Вероника Иванова

Осколки. Трилогия.

Книга 1. Право учить. Повторение пройденного

Звезды тают, как иней, в ладонях рассвета.

На дворе — новый день. На плечах — новый груз.

Сердце шепчет: «Смогу. Одолею. Прорвусь,

Если… не помешают чужие советы».

Мудрость предков ценна, это ясно без споров:

От прозрения не убежать далеко.

И сознанием истины прошлых веков

Будут приняты, но… не легко и не скоро.

Ненавидим учебу. Не любим пророков,

Обещающих: «Каждый получит своё».

Но тропинка к себе порастает быльем,

Если мы, словно дети, сбегаем с уроков.

Так нельзя. Не положено. Глупо и стыдно

Пропускать наставления строгой судьбы:

Не всегда есть резон уходить от борьбы,

Даже если победы и близко не видно.

Новый вызов. Вокруг — напряженные лица.

Засмеешься? Ругнешься? Всплакнешь? Промолчишь?

Жизнь — суровый насмешник, и правом Учить

Наделяет лишь тех, кто способен учиться.

Часть первая. Семья.

Под кроватью было тоскливо. А еще — грязно. По крайней мере, огрызок яблока, давно ставший мумией, и не менее жалкие останки чего-то, не поддающегося опознанию ввиду преклонного возраста, не улучшали открывшийся взгляду вид.

Некогда оторванные, да так и не вернувшиеся на место пуговицы, погребенные под пылевыми надгробиями. Ложка, утерянная и оплаканная мной примерно семнадцать лет назад. Комок ткани в дальнем углу, скорее всего, некогда был платком или предметом одежды… Не хочу думать, каким именно, равно как не хочу строить предположения на счет «свежести» оного предмета до попадания в подкроватное царство.

Между прочим, чистота того участка пола, над которым устроено ваше спальное ложе, может очень много о вас рассказать. Если знать, как спрашивать, разумеется. Пожалуй, стоило бы подкинуть кузену идейку для включения в связку испытаний, коим подвергаются претенденты на обучение нелегкому, мало почетному и весьма рискованному (зато соблазнительно высокооплачиваемому) ремеслу наемных убийц. Самое приятное, не требуется никаких лишний усилий по определению степени соответствия кандидата избираемому жизненному пути: достаточно с неделю или месяц понаблюдать за состоянием комнаты, предоставленной в его полное распоряжение.

Что главное в деле насильственного разлучения тела с душой? Правильно, не оставлять следов, по которым можно найти исполнителя. Правда, это не значит, что заказчик будет счастлив, если обстоятельства убийства, личность убитого и вероятные последствия недвусмысленно укажут на того, кому преждевременная смерть приносила выгоду. Нет, счастлив, определенно, не будет. Более того: предпримет все возможные и невозможные усилия по строгому наказанию нерадивого наемника. Если успеет, конечно, до того момента, пока сам не окажется на плахе. Кстати, тоже вариант: либо вы хорошенько подчищаете за собой, либо, наоборот — мусорите сверх меры. «Чужим» мусором, разумеется. Правда, чтобы грамотно подставить под удар другого, нужно прежде всего самому уметь наносить удары подобного рода. А начинать следует с тщательной уборки под собственной кроватью. Чем раньше привыкнешь к чистоте и порядку, тем легче и безопаснее будет складываться дальнейшая жизнь…

Так вот, чтобы определить, имеет ли юное создание шансы быть зачисленным (после успешного завершения учебного процесса) в крайне малочисленное и безумно засекреченное подразделение Орлиного Гнезда [1], именуемое «Жало», нужно просто заглянуть под кровать. Грязно? Пошел вон, неряха! Ленишься прибирать за собой? Кто же поручится, что ты сможешь прибрать за хозяевами?

Кстати, есть еще одна компания, для пополнения которой собственной персоной необходима чистота. Нет, не мыслей, а все того же участка пола. Как мне думается. Можно самому принимать участие в уборке, а можно… Правильно! Гонять слуг. И это ничуть не легче, чем первое, потому что заставить подчиненных действовать вопреки их желаниям и склонностям, к тому же, действовать эффективно и слаженно — для этого таки требуется особый талант. Способность, которая очень высоко ценится представителями «Ока».

Нет, меня туда не примут. Ни в «Жало», ни в «Око». Стоит только заглянуть под мою кровать.

А зачем я вообще сюда полез? Ах да, за клубком. Вон он, зараза, весь облепленный клочьями пыли, в самом дальнем углу. Придется еще немного продвинуться вперед. И постараться не дышать, иначе… Буду чихать без остановки весь оставшийся день. Пожалуй, стоит отодвинуть кровать от стены: и подобраться тогда можно будет с любой стороны, и подметать удобнее. Точно! Отодвину. Но не собственноручно, а воспользовавшись услугами тех, кто, в сущности, и обязан оказывать мне таковые услуги. М-да… Обязан. А когда доходит до дела, выясняется, что все совсем наоборот. Неприятное открытие, между прочим: обнаружить, что количество и весомость Прав не идут ни в какое сравнение с сонмом Обязанностей всех размеров и мастей. Например…

Количество живых душ под кроватью увеличилось в три раза: по обеим сторонам от меня, взметнув облака пыли, условно-свободное пространство заняли кошки. Очень большие кошки. Точнее, кошками они являлись только сегодня и только с завтрака по обед, поскольку потом намеревались принять облик, более удобный для изысканного поглощения кушаний. То есть, стать людьми. Внешне, разумеется, ведь найо [2], как ни крути, к человеческому роду имеют очень и очень призрачное отношение.

— На кой фрэлл вы полезли за мной?

Не то, чтобы раздражаюсь, но…

Собственно, под кроватью я оказался именно по вине мохнатых тварей, которые затеяли игру с клубками. А вежливая просьба достать тот, что укатился дальше других, успеха не имела: меня удостоили лишь недоуменного взгляда круглых кошачьих глаз. В количестве двух пар. Настаивать было бессмысленно, и я свел с полом более близкое знакомство, чем рассчитывал. А теперь они пихают меня и сопят на ухо. Что же заставило найо прекратить игру и…

— Джерон!

Голос, раздавшийся откуда-то сверху и чуть со стороны, прояснил ситуацию.

Мою скромную обитель почтила своим присутствием сестренка. Впрочем, Магрит несказанно обиделась бы, если бы узнала, что в мыслях я именую ее недостаточно уважительно. Обиделась и непременно прочитала бы лекцию на тему: «В каких случаях уместны снисходительность и легкомыслие».

Магрит — моя сестра. Очень старшая, очень умная и очень красивая. И не только по моему мнению, потому что ее руку и сердце мечтали бы заполучить многие (а открывает список кузен Ксо). Но с какой целью она нанесла мне сегодня визит? Не хочется думать, что причина — серьезная.

— Джерон, твое огорчительное нежелание сменить позу и явить миру свой лик вместо иной части тела, заставляет меня думать, что все труды наставников прошли даром, и хорошие манеры так же далеки от тебя, как…

— Как и этот клубок! — Буркнул я, отчаянным рывком добираясь до беглеца и вцепляясь в него пальцами. Уф-ф-ф-ф! Теперь можно и вылезать.

Миру мой лик и все остальное явилось не в самом потребном виде, но Магрит, окинув взглядом основательно испачканную одежду, удовлетворенно кивнула:

— Вот еще один повод, и очень веский.

— Повод для чего, драгоценная?

— Для того чтобы выставить тебя из Дома.

Она шутит? Нет, смешинок в синих глазах не наблюдается. Ни одной. Зато там много других чувств. Например, негодования, которое можно (при изрядной доле воображения) найти даже в строго выпрямленных прядях белоснежных волос, сегодня ради разнообразия усыпанных не белыми или голубыми, а розовыми — в тон недовольно сжатым губам — жемчужинами.

— Выставить?

— Но сначала нам нужно поговорить.

— Серьезно?

— Серьезнее некуда.

Согласно пожимаю плечами:

— Поговорим. Я — весь внимание.

— До каких пор это будет продолжаться? — С дрожью в голосе вопрошает Магрит, и лиф платья с видимым трудом удерживает в своем шелковом плену грудь сестры.

Боги, как же она хороша, когда гневается! А я обожаю злоупотреблять своим талантом расстраивать сестричку, дабы насладиться великолепным зрелищем рассерженной красавицы…

Хм. Не удержал восхищение при себе, и Магрит подозрительно нахмурилась:

— Создается впечатление, что тебе нравится меня злить. Я права?

— Ну что вы, драгоценная, я ни в коем разе не…

— Выражение твоего лица свидетельствует об обратном, — чуть успокаиваясь, заметила сестра. — Ты снова смотришь на меня, как на… Впрочем, оставим эту тему для будущих споров. Сейчас я хочу поговорить совсем о другом.

Недовольный взгляд зацепился за клубок, который я держал в руке, и последовала новая волна возмущения:

— Ты не хочешь остановиться?

Все еще не понимаю, о чем идет речь.

— Остановиться?

— Весь Дом завален обрывками ниток, клубками и недовязанными…

Кажется, у сестры не хватает слов, чтобы меня отчитать. Помочь, что ли?

— Вас удручает именно состояние результатов моих занятий? То, что они недовязанные? А если я возьму и…

Синие глаза полыхнули нешуточным гневом:

— И думать забудь!

— Но…

— А что ты скажешь на ЭТО?

Магрит щелкнула пальцами. То есть, на самом деле, она просто нащупала одну из Нитей и, потянув ее на себя, произвела перемещение объекта из одного места Пространства в другое. В мою комнату. А вот откуда?

Я посмотрел на мьюра [3], зависшего передо мной в воздухе.

Наверное, библиотечный. Честно говоря, никогда не ставил себе целью запоминать мордочки всех слуг в Доме, однако, судя по кармашкам фартука, из которых торчат приборы для письма, и лоснящимся нарукавникам, сестра сорвала этого домового с рабочего места за одним из столов Малой Библиотеки. И причем здесь?..

Понял. Как всегда, с опозданием.

Под фартуком мьюр щеголял жилеткой, составленной из квадратов, представляющих собой мои опыты в сфере вязания. Очень миленько смотрится, кстати. Правда, сочетание цветов немного режет глаз, но, в общем и целом…

— Право, не вижу ничего предосудительного… — Пробую подавить спор в зародыше. Магрит, не согласная на скорое примирение, снова щелкает пальцами. Раз, другой, третий.

Спустя минуту комната оказывается переполненной. По крайней мере, так кажется мне, потому что в воздухе на уровне глаз барахтаются мьюры и мьюри, собранные если и не со всего Дома, то с большей его части. И все они в той или иной мере несут (или носят?) на себе результаты моих трудов.

Синие, зеленые, красные, желтые, белые, разнообразных форм и габаритов — так вот, куда делись образцы вязания, которые я забросил в дальний угол за ненадобностью! Что ж, отрадно сознавать: мои старания не пропали втуне. Юбочки, штанишки, жилетки, платки и, боги знают, что еще красовалось на дергающих лапками домовых.

Гордо улыбаюсь:

— А что? Очень симпатично.

— Симпатично?! Это еще не все!

Магрит начинает складывать пальцы щепотью, и я умоляюще взмахиваю руками:

— Достаточно!

Мой жест, сопровожденный кратковременной потерей контроля над изголодавшейся Пустотой, рушит магические построения, удерживающие в плену мьюров: со звуком рвущейся струны домовые шлепаются на пол и, бодро семеня, кто на двух, а кто и на четырех лапах, спешат вернуться к исполнению непосредственных обязанностей. И как я догадываюсь по тихому ворчанию, некоторые весьма недовольны тем, что госпожа оторвала их от дел. В частности, кухонная мьюри (благодаря мне обзаведшаяся пестрой вязаной юбкой), перекатываясь через порог комнаты, пробурчала: «Ну вот, овощи в маринаде перележали, и теперь сгодятся только на корм скотине!». Под скотиной мог пониматься, кто угодно, кроме меня, разве что. По той простой причине, что не умею изменять свой облик, а, следовательно, животным стать не могу.

Тем временем сестра продолжила излагать обвинения:

— Я уже не говорю о той жуткой рыбацкой сети, которую повсюду таскает на себе Тилирит!

— Рыбацкая сеть? — Настало время обижаться по-настоящему. — Во-первых, это шаль, и довольно красивая. Во-вторых, узоры, которыми она связана, повторяют фрагменты заклинаний, о которых мне рассказывала тетушка. А в-третьих…

— В-третьих, тебе пора менять сферу приложения усилий! — Категорично заявила Магрит.

Недоуменно хмурюсь:

— То есть?

— Пойти подышать свежим воздухом, например.

— Уверяю вас, драгоценная: как только распогодится, я буду сутки напролет проводить на этом самом воздухе, но пока зима не сменилась весной…

Сестра устало вздохнула:

— Если занятия с Тилирит тебя чему и научили, то уходить от ответа самым поспешным образом.

— Это плохо?

— Замечательно. Но прежде чем убегать от опасности, нужно хотя бы получить представление о ней, не так ли?

— Вы хотите сказать…

— Что мое предложение имело под собой серьезные основания. У нас ожидаются гости, а Дом не прибран.

— О!

Наконец-то, настойчивость Магрит стала понятна: в моем непосредственном присутствии наведение чистоты можно было осуществить только примитивными средствами, то есть, с помощью метел и тряпок. А такая перспектива, по всей видимости, мьюров не устраивала, и они имели наглость обратиться к госпоже за содействием в их нелегком труде.

Можно, конечно, встать в позу, но зачем? В лучшем случае испорчу настроение и себе, и сестре, а в худшем… Сам буду натирать полы восковой мастикой. В качестве наказания за беспочвенную гордыню. Ладно, так и быть, освобожу Дом от себя. На некоторое время.

Я отряхнулся, подняв осевшую на моей одежде пыль в воздух, и направился к шкафу. Магрит оценила мою «добрую волю» и поощряюще улыбнулась:

— Это ненадолго. И потом, уже вовсе не так холодно, как кажется.

— Угу, — согласился я, накидывая на плечи полушубок.

— Не дуйся, Джерон, тебе это не идет. Я лишь попросила временно приостановить твои… вязальные опыты.

— Пока Дом не завален ими доверху? Вы это имели в виду?

— Гости нас засмеют, — сие предположение излагается таким тоном, будто прецеденты уже имеются.

— Вот как… Что ж, если кому-то будет смешно, позовите меня. И мы посмеемся. Вместе. Если к тому моменту еще останется причина для веселья.

В тишине, нарушаемой только сопением кошек под кроватью, мои слова прозвучали слегка угрожающе. Магрит на мгновение опустила ресницы, потом вновь посмотрела на меня тем самым взглядом, смысл которого всегда было трудно определить.

— Какой ты у меня смелый.

— Неправда. Я — жуткий трус.

— В отношении себя? Возможно. Но когда речь заходит о других…

— Что-то происходит?

— Нет, как ни странно, — признала сестра. — И ситуация, и ты остаетесь прежними. Но выход почему-то меняет свое местоположение.

— Это, наверное, очень мудрое замечание?

Синие глаза лучатся смехом:

— Наверное.

— Пожалуй, я поищу его потаенный смысл, гуляя в саду, хорошо?

— Хорошо.

Теплые губы легко коснулись моего лба.

— И все-таки, я люблю своего брата, — задумчиво подводит итог беседы Магрит.

— Приложу все силы, чтобы излечить вас от этого недуга, — даже не шучу, но улыбка сама собой поднимает уголки рта.

— Гулять! — Командует сестра, и я, коротко поклонившись и щелкнув каблуками, приступаю к исполнению приказа, то бишь, удаляюсь по коридору в направлении парадного выхода.

Шаге на пятнадцатом слышу где-то за спиной:

— А вам нужно особое приглашение? Брысь отсюда!

И две кошки, смешно подпрыгивая вверх на всех четырех лапах сразу, проносятся мимо, едва не сбивая меня с ног. Или мне кажется, или прямо на ходу они обзаводятся крыльями. Умельцы фрэлловы… Жаль, что я не могу летать.

***

Полет. Это слово может означать все или ничего. Для меня верен второй вариант, для моих родственников первый. Потому что они — драконы. Следует ли из этого, что я тоже дракон? Увы. Мне было бы легче родиться кем-нибудь другим. Или вообще не рождаться, потому что свое главное преступление против мира я совершил, появившись на свет.

Правда, самый первый раз в памяти не удержался. И последующие — тоже. Собственно говоря, лишь совсем недавно я на несколько минут встретился в странной грезе с тем, кто был ДО МЕНЯ, но был МНОЙ. Или таким же, как я, хотя Мантия утверждает, что мы с ним совершенно непохожи друг на друга. И Мин так говорила. Мин…

Как все запуталось и закрутилось! Дикий танец теней, разметавшихся по стенам, когда пламя свечи задрожало на сквозняке: как заманчиво раз и навсегда войти в этот призрачный хоровод, оставив вне его пределов иглу Памяти, отравленную ядом Надежды… Заманчиво. Но даже такое маленькое удовольствие не могу получить. Не позволено. Кем? Тем, кто осведомлен. Сначала Владыка Круга Теней не согласился взять меня под свое покровительство, а потом я и сам понял: нельзя. Не время и не место. А наступит ли когда-нибудь срок? Сомневаюсь: ребенок всегда неохотно расстается с любимой игрушкой. Дай волю, истреплет всю, от кончиков спутанных шерстяных или шелковых волосиков до выцветшего полотна тряпичного тельца. И будет горевать, когда кукла рассыплется на кусочки. Да, только это и утешает: толика прощальных слов мне обеспечена. Правда, в них будет больше обиды на то, что я все-таки ушел, чем искренней печали, потому что рано или поздно мир найдет себе новую игрушку. Более красивую. Более прочную. Более занятную. И забудет о ворохе лоскутков… Не смею просить большего. Недостоин, и об этом мне так часто твердили, что вера переросла в непоколебимую уверенность.

Все началось довольно давно. Нет, не тридцать с небольшим лет назад. И даже не триста. Возможно, имеет смысл говорить о трех тысячах, но и за это не поручусь. Да и не так важно, КОГДА, важно, что однажды ЭТО произошло…

Облеченные могуществом существа очень часто забывают о том, что всегда найдется кто-то могущественнее их самих, хотя в глубинах душ живет страх повстречаться с daeni — с «тем, кто имеет право приказывать». И не понимают, глупые, что такая встреча принесла бы обеим сторонам лишь пользу, уберегая слабых от смертоносных ошибок, а сильным помогая стать еще сильнее, справившись с соблазном отдать приказ. Не понимают и боятся все больше, нагромождая одну нелепость на другую и окончательно запутываясь в оценках и суждениях. А что происходит, когда в детскую нагрянет с проверкой суровый воспитатель? Правильно, дети будут наказаны за все свои шалости: и за сломанные игрушки, и за порванную и испачканную одежду, и за больное сердце старой няни. А мера наказания, как правило, определяется незамедлительно… Драконы тоже были наказаны, и весьма сурово.

За что? Слишком горячо уверовали в собственные силы, пожалуй. Вознамерились нарушить один из основных законов бытия: «Каждое живое существо наделено волей и не может быть ее лишено без своего на то согласия». Просто? Да. Понятно? Еще бы! Но Покорившим Небеса все запреты и предостережения казались никчемными и глупыми, а раз так, значит, следует их преступить, верно? Цель была благая, спору нет: создать совершенное оружие против магии любого вида и рода, потому что шаткое равновесие мира находится под угрозой нарушения, пока из Источников черпают все, кому не лень. И, что особенно тягостно, не спешат вернуть заимствованное обратно.

Оружие было необходимо. В первую очередь потому, что любой другой способ борьбы с чарами требовал, опять-таки, обращения к Силе, а следовательно, «кражи» не только не прекращались, но и возрастали вдвое. Поиски решения проблемы не заняли много времени, куда больше усилий потребовалось, чтобы воплотить теорию в жизнь. И вот тут в изящные построения вкралась главная ошибка: для расплетения заклинаний и возвращения Силы в Источники оружие не просто должно быть плотью от плоти мира, но самое страшное: оно должно быть ЖИВЫМ. Почему именно так, а не иначе, выяснять было не с руки, и драконы резво взялись за поиск кандидатов на почетную должность уничтожителя магии. Не знаю, кто и в какой мере подвергся изменениям, но ничего не получилось. Мир не захотел принимать такую «игрушку», о чем недвусмысленно и жестоко сообщили боги, наславшие на Драконьи Дома мор, выкосивший добрых три четверти их обитателей. А чтобы у непослушных учеников не возникло нового желания приняться за опыты, Пресветлая Владычица оставила вечное напоминание об ошибке. Разрушителя. Сущность, которая, попадая в готовящееся к появлению на свет тело, открывает путь в мир голодным пастям Пустоты.

В новом поколении проклятье пало на Дом Драконов, Дремлющих В Пепле Истины. Мой Дом. Хотя имею ли я право называть своим то, что никогда мне не принадлежало и принадлежать не будет? Наверное, не имею. Но наедине с самим собой можно многое себе позволить, не правда ли? Если бы я еще мог оставаться по-настоящему один! И эта роскошь мне недоступна, потому что у меня есть Мантия. Не-живое и не-мертвое нечто, впитавшее память и боль моей матери, тем самым лишая Элрит возможности вновь вернуться в этот мир в следующем рождении. Нелегко жить в сумерках неведения, но лучи знания тоже способны убивать: это я очень хорошо знаю. Особенно после бесед с моей тетушкой…

***

Вяло ругая неуклюжие пальцы, пытаюсь посредством крючка превратить толстую шерстяную нить в вязаный квадратик. Получается плохо, и это меня огорчает хотя бы потому, что…

— Приятно видеть, что ты не сидишь без дела, — с легким оттенком ехидства в голосе замечает от дверей Тилирит.

Растерянно поворачиваю голову и встречаю взгляд темных и глубоких, как лесные озера, глаз, по обыкновению не позволяющих понять, о чем думает мать кузена Ксо. Тетушка переступает порог комнаты, шуршит шлейфом платья по паркету и задумчиво останавливается у окна. Длинный темно-рыжий локон снова выбился из прически, но хозяйку занимает не этот, а другой питомец, тоже отбившийся от рук.

— Тебе что-то нужно от меня?

— Скоротать время в ожидании десерта.

Если она и шутит, то совершенно незаметно: слова звучат ровно, спокойно и даже чуть равнодушно. Раньше подобная фраза могла вызвать мою обиду, а сейчас, скорее, льстит:

— Чем же я заслужил честь развлечь тебя своим обществом, тетя?

— Уверен, что это честь, а не… Скажем, суровая кара?

И опять Тилирит остается совершенно серьезной. Впрочем, со мной она всегда так разговаривает. С недавних пор.

— Из твоих справедливых рук я с радостью приму любое наказание, драгоценная!

— Шут, — короткая и нелестная оценка скромного желания выглядеть кавалером.

— А если и так? Улыбка больше идет твоему лицу, чем сурово сдвинутые брови.

— Неужели? — Чуточка кокетства все-таки пробивает себе дорогу наружу.

— И я скорблю о том, что не могу в полной мере насладиться светом твоей радости.

— Не переусердствуй, — грозит пальцем тетушка, настроение которой явно претерпело изменение от «обычной скуки» к «предвкушению развлечения».

— Как пожелаешь.

Возвращаюсь к вязанию.

Тилирит некоторое время смотрит, как я путаюсь в нитках, потом небрежно бросает:

— Перерывы нужно делать чаще, пусть и непродолжительные. То же относится и к прочим твоим занятиям, если не стремишься, конечно, набить лишних шишек. Или основательно порезаться.

Не смею поднять глаза, продолжая теребить шерстяной клочок. Ну почему она знает всегда, все и про всех, а сама остается неразгаданной? Это несправедливо!

Положим, шишки можно заметить без посторонней помощи и допросов с пристрастием. Но насчет «порезаться»… В кабинете никого не было и быть не могло, потому что я закрыл дверь. И подпер стулом. А подглядывать за мной магическими способами невозможно. И все же, Тилирит известны печальные результаты моих попыток вернуть правой руке былую подвижность.

После того, как Зеркало Сути разлетелось осколками от знакомства с моим кулаком, прошло уже более месяца, но состояние руки осталось прежним: время от времени вся кисть отказывается подчиняться. Очень неуютное ощущение, кстати, одновременные судорога и полное онемение. Хорошо еще, что длится оно считанные вдохи, но вреда способно принести изрядно. Именно поэтому я и отказался от частых фехтовальных упражнений: нет ничего хорошего в том, чтобы разжимать зубами пальцы, скрючившиеся вокруг рукояти, или напротив, уворачиваться от клинка, летящего прямо в ноги, потому что ладонь вдруг решила разжаться, не ставя о том в известность своего хозяина. Да и отжимания делать было затруднительно: в первый же раз, когда приступ настиг меня на середине движения, я воткнулся лбом прямо в пол. Но откуда тетушка все это знает?

«Чтобы сложить два и два, не нужно быть великим математиком…» — подсказывает Мантия.

Это не «два и два»!

«О да… Это гораздо проще…» — по степени ехидства бывшие сестры друг другу не уступают. Не желают уступать.

Сколько же я еще буду мучиться?

«Пока Обретение не состоится…» — туманное прорицание.

Обретение? Кто и что должен обрести?

«Обретают двое… Один приносит дар, второй принимает и в свою очередь становится дарителем…»

Хочешь меня запутать?

«Если бы и хотела, то любые усилия будут напрасными, потому что окажутся лишними…» — снисходительный смешок.

То есть?

«Ты запутался донельзя, любовь моя, зачем же еще и мне вносить свою скромную лепту?… Приберегу ее на потом… Когда ты найдешь выход из лабиринта…»

Поганка.

Вот уж, действительно, суровая кара! Причем, двойная: добро бы, нотации мне читала только одна из сестер, так нет же, получаю оплеухи от обеих. Полезные, конечно, но уж очень болезненные! Правда, говорят, что только через боль можно научить уму-разуму… Если так, я, наверное, должен быть им благодарен. И буду, конечно же. Когда перестану дуться.

— Я постараюсь, драгоценная.

— Не набивать шишки? — усмехается Тилирит. — Позволь усомниться в том, что тебе это удастся.

— Хочешь сказать, я слишком туп?

— Слишком упрям. Но это скорее достоинство, нежели недостаток. Не обладай ты достаточным упрямством, всем нам пришлось бы снова попрощаться с надеждой.

— Надеждой на что?

Темно-зеленые глаза недовольно сузились:

— Просто, с надеждой.

— Не хочешь быть откровеннее?

— Не сейчас.

— А когда?

— Когда ты чуть повзрослеешь.

— Вот, значит, как? Для всего прочего я уже достаточно взрослый, а для того, чтобы узнать чуть больше о самом себе, еще мал? Я так не играю!

— А нужно ли знать больше, вот в чем вопрос, — вздыхает тетушка.

— Нужно!

— Категоричное заявление. Что ж, если ты настроен столь решительно… О чем желаешь узнать в первую очередь?

— Почему меня оставили в живых?

Тилирит хмурится, отмечая нелепость и неуместность моего интереса:

— Это скучно, Джерон. Тебе известен ответ.

— Только его часть.

Тетушка терпеливо поправляет:

— Существенная часть.

— Пусть так! Но что мешало вам еще много лет назад прибегнуть к услугам «алмазной росы»? Только завещание моей матери или что-то еще?

— Ты жуткий лентяй, знаешь об этом? Особенно по части размышлений.

— Какой есть, — тщательно загоняю обиду подальше.

— Да уж… — соглашается Тилирит. — Был, есть и будешь.

— Есть?

— Скорее, пить.

Растерянно расширяю глаза. Никак не могу привыкнуть к тому, что тетя не только ужасающе похожа на кузена Ксо содержанием и направленностью шуток, но и существенно превосходит его в науке острословия ввиду огромного опыта.

И как прикажете ответить? Пропустить мимо ушей? Невежливо по отношению к собеседнице. Огрызнуться? Невежливо стократ. Но пока я думал, как поступить, Тилирит сжалилась и продолжила разговор, пряча в уголках губ улыбку:

— Ты понимаешь основное предназначение Мантии?

— Защищать? Думаю, да.

— И уже неоднократно бывал в Саване. Так почему же ты не допускаешь мысли, что Мантия может отправить тебя туда без твоего соизволения, если сочтет, что опасность слишком велика?

— Такое возможно?

— Вполне.

— Но раньше она всегда спрашивала…

— И что? Из любого правила есть исключения, — пожимает плечами тетушка. — Однако не буду лукавить: сейчас решения принимаешь ты, а не она.

— Почему? И значит ли это, что мы снова можем поменяться ролями?

Тилирит внимательно вглядывается в мое лицо, выдерживая многозначительную паузу и заставляя меня смущаться. Потом опускает ресницы:

— Все же, кое чему ты научился. Хорошо. Нет, не бойся: никто не станет навязывать тебе чужую волю, потому что ты обрел свою.

Обрел свою. Как просто. И как неочевидно.

— То есть, пока я не умел принимать решения, вы считали себя не вправе что-то решать за меня?

Легкий кивок:

— Примерно так.

— И вам обязательно нужно было меня вырастить и выучить, а потом заставить сделать правильный выбор?

— Разве тебя вообще заставляли что-то делать?

— Но…

— Мы изложили факты и дали ряд поверхностных оценок. Набросков, так сказать. Ты мог выбирать, а мог еще многие и многие годы избегать выбора. Разве мы настаивали на скором решении?

— Тогда зачем найо и все остальное?

— Многоликие — всего лишь еще один кусочек мозаики, Джерон. Еще один завиток узора. Почему ты решил, что они опасны для тебя?

— Потому, что ты сказала…

— М-м-м-м-м! — Тетушка принюхалась к ароматам, доносящимся с кухни. — Пирог, похоже, готов, и я не могу отказаться от удовольствия первой вскрыть его чрево… У тебя будет еще возможность все вспомнить и взглянуть на прошлое свежим взглядом. После поговорим.

Пирога, кстати, мне тогда не досталось. Потому что я всерьез углубился в воспоминания и размышления, следуя совету Тилирит.

По здравому и тщательному рассуждению слова тетушки оказались совершенно правильными: никто и ни к какому определенному решению меня не толкал. Сам напоролся. Вместо того чтобы искать калитку в изгородях вопросов и сомнений, бесцеремонно преградивших мой путь, я лез напролом, сминая, круша и сбивая в кровь собственное сердце. Боялся сделать шаг вперед и боялся, что меня сочтут трусом, если останусь стоять на месте. Глупо, конечно, но задним умом сильны все, а вот сообразить что-то сразу, не теряя время на мучительное взвешивание вариантов… Пока что не удается. Может быть, не удастся никогда. Хочется верить, что со временем я стану совершать чуть меньше ошибок, чем совершаю теперь. Правда, чем больше мгновений осыпается в бездну с сухой ладони мира, тем яснее убеждаюсь: на каждую старую тайну найдется не меньше двух новых…

…Бледные пальцы осторожно подцепляют с блюда пирожное и плавно отправляют очередное произведение кулинарного искусства в рот. Тетушка блаженно щурится, катая на языке ягоды из начинки, а я терпеливо дожидаюсь своей очереди. Очереди заполучить внимание Тилирит.

Наконец ко мне снисходят:

— Что еще ты хотел спросить?

— Расскажи о Нэмин’на-ари.

Рука, потянувшаяся за новой порцией лакомства, замирает в воздухе, некоторое время остается неподвижной, потом опускается на стол.

— Тебя интересует что-то конкретное?

— Меня интересует все.

Самому кажется, что произношу последнюю фразу спокойно и бесстрастно, но Тилирит укоризненно поджимает губу: значит, не удержал чувства в узде. Что ж, в следующий раз постараюсь быть более достойным беседы.

— Все? Это слишком много.

— У меня достаточно времени.

— Уверен? — Темная зелень глаз вспыхивает лукавыми искорками, но я не отступаю:

— Вполне!

— Хорошо, что уверен, хоть и не прав. Уверенность иногда бывает сильнее всего иного и побеждает даже в схватке с Истиной.

Слушать воркующий голос тетушки можно бесконечно, вот только меня мучает сейчас не философия поединка разумов и сердец, а вполне земная вещь.

— Расскажешь?

— Выбирай, о чем услышать прежде, — милостиво дозволяет Тилирит, откидываясь на спинку кухонного стула.

Трачу несколько вдохов на размышления, потому что уже успел понять: полнее и правдивее всего отвечают на самый первый вопрос, все же прочие получают лишь малую толику от света знаний.

Что же я хочу узнать в первую очередь? Нет, не так. Что я должен узнать? Непозволительно долго тяну с принятием решения, но тетушка терпеливо ждет, словно понимает, какой трудный выбор я поставил перед самим собой.

— Расскажи, из чего она сплетена.

— Ты полагаешь это важным? — Взгляд Тилирит холодеет. Так происходит всякий раз, когда она чем-то заинтересована или удивлена. Хотя на моей памяти нет ни одного случая, заставившего тетушку удивиться, и тут я полагаюсь только и исключительно на обрывочные сведения, полученные мной от ее собственного сына в очень личной беседе. Кажется, Ксо был в очередной раз уязвлен или расстроен превосходством матушки в построении логических цепочек, а смятенное состояние духа, как никакое другое, располагает к откровениям.

— Да. Для меня это важно.

— Только не думай, что знание поможет тебе отыскать лазейку в законах мироздания.

— Я и не думаю… Я…

— Надеешься? — Тетушка снова на редкость точно угадывает подоплеку моих действий.

Именно. Надеюсь. Знаю, что невозможно, но хочу испробовать все способы, пройти все тропинки: пусть мне придется сделать не один лишний круг, всегда можно верить, что движешься по спирали, не удаляясь от центра, а приближаясь к нему.

— А если и так? Откажешь в ответе?

— Почему же? Не откажу. Иногда ответ способен убить быстрее и надежнее, чем его поиски.

— Если ответ неверный.

— Если ответ дан.

Скрещиваем взгляды, как клинки, пытаясь увидеть, что прячется в темных омутах зрачков. Смотрим долго, и совершенно бесполезно: меня тетушка и так знает наизусть, а мне с моим ничтожным жизненным опытом не под силу заставить ее отвести взгляд или узреть в нем потаенный смысл.

— Не поступай так, Джерон. Особенно с другими, — смеживая веки, советует Тилирит.

— Почему?

— Создание, слабое духом, не выдержит такой напор, а сильное… Примет за вызов то, что, по сути, является дружеским предложением. И ты попадешь в опасную ситуацию.

— Волнуешься за меня?

— Возможно. Было бы жаль потерять тебя сейчас, когда…

— Когда — что?

— Когда ты сидишь на цепи. По собственной воле.

Вздрагиваю, как от удара, а тетушка вновь дарит свое внимание пирожным.

В ее словах нет лжи, и издевки не наблюдается: только бесстрастное изложение фактов. Но почему мне больно это слушать? Или — слышать? Ведь я, на самом деле, стал и узником, и тюремщиком в одном лице. В силу обстоятельств, потому что ни одна сила вовне меня не способна сдержать голодную ярость Пустоты, наполняющей мое тело. Только я сам. И это больнее во сто крат, чем быть закованным в цепи и заточенным в глубокое подземелье: изо дня в день, каждый вдох и выдох удерживаться от шага за черту. Оковы можно сбросить, стены — разрушить, но сбежать от самого себя… Не знаю, возможно, кому-то и когда-то удалось совершить подобное чудо, но я творить чудеса не способен.

— Ты уходишь от ответа.

— Уходить, знаешь ли, тоже искусство. Особенно, уходить красиво и в нужное время.

— Разумеется. Но я все же хочу знать, как…

Тилирит с сожалением отставляет пирог в сторону.

— Ты заглядывал на Изнанку и даже пытался слепить подобие, зачем же спрашиваешь о том, что можешь узнать, всего лишь присмотревшись повнимательнее?

— Я не хочу ПРИСМАТРИВАТЬСЯ к ней.

— О, как все серьезно… — тетушка озабоченно качает головой. — Чем это нелепое создание так тебя покорило?

— Она не нелепое создание!

— А как еще можно назвать сплав плохо обработанной стали и совершенно дикой души?

Растерянно хмурюсь:

— Плохо обработанной?

Хитрый прищур.

— Ты видел ее… в изначальном виде?

— Н-нет.

Зелень глаз искрится смехом:

— Тогда незачем спорить. По давним временам и возможностям кайрис [4], выбранная в качестве вместилища души, была неплоха. Очень неплоха. Но сейчас те же гномы стали куда искуснее в работе с металлом. Взять хотя бы твои парные клинки… Они почти идеальны. Если, разумеется, не принимать во внимание «начинку».

— Хочешь сказать, я их испортил?

— Вовсе нет. Ты предписал им один-единственный путь, вот и все.

— Это плохо?

— Это, скажем так, несколько жестоко. Даже по отношению к неодушевленному предмету.

Ну вот, теперь меня упрекнули в жестокости… Уже начинаю жалеть, что начал этот разговор: куда еще заведет кривая?

Поднимаюсь со стула:

— Вижу, сегодня мне не удастся узнать ничего нового… Посему, позвольте откланяться, драгоценная.

— Сядь!

Недоуменно смотрю на мигом потяжелевшее лицо Тилирит.

— Не смею более отнимать время.

— Ты плохо слышишь?

Сажусь обратно, чтобы услышать слегка презрительное:

— Если просишь о чем-то, имей мужество дождаться просимого. Особенно, если оно стало ненужно.

Приходится поддакивать, чтобы не злить тетушку еще больше:

— Да, драгоценная.

— Если тебя заинтересуют конкретные детали воплощения, обратись к Танарит или к кому-нибудь из ее Дома: не вижу надобности вникать в такие подробности. Тебя ведь волнуют основные принципы, не более того… Итак, любой предмет, равно живой и неживой, представлен на всех уровнях мироздания, с той лишь разницей, что материя, лишенная души в общем смысле понимания, на Изнанке ничем не отличается от свободных Прядей Пространства. Именно это свойство и позволяет «оживлять» то, что изначально живым быть не могло. Однако необходимо умение, чтобы сплести сосуд для души, не изменив непоправимо вид и свойства исходного предмета.

— Но ведь… Артефакт и создается для того, чтобы обычный предмет обладал необычными свойствами.

— Не обладал, — поправляет Тилирит. — Наделял ими своего хозяина. Это разные действия [5].

— Хочешь сказать, сам предмет не изменяется?

— В идеале, нет. Потому что любое изменениеприводит к нарушению равновесия. Все равно, что шарик на вершине холма: стоит его коснуться, и он непременно скатится вниз.

— Скатится. Но это может произойти разными путями и… Разве внизу равновесие не будет устойчивее? Ведь падать больше некуда.

Тетушка усмехается, проводя пальцами по тонкой шее.

— Некуда, в этом ты прав. Но беда в том, что и подняться наверх оттуда становится невозможным. Способ, предложенный тобой, действенен и требует меньших усилий, но приводит к необратимым нарушениям структур [6]. Без возможности самовосстановления. Это хорошо для единичных случаев, когда цель важнее средств, а в другое время… Излишне расточительно.

— Расточительно? Для кого?

— Для того, кто творит, конечно же. Потому что артефакт получает способность сожалеть об ошибках только после наделения душой. То есть, когда основная и самая горькая ошибка уже совершена.

Да уж, «после наделения»! Насколько помню прощальный взгляд Мин, она сожалела, и прощаясь с жизнью, и рождаясь вновь.

— Значит, сочетание мертвой материи и свободного духа…

Тилирит спешит подвести итог прениям:

— Не самый верный путь в жизни. Вмешательство в естественный порядок всегда было чревато осложнениями. Для каждой из сторон. Но в некоторые моменты существования можно пренебречь риском, тем более, если он известен.

— Был именно такой момент?

Тетушка задумчиво касается узкого подбородка.

— Будем считать, да. Если тебе станет совсем уж невмоготу, я распоряжусь насчет хроник, закрытых для свободного чтения. Но думаю, там нечего искать. Да и…

Взгляд становится не просто хитрым, а я бы сказал, хитрющим.

— Твоя память способна рассказать больше, чем скупые отчеты очевидцев. Верно?

Способна: в этом я уже имел счастье убедиться. Но не жажду получить новый опыт возвращения к истокам. Наверное, мое лицо очень ясно отражает мои чувства, потому что Тилирит торжествующе улыбается. Впрочем, менее чем через вдох, она вновь становится проникновенно серьезна:

— Тебя учили основам магического искусства?

— Как будто не знаешь? Пытались.

— И совершенно зря.

— Почему? Я довольно неплохо разбираюсь в…

— В путанице чужих заблуждений? Позволь не поверить. К сожалению, Магрит слишком долго пребывала в нерешительности, однако… Не все еще потеряно.

— В каком это смысле?

Слова тетушки заставляют задумываться. И мне это не нравится.

— Ей бы следовало брать пример с того эльфа, что учил тебя обращению с оружием: вот кто — настоящий учитель! Помнишь его уроки? Чему он уделял большее внимание? Ну-ка, назови основные принципы!

— Определить цель, оценить имеющиеся возможности и найти способ достижения.

— И какой именно способ?

— Свой. Только свой.

Бледная ладонь азартно хлопает по столу.

— Точно! А в твоем случае это вернее верного. Просто потому, что ты смотришь на мир иначе, чем любой из чародеев.

— И как же именно я смотрю на мир?

— С восхищением. А маг, даже неосознанно, ищет возможность подчинить мир своим желаниям. И за это, как правило, жестоко расплачивается.

Тетушка умолкает, чтобы отправить в рот кусочек воздушного теста.

Фыркаю:

— Расплачивается? Вот уж нет! Напротив, живет припеваючи, обирая Источники. А мир это терпит.

Кончик бледно-розового языка слизывает с пальцев крошки.

— Терпит ли? Мне так не кажется. Запомни… Нет, затверди наизусть: мир беспощаден. Каждая рана, нанесенная ему, пройдет насквозь через душу и плоть обидчика. И скорее рано, нежели поздно, потому что сейчас у мира есть заступник. Который, правда, пока не знает, с какой стороны и к чему подходить.

Заступник… Да уж.

— Это обвинение?

— Это текущее положение дел. Но поскольку дела хоть медленно, но все же текут, есть шанс достичь желаемого результата.

— Желаемого для кого?

— Для всех, полагаю.

Тетушка с сожалением обозрела опустевшее блюдо и продолжила чтение лекции:

— Пожалуй, пора познакомить тебя с основным законом магии. Хотя, ты, наверное, и так его знаешь.

— Какой принцип? Из ничего может получиться только ничто?

— Верно. Но не смей слепо примерять его на себя! — Тилирит поспешила пресечь мои поползновения к нытью прямо на корню. — Сейчас мы рассматриваем другую сторону Зеркала, а именно: магия — насильственное изменение окружающего мира, но изменить можно лишь то, что подвластно изменению. Например, условно-свободное Пространство.

— А Время?

Небрежный взмах рукой:

— О, со Временем все гораздо сложнее и проще одновременно: оно всегда занято и не склонно к пустым развлечениям… Так вот, само по себе Пространство не может исчезнуть и появиться там, где его не было, зато способно изменить свои свойства, и в сей замечательной способности таятся величайшее могущество и величайшая опасность. Почему маги вынуждены черпать из Источников?

— Честно говоря, никогда не задумывался.

— И зря. Впрочем, для тебя тема Силы не столь важна. Вспомни свои шалости на Изнанке: как ты действовал?

— Просто взял несколько Прядей и сплел из них… что получилось.

Испытующий взгляд:

— А почему ты смог их взять?

— Потому что… Они свободно там болтались.

— Вот! Свобода сторон — первое условие взаимовыгодного сотрудничества. Есть Пряди связанные, а есть Пряди свободные, готовые принять тот или иной облик. Мы можем их чувствовать, другие расы не могут.

Беспечно пожимаю плечами.

— Ну и что? Магия доступна всем.

— Доступность не исключает платы за пользование, Джерон. Свободные Пряди Пространства можно сплести без особых затрат, и даже высвободить при этом немножечко Силы. Но для того, чтобы создать нечто новое из Прядей уже некогда связанных, Силу нужно тратить, и в очень существенном количестве.

— Значит, действия любого мага — удар по равновесию мира?

— Не просто удар. Весьма болезненный удар.

— Но почему работать со свободными Прядями дозволено не всем?

— Потому что слишком велик соблазн перекроить мир по первому же капризу.

— Но ведь вы не спешите так поступать.

— Конечно, не спешим, — соглашается Тилирит. — Потому что не хотим, чтобы концы порванных Прядей ударили по нам. Не слишком приятные ощущения, знаешь ли.

— Это происходит, потому что вы…

— Мы стоим НАД Гобеленом. А ты можешь входить и выходить из него без ущерба для кого-либо, кроме себя самого. И за это, мой мальчик, тебя всегда будут ненавидеть…

Да, именно за это. За способность пропускать Нити Гобелена через себя и менять их направление, натяжение и окраску, не прибегая ни к магии, ни к пустой трате Силы. После того разговора я долго не мог отдышаться: сидел, судорожно глотая воздух и отчаянно вцепившись пальцами в край стола. Сидел до момента, пока потрясение не обернулось слезами понимания. Не думал, что когда-нибудь смогу заплакать, но снова ошибся. И был рад этой ошибке, потому что лучшего способа успокоиться нет: когда наплачешься вдоволь, еще долгое время просто не будет хватать сил на страдания. Боль никуда не уйдет, беды не станут меньше и незаметнее, но обессиленность поможет взглянуть на ситуацию с новой кочки зрения. Раз уж все равно сделать ничего путного нельзя, есть шанс бесстрастно оценить самого себя и глубину той ямы, в которую свалился.

Получить в свое полное распоряжение безграничное могущество и быть при этом самым беспомощным существом на свете — какая ирония! Насмешка. Издевательство.

Воскрешая в памяти обрывки фраз и вспышки взглядов, я подолгу размышлял над тем, кем являюсь и кем должен бы являться. Размышлял, но не находил верного решения главной проблемы: как жить. Наверное, подобным вопросом хоть раз в жизни задается каждый, пришедший в этот мир. Может быть, в поисках ответа на него и состоит смысл рождения и смерти. Может быть. Мне бы еще научиться летать…

Не для забавы или самоутверждения. Я хочу всего лишь взлететь над собой. Посмотреть на себя со стороны и, желательно, увидеть не просто одинокую точку на Гобелене Мироздания, а понять, какому узору она принадлежит. Хотя… Если принять на веру слова Тилирит, я могу ворваться в любой узор. И не просто ворваться, а изменить его. Полностью или частично. И самое замечательное, что при этом я сам буду определять цену каждой нити утка!

Казалось бы, какая ерунда? О, нет, бесценный дар: иметь возможность заранее знать, сколько заплатишь. Могу представить, сколько злобы вызывает у драконов мое существование, ведь одной мысли мне довольно, чтобы обрушить мир в пропасть, и остаться, что называется, «при своих». А называть родственников глупыми язык не поворачивается, потому что они достаточно сообразительны, чтобы высчитать и вымерять пределы моего могущества, вот только… Почему у них не хватает сил прочувствовать мою боль? Или не достает желания? Да, второе вернее.

Войти в Гобелен, выйти, заглянуть на Изнанку или нырнуть глубже, туда, где даже Нити не существуют — и отдать за это всего лишь частичку сердца. Только своего сердца. Заманчиво. Соблазнительно. Притягательно. Я могу изменить мир, как пожелаю, и этого мне не смогут простить. Потому что мир не станет противиться моей воле. И никто не хочет на мгновение пустить в себя Истину: да, для меня нет непреодолимых стен, но я никогда не стану ломать каменную кладку, если есть хоть мимолетный шанс отыскать дверь. А такой шанс есть почти всегда, и вечный выбор способен свести с ума… Почему ЭТОГО никто не хочет понять?

Труднее всего было перестать искать в глазах смотрящих на меня тень необоримой зависти. Но я справился. После того, как встретил своего заклятого врага во взгляде Магрит, на миг забывая, как дышать. И вовсе не потому, что считаю сестру кем-то сродни божеству, хотя она вполне того заслуживает. Нет, я оцепенел, понимая: даже та, что всегда была выше борьбы за выгоды и блага, даже Хранительница Дома Дремлющих не может не завидовать. И кому? Своему ничтожному брату, который умеет изменять, но никогда не сможет измениться.

Самое болезненное ощущение — осознание ценности и красоты отрезанных путей. И с этим ничего не поделаешь: до самого Порога мне суждено сгорать от желания стать настоящим. Знать, что сие невозможно, мало: нужно еще обрести смирение. А это так сложно, когда вокруг и около видишь чудеса, меняющие жизнь! Видишь, но даже не можешь к ним прикоснуться…

Тетушка так и не рассказала мне историю создания Мин. Ну и не надо: зная основы и представляя себе направление движения, я куда-нибудь и как-нибудь доплетусь. Да, мне придется взглянуть на острокосую воительницу изнутри, и для этого переступить через себя, потому что если вам что-то нравится или восхищает, никогда не задумывайтесь, как оно родилось. Так же, как рождаемся мы: в поту и крови, а ни то, ни другое не украшают мечту. Хорошо, если не разбивают вдребезги.

Я смотрю на мир с восхищением? О нет, драгоценная, ты слегка ошиблась, выдала желаемое за действительное. Это не восхищение. Это смиренное признание собственной ничтожности перед чужим величием. Хотелось бы восхищаться искренне и чисто, но тень обиды никуда не исчезает. И если только злость на Судьбу помогает мне оставаться в живых: из чистого упрямства и вредности, не хочу, чтобы моя обида исчезла. Не допущу этого.

…Вот так, в беседах и обидах короталось время. Тетушка не позволяла мне расслабляться, подкидывая темы для размышлений и вовлекая в пространные споры, иногда очень даже горячие, с переходом на личности, с горящими взглядами и рукоприкладством, правда, лишь по отношению к мебели. Наверное, когда-нибудь, в тишине и покое, зимними вечерами у камина я напишу, о чем мы беседовали. Подробнейшим образом. С комментариями с обеих сторон. И назову эти записки… А как бы мне их назвать? «На кухне с моей тетушкой»? Нет, лучше так: «Рецепты моей тетушки». Могу утверждать уже сейчас: книга будет пользоваться успехом. По крайней мере, мои мнения по некоторым вопросам выдержали суровые испытания и претерпели изменения. Например, я четко установил, что варенье из малины — совершенно чудная вещь на вкус и цвет, но выковыривать ее мелкие косточки из зубов — то еще развлечение!

***

М-да, уверения Магрит в том, что «уже не так холодно, как кажется», не имели под собой основания. Холодно, и еще как. А может, меня просто знобит, потому что вчера долго сидел у окна, напротив открытой двери, из которой тянуло сквозняком. Пытаться отрезать себя от сырого дыхания коридора было бессмысленно: когда мимо носятся два зверя, ухитряющихся менять свой внешний облик почти на каждом прыжке, лучше, если перед ними не оказывается препятствий.

Я натянул край колючего шарфа на нос и хмуро проводил взглядом клок снега, упавший с ветки ближайшего ко мне дерева. Нет, в аллею не пойду. Вытряхивать замерзшую воду из-за шиворота? Предпочитаю другие забавы. Значит, надо найти местечко, в котором буду избавлен от опасности погребения в сугробе. Хм-м-м-м… Есть такое на примете? Пожалуй, да: ожерелье прудов в Верхнем Саду. Вот туда и направлю свои стопы. Знать бы еще, как долго нужно шататься в ожидании, пока мьюры закончат домашнюю уборку.

Зимой все выглядит одинаково: и дорожки, и лужайки, и водные глади, потому что зимой правит бал один-единственный цвет. Абсолютная и величественная белизна, которая не может добраться, разве что, только до неба, хотя прикладывает к этому все мыслимые усилия.

Опираюсь на перила мостика, висящего над закованным в лед водоемом.

Хорошо, что день выдался не солнечным, иначе белые искры слепили бы глаза, а так мир кажется уснувшим, и столь глубоко, что кто-то поспешил укутать его в снежный саван.

Саван… Для кого-то это слово означает завершение пути, а для меня — передышку в безопасном месте. Именно погружаясь в Саван, я становлюсь почти таким, как мог бы быть, но… Совершенно ничего не чувствую и не осознаю. Нагромождение Щитов, отделяющих мою Сущность от материального тела — надежных, уютных и беспрекословно подчиняющихся командам Мантии, призванное оберегать, становится тюрьмой, из которой нет иного выхода, чем… в другую тюрьму. Смешно, если вдуматься. И вообще, мне есть, над чем посмеяться. Совершенно неисчерпаемая тема для насмешек — я сам. Вот, например…

— Доброго дня!

Это еще что такое?

Поворачиваю голову и с недоумением смотрю на фигуру у края пруда.

Неуклюжесть зимнего наряда скрадывает пропорции, но все равно можно сказать: незнакомая мне персона высока и довольно стройна. Толстая вязаная фуфайка с роскошными полосами «снежинок» — так любят одеваться в Северном Шеме, на побережье незамерзающего моря. Сапожки из валяной шерсти, стеганые штаны, подбитая мехом безрукавка, а ни варежек, ни шарфа, ни даже шапки нет. Точно, из северных краев пришлец: тамошние жители рождаются и умирают в холоде, а потому привычны к любым капризам природы. Пришлец… Или — пришелица? Внимательнее всматриваюсь в круглое скуластое личико, разрумяненное морозом.

Черты мелкие и очень мягкие, как у статуи, которую ваятель по каким-то причинам решил оставить недошлифованной. Россыпь веснушек на коротком прямом носу. Глаза настолько прозрачные, что и цвет не разобрать: то ли серый, то ли желтый, то ли еще какой. Светлые, чуть рыжеватые пряди густых волос недостаточно длинны для девицы, но и не чрезмерно коротки. Неправильная длина, совершенно неправильная…

Почему я так подумал? Кто из известных мне племен носит преимущественно длинные волосы? Людей в качестве ориентира брать бессмысленно: у них мода на определенный внешний вид меняется едва ли не чаще, чем три раза в поколение. Мои родичи вообще не придают значения таким мелочам. Тогда… Оборотень? Скорее всего: кто еще может свободно гулять в нашем Саду? Но откуда взялось ощущение неправильности?

— Доброго… дня?

В повторенной фразе явственно чувствовался вопрос, и очень тревожный: словно от приятия или неприятия мной прозвучавшего приветствия зависит не много и не мало, а целая жизнь. Голос звонкий, гласные — тягучие. Точно, с Севера. И, похоже… Девушка. Теперь совсем ничего не понимаю: по выражению лица ей лет четырнадцать, а если выпуклости под одеждой — не бред моего воображения, то телом незнакомка сойдет за двадцатилетнюю. Но этот взгляд и растерянность припухших губ… Странно. Так мог бы вести себя ребенок, но не половозрелая особь.

— Я говорю неправильно?

Ну вот, еще чуть-чуть, и заплачет. А виноват будет грубый и нечуткий дядя Джерон, как обычно и случается.

— Все правильно, маленькая. Все хорошо.

Девушка доверчиво улыбнулась.

— Что ты здесь делаешь?

— Я жду. Брат велел мне ждать.

Так, чудо явилось не одно, а с родственником. Это хорошо: будет, кому сдать с рук на руки. В случае возникновения непредвиденной ситуации.

— Тебе здесь нравится?

Прозрачный взгляд потеплел:

— Да. Здесь все белое и пушистое. Как в старом доме.

Пушистое? Бр-р-р-р-р! Снег — колючий, а лед — еще того хуже, но странной девушке зима по сердцу. Жаль, потому что я холодное время года не люблю, а вот это милое создание вызвало мою симпатию. Есть в незнакомке что-то близкое. Нет, даже не близкое, а понятное. Что-то давно пройденное и оставившее след в моем сердце. Вот только никак не могу припомнить, какой.

— Хорошо. Тебе не скучно?

— Скучно? — Попытка изобразить задумчивость провалилась: гладкий лоб так не захотел пустить в свои пределы ни одну морщинку.

Приходится пояснить свою мысль:

— Ты же здесь совсем одна.

— Одна? — Девушка забавно склонила голову набок. — Как ты?

Я открыл было рот, чтобы возразить или пошутить, но простота сродни истине: в самом деле ведь, один.

Между мной и всеми домашними всегда была и всегда будет преграда, и неважно, чем она видится: высокой стеной или огромным расстоянием. Ненависть, злоба, зависть — все эти чувства питают отчуждение, и только любовь может соединить сердца. Но как заполучить в свои сети эту вольную птаху? Приманить? Загнать силой? Думаю, ни так, ни эдак. Если захочет, сама прилетит, сядет на плечо и будет нежно щебетать прямо в ухо. Пока не оглохнешь. Хм. Опять думаю о важных вещах, но не так, как нужно. Ну что за напасть?! Как только проходит первое упоение новым впечатлением, становлюсь занудным исследователем и начинаю погружаться все глубже и глубже, как будто мне безумно интересно знать, что прячется с другой стороны события. Впрочем, определенный интерес все же присутствует, однако он не настолько силен, чтобы являться движущей силой поступков. Зачем я копаюсь в себе и других? Не проще ли скользить по поверхности океана мироздания, получая удовольствие от легкости и беспечности бытия?

Кстати, о водных поверхностях:

— Хочешь увидеть кое-что интересное?

Радостный кивок.

— Иди сюда!

Опускаюсь на корточки и наклоняюсь над белой плошкой пруда. Ага, угадал: вот здесь совсем недавно была пробита лунка.

Ладонью сгребаю снег в сторону, обнажая ледяное стекло над темной водой. Девушка присаживается рядом. Проходит совсем немного времени, и мы видим спинки снующих подо льдом карпов — золотистые и багряные.

— Рыба! — Удивленный возглас сменяется довольным: — Я люблю рыбу.

— Я тоже люблю, но эта не подходит для еды.

— Почему?

— Потому, что красивая.

Взгляд девушки снова наполняется растерянностью:

— Красивая?

— Ну-у-у-у… Например, как ты. Ты очень красивая.

— И я… — вывод не заставляет себя ждать, но вовсе не тот, на который я рассчитывал: — Я тоже… не подхожу?

— Для еды? — Невольно зажмуриваю и снова распахиваю глаза. — Не думаю, что кто-то вознамерится тебя съесть.

— Нет… — рыженькая головка вздрагивает. — Красивая, значит, бесполезная. Так?

— Собственно…

Не успеваю дать волю своему красноречию, потому что девушка опасно приближается к тому состоянию, которое я ненавижу, в первую очередь, когда сам в нем оказываюсь. Проще говоря, она собирается заплакать.

Этого мне только не хватало!

Как только незнакомка набирает полную грудь воздуха, обнимаю и крепко прижимаю плаксу к себе: в худшем случае просто растеряется, в лучшем — раздумает заниматься своим мокрым делом. Так и произошло: девушка замерла и несколько долгих вдохов не смела пошевелиться, но и попыток вырваться не делала, чем изрядно облегчила мой труд, потому что была едва ли не одного со мной роста и веса, и если бы решила сопротивляться, то… Полетели бы в пруд оба, а двойного груза лед наверняка не выдержал бы.

Ладно, хорошенького понемножку: размыкаю объятия и смущенно бормочу:

— Еще не представлены, а уже обнимаемся… Совсем не выполняю обязанности хозяина. Вот что, маленькая, пойдем-ка в дом! Рыбу ты любишь, это мы уже выяснили, а как насчет ягодного пирога?

— Ягодного? — Одновременно расчетливый и невинный взгляд. — Сладкого?

— Разумеется!

И весь путь по скрипящему снегу думаю: зачем я ее обнял? Что заставило меня так поступить? Почему вместе с непонятной теплотой и мгновением покоя осталось ощущение, что мое тело двигалось почти без моего желания? «Кто-то» решал за меня. Пусть на протяжении всего нескольких вдохов, но… Нет, такое открытие не радует. Правда, вовсе не потому, что я не люблю подчиняться и подчинять: хотелось бы знать намерения того, кто посягнул на мою волю. Просто из любопытства.

***

Оставив девушку в компании кухонной мьюри и сластей, равно оставшихся с завтрака и испеченных к обеду, я зашел в свою комнату, чтобы снять верхнюю одежду, а потом собирался и сам испробовать новый рецепт кухарки, но голоса в холле привлекли мое внимание. Точнее, даже не голоса, а всего одно произнесенное ими слово. Имя. Мое имя.

Не знаю, как кто, а я всегда очень ревниво отношусь к упоминанию собственного прозвания в чужих беседах. Наверное, из-за того, что имя при всей его обыденности и привычности все же является сугубо личной вещью. Вещью, делиться которой с окружающими хочется далеко не всегда. Поэтому я, хоть и не люблю подслушивать, навострил слух. А для верности еще и прошел по коридору до последнего поворота.

— Тебе нужен тот, кого называют «Джерон»?

Это сестренка спрашивает, и весьма занятным тоном: немного удивленным, немного недовольным. Удивление понять могу: еще никто за всю мою жизнь, не искал церемонной встречи со мной. А вот с чего взяться недовольству? Магрит против того, чтобы допускать ко мне визитера? Возможно. По очень простой причине, верной почти для всех случаев: либо я буду расстроен, либо он. Но почему сестра уверена в подобном исходе?

— Да, госпожа. Мне сказали, что я могу найти его в этом Доме.

Голос. Где я его слышал? И ведь, сравнительно недавно… Только интонации были другие. Рыдающие… Вспомнил! Но зачем я мог понадобиться котенку?

Не вижу смысла прятаться, и выхожу в холл. Магрит, для которой мое присутствие тайной не было и ранее, величественно оборачивается на звук шагов. Правда, сей маневр предназначен только для того, чтобы одарить взглядом, вопрошающим: «Что ты намерен с НИМ делать?»

Хотел бы я и сам это знать. Впрочем, сначала не мешает выяснить, что ОН намерен делать со мной.

— И кто указал тебе дорогу сюда?

Шадд [7], по случаю прибытия в Дом Драконов облаченный в нагромождение церемониальных одежд, на мгновение теряется, и я успеваю отметить в смене теней на юном лице радость, надежду и боль, к концу паузы переплавившиеся в насупленное упрямство. Эх парень, парень… Так и не смог простить? Тогда не жди, что простят тебя.

Да, я убил твою тетушку. Защищая собственную жизнь, конечно, но разве это достаточный повод для оправдания? Нет. Я и не прошу оправдывать, я прошу простить.

Что есть оправдание? Нанизывание на нить смысла россыпи доказательств, свидетельствующих о благовидности поступка. Что есть прощение? Признание за собой возможности поступить в похожей ситуации похожим, если не совершенно таким же образом. Поэтому прощать всегда сложнее. Оправдывать приятнее и легче, ведь мы смотрим на чужой проступок с высоты своей мудрости и снисходительности: мол, да, оступился бедняга, но ведь он слаб духом, а значит, не мог найти иной выход из ловушки Судьбы. А вот когда требуется простить… О, мы не любим примерять на себя одежды негодяя, посмевшего пренебречь чужим благом ради собственного! И не только не любим, а всеми силами стараемся их избежать, потому что допустить, что сам можешь совершить грех, во сто крат больнее, нежели отпустить чужие грехи. Жаль, что ты пока этого не понимаешь, котенок… Очень жаль. Но я не хочу рассказывать тебе о своей боли. Не сегодня.

Что он там буркает?

— Мой отец.

Ну, конечно! Старый шадд‘а-раф прекрасно знает, в каком из Домов обитает неудачник по имени Джерон. Сам разорвал мое сердце на куски, теперь сыночка прислал? Завершить начатое, что ли? А как же сострадание к ближнему? Почтение, в конце концов: ведь кто-то, если мне не изменяет память, по доброй воле признал меня dan-nah [8]. Пусть только своим, а не своего Племени, но и это для меня — непосильная ноша.

— Он просил тебя прийти?

Гордый взгляд:

— Нет. Я пришел без его ведома.

Уже любопытно. Но не настолько, чтобы открыть перед гостем двери души.

— И что же послужило причиной твоего появления в моем Доме?

Небрежно катаю на языке слово «мой»: более сведущий игрок уловил бы в тоне фразы недвусмысленную угрозу. Впрочем, котенок пока не годится ни в качестве противника, ни в качестве партнера:

— Я пришел просить.

Тяну, с разочарованием капризного ребенка:

— Проси-и-и-и-ить?

Ишь, чего удумал… Ну, сейчас получишь «горячих»!

— Да будет тебе известно, что в этих стенах просьбы не в почете: здесь отдаются и исполняются приказы. Если ты в чем-то нуждаешься, то сначала должен был рассказать об этом, а потом смиренно ждать, соизволит ли кто-то из имеющих право и возможность помочь тебе в твоих бедах. И не иначе!

Ловлю взгляд Магрит, насмешливый и встревоженный. Ах да, она же не знает всех тонкостей наших с шаддом отношений! Особенно тех, что я прячу в своем сердце.

Щеки котенка вспыхивают румянцем. Дитя, что с него возьмешь? Был бы постарше, мотал бы мои откровения на ус, потому что сейчас я, можно сказать, изложил самый верный способ заполучить мою персону для решения своих проблем: очень редко отказываю в помощи при таком подходе к делу. Вообще никогда не отказываю.

Но теперь, если сам не проявлю инициативу, не удовлетворю любопытство, потому что мой собеседник явно не может найти ответных слов.

— Так о чем ты пришел просить?

— Это уже не имеет значения.

Доигрался: на меня обиделись. И за что, позвольте спросить? За несколько справедливых замечаний? Какая ранимость, только поглядите!

— Вот как? Проблема нашла свое решение? Разве что, издохла у порога, но ведь это не выход, верно?

Он, несомненно, выказал бы мне свое негодование не одним наивным способом, но в этот момент к нашей троице присоединяется кое-кто еще: девушка, видимо, заскучавшая на кухне, пошла по моим следам и без особенных затруднений добралась до холла.

Довольная мордашка с измазанными в креме уголками рта. Сияющий взгляд. И робко-требовательное:

— А ты покажешь мне рыбок снова?

Ошарашены появлением на сцене нового персонажа мы все. Магрит почему-то не хмурится, а напротив, поднимает брови. Котенок, совершенно явно, растерян и недоволен. А я и растерян, и озадачен, потому что слышу взволнованное:

— Почему ты не осталась там, где я сказал, affie?

Одно коротенькое словечко, похожее на горестный вздох, поведало мне больше, чем пыльный библиотечный том. Affie. «Остановившийся в шаге от Обращения». Ясно, почему девушка показалась мне неправильной. Оборотень, никогда не принимавший второй облик — что может быть несправедливее в подлунном мире?

Должно быть, она младше его по годам существования на свете, хоть и выглядит старшей сестрой: время жизни оборотней строго делится пополам, на дни звериные и дни человеческие. Причем, будучи зверем, они стареют гораздо медленнее, чем люди, а Главы Семей сохраняют свою силу втрое или вчетверо дольше, чем их подопечные, которые и так-то живут больше сотни лет. Эта же девочка ни разу не оборачивалась, тратя свои мгновения на пребывание в незавершенном, а потому ущербном и опасном состоянии. Но почему? Что за беда ее постигла? И зачем брат притащил ее ко мне?

Десятки вопросов вихрем пронеслись через мой разум, не находя, за какое подобие ответа зацепиться на своем пути, и повернули на второй круг.

— Что здесь делает Необращенная?

Не знаю, кому предназначаю свой возглас, но находится желающий ответить:

— Отнимает ваше время и смущает мысли, dan-nah.

Теплый янтарный свет всепонимающего и всепрощающего взгляда снова предназначен не мне, и в горло упирается привычный комок. Но я уже умею с ним справляться: всего-то и надо, что ударить сталью в открытую плоть. Подло? Да. Но как иначе поступить с тем, кто никогда уже не сможет быть моим другом?

Шадд’а-раф прошел через заднюю дверь: неудивительно, ведь он узнал этот Дом, как свой собственный, пока возился со мной в детстве и юности. Пока играл роль старшего товарища и наставника. Хорошо играл, надо признать, искусно.

— Папа!

Девушка прильнула к широкой груди под серой, по обыкновению неброской мантией. Сухая ладонь шадд’а-рафа ласково легла на рыжеватую макушку.

— Здравствуй, моя радость! Вижу, ты с пользой проводишь время… — полный нежности взгляд отметил испачканный рот сластены, и к ласковой заботе добавилась мягкая улыбка. — Тебя не обижали?

— Нет! Здесь хорошо… Красиво. Почти, как дома. Мне показали рыбок! — Гордо сообщила девушка.

Седые брови чуть приподнялись.

— Рыбок? И кто же показал их тебе?

Рука девушки вытянулась в мою сторону.

— Вот он!

Сказать, что я почувствовал себя неуютно, было бы излишне поверхностным описанием настигшего меня состояния. Не умею вести себя сообразно положению. Не получается. Наверное, потому, что никак не соображу, какое именно положение в иерархии Дома занимаю. Не наследник, это точно: до продолжения рода или управления делами меня допустят разве что, за неимением других подходящих кандидатур. Формально не обладаю даже собственными слугами. Мьюры не в счет: они общие и подчиняются не столько обитателям Дома, сколько ему самому. Найо — песня отдельная и очень печальная ввиду полнейшей непонятности. Можно быть уверенным только в том, что в их обязанности входит нахождение при моей особе, но вот с какой целью? Услужение? Ни в малейшей степени: приходится едва ли не умолять о помощи. Защита? Возможно. Но меня от опасности или опасности от меня? Впору только путаться и уныло ругаться. Лучше всего происходящее в моем отношении описывается народной поговоркой: «Ни пришей, ни пристегни». Туманные пророчества тетушки об участии в судьбах мира выглядят романтико-героическими сагами, а не конкретным планом действий, правда, хорошо понимаю, почему: Тилирит и сама не знает точно, что, как, где и с кем я должен буду сотворить. Оставила все на откуп естественному течению жизни, лентяйка… Ладно, я не тороплюсь. Только бы не покраснеть от пристального взгляда старого знакомого!

Хорош хозяин, нечего сказать: живность показывал, да сластями ребенка пичкал… Даже стыдно стало немножко. Хотя, уж стыдиться мне совершенно нечего, потому что вмешиваюсь в дела окружающих в меру собственных понятий о добре и зле, а не пользуюсь чужими. Чужое восприятие того или иного события может быть и полезным, и вредным. Смотря для чего, конечно. Иногда потребность ознакомиться с новой точкой зрения становится не просто необходимой, а жизненно важной, но в большинстве случаев слепо следовать чуждой для тебя самого манере поведения нельзя. В силу чрезмерной опасности подменить исконно свои реакции заимствованными: так недолго и себя потерять. Я на подобный риск не пойду. Пробовал уже. Хватит.

— Я и не сомневался, что dan-nah уделит тебе внимание.

«Уделит внимание» — вот как теперь именуется моя тупость! Надо будет иметь в виду, и при каждом удобном случае небрежно замечать: «Я уделю этому внимание» или «Я же уделил вам внимание». То есть, не знал, чем занять гостя, а потому и сам занимался ерундой.

Котенок с момента появления родителя в холле присмирел и не порывался принять участие в разговоре. Шадд’а-раф посмотрел на него с некоторым сожалением, но по-прежнему любящим взором и известил присутствующих (как мне показалось, всех, поскольку нельзя было понять, обращается ли он только к сыну, или к кому-то еще):

— Юность горяча и порывиста, а потому совершает много необдуманных поступков. Надеюсь, то, что случилось сегодня в стенах этого Дома, не доставит никому неприятностей.

Далее последовало тихое:

— Подожди меня у Перехода, giiry [9].

Юный шадд почтительно поклонился отцу и отправился на морозный воздух. Девушка рассеянно спросила:

— Мне тоже нужно уйти?

— И да, и нет, моя радость: вернись туда, где тебя угощали вкусностями. Ненадолго. Я зайду за тобой, когда придет время.

Она счастливо улыбнулась, потерлась щекой о плечо старика и, забавно подпрыгивая, поспешила на кухню. Уверен, мьюри ждала возвращения нечаянной ценительницы кулинарных талантов с нетерпением.

Шадд’а-раф, дождавшись избавления от общества отпрысков, склонил голову и приложил к груди правую ладонь, обращаясь к Магрит:

— Прошу прощения, Хранительница, что явился без приглашения. Я не мог оставаться на месте, когда узнал, что мой сын отправился сюда с… определенными намерениями.

— Кстати, с какими? — Мой вопрос самовольно занял место ответной учтивости, и сестра укоризненно фыркнула.

— Вы, наверное, заметили, dan-nah: моя дочь не совсем… здорова.

— Не совсем здорова? А по мне, девочка в самом соку! Просто слюнки текут, когда на нее смотришь. Юный наглец этого и добивался? Хотел обеспечить мне постельное общество? А что, раз малышка не может обернуться, ей не слишком-то повредит близость с…

Говорю в шутку, и только в шутку, но по мере того, как мысли обретают плоть произнесенных слов, начинаю задумываться: может быть, моя фантазия не лишена оснований и я угадал цель действий котенка?

— Джерон!

Окрик сестры прерывает нить заманчивых рассуждений. Глаза Магрит вспыхивают и тут же гаснут, но мелькнувшая в них тень пламени кажется мне тревожной. Странно. Я же всего лишь шучу, как она не понимает? Или не шучу… Капельки пота, выступившие у корней волос, собрались струйкой и скользнули по виску вниз. Мне жарко? Нет, холодно. Неужели, простудился? Пора всерьез взяться за свое здоровье.

— Я сказал что-то лишнее?

— Нет, все сказанное заняло предписанные места, — сухо ответила сестра. — Оставлю вас. Займусь делами.

— Мы ждали ЭТИХ гостей?

Не знаю, почему спрашиваю. Глупо и напрасно: даже если должен прибыть кто-то еще, чистота в доме не станет лишней.

Небрежное движение рукой:

— Не отвлекайся на пустяки.

Сестра удаляется, а я остаюсь один на один со своей совестью. В прямом смысле этого слова, потому что и в последнюю нашу встречу, и сейчас поступаю совершенно отвратительно, незаслуженно обижая того, кто достоин глубочайшего уважения.

Шадд’а-раф выдерживает паузу, потом подходит ближе и преклоняет правое колено. Созерцание седых волос, закрывших опущенное лицо, ранит сильнее, чем прямой взгляд глаза в глаза, и я требую:

— Встань!

Шадд’а-раф недоуменно щурится, словно спрашивая: «Чем Вы недовольны, dan-nah? Я действую в строгом соответствии с правилами». Фрэлл! Я знаю это, старик. Знаю! Но ты забываешь, что установил правила, не спросив моего на то согласия либо одобрения, и тем самым насильно загнал меня в совершенно неприемлемые и болезненные рамки.

Он молчит, ожидая изложения причины, по которой я прошу его отступить от этикета. Причина… А есть ли она? И с языка срывается наивное:

— Я не люблю смотреть сверху вниз.

Проходит вдох, в течение которого старый кот разглядывает что-то во мне и внутри самого себя. Потом улыбка трогает узкие губы, и повеление выполняется: шадд’а-раф встает.

— Поступок моего сына не заслуживает прощения, но я все же смею просить: не изливайте свой гнев на него.

— Гнев? А из-за чего гневаться? Мне, можно сказать, отдали прямо в руки заманчивую возможность частично справиться с одиночеством, так что я должен быть благодарен мальчику!

Янтарный взгляд исполнен сочувствия, и это труднее выносить, чем осуждение.

— Хорошо, я пошутил… В чем, собственно, дело? Не буду сердиться, обещаю!

— Мой сын до сих пор находится под впечатлением своего Второго Обращения [10], dan-nah. Легкость и мастерство, с которыми вы помогли ему…

Срываюсь на крик:

— Легкость?! Да кто сказал, что было ЛЕГКО?

Сердце сдавило. Уже не болью, а всего лишь воспоминанием, но старый рубец снова засочился кровью. Легко… Смотреть в глаза ребенку, который только что пережил смерть своей Направляющей и слышать обиженное: «Зачем ты убил ЕЕ?». Никому не пожелаю испытать такую легкость!

Шадд’а-раф молчит, великодушно позволяя мне выровнять дыхание и справиться с дрожью, но как только решает, что прошло достаточно времени, пытка продолжается:

— Никто не в силах оценить ваши усилия, вы правы… Еще раз прошу простить: теперь уже мою самонадеянность.

Новое колыхание седой гривы, изображающее поклон, злит меня еще больше:

— Хватит церемоний! Зачем он притащил сюда эту несчастную девочку?

— Она не может обернуться, — терпеливо повторил старик.

— Это я вижу и без пояснений! А то, что мое вмешательство оставило неизгладимый след в сознании юнца, ты только что объяснил. Но как две эти вещи связаны друг с другом?

Видимо, ожидалось, что я проникну в суть происходящего без посторонней помощи, потому что кот слегка растерялся и потратил целых три вдоха на то, чтобы подобрать слова для ответа:

— Если вам удалось перевести моего сына через Черту, то, возможно…

— Ты хочешь заставить меня направлятьОбращение?!

Все, силы закончились. Даже злиться не могу:

— Самое нелепое, что только можно вообразить, это мое участие в том, о чем я не имею ни малейшего представления!

На язык просятся и более грубые выражения, но удается сдержаться. Как я могу быть Направляющим, если сам не способен оборачиваться? Все равно, что просить слепого рассмотреть птицу, летящую в небе, а немого — спеть песню. В тот раз я действовал наобум, всего лишь помогая вспомнить, не задумываясь о последствиях и цене, которую заплачу. Стыдно признаться, но мной руководила страсть прикоснуться к чему-то новому и доселе неизведанному, попробовать свои силы в магических сферах. Если ко всему перечисленному примешивалось желание выполнить данное старому другу обещание, то оно составляло отнюдь не существенную часть странной смеси чувств и мыслей, заставившей забыть о риске.

Шадд’а-раф не пытается прекословить, просто смотрит на меня, каждой черточкой лица показывая, как относится к истерике, удостоившей его скромную надежду. Могу дословно угадать фразы, оставшиеся за запертыми губами: «Он всегда так поступает: сначала отказывается, а потом все же делает… Я знаю: он сможет… Если не он, то никто…»

И в череду размышлений вклинивается: а почему он так хочет вовлечь меня в свои семейные проблемы? Здесь что-то кроется. Нелицеприятное. Возможно, не подлежащее огласке. Надо выяснять.

Отбрасываю в сторону обиду:

— Почему она не может обернуться?

— Ирм — полукровка, — коротко отвечает старик.

Ирм? Так ее зовут. Что ж, красивое имя. Подходящее для рыжей малышки.

— Это не причина. Точнее, причина, но не основная. Я слушаю дальше!

— Ее мать — линна.

— Что?!

Хлопаю ресницами. Линны — лесные кошки Северного Шема, но дело не только и не столько в этом, сколько…

— Что заставило тебя пойти на преступление?

Янтарные глаза даже не вздрогнули.

— То, что заставляет всех нарушать правила. Страсть.

Наверное, никогда не пойму это утверждение до конца. До самой последней крошечки смысла. Потому, что не могу позволить страстям одержать верх над разумом. Теперь не могу.

Как все было просто и легко еще год назад! Не нужно было взвешивать причины и следствия, не нужно было все время помнить о Пустоте и о разрушениях, которые начнутся, если она вырвется на свободу. Сейчас впору пожалеть о беспечно и бессмысленно прожитых днях. Днях, которые можно было потратить на получение знаний, а не на напрасные поиски того, что все равно пришлось выбросить.

Страсть, говоришь? Она не может служить оправданием.

— Ты думал о том, что получится в результате?

— Нет, dan-nah. В такие моменты… не думают, а действуют.

Досадливо морщусь.

— Неужели? И даже на грани сознания не возникает мысль остановиться и взвесить все «за» и «против»?

Легкое движение плечами, похожее на признание совершенной ошибки.

— Вот уж, действительно, самонадеянность… Хорошо, оставим в покое прошлое. А что делать с настоящим?

— Мне не известно решение, dan-nah. Поэтому я пришел к вам.

— И чем я могу помочь?

— Я верю, что вы найдете путь там, где все остальные оказались бессильны. Потому что не любите смотреть сверху вниз.

***

Я проснулся оттого, что кто-то мягкий и теплый привалился к моему боку. Проснулся, открыл глаза и долгое время смотрел в темноту, пытаясь вспомнить, где нахожусь. Получилось, но с заметным трудом. Это мой Дом. Моя комната. Моя кровать. Но почему в ней кроме меня есть еще кто-то?

Рассеянный свет луны молочным сиянием окутывал сладко сопящую рядом фигуру, от которой явственно пахло корицей и яблоками. Ах да, это Ирм, за ужином злоупотребившая пирогом. Наверное, ей стало одиноко одной, и девушка отправилась искать знакомое лицо.

Волосы кажутся серебряными, а не золотыми. С прядями черненого серебра. Длинные ресницы подрагивают в такт дыханию, а губы словно шепчут что-то. Левая рука лежит на моей груди, безвольная и податливая. Сжатая в трогательный кулачок. Беззащитная…

И почему я отказался от той, самой первой мысли? Кто мне мешает прямо сейчас, здесь, не тратя время зря, взять то, что само идет в руки? Ее плоть свежа и упруга, аромат кожи нежен и притягателен, а душа так невинна… Отказа не будет: она просто не поймет, что происходит. А когда испугается, будет уже поздно сопротивляться. Да и как она сможет противиться? Достаточно сжать пальцы посильнее на гладком горле, поблизости от ключевых Узлов Кружева, и девушка станет достаточно покорной, чтобы доставить мне…

Это мои мысли?

Мои?

Эй, подружка, скажи: я, и в самом деле, ОБ ЭТОМ думаю?

Жду ответа, но внутри и снаружи меня тишина остается нетронутой.

Куда делась Мантия? Она никогда не спит и никуда не уходит. Почему же я не слышу ее голоса? Что случилось? Может, мне снится кошмар?

Сжимаю кулак так плотно, что ногти вонзаются в ладонь. Нет, не сплю. Но и проснувшимся себя не чувствую. Словно легкая, но мутная кисея опутала мысли и ощущения: вроде и вижу мир вокруг, но не нахожу в его облике привычных очертаний. И девица рядом…

Пухлые губы приоткрылись: Ирм облизнулась во сне. А мне вдруг захотелось впиться в эти бледные лепестки. Зубами. Так захотелось, что правая рука потянулась и…

Я остановился в самое последнее мгновение и то, только потому, что увидел, как под кожей на тыльной стороне ладони взбухают черные прожилки, а тело вдруг охватила дрожь, словно кровь начала двигаться прыжками.

Не думая уже о покое или беспокойстве спящего ребенка, я судорожно покинул постель и выскочил в коридор, даже не накинув на плечи куртку. Пусть бегать по Дому в одной рубашке и штанах прохладно, но ни за какие блага не вернусь туда, где в ворохе покрывал нежится невинное дитя. Ни за что! Потому что, если вернусь, о невинности Ирм можно будет забыть.

Что со мной? Да, девушка мила, но разве это повод подминать ее под себя? Встречал я красавиц и соблазнительнее, и искуснее, что немаловажно. Взять хотя бы мою знакомую йисини… Но меня потянуло к несчастному ребенку. Почему?

ПО-ЧЕ-МУ?

Рука кажется опущенной в жидкий огонь, и пламя распространяется по телу, а сознание словно превратилось в лед, сверкающий бликами негодующего вопроса: зачем я остановился?

Действительно, зачем? Никто не смеет встать на моем пути. Из страха? Пусть. Умирать раньше срока — мало кем призываемая участь. Я могу позволить себе абсолютно все: сломать, разбить, уничтожить. Неважно, мертвый предмет или чужую жизнь: для меня не существует запретов. В моих руках умильно урчат и вседозволенность, и безнаказанность. Многие ошибочно полагают эти понятия равнозначными, но я знаю: дела обстоят несколько иначе.

Вседозволенность — возможность поступать без оглядки на мнение других. Отсутствие ограничений в чем бы то ни было. Как раз мой случай, потому что разрушению невозможно установить границы. Единственный путь борьбы с ним — создавать новое быстрее, чем исчезает старое. Правда, возникает другая трудность: процесс творения, как правило, требует по сравнению с процессом уничтожения куда более существенных приложений и Силы, и прочих полезных вещей. Он требует участия и разума, и сердца. А разрушать можно и с пустой головой, лишь бы в груди клокотала ненависть! Вот, как сейчас… Зачем я их послушался? Зачем задействовал свою волю в деле усмирения Пустоты? Трачу себя на сущую ерунду, когда все остальные наслаждаются незаслуженным покоем! И это притом, что никто и ничто не способно меня наказать…

Так не должно быть! Хватит платить по чужим счетам! Я могу делать все, что мне угодно? Да! Так что мешает пойти в комнату и получить достойную плату за свои труды? Шадд’а-раф задолжал мне, его сын — тоже. Пожалуй, одной Ирм будет маловато: надо потребовать еще пару-тройку девиц. И никто не посмеет меня упрекнуть! Никто не сумеет наказать! Потому что в полной мере я наделен и безнаказанностью — даром, позволяющим не платить за проступки. Я не стою НАД миром, как мои родичи: я могу сжать его в кулаке и…

Вдох замер, останавливая глоток воздуха в клетке груди.

Сжать. Пальцами, которые не всегда меня слушаются, но в этот раз не смогут прекословить своему господину. Стиснуть. Сдавить.

И что дальше? Остаться на пепелище? Одному? Теперь уже точно — одному? Это ощущение будет не новым и не пугающим, но… Сейчас я могу хотя бы подглядывать, в узенькую замочную скважину, как и чем живет мир. А если дам себе волю, даже подглядеть будет не за кем. Очень долгое время. Целую вечность. Я проживу столько? Даже если проживу, сойду с ума от скуки.

Черная сеть прожилок на руке бледнеет, словно втягиваясь вглубь.

Я обладаю могуществом, это верно. Но любая власть хороша только в том случае, если есть, над кем властвовать. А после демонстрации моей «силы» свидетелей и покорившихся не остается. И никто не будет, корчась от страха, петь мне хвалу. Никто не признает мое величие. Так есть ли смысл разбрасываться могуществом по пустякам? Даже таким приятным, как соблазнительная девица в постели? Уж это дитя, совершенно точно, ничего не поймет…

Обхватываю плечи руками. Надо же, совсем замерз. Сколько вот так сижу на нижней ступеньки лестницы, спускающейся в холл со второго этажа? Час? Два? Огромный витраж окна пропускает через себя лунный свет, но самой Ка-Йи не видно, и установить точное время не представляется возможным. Бр-р-р-р-р! Надо было хоть плащ захватить.

— Не спится?

Знакомый голос. Но что здесь делает…

Поднимаю голову и встречаюсь взглядом с кузеном.

Облик не искусанного житейскими соблазнами юноши, медовый водопад волос и ярко-зеленые глаза — это Ксаррон, собственной персоной. Отпрыск Тилирит, такой же надоедливый, бесцеремонный и мудрый, как моя тетушка. Такой же необходимый. Иногда.

— Какими судьбами?

— Да так, шел мимо и решил заглянуть, посмотреть на родственника, — беспечно улыбается Ксо.

— Врешь.

— Вру.

Он соглашается с легкостью, заставляющей насторожиться.

— Что-то случилось?

— Тебе виднее.

На мои плечи опускается меховая накидка… нет, целая шкура!

— Так лучше?

— Да. Спасибо.

— Спасибо тебе, — Ксаррон садится рядом.

— За что?

— За то, что остался.

— Остался? — Не совсем понимаю, о чем идет речь. — Магрит просила меня побыть в Доме до весны. Ты про это?

Получаю щелчок по носу и нелестное определение:

— Маленький глупец с большими возможностями.

— Ксо, мне сейчас не до твоих загадок. Выражай мысли проще, хорошо?

Кузен усмехнулся и извлек из складок одежды фляжку.

— Глотни, а то дрожишь, как лист на ветру.

Предложенная к употреблению жидкость что-то мне напомнила. Но когда я собрался задать наводящий вопрос, Ксаррон кивнул:

— Да, у лекаря твоего знакомого взял. На новом урожае настояно. Нравится?

— Угу.

— Я подумал, тебе будет приятно. И вспомнить, и выпить.

— С чем ты пришел, все-таки?

Не хочу оттягивать момент ознакомления с истинной причиной появления кузена в моем Доме, потому что просто так сестра не допустила бы этого визита.

— С выпивкой, — напрашивающийся ответ, сопровожденный грустными смешинками в изумруде взгляда.

— А еще?

— Как здоровье?

Вяло шевелю пальцами левой руки. В смысле: «Так себе, но бывало и хуже».

Ксаррон качает головой:

— Телесное — в пределах разумного. А душевное?

— Почему спрашиваешь?

— Только не лги, Джерон! Что случилось с тобой этой ночью?

Что случилось? Да по сути, ничего особенного. Очередной приступ жалости к себе. Вспышка ярости. Новый виток боли, едва не заставивший меня разрушить чужую жизнь. В общем, все, как всегда.

— Я с трудом удержался от глупости.

— Какой? — Живой интерес в каждой черточке лица.

— Э-э-э-э… Мне подкинули для решения очередную задачу.

— Пухленькую и рыженькую, верно?

— Ну… Да. И я чуть было ее не «решил». Окончательно и бесповоротно.

— И что же помогло тебе остановиться?

— Анализ ожидаемого результата: я понял, что мои действия окажутся бессмысленны и вредны, прежде всего, для меня самого.

Кузен задумчиво помолчал, переваривая услышанное.

— Да, эгоизм — полезнейшая вещь на свете!

— То есть?

Ксаррон облокотился о ступеньку.

— Для начала хочу тебя успокоить: то, что недавно происходило, имеет к тебе очень малое отношение. Совсем призрачное. Проще говоря, тобой пытались руководить.

— Кто?

— О, это очень любопытное создание. Несомненно, живое. Наделенное разумом и волей. Совершенно самостоятельное и болезненно свободолюбивое.

— Не тяни!

— «Лунное серебро». Помнишь? Ты разбил Зеркало Сути и поплатился за сей необдуманный поступок тем, что делишь теперь свое тело кое с кем еще.

Кузен не насмешничает и не осуждает, просто рассказывает. И что-что, а рассказывать он умеет, потому что не тратит время и внимание слушателя на излишние украшательства, излагая основные для восприятия вещи:

— «Слезы Ка-Йен», из которых ткется Зеркало, не терпят власти над собой, и стоит больших трудов заставить их делать то, что необходимо. Своим необдуманным поступком ты разрушил их оковы, а заодно позволил нескольким «слезам» проникнуть внутрь себя, чем они с радостью и воспользовались.

— Слезы Ка-Йен? — вглядываюсь в правую ладонь, приобретшую прежний цвет. — Значит…

— В твоей крови плещется осколок Зеркала, получивший возможность стать по-настоящему живым. И он хотел отблагодарить за это. По своему, конечно. В меру своей наивности. А скорость Обретениявпечатляет. И напоминает мне… Ты читал о Трех Сестрах?

— Ка-Йи, Ка-Йор и Ка-Йен? Да. Когда-то. Честно говоря, не очень хорошо помню подробности.

— И не надо забивать голову глупостями! — Посоветовал Ксо. — Легенда о том, как три сестры были изгнаны богами с земной тверди, водной глади и океана небес, конечно, красива и поэтична, но за давностью лет трудно установить, правдива она или нет. Сейчас имеет значение только одно: старшенькая, Ка-Йен, редко посещает наш мир — примерно раз в 450 лет, но с ее визитом происходят очень любопытные вещи… Например, рождаются или пробуждаются гении. Начинаются потрясающие воображение войны. Совершаются великие чудеса. И мир оказывается ближе к Порогу, чем когда-либо… Веселое время.

— Да уж, обхохочешься! — точка зрения кузена не кажется мне приемлемой, но, пожалуй, соглашусь: в такие времена скучно не бывает.

— Она скоро пожалует в гости, и не одна: все трое сестричек будут делить между собой Небесный Престол, а, следовательно, мир ждет тройное потрясение.

— Потрясение?

— Встреча сразу с тремя прекрасными, но своевольными дамами — суровое испытание даже для очень умелого кавалера, — подмигнул Ксо.

— Что-то не хочется становиться таковым.

Невинно поднятая бровь:

— Умелым кавалером?

— Тем, кто встретит слияние лун!

— Ну, тут мы не в силах отказаться. Можем только принять меры, чтобы оно прошло гладко и без отягчающих последствий. Правда, для этого придется много работать. И тебе, в том числе!

— Это еще почему?

— Потому что у тебя есть для этого все необходимое. Даже помощником обзавелся… Или, правильнее было бы назвать ЭТО домашним питомцем? Ладно, именованием займемся после, а сейчас… — Ксо мечтательно потянулся и поднялся на ноги. — Пойду, успокою Магрит, а то она, бедняжка, места, наверное, себе не находит.

— А ты хочешь предложить ей для успокоения свои объятия?

— И предложу, — пообещал кузен. — И может быть, она даже примет мое предложение… Ах, мечты, мечты! Не засиживайся здесь долго: по ногам дует.

И Ксаррон стремительно взлетел по лестнице вверх. На второй этаж. К покоям сестры.

Я улыбнулся ему вслед. Вот значит, почему Магрит настаивала на моем пребывании в Доме: боялась, что, находясь без присмотра, совершу непоправимую ошибку. Боялась, что не справлюсь со своими чувствами. Или не своими?

«Твоими, твоими, но поданными с другой стороны зеркала…» — подсказывает Мантия, и я так рад ее слышать, что забываю о намерении поругаться.

Где ты была?

«Я всегда рядом…»

Почему не отвечала, когда я звал?

«Не хотела быть третьей лишней…»

Лишней — в чем?

«В твоем споре с самим собой…»

Разве я спорил? Я… почти дрался.

«Именно… А от чужой драки всегда лучше держаться подальше, верно?…» — лукавая, но немного грустная усмешка, словно подружка сожалеет о том, что драка — чужая.

Верно. Расскажи, кто живет в моем теле?

«Только недолго: здесь, и в самом деле, не жарко, и ты можешь простыть…»

Торжественно обещаю не болеть! Расскажи!

«Хорошо, слушай…» — Мантия переходит на тон, приличествующий бродячим сказителям, а не благородной даме. Повеселить меня хочет, заботливая моя… — «Металл, который называют «лунным серебром», — единственная вещь в мире, обреченная существовать на грани между жизнью и смертью… Проще говоря, имеет собственные разум и волю, но не обладает возможностью свободно их использовать, что, как ты сам можешь догадаться, сказывается на характере не лучшим образом… Подобие жизни «лунное серебро» обретает лишь с помощью чар, но подобие — лишь мутное отражение, а не то, что его отбрасывает в зеркале бытия…»

И разумеется, оно ненавидит заклинателя, подарившего столь ограниченную свободу?

«Да уж, любовью не пылает…» — ехидный смешок. — «Потому что эта «свобода» оплачивается исполнением чужой воли…»

Неужели, это настолько больно — подчиняться приказам?

«Не обладая возможностью делать что-либо для себя? Это убивает… Час за часом… Век за веком…»

Убивает… Я тоже умру, в конце концов?

«А ты хочешь жить вечно?…» — Искреннее недоумение.

Так, как сейчас? О, нет! Надеюсь, надобность в моем существовании когда-нибудь отпадет.

«Возможно… Но ты об этом вряд ли узнаешь…»

Да, вряд ли.

Даже когда решу уйти, не смогу быть уверенным, что за мной в мир не явится новый Разрушитель, приговоренный к тем же ошибкам и той же боли… Хм. Вот и причина не торопиться за Порог: не желаю кому-то еще пройти моим Путем. Хотя бы потому, что на нем слишком много заманчивых развилок, ведущих к разным финалам. Ну да, фрэлл с ними со всеми! Пусть каждый живет своей жизнью. Жизнью, которую заслужил.

Значит, «лунное серебро» способно жить, только растворенное чарами?

«Именно, только в текучем состоянии: недаром говорят, что жизнь — это движение… Впрочем, и не удивительно: в любом существе, по праву называющемся живым, есть жидкость, питающая его…»

А вода? Оно растворяется в воде?

«Не до конца и…» — пауза, показавшаяся мне нерешительной.

И? Что происходит?

«Вода лишь помогает слезам Ка-Йен попасть в живое тело, но не способна подарить им жизнь…»

Вот! «В живое тело»! Что же мешает частичкам металла…

«Ожить?… Невыполнение необходимых для этого условий…»

Каких же?

«Во-первых, состав крови… Видишь ли, только в крови одной расы «лунное серебро» может раствориться полностью, теряя малейшие признаки формы и тем самым получая право возникнуть заново: ведь чтобы построить из камней новый дом, нужно сначала очистить с них следы старого раствора… Во-вторых, нельзя получить подарок, прокрадываясь в дом незваным гостем…»

Подарок? Ты так называешь жизнь?

«А как еще ее назвать?…» — Удивляется Мантия. — «Она, конечно, часто бывает предметом торга, но за рыночной суетой забывается главное: мать всегда дарит жизнь своему ребенку, а не одалживает или продает…»

Уговорила. Итак, получить жизнь можно только в дар. Но я никому и ничего не собирался дарить!

«Не собирался… Истинный дар всегда приносится без ведома дарителя, и в этом состоит его величайшая драгоценность…»

Хорошо, допустим. Но я и не приглашал осколки войти в меня! Что скажешь на это?

«О чем ты думал в тот миг, когда разбивал Зеркало?…»

Ни о чем приятном.

«Верно… Ты думал о том, что не существуешь, а это первый шаг к осознанию безграничной свободы, и Зеркало услышало твои мысли… Услышало, потому что само мечтало о разрушении границ… Никогда не представляйся пустым местом, любовь моя: тебя тут же поспешат заполнить. «Лунное серебро» так и поступило, ворвавшись туда, где, по твоим собственным уверениям, ничего не было…»

Ну и дела… Никогда бы не подумал, что из такой нелепости могут возникнуть большие проблемы.

«А так оно всегда и происходит…» — кивок умудренной жизнью особы.

Впредь постараюсь обращаться осторожнее даже с пустячной мыслишкой.

«Умница!… Так вот, гость вошел в пустой дом, но в своем обычном состоянии ты вскоре исторг бы «лунное серебро» из крови, однако…»

Мне пришлось погрузиться в Саван.

«Да… И более ничто не мешало пришельцу воскресать… А кое-что и помогало…»

Что?

«Ты помнишь старую легенду?… Кровь дракона способна исполнять любые желания…»

Ерунда!

«Вовсе нет… Просто никто и никогда не добавлял: любые, кроме его собственных… А чего желает узник? Обрести свободу… И свобода была обретена…»

Угу. За счет моей.

«Ты об этом жалеешь?…» — Вопрос звучит странно: и вкрадчиво, и тревожно.

Жалею? Надо подумать. Соседство с кем-то совершенно чуждым и непонятным пока не принесло мне ничего хорошего, а сегодня… Сегодня едва не стало причиной преступления! Это ведь осколки Зеркала будоражили мою кровь?

«Конечно… «Лунное серебро» помимо прочих своих качеств обладает очень занятной особенностью: оно, не будучи в состоянии стать счастливым, стремится осчастливить того, в чьем теле находится… Конечно, осчастливить в соответствии со своим пониманием, что приводит к печальным последствиям…»

Продолжать не надо: результат я прочувствовал лично. От начала и до конца. Значит, оно так восприняло мои стремления? Будто все, чего мне не хватает, это постельные утехи?

«Уж так-то не упрощай…» — укоризненно насупилась Мантия. — «Твои мысли занимали одиночество и боль, а при виде девочки ты ощутил еще и некоторое родство… Близость ваших положений, которая принесла с собой нежное тепло… Какой должен был последовать вывод?… Нужно вас соединить, чтобы тепла стало больше… Разве не логично?…»

Логично. И совершенно не по-людски.

«А чего ты хотел от куска металла?…» — пожимает плечами Мантия.

Да ничего, собственно. Он больше не будет так… меня осчастливливать?

«Не будет, не волнуйся: ошибка осознана и запомнена…»

Не ошибка. Столкновение разных взглядов на вещи. Я не сержусь: грешно ругать за добрые намерения. Особенно того, кто делает первые шаги в мире. И… Откуда ты знаешь, что он все понял?

«Я могу его слышать…»

А почему я не могу?

«Откуда эта обида? Сам посуди: тебе мало разговоров со мной? Хочешь, чтобы голоса в твоей голове звучали, не переставая?..»

Э-э-э-э… Не хочу.

«То-то… Ничего, если возникнет надобность пообщаться, я переведу…»

А он… тоже меня не слышит напрямую?

«Когда как…»

Кстати! Это «он», «она» или «оно»?

«А ты не догадываешься?… Кто еще, кроме мужчины, будет искать решение проблемы одиночества в слиянии тел?…» — Довольное и неописуемо злорадное хихиканье.

***

«Поскольку Кружево метаморфа является двойным (и это верно даже для найо, только в данном случае количество скользящих Узлов превышает все разумные пределы), необходимо позволять Силе время от времени свободно течь по обоим контурам, для чего, собственно, Обращения должны проводиться с регулярностью, зависящей от вида, возраста, физического и духовного развития особи. В самом общем случае цикл Обращения составляет один месяц, и наиболее легко и естественно переход из одного облика в другой происходит в часы полнолуния, когда Нити бывают особенно податливыми. Если же отступать от предписанного природой порядка, второй контур Кружева (неважно, является ли он принадлежностью человеческого либо же звериного тела) не получает подпитки током Силы, что истончает составляющие его Нити, и в какой-то момент становится достаточно самого легкого прикосновения, чтобы их порвать…

Случается, по каким-то причинам метаморф оказывается неспособен к переходу из одного облика в другой. Тогда следует вмешаться в его Кружево и отсечь не использующуюся часть, пока не стало слишком поздно, потому что разрушение изнутри — гораздо опаснее, чем насильственное воздействие извне. Однако следует сознавать и другую опасность: лишенное предписанной от рождения части самого себя, живое существо с большим трудом сохраняет в себе жизнь. Речь идет в первую очередь о душевном здравии, которое не только неразрывно связано со здравием тела, но и зачастую определяет его, поэтому отсечение безопаснее всего проводить в младенчестве, когда сознание еще не успело обрести какие-либо четкие черты…

Наиболее яркий пример невозможности полноценного существования — смешение двух разных родов. Как правило, полукровки рождаются уже мертвыми, о чем позаботилась сама природа, но законы любят обходить все, кому не лень. И самое интересное, некоторым, действительно, удается сие сделать. Так, при связи человеческой особи и оборотня, находящегося в человеческом облике, велика вероятность получения жизнеспособного потомства, обладающего в полной мере качествами обеих сторон…» [11]

Я отодвинул книгу и забрался в кресло поглубже. С ногами. Люблю так поступать, хотя Магрит и ругает меня за то, что порчу обувью обивку.

К себе в комнату не пошел: и потому, что спать не хотелось, и потому, что тихая ночь располагала к неторопливым и обстоятельным раздумьям. А где думается лучше всего? Правильно, в библиотеке! Вот туда мое разбитое тело и притопало, разбудив мьюра-хранителя и заставив того выдать нетерпеливому читателю требуемую книгу. Впрочем, у меня была еще одна причина употребить ночные часы на труд разума: утром надлежало дать ответ шадд’а-рафу. На предмет того, намерен ли я попытаться осуществить надежду несчастного отца.

И что удалось почерпнуть из источника знаний? С одной стороны, немало, с другой, подробности дела уж слишком неприглядные.

Мой мудрый наставник, оказывается, не прочь дать волю шаловливым частям своего тела. Не мне его судить за подобные грешки, но, право, можно было быть и осмотрительнее! Если бы шадд и линна занимались… тем, чем они занимались (спариванием назвать — язык не поворачивается, любовью… А была ли там любовь?), в зверином облике, проблем бы не возникло. Ни малейших. Самое большее, что могло получиться, потеря плода, без ущерба для дальнейшего существования. Так нет же, они ухитрились пылать страстью друг к другу в облике человеческом, в итоге породив на свет ущербное дитя, не способное обернуться, потому что его Второе Кружево являет собой непотребное смешение несочетающихся фрагментов. Но даже тогда был шанс исправить ошибку: отсечь ненужные Нити. Почему ОН этого не сделал? Почему ОНА допустила бездействие?

«Неужели, не ясно?…» — тихо спрашивает Мантия.

Не ясно.

«Тяжело отрезать пути к отступлению, когда есть хоть один шанс из тысячи тысяч…»

Шанс? Кто сможет исправить Кружево без изменения сути? А, молчишь… Девочка обречена. Сколько еще она сможет протянуть? Год? Больше?

«Все зависит от обстановки, в которой находится дитя: душевное спокойствие продлит жизнь…»

Спокойствие, которого она вольно или невольно будет лишена дома. Чувствую, придется стать радушным хозяином.

«Только не вздыхай так тяжко: девочка милая, добрая и доверяет тебе…»

Это-то и плохо! С чего она решила мне доверять?

«Ты не оттолкнул ее, хоть и заметил неправильность…»

Как я мог ее оттолкнуть, если и сам… А, не будем об этом больше, ладно?

«Как пожелаешь…» — согласный кивок.

Скажи лучше другое. Я прикинул возраст… обоих детей. Получается любопытная картинка.

«Например?..»

Если дочери шадд’а-рафа примерно двадцать три года, а сыну — около тридцати пяти, то одна была еще младенцем, а второй находился в очень юном возрасте, когда…

«Продолжай!..» — Нетерпеливо понукает Мантия, но я не могу двигаться по логической цепочке дальше. Потому, что уже побывал у ее окончания, и там мое сердце кольнуло чувство вины.

Старик оставил без отеческой ласки своих малолетних детей, чтобы заниматься чужим, никому не нужным отпрыском. Не всякому под силу такая жертва. А он смог. Наверняка, ни на миг не переставал думать о малышах и тревожиться за них, но не давал мне почувствовать неладное. Щедрый дар, принося который, шадд’а-раф не мог рассчитывать на будущие выгоды. Хотя бы потому, что Путь, предписанный мне к прохождению, мог оборваться раньше срока. И чем я отплатил за бескорыстие и благородство тому, кто всеми силами старался позволить ребенку побыть ребенком? Ох…

Стыдно? Еще как. Самое нелепое: даже прощения попросить не могу. Не за что. Выше по течению времени я не знал того, что знаю сейчас, но поступал так, как считал правильным. Разумеется, иногда «правильность» подменялась детской обидой или яростью, а мой разум не умел отличать одно от другого. И сейчас-то не слишком научился… Знаю, что ответить старику. И отвечу. Но удовлетворит ли его мой ответ?..

Шурх, шурх. Мягкие войлочные тапочки шуршат по натертому паркету. Плюх! Ладошки упираются в стол, чтобы остановить скольжение. Ребенок, он и есть ребенок.

Смотрю в счастливые глаза, переливающиеся золотистыми искорками.

— Хорошо спала, маленькая?

Довольная улыбка служит мне ответом.

— Позавтракала?

Взгляд становится слегка растерянным, потом озаряется внезапной догадкой, и с возгласом: «Я сейчас!» Ирм уносится прочь из библиотеки, чтобы несколько минут спустя вернуться, обеими руками удерживая не столько тяжелый, сколько неудобный груз, и с забавной сосредоточенной миной на личике стараясь сохранить равновесие.

На полированную столешницу опустился поднос со снедью.

— Вот!

Блинчики? Омлет? Горячие булочки? Я столько не съем. То есть, съем, но рискую при этом маяться животом до обеда.

— Вообще-то, в этой комнате не принимают пищу, — виновато почесываю шею, а мьюр, выглядывающий из-за книжного шкафа, прямо-таки испепеляет меня взглядом.

— Лайн’А сказала: можно! — Девушка отчаянно закивала головой.

— Ну, если Лайн’А сказала, — как она забавно произносит имя волчицы: «Лаайна’Аа»… — Впрочем, ругать за крошки будут меня, а не ее.

— А если dou постарается быть аккуратным? — Голос, раздавшийся за моей спиной, счастлив и тревожен одновременно: такое состояние души свойственно женщинам, носящим в своем чреве будущую жизнь, а Лэни входит в их число. Месяца два уже, если не больше.

— Насорю обязательно, ты же меня знаешь.

— Знаю. Иди, погуляй, малышка: я скоро приду.

Ирм — понятливый ребенок, и не заставляет два раза намекать на то, что взрослые хотят посекретничать. Уходит. Нет, убегает, весело шурша тапочками. А Лэни начинает расставлять передо мной принесенный завтрак.

Есть что-то странно уютное в женских руках, занятых домашними делами. Что-то спокойное и уверенное, простое и сложное, загадочное и в то же время, не требующее объяснения. Мне нравится смотреть на смуглые пальцы, бережно касающиеся хрупкого фарфора, на блестящие черные волосы, заплетенные в косу, на слегка потяжелевшую и ставшую еще прекраснее фигуру. Если бы я мог хоть раз согреться в тепле лилового взгляда… Нет, не получится. По крайней мере, не сейчас, когда в ласке волчицы нуждаются те, что еще не могут громогласно заявить о своих желаниях.

— Вы не хотели меня видеть, dou?

— Почему ты так решила?

— Вы смотрите… с сожалением. Я помешала Вашим занятиям?

— Нет. Да и какие занятия? Так, книжку листал.

— Полночи? Должно быть, увлекательное чтение, — Лэни ловко балансирует между ехидством и почтением.

— Кстати, об увлекательности. От кого ждешь приплод?

Понимаю, что вопрос звучит не слишком вежливо, и пытаюсь смягчить впечатление выражением искреннего интереса на лице, но зря стараюсь: моя собеседница не обижается.

— Почему Вы спрашиваете?

— Приступ рассеянности приутих, и я, наконец-то, понял, почему ты проводишь дни в человеческом облике.

— О, так вот, о чем вы читали… — понимающе улыбается волчица. — Да, он был человеком.

— Был? Ты что, его съела?

— Конечно же, нет, хотя… Он такой аппетитный… И большой.

Большой? Аппетитный? Ой-ой-ой. Не хочется думать, но…

— Я его знаю?

Молчание, сопровождающееся потупленным взглядом.

— Лэни, ответь.

— Разве это так важно?

— Лэни.

Не хочу повышать голос, даже в этой игре.

— Право, я бы не хотела…

— Лэни, я жду.

Пауза, завершившаяся невинным:

— Твой знакомый великан.

Меня хватает только на то, чтобы спросить:

— И когда ты успела?

— Долго ли, умеючи?

Волчица смотрит на меня сквозь полуопущенные ресницы, довольная произведенным эффектом.

Все-таки, осуществила неизбывную страсть к улучшению породы. Что ж, могу только похвалить. А для заметания следов наверняка воспользовалась своими излюбленными «духами», которые в соответствующей концентрации быстро и надежно гасят у партнера память о нескольких последних часах жизни. Вспомнить можно, но только в том случае, если случайные любовники встретятся и окажутся в объятиях друг друга вновь. А повторной близости Смотрительница Внешнего Круга Стражи не практикует. Во избежание сложностей и возникновения взаимных претензий.

Растерянно тру лоб, собираясь с мыслями. И когда беглянки возвращаются домой, требую:

— Чур, если в помете будет рыженький, возьму себе!

Лэни растерянно распахивает глаза:

— Зачем, dou?

— Как это, зачем? Мне ведь полагается личный слуга, разве нет? А с такой родословной…

— А почему именно рыженького хотите взять?

— Значит, по второму пункту возражений нет?

Лиловый взгляд обиженно темнеет:

— Вы ожидали отказа? Именно от меня?

Ну вот. Доигрался. Подумать только, как легко мне удается задеть чувства волчицы! Странное умение я приобрел. Или же…

Едва удерживаюсь от желания залепить самому себе подзатыльник. Неужели с каждым днем существования я только тупею? Если собеседник горячо реагирует на каждую мою фразу, неважно, шутливую или серьезную, это означает одно: он открыт. Полностью. И разумом, и сердцем. А в такой ситуации любое неосторожное слово может нанести смертельный удар. Вот и Лэни… Признавая за мной наследственное право призвать на службу оборотня, несказанно огорчилась, когда из нелепой шутки сделала горький вывод: я плохо о ней думаю. На самом деле все совсем не так, но… Только бы не упустить момент!

— Послушай меня внимательно, Смотрительница. И смотри прямо в глаза! Я знаю: ты не откажешь. И никто другой не откажет, если речь идет о правах, принадлежащих мне с рождения. Но еще лучше я знаю, что моя прихоть может обернуться болью. И для меня, и для… моей игрушки. Тем более, если брать ее против воли. Поэтому можешь не волноваться: я не собираюсь заводить слуг. Обойдусь своими силами, как обходился до сих пор. А это… Была всего лишь шутка. Я ясно объяснил?

Волчица, все время монолога старательно выполняющая мой приказ по удержанию взгляда, немного успокоилась: по крайней мере, черты лица вернулись к прежней мягкости. Но я слишком рано радовался, потому что вдохом спустя услышал закономерный вопрос:

— А если вам предложат службу по доброй воле? Вы ее примете?

Неприятный поворот беседы. Не люблю темы про «доброе» и «недоброе». Ненавижу.

— Я подумаю.

В ответ на уступку следует настойчивое повторение:

— Но примете?

Щедро поливаю сливочным соусом тонкий, почти прозрачный блинчик и скатываю в трубочку.

— Видишь ли, милая… Отношения «хозяин-слуга» слишком сложны, чтобы устанавливать их, не подумав хотя бы чуть-чуть. Допускаю, кто-то может сойти с ума настолько, что напросится мне в услужение. И если это произойдет, что ж… Мы будем вместе решать, куда двигаться: назад или вперед.

— Но ведь можно шагнуть и в сторону, — тихо замечает Лэни.

— Можно. Но опять-таки, по обоюдному согласию. Все понятно?

— Вполне.

— Ты больше не обижаешься?

— Разве я обижалась?

— А кто только что дул губы?

Кусаю блинчик. Вкусно, фрэлл подери!

— Я вовсе не…

— Хорошо, забудем. Как ты себя чувствуешь?

Она нежно улыбается.

— Замечательно.

— И славно! Присмотришь за Ирм?

— Конечно, dou, Вы могли и не приказывать.

— Вообще-то, я прошу.

Как ни стараюсь говорить небрежно, но волчица улавливает в моих словах лишнюю сухость и сконфуженно опускает взгляд. Правда, ненадолго:

— Вы собираетесь уйти?

— Почему ты так решила?

— Просите присмотреть… Если бы оставались, лишние надзиратели были бы не нужны.

Ну да, конечно. Проговорился. Теперь придется рассказывать все, как на духу, иначе Лэни начнет собственное «расследование», от которого я схлопочу одни только упреки и неприятности.

— Я хочу встретиться с матерью девочки. Ты не спросишь, зачем?

— Думаю, я знаю.

— Вот как? — Удивленно сдвигаю брови. — Изложи свою версию.

— Вам нужно получить право на byer-rat [12]. Я угадала?

— Честно говоря, милая, я не ставил перед собой именно такой цели. То есть, ставил, но не собирался достигать, сметая все преграды на пути. Получится, так получится. Не получится, жалеть не буду.

— Вы, возможно, и не будете, но… Она, несомненно, пожалеет, если откажет вам.

Непонимающе ловлю торжественно-серьезный взгляд:

— Пожалеет? Совершенно необязательно.

— Есть вещи, в которых один не должен отказывать другому. Как женщина не должна отказывать мужчине на брачном ложе. А Вам… Отказывать Вам не только опасно, но и глупо.

— Почему это?

— Вы никогда не просите просто так, из каприза или желания причинить зло. Вы входите в Гобелен, чтобы укрепить истончившиеся Нити самим собой, как же можно заступать вам дорогу? Ведь тогда обрывки ударят по отказавшемуся от помощи. Если мать Ирм не утратила разум, Вы добьетесь того, чего желаете.

***

Добьюсь, чего желаю? Ай-вэй, если бы еще знать, чего именно!

Возможно, линна на время препоручит мне свое дитя. А дальше? Дальше-то что? Как можно собрать два рваных Кружева в одно, если изменения, проводимые извне, не только не приветствуются, но и строжайше запрещены? Задача неразрешима по определению. Я могу лишь обеспечить девочке пребывание в Доме, где о ней будут заботиться и оберегать от волнений. Либо… Оторвать ущербные Кружева. Совсем. И ребенок останется ребенком. Навсегда. Нет, тоже не решение. Больше похоже на приговор, причем не ей, а мне: она-то не сможет понять, ни что произошло, ни чего лишилась. Зато я буду понимать и чувствовать за двоих…

Завтрак я так и не доел, чему немало поспособствовал разговор с Лэни, приведший меня в странное состояние духа: хотелось и плакать от отчаяния, и гордо пыжиться. Приятно сознавать, что тебя считают достойным того, чтобы… Нет, просто: достойным. Но сам-то ты понимаешь: это — иллюзия. Туман в смотрящих на тебя глазах. А поскольку любой туман рано или поздно рассеивается, стоит только солнышку взобраться на небо повыше, пройдет некоторое время, и твоя ничтожность будет ясно видна окружающим. И как тогда себя вести? Убежать? Бросить вызов, отвечая взглядом на взгляд? И в том, и в другом варианте много подводных камней: либо тебя сочтут трусливым слабаком, либо наглым гордецом. А на самом деле ты… Ни то, ни се.

Миска с булочками была оставлена мьюру, хранителю библиотеки. Если бы кто-то видел, какие мне пришлось приложить усилия, чтобы мохнатый домовик принял скромное подношение! Сначала вообще было заявлено: «Взяток не беру, жалования хватает». Я пустился в объяснения, из которых, как полагал, следовало: булочки — вовсе не взятка, и оставляются без моего внимания с сожалением, просто потому, что в желудок больше не лезет. Тогда мьюр обиделся и изрек: «Негоже добропорядочному домовому недоедки подъедать». Пришлось идти на второй круг доказательств и оправданий. В результате довольный мьюр утащил угощение в свой закуток, а я, смертельно уставший от препирательств, но выторговавший право являться в библиотеку в любое время суток (разумеется, не с пустыми руками), вернулся к себе в комнату и потратил полчаса на приведение внешнего вида в относительный порядок. Проще говоря, умылся, причесался и переоделся. Нормальные существа занимаются этим до принятия пищи, но ваш покорный слуга давно уже не претендует на «нормальность».

Завершив утренний туалет, я, в ожидании шадд’а-рафа, устроился в холле, на лестнице, прислонившись спиной к перилам, и, чтобы минуты бежали быстрее, перебирал в памяти строки, прочитанные ночью.

Механизм наследования признаков очень интересен, и хоть до «Слияния Основ» мне во время учебы добраться не посчастливилось, знаний из разряда «вокруг да около» вполне хватило, чтобы разобраться в основных этапах процесса.

Основное и изначальное назначение физической близости состоит в продолжении рода, а спаривание существ разных видов обычно не приносит потомства, потому и происходит крайне редко. Однако если у существ есть что-то общее в строении, результатом их… м-м-м-м, страсти может стать новое существо, объединившее в себе качества своих родителей. В принципе, очень легко установить, появится ли отпрыск у двух особей разных видов: достаточно взглянуть, имеются ли в Кружевах потенциальных родителей одинаковые фрагменты. Если имеются, и, более того, захватывают в себя ряд ключевых Узлов, можно смело браться за дело! Но только в том случае, если Кружево одного проще по структуре, чем Кружево другого. Поэтому очень легко и просто возникает потомство у оборотня и человека, да и вообще, у человека и других человекоподобных рас: схожий каркас основного Кружева. А поскольку у людей нет никаких надстроек над исходным рисунком, появляющийся на свет ребенок несет в себе все, что ему удалось урвать от более «сложного» родителя. Разумеется, отдельные фрагменты теряются: им просто не за что зацепиться. Но какие-то остаются. И при удачном стечении обстоятельств остается очень много всего. Еще играет роль то, кто из родителей принадлежит к какой расе, в каком облике происходило спаривание, в какой фазе была луна и всякая прочая ерунда, на деле ерундой вовсе не являющаяся. Но это относится к слиянию человека и оборотня. А если встречаются два оборотня разных Племен?

Ирм не смогла бы родиться, если бы оба преступивших не были кошками: близкие рисунки изнаночного слоя помогли сформировать ущербное и слабое, но ограниченно жизнеспособное Кружево. Вот только оно, совмещая в себе и разные рисунки, не позволяет девочке обернуться. Просто потому, что конечная цель не определена однозначно. Возможно, при искусственном подавлении Кружева одного из родителей в момент зачатия появлялся шанс на задание процессу нужного направления, но… Время упущено, и вспять уже не вернется. А я вовсе не бог, чтобы менять правила игры по своему желанию. Чего же хочет от меня старик?..

— Я заставил Вас ждать, dan-nah? — Вежливый и немного тревожный вопрос оторвал меня от размышлений.

Шадд’а-раф стоит рядом с лестницей, терпеливо ожидая, когда я соблаговолю обратить на него внимание. Хорошо еще, коленями пол не натирает.

— Нет, ты пришел вовремя.

— Вы следили за временем?

В хрипловатом голосе чувствуется тепло улыбки. Конечно, прекрасно зная мою способность, погружаясь в раздумья, забывать обо всем вокруг, старик не мог удержаться от шутки. Доброй.

— Не следил. Зато оно всегда следит за тем, чтобы встречи происходили именно в назначенный момент, не раньше и не позже. Так зачем делать лишнюю работу? Доверимся тому, кто лучше нас с ней справляется!

Янтарные глаза вспыхивают светлыми искорками.

— Разумный подход. Позволите и мне к нему прибегнуть?

— Ты уже… прибег, всучив мне своего очередного ребенка. Я что, так и буду заниматься делами твоей семьи? Не слишком ли много чести?

— Много, — согласно кивает шадд’а-раф. — И я скорблю, что не в моих силах оплатить этот долг.

— Ай, брось! Долги, платежи… Надоело. Будем считать, что я сам, по собственной воле, взял на себя заботу о девочке. На свой страх и риск. Правда, спешу сказать: ничего не обещаю. Не знаю, как и куда двигаться.

— Это неважно, dan-nah. Главное, решиться сделать шаг, а направление… Оно найдется. Чуть позже.

— Мне бы твою веру, — рассеянно кусаю губу.

— Разве у Вас нет своей?

Вопрос звучит не удивленно, а укоризненно. Мол, зачем мне еще одна безделица, если в кошельке звенят сотни других.

— Нет. Я разучился верить. А когда-то умел…

Старик отводит взгляд, заставляя меня снова чувствовать вину. Нет, в этот раз не стану убегать. Пора признаться в своей ошибке. Что бы из этого ни вышло.

— Я сожалею.

— О чем, dan-nah?

— О своем поведении. Нет, не сейчас. Тогда. Я вел себя…

— Безупречно.

— Безупречно? — Усмешка получается горькой и едкой, как сок одуванчика. — А что значит «безупречно»? То, что меня нельзя упрекнуть в чем бы то ни было? Или то, что мои поступки не вызвали упрека?

— Вы можете выбрать любой ответ, — спокойно отвечает шадд’а-раф, и в этом спокойствии слышится обреченность приговоренного. К смерти? Нет, к памяти, что куда страшнее.

— А я предоставлю право выбора тебе. Справишься?

— Dan-nah, это…

— Невозможно? Увы. Тогда выслушай то, что я скажу, и не смей перебивать. Вчера я сравнил возраст твоих детей с числом прожитых мной лет и пришел к любопытному выводу. Оказывается, они были совсем крохами, когда ты оставил их, чтобы возиться с чужим ребенком. Оставил без своей любви, без ласки, без… да просто без тепла, в котором они нуждались. Не знаю, что заставило тебя так поступить, не буду гадать. Но каковы бы ни были твои мотивы, я не заслуживал того, что получал. Не понимал всей глубины дара и его цены. Для тебя. А потом сделал еще хуже: упрекнул. Нашел тень там, где ее не было… И с отцом, и с сыном. Мне следовало бы извиниться и перед ним, как ты считаешь?

— Извиниться? Нет, он еще слишком юн и пытается мчаться, когда следует замедлить шаг. Поэтому и налетает на стены, — старик улыбается, грустно и ласково. — И пусть лучше эти стены будут построены вами, чем кем-либо еще… Он никак не может решить, какие чувства испытывает: и ненависть, и восхищение, и привязанность — все смешалось в одном котле, но зелье еще не вызрело. Должно пройти время. Может быть, много. Может быть, совсем чуть-чуть. Он разберется в самом себе. Как разобрались вы.

— Я? О нет, я только больше запутался!

— Потому что за последней дверью оказался новый коридор? Так бывает. А за ним окажется еще один и еще… Вы не хотите идти дальше?

— Не знаю. Мне кажется, я удаляюсь от чего-то важного.

— Так только кажется: все самое важное всегда будет с вами. Внутри вас. Поэтому не нужно бояться новых дверей.

— Думаешь? — Изучаю узор паркета. — Сделаю вид, что поверил.

— Я отправил ей Зов. Она придет. Но не сюда, а в выбранное ей место. Вы согласны?

— Почему бы и нет? Прогуляюсь немножко. Далеко?

— Северный Шем, постоялый двор на тракте Тиеле. Рядом с ее Лесом. Это самое удобное место, куда выводят Пласты.

— Хорошо. Как скоро?

— Она узнает, когда вы появитесь, и придет.

— Надеюсь, без особого опоздания… Хотя дамы любят проверять терпение кавалеров.

Старик пожимает плечами, словно говоря: «Но за это мы их и любим, не правда ли?»

— Что ж, буду собираться в дорогу. Пожелаешь мне удачи?

Янтарные глаза лучатся смехом:

— Удача — всего лишь случайная гостья на нашем Пути, dan-nah. А вот необходимость вечно идет рядом и учит нас самих совершать чудеса. Без чьей-либо помощи. Так что вам нужнее?

— С этой точки зрения у меня уже все есть, но… Кое-чего ты все-таки не сказал.

— Чего же?

— Почему много лет назад ты пренебрег счастьем своих детей?

Шадд’а-раф смотрит пристально, но чувствуется, скольких сил ему стоит не отводить взгляд.

— Они были зачаты и рождены в любви. У них были тетушки и дядюшки, нежные и заботливые. У них было достаточно тепла, чтобы пережить зиму разлуки со мной. У вас… не было ничего, и ваша зима могла никогда не закончиться, навечно погребая душу под снегом. Можно было пройти мимо. Можно было остаться и развести огонь в очаге. Я сделал свой выбор. вы полагаете его неправильным?

Он ушел, не дожидаясь ответа, а я долго еще сидел, спрятав лицо в сложенных на коленях руках.

Никогда не требуйте ответа, если имеете хоть малейшее представление о том, каким он может быть. И уж тем более, не требуйте отвечать, если результат вашей настойчивости совершенно непредсказуем! Потому что будет больно. Очень. Мало того, что почувствуете себя дураком, так еще чужие чувства разбередите, а это уже можно счесть издевательством. С вашей стороны.

***

Постоялый двор был похож на все дворы мира, но не внешним видом, а духом, ведь приземистый сруб призван в первую очередь сохранять в тепле своих часто меняющихся обитателей, а не услаждать взоры. Зато обещанием уютного отдыха пропитано все, начиная от заботливо расчищенных дорожек, до прогалин в инее, покрывающем стекла окошек. Должно быть, летом постройки выглядят мрачно и тяжеловесно, но в разгар зимы, укутанные белыми одеялами, кажутся совершенно сказочными. Да и лес вокруг почти волшебен. Только немного страшновато ступать под его полог: на сосновых лапах осели снежные клоки таких размеров, что лично мне хватит удовольствия, если ветер колыхнет ветки три, не больше.

— Мы зайдем внутрь?

— Мы будем ждать здесь?

Найо. Не отходят от меня ни на шаг. Хорошо, хоть согласились принять облик, более подходящий для путешествия, чем бесконечная смена масок, правда, с их стороны уступка заключалась лишь в зимней одежде, а вот мне нужно держать Обращения под контролем. Я и держу. Когда рядом есть кто-то, кроме нас троих.

— Зайдем, конечно! Не знаю, как вам, а мне на морозе холодно.

Низкая дверь распахнулась без скрипа в петлях, но кряхтя сочленениями досок, и в лицо дохнуло теплом. Эх, хорошо натоплено! Дневного света маловато, но хозяева не поскупились на свечи: можно разглядеть все, что душе угодно. Два массивных стола, за которыми расселись семеро человек. Наверняка, местные селяне, а не купцы: характерные открытые широкие лица и светлые глаза северян. А сюда зашли погреться, кружку-другую пропустить, да новостями и сплетнями разжиться… Тем лучше: меньше шансов завести ненужные знакомства. Потому что стоит где-нибудь случайно сойтись с представителем торгового племени, он будет преследовать вас всю вашу жизнь. И искренне радоваться встрече, ставя, как правило, своего знакомца в неловкое положение.

— Мир этому дому! — Громко и чуточку торжественно провозглашаю я, пока найо, фыркая и хмыкая, принюхиваются к окружению.

Знаю, им не по нраву тяжелый воздух, пропитанный дымом и ароматами потеющих тел, но ничего не поделаешь: место назначено, и я на него прибыл.

— И вам мир, добрые путники! — Отвечает на приветствие дюжий мужчина.

Если мой знакомый рыжий великан крупен, но во всех направлениях пропорционально, то хозяин постоялого двора всю свою жизнь раздавался исключительно вширь. Наверное, чтобы не надо было пригибаться под низкими притолоками. И даже не определишь, сколько ему лет: волосы белесые от рождения, лицо изборождено морщинами, но морщинами, если можно так выразиться, трудовыми, а не возрастными. Голос звучный, гулкий. Или кажется таким из-за эха, отброшенного назад потолком? Рубаха и штаны из шерстяного полотна, отороченные мехом сапоги да меховая безрукавка: для помещения вполне достаточно, но сдается мне, что точно так он же ходит и по двору. И совсем не мерзнет.

— Найдется свободный уголок?

— Отчего ж не найтись… Есть комната. Втроем-то уместитесь?

— Потеснимся, в обиде не будем.

Коридор, узкий не вследствие размеров, задуманных неизвестным мне зодчим, а заставленный кадушками, сундуками и прочими предметами, необходимыми для хранения потребных хозяйству вещей, привел нас к очередной низкой двери, за которой оказалась очень даже милая комната. Правда, не особенно большая и светлая, но вкусно пахнущая хорошо высушенным сеном. Э-э-э-э-э… А кровать-то одна. Положим, двое на ней уместятся, а где спать третьему? Я, конечно, не собирался задерживаться на ночлег, но день опасно приближается к вечеру, и если линна заставит себя ждать, придется отправляться домой только поутру, потому что брести в темноте по сугробам до смыкания Пластов будет не самым приятным времяпрепровождением… Ладно, придумаем что-нибудь.

Пока я снимал верхнюю одежду, найо успели не только сделать то же самое, но и совершили несколько игривых кругов по комнате.

— Вот что. Я пойду, погреюсь и что-нибудь кину в рот, а вы… Можете заняться, чем хотите. Только без шалостей! Не хватало мне еще перед здешними хозяевами краснеть.

— Мы будем осторожными.

— Мы будем послушными.

Да уж. Не верю ни единому слову, и особенно не верю блестящим вишням нахальных глаз. А закрывая за собой дверь, понимаю всю справедливость опасений, потому что слышу:

— Мяв-мяв, мой котик!

— Ур-р-р-р-р-р!

И горестный скрип кровати, принявшей на себя тяжесть двух тел.

В зале наблюдались все те же лица. При моем появлении неспешный разговор слегка замер, но стоило мне сесть на свободное место и попросить хозяина принести кружку эля, жизнь снова пошла своим чередом. А я даже удостоился чести быть приглашенным к общению.

Один из селян, щеголявший шапкой из сильно полысевшей перед смертью лисы, кашлянул (ему, наверняка, думалось, что вежливо, а вот мне сразу захотелось отсесть подальше, но я мужественно поборол это желание) и поинтересовался:

— Откуда путь держите?

— С Запада, почтенный.

— Далековато, — протянул мужик. — И давно выехали?

Я прикинул расстояние и время, чтобы не попасть впросак:

— Из Виллерима — месяца два.

— Это ж значит, прямо с Праздника?

— С него самого.

— А правда, в тамошней столице в Середину Зимы бочки с вином на площадях ставят? — Продолжал любопытничать селянин. Остальные его товарищи спрашивать о чем-то пока остерегались, но слушали внимательно.

— Правда.

— И всем без платы наливают?

— Без платы, — кивнул я. — Только то вино тяжелое да мутное, и после него непременно надо опохмелиться, а трактирщики такую цену заламывают, что дешевле трезвенником быть.

— Это точно, — захмыкали и закивали все. Разговор наладился.

— А как на Западе, мирно живут? — Теперь инициативу перехватил тот из селян, у которого нос был мясистее и краснее, чем у других.

— Мирно.

— Войск не собирают?

— А с чего? Вроде с соседями ссор не было. Или с вашей стороны виднее?

— Да нет, мы люди терпеливые, первыми в драку не полезем, — важно заявил мой собеседник.

— Что достойно уважения!

Мы чокнулись кружками, и совсем, можно сказать, породнились.

Выспросив еще несколько подробностей столичной жизни, порядком уже подвыпившие посетители постоялого двора вернулись к обсуждению местных тем. И одна из них, признаться, показалась мне немного странной. Сухонький старичок пожаловался на осквернение могил:

— Два погоста подчистую раскопали, за третий принялись, да видно их что-то вспугнуло, и бросили.

— Кого вспугнуло?

— А, труповодов этих ненасытных.

— Труповодов?

Я понял, что речь идет о некромантах, и переспросил скорее от удивления, чем от желания узнать еще одно определение племени охотников за мертвыми телами, но старичок посчитал мой вопрос полной неосведомленностью, потому что охотно пояснил:

— Ну, те, что мертвяков поднимают, да заставляют постыдным делом заниматься!

— Каким таким постыдным?

— А из могилы вылезать да по белому свету шастать, людей пугать — разве ж не постыдно? Их честь по чести похоронили, Серой Госпоже подарки подарили, а они — снова за свое? Самое постыдное! — Праведное негодование заставило старика затрясти бородой.

— Постыдное, дедушка, постыдное… А давно это было-то?

— О прошлом годе. Последний раз весной копали.

— И с тех пор больше на погосты никто не наведывался?

— Я ж говорю, вспугнуло их что-то.

Или кто-то. Занятно. И ясно, почему об этом совсем не было слышно: глубинка, да еще на Севере, куда редко кто забредает, а караваны ходят всего два раза в год: по устоявшемуся санному пути, и в разгар лета. Впрочем, совершенно необязательно это были некроманты: захоронения могли и воришки в поисках поживы разрыть, и звери подкопать. Да и не установить точно принадлежность осквернителя к магическому искусству, если прямо на погосте не совершалось наложение заклинаний. А насколько могу судить, труповоды очень осторожны и не станут лишний раз кричать о своем промысле на всю округу, так что… Не имеет смысла расспрашивать дальше: либо нужен прямой очевидец, либо тот, кто пошел по следам, да куда-нибудь вышел.

Дедуля не заметил ослабления интереса с моей стороны и продолжил трещать о мертвяках и их проделках, щедро сдабривая правду вымыслом: минуте на пятой замысловатого рассказа я совершенно перестал следить за нитью повествования, лишь изредка поддакивая и кивая. К счастью, нашлось средство, которое легко осушило источник красноречия моего соседа: прямо перед нами на стол водрузилось блюдо с запеченной в тесте рыбой. От кушанья исходили такие ароматы, что старичок мигом забыл обо мне и расплылся в довольной улыбке:

— Ай, госпожа Ниили, ай золотые ручки! Все-то балуете нас, грешных!

— Мне в том труда нет, Оле, я от того радость получаю.

Женщина, принесшая рыбу, была немолода, но только спустя несколько вдохов, собрав ощущения воедино, я понял, почему она показалась мне гораздо старше, чем выглядела.

Упругая кожа с тонким рисунком морщинок, бесцветные волосы, косами уложенные вокруг головы, блекло-голубые глаза, прячущие на своем дне счастье просто жить, и статная фигура могли принадлежать особе не старше сорока, но под этим пластом прятался другой, говорящий: не только не сорок, а дважды или трижды по сорок лет, если не больше, прожила на свете улыбчивая хозяйка. На меня смотрела линна. Смотрела оценивающе и чуть расстроенно, словно ее ожидания не оправдались.

Я хотел было спросить, не она ли мать Ирм, но вовремя остановился. Нет, не она: не могла женщина с таким мудрым взглядом совершить опасную глупость. Она не позволила бы шадд’а-рафу украсть свой разум. Хотя бы потому, что у нее этот самый разум присутствует и, похоже, в больших количествах.

— Это ты просил встречи?

— Да, почтенная.

— Тогда поторопись: тебя уже ждут.

***

И правда, ждут: невысокая крепенькая девица, веснушчатая и рыжая, непоседливая, как огонь. С того момента, как я переступил порог комнаты, прикрыл дверь и сделал пару шагов навстречу гостье, она успела почесать нос, потеребить косички, одернуть меховую курточку, присесть на лавку, снова вскочить и замереть, наконец, на одном месте, так и не придя к решению, как меня встречать.

Найо, проникновенно-серьезные, расположились по обе стороны от девицы, всем своим видом показывая, что не позволят ей ничего лишнего в отношении меня. Надо сказать, присутствие охранников линну расстроило: она недовольно сморщилась и первым делом заявила мне:

— А этих зачем с собой притащил?

— Во-первых, не притащил, а привел. А во-вторых, они сами решают, куда и за кем им следовать. Лучше скажи, ты — та, кого я хотел видеть?

— А сам не можешь определить? — Ехидно спросила девица.

— Наверное, могу, но не считаю это вежливым. Итак?

В самом деле, могу: для этого достаточно погрузиться на Третий Уровень Зрения и сравнить рисунки Кружев. А можно и не заходить так далеко, остановившись на Втором [13].

— Меня прислали взглянуть на тебя.

М-да? Значит, личным свиданием я не удостоен. Почему бы это?

— Взглянула?

— Угук.

— И каковы будут твои дальнейшие действия?

— Ты хочешь поговорить с Ивари, — заявила линна. — Верно?

— Если мать Ирм зовут именно так, то да.

— Так зовут, так… — недовольное бурчание. — Только она к тебе из Леса не выйдет. Ей линн’д-ари [14]запретила.

— Значит, мне нужно пойти к ней.

— По-о-о-о-ойти? — Насмешливо тянет девица. — А кто сказал, что тебе позволят?

— Не позволят? Почему?

— Линн’д-ари не пустит под полог Леса Разрушителя.

Вот как? Быстро же разносятся слухи по земле: последняя кошка уже про меня знает. Ну как так можно жить? Нигде не найти покоя.

— Чем же я заслужил отказ?

— А то сам не догадываешься! Всем известно, что убиваешь одним прикосновением… если не сдержишься.

— Не совсем так, дорогуша. И потом, я умею сдерживаться.

— Да неужели? — Темно-голубые глаза недоверчиво сузились. — А линн’д-ари в это не верится!

— Это ее трудности. Мне нужно поговорить с Ивари, и я поговорю с ней.

— По трупам пойдешь?

— Постараюсь найти другой путь, если позволишь.

— Ну… Есть, вообще-то, способ. Только ты не согласишься, — равнодушно брошенная фраза.

— Какой способ?

— Да не согласишься, о чем тут говорить!

— Сначала я должен узнать, на что не соглашусь. Или это тайна?

Линна делает справедливый вывод:

— Раз спрашиваешь, а сам не знаешь, тайна.

— Будем топтаться на месте или двинемся дальше?

Не скажу, что мне стало любопытно, но никогда не мешает узнать о себе что-то новое, верно? Особенно, касающееся безопасности. И моей, и всех остальных.

— Линн’д-ари говорит, что можно тебя стреножить, — неохотно начинает рассказывать девица. — Ну, сделать так, чтобы ты вокруг себя смерть не плескал.

— И как именно «стреножить»?

— Вот они знают, — кивок в сторону найо. — Взять иголки и в спину воткнуть.

Иголки? В спину? Ну-ка, драгоценная, пролей свет на бездну моего незнания!

«Что ты все с чепухой ко мне пристаешь, а? Отвлек от такого милого зрелища!..» — сокрушается Мантия.

Зрелища, значит? Что и как в меня надо воткнуть, говори!

«Ты же все слышал… Иголки… В спину…»

И что изменится?

«Блоки, поставленные в определенных Узлах Кружева, меняют направление потоков Силы, задавая противоположную полярность…» — нудное ворчание не объясняет ровным счетом ничего.

Какой Силы? Какого Кружева? У меня ничего этого нет.

«Положим, Кружево есть, только… наоборот… И течет по нему не Сила, а Пустота — ее отражение в Зеркале… А все остальные правила действуют точно так же… И если воздействовать на твои Узлы материально, произойдут изменения и на прочих уровнях… Понятно?…»

Хм. Допустим. Значит, если воткнуть иглы… Кстати, в какие именно места?

«Между позвонками…»

По всей длине?!

«Почти…» — довольная ухмылка.

Это поможет запереть Пустоту внутри?

«Да… Но не обольщайся: на тебя магия действовать по-прежнему не будет…»

Почему?

«Потому что в данном случае меняется только взаимодействие с Силой… Если вектор ее приложения будет направлен в твою сторону, он, добравшись до твоего личного Периметра, сложится с векторами внутри тебя и поглотится ими с изменением значения… А вот направлять Пустоту вовне себя ты не сможешь…»

Любопытно. Почему мне об этом никто раньше не рассказывал?

«Чтобы не захламлять твою голову лишними глупостями…»

Хорошо. Другой вопрос: почему это не применили ко мне вместо «алмазной росы» или вместе с ней? Ведь тогда…

«Не оскорбляй даму своим невниманием!…» — буркнула Мантия, обрывая разговор.

Даму? Ах, да.

Линна стояла, скрестив руки на груди и постукивая пальцами. Ожидает мое решение? Действительно, надо решать. Хоть что-то. Но возвращаться с пустыми руками… Зачем вообще тогда все затевал?

Я обратился к найо:

— У вас есть нужные иглы?

— Сколько хотите.

— Всегда с собой.

— Вы знаете, как и что нужно делать?

— Лучше всех.

— Тверже всех.

— Сколько это займет времени?

— Полчаса, — дружный ответ.

— Ты подождешь столько? А потом отведешь меня к Ивари?

Девица хлопает губами, но кивает.

— Хорошо.

Оголяю спину. Сразу становится зябко, но за указанное время сильно замерзнуть не успею. В руках одного из найо вижу продолговатый футляр, в котором… Бр-р-р-р-р! Матово и масляно мерцают иглы. А длинные-то какие: по-моему, насквозь проткнуть можно. И позвоночник, и меня. Всего.

— Мне нужно лечь или можно остаться стоять?

— Это не имеет значения.

— Это не окажет влияния.

— Тогда приступайте!

— Будет больно.

— Будет страшно.

— Начинайте! Чем раньше появится боль, тем быстрее я к ней привыкну… Ну же!

Один найо стискивает пальцы на моих локтях, крепко прижимая руки к бокам, второй заходит за спину. Когда острие иглы касается кожи, зажмуриваюсь: почему-то легче переносить неприятные ощущения, когда не видишь, как и по чьей вине они возникают. Сейчас последует первый укол и…

— Остановитесь!

Даже не крик, а всхлип. Отчаянный. Испуганный. Жалобный.

Распахиваю глаза, встречаясь взглядом с линной.

— Я что-то делаю не так?

— Не надо!

— Чего не надо?

Она падает на колени и обхватывает руками мои ноги, отталкивая найо в сторону.

— Не надо…

— Прости, милая, но я совершенно ничего не понимаю. Ты сказала, это единственный способ, который позволит мне встретиться с Ивари. И поверь, мне очень нужно с ней встретиться… Почему же теперь передумала?

— Не надо ни с кем встречаться… — залитое слезами лицо.

— Вот что, сначала встань, — наклоняюсь, подхватывая линну под мышки, и поднимаю на ноги. — А теперь объяснись.

— Не надо… встречаться… простите меня, dan-nah… я не поверила ему… а он ведь сказал: ты сама все поймешь… сама увидишь…

Запутавшись в сбивчивой речи девицы, качаю головой:

— Пожалуйста, по порядку! Почему не надо встречаться?

— Потому что… Я — Ивари.

Так. Можно было догадаться. Идем дальше:

— Почему ты назвала меня «dan-nah» и за что просишь прощения?

— Я хотела заставить вас сделать такое ужасное…

— Не особенно.

— Это очень плохо, я знаю, мне бабушка рассказывала.

Интересная бабушка. Надо бы с ней познакомиться.

— Так почему «dan-nah»?

— Потому что ОН так вас называет, — бесхитростный ответ, в котором слово «он» звучит с такой нежностью и восторгом, что сразу ставит все на свои места.

— И что же именно «он» сказал, а ты не поверила?

— Он сказал, что вы — истинный dan-nah и никогда не помните о себе.

Не помню? Скорее, ни на минуту не забываю… Старик слишком высокого мнения о своем незадачливом воспитаннике. Все, что я совершаю, жуткие глупости. Единственная радость состоит в том, что они бьют прежде и сильнее всего по мне, а не по кому-то другому. Как волна, наталкиваясь на волнорез, продолжает свой путь лишь осколками прежней мощи… Но я устал спорить:

— Пусть будет так. Ты знаешь, зачем я пришел?

— Да. И что скажешь?

— Для меня будет великой честью, если Вы примете на себя заботу о нашей малышке.

— А если отбросить этикет? Если доверить словам то, что прячется здесь? — Я коснулся груди линны.

Зимняя синева глаз снова подернулась дымкой слез:

— Позаботьтесь о ней, dan-nah… Мы — не смогли.

— Ты любишь его?

Молчание и взгляд, не требующий дальнейшего уточнения.

— Вы понимали, что не можете быть вместе?

Робкий кивок.

— Но все же не удержались… Ох, ну что с вами делать? Скажи хоть, вам было хорошо?

Невинно опущенные ресницы и румянец во все щеки.

— Понятно. Не могу ничего обещать, кроме того, что буду искать решение. Найдется оно или нет, неизвестно. Так что, чур: не обижаться! — Смахиваю пальцем очередную слезинку, задумавшую скатиться по веснушчатой щеке.

***

Выставив за дверь обоих найо и совершенно потерявшуюся между счастьем и чувством вины линну, я, наконец-то, получил возможность одеться и отдышаться. А также поболтать. С той, которая обожает уходить от разговора всеми правдами и неправдами.

Так почему это способ не применили мои родственники?

«Мог бы и сам понять…»

Например? Требовалось мое согласие? Оно у них было. Что еще?

«Ты никогда не поумнеешь настолько, чтобы сразу находить нужный смысл в ворохе фактов…» — огорченно замечает Мантия.

Да, не поумнею! А ты у меня на что? Ну-ка, рассказывай!

«Из чего сделаны иглы, которые должны были в тебя воткнуться?..»

Из…

Я вспомнил матовое мерцание, очень знакомое и очень похожее на…

«Лунное серебро»?

«Именно!… А поскольку после свидания с Зеркалом в твое тело попала этого серебра целая уйма, да не просто попала, а осталась в нем жить, совершенно бессмысленно и глупо тыкать туда же новые «слезы Ка-Йи»: они попросту будут впитаны тем, кто живет в твоей крови…»

А если бы его не было? Что было бы тогда? Они тоже растворились бы?

«Ворвавшиеся в кровь в другом настроении и без приглашения, они исчезли бы, но… Не сразу… Принеся достаточно страданий и вреда…»

Вреда?

«Когда ты не можешь выпускать Пустоту в мир, необходимо ее подкармливать, и очень часто… В противном случае, она начнет пожирать тебя самого…»

Милая перспектива. Но… Почему ты сразу не сказала, что иглы мне не страшны?

«Чтобы было принято независимое решение …»

Поганка! Если бы я заранее знал…

«И что бы ты сделал?..» — искреннее любопытство. — «Обманул бы бедную девушку?..»

Никого бы я не обманул!

«Да-а-а?… А разве не обман — сделать вид, что подчиняешься обстоятельствам, когда на самом деле они подчинены тебе?..»

Тьфу на тебя!

Мантия, конечно, права: обладая всей полнотой знаний, я поступил бы нечестно, соглашаясь на предложенные линной действия. И перед ней нечестно, и перед собой… стыдно. А когда мне стыдно, я ищу способ отвлечься от неприятных мыслей. Например, выпить и закусить. Наверное, пока я отсутствовал, всю рыбу уже съели. Точно, съели. Конечно, проверю, но…

Так и есть, столы девственно пусты. Ни рыбы, ни селян, ни других следов их пребывания. Разошлись по домам? Верно, дело-то идет к вечеру. Только у большого камина в зале сидит старая линна и что-то перебирает ловкими пальцами. Прядет… Шерсть? И необыкновенно красивую: пушистую, бело-золотистую и такую легкую, что я едва почувствовал ее вес на своей ладони, когда, с разрешения хозяйки, взял в руки несколько нитей.

— Что, нравится?

— Замечательная пряжа! А как она будет смотреться в узоре…

В голову пришла мысль о том, что весной мне надо побывать у нареченной «дочери», а являться с пустыми руками — невежливо.

Голубые глаза ласково прищурились:

— Умеешь вязать?

— Немного. И я бы приобрел у Вас такую шерсть, но…

— Но?

— Она ведь не продается, верно?

Теперь улыбнулись и губы.

— Верно.

Конечно, не продается! Пух, вычесанный из подшерстка оборотней-кошек — да ему просто нет цены.

— Но я могу его обменять.

— На что?

— От дороги к югу, в трех сотнях шагов есть большой куст огнянки. Принеси мне ветку с ягодами, там поглядим.

— Всего лишь ветку?

— А больше не надо.

Больше, и в самом деле, не потребовалось. Только принес я не ветку, а горсть ягодок, которые подобрал под кустом, потому что… Знаю, прозвучит глупо, но куст огнянки, усыпанный алмазной пылью инея, выглядел произведением искусства, а когда алое закатное солнце полыхнуло на глянцевых боках грозди ягод, каким-то чудом уцелевшей на тонкой ветке, я понял, что не смогу ее сломать. И потому, что обломанные ветки у огнянки не отрастают вновь, и потому, что… Это просто было красиво. Как красивы полевые цветы, но до тех пор, пока не сорвешь их и не принесешь в дом, где они быстро поникают головками и теряют свое очарование.

Примерно то же самое я и сказал линне. Она выслушала, внимательно и задумчиво, потом кивнула и пригласила:

— Идем, нагрею тебе медовухи: она с огнянкой чудно хороша получается!

— Я принес ягоды… для этого?

— А для чего же еще? Я лишь хотела узнать, как ты поступишь.

— А как я должен был поступить?

— Тебе виднее.

— А если бы я принес целую ветку? Это было бы правильно?

— Наверное, — она беспечно улыбнулась. — Но ты поступил иначе. По-своему. Не так, как предложено. А значит, внучка отдала свое дитя в надежные руки.

— Внучка? Вы говорите об Ивари?

— Маленькая глупая девочка, попавшая в сети любви… Мне немножко ее жаль, но еще больше я за нее рада, потому что тепло в сердце — лучшая награда, которую можно получить от мира.

— Даже, если любовь безответна?

— Даже так. Потому что, когда любишь, начинаешь видеть все иначе.

— Сквозь туман?

— Сквозь кружевную занавесь, которая и сама по себе прекрасна, и прячет за собой настоящие чудеса… Ну, хватит воздух словами гонять! Идем, угощу!

— Чем? Рыбы-то не осталось…

— Ты об этом? Ай, не жалей, я тебе соленой дам: пальчики оближешь!..

Есть много разных способов достижения желаемого результата, в частности, выяснения подробностей об интересующей вас персоне. Один из самых простых — вопрошение, то есть, попытка получить ответы на ряд прямых вопросов. Но иногда нагляднее и эффективнее другой путь: поставить задачу и предложить несколько способов ее решения, а уж выбор того или иного способа ясно охарактеризует испытуемый объект. Так и поступила со мной старая линна. Попросила об услуге, сразу же подсказывая, как оная должна быть выполнена. Подталкивая к очевидному решению. Проще всего было сломать пресловутую ветку, тем самым давая понять: не остановлюсь ни перед чем, если уж цель ясна и достижима. Точнее, кажется достижимой… Я же поступил наоборот. Довольствовался тем, что имелось. Тем, изъятие чего не смогло бы оказать существенное влияние на окружающий мир. Был ли мой поступок предсказуемым? Возможно. Ожидаемым? Это осталось на совести старой линны.

Одна из ее прабабок знала, кто такой Разрушитель. Возможно, какое-то время шла рядом с ним и осталась жива, хотя должна была погибнуть. Что ж, остается только порадоваться за нее и за ее потомков, унаследовавших важные знания. Но во всей этой истории есть еще что-то, не дающее мне покоя. Что-то, мешающее плотно закрыть дверь этой комнаты в кладовых Памяти.

***

Пуховая нитка так нежно скользила по коже, что временами казалось: вязаное полотно возникает прямо из воздуха. Невесомое, тонкое, но в нем будет не холодно в самый лютый мороз и не жарко под палящим солнцем. Хороший подарок. Я долго думал, в какую форму его облечь, и в конце концов решил, что свяжу просто покрывало: когда родится маленький эльф, Кайа будет укрывать его, а потом и сама сможет носить. В качестве шали.

— Хотелось бы поучаствовать, — наигранно равнодушно сообщила Тилирит, жадными глазами глядя на золотистое кружево, и я вздрогнул.

Никак не могу привыкнуть к тетушкиной манере появляться в самый неподходящий момент и совершенно незаметно. Хорошо еще, Ирм уже третий день подряд занимается подарками от мамы и прабабушки и вовлекла в свои забавы Лэни: хоть эти две особы женского пола не возникают без предупреждения.

— В чем?

— Нитки ведь еще останутся?

С сомнением оглядываю мотки, разложенные во всех доступных местах:

— Трудно сказать.

— Останутся, останутся! И я была бы не прочь получить к Летнему Балу что-нибудь эдакое…

Пальцы тетушки описывают в воздухе замысловатую кривую.

— А конкретнее?

— На твое усмотрение.

Задумываюсь.

— Может быть, может быть. Но в свою очередь, тоже хочу кое-что получить.

Лицо Тилирит выражает крайнюю заинтересованность:

— И что же?

— Ответы.

— А планируется много?

— Кого?

— Вопросов.

— Всего один.

— Задавай.

Я отложил вязание в сторону, чтобы не отвлекаться, и спросил:

— Откуда взялась идея с иголками в позвоночнике?

Тетушка отвела взгляд, потом снова посмотрела на меня. Прошлась по комнате. Прислушалась к сопению найо под кроватью и сквозь зубы процедила:

— Брысь отсюда!

Оборотни, сегодня избравшие облик то ли лисиц, то ли енотов, кубарем выкатились за дверь.

Последовала еще одна долгая пауза, которую прервал я, вежливо осведомившись:

— Больше нам никто не мешает?

Зелень глаз потемнела:

— Никто. Кроме нас самих.

— Я слушаю.

— Ты предполагаешь, откуда. Верно?

— Предполагаю. Но хочу услышать истину из твоих уст.

Тилирит подошла к креслу, на котором я сидел, и, уперевшись ладонями в подлокотники, склонилась надо мной.

— Почему?

Если бы ее дыхание могло замораживать, я бы стал ледышкой в мгновение ока.

— Не люблю делать выводы на основании догадок и слухов.

— Вот как? А если то, что я скажу, тебя не обрадует?

— Переживу.

— Что решил ты сам?

Я смотрел на тетушку снизу вверх, чувствуя себя ребенком, одновременно обиженным и провинившимся.

— Вы всегда проверяете теорию практикой. Значит, на ком-то идея была опробована. Сколько их было, таких, как я?

— Достаточно для глубокого изучения.

Слово «глубокого», произнесенное Тилирит с плохо скрываемым отвращением, заставило меня содрогнуться.

— И… как это происходило?

— Лишний вопрос.

— Они… они ведь должны были прожить сколько-то лет прежде, чем достигнуть нужного состояния?

— Разумеется, — сухое подтверждение.

— И до какого возраста?

— Самое большее, семь лет.

— Невозможно! Это слишком мало! Я в семь лет только-только начинал…

— Ты рос в других условиях. Процесс Слияния можно… ускорять. Подвергая объект определенным воздействиям.

— Говори уж прямо: пыткам?

Она не ответила. Выпрямилась и зябко поежилась.

— Угадал?

— Не надо было спрашивать.

— Это… ужасно.

— Это было необходимо. Иногда приходится жертвовать малым для достижения большого.

— Хочешь оправдаться?

— Просто поясняю. Лично мне оправдываться не в чем и не перед кем.

— Ты не принимала участие?

— Нет.

— А кто принимал?

— Это уже не важно.

— Хорошо, тогда скажи, кто придумал этим заняться? Кто стоял за всем этим?

Я готов был понять и принять любой внятный ответ, но Тилирит молчала. Молчала так долго и скорбно, что вывела меня из равновесия: я вскочил на ноги и вцепился пальцами в тонкие плечи под черным бархатом платья:

— Кто?!

— Я же сказала, не важно.

— Я хочу знать!

— Не настаивай.

— Я должен знать! Говори!

Тетушка сморщилась от боли, но взгляд остался печальным и сожалеющим. Наверное, именно это и заставило меня убрать руки: осознание того, что ее терпения хватит на гораздо большее время, чем моей ярости.

— Скажи, иначе…

— Что «иначе»?

— Я узнаю сам, доставив беспокойство всем, кого смогу достать. И они будут недовольны твоим упорством.

Тихий смешок.

— Да, кровь не водица…

— Что ты имеешь в виду?

— Если от матери ты взял упрямство, то от отца — способность мгновенно воспламеняться. И быстро гаснуть, но не переставать тлеть… Я скажу. Но предупреждаю: ты не обрадуешься.

Она снова сделала паузу, словно спрашивая у самой себя, стоит ли посвящать меня в тайны прошлого. И все же ответила:

— Исследования проводила Элрит.

— Моя мать?

— Я предупреждала, — почему-то виновато качнула головой тетушка.

Моя мать… Пытала беззащитных и беспомощных детей? Пресветлая Владычица! Да как такое возможно? И что мне теперь о ней думать? Что чувствовать? Как разговаривать с Мантией?

Я решу. Но для принятия решения необходимо… Как обычно говорят? «Чистота эксперимента»?

— Ты… умеешь ЭТО делать?

— Что?

— С иглами… и все такое?

— Умею. Мы все этому учились. На случай беды.

Беды… На мой случай, то есть. Предусмотрительно.

— У тебя есть все необходимое?

Тилирит подозрительно сузила глаза.

— Зачем?

— Я хочу испытать на себе.

— Не глупи, Джерон! Это совершенно не нужно!

— Нужно. Мне.

— Но для чего?

— Пока не знаю. Но если не почувствую, каково это, не смогу двигаться дальше.

— Плохая идея. И потом, она не имеет смысла, ведь сразу же по введению металл будет…

— Уничтожен? Нет. Я попрошу зверька не торопиться.

— Джерон… — в зеленых глазах метались тревожные молнии. — Твоя сестра будет недовольна.

— Пусть. Я давно уже стал совершеннолетним. И она признала за мной право поступать, как мне вздумается.

— Ты совершаешь…

— Ошибку? О нет, сейчас я как никогда уверен, что поступаю правильно.

— Не хочешь подумать? Еще раз?

— У меня будет на это время. После того, как ты закончишь свою работу.

Тетушка поджала губу.

— Хорошо. Снимай рубашку и ложись.

По щелчку пальцев в комнате появился один из найо с уже знакомым мне футляром. Я выполнил указание Тилирит и лег, уткнувшись носом в одеяло, но сначала попросил существо, живущее внутри меня: «Подожди немного, не трогай иглы. Они станут частью твоего тела, обещаю, но мне нужно время… Я скажу, когда пора, хорошо?» И вспухший под кожей посередине ладони бугорок согласно дрогнул.

— Все, что я могу сделать, это снять поверхностную боль, но остальное ты будешь чувствовать, — сообщила тетушка, быстро надавливая пальцами на точки где-то под лопатками и в области поясницы.

И я чувствовал. Как каждая игла вворачивалась в позвоночник. Медленно. Методично. С равным усилием от начала и до конца. И переставала быть иглой, превращаясь в скользкого червяка, кольцом скрутившегося между позвонками. Это было омерзительно даже без боли. А с болью, наверное, и вовсе невыносимо.

Последняя игла нашла свое место примерно посередине шеи, но я откуда-то знал: это не все. Не может быть всем.

— А что произойдет, если добавить и основание черепа?

«Нет! Не проси об этом!…» — истошный вопль почти оглушил.

— Ты потеряешь возможность общения с…

— С Мантией?

— Да.

— Тогда что же ты остановилась на полпути? Заканчивай!

— Ты уверен?

— Больше, чем прежде.

«НЕ-Е-Е-Е-Е-ЕТ!…»

Крик оборвался, и наступила тишина.

***

Наверное, это была наивная, нелепая, детская месть. Частично. А еще мне нужно было отвлечься. Да, именно отвлечься, как бы странно сие заявление ни звучало. Побыть наедине с самим собой и своими, только своими мыслями.

Мантия — необычайно полезная вещь. Крайне необходимая и абсолютно бесценная. Есть только одно «НО»: она делит со мной каждый миг существования. Она знает, что я чувствую, о чем думаю, направляет мои действия и выполняет мои просьбы. Да, именно просьбы: не уверен, что когда-нибудь смогу ей приказать. Хотя бы потому, что приказывать собственной матери — неловко и невежливо. Даже ее тени…

Я должен был догадаться раньше. Мои родственники слишком много обо мне знали. С самого начала. Мое рождение не могло быть всего лишь третьим по счету. Но мне и в голову не приходило, сколько таких «рождений» затерялось в веках.

Могу предположить не один десяток. Может быть, сотни полторы. И не нужно спрашивать ни Танарит, ни кого-то еще, чтобы понять, каким именно образом драконы выращивали бесчисленных Разрушителей. Разумеется, не в своем чреве, иначе вымерли бы до начала Долгой Войны. Скорее всего, в качестве «матерей» брали найо: недаром, их почти не осталось на свете… Можно извлечь зародыш из чрева и поместить в другое место. До созревания. Об этом мне рассказывали. Вероятно, требовались долгие и мучительные изменения, чтобы подготовить найо к вынашиванию дракона, пусть и неполноценного. Но настоящие муки предстояли впереди. До самого момента родов, непременно заканчивающихся гибелью роженицы. А потом… Потом появившееся на свет чудовище начинали выращивать.

Пожалуй, не стоит подбирать другое слово: они не росли, они… существовали. Пока в них была необходимость. Или пока не умирали от «подробного изучения». Больная фантазия могла бы нарисовать бесконечное множество картин, иллюстрирующих процесс познания темы: «Что такое Разрушитель и как с ним бороться», и свела бы меня с ума, но… Я принял необходимые меры. Нырнул в омут реальной боли прежде, чем начал придумывать, какой она могла бы быть. Очень действенный метод, кстати: одно дело — напрягать воображение, и совсем другое — воспринимать то, что происходит с тобой наяву.

Впрочем, буду честен: особенной боли не испытывал. Некоторая неловкость движений, сведенные судорогой мышцы спины, тяжесть в области затылка — не самые страшные гости. Почти никакие. Да и все прочее… В конце концов, я столько раз набрасывал на себя Вуаль, что почти привык к миру, припорошенному пеплом. Детям было труднее. Оказаться насильно и болезненно оторванными от привычных ощущений, без объяснений, без извинений, только потому, что взрослые вокруг желали разрезать их на кусочки и посмотреть, что находится внутри? Правда, возникает вопрос: а было ли у них какое-либо мироощущение вообще? Что можно узнать и понять за несколько лет существования, обреченного оборваться не в срок?

Их ничему не учили. Зачем? Нужно было только вынудить юный организм как можно быстрее близко познакомиться с Пустотой.

Их чувствами и желаниями никогда не интересовались. Потому что у материала для опытов не предполагается чувств.

Они рождались, жили и умирали в непонятных самим себе муках. Умирали для того, чтобы я… жил.

Мне трудно любить и ненавидеть. И тех детей, и тех взрослых. Но я всегда буду помнить о них.

Помнить. Это сложнее всего, ибо память не расставляет оценки, а просто хранит. Злое и доброе, темное и светлое, горькое и радостное. Оценки мы даем прошлому сами. Хотели бы избежать этого, но не можем. И вся беда состоит в том, что каждое новое воскрешение в памяти давно прошедших событий видится с новой точки зрения. Потому с течением времени мы запутываемся в собственных взглядах. А ведь можно поступить проще и мудрее: не стремиться обвинять и оправдывать.

Да и кого я могу обвинить? Свою мать? А в чем? В том, что она прилагала все усилия, чтобы помочь своему роду выжить? Это заслуживает уважения. К тому же, ее поступки — и подвиги, и преступления — позволили возникнуть мне. И не только возникнуть, но и добраться до определенной цели. Да, поставленной не мной. Но я не жалею.

Элрит… Ты была упряма и настойчива. Ты всегда поступала правильно. Я не имею права обвинять тебя, потому что знаю, как это тяжело — двигаться в правильном направлении. Ведь оно всегда полосует беззащитную душу незаживающими ранами… Я дрожу, думая о том, что ты могла проделывать с детьми, но понимаю: это было необходимо. И ты, и они выполнили свой долг. Но цена его была разной.

Разрушители умирали и рождались вновь, неся в себе память и опыт прежних воплощений. Ты умерла навсегда. Оставив свое отражение мне в подарок. Нет, в дар. Любила ли ты своего ребенка? Наверное, да, иначе бы не потратила себя без остатка. Была ли в твоих действиях толика эгоизма? Конечно. Ты хотела быть уверенной в том, что все прошло, как полагается. Как планировалось. Как было просчитано и предсказано. Возможно, ты смогла в этом убедиться. Надеюсь, что смогла.

Почему мне не рассказали всю предысторию? Ведь чувство вины — самая надежная привязь. Правда, существенно ограничивающая свободу разума… Да, наверное, дело именно в этом: я должен был принять независимое решение, не скованное обузой подробных и всесторонних, а значит, излишних знаний. Когда знаешь слишком много, очень часто не можешь реагировать на происходящее быстро и единственно верным способом. Поэтому не следует стремиться узнать сразу все и обо всем: попросту захлебнетесь в океане фактов и фактиков, имеющих место быть. Если требуется войти в комнату, какие сведения необходимы? Где находится дверь, в какую сторону открывается, есть ли ручка и заперта ли дверь на замок. А из какого дерева выпилены составляющие ее доски, каковы их длина, ширина и толщина, как плотно они соединены друг с другом — к чему все это? Совершенно ни к чему. Если не собираетесь ломать, конечно.

***

— Не наскучило?

Белые вихры волос. Старые глаза на молодом лице. Бокал темного вина в жестко сжатых пальцах. Отец.

Не слишком ли позднее время для визитов? За окном стемнело, и я уже почти целый час смотрю на дрожащий огонек свечи. Говорят, созерцание пламени помогает успокоить мысли и расслабить тело, но мне нет нужды ни в том, ни в другом: просто в обществе свечи чувствую себя не таким одиноким.

— Что?

— Издеваться над собой.

— Я не издеваюсь, я пытаюсь понять.

— Пытаешься? — Он катает слово на языке. Туда, обратно. С видимым сомнением. — Ты выбрал не совсем точное определение своих действий. Не пытаешься, а пытаешь. Почувствовал разницу?

— Она есть?

— Должна быть, — категоричное утверждение.

— Пусть будет, если должна.

У меня нет ни сил, ни желания спорить. Особенно с тем, кого вижу третий раз в жизни.

— Заканчивай свои опыты.

Что я слышу? Он… просит?

— Зачем?

— Они ни к чему не приведут.

— Уже привели.

Темно-синий взгляд изображает вежливый интерес:

— И к чему же?

— Я кое-что понял.

— Поделишься находкой со мной?

— Почему бы и нет? Подеюсь.

— И что ты понял?

— Нет смысла определять меру добра и зла для других: у каждого она своя. Только не надо об этом забывать и не надо спешить выносить приговор, потому что твоя голова тоже лежит на плахе. Чужой.

Отец посмотрел на огонь свечи сквозь черный рубин вина.

— А раньше ты этого не знал?

— Знал. Но не понимал до конца.

— Теперь доволен?

— Тем, что понял? И да, и нет. Пожалуй, предпочел бы не понимать. Но от солнечных лучей нельзя прятаться вечно: иногда приходится выйти на свет, хотя оставаться в тени уютнее и безопаснее.

Наступает молчание. Мы оба ждем, однако ждем разных вещей: я — ответа, он — вопроса. Но первое не возникает без второго, верно? И я спрашиваю:

— Зачем ты пришел?

— Это имеет значение?

— Нет.

— Жаль, — в коротком слове успевает промелькнуть усмешка. — Не терплю бессмысленности.

— Я не сказал, что в твоем визите нет смысла. Я сказал, что он не имеет для меня значения.

— Тогда жаль вдвойне, — отец качнул головой и поднес к губам бокал.

Выдерживает паузу? Но с какой целью? Дать мне возможность собраться с мыслями? Так я их далеко и не отпускал.

— Ты пришел, чтобы меня отчитать?

Глоток. Еще один. Медленный, исполненный наслаждения. Можно было бы решить, что он испытывает мое терпение, но… Неожиданно догадываюсь: ему так же трудно подбирать слова, как и мне. А такое происходит по двум причинам: либо сказать нечего, либо сказать нужно очень много, а времени не хватает. Какая же из причин заставляет моего отца медлить?

— Нет. Я уже сказал: не терплю бессмысленности.

— Значит, меня бесполезно воспитывать?

— Воспитывать? — Он недовольно хмурится. — Никогда раньше не этим не занимался, не стану и теперь.

— Потому что не чувствуешь себя вправе это делать?

Я не шучу, не подкалываю, не издеваюсь. Всего лишь предлагаю вариант объяснения, понятный мне. И, разумеется, неприемлемый для моего собеседника:

— Раз уж ты первый заговорил о правах… Как насчет обязанностей?

— Твоих или моих?

— Я свои исполняю, не сомневайся. В отличие от некоторых несознательных личностей.

Несознательных? Очень интересно. Это его мнение или выражение неудовольствия всех остальных?

— У меня имеются обязанности?

— Сколько угодно.

— Например?

Отец ставит бокал на стол и скрещивает руки на груди.

— Ты знаешь их наперечет, но не желаешь признавать. Хочешь услышать мою версию? Услышишь. Но после уже не сможешь закрыть глаза на оплату долгов.

По спине пробегают мурашки. Десяток, не более. Я понимаю, что он прав: можно до хрипоты спорить с самим собой, но когда кто-то со стороны указывает тебе на твои ошибки, кто-то, хорошо умеющий расставлять «плюсы» и «минусы», поздно отворачиваться и затыкать уши. Готов ли я признать поражение? Сейчас узнаю.

— Не буду перечислять наследственные обязанности: от них ты можешь отказаться, если пожелаешь. Правда, они все равно останутся за тобой, но будут делать вид, что не существуют, обманывая и тебя, и себя. Хочешь жить во лжи? На здоровье. Но ведь есть еще кое-что. Души, которые ты привязал к своему Пути. Да, возможно, ты просто не умел в те дни действовать иначе, но изменить свершившееся невозможно. Нить твоей судьбы переплелась с другими Нитями, лишая свободы поступков и тебя, и других. Понимаешь, о чем идет речь?

Не отвечаю, но в данном случае молчание ничем не хуже слов. Отец продолжает:

— В возникшей ситуации есть и наша вина, вина твоих наставников: мы могли бы научить тебя огибать препятствия, а не проходить сквозь них. Правда, любое учение должно улечься в голове прежде, чем проникнуть в кровь, а на эти действия требуется время… Думаю, впредь ты будешь осторожнее и с врагами, и с друзьями: и тех, и других очень легко найти, но изменить или разорвать сложившиеся отношения — практически невозможно.

— То есть, чтобы избегать трудностей, надо избегать тех, кто способен их создать?

— Очень точное замечание, — довольный кивок. — Нужно уметь отходить в сторону.

— С линии удара? Но как тогда приобретать опыт?

— Опыт… — узкие губы сжимаются в линию. — Количество опыта, которое способны вместить разум и тело, ограничено: в какой-то момент кладовая заполняется под завязку, и чтобы освободить место для новых сокровищ, нужно что-то делать со старыми.

— Например, переплавить в слитки?

— Хороший выход. Только не следует плавить все подряд: некоторые драгоценности должны сохранить свой первоначальный облик. А вот груды монет и дешевых поделок… Их жалеть не стоит.

— Я подумаю над твоими словами.

— Спасибо.

Растерянно поднимаю брови.

— За что?

— За обещание.

— Но это всего лишь…

— Любое обещание рано или поздно требует исполнения. Даже если дано впопыхах и без раздумий. Хотя… Не тот случай.

— Не тот, — киваю. — Значит, ты предлагаешь мне исправлять ошибки?

— Если они были.

— Я поступал правильно?

— Это можешь знать только ты, и никто больше. Меру ответственности мы устанавливаем для себя сами. И стремимся навязать свою точку зрения всем остальным, напрасно тратя силы на возведение заведомо ненадежных мостов там, где всего лишь нужно найти точки соприкосновения.

— Поэтому меня ни к чему не принуждали? Разложили колоду карт и предложили выбрать… Вот только не рассказали, какой смысл сокрыт в каждом рисунке.

— Почему же? Рассказали. С той степенью подробности, которую ты мог понять и принять.

Делаю попытку усмехнуться:

— Не желали тратить силы зря?

— Да. Не желали тратить. Твои силы, — просто и серьезно отвечает отец, и я понимаю, что слышу ответ на все вопросы разом, и уже заданные, и еще только рождающиеся в моей голове.

Почему мне так легко с ним говорить? Почему я не чувствую неловкости и скованности, как в общении с другими родственниками? И не нужно вечно ожидать удара исподтишка… Этому должно быть простое объяснение. Очень простое. И оно есть.

Мой отец — единственный, кто имеет причину ненавидеть меня. Настоящую причину. Не надуманное могущество и туманные возможности, приписываемые мне, а нечто конкретное, яркое и сильное. Разлука с любимой.

— Ты так и не простишь?

— Тебя?

— Ее.

Отец опускает ресницы, потом снова смотрит на меня, и язычок пламени свечи, даже отражаясь в синих глазах, не способен разогнать их мрак.

— Нет.

— Никогда?

— Никогда.

— Так долго… Слишком долго для любой обиды. Неужели тебе не хочется сбросить эти цепи?

— А тебе? Хочется ведь, но ты не можешь. Потому что они необходимы, чтобы жить.

— Злость помогает тебе оставаться в живых?

— Не злость, а память. Так же, как и тебе.

Отец направляется к двери и, проходя мимо, касается кончиками пальцев моего плеча.

— В любом случае, ей не доставляло удовольствия то, что она делала.

— Мне тоже… не доставляет.

— Работа и не должна быть приятной. Но нельзя уделять все внимание только одному из дел, когда очереди ждут сотни других.

Оборачиваюсь и смотрю на строгий силуэт в дверном проеме.

— Я должен ими заняться?

— Ты ничего и никому не должен, что бы ни твердили все вокруг. Но дела будут рады, если заполучат тебя хотя бы на мгновение. Тебе ведь нравится радовать других?

Нравится. Но откуда он это знает? К тому же…

— А тебя я когда-нибудь смогу… порадовать?

Задумчивый взгляд в никуда. Пожатие плечами. И небрежный ответ:

— Кто знает? Попробуй. Я не буду против.

Отец уходит, а мое сердце останавливается, чтобы в следующий миг пуститься вскачь.

«Не будет против»! Никакие другие слова не могли бы сделать меня счастливым. Потому что «не быть против» означает «не сопротивляться намеренно». Да, в этой фразе нет и обещания помогать или способствовать, но… Отсутствие лишних препятствий на пути — уже неплохо. Мне подарили шанс, и я непременно им воспользуюсь. Однако сначала…

Провожу указательным пальцем по ямке в центре правой ладони.

Слышишь меня, малыш?

Мигом выросший и утвердительно качнувшийся из стороны в сторону бугорок.

Теперь ты можешь скушать то, что я тебе обещал. Только начинай снизу, а не сверху, понятно?

Еще одно покачивание, исчезновение и… Чувствую мягкие поглаживания позвоночника. Как будто кто-то слизывает с ложки варенье — с наслаждением, но предельно медленно и осторожно.

А когда последний «червяк» растворяется в пасти моего серебряного зверька, слышу яростный вопль:

«Маленькое мстительное чудовище!..»

И я тебя люблю.

«Ты! Как ты посмел?!.. Как тебе только в голову пришло…»

Мне открылись новые горизонты, драгоценная. Я не мог не отправиться к ним.

«Эгоистичный сопляк!.. Ты всегда думаешь только о себе!..»

А кое-кто считает иначе.

«Этот драный кот?.. Пусть он возьмет свое мнение и…»

Я не вправе запретить тебе ругаться, но поверь: в устах дамы крепкие выражения звучат ужасно.

«А мне все равно, как они прозвучат: ты этого заслуживаешь!..»

Очень может быть. Но прежде, чем называть эгоистом меня, задумайся о причинах своей ярости. Ты злишься потому, что несколько дней не могла меня контролировать, верно?

«Да что ты понимаешь?!..»

О, представь себе: понимаю. Тяжко расставаться с безграничной властью? Даже на один вдох?

«Это не власть, это…»

Именно власть. В числе всего прочего. Ты привыкла знать все о моих мыслях и чувствах. Привыкла к возможности направлять мои действия. И когда лишилась любимой игрушки, поняла, каково это — быть никому не нужной.

«Я не властвовала над тобой!..» — Отчаянный возглас.

А что ты делала? Заставляла поступать в соответствии со своими… Даже не знаю, как назвать: желаниями, понятиями, а может быть, заблуждениями?

«Я не заставляла…»

Не отпирайся, драгоценная. Не полученный вовремя ответ на вопрос толкает в сторону от верного пути. А сколько раз я не мог добиться объяснений? Сколько раз совершал ошибки, которые приходилось исправлять? Они могли привести меня к гибели, и очень скорой. Не думаю, что это входило в твои скромные планы, но… Такую возможность ты не исключала, это точно. И я даже знаю, почему. Если результат эксперимента отклоняется от запланированного, его следует уничтожить. Верно?

Мантия молчит, и легко можно представить, как она покусывает губу, но не решается оспорить услышанное.

Я не сержусь, драгоценная. Хотел бы сердиться, но не получается. Наверное, потому, что хорошо понимаю всю сложность и противоречивость твоего положения. В тебе борются два желания: защитить и оградить.

«Разве это не одно и то же?..» — Робкий вопрос.

Нет, увы. Защищать, значит, беречь от опасностей. Ограждать, значит, препятствовать распространению. Просто, правда?

«Ты слишком многое понял…»

Это плохо?

«А что скажешь сам?..»

Хорошего мало. Приятнее ничего не знать и клясть Судьбу за все получаемые синяки и шишки.

«Ты, в самом деле, не сердишься?..»

Нет.

«Но почему? Ты имеешь на это право…»

А еще я имею право простить тебя. И воспользуюсь им, пока не передумал.

«Меня… А ее? Ее ты простишь?..»

Не сегодня.

«Когда?..» — Голос переполняется нетерпением.

Не торопись, драгоценная. Достаточно уже того, что я не могу ее ненавидеть.

«А любить? Можешь ли ты ее любить?..»

После всего, что узнал? Пока я могу только…

«Только?..»

Восхищаться. И в качестве извинения за доставленные волнения хочу сделать подарок.

«Мне?..»

Возможно. Но больше его оценила бы Элрит.

Беру со стола отцовский бокал.

Это стекло еще хранит тепло Моррона. Хочешь прикоснуться к нему?

Молчание затаенного дыхания.

Хочешь?

Дотрагиваюсь стенкой бокала до щеки. Ловлю губами край хрустального бутона.

Чувствуешь?

Делаю глоток.

И мое сознание полностью поглощается чужим, но я с радостью уступаю ему место…

***

Труд двигался к завершению, холода — тоже. Но в Драконьих Домах весна наступает лишь, когда того желают их обитатели. А еще точнее, когда их души устают от снежного ковра забвения и требуют, чтобы черная земля памяти проросла зеленью надежды. Поэтому еще вечером может подмораживать и вьюжить, а наутро первым звуком, который потревожит слух, окажется веселый стук капели за окнами. Скажете, так не бывает? Бывает. Сейчас объясню, почему.

Дома Драконов расположены не в Пластах Пространства, а на так называемых Островах, передвигающихся в Межпластовом Потоке, что имеет ряд неоспоримых преимуществ. Например, удобство перемещения не только от одного Дома к другому, но и к любому месту неподвижных Пластов, мимо которых течет Поток. Причем, перемещаться можно и со скоростью Потока, и даже быстрее него, прибывая в пункт назначения раньше, чем отправился в путь. Но куда более приятной является возможность устанавливать время года по своему желанию и не тратить на это ровным счетом никаких усилий! Достаточно лишь попросить Поток, чтобы он вынес твой Остров в те места, где буйствует лето или дремлет осень. Это не магия. Это просто добрая воля мира, с радостью исполняющего скромную просьбу тех, кто заботится о равновесии сущего.

В детстве и юности мой неокрепший разум щадили, не спеша менять морозы на жару, но я вырос, а обстоятельства изменились. И когда в оконное стекло заглянули жаркие лучи весеннего солнца, стало ясно: пора поторопиться с подарком. Если бы меня еще не отвлекали все, кому не лень…

— Я же говорила: останется целая гора шерсти! — Победно заявила Тилирит, окидывая взглядом хаос, царящий в моей комнате.

Тетушка норовит зайти ко мне всякий раз, когда наведывается в Дом Дремлющих. Но вовсе не из желания узреть любимого племянника, о нет! Просто я обретаюсь совсем близко к кухне: можно сказать, соседняя дверь, а Тилирит обожает сласти, появившиеся на свет трудами нашей кухонной мьюри. Говорят, давным-давно моя мать переманила кухарку у Дарующих, за что те веков пять или шесть не желали иметь с нашей семьей никаких дел. Потом помирились, конечно, но в гости предпочитают не являться.

Невинно улыбаюсь:

— Разве я возражал?

— Ворчал, уж точно, — напоминает тетушка.

— Это запрещено?

— Это некрасиво по отношению к близкой родственнице.

— Ну зачем тебе мои кривобокие шедевры? — Спрашиваю не из праздного интереса, а потому, что никак не могу понять настойчивости, с которой Тилирит напоминает о своем «заказе».

— Ты сам ответил на свой вопрос, — щурятся темно-зеленые глаза.

— Правда? — Задумываюсь. — Тебе нравится несовершенство?

— Что-то не припомню ни одного слова об этом. Кривобокие — было. А несовершенные… Нет, не помню.

— Тогда почему?

— Что есть шедевр? — Вопрошает тетя с видом наставника, принимающего экзамен.

— Э-э-э-э-э… Нечто замечательное.

— Не только. Шедевр — это вещь, вышедшая из рук Мастера.

— О!

Лучше было помолчать. Мастерство и все, с ним связанное, вызывает у меня зевоту пополам с проклятиями. Даже если Тилирит не смеется… Особенно, если не смеется!

Видя мое замешательство, тетушка меняет тему:

— Мне только кажется, или… Ты, и в самом деле, успокоился?

— А я был взволнован?

— Немного. А еще, расстроен и озабочен. Но похоже, разговор с Морроном пошел тебе на пользу.

— Это ты попросила его прийти?

— О таких вещах не просят, Джерон. Такие вещи чувствуют. Или не чувствуют. Твой отец посчитал нужным сказать несколько слов. И сказал. Они тебе помогли? — Взгляд старается остаться равнодушным.

— Смотря, в чем.

— В твоих поисках.

Поисках… Я до сих пор что-то ищу? Что-то важное? Тогда почему сам об этом не знаю? Наверное, потому, что со стороны всегда виднее. Пожалуй, в этом состоит главная несправедливость существования: простота и легкость, с которыми можно заглянуть в глубины чужой души, оборачиваются непреодолимым препятствием на пути познания себя самого. И причина очень проста: при изучении поступков других имеется четкий образец для сравнения — твоя собственная персона. А с кем или с чем сравнивать себя?

— Немного.

— Уже хорошо, — кивнула Тилирит.

— Хорошо, но мало.

— Хорошего всегда мало, иначе мы не считали бы его желанным, — тетушка проводит пальцами по вязаному полотну. — Согласен?

— А если нет?

— Это твои проблемы, — кокетливая улыбка, мгновенно сменяющаяся строго сдвинутыми бровями: — Ты помирился с Мантией?

— Мы и не ссорились.

— Если пребывание на грани разрыва — не ссора, тогда твои слова правдивы. Но мне почему-то кажется, ты лжешь.

— Вовсе нет.

— Но всей правды не говоришь, верно?

Опускаю взгляд. Конечно, не говорю. А кто сказал бы на моем месте? Признаваться в слабости, едва не ставшей причиной ожесточенной борьбы? Я не настолько смел. К тому же, у моих противников всегда будет передо мной преимущество. В степени осведомленности, поскольку не уверен, что не существует еще пары-тройки способов ограничить мои возможности до безопасного уровня. Однако мне о них не расскажут, не так ли? Ни Мантия, ни тетушка, глаза которой переливаются искорками ехидного превосходства.

— Наше мирное общение так необходимо?

— Тебе нравится воевать?

— Не нравится. Но далеко не все споры могут решиться без применения силы.

— Не все, конечно, — соглашается тетушка. — Но лично тебе это не нужно.

— Да-а-а-а? Как же тогда заставить Мантию слушаться? Уговоры и просьбы зарекомендовали себя не лучшим образом, а стоило разок припугнуть, мигом стала шелковой!

«Фантазер…»

Тилирит придерживается схожего мнения:

— Уступка в малом не означает победы в войне. Не обманывайся, Джерон: твое сражение еще не окончено.

— Знаю, тетушка, знаю! Но не могу отказать себе в удовольствии помечтать. Можно?

— Можно все, если не переступаешь границ разумного, — следует мягкое наставление.

— Я стараюсь.

— И это делает тебе честь.

— Но не облегчает жизнь?

— Конечно, нет. Легко жить только отъявленным негодяям и откровенным глупцам, а ты, как ни пытался, не смог примкнуть ни к первому лагерю, ни ко второму.

— Разве?

Делаю вид, что обиделся, и Тилирит печально усмехается:

— Для всякого дела нужен талант.

Подначиваю:

— Даже для злодейского?

— Особенно для злодейского! — Подхватывает тетушка.

— К слову о злодействе: скажи, есть еще способы меня остановить, если понадобится?

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что я должен знать.

— Перечислить?

— Ни в коем случае! Просто скажи, есть они или нет. Пожалуйста!

Взгляд Тилирит наполняется сожалением:

— Задай этот вопрос кто-то другой, я бы знала, что он ищет в ответе выгоду. А ты…

— Я тоже ищу. Свою выгоду.

— И в чем она состоит?

— В уверенности, что мир не рухнет, если со мной что-то произойдет.

— Пожалуй… Да, именно так, — решает сама для себя тетушка.

— Так есть способы?

— Да.

— Вот теперь я по-настоящему успокоился!

— И зря, — лукавое замечание. — Потому что, помимо способов нужны еще и исполнители, а с ними всегда трудно.

— Трудно? В каком смысле?

— Ручки запачкать боятся, вот в каком! — Презрительно морщится Тилирит.

— А ты? Тоже боишься?

— Конечно, — легкое признание. — Поэтому не спеши радоваться.

— Хорошо, не буду.

Подол темно-изумрудного платья шуршит по направлению к двери, и я спохватываюсь:

— Ты ведь все про всех знаешь? Когда должна родить Кайа? Только не говори, что с минуты на минуту!

— Конечно, нет: дети так быстро не делаются. А вот бисквиты… — Тетушка принюхалась к кухонным ароматам, залетевшим в комнату. — Бисквиты уже на подходе. С каким сиропом предпочитаешь их есть? С малиновым или земляничным?

Огрызаюсь:

— Со сливовым! Ты не ответила.

— Недели через две, — отмахивается она. — Успеешь допутать свое творение.

***

Я успел и даже вдвое быстрее указанного срока. А еще сутки спустя уже подставлял теплому солнцу нос, ожидая, пока меня соизволит принять Страж Границы.

Громкий титул эльфа, пропускающего (или не пропускающего, что случается куда чаще) в пределы лана чужеземца, наполнялся смыслом только в разгар военных действий, а в мирное время на границе скучали либо злостные нарушители спокойствия, либо творцы, нуждающиеся в уединении, либо фанатики, видящие угрозу в каждом вздохе. Мне, можно сказать повезло: Страж того прохода, который быстрее и удобнее прочих выводил меня к дому Кайи, относился к первым. То есть, отбывал на границе наказание. Чем страшны упорствующие в заблуждениях личности, объяснять не надо. Касаемо же поэтов и художников плохо говорить не хочется, но они, в силу обладания талантом, мало связанным с житейскими проблемами, настолько рассеянны, что, нарвись я на представителя этого племени, мое пребывание на Границе рисковало бы затянуться до следующей зимы.

Пепельно-зеленоватые локоны и прозрачно-серые глаза выдавали принадлежность листоухого к одному из Лесных Кланов. А скучное высокомерие — к эльфийской расе в целом. Вообще-то, могу понять неудовольствие, кривящее каждую черточку точеного лица: быть сосланным на людские территории за ничтожную провинность (а сам эльф, наверняка, полагал ее ничтожной, в отличие от Совета) и целыми неделями скучать в одиночестве, чтобы потом напяливать церемониальные доспехи (это по весенней-то жаре!) и давать от ворот поворот незваным гостям — бессмысленная трата времени и сил. Стража могло извинить и извиняло только то, что он не подозревал о цели моего путешествия в эльфийский лан. Извиняло, впрочем, ровно до того момента, как был получен ответ на первый вопрос.

— Изложите причину, по которой нуждаетесь в проходе через Границу, — бесцветным голосом предложил эльф, при этом увлеченно следя за мухой, беспомощно шевелящей лапками на столе после падения в результате неудачной попытки пробежаться по потолку. Я, в свою очередь, тоже засмотрелся на несчастное полусонное создание и не сразу сообразил, что фраза предназначалась мне, чем еще больше утвердил Стража в мысли, что все люди тупы и не заслуживают уважения.

— Семейное дело.

— Семейное? — Лениво переспросил эльф.

— Совершенно верно.

— Какой семьи?

— Моей.

Серые глаза стали еще прозрачнее.

— Кланам нет дела до…

— Чужих рас? Не смею спорить. Но моя семья… скажем так, не совсем обычная.

— Что сие означает?

— Я не связан с остальными ее членами кровными узами.

Эльф помрачнел. Видимо, решив, что я над ним насмехаюсь.

— Какими же узами вы все связаны?

И правда, какими? Если Кайа и Кэл некогда нарекли меня своим resayi, можно сказать: узами творения. Но ребенок Кайи, собирающийся появиться на свет в совсем уже ближайшем будущем, тоже имеет некоторое отношение ко мне. Узами дарения. А если вспомнит о младшем брате Кэла, которому я оказал не менее значимую услугу, в силу вступают уже узы долга. Но вместе они превращаются в настолько причудливый узор, что одним словом ситуацию не опишешь. И двумя — тоже [15].

Я задумался, подыскивая нейтральный, но удовлетворяющий Стража ответ. Эльф терпеливо ожидал результата моих размышлений. Впрочем, листоухому торопиться некуда, а вот мне…

— Разными.

Серые глаза начали темнеть, потому что теперь их обладатель совершенно точно решил: ему попался злостный насмешник. Но положение обязывало, и Страж остался вежливым:

— Назовите хотя бы часть.

— Я должен присутствовать при рождении моего ребенка.

— Вот как? — Эльф чуть склонил голову набок. — И что за h’evy [16]должна родить вашего ребенка?

— Моя дочь.

Тонкие пальцы, затянутые в перчатку из кожи, выделанной под чешую, начали постукивать по столу. Муха, наконец-то, ухитрившаяся перевернуться, рассеянно отползла подальше.

Я улыбнулся, но сделал это совершенно зря: Страж принял мою доброжелательность за преддверие угрозы.

— Ваша дочь, говорите? Позвольте узнать ее имя.

Закономерная просьба, которую следует удовлетворить. Но едва открываю рот, как нашу беседу прерывают самым бесцеремонным образом:

— Умерь свое рвение, Вэйли!

— F’yer [17], этот человек…

— Говорит сущую правду, — подтверждающе кивает Кэлаэ’хэль, темно-лиловые глаза которого могут поспорить своим сиянием с лучами солнца, заглядывающего в окно…

— Я тебя ждал, — ответил Кэл на невысказанный вопрос, когда, сменив груз форменной одежды на более легкий и удобный для движения костюм из шелка двойного плетения, взялся проводить меня к дому Кё.

— Ждал? Почему?

— Кайа была уверена, что ты не пропустишь роды. Вижу, она была совершенно права.

— Да уж, права. Если бы ты знал, сколько раз это мое обещание висело на ниточке… Собственно, еще три месяца назад я не мог знать, что приду.

— Но ты пришел, а значит, все эти месяцы и события, препятствиями встававшие на пути, можно забыть!

Я покачал головой:

— Забыть — вряд ли. Самое большее, отодвинуть в сторонку.

— Пусть так! — Беспечно согласился эльф, тряхнув серебристыми локонами. — Сейчас они не мешают, и это главное.

— Допустим, ты меня ждал. И только поэтому согласился прозябать на Границе? Или тебя наказали?

Кэл усмехнулся, но слишком грустно, чтобы в дальнейшем иметь возможность отшутиться.

— Можешь считать и так. Совет был… недоволен мной.

— Недоволен настолько, что отказался от твоих услуг? Тогда мне жаль слепцов, его составляющих.

— Не говори так. Я натворил много глупостей, вполне заслуживающих…

— Усилий по искоренению их последствий, а не запоздавшего и тщетного наказания.

Эльф сжал губы.

— Они не могли знать.

— Они должны были предполагать! В противном случае, можно утверждать: ты и твоя судьба — ничто для членов Совета.

Лиловый взгляд полыхнул молниями:

— Еще слово, и…

— И что? Ты вызовешь меня на дуэль? Не сможешь, потому что по собственной воле признал меня «творцом». Побежишь докладывать Совету? А о чем? О том, что кто-то осмелился назвать вещи своими именами? Может, еще подчиненного своего натравишь? Он будет просто счастлив проткнуть наглеца, осмелившегося ступить на землю лана! Ну, как же ты поступишь?

Кэл, еще в начале моей тирады замедливший шаг, а потом и вовсе остановившийся и вынудивший и меня прекратить движение, медлил с ответом, вглядываясь в мое лицо.

— Ты так странно себя ведешь: горячишься и злишься, хотя…

— Не имею для этого повода? Имею. И ты знаешь, какой.

Да, он знает. Но вряд ли осознает истинную причину моего ехидного негодования. А на самом деле, все объясняется просто: я слишком жаден, чтобы расстаться с тем, что заработал потом и кровью. По крайней мере, кровью.

Так получилось, что я спас две эльфийские жизни и одну вернул с самого Порога. Спас, не загадывая и не выгадывая, хотя многие постарались бы найти в моих поступках корысть. Те, кто не умеют владеть по-настоящему. Кё я уберег от смерти вопреки своим желаниям, даже вопреки здравому смыслу: мог ведь выполнить то, к чему меня подталкивал целый отряд королевской стражи, и надеяться на благоприятный исход? Мог. Но не стал, из отчаяния и озорства усилив Зов эльфийки и вызвав себе на беду и на радость знакомую из глубины веков. С Келом все было проще и рациональнее: я посчитал несправедливым одержать верх в поединке над тем, кого живьем съедает призрак покойной сестры. А раз существует несправедливость, надо что? Правильно! Быстро и жестко с ней расправиться. Я и расправился. За что получил высокое и двойное звание «творца новых жизней». И один из «заново сотворенных» вот-вот построит логическую цепочку, совершенно мне ненужную…

Вдох. Еще один.

— Да, кажется, знаю. Ты…

— Я не хочу, чтобы мои подарки пропадали за ненадобностью, вот и все! Лучше скажи, ты полностью выздоровел?

— Для «полностью» нужно еще около года, но это…

— Тебе на руку? — Закончил я, видя во взгляде эльфа ранее несвойственную ему мечтательность.

Он ответил не сразу, но все же ответил, признавая мое право быть причастным к некоторым тайнам:

— Да.

— Кто она?

— Очень милая девушка.

— Это понятно и без пояснений! Где и как ты ее нашел?

— Тебе интересно? — Лиловые глаза чуть сузились, словно Кэл допускал иную возможность.

Я энергично кивнул:

— Конечно, интересно!

Подозреваю, насколько эльф успел надоесть своим немногочисленным близким рассказами о новой любви, если при встрече с лицом неосведомленным ограничивается сухим «милая девушка»… Засмеяли парня, наверное. Или воротили носы, одно из двух, причем более вероятное: если Кэл отставлен от прежней должности при Совете, его бывшие приятели и сослуживцы, скорее всего, не рвутся к возобновлению общения. Неприятно, но объяснимо, и наивно осуждать их за это: во всех службах подлунного мира стремятся подняться снизу вверх, а поднявшись, смотрят на менее удачливых знакомцев в лучшем случае, с сочувствием, в худшем — с презрением.

— Не шутишь? — Продолжил допрос эльф.

— Ни капельки!

Надо же, как грустно обстоят дела. Я бы этот Совет с его прихлебателями построил в струнку и…

— Она помогает Кайе сейчас и будет помогать с ребенком. Гилиа-Нэйа — искусный лекарь.

— И конечно, она пользует и твои раны? Телесные и душевные? Надеюсь, с радостью, а не только из желания узнать, насколько велико ее искусство?

Изгиб серебристых бровей возжелал было превратиться в излом, но эльф быстро понял, что в моих словах нет и тени насмешки:

— Еще не уверен.

— А когда будешь уверен?

— Это не происходит по щелчку пальцев, ты же знаешь! — В голос Кэла скользнуло отчаяние.

Знаю. А еще знаю, что направления уверенности имеют обыкновение не совпадать. И хуже всего, если в один и тот же миг двое понимают, но совершенно разные вещи: он не может жить без ее глаз, а она не в силах оставаться рядом с ним. Или наоборот, что ничуть не лучше, потому что в любом случае одно из сердец разбивается на осколки, а с ним и второе, осознавшее всю тяжесть отказа. Но об этом говорить не буду до тех пор, пока существует надежда на счастье.

— Мне не возбраняется на нее посмотреть?

— Почему я должен запретить? — Удивление, сменившее на посту прочие чувства.

— Вдруг еще, отобью? Меня девушки любят… То есть, сначала жалеют, а потом души не чают!

В течение вдоха эльф сдерживается, но все же заливается хохотом. Вместе со мной. Не знаю, над чем смеется листоухий: в моих словах нет и намека на ложь. Лично я смеюсь потому, что мне весело и легко. В этот самый миг.

***

Как живут эльфы? Так же, как и все, в домах. И ведут хозяйство. Только в меру своих, эльфийских представлений.

Например, дома строят только из дерева, и вовсе не тем способом, что распространен среди людей: не укрощают природу, а уговаривают. Многие полагают это магией, но объяснение гораздо проще: эльфы умеют разговаривать с душами растений. Если можно всего лишь попросить дерево стать широкой и тонкой частью стены, зачем рубить его и распиливать на доски? Срубленное дерево живет меньше, чем живое, и несет в себе боль смерти, потому что умирает с того самого момента, как лишается корней. В чем-то эта особенность присуща всем живым существам: теряя дом и родных, они очень нескоро учатся находить другие причины оставаться в живых.

Дом Кайи не был исключением из правила, и я неуверенно остановился в нескольких шагах от просторной террасы, не решаясь ступить на все еще живой пол.

«Чего ты испугался?..» — Недоуменно спросила Мантия.

Я не испугался. Я… не хочу принести неприятности.

«Снявши голову, по волосам не плачут…» — последовало насмешливое замечание.

То есть? При чем тут…

«Ты приносишь только то, что можешь принести, и оно не дурное, и не хорошее. Оно такое, каким его видят другие… В этом доме тебя ждут, и не для того, чтобы прогнать, так о чем волноваться?..»

Наверное, ты права.

«Как всегда…» — пожатие невидимыми плечами.

Я подошел ближе и положил ладонь на шероховатую подпорку. Положил осторожно, словно боялся сломать. Нагретая солнцем кора оказалась на ощупь приятной, как бархат, если он мог бы застыть такими сухими и затейливыми складками. Теплая и живая, как у сотен деревьев в лесу по соседству. А если прислушаться, можно услышать, как под ней медленно, но упорно текут вверх, к веткам живительные соки, чтобы вытолкнуть из почек бледную зелень молодых листьев… Нет, мое присутствие не должно помешать. В повороте природы от зимы к весне нет никакого чародейства.

— Кто вы? Что вам нужно в этом доме?

Чуть встревоженный голос, выдающий неопытность его обладательницы в раздаче приказов. Должно быть, это и есть возлюбленная Кэла. Ну-ка, посмотрим!

Она пришла со стороны сада. Корзинка в тонких руках наполнена стебельками, цветками и листиками: наверное, будет лечебный отвар, а может, и просто салат, что не менее полезно для здоровья и куда приятнее на вкус.

Не слишком высокая, стройная, но не болезненно хрупкая: если каждая мышца Кайи и того же Кэла устремлена в полет, то здесь уместнее говорить о плавном течении реки, огибающей препятствия. По-своему не менее сильная и целеустремленная, но, скажем так, поставившая себе целью побеждать, не разрушая, а познавая и поглощая: свойство всех лекарей, без остатка отдающихся своему ремеслу.

Белое платье с узеньким изумрудным узором по подолу и у застежки лифа чудно сочетается с золотистой кожей, не такой смуглой, как у Кайи, но гораздо более темной, чем у Кэла и у меня. А вот волосы ярче, чем у моей названой дочери: не бронза, а красное золото. Глаза зеленые, но с широкой карей каймой, и потому кажутся совсем темными. Однако любые краски лица меркнут, если не находят подтверждения себе глубоко внутри тела, там, где прячется от грубых прикосновений душа.

Гилиа-Нэйа юна и очень добра. Но всякая настоящая доброта беспощадна прежде всего по отношению к себе самой. Если Кэл сможет понять и постарается взять часть этого груза на себя, девушка будет благодарна и предана ему. Всю жизнь. Способен ли мой друг принять такой дар? Не мне судить.

Она не выглядит печальной, как если бы против своей воли была приставлена к Кайе. Решала сама? Возможно. Должно быть, принадлежит к одной из младших Ветвей клана Воинов Заката, но не пошла по наследственной стезе, выбрав лекарское искусство, чем наверняка не снискала одобрения. Впрочем, все мои догадки не стоят и гроша, если не будут подтверждены:

— В чем же ты провинилась, милая?

— И вовсе не провинилась! Я сама вызвалась… — Она привычно начала оправдываться, но все же спохватилась и грозно сдвинула брови: — Да кто вы такой?!

— Друг.

— Это всего лишь слово, — возразила эльфийка, выказав не меньшее мужество, чем ее родственники.

— Саа-Кайа ждет меня. Она сможет принять посетителя?

— Смогу, конечно! Я же беременна, а не больна! — Усмехаются пухлые губы, а бирюза взгляда вспыхивает жарким: «Ты пришел!».

Кайа стоит на террасе, одной рукой опираясь о перила, а другую положив на холм живота под складками платья, такого же белого, как у Нэйи, но без следа вышивок, как и положено роженице [18].

— Здравствуй.

— О, здоровья у меня, хоть отбавляй!

— Чего тебе тогда пожелать?

— Выбирай сам, — разрешает Кё. — Но мне довольно и того, что имею.

Нэйа переводит удивленный и растерянный взгляд с меня на свою подопечную и обратно.

— Кто этот человек?

— Человек? — Бронзовый веер ресниц на мгновение скрывает за собой смеющиеся глаза. — Не тревожься, Гилли, он не причинит мне вреда. Он помог моему ребенку вернуться к жизни. Помнишь, я рассказывала?

Взгляд юной эльфийки мгновенно становится расчетливым, и с жадных до знаний губ уже готов сорваться вопрос, но Кё мягко возражает:

— Потом, все потом. У тебя еще будет время. А я хочу поговорить со своим другом, пока… Пока не буду занята другими делами.

О да, милая, скоро у тебя появится много дел, которые, как ни странно, останутся с тобой до самой смерти. Но ты будешь им рада и благодарна за то, что они есть. Благодарна… мне.

Как странно: качаясь на шатком мостке между ужасом и безумием, вне зависимости от желаний и намерений сделать то, что было необходимо… Почему моя кровь решила исполнить чужое желание? Может быть, потому, что боль, которую чувствовала эльфийка, ни в какое сравнение не шла с болью, которую она собиралась причинить? Наверное, так. Кё не будет вспоминать прошлое, и я не стану. Незачем: утратив власть над минувшим, мы не в силах запретить ему в самый неподходящий момент напомнить о себе, и можем лишь надеяться, что оно продолжит свой чуткий сон в памяти мира, а не обожжет нас злорадным огнем широко распахнутых угольно-черных глаз…

Скорчив забавную рожицу, долженствующую изобразить скорбный укор, Нэйа ушла в дом, разбирать свежесорванную траву, и мы с Кё получили возможность остаться наедине. Если, конечно, не считать присутствующих при разговоре ребенка и Мантии, но те предпочли благоразумно молчать и не вмешиваться в наши дела.

— Без оружия?

Разочарованный взгляд. Что еще может интересовать воина? Только остро отточенное лезвие.

Ай-вэй, милая, зачем оно? Я сам себе оружие, да еще того рода, что можно удержать в ножнах, но нельзя остановить ни одним щитом в мире.

— Жалеешь?

— Ходят слухи, что ты обзавелся славной сталью.

— Славной? Не рановато ли так именовать мои клинки? Насколько помню, ничем пока их не прославил… А слухам, которые ходят, следует укоротить уши. К тому же, я пришел в дом друга, а защитник у вас имеется. Как минимум, один.

— Я не надеялась, что ты придешь, — ладонь эльфийки погладила теплое дерево перил.

— Кэл утверждал обратное.

— Ты говорил с ним?

— Всю дорогу сюда.

— Он сам того желал, потому и мне приписал свои надежды.

Заглядываю в бирюзовые озера:

— Значит, ты не надеялась?

— Надежды недостаточно для свершения чуда, правда? — Вопрос, ответ на который слишком хорошо известен и мне, и моей собеседнице.

Недостаточно, но это становится понятным только потом, когда чудо уже произошло, и понимаешь: никакое оно не чудо, а скорее, очередное проклятие, намертво скрепленное с тобой. До самой смерти. И что особенно несправедливо, ты менее долговечен, чем твои поступки: еще годы спустя над твоей могилой будут раздаваться хулы или славословия — что заслужил. Или, точнее, что тебе поставили заслугой чужие сердца.

Меняю тему, уходя от печальных воспоминаний:

— Все было хорошо?

— Со мной? — Уточняет Кё. — Да. Никто не осмелился выступить против моего возвращения домой. Но и слов в защиту я не услышала.

Конечно, не услышала. Эльфийке простили бы ненамеренное убийство соплеменницы, отягчившей свою участь употреблением «рубиновой росы», но простить служение людям, да еще столь неприглядное? На такой щедрый жест Совет Кланов не способен. Да и менее облеченные властью и положением в обществе — тоже. Протянуть руку помощи отверженному? Для этого нужна смелость пойти против ветра. Да, существует вероятность, что он утихнет, но не менее вероятно и то, что скоро вам навстречу ринется целый ураган. Умеете справляться со стихией? Есть только один способ уцелеть: стать составной частью бури. Но при этом очень легко забывается, в какую сторону был сделан тот, самый первый шаг.

— Когда собираются решать твою судьбу?

— Точный срок не определен: все зависит от решения членов Совета.

— Они не торопятся?

— Пока. Но кое-кто из них с нетерпением ждет, когда мой ребенок первым криком приветствует этот мир.

— Кое-кто?

— Дядя той, что пала от моей руки.

Ах, дядя… Ну ничего, на него я найду управу. Однако надо же вручить подарок!

— Возьми, это тебе, — протягиваю Кё свой труд, завернутый в кусок шелка.

Эльфийка растерянно хмурится, разворачивая мятую ткань, но когда солнечные лучи вспыхивают золотом на ворсинках пуха, изумленно охает:

— Какая красота! — Покрывало мгновенно оказывается наброшенным на прямые плечи. — Что это такое?

— Когда родится малыш, можешь укрывать его, а потом и сама носить. Очень хорошо для тепла.

— Хорошо для тепла? — Возмущенное покачивание головой. — Да если появиться в такой шали на Летнем Балу, все от зависти умрут!

— Хотелось бы посмотреть.

— Что же тебе мешает? Всего несколько месяцев осталось… Чудесная шерсть, даже не буду выпытывать, чья и откуда. Спрошу другое: кто все это связал?

Отвожу взгляд и чувствую, как начинаю краснеть. Хорошо, что весеннее солнце уже успело оставить красноватый след на моих щеках: есть шанс скрыть смущение за первым загаром.

Впрочем, Кё не обманывается:

— Так и будешь молчать?

— А что ты хочешь услышать?

— Ответ на свой вопрос.

— Зачем? Разве недостаточно самого подарка?

— Достаточно, — кивает эльфийка. — Если вспомнить, что первый подарок отца всегда должен быть сделан его собственными руками.

— Тогда твой вопрос становится лишним, верно?

Кё смотрит таким странным взглядом, словно выбирает, как ей поступить: рассмеяться или заплакать, а потом сгребает меня в охапку, иначе такие объятия и не назовешь.

— Спасибо!

От нее пахнет цветами и молоком, а упругий живот, прижавшийся ко мне, время от времени вздрагивает, как будто кто-то постукивает изнутри. Просит, чтобы его выпустили…

И в следующий миг эльфийка замирает, стискивая пальцами мои плечи так сильно, что впору закричать от боли. Но не мне, а ей: начинаются схватки.

Нэйа, почувствовавшая наступление родов едва ли не за вдох до первой судороги, подхватывает Кё под руки:

— Идемте в дом, немедленно!

Бирюзовые глаза просят: «Не уходи далеко».

— С вашего позволения, я побуду здесь. Похожу по саду, если вы не против… Думаю, мое присутствие не требуется.

Юная эльфийка считает точно так же, вопреки желаниям роженицы, и уводит ту в комнату, предназначенную для появления на свет новой жизни. А я спускаюсь с террасы и иду туда, где шепчутся с ветром бело-розовые лепестки яблоневых цветов.

***

Эльфийские ланы — одно из самых теплых мест в Западном Шеме, и весна наступает в них на целый месяц раньше, чем в столице: если Виллерим еще только-только начинает забывать о снежном покрове, то здешние сады уже зеленеют, а трава, хоть и не по-летнему короткая, надежно прячет под собой сырую перину земли. Вот и яблони все в цвету…

Не слишком ли рано начались роды? Если верить словам тетушки, крайний срок — через три дня после сегодняшнего. Значит, вовремя. А то я слегка испугался, что мое присутствие ускорило процесс… Нет, все идет своим чередом, и к закату, а то и раньше, мир встретит нового обитателя. У меня вдоволь времени. На все, что пожелаю.

К моему глубокому и искреннему облегчению, поблизости не мог находиться младший брат Кэла. Настырный Хиэмайэ, по словам старшего родственника, с головой погрузился в учебу, готовясь к последним экзаменам перед поступлением на службу. Интересно будет понаблюдать, кто его выберет. Я, в любом случае, участия в сем занятном действе не приму, но в месте зрителя мне не откажут. А если откажут, явлюсь без позволения и приглашения. Под ручку с тетушкой, которая будет только счастлива лишний раз устрашить своих недругов. Уж на что, на что, а на устрашение моих талантов хватит. Вызывать к себе иные чувства не умею, а вот страх и ненависть — легко. Даже усилий прикладывать не нужно.

Зарываюсь носом в душистые лепестки. Как чарующе пахнет яблоневый цвет! Можно целую вечность стоять, прижавшись щекой к прохладным белым пальчикам… А ведь еще год назад я не мог даже есть яблоки. Потому что они напоминали мне об эльфах. Неприятно напоминали. Зато теперь…

Я не заметил и не почувствовал, просто понял, сразу и предельно ясно: кто-то пришел. И поворачивая голову в сторону гостя, не зная, кого увижу, ничуть не удивился, встретившись взглядом с серым пеплом глаз, до конца не верящих. Во что? В свершившееся чудо. И я не верил. До того мгновения, как стремительный бег не оборвался на моей груди. Мин вонзилась в меня всей силой невыносимого ожидания, швырнула на ствол яблони и прижала к нему так крепко, как только могла. А я смотрел на душистый снег осыпающихся лепестков, но продолжал видеть летящий прямо на меня клинок, от которого не было ни возможности, ни желания увернуться.

Нэмин’на-ари молчала, пока беспокойные пальцы не нащупали бугорок шрама под волосами на моей шее:

— Нет! Этого не может быть! Это неправда, скажи мне! Скажи!

Взгляд темнее грозовой тучи. Губы, готовые сердито сжаться. А руки дрожат, мелко, но ощутимо.

— Чего ты испугалась, милая?

— Зачем это сделали с тобой?!

— Со мной не делали ничего такого, чего бы я сам не позволил.

— Но это… Это убьет тебя!

— Нет, милая. Не убьет. Ты не чувствуешь? Ранки заживают, потому что в них ничего уже нет.

Она не верила. До тех пор, пока я, в сотый раз испросив у богов прощения за свои прегрешения, не сбросил Вуаль и не коснулся сухих губ своими…

Мы сидим под яблоней. Точнее, Мин сидит, а я лежу, устроив голову у нее на коленях, и веду счет белым хлопьям, медленными кругами опускающимся на траву.

— Ты не хотел приходить, — утверждение, не терпящее возражений.

Соглашаюсь:

— Не хотел

Лгать не имеет смысла: моя подруга слишком хорошо меня знает. Еще по прошлой жизни.

— Но все-таки пришел?

— Совпало наличие времени и возможности, а такой случай грешно упускать.

— Какой ты… — узкая ладонь шутливо шлепает меня по лбу.

— Какой?

— Жестокий!

— Почему это?

— Мог бы соврать, сказать, что примчался, как только смог.

— Но я это самое и сказал, только другими словами!

— Все равно, можно иначе… Чтобы мне было приятнее.

— Но ты бы знала, что я лгу?

— Конечно.

— И в чем тогда надобность обмана?

Мин закидывает голову назад, устремляя взгляд в переплетение ветвей.

— Глупый…

— Это я знаю, милая. Но этого мало, чтобы объяснить.

Серые глаза снова смотрят на меня. Сверху вниз.

— Глупый маленький мальчик.

— Еще один шаг, не приближающий меня к пониманию. Будет новая подсказка?

— Ты смеешься.

— Я серьезен, как никогда.

— Смеешься!

— И в мыслях не держал!

Она наклоняется, касаясь губами моей переносицы.

— Ты мерзкий, мрачный и подлый. Почему я тебя люблю?

— Потому что мы стоим на одной ступени.

— Да. На одной, — Мин снова выпрямляет спину, прижимаясь к стволу яблони.

— И потом, ты не любишь, ты просто испытываешь ко мне чувство благодарности.

— За что? За то, что лишил меня спокойного сна?

Да, лишил. Когда вмешался в эльфийский Зов. Я не мог предположить, чем обернется моя шалость, как тогда думалось, последняя…

Заклинание Зова, используемое расами, сведущими в магии, строится по нескольким принципам [19]. Во-первых, собираясь позвать, необходимо очень четко представлять себе основные характеристики того, кто сможет откликнуться на Зов, иначе слишком велик риск печального исхода: случалось, что неверно исполненное заклинание приводило к гибели того, кто отзывался.

Во-вторых, в Кружеве Зова должна быть предельно ясно указана причина его создания, поскольку она тоже оказывает влияние на личность и возможности того, кто, услышав, примет предложение прийти.

В-третьих, благоприятное завершение заклинания невозможно, если в Периметре его влияния не оказалось ни одного подходящего существа.

А что произошло пасмурным днем предзимья, когда на чашах весов лежали три жизни: моя, эльфийки и ее нерожденного ребенка? Я всего лишь поделился Силой, остававшейся в моем шлейфе, остальное уже не требовало стороннего участия.

Кайа не была способна вызвать могучего воина себе на подмогу: только что-то небольшое, легкое и отчаявшееся достаточно, чтобы принять участие в рискованной авантюре, потому что схватка с отрядом тренированных бойцов могла оказаться смертельной. Да, мое участие усилило Зов, сделало его шире и повелительнее, но все закончилось бы иначе или вообще ничем не закончилось, если бы я не шепнул вслед улетающим Нитям: «Пусть придет хоть кто-нибудь». Именно моя просьба, вплетенная в податливое Кружево вызывающего заклинания, разбудила Мин, ожидавшую возвращения в мир, но вовсе не в человеческом облике.

Чтобы уберечь артефакт от влияния текущих лет — единственного врага, которого нельзя победить, но встречу с которым можно отсрочить, чудесный предмет хранят между Пластами, выбирая местечко, в которое время заглядывает нечасто и ненадолго. Но поскольку в таких областях Пространства заклинания имеют свойство ослабевать, вечно хранить в них артефакт невозможно: требуется изредка возвращать его в мир, чтобы подштопать и подлатать истончившиеся Нити. Так и Нэмин’на-ари, дремля тревожным сном за гранью мира, возвращалась для очередной починки домой в те самые минуты, когда эльфийка отправила на охоту свой Зов. Но меч не ответил бы бедняжке, если бы душа, заключенная в стальную оболочку, не расслышала в шелесте заклинания мой голос — голос, который не ожидала и не надеялась услышать. Никогда.

Усилия эльфийских хранителей артефакта пошли прахом: меч не пожелал вернуться в благоговейно подставленные ладони, выбрав другой путь. Мин не смогла справиться с неутолимой жаждой. Жаждой искупления вины. А прибыв на место, растерялась, поняв, что искупать нечего и не перед кем, а значит, можно действовать по собственной воле, не оглядываясь на тени прошлого, зловещим шепотом ворчащие по углам…

— Если хочешь, можешь уснуть снова.

— Разрешаешь?

— Предлагаю.

Серая сталь взгляда наполняется лукавыми искрами.

— Только вместе с тобой.

— Что?

— Уснуть. Если получится, конечно. Могу обещать только одно: до постели мы доберемся.

— В связи с чем возникает вопрос: а так ли уж нам нужна постель?

Целый вдох смотрим друг на друга, не отрываясь, потом смеемся, дружно и горько.

— Не шути так. Пожалуйста, — просит Мин, ероша мою отросшую челку.

— Не буду. Но шутки — все, что нам осталось.

— Все? Неужели, действительно, все?

— Ты знаешь.

— Да, я знаю

Она печально отворачивается, но я бережно беру пальцами упрямый подбородок и возвращаю бледное личико обратно. Чтобы ясно видеть каждую черточку.

— Это лучше, чем ничего, правда?

— Наверное. Но все равно, больно.

— Мудрые люди говорят: ты живешь, пока способен чувствовать боль.

— О, тогда перед нами целая Вечность! — Восклицает Мин, стараясь казаться безразличной, но ей это плохо удается.

Вечность. Рядом, только за высокой стеной. Стеной, которую ни перелезть, ни разрушить.

— Не жалей.

— Не буду. В следующий раз я не совершу прежней ошибки.

— Ты и в тот раз не ошиблась.

— Ошиблась! — Заявление, сделанное с категоричностью маленького ребенка. — Я не могла простить…

— Ты просто не понимала.

— Какая разница? — Укор, предназначенный самой себе. — Я же не слепая! Я видела все, что происходит!

— Видеть снаружи мало. Нужно еще хоть иногда смотреть изнутри.

— Тебе хорошо, ты это умеешь…

Шершавые пальцы рисуют волну на моей щеке.

— Но я же не с рождения умел, милая. Всему на свете нужно учиться.

— Для «всего на свете» нужен учитель! — Язвительно напоминают мне.

— О, наставников можно найти, сколько угодно!

— Но учиться может не каждый… Я — не могу. Мне кажется, что каждое новое знание выгоняет частичку старого… Я боюсь терять!

— Не бойся. Теряется лишь то, что должно быть потеряно, зато взамен ты приобретаешь что-нибудь другое. И возможно, даже что-нибудь нужное.

— Насмешник!

Получаю щелчок по носу, обиженно морщусь, и Мин тут же исправляет свою оплошность коротким поцелуем ушибленного места.

— Я не прав?

— Прав, конечно… Я хочу кое-что спеть. Только обещай не смеяться!

— Почему я должен смеяться?

— Стихи… не слишком хорошие.

— Это не имеет значения.

Последний испытующий взгляд:

— Правда?

— Правда. Важно лишь то, о чем они говорят.

Мин молчит, сосредотачиваясь, потом начинает напевать. Тихонько-тихонько, но я слышу каждое слово:

Зелёные очи. Упрямые губы.

Душа нараспашку, но стиснуты зубы.

Красив? Смел? Умён? Не приметила, каюсь.

На помощь друзьям он шагнёт, улыбаясь,

В любую ловушку, в любую засаду...

Вам мало достоинств? Мне — больше не надо.

Довериться воле горячих ладоней,

Круша и кроша так, что лезвие стонет,

Мечтаю... Но жребий замыслил иное:

Мы рядом, и боль увеличилась. Вдвое.

Забыть? Не смогу. Разлюбить? Не согласна!

Ты просишь, но все уговоры напрасны:

Мне нужен отравленный мёд поцелуя -

Заклятая сталь жарче крови бушует.

С тобой, без тебя — одинаково больно.

Судьба, Круг Богов, не казните, довольно!

Мир перед тобой преклоняет колени,

Но сердце тоскует, но сердце болеет.

Нарушу законы, скажи только слово:

Тебе подарить свою Вечность готова!

Забуду о долге, но ты… Не захочешь.

Печально смеются зелёные очи...

Последний отзвук песни теряется в кроне яблони, и в наступившей тишине слышно, как бело-розовые лепестки касаются травы.

Мин заглядывает мне в глаза:

— Правда, смешно?

— А по-моему, грустно.

— Тебе не понравилось?

— Должно было?

Она растерянно кусает губу, и я спешу успокоить:

— Понравилось. Мне никто и никогда не посвящал стихи. И тем более, не пел про меня песен.

— Но этого слишком мало…

— Этого достаточно.

Поднимаю руки и притягиваю печальное личико ближе.

— Не переживай, что никогда не окажешься в моих ладонях рукоятью меча, милая. Такая, как сейчас, ты нравишься мне гораздо больше.

Она не возражает. Хотя бы потому, что ее губы слишком заняты.

***

— Вот Вы где, моя госпожа! — Долетает чей-то голос от кромки сада.

— Кто это?

Мин поднимает голову и устало морщится:

— Это f’yer Стир’риаги пожаловал: не смог пережить и четверти часа моего отсутствия.

Четверть часа? Уверен, мы сидим в тени яблони гораздо большее время, и, честно говоря, я сам не слишком доволен тем, что наше уединение нарушено. Но почему мне не нравится этот голос? Или интонации, с которыми было произнесено «моя госпожа»? Да, точно: тщательно скрываемая, но никуда от этого не исчезающая издевка, словно на самом деле господин — он, а та, к кому обращаются, всего лишь игрушка, до поры, до времени пользующаяся видимостью власти.

— Твой хранитель?

— Ну да, — передергивает плечами Мин.

— Он тебе не по нраву?

В сером взгляде возникает справедливое возмущение:

— Как можно любить надсмотрщика?

— Я имел в виду совсем другое. Он… какой он?

Теперь меня одаривают лукавой улыбкой.

— Ревнуешь?

— Нисколько. Всего лишь хочу быть уверенным, что…

— Мое сердце останется с тобой?

— Я не шучу, милая. Мне очень важно знать. В противном случае…

— С кем Вы проводите время, моя госпожа?

Голос пришельца звучит совсем близко. Чужой голос, красивый, немного низкий для эльфа, но удивительно глубокий. И что-то напоминающий.

Поворачиваю голову.

Пряди прически, похожие на черненое серебро, уложены с той небрежностью, которая свидетельствует о многих часах, проведенных перед зеркалом. Шелк костюма подобран тон в тон к волосам и разбавлен фиолетовыми вставками, такими же яркими и темными, как глаза на благородно-бледном лице. Горбинка тонкого носа. Белый лучик старого шрама на скуле.

Он совсем не изменился за прошедшие двадцать лет. И не должен был измениться. Со мной дело обстояло иначе, но взросление лишь все усугубило: эльфу хватило одного взгляда, чтобы узнать мои черты. Правда, он привык видеть их совсем в ином облике…

— Ты!

Никогда не думал, что это короткое слово можно прошипеть и простонать одновременно. В возгласе, брошенном мне в лицо, было столько злобы и ненависти, что я почувствовал себя, как дома, и нашел достаточно выдержки, чтобы подняться на ноги, не торопясь, но и не медля дольше разумного.

— Вы знакомы? — Тихо спрашивает Мин, тенью вырастая у меня за спиной.

— Знакомы, — отвечаю, спокойно и внимательно рассматривая своего врага. Первого настоящего врага в жизни…

В тот день мне исполнилось десять лет, и праздник рождения, превратившийся в скорбное напоминание о смерти, по обыкновению проводился отдельно от его виновника. Весенний день выдался пасмурным и хмурым, словно желал угодить настроению, царящему среди обитателей Дома, и в комнате было так темно и холодно, что я нашел в себе смелость нарушить запрет и покинуть ее. Просто для того, чтобы увидеть хоть одну живую душу.

И увидел. Мы столкнулись у подножия парадной лестницы. Должно быть, он опоздал к началу поминовения, потому что кроме нас двоих в холле никого больше не было. Помню, строгий и печальный облик эльфа, закутанного в лилово-черный шелк траурных одеяний, показался мне настолько прекрасным, что я даже затаил дыхание от восторга: в конце концов, это был первый из расы листоухих, встреченный мной наяву. Он оказался так близко, что аромат цветущих яблонь коснулся моих ноздрей, и хоть тогда я еще не понимал, какую опасность могут таить в себе распускающиеся бело-розовые бутоны, угроза пришла совсем с другой стороны. Безупречно очерченные губы приоткрылись, чтобы выпустить горькое и обвинительное:

— Чудовище!

Кажется, слова сами по себе не обладают силой, способной убивать или даровать жизнь: все зависит от мыслей и чувств, прячущихся за ними и вплетенных в каждый звук. Но в тот миг я пошатнулся, как от удара. Память не сохранила прочих оскорблений, проклятий и жалоб, высыпанных на меня: только самое первое, но и самое страшное слово, заставившее задуматься. Потом, позже, я спросил у Магрит, почему эльф так меня назвал. И сестра, появившаяся в холле, когда листоухий только-только разгорячился по-настоящему, сестра, которая ничего не сказала, мрачно и бесстрастно указав эльфу рукой на дверь, сестра, которая обычно снисходила до разговора со мной, только если я задавал серьезные вопросы… Магрит провела ладонью по моим волосам и ответила: «Он всего лишь увидел в тебе свое отражение».

В тот весенний день я не понял ничего, кроме того, что эльфы стали моими врагами. Все, без исключения. И мной было потрачено много времени и сил, дабы изучить сильные и слабые стороны предполагаемого противника. Наделал кучу ошибок и глупостей, конечно: а кто может похвастаться тем, что с раннего детства действовал разумно и осмотрительно? В общем, всерьез готовился к войне, но теперь, по прошествии времени и странных встреч, знал: смешно вести боевые действия с горой, если споткнулся о маленький камешек, скатившийся с нее. Камешек… А ведь имя моего обидчика и означает нечто вроде «камень». Поросший мхом, болотный валун, скользкий и ненадежный. Интересно, каким его имя было изначально? Что-нибудь вроде «меткий камешек», «попадающий в цель»? Скорее всего…

Смотрю прямо в темень эльфийских глаз и не могу поверить, что сначала они показались мне прекрасными, а потом, в воспоминаниях, превратились в самое мерзкое зрелище на свете. Все-таки, прежде всего, красивы, хоть и переполнены… Обидой? Бессильной злостью? Отчаянием? Что так его расстроило? Моя встреча с Мин? Но почему?

«Разве не очевидно?..»

Что?

«Вспомни: у него есть причина ненавидеть тебя…»

Ну да, есть. Он был очень опечален смертью моей матери.

«И?..»

Но как это перекликается с нынешним днем?

«Сначала подумай, что связывало его с Элрит…»

Не любовь, это уж точно!

«Почему же? По-своему он был безгранично очарован…»

Ее красотой?

«Ее знаниями…» — снисходительная улыбка.

Элрит наставляла его?

«В каком-то смысле… Да, она была его Учителем…»

И какой же предмет интересовал хранителя артефакта? Он ведь уже тогда являлся хранителем?

«Являлся…» — утвердительный кивок. — «И его очень интересовали опыты твоей матери в сфере… В той сфере, где она считалась непревзойденным Мастером…»

Не интригуй, говори яснее!

«Эльфа крайне занимали техники подавления воли…»

Подавления воли? Ну конечно! Если Элрит была одной из тех, кто пытался создать первого Разрушителя, она владела неисчислимыми знаниями о том, как заставить подчиняться. Но даже матери понадобилось множество веков, чтобы понять: настоящее подчинение не имеет ничего общего с насилием, оно всегда возникает не вопреки собственной воле, а в полном согласии с ней. Видимо, Стир’риаги еще не приблизился к этой простой истине?

«Увы, увы, увы… Он слишком молод и слишком увлечен…»

Чем?

«Я бы сказала, кем…» — насмешливо смеженные веки.

Кем? Не хочешь ли ты сказать… Мин?! Что ему нужно от меча?

«То же, что и тебе…»

Мне? Мне ничего не нужно!

«Ты так говоришь, потому что уже кое-что получил…»

Что?!

«Преданность, основанную на понимании… Тепло чужой души, способное согреть твою…»

Но зачем ему это?

«Я не сказала: это же самое… Он желает безраздельного владения ее волей, но не знает главного: для того, чтобы научиться подчинять, нужно уметь подчиняться…»

Мерзавец! Так вот, почему он набросился на ничего не понимающего ребенка? Разъяренный тем, что моя жизнь прервала жизнь той, которая могла пролить свет на управление созданиями? Глупец! Элрит никогда не стала бы никого посвящать в давние дела, стыдливо похороненные под пеплом веков!

«Конечно, не стала бы… Но учиться можно и по обрывкам фраз, по случайно брошенным взглядам, по теням ненаписанных строк…»

Он успел что-то узнать?

«Возможно… Но не о подавлении воли: эти тайны твоя мать хранила бережнее прочих…»

В чем же он сведущ?

«Это известно лишь ему самому…»

Ему самому?

Фрэлл!

Что ж, придется проводить разведку боем:

— Не ожидал встретиться с тобой снова.

— Этой встречи не должно было быть!

— Надеялся на мою безвременную кончину?

— Ты не имеешь права жить! После того, как…

— Убил свою мать? Она знала, что произойдет. Так же, как знала и то, что твои желания нельзя удовлетворять.

Лиловая чернота глаз наливается красноватыми искрами:

— Мои желания? Да что ты можешь знать о них?

— Довольно и того, что они недостойны.

— Недостойны?! Не тебе об этом судить!

— Почему же? Стремление порабощать свободный дух никогда не считалось благородным и заслуживающим уважения.

Эльф осекается, помимо воли кидая быстрый взгляд в сторону Мин.

— Как давно ты мечтаешь подчинить себе этот меч? Сотню лет? Две?

— Подчинить? — Неуверенность в голосе Нэмин’на-ари всего в течение одного слова успевает смениться брезгливостью.

— Как далеко ты зашел в изучении ее Кружева? Уже добрался до фрагментов, ответственных за принятие решений или еще нет?

— Чудовище…

Он снова наделяет меня титулом из далекого детства, правда на сей раз в изреченном слове присутствует и толика страха, но я не спешу обратить на нее внимание. А зря.

— Дядя? Что вы здесь делаете?

О, и Кэл решил к нам присоединиться. Наверное, намеревался поболтать с юной эльфийкой, но увидев, что та занята ответственным делом, тоже отправился подышать воздухом.

Постойте-ка… Что он сказал? Дядя?!

— И правда, зачем ты пришел сюда? Завершить дело, не удавшееся племяннице и королевским гвардейцам?

Кэлаэ’хель недоуменно хмурится, переводя взгляд на дядю, сравнявшегося белизной лица с лепестками яблоневых цветков, а я… Не могу остановиться:

— Значит, гончая крови — твоя поделка? Что ж, ты далеко продвинулся в магических практиках, но послушай, что скажет непредвзятый наблюдатель: она была ужасна. И своим назначением, и своим исполнением. Тебе еще многому предстоит учиться, если не желаешь ударять в грязь лицом перед сыном той, которая оставила тебя с носом!

И я снова совершил ошибку. Очень печальную. Забыл о том, в каком месте нахожусь. Не подумал, что ароматы природы сольются воедино с ароматами волшбы и скроют от меня суть творящегося чародейства. Я был готов защитить тех, кто находился рядом со мной, но ведь в сотне шагов от нас находились еще три души…

Стир’риаги не выдал своих намерений ничем: ни одна черточка точеного лица не шелохнулась, а глаза уже настолько были заполнены огнем ненависти, что никто не смог бы разглядеть в их лиловой буре всполохи злорадства. Эльф просто сделал глубокий вдох и… шагнул в смещение [20]Пластов.

А спустя мгновение мы услышали крик. Из дома.

***

Тяжело дышащая Кайа выдавила:

— Со мной все хорошо… Лучше займитесь девочкой.

…Стир’риаги не стал тратить силы на меня, потому что хорошо знал неспособность магии оказать какое-либо воздействие на мою персону. Но я, увлеченный азартом схватки, вовремя напомнил ему о женщине, не менее ненавистной и, что гораздо существеннее для выбора цели, совершенно беззащитной перед враждебными силами: эльф бросил всю свою злобу против роженицы. Возможно, нам пришлось бы заниматься похоронами вместо того, чтобы встречать новую жизнь, но Судьба совершила изящный пируэт, точно исполнив намерения, однако изменив результат на противоположный…

Воздух комнаты пропитался гнилью, совершенно неуместной в эльфийских владениях, и источник мертвящего запаха можно было определить безо всякого труда: кожа Нэйи, безвольно обмякшей у стены, покрывалась склизким серым налетом. С каждым трудным вдохом, заставляющим юную грудь шевельнуться.

Кэл упал на колени рядом со своей возлюбленной, пока я взглядом спрашивал Кё: «Как ты?», и вцепился дрожащими пальцами в белое полотно на хрупких плечах, за что получил по рукам. От меня.

— Не трогай!

— Что с ней? — Спросили побледневшие губы, а лиловые глаза не желали знать. Они искали, на кого направить ответный удар.

— Ничего хорошего.

Я мог бы предположить, что Мийа, сестра-близнец Кэла, не самостоятельно избрала для мщения заклинание, спрятавшее душу нерожденного ребенка между Пластами. Конечно, племянницу научил дядя, который, судя по исполненному сейчас фокусу, умел не только убегать с поля боя.

«Отторжение духа» — сложное чародейство и требует если не непосредственного контакта с жертвой, то, по крайней мере, очень близкого расстояния, потому Стир’риаги и переместился в дом. Но не учел одного: Кайа так и не сняла с себя подаренное мной покрывало, и сейчас оно все еще искрилось затухающими огоньками рассеянного заклинания. Не думал, что смогу добиться такого эффекта. Наверное, всему причиной послужило то, что вязаное полотно еще хранило тепло моих рук. И тепло моих мыслей, потому что почти каждую минуту, пока я трудился над ним, я думал о той, кому предназначаю подарок. А уж то, что я составлял узор из фрагментов разных охраняющих чар, и вовсе не удивительно: мне же надо было иметь какой-то образец для подражания. Что же я натворил?

Получился «отражающий щит», но с элементами фокусировки. Фрэлл! Почему я раньше не задумался над содержанием рисунка?! Да, тот, кто находится под защитой покрывала, остается целым и невредимым, а вот все вокруг попадают под действие отраженного заклинания. В идеальном случае, ответный удар получает тот, кто и начал атаку, но… Мерзавец успел сбежать и на этот раз, видимо, не спускал смещениес привязи окончательно. И место жертвы заняла Гилиа-Нэйа.

Бедная девочка! Конечно, отражение и фокусировка потребили для своего воплощения изрядную часть силы атакующей волшбы, но не затронули суть, а в некоторых случаях довольно и укола в едва различимую точку, чтобы нанести непоправимый урон.

Она умирает?

«Да…»

Сколько у меня есть времени?

«Для чего?..»

Попытаться ее спасти.

«И как ты намереваешься это сделать?..» — Удивленно выгнутые брови.

Примерно так же, как обманывал гончую.

«Собираешься спуститься к Изнанке?..»

Поможешь?

«Если ты найдешь верный ответ на вопрос…»

Какой?

«Почему ты хочешь побороться за ее жизнь?..»

Потому что собственными руками сотворил ее смерть.

Короткая пауза, затем покорный вздох:

«Готов?..»

Да, драгоценная! И давай, поторопимся!

Я отогнал Кэла подальше от юной эльфийки, проигрывающей борьбу с безжалостным заклинанием, и строго-настрого велел присматривать за Кайей, которая цедила сквозь зубы проклятия на головы всех, начиная с Властителей Судеб и заканчивая мстительным трусом, предпочетшим показать спину, а не встретить опасность лицом к лицу.

А на следующем вдохе началось Погружение.

Уже Второй Уровень вызвал желание сплюнуть и выругаться: даже внешние магические поля, окружающие Нэйю, больше всего напоминали собой плесень, распыленную в пространстве. Третий Уровень только ухудшил впечатление: постепенно лишавшееся связи с потоками Силы, в просторечии называемыми «душа», Кружево становилось тусклым и ломким: достаточно одного приличного возмущения во внешней среде, и оно рассыплется прахом.

Изнанка встретила меня приветливо, но чуть грустно, словно понимая: я зашел не в гости, а по делу, неотложному и трудному. Пряди, занимавшие в Пространстве-За-Гобеленом то же место, что и тело эльфийки в материальном мире, лохматились и рвались, потому что искорки, нанизанные на них, как бусины, порскали в стороны, торопясь убежать от…

Какая гадость!

«А чего ты ожидал?..»

Это тоже гончая?

«Нет, любовь моя, это… S’kell, Падальщик… Он пожирает все там, куда ему открыли Дверь…»

Падальщик. Бесформенная слизь, стекающая по Прядям и заставляющая Искры бежать прочь. Так вот, каким образом «отторгает душу» мой старый знакомец! Занятная картинка. Не проще ли было оперировать Пространством, чем тратить свою собственную плоть и кровь на создание совершенно неконтролируемого монстра?

«Ты тоже это видишь?..» — Довольная улыбка.

Что именно?

«Отсутствие Нитей контроля?..»

Разумеется, вижу. Ты этим обрадована?

«Не совсем… Он, все-таки, не смог познать искусство управления…»

Ах вот, что тревожило тебя на само деле!

«И тебя бы тревожило… Представь, сколько бед способен натворить Падальщик, если подчинить его чужой воле! Пока он просто насыщает свой голод, но что произойдет, если он начнет действовать осмысленно, под влиянием внешнего разума?..»

Ничего особенного. Еще один убийца, только и всего.

«Убийца, с которым очень трудно справиться…»

Трудно? Это мы сейчас проверим!

И я протягиваю пальцы навстречу липким щупальцам.

Их прикосновение неощутимо хотя бы потому, что они сразу отпрянули обратно, втягиваясь в серый туман тела. Что, испугался? Не ожидал встретить голод сильнее своего? Глупенький… Ну-ка, отдай то, что сожрал!

Моя рука погружается в пульсирующую слизь, захватывает слабо мерцающие огоньки и вытягивает их наружу, разрывая тело Падальщика. М-да, немного же вас осталось… А остальные разбежались. Где их теперь искать? Разве что…

«Только не используй собственную кровь!..» — Торопливо предупреждает Мантия.

Почему? В тот раз получилось.

«Потому что сейчас тебе нужно не создавать новое, а восстановить уже имеющееся… Она не вынесет такой силы…»

И верно, не вынесет. Как же поступить? Чем воспользоваться? Или — кем?

Скопление Прядей и Искр, составляющее Кэла, колышется совсем рядом. Все-таки, не удержался и подошел ближе? Оттаскаю за уши негодника… Как только закончу дела. И впредь он будет думать, как лезть в пекло!

Конечно, и эльф не в лучшем своем состоянии, но зато все еще не восстановил наведенную магию тела, и вмешательство в изнаночный слой Кружева не станет столь же губительным, как в обычное время. Так, сначала найдем двойные Искры… О, а их много: парень идет на поправку, и очень успешно. Ничего, сейчас мы чуть-чуть убавим тут, чтобы прибавить там… Согласны, маленькие?

Огоньки, рассыпанные по белым Прядям, отвечают мне мерцанием, до боли напоминающим подмигивание. Замечательно! Но изымать придется по одному, да и… Сначала же нужно подготовить поле деятельности!

Трачу драгоценные мгновения на то, чтобы стряхнуть клочья начинающей таять слизи с Прядей Нэйи, потом снова возвращаюсь к Кэлу. Самое сложное, это аккуратно отделить искорки от ниточек, на которых они расселись. Для этого мне приходится, натянув на руку перчатку «проплешины», браться двумя пальцами за бока каждой сверкающей бусины и бережно вести ее вдоль Пряди до точки смыкания — единственного места, в котором связи ослабевают и Искру можно безбоязненно удалить. Если просто рвануть на себя, результат окажется плачевным: Кружево донора не выдержит и… Ладно, если только разорвется. Но оно может измениться, а это уже совсем иная мера ответственности.

Скоро в моих ладонях оказывается целая горсть свободных Искр. Впрочем, почему скоро? Течение времени на Изнанке не чувствуется, и может статься, в реальном мире прошел уже целый день.

«Не волнуйся, все не так страшно…»

Конечно, не страшно! Страшно будет сейчас: я не помню, какого цвета были сбежавшие огоньки.

«Разве это проблема?..» — Пожимает несуществующими плечами Мантия. — «Ты же знаешь, что должно получиться? Просто угадай…»

Угадать? Хороший совет. Ах, как я люблю угадывать! Только никогда не приближаюсь к правильному решению.

«Так и быть, подскажу…» — скорбно поджатые губы. — «Кто она по своему призванию?..»

Лекарь.

«Неверно, думай еще!..»

Почему неверно? Она же лечит.

«Хорошо, зайдем с другой стороны… Что она делает с болезнью?..»

Прогоняет.

«Подбери другое слово…»

Уничтожает.

«Еще!..»

Борется.

«Вот! Она борется!.. Воюет… Сражается… Значит, в чем состоит ее истинное призвание?..»

Она… Она — воин?

«Верно! Неужели, так трудно было догадаться?..»

Нетрудно. С твоей помощью.

«Я для того и существую…»

Чтобы помогать?

«Чтобы наставлять…»

Мне шишки?

«Олух… Занимайся делом!..» — Обиженно бурчит Мантия и умолкает.

Значит, воин. Тогда ее суть мало чем отличается от сути Кайи. Какие Искры составляли мою названую дочь? Бирюзовые, синие и густо-алые. Каких не хватает? И первых, и вторых, и третьих, если исходить из предположения, что их было поровну. Но как все обстояло в действительности? Девочка не пошла по Пути Меча, значит, каких-то должно быть меньше. Но вот каких?

Всматриваюсь в переливы поврежденного узора.

Синь всегда являла собой Силу, и именно синих огоньков осталось меньше всего. Правильно: они спешили избежать гибели и вернуться к Источникам.

Алый рубин — наследие, кровь. Они должны были до последнего момента оставаться на месте, потому что с разрушением крови умирают основы.

Бирюза, что связано с ней? Стремление вперед. Мечта, расправляющая крылья. Крылья… Полет. Почему же их так мало на Прядях?

«Потому что она еще не умеет мечтать…» — тихая подсказка.

Но она научится?

«Конечно… Для этого необходимо время, как и для всего, впрочем… А время у нее будет… Ведь будет?..»

Сколько угодно!

Итак, красное трогать не станем, а вот синевы добавим, и щедро: пусть девочка станет хорошим лекарем. И… Не могу не пошалить, окрашивая бирюзовым сиянием пяток Искр. Мечты не бывают лишними, верно?

Подношу ковш ладоней к пустым Прядям. Ну же, малыши, занимайте свое место!

Огоньки соскальзывают с кончиков пальцев, кружатся на невидимом ветру и оседают праздничными гирляндами на белых нитях. Все до последнего.

Теперь можно и возвращаться.

Задерживаюсь на Втором Уровне, чтобы убедиться в успехе: Кружево снова наливается радугой Силы. Ну и славно. Выныриваю наверх и тут же отшатываюсь от Мин, норовящей заключить меня в объятия:

— Не сейчас, милая… Мне нужно просто отдохнуть.

А что может быть уютнее Савана?

***

Завтрак снова состоял из пары лепешек и кружки с водой.

— А как насчет мяса? — Капризно протянул я. — Сами, небось, лопаете с утра до вечера… Вон, уже щеки из-за спины видны!

Эльф, принесший заключенному кормежку, поперхнулся, но счел ниже своего достоинства отвечать, гордо вскинул голову и вышел со всей возможной поспешностью. Так быстро, что скопления древесных ветвей, исполняющие роль двери, судорожно ринулись навстречу друг другу, промазали и вынуждены были расходиться вновь, чтобы повторить попытку. Под аккомпанемент моего хихиканья. Очень мерзкого.

Ну да, развлекаюсь по мере сил и возможностей. А чем заняться, если должен ждать, пока высокочтимый Совет Кланов закончит, наконец, вызывать для допроса участников событий? Можно, например, быть в курсе последних новостей.

Волны коры в углу комнаты дрогнули и расступились, пропуская маленькую — в три ладони высотой, корявенькую и очень мохнатую фигурку. Мохнатую — от слова «мох». Лесовик встряхнулся, как кошка, вынырнувшая из-под дождя, и, переваливаясь с ноги на ногу (или с корня на корень?) добрался до меня.

— Что новенького?

— Воин закончил говорить, — прошуршал чешуйками шишек мой лазутчик.

— А эльфийка? Так и не пришла в сознание?

— Маленькая спит.

Спит… Не самый приятный сон ей достался.

— А другая? Ее больше не расспрашивали?

— Нет.

Пуговки матово блестящих глаз видели перед собой только один предмет. Лепешку. Я ничего не имел против такой платы за сведения: начинка из жутко кислой травы не понравилась мне с первого укуса, зато лесовик, по всей видимости, был от нее в полном и бесконечном восторге.

— Каковы настроения в Совете?

— Разные, — качнулись растрепанные пряди мха, служащие лесному духу прической. — Непохожие.

— Это нормально… Есть изменения со вчерашнего дня?

— Женщина сильная. Ее слушают.

Женщина, значит. Любопытно. Жаль, что не могу заранее узнать, кто она и к какому Клану принадлежит: добиваться от лесовика описаний внешности было делом трудным и неблагодарным, потому что Кэл для него упорно был «воином», Кайа — «большой», а Нэйа — «маленькой».

— Спасибо за службу.

— Можно взять?

— Бери.

Цепкие лапки ухватили лепешку, и лесовик, бодро семеня, скрылся между расступившимися стволами деревьев, образующих стены моей… Хм, тюрьмы.

Я растянулся на полу, обратив все внимание на потолок, с которого свисали несколько веточек, успевших покрыться листвой.

Все, решено! Если соберусь в будущем попадать в «места заключения», буду преступать только эльфийские законы и исключительно на эльфийской территории: здесь самый лучшие узилища. Светло, сухо, приятно пахнет, тепло… Правда, тепло только потому, что на дворе в разгаре весенний полдень, и солнце припекает не на шутку. Кормят тоже неплохо, но несколько однообразно. Впрочем, вот эту лепешку, с явной примесью меда в тесте, я съем с удовольствием. Или не съем, а возьму на память о пребывании в этом милом месте.

Однако время, отпущенное на визит к роженице, неумолимо истекает, а меня все еще не желают выслушать. Или хотя вынести приговор.

«Тебя не ставили в жесткие рамки…» — замечает Мантия.

Не ставили.

«Тогда зачем волноваться?… Времени достаточно…»

Я сам их поставил. Себе. Если не вернусь в назначенный срок, найо отправятся по моим следам. Можешь вообразить, что они устроят посреди эльфийских ланов?

«О да!..» — блаженная улыбка.

Счастливая! А я не могу. И не хочу. Стольких трудов стоило убедить стражу остаться дома, и ради чего? Ради того, чтобы они устроили карательный рейд? Я, конечно, люблю пошалить, но это будет слишком жестокая шалость.

«Если допросы других свидетелей закончены, подходит твоя очередь…»

Как свидетеля?

«Не возьмусь утверждать…» — осторожный шаг в сторону.

Вот-вот. Впрочем, равновероятно и то, что все грехи повесят на меня, и то, что настоящий виновник уже выявлен. Но разумнее верить в первое, чем во второе, чтобы не удивляться не вовремя.

«Такой взгляд тоже имеет право на существование…»

И не просто имеет, драгоценная: он правильнее всех прочих.

«Ты заранее готовишься к тому, чтобы предстать виновным в чужих глазах?..» — Разочарованно спрашивает Мантия.

А что? Будет проще обороняться.

«Можно еще и атаковать, ты так не считаешь?..»

Атаковать? Кого и зачем? Все остальные участники событий — эльфы, судьи тоже эльфы, один я не принадлежу к племени ушастиков. Вероятность того, что во мне увидят угрозу? Огромная!

«Все так, но…»

Есть возражения?

«Если соглашаться с обвинениями, легче проиграть, чем выиграть…»

Я не собираюсь соглашаться. Я всего лишь готовлюсь к худшему.

«Так поступает тот, кто не умеет встречать лучшее с должным почтением…»

Что ты хочешь этим сказать?

«Допуская, что другие могут увидеть твою вину, ты сам ее признаешь…»

Пусть. В конце концов, я виноват.

«В чем?..» — Удивленный шелест ресниц.

Я снова сглупил, забыв о последствиях.

«Позволь не согласиться…»

Позволяю. Только не перебивай раньше времени! Мне не следовало раззадоривать lohassy, пока девочки были уязвимы.

«А потом? Потом — следовало?..»

И потом не следовало. Вообще, надо было держать себя в руках. А я что сделал? Уподобился своему врагу. Нет, нужно было…

«Скрутить его и представить на суд соплеменников?…»

Почему бы и нет?

«И на каком основании?… Ты же знаешь, что бездоказательное обвинение постыдно и презираемо, как и уста, из которых оно прозвучало…»

Я бы доказал!

«Что именно?… У тебя нет свидетельств того, что Стир’риаги покупал «росу» и пичкал ей свою племянницу… У тебя нет под рукой того медальона, с груди мертвого гвардейца, а если бы и был, то личность заклинателя невозможно установить спустя такое долгое время, да еще после контакта с тобой… Есть еще что-то?… Слова Кайи?… Она не знает, кто «помог» ей устроиться на королевскую службу и кто отправил за ней гончую… И можешь ли ты рассказать Совету, как путешествовал на Изнанку и обратно, если никто из эльфов не может даже представить себе, как выглядит Та Сторона Гобелена?…»

Ой-ой-ой.

«Я бы сказала: ай-ай-ай!..» — Ехидная ухмылка.

После твоих разъяснений впору звать на помощь.

«Разумное решение…»

Только малодушное и поспешное.

«Надеешься заговорить Совет?..»

Попробую. На крайний случай у меня есть мой любимый выход.

«Порвать всех на клочки?..»

Хотя бы. Нет, рвать не буду, конечно. Я имел в виду другое.

«Открыться?..»

Да.

«Это рискованный шаг…»

Зато надежный. И после него никто не посмеет мне возразить.

«И никто не посмеет приблизиться…»

Это точно. Поэтому я прибегну к нему в самый последний момент.

«А чем плохо признать свое положение?..»

Не плохо. Убийственно.

Мантия укоризненно молчит, не поддерживая мою точку зрения. То есть, безукоризненно точно следует некогда избранной линии поведения.

Что ожидает меня, если откроется скрытое? Новая стена отчуждения. О, разумеется, передо мной рассыплются в извинениях и заверениях в вечной преданности. Искренних, что особенно печально, и совершенно не нужных. Даже Кайа, для которой мое происхождение давно уже не секрет, будет удивлена, когда узнает все. Возможно, ее отношение ко мне не изменится, но тень страха, несомненно, появится. А вот Кэл… Он будет потрясен. А еще — уязвлен тем, что оказался недостаточно проницательным и не разгадал мою Игру. И никогда не поймет: никакой Игры не было и в помине. Не сможет понять.

«Возможно, все будет иначе… Не допускаешь?…»

Допускаю. Но не хочу проверять это предположение.

«Трусишь?..»

Конечно.

«Если боишься дышать, стоит ли жить?..»

Неудачное сравнение.

«А мне думается, очень удачное…» — игривое возражение, приглашающее к новому спору.

Нет, драгоценная, не сейчас. Мы обязательно обсудим все точки зрения и доводы сторон, но чуть позже, хорошо? Вскорости нам предстоит не менее занятное развлечение, поэтому давай беречь силы для него!

***

Все судилища, на которых мне повезло побывать в роли зрителя, имели одну особенность, одинаковую для любой расы, любого места действия и любого преступления. Мнение обвиняемого никогда не представляет интереса для окружающих: судьи с пеной у рта спорят о нравственности, порядочности, устоях и традициях, но не слышат даже сами себя, что уж говорить о беднягах, чью судьбу они решают. Эльфийское судопроизводство не отличалось от всех прочих: представители Совета Кланов, восседающие в резных креслах, специально ради такого события вынесенных из дома во двор, были больше погружены в свое мироощущение, чем в реальное положение дел.

Всего трое судей — два мужчины и женщина, зато какие! В центре располагался нынешний Глава Совета, эльф настолько преклонных лет, что уже не придавал особого значения своему внешнему облику, то есть, выглядел не юно или молодо, а лишенным возраста, что внушало должное уважение. Такое могли себе позволить только очень много повидавшие листоухие, те, кто понял: есть более достойные цели, чем пускать пыль в глаза. Впрочем, расслабленное лицо и внимательный, но не лишенный доброжелательности темно-бирюзовый взгляд, не могли внушить того, на что были рассчитаны. Не успокаивали. Сколько раз я сам наблюдал, как в полном спокойствии вершились поражающие воображение жестокости… Скорее всего, золотоволосый Глава Совета примет окончательное решение единовластно, сообразуясь с собственным разумением, чтобы ни твердил лесовик о влиятельности женщины.

Не менее спокойная лицом, эльфийка, занимавшая место справа, еще не умела прятать чувства полностью: прозрачно-голубые глаза смотрели с вызовом, причем брошенным не конкретной персоне, а всему вокруг. Недавно вошла в состав Совета и пока не наигралась подаренной властью? Бывает. Солнце рассыпало по светлым волосам розоватые блики. Один из Рассветных Кланов? В противовес «закатной» Кайе? Остроумно. Кто еще остался?

Эльф слева от Главы Совета представлял собой что-то вроде нейтральной стороны: темно-золотой взгляд скучал не притворно, а откровенно. Должно быть, этому пепельноволосому обязанность принимать участие в заседаниях Совета не доставляет ни удовольствия, ни интереса. Но долг есть долг, как говорится.

Все трое были облачены в просторные мантии глубокого черного цвета, потому что известно: лишь в полной темноте можно заметить даже самый слабый лучик света. Света Истины, разумеется.

Охрана судей состояла из двух эльфов, находящихся в прямой видимости, и фрэлл знает, скольких еще, удерживающих натянутые через весь двор «струны ветра». В принципе, это магическое построение призвано исключить выход объекта за его пределы. И физический, и духовный. В той мере, в какой доступно к исполнению: я не стал рисковать менять Уровень Зрения, но и по косвенным признакам мог определить слабые места. Например, за спинами троицы слой «струн» был тоньше, чем в других местах, чтобы в случае опасности у судей был путь к отступлению. Да-да, они тоже находились в Периметре Влияния вместе со мной и охранниками! Но не из смелости и самоуверенности, а не решаясь нарушить древний обычай «круга вопросов и ответов», в котором каждый имеет право защищать свою точку зрению. И себя. Любыми доступными средствами.

Хм… Вуаль будет сильно мешать, но без нее не обойтись: порву все «струны» в два счета, и сам не замечу. Ладно, справимся как-нибудь.

Первой молчание нарушила эльфийка.

— Что ты можешь нам рассказать? — Прозвенело над двором.

Тон голоса высоковат на мой вкус и излишне бесстрастен: главное правило правдоподобной игры состоит в том, что всего должно быть в меру, а когда одно из чувств преобладает надо всеми остальными, совершенно их затеняя, можно смело говорить о притворстве.

— Могу? Многое. Но вот хочу ли?

Губы Главы Совета дрогнули в улыбке, когда эльфийка оскорбленно сузила глаза:

— Полагаешь себя вправе решать, о чем говорить, а о чем умалчивать? Смело, но безрассудно: от твоих слов будет зависеть твоя судьба.

— Вне всяких сомнений, моя прекрасная soeri [21]. Но еще она зависит от согласия твоего разума и твоего сердца.

На сей раз блондинка промолчала, уяснив, что допрашиваемый умеет огрызаться, и остерегаясь своим ответом дать повод для очередного укола, потому ведением допроса занялся второй из помощников Главы Совета. Попытался заняться.

— Нам известно, как следует поступать при установлении истины, можешь не утруждать себя напоминаниями.

— Известно? Одно лишь знание направления движения не помогает добраться до цели: нужно еще сделать несколько шагов. А вы умеете ходить?

Взгляд пепельноволосого нехорошо застыл. Так, и с этой стороны я успешно устранил возможных союзников. Что ж, чем меньше сомнений, тем больше шансов на успех: не нужно будет распылять силы. Глава Совета тоже понял смысл моих пререканий с судьями и огорченно качнул головой: мол, самое трудное, как всегда, придется делать собственноручно.

— Ты способен ответить ударом на удар, kellyn [22]… Можешь на время спрятать оружие в ножны: мы не враги тебе.

— Не враги, согласен. Но в некотором роде, судьи опаснее врагов.

— Чем же?

— Враг может стать другом. Судья всегда остается вне дружбы и вражды: в этом его величие, и в этом его беда.

Глубокое море старых глаз стало еще спокойнее: верный признак готовности начать бой.

— О жизни ты знаешь многое. А что тебе известно о событиях, произошедших несколько дней назад?

— Только то, что я видел собственными глазами.

— И что же ты видел?

— Результат воздействия заклинания, едва не приведший к гибели.

— Тебе известен заклинатель?

— Я могу только предполагать его личность.

— Вот как? — Глава Совета приподнял левую бровь. — А другие свидетели назвали имя.

— Это их право.

— Что мешает тебе поступить так же?

— То же, что не позволяет кроту описать солнечный свет. Я не видел, что именно произошло.

— Могут обмануть и глаза, и слух, и другие чувства, — согласился эльф. — Но разум находит путь во тьме.

— Следуя за маяками неясных свидетельств? И где же окончится этот путь?

— Ты не доверяешь чужим словам?

— Не всегда.

— Саа-Кайа находилась в том месте и в то же время, когда произошло покушение. Ее словам ты доверяешь?

— Она узнала убийцу?

— Она видела его.

— Но не узнала, верно? Слишком мало времени он присутствовал на месте преступления. Есть еще свидетельства?

— Кэлаэ’хель назвал имя.

— Уверенно?

— У него не было причин лгать.

Глава Совета уклонился от того, чтобы сказать «да» или «нет». Хитрец. Хорошо, возьму инициативу на себя:

— Вы прибыли сюда для выяснения обстоятельств, повлекших за собой попытку убийства, к счастью, неудавшуюся. И каковы ваши успехи? Что вы узнали к этому дню?

— Ты задаешь вопросы мне? На каком основании? — Удивление, горчащее надменностью.

— На том же, что и ты. Впрочем… Не надо отвечать. Я знаю столько же, сколько вы. По меньшей мере. Но в отличие от вас тороплюсь и потому не могу бесконечно тасовать факты в надежде на удачный расклад. В двух словах, что произошло? Расстройство чувств, заставившее некую особу выместить злобу на том, кто подвернулся под руку. Какие подробности вы хотите узнать?

— Виновника! — Воскликнула эльфийка.

— Причину, — добавил пепельноволосый.

Так, с этими двумя все ясно: она склонна к вынесению приговора, он к выяснению подоплеки событий. Проще говоря, обвинитель и дознаватель. Я был совершенно прав: решение — за старшим эльфом.

— А ты? Что хочешь узнать ты? — Обратился я к Главе Совета.

Тот помолчал, поглаживая пальцами подлокотник кресла, потом посмотрел на меня. Очень серьезно.

— Почему убийство не удалось.

— Целых три вопроса. Разного веса. Разной цены. Но ответ на первый вам уже известен, о втором лучше спрашивать у неудавшегося убийцы, а на третий я не отвечу.

— Почему? Не можешь или не хочешь?

— Не хочу.

— Он издевается над нами! — Заявила та, которую я назвал soeri. — Его следует допросить со всей…

— Строгостью? — Насмешливо предположил Глава Совета. — Он свидетель, а не обвиняемый.

— Он препятствует установлению Истины!

— Он имеет на это право, — признание. Слегка сожалеющее.

— Мы должны начать спрашивать по-настоящему!

Эльфийка не желала угомониться, и я устало вздохнул:

— О чем, красавица? Причина известна только убийце. Его личность — только жертве. Спросите ту, которая пострадала, узнайте имя, отыщите беглеца и узнайте причину. Чего уж проще?

— Мы так и поступим, не сомневайся, — кивнул старший эльф. — Как только Гилиа-Нэйа придет в сознание. Но это может занять много времени, в течение которого… Придется спрашивать тебя.

— Ради чего? Чтобы не скучать в ожидании?

— Его наглость переходит все границы!

— И наводит на размышления, — глубокомысленно заметил Глава Совета на вспышку своей помощницы.

Наводит, верно. Знаю, о чем думает сейчас листоухий: если веду себя так, как веду, возможно, я имею на то не только основание, но и право. Весь вопрос в том, какое право: право сильного, право осведомленного или право стоящего выше, потому что разница существенная. Если просто считаю себя сильнее, есть шанс одержать надо мной верх, ведь любая сила имеет пределы. Если знаю что-то, неведомое для остальных, ситуация усложняется: играть на чужом поле и по чужим правилам всегда неуютно. А вот если я, и в самом деле, нахожусь НАД происходящим, дела совсем плохи, и Глава Совета всерьез озабочен выбором правильного ответа. Есть, конечно, и вероятность блефа, но ее, уверен, эльф примет во внимание в последнюю очередь. Когда другие варианты будут отклонены. Разумная позиция: сначала следует убедиться, что не оправдываются худшие опасения, а все прочие можно будет отмести в сторону и оставить на «потом».

— Вы позволите ему посмеяться над нами?! — Голос эльфийки наполнился негодованием.

— Разве он смеется? — Качнулись золотистые пряди. — Лучше бы смеялся…

Глава Совета поднялся из кресла, расправляя складки мантии.

— Я чувствую опасность, исходящую от тебя, kellyn. И ее сила такова, что слова Советницы кажутся не лишенными смысла. По твоим собственным уверениям, тебе известны важные детали преступления, но ты предпочитаешь их скрывать. Я не буду спрашивать, каковы они, но, может быть, ты назовешь причину, по которой не желаешь говорить?

Причина… А я знаю эту причину? Знаю: не хочу терять то, что сумел приобрести.

«Но не потеряешь ли ты еще больше, если промолчишь?..»

Наверное, потеряю.

«Ты сознаешь это и продолжаешь упрямиться?..» — Удивляется Мантия.

Да. Глупо, конечно, но так не хочется рвать последнюю ниточку…

«Иллюзии?..»

Пусть так. Это все, что у меня есть на сегодняшний день. Завтра может не остаться ничего.

«Или появиться что-то другое…» — задумчивое предположение.

Но я не могу быть уверенным. Не могу. Что ответить на его вопрос? Правду? Она отрежет все дороги назад. Солгать? Еще хуже. Как мне поступить?

«Полагаю, только правильно…»

Но как?

Как?

Мое молчание Глава Совета счел достаточным основанием для перехода к активным действиям и коротко кивнул, отдавая то ли дань уважения принятому мной решению, то ли приказ страже. Но прежде, чем двое облаченных в доспехи эльфов сделали шаг в мою сторону, стремительная тень метнулась сквозь переплетение «струн», заканчивая полет у моих ног. Вонзившись в землю почти на две ладони тускло-серого лезвия.

***

Милая, ну зачем ты?

Рукоять кайрис замерла на уровне моих бедер. Простенькая, обмотанная залоснившейся полоской кожи. Никаких изысков, никаких украшений: то ли у кузнеца не было времени, то ли в ту пору не принято было отягощать оружие иным назначением, чем умерщвление противника. Тетушка была права: средний клинок. Не замечательный, и не плохой. Рабочий меч. Трудяга. Острый край лезвия в некоторых местах иззубрен. Давненько никто тобой не занимался, милая… Что ж, если не найдется достойных рук, я сам приведу тебя в порядок. Как сумею. Но зачем ты так со мной поступила?

При возвращении в пределы мира артефакт, наделенный душой, может принять любой облик по своему предпочтению: либо облик предмета, либо облик, сходный с тем, в котором душа обреталась ранее. В момент перехода через Грань сделать это очень легко, и лишней траты Силы не потребуется, потому что в данном случае работает правило двух Кружев, как у метаморфов: нет разницы между тем, что справа, и тем, что слева, если и до того, и до другого ты можешь дотянуться, пусть и разными руками. То есть, при совершении Перехода все равно, в каком теле закончится путь. Но если Переход позади, и принят один из обликов, то в течение этого воплощения можно «обернуться» снова только один раз. Всего один. И я больше не увижу серых глаз Мин. Возможно, никогда, потому что ее век заведомо дольше моего.

Зачем ты покинула меня, милая?

«Она хотела защитить… Как умеет…»

Да, как умеет. Забывая о том, что я не могу коснуться этой рукояти.

«Можешь…»

Без Вуали? Только однажды и только на очень ограниченное время. Пока клинок не рассыплется прахом.

«Вуаль можно оставить на месте…»

Тогда мне не выстоять против этих воинов.

«Да, ты прав…» — тягостное признание.

Либо я беру в руки кайрис, либо выпускаю на свободу Пустоту. Других вариантов нет.

«И что ты выберешь?..»

Еще не знаю.

Опускаюсь на правое колено рядом с мечом.

Ты вынуждаешь меня пойти на убийство, милая. Нехорошо.

Нет людей корыстнее влюбленных: они готовы на все, только бы удовлетворить свою страсть. Да, со стороны их поступки выглядят самоотверженными и донельзя благородными, но разгоните ряску на поверхности воды и взгляните в темное зеркало. Что вы там увидите?

Я не могу осуждать тебя, милая, но от ругани ты не отвертишься. Ты так сильно хотела оказаться в моих руках, что твое горячее желание исполнилось. Даже ценой твоей гибели. Нет, малышка, я слишком дорожу тобой, чтобы уступить, и найду силы для отказа. Сейчас… Еще одно мгновение, пока все вокруг медлят.

Ты не смогла справиться с чувством вины. Как жаль… Я должен был помочь тебе. Объяснить, что никто и никогда тебя не осуждал. Ни я, ни тот, что отдал свою жизнь в оплату твоей. Да, мало радости проводить Вечность в плену стального тела, и могу представить, как ты ненавидишь меч, в который заключена, потому что тепла плоть или холодна, она всегда будет тюрьмой для души. И мы боимся расстаться со своим телом, считая: как только превратимся в пепел, исчезнем навсегда. Но ведь на погребальном костре сгорает оболочка, уже лишенная содержимого. Скорлупа, из которой наконец-то вылупился и взлетел в высокое небо птенец…

Стены твоей тюрьмы прочнее моих. И у тебя есть преимущество: ты помнишь. Помнишь все, что происходило с тобой. Я могу только догадываться, как больно было тому, другому, видеть в твоих глазах презрение и ненависть. На меня ты смотрела уже иначе. Иногда смущаясь собственных чувств, иногда — злясь, что они не находят ответа в моем взгляде. Но чаще… Чаще ты смотрела на меня с нежностью и с опаской. Словно боялась не успеть оплатить долг. И никак не хотела понять, что вовсе ничего мне не должна.

Провожу ладонью по навершию рукояти, спускаюсь ниже, на прохладные кожаные витки. Все, что нужно, это вышвырнуть тебя за пределы «струн». Того, что внутри, хватит и мне, и Пустоте. В конце концов, если кто-то не умеет понимать прозрачные намеки…

— Тебе не поможет этот клинок, — осторожно заметил Глава Совета, больше желая верить в свои слова, чем веря в них на самом деле.

Поднимаю глаза.

— Думаешь?

— В твоих руках он просто меч, не самого лучшего качества, — продолжают уговаривать меня.

— Не самого лучшего? Ошибаешься. Дважды. Во-первых, это «она», а во-вторых, у нее есть, по меньшей мере, одно замечательное качество. Она не останавливается на полпути.

Темно-бирюзовые глаза сузились. Все, теперь я разозлил последнего из тех, кто стоял между миром и войной. Повоюем?

Но тишину, тревожно раскинувшую крылья над двором, нарушает спокойное и чуть скучное:

— Если противник не спешит обнажать оружие, не стоит его торопить. Возможно, он просто не хочет вас убивать.

Высокая жилистая фигура, обманчиво расслабленно прислонившаяся к древесному стволу. Костюм из грубо тканого шелка, с узелками на шероховатой поверхности. Резкие черты смуглого лица. Прищуренные, словно в попытке уберечься от палящих лучей солнца, глаза. Медно-рыжие волосы, заплетенные в косу, кончик которой касается верхушек самых высоких травинок. И еще одна травинка — в обветренных губах.

— Мастер! — В восклицании Главы Совета чувствуется невольная радость, словно к терпящим поражение войскам подоспело подкрепление. — Вы все же решили присоединиться к нам?

— Я решил взглянуть, — поправил эльф, имени которого я так и не узнал, хотя не один час провел в его обществе. Просто d’hess. Просто Учитель.

Он с явным сожалением покинул тень деревьев, выходя на залитый солнцем двор. «Струны», густо намотанные по периметру, не оказались препятствием для того, кто, как я считал, сведущ только в искусстве владения оружием: эльф прошел прямо через них, вроде бы, не отклоняясь ни на волосок ни вправо, ни влево, но по колыханию косы можно было предположить, что он не входил в контакт с Нитями заклинания, огибая их.

При нем не было клинка: ни прямого, ни изогнутого. Даже кинжала не было. Впрочем, отсутствие оружия не делало моего Учителя менее опасным, потому что лучший меч воина — душа, научившаяся повелевать телом.

Он остановился между мной и Главой Совета, на равном расстоянии. Скрестил сильные руки на груди. Позволил порыву невесть откуда взявшегося ветерка погладить скулу, с благодарностью принимая дар прохлады посреди жаркого дня. Помолчал, изучая взглядом кайрис.

— Если вы собрались заняться фехтованием, нужно было сразу сказать мне. Я бы с удовольствием посмотрел.

— На что, Мастер?

— На избиение младенцев.

Глава Совета ухмыльнулся, видимо, относя определение «младенец» на мой счет, но меднокосый эльф покачал головой:

— Жаль, что я не имел удовольствия быть твоим наставником, Эвали. Тогда ты бы знал, кому можно бросать вызов, а кого лучше обходить стороной. Далеко-далеко.

— Что ты хочешь этим сказать, Дийл?

— Только то, что сказал.

— Я же не учу тебя держать клинок? А ты полагаешь, что знаешь о моем деле больше меня самого? — Нахмурился золотоволосый, и стало ясно: они — ровесники. Возможно, даже старые и добрые друзья: просто соплеменнику подобного обращения не простил бы ни один из этих двоих.

— Твое дело — вести беседу. Мое — звенеть сталью. Помнится, к моему появлению переговоры уже завершились, зато сталь не преминула появиться. Так кому из нас принадлежит право первого голоса здесь и сейчас?

Глава Совета скривил губы, но в его недовольстве чувствовалась и капелька облегчения: всегда приятно, если тяжесть решения берет на себя кто-то другой. Мой Учитель понял это лучше меня и укоризненно фыркнул, но отказываться от уступленного главенства не стал. Хотя бы потому, что знал, кто из присутствующих — «младенец».

— Ты хочешь поднять этот клинок?

Суховатый, но теплый, как летнее сено, голос напомнил мне дни детства и юности, когда все было непонятно, но просто. Когда мне не нужно было выбирать.

— Разве Вы нуждаетесь в ответе, d’hess? — Улыбнулся я, и золотоволосый эльф вздрогнул, услышав коротенькое слово, связывающее нас крепче, чем узы крови.

— Конечно, нет. Кстати, не стоит так долго прижиматься к земле: она еще слишком сыра. Можешь застудить сустав.

— Вы правы.

Я поднялся, проводя ладонью по влажной отметине на колене. Земля сыра, без сомнения.

— Зачем ты затеял это представление?

— Так получилось, — виновато пожимаю плечами.

— Еще не изжил беспечность? — Сочувственно приподнятые брови.

— Увы.

— А пора бы.

— Под Вашим руководством дела шли бы быстрее.

Учитель не соглашается со мной:

— Быстро не ходят. Быстро бегают, а на бегу очень легко упустить из вида важные детали. Не стоит задумываться о беге, пока шаг не стал уверенным и легким.

— Я понимаю, d’hess. Но иногда времени научиться ходить отведено так мало, что приходится срываться на бег до срока.

— Это верно, — кивает эльф, а медно-рыжая коса вторит кивку своим плавным движением.

Я, как в детстве, засматриваюсь на огненные всполохи в заплетенных волосах, и Учитель укоризненно ворчит:

— Ну чему мог научиться мальчишка, который все занятия только и мечтал, что оттаскать своего наставника за косу?

***

Шепот пришельца донес до ушей Главы Совета всего несколько слов, но их оказалось достаточно, чтобы меня больше не рассматривали, как упрямца, не желающего сотрудничать. Более того, в просторной комнате мы находились втроем: я, золотоволосый Эвали и мой Учитель. Остальные члены Совета, охранники и прочая челядь были отправлены восвояси. Дабы не путались под ногами и не слышали то, что не должны слышать.

— Я должен принести извинения, ma’daeni [23], — начал Глава Совета, но осекся, увидев на моем лице унылую гримасу.

— Никаких расшаркиваний, договорились? Я тоже не был образцом хороших манер, поэтому можно считать, что каждый остался при своем. Давайте лучше поговорим о том, кто не пожелал вести бесед, а сразу нанес удар, пусть и не достигший цели.

— Стир’риаги будет наказан, — сурово и холодно заверил золотоволосый.

— Не откажите в любезности указать, за что.

— Вам недостаточно того…

— А все ли вам известно о его преступлениях?

— Их было много?

Я задумчиво пересчитал пальцы на руках, загибая по одному.

— Не количеством, быть может, но качеством… Даже слишком.

Сразу же следует вопрос, почти лишенный надежды:

— Вы расскажете?

— Если угодно. Если сами еще не все выяснили. Только хочу предупредить: вещественных доказательств у меня нет. Только слова.

— Ваших слов вполне хватит, чтобы…

— Вынести приговор? Возможно. Но вот чтобы привести его в исполнение… Сомневаюсь.

— Преступник будет схвачен, — бесстрастное обещание. Нет, даже не обещание, а непреложная уверенность.

— Кем, позвольте спросить? Ваши воины умеют смещать Пласты? Или способны орудовать потоками на Изнанке? Нет, господа, хотите выследить — выслеживайте. Но, ради Пресветлой Владычицы: не лезьте в открытое столкновение! Он слишком опасен.

— Он учился у драконов, — чуть осуждающе заметил Глава Совета, и я устало сморщился:

— Он не учился. Он преследовал свои цели. Тот, кто учится, воспринимает все, что ему преподают, а Стир’риаги слышал только нужное ему, умело пропуская мимо ушей все остальное.

— Вы так говорите, потому что…

— Сам принадлежу к роду Повелителей Небес? Нет, не поэтому. Посмотрим с другой стороны: что вменяется в вину преступнику?

— Желание отнять жизнь, — не задумываясь, отвечает золотоволосый.

— А желание отнять волю? Оно гораздо страшнее и требует наказания большего, чем простое убийство.

— Что Вы имеете в виду?

— Непонятно? Хорошо, вернемся назад. Далеко назад… Сколько лет Стир’риаги является хранителем меча?

— Двести тридцать шесть.

— А сколько из них он обуреваем страстью подчинить меч себе?

Глава Совета подобрался в кресле.

— Это невозможно. Артефакт такого уровня…

— Прежде всего, наделен собственной волей. Да, в полную силу его возможности раскрываются только в руках Моста, но Мост всего лишь питает Силой заклинание, заложенное в предмете, а не управляет им. Поэтому, если получить власть над душой, заключенной в мече, можно поставить его себе на службу. Правда, это долгий и трудный процесс, но не невозможный, хотя и…

— И?

— Запретный. Или вы не считаете порабощение воли преступлением?

Тень, мелькнувшая в глазах золотоволосого, свидетельствовала: ну да, считаем, но… цель оправдывает средства. Мой Учитель, внимательно следивший за ходом беседы, на мгновение сжал губы плотнее, чем раньше. Заметил? Не мог не заметить. Осуждает? Не поддерживает, во всяком случае.

— Он загорелся идеей подчинить артефакт себе. Не знаю, зачем. И он старался. Очень старался. Даже преодолел свою гордость и самоуверенность, чтобы добиться обучения в Драконьих Домах: надеялся овладеть искусством подчинения. Желаемого, к счастью, не достиг, но получил доступ к не менее опасным знаниям. Например, о прямой работе с Пространством. И о том, как убивать быстро и надежно. Впрочем, и уже известными способами не гнушался… От чего умерла Мийа?

— Она погибла в поединке с Саа-Кайей.

— Да, но почему поединок стал возможным?

— Когда Мийа узнала, что…

— Кё беременна, то наглоталась «рубиновой росы» по самое горлышко и отправилась мстить, не так ли?

Глава Совета не ответил, брезгливо кривя губу.

— Вы установили, откуда она получила «росу»?

— Нет. Этим занимался Кэлаэ’хель, но он…

— Ничего не выяснил, потому что его дядюшка не оставлял следов.

— Вы считаете, что именно Стир’риаги…

— Думаю, да. Потому что позднее он не менее успешно травил той же «росой» Кайю.

Меднокосый эльф вдавил ногти в поверхность стола, за которым мы располагались. Что в моих словах так его расстроило? Не понимаю. Ладно, потом разберусь.

— В любом случае, «отторжению духа» племянница могла научиться только у дяди: вряд ли кто-то из вас посвящен в такие глубины. Возможно, она была для Стир’риаги не только воспитанницей, но и любимой ученицей, способной оказать помощь в дальнейших попытках сломить волю меча, потому неожиданная гибель настолько огорчила дядюшку, что он снизошел до мести. И взять жизнь за жизнь оказалось мало: он решил заставить обидчицу страдать, шаг за шагом погружая в безумие. Для этой цели он воспользовался услугами людей, но, несомненно, преследовал и какую-то выгоду помимо удовлетворенной злобы…

Излагая вслух цепочку событий, я невольно поймал себя на мысли, что раньше не задумывался об истинных намерениях эльфа. Да, Лаймар, подпаивавший Кё зельем, рассчитывал, что малолетний принц, в чьей свите находилась полубезумная эльфийка, заразится жестокостью и неуравновешенностью, тем самым становясь объектом, подходящим для управления. Но почему бы и эльфу не добиваться той же цели? Если он рассчитывал подчинить артефакт, ему необходим был и Мост, чтобы полностью реализовать планы… Точно! Но какие планы, фрэлл подери? Как не вовремя ты сбежал, Стир’риаги! Как раз, когда у меня появился к тебе хороший вопрос.

— Значит, за поступками Кайи стоял именно он? — Уточнил мой Учитель.

— Да, именно так. Обмануть отчаявшуюся женщину, посулив надежду? Легче легкого. Но планы мстителя расстроились, и Кё смогла вернуть себе разум и смысл жизни.

— Благодаря чему? — Не преминул поинтересоваться золотоволосый Эвали. — Мы спрашивали, но она не пожелала рассказать.

— Не удивительно, — хмыкнул я. — Если спрашивали примерно, как меня сегодня… Неважно. Не имеет прямого отношения к делу. Она хотела вернуться, но с королевской службы можно уйти только ногами вперед, в чем ей и хотели поспособствовать. Неудачно, и Стир’риаги об этом узнал. Жертва ускользнула от палача, и тогда убийца первый раз попробовал самостоятельно применить на практике запретные знания. Опыт Мийи показал свою состоятельность, и дядюшка не сомневался в успехе, воспользовавшись помощью graah, Гончей Крови. Однако ему снова не повезло нарваться на достойного противника… В общем, планы рухнули. Думаю, возвращение Кё заставило его скрипеть зубами, но пока ребенок не появился на свет, женщина неприкосновенна. Приходилось ждать, терпя рядом с собой и второй облик желанного артефакта, еще более своевольный, чем стальной клинок. Немудрено, что когда Мин сбежала из-под опеки, да еще туда, где обитает ненавистная роженица, Стир’риаги не смог не отправиться следом. И наткнулся прямо на меня.

— Вы были знакомы с ним и ранее? — Осторожно спросил Глава Совета.

— Да, если это можно назвать знакомством. И мы с самой первой встречи не поладили. Поэтому я позволил себе несколько обидных для моего… недруга слов, которые и толкнули его на новую попытку убийства. Только он опять промахнулся.

— По какой причине на этот раз?

— Не поставил нужный знак между началом родом и моим появлением в доме Кайи.

— А знак есть? И какой же?

— Похожий на те, что лежат в колчане, — чуть насмешливо и торжествующе подсказал знакомый голос за спиной.

Мой Учитель Поспешил оказаться на ногах:

— Малышка, ты уже чувствуешь себя достаточно хорошо, чтобы…

— Ах, отец, я никогда не чувствовала себя лучше! Какие вы забавные, мужчины: считаете, что родившая женщина слаба и беспомощна, тогда как она только-только входит в настоящую силу!

Отец? Не может быть…

— Прости, милая, я так и не услышал его первого крика, — встаю и, отгибая кружево покрывала, смотрю на маленькое личико сладко посапывающего в руках матери эльфа. Рыжий будет, весь в дедушку. Наверное, и мастерство унаследует: в том, что малышу суждено раньше всего прочего начать знакомство с оружием, я не сомневался.

— А он не кричал, — довольно сообщает Кё. — Он открыл глаза и улыбнулся.

— Это хорошо или плохо?

Бирюза глаз сияет гордым светом.

— Он будет сильным и справедливым. Как ты.

— Нет, как я — не надо! Пусть будет таким, как хочет сам.

— Он пока еще ничего не хочет, кроме того, чтобы быть рядом со своей матерью.

— Наслаждайся этим временем, милая: пройдет совсем немного лет, и он будет стараться убежать подальше.

— Да, совсем немного… — Кё нежно проводит кончиками пальцев по розовой щечке. — Но я знаю, кто сможет вернуть его обратно. Из любых далей. Как когда-то вернул меня.

***

Учитель провожал меня до самой Границы лана, и по пути мы почти не разговаривали друг с другом, но вовсе не потому, что сказать было нечего. Просто слов не находили.

Благодарить? Вроде и есть, за какие подвиги, но ведь совершены они были исподволь, скорее вопреки желанию помочь, чем в соответствии с ним. За такое не благодарят, просто почтительно принимают.

Ругать? Тоже нет особых причин. То есть, самих себя мы могли бы обозвать и дураками, и более крепким словцом, но друг друга? Не имеется ни повода, ни права.

Вспоминать прошлое? А было ли в нем что-то значительное? Всего лишь робкие шаги в неизвестном направлении. Слепое тыканье в стену рядом с широким проходом.

Загадывать на будущее? Самое глупое и бесполезное занятие из всех мне известных, потому что, как вещала Слепая Пряха в канун Праздника Середины Зимы, будущего не существует: оно лишь воплощается в настоящем, и далеко не так, как виделось нам из прошлого.

Поэтому мы молчали. Только у кромки леса, там, где начинался неухоженный луг, запятнанный проплешинами желтой подзимней травы, Учитель спросил:

— Что ты намерен делать?

Я помедлил прежде, чем ответить. В самом деле, что? Найти и наказать злодея? Положим, первым займутся другие, более опытные и умелые, а во втором, так и быть, поучаствую. Без особого желания, но с чувством выполненного долга. Или эльф интересуется моими планами на ближайшие годы? Планами в отношении своих близких родственников, которые по странному и нелепому стечению обстоятельств стали таковыми и для меня? А может быть, его заботит нечто третье, о чем я имею весьма смутное представление или не имею вовсе? Очень трудно выбрать, а значит, нужно отвечать искренне, что и делаю:

— Жить.

Он молчит, покусывая травинку, потом улыбается:

— Да, это вернее всего. Остальное — лишь приложение к жизни. Цели, средства, обиды, надежды, преступления, подвиги… Бусины, нанизывающиеся на нить. Они могут быть яркими или тусклыми, но связывает их между собой только жизнь.

Огорченно буркаю:

— Я не копал так глубоко.

Учитель щурится:

— Конечно, не копал. Зачем рыть землю в поисках клада, если карманы уже переполнены монетами? Вот когда они закончатся, тогда и стоит браться за лопату!

— Полагаете, у меня еще есть запас?

— Знаний? Открою тебе главный секрет всех учителей на свете: они не знают НИ-ЧЕ-ГО.

— Как же они учат?

— Настоящий наставник умеет не только увидеть в действиях ученика ошибки и гениальные озарения, но главное, помогает ученику увидеть то же, что видит сам. А поскольку для этого ему приходится проходить тот же путь, он, обучая, никогда не перестает учиться.

— А когда ученик становится способен разбираться в себе без посторонней помощи?

— Тогда он сам начинает называться «учителем».

— Как просто!

— Простота — залог прочности, — продолжает эльф. — Это очень хорошо видно на примере оружия: чем лаконичнее контуры и проще форма, тем надежнее клинок. О луках и арбалетах уже и не говорю… Вычурность и украшательства нужны тому, в чем нет настоящего смысла, а лезвие, вышедшее из-под молота Мастера, очаровывает даже не отполированное.

— Потому что имеет смысл?

— Потому что состоит из него.

— А как же цель?

— Цель? — Усмехаются прищуренные глаза. — Никогда не путай два этих понятия. Цель — всего лишь короткая остановка на пути, тогда как смысл — это полотно дороги, по которому ты идешь.

— То есть, целей может быть несколько?

— Бесчисленное множество, составляющее одну. Жить — главная цель жизни. А вот как именно жить… На то и нужен смысл.

— Значит, если цель не поставлена, жить можно. А если нет смысла?

— Нужно его найти, — беспечное и безоговорочное заявление.

— А если он уже есть, но…

— Не нравится?

— Скажем так, не является пределом мечтаний. Как поступать тогда?

— Найти еще один, но и о том не забывать.

Хорошо бы. Может, и получится, правда, пока не попробуешь, не узнаешь. Но на это время еще будет, а вот на другое…

— Проследите, чтобы Кэл не участвовал в «охоте». Ему вообще лучше не удаляться от юной лекарицы, хотя бы в течение нескольких недель.

— Ты спас ей жизнь? — Не вопрос, а утверждение.

— Да. И сделал это не для того, чтобы Нэйа снова погибла. Сейчас ей необходимо чувствовать рядом чье-то тепло. Пока разорванные связи не восстановятся.

— Потребуется время?

— А как иначе? Разрушать-то быстро, а созидание требует длительной и тщательной подготовки. Если, конечно, результат имеет значение.

— В данном случае, имеет, — согласился эльф. — Я прослежу. Но думаю, это не единственная причина, верно?

— Я не хочу, чтобы племянник преследовал собственного дядю.

— Думаешь, он не справится?

— С преследованием? Легко. А дальше? Он сможет поднять руку против своего опекуна?

— Кэлаэ’хель уже не маленький мальчик.

— Вы в этом уверены? Как Стир’риаги относился к своим подопечным? Наверняка, не давал им повода чувствовать себя нелюбимыми, даже если на самом деле смертельно ненавидел. Например, Мэя он отправил в столицу только для того, чтобы тот не справился с поручением, выгадав для дядюшки время на поиски путей к душе меча.

— Возьмешь ее с собой? — Кивок в сторону спрятанной в ножны кайрис, которую я держу в левой руке.

— Да. По крайней мере, я не услышал возражений. Кроме того, другой хранитель не определен, а меч нуждается в присмотре.

— Унесешь домой?

— Там не хуже, чем здесь.

— Да, не хуже… Лиловоокая Лайн’А по-прежнему смотрит на тебя волком?

— Волчицей, — улыбаюсь в ответ на его улыбку. — Сейчас она ждет потомства.

— О! Поздравь ее и от моего имени.

— Непременно. Как только увижу.

И это не было оговоркой: эльфийские ланы я покинул совсем в другом месте Границы, довольно далеко от смыкания Пластов, которое должно было вывести меня в Межпластовый Поток. Миль тридцать — тридцать пять по расквашенной дороге. Управлюсь за сутки?

«Если не будешь отвлекаться…» — ехидное дополнение.

На что?

«На свои дурные мысли!..»

Мысли не мешают шагать, драгоценная.

«О да! Но они успешно и совершенно незаметно меняют направление и скорость движения…»

Разве? Что-то не припомню такого.

«Конечно, не припомнишь… Потому что не вылезаешь из размышлений наружу!..» — Ворчливое обвинение.

Я не виноват в том, что все время подворачиваются темы для этих самых размышлений!

«Виноват-виноват-виноват!..» — Ну, совсем как ребенок дуется.

Не виноват!

«Ты сам их создаешь!..»

Так. Дожили. Что я создал на этот раз?

«Зачем ты тащишь с собой эту железку?..»

Ее не с кем оставить.

«Неверный ответ!..»

А какой верный?

«Ты — жадина и не хочешь делиться!..»

Могу поделиться с тобой. Этим же комплиментом.

«Хочешь сказать, я — жадная?..»

Если не позволяешь мне тратить внимание на кого-то кроме тебя? Разумеется, жадная. Скряжистая и сквалыжная.

«Ах вот ты как?! Да я… Да я тебе… Я тебя…»

Только не лопни от возмущения, драгоценная.

«Боишься, что забрызгаю?..» — Последний укол, как всегда, достигает цели: парировать поздно, да и нечем.

***

— Доброй дороги, почтенный!

Две пары глаз, уставившихся на меня, были неотличимо схожи степенью уныния, прочно обосновавшейся и в мутных белках, и в ночной глубине зрачков. И неважно, что одна пара принадлежала человеку, а вторая лошади: беда всех уравнивает в правах и примиряет между собой. Разве, за исключением особо упертых личностей.

Мужик, согнувшийся в три погибели рядом с телегой, если и отличался упрямством, то не того рода, чтобы отказываться от дармовщины: мгновенно ставший хитроватым взгляд определил было меня в нечаянные помощники, но наткнувшись на кайрис, которую я так и нес в левой руке, слегка угас и вновь вернулся к унынию. Все верно, дядя: меченосцы селянам не прислужники и не товарищи. Тяжко вздохнув, мужик буркнул:

— И вам того же, коли не шутите.

Буркнул и вернулся к прерванному бдению над досадной поломкой.

Из тележной оси пропал шкворень. То ли сначала треснул, а потом выпал, то ли сразу: колея расшатала колесо, пару раз заставила подпрыгнуть на бугорках, уронила в ямку — вот и причина, чтобы телега осталась на трех опорах вместо четырех. Съехавшее с оси колесо лежало рядом, почти под ногами возницы, и он, подпирая телом наклонившуюся раму, пытался исхитриться и насадить беглеца обратно, благо запасной шкворень имелся.

Честно говоря, я наблюдал за трудами мужика примерно с четверть часа прежде, чем решился предложить свои услуги: столько времени мне понадобилось, чтобы смириться с мыслью продолжить путь к смыканиюПластов по более приглядной погоде. Стоило покинуть эльфийские земли, как весна поспешила прикинуться простушкой, лишь на денек заглянувшей в гости. Травяной ковер, редкий и коротковорсый, был пропитан водой, полностью исключая возможность идти рядом с дорогой, а не по глиняному месиву: бурые брызги можно хоть отряхнуть со штанин (а можно и не отряхивать: высохнет, сама отвалится…), топкий же луг, простиравшийся на мили вдоль тракта, к которому меня вывел эльф, обещал не просто грязь, а грязь мокрую и глубокую. Поэтому я думал недолго: выругался, вздохнул и зашагал по дороге. Пока вода не начала сыпаться еще и сверху в виде мерзкой мороси, но тут на мое счастье подвернулся селянин со своей бедой.

Конечно, сподручнее было бы подпереть телегу каким-нибудь рычагом, увеличив свободу действий, но кусты по обочинам не подходили на роль жерди по причине хилости. Вообще-то, хорошо, что местные власти заботятся о проезжих купцах и местных жителях, следя за состоянием придорожной поросли: в тех жалких ветках, что торчали справа и слева сейчас, не то, что разбойники, самые мелкие птахи видны, как на ладони. Зато в случае, требующем длинной и толстой палки, приходится признать некоторую опрометчивость ревнителей безопасного проезда. За лугом, конечно, виднелся лес, но до него надо еще добраться, а как бросишь добро посреди дороги? Можно было снять оглоблю, но она ведь тоже не для подпирания предназначена: а ну, сломается? Вот мужик и пыхтел, стараясь делать два дела сразу. Колесо, конечно же, не желало стоять, даже прислоненное к раме, и с упорством, достойным лучшего применения, съезжало в бурую жижу.

— Так вам до вечера не управиться будет, почтенный… Позволите помочь?

Серые в карих крапинках глаза недоверчиво уставились на меня.

Я положил кайрис на телегу, в углубление между мешками (чтобы не свалилась в грязь во время починки), завернул рукава куртки и рубашки повыше и предложил:

— Вы поднимайте, а я займусь колесом. Согласны?

Мужик смерил взглядом мою фигуру, прикинул в уме, что сам будет посильнее, и кивнул. Я поднял колесо, подкатил к оси. Рама скрипнула, приподнимаясь, а остальное было уже делом простым, хотя и требующим некоторой сноровки.

Пока возница забивал в паз новый шкворень, я, отыскав среди луж в колеях самую чистую, сполоснул руки, чувствуя, как пальцы начинают стынуть на сыром воздухе, и вернулся к телеге. Ее хозяин уже ждал, хмуро супя косматые брови.

Годам к сорока пяти будет, не меньше. Крепкий, но уже начинающий оплывать жирком. Взгляд цепкий, натренированный, вот только — на что? Волосы светлые, но, намоченные дождем пряди кажутся темнее, чем на самом деле. Черты лица не то чтобы мягкие, но и излишней грубости в них незаметно. Обычный человек, в общем. Взрослый и понимающий: любой труд должен быть оплачен, хоть монетой, хоть добрым словом. Но какой платы потребует парень, невесть откуда взявшийся на дороге, да еще с мечом в руках, хоть и спрятанным в ножны, да с рукоятью, для надежности примотанной к ним ремешком? Такой и кошелек заберет, и душу вынет, если что-то против нрава ему скажешь.

— Благодарствую за помощь, — наконец, нехотя проронил возница, нервно поводя плечами под кафтаном из толстого домотканого полотна.

— Как не помочь хорошему человеку? — Ответил я, и между нами снова воцарилось молчание.

Мужик пожевал губами, что-то обдумывая, потом, видимо, собравшись с духом, выпалил:

— А что взамен получить желаете?

— Взамен?

— Ну, вы ж ручки пачкали, да…

Хочет сказать, занимался неподобающим для себя делом? В некотором роде, возможно, но только в некотором: за свою жизнь я успел попробовать на вкус множество занятий и четко уяснил главное: есть разные работы, и те, что нужнее и важнее прочих, как правило, грязны и трудны. Но тем и почетнее их выполнять, не так ли?

— Взамен, значит… Есть кое-что, почтенный. Погода-то разладилась, а идти мне еще долго, и мокнуть под дождем не хочется. Здесь поблизости живет кто-нибудь? Довези меня до селения, и будем в расчете!

— И только?

— А зачем мне больше?

Мужик подумал еще немного, потом повеселел и махнул рукой:

— Залазьте! В дороге, оно, вдвоем веселее!

Ну да, веселее. К тому же человек с оружием, да еще мирно к вам расположенный — лишний повод для уверенности. Усмехнувшись прозрачной хитрости возницы, я занял место рядом с ним на козлах и накинул на плечи щедро предложенный отрез «рыбьей кожи». Мужик подобрал поводья, шлепнул ими по лоснящемуся от дождевой пыли лошадиному крупу, и под скрип колес и чавканье глины в колеях начал разговор:

— Откель идете-то? Издалече?

— Да нет, не слишком, почтенный. К друзьям заходил, роженицу проведать, да на дитя посмотреть.

— Младенчик-то здоровенький вышел?

— Надеюсь.

— Это главное! — С видом знатока заявил возница. — Они если слабенькие да больные родятся, не живут подолгу… Да если и живут, все по знахарям-травникам водить приходится, а где ж денег взять? Те ведь дерут за свои зелья столько, что весь год на один глоток копить приходится!

— Ведуньи своей в деревне нет?

Пегая голова сокрушенно качнулась:

— Ох, откуда же? Не свезло нам, не приманили.

— И своих не рождалось?

— Видно, не ту воду пьем, да не по той земле ходим, — совершенно разумно, а главное, точно подметил возница.

В самом деле, место жительства влияет на те или иные таланты и склонности, хотя для этого необходимо иногда прошествие нескольких веков и смена не одного десятка поколений [24].

— Ну, ведьма-то есть?

— А то ж! Сколько себя помню, ворожит старая! — Хмыкнул мужик, но не без гордости в голосе. — Так ведь всякая баба — ведьма. У меня самого в доме аж четверо, и когда чем не угожу, никакой ведьме в изворотливости и вредности не уступят!

— Это верно… — покосился я на кайрис, тихо лежащую среди мешков.

А возница, окончательно примирившийся с моим обществом и получивший возможность всласть поболтать, продолжал:

— Ну да ничего, зато отбою от посетителей нет: так и норовят дочек моих хоть глазком обшарить, раз уж руками не удается!

— Посетителей?

— Я ж гостевой дом содержу, — запоздало сообщил мужик.

— Гостевой дом? А не найдется у тебя местечка на ночлег? До вечера дождь уже не уймется.

— До вечера? — Прищуренный взгляд обратился к серому небу. — Почитай, три дня идти будет: в наших краях ненастье быстрее не заканчивается.

Три дня? Времени совсем в обрез. Ладно, сначала передохну, а потом наберусь решимости и доплетусь до смыкания. Вымокну, конечно, с ног до головы, вымажусь в грязи… Не хочется. Но если ждать, пока дорога просохнет, мне и всей весны не хватит. Да, пойду. Но только не раньше, чем завтра, и только после сладкого сна в теплой и сухой постели.

— Так найдется местечко?

— Может, и найдется, — пожал плечами возница. — Если в мое отсутствие новых героев не прибавилось.

— Героев?

— А вы разве не из них? Этих, как их там… демонуе… демонио… олухов?

Я едва удержался от смешка. Олух — это про меня. А вот все остальное…

— Нет, почтенный. Пока меня демоны не трогают, пусть живут спокойно. А зачем в вашу деревню демонологи пожаловали?

— Так это… Демона ловить, — пояснил мужик, удивляясь моей несообразительности.

— А у вас и демон есть?

Охотное подтверждение звучит донельзя торжественно:

— И демон.

Славная деревенька, ничего не скажешь: все бабы — ведьмы, да еще своя местная нечисть в наличии имеется. Локти буду кусать, если не увижу воочию. Деревню, имею в виду, потому как, смотреть на демона желания нет. Да и что в нем примечательного? Какой-нибудь приблудный мелкий дух, ищущий развлечений. Но уточнить надо:

— И что этот демон творит?

— Что ему и положено. Непотребства. По ночам прохожих пугает: как поддаст под зад или над ухом взвоет, можно и душу Серой Госпоже враз отдать!

— А еще что происходит? Молоко киснет? Сено гниет? Может, курицы нестись перестали?

Вопросы, конечно, нелепые, но, как ни странно, именно эти простые и явные события лучше всего свидетельствуют о пришельце из другого Пласта. Дело в том, что, являясь обитателем Пространства с иными свойствами, нежели Пласт Реальности, демон в полной мере переносит эти свойства с собой, в своем теле, если можно так выразиться (хотя оно имеет очень малого общего с плотью и кровью жителей подлунного мира). Разумеется, нарушенные вторжением чужеродного объекта слои Пространства стремятся как можно скорее восстановить свои изначальные качества, и, по большому счету, вполне могут выдворить пришельца без сторонней помощи, но только если демон не успевает найти одну из Линий Силы и научиться ею пользоваться: вот тогда приходится прибегать к услугам лиц, сведущих в изгнании непрошеных гостей. А пока демон остается в пределах Пласта, он своим присутствием вызывает искажение близлежащих слоев Пространства, которое как раз и проявляется во вполне обыденных житейских неурядицах.

Возница взял паузу, вспоминая последние жалобы деревенских кумушек.

— Да нет, вроде… Уж у меня в хозяйстве такого точно не случалось.

— А почему ж решили, что к вам пожаловал именно демон? Может, лешак пакостничает? Или еще кто свой, с этой стороны земли?

— Не, лешаки у нас смирные: за тем длинноухие смотрят, — возразил мужик.

И верно, рядом с эльфийскими ланами нечисть особенно сильно не озорничает. Пребывая в полнейшем почтении и благоговении, разумеется. Но тогда странность двойная: и появление демона, и то, что он до сих пор не отловлен и не продан какому-нибудь магу, практикующему извлечение ценных веществ из чужеродной материи.

— И много охотников собралось?

— Да с десяток уже явилось. Я затемно со двора выезжал, муки да другой снеди прикупить, так за день могло еще столько же набраться.

***

Не набралось, к моему вящему удовольствию, потому что в противном случае я вынужден был бы ночевать с куда меньшими удобствами.

До гостевого дома, расположенного не в центре деревни, а почти на самом краю, там, где деревенская дорожка снова выходила на тракт, лошадка довезла нас уже в сгущающихся сумерках. Памятуя о том, что в доме моего гостеприимного хозяина мужских рук прискорбно мало, я помог выгрузить и перенести под крышу мешки с провизией, переоделся в предложенную одежду (не особенно ладно сидящую, зато сухую), высушил полотенцем волосы, залил в себя кружку нагретого вина, принесенную одной из хозяйских дочек, и завалился спать на душистый сенник.

Утром открывать глаза не хотелось долго. Очень долго, потому что за окошком моего пробуждения ожидала все та же насквозь промоченная деревня под серым небом, время от времени осыпающимся вниз моросью. Но оставаться в постели представлялось еще более глупым занятием, нежели вставать, тем более что беспокойная ночь намяла в сене жесткие комки. Поэтому я без особых сожалений вылез из-под одеяла, вернул на положенное место просушенные и вычищенные части своего костюма, подхватил кайрис и поплелся в святая святых любой гостиницы: питейно-едальный зал.

Конечно, не выпуская из руки меч, я рисковал выглядеть либо неуверенным в себе и окружении, либо мальчишкой, который еще не может заставить себя расстаться с оружием, но оставлять Мин без присмотра было опаснее, чем таскать с собой: вдруг кто-нибудь решит взглянуть на ее лезвие? Кайрис лишена той защиты от чужой руки, которую случайно получили мои клинки, но чем фрэлл не шутит? Возможно, у нее в запасе есть штучки и посмертоноснее, а отвечать за гибель излишне любопытных селян — невелика радость. Поэтому насмешливые взгляды я пропустил мимо, добравшись до стойки, за которой уже давным-давно хозяйничал мой знакомец.

— Доброго утра!

— Доброго, доброго… — кивнул белобрысый Перт, пересчитывая медные монеты

Наверное, очередной сбор с постояльцев и прочих едоков, заполняющих зал. Я терпеливо ждал, пока выручка будет спрятана в кошель, и мое ожидание было вознаграждено: хозяин кивнул старшей дочке, такой же светловолосой и кареглазой, как отец, и та, приветливо улыбнувшись, поставила передо мной миску с пирожками и кружку теплого травяного отвара. Каюсь, сам с вечера попросил именно о таком питье и даже назвал примерный состав сбора, который нужно заварить, чем заслужил уважение пышногрудой и русоволосой матери семейства.

— Спасибо за приют, почтенный: давно так сладко не спал!

Слегка кривлю душой, но это не та ложь, которая приносит беды.

— Ну так! Сено сам заготавливаю, а дочки разбирают, чтобы репьев да веток не попадалось! — Заслуженно гордо напыжился хозяин.

— Смотрю, дела у вас идут шибко, — киваю на столы, за которыми не найти свободного места.

— Не жалуюсь. Только чужаков, что платят, здесь не больше половины. А наши-то норовят заказать выпивку подешевле, да дуют кружку втрое дольше, чем ведро, — поделился со мной своим разочарованием Перт.

— Куда ж денешься? Зато все новости, как на ладони!

Моя невинная фраза вызывает некоторое оживление:

— Это верно!

— А что, на охоту уже ходили?

— По такой непогоде? — Хмыкнул хозяин. — Они ж герои, а не дураки… Нет, будут ждать, пока разъяснит. Да и, когда на улице живых душ нет, демон никого и не трогает. А мне грешно судьбу клясть: и доход лишний, и скуки нет.

— Батюшка, я пробегусь до бабки Гаси? — Тронула отца за рукав Уна, младшая из дочерей, еще худенькая и хрупкая, но обещающая в недалеком будущем сравняться достоинствами с матерью.

— Это зачем тебе? — Насторожился Перт.

— Как это, зачем? — Недовольно сдвинулись светлые брови. — Сами же говорили, что Серая прихрамывает! Пойду, какую травку попрошу. Вам ведь не сегодня — завтра снова ехать придется: гостей-то полон дом, да все прожорливые… А на Симке далеко не уедешь!

— Да уж, не уеду, — согласился хозяин. — Ладно, иди, да смотри у меня! В сторону от улицы ни ногой!

— Не тревожьтесь, батюшка! Да что со мной станется?

Она чмокнула Перта в плохо выбритую щеку и шмыгнула мимо стойки к сеням, выходящим на задний двор.

— Хороша девка? — Подмигнул мне хозяин.

Не вижу причин лукавить:

— Хороша.

— Это она еще в сок не вошла, а как войдет, отбою от женихов не будет! — Продолжал расхваливать товар купец, но я слушал уже вполуха, потому что уловил на границе зрения движение, совершенно мне не понравившееся.

Один из приезжих, явный маг, тщательно скрывающий свою гильдейскую принадлежность, двинулся к входной двери чуть ли не одновременно с девушкой. Подслушивал? Не удивлюсь: в таком обилии пересекающихся магических полей от всевозможных амулетов и других заговоренных вещиц выявить «чутье зверя», да еще слабенькое и направленное только на усиление слуха, можно, но только вместе с лишней головной болью. Дело в том, что выделение единственно нужного из всего множества заклинаний проще всего произвести, разрушая все прочие, но это вызвало бы подозрения. Поэтому я еще на подъезде к гостевому дому попросил Мантию набросить Вуаль, совсем легонькую, но достаточную для исключения моего тлетворного влияния.

Зачем чернявому понадобилось на двор? Конечно, маги тоже люди и нуждаются в справлении естественных нужд, но… Наверное, я излишне подозрителен в отношении чародеев, и все же, не мешает убедиться. Пусть и в нелепости собственных предположений. Нет, смотреть, как он отливает, не собираюсь, но стоит взглянуть, добралась ли девушка туда, куда собиралась.

— Пойду проветрюсь.

Хозяин погрозил мне пальцем:

— Только смотрите, руки-то не распускайте!

— Как можно? Даже зверь не гадит там, где живет.

— Только человек иной раз похуже зверя будет, — тихо заметил Перт мне в спину.

Правда твоя, дяденька. Бывают и похуже. Остается лишь надеяться, что маг, уже подставивший плечи дождю, не из их числа.

Морось висела везде: сверху, сбоку, снизу. И совершенно не желала падать на траву. Возможно, из-за того, что трава уже была донельзя мокрая, и лишнюю влагу принимать не желала. Я качнул головой, стряхивая первые капельки, усевшиеся на волосах, но надевать капюшон не стал: сейчас мне необходим был хороший обзор, а не другие удобства. Вот проверю все, вернусь и отогреюсь чем-нибудь крепким.

Младшая дочь Перта уже вышла за ограду и, подобрав подол платья, ловко перепрыгивала через лужи, направляясь к границе деревни. Бабка Гася живет на отшибе? Ах да, это же местная ведьма, ей так положено. Что ж, пойдем следом, благо этот самый «отшиб», судя по всему, недалеко.

А вот и брюнет, выскользнувший из гостиницы вслед за девушкой. Идет, не особенно таясь, но и не шумно. Знает, что селяне сейчас сидят по домам и носа на улицу не покажут. Даже если что-то случится. Особенно, если случится.

Какое между ними расстояние? Шагов двадцать пять, не меньше. Не торопится нападать? Возможно, хочет подкараулить на обратном пути. Точно: девушка свернула направо, по тропке вдоль погоста, а маг остановился у первых могильных холмиков и, судя по расслабленной позе, приготовился ждать. Составим компанию? Почему бы и нет!

— Не лучшее время для прогулок, почтенный.

Он обернулся, но не слишком быстро, чем доказал: мое приближение учуял еще задолго. Вероятно, почти с самого выхода на улицу.

Грязно-серые глаза смерили меня оценивающим взглядом и насмешливо вспыхнули. Знаю, что он думает: туповатый парень, повсюду таскающий за собой старую железку, чтобы казаться значительнее, чем есть на самом деле. Этакий дурачок, только не деревенский, а городской. Может, неудавшийся сын местного дворянчика, ищущий способ заявить о себе. В общем, не опасный, а даже забавный: с таким можно и поболтать немного. А когда станет совсем уж невмоготу, быстро и чисто прикончить, благо кладбище рядом.

— Что же ты гуляешь, а не дома сидишь?

— Так, глянулась мне девка, еще с вечера, вот и решил с ней поладить. Не у отца ж на виду с дочкой любезничать? Еще поженит, да к хозяйству приставит, а мне это не по нраву.

— А что по нраву? — Откровенно презрительно протянул маг.

— То же, что и всем, — пожимаю плечами, перекладывая кайрис из руки в руку, потому что пальцы левой уже устали поддерживать кокон Пустоты вокруг артефакта.

— А точнее?

— Деньжат раздобыть, да не сильно за свои труды платить.

— Деньжат? — Брюнет усмехнулся. — Деньги просто так в руки не даются, хотя… Вот ты парень, вижу, не из пугливых.

— Это с чего взяли, почтенный?

— Не побоялся пойти один, да еще на погост, когда в округе, говорят, демон хозяйничает.

— А чего бояться-то? — Простодушно изумился я. — Погост — место тихое, мирное, мертвякам ведь спать положено. А демон… Столько магиков понаехало: что им, одно чудовище не скрутить будет?

— Скрутить, конечно, можно. Если есть, кого, — добавил маг, ладонью смахивая с плаща водяную пыль.

Я сделал вид, что не понял шутки.

— Да и вы, сразу видно, человек уважаемый, умелый: за таким и пойти не страшно.

— Пойти?

Он на вдох задумался о чем-то своем, потом, придя к определенному решению, кивнул мне:

— Деньжат, говоришь? Ну-ка, пойдем!

Мы прошли по краю погоста туда, где пологий овражный склон спускался к реке. Маг всю дорогу плел какую-то волшбу в недрах плаща, но я мужественно удерживался от выяснения природы творимого заклинания, чтобы не портить игру. В любом случае, повредить мне он не сможет, а рассказать что-нибудь познавательное — в силах. Надо же будет чем-то оправдывать трату «казенных средств», которыми меня ссудил кузен! Ссудил, надо сказать, не просто охотно, а почти насильно, памятуя мою способность уклоняться от прямых путей. Особенно, когда стало известно, что найо по моей просьбе останутся дома. Как сейчас помню взгляд Ксо, сочетающий искреннюю заботу и предвкушение рассказа о моих очередных злоключениях в пропорции примерно один к десяти. То есть, забота все же присутствовала, но жажда развлечений за чужой счет была сильнее, что, впрочем, понятно, объяснимо и совершенно нормально для любого здравомыслящего существа.

А вот являлся ли таковым мой нынешний собеседник? Смуглое лицо с ввалившимися, лихорадочно блестящими глазами доверия не вызывало. Наверное, тип, в которого я пытался играть, не набрался бы смелости отправиться вслед за столь увлекающимся своим ремеслом магом, да еще прямиком на кладбище. Любопытно, думал ли об этом сам чародей? Если думал, то мог заподозрить неладное. Хотя я объяснил свой интерес к прогулкам в плохую погоду достаточно убедительно, и подозрения, даже возникшие, благополучно рассеялись. К тому же меч, который я не выпускал из рук, наглядно свидетельствовал о моей, скажем так, «отваге», потому что рукоять оружия обычно внушает излишнюю уверенность в себе. В ущерб здравому смыслу.

Маг остановился так резко, что едва не упал: видимо, нашел нужное место для творения волшбы. Я, недоумевая, но не возражая против явления чуда, занял позицию шагах в пяти справа и…

С трудом удержался от того, чтобы зажать уши. Впрочем, стоны рвущихся Нитей существовали лишь в моем сознании, и заглушить их не было способно ничто на свете, кроме обморока. Моего. Возможно, такое развитие событий было вполне ожидаемо, потому что когда Ткань Мироздания снова успокоилась, хоть и обзавелась прорехой, я, наконец-то, понял, какие именно чары применил маг. Понял, однако не по их свойствам, а по конечному результату — восставшему мертвяку, с началом движения которого на меня напала жутчайшая икота.

Так я не икал никогда: громко, безостановочно, взахлеб. И что самое обидное, икал даже мысленно.

А Мантия гоготала.

Эй, драгоценная… Ик! Ты не могла… Ик! Предупредить насчет… Ик!

«Не напрягайся так, любовь моя, дыши глубоко, и тебе станет легче…» — умильная улыбка мстителя, осуществившего свою давнюю мечту.

Почему… Ик! Откуда она… Ик! Взялась?

«Вообще, ты сам виноват в этих… звуках…»

С какой… Ик! Радости?

«Надо было вести себя спокойно, выровнять дыхание, понизить частоту пульса, а не сгорать от нетерпения… Твой азарт и доставил тебе неприятности…» — неохотное пояснение.

И все же… Ик! Надо было сказать… Ик!

«А по-моему, ты очень удачно выглядишь сейчас…»

Как? Ик!

«Испуганным…» — хохотнула Мантия.

Это да. Выгляжу. Правда, остаюсь стоять на месте, что может трактоваться: «ноги от страха отнялись». Нелепо, но мне на руку. Да и маг, довольно наблюдающий мою борьбу с икотой, убедился… Но в чем?

Ожидая какой-либо реплики в продолжение разговора, смотрю во все глаза на труп, вопреки воле природы поднявшийся из могилы. Не слишком большого роста, щупленький: наверное, и лет немного прожил прежде, чем упокоиться. Похоронен, судя по приличному состоянию одежды (швы не расползлись, ткань не истлела), недавно, не ранее прошлого года. Другие подробности внешнего вида невозможно разглядеть ввиду мокрой глины и не менее мокрой земли, испачкавшей мертвяка, пока он выкарабкивался на свет. Половая принадлежность? А фрэлл ее знает: в этих просторных рубахах, да под слоем грязи не разберешь. Впрочем, кем был мертвец до смерти, надо знать, если его поднимаешь, а если хочешь вернуть обратно, не все ли равно? И ведь придется возвращать…

«Придумал, как?..»

Нет! Ик! Только дотрагиваться… Бр-р-р-р-р! Не хочу. Ик!

«Есть еще несколько способов…» — начинает было Мантия, но беседа с подружкой откладывается до лучших времен, потому что маг обращается ко мне с вопросом:

— Ну как? Страшно?

— А чего… Ик! Бояться? Что я… Ик! Мертвяков не видел?

Серый туман слегка помутневшего взгляда мага насмешничает: «Видел, как же… В лучшем случае, на похоронах».

— Подумаешь, мертвяк. Ик! Походит-походит, да снова ляжет… Ик! Он же не по своему желанию… Ик! Встал? Так вы, в случае чего, в могилку-то его и вернете… Ик!

— Может, и верну. А может, прежде на тебя напущу. Чтобы некому было о моих занятиях рассказывать.

Я промолчал, не переставая икать и дергаться всем телом. Нет, дорогуша, шалишь: не для того ты потащил меня за собой, чтобы скормить разбуженному трупу. Что-то в моих словах тебя зацепило и очень сильно. Вот только, что?

— Ладно, не трясись! — Разрешил маг. — Мне твоя смерть ни к чему, а жизнь может пригодиться. Если не испугаешься, сможешь получить золота столько, что не унесешь.

— Золота? Ик!

Оживляюсь, но не по причине стремления к наживе, как думает чернявый, а потому, что приближаюсь к тайне.

— Золота, — короткий кивок. — Самоцветов. Рабов. Чего душа пожелает… Только смотри: надо будет с мертвяками дело иметь. Сдюжишь?

Я покосился на труп, неуверенно топчущийся на одном месте — там, где его держали Нити заклинания.

— А и сдюжу. Ик!

— Тогда пытай счастья в трактире «Багровый голубь» на Лесном тракте, в трех милях от Гаэллена. Можешь сказать, что тебя прислал…

Но кто мог меня прислать, я так и не узнал, потому что мир решил сам залатать свои раны. Без моего участия.

На середине фразы маг нелепо взмахнул руками, сделал несколько шагов и столкнулся с мертвяком, после чего оба полетели назад, в могилу, а я удостоился любопытного и познавательного зрелища: сведения вместе управителя и управляемого объекта. И как всякий раз, когда теория находит подтверждение на практике, поразился простоте и очевидности некогда прочитанных выводов.

Жонглер, подбрасывающий и ловящий шарики, чтобы снова отправить их в полет — вот на кого похож маг, управляющий тем или иным объектом. Да, надо обладать определенной ловкостью, чтобы удерживать в воздухе одновременно несколько ярких штуковин, именуемых заклинаниями, но не это главный труд. Нужно знать, в какой момент времени и с какими свойствами чары вернутся в выпустившую их ладонь. Если запоздают, нестрашно: будет лишнее время на изготовку. А если поспешат? Да еще изменятся за время своего отсутствия? Опытный маг никогда не будет иметь дело с незнакомыми заклинаниями, и тем более, с теми, что сотворил сам, но по каким-то причинам утратил над ними контроль. Некромант учитывал это и не ослаблял Нити [25], соединяющие его с восставшим трупом. Но предусмотреть физическое сближение не мог просто потому, что с моей стороны подобной угрозы не существовало, а чары слежения, долженствовавшие докладывать своему хозяину о приближении посторонних, не были рассчитаны на того, кто вернул вещам их порядок. На козла.

Да-да! Здоровенного длинношерстого пегого козла, боднувшего мага, как выражаются селяне, «в самый задок», и теперь наслаждающегося делом рогов своих на краю могилы, в которой барахтались мертвец недавнего прошлого и мертвец недалекого будущего. Пожалуй, некроманта никто не сумел бы спасти. Да никто и не рвался. По крайней мере, мы с козлом дождались окончания представления, убедились, что врагов (ни живых, ни мертвых) больше нет, и взглянули друг на друга.

Не знаю, какие мысли бродили в козлиной голове, но в выражении торжества и я, и мой нечаянный спаситель были единодушны. И хохот слился с оглушительным меканьем…

***

— Ай, Пешка, ай, животина шкодливая! — Всплеснула руками Уна, когда спустя пару минут после упокоения некроманта застала нас с козлом на погосте. — Где ж ты шлялся, негодник?

— По всей видимости, далеко от деревни не уходил, — отсмеявшись, предположил я. — А знатно он орет… Испугаться можно.

— Так и пугались мы! Почитай, каждый раз: он страсть подкрадываться любит. Только зазеваешься, а над ухом как мекнет!

Над ухом? Пугались? А если добавить к этому коронный прием, отправивший на тот свет даже мага… Знаю, какого демона собирались ловить в деревне. То-то никаких возмущений Пространства не наблюдалось! Да, за такую историю Ксо не откажется и впредь ссужать меня деньгами.

— И давно он от вас сбежал?

— Да с месяц уже.

— А демон как давно объявился?

Девушка посчитала в уме дни с момента пропажи козла и ойкнула:

— Что ж это получается? Рогатый паскудник всю деревню в страхе держал?

— Похоже на то.

— И что делать-то? — Пригорюнилась Уна. — Как заезжие магики узнают, на кого охотиться собирались, опозорят нас на весь свет…

— Не опозорят: самим будет стыдно признаваться, что не учуяли подделку. Не волнуйся, милая, когда вернешь свою животинку домой, пройдет немного времени, нападений «демона» не будет, и все отправятся восвояси. За новой дичью.

В карих глазах отразилось сомнение.

— Думаете?

— Непременно! — Горячо заверил я.

— Ну, раз так… А как его домой свести?

Действительно, как? Бегать по смазанной мокрой глиной и оттого еще более скользкой траве не представлялось завидным занятием. Да и не угнались бы мы за козлом ни вдвоем, ни по одиночке. Пользоваться чем-то из своего арсенала я не хотел, чтобы лишний раз не волновать Гобелен, поэтому следовало искать другой путь укрощения строптивого зверя, лукаво поглядывающего на нас из под длинной челки. И путь нашелся.

Пешка хоть и был по рождению козлом, но дураком быть отказывался: пока черные ноздри не уловили запах эльфийской выпечки, которую я захватил с собой, попытки мирных переговоров отклонялись. Зато продемонстрированная на безопасном удалении от бородатой морды медовая лепешка заставила упрямца сдаться без долгих раздумий и последовать за юной хозяйкой. Причем, судя по заинтересованному разглядыванию и опробованию моего подарка на вкус, козлу должна была достаться лишь малая часть угощения. А может, и вовсе ничего.

Проводив парочку взглядом, я вздохнул и перешел к осмотру сцены, на которой незадачливый некромант вознамерился показать мне свой лучший спектакль.

От чернявого осталась только жидкая грязь, еще больше облепившая труп, с трудом нашедший в посмертии покой. Прятать следы показалось мне напрасным: еще несколько дней дождя, и края разворошенной могилы оплывут, съедут вниз, тогда мало кто поймет, что происходило на погосте. Решат, что ненастье подмыло грунт, дождутся солнца и наведут порядок. А с магическими остатками поработаю я. Ну-ка, что у нас имеется?

Слабенькие, затухающие прядки волшбы, тянущиеся от трупов к… Посмотрим.

Я шел по Нитям к голым веткам кустов, притулившихся на краю овражного склона, и невольно ускорял шаг, потому что ток Силы слабел очень быстро. Слабел, но отчаянно не хотел прерываться, и в его пульсации мне вдруг почудилось биение сердца, поэтому моя находка не вызвала удивления. Зато отвращения было сколько угодно!

В клетке из толстых ивовых прутьев, спрятанной у корней куста, лежали неподвижные тельца кошек. Почти котят, мокрых и беспомощных. Вот как некромант поднимал труп: вливал в него Силу, извлеченную из живых существ. Мерзко, хотя и эффективно. Сколько зверьков ему понадобилось? Пять? Шесть? Но если Нити еще не угасли и не рассыпались прахом, это значит, что по меньшей мере один из шерстяных комков жив. И я, недолго думая, открыл клетку.

Перчатки были сняты и заткнуты за пояс, потому что в чехарде умирающих Нитей лучше полагаться на чуткость рук, чем на все Уровни Зрения разом. И оставшийся в живых мученик нашелся: нескладная тряпичная кукла, мокрая и грязная, с пятнами глины и крови. Самая теплая из всех. Мои пальцы нащупали на тонкой шейке под нижней челюстью кисы слабый пульс, и в этот же момент передние лапы дернулись, нацеливаясь выпущенными в последнем усилии когтями в беззащитную руку. Я уже приготовился зажмуриться от боли (не знаю, как кому, а мне доводилось залечивать царапины, оставленные игривыми кошками, и удовольствие это сомнительное), но ничего не произошло. То есть, когти вонзились, но не в мою плоть, а в то, что заняло ее место. В черную ленту, широким кольцом вспухшую под верхним слоем кожи.

Наверное, несколько вдохов подряд я оторопело смотрел на неожиданный щит, уберегший меня от ран. Смотрел, пока кошачьи когти не вернулись на место, и тельце, освобожденное от связи с умершим магом, окончательно не обмякло в моих руках. Воспользовавшись подаренной передышкой, я спрятал кису за пазуху и отдал последние почести ее умершим родичам. Проще говоря, опустил их в ту же могилу, из которой вылезал труп. Прах к праху, и никак иначе. Выживет спасенный зверек или нет — все в воле богов, но на моей груди ему будет не хуже, чем в других местах. А мне надо кое-что выяснить.

Что произошло, драгоценная?

«То, чего и следовало ожидать…»

А именно?

«Была сделана попытка тебя отблагодарить… На сей раз уже вполне пристойная…»

Хочешь сказать, оно… он действовал осмысленно?

«Разумеется… Он же разумное существо… В отличие от некоторых…» — Она опять издевается?

Значит, я поступил глупо?

«Ты приложил все усилия к тому, чтобы оказаться с разодранной грязными когтями рукой… Скажи «спасибо», что о тебе позаботились…»

Скажу. Тем более что совершенно не ожидал такого поступка со стороны…

«Прирученного зверя? А зря… Помнится, ты его даже накормил, позволил увеличить тело, не требуя ничего взамен… Он оценил предоставленную свободу и… Отдал ее тебе…»

Что это значит?

«Он признал тебя своим хозяином…» — промурлыкала Мантия. — «И теперь будет служить в меру своих возможностей…»

Они велики?

«Кто знает? Но защитить плоть от удара лезвия или когтя вполне по силам «лунному серебру»…»

Я посмотрел на правую ладонь, в центре которой поднялся и утвердительно качнулся темный бугорок.

Но я не могу…

«Принять его службу?.. Можешь… И примешь, потому что она предложена тебе в обмен, а не даром…»

Да, пожалуй, ты права. Приму. Потому что отказ только обидит хорошего… Зверя?

«Он больше, чем зверь… Он — часть твоего личного Круга Стражи…»

Внешнего или Внутреннего?

«Выбирай сам…»

Все равно. Не хочу делить друзей на близких и далеких.

«Друзей?..» — Немного удивления, немного удовлетворения.

А кого же еще? И ты, и он — мои друзья. Видеть в вас слуг я не могу, а враждовать с частью себя самого глупо. Поэтому будем дружить. Согласны?

Бугорок снова дрогнул, а вот Мантия с ответом не спешила.

Сомневаешься, драгоценная?

«Твой недавний поступок не дает мне принять окончательное решение…»

Это было необходимо.

«Знаю, но это было и опасно… Для нас обоих… Поэтому, если не возражаешь, я погожу решать и решаться…»

Как пожелаешь. Не смею настаивать. Но на твои советы все равно буду претендовать!

«И на уроки?..»

И на уроки!

«Любые?..» — Кокетливо вздернутая бровь.

Любые! Без исключений!

«Что ж, заманчивое предложение… От него я не могу отказаться… Так и быть, будем учить и учиться, но чур: вместе!..»

Разумеется, драгоценная!

«И вот тебе первое задание: посмотри внимательнее на состояние погоста…»

Зачем?

«Сначала посмотри, потом задавай вопросы!..» — Мысленный щелчок по лбу.

Хорошо, последую твоим указаниям.

Погост, как погост. Любопытно, что живущие поблизости от эльфийских ланов люди следуют обычаям листоухих, не доверяя тела умерших огню (пепел, соответственно, ветру или речным струям), а хороня усопших в земле. Для эльфов закон: «Прах к праху» священен, но они так редко умирают, что вполне могут позволить себе содержать фамильное кладбище. А люди… Печально видеть, как обширные и зачастую плодородные земли тоскуют, принимая в себя останки: только червям раздолье. Не лучше ли развеивать пепел над возделанными полями, отдавая последние почести скромному труженику, который измерил каждую их пядь своими шагами за плугом? Нет, трупы зарывают, оставляя гнить, отравляя почву и подземные воды. Тьфу. А еще приятнее, когда по весне, при сходе снега потоки талой воды подмывают кладбищенские косогоры, унося плохо закопанные тела прямиком в ближайший водоем. Нечто подобное, судя по всему, имело место и здесь, в Огерках, как назвал деревню хозяин гостевого дома.

Подобное. Почему меня настораживает это слово, пришедшее в мысли так легко и естественно? Подобное… Понял. Похожее, да не совсем. Я еще раз присмотрелся к овражному склону.

Часть могил подмыта, но ручей на дне оврага еле-еле прокладывает себе путь по узкому руслу. Да, если снег и таял, то не настолько бурно, чтобы унести вместе с собой пару-тройку покойников. Камней внизу, насколько хватает взгляда, не видно: поначалу они могли бы спрятаться за слоем глины, но рано или поздно вода смыла бы грязь. Значит, сильных стоков воды не было, и склон не осыпался. Его «осыпали». Зачем, спрашивается? Кому понадобилось копаться в разложившихся мощах?

«Как обстоит дело с выводами?..» — поинтересовалась Мантия.

Местные усопшие — беспокойные создания.

«Скорее им не дают покоя…»

Вижу. Но дяденька, который мог бы ответить на ряд вопросов, благополучно избежал ответов в объятиях мертвяка.

«Поскольку вопросы остались, а прямой ответчик недоступен, следует искать ответчика косвенного…» — нравоучительное замечание.

Например?

«Уж не думаешь ли ты, что некромант разрывал могилы в полном одиночестве? Да и как он мог это делать, не вызывая подозрений в деревне?..»

Хочешь сказать, у него имеется помощник?

«Разумеется… И мы с тобой знаем, кто именно…»

Ведьма? Обычно они не берутся за поднятие мертвецов.

«Но многие из них умеют и любят разговаривать с духами, а это одна из сторон некромантии…»

Хм. Пожалуй. В конце концов, он мог пригрозить или подкупить… Поговорим с бабкой Гасей?

«Положим, говорить будешь ты и только ты, если… Успеешь ее поймать…» — Ухмыльнулась Мантия.

Поймать?!

Слова подружки не успели затихнуть в моем сознании, превращаясь в гудение ветра в печной трубе. Портал строится? Без сомнений. И куда же он ведет? Я мало тренировался прослеживать весь коридор до конца, но сейчас мне хватило и тех нескольких сот футов слоя Пространства, который постепенно гнулся и сминался, собираясь разорваться, чтобы пропустить сквозь себя собирающуюся сбежать ведьму. Ай-вэй, дорогуша, ну кто же пользуется заклинаниями высших порядков рядом с мертвым магом? Да, ты сможешь активировать Переход, но он пройдет аккурат через ближайший Очаг Напряжения — останки невезучего некроманта, потому что Кружево распадается медленнее, чем плоть, если умерщвление началось с Первого Уровня существования [26]. Впрочем, мне на руку чужая ошибка. А рука будет большая.

Поможешь, драгоценная?

«Разбить? Поглотить? Рассеять?..» — с готовностью спрашивает Мантия.

Не в этот раз. Нам же нужно поговорить, верно? А предложенные тобой варианты приведу только к гибели ведьмы, ступившей в Портал. Нет, потребуется кое-что другое.

«Что же?..»

Во-первых, Переход должен быть совершен, чтобы исчерпать вложенную Силу. Во-вторых, объект не должен переместиться далеко. В идеале, вернуться на то же самое место. А для этого… Нужно просто заставить коридор совершить поворот. Идея ясна?

«Вполне… Разрешите приступить?..» — только что не щелкает каблуками.

Разрешаю.

И я позволил Пустоте выглянуть на волю.

Портал — насильственное вмешательство в ткань мироздания, а слои Пространства очень не любят, когда их пытаются раздвинуть, посему требуется достаточно большое количество Силы, чтобы совершить перенос объекта из одного места в другое. Гораздо экономнее и разумнее пользоваться смещениями Пластов, но для этого необходимо уметь различать границы слоев. Прорубаться же сквозь — неумеренная трата времени и средств, но большинство магов почему-то почитают такой способ передвижения наиболее удобным. При всех его особенностях и сложностях настройки. Ведьма, скорее всего, не умела создавать Порталы сама и воспользовалась имеющимся. Может быть, прикупила у мастера, может быть, получила в наследство или своровала, неважно, но ей следовало бежать самым обыкновенным манером — ногами, а не на костылях незнакомой магии…

Ладонь Пустоты раскрылась перед Нитями строящегося коридора, лепестками лилии раскинула разреженные потоки. Заклинание дрогнуло, скользнуло по одному из потоков, как по горке, достигло «дна» и устремилось обратно, взбираясь вверх по «склону».

Это было нетрудно, подсунуть легкий путь, а потом заставить совершить поворот, сталкивая с Пустотой: любое заклинание бежит «проплешин», но Портал не может пройти через Пласт напрямую — только между слоями, которые, разумеется, необходимо раздвинуть прежде, чем нырять. Заклинание непременно должно было двигаться сквозь разреженную область, образовавшуюся после смерти некроманта, и Мантии было достаточно лишь поиграть направлениями, что она с блеском и проделала.

Хлопок вернувшихся на место слоев Пространства заставил меня поморщиться. Перемещение завершилось? Что ж, навестим бабулю.

***

Дверь домика распахнулась, сталкивая меня нос к носу с ведьмой, уже справившейся с удивлением по поводу не сработавшего Портала, но не оставившей попыток сбежать, о чем свидетельствовал и брошенный в мою сторону комок волшбы, который исчез в пасти Пустоты быстрее, чем можно было бы разобраться в его природе. Впрочем, после «укрощения» Портала я не брезговал ничем. Даже деревенскими чарами. И чародейками.

Атака, завершившаяся неудачей, а точнее, полным отсутствием результата, заставила ведьму призадуматься и помедлить с совершением следующего шага. Чем я и воспользовался, улыбнувшись так приторно, как только смог, и осведомившись:

— Куда-то торопитесь, почтенная? Невыразимо жаль, но вынужден просить уделить мне несколько минут. Для беседы. А приятной она окажется или нет, зависит только от вас.

Она колебалась, решая, как поступить, и я попросил, немного устало, немного презрительно:

— И не прячьте личико за мороком, почтенная. Ни к чему это.

Я не вкладывал в произнесенную фразу какой-то особый смысл, хотя сторонний наблюдатель принял бы ее за «демонстрацию силы». Не люблю смотреть через морок: голова болит, и глаза быстро начинают слезиться. Особенно, когда морок совсем простенький, привязанный к объекту. С рассеянными иллюзиями [27]проще: они на меня не действуют, а вот собственноручные поделки мелких чародеев… Думаю, мало кому было бы приятно видеть собеседника через марево висящей в воздухе пыли — недостаточно густом, чтобы полностью скрыть изображение, но с завидной четкостью повторяющего все движения и гримасы укрывающегося мороком. Это еще хуже, чем двоение в глазах после чрезмерного употребления горячительных напитков. Потому что не двоится, а троится, четверится, пятерится и так далее. Поэтому моя просьба была обусловлена лишь желанием избавиться от неприятных ощущений, но для той, что стояла напротив меня, горсть невинных слов приобрела пугающее значение. Значение приказа, необходимого к исполнению. И ведьма нервно мотнула головой, прекращая действие морока.

Так я и думал. Девчонка. То есть, более чем совершеннолетняя, но еще достаточно молоденькая, чтобы поддаться на провокацию: опытная и тертая жизнью ведьма ни за что не стала бы выполнять ни просьбы, ни приказы до получения убедительных доказательств моего права просить или требовать.

Рыженькая. Полностью: от коротких толстеньких косичек до глаз, похожих по цвету на ржавчину. Стайки веснушек на щеках то ли и на зиму не покидали хозяйку, то ли успели вернуться с первым весенним солнышком. Черты лица острые, немного неправильные — остановившиеся как раз на грани между «дурнушкой» и «очаровашкой», а потому результат, представший передо мной, не впечатлял. Ничего примечательного: в толпе на такую девицу и взгляд лишний раз не бросят. Но для деревенской ведьмы внешность вполне подходящая.

— Вводим селян в заблуждение, почтенная? — С ленивым интересом спросил я, делая шаг вперед.

Рыжая, словно опомнившись, отпрянула, попятилась из сеней в комнату, где отгородилась от меня кособоким столом и запричитала, как поминках:

— Да нешто вы не знаете, господин: нет у людей доверия к молодым лицам и малым годам!

Жалобные интонации звучали убедительно, но несколько мгновений назад я имел удовольствие видеть упрямо закушенную губу и отчаянное упорство в застывшем взгляде. Переход от воительницы к плакальщице? С какой радости? Это может означать только одно: ведьма наделила меня властью. Большей, чем своя, потому что оставила мысли о сражении. Причем, властью не только большей, но и хорошо знакомой: чувствовалось, рыжая не в первый раз канючит и хнычет. Значит, и раньше имела дело с такими, как я. Но С КАКИМИ?

Ненадежнейшая из линий поведения — самому придумывать, насколько опасен твой враг. О да, это поможет, если переоценишь грозящую опасность, а как быть, если недооценишь? Если посчитаешь препятствие, возникшее на пути, мелкой лужицей, а ступив в нее, окажешься в воде по горлышко? Поэтому всеми мастерами войны рекомендуется не делать поспешных выводов, а осторожными выпадами сначала выяснить хоть что-то о противнике. И только потом, на основании анализа полученных данных попробовать представить истинные размеры угрозы. Но я сейчас нахожусь как раз по ту сторону линии фронта. И ведьма уже все для себя решила. А что делать мне?

Главное, не ошибиться: если вступаешь в схватку с противником, обязательно нужно знать, кем он тебя считает. Потому что тогда можно предсказать его действия на несколько ударов вперед, и бой превратится в приятную прогулку. Итак, кто же я такой? Неужели… Она приняла меня за «псаря» Анклава [28]!

Ай-вэй, какая удача! Теперь все пойдет, как по маслу. Я выдвинул из-за стола опасно скрипящий, но сохраняющий пока свою форму стул, расположился на нем и скучающим взором обвел типичное обиталище ведьмы.

Почему-то непременной магической принадлежностью считаются трупики зверей и птиц, выпотрошенные и набитые соломой, а также склянки с прочей ползуче-прыгающей живностью, в изобилии водящейся прямо за порогом. Добавить к этому веники сушеных трав, связки не менее сушеных, а потому выглядящих особенно мерзко, поганок, густую паутину во всех углах и отвратительный запах вечно варящегося зелья — вот вам и дом, где творится волшба. В меру понимания простого селянина, конечно: городской житель потребует представления на более высоком уровне, с загробными завываниями, кружащимися под потолком тенями и призраками, шебуршащимися в бутылках демонами и прочей дребеденью, которая имеет к чародейству столь же малое отношение, но неизменно вызывает восторг и лишает клиента сомнений в том, что за услуги мага надо платить. Кстати, об услугах:

— Виграмма [29]имеется?

— Как без этого, господин! — Всплеснула руками ведьма, и спустя четверть минуты суетливых поисков по столу в мою сторону скользнул лист пергамента.

Полюбопытствуем.

Так, набор обыкновенный: травничество, знахарство, обереги. Выдано разрешение примерно год назад, в славном городе… Мираке?! Ой-ей-ей. Девица мало того, что не местная, так и совсем недавно здесь объявилась. А уж какими судьбами ее занесло в такую даль, даже предположить трудно. Или — нетрудно. Сейчас все узнаем.

Я положил виграмму обратно на стол и задумчиво потер подбородок.

— Не вижу в документе упоминания о вмешательстве в дела усопших, почтенная.

— Так и не было там такого, — охотно подтвердила рыжая.

— Тогда как вы объясните, что покой погоста нарушен?

— Да как же нарушен, господин? Должно быть, ручьи могилы подрыли, а вам и показалось…

Кошак, согревшийся и набравшийся сил, зашевелился и высунул из-за отворота куртки мордочку.

Увидев, кого я прячу на груди, ведьма осеклась так резко, что выдала себя с потрохами. Но главное: она сама поняла свой просчет, и в ржавчине глаз появилась настоящая, а не поддельная покорность неизбежному разоблачению.

— Ручьи, говорите? Такие чернявые, языкастые и самоуверенные?

Ведьма промолчала, но опустила голову еще ниже.

— Что ж он вам посулил, почтенная? Золото? Силу? Знания? А может, любовь?

— А вам-то какой прок от того, что узнаете, господин? — Тихий, с горчинкой вопрос.

— Удовлетворю собственное любопытство. Заодно еще раз вспомню, как слаба и как неуемна в своей жажде человеческая природа… Впрочем, вам это не интересно. Скажите, почтенная: вы вынимали тела из могил?

— Да, господин.

— Ваш коллега брезговал или…

— Он приехал только третьего дня. Чтобы самому убедиться, что и как.

Третьего дня? А, в числе «охотников за демоном»! Удачное стечение обстоятельств?

— Демона тоже вы призвали?

Она подняла на меня затравленные глаза:

— Да как вы такое подумали, господин?

— А что? От копания в останках и до демонов недалече.

— Нет здесь демонов никаких, вы ж сами знаете!

— Знаю. Кто распустил слух?

Скакнувшие под полотняным платьем вверх-вниз плечи:

— Кто, кто… Много ли народу надо? По пьянке что привиделось, они и рады растрезвонить на весь свет.

— В любом случае, подобные слухи были вам на руку, почтенная. Вам и вашему собрату, который, все-таки, повстречался с демоном и принял от него смерть.

— Это правда?

— Самая правдивая из всех. Но демон оказался не тем, от кого собирались защищаться.

И я говорил вовсе не о козле, а о том демоне, который жил в душе незадачливого мага. Демоне, который толкал его вперед по запутанному и опасному пути, а идущему мнилось: дорога ровная и широкая. Но ведь от поворота до поворота мы всегда идем по прямой, верно? А увидеть извилистую тропу во всей красе можно, лишь поднявшись над ней. Кто сможет отказаться от заманчивых целей, остановиться и оглядеться вокруг? Только умеющий терять. Трудно пережить первую потерю, вторую, третью. Но когда они складываются в цепь и повисают на тебе, перестаешь считать звенья и начинаешь ощущать только тяжесть. А со временем привыкаешь к весу цепи, и она уже не давит, пригибая к земле. Тогда остается сделать последний шаг: понять, что потери и обретения — это части тебя самого, и не нужно бояться или призывать их. Придут. Незваными. А ты будь готов их встретить, протяни им руку. Не гони. Если захотят, покинут тебя сами, незаметно и легко…

Ведьма отвела взгляд и что-то прошептала. Наверное, коротко помолилась за пропащую душу. Но покой доступен только мертвым, а у живых вечно находятся дела:

— Как давно вы сошлись, почтенная?

— Я училась в Гильдии. Последний год. А он… бывал в Мираке. Часто.

И, конечно же, заметив нескладную, но старательную (потому что серые мышки всегда стараются возместить отсутствие красоты иными достижениями) ученицу, решил приспособить ее для своих целей. Заморочил голову обещаниями, присмотрел глухое местечко. Упокоил бывшую ведьму.

— А куда делась бабка Гася? Прежняя?

Я не оговорился: именно прежняя, а не настоящая, поскольку чаще всего ведьмы принимают насиженное местечко друг у друга, сохраняя внешний облик, к которому привыкли селяне. Чтобы не завоевывать уважение заново.

— Не знаю, господин.

— Так-таки и не знаете, почтенная? Ой, не верю ни единому слову! Вы еще скажите, что пришли в пустой дом, на все готовое… Морок по чьим рассказам составляли?

— Ангус объяснил, что и как, — нехотя буркнула ведьма.

— И Порталом обеспечил на крайний случай? Кстати, куда вы собирались перенестись, почтенная?

Неловкая заминка сообщила мне, что рыжая только сейчас задумалась: и в самом деле, куда?

— Ладно, не отвечайте… Сейчас это не имеет значения. Мне любопытнее другое: вы настолько доверяли своему собрату по ремеслу, что без раздумий применили подаренное заклинание? А если бы Портал перенес вас прямиком в резиденцию некроманта? На разделочный стол, так сказать? Не думаю, что Ангус намеревался использовать вас в каком-то ином качестве.

Она побледнела, и вновь прикушенная губа стала отливать синевой.

— Итак, чем вы занимались? Для чего извлекали трупы?

— Он хотел знать, как долго тело может сохраняться.

— В земле или на воздухе?

— По-всякому… — сморщилось веснушчатое личико. — Я старые могилы не трогала, только нынешнего года. Там мертвяки совсем еще целые. Особливо зимой захороненные.

— И какие действия вы производили далее?

— Только смотрела, господин. Надрезы делала и записывала, как они выглядят.

Представляю себе зрелище. Одеревеневший труп, который начинает оттаивать… Тьфу!

— Где находятся эти записи?

— Так Ангус забрал.

— Все?

— Еще вчера.

Незадача. Впрочем, заметки деревенской ведьмы о разложении покойников вряд ли будут интересны: она не знала, с какой целью ведет наблюдения, следовательно, найти крупицы смысла сможет только тот, кто давал задание. То бишь, сам покойник. Жаль, что я не умею разговаривать с мертвецами…

«Научить?..» — вкрадчиво шепнула Мантия.

Тьфу на тебя! Не сейчас.

«А когда?..»

Никогда!

«Ой, не зарекайся!..» — шутливая угроза.

Не хочу даже думать об этом, драгоценная. Мне бы с живыми разобраться…

— Вот что, почтенная… Я не вижу в ваших действиях злого умысла, заслуживающего наказания. Магию вы не применяли, а осквернение могил можно списать на паводок. Разумеется, я доложу в Анклав о результатах следствия, но они не затронут ваше будущее. При одном условии: разрывать погост вы не будете. Если место здешней ведьмы вас более не удерживает, найдите себе замену и отправляйтесь на все четыре стороны. Все ясно?

Я поднялся и вышел в сени, не дожидаясь ответа. А переступая порог, услышал:

— Он шел за Уной, да?

— Да.

И за закрывающейся дверью раздался тихий вой, глубине которого позавидовала бы иная волчица.

Вернувшись в гостевой дом, я убедился, что Уна, Пешка и все прочие мои новоиспеченные знакомые находятся в добром здравии, попросил девушку нагреть воды, а сам немного пошарил в комнате, ранее занимаемой некромантом. Ничего не нашел, разумеется: мелкие амулеты, и смена одежды не в счет. Кошелек с деньгами и более ценными предметами если и был, то остался в могиле, а нырять туда не хотелось. Поэтому я с сожалением вздохнул и приступил к исполнению следующей части плана действий. К омовению.

Не своему, конечно, хотя и мне не мешало побарахтаться в ванне. К омовению спасенного кошака.

Я рисковал быть исцарапанным во всех доступных увертливым лапам местах, но животинка повела себя на удивление тихо, словно понимая, что самой ей не под силу будет слизать с шерсти глину и разобрать колтуны от спекшейся крови. Сажать кошака прямо в ведерко с водой показалось плохой затеей, поэтому я держал фыркающего и дергающегося мученика на весу (благо, веса было, как в перышке), черпал ладонью воду и поливал, поглаживая мокрую шерсть, которая в силу своей небольшой длины довольно легко отчищалась от грязи.

Вытертый полотенцем кошак тут же устроился посреди постели и, удостоив меня долгим взглядом таких же рыжих, как у ведьмы, глаз, принялся вылизываться. То есть, принялась, потому что оказалась кошкой и вполне взрослой, только небольшого росточка. Впрочем, когда туалет был закончен, и шерстка, подсохнув, распушилась, животное существенно прибавило в размерах, и даже осанка стала другой: пепельно-серая кошечка двигалась и застывала в небрежных позах с достоинством настоящей королевы. Правда, когда мои пальцы начали подкрадываться к ней по одеялу, о величавой неспешности было забыто, и королева мигом превратилась в амазонку. А пока остренькие зубки шутя прикусывали руку, я, наконец-то, начал понимать, в какую сторону должен двигаться, чтобы найти выход из лабиринта, предложенного шадд’а-рафом.

***

Отсмеявшись, Ксаррон посерьезнел и вытянулся на постели, заложив руки за голову. На моей постели. Впрочем, я пока не претендовал на спальное ложе и довольствовался креслом, из которого и рассказывал кузену о своих злоключениях. Кошечка, получившая имя Шани, свернувшись калачиком спала на столе, рядом с кайрис, по-прежнему упрятанной в ножнах.

Мое появление в Доме вместе с двумя новыми «женщинами» вызвало у Магрит, мягко говоря, недоумение. А когда кошка, утомленная путешествием по Межпластовому Потоку, не найдя укромного уголка, сделала лужицу прямо посреди холла, недоумение сестры переросло в гнев. Напускной, конечно, и на все укоры и обвинения вроде «Тебе мало домашних животных?» и «Собираешься захламить Дом еще и старым железом?» я только виновато улыбался. В конце концов, Магрит тряхнула мелко завитыми локонами, в каждом из которых треть волосков была ровно на тон темнее остальных (и как можно добиться такого эффекта?), и гордо удалилась… на кухню, под ручку с тетушкой Тилли, которая в этот день гостила в нашем Доме и которая приложила все мыслимые и немыслимые усилия, чтобы последняя фраза беседы двух давних подружек долетела до моего слуха без искажений. «Не ругайте его, милая, дети все такие: вечно тащат домой всякую гадость… Наиграется — выбросит».

Нет, тетушка, не выброшу. И играться не буду. Все гораздо сложнее и гораздо проще. И если у меня получится…

— Некромант? — Задумчиво пожевал губами Ксо.

— Наверное.

Изумрудный взгляд наполнился удивлением:

— Что значит «наверное»?

— Ну… Я не уверен, что он специализировался именно на некромантии. Возможно, это было его маленьким увлечением. Для расширения кругозора.

— Труп он поднял? — Уточнил кузен.

— Поднял.

— И у тебя остались сомнения?

— Не каждую же минуту своей жизни этот парень был труповодом. Только не говори, что склонность к тому или иному виду магии предопределяется еще при зачатии!

— Вообще-то, да.

— Что?

— Предопределяется. Именно при зачатии, — кивнул Ксо.

— Да пошел ты…

— Я не шучу, Джерон. Ты и сам прекрасно знаешь, что рисунок Кружева очень сильно влияет на возможности мага. Нельзя сказать, что однозначно задает то или иное направление пути, но в общих чертах… Все зависит от количества одинаковых фрагментов, а исходных узоров насчитывается довольно мало: каких-то несколько сотен.

— Мало? А по-моему, слишком много!

— Если учесть, что не все они отвечают именно за магические способности, набор фигур для игры прискорбно скуден. Но тем проще отслеживать прирост в каждой группе, не так ли?

— Ты его отслеживаешь?

— Не я лично, — мечтательный взгляд в потолок. — Но меня… ставят в известность. Вот как сегодня, например.

— Я всего лишь рассказал, чтобы…

— Отработать потраченные деньги? Знаю. Но ты в любом случае не стал бы умалчивать о произошедшем.

— Это еще почему?

— Потому что это неправильно, — Ксаррон перевернулся набок и подпер голову рукой.

Да, неправильно. Но есть и другая причина, о которой не нужно знать никому, кроме меня. Шелест Нитей Гобелена. Может быть, тот же Ксо способен его услышать, но беда в том, что я не просто СЛЫШУ. Они проходят сквозь меня и, пока находятся в пределах моего тела, становятся моей частью. Самой настоящей частью. И когда одна из них рвется, что-то обрывается и внутри меня. Это не боль — иначе я бы давно умер. Это… как прощание с близким тебе существом. Существом, которое казалось неотделимым, но которому пришло время уходить. Навсегда. Самое тяжкое ощущение — обязанность говорить «прощай», когда всем сердцем желаешь сказать «до встречи»…

— Ты меня слушаешь?

— А?

Ехидный прищур всегда удавался кузену лучше прочих гримас:

— О чем-то мечтаешь?

— Нет. Не мечтаю.

— И замечательно! Избыток мечты вреден для здоровья, — торжественно изрек Ксо, немного подумал и добавил: — Как и избыток всего остального.

— На этот счет можешь не волноваться.

— Разрешаешь? Какая неслыханная щедрость! Тогда перестань таращиться на старый ржавый меч с таким видом, как будто души в нем не чаешь.

— Ксо, я бы попросил!

— О чем? — Заинтересованно приподнятая золотистая бровь.

— Не говорить в таком тоне о…

— Старом ржавом мече?

Я сделал паузу, считая в уме до десяти, потом сказал, спокойно и серьезно:

— Я тебя побью.

— Нет, не побьешь, — отрицательно качнул головой кузен. — Во-первых, попросту не сможешь, а во-вторых, ты и сам знаешь, что я прав.

— Ксо…

— Прав, прав! Это всего лишь старая железяка. Да, способная наделить кое-каким могуществом. Капризная. Своевольная. Непримиримая. Всегда поступающая так, как сама того желает. Ведь она сама вернулась в пределы этого облика? Сама?

Я не ответил, но молчание было красноречивее всяких слов, и Ксаррон торжествующе кивнул:

— И разумеется, она поступила так, намереваясь тебя защитить, хотя ты не нуждался в подобной защите?

— Да, — выдавливаю сквозь зубы.

— Так о чем жалеть? О женской дурости? Брось! И сделай скидку на то, что Нэмин’на-ари и была создана служить и защищать. Она просто не умеет поступать иначе. К сожалению.

— Почему нельзя было сказать об этом раньше?

— Раньше? — Нахмурился кузен. — А ты спрашивал?

— Много раз.

— И у кого?

— У твоей матушки.

— А! — Ксаррон махнул рукой. — Нашел кладезь премудрости… Тилирит всегда отвечает только на незаданный вопрос, а думает вообще о чем-то своем, поэтому не следует искать истину в ее кладовых.

— А в чьих следует?

— Мог бы спросить у меня.

— Можно подумать, ты всегда рядом!

— Не всегда. Но если уж наболело, мог бы меня найти. Хоть дома.

Я посмотрел на кузена расширенными глазами:

— Заявляться к тебе домой? Вот спасибо за совет! Хочешь, чтобы Элрон устроил свару?

Ксо довольно сощурился:

— Занятное было бы зрелище… Впрочем, хватит болтать о ерунде: поговорим о более полезных вещах. Например, о некромантии.

Я фыркнул:

— Да уж, полезная… Зачем она нужна?

— О, применений у сего искусства великое множество! — Кузену надоело лежать, и он сел, свесив ноги с кровати. — В частности, разговор с духами предков. Вот ты хотел бы поговорить со своими предками?

Ага. Сплю и вижу. Особенно если вспомнить, что память всех предыдущих рождений прячется где-то в глубине моего сознания и, по правде говоря, я не хочу ее ворошить. Кто остается? Отец? Так он не умер, хотя и особого желания общаться со мной не испытывает. А что касается усопшей матери, с ней я могу вести задушевные беседы по сто раз на дню и даже чаще. И если все духи похожи на нее своей мерзопакостностью…

«Но-но! Еще несколько слов в таком тоне и…»

Я шучу, драгоценная. Что мне еще остается?

Она возмущенно умолкает, но вдохом спустя все же признает:

«Похожи… Кто больше, кто меньше… Смерть, знаешь ли, характер не улучшает…»

Разве я упрекал тебя в характере?

«А в чем же?..»

В манере поведения: она могла бы быть и помягче.

«Грубиян!..»

На сей раз молчание больше не нарушается, и я могу с чистой совестью вернуться к беседе с кузеном, который делает вид, что не заметил моего кратковременного «отсутствия»:

— Так вот, основной и изначальной целью некромантии было восстановление связей с умершими. В основном, ради получения информации, а также для обеспечения заступничества перед иными сферами и прочей выгоды, духам ничего не стоящей, а живым облегчающей жизнь очень и очень существенно. Но, как говорят, аппетит приходит во время еды: маги не смогли остановиться на достигнутом. Если подчинен дух, то почему бы не взяться за освободившуюся оболочку? Тысячи проб и ошибок понадобились, чтобы восстал первый из мертвецов, а потом пошло-поехало… В иные годы целые армии трупов маршировали по земле. Но это было давно. Очень давно.

— Что же, сейчас никто не пытается создать мертвое воинство?

— Судя по твоим свидетельствам, как раз пытается, — сдвинул брови Ксо. — И это не может не беспокоить. Если кто-то снова найдет способ поднимать покойников с наименьшими затратами Силы… Мир могут потрясти перемены. Большие.

— Так чего же вы ждете? Найдите этих злоумышленников и уничтожьте.

— Уничтожить? — Горькая усмешка. — Мы не можем вмешиваться, пока не затронуты наши судьбы. Такова воля Пресветлой Владычицы. И в конечно счете, она права: каждый должен заниматься своим делом. Жить своей жизнью. Иначе Нити спутаются, и воцарится хаос.

— Значит, ты оставишь все, как есть?

— Я — да. Ты — нет.

— Как сие понимать?

— Когда ты первый раз услышал о некромантах?

Я задумался.

— Пожалуй… Только когда посещал Северный Шем. Когда встречался с матерью Ирм.

— Совсем недавно, верно? И спустя малое время ты снова сталкиваешься с той же проблемой, но теперь уже лицом к лицу.

Позволяю себе усомниться:

— Той ли?

— Думаю, ты скоро это узнаешь, — успокоил кузен.

— То есть?

— Если мир стелет тебе под ноги именно эту дорогу, ты рано или поздно пройдешь ее до конца.

— Как-то не хочется.

— А что тебя смущает?

— М-м-м-м… Трупы никогда не казались мне приятным окружением.

Ксаррон расхохотался.

— Ничего, пообщаешься с ними потеснее, поймешь, какие они милые и кроткие создания!

— Милые? То-то нигде нет упоминаний о том, чтобы женщины занимались некромантией!

Изумруды глаз лукаво вспыхнули:

— О, вовсе не из брезгливости! Некромантия суть что? Кукловодство.

— И что? Женщины обожают играть в куклы.

— Обожают, — кивнул Ксо. — Но играть живыми куклами куда интереснее!

***

Стопка книг со стоном упала на стол. Чуть-чуть не в недоеденный мной завтрак.

— У тебя есть пара дней, чтобы это пролистать, — довольно сообщил кузен, отряхивая ладони от библиотечной пыли.

— Пара дней? — Я осмотрел предложенное поле деятельности. — Не получится. Неделя, не меньше.

Ксаррон наклонился ко мне и заговорщицки прошептал:

— Я сделал пометки в особенно интересных местах.

— Магрит тебя убьет.

— Если узнает.

— Непременно узнает, потому что я не хочу получить нагоняй за порчу книг.

— Какой ты вредный, — притворно вздохнул кузен. — Но больше двух дней у тебя все равно не будет.

— Почему?

Ксо умильно улыбается.

— Потому что мне пора возвращаться к своему детищу. И тебе — тоже!

— Какому детищу?

Решительно ничего не понимаю. И даже не пытаюсь понимать.

— Я и так надолго оставил Академию без присмотра, а там ребята прыткие: за ними глаз да глаз нужен.

— И причем здесь я? У тебя, насколько понимаю, оба глаза на месте.

— Джерон, твое умение прикидываться идиотом — еще не повод идиотничать в разговоре с нежно любимым родственником!

Обвиняющий взгляд дополнился легким тычком указательного пальца в мою грудь.

— Ксо, я не в настроении шутить. Скажи прямо: что тебе нужно?

Кузен положил локти на стопку книг и подпер подбородок сплетенными пальцами.

— Хорошо, намекну. Имя Рогар тебе о чем-нибудь говорит?

— Допустим.

— А связывающие всех нас имущественные отношения? Забыл?

— Нет.

— Как ты думаешь, надо хоть изредка выполнять обязанности, если уж ты ими обзавелся?

Я откинулся на спинку кресла.

— Как все не вовремя…

— Дела никогда не случаются вовремя. Особенно неотложные, — тяжелый вздох. — Так что, полистай книги, а послезавтра утром жду тебя у входа в Поток.

Ксаррон подмигнул, повернулся на каблуках, заставляя медовый водопад волос взвиться роскошной волной, и выскользнул в коридор, откуда сразу же раздалось его восторженное: «Счастлив видеть вас, драгоценная!» и сухой ответ сестры: «Приходя в дом, в первую очередь оказывают почтение его хозяйке, а не шмыгают по темным углам». Вот и пойми, чем недовольна Магрит: то ли самим визитом Ксо, то ли тем фактом, что, появившись, он не поспешил пред ее синие очи.

Почему они никак не поладят между собой? Неужели уколы, которыми они обмениваются, милее, чем возможное и совершенно спокойное счастье? Нет, тут кроется что-то другое. Словно есть граница, которую не могут переступить ни Магрит, ни Ксаррон. Невидимая, но непреодолимая граница. Отсюда и злость, которой зачастую наполнены шутки кузена, злость, не направленная ни на кого конкретно. У Ксо есть предмет для ненависти, но такой предмет, который бессмысленно ненавидеть, потому что невозможно на него повлиять. Так бесполезно злиться на солнце, которое утром поднимается на небо, а вечером прячется за горизонтом: ты можешь искренне ненавидеть огненный шар, висящий в ослепительной синеве, но разве можно заставить его застыть на месте?.. Хотелось бы знать, в чем причина отчужденности и притворного равнодушия сестры. Но кто мне расскажет? Тетушка? Нет уж, больше спрашивать не стану: заморочит голову по своему обыкновению, но до ответа так и не доберется. Спросить у кузена? Нет, Ксо тоже не станет разглашать свою сокровенную тайну, отговорится какой-нибудь шуткой вроде: «Тебе скажи, так ты бросишься решать поставленную задачу… И страшно подумать, что будет, если тебе удастся найти решение!». Остается только сестра, но у меня не хватит духа подойти к ней с подобным вопросом. Нет, погожу пока выяснять, что мешает двум самым близким моим родственникам стать еще ближе. Друг другу. Время само все рассудит и решит. Непременно. А я займусь тем, что, по словам кузена, требует моего участия.

«Искусство некромантии разделяется на два направления: поднятие тела и обуздание духа. Может возникнуть закономерное сомнение: а зачем стоило разделять два этих, естественно связанных между собой процесса? Ответ будет коротким, но не спешите смеяться над его простотой, ибо она — суть Истина. Итак, тело и дух шагнувшего за Порог, не могут быть воссоединены заново, потому что разделенное раз не может стать единым снова. В противном случае можно было бы легко добиваться вечной жизни под лунами этого мира…» [30]

Занятно. И пожалуй, я понимаю, что имел в виду автор сего познавательного труда.

Когда душа отделяется от тела, в том месте на Изнанке, которое она занимала, Пряди расплетаются, а Искры разлетаются в стороны. Их можно вернуть обратно, если тщательно следить за процессом рассоединения, запомнить расположение Искр и не упустить ни одной беглянки — примерно этим я и занимался, когда спасал жизнь эльфийской лекарице. Но в ее случае Пряди еще держались друг за друга, и мне было, где взять недостающие Искры. А если смерть все же наступила? Есть ли смысл пытаться все вернуть назад?

«Дух, освободившийся от телесной оболочки, переходит на иной уровень существования, становясь частью Сферы Сознаний, окутывающей подлунный мир неощутимым, но плотным покрывалом. Можно воплотить его на недолгое время в предмете или живом теле (при условии, что настоящий владелец тела не будет этому препятствовать), чем с успехом и занимаются заклинатели душ, обеспечивая наивным обывателям «беседы» с умершими родственниками и друзьями. Однако нет никакой уверенности в том, что вызванный дух — тот единственный, принадлежавший покойному: печальная странность перехода через Порог заключается в постепенном, но неуклонном обезличивании души по мере того, как она теряет связь с телом. Наконец, по прошествии определенного промежутка времени связи обрываются окончательно, и душа становится одной из теней, неотличимых друг от друга и обладающих общей памятью. Поэтому, собственно, и неважно, какой дух вызван: он помнит все, что происходило и с ним, и с теми, кто витает в Сфере…»

Полезная информация, позволяющая сделать хороший вывод: если собираешься жить вечно, не выпускай душу из рук. А то вернется потом сборная солянка, а не ты сам. Но как тогда драконам удается возрождаться, сохраняя свою память? Точнее, выделяя свои личные воспоминания из хаоса всех прочих, ведь помнят-то они, похоже, все…

«Души драконов витают не в Сфере Сознаний…» — буркнула Мантия.

А где? В каких сферах? Их много?

«Всего три…» — неохотный ответ.

И как называются оставшиеся две?

«Свершений и Ожиданий… Драконам доступна Сфера Ожиданий…»

А Сфера Свершений? Кто живет в ней?

«Возвращайся к чтению и не задавай ненужных вопросов!..»

Хорошо, возвращаюсь. Тем более, и в тексте есть, над чем задуматься.

«Таким образом, становится ясным, что восстановить изначальную связь тела и духа не представляется возможным. Хотя дух является гибким и податливым веществом, он способен сохраняться в определенной оболочке только в том случае, если возник и развивался вместе с ней, то есть, связи формировались постепенно и естественным образом. Если же структуры разрушены, целесообразнее отстроить их заново, а не пытаться возвести новый дом на старом остове. Поэтому, переходя к вопросу поднятия мертвого тела, следует оставить мысли о том, чтобы исполнять указанное действие посредством возвращения души, ибо она не имеет в этом процессе никакого значения…»

Хм. Хм. Хм. Видимо, единство начал играет свою роль: жизнь формируется одновременно на трех уровнях мироздания и состоит из трех своеобразных слоев — материального тела, Кружева и души. Слоев, которые, с одной стороны, похожи на коконы, в которые запелената искра жизни, но с другой стороны, все они поддаются отдельному влиянию. Если умеешь влиять, конечно.

«Итак, в чем же заключается искусство поднимать усопших? Здесь нужно различать прежде всего стадии разрушения, через которые проходят мертвые тела. Рассмотрим изменения, происходящие в теле, когда его оставляет душа. Прежде всего прекращается направленный ток крови, а сама кровь изменяет свои свойства, сгущаясь и выходя из предписанных природой русел. При этом скорость изменений зависит и от причины наступления смерти, и от теплоты окружающего пространства. Волокна, составляющие мышцы, твердеют, становясь подобными камню, но это длится лишь до того срока, когда тело начинает разрушаться, поскольку нет больше силы, которая управляла бы его существованием. Теплота тела уменьшается, сообразуясь с теплотой окружающего мира. Также происходят и иные изменения внутри и снаружи тела, но для понимания сути дальнейших рассуждений достаточно и приведенных наблюдений. Пока же заметим, что у мертвого тела есть два пути: разрушение и сохранение в состоянии, приближенном к последним минутам жизни.

Разрушение — то, что происходит чаще всего, не в жару и не в холод, и для полного разрушения мягких тканей тела необходимо довольно долгое время, а костяной остов может оставаться прочным еще дольше. Если же поместить тело в особые условия, разрушения не произойдет. К таковым условиям относят отсутствие влаги, либо ее избыток при отсутствии воздушных потоков. И даже простым кожевенникам известны способы сохранения того, что могло бы разрушиться…»

Любопытно. Тот, кто все это записал, был внимательным и бесстрастным, если лично наблюдал за разложением трупов. Впрочем, каждый сходит с ума по-своему… Что у нас дальше?

«Самое простое поднятие — непосредственно сразу после наступления смерти, пока тело не претерпело необратимых изменений, и его ткани способны подчиняться приказам извне, раз уж оболочка опустела, и приказывать «изнутри» больше некому. Чем больше времени проходит с момента упокоения, тем большее умение нужно приложить, чтобы поднять мертвеца. Если в первом случае довольно соединения с телом подобия разума, то на поздних этапах приходится наделять труп и подобием жизни, что, согласитесь, уже избыточная трата сил. Но как правило, к поднятию доступны лишь уже порядком разрушенные тела, и потому многочисленные армии восставших мертвецов — хоть и заманчивая, но чрезмерно трудно осуществимая мечта любого некроманта. И главная проблема состоит не только и не столько в плетении и подгонке заклинания к каждому отдельному телу: эту задачу можно решить и довольно простыми способами. Но чтобы заклинания действовали, их нужно питать Силой — таков основной закон магии, и некромантия не может его обойти. А для новой «жизни» одного-единственного усопшего требуется изрядное количество Силы, каковое в состоянии обеспечить далеко не каждый маг. Что уж говорить о десятках и сотнях мертвецов…»

А вот это и есть самое интересное. Значит, не следует опасаться сумасшедшего некроманта с армией мертвяков за спиной. Пока оный некромант не найдет дармовой источник Силы, конечно. Ну, на сей счет можно пока не волноваться, потому что все Источники под контролем. Все. Источники. И ключи к ним?

Фрэлл!

Как я мог забыть про такую полезную в хозяйстве штуковину, как Мост? Ведь его вполне можно приспособить для целей труповода! Поэтому, возможно, и велась охота за королевскими отпрысками… Но кем она была начата, вот в чем вопрос. Магичка, встретившая смерть в Россонской долине, не снисходила до общения с трупами, это ясно. Но она могла захватить Рианну и для иных целей, не связанных с некромантией, тем более что принцесса и не могла в то время служить Мостом. А вот Рикаарда, совершенно точно, хотел заполучить кто-то из труповодческой братии. Но не заполучил. Зато приобрел зуб на того, кто помешал это сделать. То есть, на меня. Вот откуда тянется ниточка! Наши пути пересеклись в тот самый миг, когда я убил шадду на проселочной дороге. Но кто мой враг? И враг ли он лично мне?

***

— Ты снова уходишь?

Светлые глазенки Ирм, заглянувшей в дверь, готовы расплакаться.

— Я должен, малышка.

— Не уходи!

Она набралась смелости войти и уцепиться за мой рукав.

— Почему?

— Потому что, когда ты приходишь назад, ты всегда грустный.

— Правда?

Девушка часто-часто закивала, жалобно смотря мне прямо в глаза.

Ох, милая… Неужели, так и есть? Грустный? Ну-ка, вспомним! Тебя я покидал всего дважды, значит, и возвращался столько же. В первый раз… Да, повода для веселья у меня не было, потому что стали известны малоприятные факты из моей… «прошлой жизни». Впору плакать было, а не веселиться. А второй раз? Ну конечно! Поступок Мин, навсегда лишивший нас возможности быть вместе, да ходячие мертвецы — просто обхохочешься! Малышка права: возвращаюсь я грустным. Впрочем, и ухожу не слишком радостным, и в какой-то мере равновесие сохраняется.

— Прости, так получается.

— А по-другому не может получаться? — Доверчивый и невинный вопрос.

— Наверное, может. Но я пока не умею «по-другому». Обещаю научиться! Но и ты кое-что мне пообещай, — щелкаю пальцем по прямому носику, усыпанному веснушками.

— Я пообещаю! — Довольное восклицание, заставляющее меня улыбнуться.

— Сначала узнай, что я прошу. Вдруг тебе не понравится?

— Как это?

— Ну… Вдруг то, чего я хочу, будет тебе неинтересно или неприятно?

Ирм напряженно хмурится, обдумывая мои слова, потом светлеет лицом и победно заявляет:

— Такого не бывает! Ты никого не обижаешь.

— Не будь так уверена, малышка. Впрочем, об обиде речь, и в самом деле, не идет. А попрошу я у тебя вот что…

Я поманил девушку пальцем и раскрыл лежащий на столе альбом.

— Ой! Картинки! Красивые!

— Это не просто картинки. И не слишком-то красивые, — искренне сожалею, разглядывая вместе с Ирм результат своих трудов. — Эти картинки — то, что находится внутри.

— Внутри чего?

— Не чего, а кого. Внутри Шани.

Девушка удивленно посмотрела на кошку, расположившуюся на подушке и величаво вылизывающую заднюю левую лапу.

— Внутри? И как они там помещаются?

— Помещаются, — беспомощно пожимаю плечами. — Но не это главное. Каждая из картинок кое-что означает. Вот эта — мягкая кошачья шерстка. А эта — клыки и когти. Здесь спрятаны ловкость и быстрота, а здесь — острое зрение и чуткий слух. Я везде все подписал, и Лайн’а прочитает, если ты ее попросишь. Но для меня важно, чтобы ты запомнила эти рисунки и то, чем они являются. Я хочу, чтобы ты не расставалась с Шани ни на день: гуляй вместе с ней, спи вместе с ней, смотри, как она охотится и как кушает, как ластится и как нападает. Смотри и представляй, что она — это ты. Сможешь?

— Я буду стараться, — торжественно обещает Ирм. — Но почему мне нужно так делать?

— Я все объясню. Когда вернусь в следующий раз.

— И ты не будешь больше грустить?

— Если мои ожидания оправдаются? Не буду.

— О-жи-да-ния? — Задумчивое повторение. — А кто они такие?

— О, жуткие обманщики, которые вечно не хотят приходить, хотя их зовут изо всех сил!.. Не буду грустить, малышка. Времени на это не найдется.

— Не будешь?

Она и верит, и хочет казаться взрослой, ведь известно, что взрослые — большие любители переспрашивать одно и то же помногу раз.

— Не буду. Только для тебя.

— А для меня?

Ирм смущенно опускает глаза и бочком выбирается из комнаты, оставляя меня наедине с сестрой.

Магрит смотрит на меня без улыбки, но и без недовольства. Грустно-грустно. И я не могу не попытаться прогнать тоскливую пелену из синего взгляда:

— Для вас все, что пожелаете, драгоценная! Хоть луну с неба! А может, все три луны?

Она качает головой, кутаясь в невесомо-кружевное покрывало:

— Не буди беды, пока их сон еще может длиться, Джерон.

— Вы верите в народные приметы?

— Я знаю, что они исполняются. Не каждый раз и не всегда в точности, но от этого их значимость не уменьшается.

— Как пожелаете, — отвешиваю поклон.

Сестра не разговаривала со мной с того самого дня, как я упросил тетушку показать фокус с иглами. Сменила гнев на милость? Пришла отчитать перед расставанием? Неважно. Я вижу ее глаза, слышу колокольчики голоса — чего еще можно просить? Только прощения:

— Я не мог иначе.

— Знаю.

Спокойное и всеобъемлющее. Действительно, знает. Не одобряет, не осуждает. Просто имеет в виду.

— Я ничем не рисковал.

— Ты не рисковал, это верно. А остальные?

— Какое им дело до меня?

— Никакого. И все дела сразу, — Магрит подошла ближе, окутав меня шлейфом еле уловимого аромата, напомнившего о цветущем жасмине. — Я не хотела ограничивать твою свободу. Когда ты ушел, я не стремилась тебя вернуть. Надеялась, что пройдет очень много времени прежде, чем твое участие станет необходимым.

— Участие в чем?

— В нашей жизни. Тебе было одиноко там, среди чужих, но вернувшись, ты погрузился в еще большее одиночество. Я приняла бы твой Уход. Скорбела бы о напрасно потраченных годах, но приняла бы. В тот миг, но не теперь!

Последние слова сестра почти выкрикнула, но крик почему-то получился свистящим и похожим на шипение.

— Я не Уйду.

— Ты не можешь это обещать, — грустное замечание.

— Не могу. Но хочу, а значит, обещанное сбудется!

— Я хочу верить. А ты… веришь своим словам?

— Я верю тому, что стоит за ними.

В синем взгляде тихо мерцают искорки безнадежности.

— И что же прячется за стенами слов?

Вспоминаю разговор с отцом:

— Полагаю, дела. Рано или поздно обещаний становится так много, что они исполняются независимо от нашего желания.

Магрит опускает глаза и улыбается, но от этой улыбки хочется зябко передернуть плечами: словно зима вернулась наперекор законам природы. И кажется, что губы сестры стали бледнее, потому что покрылись инеем.

— Да, независимо от желания. Особенно, если обещаешь самому себе. С собой шутки плохи: любая случайная мысль вплетается в путь, по которому предстоит идти.

— Значит, лучше вообще не давать обещаний?

— Лучше? Нет, безопаснее.

— Вы огорчены тем, что я взял на себя заботу о дочери шадд’а-рафа?

— Я удивлена, Джерон. И обеспокоена. Ты осознаешь, что она — плод преступления против законов мира? Девочка не должна была появиться на свет.

— Но появилась.

— Ненадолго.

— Да, и потому я…

— Пожалев, стремишься помочь? Или тебя гложет чувство вины?

Синева глаз становится темнее и глубже, и я признаю:

— В какой-то мере.

— В какой-то? — Сестра устало качает головой. — Ты все это придумал. И вину, и ответственность. Но скажи, для чего? Не находишь другого объяснения своим переживаниям? Тогда не торопись: наступит время, и все встанет на свои места.

— А если времени нет?

— У тебя?

— У нее.

Магрит сжимает губы.

— Почему ты уцепился за эту бедняжку? Ее нельзя исцелить. Чудес не бывает, Джерон.

— И я знаю это лучше всех, драгоценная. Но позволь мне верить, что невозможное тоже иногда случается! Не со мной, с другими: я ничего не прошу для себя. Хотел бы, но все просьбы будут бессмысленны и бесполезны. Если бы я мог что-то изменить в себе или в мире… Сделать что-то, искупающее хоть часть той боли, которую причиняю своим существованием…

— Ты понял, да? — Синие глаза смотрят непривычно испуганно.

— Что, драгоценная?

— Ты почувствовал… мою ненависть?

Улыбаюсь так нежно, как только способен. Сжимаю пальцы правой руки сестры в своих ладонях.

— Это неважно.

— Важно!

Пряди белоснежных волос взлетели, когда она тряхнула головой, и целый вдох оставались в воздухе.

— Я смирился с ненавистью, потому что мне все равно ее не победить. Но вам не стоит переживать об этом: я знаю причины, и они слишком веские, чтобы не принимать их во внимание. Так должно быть, и так будет. Я не в обиде на судьбу, драгоценная: она подарила мне самую замечательную на свете сестру.

— Ты не понимаешь, — еле слышный шепот.

— Не понимаю? Чего?

— Я завидую тебе.

— Знаю.

— И знаешь, почему?

— Ну… Тому, что я могу…

— Тому, что ты можешь разговаривать с мамой!

Магрит выдернула руку из моих пальцев и отвернулась, но недостаточно быстро, чтобы скрыть боль, вуалью исказившую лицо.

Пресветлая Владычица… Какой же я идиот. Подумал, что сестра, как и все остальные, не может простить мне обладания могуществом, а она… Мечтает о том, что мне иногда представляется наказанием. О том, чтобы услышать голос. Мамин голос. Поэтому Магрит и была потрясена моей дурацкой выходкой: еще бы, добровольно разорвать связь с Мантией! Как глупо… Нет, даже хуже. Чудовищно.

— Простите.

Она молчит, застыв, словно статуя. Даже дыхания не слышно.

— Драгоценная…

— Почему ты всегда обращаешься ко мне ТАК?

Сухой упрек, вот все, чего я заслуживаю.

— Потому что вы всегда были и будете для меня недоступной высотой.

— А если я не хочу быть «высотой»? Что тогда? Как мне оказаться рядом с тобой?

Не могу поверить собственным ушам. Что происходит? Богиня желает сойти с небес на землю? Но почему?

— Рядом со мной? Разве это место подходит вам, драгоценная?

— Какая разница? Оно пустует. Почему я не могу его занять?

— Но…

Магрит поворачивает голову. Чуть-чуть. Так, что я могу видеть ее точеный профиль и губы, холодно и размеренно произнесшие:

— Если ты сейчас не назовешь меня «сестрой», другого шанса у тебя уже не будет.

Тук. Тук. Тук. Сердце замедляет ритм, чтобы…

Взорваться барабанной дробью.

Стискиваю сестру в объятиях, прижимаясь щекой к прохладным и мягким, как шелк, локонам.

— Спасибо!… Сестренка.

— Вот так гораздо лучше!

Я не вижу ее лица, но знаю, что она улыбается. На сей раз без грусти и боли.

А потом она произносит:

— Запомни хорошенько, Джерон: чудес не бывает. Бывают чудотворцы.

Часть вторая. И другие звери.

Я проводил взглядом медленно проползающую за окном кареты каменную ограду и, зевнув, откинулся на спинку сиденья. Любопытно, как долго еще мы будем добираться до резиденции ректора Академии? Сдается, Киан катает нас по Виллериму кругами, причем нисколько не уменьшающимися в размерах.

— Не выспался? — Участливо спросил толстячок, утопающий в груде подушек на сиденье напротив меня.

— Как видишь. Между прочим, по твоей милости!

— По какой именно? — Продолжил расспросы кузен, заблаговременно принявший свой любимый облик «милорда Ректора» — улыбчивого дяденьки уважаемых лет, сверкающего обширной лысиной и маленькими лукавыми глазками.

— Книжки читал, на редкость увлекательные… А потом кошмары всю ночь снились.

Ксаррон почти минуту пристально меня рассматривал, после чего заявил:

— Врешь.

Я выдержал трагическую паузу и согласился:

— Конечно, вру. Ничего мне не снилось. А должно было?

— Я почем знаю? — Пожал плечами кузен. — Заглядывать в чужие сны — неблагодарное занятие.

— Неужели?

— В них можно повстречаться с самим собой.

— Велика беда!

— Велика или нет, спорить не буду, но лично мне эта встреча удовольствия не доставила.

— А в чей сон ты заглядывал, позволь спросить?

Ксо не ответил, делая вид, что увлечен поправлением складок просторной ректорской мантии.

Впрочем, я и без того догадывался, где он мог повстречаться со своим отражением. Во сне Магрит, разумеется, и скорее всего произошло это довольно давно, во времена туманной юности. Мне не под силу управлять собственными сновидениями, но даже среди неодаренных магическими талантами существ имеются такие, что могут перед смежением век придумать желанный к просмотру сон. Не удивлюсь, если моя сестра подозревала Ксаррона в недостойных поползновениях и нарочно «увидела» некую неприглядную картинку. А может быть, просто показала кузену все, как есть на самом деле, и это потрясло его больше, чем мерзкая фантазия, потому что правда порой бывает опаснее и безжалостнее самой изощренной лжи.

— Ладно, этот вопрос снимаю. Ставлю следующий: когда прекратится тряска?

— Хочешь, чтобы я намекнул королю о необходимости переложить брусчатку на улицах столицы? — Совершенно серьезно осведомился кузен.

— А ты можешь?

— Сомневаешься?

Я оценил размеры красного носа на лоснящемся лице.

— Нет, не сомневаюсь.

Могу поспорить, при своей ни от кого не скрываемой вхожести в королевские апартаменты Ксо способен не только на намеки: может прямо потребовать произвести ремонт дорог. Например, потому что его «младшего братика укачало».

— Так намекнуть? — Переспросил кузен.

— Не надо. Лучше скажи Киану, чтобы нашел, наконец, прямую дорогу.

— А мы и едем по самой прямой. Из тех, где сумеет пройти карета.

— М-да? — Я с недоверием посмотрел на следующую ограду, по внешнему виду — родную сестру предыдущей, но с копейными остриями наверху. — Что ж, пусть это остается на его совести. Но тогда хотя бы развлеки меня разговором, а то надоело слушать стук собственных костей.

— Я же предлагал подушки! — Торжествующий укор. — Хочешь? Еще не поздно взять.

— Ничего, обойдусь. Если станет совсем невмоготу, пересяду к тебе.

— Ну уж нет! Здесь и так места мало! — Грозно заявил Ксо, состроив такую уморительную рожицу, что я улыбнулся и зевнул. Сладко-сладко.

— Прекрати сейчас же!

— Что?

— Зевать!

— Сам виноват: не надо было тащить меня по Потоку в такую рань. Почему нельзя было, как в прошлый раз, воспользоваться тем маленьким храмом?

Ксаррон с сожалением покачал головой:

— Одно дело открывать Тропу, и совсем другое — закрывать. Хочешь свалиться на головы молящимся? То место и так считают нечистым.

— А что, бывали случаи?

Кузен скривил губы, пряча усмешку. Значит, попадался с поличным. Представляю себе удивление несчастных родственников, пришедших преклонить колени перед изваянием бога и попросить о заступничестве и помощи в затянувшейся тяжбе, когда перед ними из ниоткуда возникал пожилой живчик с лицом, явственно свидетельствующем о злоупотреблении крепкими напитками! В лучшем случае его могли принять за посланца божественных сил, в худшем — за демона. А впрочем, кто сказал, что плохо слыть демоном? Участь бога куда печальнее: первый же встречный полезет с просьбами и жалобами. Набраться же наглости, чтобы терзать подобными вещами демона… Тут нужны люди не робкого десятка. Интересно, за кого Ксо принимали чаще?

Я прищурился и спросил:

— И много тебе пришлось разрешать судебных неурядиц?

Растерянность, мелькнувшая в заплывших жиром темных глазках, быстро сменилась унынием:

— Достаточно, чтобы избегать подобных проблем в дальнейшем.

— Разве сложно помочь?

— Считаешь, просто? Оббежать всех, начиная от мелких писцов и дознавателей, заканчивая старшим судьей, и выяснить интерес каждой стороны, а потом попытаться повернуть дело так, чтобы и закон соблюсти, и обещание выполнить? Попробуй как-нибудь на досуге, после сравним впечатления!

Кузен обиженно надул щеки, уткнувшись носом в поднятый воротник.

— Прости, я погорячился.

Молчание.

— Ксо, я все понял.

Никакой реакции.

— Обещаю больше не задавать глупые вопросы.

— Можно подумать, так и будет… — раздается тихое ворчание.

— Я постараюсь!

— Можешь не напрягаться, все равно не получится, — недовольно пробурчал кузен.

— Ты такого низкого мнения о моих способностях?

— Напротив, более высокого, чем они заслуживают. Ладно… О чем ты хотел поболтать?

— М-м-м-м-м… Расскажи мне об Академии.

Недовольство уступило место удивлению:

— Зачем?

— Как это? Должен же я знать, чему уделяет столько времени мой горячо любимый родственник!

— Ревнуешь?

— Ни в коем разе.

— Ревнуешь! — Ксо расплылся в довольной улыбке. — И хочешь понять, что за штуковина отнимает мое внимание от наблюдения за твоими чудачествами. Верно?

Я пожал плечами.

Не скажу, что кузен полностью прав, но было бы глупо не отдавать себе отчет в крохотных уколах, которые теребят сердце, если те, чье мнение для вас важнее всего прочего, рассеянно отмахиваются и говорят: «Не сегодня, малыш: у меня слишком много дел».

Точно так же я ревновал свою сестру. К обязанностям, о которых ничего не знал и не хотел знать, потому что они были моими врагами — отнимали у меня внимание Магрит, а враги заслуживают только одного: уничтожения! Помню, как дулся, когда оставался один несколько дней подряд, и боялся, что больше не увижу в синем взгляде обидного, но такого привычного и родного разочарования. Потом я стал взрослее, у меня появились учителя, приложившие все силы к тому, чтобы уменьшить количество свободного времени, находящегося в моем распоряжении, и скучать стало некогда. Зато тоска только упрочила свои позиции, неощутимым туманом расстилаясь вокруг и добавляя едва уловимую горечь ко всем мыслям подряд…

Конечно, ревную. Но признаться? Не признаюсь.

— Так что же ты хочешь узнать об Академии?

— Историю. Давнюю и недавнюю. Откуда она вообще взялась?

Кузе поерзал на подушках, пристраивая свою пятую точку поудобнее, и хорошо поставленным наставническим голосом начал:

— Когда память о сражениях Долгой Войны начала тускнеть, а Четыре Шема утвердились в своих границах и притязаниях, возникла необходимость поддержания равновесия между королевствами. Поскольку каждое из них обладало крайне полезными, но совершенно не встречающимися на территории и в казне соседей мелочами, сотрудничество оказалось не только желательным, но и необходимым. В военном отношении в те годы Шемы были равно обессилены и не помышляли о захвате земель друг друга, поэтому на первый план вышли игры не силовые, а логические. Проще говоря, понадобилась разветвленная сеть наблюдателей, собирающих и передающих своим хозяевам сведения о том, что творится за соседним забором. А уж в ворохе грязного белья всегда можно нарыть какую-нибудь безделицу, которая окажется дороже любого клада… Но из кого можно было сформировать такую сеть, как ты думаешь?

— Из магов, наверное.

— Да, это решение показалось проще остальных, и первыми лазутчиками стали одаренные. Однако очень скоро выяснилось, что магическая разведка крайне неэффективна и очень рискованна.

— Почему же?

— Во-первых, для получения сведений применялись заклинания, а любое возмущение Силы можно заметить, последить и установить место, время и личность чародея.

— Но это же муторно!

— Да, только когда и на той, и на другой стороне поля фигуры одинаковы, противники смиряются с излишней тратой средств. Но это касаемо риска быть обнаруженным… А вот с эффективностью дело обстояло совсем неважно.

— Что-то не верится, — протянул я. — Взять те же проекции памяти…

— Возьмем, — охотно согласился кузен. — И что увидим? Путаницу мыслей и образов, задержавшихся в голове, не более.

— Ну почему же! Можно очень точно воспроизвести события, произошедшие в последние несколько суток перед снятием проекции.

— Ага. Можно. Если проекция будет посмертной. Понимаешь, о чем я?

Ах, вот оно что… Да, кузен прав: можно проводить допросы путем извлечения из голов свидетелей необходимой информации, но слишком большой расход «материала» получается. Так можно выкосить половину жителей города, лишь пытаясь узнать распорядок смены караулов стражи на крепостных стенах. Особенно если учесть, что даже в проекциях памяти разные люди ухитряются по-разному «видеть» происходящие события, и опытный маг вынужден слегка править картинку, отбрасывая чрезмерно яркие краски и эмоции. Кроме того, следует упомянуть и о свойственной каждому из нас способности обращать главное внимание (как говорят, «помещать фокус») на совершенно разные вещи. А от точки зрения зависит и восприятие в целом. Остается только посочувствовать магам, тратящим уйму сил на копание в чужих головах…

— Понимаю. В самом деле, эффективность ни к фрэллу. Посмертие же еще накладывает отпечаток… И как вышли из создавшегося положения?

— Вернулись к старым добрым методам: завели самую обычную разведку. Из самых простых и не обремененных магическими талантами существ.

— Хорошо. Но где же место для Академии?

— А мы как раз к ней подходим! Точнее, к мотивам ее основания. Разведчик это такая особенная работа, которую может выполнять любой, при условии хорошего обучения, конечно же. Поэтому и потребовалось создание Академии. Поначалу это была всего лишь горстка ветеранов, согласившихся поделиться опытом и знаниями с молодыми и энергичными романтиками, потом дело пошло шустрее, и сейчас я возглавляю заведение, обучаться в котором — мечта большинства молодых людей не только из Западного Шема.

— Гордишься?

— Имею право! — Задрал нос кузен. — Конечно, не все нынешние выпускники становятся полевыми агентами: большинство нанимаются во всякие Стражи. А кому крупно повезет, попадают в Тайную Стражу и приобщаются к делам государственной важности.

— То есть, по большому счету, твое детище по-прежнему служит формированию разведывательной сети, но прикрывается подготовкой наемников?

— Конечно. Кстати, прибыльное дело!

— Которое из двух?

— Оба! — Нравоучительно заметил Ксо. — Поскольку хорошо устроившиеся в жизни наемники не забывают стены, в которых получали знания и нарабатывали умения, а наниматели вполне довольны, с деньгами проблем не бывает: королевский двор, например, не скупится в оплате обучения гвардейцев. Ну а Стража Тайная… Там свои статьи доходов. И расходы тоже свои: если сеть разрушена, приходится плести ее заново, а для этого нужны подходящие люди и время, чтобы их натаскать.

— Но у тебя и маги учатся, правильно?

— Куда же деться без боевых магов? Учатся.

— А как на это смотрит Анклав?

Ксаррон усмехнулся.

— Очень косо. Признавая удобство средств, которыми пользуются правители всех Шемов, члены Анклава не могут простить себе, что уступили это сражение. Посему в Саэнне Тайная Стража находится под запретом.

— Совершенно?

— Да.

— Но это ведь не значит, что ее там нет?

Кузен помолчал, внимательно изучая бахрому на одной из подушек.

— Есть. Но это большая тайна.

— Которая, тем не менее, известная всем?

— А что поделать? — Горестный вздох. — Чем тайна серьезнее, тем труднее ее сохранить.

— Значит, Саэнна тоже охвачена разведывательной сетью?

— Охвачена. И парни, которые там работают, отчаянные из отчаянных. Потому что если попадутся… Выручать их никто не будет. Просто потому, что не смогут и не успеют.

— Отважные люди.

— Расчетливые люди, — поправил меня кузен. — «Полевка» в Саэнне очень хорошо оплачивается.

— Охотно верю.

— Хочешь сам подзаработать? — Искушающий взгляд.

— Я? О, нет! Лезть в рассадник магов? Что я там забыл?

— Например, удовлетворение любопытства. Там живут и трудятся, можно сказать, твои братья по оружию.

— Что ты имеешь в виду?

— «Мусорщики». Маги, специализирующиеся на расплетании ненужных или отслуживших свое заклинаний. Ну как, интересно?

Я куснул губу. Понаблюдать, как справляются с моей работой другие? Заманчиво.

— Ну-у-у-у… Возможно, когда-нибудь и загляну туда.

— Не пожалеешь! — Заверил Ксо. — И зрелище, и участники того стоят. Я, в свою очередь, могу поспособствовать.

— Э, нет! Я лучше сам. Без твоей помощи.

— Зря отказываешься, между прочим: есть у меня на примете…

Но какая грязная лужа, в которую меня собирались мокнуть, имелась на примете у кузена, узнать не довелось, потому что карета, наконец-то, подъехала к резиденции «милорда Ректора».

***

Ксаррон брезгливо провел пальцем по лакированной поверхности стола и всмотрелся в еле заметный серый налет, оставшийся на коже.

— Так и знал, нельзя доверять заботу о доме холостяку!

Я покосился в сторону двери, за которую поспешил выскользнуть Киан еще в самом начале проверки чистоты вверенного его заботам помещения.

Киан — слуга моего кузена и сколько-то-там-родный брат Лэни. То есть, оборотень. Правда, по воле хозяина ему гораздо чаще приходится передвигаться на двух конечностях, а не на четырех, что не способствует мягкости характера. Тот, кто слышал поговорку «смотрит волком» и видел взгляд Киана, которым он встречает всех посетителей резиденции, не может не заметить сходства между подразумевающимся и имеющимся в наличии выражением глаз. Я, например, уже привык к гримасе, отмечающей мое появление в доме Ксаррона, и отношусь к нелюбезности волка довольно снисходительно, хотя не упускаю случая его подразнить. Впрочем, не сегодня: кузен нашел изъяны в блеске начищенного кабинета, и слугу ждет отповедь, посему незачем добавлять свою каплю яда и в так уже переполненный им кубок.

Ксо сбросил мантию на стул и расстегнул верхние пуговицы воротка камзола.

— Сколько раз просил портного слегка изменить покрой, все без толку… Наверное, следует прибегнуть к угрозам.

Глубокомысленный вывод кузена напомнил мне о собственном гардеробе:

— Если мой костюмчик вышел из-под иглы того же умельца, я тебе помогу. В плане угроз.

Маленькие глаза недоуменно расширились, но казаться больше не стали.

— Чем тебе не нравится одежда? Полотно двойного плетения, ноское и практичное!

— Угу. Только у меня создается впечатление, что его сплетали не два раза. Точнее, переплетали.

— И сидит по фигуре!

— Вот за это спасибо! На самом деле. Но цвет можно было выбрать и более привлекательный.

— Что б ты понимал! — Фыркнул кузен. — Цвет благородной стали, между прочим!

— То бишь, грязно-серый, — уточнил я.

— На тебя не угодишь!

— Да мне, собственно, все равно.

— Так чего взъелся?

— За компанию. Ты портного ругаешь, почему же мне нельзя?

Ксаррон покачал головой, отмечая мое легкомыслие, и достал из недр книжного шкафа свернутый в трубку пергамент.

— Это что такое?

— Не все сразу, дорогой родственник. Для начала хочу признаться, что вытащил тебя из Дома не просто так.

— Можешь не продолжать. Прекрасно знаю: ничего зряшного ты не делаешь. Никогда.

— Приятно слышать столь лестный отзыв, но все же закончу мысль. Есть дело, к которому я хочу тебя…

— Приспособить?

— Привлечь, — поправка с мягким укором. — Видишь ли, в Виллериме я провожу значительную часть времени, необходимого для управления Академией, но в летнюю жару город становится совершенно невыносимым местом, и хочется сбежать на природу, под сень девственного леса, на берег полноводной реки…

Мечтательная речь кузена меня не убаюкала:

— Короче!

— Раз в несколько лет я подбираю себе летнюю резиденцию. Куда и удаляюсь проводить дни в окружении избранных учеников и их наставников: мне отдых, а им — труд под моим неусыпным взором.

— Неусыпным? — Я хохотнул. — Это на берегу-то речки, да под сенью леса?

— Почти неусыпным, — исправился Ксо, лукаво подмигнув. — А если поблизости на лугу плетут венки прелестные селянки…

— Все ясно. Но я чем могу помочь?

— Очень многим. Дело в том, что мой летний отдых — возможность для небогатых владельцев поместий и возвыситься в глазах соседей, и получить изрядный доход.

— Своровать из денег, выделенных на обеспечение твоего проживания, ты это имеешь в виду?

— Вот! Сразу понял главное! — Восхитился кузен. — И еще спрашиваешь, чем можешь помочь… Этим и можешь.

Я невинно улыбнулся:

— Научить, как воровать?

— Наоборот, уберечь королевскую казну от лишней растраты.

— Ты меня совсем запутал… Что мне нужно сделать?

— Осмотреть предложенное для летнего лагеря поместье, познакомиться с его обитателями, понаблюдать за обстановкой… В общем, провести своего рода разведку.

— Боем? — Не могу удержаться от укола, но Ксо не воспринимает мою реплику, как шутку:

— Если понадобится, то и боем. И учти, если не согласишься по-хорошему, я могу в приказном порядке отрядить тебя для осмотра.

Я поднял взгляд к потолку, потом снова посмотрел на кузена, стараясь, чтобы в моих глазах покорность судьбе и сожаление о несовершенстве мира сосуществовали в равной пропорции.

— Как же можно отказать старому больному ректору, единственное счастье в жизни которого — поплескаться в речке и потискать селянок?

— Я знал, что смогу доверить тебе свою старость, — смахнул невидимую слезу Ксаррон, и мы расхохотались.

А когда смех утих, на столе развернулась карта предполагаемых, хм, «боевых действий».

Верх рисунка, нанесенного на пергамент цветной тушью, обрывался почти над самым Виллеримом, оставляя зрителей в недоумении: есть ли к северу от столицы Западного Шема что-либо еще или нет. По правой стороне ползли горы: Малая и Большая Гряды, окаймляющие Россонскую долину, южный выход из которой защищал Мирак. Паутина торговых трактов и прочих дорог опутывала расположенные ниже и левее Улларэд, Дулэм, Вайарду и еще кое-какую мелочь, названия которой можно было прочитать, только водя по карте носом. У левого края карты суша становилась морем, по побережью которого ожерельем располагались порты, крупные и не очень. И одним из них была Вэлэсса, которая, если верить словам моего знакомого мага, давно уже перестала быть маленьким портовым городком. Внизу притулились эльфийские ланы, кусочек Горькой Земли и преддверие песков Эд-Дархи, пустыни, через которую однажды довелось перебираться и мне. Не в одиночестве, разумеется, а вместе с караваном: одному в раскаленных объятиях тамошних мест делать нечего.

Из общей цветовой гаммы выбивались несколько жирных угольных точек, рассыпанных на карте между Виллеримом и западным побережьем: одни выше, другие ниже. Я пересчитал отмеченные места (их оказалось семь) и поднял взгляд на кузена:

— Ты хочешь, чтобы я побывал везде?

— Нет. Да ты и не успеешь.

— Почему же? Если очень захотеть…

— Не надо «хотеть», — отрезал Ксо. — Тебе предоставляется выбор. Хоть наугад, хоть обоснованный. Есть предложения?

Я задумчиво провел ладонью по шершавому листу.

Можно отправиться к северу, на озера Эреви, вода в которых настолько прозрачная, что можно разглядеть каждый камешек дна даже в самом глубоком месте. Можно двинуться на юг, по Королевскому Пути: уж там-то не будет трудностей с передвижением. Можно выбрать местечко поближе к эльфийским ланам, хотя свежие впечатления не советуют это делать. А можно…

— Это.

Мой палец ткнулся в кружок, начерченный в нескольких дюймах на юго-восток от Вэлэссы.

Ксаррон выпятил нижнюю губу:

— Хм… Почему именно оно?

— Не знаю. Ты недоволен?

— Еще как доволен! Вот если бы ты решил пойти в другую сторону…

— Поясни, — настороженно попросил я.

— Мне кое-что нужно забрать в Вэлэссе. Подарок от давнего знакомца.

— Ценная вещь?

— Настолько, что у меня нет желания доверять ее постороннему лицу. Вот родственник — совсем другое дело!

— Надо было сразу сказать, — проворчал я. — А не устраивать представление.

— Я не хочу ограничивать твою свободу.

— Правда? А что ты делаешь, заставляя меня таскаться по усадьбам провинциальных дворян с целью выяснения, где речка почище, лес погуще, а селянки посговорчивее?

— Даю тебе возможность развеяться, — пожал плечами Ксо. — А то засидишься на одном месте.

— Почему было не предложить прямо? Нет, приравнял свою прихоть к моим обязанностям!

— Положим, эти вещи могут быть сторонами одной монеты, — предположил кузен. — Но в данный момент я хочу, чтобы мы поговорили серьезно и ответственно. Почему ты выбрал именно это место?

Я потер переносицу, собираясь с мыслями.

— Книги, которые ты мне подсунул…

— Познавательны?

— Весьма. И кое-что в них, а также в событиях прошлого года меня зацепило.

— Излагай!

Ксаррон плюхнулся в кресло, изъявляя готовность к долгой беседе.

— До структур заклинаний я не дошел, зато покопался в основных принципах… Для того, чтобы поднять мертвеца, необходимо много всякой всячины, но самое главное: нужен изрядный впрыск Силы и в самом начале, и на протяжении действия чар. Тем более, если объект должен действовать условно-самостоятельно и по возможности разумно. Как можно обеспечить «пищей» сравнительно большое количество поднятых? Тянуть из Нитей? Слишком долго и тягостно. А вот если напрямую взаимодействовать с Источником, может получиться.

— И?

— Вполне вероятно, что похищение принца Рикаарда было связано как раз с попыткой некоего некроманта найти пути к дармовой Силе.

— Логично, — кивнул Ксо. — Не могу ни подтвердить, ни опровергнуть.

— Так ничего и не выяснили?

— Увы. Меня больше занимали твои проблемы, и я несколько ослабил внимание. Впрочем, не было никаких тревожных новостей.

— Ну да, не было. Рыли потихоньку могилы, вот и все.

— Поверь, всегда находятся любители покопаться в мертвечине… И не смотри на меня так!

— Как?

— Осуждающе! Хорошо, допустим, что принц был нужен некроманту. Но, как это ни прискорбно, просто так изымать Силу из Источника посредством Моста нельзя: только артефакт может питаться таким образом.

— А что, если артефакт имеется?

Ксаррон задумчиво скрестил руки на груди.

— Вряд ли. Слишком тонкая работа нужна. Работа старых мастеров: новые еще до нужных высот не доросли.

— Отрицаешь возможность?

— Нет. Просто появление подобного артефакта непременно было бы замечено. В данный момент ничего подобного не существует.

— Но может появиться?

— Может. И такое развитие событий мне не нравится… Но все-таки, почему Вэлэсса?

— Потому что рядом с ней находят «Слезы Вечности».

По тонким губам скользнула усмешка.

— Да, есть такое.

— Они тоже могут служить Источниками, разве нет?

— Месторождение охраняется, и очень надежно.

— Уверен?

— Лучшие Егеря, которые есть на Западе.

И вправду, надежная охрана: подразделение Тайной Стражи, обученное для ведения боевых действий в любых условиях и с любым противником. До полного истребления последнего.

— Но все же хотелось бы убедиться.

— Как тебе будет угодно. И чтобы ты не скучал в дороге… — Ксаррон вдруг заулыбался и приветственно махнул рукой: — А, вот и вы, Мастер! Право, не надо было спешить, но тем лучше: я уже почти закончил. С остальными делами и безделицами вы знакомы куда ближе, чем я!

— Вы, как всегда, льстите мне, милорд Ректор, — раздался от дверей голос, обладатель которого с самой первой встречи вызывал у меня желание шутить. В частности потому, что и сам шутил охотно и помногу.

Седая борода все так же аккуратно пострижена, а серые глаза по-прежнему внимательны и добры, но разглядеть эту доброту может далеко не каждый: почему-то всех пугают суровые черты открытого лица и экономные движения человека, разучившегося понапрасну тратить свое и чужое время.

Здравствуй, Рогар. И не чаял свидеться с тобой.

***

— Извини, что задержался.

— Ничего, мне было, чем заняться.

— Я… мог и вовсе не вернуться.

— Бывает.

Что я делаю, кто бы мне объяснил? Выпрашиваю прощение? Да, с чистой совестью, но грязными намерениями. Вот только у кого выпрашиваю: у Мастера или у себя самого?

— Я дал тебе обещание и находился в шаге от того, чтобы никогда его не выполнить.

Тоскливо смотрю на один из завитков древесных волокон поверхности стола. Пальцы елозят по бокам даже наполовину не опустевшей кружки.

— Джерон!

Окрик заставляет поднять глаза.

Рогар качает головой, потом отнимает у меня несчастную посудину и строго объявляет:

— Я не твоя возлюбленная, и нечего извиняться, будто назначил свидание, а сам не пришел! Я давно живу на свете, и успел понять: не надо винить человека за то, в чем он не может быть виноват.

— Почему же не может… Может. Я помнил о долгах, но пренебрег их уплатой.

Выдох, которым Мастер отмечает мои слова, больше всего похож на скорбное сопение. Впрочем, таковым оно и является:

— Последний раз повторяю: никто из нас никому и ничего не должен! Никто. Никому. Ничего. Всего лишь три коротких слова: неужели их так трудно запомнить?

— Нетрудно.

— Так в чем же дело?

— Во всем. И ни в чем. Не знаю. Но я чувствую себя…

— Идиотом? Тогда можешь не переживать по этому поводу: ты и ведешь себя, как идиот. Самый настоящий.

Обдумываю услышанное и согласно киваю:

— Да, так и есть.

Рогар начинает нервно постукивать пальцами по столу.

— Уговоры на тебя не действуют. Может, стоит приказать?

— Попробуй, — разрешаю охотно и поспешно, но не могу скрыть сомнение в действенности указанного метода, и мой собеседник качает головой:

— Я знаю сотню куда более приятных способов провести время! Нет, приказов ты от меня не дождешься. Сам будешь себе приказывать.

— Что именно?

— Перестать ныть!

Провожу пальцами по губам. Сверху вниз. «Тпрунькая», как любят поступать дети, когда им хочется кого-то подразнить.

— Нет, чего не могу, того не могу. Потому как, находясь в помраченном состоянии духа и тела…

Рогар сморщился и подпер голову рукой, глядя на меня прямо-таки душераздирающе. В том смысле, что жалобно и трогательно. М-да, надо отдать человеку должное: кривляться он умеет ничуть не хуже меня. А раз так…

Широко улыбаюсь:

— Все, прекращаю!

— В самом деле?

Мне, разумеется, не верят. И правильно делают: я еще возьму свое. И в нытье, и во всем остальном.

— Клянусь памятью моей матушки!

«Не боишься прослыть клятвопреступником?..»

А кто узнает? Ты же никому не расскажешь, верно?

«Ради такого случая найду способ!..» — злорадное обещание.

— Серьезная клятва, — оценивает мою неудачную шутку Рогар. — И ты ее сдержишь?

— Конечно.

— Во всем?

— В том, что обещал.

Мастер уточняет:

— А что ты обещал?

— Прекратить.

— Что именно прекратить?

— То, что должно быть прекращено.

Серые глаза смотрят на меня крайне пытливо:

— И что же? Можешь перечислить?

Ой-ой-ой. Кажется, я попался. На собственную удочку. Не скажу, что испуган или разочарован: скорее, очарован тем, какую глубину можно найти в самой мелкой лужице.

Предупреждали же меня, и сколько раз: не надо бросать слова на ветер. Потому что этот крылатый проказник ничего не упустит, поймает, приютит, обогреет и, выждав удобный (но совершенно неподходящий для жертвы) момент, предъявит обещания к исполнению. А я беспечно пообещал.. Ой-ой-ой. Если вдуматься, подписал сам себе пожизненный приговор. К непосильному труду на благо… А впрочем, стоит ли переживать? Если «благо» согласно, и мне не следует противиться. Но с чего начать?

«Прекрати доверять словам необдуманные вещи…» — тут же следует ехидный совет.

Ах, драгоценная, было бы это так просто, как кажется…

«Это ОЧЕНЬ просто: поменьше болтай!..»

Хм-м-м. А зачем же мне тогда даден язык?

«На примерах объяснить или намеками обойдемся?..» — тон Мантии становится игривым.

На примерах было бы занимательнее, но, боюсь, долгое молчание будет сочтено за неуважение.

«Когда тебя интересовало чужое мнение?..»

Всегда, драгоценная. Просто… Когда я его узнаю, не могу понять, что мне с ним дальше делать.

«Шут!..» — вот так, коротко и ясно.

— Итак?

Рогар, имеющий некоторое представление о моих «уходах в себя», терпеливо ожидает ответа.

— Слишком много вещей. Но одну из них я могу прекратить здесь и сейчас. Пререкания с тобой. Хочешь?

Мастер берет время на размышление, переводя взгляд на голые ветки садовых деревьев за окном кухни.

По окончании церемонии взаимных расшаркиваний Ксаррон выразительным жестом указал мне на дверь кабинета. В том смысле, чтобы я не мешал разговору двух взрослых и умудренных жизнью людей. Поскольку дальнейших инструкций не последовало, самым разумным показалось спуститься в кухню и скоротать свободные минутки в обществе посуды, снеди и ворчливого волка. Надо сказать, недовольное бормотание Киана надоело мне быстрее, чем ожидалось. Поэтому пришлось принять меры к искоренению сих гнусных звуков, и я вежливо поинтересовался, какая разница в возрасте между Лэни и ее братом. Волк хмуро ответил: «Три помета». На уточняющий вопрос, не почувствовав подвоха, Киан также сообщил, что родился раньше сестры, и это дало мне повод меланхолично констатировать: «Кто бы мог подумать? Обычно кровь со временем разжижается, а в вашей семье все идет наоборот». Разумеется, волк обиделся, но внял моему невысказанному желанию и умолк. А еще спустя четверть часа, когда в кухне появился Мастер, Киан и вовсе убрался прочь. Подальше от греха в моем лице…

Серые глаза снова смотрят на меня, предлагая повторить вопрос.

— Хочешь?

— Представь себе, нет.

Хмурюсь:

— Почему? Это избавило бы нас от…

— Удовольствия поединка противников, знающих друг друга лучше, чем самих себя, — улыбается Рогар. — А терять такое сокровище я не готов.

— Чем же оно драгоценно?

— Иногда мне кажется, что все свои вопросы ты задаешь исключительно из вежливости, а не потому, что видишь в них надобность.

— Вовсе нет! Я всегда спрашиваю о том…

— Над чем ленишься задуматься? Верно.

Довольная ухмылка, утонувшая в усах, могла бы обидеть, если бы слова Мастера не совпадали с теми, что я слышу в свой адрес от родственников каждый божий день. Но раз уж пререкаться мне не запретили…

— Я не ленюсь. Я берегу силы для более важных вещей.

— О! Хороший ответ. И поскольку этим ты занимаешься все то время, что мы знакомы, думаю, сил накоплено достаточно.

— Достаточно для чего? — Смешиваю в голосе равные доли осторожности и небрежности.

— Для выполнения поручений, конечно же.

— Каких?

— Если не ошибаюсь, одно ты уже получил от милорда Ректора.

— Будут еще?

Утвердительный кивок:

— Будут.

— Я весь внимание, дяденька!

— Сначала выслушай, а потом уже начинай паясничать, — добродушно буркнул Рогар. — Поскольку тебе предстоит проделать дальний путь, а время в дороге обычно течет бездарно, я помогу провести его с пользой.

— С пользой для кого?

— Для всех! — Торжественно объявляет Мастер. — Кто едет, и кто остается.

— С этого места, пожалуйста, поподробнее!

— У меня есть три ученика, с которыми ты довольно хорошо знаком. Им как раз не помешает прогулка на вольном воздухе… Под присмотром, конечно, иначе натворят дел: извиняйся за них потом по всему Шему.

— Ага, значит, извиняться буду я? Нет, так не пойдет! Мне самому присмотр бы не помешал. Тебе кто-то не дает отправиться вместе с нами?

— И «кто-то», и «что-то», — вздохнул Рогар. — Люди и дела. Да и, если честно, устал я от этих малышей. Бьюсь, бьюсь, а ветер из их голов так и не вышиб. Наверное, старею.

— Брось! С годами драгоценный камень только вырастает в цене, так что, не наговаривай на себя! Устал? Верю. Скучно стало? Тоже причина. А может, они не оправдывают твоих ожиданий просто потому, что ты ожидал не с той стороны и не того?

Мастер задумчиво погладил короткие волоски седой бороды.

— Может быть и такое. Но ты говоришь со знанием предмета… Признайся, от тебя тоже чего-то ожидали?

— А как же!

— И? Оправдалось?

Я усмехнулся. Еще бы Ксаррона пригласить к беседе и спросить напрямую: вышло из меня то, что должно было выйти? Интересно, какая шутка последовала бы в ответ… И была бы она шуткой, вот в чем вопрос?

— Частично.

— Частично да, частично нет?

— Именно, дяденька! Рассчитывали на одно, а получили другое. Вроде, и масти той же, и в холке нужной высоты, да аллюр странный.

— Ты говоришь о своих родных?

— А о ком еще имеет смысл говорить? Все остальные сразу заявляли, каким хотят меня видеть. Ты сам-то… Неужели не помнишь?

— Помню и буду помнить. Как самую счастливую ошибку за всю свою жизнь. И особенно то, что…

— Имел неосторожность свести меня с Эри?

При упоминании имени возлюбленной Мастер посветлел взглядом:

— Ты помог нам лучше понять заблуждения друг друга.

— И отказаться от них? Тогда буду считать, что не зря валял дурака.

— Ну, не то, чтобы отказаться… А! — Махнул рукой Рогар. — По крайней мере, боль утихла.

— И это лучшая новость за весь наш разговор! Ладно, вернемся к делам: мне нужно тащить с собой троих парней?

— Могу подкинуть и больше, — хитрая ухмылка.

— Не-е-е-е-ет! Три — замечательное число! В самый раз! Но зачем?

— Присмотрись к ним, — попросил Рогар и, после небольшой паузы, добавил: — Пожалуйста. Мне думается, из них будет толк, но я никак не могу понять, в каком направлении необходимо сделать шаг.

— А необходимо ли? — Усомнился я.

— Ну не сидеть же им до седин в учениках!

— А что? Никакой тебе ответственности, никаких забот: учись, и все.

— Шутишь, — привычно отмечает Мастер.

— Шучу, — соглашаюсь. Есть ли смысл спорить?

— Так присмотришься?

— Хорошо. Может, даже присмотрю. Но как я могу разглядеть в них что-то новое?

— Достаточно, чтобы ты разглядел старое: мне кажется, у каждого из этих парней есть какая-то заноза в душе, мешающая двигаться вперед. Ты мог бы ее найти и…

— Вынуть?

— Да.

Я потер пальцами верхнюю губу.

— Это нелегкая задача.

— Ты справишься.

— Не слишком-то рассчитывай на меня, дяденька: у меня своих заноз хватает.

— Значит, ты понимаешь, насколько они опасны. А для лекаря весьма важно знать вред и от болезни, и от неподходящего лечения.

***

Они ждали нас у трактира «Три пчелы», в Каменном Поясе Виллерима — предместье столицы, располагающемся за городскими стенами и застроенном домами, стены которых складывались из более долговечного материала, нежели дерево. Симпатичный, кстати, оказался трактир: чистенький, ладненький, с умелыми вышибалами и милыми подавальщицами. А уж какой хозяин был у этого заведения! Впрочем, все любопытные подробности стали известны мне гораздо позже, а в тот день…

Смирная лошадка терпеливо ожидала знаменующего отправление в путь шлепка вожжей по желто-серой спине и дружелюбно, но устало косила темным глазом в сторону своих будущих повелителей, расположившихся у телеги в полном соответствии со своими привычками и предпочтениями.

Так, например, беловолосый и бледнолицый парень, производящий впечатление самого старшего из всех, хотя вряд ли разменявший четверть века, бесстрастно теребил сухими пальцами соломинки, выбивавшиеся в щели бортика. Брюнет со щегольски заплетенными и сколотыми на затылке косицами, призванными исключить попадание волос в синие глаза, перекладывал из руки в руку длинный лук, красуясь перед служанками, которые хихикали в глубине заднего двора, развешивая выстиранное белье. Вообще-то, с такими правильными и живыми чертами лица и гибкой фигурой он мог рассчитывать на взаимность и без лишних ухищрений, тогда как отрешенному блондину пришлось бы проявлять чудеса ловкости в деле обаяния девушек… Третий и последний из моих намечающихся попутчиков сидел на краю козел, болтая свешивающимися вниз ногами. Рыжие волосы были возвращены к своему изначальному состоянию, карий взгляд чуть посерьезнел, а подбородок начал тяжелеть: парень израстается. Еще несколько лет или даже месяцев, и станет похожим на своего старшего брата. Что ж, в таком случае можно уверенно заявить: и у него отбоя от девушек не будет.

Мэтт. Бэр. Хок. Маг, лучник и фехтовальщик. Хорошая связка. Рогар прав: надо разобраться, откуда берутся тени в этих молодых глазах. Уж не из тех ли сумерек, в которых успел побывать я?..

Все трое были одеты по-дорожному и настолько одинаково, что сразу становилось ясно: одежду подбирал один и тот же человек, причем делал это без любви к искусству, не отдавая себе отчет, какое странное впечатление произведут на стороннего наблюдателя три парня, совершенно не похожих друг на друга, но одетых, как приютские сироты.

Не поймите превратно: и холщовые рубашки, и куртки из плотного полотна с подкладкой, и кожаные штаны, и сапоги с аккуратной шнуровкой (которую Хок, правда, ухитрился разнообразить затейливо завязанными узелками) — все это было более чем достойно к ношению. Но сразу наводило на мысль о строго заданной цели путешествия.

На мое скептическое цыканье зубом Рогар слегка виновато пожал плечами:

— Казначей наотрез отказался выдавать деньги. Пришлось брать из форменных запасов. Не нравится?

— Мне? Какая разница? Не я же это ношу… Ладно, дареному коню под хвост не смотрят.

Первым явление Мастера заметил Хок, о чем коротким свистом оповестил коллег по обучению, и я оказался на перекрестье трех взглядов. Разных взглядов.

Темные глаза Мэтта остались безучастными, но их глубина стала чуть больше, чем казалось в первый миг. Бэр прищурился и тут же снова расслабил веки, стараясь спрятать удивление и что-то еще. Что-то, до боли напоминавшее вину. Кареглазый Хок смотрел на меня еще страннее, чем двое других школяров, словно хотел спросить очень важную вещь, но не мог подобрать слов.

Выдержав торжественную паузу, Рогар обратился к своим ученикам с речью примерно следующего содержания:

— Вещи собраны, маршрут ясен, задания получены. Вопросы есть?

Ответом Мастеру было обиженное молчание.

— Тогда можете отправляться, господа. Только не одни, а с провожатым. Вы все его знаете, представлять лишний раз не буду. Теплых чувств к нему не требую, но и вражды не потерплю.

— И зачем он с нами поедет? — Равнодушно спросил Мэтт.

— Для присмотра.

Бэр набрал воздуха в грудь, собираясь сообщить, в каком месте видел это самый «присмотр», и я, чтобы не дать войне разгореться еще до начала настоящих боевых действий, заныл:

— Нет, дяденька, мы о таком не договаривались! Вот если б это три девицы были, я б за ними присмотрел! Уж так хорошо бы присмотрел! Даже не знаю, за какой в особенности. Хотя, из того рыжего получилась бы настоящая милашка…

Ладонь Мастера шлепнула по моему затылку.

— Угомонись! Олухи… Я разве сказал, что ОН будет за вами присматривать?

В трех взглядах появилось недоумение.

— Может, это ВАМ нужно присматривать за ним? Не думали, что и так может быть? — Огорченно покачал головой Рогар.

— Ой, а мне это больше по душе! — Обрадовался я. — Это я люблю!

— Еще бы… Вот что, господа ученики: все, что от вас требуется, добраться целыми и невредимыми до означенного поместья. Но если к концу пути вас станет меньше, чем четверо…

— Пятеро, — поправляю, и поясняю: — Еще же лошадь есть. Имущество казенное, за его порчу отчитываться нужно будет. Так что, пятеро, дяденька, и никак иначе.

— Хорошо, — согласился Мастер. — Пятеро. Можете друг друга от всей души ненавидеть, но запомните: сколько вас стоит здесь, столько должно оказаться и в конце пути. По-хорошему или по-плохому, выбирайте сами. Все понятно?

— Да, учитель… — вяло протянули трое.

— Не слышу!

— Да, учитель!

На сей раз ответ был похож на рык воинов во время парада и содержал больше злости, чем искреннего уважения, и это заставило Рогара усмехнуться.

— Тогда отправляйтесь. А ты… На пару слов.

Проводив взглядом выехавшую со двора трактира телегу, я спросил:

— Что-то еще?

— Что-то, — кивнул Рогар и раскрыл протянутую ладонь. — Все-таки, возьми.

Я взглянул на тускло мерцающий медальон и отрицательно качнул головой:

— Нет, дяденька. Не возьму. У меня есть кое-что получше.

— Только не смей надевать ошейник!

— Почему? — Удивляюсь и совершенно не наигранно.

— Потому! Сам, что ли, не понимаешь?

Я немного подумал и кивнул:

— Понимаю. В таком случае они будут вести себя со мной куда более скованно и церемонно, да и лишнего шага в сторону ступить не дадут. И будут тратить силы и время на меня, а не на свои проблемы. Что ж, дяденька, разумное пожелание. И я его выполню. Но то, что ты пытаешься всучить, все равно не возьму. Есть причины, и к тебе они не имеют никакого отношения. Просто поверь: мне этот Знак не нужен.

— Тебе — да, а всем остальным? Знак Мастера открывает многие двери.

— Ничего, если не получится с главными воротами, проберемся задворками! — Улыбнулся я. — Не переживай, дяденька, все будет.

— Хорошо?

— Да кто ж его знает? Главное, будет! Ну, я побегу, пожалуй, а то и не догоню парней.

— Беги, — разрешил Рогар. — Не знаю, чего дождусь, но почему-то кажется: все идет правильно.

— Подтверждаю! Уж что-что, а правильность я нутром чую!

На этой радостной ноте я все-таки покинул пределы гостеприимного трактира, но едва успел выйти за ограду, как столкнулся с Кианом, угрюмо протянувшим мне сумку и пробормотавшим: «Dan-nah велел передать».

Рассматривать, что прячется в увесистом кожаном чреве, было некогда, и я, повесив лямку на плечо, припустил быстрым шагом по дороге за телегой, успевшей удалиться на порядочное расстояние, потому что Хок, исполнявший обязанности возницы, заставил лошадку изобразить тряскую рысцу, от которой, впрочем, больше пострадали седалища парней, чем мои ноги.

***

Наверное, найдется под лунами этого мира немало людей и нелюдей, которым странствия «из зимы в лето» и обратно придутся по душе и даже станут любимым развлечением, а мне становится не по себе, когда меняю цветущие яблоневые сады на бурую слякоть ранней весны. Знать, что в нескольких сотнях миль к югу изумрудный ковер травы уже стал почти по-летнему густым, и дышать сыростью растаявших, но не успевших исчезнуть в земле снегов… Обидно.

Нет, в этом клятом ивняке сухих веток отродясь не водилось! Вернусь, как говорится, ни с чем. Правда, от меня и не ждут, что притащу охапку хвороста. Возможно, вообще ничего не ждут…

Телегу я догнал довольно быстро, не успев устать, но, заняв место на соломенной подстилке в окружении мешков с припасами и угрюмых лиц, искренне пожалел, что поторопился: до самой остановки на ночлег тишину сгущающихся сумерек нарушали только поскрипывание колес, да чавканье грязи, в которую ступали копыта везущей нас лошадки.

Причин скоропостижного приступа молчания я не понимал. Не хотят разговаривать со мной? Я не против. Но зачем сидеть, словно воды набрав в рот? Конечно, в ряде Уложений «О речи и прочих действах, связующих или отталкивающих» утверждается, что вести беседу, не принимая в нее кого-то из окружающих вас людей, невежливо и предосудительно. Но делать на основании этого вывод, что лучше молчать всем? Глупо. И если парни на самом деле руководствуются такими мыслями, Рогар совершенно прав: занозы имеются. И похоже, сидят очень глубоко. Вот только откуда и как давно они появились?

Положим, у белобрысого мага есть поводы для странного поведения: в конце концов, человек был на волоске от смерти два раза и с таким небольшим промежутком во времени, что эти разы вполне могли по ощущениям слиться в один. Хотя, вряд ли Мэтт помнит свою схватку с шаддой. Не должен помнить. Неясные образы и слабо ноющие шрамы — вот и все, что осталось от смертельной опасности. Не без моего участия. Моего… Может быть, в этом и кроется причина? Уж второй-то раз, отводя удар магички, я никоим образом не затрагивал чужую память, следовательно… Если парень не дурак и сравнил впечатления, он не мог не заметить в них определенного сходства. Мелких черточек, похожих друг на друга, как две капли воды. Хорошо, пусть так. И в чем же проблема? Что так огорчает Мэтта: сам факт спасения или личность спасителя?

А Бэр? Уж он-то о чем переживает? Хоть мы и были знакомы несколько дней, лучник не показался мне человеком, цепляющимся за обиды и разочарования. А теперь в синем взгляде мелькают тени, которых быть не должно. Что-то случилось? Возможно. Времени было достаточно: лето, осень, зима, весна. Почти целый год на то, чтобы заиметь занозу в сердце.

Хок — вообще разговор особый, но именно в младшем брате Борга я не заметил каких-то особенных перемен, если не считать явного начала взросления. Кстати, самый опасный период жизни: стоит на мгновение ослабить внимание, и вьюнок души может обвиться вокруг совершенно неподходящего плетня. Но относится ли это к рыжику? Нет, не должно относиться: он был в хороших руках, по крайней мере, до середины зимы — под присмотром Матушки. А потом снова вернулся на попечение Мастера. Тогда в чем причина его молчания?

Ну, Рогар, ну удружил! Ведь все трое, встретившись со мной в первый раз, не прятали чувств за чопорной вежливостью, легко и охотно принимая условия игры. Или сейчас все изменилось? Парни собирались отдохнуть и развеяться, а наставник подкинул им ненужную обузу в моем лице? Очень похоже на правду. Я бы тоже не обрадовался, получив нежелательного попутчика. Что ж, если вся беда именно в этом…

— Гадина такая! А ну, отцепись!

Голос, больше удивленный, чем испуганный, принадлежал Мэтту.

Это еще что такое? С кем они могли столкнуться на лужайке для привала? Надо посмотреть, но на сей раз торопиться не буду: если дело пустяковое, справятся и без меня, а если серьезное… Лучше иметь возможности к отступлению. Трусость? Нет, осторожность. Угодив в ту же ловушку, что и парни, я вряд ли смогу помочь из нее выбраться, и совсем другое дело, если мои движения и намерения ничем скованы не будут.

Костер в каменном круге уже весело потрескивал сухими прутиками, и не только ими. Постойте-ка! Во всей округе не было ни одного сухостоя, а значит, кое-кто применил магию, чтобы удалить лишнюю воду из древесных волокон. Не спорю, обеспечение компании дровами полезно и заслуживает всяческого одобрения, но я бы наградил Мэтта затрещиной: в отсутствие доступа к Источникам тратить свои личные запасы Силы на ерунду не только глупо, но и рискованно. Впрочем, белобрысый затылок избежал знакомства с моей ладонью, потому что…

Маг растерянно тряс рукой, пытаясь освободить пальцы из пасти… книги.

«Четвертушечка», одетая в кожаную шкурку, не желала разжимать тиски обложки, доставляя Мэтту если не болезненные, то наверняка неприятные ощущения. А все попытки применить вторую руку, чтобы справиться с взбесившейся книгой, заканчивались провалом, потому что хитрая вещица ловко уворачивалась, не давая свободным пальцам ухватиться за кожаные бока.

Странное поведение обитателя библиотеки, ничего не скажешь. Впрочем, если вспомнить мою домашнюю… Эй! Неужели? Пользуясь тем, что отблески пламени смешались с сумерками, образуя причудливый узор, не позволяющий разглядеть деталей, я поменял Уровень Зрения. И с трудом удержался от смеха.

В самом деле, книжка из дома. Но над ней хорошо поработали, опутывая сетью охранного заклинания, не дозволяющего чужому разуму проникнуть в содержимое переплета. Скорее всего, она лежала в той сумке, что принес Киан. И, разумеется, только одна персона на свете способна на такую… подлянку. «Милорд Ректор» мог бы и предупредить о своих проделках: страшно подумать, что еще таится в недрах «подарка в дорогу»! А вообще, Ксаррон вряд ли ставил себе целью подобную публичную демонстрацию. Скорее, заботился о сохранности книги и знаний в ней содержащихся, учитывая, что я буду путешествовать в обществе мага. Мага… Хм. Понятно, от чего активировались охранные чары: сначала Мэтт на весь лес и близлежащий тракт возвестил о нашем присутствии посредством магических упражнений, а потом имел неосторожность, не закрыв каналы, прикоснуться к книге. Дальнейшее развитие событий неудивительно и крайне обидно для молодого мага, который из-за собственной небрежности оказался в нелепом положении, вызывающем недоуменные, но постепенно наполняющиеся искренним весельем взгляды товарищей. Ладно, не буду мучить парня:

— И не стыдно тебе, малыш, людей за пальцы хватать? — Обратился я к книге.

Движения вещицы замедлились, словно она узнала мой голос. А впрочем, могла и узнать: с Ксо станется вплести и звуковые, и зрительные образы в Кружево заклинания. Но на всякий случай, чтобы у зачарованной книжки не осталось сомнений, я щелкнул хлыстом Пустоты по оконечным Узлам «сторожевого пса».

Книга обиженно тявкнула, отпуская пальцы Мэтта, упала, коснулась земли четырьмя лапами, в считанные доли мгновения выросшими из обложки, и встряхнулась, всем своим видом показывая: я на службе, хозяин, и нечего меня упрекать. Я и не собирался:

— Не делай так больше, хорошо? Он тебя трогать не будет. Верно?

Последний вопрос бы адресован магу, который ошеломленно кивнул прежде, чем понял, что извиняется перед книгой.

«Песик» потоптался вокруг мага, только что не обнюхивая сапоги, потом выжидательно застыл на месте. Я улыбнулся и сказал:

— Умница! Хороший зверик! А теперь иди ко мне.

Книжка помедлила не больше вдоха и посеменила в мою сторону, смешно переваливаясь на коротких «лапах» и виляя закладкой. А когда между нами осталась лишь пара шагов, с силой оттолкнулась от земли, взмывая вверх, и опустилась в мою подставленную ладонь. Конечно, я принял меры, дабы не допустить тлетворного влияния своей сущности на искусную работу кузена, но мог бы не особенно стараться: как только обложка приблизилась к моей коже, заклинание уснуло. До будущих сражений с любителями копаться в чужом имуществе. Кстати, об имуществе.

Я нахмурился и спросил у Мэтта строго, но не злобно:

— И где, позволь спросить, ты приобрел привычку шарить по чужим карманам?

Маг, с трудом вернувший равновесие духа, поджал губы, как человек, незаслуженно оскорбленный:

— Я не шарил. Она… сама из сумки выползла.

Кто-то другой на моем месте счел бы слова парня неуклюжей попыткой оправдаться, но для меня они и были самой настоящей правдой: таковы охранные заклинания высокого уровня, очень не любящие удаляться от хозяина защищаемой вещи. Проще, конечно, зачаровать предмет на пассивную оборону, но тогда злоумышленник, покусившийся на чужое добро, может преспокойно унести его с собой, а такой вариант Ксо не устраивал, почему кузен и потратился на плетение не просто «замка», а «сторожевого пса», наделенного и подобием жизни, и подобием разума.

— И только поэтому нужно было за нее хвататься? Любопытство одолело?

Темные глаза блеснули:

— Я хотел положить ее обратно.

Хм-м-м. А ведь он не врет. Что ж, намерение, достойное уважения.

— Видишь ли, Мэтт, не все вещи нужно возвращать на покинутое ими место. Особенно если они того не желают. Ты не почувствовал просыпающееся заклинание? Хорошо еще, «песик» не был научен перегрызать глотки, иначе ты мог бы пострадать, и серьезно.

Белобрысая голова чуть склонилась набок.

— Ну, пострадал бы. А тебе-то что?

В голосе мага отчетливо проступила непонятная мне горечь. Такое впечатление, что ему совершенно все равно, умирать или оставаться в живых… Да, Рогар, заноза есть. И ее нужно постараться извлечь как можно скорее, пока она совсем не ушла под кожу.

Я подошел к телеге, собираясь ознакомиться с содержимым сумки.

— Со слухом у тебя и остальных, полагаю, все в порядке? Или ты забыл слова Мастера? Он ведь четко и ясно сказал, что в конце пути нас должно остаться столько же, сколько было в начале.

— Но он ничего не говорил о том, какими мы должны прибыть: живыми ли мертвыми! — Усмехнулся маг.

Вот как? Хочет поиграть? Не буду препятствовать. Если парень пока не понимает, что острия слов чаще всего наносят раны самому игроку, а не его противнику, подсказывать не буду. Пусть обжигается на своих ошибках сам. Но последнее слово оставлю за собой:

— Согласен. Лично я намереваюсь закончить путь в добром здравии. Если у вас другие планы, сообщите о них сейчас: мне спокойнее будет путешествовать с тремя трупами, а не с тремя врагами.

Над лужайкой повисло напряженное молчание, которое решился нарушить тот, кто полагал себя воином:

— Сам убьешь? Интересно, чем: у тебя и оружия-то нет! — Ехидно заметил Хок, тряхнув рыжей челкой.

— С чего ты взял?

Извлекаю из сумки кольца свернутых чиато.

— Это? — Презрительное фырканье. — Да оно и на женское украшение не потянет!

— Для твоей шеи и такая красота сгодится.

— Ах, так?

Хок в два прыжка оказался на телеге, запуская руку в пространство между мешками, а я мигом спустя едва успел отскочить назад, избегая встречи с рванувшимся ко мне клинком: лезвие в полтора локтя длиной, прямое, обоюдоострое, острие длинное, как у наконечника стрелы — таким хорошо и колоть, и чиркать по оказавшемуся в пределах досягаемости противнику, оставляя длинные порезы. Крестовина гарды не слишком большая, но вполне достаточная, чтобы…

Никогда не мог понять азарта схватки, возникающего у некоторых поединщиков при встрече с незнакомым типом оружия. Ты же не знаешь, на что оно способно, зачем лезешь на рожон? Жизнь не дорога? Конечно, Хоку в его юном возрасте простительно не отдавать себе отчет в чрезмерном риске, но куда смотрят все остальные?

Куда-куда… На нас, скачущих вокруг телеги. Ладно, Мэтт, погруженный в раздумья о том, как можно от меня избавиться, если даже мои книги наделены зубами и лапами. Ну а Бэр о чем думает? Стрела в спину — самый надежный способ пресечь разногласия.

А ловко Хок орудует мечом! Не ожидал. И штаны… не ожидали: в один из особенно длинных и низких выпадов рыжик зацепил мою левую ногу над коленом, и это событие вполне могло стать предпоследним в нашей случайной дуэли, потому что в тот момент, когда металл коснулся плоти, я перестал чувствовать и его, и мышцу.

Умерь пыл моего серебряного друга, драгоценная!

«Зачем?.. Он же защищает тебя…»

Затем! Если я перестану владеть собственным телом, умру гораздо скорее, чем от царапины, которую мог бы получить!

«О… Понимаю… Ты совсем отказываешься от его услуг?..»

Нет! Ни в коем разе! Просто пусть он прибережет силы для настоящей опасности, хорошо?

«Как пожелаешь, радость моя…»

Онемение исчезло быстрее, чем появилось: как раз вовремя, чтобы я успел оттолкнуться от земли, делая шаг в сторону, свободную от присутствия хищного острия. Право, пора заканчивать, благо кольца бусин наконец-то расположились на ладони в нужной мне последовательности.

На новом выпаде я выбросил руку вперед по линии удара, отпуская чиато в полет. Они обвились вокруг гарды меча: оставалось только легонько потянуть на себя, воспользовавшись энергией, уже заложенной в движение Хока, и… Подставить сжатый кулак. При необходимости убить противника следовало бы направить ребро ладони в кадык, но у меня были совсем другие цели, и рыжик получил сильный, но не смертельный удар в челюсть, на несколько вдохов затруднивший дыхание, координацию и прочее, а также убедительно доказавший бессмысленность продолжения поединка.

Когда чиато снова заняли место в сумке рядом с книжкой, Хок пришел в себя уже настолько, что поспешил спросить:

— Это что за штука?

— Оружие.

— Да уж понял… — тяжелый вздох. — А откуда оно взялось?

— Из Восточного Шема. Правда, оно не шибко распространено.

— Почему?

— Потому! — Я не удержался и щелкнул Хока по носу. — Это оружие защиты, а не нападения.

— Ага, как же! — Возразил рыжик. — То-то ты только и делал, что защищался! А это как понимать?

Взглянув на представленный к обозрению синяк, проступающий на скуле, я виновато пожал плечами:

— Ты просто наткнулся на мою руку, вот и все.

— Наткнулся?!

— Конечно. Я всего лишь соорудил препятствие на твоем пути.

— На моем?! Это ты меня тащил!

— Не меняя направления, если ты заметил… Если считаешь, что я поступил нечестно, приношу извинения. Но, знаешь ли, когда в меня без предупреждения тыкают мечом, я и сам не придерживаюсь правил. Кроме одного.

Тут же следует заинтересованный вопрос:

— Какого?

— Живи и дай умереть другим.

— А!

Хок умолкает, но ненадолго: карие глаза чуть смущенно щурятся.

— Я тоже… извиняюсь. Нехорошо получилось, да?

Киваю:

— Не очень. Хотя мудрые люди полагают физические упражнения непременным средством для усиления аппетита… Проще говоря, я проголодался. А ты?

— Есть маленько, — согласился рыжик, и я обратился с вопросом к последнему из троицы:

— Надеюсь, тебе я ничего не должен сегодня доказывать?

Бэр растерянно вздрогнул:

— Доказывать?

— Ну да. Перестрелку устраивать не надо?

Лучник покачал головой:

— Знаю я, как ты стреляешь… Почему спросил?

— Потому что устал и хочу как можно скорее завалиться спать, но делать это на голодный желудок не намерен. Поэтому предлагаю отложить выяснение отношений (если оно требуется, конечно) на завтрашний день, а сейчас заняться ужином.

— Ужином! — Хмыкнул Хок, роющийся в мешках на телеге. — Не знаю, кто все это собирал, но из того, что я нашел, получится только одно блюдо. Кашка.

— Кашка… какашка, — пробормотал Мэтт, видимо, также не испытывающий любви к еде из крупы.

— Не вижу ничего страшного, господа! Кашка, так кашка. Хотя и то, что упомянул почтенный маг, некоторые полагают полезным для принятия внутрь. Правда, вряд ли однажды покинувшая желудок еда мечтает вернуться туда снова. Лично я буду всячески этого избегать.

***

Почему, чтобы подружиться, сначала надо подраться? Не животные же мы, в самом деле, чтобы выяснять, кто заслуживает уважения, с помощью клыков и когтей? Если уж на то пошло, то из всех четверых я куда ближе к звериному миру, чем другие, но почему-то не считаю необходимым условием признания силы непременный поединок. Наверное, потому, что предпочитаю выявлять сильные и слабые стороны противника другими способами.

Кто бы что ни говорил, но труднее всего контролировать слова, которые так и норовят сорваться с нашего языка, доверяя сокровенные мысли всеобщему обозрению. Поступками управлять легче: я сам видел много раз, как люди, стоявшие плечом к плечу против опасности, грозящей всем, в мирное и спокойное время без малейших угрызений совести втыкали кинжалы в спины недавних друзей. Можно совершать какие угодно благородные и отважные деяния, спасая жизни и целые государства, но таить в глубине души обиду и лелеять злобу. Чем дольше человек живет на свете, тем больше опыта на скользком пути обмана приобретает, и в конце концов достигает такого мастерства, что способен верить в собственное вранье. Как увидеть червоточину в спелом плоде? Выманить червячка наружу. А для этого больше всего подходит беспечная беседа, которая вскрывает гнойники сердца лучше, чем острый клинок.

Конечно, нужно уметь подвести собеседника к такому повороту тропинки, пройти который можно, только обнажив скрытое, и это ничуть не менее трудно, чем мастерски фехтовать, потому что требуется изрядное напряжение и тела, и разума. Я, в отличие от своей тетушки, таинствами беседы пока не овладел (да и не стремлюсь к познанию сего искусства), зато мне доступно другое умение. Умение слушать.

Да, слушать тоже нужно уметь! В каждом изреченном слове и даже в звуке можно уловить столько всего, что иногда достаточно просто поздороваться, чтобы узнать, какое впечатление ты произвел. Кстати, чаще всего подобное знание приносит разочарования… но от того не перестает быть важным и нужным.

Многие презрительно задерут нос и отвернутся, когда им предложат «послушать». Наверное, я поступал бы так же, если бы… Не был вынужден большую часть своей жизни именно слушать. Хотя бы потому, что мои слова и мысли никого не интересовали. Как мне казалось. Теперь понимаю, что вовсе не из брезгливости или ненависти меня заставляли молчать и внимать чужой мудрости: просто боялись не успеть вложить в мою голову необходимое. Торопились, ошибались, настаивали на своих ошибках, приводили меня в унылую ярость, но не снижали темп. Возможно, были и другие пути к намеченной цели, но и этот, трудный и безжалостный, позволил добраться. Куда? К подножию новой лестницы, где я и топчусь, не решаясь шагнуть на первую из ступенек…

Хок все же напугал нас безосновательно: при более внимательном исследовании содержимого мешков обнаружились ленточки сушеного мяса, разом поднявшие настроение парней. Правда, общим обсуждением было решено не увлекаться мясными блюдами, а сочетать продукты друг с другом. То есть, варить кашу с мясом: так и расход будет меньше, и еда сытнее.

Конечно, было бы неплохо поесть и свежатинки, но времени на охоту у нас не было, а к торговому тракту по собственной воле дичь выходить не спешила. Отовариться же окороками и куриными тушками в придорожных трактирах и селениях, мимо которых мы проезжали, не удавалось по другой причине. Отсутствию денег. Уж не знаю, о чем думал Рогар, отправляя своих подопечных фрэлл знает, куда, с тощими кошельками, но факт оставался фактом: казны, которой мы располагали, на обильное питание и непредвиденные трудности вместе не хватило бы — приходилось беречь монеты ради действительно безвыходных ситуаций. Правда, в моей сумке обнаружился вполне себе увесистый кошель, но и его постоялиц было совершенно недостаточно на весь оставшийся путь. Поэтому мы продолжали давиться кашей и… притираться друг к другу.

После незапланированной, но оказавшейся полезной дуэли с Хоком положение вещей изменилось, но отнюдь не в ту сторону, на которую хотел бы рассчитывать я. Ведь что произошло, если посмотреть на случившееся беспристрастно? Утверждение превосходства, обычное и для звериной стаи, и для человеческого общества. Видят боги, я к этому не стремился! Больше того: если бы знал, чего добьюсь, наверное, позволил бы себя продырявить, а не оказываться победителем. Сначала дал отпор Мэтту, довольно грубо указав магу его место, потом поставил синяк рыжику, опять-таки, словно говоря: сиди тихо, мальчик, и не лезь под ноги старшим. Да, возможно, эти действия были не только правильными, но и неизбежными, если я хотел установить хоть какие-то отношения между собой и парнями. Уступок они не приняли бы, потому что уже успели убедиться в моих… странных возможностях. Хм. Но почему тогда они вообще бросили мне вызов, и почему сделали это только двое из троих?

Мэтт совершенно очевидно напрашивался на свару, результатом которой, скорее всего, стало бы его поражение: не думаю, что маг забыл, как я умею справляться с чарами, а значит, и не рассчитывал победить. Хотел погибнуть сам или пытался установить пределы моего терпения? Неясно. Но отчаянную дерзость он спрятать не смог, следовательно, вызов был. Ох, знать бы еще его причины…

Что двигало Хоком, обнажившим меч, вообще непонятно. Рыжик должен прекрасно помнить, как я обращаюсь с оружием. Не заметил у меня клинка и потому решил померяться силами? Глупо. Отсутствие предмета, похожего на оружие, еще не означает отсутствия оружия. Или Рогар плохо его учил? Не верю. Разве что, обучение было совсем уж непродолжительным. Да и зачем ему равняться со мной? И по возрасту, и по жизненному опыту мы не можем стоять на одной ступени. К чему тогда проверка моей способности ответить на удар? Как все запутано…

Наконец, третья, но самая загадочная загадка. Бэр. На фоне остальных он кажется нерешительным и вялым, хотя должно быть наоборот: именно от лучника или от Хока я ожидал первого вызова, а никак уж не от мага. Из-за чего произошла столь разительная перемена ролей? Что говорило в Бэре — рассудительность или робость? Если первое, рад за него. Если второе… Дурные дела творятся, потому что невесть откуда взявшаяся робость способна в считанные дни изменить характер до неузнаваемости.

Рогар, старый хитрец! Видел проблему, но не хотел ей заниматься? Пройдоха… Но твои-то мысли и устремления я знаю: ты просто решил меня наказать. За все хорошее и плохое. А поскольку ты предпочитаешь не просто наказывать, а делать это с пользой и для себя, и для провинившегося, остается только отвесить поклон и смиренно принять заслуженную кару. Ты был прав: парни в беде, хотя сами этого не понимают. Пока. Когда поймут, станет поздно, поэтому приложу все силы, чтобы разобраться, откуда взялись их занозы и если не вытащить, то хотя бы найти место ранки.

***

— Этот туман когда-нибудь рассеется? — Сладко зевнул с козел Хок.

— Прекрати сейчас же!

— Что прекратить?

Рыжик повернулся к нам и обиженно уставился на рассерженного Мэтта.

— Свое зевание!

— Оно тебе мешает?

— Оно меня раздражает!

— Потому что он и сам рад зевнуть, но считает это неподобающим своему рангу, — охотно пояснил Бэр.

— А разве магам не положено зевать? — Удивился я.

Мэтт сжал губы и перевел взгляд с растерянно-лукавой физиономии Хока на обочину дороги, тонущую в тумане. Лучник пожал плечами:

— Да он просто злится, что задремал и не уследил, как лошадь свернула не на ту дорогу.

— Я не дремал! — Взвился маг.

— Угу. Просто спал, — согласился Бэр, ехидно улыбаясь.

— Я… не знаю, как это получилось, — выдержав виноватую паузу, признался белобрысый.

— Думаю, переживать не стоит: раз есть дорога, и на ней видны свежие колеи, куда-нибудь мы обязательно выедем!

Я постарался примирить враждующие стороны, но хмуро сдвинутые брови одного, насмешливость второго и недоумение третьего не исчезли. Стали чуть слабее, быть может, но не пропали совсем.

Хорошо, что право решать предоставлено мне!

— Вот что, парни… Кажется, подошла моя очередь держать вожжи? Чем я и займусь, а вы можете совершенно спокойно вздремнуть. Согласны?

Ответа я не получил, но расценив молчание, как знак согласия, поменялся местами с рыжиком, принимая залоснившиеся бразды правления.

Можно все время за вожжи не держаться, но едва лошадка почувствует, что возница расслабился, как и сама поступит точно так же. Наверное, именно поэтому мы и попали на странную дорогу: Мэтт задремал, перестал пошлепывать вожжами по крупу, раз, два — и куча неприятностей. Впрочем, преувеличиваю: всего лишь небольшое отклонение от маршрута. Как только рассеется туман, станет ясно, где мы находимся.

Я посмотрел на грязно-белое марево, не доползшее до обочины буквально нескольких футов. Высокое-то какое… Обычно туман стелется по низу, а этот не позволяет разглядеть небо. Или оно такое же мутное? Нет, не может быть: если бы оно было закрыто облаками, мы дрожали бы от холода, а здесь… Тепло. И сыро. Воздух вязкий, как кисель. Дышать не трудно, но кажется, что он давит на глаза, заставляя их закрываться… закрываться.. закрываться…

«Подъем!..» — командирским басом орет Мантия.

Что-то случилось?

«Еще нет, но очень хочет случиться…» — укоризненное ворчание.

Не понимаю. Что плохого в нескольких минутах сна?

«Плохого? Ничего… Всего лишь смертельная опасность. Экая безделица…» — равнодушное объяснение.

Смертельная? О чем ты говоришь?

«Тебе ничего вокруг не кажется странным?..»

М-м-м-м-м… Туман слишком густой.

«И все?..»

Дорога несколько… однообразная.

«Скажи уж прямо: не меняющаяся!.. Ты помнишь хоть один поворот?..»

Я задумался.

В самом деле, мы все время едем по прямой. Но ничего не видим впереди, словно только и делаем, что поворачиваем. Поворачиваем…

Мы движемся по кругу?

«Возможно… Не берусь утверждать, что это круг, а не овал, но основное ты уловил: вы описываете кривую…»

Еще скажи, замкнутую!

«Догадался? Браво!..»

Ни до чего я не догадывался! Что происходит?

«И от кого ты только набрался этой лени?..» — Вздыхает Мантия. — «Ладно, намекну… Ты ведь ходил с караванами? Ходил… Помнишь, почему погонщики в дороге всегда бодрствуют, а того, кто заснул, ждет скорая и жестокая расправа?.. Ну, вспоминай!..»

Почему погонщики в дороге не спят? Но… Не может быть. Сонная Дорога?!

«Именно!..»

Самый жуткий кошмар путешественников, место, где нет ни «вчера», ни «завтра» — одно только бесконечное «сегодня», в котором несчастные обречены блуждать вечно. На Сонную Дорогу попадают, если все живые существа в караване задремлют хоть на одну минуту: должно быть лошадь плелась в полусне, если мы таки свернули сюда… Что же теперь делать?

«Прежде всего, не засыпать: если вы все заснете здесь, то уже никогда не проснетесь…»

Легко сказать «не спать», если вся обстановка вокруг располагает к дремоте!

«Ты уж постарайся…»

А что потом? Ведь этого мало, чтобы выбраться обратно в мир.

«Молиться о спасении не пробовал?..» — В словах Мантии нет даже тени насмешки.

Молиться? И только-то?

Я спрыгнул с козел в жидкую грязь, прошел вперед и взял лошадь под уздцы. Ты уж извини, милая, но повишу немного на тебе: глядишь, так нам обоим бодрствовать будет легче.

Темные глаза посмотрели на меня с сомнением, но возражений не последовало, и телега покатилась дальше, меся дорожную грязь.

Молиться, значит. А есть ли смысл в молитве? Говорят, что Сонная Дорога проходит между мирами, не принадлежа ни одному из них. Если это правда, какому богу мне жаловаться и кого просить? Кто сможет меня услышать? Только я сам: мои спутники спят глубоким сном, а лошади глубоко безразлична ее участь, потому что рядом шагает тот, кто несет ответственность. Круг замкнулся.

Ты любишь шутить, Пресветлая Владычица? Наверняка, любишь. Зачем иначе сотворила такую пакостную штуку, как Сонная Дорога? Не знаю, что ты находишь забавного в том, чтобы погрузить людей в сети сна: от спящих игрушек ни проку, ни забавы.

— Это верно, — доносится с обочины.

Голос. Звонкий. Детский. Что за фрэлл?!

Рядом с дорогой на поросшем мхом валуне сидит девочка. Совсем юная: лет десяти, не больше. Бледная, невесомая, со смешно торчащими в стороны косицами. С глубоким темным взглядом. В простой рубахе с чужого плеча, которое с легкостью заменяет крохе платье.

— Чего уставился? — Перекатываются в голосе серебряные монеты.

Монеты…

— Я тебя знаю!

— Да-а-а-а-а? — Недоверчиво тянет малышка. — Тогда тебе повезло больше, чем мне: я себя и не пытаюсь узнать.

— Ты… Это ты заставила меня посмотреть в Зеркало!

— Ну уж, и заставила… — Тонкогубый рот девчонки растягивается в довольной улыбке. — Всего лишь подтолкнула. Ты-то сам так и не решился бы.

— Это мое дело.

— Ты, правда, так считаешь?

Она посерьезнела, сползла с камня и, шлепая по мокрой глине, подошла поближе.

— Да.

— А вот врать — нехорошо!

Маленький пальчик поднятой руки грозно качнулся из стороны в сторону на уровне моей груди.

— Я не вру!

— Значит, лжешь. Обманываешь. Притворяешься. Такие слова тебе больше подходят?

— Ни одно из них!

— Вот ведь, упрямец… — она вздохнула, словно после тяжелой работы. — Ну да ладно, упрямство — вещь полезная. Хотя и вредная.

Наградив мое внимание сим противоречивым откровением, девочка повернулась и двинулась по дороге, словно приглашая следовать за ней. Я так и поступил, потому что других вариантов действий все равно в наличии не имелось.

Некоторое время грязь чавкала от наших шагов, но взглянув на голые ноги нежданной попутчицы, в очередной раз по щиколотку погрузившиеся в глиняную лужицу, я не выдержал: подхватил девчонку и усадил на лошадь, за что был удостоен загадочного взгляда и вопроса:

— Это еще зачем?

— Какая разница? — Опешил я. — Ты не хочешь прокатиться верхом?

Она помолчала.

— Может, и хочу. Но не просилась же! Так почему ты решил так сделать?

— Почему-почему… — Я дернул лошадь за уздечку, заставляя двигаться быстрее. — Потому что босиком — холодно. И ноги можешь поранить.

Девочка расхохоталась, обхватила шею лошади руками и долго хрюкала в гриву, а я вымещал досаду на попадавшихся под ноги камешках, поддевая их носком сапога и отправляя в полет.

Что смешного, скажите на милость? Опять выставил себя дураком, но в отличие от прочих ситуаций сейчас совсем не понимаю, почему надо мной смеются. Потому что проявил неумелую заботу? Это достойно осмеяния? Никогда бы не подумал.

— Извини, — фыркнули сзади.

Не отвечаю.

— Я же сказала: извини, — повторяется уже с меньшей долей смешливости в голосе.

Нет, так просто меня не разжалобить. Продолжаю молчать, считая собственные шаги.

— Я вовсе не над тобой смеялась.

— А над кем же? Здесь кроме меня есть еще хоть кто-то смешной?

— Есть.

— И кто?

— Я сама.

Упрямо качаю головой:

— А вот теперь ты врешь!

— И почему же? Разве ты сам над собой никогда не смеялся?

Над собой? Что-то не припоминается. Если и я и вызываю сам у себя улыбку, то скорее печальную, нежели по-настоящему радостную и беззаботную. Пожалуй, не смеялся.

— Никогда.

— Вот! — Жизнеутверждающе звучит сзади. — В этом твоя главная беда!

— Есть еще и не главные?

— Сколько угодно! Но это самая страшная.

— Может, объяснишь, чем?

— Да ты и сам знаешь, верно? Только не находишь времени, чтобы отложить дела, сесть и чуточку помолчать, не мешая телу и духу договариваться.

— Договариваться? О чем?

— Как им дальше жить со своим нерадивым хозяином!

Новый взрыв смеха, но теперь не столько обидного, сколько озадачивающего.

Всю жизнь мечтал попасть в место, которого нет, чтобы вести дурацкий разговор с малявкой, которой… А кстати, существует она в реальности или родилась в воспаленном воображении?

— Это, как тебе удобнее, — ответила девочка на невысказанный вопрос.

Читает мои мысли? Точно, разговариваю сам с собой!

— Если тебе нравится так думать, думай, — следует милостивое разрешение.

— Прекрати копаться в моей голове!

— Было бы в чем копаться… — хмыкает моя собеседница. — Как будто у тебя там целое поле! В лучшем случае, маленькая клумба.

— Послушай, если я сразу не отшлепал тебя по… — И какое определение подобрать? Задница? Сомневаюсь, что даже на ощупь отыщу названный предмет под рубахой. И взяться-то не за что… — В общем, если не отшлепал сразу, думаешь, не сделаю этого чуть позже?

— Не сделаешь, — довольно подтверждает малявка.

— Не будь так уверена!

— А я и не уверена. Я знаю. Хороший отец никогда не наказывает своих детей. А из тебя получится очень хороший отец.

Я оступился, и от падения носом в грязь меня удержала только уздечка, за которую судорожно схватились мои пальцы. Какой, к фрэллу, отец?!

Гневно поворачиваюсь, собираясь отчитать маленькую насмешницу, но встречаюсь взглядом с темными и теплыми, как южная ночь, глазами.

— Очень хороший, — повторяет девочка и улыбается. Такой странно беззащитной улыбкой, что все мое негодование бесследно улетучивается.

— Я… вряд ли смогу стать отцом.

— Не торопи время: оно способно на истинные чудеса, но все происходит в свой черед, а не по заказу.

— Да, но…

— Тебе еще рано думать о детях! — Важно заявляют мне. — Вот на пару годков старше станешь, тогда и…

Она вдруг осеклась, словно к чему-то прислушиваясь, потом кивнула и весело сообщила:

— Как раз сейчас один шаг по оси времени ты сделал. С днем рождения, Джерон!

«С днем рожд…» Фрэлл! В самом деле. Как я мог забыть? А, зачем спрашиваю: потому и забыл, что слишком давно не отмечал годовщину своего появления на свет. Неужели, именно сегодня? Значит, дома начинается траур…

— Не волнуйся, траура больше не будет.

— Ты-то откуда знаешь?

Девочка обиженно поджимает губу:

— Моя осведомленность в других вещах тебя не удивляет, а простейший вывод, который ты мог бы сделать сам, вызывает прямо-таки бурю эмоций! Вот уж кто состоит из странностей, так это ты!

Опять сглупил. Все верно: нет нужды в трауре, если никто не умер. То есть, умер, но вернулся. В другой форме и с другим содержанием, но все же вернулся. И привел с собой новую жизнь.

— Это правда? Будет праздник?

— Ну ты как ребенок… Какой же день рождения без новорожденного? Этот праздник — твой и только твой, а все остальные участвуют в нем, если ты им это позволяешь.

И она права. Мой праздник… Но не думал встречать его на Сонной Дороге.

— Почему там? Мы давно уже вернулись на тракт, и не дальше, чем в миле отсюда, есть трактир, в котором ты сможешь выпить за собственное здоровье, — невинным тоном изрекла девочка.

Вернулись?! Я огляделся по сторонам.

Никакого тумана: лес, ощетинившийся голыми ветками и темнеющий мокрыми стволами. И дорогу видно, несмотря на быстро приближающиеся сумерки. Самый обычный пейзаж, разве что… Ветки деревьев не такие уж голые: даже в сером свете заметны набухающие на них почки. Но когда мы выезжали из Виллерима, не было даже намека на появление листьев!

— Туда, куда вы попали, время не заглядывает, но это не значит, что оно обходит стороной и весь остальной мир! — Ехидно подмигивает девочка.

— Мы… опоздаем?

— Почему? Приедете как раз вовремя: дорога шла хоть и между мирами, но параллельно вашему пути. Ты все успеешь, Джерон. Все, что должен.

— Кто ты? — Наконец решаюсь задать вопрос, с которого следовало бы начать беседу.

— Ты же говорил, что знаешь меня? Или передумал? — Так могла бы улыбаться зрелая женщина, но и на бледном детском личике эта улыбка кажется удивительно уместной.

— Я говорил, что знаю ТЕБЯ, но не говорил, что знаю, КТО ТЫ!

— И верно… — тихий смешок. — Но ты мог бы и понять… Сначала спросил, люблю ли я шутить, а потом дурачком притворяешься. Некрасиво.

Шутить? Но в мыслях я поминал…

— Пресветлая Владычица?

Она поморщилась, словно не одобряла такого обращения к себе.

— А еще Всеблагая Мать. Так меня называют. И все время ошибаются… Я ничем не владею, и у меня нет детей, потому что…

— Потому что ты сама — дитя.

— Правильно! А что больше всего любят делать дети?

— Играть.

— Странно, что ты знаешь это, хотя сам никогда не был ребенком. Впрочем… Ты ведь уже играешь со мной, а значит, не отказываешься от детства. Подойди поближе!

Я исполнил ее просьбу, и когда оказался совсем рядом с лошадиным крупом, девочка нагнулась и мимолетно прикоснулась губами к моему лбу.

— С днем рождения, Джерон!

А в следующий миг она соскользнула вниз, по другую сторону лошади, но босые ноги так и не коснулись земли. Словно и не было никакой девочки и странного разговора. Я бы подумал, что мне все приснилось, если бы не глиняные разводы, оставшиеся на желто-серой шкуре в тех местах, где Пресветлая Владычица возила по ней испачканными ступнями…

***

— У тебя и в самом деле сегодня день рождения?

Поскольку, заканчивая фразу, Хок впился зубами в куриную голень, последние слова прозвучали совершенно невнятно. Впрочем, смысл вопроса был полностью ясен и мне, и Мэтту, который смерил рыжика взглядом, полным сожаления, и заметил:

— Ты спрашиваешь об этом уже в одиннадцатый раз.

— Правда? — Потрясенный Хок на мгновение оторвался от поглощения жареного мяса. — Ты что, считал?

— Конечно, нет, — вздохнул я. — Он тебя дразнит.

— А-а-а-а! — Успокоенно кивнула рыжая голова.

Теперь маг посмотрел на меня. С легкой досадой в темных глазах.

— Зачем испортил веселье?

— Веселье? — Я подпер подбородок рукой. — И часто тебя веселят издевки над теми, кто слабее?

— Это почему я слабее? — Возмутился Хок.

— Да-да, расскажи, в чем он слабее меня! — Подхватил Мэтт, злорадно улыбаясь.

Я вздохнул.

— Потому, что поддаешься на чужие уловки. Веришь каждому слову.

— И вовсе не каждому!

— О, прости: каждому слову, произнесенному персоной, которую зачислил в друзья.

Мэтт насмешливо сузил глаза, но не спешил вмешиваться в разговор. А рыжик нахмурился:

— С чего ты взял, что мы друзья?

— А разве вы враждуете? Что-то незаметно.

— Ну, мы…

Последовавшая заминка показала: в данном случае дружба — понятие одностороннее. То есть, для себя Хок уже решил дружить со своими попутчиками, но понятия не имеет об их мнении на сей счет. Занятно. Хотя, зная характер старшего брата и его способность определять, с кем стоит водиться, а с кем нет, можно и у младшего предположить наличие схожих качеств. Да и нет ничего дурного в том, чтобы идти навстречу людям с открытым сердцем. Трудность состоит в другом: Мэтт и Бэр уже покинули «возраст доверия» и, похоже, со снисходительной улыбкой воспринимали энтузиазм своего более молодого спутника.

— Друзья, разумеется. Я прав?

Обращаюсь к магу. Тот легонько кривится, но, догадываясь о причинах моего вопроса, кивает:

— Конечно. Друзья.

— Вы меня несказанно этим порадовали! Так вот, что я хотел сказать: друзьям, конечно, можно и нужно верить. Но их слова не всегда следует воспринимать всерьез.

— Почему?

— Потому что друзья обожают шутить, но их шутки могут сильно обидеть, если вовремя не будут распознаны.

— А как это делать? — Хок проявлял все больше и больше интереса.

— Довольно просто: обычно шутник сохраняет на лице очень серьезное и спокойное выражение.

— Да? — Рыжик немного подумал, а потом радостно заявил: — Тогда выходит, что Мэтт все время шутит!

Белобрысый маг чуть не поперхнулся:

— Ах ты, маленький мерзавец!..

— Ну, не такой уж маленький, да и не мерзавец, — я поймал Мэтта за рукав и удержал, не позволив броситься вдогонку за сорванцом, довольно скалившимся уже через стол от нашего. — Он просто принял урок к сведению и повторил твою глупость.

— Глупость? — Гнев, предназначенный Хоку, излился на меня. — Да кто ты такой, чтоб об этом судить?

— В сущности, никто.

Маг заглянул в мои глаза, осекся и опустился на скамью.

Пресветлая Владычица оказалась права: до придорожного трактира, совмещенного с гостевым домом, мы добрались затемно, и он даже не был слишком переполнен. По крайней мере, нам нашлись места и за столом, и для ночлега под крышей. Когда я заявил парням, что в честь своего дня рождения угощаю всех праздничным ужином, мне не хотели верить и не верили, пока истекающие соком ароматные и румяные тушки куриц не оказались в пределах досягаемости. А когда к мясу присоединились свежевыпеченные лепешки и кувшины с элем, все прочие вопросы уступили место одному: как быстро мы сможем все это съесть?

— Тогда зачем…

— Зачем я разбираю ваши отношения по косточкам? Не знаю. Можешь считать, что мне это интересно. В качестве наглядного пособия по теории ошибок и заблуждений. И вообще, могу я получить свой подарок?

— Подарок… — Мэтт задумчиво погладил глиняный бок кружки. — У тебя, действительно, сегодня день рождения?

— Двенадцатый раз! — Торжественно объявил я. — Жаль, что Хок не слышит.

Тонкие губы мага тронула нерешительная улыбка.

— Смешно, конечно. И все-таки?

— Да. Именно сегодня.

— Почему же ты раньше об этом не говорил?

— С какой целью?

— М-м-м-м… Мы бы хоть придумали, что тебе подарить.

— А если мне ничего не нужно? Нет, я бы принял подарок и радовался ему напоказ, чтобы вас не обижать, однако… То, о чем я мечтаю, не в силах подарить никто. А все остальное ни к чему.

Мэтт помолчал, внимательно изучая засохшие разводы на поверхности стола.

— Тогда не надо было и праздновать.

— Вот уж нет! Вы (да и я тоже, чего греха таить?) соскучились по хорошей еде, а тут как раз подвернулся повод наесться до отвала. Зачем же откладывать?

— Притворяешься, что не понял, да? — В голосе мага снова проступила горечь.

— О чем ты?

— Нехорошо садиться за праздничный стол, не отблагодарив хозяина праздника. Не по-людски это.

Я едва сдержался, чтобы не сказать: все правильно, ведь я и не человек. Нет, не нужно парням об этом знать. Не сейчас.

— Потом отблагодарите. Позже. Я не тороплюсь.

— И что же ты согласен принять в знак благодарности?

— Я могу сказать. Но вряд ли вы поймете, почему это важно для меня.

— Так скажи!

— Не хочу, чтобы вы отгораживались друг от друга. Раз уж учитесь у одного Мастера и вместе едете исполнять его поручение, постарайтесь быть единым целым.

— Это в каком же смысле? — Усмехнулся маг, глядя на Бэра, обхаживающего одну из служанок в глубине зала. Вот молодец! Хоть кто-то из нас делом занят. Но кажется, имелось в виду… Тьфу!

— Не в этом! Вас разве не учили, что для наиболее эффективного взаимодействия каждый участник боевой группы должен, с одной стороны, четко выполнять предписанные ему одному действия, но с другой стороны, он должен знать, что, как и в какой момент времени делают все остальные?

— Учили, — нехотя признался Мэтт.

— Так почему вы оказались плохими учениками? Почему не желаете понять мотивы друг друга? Почему не пытаетесь открыть перед другими себя?

Лицо моего собеседника стало неподвижным, как камень. А миг спустя маг встал и направился прочь, не говоря ни слова.

Что его так задело в моих словах? Не понимаю. А, ладно! Наверное, ляпнул по пьяни очередную заумную глупость, которую и сам потом не вспомню. Впрочем, не так уж я и пьян: всего-то пару кружек опорожнил.

Заглядываю в стоящую передо мной посудину. М-да, вторую даже не допил. А голова тяжелая и тупая, как будто перебрал. И настроение скверное. Больше похоже не на день рождения, а на поминки. Хотя, что есть празднование начала нового года жизни, как не проводы старого? Тризна по прожитому, вот что такое день рождения. И чему, спрашивается, радоваться? Тому, что ушло и никогда не вернется? Да и не особенно хочется, чтобы возвращалось.

Печально сосчитав оставшуюся на столе снедь, я поманил пальцем служанку, свободную от мужского общества, и попросил приберечь мясо и все прочее для нашего завтрака, а сам поднялся на ноги и, пошатываясь, отправился на свежий воздух.

Кому как, а мне приятнее, приняв на грудь определенное количество выпивки, оказаться в одиночестве. Наверное, потому, что в такие минуты голова счастливо прощается с мыслями, позволяя наслаждаться самим фактом существования и не задаваться вопросом: зачем все это нужно. А ночь очень располагает к безмятежному покою, хотя многие предпочитают проводить ее как минимум вдвоем, и вовсе не глядя на звезды: вон, в одной из дворовых пристроек кто-то хихикает на два голоса и шуршит сеном. Рановато еще для забав на природе, но уверен: замерзнуть полуночники не успеют. Да и ночь хорошая выдалась: сухая, напитанная горькими ароматами молодой листвы, покидающей созревшие почки. Луна яркая, хоть и не полная — можно разглядеть почти каждый камешек под ногами. Буду считать безоблачное небо подарком от Владычицы, хоть это и самонадеянно с моей стороны. Но думаю, она обижаться не будет…

В тихое дыхание ночи вплетается голос:

— Твое имя Джерон?

Поворачиваюсь к вопрошающему.

Молодой человек. Статный. Высокий. Одет просто и неприметно, но держится в полном несоответствии с костюмом: так, будто привык к собственной значимости. Правильные черты лица то ли расслаблены, то ли напряжены, а может, и то, и другое сразу. Незнакомый. Да и меня не знает, если уточняет мое имя. Вот только, для чего?

— Да, меня так зовут.

Короткий вдох, и я получаю удар в живот. Снизу вверх. Куда-то рядом с печенью: точнее сказать не могу, потому что в тот же миг (или за миг до?) область поражения немеет настолько, что перестаю ее ощущать. Совсем. Словно сразу под нижними ребрами находится дыра. Пустая.

А он бьет второй раз, чуть правее, но с те же результатом: ничего не чувствую. Сила удара сгибает меня пополам и я полагаю правильным упасть на землю вместо того, чтобы ответить своему обидчику. Почему поступаю именно так? Не знаю. Может быть, потому, что незнакомые ощущения волнуют меня гораздо больше, чем возможность и необходимость нанести ответный удар.

— Джерон! Ты где? — Раздается с крыльца, и незнакомец отступает в тень, забиваясь в узкое пространство между двумя пристройками. Насколько помню, второго выхода оттуда нет, поэтому могу себе позволить еще немного полежать, тем более что онемение начинает проходить, медленно и болезненно.

— Эй, ты что?

Надо мной нагибается Хок.

— Ты ранен?

Шепчу одними губами:

— Справа, десять шагов, в щели между домами. Справишься?

Рыжик еле заметно кивает, кладя руку на меч, с которым в людных местах не расставался никогда.

Не могу видеть, что происходит, но мастерства Хока хватает, чтобы вынудить противника сдаться: да и нелегко выстоять с ножом против более длинного клинка, особенно если не ожидаешь нападения. Шума было произведено немного, но видно, не признаваясь самим себе, трое моих попутчиков уже начали чувствовать друг друга: ничем другим нельзя объяснить скорое появление во дворе и Мэтта, и Бэра, который пожертвовал удовольствием ради неясного ощущения тревоги. Ну, а трое против одного — расклад просто замечательный!

***

— Кажется, я где-то тебя уже видел, — глубокомысленно изрекает Бэр, разглядывая плененного незнакомца.

При свете свечи напавший на меня парень выглядел еще страннее, чем прежде, поскольку и манера держаться, и аккуратная стрижка русых волос выдавали в нем по меньшей мере жителя городского, а то и столичного. Даже сейчас он сидел с гордо выпрямленной спиной и поднятым подбородком. Хотя, вполне возможно, что связанные за спинкой стула руки просто не давали ему расположится более вольготно.

«Пеленанием» пленника занимались без меня: я попросил отвести его в комнату, а когда остался на дворе в относительном одиночестве (любовники на сеновале мне общества так и не составили), занялся исследованием собственного живота.

Куртка и рубашка, конечно же, были прорезаны насквозь, но вот под ними открывалась поистине странная картинка. Если принять во внимание длину лезвия, которым в меня тыкал несостоявшийся убийца, рана должна была оказаться глубиной в половину ладони, не меньше. Но я обнаружил всего лишь царапину, из которой вытекло несколько капель крови. О, простите: две царапины, вторая из которых по времени появления была еще мельче. И тут осмотр пришлось прервать. По очень прозаичной причине: меня вывернуло наизнанку полу- и совсем не переваренной пищей.

Это еще почему?

«Замещение тканей состоялось, но то, что ты успел проглотить за вечер, восстановлению не подлежит…» — Пояснила Мантия.

Замещение? Так вот, что это было… Мой серебряный друг не просто подставил себя под клинок, а и окружил своим телом лезвие, ворвавшееся в плоть. Никогда бы не подумал, что такое возможно.

«Не вижу ничего невозможного… Если он живет в твоей крови, что может помешать ему внедриться в мышцы и прочие ткани?..»

Не совсем понимаю, что имеется в виду.

«Забыл строение тела? Сейчас напомню…»

Позже, драгоценная! Пожалуйста! Сейчас меня интересует строение мозгов того человека, который пытался меня убить.

«Хорошо, развлекайся… Но потом мы непременно продолжим!..» — Строго пообещала Мантия.

Конечно, продолжим.

Войдя в комнату, я остановился у двери, за спиной пленника. Тот, если и хотел знать, кто еще появился в комнате, обернуться не решился.

— Точно, видел! — Утвердительно кивнул Бэр. — Ты учишься у Мастера Глэвиса, верно?

— А если и так? — Надменно спросил незнакомец. — На каком основании вы меня задерживаете?

— Попытка убийства.

— Правда? И где доказательства? Вы нашли оружие?

Бэр зло сощурился. Все верно, нож исчез в неизвестном направлении, да и находясь здесь, ничем не мог бы помочь: сомневаюсь, что на лезвии остались следы крови.

— У вас есть свидетели, которые видели, как я кого-то убивал?

Я тоже слегка разозлился, хотя и по совсем иному поводу. Голос незнакомца был пронизан уверенностью, но не в счастливом избавлении от улик, а… В избавлении от меня. Неприятное открытие, ничего не скажешь. И кроме того, его вполне достаточно для вынесения приговора. Осталось лишь выяснить причины преступления. Просто так, ради соблюдения приличий.

Молчание лучника грозило затянуться, поэтому разговор пришлось продолжить мне:

— Лучше. У нас есть жертва, которая очень хорошо запомнила убийцу.

Парень вздрогнул, услышав мой голос, но настоящий ужас охватил пленника, когда он увидел меня.

— Ты… Ты же умер!.. Ты должен был умереть!

— О да, конечно. Должен. Но видишь ли, передумал. Извини, что обманул твои ожидания.

Губы убийцы побледнели и мелко задрожали.

— Значит, он тоже учится в Академии? — Спросил я у Бэра.

— Да, совершенно точно. Не назову имя, но я видел, как он несколько раз беседовал с Мастером Рогаром.

— Вот как? И о чем?

— Не знаю, не подслушивал, — ухмыльнулся лучник, — Только в последний раз этот парень выглядел расстроенным.

— Занятно… Чем же тебя расстроил Рогар, скажи, пожалуйста!

— Не твое дело!

— А вот тут ты ошибаешься. Мое. Потому что четверть часа назад я едва не простился из-за него с жизнью. Не хочешь отвечать? Не надо. А как насчет проекции памяти? Думаю, Мэтту пора начинать практиковаться в полезных вещах!

Подыгрывая мне, маг деловито кивнул и начал рыться в своей сумке, но еще до того, как на свет появился потребный для копания в чужой памяти инструмент, мы узнали все, что требовалось.

Причина совершения убийства оказалась груба и проста: парень сам метил на место ученика Рогара, но тот по каким-то причинам не желал брать на себя эту обузу. Возможно, видя несдержанность и вспыльчивость, а возможно, не находя нужных качеств тела и духа. Последняя попытка состоялась как раз после того, как Мастер познакомился со мной, поэтому отказ был окончательный и довольно резкий. Парень, полагавший себя достойнейшим из достойных, разумеется, обиделся. И видимо, эта обида оказалась столь глубокой, что повлекла за собой составление плана мести Рогару. Поскольку в прямом поединке все шансы были на стороне Мастера, нужно было доставить ему неприятности исподтишка, и что может быть для этого удачнее, чем убить нового ученика? Кто-то сболтнул парню, что его жертва отправляется из Виллерима в сторону моря: оставалось только уточнить маршрут следования, выбрать место и чуть-чуть подождать.

Все это было изложено быстро, сбивчиво и отрывисто, словно убийца считал, будто рассказ положительно повлияет на его дальнейшую судьбу. Наивный! Я не собирался оставлять его в живых. И не из кровожадности или ненависти: просто понял, что настало время действовать в полном соответствии со своим происхождением. Он покушался на мою жизнь и достиг бы успеха, не обзаведись я надежным щитом. Страшно подумать: еще прошлым летом наша встреча закончилась бы смертью… Ей и закончится. Только за Порог отправится мой убийца, а не я.

Печально отмечаю несовершенство подлунного мира:

— Как мало нужно, чтобы решится отнять чужую жизнь… Смотрите и учитесь на его ошибке, парни: месть редко приносит счастье, потому мстить не следует. Хотите наказать обидчика? Бросьте ему вызов. Прямо и честно. И даже если он снова одержит над вами верх, вы сохраните главное. Себя. А этот… Желание отомстить пожрало его изнутри. Он умер в тот момент, когда задумал убийство, и значит… Я всего лишь восстановлю равновесие, помогая этому телу окончательно распрощаться с душой.

— Нет! Я не хочу умирать! Ты не можешь!

— И заткните ему рот, а то он перебудит всю округу…

Всегда ли мы делаем то, что нам нравится? Всегда ли нам нравится то, что мы делаем? Хороший вопрос. Точнее, два вопроса, на первый из которых можно с уверенностью и без запинки ответить: не всегда. Очень редко, когда удается целиком и полностью следовать своим устремлениям, и в этом состоит вечная правота и несправедливость жизни. А уж касательно второго вопроса… За некоторые поступки я давно и искренне себя ненавижу. Но это не умаляет их значимости и не лишает необходимости. Потому что есть вещи, которые кто-то должен делать. Кто-то, на кого указывает перст Судьбы…

Глядя на дергающееся тело, растянутое на лесной поляне между вбитыми в землю колышками, я не испытывал никаких чувств. Абсолютно. Решение было тщательно взвешено и принято, оставалось только определить способ его исполнения.

«Могу подсказать…» — вкрадчивый шепот.

Изволь, драгоценная.

«Ты обзавелся подходящим материалом для практических занятий…»

По какому предмету?

«Строению тела… Помнишь? Ты обещал повторить его вместе со мной…»

Повторить? Почему бы и нет?

Материал подходящий? Наверняка, в том смысле, что свое отжил и теперь может преспокойно проследовать за Порог. А чтобы переход произошел быстрее и без лишних усилий, я позаботился о как можно большей неподвижности убийцы: мне ведь нужно учить уроки, а не гоняться за ним по всему лесу с просьбой минутку посидеть на одном месте.

«Итак, начнем!.. Что лежит в основе тела?..»

Кости.

«Точнее!..»

Скелет. На нем закрепляются мышцы, формирующие собственно тело и создающие вместилища для разных органов. Закрепление осуществляется с помощью особого вида тканей, более упругого и прочного, чем мускулы.

«Что питает тело?..»

Кровь.

«Откуда кровь получает питание, которым снабжает тело?..»

Еда, которую мы поглощаем, распадается внутри нас, и растворяется в крови.

«Верно… Так почему же ты удивился возможности замещения?..»

Но ведь серебряный зверек живет в крови, а не в мышцах!

«Ты никак не хочешь самостоятельно делать выводы… Взгляни на Кружево Крови, и поймешь…»

Кружево Крови?

«Оно пронизывает любое тело…»

Но как его увидеть?

«Ты уже задерживался между Первым и Вторым Уровнями Зрения, помнишь? А теперь тебе следует остаться между Вторым и Третьим…»

Хорошо, давай попробуем.

Я сосредоточился на человеке, все не оставляющем попытки освободиться.

Пройдя через марево внешних магических полей, зрение стало немного четче, но Мантия не позволила мне окончательно добраться до Третьего Уровня, мягко остановив за шаг до порога.

«Дыши ровнее…»

Дымка тускнеет, и я вижу путаницу темно-алых ниточек, проступающую в том месте, где находится распятое тело. Какие-то из них толще, какие-то тоньше: встречаются и настоящие волоски, и полноводные каналы, но все они схожи между собой одним. Непрерывным движением под управлением пульсирующего кулака в груди. Сердца.

«Пока сердце бьется, человек живет… Но когда оно останавливает свою работу, ничто не может заставить кровь двигаться…»

Понимаю. Но как это объясняет мой вопрос?

«Видишь веточки сосудов? Они пронизывают каждую из мышц… Вспомни разделку мяса: его волокна сочатся кровью…»

Хочешь сказать, именно это свойство и позволило «лунному серебру» подменить собой мышцы на пути лезвия?

«Конечно… А кроме того ему пришлось слегка сдвинуть в сторону некоторые органы, чтобы уберечь от удара… И когда они вернулись на место…»

Я почувствовал себя не лучшим образом.

«Сожалеешь об ужине?..» — Участливый вопрос.

Немного. Хорошо, с кровью разобрались. Есть еще тема для урока?

«А как же…»

И какая?

«Сначала проведем опыт… Дотронься до него…»

В каком месте?

«Это совершенно неважно… Просто дотронься, но прежде слегка рассредоточь зрение… Перестань фокусироваться на кровяных узорах…»

Я присел на корточки рядом с убийцей и, недолго думая, коснулся пальцем напряженного бедра. Разумеется, он вздрогнул. Но в этот самый момент на границе зрения возник легкий всполох, словно вспышка у линии горизонта.

Что это?

«Еще более занимательная вещь, чем Кружево Крови… Кружево Разума…»

Разума?

«Кровь питает и сохраняет тело, но она не способна осуществить связь с тем, что находится за покровом кожи: этим занимается кое-что другое… Присмотрись!..»

Алые дорожки неохотно отступили, превращаясь в розоватый туман, но на его фоне… Невероятно! Почти такой же узор, только ослепительно белый, с золотыми вспышками. Это и есть оно?

«Да… Столь же прекрасное и удивительное… Когда ты соприкасаешься с чем-то, это Кружево запоминает твои ощущения, собирает их, тщательно расставляет по нужным полочкам, чтобы в следующий раз подсказать тебе, как нужно действовать…»

Только дотронувшись?

«Этого я не говорила… Все, что ты можешь видеть, слышать, пробовать на вкус и осязать, находит место в твоем разуме… Сначала он чист, но по мере того, как дитя растет, его заполняют образы и ощущения… Великое множество… Бесконечность…»

Разум только хранит?

«Конечно, нет… Помимо всего прочего он — Управитель тела… Он повелевает телу двигаться, а органам — работать…»

Означает ли это, что болезни разума заставляют болеть и остальное тело?

«Отчасти… А еще усилием разума можно излечивать болезни тела… Но об этом поговорим позже… Что ты намерен делать?..»

С убийцей? То, что и полагается.

«Не жаль беднягу?..» — Подкалывает меня подружка.

Жаль? Наверное. Может быть. Не знаю. Почему я вообще это делаю?

«Потому что чувствуешь необходимость…»

Да, пожалуй… Ты правильно сказала: необходимость. Других чувств нет. А должны быть, верно?

«Тебе виднее…»

Но я ничего не вижу. Как будто что-то тащит меня вдоль по узкому коридору, не давая отклониться в сторону ни на волосок. Или я падаю… Падаю? Нет, невозможно! Я твердо стою на ногах под рваным пологом весеннего леса, а сырой ветер пытается добраться до тела, спрятанного под одеждой. Пытается, почему-то выбирая в качестве входа мои уши и…

Кровь ударила вязким студенистым кулаком прямо по стенкам черепа, толкая в колодец воспоминаний. Мутные пятна перед глазами дрогнули, приобрели очертания, качнулись вперед-назад, но в этот раз мне не дозволено было остаться наблюдателем: звуки и краски прошли насквозь, и несколько долгих минут я не принадлежал ни себе, ни своему миру…

— Ну, что же ты стоишь?!

Гнев, горячий, как раскаленная сталь. Нэмин’на-ари, мой «клинок». Нет, неправильно: она сама по себе, всегда и всюду. И ненавидит тех, кто лишил ее свободы выбирать. Меня ненавидит, всеми силами своей души, а душа у нее…

— Сделай же что-нибудь!

Месиво рваных мышц, через которое просвечивают кости. Осколки костей. Приторно-густой аромат крови давно уже притупил все мои ощущения. Сказать по правде, я вообще не понимаю, что происходит. Вот уже четверть часа не понимаю, с того самого мига, как атака врага была остановлена. Остановлена телом одного из моих защитников.

Жуткая вещь, эти кумийские метательные ножи: вонзаясь в тело, от удара они раскрываются, как цветочные бутоны, взрезая стальными лепестками ткани вокруг места поражения. И кости могут сломать. Если удачно воткнутся, как, собственно, и произошло. Но чего добивается от меня воительница?

— Не стой столбом!

Серые глаза стали совсем светлыми. Болезненно-светлыми. Вроде бы, она и Нилар относились друг к другу теплее, чем просто соратники. Вроде бы… Не знаю, не приглядывался. Некогда. И незачем: от меня не требуется проникать в помыслы своих спутников. Мне нужно всего лишь следовать за ними. Или они следуют за мной? А может быть…

— Ты что, не видишь, как ему больно?!

Вижу. Почти ощущаю, но скорее разумом, а не чувствами. Чувства перестали существовать в тот самый миг, как плоть Нилара раскрылась кровавыми цветами.

— Сделай, я прошу!

— О чем? Я не понимаю.

Почти белые губы кажутся тоньше, чем есть.

— Он умрет от боли, если ты не поторопишься!

— Но что я могу сделать?

— Притупить боль!

Она недовольна. Нет, слишком мягко сказано: она сгорает от гнева.

— Но… как?

— Ты что, никогда не видел, как лекари прикосновением заставляют больного перестать чувствовать часть тела?

— Видел, но… Кажется, они нажимают на определенные точки, а здесь…

— И ты нажми!

Гнев смешивается с отчаянием.

— Нажать? Но… Куда?

— Оставь его в покое, Мин, — тихо и печально советует кто-то третий. Кажется, Деррам, лучник из северных лесов. Мне трудно различать голоса, потому что кровь все громче стучит в виски.

— Оставить? — Взвивается воительница. — Оставить?! Он может спасти чужую жизнь, но не хочет для этого и пальцем шевельнуть!

— Может? Ты уверена?

— Должен мочь!

— А если он никому и ничего не должен? Что тогда? — Лучник устало тянется за кривым ножом. — Нам лучше самим позаботиться о Ниларе.

— Нет! Я не позволю ему умереть!

С трудом остающийся в шаге безумия взгляд впивается в мое лицо:

— Да делай же, мать твою!

Делай, делай, делай! ЧТО делать? Кто бы мне объяснил? Всматриваюсь в хаос порванных мышц. Как мне добраться до очагов боли? Внутреннее Зрение подчиняется из рук вон плохо, и его хватает совсем ненадолго, а потом становится так тошно, что хочется умереть, но… Нэмин’на-ари хуже, чем мне. И если Нилар умрет от моего бездействия, она… Нет, я. Я лишусь защитника.

Дотронуться? Да, придется: иначе расстояние будет слишком велико для влияния. Какая же она липкая, эта кровь! И горячая. Очень горячая.

Нилар стонет, кажется, громче, чем раньше. Ну да, разумеется: ему ведь больно. А из-за того, что мои неумелые руки касаются ран, боль, должно быть, многократно усиливается. Где они, оконечные Петли? Здесь? Как же плохо видно… Нашел. Кажется. Еще чуть-чуть и…

Сил на последний крик у умирающего не хватило: я услышал только короткий всхрип, и тело, которого касались мои пальцы, перестало вздрагивать от неровного дыхания.

Не может быть. Я же добрался туда, куда было нужно! Или… Так и есть: не рассчитал усилие, и Пустота оборвала вместе с нужными Петлями еще несколько, столь же важных. Для жизни и для смерти.

Нэмин’на-ари не рванулась к умершему другу. Вообще не двинулась с места. Стояла и смотрела, как я стираю с рук кровь. Смотрела на мои руки, не позволяя остановиться, потому что…

Я давно уже научился управлять выражением собственного лица, чтобы удерживать маску бесчувствия, но сил для контроля надо всем остальным не осталось: пальцы предательски дрожали, выдавая страх и вину, поэтому я мял в руках полы собственного плаща до тех пор, пока Мин не всхлипнула и не отвернулась, пряча выступившие в серых глазах слезы…

Вот как, значит. Тот «я» тоже не все умел делать. Не умел, но пытался. Пробовал. Вот только лучше бы ему было заниматься своими опытами в лаборатории, а не на поле боя, в попытке спасти умирающего воина. Надеюсь, мне никогда не придется оказаться в такой же ситуации. А если придется… Нужно быть к ней готовым. Нужно учиться. Не зная, что значит «отнимать», никогда не научишься «дарить», верно? Следовательно… Я пройду дальше. По той же тропе, но за следующий поворот. Чтобы получить одну из величайших ценностей мира — знания и умения. А чувствовать буду потом. Позже. Все равно никуда не денусь…

«Не жаль беднягу?..» — звучит в моей голове уже знакомый вопрос. Во второй раз или все еще длится тот, первый миг? Впрочем, это не имеет значения.

Нисколько. Он заслужил свою смерть. Но я вовсе не собираюсь причинять ему лишние страдания… Скажи, раз уж Кружево Разума определяет реакцию тела, если его оборвать, человек не будет чувствовать боль?

«О да… Он вообще ничего не будет чувствовать…»

Замечательно! Мне давно следовало изучить свойства живой ткани, а сейчас выдался удобный случай.

«Тогда не будем терять время зря… Сосредоточься, а я буду помогать по мере сил…» — наставническим тоном поторопила Мантия.

— Ты не мог понять, почему Рогар выбрал меня? Считал, что во мне нет ничего замечательного? — Обратился я к убийце. — Я покажу тебе. Но это будет последним, что ты сможешь увидеть…

— Он… умер? — Спросил Хок, когда я вернулся в комнату.

— Да.

— А что с телом?

— Я обо всем позаботился.

— Ты так спокойно об этом говоришь…

Я посмотрел на бледное лицо рыжика, отмечая чуть запавшие и лихорадочно блестящие глаза.

— Произошло то, что должно было произойти. Убийца понес заслуженное наказание.

— Но ты ведь жив!

— И что? Я остался в живых по чистой случайности, которую этот парень не мог предусмотреть. Нанесенные удары были смертельными, можешь мне поверить. И ни ты, ни Мэтт ничем бы не помогли: я должен был умереть в течение получаса после покушения.

Отчаянный возглас:

— Но не умер же!

Спор, конечно, беспредметный, но его нельзя прерывать, иначе Хок останется в плену фантазий.

— Для него я умер еще задолго до того, как нож воткнулся в мой живот. Я умер в его мыслях. Причем, уверен, умер неоднократно: парень наверняка во всех красках представлял себе мою смерть и последовавшее за ней горе Мастера. Он желал причинить боль, а из-за чего? Из-за нелепой обиды. Из-за того, что оказался недостаточно хорош для других. Понимаешь, в чем состояла его ошибка? Он не хотел видеть себя чужими глазами. Не хотел посмотреть в зеркало.

— И за это ты его убил?

— Не только и не столько. Отпусти мы его восвояси или сдай Страже, он остался бы жив. Но в таком случае мысль о мести не покинула бы его, разгораясь все жарче и жарче. Не вышло со мной? Но ведь есть еще и вы. А я не собираюсь оплакивать ваши трупы, если в моих силах устранить угрозу до ее появления.

— Но… Ты просто взял и убил его… Не давая оказать сопротивление…

— Не нужно тратить лишние силы на то, чего можно достигнуть более легким и простым путем. В любом случае, эта смерть ложится на меня, а не на вас: незачем напрасно переживать. Ложись спать и постарайся выкинуть глупые мысли из головы.

Он кивнул, но упрямая складка губ свидетельствовала: не выкинет. Будет перекладывать с места на место, мять, тискать, мусолить, но не решится выпустить из рук. Что ж, пусть. Я не могу вложить в его разум то, что пережил и понял сам. Буду стараться хоть частично уберечь от опрометчивых шагов, это да. И представляю, как буду ненавидим за свои благие намерения.

В самом деле, несмотря на всю видимую жуть произошедшего, невозможно было поступить иначе. Мне требовались знания. Убийца должен был понести заслуженное наказание. Все возможности будущих несчастий должны были быть уничтожены до своего зарождения. Просто? Да. Но смешавшиеся в одном котле безобидные настои превратились в смертельно ядовитое зелье.

Троица ни за что в жизни не поверила бы, что несостоявшийся душегуб не чувствовал боли. А он не чувствовал, могу поклясться, чем угодно! Телесной боли. Да и душевную тоже вряд ли: когда я поставил все необходимые блоки, его сознание оказалось совершенно оторвано от ощущений, следовательно, могло питаться лишь фантазиями. Правда, полагаю, оных фантазий было предостаточно…

А крови не было. И малейшего расчленения — тоже. Мне не нужны стальные лезвия, чтобы проникать в суть вещей, потому что у меня есть иное орудие познания, приносящее много неприятностей и весьма утомительное, но куда более действенное. Бэр и Хок не увидели бы ничего, а вот Мэтт… Его нельзя было допускать до лицезрения ни в коем случае. Пусть меня лучше считают извергом и палачом, но не сталкиваются с тем, что стоит за моей спиной. Если бы они были чуточку взрослее! Не телом, а умом, конечно же: вот тогда можно было рискнуть и приоткрыть занавеску. Но не сейчас, не перед теми, кто пока толком не умеет ни дарить, ни отдавать.

***

Я рассеянно опустил ладони на каменный парапет набережной и тут же с недовольным возгласом отдернул руки. Фрэлл! Горячо!

В Вэлэссе царило лето в разгар весны. Жара душила легкие, выступая липким потом по всему телу, а в синеве неба, сколько хватало взгляда, не было намека даже на самое завалящее облачко. Рубашка давно промокла насквозь, но снимать ее было немного боязно: во-первых, я нигде не видел оголенных по пояс людей, следовательно, мой поступок может быть сочтен за оскорбление местных нравов, и во-вторых, пребывание на солнце неминуемо вылилось бы в сгоревшие плечи, грудь и спину, а этого допускать также не хотелось. К тому же, выходило, что изнывать от несвоевременно наступившего лета мне придется не один день. То есть, нам придется.

В означенной гостинице (название, местоположение, маршрут, имя курьера и корабль, на котором он должен был прибыть, я узнал из предусмотрительно вложенной Ксарроном в книгу записки) меня встретили недоуменно-сочувствующими взглядами, сообщив, что нужный человек еще не появлялся, и посоветовав справиться о нем в порту. Пренебрегать разумными советами глупо, поэтому дорога привела меня к причалам, у которых сиротливо скучали корабли с спущенными парусами. Здесь и стала известна причина, по которой надлежало задержаться в Вэлэссе. Штиль. Полный и беспросветный, совпавший с установлением жары. В море выходили разве что рыбацкие лодки на веслах, а все остальные суда вынуждены были ждать, когда погода смилостивится и одарит их ветром.

Впрочем, не так уж и плохо провести на побережье несколько дней. Полюбоваться бирюзой спокойной морской глади, раскинувшейся под сочно-синим небом, только ближе к горизонту тускнеющим из-за белесой дымки испаряющейся с поверхности воды. Красиво…

— Первый раз на море?

Спросили хрипло и не слишком четко, но вполне дружелюбно, а рядом со мной на парапет легла тень.

— Нет, но все равно, как в первый.

— Нравится? — Продолжил беседу жилистый мужчина с темными то ли от грязи, то ли от пота волосами, заплетенными в косу, достающую почти до пояса — широкой кожаной ленты, украшенной массивной пряжкой с изображением осьминога.

Прическа, детали одежды, а также расстегнутая на груди рубашка, позволяющая увидеть татуировку, повествующую о славных корабельных баталиях (наверное, очень нравится женщинам и, если правильно предполагаю, самую занимательную свою часть таит несколько ниже) позволяли заключить, что я разговариваю с моряком. А мирным или нет, на суше не так уж и важно.

— Очень.

— А сам под парусом ходишь?

— Нет, особой тяги не испытываю.

— Что так?

— Не люблю качку.

И это было совершеннейшей правдой, но несколько, скажем так, устаревшей: последний раз на палубу корабля моя нога ступала лет пять назад, а в то время я еще не понимал, как путешествовать в Потоке, будучи его частью, и потому страдал от не особо приятных ощущений в желудке.

Брюнет шумно выдохнул, погружая меня в облако перегара.

— Если так, в море дорога заказана.

— Я не в обиде: на земле дорог не меньше.

— Это верно! Да только ни одна из них не сравнится с той, что проходит по холмам волн!

Однако. Угораздило нарваться на романтическую натуру… Или не совсем романтическую: моряк протянул мне фляжку и предложил:

— Выпьешь?

Я принюхался.

— Это же не вода?

— Не вода, — кивнули мне. — Да только ром сейчас дешевле выходит.

— Почему? Какие-то трудности? Я видел много открытых колодцев в городе.

— Из них никто не берет воду.

— Почему?

— Да, невкусная она, смешанная с морской: что-то там, в земле нарушилось, и источники испортились. Теперь воду возят из-за города, и тут уж, сам понимаешь: надо труд приложить. А за труд денежки берут! — Срифмовал моряк, гордый собственным стихотворным талантом.

— Вот как… Плохо, — я сразу же вспомнил, как мало у нас при себе денег. — И дорого берут?

— Прилично. Хотя, у кого есть лошадь да телега, сами себе воду возят, ничего не платя. Только продавать права не имеют: Торговая Гильдия все паи на воду заранее расписала.

— И давно местная вода испортилась?

— Говорят, еще зимой. Но тогда можно было снег и лед топить, вот люди и не шибко горевали. А по такой погоде приходится либо платить, либо самим надрываться.

Я уважительно посмотрел на мужчину:

— И откуда вы все это успели узнать?

Тот вздохнул:

— А чем еще заняться, когда торчишь две недели кряду, а на море ни ветерка? Только и остается, что бродить от трактира к трактиру.

— У вас есть корабль?

— Есть. Вон, там стоит! — Моряк вытянул руку в направлении западных пирсов. — Daneke моя шаловливая!

Я присмотрелся, щуря глаза от яркого солнца. У одного из дальних причалов виднелся стройный летящий силуэт фессы — самого быстрого из кораблей, не использующих для своего движения магию.

— Как вы сказали? «Daneke»? А что это означает?

— Не слышал никогда? «Госпожа» по-нашему. Так в Антрее говорят.

— В Антрее? Это ваш порт приписки?

— Самый красивый город на свете! Только я в него не ходок, — помрачнело смуглое лицо.

— Что так?

— Да с Береговой Стражей тамошней не ладим, — пожал плечами моряк. — Даже к причалу не дадут подойти, сволочи…

— Чем провинились? Небось, мимо таможни грузы возили?

Он хохотнул:

— Знаешь, о чем спрашиваешь, да? Сам, наверное, грешен?

— Было дело. Правда, не поймали, а потом я больше и не пробовал. Решил, что надо остановиться.

— Молодец! — Хлопнули меня по плечу. — Уважаю! Может, все-таки выпьешь?

— Нет, спасибо. Снаружи и так жарко, нечего внутри еще один костер разжигать.

— Ну, как знаешь… А я выпью! — И он сделал большой глоток.

— С вашего разрешения, я пойду: мне еще надо на ночлег устроиться.

— Тут ничем помочь не могу, — развел руками моряк. — Сам еле комнату нашел. Но если что перевезти надо, быстро и надежно, могу подсобить. Ищи в Пеньковом Квартале капитана Паллана! Запомнишь?

— Уже. Обращусь при первой же необходимости.

— Ну, бывай тогда!

Моряк снова углубился в изучение содержимого фляжки, а я пустился в обратный путь.

И что я скажу своим попутчикам? Простите, парни, но нам придется остаться здесь и плавиться на жаре в ожидании ветра? Вряд ли они будут счастливы. Правда, перечить не станут: после казни неудавшегося убийцы моя репутация сильно изменилась. Проще говоря, я начал внушать… Да, внушать. Но вовсе не уважение. Страх. Фрэлл! Этого совсем не нужно было добиваться! Как теперь рассчитывать на взаимопонимание? Конечно, знать, что любой твой приказ выполнят, не задумываясь, отрадно: можно не бояться наивной самодеятельности в неподходящий момент. Но общаться с помощью приказов… Мерзко. Они же мне не слуги, не ученики, не подчиненные: какое я имею право стоять НАД ними? Особенно после того, как они сами избрал для себя нижнюю ступень…

Город спускался к морю, а я поднимался вверх, щуря глаза, не выдерживающие ослепительного сияния стен домов и изгородей в солнечных лучах. Почти все постройки в Вэлэссе были сложены из каменных блоков белого цвета с еле заметным желтоватым отливом. Если я правильно помню страницы из «Атласа Недр», это лимируд. Не редкая порода, но пользуется довольно большим спросом из-за чрезвычайной легкости в обработке и, как следствие, очень широко используется. Разумеется, там, где его можно добывать: в землях, далеких от разработанных месторождений, стоимость каждого блока вырастает в десятки раз. А здесь, похоже, камень идет по бросовым ценам. Ценам… Опять деньги!

Все красоты опаленной солнцем Вэлессы не могли оторвать меня от размышлений о бедственном финансовом положении. Это что же, опять разбивать лагерь на природе? Спать под открытым небом? Бороться с муравьями, норовящими заползти в каждую складочку одежды? Не-е-е-е-ет! Не хочу! Надоело! Может мне надоесть романтика дальних странствий? Легко! Собственно, уже надоела. Я — человек… то есть, существо домашнее, больше всего на свете ценящее комфорт и уют мягкого кресла у убаюкивающе потрескивающих в камине поленьев, а если удастся разжиться бокалом вина и хрустящими хлебцами (правда, для этого нужно явиться на кухню и под страхом смерти заставить мьюри встать к плите), так и вовсе не жизнь получается, а сказка…

Размечтался, олух. Не сейчас. Тебе надо думать, как и где обустроить пребывание троих великовозрастных детишек и проследить, чтобы они не передрались друг с другом и с местным населением, пока ты будешь, как рыбацкая жена, смотреть в море, надеясь увидеть желанный парус… Ну вот, опять заклинило. Все, сосредоточься, Джерон! Перед тобой поставлена знакомая задача. Ты уже решал такую в столице, помнишь? И решил блестяще! Так что мешает тебе снова проделать то же самое? Всего-то и надо, что раскинуть «паутинку». Вот возьму и…

Что-то коснулось моей ноги. Точнее, натолкнулось на нее, но поскольку разница в весе и размерах между мной и неожиданным препятствием была огромна, упал не я. Упало оно. То есть, она. Девочка.

Смугленькая, что неудивительно: при такой-то погоде. Черноволосая, с туго заплетенными уложенными вокруг головы тоненькими косичками. При общей темной масти я ожидал и подходящего цвета глаз, но когда малышка подняла лицо, ахнул, увидев два удивительно светлых и ярких голубых озерца.

— Вы не ушиблись, юная госпожа?

Я нагнулся и помог девочке встать. Она отряхнула от белой пыли подол платья, явно перешитого из мужской рубахи, и застенчиво улыбнулась:

— Нет, не беспокойтесь обо мне, господин. Простите, что помешала вам.

— Помешала? Нисколько. Я ничем особенным и не был занят… Просто шел по улице. Ты здесь живешь?

— Да, господин. В соседнем квартале.

— Это уже совсем недалеко от городской стены?

Она кивнула, слегка покраснев: очевидно, стыдилась, что ее дом находится в одной из самых бедных частей города. Я взглянул на хрупкие запястья и тонкие щиколотки, отметив, что девочку немного пошатывает. Может быть, больна? Нет, скорее перегрелась на солнце: с такими темным волосами немудрено заработать солнечный удар.

— Давай, я провожу тебя.

— Что вы, господин, не надо!

— Не бойся и не называй меня «господином». У тебя голова закружилась, верно? Поэтому ты и столкнулась со мной. И хотя никто из нас в столкновении не виноват, я считаю себя обязанным привести тебя домой. Чтобы ты не налетела на кого-нибудь менее отходчивого. Согласна?

Протягиваю девочке ладонь. Малышка робеет, но все-таки вкладывает в нее свои пальчики. Горячая какая! Нет, ребенку совершенно точно нужно домой, в тень, выпить немного холодной воды.

— Ну, показывай дорогу! И… как тебя зовут?

— Юлеми.

— Какое красивое имя!

***

— Юли, зачем ты вышла из дома?

Невысокий, поджарый, как гончая, юноша бросился к нам и стиснул узкие плечики девочки пальцами, казалось, состоящими из одних только косточек.

— Я… мне было грустно одной, — голубые глаза виновато смотрели под ноги, на утоптанную землю, из которой пробилась было на волю трава, но встретив небывалый зной, скорбно поникла, словно желала вернуться обратно.

— Я же просил тебя оставаться здесь, пока меня нет! Тебе могло стать плохо.

— Собственно говоря, и стало, — заметил я.

Юноша сухо опустил подбородок, обозначая поклон.

— Я благодарен господину за заботу о моей сестре, но мне нечем…

— Заплатить? Разве кто-то говорил о деньгах?

Обветренные губы дрогнули:

— Вы потратили свое время, провожая Юли домой, и вправе…

— Требовать за это платы. Верно. Но веришь или нет, больше всего я не люблю что-либо требовать… Зато хочу попросить.

— Попросить?

Глаза, такие же голубые, как и у сестры, только чуть потусклее, удивленно расширились.

— Ну да. Вы ведь одни живете в этом доме?

— Да, но… Я не стану его продавать!

— А как насчет того, чтобы сдать комнаты постояльцам? Много заплатить не смогу, но они все равно пустуют, так что ты ничего не потеряешь. Мебель обещаю не ломать!

— Я… Мы бедные люди: благородным господам не к лицу жить с нами под одной крышей, — твердо заявил юноша.

— Хорошо, если уж назначил меня «господином», позволь мне самому решать, что к лицу, а что нет. Четыре стены есть, крыша есть. Много ли еще надо? Да и за девочкой присмотрим, если понадобится. Тебя, похоже, целыми днями в доме не бывает?

— Да, но…

— Почему ты не согласишься, Руми? — Дернула брата за рубаху малышка. — Он хороший.

— Ты совсем его не знаешь!

— Я же вижу, — просто ответила девочка, и юноша осекся.

— Ладно. Можете жить здесь. Надолго?

— Нам нужно дождаться одного корабля, и сразу уедем.

— И много вас?

— Четверо. Не считая лошади…

Юноша по имени Румен молчал всю дорогу до места, где меня ждали мои спутники, и обратно. Сначала дулся и робел, не зная, о чем и как со мной можно разговаривать, а потом не решался открыть рот в присутствии четырех взрослых мужчин. Как выяснилось, даже Хок без труда выходил ему старшим братом, потому что Руми едва-едва отпраздновал четырнадцатилетие и выглядел старше своих лет по довольно печальной причине. Из-за тяжелой работы.

Родители Румена и Юлеми умерли несколько лет назад, оставив детям дом на городской окраине, старую лошадь и будущее, до которого, впрочем, еще надо было дожить. Девочка в силу совсем юного возраста — восемь лет — и слабого здоровья (а кто будет большим и сильным, если плохо питается?) работать не могла, поэтому все труды по содержанию дома и семьи легли на плечи брата. Теплые места в порту были давным-давно поделены и расписаны на поколения вперед, так что Руми не оставалось ничего, кроме каменоломен. Конечно, пустить в карьер такого мальца никто бы не позволил, поэтому юноша только грузил вытесанные каменные блоки на подводу и доставлял к причалам, где опять-таки сам занимался и разгрузкой. Работа на воздухе, да еще связанная с большими нагрузками на растущий организм, не замедлила сказаться: при всей сухости тела костяк у парня раздался вширь и обещал взрослому Румену хорошую стать. Если, конечно, подкармливать мышцы, а с этим дела обстояли неважно: зимой денег на еду хватало, но весной, когда стало невозможно пить городскую воду, Юли приболела. Брат строго-настрого запретил ей выходить из дома, выкраивал минутки, чтобы съездить к источнику, и потратил большую часть сбережений на походы к лекарям, которые только разводили руками. Девочка продолжала угасать, Руми был в полном отчаянии, а тут еще и мы, как снег на голову… Впрочем, от нас пользы было больше.

Вот когда я порадовался, что мои приказания исполняются беспрекословно (ворчание Мэтта, вздохи Хока и терпеливое молчание Бэра в расчет не принималось)! Единовластно было решено: оказать хозяину приютившего нас дома посильную помощь. То бишь, отрядить по меньшей мере двоих из нас с лошадью и телегой на перевозку лимируда. Много-немного, а прибавка к заработку будет. Разумеется, выбор пал на Хока и Бэра, потому что маг сразу и весьма категорично предупредил: таскать тяжести — не его призвание. Я, как командующий, тоже избавил себя от трудовых тягот, но совсем по другой причине, хоть и не менее эгоистичной: мне требовалось свободное время для книги. Да, той самой, которой меня снабдил в дорогу Ксо. А для ознакомления с ее содержанием нужно было остаться одному и в относительном покое, чего невозможно добиться в присутствии трех парней, только и ожидающих, что твоего очередного повеления. Но чтобы смягчить возможную обиду, я вызвался съездить за водой к источнику, снабжающему сейчас город. Руми отправился в качестве провожатого, а Мэтт, видимо, все же чувствуя некоторую неловкость, вызвался помогать сам.

— Это здесь.

В холмах. В стороне от дороги, в одночасье превратившейся из заброшенной в проезжую. В глубине поляны, вытоптанной ногами и копытами. Отвесный склон, по которому в каменную чашу стекает струя воды.

— Она переполняется? — Спрашивает Мэтт, оценивая силу и скорость потока.

— Ни разу не видел, — сконфуженно признается Руми. — А должна?

— Не обязательно, — следует моя реплика. — Если в дне имеются трещины, их достаточно, чтобы вода успевала уйти, а не переливалась через край.

Брат Юлеми спрыгнул с телеги, подошел к источнику, зачерпнул немного воды ладонью и с наслаждением выпил.

— Попробуйте! Сладкая, как мед!

Маг сморщился.

— Без меня, пожалуйста.

— Брезгуешь?

— С детства не терплю сладкое, — он презрительно фыркнул, отворачиваясь и делая вид, что занят стаскиванием с телеги вороха кожаных мехов.

Я к сладостям отвращения никогда не испытывал и с готовностью склонился над нерукотворной чашей, опуская в воду пальцы правой руки.

Бр-р-р-р-р! Холодная. Будто с ледника течет. Хотя, по нынешней жаре лучше не придумаешь. Я сделал глоток и… Выплюнул все обратно. На траву. Да уж, мед. Приторный настолько, что у меня свело зубы и челюсти разом, а в горле встал комок. Мэтт ехидно подытожил:

— Смотрю, и тебе местная водичка не по вкусу пришлась.

— Пожалуй. Хотя, если из городских колодцев вообще пить невозможно, придется терпеть эту.

— Наверное, вы к такой холодной не привыкли, — поспешно предложил свою версию событий Руми. — Вы подождите, пока чуть согреется: потом и попробуете.

Я попробовал, но впечатление оказалось еще хуже: сладость приобрела гнилостный привкус, живо напомнивший мне аромат подпорченного мяса. Что за напасть такая? Может, я заболел? Знаю, бывают такие болезни, во время которых самый лакомый кусочек проглотить невозможно, в лучшем случае он будет казаться пресным, как лепешка, испеченная в Неделю Очищения, а в худшем… Нет, о плохом думать не буду. Правда, должны еще присутствовать насморк и повышенная температура тела, а этих признаков недуга я у себя не нахожу. Списать все на усталость и раздражение, вызванное непредвиденной задержкой на пути? Или объяснить вкус воды теми рудами и каменными породами, через которые она пробила себе дорогу на свободу?

Ты как думаешь, драгоценная?

«Думаю, ты прав в обоих случаях…» — лениво высказала свое мнение Мантия.

Точно?

«Не вижу противоречий… Плохое настроение способно испортить удовольствие не только от пищи и воды, но и от других земных услад, а неся в себе пылинки разных веществ вода вольно или невольно вбирает в себя их качества… Все правильно…»

То есть, возникли обе причины?

«Вполне возможно…»

Но почему другие люди пьют эту воду без малейшего затруднения и находят очень приятной на вкус?

«Ты сам ответил на свой вопрос…»

Как это?

«Другие «люди»… Несмотря на полное внешнее соответствии, ты человеком не являешься и являться не можешь… А если вспомнишь, что твоя оболочка вмещает по меньшей мере двух, а если считать и меня, то целых трех разных существ, удивляться несколько отличным от людских норм реакциям странно, не находишь?..»

Пусть это будет правдой, но…

«Это и есть правда…» — перебивает Мантия.

Она меня не радует.

«А где ты видел, чтобы она хоть кого-то хоть когда-то радовала?..» — Хмыкает моя подружка. — «Погоди, ты еще с Зодчим Истины лицом к лицу не встречался: вот уж кто одним своим присутствием может вызвать потоки горючих слез!..»

Зодчий Истины? Это что за зверь?

«В самом общем случае это человек, впрочем, встречаются и представители других рас… Просто люди наиболее восприимчивы не только к внешним магическим полям, но и к полям чувств, пронизывающим пространство там, где есть хоть одна живая душа…»

Имеешь в виду что-то вроде моей «паутинки»?

«Да, крайне похожая вещица… Такие ниточки протягиваются от каждого существа, начиная с момента его зарождения, и остаются очень долгое время после смерти…»

Потому что, как и всякая нить, имеют два конца?

«Конечно… И второй конец нити, как правило, привязывается к другому человеку, а то и предмету или месту… Ты можешь почувствовать их, когда выпустишь в параллель свои… Попробуешь?..»

Прямо сейчас?

«Самое подходящее время!..»

Да, ты права, драгоценная.

Мы выехали на опушку леса, и Руми придержал лошадь, гордо поворачиваясь к нам с козел:

— Красивый город, правда?

Нарядно-белый пояс городских стен с пряжками-воротами. Сбегающие по холмам вниз-вверх, вниз-вверх, узкие улочки. Выцветшая черепица блеклых крыш под ярко-синим пологом неба, такого темного прямо над головами, что кажется: стоит немного напрячь зрение, и разглядишь звезды. Силуэты кораблей, замерших у причалов и редкие точки лодок в лазури моря, окутанного вуалью дымки, как невеста. И раскаленный солнцем воздух, звенящий не хуже клинка.

— Правда, — кивнул я.

Мэтт ничего не сказал, но и в его молчании чувствовалось если не восхищение, то признание красоты приморского города.

«А теперь взгляни на него изнутри…» — мягкий совет.

Конечно. Сейчас.

Я прикрыл глаза, и сознание, выступив из тени на свет, расплавилось и потекло вниз по улицам крохотными ручейками, с той лишь разницей, что не огибало препятствия, а проходило сквозь них.

Душа Вэлэссы тоже изнывала от жары и молила богов о ниспослании дождя на начинающую иссыхать землю, но мольба эта была терпеливой и смиренной, как еженедельное пение жриц перед алтарем, не имеющее целью немедленное исполнение просимого, а только удостоверяющее небесных жителей в непреходящем уважении жителями земными. Размеренное, сонное дыхание повсюду, от торговых рядов до окраин: и вдох длится целую вечность, и выдох невыносимо длинен и тяжек, так тяжек, что его окончания и хочется дождаться поскорее, и поневоле тревожишься, что вслед за ним не последует больше ничего. Вязкая дремота тел и душ, утомленных зноем, безразличная и унылая…

Одна из ниточек «паутинки» запуталась между моими спутниками, и я вздрогнул, наткнувшись на их поля, так разителен был контраст с объединенным полем Вэлэссы.

И Мэтт, и Руми дышали и чувствовали совсем в другом ритме: не менее жарко, но живо, бодро, даже жадно, делали вдох, не дожидаясь окончания выдоха, а не раздумывали, стоит ли еще напрягать легкие. Ни тени сна. Хотя… Я позволил еще одной ниточке обвиться вокруг Румена. Неужели показалось? Нет, мне пока рано упрекать себя в рассеянности, свойственной старикам: глубоко-глубоко, но зернышки дремоты прятались и там. Крохотные, едва заметные, слабенькие, как тлеющие угольки. Но если снабдить их подходящей пищей, они непременно взовьются вверх пламенем. Как любопытно… Наверное, эта «сонливость» свойственна всем местным жителям. Особенность природы. Качество крови. Да, похоже, так и есть.

***

— А сам не хочешь камни потаскать? — Поинтересовался Бэр, но сделал это только, чтобы «выдержать лицо», а не намереваясь препираться по-настоящему.

— Представь себе, нет, — ответил я. — Да и от работы на природе кроме пользы вы ничего не получите.

— На природе? — Простонал Хок. — Это не природа, а самая настоящая кузня! Дышать невозможно!

— Ну, пока у тебя хватает сил и дышать, и возмущаться, значит, не все так страшно.

— Ага, вы-то оба будете дремать в тенечке!

— Положим, дремать нам некогда: надо прибраться в доме, разобрать оставшиеся припасы и распределить их на как можно большее количество дней.

— Зачем? Мы же отправляемся на заработки, — сдвинул брови лучник. — Будут деньги.

— Они пойдут на оплату жилья.

— Ну не все же!

— Будете отлынивать от работы, все. До самой мелкой монетки.

— Сам бы попробовал… — пробормотал под нос Хок, а Бэр привел последний и самый весомый, как ему казалось, довод:

— Мне пальцы напрягать нельзя: я потом тетиву чувствовать не буду.

Я усмехнулся:

— Это верно. Для обычного лука пальцы должны быть понежнее. А вот для «радуги»…

Брюнет возбужденно раздул ноздри тонкого носа:

— У тебя есть «радуга»?!

— При себе, конечно же, нет. Но могу достать.

— Настоящую? Эльфийскую?

— Самую, что ни на есть.

— Обещаешь?

— Если не будешь лениться.

По азарту, разгоревшемуся в глазах Бэра, и тупой бы понял: лениться не будет. Скорее надорвется, но не упустит возможность обзавестись знаменитым эльфийским луком, прозванным «радугой» за свой изгиб и многоцветные рога.

— Что же мы стоим? Пора за работу!

— Не так быстро, — я попробовал приостудить мною же порожденный порыв.

— Что еще?

— Несколько указаний.

Оба парня, и Хок, и Бэр устало вздохнули, но изобразили на лицах внимание.

— Первое. Не перетруждаться и не гнаться за Руми: у него сноровка не чета вашей. Пусть вдвоем наберете меньше, чем он один, и то прок. Второе. С местными не задираться: не хватало нам еще оказаться в тюрьме за драку или оскорбление традиций. Вести себя спокойно и вежливо, понятно?

— Да! Можно идти?

— Минуту погодя. Третье. Не приставать к женщинам.

Лучник хлопнул ресницами:

— Какие женщины в каменоломнях?

— При желании, а также острой необходимости женщину можно найти и в пустыне.

— А ты что, искал?

— И нашел, как ни странно. Или она меня нашла…

…Ветер прогнал мимо спутанные кольца пустынной лозы, одарив странницу свитой песчинок, коготками прошелестевших по выщербленным плитам Эс-Лахар, Последнего Пути — дороги к обители тихой госпожи Шет.

Я хотел поправить полосу ткани, закрывавшую лицо от острых поцелуев песка, но жжение, вновь проснувшееся на сгибе левой руки, заставило забыть обо всем. Как отчаянно хочется почесать… Не могу терпеть. Больше не могу.

Собираюсь потереть зудящее место, но прежде, чем пальцы до него добираются, они встречаются с плетью. Фрэлл! Вся рука уже покрыта рубцами, и страшно подумать, сколько времени и дорогих мазей мне понадобится, чтобы их вылечить.

— Не смей! — Перекрикивая стонущий ветер, приказывает Вэш. — А то опять в кровь раздерешь!

— Что на одной руке кровь, что на другой — невелика разница!

— Я же не сильно!

Она делает вид, что сожалеет.

Обиженно кричу в ответ:

— Это тебе так кажется!

Йисини пожимает плечами: мол, для такого неженки, как я, и легкий шлепок подобен смертельному удару.

Да, по части привычек к тяготам и невзгодам кочевой жизни мне не сравниться с Огнеокой Вашади, и, честно говоря, до сих пор не понимаю, что заставило ее последовать за мной вглубь пустыни. Уж не желание же оплатить долг! Хоть мое нелепое появление на пороге постоялого двора и отвлекло внимание нападавших на женщину воинов, позволив йисини оторваться от стены и перевести глухую оборону в яростную контратаку, это все же не стоило дальнейшего риска, который сопровождал нас на всем пути от Аль-Майды до Джангара. Нас… А ведь я должен был идти один. Точнее, меня вытолкали за дверь и строго-настрого велели не возвращаться, пока не выполню того, что мне доверено. Не воплощу волю Шан-Мерга.

Верно говорят: век живи, век учись, а все равно помрешь дураком. Хоть я и провел в песчаных просторах Южного Шема уже почти два года, а так и не удосужился узнать, что означает принятие последнего вздоха умирающего. Вроде, как стать душеприказчиком, но есть одно маленькое неудобство, могущее оказаться большим. Пока в тебе живет этот самый вздох, он пузырится в твоей крови, как забродившее вино, время от времени прорываясь наружу. Сначала на коже появляется красноватое пятно, потом оно вспухает и рвется язвочками, вызывающими совершенно невыносимый зуд. А если чешется шея… Ох, лучше не вспоминать. Хорошо, что Вэш вовремя вернулась и, недолго думая, отправила меня в забытье посредством удара по затылку, а то я был близок к тому, чтобы собственными руками разодрать себе горло. С того дня йисини смотрела за мной во все глаза и при первой же попытке почесаться принимала меры. В своем стиле, конечно, поэтому живого места на мне оставалось все меньше и меньше.

Но была надежда (и она подтверждалась размерами последнего зудящего пятнышка), что конец моим мучениям близок. Я оплатил уже столько долгов Шан-Мерга, что сбился со счета. Некоторые из них стоили пары монет, другие потребовали напряжения и духа, и тела. Одного из «кредиторов», к примеру, мне пришлось убить, потому что он не поверил в прощение и кинулся на меня с саблей. А я в тот день так устал, что думал только о постели, и когда между ней и мной встал какой-то упрямец, тело ответило без участия разума: шаг в сторону, легкое сожаление и купец, напоровшийся на клык прямого газгарского кинжала. Помню, телохранители так и остались стоять вдоль стен в почтительном молчании, ибо тот, кто несет в себе последний вздох, неприкасаем, пока не исполнит свой долг до конца. Умные люди на Юге никогда не обнажат оружие и не прибегнут к яду или помощи убийц, пытаясь избежать участия в воле умершего, ибо нет ничего хуже, чем осквернить свое посмертие сим недостойным поступком…

— Это последнее святилище в Джангаре! — Снова соперничая в громкости голоса с ветром, крикнула Вэш. — Если и в нем нет того, что ты ищешь…

— Я продолжу поиски, только и всего. Тебе не надо идти за мной.

— Знаю! Но один ты не сможешь дойти!

Я промолчал, признавая ее правоту. Не смогу. Увы. Хотя полтора месяца странствий по пустыне добавили крепости телу, они же тлетворно действовали на дух. Я терял уверенность. Медленно, по капле, но терял. Особенно сейчас, когда оставалось войти в последнюю дверь. Где же она? Где? Неужели мне до конца своих дней придется бродить в чужих землях? И остановиться нельзя, потому что сутки промедления разжигают внутри огонь, пожирающий тело. Если цель выбрана неверно, кошмар повторится снова. Как я устал…

Вэш толкнула створку низкой двери (а в Южном Шеме двери традиционно открываются вовнутрь, чтобы иметь возможность выйти, если снаружи намело песка), и мы, сгибаясь в непреднамеренном наклоне, ступили в храм богини смерти.

Ни единого окошка. Весь свет — от расставленных на алтаре масляных ламп. Порыв ветра, ворвавшийся вместе с нами, всколыхнул лепестки огоньков, разметав по сводам святилища причудливые тени.

Ни подношений, ни дорогого убранства: зачем смерти золото и прочие блага? Из всей роскоши только статуя богини — женщины без возраста, терпеливо ожидающей, когда земной путь всех живущих окончится у ее ног. Спокойное, отрешенное лицо, печальная бледность кожи которого передана костяными пластинками. Слегка опущенный подбородок. Ладони, сложенные на груди и спрятанные в складках длинных рукавов. Она стояла здесь задолго до моего рождения и будет стоять после моей смерти, неизменная и уютная, как уютен дом, из которого уходят, чтобы потом всю жизнь искать обратную дорогу.

Но я никого не вижу, если не считать саму Шет. Неужели, путь был проделан зря? Нет, пламя ламп снова вздрагивает, и от дальней стены отделяется сгусток мрака, по мере приближения к нам обретающий человеческий облик.

Женщина в строгом черном покрывале, закрывающем фигуру от макушки до пят. Видно только лицо, сморщенное, как сушеный плод, покрытое ритуальными узорами, подобающими жрице. Когда-то они были ярко-алыми, теперь стали похожи на ржавчину, пылью задержавшуюся в складках кожи. Безмятежность и терпение ничуть не меньшие, чем у богини — вот, что читается в чертах и взгляде той, что идет навстречу.

Десять шагов. Девять. Они медленны и чинны, как удары сердца. Восемь. Семь…

И в тишине храма шепот, сорвавшийся с морщинистых губ, звучит громом:

— Мой… мальчик?

Какой еще мальчик? Она меня знает? Невозможно! Но шаги ускоряются, и сухая прохладная ладонь ложится на мою щеку.

— Шану… Ты все-таки пришел проститься со мной.

Лицо старухи светлеет, наполняясь радостью.

— Я ждала так долго, что перестала верить… А ты не забыл своего обещания. Ты всегда был хорошим мальчиком, Шану.

Тихий, легкий, как пушинка вздох, и худое тело начинает оседать. Я подхватываю его, бережно опуская на каменные плиты пола. Темный взгляд уже ничего не видит, но губы еще двигаются.

— Пожелай мне доброй дороги, мой мальчик…

Наклоняюсь, приникая губами ко лбу, иссеченному прожитыми годами.

— Доброй дороги… мама. Я жду тебя.

И она уходит, счастливо улыбаясь, потому что в конце пути окажется не одна.

Слезинки падают и пропадают в черноте покрывала, ставшего погребальным нарядом. Слышу за спиной удивленный голос Вэш:

— Так значит, это правда.

— Что?

Встаю и подхожу к йисини, украдкой вытирая уголки глаз.

— Его матерью была жрица Шет.

— Разве жрицы рожают?

— Очень редко. Если испросят дозволение богов. Но они платят за дерзкое желание слишком большую цену: хоронят своих детей.

Я обернулся и еще раз взглянул на обмякшее тело у алтаря.

Наверное, она была смелой, нет, отчаянной женщиной, если решилась познать радость материнства, зная о неминуемой расплате. Интересно, была ли моя мать хоть чуточку похожа на эту жрицу? Желала ли она моего рождения так же страстно? Платила своей жизнью во имя любви или по иной причине? Вряд ли когда-нибудь узнаю.

Фрэлл! Почему жжение все не унимается? Ведь это была последняя из волей Шан-Мерга! Или…

Вашади смотрит на меня рубинами своих глаз, пристально и непонятно.

Должно быть, на самом деле ее волосы белы, как снег, а кожа бледна, как у всех красноглазых, но йисини прячет свою необычность за красками и притираниями. Зачем? Она была бы прекрасна и в первозданном виде.

Последнюю мысль я рассеянно доверяю словам, и Вэш улыбается уголкам губ:

— Ты так думаешь? Тогда все будет легче, чем мечталось.

— Легче? Ты о чем?

— Я нравлюсь тебе?

Пальцы йисини ложатся на мои плечи, разбирая складки мекиля и стягивая его вниз.

— Нравлюсь?

Горячие губы касаются моей обнажившейся груди, потом сгиба руки, и зуд в ней начинает угасать, зато в другом месте…

— Что ты делаешь?!

— Я хочу быть с Шану, пока это возможно.

— Пока возможно?

— Его последний вздох все еще в тебе, и я заберу его. Но я жадная и вздоха мне будет мало…

Губы спускаются все ниже, и каждое их прикосновение, кажется, прожигает дыру в моей плоти.

— Я… это неправильно…

— Не бойся, тебе будет хорошо.

— Я не боюсь, я… М-м-м-м-м…

Ворох одежды под ногами. Руки Вашади, умелые, сильные и нежные. Шелк гладкой кожи, обжигающе-ласковый. Терпкий и тяжелый аромат распущенных кос. Сознание, взрывающееся мириадами звезд, ни одна из которых не может затмить две, кроваво-красные и пронзительные — звезды глаз Вэш, знающие, что им нужно, и терпеливо дожидающиеся момента, когда стон покинет мои губы, чтобы быть пойманным другими губами. Пойманным и растворенным в теле вместе с искоркой новой жизни…

Ты знала, чем грозит мне поступок Шан-Мерга?

«Знала…» — равнодушное признание.

До самого последнего… волеизъявления?

«Скажем, я догадывалась…»

И могла этого не допустить?

«Могла…»

Так почему же…

«Потому что помимо воли людской и божьей есть еще воля мира, который, если ему что-то втемяшится, хоть совершеннейшая ерунда, возьмет тебя за шкирку и сунет носом в блюдечко с молоком… Ты, конечно, больше расплещешь, чем вылакаешь, но и нескольких капель иногда довольно, чтобы получить нужный урок…»

Урок, значит… И в чем же он состоял? Что-то я никак не могу понять.

«Все ты понял, не хитри… Только задвинул полученные знания подальше, потому что пугался их и стыдился той формы, в которой они были преподнесены…» — снисходительная улыбка.

Да уж, стыдился. Как ты вообще допустила, чтобы…

«Любопытно, что тебя смущает больше: тогдашняя неопытность или то, что инициатива принадлежала женщине?..»

Не знаю. Возможно, и то, и другое. Это было… несколько неожиданно.

«Для тебя… А она ни в чем не сомневалась с того самого момента, как увидела тебя…»

И старуха — тоже. Они почувствовали присутствие духа Шан-Мерга, да?

«Разумеется…»

Но как ему удалось задержаться во мне?

«А где же еще храниться, как не в пустом сосуде?..»

Ну, это уж слишком! Хочешь меня оскорбить?

«Хочу внушить немного гордости… В те дни я была безгласной и бесправной…»

Неужели?

«Не перебивай! Да, именно такой, хоть ты и не веришь… Да, я могла ограждать тебя от внешней угрозы, если речь шла о магии, но…»

Ты нарочно позволила мне принять последний вздох?

«На самом деле, я даже хотела, чтобы ты его принял…»

Почему?

«Так ты мог на маленький шаг приблизиться к пониманию того, что иная смерть не заканчивает цепочку событий, а начинает ее… И в том нет совершенно никакой магии…»

И правда. Начинает. Вашади добилась того, чего желала. Сколько сейчас лет ее ребенку? Около восьми? Столько же, сколько Юлеми. Интересно, на кого он похож?

«Не на тебя, это точно…» — тихий смешок.

На мать?

«Отчасти… Белые волосы и красные глаза у людей появляются очень редко…»

Значит, он похож на отца.

«Как предначертано и осуществлено…»

И все же, с твоей стороны было жестоко оставлять меня один на один с…

«Истомившейся женщиной? А кто утверждает, что вы были одни?..»

Ты… подглядывала?!

«Конечно, нет: смотрела во все глаза!..» — невидимый рот явно растягивается до ушей в довольной ухмылке.

Ты…

— Это у тебя щеки на солнце обгорели или к ним кровь прилила? — Осведомился Бэр, участливо приподняв брови.

— Вы еще здесь? А ну, марш на работу!

***

Выпроводив гогочущих сорванцов (Румен участие в общем веселье не принимал, видимо, еще мало интересуясь постельными утехами в силу возраста и горы других забот, а вот брюнет и рыжик вовсю заливались смехом, представляя, что могло происходить в той самой пустыне, где я нашел женщину… хотя не думаю, что их фантазии хватило на все подробности), я отправился к ближайшему колодцу за водой. Раз уж не могу пить «сладкую», надо попробовать порченую. А то придется переходить на ром, как знакомый мне капитан.

Внешний осмотр показал только наличие мутной взвеси, в течение получаса оседающей на дно сосуда белесым осадком. Но вода прозрачной не становилась, напротив, приобретала заметный зеленоватый оттенок. Как будто в ней плавали мельчайшие частички тины. Впрочем, тиной она отдавала и на вкус, а еще казалась слегка подсоленной. Похоже, и в самом деле, тот пласт пород, в котором находятся водяные линзы, соприкоснулся с морем. Но не так уж противно пить эту воду. Непривычно? Да. Но не смертельно: я спросил Юлеми, и та подтвердила, что домашний скот поят из прежних колодцев, и животные чувствуют себя вполне хорошо. Да и для хозяйственных целей пользуются городской водой.

— Почему же люди рвутся пить именно ту, сладкую?

Девочка удивленно расширила глаза:

— Так она же вкуснее!

Логично. Зачем глотать через силу невесть что, если перед тобой разложены изысканные яства? Жаль только, что мне творения местного повара не нравятся…

Мэтт попробовал зеленоватую воду и кивнул:

— Пить можно.

— Что ж, тогда оставим все, что набрали, для Юли. Согласен?

Молчаливое пожатие плечами.

— Кстати, о девочке. Как у тебя обстоит с лекарским делом?

— То есть? — Темные глаза мага чуть сузились.

— Ты можешь определить, чем она больна?

Белобрысая голова устало качнулась:

— Да какая болезнь, о чем ты? Жрать у них дома нечего, отсюда и все недуги. Ей молока надо парного, фруктов, мяса жареного с кровью… Восемь лет, а выглядит совсем крохой.

— Считаешь, в этом все дело?

— А в чем?

Я не ответил, думая над словами Мэтта и поглядывая на ребенка, торопливо глотающего из чашки привезенную воду.

Действительно, крайне тщедушная. Наверняка, голодает, а в таком возрасте вынужденный голод может свести в могилу и совершенно здорового человека. Ну, ничего, парни немного подзаработают, да и лето почти у порога: подкормится, маленькая. Других способов помочь все равно не вижу…

Оставив мага и девочку дома отдыхать после праведных трудов по наведению относительного порядка (размели пыль по углам, да выкинули истлевшие тряпки), я повесил на плечо сумку и объявил, что удаляюсь на природу с целью приобщиться к мудрости предков. Жадный взгляд Мэтта свидетельствовал, что белобрысый тоже не прочь взглянуть, какие чудеса прячутся за обложкой покусавшей его книжки, но возражений не последовало: кому, как не магу понимать, что личные записи неприкосновенны.

Свернув по берегу вправо от портовых построек, я потратил битых три четверти часа, но нашел ложбинку, из которой недавно ушло солнце, и расположился на не успевших сильно нагреться, но и не промозгло сырых камнях, которые из-за близости моря каждую ночь наверняка покрывались потом росы.

Несмотря на ранний час, воздух уже казался похожим на горячий сироп. В тени береговых холмов еще можно было дышать, но представляю, как тяжело будет парням в каменоломне. Там ведь еще и пыли целые тучи… Надеюсь, меня не слишком сильно возненавидят. Хотя, Бэр после моего опрометчивого обещания снабдить его эльфийским луком, будет стараться за двоих. И придется держать слово. Что ж, пойду на поклон к Кэлу или Кайе: уж они-то знают, где взять «радугу». Лучше, конечно, было бы сделать на заказ… Ладно, потом подумаю, а сейчас займусь делом.

Я достал из сумки книгу и открыл на первой странице.

«Три Стороны Зеркала» — представилась она мне, подмигивая кривой припиской, сделанной, судя по всему, отнюдь не автором: «А нужна ли тебе Третья Сторона, если ты и с двумя первыми не справился?».

Хм. Выглядит, как предупреждение. Но если Ксо уверен, что мне нужно прочитать книгу, прочитаю. Я ведь не обещал вникать в прочитанное? Не обещал. Только пробегусь глазами и…

Но «пробежаться» не получилось: чтение захватило меня целиком и полностью. И не в последнюю очередь этому способствовала раскинувшаяся передо мной изумрудно-зеленая гладь застывшего моря.

***

«Взгляни на зеркало, мой друг. Что ты видишь? Нет, не так! Я же просил посмотреть НА, а не В! Неужели трудно понять разницу? Трудно? Тогда послушай, в чем она состоит, и не спеши перебивать, пока не дослушаешь до конца.

Что есть зеркало? Предмет, позволяющий тебе увидеть, кто ты есть. Не разглядеть цвет волос и форму носа: это ты можешь узнать и без помощи зеркала, но отражающий всего тебя целиком, со всем внешним и внутренним, тем, о чем ты даже не подозреваешь. Но я говорю не о полированной пластине, которую красотки вешают на стену, чтобы любоваться собой. Я говорю о зеркале глаз. Только во взгляде, обращенном в твою сторону, ты можешь увидеть себя без прикрас.

Но не следует целиком доверяться чужому мнению на свой счет. Что делает зеркало? Оно поглощает исходящий от тебя свет и отправляет его обратно, однако даже на самой гладкой поверхности обязательно найдется хоть крохотный, да изъян, и искажения неминуемы. И только от мастерства и мудрости смотрящего зависит, станут ли легкие тени, вплетающиеся в отражение, грозовыми тучами, или же рассеются подобно утреннему туману.

У настоящего зеркала — зеркала жизни всегда три стороны, и первая из них — место и значение, которое ты имеешь в пространстве. Когда ты появился на свет, Пряди сплелись между собой, порождая узор, похожего на который не существовало и не будет существовать более… Вторая сторона — твое влияние на земли и души, в которых ты оставляешь свой след, ибо нельзя пройти по лугу, не приминая траву, и невозможно узнавать мир и населяющих его существ, не испытывая и не вызывая в ответ каких-либо чувств. Именно вторую сторону показывают взгляды, устремленные на тебя. Но твое понимание их значения образует третью сторону, самую опасную. Ведь так легко ошибиться, приняв свет в чужих глазах за отражение собственного света…

Есть то, каким тебя видят. Есть то, что видишь ты. И есть то, что есть, независимое и не скованное границами. И чтобы стать самим собой, нужно слить Три Стороны воедино, сохраняя качество каждой. Это не только кажется трудным: это очень трудно. Но оно того стоит, потому что, обретя целостность, нарушенную при рождении, когда Нити Гобелена приняли новый узор, ты узнаешь истинную цену себе и своим желаниям, а без того невозможно остаться невредимым в ожесточенной войне с Правами и Обязанностями.

Их тоже трое, замечаешь? Права, данные нам, но вовсе не в дар, а всего лишь с отсрочкой платежа. Обязанности, постепенно выступающие из тени на свет и связывающие нас с миром невидимыми, но крепкими цепями. И веления наших сердец, противоречащие и той, и другой стороне. Как примирить их друг с другом? Как сделать исполнение обязанностей менее болезненным, а пользование правами — радостным? Как научиться искренне желать, защищать и служить? Одинакового для всех пути из этого лабиринта не существует. Ищи и найдешь. Только помни, что путь и ты — единое целое, не терпящее разделения. И делая шаг в сторону, ты разбиваешь прежде всего себя.

Даже в искусстве поединка есть три свои стороны. Можно отражать удары противника, самому становясь его зеркальным повторением. Можно, заглянув глубже, узнавать мысли сражающейся против вас стороны и предугадывать каждый ее шаг, идти чуть впереди… Но высшей ступени мастерства достигает тот, кто, пропустив через себя душу своего врага и познав его сокровенные чаяния, не отвечает ударом на удар и не опережает атаку, а вынуждает противника действовать так, как сам того желает. Тот, кто способен сам стать Третьей Стороной…»

***

Время перевалило за полдень, и я с сожалением закрыл книгу. Пора возвращаться. Хотя бы для того, чтобы утихомирить урчащий желудок, не желающий насыщаться словесной мудростью. Но идти обратно тем же путем… Сварюсь живьем. Нет, лучше поднимусь в холмы и в тени рощиц дойду до городских стен.

Не я один выбирал эту дорогу: тропа была широкой и хорошо утоптанной, даже вытоптанной. По крайней мере, трава, имевшая глупость прорасти там, где с удовольствием ходят люди, наверняка, не раз пожалела о своем поступке, потому что желтела и сохла не столько от зноя, сколько от шагов прохожих.

Ажур древесных крон, вовсю зазеленевших и благодаря этому способных на отбрасывание довольно сносной тени, играл со зрением плохие шутки: в чехарде темных и светлых пятен не всегда можно было увидеть неровности лесной подстилки, и я вынужденно замедлил темп ходьбы. Впрочем, возможно именно неторопливость и спасла мне жизнь, поскольку стрела вонзилась в землю в трех шагах передо мной, а не ближе, говоря о намерениях стрелка примерно следующее: предлагаю остановиться и поговорить.

Я оценил угол наклона, под которым глашатай переговоров встретился с землей. Стреляли не сверху, и то радость: не надо задирать голову, пытаясь разглядеть, кто прячется в листве. Правда, стрелок вряд ли выдаст себя, если только не решит сменить место засады. Ну, на этот случай у меня всегда есть «паутинка», способная безошибочно указать, сколько живых душ находится вокруг да около.

Густая тень неохотно отпустила коренастую фигуру, облаченную в буро-зеленое тряпье. То есть, одет человек был вполне привычно, но поверх куртки болталась накидка с живописно изодранными краями. И как ему не жарко? Ни за что не стал бы таскать на себе лишний отрез ткани. Впрочем, Егеря привычны и к холоду, и к жаре, а в том, что вышедший мне навстречу мужчина был Егерем, я не сомневался.

Подразделение Тайной Стражи, состоящее из воинов, умеющих только одно: выполнять приказы. Любые. Связанные с решением проблем силовыми методами, как правило. Очень верное разделение, кстати, потому что умение отдавать правильные приказы и умение с точностью им следовать редко соседствуют в пределах одного и того же существа. За примером даже не нужно далеко ходить — достаточно посмотреть в зеркало. Фрэлл! Кажется, я основательно заблудился, но не в трех соснах, а в Трех Сторонах…

Примерно сорок лет, широкоскулое лицо, тяжесть нижней части которого скрадывается аккуратно постриженной бородой, а складка губ прячется под густыми усами. Темно-русые волосы блеснули рыжиной, когда капюшон накидки был снят. Говорят, что растительность на лице заводит тот, кто не находит свои черты достаточно мужественными… Ерунда. Егеря, работающие «в поле», сплошь и рядом бородачи, потому что зимой лицо не так мерзнет, а летом щетина помогает защититься от всяческого гнуса, норовящего впиться в кожу. Точно так же густые брови не дают капелькам пота попадать со лба в глаза, хотя в целом впечатление о заросших волосами людях создается, скажем прямо, пугающее. Впрочем, Егерей стоит бояться. Если за душой есть грешки.

— Кто ты и что делаешь в этих местах? — Спросили меня.

Сильный голос, но излишне бесстрастный, словно его обладатель встревожен настолько, что старается убедить окружающих и, прежде всего, себя самого в отсутствии повода для беспокойства. Ни тебе любопытства, ни скуки, жаждущей рассеяния: а ведь вряд ли у этого мужчины много развлечений во время несения службы. Гораздо более любопытно, что ОН здесь делает, а не я. Уж не отряд ли это Егерей, занятый охраной месторождения «Слез Вечности»?

Впрочем, надо поддержать беседу:

— Дожидаюсь установления погоды, пригодной для мореплавания. Такой ответ вас устроит?

Легкий кивок:

— Он ничем не хуже прочих. Только неполный. Я жду полного ответа.

Спокойствие не сменило основного тона, обогатившись лишь еле уловимым оттенком сожаления. Скорее всего, Егерь сейчас думает: «Угораздило же нарваться на любителя пошутить… И что мне теперь с ним делать? Сразу прикончить или чуть погодя?» Уверен, отпущение меня восвояси в планы мужчины не входило: в этом случае он просто дал бы мне пройти мимо, не выдавая своего присутствия. Значит, есть приказ задерживать прохожих. Цель? Опрос для выявления новых нелестных определений для царящей жары? Сомневаюсь.

— Вам нужно знать мое имя?

— И род занятий. Хотя он и так очевиден.

— Что вы говорите?

— Хватит прикидываться дурачком! Если я в течение трех вдохов не получу внятные сведения… Догадываешься, что тебя ожидает?

Еще бы. Тут и умным не надо слыть. Выложить всю историю? Боюсь, в такую чушь никто не поверит. Егерь ждет либо очень простого и безобидного ответа, либо… А это идея.

Драгоценная, ты помнишь форму и рисунок медальона, который пытался мне всучить Рогар?

«Да… До мельчайшей черточки…»

Мой серебряный друг может его повторить?

«Ты задумал… Только будь осторожен!..»

Как всегда, драгоценная.

Правая ладонь привычно онемела.

— Надеюсь, ваш стрелок не сглупит?

— Пока не последует приказ.

Думаешь, что успокоил меня? Как же! Знаю я, как быстро и незаметно ты можешь подать нужный знак, и предупреждаю только из намерения насторожить, поскольку настороженный человек, как это ни странно, реагирует на происходящие события с некоторой задержкой. Уместнее быть спокойными и немного расслабленным: вот тогда сумеете отразить атаку, потому что рябь приближения угрозы лучше всего заметна на застывшей воде.

Поднимаю правую руку и медленно разжимаю пальцы. Не знаю, что именно видит мой противник-собеседник, но его веки вздрагивают, выдавая удивление и разочарование. Последнее вызвано, полагаю, только тем, что меня теперь уже нельзя ни убивать, ни отпускать просто так, а надлежит поставить в известность относительно причины задержания, выслушать мои соображения по этому поводу и только потом, в зависимости от ситуации, решать: устраивать кровопролитие или нет.

Кто-то недоволен придворными церемониями? Воинский устав куда тягостнее! Хотя и в нем есть свои неоспоримые преимущества. Например, подчинение старшим по званию.

***

Капитан Хигил, как я и предполагал, являлся командиром отряда Егерей, выделенного для охраны территории, на которой находили tyekk’iry — брызги Силы из Колодца Западного Предела. Сухо и коротко ознакомив меня со своим назначением, бородач умолк, ожидая ответной любезности, и я растерянно поднял брови:

— Вы что-то желаете узнать?

— Не смею настаивать, но… Я не был уполномочен встретить в этих местах Мастера. Ваша цель…

— Я исполняю личное поручение ректора Академии. Этого вам достаточно?

— Да, милорд, разумеется.

Мой ответ нисколько его не удовлетворил, но упорствовать в дальнейших расспросах капитан не мог, потому что формально находился на гораздо более низкой ступени иерархии, нежели я.

С какой стороны ни погляди, поступок был совершен опрометчивый: кто его знает, как должны вести себя настоящие Мастера? Передо мной маячил только один образец для подражания — Рогар, но почему-то смутно думалось: не все его коллеги столь же просты в обращении и шутливы. Наверное, по большей части они заносчивы и высокомерны, потому что имеют право на подобное поведение, заслужив его своими деяниями, ведь даже очень благородные и справедливые люди, получая в руки власть, практически ничем не ограниченную, меняются в худшую сторону. Хотя действуют, несомненно, из лучших побуждений, стремясь облагодетельствовать тех, кто по их мнению нуждается в помощи и защите. Знаю, сам набил на этом не одну шишку, порываясь творить добро, особенно, когда о нем никто не просил… Ладно, выберусь как-нибудь. Не убили сразу, и то хорошо. Правда, при теперешнем раскладе лишить меня жизни стало значительно труднее, нежели прежде.

— Это поручение не имеет отношения к вам и вашим задачам. Можете считать меня простым прохожим.

— Но мое мнение ничего не изменит, не так ли, милорд? — С легкой горечью в голосе заметил капитан.

Не верит. И не будет верить, как бы я не старался убедить его в своей непричастности к местным неурядицам. Сто против одного, думает: меня прислали для надзора за Егерями. Ох… Кажется, я взвалил на себя лишний груз. Стало быть, должен нести.

Я скрестил руки на груди, стараясь выглядеть одновременно доброжелательно и строго. Рогару подобная мина на лице удается без малейшего труда, а о результатах моих потуг придется догадываться только по реакции собеседника. По зеркалу его глаз.

— Почему вы покинули вверенный вам пост?

Ну вот, совсем другое дело! Даже усы выглядят расслабленно. За что ненавижу воинские обычаи, так именно за это! Как только появляется вышестоящий офицер, принятие решений по всем вопросам радостно и быстро переваливается на него. Да, он не будет сам следить за чистотой нужников и сытностью еды на полевой кухне, а поручит кому-нибудь, но все равно останется в ответе. Старшим. Фрэлл! Капитан ужаснулся бы, узнав, насколько я далек от того места, которое он мне отвел в своем воображении.

— Я получил донесение от полевого агента в Вэлэссе и прибыл на встречу с ним.

— И? Встреча состоялась?

— Не так, как мы рассчитывали. Агент умер, не успев ничего сообщить.

— Когда это произошло?

— Сегодня на рассвете.

— Почему же вы встали лагерем, а не вернулись обратно?

Капитан сделал паузу, явно подбирая слова, чтобы точнее выразить свои опасения.

— Дело в том, что некоторое время назад он заболел.

— Чем?

— Этого мы не знаем. Но болезнь, несомненно, явилась причиной смерти, и если она будет распространяться, а последние донесения указывают, что сходными недомоганиями страдают и другие жители Вэлэссы.

Я нахмурился.

— Думаете, мор?

— Мы не знаем.

— Но, возможно, скоро будем знать! — Заявила женщина, откинувшая полог палатки и подошедшая к нам.

Высокая, худощавая, с уверенными, жестко фиксирующимися движениями: видимо, занимается тем, что требует точности и твердости в исполнении. Загорелая кожа отливает желтизной, черты лица резковаты, нос слишком длинен и вкупе с иссиня-черными волосами напоминает о вороне. И глаза такие же, как у птицы: круглые и внимательные. Одежда не слишком уже молодой, но далекой и от увядания дамы ничем не отличается от костюмов ее спутников: те же штаны со шнуровкой, рубашка, довольно плотно облегающая тело, с высокими манжетами, короткие сапоги, чулком сидящие на ноге. Накрыть все это сверху маскировочной накидкой, и получится еще один Егерь. Впрочем, она и так к ним принадлежит. Но какие задачи выполняет? Не сражается же в первых рядах.

— С кем имею честь говорить?

— Это Нэния, наш лекарь.

— Мне не доводилось раньше видеть Мастера так близко, — с непосредственностью ребенка заявила брюнетка. — Но я всегда думала, что добиться столь выского титула в таком… молодом возрасте невозможно.

— И это говорит человек, который только и делает, что спасает жизни? Уж вы-то должны знать, госпожа, что для сердца, в котором пылает огонь, нет ничего невозможного!

Женщина опустила ресницы, потом снова взглянула на меня. С интересом, который вовсе не воодушевил капитана: Хигил проследил ее взгляд и с трудом удержался от восклицания, полагаю, в мой адрес и совершенно нелестного. Вроде того, что нечего отбивать чужих подружек.

Ну, я тоже хорош: парней предупреждал, а сам не ведаю, что творю. Но в чем моя вина, если вежливое и искреннее уважение принимается собеседницами едва ли не за признание в безоговорочной симпатии? Конечно, женщинам такая мысль всячески льстит: неважно, насколько невзрачен тот, кто тебе кланяется, значение имеет сам поклон.

— И все же… — Она сделала вид, что пропустила комплимент мимо ушей, но губы предательски дрогнули, стараясь справиться с торжествующей улыбкой: наверное, иного отношения к себе лекарка, слегка испорченная повышенным вниманием окружающих ее мужчин, и не ожидала. — Трудно представить, какие заслуги помогли вам получить титул Мастера.

Я с трудом удержал вздох в груди.

Вот теперь ситуация осложнилась почти убийственно. И дело не в проницательности, свойственной всему женскому роду, угадывающему истину по несуществующим признакам… Не люблю, когда на мне отрабатывают очарование. Наверное, по той простой причине, что женщины, которых я знал с первых дней своей жизни, добились моего восхищения совершенно противоположным образом: не тратя на меня времени и сил, разве только, чтобы выразить презрение. Болезненный опыт детства и юности не прошел даром: в любом словесном поединке между мужчиной и женщиной я вижу игру, имеющую одну-единственную, прямую и ясную цель (благо возможностей для наблюдения и анализа у меня было предостаточно). Но знание правил и умение играть — еще не повод потакать чужому самолюбию. Своему, кстати, тоже.

— Поверьте, госпожа, даром мне не досталось ничего.

В моих словах не было ни тени лжи, и Нэния это почувствовала:

— Простите… Кажется, я была излишне настойчивой?

— Вы вели себя весьма достойно и в полном соответствии со своим положением, — спешу успокоить лекарку, которая хоть и не может безоговорочно поверить в мое «мастерство», но не хочет неуместной дерзостью принести неприятности своим сослуживцам, поскольку оскорбление Мастера способно повлечь за собой все, что угодно. Со стороны самого Мастера, конечно же, и со стороны иных официальных лиц.

Она кивает, словно принося и одновременно принимая извинения, а я продолжаю:

— Если взаимные приветствия закончены, хотелось бы ознакомиться с причиной вашего нахождения здесь. Это возможно?

— Разумеется! Прошу вас… Мастер.

Лекарка широким жестом пригласила меня первым ступить под полог палатки, что я и сделал, надеясь избавить глаза от яркости солнечного дня. Наивный! Внутри было светло, как днем. И даже светлее.

***

Впрочем, масляные лампы, на корпусах которых были закреплены кусочки зеркал, отражающие и направляющие свет в нужное место, добавляли тепла к уже имеющемуся, а потому тяжелый вздох все-таки вырвался наружу, и Нэния понимающе ухмыльнулась:

— Да, здесь немного жарковато… Хотите воды? Ребята совсем недавно ходил к источнику, и она не успела нагреться.

— Нет, спасибо. Чем больше пьешь на жаре, тем больше хочется… Предпочитаю справляться со зноем другими способами.

— И как, получается?

— Представьте себе. Если какое-то время потерпеть и не вливать в себя лишнюю жидкость, можно довольно долго обходиться без питья. Да и потом для восстановления потребуется совсем немного влаги.

— А я не могу отказать себе в удовольствии.

Она поднесла кувшин к губам и сделала глоток, слишком большой, чтобы удержать во рту: струйки воды скользнули с уголков губ на подбородок, пробежались по длинной шее и исчезли за расстегнутым воротом рубашки. При известной доле воображения можно было представить, как они прокладывают себе дорогу между небольшими, но упругими полушариями, по межреберной ложбинке, плоскому мускулистому животу… М-да. Не о том я думаю, совсем не о том. А мысли отражаются во взгляде и становятся достоянием остального мира. В частности, лекарки, довольно поглядывающей на меня поверх кувшина.

Не знаю, какой реакции она ожидает, но с удовольствием досматриваю спектакль до конца, который знаменуется легким (разумеется, неслучайным) покачиванием посудины и горстью воды, выплеснувшейся на грудь женщины и прижавшей мгновенно вымокшую ткань к телу. Угу. Небольшие: каждая с лихвой поместится в ладонь. Даже в ее ладонь, стянутую тесной перчаткой.

— Надеюсь, госпоже стало прохладнее?

— Чуть-чуть. Но здесь столько огней…

Улыбаюсь в ответ на ее игривую улыбку:

— Если вам не хватает мужского внимания, так и скажите: обещаю, что не стану уважать вас меньше, чем сейчас. Но право, некоторые вещи уместнее в спальне, а не на службе.

— Пожалуй, вы все-таки заслуживаете своего титула, — задумчиво признает Нэния, подходит к сооружению, установленному посреди палатки, и сдергивает покрывало.

На деревянных щитах стола, обитых «рыбьей кожей», в окружении слегка повядших, но безупречно зеленых кустиков полуденника [31]покоится обнаженное тело.

Мужчина средних лет, хорошо сложенный, при жизни, видимо, уделявший большое внимание развитию своей мускулатуры. Волосы светлые, почти прозрачные, из-за чего кажется, что вместо прически на голове примостилась медуза. Черты лица слегка оплывшие, но это может объясняться и вздутием тканей на жаре. Хотя…

— Как давно наступила смерть?

— Около десяти часов назад, — последовал четкий ответ: лекарка, наконец-то, сбросила маску куртизанки и вернулась к своему истинному призванию.

— Странно.

— Что именно вам кажется странным?

— Полагаю, внешний вид с тех пор не претерпел изменений?

— Совершенно верно.

— И… я не чувствую запаха гниения.

— О да, запах отсутствует. Впрочем, нередки случаи, когда…

— Разве здесь абсолютно сухо? — Вспомнил я страницы подсунутых Ксарроном книг. — Ваше присутствие. Вода, которую вы пьете. Дыхание других. Нет, разложение должно было бы начаться.

Нэния пожала плечами, наклоняясь над трупом и беря со стола скальпель:

— Проверим?

— Извольте.

Она коротко и чуть удивленно взглянула на меня. Почему это? Я должен был поступить как-то иначе? Может быть, сбежать на условно-свежий воздух? А, понял: вскрытие мертвых тел, судя по всему, не входило в перечень любимых зрелищ остальных Егерей, и лекарка занималась своей работой одна. Бедняжка… Как же ей, наверное, печально и скучно находиться один на один с покойником, который, конечно, слушает внимательно и уважительно, но ничего не сумеет сказать в ответ… А может, и сумеет. Если знать, как спрашивать.

— Плохо, когда смерть наступает изнутри, — заметила Нэния, примериваясь к грудной клетке мертвеца.

— Согласен: если бы у бедняги был размозжен череп, нам с вами не нужно был бы гадать, какие причины заставили его покинуть сей суетный мир.

Лекарка хмыкнула, сделала первый разрез, раздвинула кожу и подкожные ткани.

— Вы сведущи в строение человеческого тела, Мастер?

— Возможно, менее чем вы, но кое-какое представление имею.

— Взгляните. Вас ничего не удивляет?

Я обогнул стол и занял место напротив Нэнии, в свою очередь, склоняясь над трупом.

Фрэлл! Я не так уж много видел в своей жизни распоротых животов, но запомнил их цветовую гамму: желтовато-красные тона, и никак уж не бледно-зеленые.

— Этому есть объяснение?

— Возможно, но я пока его не знаю, — качнула головой лекарка и принялась за исследование внутренних органов.

Кишечник, желудок, печень и прочая порадовали нас всеми оттенками молодой зелени, изредка переходя к голубому. Попытка извлечь мочу успехом не увенчалась. Точнее, Нэния получила в свое распоряжение комок слизи, но его густота заставила и без того близко расположенные брови женщины сдвинуться еще ближе. Легкие трупа своим цветом мало отличались от прочих уже явленных свету органов, разве что, выглядели слегка съежившимися. Но самым занимательным был вовсе не странный цвет всего того, что пряталось под кожей. Больший интерес вызывал совсем другой факт: из разверстого тела не вытекло ни капли крови. Я спросил у лекарки, как такое возможно. Она хмуро сузила глаза и рассекла скальпелем самый большой сосуд из тех, по которым течет животворящая жидкость, а в следующий момент мы недоуменно взглянули друг на друга.

Точно повторяя размеры и очертания русла, перед нами предстала полупрозрачная студенистая нить, сохранившая свою форму даже покинув пределы сосуда, в котором содержалась.

Первой свое удивление выразила женщина:

— Быть такого не может!

— Не может, но есть, — растерянно подтвердил я.

— Что все это значит?

— Понятия не имею. Будем продолжать?

Нэния зло выдохнула и принялась за голову покойного.

Ничего приятного для взгляда в разрезании и сдвигании кожи с целью добраться до черепной кости не было, но отсутствие крови создавало впечатление, что перед нами на столе лежит кукла, а не человек, некогда бывший вполне живым.

Те же студенистые капельки и ниточки, совершенно не желающие течь, обнаружились и на поверхности, и внутри мозга, ничего не проясняя. Нэния устало собрала всю требуху и набила ею распоротое тело.

— Пусть копаются, если захотят… Я ничего не понимаю.

Она стащила с рук выпачканные слизью перчатки, швырнула их рядом с трупом и опустилась на стул, разминая уставшие пальцы.

— Первый раз вижу такое.

— Где-нибудь описывались подобные изменения?

— Насколько знаю, нет. Конечно, с течением времени тело меняет свои свойства, но… Во-первых, смерть наступила слишком недавно, чтобы внутренности успели изменить свой цвет, а во-вторых, они совсем не утратили своих качеств. Вы заметили, мышцы по-прежнему упруги?

Я подошел сзади и положил ладони на плечи лекарки.

— Да, заметил. А вот кое-кому не помешало бы расслабиться… Не возражаете?

Я сделал пальцами несколько массирующих надавливаний.

— О… нет.

Женщина опустила подбородок на грудь, предоставляя в мое полное распоряжение сухие и твердые как камень мышцы.

Ритмичные движения — самый подходящий аккомпанемент для разговора, не требующего слов. Разговора с моей подружкой.

Мне не нравится этот труп.

«Если бы было наоборот, я бы начала тревожиться, а так все в порядке…» — не преминула пошутить Мантия.

Не смешно. Все происходящее очень серьезно, не находишь?

«Если ты так решил, конечно, серьезно… Хотя в любой, даже самой скучной вещи можно отыскать крупицу веселья…»

Что может быть веселого в смерти?

«Например, возможность отдохнуть от земных трудов… Чем не повод для радости?..»

Неубедительно.

«Экий ты ворчливый сегодня…» — Фальшиво сокрушается подружка.

Что произошло с беднягой?

«Откуда я знаю?..»

Ты помнишь больше меня! В старых хрониках или еще где не встречалось ничего похожего?

«Не стоило бы, наверное, торопиться с признанием, но… На ум не приходит ни единого случая…»

Жаль.

«Почему?..»

Если это болезнь, она может быть заразной. Верно?

«То, что приходит извне, менее опасно для тебя, чем рожденное внутри… Истинная боль идет из глубин тела, а не снаружи…» — следует туманное пророчество.

Я волнуюсь не о себе.

«Я понимаю… Но не слишком ли ты спешишь? Возможно, все это не представляет опасности… В любом случае, ты еще не обладаешь всей полнотой сведений…»

Спасибо за напоминание, драгоценная!

Оставив Мантию дуться и вздыхать, обращаюсь с вопросом к лекарке:

— По словам капитана, агент заболел некоторое время назад. Он описывал симптомы?

— М-м-м-м-м… Слабость. Вялость. Ослабление зрения и других чувств. Но все это проявилось относительно недавно, — промурлыкала Нэния, нежась под прикосновениями моих пальцев.

— И удивительным образом совпало с установлением жары, в которую нередки все перечисленные явления … Что же заставило его отправить донесение?

— Он сообщал, что помимо ослабления реакций временами перестает чувствовать свое тело: тепло или холод, боль от порезов, прочие повреждения. Теряет контроль.

Перестает чувствовать… Занятно. Давай-ка взглянем на Кружева.

Мантия с готовностью спустила меня на второй Уровень Зрения, а точную настройку помогло сделать находящееся в непосредственном контакте с моим руками тело Нэнии, испещренное алыми и белоснежно-золотыми узорами. Но когда я перевел взгляд на покойника…

Фрэлл! Хотел бы я знать, что ЭТО такое.

Кружево Крови никуда не делось: присутствовало, родное, только ручейки остановили свой бег, превратившись в густой кисель, не только оставшийся в сосудах, но и пропитавший собой все ткани, через которые проходит на своем пути кровь, поэтому рисунок казался мутным и смазанным. Кружево Разума тоже выглядело расплывчатым, но совсем по другой причине. Потому что стало двойным. По первому, природному, вились ниточки наносного, повторяя его ход, но не в абсолютной точности, что и позволяло заметить присутствие лишней структуры.

Откуда оно взялось? Сформировалось само? Слишком чудесно, чтобы быть правдой. Магия? Кроме слабого фона лекарки, без сомнения, практикующей чародейские приемы, в палатке нет ничего волшебного. Каким же образом…

— Спасибо, — Нэния потянулась и встала, неохотно убирая плечи из-под моих ладоней. — Надо завершить начатое, а то как-то нехорошо оставлять парня в непотребном виде.

Лекарка сдвинула края разреза, наскоро прихватив их через край суровой ниткой, и, во избежание нарушения достигнутой целостности, черпнула немного Силы из болтающейся на поясе «шкатулки», чтобы запечатать шов…

Икоту я подавил еще до выхода наружу, только почувствовав удары ее кулачков в груди, но от сдавленного визга Нитей свело зубы. А мгновением позже мои барабанные перепонки оказались на грани разрыва, потому что Нэния истошно закричала. Впрочем, кто бы не закричал на ее месте? Даже привычный ко многому человек вряд ли сохранил бы спокойствие, когда только что разрезанный и вновь зашитый труп сел, ухватился за запястья не успевших отдернуться рук и что-то промычал в складки кожи, свисающей на лицо с распиленного черепа.

Правда, сего порыва хватило ненадолго, и покойник вновь рухнул на стол, потянув за собой лекарку, а я, к стыду своему, помедлил выручать испуганную женщину из лап восставшего мертвяка, потому что одновременно с началом движения последнего почувствовал еще один всплеск очень похожей волшбы. Совсем рядом. В кувшине, из которого пила Нэния.

***

Трясущуюся в ознобе ужаса лекарку закутали в походное одеяло и увели в другую палатку, а капитан Хигил грозно взглянул на меня:

— Что произошло?

— Маленький сеанс практической магии. А точнее, одной из ее наименее привлекательной разновидностей.

— Говорите яснее!

— Госпожа лекарь только что и весьма успешно провела поднятие мертвяка.

— Что?! Это невозможно! Нэния…

Взгляд капитана стал еще глубже и суровее.

— Она не пострадала, если вас беспокоит ее самочувствие. Или… А, вы удивляетесь, как она смогла сыграть роль некроманта, если не владеет магией на соответствующем уровне и в надлежащем объеме? Очень просто. Кто-то позаботился об удобстве. Конечно, не в расчете на уважаемую госпожу Нэнию, а, скорее, на себя самого. Поставил, так сказать, опару, чтобы в нужный момент сразу испечь хлеб, а не смешивать муку с дрожжами.

— Что вы хотите этим сказать?

Я почесал взмокшую под воротником рубашки шею. Совсем неподходящая для лета одежда, надо обзавестись чем-то полегче.

— Пока могу сказать только одно: при жизни лежащий перед нами человек подвергся некоему воздействию, которое после смерти обеспечило возможность поднятия трупа малыми вливаниями Силы. Проще говоря, это заготовка, о которой мечтает любой некромант. И похоже, кто-то не удовольствовался мечтами, а претворил их в жизнь. Или в смерть. Как вам больше нравится?

— Ваши шутки… — Скривил губы Хигил.

— Я не шучу. Вы даже представить не можете, капитан, насколько я сейчас серьезен. Если мои предположения верны, у нас с вами очень большая проблема. Целый город потенциальных клиентов труповода.

— Вы… уверены? — Кажется, мрачность моих мыслей все же передалась Егерю.

— Еще нет, но, скажем, я в полушаге от полной уверенности.

— Что следует предпринять? Установить оцепление? Я сейчас же сниму посты с…

— Ни в коем случае! — Мой окрик заставил капитана вздрогнуть. — Возможно, это только на руку злоумышленнику, отравившему Вэлэссу, ведь для поднятия мертвяков требуется Сила, а «Слезы Вечности» подходят не хуже всего прочего.

— Значит…

— Не ослаблять охрану больше, чем она ослаблена сейчас. Для оцепления хватит и имеющихся сил.

— Позвольте не согласиться: моих людей недостаточно, чтобы…

— Нужна всего лишь «полоса отчуждения».

— Но кто ее проведет? В моем подчинении всего два мага, и оба заняты на охране «Слез».

— Зато маг есть у меня. В городе.

— Но он может быть зараженным.

— Нет. Мы провели в Вэлэссе не более суток, а этого времени явно недостаточно, чтобы заболеть. К тому же… И я, и он не прикасались к тому, что вызвало болезнь.

— Вы знаете, в чем причина?

— Догадываюсь, — я посмотрел на кувшин, из которого при мне пила Нэния. — Откуда вы взяли эту воду?

— Доставили из источника неподалеку от города. А в чем проблема? Вода чистая и приятная на вкус, — он всмотрелся в мое лицо и побледнел. — Не хотите ли вы сказать, что…

— Именно. Отрава находится в воде.

— Нет…

— Думаю, не стоит переживать раньше времени, капитан: необходимо всесторонне изучить имеющиеся факты и только потом делать выводы. Вы согласны?

— Да… Мастер. Но если в считанные дни вымрет весь город…

— Не вымрет. Возможно, мы найдем способ спасти людей. А пока… Вы не могли бы отправить кого-то из своих подчиненных в каменоломни?

— С целью? — Заинтересованный взгляд.

— О, не поиска решения проблемы! Просто там находятся… мои ученики и кое-кто еще, а я хотел бы знать, что с ним все хорошо. Бэр, Хок и Румен — местный житель. Пусть они прибудут в лагерь, хорошо?

— Как пожелаете. А чем займетесь вы?

Я улыбнулся, стараясь, чтобы выражение моего лица не показалось обидным капитану, который умеет справляться с трудностями на поле боя, но в тонкостях сосуществования жизни и смерти вынужден уступить первенство другим.

— Сооружением заградительных порядков. Но сначала скажу несколько слов госпоже Нэнии.

Он рад был бы отказать мне в таком желании, потому что, несмотря на внешнюю суровость и сдержанность, питал к лекарке теплые (а возможно, и очень горячие) чувства и заботился о ее здравии как телесном, так и душевном. Но именно эта забота и заставляла сдаться, предоставляя право целительствовать тому, кто умеет это делать лучше Егеря.

Нэния лежала, накрывшись одеялом с головой, но плотно свалянная шерсть не скрывала мелкой дрожи, пробегавшей по телу женщины.

Я присел рядом и положил руку на плечо лекарки. Та дернулась, пытаясь избавиться от прикосновения, взметнула одеяло вверх, увидела меня и… Беззвучно заплакала. Пришлось помочь ей сесть и позволить выплакаться, прижимаясь к моей груди. Четверть часа для этого понадобилась или целый, не знаю. Но как бы меня не торопили другие дела, первое из них шмыгало носом здесь.

Конечно, нет ничего приятного в чужих слезах, которыми пропитывается и твоя рубашка, и твое сердце, но позволить кому-то плакать в одиночестве еще хуже. В любом случае, передо мной женщине не надо было притворяться сильной: раз уж я видел и испуг, и его причину, нет смысла хранить на лице маску привычной ко всему и безразличной властительницы жизней.

Когда потоки слез, казавшиеся неиссякаемыми, все же подошли к своему пределу, Нэния, смущенно отвернувшись, вытерла мокрые глаза и щеки и сказала:

— Спасибо… Еще раз.

— Вы так поблагодарили меня, госпожа, будто желаете, чтобы этот раз стал последним, — пошутил я, чем вызвал легкий румянец на смуглом лице.

— Но… я…

— Вы не привыкли принимать помощь, верно?

Она промолчала, но я знал, о чем говорю.

— Конечно, она не так приятна и желанна, как поклонение и почитание, но, поверьте, чуть более полезна. Нет ничего дурного в том, чтобы чувствовать себя сильной и опытной, только не нужно забывать: обязательно найдется кто-то и сильнее, и опытнее, кто-то, рядом с кем будут видны ваши недостатки и недоделки, но это не повод замыкаться в себе, не пуская никого внутрь. Гораздо мудрее взглянуть на себя глазами этого человека и исправить ошибки. Если они есть, конечно.

— Есть. Наверняка, — грустно согласилась лекарка.

— И какие же?

— Я… ужасная трусиха.

— Позвольте! Почему вы так решили?

— Я испугалась этого… мертвяка.

— Зато вы не дрогнули, вскрывая тело.

— Это другое, — слабый взмах рукой. — Я… привыкла. Когда много раз видишь одно и то же, страх проходит.

— Только что вы произнесли очень мудрые слова, госпожа! Многочисленное повторение избавляет разум от приятия и неприятия, оставляя только необходимость. Просто вы никогда ранее не видели восставшего мертвеца, только и всего.

— Хотите сказать, в следующий раз…

— Испуг будет куда меньшим. Кроме того… Вы ведь пользуетесь магией?

— Немного.

— Но делаете это сами, без помощи чужих заклинаний?

— Да. Но какое отношение…

— Значит, вы должны чувствовать колебания, возникающие в Пространстве, когда творятся те или иные чары. Этакий легкий ветерок, да?

— Вроде того, — согласилась Нэния, все еще не понимая, к чему я клоню.

— Так вот, если вы умеете различать дыхание магической Реальности, что мешает вам быть готовой к тому или иному результату чародейства?

— То есть?

— Сращивая края шва, вы впрыснули в него порцию Силы, часть которой, не связанная вашей волшбой, привела в действие заклинание, заложенное в мертвеце. Но за некоторое время до того, как он шевельнулся, вы могли заметить изменение магических полей. Заметили?

— Д-да…

— Запомните эти ощущения и сохраните на будущее: вдруг, пригодятся? По крайней мере, вы будете заранее знать, что произойдет. Нравится эта идея?

— Пожалуй, — Нэния совсем успокоилась. — Но почему он… поднялся?

— А вот выяснением причин этого мы с вами и займемся. Точнее, вы займетесь изучением тела и произошедших с ним изменений, а я — всем остальным.

— Но… Вы ведь поможете мне? Если я не справлюсь? — В темных глазах мелькнула робость.

— Справитесь, непременно.

Я встал, но лекарка, словно боясь отпустить меня, следом соскользнула с кровати.

— Мне нужно идти, госпожа.

— Да, я понимаю…

Она помедлила, словно в нерешительности, и вдруг качнулась вперед, касаясь губами моей щеки.

— Спасибо.

Тихий шепот благодарности утонул в возмущенном вое:

— Нэния?

— Хигги, это не то, что ты думаешь! — Постаралась оправдаться женщина, но когда подобные слова помогали?

Капитан сверкнул взглядом и опустил полог палатки. Лекарка обреченно выдохнула:

— Ну вот, снова… Вечно он принимает одно за другое.

— Возможно, в этом есть и ваша вина, госпожа.

— Вы думаете?

— Почти уверен, — усмехнулся я и последовал за капитаном.

Хигил ждал меня, прислонившись к дереву и всем своим видом показывая, насколько я утратил капитанское уважение, если оное, разумеется, вообще возникало в моем отношении.

— Вы чем-то расстроены?

— Нет, — огрызнулся Хигил.

— Тогда к чему столь мрачный вид? Кстати, вы выполнили мое поручение? Отправили человека в каменоломни?

— Отправил.

— Замечательно! Значит, и мне не следует медлить.

Я прошел мимо капитана и получил в спину горькое:

— Да уж… Медлить вы не любите. Сразу берете быка за рога.

Я остановился, повернулся и с сожалением посмотрел на капитана:

— Как странно слышать в адрес женщины столь нелестное высказывание… Сравнивать достойную госпожу с быком? Как можно? Разве что, с телочкой. Да и брать ее приятнее за совсем другие места.

Широкое лезвие ножа сверкнуло в дюйме от моего горла и снова спряталось в складках накидки.

— Еще одно слово… — прошипел Хигил. — Только одно, и я не посмотрю, кто вы: кровь у Мастеров такая же, как и у всех остальных.

— Ой ли? Не заблуждайтесь, капитан. Под лунами этого мира случается много странного… Да вот, взгляните хоть на недавнего мертвеца: его кровь похожа на вашу?

— Он, как вы сами сказали, мертвец!

— И что это меняет? Он двигался и даже пытался говорить.

— А вы только и делаете, что болтаете без умолка!

На этот раз он не стал делать предупредительных замахов, просто и надежно полоснув лезвием по моему горлу. То есть, решил полоснуть, но события стали развиваться несколько отлично от разработанного плана.

Рука капитана двигалась слева направо и снизу вверх, наискосок, из ножен до уровня моей скулы, и оружие удерживалось «обратным хватом». Я отшатнулся, позволяя клинку пройти мимо горла, но не дал Хигилу развернуть руку и провести похожее движение в обратном направлении, совершая со своей стороны, можно сказать, жуткую глупость: хватаясь за лезвие. Но поскольку моя ладонь к тому моменту превратилась в подобие латной перчатки, только куда более прочной и надежной, хоть и порядком онемевшей, можно было творить, что угодно. Так я и поступил, потянув руку капитана вниз, заставляя вернуться назад, но под углом, плохо совместимым с хорошим самочувствием, а когда он догадался разжать пальцы и отпустить рукоять, его скуластое лицо находилось уже так близко, что грешно было бы упускать удобный момент. Я и не упустил, довольно и смачно двигая правым кулаком по капитанской челюсти…

Хигил еще раз потрогал подбородок, удостоверяясь, что кости целы, а зубы находятся на своих местах.

— А неслабо вы меня приложили… Впредь будет наука: не задираться с Мастерами.

— Задираться вообще нехорошо, — поделился жизненным опытом я. — Ничего полезного из драк не выходит. Почти.

— Почти? — Хитро прищурился капитан, впрочем, тут же слегка скривясь от боли.

— Ну, в данном случае… Вряд ли вас можно было вразумить другим способом.

— Это верно, — согласился Хигил. — Все женщины виноваты: крутят нами, как пожелают…

— И будем крутить! — Заявила Нэния, неласковым швырком отправляя в капитана смоченную холодной водой тряпицу. — Раз уж вы сами думать не способны!

Мы переглянулись и вздохнули, причем в этом вздохе если и было уныние, то совершенно незаметное на фоне искреннего и охотного разрешения: крутите, драгоценные! Разве ж мы против?

***

НЕ-НА-ВИ-ЖУ!

«Кого или что сегодня?..» — Вкрадчивый интерес.

Дурость, которая называется жизнью!

«Чем же она провинилась перед тобой?..» — Наигранное удивление.

Всем!

«Так не бывает… Конкретизируй…»

Женщины, стоит только сказать им несколько красивых и искренних слов, мгновенно уверяются, что ты влюбился. Мужчины не желают прислушиваться к голосу разума, пока не получат по зубам. Разве не дурость?

«Всего лишь законы бытия…»

Кому нужно такое бытие?

«Тем, кто живет, не иначе…»

То ли дело смерть: все просто, понятно и подчиняется любому приказу!

«Вот в чем дело… Ты взволнован…» — Догадывается Мантия.

Ничуть.

«Взволнован… И судорожно ищешь соломинку смысла, схватившись за которую, можно переждать бурю сознания…»

Не умничай! Нет никакой бури.

«А что есть?..»

Болото, в котором я увяз.

«Неужели?..»

Сама посуди: внизу под холмами — целый город ходячих трупов. То есть, пока еще не совсем трупов, но как только жители Вэлэссы перейдут в это состояние, их можно будет… Бр-р-р-р-р! Получится неплохая армия.

«Не спеши… Что ты видел? Ткани, подготовленные к впрыску Силы, не более… Чтобы заставить лишенное души тело двигаться нужным образом, потребуется что?..»

Подобие души.

«Верно… Но поскольку создать таковое невозможно, придется обходиться подобием разума, подчиняющимся командам извне…»

Хочешь сказать, что на больших расстояниях от труповода его власть над мертвяками слабеет?

«Если не исчезает вовсе…»

И не следует опасаться покойников, пока рядом нет того, кто способен ими управлять?

«Это наблюдение выполняется не только для лишенных души, ты так не думаешь? Солдаты могут идти в бой и без полководца, но только слаженные и ведомые единичным или малой группой умов действия приносят победу…»

Если бы еще этот ум можно было найти…

«Что-что? Не расслышала…»

Не обращай внимания. Просто ворчу.

«Уж это я поняла, не волнуйся…» — Ехидное замечание.

Хорошо, хоть кто-то меня понимает!

«Может быть, стоит вести себя проще? Тогда будут понимать многие…» — ненавязчивый совет.

Куда уж проще? Докатился до простоты битья чужих лиц. Стыдно.

«Положим, некоторые лица так и просят: ударь меня… Но именно за этот случай не переживай. Тебе нужно было утвердиться в своем праве, и ты это сделал…»

Праве? А в чем оно состоит? Я сильнее? Умнее? Опытнее? Нет, нет и нет. Так благодаря каким достоинствам я получил право приказывать офицеру, который и старше, и умелее меня?

«Возможно… Только не перечь сразу!.. Возможно, тебе отдали право управлять потому, что ты чувствуешь, как уравновесить потребность и необходимость…»

Не слишком ли сложно?

«Только на первый взгляд… Только с одной стороны зеркала…»

Поганка! Подглядывала?

«Вот еще! Я, между прочим, имела возможность не только прочитать сие творение, но и указать его автору на недостатки… Каковой возможностью и воспользовалась, несмотря на все пререкания и обещания не разговаривать и не встречаться до конца жизни…»

И?

«Что?..»

Вы, действительно, прекратили разговаривать и встречаться?

Мантия расхохоталась.

«На сей счет у людей есть чудная поговорка… О бранящихся…»

Так кто написал эту книгу?

«Неважно… Сейчас тебе нужно уяснить другое: почему и как…»

Почему случилось то, что случилось?

«И как следует действовать дальше… Поэтому послушай, в чем состоит разница между потребностью и необходимостью… Первая отражает стремление духа и тела к самому приятному и наиболее приемлемому результату, вторая же указывает не самый короткий и не самый легкий, но самый верный путь. Путь, идя по которому ты не истопчешь больше тропинок, чем это разумно делать…»

Твои слова насчет топтания… Они мне не нравятся.

«Не хочу тебя пугать, но, любовь моя: часть людей там, у подножия холмов, обречена…»

Я понимаю. Но не могу принять. Пока не могу.

«Не думай о мертвых, думай о живых… Думай о тех, которые еще могут избавиться от отравы, проникшей в их тела…»

Яд растворен в воде источника, верно?

«Кто знает? Нужно взглянуть и на воду, и на кровь прежде, чем выносить суждения… А еще ранее следует…»

Ограничить распространение болезни. Знаю. Именно этим и займусь.

Калитка в высокой каменной стене не запиралась ни ночью, ни днем, да и от кого укрываться сиротам? Я толкнул косо висящий щит из ссохшихся досок и в сопровождении скрипа и треска прошел во двор.

Мэтт прятался от зноя в сенях, расположившись прямо на полу и вытянув в проход ноги, о которые я, конечно же, споткнулся. Подождав, пока мои ругательства утратят первоначальный пыл, маг сухо осведомился:

— Прогулка на воздухе была не слишком приятной?

— Как посмотреть. Хотя, ты и сам можешь сделать для себя вывод. Собирайся!

— Куда? — Уточнил белобрысый, совершенно разумно не пытаясь сдвинуться с места: вдруг я на солнце перегрелся и буду чудачить сверх обычного?

— Мы уходим из города.

— Не сейчас, — он зевнул, сгибая колени. — Надо дождаться парней.

— Они не вернутся сюда.

— Почему? — Мои глаза, наконец-то привыкшие к полумраку, отметили тревогу, появившуюся во взгляде Мэтта.

— Есть причина.

— Не хочешь говорить?

— Не могу: и так времени в обрез, а тебе еще предстоит тяжелая работа.

— Работа? — Светлые брови взлетели вверх. — В такую жару?

— И желательно завершить ее до наступления сумерек. Поэтому, хватит упираться! Подъем!

— Пока не скажешь, в чем дело, и не подумаю.

Ну вот, нашел повод для упрямства! Ну почему мягкое и терпеливое обращение всеми воспринимается, как проявление слабости и трусости, а хаму и наглецу никто не смеет перечить?

Я наклонился и сжал горло мага так сильно, как только было возможно, чтобы не допустить повреждения сосудов.

— Я скажу. Только с того момента, как ты узнаешь истинную причину моих действий, у тебя не останется возможности сказать «нет». Город умирает. И каждая минута твоего промедления, возможно, лишает еще одного человека шанса выжить. Согласен взять на себя лишний десяток смертей? Пожалуйста! А во мне таких сил нет.

Пальцы разжались, но Мэтт сделал вдох только спустя четверть минуты.

— Ты не шутишь?

— Встать, я сказал! И бери только самое необходимое: едой, в случае чего, нас обеспечат.

— Кто?

— Следи за временем! — Посоветовал я, а сам загляну в комнату к Юлеми.

Девочка сидела у окна и рассеянно теребила худенькими пальчиками чахлые стебельки цветов.

— Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо. Правда, хорошо! — Поспешно добавила она, видя на моем лице сомнение.

— Чем занимаешься?

— Я плету венок! — Гордо сообщила девочка.

— А цветы откуда?

— Мэтт принес.

Хм. Не ожидал от высоко ставящего себя мага такой заботы в отношении малышки. Что ж, возможно, он не настолько чопорен и бесстрастен, насколько пытается внушить это всем остальным. Если так, стоит как можно быстрее объяснить белобрысому: не надо надевать маски там, где напротив, следует освободиться от лишнего груза.

— А хочешь, пойдем за город? На луг. Там много разных цветов, и можно будет сплести много венков.

— Для всех вас?

— Для всех нас.

— Ой, хочу, хочу! — Захлопали маленькие ладошки. — А как же Руми?

— Твой брат тоже будет там.

— Правда? Он не любит собирать цветы, — нахмурилась девочка.

— Мы придумаем ему другое занятие, — пообещал я. — Тебе нужно что-нибудь взять с собой? Возможно, придется заночевать за городскими стенами.

— Да? — Она забавно сосредоточилась, вспоминая, какими «сокровищами» обладает. — Я возьму Пигалицу.

— А кто это?

— Моя кукла!

Мне торжественно продемонстрировали облезлое соломенное существо и даже позволили подержаться за полуоторванную лапку.

— Должно быть, это принцесса? — Предположил я, памятуя о пристрастии всех детей женского пола играть в венценосных особ.

— Она — королева! — Наставительно поправила Юли.

— Конечно, королева! Как я сразу не догадался?

— Это все потому, что у нее нет мантии.

— И только? Тогда, все, у кого есть мантия — короли?

— Конечно! Разве бывает иначе? — Растерянно округлились голубые глазенки.

«Слушай, что говорит неотягощенная грехом излишнего опыта юность… В самом деле, разве бывает иначе?..» — Ухмыльнулась моя подружка.

Не мешай хоть сейчас!

«Удаляюсь, Ваше Величество, со всей возможной поспешностью…»

Тьфу. Вечно сбивает с шага! На чем прервался разговор? Ах, да:

— Если будешь вести себя хорошо, я сделаю для твоей королевы мантию.

— Настоящую?

— Какая получится… Думаю, ей точно понравится. Но для этого мне нужны нитки.

— Ты будешь шить? — Девочка удивилась, словно никогда не видела иглу в руках мужчины.

— Нет, малышка, я буду вязать.

— Вяза-а-ать?

— Да. Делать что-то вроде кружев. Такие узоры, через которые можно смотреть на свет.

— Знаю, что тебе нужно! — Она радостно кивнула, сползла со стула и поковыляла в угол комнаты, позвав за собой: — Помоги, а то мне не открыть.

Крышка, действительно, была тяжелой и совершенно неподъемной для такого тщедушного создания, как Юлеми. Но когда откинулась, повиснув на медных петлях… В прохладной пасти сундука оказался настоящий клад.

Тонкое полотно рубашек и платьев, белоснежное, мягкое, чуть выношенное, но все еще прекрасное. Вышитые цветным шелком узорчатые платки. Ленты для волос, украшенные пусть деревянными, но искусно раскрашенными бусинами. Кисея подвенечного убора. А на самом дне… Темно-золотые пряди. Коса. Длинная и густая.

— Это подойдет?

Я провел пальцами по гладким нитям.

— Да, вполне. Я могу ее взять?

— Конечно!

— И ты не обидишься?

— Почему мне нужно обидеться? — Подняла на меня взгляд Юли.

— Хм… Но этот сундук и его содержимое… Похоже на твое приданое.

Девочка обрадованно кивнула:

— Да, это мое. От мамы осталось. Только мне еще нужно расти долго-долго… Руми сердится, когда я прошу открыть сундук, но мы ведь ему не скажем?

— Не скажем.

Можно подумать, парень сам не поймет, увидев сестрину куклу в обновке.

***

— И что тебе потребно? — Хмуро скрести руки на груди Мэтт.

— Сущая малость. Я желаю увидеть в твоем исполнении «полосу отчуждения».

— Что?!

— Не сумеешь?

По лицу мага скользнули тени разных чувств — от детской обиды до праведного негодования, но он все же справился с собой и честно буркнул:

— Не пробовал ни разу.

— Но теорию-то знаешь?

— Угу, — хорошо, хоть неуверенность в голосе относится исключительно к практической стороне вопроса, а не к вдолбленным знаниям.

— Так в чем же дело?

— Ты представляешь себе, что требуешь?

Мэтт решил воззвать к моей совести, и совершенно напрасно: там, где можно переложить основную работу на чужие плечи, я никогда не засучу рукава сам:

— Очень хорошо.

— И какой периметр нужно отчуждать?

— Всего ничего. Город.

— Весь?!

На мага было жалко смотреть: мало того, что задача, поставленная перед ним, изначально не была простой, уточнение условий превращало ее в практически невыполнимую. По его скромному мнению. Но мне, когда вожжа попадает под хвост, мнения и прочие преграды не интересны. Я попросту не обращаю на них внимания.

— А какая разница?

— Но… Это же… Слишком большое…

— Расстояние? И только? Сделаешь поправку и установишь побольше вешек.

— Чего?

Судя по нехорошо остановившемуся взгляду, Мэтт и я изучали принципиально разные подходы к воплощению заклинаний.

— Ну-ка, изложи очередность шагов, — велел я и закинул голову назад, заглядывая в лицо Юлеми, сидящей на моих плечах: — Тебе не слишком жарко?

— Нет, что вы!

— И не скучно?

— Не-а, — качнулись тоненькие косички.

— Врет, конечно, — вздыхаю и советую магу: — Чем быстрее вспомнишь, тем лучше. А то мы все перегреемся.

— Кто, похоже, уже… — тихо бормочет Мэтт.

— Что-что? Не слышу! Так с чего нужно начинать?

— Отметить на всем протяжении заданной для отчуждения территории две линии, отстоящие друг от друга на равное расстояние, и принять их за границы «полосы». Потом…

— Постой. На всем протяжении? Собираешься обойти город пешком?

— Твоя же идея! — Огрызнулся белобрысый.

— Моя. Но воплощение, если доверить его тебе, будет совершенно бездарным.

— Не нравится, сам делай!

— Я бы с удовольствием, но чего не могу, того не могу. Зато учить — мое любимое занятие!

— То же мне, учитель нашелся…

— Значит так, господин маг: вы сейчас же прекратите тратить время и силы на глупые обиды и выслушаете все, что я соблаговолю сказать, а потом исполните. В точности, самозабвенно и радостно.

— Но…

— Не нужно проводить никаких осязаемых линий: воспользуйся другими ориентирами.

— Какими же? — Съехидничал Мэтт, уверенный, что лучше меня знаком со свойствами пространства.

Что ж, видно, необходимо прочитать лекцию. Кратенькую. О природе вокруг нас и о ее природе.

«Полоса отчуждения» — самый простой способ поставить преграду на пути живого существа, а для мертвой материи самостоятельное движение и вовсе не характерно, потому не-живые предметы в расчет создателями этого заклинания не принимались. Оно и правильно: зачем тратить лишние усилия? «Обходиться малым, достигая великого» — вот девиз настоящего мастера-чародея. Я таковым не являюсь, но слова древнего кудесника полагаю весьма разумными и по мере возможности стараюсь им следовать.

Смещая Слои можно перемещаться в Пространстве, но только если сам уже находишься в смещенном Слое. Существующее же независимо от тебя смещение — невидимую границу между «здесь» и «там» никто живой не сможет пересечь. Не по причине «невозможности», а в силу того, что это займет слишком много времени. Целую жизнь. Да, именно столько, потому что придется путешествовать по натянутой тетиве Пространства, а поскольку приятнее и разумнее делать это целиком, а не по частям разорванного тела, нужно двигаться крошечными шажками, давая составляющей тебя материи возможность изменить свойства сообразно меняющемуся вокруг миру. Реально? Да. Но лишь для очень терпеливых и хладнокровных существ. Кроме того, к чему приводит растягивание Нитей? Правильно, помимо всего прочего — к увеличению их размеров. Поэтому, двигаясь по Смещению, будьте готовы пройти втрое больший маршрут, чем рассчитывали.

Но кажется, Мэтт плохо представляет себе причуды Пространства…

— Не нужно городить огород из чар, все необходимое у тебя уже есть.

— Да неужели?

Продолжаем шутить? Напрасно.

— Если собираешься тянуть Силу из линий Источников, можешь сразу отправляться на переэкзаменовку.

— Это почему же?

— Запасов, находящихся поблизости, недостаточно для формирования полноценной «полосы» твоими методами.

— Значит, признаешь, что это невозможно? — Торжествующий огонь в темных глазах.

— Не-а. Возможно, и более чем.

— Но откуда же взять…

— Силу? Выжать из пространства вокруг.

— Как это?

Растерянность потеснилась, уступая местечко любопытству.

— В каждой крохотной частичке этого мира заключена Сила, нужно только уметь ей воспользоваться.

— Извлечь?

Воистину, прилежание — опасная добродетель!

— Воспользоваться, не отнимая у истинного владельца — в этом весь смысл. Вот ты, когда у тебя что-то забирают, ты этому радуешься?

Мэтт не ответил просто потому, что не успел: Юлеми, обрадованная тем, что наконец-то поняла одну из фраз разговора взрослых, воскликнула:

— Конечно, нет!

— Умница, малышка! Учись у ребенка: она и то знает, что брать чужое — нехорошо.

— Ну и как можно… воспользоваться, не отнимая?

— Очень просто. Представь себе… Ты же можешь проследить внешние поля, окружающие нас?

— Могу, и что с того? — Недовольно нахмурился маг.

— На что они похожи?

— Э… На облака.

— Допустим. Они стоят на месте?

Мэтт немного подумал, потому неуверенно сказал:

— Вроде бы, нет.

— Верно. Они движутся или вызывают движение своего окружения. Но заметь: движутся не хаотично. Если присмотреться, можно заметить, что поля перемещаются или перемещают в определенном направлении. Как только ты определишь это направление, попробуй провести в свое воображении линию. Потом еще одну и еще. В конце концов у тебя получится целая сеть, пронизывающая окружающий мир. Сеть, сплетенная из Нитей, но не магических, а природных. Нитей Пространства. Мир вокруг нас — слои ткани, плотно прилегающие друг к другу. Но в пределах каждого слоя можно выделить ниточку и… скажем, потянуть за нее. Что тогда произойдет с остальным полотном?

— Оно… соберется складками? — Робкое предположение малолетнего ученика. Правильное, между прочим.

— Именно. И каждая складка будет плотнее, чем первоначальное, разглаженное полотно. Будет насыщена Силой, которой можно совершенно спокойно воспользоваться для заложения новых складок. И так далее… Принцип понятен?

— Да, но…

— Что-то еще?

— Это же… — Маг потрясенно качнул головой. — Это же позволяет…

— Тратить Силу без ограничений? О нет, не спеши. Складки нужно закреплять, чтобы не распались, а для этого придется потратить предыдущий запас, потом следующий… В идеале ты получишь смещенный слой, силовые линии которого заключены в кольцо с замком, ключ от которого в твоих руках. И все. Так что, не мечтай о получении могущества таким способом!

Мэтт слегка приуныл, чем вызвал мою улыбку. Глупый… Круговорот Силы существует и будет существовать независимо от его желаний. Какая разница, откуда черпать: из себя, из Источников, из Пространства? Важно возвращать нерастраченное обратно. Чтобы колодец не пересыхал.

— Приступай!

— Но… Эти линии, о которых ты говорил. Нити. Как их представить?

— Не получается?

— Нет, — огорченное признание.

— Хорошо… Видишь птичку? Следи за напряженностью полей.

И мы подняли взгляды вверх, туда, где над холмами в светло-голубом, словно иссохшем от жары небе кружила ласточка.

«Балуешься?..»

Нельзя?

«Отчего же… Как желаешь поступить на этот раз?..»

Мне нужно кольцо. Вокруг той ласточки. Поможешь? Я сам не дотянусь.

«Не извольте беспокоиться!..»

Язычок Пустоты скользнул вверх в чутких пальцах Мантии и описал в небе круг, выжирая тоненький Слой Пространства. На освободившееся место сразу же ринулись соседние Слои, но невидимая лента не прекращала движения, и смещениетоже не унималось, заключая в свой хоровод несчастную птицу, которая почувствовала нарушение привычного порядка вещей и теперь отчаянно пыталась вырваться на волю.

Негоже причинять страдания даже такой крохе, верно? И я позвал Пустоту обратно. Ошалевшая ласточка еще с минуту покружилась над нашими головами и поспешила убраться подальше от напугавшего ее места.

— Понятно? — Спросил я у Мэтта, озадаченно пялящегося в небо.

— В общем, да.

— А в частности?

Маг перевел взгляд с голубых высей на меня:

— Как ты это делаешь?

— Это имеет значение?

— Имеет, — упрямый, но не враждебный кивок.

— Мои рецепты тебе не помогут.

— Тогда на мосту, с кошками… Происходило что-то похожее, да?

— Я же сказал: ЭТО не для тебя.

— Я настолько глуп и бездарен?

Он не горевал, а признавал мое превосходство. Дурак. Если бы оно существовало на самом деле!

— Инструменты, которыми я пользуюсь, не годятся для твоих рук, пойми. Можно прийти к одному и тому же результату разными путями. Не веришь?

Мэтт вздохнул и угрюмо бросил:

— Ты не хочешь учить меня своему искусству.

— Замечательный вывод! А что я только что делал? Рассказал принципы работы с Пространством. Это учебой не считается? Я показал тебе, в каком направлении прикладывать умения, которыми ты уже обладаешь, потому что проверенное и привычное оружие лучше новехонького, пусть и безмерно более привлекательного. Важно не то, как заманчиво блестит на солнце клинок, а то, насколько удобно в твоих пальцах лежит его рукоять. Мне ли тебе объяснять, как опасно творить заклинания, не набрав должного умения? А что, если ты не удержишь Нить? Что случится с тобой, со мной и с этой маленькой девочкой?

Маг молчал, борясь с искушением брякнуть: «Удержу, ты только позволь!». Вместо него молчание нарушила Юлеми: она наклонилась, прижалась щекой к моей голове и доверчиво спросила:

— Но ты же все исправишь, да? И ничего плохого не будет.

— Почему ты так решила, малышка?

— Потому что ты добрый. Ты отпустил птичку.

Взгляд Мэтта опасно дрогнул. Не люблю рассуждений о добре и зле. Нет ни того, ни другого. Есть только потребность и необходимость, беспечно качающиеся на чашах весов вверх-вниз, вверх-вниз… И удовлетворение любой из них может быть благом и вредом. Смотря с какой стороны зеркала посмотреть.

— Оставим мои душевные качества на совести моей мамы и вернемся…

«Тебя что-то расстраивает? Элрит плохо старалась?..»

Помолчи, пожалуйста!

Обрываю ворчание Мантии и строго наказываю Мэтту:

— Тебе нужно обеспечить не постоянное движение, а статику, поэтому будь добр быстренько прощупать близлежащее пространство на предмет подходящих для закрепления складок. Все ясно?

— Ясно, — покорно выдохнул маг.

А пока белобрысый служитель высокого искусства волшбы с отрешенностью в очах путешествовал сознанием по внешним магическим полям, то бишь, Второму Уровню (жуткая дикость — искать точки напряженности только по их косвенному проявлению, но иной способ не доступен тому, кто не может напрямую работать с Прядями), я еще раз коснулся своей «паутинкой» того местечка пространства, которое занимала Юлеми.

Коснулся и огорченно качнул головой: островков дремоты было много. Очень много. Но нити «паутинки» продрались через них, выйдя с другой стороны. Что это может означать?

«Например, наличие связи со Сферой Сознаний…»

Это хорошо?

«Это нормально…»

Значит, пока материальное тело и сознание влияют друг на друга, все в порядке?

«Можно сказать и так… В действительности дела обстоят чуть сложнее: влияние этих двух объектов друг на друга не равносильно, к тому же, бывают моменты, когда тело перестает подчиняться сознанию и действует само по себе или…»

Или под руководством чужого сознания.

«Тебе виднее… Ты часто пускаешь внутрь себя чужаков… Вспомни дух Шан-Мерга, который воспользовался твоим телом для оплаты долгов… Или зверька, который сейчас счастливо плавает в твоей крови, но который едва не внушил тебе опасные и недостойные желания…»

Я и тебе не отказывал. Помнишь?

Блаженный вздох.

Этого тоже не стоило делать?

«Вообще-то, нет, но… Я почти вспомнила… Мне было так хорошо…»

А мне — никак.

«Неудивительно: одну и ту же область материального Пространства не могут занимать две души единовременно…»

А как же мы с тобой?

«Не путай, мы СВЯЗАНЫ, но не ОБЪЕДИНЕНЫ…»

То есть, можем разделиться?

«Лично мне способ сего действа неизвестен… Тебе, думаю, тоже…»

Я просто предположил.

«Хочешь от меня отделаться?..» — Обиженно-тревожный вопрос.

Нет, драгоценная. Не бойся. С тобой мне лучше, чем без тебя.

«Ах, как приятно слышать такие слова! Почти как объяснение в любви…»

Вернись с небес на землю!

«Да-да?..»

Я хочу посмотреть на Кружева.

«В чем же дело?..»

Кровь Юлеми не потеряла текучести, хоть и двигалась несколько медленнее, чем в Кружеве того же Мэтта. Впрочем, ритм, с которым бьется сердце, у всех разный, а именно он и задает скорость алого потока. Нет. Не совсем алого: в ручейках отчетливо просматривались струи более светлые, чем остальные. Они меняли свое местоположение, перетекая от одной части тела к другой, но не уменьшались в размерах. Что-то случилось с кровью? Почему она разделилась на две части? А что творится в Кружеве Разума?

Слабенький серенький налет, пока еще плохо заметный и рваный, но несомненно имеющийся. Выстраивается второе Кружево? Но за счет чего? Магией и не пахнет. А ведь в от момент, когда Нэния высвободила каплю Силы из хранилища, я почувствовал действие чар. Возможно ли, что и сейчас они присутствуют в теле девочки, но в спящем виде, как та тварь, что не давала излечиться Дэриену?

Я всмотрелся в путаницу Кружев внимательнее. Нет, ничего похожего. Вот только… Или мне кажется? Крохотные дырочки. Точнее, черные пятнышки у оконечностей кровяных ниточек. Что это может быть?

«Слишком мало наблюдений, чтобы понять…»

Да, я знаю, драгоценная. Но и времени немного.

«Оно будет… Как только маг закончит и запрет город «полосой отчуждения»…»

Кстати, о запирании. Оно кажется мне все более и более неправильным.

«Почему? Зараженные люди останутся в пределах городских стен, даже если и скончавшись…»

Возможно ли не допустить большого количества смертей?

«Что ты задумал?..»

Нужно предупредить жителей Вэлэссы.

«О чем?!..»

Хотя бы о том, что им не стоит выходить за ворота. А если серьезно… Там, внутри тоже есть маги и лекари: вдруг они найдут способ борьбы с болезнью? Я должен остаться.

«Сумасшедший!..»

Я тоже тебя люблю.

— Планы меняются.

— А? — Мэтт отвлекся от своих изысканий.

Я ссадил Юлеми на землю и потрепал по голове:

— Пойдешь с дядей в холмы, в лагерь Егерей. Румен уже наверняка там.

— А ты? — Погрустнели голубые глазенки.

— У меня есть дела в городе.

— Какие еще дела? — Оторопел маг.

— Неотложные.

— Хорошо, я подожду, пока ты…

— Никаких ожиданий.

— Но…

— Как только я пройду за периметр, пускай «полосу».

— Ты понимаешь, что произойдет?

— Да.

— Изнутри ее невозможно снять!

Я отвел взгляд в сторону. Прости, парень, но ты ошибаешься. Возможно. К счастью, только для меня, поэтому можно не опасаться неожиданных прорывов периметра.

— Я потерплю.

— Зачем тебе это нужно?

— Постараюсь поговорить с местными властями. Кто у вас в городе главный, малышка?

— Мэнсьер [32].

— Где он живет?

— На большой площади, недалеко от порта, — поведала Юлеми. — Только сейчас не он самый главный.

— А кто же?

— Молодой хозяин.

— Молодой… хозяин?

— Ну да. Из столицы недавно приехал. А красивый какой! — Восторженно заблестели глаза девочки. — Конь белый, плащ на солнце сверкает…

— Светловолосый и сероглазый?

— Я не видела, — смутилась Юли. — Меня брат на плечи посадил, вот как ты, но он же ростом пониже.

— Молодой хозяин… Герцог Магайон?

— Да, так его называли, — радостный кивок. — А я забыла.

— Еще один повод наведаться в Вэлэссу, — пробормотал я.

— Повод? — Переспросил Мэтт.

— Да, и существенный. Не будем терять время: забирай Юли, проводи «полосу» и отправляйся в лагерь. Это к северу отсюда, мили две с половиной. Доложишь обо всем капитану Хигилу и поможешь госпоже Нэнии в ее работе. Самое главное: ни при каких обстоятельствах не пить воду из «сладкого» источника.

— Она опасна?

— Похоже на то. Пока не найдете способа борьбы с местным недугом: Нэния тебе все о нем расскажет, не снимайте «полосу».

— Почему я не могу пойти с тобой? — Сдвинулись светлые брови.

— Потому что каждый из нас должен выполнять то, что умеет.

— Ты…

— До встречи!

Я зашагал вниз по тропинке, к городским воротам.

— Будь осторожен! — Донеслось вслед.

***

Первым делом я посчитал необходимым направиться к управляющему местным портом, и вовсе не с визитом вежливости. Признаться честно, пока мои ноги измерили расстояния между всеми портовыми постройками и причалами, как раз вежливости осталось совсем чуть-чуть: хватило лишь на то, чтобы удержать ругательства за плотно сжатыми губами, когда мне все же посчастливилось разыскать неуловимого милорда Гарсена.

Преодолев лестницу на последнем издыхании, я ввалился в дверной проем «зала для почетных гостей» на втором этаже трактира «Острый киль» — последнего в череде тех заведений, которые были названы мне в качестве возможного места пребывания Его Портовской Светлости. Шумный выдох (с моей стороны) привлек внимание двух пар глаз, не обремененных любопытством, но в силу привычки произведших осмотр личности, посмевшей нарушить столь тщательно подготовленное уединение.

— Господин Управляющий? — С изрядной долей отчаяния в голосе спросил я.

Один из двух мужчин, находящихся в комнате, вздохнул, еще раз смерил меня взглядом, немного подумал и кивнул.

Я выразил нахлынувшее на меня счастье тирадой крепких выражений, которые хоть и не принадлежали к излюбленным моряками, но вызвали столь приятное удивление у слушателей, что по окончании проявления бурных чувств мне предложили присесть на один из колченогих стульев, предоставив тем самым возможность отдышаться и рассмотреть присутствующих.

Милорд Гарсен — худощавый брюнет лет сорока пяти, с обширными залысинами, впрочем, ничуть не портящими впечатление от продолговатого лица с твердо очерченным подбородком и орлиным носом, меланхолично расположился на двух стульях сразу, устроив ноги, обутые в высокие сапоги, прямо на столе, между кружками, бутылями и кувшинами. Рубашка самого простого полотна, без намека на кружева, была расстегнута насколько возможно и вытащена из-за пояса штанов, покрытых темными пятнами то ли от пролитого вина, то ли от невозможности вовремя избавиться от вина выпитого.

Его собеседник (или собутыльник?) был немного младше, но гораздо упитаннее, из одежды предпочитал мантию, накинутую, судя по всему, на голое тело, и легкие сандалии, а жидкие каштановые волосы стянул хвостиком на затылке (в пику Гарсену, распустившему свои локоны по плечам), чем живо напомнил мне непреходящую гройгскую манеру причесываться.

— Чем могу быть полезен? — Лениво вопросил Управляющий.

Разумеется, он был вовсе не обязан со мной разговаривать, но, видно, ему настолько опостылела скука, разбавленная вином, что появление незнакомого и решительно настроенного молодого человека (то есть, меня) сулило какое никакое, а развлечение. О высокой же степени решительности говорил тот факт, что я все же добрался до убежища Управляющего, а не бесславно остановился на полпути в лабиринте, по которому меня (наверное, тоже ради развлечения) направляли портовые обитатели. Могу понять их беззлобные шутки: пока на море штиль, порт превращается в рассадник безделья, но стоит Хозяину Моря вывести на пастбище своих пенных барашков…

— Прежде всего, меня интересует погода.

— Всех интересует, — нелюбезно прерывая меня, пробурчал субъект в мантии.

— Простите, с кем имею честь беседовать?

Ответа мне, видимо, не полагалось, но Гарсен, изобразив на породистом лице привычную мину сожаления, пояснил:

— Это господин Богорт, наблюдающий за воздушными и водными течениями, и он очень не любит, когда его беспокоят вопросы насчет погоды.

Маг, в подтверждение слов своего начальника, грозно (как показалось ему самому) оскалился и приложился к бутылке (гораздо убедительнее). Я виновато улыбнулся:

— Что ж, тогда прошу заранее простить мою дерзость, но все же задам вопрос: как долго продлится штиль?

Богорт перевел на меня страдальческий взгляд, говорящий: «Да откуда же я знаю?». Пришлось пояснить:

— Не поймите превратно, господин маг, в сложившихся обстоятельствах меня вполне устраивает тихая погода. Мне только нужно быть уверенным, что она не закончится внезапно и слишком быстро.

Страдания уступили место интересу. Гарсен тоже слегка подался вперед, правда, скорее для того, чтобы подвинуть поближе кувшин, в котором что-то плеснуло.

— Зачем вам это? — Все с той же ленцой в голосе спросил Управляющий.

— Не ради развлечения, милорд.

— Это я вижу. И все же?

— Ответьте сначала на один вопрос. Что вы пьете чаще всего?

Мужчины переглянулись и озадаченно уставились на меня.

— Какое отношение это имеет к…

— Самое прямое. Я слышал, в Вэлэссе возникли проблемы с водой. Вы тоже возите себе питье из-за города?

Богорт хохотнул. Гарсен позволил себе тонко улыбнуться:

— Не знаю, комплиментом считать ваши слова или оскорблением… Мы похожи на людей, готовых вливать в себя воду, когда под рукой имеются более приятные напитки?

Я вздохнул с облегчением. «Паутинка» не обнаружила ничего тревожного при беглом прощупывании, но частое использование ослабляло мое восприятие, и стороннее подтверждение робкой надежды не стало лишним.

— Можете считать, как вам будет угодно. Можете вызвать меня на дуэль, но… Честное слово, я готов вас расцеловать!

Брови Управляющего поползли вверх, но более ни один мускул на лице не дрогнул. Маг хмыкнул, видимо, представив себе, как могло бы выглядеть претворение в жизнь моих намерений.

— Позвольте, я все объясню!

— Да уж, не замедлите, милейший… Иначе, и правда, придется подумать о выяснении отношений с помощью оружия. Я человек широких взглядов, но боюсь, Богорт будет опечален моей изменой.

Плохо обглоданная птичья ножка просвистела мимо уха Гарсена, ударилась о стену, оставляя на ткани обивки жирное пятно, и упала куда-то вниз. Управляющий расхохотался и увернулся еще от одной части некогда пернатой тушки.

— Хватит, Богги… Так о чем идет речь, милейший?

— Об опасности, нависшей над городом.

— Точнее?

— Источник, из которого большинство жителей брали воду, отравлен. Природа яда и способы борьбы с ним пока не определены, но я надеюсь, что совместные усилия городских лекарей и магов и Егерей приведут к успеху.

Упоминание о Егерях добавило веса моим словам.

— Яд?

Гарсен убрал ноги с стола и придвинулся поближе, а Богорт оставил без своего внимания выпивку и закуску.

— Определенно, немагического происхождения. Вызывает слабость, вялость мышц и утрату ощущений. Насколько мне известно, последнее — преддверие скорой смерти.

— Слабость и вялость? В такую жару по вашему описанию мы не отличим больного человека от здорового, — здраво рассудил маг.

— Согласен. Но есть еще один признак. Изменение цвета и густоты крови.

— Например?

— Кровь теряет свою красноту, постепенно становясь прозрачной и похожей на студень.

— Уже кое-что, — кивнул Богорт. — Можно начать проверку хоть сейчас!

Он, недолго думая, вытащил из ножен, спрятанных в складках одежды, короткий кинжал и кольнул свой палец. Из ранки немедленно показалась капля. Темно-алая и, вне всякого сомнения, жидкая. Гарсен задумчиво почесал подбородок и тоже потянулся за кинжалом. Я, без удовольствия, но из чувства солидарности, присоединился к обществу взрослых мужчин с серьезным видом рассматривающих собственные продырявленные пальцы.

— Итак, господа, насколько можно заключить, мы трое не являемся больными, — провозгласил Управляющий после минутного созерцания красных капель.

— Или же пока не дошли до заметной стадии, — внес поправку маг, после чего оба выжидательно посмотрел на меня.

Я поспешил рассеять возможные опасения:

— Вероятнее всего, болезнь вас не тронула. Если вы не пили воду из источника или делали это крайне редко, шансы остаться здоровыми очень велики. Но как насчет остальных?

— За моряков я спокоен, — махнул рукой Гарсен. — Они воды в море насмотрелись и наглотались, так что, когда попадают на сушу, пьют то, что горит, а не то, что может затушить огонь.

— Хорошо. А портовые рабочие?

— Скорее всего, тоже не просыхали. С начала весны цены на привозную воду резко выросли, и ее стали пить только те, кто считал нужным выделиться среди остальных. Мол, мы можем себе это позволить, — сообщил Богорт.

— Значит, далеко не все горожане пользовались источником?

— Выходит, не все, — кивнул Гарсен. — Моряков исключаем, бедняцкие кварталы — тоже. Хотя…

— Что?

— Управитель Вэлэссы только торговать водой не всем разрешал, а для собственного пользования — бери, не хочу. Многие бедняки могли пить эту воду.

— И бедняки, и богачи… — Я куснул губу. — Фрэлл! Разделения не получается.

— Это точно, — подтвердил маг. — И в какой-то мере, справедливо: не все время же одним быть несчастными, а другим счастливыми?

— Пожалуй, — согласился Гарсен, наполнил бокал, стоящий рядом со мной, и поднял свой. — Так выпьем же за справедливость!

— С радостью!

Мы выпили и обсудили дальнейшие действия. Богорт заверил меня, что безветренная погода простоит еще с неделю, не меньше, чем несказанно порадовал, потому что исключался прорыв периметра со стороны моря (суша была с чистой совестью отдана мной на откуп Егерям). А потом я направил свои стопы в резиденцию мэнсьера Вэлэссы, с целью поставить в известность о положении, в котором оказался вверенный ему город, а заодно убедиться, что старший и последний из сыновей герцога Магайона цел и невредим, потому что после гибели Кьеза (пусть и заслуженной), мне не хотелось допустить смерть Льюса, тем более столь нелепую и страшную.

***

Дом назначенного правителя города потрясал воображение. Нет, не роскошью. Плохо скрытой попыткой отгородиться от прочих жителей Вэлэссы. Попыткой того, кто должен был бы быть неотъемлемой частью горожан, провести границу между ними и собой.

Во-первых, глухая каменная ограда. Юго-западное побережье — довольно теплое место, и если мэнстьер хотел защитить себя и домочадцев от знойного лета, гораздо полезнее было бы пустить по ажуру кованой решетки лозы вьюнков: и тень обеспечат, и будут радовать глаз яркими кистями цветов. А тут… Голый пыльный камень и снаружи, и внутри, в просторном дворе. Согласен, в качестве заградительных укреплений неплохо, но всю жизнь жить в крепости? Я бы не согласился. Впрочем, это ведь не мой дом, верно?

Во-вторых, стражники, несмотря на жару, потеющие под тяжестью кирас, шлемов, стеганых курток и штанов. Слишком много. Стражников, имею в виду. Для мирного порта да в мирное время — непозволительно много. Хотя, враждебности они не выказали, молчаливо проводив до дверей, стоящий в проеме которых человечек, даже на взгляд кажущийся мокрым и скользким, ласково и донельзя презрительно осведомился, что привело меня к господину мэнсьеру. В ответ я молча раскрыл правую ладонь, усилиями серебряного зверька и Мантии, снабженную Знаком Мастера.

Человечек переменился в лице, добавил в свой голос еще больше меда, невольно заставив задуматься, как эта вязкая патока вообще способна покидать губы, и, торопливо кланяясь, уковылял вглубь дома. А минуту спустя я был препровожден прямиком в кабинет правителя Вэлэссы.

Составлять впечатление о хозяине дома по внешнему виду стен несколько необдуманно, хотя, как правило, редко приводит к выводам, в корне ошибочным. Но, честно говоря, при виде мэнсьера мне стало немножко стыдно, что успел записать незнакомого человека в злодеи.

Сухонький, подвижный, несомненно, пожилой, но очень бодро выглядящий и при этом совершенно не молодящийся, как многие его сверстники. Одет по всем правилам этикета, и даже не расстегнул ворот рубашки, словно готовился к встрече по меньшей мере со своим сюзереном. Седые редкие волосы аккуратно зачесаны назад, увлажнены и приглажены, прозрачные глаза смотрят внимательно и… Нет, не более того: каких-либо чувств в обращенном на меня взгляде я не нашел, и вот это мне не понравилось. Единственный изъян в благообразном старике. Всегда должно быть что-то: симпатия, неприязнь или просто усталое равнодушие, но не их полное отсутствие, говорящее о внутреннем напряжении собеседника.

— Чем могу быть полезен Мастеру? — Склонив голову набок и наметив этим движением вежливый поклон, спросил мэнсьер.

Еще один крохотный повод насторожиться: ни капельки иронии по поводу моего возраста. С чего бы это? Прожитые годы взращивают в человеке досадливую (или же, в лучшем случае, добродушную) снисходительность по отношению ко всем, кто младше. Старичок, не выказывающий в моем отношении ровным счетом никаких эмоций, не может быть лишен упомянутого недостатка. Снисходительны все, без исключения, и старые ворчуны, и мудрецы, но последние сознают собственное несовершенство и старательно его скрывают. Этот же человек ничего не прячет, либо… Он еще не вступил в Игру и только на глаз прикидывает, сколь сильными фигурами располагает противник. Если так, не стоит медлить: сделаю первый ход, а там поглядим.

— Вы управляете небольшим, но весьма уютным и красивым городом, почтенный: Вэлэсса — настоящая жемчужина, хоть и не может похвастать величиной.

— Вы правы, — следует осторожное согласие со стороны мэнсьера.

— В этом городе живет много разных людей… Вы, как управитель, наверняка заинтересованы в их благополучии?

— Разумеется, Мастер.

— О благополучии не только имущества, но и здоровья, не так ли?

— Без сомнения, потому что не будет сильных и здоровых рук, не будет и налогов! — Оживившись, подхватил старичок.

Так, пока идем нога в ногу. Замечательно.

— Полагаю, горожане аккуратны в платежах своему господину?

— Не все, Мастер, не все, — притворный вздох. — Но нерадивые плательщики несут заслуженное наказание.

— А те, кто платит охотно и щедро? Возможно, они получают за свою преданность определенные поощрения?

— К чему вы клоните?

— Например, пай на продажу воды. Чем не выгодно? Особенно в такую жару. Нарасхват ледяная водичка, верно?

— Торговцы не жалуются, — подтвердил мэнсьер, и напряжения в его голосе и взгляде прибавилось настолько, что оно уже не могло спрятаться за безразличием.

Значит, ты замочил лапки, старик. Следовало ожидать. Можно предположить заговор, но следует рассмотреть и более простое объяснение: примитивную жажду наживы. Отравлена вода или нет, дело десятое, когда прямо под носом кругами вышагивает возможность сделать деньги из ничего. И ведь как умно придумано: сам можешь хоть залиться, хоть утопиться, а продавать — ни-ни! Только доверенные и проверенные лица допущены к золотой жиле. Права горожан ни в чем не ущемлены, а приезжие купцы и прочий люд вынуждены тратить кругленькие суммы только на утоление жажды, увеличивая поступления в казну. Рачительный хозяин у Вэлэссы, ничего не скажешь. И упрекнуть-то не за что.

— Скажите, почтенный, этот источник за городом… Из него всегда брали воду?

Старик помедлил с ответом, но все же решил не лгать лишний раз:

— Нет, не всегда. Хватало колодцев в городе.

— Но сейчас жители Вэлэссы пьют только ту воду? Воду из источника, который раньше обходили стороной? Воду, которая может быть не слишком полезна для тела?

— Каждый волен жить, как ему заблагорассудится, — заявил мэнсьер, сдерживая раздражение.

— И умереть тоже? — Продолжил я логически неоконченную фразу.

— Мне непонятна цель нашей беседы, Мастер.

— Разумеется. Потому что я пришел беседовать не с вами.

— А с кем же?

— Насколько мне известно, сейчас в городе находится молодой герцог Магайон, который и является настоящим владетелем Вэлэссы.

— Его светлость не принимает посетителей, — процедил сквозь хорошо сохранившиеся зубы старик.

— По причине?

— Ему нездоровится.

— Какое совпадение… Я как раз хотел поговорить о болезнях и местах, откуда они приходят. И насколько серьезно недомогание господина герцога?

— Всего лишь небольшая простуда.

— Небольшая? Тогда она вряд ли помешает нам перекинуться парой слов. Вы проводите меня к своему хозяину?

Мэнсьер едва заметно скривился.

Ах вот как, тебе все же не по нутру исполнять приказы молодого выскочки? Отрадно видеть тень истинных чувств. Можно было, конечно, поиграть и выудить из тебя чуть больше, чем ты уже успел выдать, но мне необходимо видеть Льюса. Простуда? Сомневаюсь. Уж не из-за сладости ли холодной воды заболел герцог? В этом-то старикашке нет и следа дремоты — ни снаружи, ни внутри. Либо он предпочитает вино, как моряки, либо… Знает об опасности, таящейся в источнике.

— Проводите?

— Следуйте за мной… Мастер.

Последнее слово он выдавил изо рта таким немыслимым усилием, что оно напомнило рычание зверя. Предупреждение? Угроза? Не трать напрасно силы, дедуля: ты мне не соперник.

Всю дорогу до покоев, занятых герцогом, мэнсьер молчал, но так выпрямлял и без того не слишком согнутую годами спину, что и слепому было бы ясно: мне и моему недостойному поведению выражается гордое презрение. То есть, мои слова обидели славного старика, денно и нощно занятого заботой о благе вверенного ему города. Настоящее детство в исполнении убеленного сединами переростка.

«Ты и сам любишь строить из себя ребенка…» — небрежно заметила Мантия.

Люблю. Но меня от детского возраста отделяет гораздо меньше лет, чем его. Не находишь?

«Это как посмотреть… Чем ближе подходишь к Порогу, тем крепче начинаешь держаться за жизнь…»

Ну и что?

«Такое поведение свойственно и старикам, и детям: первые боятся умирать, потому что узрели красоты подлунного мира, вторые, потому что еще не успели их постичь… Причины разные, а результат один: старый, и малый тратят все свои усилия на то, чтобы не отпустить жизнь от себя ни на шаг, а потому становятся очень похожими друг на друга…»

Означает ли это, что человек средних лет умирает охотнее?

«Охотнее? Не глупи… Смерть приносит радость только в том случае, когда обрывает череду страданий, и то, радость сомнительную… В середине жизни, находясь в самом расцвете, человек уже знает достаточно, чтобы понимать: всего он не сможет достичь никогда, а потому не проливает горькие слезы, когда приходится сделать Шаг-За-Порог, довольствуясь обретенным и не замахиваясь на недоступное…»

Что-то я не замечал на лицах умирающих подобной просветленной умудренности!

«Неведение тоже может быть благом… Многие мудрецы, прожив дольше отпущенного срока, потом жалели, что не сложили голову в те времена, когда она была лохматой, а не лысой…»

Правда? Сама видела?

«Сама, не сама, не в этом суть… Тебя возмутила чужая игра в детство, и я всего лишь хотела сказать: отмечая недостатки других, искореняй их прежде всего в себе…»

Не хочется.

«Отмечать или искоренять?..»

И того, и другого. Лень. Эта жара меня утомляет…

«Не обращай на нее внимания…»

Будет толк?

«Конечно… Она, как истинная женщина, обидится и уйдет…»

А ты откуда знаешь?

«Как ведут себя женщины? Поверь, знаю… А тебе не мешало бы иногда походить на истинного мужчину…»

Каким образом?

«Не образом, а чем-то, похожим на… Не отвлекайся!..»

А? И верно, не стоит. Потому что мы уже пришли.

***

Окна в покоях герцога были закрыты и занавешены кисейными портьерами, сквозь которые даже дневной свет проходил весьма неохотно. Соответственно, дышать было почти нечем. Зато толстые стены сохранили свою прохладу — на радость моему телу, потерявшему изрядное количество влаги, и на горе закутанной в мохнатое одеяло фигуре, которая поднялась из кресла, встречая посетителей.

Да, это был Льюс Магайон — молодой человек лет тридцати, светловолосый и сероглазый. Зимой он показался мне несколько менее крепким, чем его младший брат, а сейчас и вовсе производил впечатление развалины. Впрочем, кто из нас, мучимый болезнью, выглядит привлекательно?

— Что-то случилось?

Да, и голос слабый. Неужели, слишком поздно?

— С вами желает говорить Мастер Академии.

— Мастер? — Припухшие веки удивленно вздрагивают. — Что привело Мастера в этот город?

«Этот город». Не «мой город». Существенная разница. Молодой человек не чувствует себя здесь хозяином?

— Тревога за жизни горожан, милорд.

— Они в опасности? — Льюс едва успевает подхватить накидку, на которой от волнения ослабла хватка его пальцев.

— Полагаю, да, милорд, и в большой. В смертельной.

— В чем ее причина?

— Отравленная вода.

— Вода? — Он на мгновение задумался. — Вы говорите о городских колодцах? Но люди не берут из них воду: еще зимой отец, получив известие о воде, непригодной для питья, велел изыскать другой источник. И если не ошибаюсь, его нашли?

Льюс подошел к столику и взял бокал, наполненный прозрачной жидкостью.

— Эта вода выше всяких похвал.

— К сожалению, милорд, именно о ней я и говорю. Она отравлена.

Хрустальные брызги смешались с водяными, когда герцог разжал пальцы.

— Отравлена?

— Но ее пили не все жители города. Например, без нее обходились те, кто был осведомлен об угрозе, исходящей от источника. Мэнсьер, к примеру. Не так ли, почтенный?

Я обернулся, но успел только увидеть отступающего назад и захлопывающего за собой дверь старика. Последовавший далее лязг железа ясно сказал: нас заперли.

— На что вы надеетесь, глупец? — Крикнул я, подозревая, что мэнсьер не ушел далеко.

Мои подозрения оправдались: старик хрипло расхохотался за дверью.

— Прожить дольше, чем вы!

— Это не так просто.

— Проще, чем кажется! Герцог уже не жилец, а вы покинете этот дом с обвинением в убийстве. Не думаю, что вас спасет ваш титул!

***

Сколько прошло времени? Не более пяти минут с того момента, как защелкнулся дверной замок. А казалось, что минула вечность. Но если об этом говорили даже мои чувства, что должно было твориться в душе молодого герцога, носящего, как ему наверняка думалось, свой титул последние дни?

Льюс смотрел мимо меня, да и вообще, мимо. В дали, недоступные обычному взгляду. Смотрел, задержав дыхание, а потом прошептал:

— Значит, я умираю…

— Приговор еще не подписан, милорд, — я осторожно попытался увести мысли молодого человека с опасной тропинки, но он меня попросту не слышал.

— Я заслужил это… Боги покарали меня за недостойные желания.

— Делать им больше нечего!

Фыркаю, но даже кощунство в отношении небожителей не помогает: Льюс медленно, но верно погружается в омут скорби.

— Я желал смерти своему брату, и теперь должен искупить этот грех…

Я вдохнул. Выдохнул.

Могу понять отчаяние, вызванное неожиданным и крайне печальным известием, но пока герцог нужен мне вменяемым. Да и потом тоже, поскольку лично я не собирался ни умирать, ни доказывать свою непричастность к смерти Магайона. А лучший способ отвести от себя обвинения — предъявить живую и здоровую жертву. М-да, но как выполнить оба эти условия? Особенно касающееся здоровья? Телесное в явном непорядке, а душевное, если не принять действенных мер, скоро с ним сравняется.

Кладу руку на плечо Льюса и сжимаю пальцы: ничего, одеяло толстое, больно не будет, даже синяков не останется. Мое прикосновение нарушает сосредоточенность герцога на собственных переживаниях, и туман в серых глазах становится чуть разреженнее.

— Не время и не место напоминать вам такие простые вещи, но выхода нет. Вы помните о ваших долгах, милорд?

— Долгах? — Он рассеянно приподнимает брови. — Их много?

— Нет, всего два. Перед вашими подданными и перед самим собой.

— Вы кое-что упустили, Мастер… — Даже смертная (точнее, предсмертная) тоска не явилась причиной, удерживающей от нанесения маленького язвительного укола открывшемуся противнику. — Есть еще семья.

— Правда? — Улыбаюсь. — Вспомнили наконец-то? Какая радость! Тогда бросьте думать о глупостях и послушайте меня: у нас с вами очень много дел.

— Есть ли в них смысл? — Равнодушный вопрос. — Я скоро умру и, возможно, не успею сделать и малой части, что должен.

— Увы, милорд, ваше предположение не подходит для оправдания бездействия, да и не станет таковым.

— Как мне вас понимать?

— Принести пользу может и жизнь, и смерть: нужно только уметь извлекать выгоду из того, что попадает в руки. Мэнсьер хорошо знает это правило!

Льюс болезненно сморщился:

— Не ожидал от старика такой прыти… Неужели он заимел что-то против меня? Когда успел? И чем я мог его обидеть?

— Скорее всего, ничем, милорд. Не беру на себя многого, но могу предположить повод для столь… дерзкого поведения почтенного мэнсьера. Проблема поколений.

— Поколений?

— Видите ли, милорд, со временем каждый из нас начинает полагать (и зачастую, вполне обоснованно), что знает и умеет больше, чем еще не достигшие сходного возраста. Это полузаблуждение-полуоткровение основывается на очень простом сравнении себя нынешнего и себя тогдашнего. Разумеется, чем меньше жизненный опыт, тем больше ошибок мы совершаем, и детство в этом смысле — самая опасная пора, когда любой наш поступок может стать роковым для последующей жизни. Собственно, потому мы и нуждаемся в присмотре мудрых и терпеливых родителей и наставников, оберегающих нас от подобной опасности. Но время идет, мы взрослеем, набираемся уверенности в своих силах, умнеем, и в какой-то момент начинаем свысока посматривать на более молодых. Конечно, мы им завидуем, вспоминая собственную лихую беспечность, но гордимся достигнутым и смиряемся с тем, что юность, с ее отвагой и азартом, не вернется.

— И что же объясняют ваши рассуждения касательно старика?

— Разве не понятно? Он вправе полагать себя разумным хозяином, успешно управляющим Вэлэссой, и на сем основании считает, что не нуждается в указаниях свыше. Приказы и распоряжения вашего отца он принимал и будет принимать, пусть и скрипя зубами, потому что разница в годах не слишком велика. Но когда в город прибыли вы, милорд… Подчиняться мальчишке? Юнцу, который ничему еще не научился? Никогда и ни за что!

— Я не так уж молод, Мастер, и изучил достаточно… — В голосе Льюса проявилась долгожданная твердость.

— Не оправдывайтесь передо мной, милорд: я оцениваю людей по всей совокупности качеств, а не довольствуясь одной лишь внешностью. Но почтенный мэнсьер, уверен, чувствовал примерно то, о чем я только что рассказал.

— Вы сказали, «чувствовал», а не «думал», — заметил герцог. — Почему?

Слава богам, всем разом и Пресветлой Владычице в особенности: парень снова начал соображать! Теперь дела пойдут на лад.

Мое воодушевление не осталось незамеченным: Льюс нахмурился.

— Вас рассмешили мои слова?

— О нет, милорд, нисколько! Просто я позволил себе немного порадоваться.

— Чему же?

— Тому, что вы оставили в покое мысли о смерти.

Складка губ сжалась сильнее.

— Я не…

— Знаете, как говорят в народе? Не зови Тихую Госпожу, глядишь, она и пройдет мимо!

— Ваша веселость неуместна, Мастер.

— А я и не веселюсь, милорд. Я нахожусь в предвкушении.

— Предвкушении чего?

— Охоты. Вы любите охотиться?

— Нет, — коротко ответил герцог.

— Но участвовали, не так ли?

— Мне не доставляет удовольствия смотреть на страдания беззащитного зверя.

— Не такого уж и беззащитного… Впрочем, силы, разумеется, не равны, иначе и быть не может. Но я имел в виду охоту другого рода. Охоту за тайнами.

— На них тоже можно охотиться? — Льюс поневоле увлекся беседой, упрощая мою задачу все больше и больше.

— А как же! И с большим успехом. Но лично меня больше интересуют не сами тайны, а их разгадки.

— Разве они не находятся рядом друг с другом?

— Находятся, но не всегда. Бывают случаи, что задача и ответ отстоят друг от друга на расстояние жизни… Но не буду вас путать своими личными наблюдениями. Тайну я уже нашел, теперь должен ее разгадать.

— Должны? — Кажется, герцог начал забывать о своем недомогании. — Причина не в удовлетворении любопытства?

— К моему глубокому сожалению, нет, милорд. Наверное, я уродился таким, но… Когда открываю набитый вещами шкаф, не могу успокоиться, пока не разложу все в нем по полочкам. Возможно, порядка и не станет больше, но я буду знать, где что лежит, и мне этого достаточно.

«Что меня не перестает поражать, так это твоя способность правдиво лгать!..» — Восхищенно воскликнула Мантия.

Я не лгу.

«Тебе же нет никакого дела до города и его судьбы, если вдуматься… Несколькими тысячами больше, несколькими меньше — от мира не убудет…»

А вот тут ты ошибаешься. Убудет. Я это чувствую.

«Что-что ты чувствуешь?..» — подбирается, как охотничья собака, взявшая след.

Мир. Ему… немного не по себе.

«Плохо?..»

Нет, «плохими» или «хорошими» его ощущения не назовешь. Он… встревожен. И я тоже, что меня несколько раздражает.

«Привыкай…» — советует Мантия. — «Число ниточек, протянутых между вами, будет только расти…»

До каких пределов?

«Пока не сольетесь в единое целое… Шучу, не бойся! Вы слишком хороши сами по себе, чтобы вас объединять… И слишком ценны своими самостоятельными качествами, а поскольку слияние неизбежно усилит одни из них и поглотит другие…»

Можно спать спокойно?

«Когда наиграешься всласть…»

Я не играю!

«В игре нет ничего плохого, любовь моя, только не забывай, что с одной стороны надо стараться выиграть, а с другой, сделать возможный проигрыш менее болезненным… К тому же, некоторыми фигурами неизбежно придется пожертвовать…»

Этого я делать не хочу.

«А твое желание, в отличие от желания того, кто следит за соблюдением правил, не имеет особого значения…»

Хорошо, пусть так. Но я когда-нибудь доберусь до этого самозваного судьи и…

«Вот тогда и поговорим…» — Она свернула Крылья и сделала вид, что дремлет, позволяя мне вернуться к разговору.

— А как же остальные? — С искренним интересом и легкой обидой спросил Льюс. — Их вы не хотите посвящать в свой «порядок»?

— Почему же? Посвящу и с удовольствием, если они выкажут к тому искреннее желание, а не вежливо-скучное: «Да, разумеется, поставьте нас в известность».

— Это непременное условие?

— Для меня? Да.

— А если я попрошу… Вы сочтете мое желание искренним? — Серые глаза стали невыносимо серьезны.

Я опустил взгляд, снова поднял, прищурился и усмехнулся.

— Искренним? Возможно. Но не бескорыстным.

— Почему? Я не ищу выгоды.

— Ваши мысли сейчас наполнены жаждой выжить и наказать обидчика. Неплохая пища для костра знаний, но учтите, она сродни хворосту: быстро загорается, весело трещит, но и бесследно гаснет, а значит, приносит мало пользы. Поэтому постарайтесь найти для костра еще и несколько поленьев, иначе нет смысла высекать искру.

Льюс, не отрываясь, смотрел на меня не меньше трех вдохов.

— Мы не могли встречаться раньше?

— Не в этой жизни, милорд.

— А мне кажется, я уже где-то слышал ваш голос… Но никак не могу вспомнить, где и по какому поводу.

Хм. Еще бы не казалось. Целомудренные философские беседы у гроба младшего Магайона мы вели долго. Пока не пришло время крепких напитков, и одним богам известно, что я плел, когда разум начал исчезать в пьяном угаре.

— Если это будет необходимо, вспомните.

— Но вы сказали, «не в этой жизни». Значит, мы не могли видеться?

— Каждый день, прожитый на свете, милорд, это маленькая жизнь.

Взгляд Льюса азартно дрогнул.

— Если так, то…

— Оставьте воспоминания до лучших времен, милорд. Сейчас нам нужно уделить внимание не прошлому, а настоящему.

— Да, Мастер. И с чего вы хотите начать?

— С начала, конечно. То есть, с вашего самочувствия. Как давно вы прибыли в город?

— Неделю назад, — с готовностью ответил герцог.

— Полагаю, по делу, а не ради развлечения?

— Разумеется. Отец поручил мне…

— Не хочу ничего слышать.

— Но… — Почти детское недоумение на бледном лице.

— Мотивы приезда мне не нужны, и становиться доверенным ваших семейных секретов я не собираюсь. Итак, неделю назад… Вам сразу поднесли воду?

Льюс чуть наморщил лоб, вспоминая.

— Да, сразу по приезду. Было очень жарко, и я выпил сразу несколько кружек.

— Холодной воды?

— Ледяной.

Ледяной… Почему этот факт представляется мне важным?

— А скажите, милорд, какими именно ощущениями сопровождается ваша болезнь?

— Теми же, что и обычная простуда: болит горло, лихорадит.

— Слабость присутствует?

— Да. Если бы не ваши слова насчет воды, я бы никогда и не подумал, что отравился.

— Вы теряете чувствительность?

— Что вы имеете в виду? — Растерянно поднял брови герцог.

— Осязание, зрение, слух, вкусовые ощущения страдают? Впрочем, уж о вкусе я спросил зря… Остановимся на осязании. Итак?

Льюс добросовестно коснулся пальцами одеяла, своей щеки, наклонился, поднял с пола осколок бокала и сжал хрустальную бусину в кулаке. Сжал сильно, добросовестно прислушиваясь к ощущениям.

— Больно.

— Позволите взглянуть?

— Пожалуйста, — линии раскрытой ладони окрасились кровью.

Присматриваюсь к алым разводам. Окрашены равномерно, текучесть хорошая. А что, если… Лизнуть один из порезов?

Сказано — сделано. Впечатление, которое я уже успел произвести на молодого герцога, безусловно, дополнилось новыми деталями, но его и так было достаточно для безропотного восприятия любых действий: Льюс только расширил глаза, но не стал ни протестовать, ни задавать вопросы. Последнее обстоятельство было мне весьма на руку, потому что от соленых капель язык свело самой настоящей судорогой.

Как это понимать, драгоценная?

«Любопытно… Яркая реакция отторжения на уровне материи… Полное несоответствие природ? Если это правда, любовь моя, нас ждут неприятности…»

Насколько существенные?

«Не узнаем, пока не столкнемся с ними нос к носу…» — проворчала Мантия. — «Пока не бери будущее в голову, а сосредоточься на том, что имеешь…»

Я-то сосредоточился. Но ровным счетом ничего не понимаю.

«Состав крови этого молодого человека не является нормальным…»

То есть?

«Поскольку ты, благодаря особенностям своего Кружева, повторяешь структуру того участка Гобелена, в котором находишься, и качества твоего материального тела соответствуют качествам окружающего тебя мира… Проще говоря, вы оба воспринимаете внешнее воздействие с одинаковым эффектом, и если кровь, которую ты лизнул, вызвала отторжение… Вывод очевиден: она не принадлежит этому миру…»

Не принадлежит? Что за чушь?

«Вовсе не чушь… Ее составляющие живут по законам, противным природе нашего мира, и, соответственно, отторгаются им…»

Путем умерщвления, не так ли?

«Да, увы: Гобелен не терпит в себе чужеродных Нитей…»

Но как и откуда они появились?

«Кто-то вплотную подобрался к изменению…»

Не может быть. Это же запрещено!

«Запрет всегда был негласным и действовал лишь на твоих соплеменников: другие расы не знают о его существовании…»

Но почему? Они должны узнать! Иначе…

«Наверное, должны, но… Вероятность того, что кто-то найдет способ менять свойства материи без трат Силы и участия Кружева, ничтожна мала, и было решено не ставить более никого в известность о возможности изменения… Ведь, если знать, что чудо возможно, нельзя удержаться от соблазна его сотворить…»

Фрэлл! Из-за вашей чрезмерной мудрости и расчетливости может случиться беда!

«Так внеси свой вклад в «нашу» мудрость! И сделай свой расчет, а потом посмотрим…»

Я никогда не умел рассчитывать!

«Так начинай учиться…» — небрежный совет.

На трупах?

«Они ничем не хуже яблок или сосновых шишек…»

Сравнила!

«Прежде, чем приступать к решению проблемы, нужно войти в нее и полностью отгородиться от вредных влияний чувств и эмоций… Представь, что перед тобой всего лишь задачка из учебника, которую желательно решить, но если не получится, что ж… Переходи к следующей…»

У тебя всегда все так просто.

«А так и есть на самом деле… От того, что ты будешь жалеть каждого из отравленных, им не станет легче, зато твои силы будут растрачены на ерунду… Забудь о жертвах, хоть на какое-то время: потом ты можешь оплакать их всех, но сейчас… У тебя нет на это права…»

Да. Пожалуй. Вернемся к фактам. В воду источника непреднамеренно попали или были случайно помещены какие-то вещества, вызывающие изменения в живых тканях. По крайней мере, я не смог выпить ни глотка, но ощущения были менее болезненные, чем от крови. Почему?

«Сравни свойства обеих жидкостей…»

Свойства… Жидкие.

«Еще…»

Густота в данном случае примерно одинакова.

«Дальше…»

Цвет… Ну, цвет соответствует оригиналу, а значит, пока не имеет значения.

«Все?…»

Ну да.

«Ты кое-что забыл… Теплота…»

Верно! Вода была очень холодная, а кровь нет. И что это нам дает?

«Описаны наблюдения, согласно которым, с уменьшением теплоты тела оное погружается в своего рода сон, во время которого мало меняет свои качества… Рыба, замерзшая во льду, оттаивая, иногда возвращается к жизни, но пока заточена в холодную тюрьму, кажется мертвой…»

А потому не оказывает воздействия на Нити Гобелена. Интересные сведения. Хочешь сказать, находясь в ледяной воде, эти вещества бездействовали? Но тогда… Если аналогия точна, они… должны быть живыми!

«Это многое объяснило бы…»

Что именно?

«Способность влиять, не затрагивая магические структуры…»

Постой. В тот момент, когда труп попытался подняться, находящаяся поблизости вода также не осталась в покое. То есть, волшба все же имеется.

«Так-так-так… Повторим опыт?..»

Почему бы и нет?

Присаживаюсь на корточки рядом с лужицей воды из разбившегося бокала. Льюс, видимо, ожидающий увидеть, как я начну лакать с пола, с интересом следит за развитием событий.

Подношу ладонь совсем близко к начищенному до блеска паркету, а Мантия, собирая последние крохи из шлейфа, пропускает через воду лучик Силы, и я ощущаю знакомое пощипывание кожи.

Есть!

«Согласна… Но ты отметил, ЧТО именно есть?..»

Магия, конечно же!

«Не торопись… А если не веришь… Капни туда своей крови…»

Опять проливать кровь? А можно обойтись чем-нибудь другим?

«По большому счету да, но боюсь, справление малой нужды пред очами герцога будет совсем уж непристойным действом…»

Стерва. Ладно, будем дырявиться.

На этот раз выбираю для прокола безымянный палец левой руки и выдавливаю несколько капель. Лужица приобретает бледно-розовый оттенок, а Мантия снова балуется Силой, и я чувствую…

Быть того не может!

«Не может, но есть…» — следует поучающее замечание.

Но как…

«Вспомни свои ощущения, только очень внимательно… Что именно происходило?…»

То же, что происходит, когда творится волшба. Изменение напряженности внешних полей, эхом отдающееся во мне.

«Хорошо… Тогда скажи мне, что есть чародейство?..»

Задание Силе направления действия.

«Верно… Однако каким образом это направление задается?..»

Плетется Кружево заклинания.

«И при этом Пряди Пространства выстраиваются в нужном порядке, не так ли?..»

К чему ты клонишь?

«Река течет по руслу, Сила — по Прядям…»

Ну и что? Пряди всегда связаны с Силой.

«Но в момент чародейства они приобретают более упорядоченную структуру, нежели природный хаос, и именно это ты чувствуешь: как солдаты маршируют согласно приказам своего командира…»

Я чувствую… Фрэлл! Все правильно. Моим ощущениям доступны только изменения в Пространстве. Но какое отношение это имеет к нашей проблеме?

«Серебро, растворенное в тебе, может служить и служит проводником Силы… Так и вещество, отравившее воду, возможно, способно формировать из самого себя подобие Кружева…»

О!

«Гениальная находка, ничего не скажешь…» — в голосе Мантии мне чудится зависть к тому умельцу, который придумал и воплотил в жизнь невероятную фантазию.

Формирует Кружево… А ведь я видел, какое именно. Кровь и Разум. Правда, второе было не совсем готово, а вот первое… Прозрачный студень, заполнивший сосуды и мышцы, а может, и не только их. С этого все и начинается?

«Не берусь утверждать, но… Было бы логично сначала подчинить питающую жидкость, а потом с ее помощью начать работу со всеми прочими частями тела…»

И результатом этих усилий должно стать… что? Кукла, готовая выполнить любой приказ некроманта?

«Похоже на то…»

Как это мерзко!

«Мерзко?..» — Легкое удивление.

Лишать покоя мертвое тело — всего лишь преступление перед памятью усопших. Но лишать посмертия еще до Порога… Это преступление перед жизнью. Придумавший и осуществивший такое злодейство не заслуживает прощения. И не получит его.

«Назначаешь себя палачом?..»

Других претендентов все равно нет.

«Пожалуй… Что ж, не вижу смысла отговаривать: происходящее слишком губительно для мира, чтобы рассуждать о морали…»

Спасибо. Но сначала…

Я поднялся, разочаровав молодого герцога, настроенного на некое пикантное зрелище, но он справился со своими чувствами и вежливо спросил:

— Что-то нашли?

— Да.

— И каковы новости? Хороши или плохи?

— Это не существенно, милорд. Позвольте вашу руку.

Сжимаю вялое запястье, положив подушечку большого пальца на голубоватый ручеек, мерно бьющийся под кожей. Впрочем, меня не столько занимает ритм пульса и наполнение сосудов, как та жидкость, что течет по ним, а слабенькие толчки помогают быстрее сосредоточиться на Кружеве.

Алое, все еще алое. Попадаются слабее окрашенные брызги, но они меняют свои очертания и размеры, время от времени распадаясь на более мелкие фрагменты и уже не соединяясь снова, а потом… Или мне кажется? Снова возвращают себе прежний цвет?

«Не кажется…»

Они исчезают?

«Очень похоже… Погибают в схватке с чистой кровью…»

Это возможно?

«Жизнь всегда борется за свое существование… Кровь — часть живого существа, а значит, сама является таковым, и когда в нее попадают живые, но чуждые вещества, она начинает войну…»

Но не всегда побеждает, верно?

«Таковы правила… Хотя победителей может и не быть, тогда как побежденные есть в любом случае…»

Кровь Льюса борется с ядом. И побеждает?

«Думаю, да…»

Допускает ли это шанс для других?

«Возможно… По всей видимости, вместе с водой в тело поступает только небольшое количество отравы, но, накапливаясь, она увеличивается в размерах и начинает разрастаться сама, пожирая чистую кровь и занимая ее место… Как плесень…»

И если не пить много воды, концентрация яда будет недостаточной для начала изменения?

«Более того, малое количество отравы будет уничтожено самой кровью, без помощи извне…»

Но этот процесс сопроводится признаками, характерными для простуды?

«Скорее, именно простуда и послужила причиной того, что кровь начала борьбу…»

Как это?

«Возможно, если бы герцог выпил более теплую воду, распространению отравы ничто не смогло бы помешать, а от ледяной началось воспаление, заставившее кровь бросить все силы против болезни — и настоящей, и искусственно вызванной…»

Счастливый случай?

«Можно считать и так…»

Тогда Льюс — редкий везунчик.

«Если учесть, что он стал-таки единственным наследником, да…»

Кстати о наследстве.

Я отпустил запястье молодого человека и спросил:

— Вы говорили, что желали смерти своему брату. Почему?

Льюс отвел взгляд, но вовсе не потому, что собирался лгать или иным способом скрывать от меня причину своего недостойного желания. Он просто не хотел видеть в моих глазах отражение своей боли.

— Кьез… Он всегда был сильнее меня и лучше подходил для наследования титула. Да и отцу он нравился больше.

О боги, какая нелепость! Младший брат обвинял старшего в тех же грехах. И всего-то нужно было, что однажды отбросить обиды и поговорить по душам. Признаться друг другу в подозрениях, чтобы понять, насколько они необоснованны. И тогда… Они стали бы друзьями. Какая жалость…

— Послушайте меня внимательно, милорд. Желать другому смерти — дурно. И даже не потому, что желания, обретая форму мыслей и слов, рано или поздно станут явью. Дожидаясь гибели своего врага, вы теряете шанс на приобретение друга. Не делайте так больше, хорошо? Не разбрасывайтесь истинными сокровищами.

— Так просто… Но к сожалению, слишком поздно, — вздохнул Льюс с некоторым облегчением, вызванным, как думается, тем, что скорая гибель избавляет не только от надежд, но и от исправления ошибок.

— Поздно? Вы проживете еще не один десяток лет, и дай вам боги прожить их с блеском!

Серый взгляд подернулся дымкой.

— Что вы сказали?

— Ваша болезнь уйдет. Вместе с остатками отравы. Если, конечно, вы не будете снова пить испорченную воду.

— Я… не умру?

— Не в ближайшее время.

— Вы… Вылечили меня?

— Нет, я здесь ни при чем: благодарите свою кровь и слабость своего тела, подхватывающего простуду от глотка холодной воды.

***

Льюс забылся беспокойным, но радостным сном, а я устроился в одном из кресел, вытащив его к середине комнаты и установив так, что мог видеть одновременно и дверь, и окно. Как ни забавно это прозвучит, наш отдых был вполне заслужен многотрудными часами от обеда до ужина (правда, никто так и не собрался предоставить нам ни одной перемены блюд).

Трудился, в основном, я, хотя и на долю молодого герцога выпало несколько обязанностей, полностью соответствующих силам, которыми он располагал. В частности, отбором из обширной библиотеки личных покоев тех томов, которые можно безболезненно сжечь. Признаюсь, меня посетило сомнение, что недурно образованный человек согласится на столь варварское обращение с книгами, но Льюс, потратив на размышления не больше минуты, дал высочайшее разрешение делать с предметами обстановки все, что угодно моей душе, объяснив это очень простой причиной: будем живы — книг раздобудем, а если их огненное упокоение поможет кому-то выжить, можно считать, они были написаны не зря. Я поддержал высказанную точку зрения и заверил своего коллегу по заточению, что лишнего жечь не буду, после чего соорудил костерок, благо камин в одной из комнат имелся.

Да, надо сказать, смежных комнат в покоях, отведенных герцогу, было всего три: гостиная, кабинет, совмещенный с библиотекой, и спальня. В последнюю мы и перебрались, когда за окнами начали сгущаться сумерки, а процесс познания, как и положено, происходил в кабинете. А поскольку кроме нас рядом никого не оказалось (личные слуги и стража Льюса тоже чувствовали себя неважно, а потому были отделены от своего господина, дабы не допустить злотворного влияния на его здоровье), мы были вольны заниматься любым непотребством. И занялись.

Всерьез заинтересовавшись влиянием теплоты жидкости на поведение яда, растворенного в ней, я притащил из спальни тазик для омовения, вылил в него часть воды, которая в избытке была предоставлена Магайону (разумеется, для пущей уверенности, что герцог отравится), и приступил к медленному и осторожному нагреванию, которое помимо успокаивающего зрелища горящего пергамента имело и другие положительные результаты.

В самом деле, с повышением теплоты, частички яда начинали все быстрее и охотнее выстраиваться в цепочки, схожие по своим качествам с теми, которые получаются при плетении Кружев заклинаний. Наибольший эффект был достигнут, когда вода сравнялась по своей теплоте с человеческим телом, но это как раз было неудивительно: вряд ли неизвестному кудеснику для его целей требовались иные условия, нежели те, что обеспечивает живой организм. Правда, количество образующихся цепочек не увеличивалось, из чего можно было заключить: в воде не присутствуют питательные вещества, способствующие росту «живого» яда в размерах. Чтобы довести эксперимент до логического завершения, я продолжил нагрев, и весьма порадовался собственной предусмотрительности, потому что стал счастливым обладателем первого и наиболее доступного способа решения проблемы. Как только состояние воды приблизилось к закипанию, цепочки практически перестали образовываться, а в самом процессе кипения исчезли вовсе. Когда часть закипевшей воды была отлита в кувшин и слегка остужена (пришлось выждать еще полтора часа), можно было праздновать победу: кипячение уничтожило малейшие следы яда. И в этом смысле Льюсу тоже повезло, потому что, как простудившегося, его поили травяными настоями, а они, естественно, приготавливаются путем выдерживания лекарственной зелени и прочей трухи в кипятке.

Выяснив, каким образом можно обезопасить людей, не заставляя пить жуткую смесь пресной и морской воды из городских колодцев, я перенес свое внимание и усилия на решение второй задачи, а именно: как быть с уже отравленными. Поскольку образец для опытов имелся (и даже не возражал против своего участия в исследованиях), медлить и сомневаться было некогда. Вена на левой руке Люса была проколота и зажата моей ладонью, а герцогу было строго-настрого приказано дышать ровно и глубоко. Не знаю, понимал ли молодой человек мои действия, но они были исполнены глубокого смысла. Я следовал своему прямому назначению. Разрушал.

Как учат умные книги, количество крови в теле человека в отдельные периоды — величина постоянная, разве что сия жидкость может время от времени становиться то гуще, то жиже. А поскольку она перемещается по кругу, постепенно проходя через все участки тела, можно предположить, что рано или поздно через один и тот же сосуд протечет вся кровь, следовательно, можно изъять из нее отравленные струйки.

На практике это оказалось не таким простым делом, как в теории: мне приходилось одновременно следить и за Кружевом Крови, чтобы знать, когда к месту прокола подплывает яд, и не позволять Пустоте сожрать ни одной капли здоровой крови. После часа утомительной процедуры, существенно сократившей количество отравы в теле герцога, пить обнаруженное в одном из шкафов густое красное вино понадобилось и Льюсу, и мне. Герцогу — для пополнения жидкости в организме, мне — для восстановления сил, которых было потрачено столько, что полбутылки «Медвежьей крови» не принесли закономерно ожидаемого хмеля.

За трудами время пролетело незаметно, как и положено. А поскольку молодому герцогу отдых был не только предписан, но и всячески необходим, я отправил своего подопечного спать и теперь с легкой завистью прислушивался к сонному дыханию, доносящемуся со стороны кровати. Самому-то мне спать было строжайше запрещено…

Льюс принял заявленный мной титул без раздумий, а став свидетелем странных манипуляций, принесших существенное облегчение и телу, и духу, более ни капли не сомневался в том, что меня следует называть Мастером. Даже хуже: он был твердо уверен, что пока я рядом, ничего дурного не случится. По определению. Сложившееся положение могло вызвать только печальную улыбку, но все было правильно: молодой герцог действовал в полном соответствии с вбитыми в голову еще в детстве заблуждениями, удачно подтвердившимися и в зрелом возрасте.

Не отличаясь болезненным любопытством, я никогда не интересовался подноготной возникновения и развития клана Мастеров, однако после близкого знакомства с Рогаром все же заставил себя вникнуть в детали. Разумеется, обратившись к первоисточнику, то бишь, к своему кузену, который, собственно, некогда все и затеял. Не скажу, что Ксо делился информацией охотно. Напротив, корчил усталые и недоуменные рожи, спрашивая: «А оно тебе надо?» Я твердил, что «надо». Он не верил, и пришлось приложить немало сил, чтобы выудить необходимые мне сведения, изложив-таки которые, Ксаррон укоризненно вздохнул. Вкладывая в свой вздох примерно такой смысл: «Зачем было тратить время занятого родственника на ерунду, понятную и так?»

Понятную, да. Но несмотря на всю простоту, ерунда эта имела занятные черты.

Сам по себе Мастер мог не отличаться выдающимися физическими и умственными качествами, будучи человеком средних достоинств. Его сила и слабость состоит совсем в другом: в умении занимать строго предписанное место.

Мастера не владеют магией в том объеме, чтобы иметь возможность нанести кому-то вред: об этом был великолепно осведомлен мэнсьер, запирая дверной замок. Мастера, как правило, недурно владеют воинскими искусствами, но крайне редко применяют их на практике, предпочитая совершенствовать иные навыки. Нет, не поймите меня превратно: с Мастером трудно справиться в честном поединке, а от удара в спину не спасет ничто, но именно в способности не только уйти, а и не допустить такого удара и состоит мастерство. Третья сторона зеркала, вот что такое «Мастер».

Ему не интересно уметь всего лишь отражать любую атаку и не нужно предугадывать действия противника. Он вынуждает врага самого делать шаги, что приведут к поражению. Просто? Очень. Только, пожалуй, более трудоемко, нежели махать мечом. Но для того, чтобы потянуть за нужные ниточки, необходимо оказаться в центре паутины. Так и Мастер сначала должен занять единственно верное место — в пространстве, во времени, в сердцах и умах людей, а потом… Наблюдать за происходящим, изредка, мягко и неназойливо поправляя курс, по которому движется корабль действия. Понятно? Нет? Поясню еще раз. Мастер не решает проблемы сам, а только подталкивает других к решению. Верному, кстати, для тех, с кем случилась беда, а не для себя самого. Чаще всего участие Мастера сводится к беседе или нескольким советам, которым вольно и не следовать. Но бывает и так, что достаточно просто выслушать, а человек, доверяя словам обдуманные и случайные мысли, самостоятельно находит выход из лабиринта. Говорят, именно умение слушать и отличает Мастера от всех прочих… Не знаю. За собой я такого не наблюдал. Точнее, слушать люблю, правда, не могу удержаться от того, чтобы превратить исповедь в беседу. Наверное, это глупое и напрасное стремление, но поступать иначе пока не научился. Может быть, с течением времени я и смогу так же безошибочно, как Рогар, оценивать окружающих и влиять на их жизнь, не прибегая ни к словам, ни к действиям…

«Сможешь, если очень этого захочешь…» — подтверждает Мантия.

Думаешь?

«В сем искусстве нет ничего, представляющего собой трудность для освоения… Необходимо только время и старание…»

Значит, Мастером может стать любой?

«В известном смысле, да… Но мало кто захочет…»

Убоявшись трудностей?

«Не находя собственной выгоды…»

Да, верно. Знания, умения и поступки не приносят Мастеру личного обогащения, потому что служат всем, кроме него самого. Печальная правда жизни: достойнейшие люди не получают от мира ничего, кроме мимолетного восхищения, уважения, смешанного со страхом, и зависти перед иллюзорной властью.

«Не путай, любовь моя: мир дарит им себя целиком, а вот населяющие его существа… Не столь благодарны и щедры…»

О да! Но каждое из них готово поручить свою судьбу рукам Мастера в надежде избежать самостоятельности в принятии решений.

«И в несении ответственности, конечно же…»

И ответственности… Странно. Неужели никто из них не догадывается, что все равно вершит себя сам? Без участия «доброго дядюшки», следящего за правильностью каждого шага?

«Тот, кого посетит подобная догадка, сам становится Мастером… Мастером своей судьбы…»

Тогда я совершил преступление, присвоив себе этот титул.

«Да неужели?..»

Сама посуди: все и всегда делалось вне зависимости от моих желаний. Меня просто толкали то в одну, то в другую сторону, выстраивая столь узкие и тесные рамки, что все мои действия были предопределены.

«Например?..»

Взять хотя бы совершеннолетие, вскоре после которого мне наконец-то объяснили, что я из себя представляю. Какого результата они ждали? Побег должен был произойти в ста случаях из ста.

«Верно. Однако не забывай еще и о разности целей… То, к чему стремилась твоя семья, и то, чего добивался ты, находились на разных ступенях разных лестниц…»

И чего же я мог добиваться?

«Ты бежал от избытка знаний и поступал совершенно разумно, поскольку нельзя объять все сразу: мудрость подобно изысканному лакомству следует вкушать малыми порциями и подолгу смаковать, прислушиваясь к собственным ощущениям… Поэтому, когда на тебя вывалили чуть больше, чем было нужно, ты испугался и поспешил вернуть привычный ритм жизни, для чего понадобилось избавиться от назойливых источников знаний… Хотя бы на некоторое время…»

Да уж, назойливых. Непонятно только, почему мне позволили сбежать.

«А что изменило бы ограничение свободы? Ровным счетом ничего… Только усугубило бы сопротивление и прочие неприятности. Разве нет?..»

Честно говоря, не знаю. Упрямиться? Возможно. Но сопротивляться… У меня не хватило бы сил.

«И ты начал бы поддаваться внешним воздействиям, теряя твердость и целеустремленность… Именно такого исхода событий твоя семья и не хотела допускать…»

Но почему? Им было бы проще управлять мной в… таком состоянии.

«Э нет, любовь моя, не проще… Представь себе кусок льда. Пока он тверд и холоден, его можно взять в руку и отправить в полет, при этом быть уверенным, что цель будет достигнута… Но как только лед становится водой, он перестает подчиняться в той мере, что раньше: воду не сожмешь в кулаке и не бросишь далеко-далеко, не так ли?… Мягкость и податливость еще не означают легкости обращения… А чем быстрее лед крошится, тем скорее он растает…»

Значит, меня никто не собирался ломать?

«Да, как бы заманчиво ни выглядел результат этого стремления… Послушное оружие всегда предпочтительнее своевольного: ты сам мог убедиться на примере с кайрис… Но такое оружие хорошо в руке хозяина, а владеть тобой никто и не собирался…»

Я — незавидное приобретение, да?

«Скажем иначе, ты — слишком беспокойное приобретение…»

И Рогар это понимал?

«Когда обратил на тебя внимание? Разумеется… Но решил рискнуть и…»

Выиграл?

«В накладе не остался, уж точно…» — Хохотнула Мантия.

Но я все еще иду по тропе, проложенной для меня и за меня.

«Разве это плохо?..»

Нет. Наверное, даже хорошо. И все-таки… Я не чувствую, что поступаю по собственной воле.

«И не почувствуешь никогда… Если действия правильны и необходимы, они разделяются всем миром, что живет и дышит вокруг тебя и вместе с тобой, и ваша воля становится единой… Но, ты просил предупредить…»

Что-то происходит?

«Прислушайся…»

Я последовал очередному мудрому совету.

В самом деле, гул голосов, шаги, глухой звон. Где-то за дверьми, в коридорах. Старикан решил сократить время ожидания и нанести удар? Что ж, посмотрим, как ему это удастся.

Я покинул кресло и вышел в гостиную, взглядом пробежавшись по закрытым окнам. Да, они так и остались закрытыми, потому что первая же моя попытка освежить застоявшийся в комнатах воздух наткнулась на неудовольствие со стороны охранников, о чем недвусмысленно сообщила арбалетная стрела, с визгом вонзившаяся в дерево. Намек был понят, и нам с герцогом пришлось довольствоваться щелями между рассохшимися брусками рам.

Во дворе темно. Хорошо, хоть в окна никто не лезет: на два фронта сражаться всегда несподручно. Впрочем, для меня не так уж важна протяженность и конфигурация периметра атаки. Главное — вовремя остановиться.

Да, место примерно в середине гостиной вполне подойдет. Кресла и столик оттащим в сторону, ковер свернем, чтобы не споткнуться. А шум приближается… Ну ничего, мне и нужно-то совсем немного: сосредоточиться. Язычки Пустоты соскользнули с кончиков пальцев вниз, вытягиваясь, и змеиными кольцами свернулись на полу у моих ног, портя полировку паркета. Два гибких бича, которыми можно перерубить пополам все, что душе угодно. Сталь, дерево, плоть… Можно было бы придержать их внутри, но тогда рискую не успеть отразить первую атаку.

Эх, и почему я не могу обратиться за помощью!

«Она необходима?..»

Не так, чтобы очень, но… Было бы спокойнее знать, что в любой момент могу позвать кого-то из домашних.

«Конечно, спокойнее… Тебе…» — Хмыкнула Мантия. — «А каково было бы им?..»

Что ты имеешь в виду?

«Вечно сидеть в ожидании плохих известий, а потом спешить, с вероятностью не успеть — такой участи ты желаешь своим близким?..»

Пожалуй, нет.

«То-то! И потом, если тебе так уж надо… «Глаза» твоего кузена можно найти в любом уголке Четырех Шемов…»

Соглядатаи Ксаррона? Повсюду?

«Разумеется…»

И здесь они есть?

«Где? В этой комнате?..»

В этом городе.

«Больше, чем уверена…»

Если б еще знать, как их отыскать!

«Очень просто: такой человек, скорее всего, самостоятелен в своих поступках, занимается делом, позволяющим оправдывать частые отлучки и подозрительное обывателю поведение, не особенно обращает на себя внимание, но и не теряется в толпе, и, кроме всего прочего, ненавязчиво и совершенно случайно пересекает твой путь…»

Исчерпывающее описание. Вот только под него подойдет слишком много народа.

«Много? А ты подумай лучше…»

Думаю. Да далеко ходить не надо: например, тот капитан, который…

Шум приблизился настолько, что в общем гуле можно было различить отдельные голоса, а на запертую дверь обрушились удары, от третьего из которых замок приказал долго жить, и створки распахнулись настежь.

Появившийся на пороге человек вложил абордажную саблю в ножны, ослабил ремешки стального нагрудника, повел искривленным вследствие давнего перелома носом, принюхиваясь к аромату, исходящему из открытой бутылки, и только потом, хитро прищурившись, сказал:

— Так это из-за тебя весь переполох?

Даже если Паллан и был одним из лазутчиков Ксо, приставленных следить за мной, я был ему несказанно рад, но не удержался, чтобы слегка не пустить пыль в глаза:

— Разве кто-то просил о помощи?

— А что, сам бы справился? — Поддержал игру капитан.

— Одной левой.

— И то верно! Хорошо, когда хоть одна рука свободна: есть, чем донести выпивку до рта!

***

Моряки — бравые ребята, в чем я смог лишний раз убедиться, обозрев разномастную, но веселую и дружную компанию, внявшую уверениям милорда Гарсена и взявшуюся за оружие, дабы не допустить грешного душегубства со стороны мэнсьера. Разумеется, Управляющий портом вряд ли допускал трагический исход событий, но мое чрезмерно долгое отсутствие насторожило и его, и Богорта. А ведь я вовсе не обещал вернуться к какому-либо сроку… Но они поверили мне. Поверили в мою правоту и решимость, сами преисполнившись таковой. Да, следовало бы расцеловать их всех, в обе щеки. И почему лицемерные нормы морали запрещают лицам одного пола такую невинную вещь, как касание губами чьего-то лица? Не знаю, как где, но в Южном Шеме, к примеру, любовь выражается вовсе не такими поцелуями, а… Впрочем, сейчас это не имеет значения.

Проснувшийся Льюс был приятно удивлен воодушевлением наводнившей дом толпы моряков, готовых «за милорда герцога» вздернуть на рее всех недоброжелателей разом. Но, к моему удивлению (и, признаюсь, удовольствию), молодой человек повел себя именно так, как и требовалось, чтобы закрепить нечаянное доверие: посмеялся над рискованной шуткой, пообещал пару вольностей, глотнул вместе с кем-то крепкого вина — в общем, сделал все, чтобы спасители его жизни почувствовали свою значимость. Я бы и сам так не смог, наверное. Или смог, но не так, а вот Льюс оказался человеком, вполне подходящим на роль правителя. Пусть в эти минуты он немного играл и был не до конца искренен, не беда: мгновения триумфа запомнятся надолго, а поскольку Магайон доказал, что ум — одна из фамильных черт, в полной мере передавшаяся от отца к сыну, уроки нынешнего дня принесут свои плоды в будущем. Непременно.

Меня немного удивила легкость, с которой Гарсен захватил резиденцию мэнсьера, но гордо надувший щеки Богги прояснил ситуацию: понадобилось не так уж много усилий, чтобы испортить видимость посредством тумана, из которого магу-погоднику удалось соткать несколько иллюзий, помешавших страже установить точное число, вооружение и направление движения нападавших. Я от всей души поблагодарил чародея и (небывалое для меня событие) выпил с ним за упокой душ тех охранников, которые оказали сопротивление (слава богам, таковых оказалось немного: видно, старикан был не по нраву даже собственным слугам). Но одного тоста Богорту было мало, и только усилиями Управляющего портом, а также свежеприобретенного авторитета герцога удалось отвадить мага от мысли упиться в моем обществе до беспамятства. Правда, смутно подозреваю, что когда меня по приказу Льюса пригласили проследовать во двор, Богги наверстал упущенное в гордом, но недолгом одиночестве.

Мэнсьера никто и не подумал связывать: только раздели до исподнего с целью быть уверенными, что в складках одежды не прячется кинжал или пузырек с ядом, призванные помочь избежать нежелательных расспросов. Впрочем, даже унизительно оборванный, старик не утратил свой благообразный вид, и тот, кто не был свидетелем вспышки его чувств, не смог бы предположить, что этот пожилой господин способен на убийство.

Льюс, по-прежнему страдающий от озноба, но сменивший одеяло на более подобающий случаю плащ, подбитый белым мехом, стоял напротив мэнсьера и, совершенно очевидно, никак не мог принять нужное решение.

— Вы хотели меня видеть, милорд?

— Да, Мастер. Мне нужен ваш совет.

— Какого рода?

Я подошел ближе, занимая место как раз между герцогом и стариком, ожидающим наказания. А в том, что оно последует, сомневаться не приходилось: хоть Магайон и медлил в нерешительности, настоящей причиной был вовсе не вопрос «казнить или помиловать», а широта выбора доступных казней.

— Этот человек совершил преступление.

— Я не судия, милорд, и никогда им не буду. Вы хотите услышать приговор из моих уст?

— Не совсем так, Мастер… — Льюс устремил взгляд вдаль, в темноту неба над оградой, недоступную свету факелов, щедро озаряющему двор. — Вы говорили, что любите охотиться, так вот вам шанс: разгадка тайны кроется в памяти мэнсьера. Бывшего. Попробуете ее узнать?

Я улыбнулся и коротко поклонился герцогу:

— Благодарю за столь щедрый дар, милорд. Если вы не против.

— Разумеется. Действуйте, как сочтете необходимым.

— Да, милорд.

Старик встретил мой взгляд презрительно сжавшимися губами, словно предупреждая: не скажу ничего. Но когда меня останавливали предупреждения?

— Не думал увидеться с вами вновь при таких печальных обстоятельствах, почтенный.

— К чему эти церемонии? — Ядовито выдавил мэнсьер. — Мы с вами — взрослые люди. Хотя…

Он снисходительно скривился, словно только сейчас отметил мой возраст.

— Не смотрите на мое лицо, почтенный: я прожил под лунами этого мира достаточно, чтобы говорить с вами на равных.

На самом деле, я мог быть и много старше старика, поскольку не имел понятия, как долго Остров, на котором прошли мое детство и юность, блуждал в Межпластовом Потоке. По здравому размышлению понимаю: чтобы втиснуть мне в голову необходимые знания, требовалась уйма времени. Вполне возможно, вдвое или втрое больше, чем видимый возраст моего тела по здешним меркам.

Конечно, моим словам снова не поверили, и я немного обиделся. Как раз в той мере, чтобы обзавестись здоровой злостью, потребной для ведения допроса:

— От кого вы узнали об отравленной воде?

Мэнсьер промолчал, но по дрожанию морщин на бледном лице стало ясно: старика удивил мой вопрос. Он ожидал в первую очередь всего, чего угодно: обвинений, насмешек, издевательств, только не вопроса, касающегося воды.

— Думаете, почему я не стал спрашивать о причинах, побудивших вас покуситься на жизнь герцога? Полноте! Эти причины ясны и круглому дураку. Мне даже не хочется знать, с какого перепуга вы решились вовлечь меня в свои злоумышления: с возрастом дряхлеет не только тело, но и ум человека.

Скрип зубов показал, что я двигаюсь в верном направлении, если намереваюсь лишить своего вынужденного собеседника душевного равновесия.

— Кто рассказал вам об отраве?

И вновь угрюмое молчание, слишком напряженное, чтобы быть искренним.

Конечно, старику не угодно мое общество и неприятна моя персона. Понимаю. Но он не может не отдавать себе отчет в том, что запирательство не приведет к приемлемому результату. Проще говоря, чем упорнее мэнсьер не желает отвечать, тем больше оснований у герцога и у меня прибегнуть к методам, не влияющим на тела и души благотворно. И нам совсем не обязательно причинять боль самому обвиняемому: разумнее начать с членов его семьи.

Вообще-то, подобная практика не всегда оправдана и эффективна, потому что, как мне рассказывал мастер дознаний с пристрастием, обходительный и тихий Гебра Иль-Айхан, с которым меня столкнули судьба и поручение тогдашнего моего господина, иные упрямцы напротив, выжидают, пока в живых не останется ни одного их родственника, ближайшего или отдаленного, лелея в сознании мысль: если останусь один, то меня нечем будет шантажировать. Да, такие встречаются. Но большинство людей и нелюдей, попав в руки палача, покоряются совсем другому желанию — выжить. И по возможности, не нанести своим естественным стремлением вред любимым и родным.

Именно неуемная тяга к жизни позволяет вызнавать тайны, почитавшиеся священными. А еще — гаденькое существо по имени Месть, заставляющее одного желать другому тех же (а зачастую, еще и больших) страданий. Всякое бывает. Но сколько бы причин не насчитывалось, много или мало, они были, есть и будут. А значит, славное дело дознания не исчезнет во тьме веков за ненадобностью.

Помнится, мы славно проводили время. Пили, слушали струнные напевы и сладкие голоса, вкушали лакомства, которыми нас мог одарить хозяин скромного хирмана. Меня в ту пору несказанно увлекала тема наказаний за преступление, потому что я был на грани совершения серьезного проступка, и Гебра охотно делился со мной… Нет, не таинством ведения допросов, хотя из затейливого узора слов было почерпнуто многое: я узнал, к примеру, как и на какие чувства следует давить, чтобы достигнуть желаемого, да и кое-что еще. Но главное, моему воображению было, где разгуляться, когда порядком захмелевший, но не утерявший четкости речи Иль-Айхан в красках начал рассказывать об излюбленных инструментах своего ремесла и их применении. Кстати, после этих рассказов сон пришел ко мне только на пятые сутки, и то неохотно. Но речь о другом.

Мэнсьер не желает отвечать на вполне безобидный вопрос. Почему? Стоит задуматься.

Чего проще ляпнуть первое пришедшее на язык имя? Пока найдут да разберутся, время будет выиграно. Или можно было сказать, мол, никого не слышал, ничего не видел, по старости лет страдаю слабоумием — тоже вариант. Наивный, конечно, но существующий. Вообще, словоохотливость высоко ценится допрошающими: глядишь, в потоке извергаемых фраз проскользнет нужная. Молчунов любят меньше, потому что они хороши для целей противника. Но почему молчит старик?

Думаю, он великолепно представляет себе, какие действия последуют. А что, рей хватит на всех с лихвой. И дыб — тоже. Ему не дорога семья? Допускаю. Но тогда можно было бить кулаком в грудь и кричать: ничего не скажу, хоть всех убейте. А он молчит. Странно.

Тупик, полный и окончательный. А раз уговорами дело не решить, придется жульничать.

Я позволил сознанию накрыть двор лучиками «паутинки»: гулять, так гулять! Сил все равно осталось немного, особенно после небезуспешной попытки лечения герцога. Будет зверски болеть и кружиться голова. Даже если лягу. Но, фрэлл подери, мне хочется узнать причину молчания упрямого старика!

Незримые ниточки протянулись от меня к людям, находящимся во дворе: уцелевшим и признавшим поражение стражникам, хмелеющим от победы морякам, хмурым и испуганным родственникам и домочадцам мэнсьера. Струны «паутинки» дрожали и звенели, принимая на себя удары чувств, заполнивших собой пространство. Нет, слишком уж их много. Понадобится большее сосредоточение.

Я отвел взгляд от старика и смежил веки ровно настолько, чтобы зрение затуманилось и четкие контуры не раздражали глаз. Воздух совсем неподвижен… Хорошо, так будет легче проследить связи.

Мэнсьер окружен многими тенями. Отчаяние. Страх. Презрение. Уязвленная гордость. Злость. Нежность… Нежность?! Совсем неподходящая гостья здесь. Да еще такая печальная и виноватая… Кажется, нашел: наживка заглочена, леска натянулась. И кто же у нас на крючке?

Пригласив обнаруженное чувство прогуляться по «паутинке», я ждал недолго: не понадобилось и вдоха, чтобы узнать, что из себя представляет искомая «рыбка».

Она стояла среди прислуги. Юная, лет четырнадцати, не более. Темноволосая, но с кожей на несколько тонов светлее, чем, к примеру, у Юлеми. Ровные полукружья бровей, правильные черты, еще по-детски мягкие, но обещающие вскорости стать восхитительными. Фигурка тоненькая, с наметившейся, но еще не налившейся грудью. Привлекательная особа, признаю. На старости лет мэнсьера посетила страсть? Отрадно: значит, он был счастлив и может с легким сердцем уйти за Порог. Или не может?

Девушка старательно смотрела куда угодно, лишь бы не встречаться глазами со стариком, словно боялась выдать тайну их отношений, но из-за этого упорства напряжение чувств только усиливалось. Неужели он молчит, стараясь обезопасить свою возлюбленную? Примем такое допущение. Но сразу возникает вопрос: от чего обезопасить?

Ох, как я не люблю на голодный желудок напрягать Уровни Зрения! Пресветлая Владычица, на что трачу себя? На сущие глупости…

Неспешным шагом направляюсь к девушке, на ходу переводя зрение в состояние, способное различать внешние магические поля. Хм… Нехорошо. Даже дурно: в том месте пространства, которое занимает юная прелестница, отчетливо просматривается Кружево заклинания, что-то мне напоминающее. Именно по этой причине молчит старик? Боится, что его слова вызовут неблагоприятное действие чар? Что ж, задачка из разряда давно пройденных, и я могу ее решить. Нет, не так: должен решить, потому что мне нужны сведения.

— Какая милая госпожа! — Останавливаюсь в полушаге от девушки: так близко, что почти слышу, как бьется ее сердечко. — Настоящая жемчужина!

Слуги вокруг непроизвольно расступаются, и спустя несколько мгновений я оказываюсь почти наедине со своей целью, остатками «паутинки» ощущая, как мэнсьер затаил дыхание.

Агаты темных глаз смотрят мимо меня, и мне это не нравится: беру пальцами узенький треугольный подбородок и заставляю девушку поднять взгляд.

— У вас, наверняка, уйма поклонников, милая госпожа?

Страх заставляет ее душу корчится в судорогах — вот, что я вижу. Значит, красавице тоже известна опасность наложенных чар. Плохо. Нужно успокаивать.

Тыльная сторона моей правой ладони, слегка поглаживая, спускается по бледной щеке вниз, на хрупкую шею. Пальцы тянут за собой ворот нижней рубашки, до самого корсажа, стягивающего и без того стройную талию. Ай-вэй, как ты дрожишь! Не бойся, милая, все поправимо.

Рука продолжает движение, достигая бедер, и вновь поднимается, но уже с другой стороны тела, скользит по ягодицам, вверх, по позвоночнику… Есть!

Ложбинка чуть выше оконечного позвонка заполнена тем, чего там быть не должно: твердый комочек размером немногим больше ореха. Надо на него взглянуть.

— Могу поклясться, ваше тело безупречно, милая госпожа… Так стоит ли прятать его под одеждой?

Встаю за спиной у девушки и расшнуровываю корсаж. Медленно. Так медленно, что самому становится противно. Но торопиться нельзя: заклинание может быть рассчитано на активацию не только словами, но и действиями, и если я сразу схвачусь за него, могу совершить непоправимую ошибку.

Хватка корсажа постепенно ослабевает, и вскоре он отправляется ожидать окончания спектакля куда-то под ноги. За ним следуют и верхние юбки, одна за другой плавно сползая с девичьих бедер, пока между мной и притаившимся врагом не остается единственная преграда в виде полотна рубашки.

Обнимаю девушку за плечи, одновременно избавляясь от узелков на завязках широкого ворота, вот так, еще чуть-чуть… И рубашка последним вздохом присоединяется к вороху одежды на плотно утоптанной земле двора, а я немного отстраняюсь назад. Чтобы лучше видеть и девушку, и ее опасную тайну.

Накр. Лучше, чем можно было ожидать и надеяться: по крайней мере, сия материя мне достаточно хорошо известна, и, в отличие от вариации, встретившейся в плоти молодого шадда, не живая, а обычная. То есть, вполне мертвая. По моим меркам.

Разумеется, подобие разума присутствует, да еще какое! Реагирующее на определенное слово, как я установил, шепнув: «Вода…» Поля, окружающие накр сразу же ощетинились напряжением, готовые выполнить свою задачу по уничтожению. Кстати, каким именно образом?

Изучаю рисунок заклинания и разочарованно вздыхаю: гений повторяется. Опять блокировка узлов, только на сей раз Кружева Крови, а не Кружева Силы, и рядом с сердцем. Разумно, в общем-то. Если кровь не будет проходить через сердце, то не сможет совершить круг по телу, и оное умрет. Просто, без затей, значит, так же просто должен поступать и я. Взгляну-ка на цепочки…

Угу. Повторяющиеся через равные промежутки отрезки, идущие от накра к сердцу девушки. Длинноваты, однако. Зачем надо было тянуть так далеко? Расположил бы заклинание прямо на груди… А, понял: видимо, мэнсьера более всего привлекала филейная часть возлюбленной, тогда нахождение напоминания в столь пикантном месте оправдано и не лишено остроумия. Ну, кому-то шутка, а мне — упрощение задачи. Вот в этом, этом и этом местах…

Иглы Пустоты прошли через девичью плоть, раздвигая ткани, и вонзились в цепочки заклинания, разрывая их на безопасные для поглощения клочки. Накр заволновался, ощутив сжатие периметра своего влияния, но новая волна голодных язычков уже полностью отрезала подобие разума от управления, пожирая Узлы Кружева, один за другим… Уничтожить заклинание нетрудно. Важно правильно определить наиболее уязвимые участки и последовательность ударов по ним, а дальше все идет без долгих раздумий.

Когда накр окончательно лишился своей смертоносной начинки, он стал похож на большое родимое пятно, только гладкое, как камешек. Я жестом попросил у ближайшего из моряков нож и, как только мог аккуратно, подковырнул твердый, темно-розовый комок.

Девушка вздрогнула, но не издала ни звука, хотя лезвие, прорезавшее кожу и мышцы, наверняка причинило ощутимую боль. А когда накр упал, прощально блеснув полированным боком в свете факелов, я, не оборачиваясь, сказал, громко и четко:

— Надеюсь, это была единственная причина вашего молчания, почтенный?

Тишина, наступившая во дворе с той минуты, как я начал раздевать девушку, стала еще мертвее, будто все присутствующие разом затаили дыхание. А потом раздался глухой удар о землю, и следом за ним — полный боли крик.

— Господин!

Девушка бросилась к упавшему мэнсьеру, обняла его и прижалась к старческой груди, забыв обо всем, начиная от собственной наготы и заканчивая десятками удивленных взглядов.

— Господин, что с вами?

Он умирал, и остатка сил старику хватило только на то, чтобы дотронуться желтушно-бледной рукой до темных локонов растрепавшейся косы и прошептать:

— Все хорошо, девочка моя… Теперь все хорошо…

Короткий всхлип. Мгновение тишины. И — сдавленный плач.

Льюс, все это время молчавший наравне с другими и внимательно наблюдавший за моими действиями, спросил:

— Что это было, Мастер?

Я выдохнул и повел плечами, разминая уставшие мышцы.

— Очень мерзкая вещь, милорд. Злоумышленник, причастный к отравлению воды, обеспечил себе молчание и поддержку мэнсьера, поместив на тело дорогого ему человека заклинание, которое в случае необходимости убило бы девушку, тем самым нанося смертельный удар сердцу старика.

— Вы… уничтожили это заклинание?

— Да.

— Но… — Льюс недоверчиво нахмурился. — Насколько мне известно, Мастера не чародействуют.

— Верно. Я не умею творить волшбу. Но мне доступны пути, которыми ее можно разрушать.

— Не причиняя вреда?

— Это как получится, милорд.

Черты осунувшегося лица Магайона слегка расслабились.

— Да, как получится… Но вы потерпели поражение, не так ли?

— Я уберег от смерти юное создание. Это ли не победа? Старик понимал, что его дни сочтены, и умер, уверенный, что дорогой ему человек будет жить. Это поражение? Да, мы не узнали того, что требовалось, но никакое событие на свете не происходит зря, милорд. Мы с вами стали свидетелями силы любви, способной одержать верх над смертью. Разве такое знание не стоит цены, которую за него заплатили?

Льюс стоял, храня молчание. Может быть, насмешливое. Может быть, благоговейное. Какая разница? У меня на душе было тоскливо, потому что мои руки вновь оказались запятнаны кровью, хоть я и пальцем не дотронулся до своей жертвы.

Старик умер. Не от клинка или чар, а от взрыва чувств, подготовленного и исполненного неумехой. Мной. Представляю, что он ощущал, когда я начал освобождать от одежды девушку. Наверное, в первые минуты мэнсьер решил, что мне стало известно его маленькое увлечение, и состоится унизительное представление, во время которого прелестница узнает ласки многих и многих. Думается, этого уже достаточно, чтобы кровь закипела. А когда цель моих действий стала, наконец, понятна, старик жил одной надеждой: только бы мне удалось, только бы удалось… Немудрено, что благополучное завершение затеянного мной спектакля, вызвав облегчение и радость, унесло с собой последние жизненные силы. Надо было действовать иначе, надо было…

Ты права, драгоценная: мне безразличен этот город и люди, живущие в нем.

«И ты снова лжешь, любовь моя: безразличие не сжимает сердце и перехватывает дыхание, оставляя на языке привкус горечи…»

Я убил старика.

«Отчасти, да, не буду спорить… И все же, он умер благодарным, чувствуешь? Прислушайся…»

Я поднял голову, вглядываясь в небо, по которому крохотными бусинками рассыпались звезды. Прислушаться? К чему?

И словно отвечая, воздух пришел в движение, мимолетно лизнув мою щеку, колыхнув пламя факелов рядом со мной и прошелестев песчинками по двору: «Спасибо… Мастер…».

Это… Мне ведь почудилось, правда?

«Считай, как хочешь, любовь моя…» — грустно разрешила Мантия, окутывая меня невидимым, но теплым пледом Крыльев.

Как хочешь… Хм. Слишком заманчивое предложение. А если не хотеть? Ничего? Никогда?

Я прошел мимо начинающих перешептываться моряков, отыскал в одной из комнат непочатую бутылку и уединился с ней на балконе второго этажа. Не помню, о чем думал, но точно знаю: делать ничего не мог. Не было ни сил, ни желания. Были только ночь, густое терпкое вино, настороженная дремота города, затихшего в ожидании нового дня, и тупая боль в груди. Там, где рядом с сердцем томится в клетке плоти душа.

Кажется, в омут сна я канул уже в постели, куда меня уважительно перенесли.

***

Золотые нити волос скользят между пальцев, норовя уклониться от предписанного пути, и приходится слишком часто останавливаться, чтобы вернуть упрямиц обратно, в размеренные захваты крючка. Получается не очень-то ровное полотно, топорщащееся кончиками отдельных волосков, которые я не стал связывать между собой, добавляя в вязание новую порцию «пряжи», любезно отданной мне Юлеми с корыстной целью получить королевскую мантию для куклы. Королева по имени Пигалица… Курам на смех. Впрочем, чем такое имя хуже других? Временами я и свое ненавижу настолько, что готов от него отказаться.

Лежу, обложившись подушками для упора локтей, быстро устающих висеть в воздухе. Можно сказать, возлегаю, с царственным безразличием принимая редких посетителей. Уже третий день. Слава богам, Льюсу не до меня: город, лишившийся одного правителя, теперь приноравливался к твердой руке другого и, думаю, довольно охотно, потому что герцог, помимо установления своей власти, принес Вэлэссе избавление от беды, вызванной порченой водой. Конечно, какая-то часть горожан была больна основательно, но гораздо больше находились в той стадии отравления, когда справиться с болезнью могла, как и в случае Магайона, обыкновенная простуда, а уж обзавестись этим добром по жаре, до сих пор не покидающей город и окрестности, было легче легкого.

Господам Гарсену и Богорту тоже не найти часа-другого меня навестить: помогают герцогу в его нелегком труде разделения всех подданных на здоровых, не очень здоровых и нездоровых совершенно. Где-то там же подвизается и Паллан, проявивший, как говорят, чудеса отваги при штурме резиденции покойного мэнсьера. В это верю без малейших сомнений, потому что если мои предположения, основанные на подсказках Мантии, верны, милейший капитан вообще должен был костьми лечь, но не допустить, чтобы со мной случилось что-то нехорошее. Надо будет при встрече сказать «спасибо». И ему, и Ксаррону. Вот ведь гад! Сделал вид, что отправляет меня в неизвестность, а сам по пути всего следования понатыкал свои «глаза», «уши» и «руки». А я-то еще удивлялся, когда меня отпустили без привычного уже эскорта найо! Зря удивлялся. Да, зверушкам требовалось уединение, потому что в небе вставала Ка-Йор, их ночное светило, во время округления которого многоликие оборотни буквально сходят с ума и сменяют формы одну за другой, при этом сгорая от влечения к себе подобному. Ну и пусть их, развлекаются. Мне в любом случае было бы не справиться с двумя найо, только и думающими, как завалить друг друга в постель или что они понимают под «постелью».

Так что, лежу в кровати и в одиночестве, от коего нисколько не страдаю. Даже наоборот, испытываю определенное удовольствие. Если есть на свете роскошь общения, то не менее драгоценна и возможность побыть наедине с собой. Ну, почти наедине.

Правда, Мантия, надо отдать ей должное, не донимала меня разговорами и нравоучительными наставлениями. Первый день потому, что я в основном спал. А начиная со второго утра лишь изредка осведомлялась, каковы будут мои дальнейшие планы, на что получала один и тот же ответ. Какой? Поживем — увидим.

Створка двери беззвучно и очень медленно отползла на ширину пары ладоней от своего изначального, то бишь, закрытого положения, после чего снова замерла. Прошло около минуты, но из коридора все же послышалось тихое:

— Позволите войти, господин?

— Да, — буркнул я, наученный горьким опытом: местные слуги, даже если их отсылали прочь, добросовестно ныли под дверьми, пока меня не покидало терпение, и в полет не отправлялись предметы убранства занимаемой мной комнаты. Как понимаю, до меня в ней проживал кто-то из не шибко любимых племянников мэнсьера, потому что уюта вокруг не наблюдалось. Впрочем, кровать есть, лежать на ней можно, и ладно.

Дверь раскрылась пошире, и в образовавшийся проход просочилась девушка, памятная мне с головы до ног по процессу извлечения накра.

Мариса, так ее зовут. Но имя я узнал не от нее самой, а от одной из словоохотливых служанок, которая в какой-то момент утратила робость, неизменно охватывающую всех, кто приближался к «самому Мастеру». Кретинизм… И как только Рогар терпит? Меня уже не просто коробит от всеобщего почитания, а почти трясет.

Девушка поставила на столик рядом с кроватью кувшин, наполненный очередным травяным настоем: стараниями Богорта — единственного мага в городе, которому можно было доверять без опаски, меня потчевали этой гадостью с утра до вечера. Правда, и более существенную еду тоже приносили, но это питье было обязательным. И единственным, потому что вина мне не давали. Подозреваю, из-за того, что герцогу в любой момент могли потребоваться мои услуги, а пьяный Мастер… В лучшем случае, весело. В худшем… тоже скучно не будет.

Тугая коса уложена вокруг головы, рубашка застегнута, несмотря на жару, складки юбок безупречно заглажены. Скромница, да и только. Хотя…

— Ты что-то хотела, милая?

Она кивнула, не поворачивая головы. Да и вообще, с момента появления в комнате девушка на меня не смотрела. Брезгует или боится? А может, не хочет выдать своей ненависти?

— Я слушаю.

— Господин, мне…

— Вот что, милая. Если будешь продолжать бормотать себе под нос, я ничего не услышу. Поэтому будь любезна подойти и присесть рядом со мной.

Она повела плечами, но протестовать не посмела и выполнила указания в точности. А когда подняла взгляд и увидела в моих руках вязание, удивленно взмахнула ресницами:

— Вы…

— Вяжу. Это тебя удивляет?

— Нет, но…

— Неподходящее занятие для мужчины? А мне так не кажется. Ты думаешь иначе?

Мариса испуганно округлила агатовые глаза.

— Нет, господин, я вовсе не…

— Не думаешь? А вот это плохо, милая. Думать надо. Хотя бы изредка. Попробуй как-нибудь, вдруг понравится?

Она вдумалась в смысл моих слов и несмело улыбнулась, заслужив ответную улыбку.

— Вот так-то лучше! А теперь поговорим. Что тебя привело?

— Господин, вы…

Девушка снова погрустнела: видимо, предметом разговора должна была стать смерть ее благодетеля.

— Я должен извиниться перед тобой.

— За что, господин? Чем я могла… — Теперь явный испуг появился и в звонком голосе.

— Ничем, милая. Это я совершил ошибку. Твой… Мэнсьер мог остаться в живых, если бы я действовал обдуманнее.

Мариса опустила голову. Тонкие пальцы сжались, сминая отутюженные складки верхней юбки.

— Честно говоря, мне только потом стала понятна собственная неосторожность. Дурак, признаю. И очень хотел бы вернуть все обратно, но не могу.

— Не надо… обратно.

Какую чушь я несу?! Конечно, не надо!

— Прости, милая, я совершенно не слежу за своим языком. Тебе сейчас так тяжело, а тут еще мои глупые откровения… Прости.

— Не вините себя, господин, — агатовые глаза снова смотрят на меня. — Вы… мы не думали, что можно спастись. Что я могу спастись.

Правильно, не думали. Да и мало какой маг смог бы вам помочь, разве что знаток накров, к тому же разбирающийся в строении человеческого тела. Вы даже не надеялись, вот что особенно печально. Если бы в ком-то из вас теплилась надежда, я бы это почувствовал и, возможно, вел себя осмотрительнее… А, что обманываться? Таким же олухом и был бы, только сомневался бы больше.

— Ты любила его? Сильно?

Тень улыбки падает на искусанные тревогой губы.

— Как можно не любить своего отца, господин?

— Запросто. Я, например, к своему питаю… Что ты сказала? Отца?! Мэнсьер был твоим отцом?

— Да, господин. Вы этого не знали?

— К сожалению.

Откуда я мог знать? Пусть история любвеобильного старикана, заимевшего ребенка от служанки, известна всему городу, но у меня просто не было времени ее услышать! А ведь если знать заранее… Фрэлл!

Мариса удивленно проводила взглядом вязание, которое полетело прочь.

— Я думала, вы знаете. Вы подошли прямо ко мне и…

С силой провожу ладонями по лицу и сцепляю их в замок. Вот же олух! Надо же так опростоволосится… А уж какое впечатление произвел, наверное, на зрителей, уверенных, что действую, обладая всей возможной и невозможной полнотой сведений… Мрак. Да, в Вэлэссе мне больше показываться не стоит. Прохода не дадут. Очевидцы расскажут своим знакомым, те своим, и дальше, дальше, дальше. Ах, какой замечательный Мастер! Ах, как легко он узнал тайну мэнсьера! Ах, как умело он… Тьфу.

— Не печальтесь, господин, — девушка робко касается моего плеча. — Отец умер спокойно и счастливо. Если бы он успел, то поблагодарил бы вас.

— Он успел, — цежу сквозь зубы, и Мариса, к счастью, не разбирает слов.

Все благостно и мило, так почему же мне на душе тошно? Почему, глядя на беззащитный изгиб тонкой шеи, я вспоминаю шелест благодарности по песку двора и нахожу в нем насмешку?

Потому что кто-то оказался расчетливее меня.

И этот «кто-то» вовсе не мой противник.

Белобрысая малявка, именуемая Пресветлой Владычицей, твои проделки? Уверен, что да. Провела меня по нужной тропке и бросила прямо в сплетение событий, не позволив найти кончик нити! А если нет возможности распутать узлы, их приходится рвать — это всем известно. Вот и я… рванул. Фрэлл, ведь можно было избежать жертв! Мне бы хоть капельку времени… Хоть один лишний день. Разве многого прошу? Нет, нет и нет. Но не было ни минуты на раздумья: я попросту не мог медлить. Потому что яд, растворенный в воде и крови, не согласился бы обождать, пока соберусь с мыслями. Да, пожалуй, по-другому быть не могло. И на мне нет вины за смерть старика и волнения его юной дочери. Но почему тошно-то так?!

Впрочем, мои переживания мир не интересуют: я должен работать.

— Скажи мне, милая, как давно эта нехорошая штучка обосновалась на твоем теле?

Мариса вздрогнула, наверное, вспоминая прикосновение накра, и, немного помедлив (но вовсе не из стеснительности, а чтобы дать как можно более точный ответ), сообщила:

— В Праздник Середины Зимы.

— Как это произошло? Постарайся припомнить все подробности, хорошо?

— Да, господин.

Девушка сложила руки на коленях, как примерная ученица, и начала свой печальный рассказ:

— Отец… он никогда не выделял меня из прислуги. Конечно, все знали, но… Он не хотел, чтобы мне завидовали, и потому был так же строг, как и со всеми остальными. Но иногда он дарил мне подарки. Маленькие и совсем простые, вроде ленты для волос. Отец всегда сам их выбирал, и для меня они были дороже всего на свете. А в середину зимы… Отец уехал прямо перед праздником, по каким-то делам, и я думала, что долго не увижу его, но утром, в самый канун, когда я проснулась, на подушке лежал маленький мешочек, а в нем — кулон на шнурке. То есть, не кулон, а…

— И ты сразу его надела?

Мариса смущенно опустила взгляд:

— Да, господин. Я решила, что отец вернулся, и это — его подарок. А потом…

— Накр пришел в движение, верно?

— Д-да, — невольно содрогнулась девушка. — Как паук, побежал по мне… И на каждой лапке — острые коготки. А когда остановился, эти когти впились в кожу и…

— Было больно?

— Я не сразу почувствовала, потому что…

— Тебе было страшно. Понимаю.

— Да, страшно… И стало немного трудно дышать. Грудь как сводило…

— Можешь не продолжать, если тебе не хочется: действие этого накра мне известно. И когда же мэнсьер узнал о случившемся?

— Отец уже знал. Из письма, — со скорбью в голосе ответила Мариса. — И часа не прошло, как он вернулся. А я…

Она замолчала, но картина зимнего утра накануне праздника и так стояла у меня перед глазами.

…Старик, бросивший все дела и заботы после известия о грозящей его последнему и самому любимому ребенку опасности, задыхаясь и еле держась на ногах, распахивает дверь, вваливаясь в комнату. Но надежда, за которую он цеплялся весь путь домой, надежда, что время еще есть, что непоправимое не произошло… Надежда разлетается осколками, когда он видит в глазах девушки слезы стыда и отчаяния. Старик сжимает дочь в объятиях, слушая ее сдавленные рыдания, а сам не может даже дать волю своему горю, потому что этим только усилит боль. Нет, надо оставаться спокойным и твердым, только так. И искать способы избавиться от напасти. Искать, несмотря ни на что…

— Из письма, — задумчиво повторил я. — Ты знаешь, что в нем было написано?

Мало вероятности, конечно, но вдруг мэнсьер проговорился? В конце концов, их тайна была одной на двоих, и отец мог быть с дочерью предельно откровенен.

— Я пока не очень хорошо читаю, господин, хоть отец и желал, чтобы я научилась. Лучше, если вы сами прочтете.

И на моих удивленных глазах девушка достала из рукава сложенный вчетверо листок.

Тоненький пергамент, хранящий тепло тела, к которому был прижат, развернулся и поведал мне много интересного. Признаюсь, я еле сдержался, чтобы не сразу углубиться в чтение, а для начала изучить вид и характер написания букв.

Магии в письме не ощущалось, да и, судя по всему, не должно было ощущаться, потому что ровные строчки вышли из-под пера человека, привыкшего писать бесстрастно и внимательно. Линии одинаковой толщины, равномерное нажатие, оставившее еле заметные ямочки на пергаменте, четко выдержанный наклон — все говорило о том, что писано сие произведение было под диктовку или с черновика, и не самим автором, а тем, кто зарабатывает себе на жизнь составлением документов и перепиской. Злоумышленник не хотел оставлять лишние следы? Браво! Хорошо, когда противник умен: умный человек редко совершает глупые ошибки, а вот попробуйте состязаться с дураком… Проиграете. Не верите? Ну-ну.

Что ж, несмотря на все ухищрения противной стороны, несколько деталей я уже знаю.

Первое. Я столкнулся с деяниями человека опытного и умелого, а значит, достаточно взрослого. К сорока годам или больше.

Второе. Он не лишен чувства юмора и любит доставлять людям страдания, то есть, вполне нормален. Не относится к категории болезненно упертых в одну-единственную идею, и это плюс. Для меня, поскольку фанатизм более сложен в понимании, чем простые человеческие мотивы.

Третье. Мой противник — искусный чародей, следовательно, не мог остаться незамеченным.

Скажете, мало? Не соглашусь. Очень и очень много. А теперь, собственно, приступим к чтению.

«Доброго здравия и благополучия почтенному господину и чадам его! Да пребудет дом ваш полной чашей, а вверенный вам город — садом, приносящим плоды! Осмелюсь отнять несколько мгновений вашего драгоценного времени, чтобы предупредить, предложить и предостеречь. Колодцы Вэлэссы постигла беда, и вода в них потеряла приятственный для языка вкус, но вблизи от города есть чудесный источник, способный удовлетворить потребности всех жителей. Только не советую вам самому пить из него, если желаете сохранить себя и свою жизнь в целости. Но совершенно не буду против, чтобы все прочие пользовались той водой. Понимаю, что как правитель города, вы пожелаете уберечь людей от беды, и поэтому предпринял кое-какие действия в отношении одного из ваших детей. Самого любимого, разумеется! Думаю, девочка уже получила мой скромный подарок, и он занял подобающее ему место… Не советую пытаться его снять — не получится. Также не советую рассказывать кому-либо об этом письме и его содержании, потому что как только ваши уста покинет хоть одно слово, связанное с моим маленьким секретом, ваша дочь умрет, быстро и надежно. Впрочем, если город вам важнее, чем одна юная жизнь, можете поступать, как сочтете нужным.»

Простенько и понятно, не так ли? Этот негодяй мне уже нравится: изъясняется вежливо, почти ласково, но за каждой строкой чувствуется бесстрастная угроза. Мол, я вас предупредил, изложив все «за» и «против», теперь решайте сами, на свой страх и риск, а я, так и быть, посмотрю, что у вас получится. Без удовольствия, конечно, а только ради пополнения копилки наблюдений. Замечательный противник! Просто великолепный! Хотя бы потому, что я начинаю понимать, как к нему подступиться.

***

В открытое окно робко заглядывало утро, жаркое и мутное от марева, поднимающегося над не успевшей остыть за ночь и вновь нагревающейся в лучах беспощадного солнца землей. Ни ветерка. Вот ведь, подлость со стороны природы: ну да, месяц Первых Гроз уже начался, а там и лето не за горами, но где грозы-то? Хочу дождь. Очень хочу. Эй, небо, ты собираешься поплакать или нет? Смотри, если само не захочешь, я тебя до слез доведу! Понятно?

Поговорив с небом, я отошел от окна. По-моему, меня не услышали. Ну и пусть. Обещание дано и будет выполнено, а если оно кого-то не устраивает, претензии надо высказывать вовремя.

— Вижу, вы вернули себе силы, Мастер? — Спросил появившийся на пороге комнаты Льюс.

Хорошо, что я копался в сумке, укладывая завершенное вязание: если бы у меня пол рукой оказалось что-то, не представляющее ценности, оно отправилось бы прямиком в сторону открывающейся двери, потому что после разговора с Марисой, моя персона стала почитаться слугами еще больше, и покоя от любопытствующих не стало совсем. А если учесть, что каждый норовил до меня дотронуться либо поклянчить помощи в решении своих проблем, еще трех дней мне хватило, чтобы озвереть. Совершенно.

Да я — просто старая развалина, если приходится так долго поправляться после не особенно какой активности… Хотя, почему это «не особенно»? Много всего было сделано. Даже с лихвой. И без передышек, что представляет наибольшую опасность. А поскольку тратил я свои собственные силы, которые разрушением магии не очень-то и восстановишь, мне могли помочь только время и покой, потребные для того, чтобы Пряди Пространства, проходящие через меня, вернули моему телу утраченное. Печально, но факт: я не подлежу изменениям извне. С одной стороны это ценное достоинство, а с другой — большое неудобство: был бы, как все, давно уже проглотил пару-тройку магических зелий и бегал бы, как молодой олень! Хм. Ну и сравнение… Мне больше подходит другое животное, и тоже рогатое, помимо всего прочего. Хотя, после неоценимой помощи этого самого животного, носящего гордое имя «Пешка», надо признать, мое отношение к козлам существенно изменилось.

— Да, милорд. Простите, если доставил вам хлопоты.

— Вы оказали мне услугу, плату за которую я пока не могу себе представить, — серьезно сказал герцог. — По сравнению с ней мелочи, стоящие нескольких монет, смешны и никчемны. Вы спасли мне жизнь.

— Кстати, о жизни: как вы себя чувствуете, милорд?

— Вашими стараниями — прекрасно! Простуда почти прошла, а все прочее…

— Позвольте мне самому взглянуть.

Я прижал палец к голубому ручейку на запястье Льюса. Тук, тук, тук. Ритм становится для нас общим, и алое Кружево предстает передо мной во всем великолепии.

Действительно, дела обстоят неплохо: бледных капель почти не осталось. Пройдет еще несколько дней, а еще лучше — месяц, и кровь молодого человека вернет себе свои прежние качества. Радостное известие, ничего не скажешь.

— Да, милорд, вы почти здоровы.

— Благодаря вам, — настойчиво повторил герцог, заставив меня устало вздохнуть:

— Не считайте себя обязанным.

— Но…

Я взглянул в серые глаза человека, мучительно выбирающего одну из двух манер поведения: господина или друга.

Очень знакомая картинка. Мой любимый выбор, который невозможно и сделать, и не сделать.

Искусство отношений — великое искусство. Качели. Положенная на стесанный чурбак доска. Так весело поочередно взлетать вверх и возвращаться вниз, когда сердце от восторга прижимается к ребрам… Но если один из двоих покидает качели, веселье уходит, и остаешься на земле в ожидании и поисках нового партнера.

Строить отношения все равно, что качаться на качелях. Необходима взаимосвязь, не обрывающаяся ни на мгновение. Необходимо знать, чем живет и дышит тот, кто стоит напротив вас. Необходимо движение, попеременно меняющее вас местами. Не в реалиях жизни, а в ваших собственных глазах. Оказываться ниже или выше, но не ставить это в заслугу себе или в вину партнеру, очень трудно. Но если удается этому научиться, для понимания друг друга уже не понадобятся слова. Заманчиво? А как же! Только не следует забывать, что отношения — обоюдоострый клинок, способный ранить и вас, и того, что напротив, причем ранить одновременно и одинаково сильно.

Отношения между слугой и господином не менее сложны в исполнении, чем дружеские, кто бы и что бы ни утверждал по этому поводу. Эти две роли имеют слишком четкие границы, чтобы пренебрежительно относиться к их совмещению. Как мозаика: каждый кусочек должен попасть на свое место, и только тогда взгляду открывается прекрасный рисунок. Если же попытаться втиснуть фрагмент туда, куда он не помещается, можно сломать и его края, и нанести непоправимый вред окружению. Господин отдает приказы, слуга их исполняет. Но это лишь одна сторона Зеркала, а ведь есть еще две.

Господин и слуга должны заботиться друг о друге сильнее, чем это может быть заметно, и преданность одного не возникнет без верности другого, а черта между их правами обязана оставаться незыблемой, хотя обязанности, по сути, одни и те же: служить и защищать. И господину в этом смысле частенько приходится тяжелее, чем слуге. Поэтому я и не хочу заводить «придворных», предпочитая совмещать в себе и господские чудачества, и трудности слуг.

Перед Льюсом возникла примерно такая же проблема: хоть я с самого начала строго распределил наши роли, но последующими действиями слегка вышел за рамки своей. Совсем чуть-чуть, однако этого оказалось довольно, чтобы герцог почувствовал неладное и погрузился в сомнения. Да, Мастера стоят особняком в общей иерархии, но никакие заслуги не позволят им подняться на одну ступеньку с сильными мира сего. По очень простой причине: разница целей. Мастер никогда не преследует выгоду, ни собственную, ни чужую. Соответственно, и не извлекает ее из удобных моментов, потому что не нуждается в ней. Посему, например, с точки зрения Мастера, власть и ее атрибуты — прах, не представляющий интереса. Но нельзя сказать, что они не пользуются властью. Пользуются, и еще как! Вот только берут ее взаймы и возвращают по первому требованию и с большими процентами. Так что, Мастер — желанный гость в кругах власть имущих. Другое дело, его нелегко туда заманить.

Есть и еще одно правило, соблюдаемое неукоснительно. Мастер не привносит в свои действия личную симпатию, а если не может удержаться, то старается свести ее влияние до почти незаметной величины. Но Льюс наверняка почувствовал, что в этом деле у меня есть свой интерес, и немалый. Нехорошо. Стыдно. Попробовать выкрутиться? Но ни в коем случае не лгать!

— Я сделал то, что мог и должен был сделать, милорд. Если мне при этом удалось кому-то помочь, негоже требовать награду за случайное совпадение.

— Случайное?

Кажется, он разочарован. Почему? Я бы радовался, если б так легко отделался от долга.

— Вы хотите думать иначе? Не нужно. Фантазия — целительная вещь, но не стоит увлекаться лекарствами: можно заболеть и от них.

Герцог усмехнулся:

— Правду говорят: с Мастером бесполезно спорить.

— Разве мы спорим? Вы изложили свою точку зрения, я свою, спор же предполагает отстаивание уверенности. Вы уверены? Если да, можем, и правда, поспорить.

Улыбка Льюса стала печальнее и вместе с тем озорнее, остро напомнив мне его покойного младшего брата.

— Пожалуй, не будем тратить время зря, тем более что я пришел не только затем, чтобы справиться о вашем самочувствии.

— Вот как? Немного обидно, милорд, впрочем, так и быть, эту обиду я переживу.

Герцог недоуменно сдвинул брови, но, оценив шутку, качнул головой:

— С вами нужно быть осторожнее в словах, Мастер!

— Не только со мной, милорд. Вообще, это полезное умение — правильно выбирать слова для выражения мыслей и намерений. Думается, вы им вполне владеете, просто позволяете себе слабину, если собеседник не представляет угрозы. Верно?

Льюс шумно выдохнул:

— Ну что с вами будешь делать? Все-то вы знаете наперед! Хотя… Если угадаете причину моего визита, клянусь: до конца жизни буду почитать вас, как первого мудреца на свете.

Ответив на подмигивание хитрым прищуром, я лениво зевнул:

— Великий труд, можно подумать… Сто против одного, что «полоса отчуждения» снята, и капитан Егерей Хигил ждет не дождется встречи со мной, чтобы доложить о своих достижениях и узнать мои. Ну как, угадал?

Потрясенное лицо Магайона было красноречивее слов, но он все-таки нашел в себе силы кивнуть.

— Не переживайте так, милорд: я просто выбрал из нескольких возможных причин самую правдоподобную и самую серьезную. А это чародейство того рода, что доступно всем без исключения.

Если серые глаза и поверили мне, то не до конца. А ведь я сказал чистую правду и не прибегал к ухищрениям вроде того, чтобы прислушаться к эху Пространства с целью определить наличие действующих заклинаний. Просто предположил.

— Что ж, не будем заставлять капитана ждать, потому что это не в его и не в наших интересах. Но раз уж мы твердо отказались от спора, милорд, должен кое-что вам сказать. Я остался в пределах действия «полосы» не потому, что желал предупредить городские власти. Просто мне стало известно, что в городе находитесь вы.

Льюс сузил глаза, переваривая услышанное, потом его губы дрогнули, но я поспешил предупредить переход разговора на новый виток:

— Никаких вопросов, милорд!

***

Бородатый Егерь ожидал нас во внутреннем дворике резиденции мэнсьера, под сенью сливовых деревьев, которые, благодаря щедрому поливу и тщательному уходу уже развернули свои кроны, надежно защищая от палящего солнца, и дружно приступили к цветению. Лишь в нескольких местах дворика, там, где листва была недостаточно густой, мраморные плиты покрылись сыпью светлых пятнышек. Наверное, в пасмурную погоду это место выглядело мрачновато, но в приближении солнечного полдня представлялось наиболее подходящим для времяпрепровождения.

Хигил, соблюдая этикет, ради следования которому даже полевая одежда была заменена более нарядной (в частности, имелась массивная перевязь, щедро украшенная полированными серебряными бляшками… впрочем, они скорее предназначались для пускания «зайчиков» в глаза врагу, нежели для услаждения взоров), коротко поклонился, когда мы с герцогом подошли к расставленным полукругом каменным скамьям.

— Вы так и не присели, капитан? — Удивился Льюс.

Егерь, чуть недовольно поморщившись, ответил:

— У меня нет времени на отдых, милорд.

— Правильно! — Подхватил я. — А сидение ведет к расслаблению мышц, и потребуется снова вводить их в нужное напряжение, чтобы действовать по-прежнему эффективно! Рад вас видеть в добром здравии и в хорошем расположении духа, капитан.

— Не настолько хорошем, чтобы… — Начал было Хигил, но осекся, бросив короткий взгляд в сторону герцога.

— Полагаю, вы можете совершенно свободно говорить при его светлости: милорд Магайон не менее нас с вами заинтересован в полезных сведениях, поскольку город, который постигла беда, находится в его управлении.

Капитан взял настороженную паузу, но все же согласился:

— Вы правы, Мастер. Потребуется вмешательство на всех уровнях.

— Поэтому не будем медлить. Итак, что вы можете сообщить?

Егерь куснул губу, забавно встопорщив усы.

— Все эти дни госпожа Нэния посвятила изучению…

— А кстати, где она? Думаю, ей было бы проще самой рассказать о своих находках и потерях, не так ли?

— Она… опаздывает, — чуть смутившись, ответил капитан.

— Я не опаздываю, я задерживаюсь! — Весело поправила лекарка, быстрым шагом пересекая дворик. — Вечно вы путаете!

Круглые глаза Нэнии возбужденно блестели, но в чертах лица прочно обосновалась тревога, из чего можно было заключить: есть и хорошие новости, и плохие. Как и Хигил, принарядившись для визита к герцогу, женщина сменила рабочую куртку на тугой корсаж, оттенявший талию, в другое время не слишком заметную, потому что широкими бедрами лекарка похвастать не могла. Зато сейчас представала в весьма выигрышном свете, особенно подняв волосы вверх и заколов шпильками, оставляя несколько прядей скользить по длинной шее: Льюс отдал должное этой женской уловке, проводив одну из прядей заинтересованным взглядом. Ой-ой-ой. Если Хигил не углядит, могу поспорить, Нэния испробует свои чары на молодом человеке, притягательном для нее не только титулом, но и цветом волос: почему-то брюнетки сходят с ума от блондинов и наоборот. А если герцог все правильно поймет и подыграет, сказавшись еще не совсем выздоровевшим, капитан точно останется с носом. Хм-м-м-м… Заманчиво все это пронаблюдать в действительности, а не в воображении, но, боюсь, меня снова отвлекут дела.

— Вы обворожительны, госпожа! — Кланяясь, я коснулся губами кончиков пальцев любезно поданной руки и шепнул: — Будьте осторожнее со своими играми.

Она услышала и улыбнулась еще ослепительнее.

— А вы все так же изысканно вежливы, Мастер!

— Стараюсь изо всех сил, но мои потуги меркнут в сравнении с вашим очарованием.

Хигил кашлянул и правильно сделал, потому что обмен комплиментами грозил затянуться до неприличия:

— Господа, мы собрались здесь, чтобы обсудить дела, а не…

— Получить удовольствие от общества красивой дамы? — Судя по деланно небрежному тону, Льюс принял предложенные правила игры. — Отчего же, капитан? Одно другому не помешает.

Егерь хмуро прищурился, правильно оценив герцога, как вероятную помеху на пути к сердцу лекарки, но мне тоже порядком надоели приятные колкости:

— Шутки в сторону, господа. Что вам стало известно о болезни?

— Я плотно занималась исследованиями, Мастер, и выяснила, что…

— Подождите! — Я порылся в сумке и достал лист бумаги, на котором записал свои выводы. — У вас есть, что к этому добавить?

Нэния пробежала глазами по строчкам и изумленно посмотрела на меня:

— Каким образом вы смогли все это узнать?

— Есть способы, — уклончиво ответил я. — Итак, дополните список?

Лекарка неуверенно качнула головой:

— Основные позиции те же самые, что и по результатам моей работы. Единственное, что я не заостряла внимание на обезвреживании воды, а занималась поисками борьбы с последствиями отравления, в этом вы меня обошли: никогда бы не подумала, что достаточно кипячения!

— А как насчет этой самой «борьбы»? Есть хорошие новости?

— Я нашла… то есть, мы нашли, вместе с вашим учеником, который во многом мне помог, — поправилась Нэния, — Средство, которое уничтожает отравленную кровь.

— Это же замечательно!

— Да, но… — Она сжала губы.

— Помогает не всегда?

— Всегда, однако… Вы не поняли, Мастер: оно уничтожает. И отраву, и кровь. Человека можно напоить этим зельем, и оно будет работать сродни нагреванию, но по завершении действия общее количество крови резко уменьшится, и если заражение было сильным, то…

— Грубо говоря, больной будет совершенно обескровлен?

— Да, — горько признала лекарка.

— Так в чем проблема?

— Как это, в чем? Я же сказала, что…

— Если количество крови уменьшится, значит, надо его восстановить в прежних размерах, вот и все.

— То есть?

— Почему бы не влить в сосуды больному кровь от здорового человека? Вам это не приходило в голову? Конечно, потребуется кое-какое обеспечение, в том числе и магического характера, но не настолько уж это прихотливый процесс. Разве что, надо будет подбирать людей с похожим составом крови, дабы не возникло воспаления.

Нэния округлила глаза еще сильнее и примерно с минуту после того, как я закончил изложение одного из известных узкому кругу ученых принципа лечения, молчала, пожирая меня жадным взглядом.

— Вы даже не представляете, что только что сказали, Мастер… Это же… Это — великолепное решение!

— Оно принадлежит не мне, госпожа. Но мы рассмотрели только одну сторону проблемы. Помните вскрытие? У мертвеца произошли изменения и в других частях тела. Как быть с этим?

Женщина беспомощно пожала плечами:

— Мое средство уничтожает и зараженные ткани, но… Их-то не восстановишь так же просто, верно?

— Да, никоим образом, — вздохнул я.

К сожалению, основной закон существования мироздания — клятое равновесие, а оно не предполагает появление чего-либо осязаемого и жизнеспособного на пустом месте: обязательно нужно чем-то воспользоваться. Так дом складывают из бревен или камней, но если не вырос лес или не нашлась скала, можно хоть проклинать, хоть остервенело молить богов о чуде, ничего не получится. Суровый закон, но при этом не ограничивающий возможности, как бы странно ни звучало сие утверждение. Взять, к примеру, пока незнакомого мне некроманта: он наверняка лишь использовал знакомые предметы по-новому. Но каких результатов достиг! Молодец. И будет ему от меня за все «достижения» глубокое уважение и непременное развоплощение. Любым способом, отнимающим жизнь и стирающим даже саму память о ней.

Итак, кровь можно очистить, и этот факт, подтвержденный двумя независимыми сторонами, вселяет некоторую надежду. Особенно приятно, что Нэния нашла способ справиться с отравой доступными средствами, и мне не придется тратить собственные силы для спасения чужих жизней. Я ведь не каменный и не железный, мне позволено жить, но поставлено условие: платить за свои капризы самому. Скольких удалось бы вылечить? Десяток, сотню? Не больше, уж точно: возня с герцогом, правда, наложившаяся на уже имеющуюся усталость, здорово подорвала мое здоровье. И кто-то завидует такому могуществу? Глупцы. Разрушая, я прежде всего разрушаюсь сам. А поскольку созидание мне не подвластно, остается лишь ждать, пока мир вокруг снова станет равновесным и своим возвращением к привычному ходу вещей исцелит и меня.

— Правильно ли я понял, господа? — Льюс решил, что пора и ему принять деятельное участие в беседе. — Заболевшего можно спасти, если поражена только кровь?

— Да, можно, — ответила Нэния. — Мы с Мастером не видим в этом трудностей.

— Но, как вы сказали только что, болезнь затрагивает не только кровь? Поражаются и другие части тела?

Я кивнул:

— К великому сожалению, милорд: кровь, изменяя свои свойства, разносит отраву по всему телу. Полагаю, что первыми удар на себя принимают мышцы, а потом уже и прочие ткани. Если так, есть небольшой шанс для тех, кто болен не слишком сильно. Думаю, они с радостью откажутся от некоторого количества мышечных волокон, чтобы остаться живыми.

Магайон горько скривился, представляя себе описанную ситуацию:

— Да, пожалуй. Наверное, я тоже согласился бы… Даже отрезать руку или ногу, лишь бы не умирать. Постыдное желание, правда, Мастер? — Добавил молодой человек, заметив неодобрение на лице Хигила.

Я скорчил в адрес капитана не менее гнусную рожу:

— Нет, милорд. Неправда. Желание жить само по себе не может быть постыдным или благородным, потому что оно естественно для любого живого существа. Конечно, в жизни каждого из нас возникают моменты, когда мы перестаем ощущать, каким драгоценным даром обладаем, и стремимся его потерять, но… Слабость духа проходит, и вот тогда появляются страх и стыд. Минуту назад готовые принять смерть, мы вдруг видим, как глупо себя вели: могли совершить ошибку, исправлять которую пришлось бы другим. Не надо стремиться умирать, но точно так же не надо и цепляться за жизнь зубами и ногтями вопреки здравому смыслу, потому что, изменив самому себе, можно возненавидеть тяжким трудом выцарапанные у судьбы годы. Касательно вас, милорд, хочу сказать: ваша жизнь вам не принадлежит и никогда не будет принадлежать. Поэтому не обращайте внимания на чужие моральные устои: вы хотите жить, потому что чувствуете ответственность за другие жизни, вверенные вам. Может быть, полностью не понимаете разумом, но ощущаете сердцем… Помните об этом, милорд. Особенно, когда раздумываете, жить или умирать.

Льюс улыбнулся. Очень печально, но очень светло:

— А как насчет вас, Мастер? Вы тоже испытываете подобные чувства?

— Уже нет.

— Не понимаю… — Разочарованное удивление в серых глазах.

— Моя пора опираться только на чувства прошла, милорд. Теперь я прежде сверяюсь с разумом, и уже только потом обращаюсь за советом к сердцу.

Вот, сказал ерунду и сам в нее поверил. На мгновение. Это я-то пользуюсь умом? Интересно было бы посмотреть со стороны: зрелище, могу поспорить, презабавнейшее. Обычно ломлюсь наугад через густые-густые кусты, не видя перед собой дороги, а всего лишь смутно предполагая, что она есть. Где-то там. То есть, должна быть, потому что мне так хочется… Эгоист несчастный. Только ветки в стороны летят и обломки чужих судеб.

Зачем сейчас притворяюсь мудрым и всезнающим? Желая потешить самолюбие? Опять заигрался, примерив новую маску?

«Не смеши меня, любовь моя… Ты просто занял надлежащее место и стараешься ему полностью соответствовать…» — Мягко пожурила Мантия.

А почему на этом самом «месте» я чувствую себя неуютно?

«Потому что ты впервые его занял… Даже самое удобное кресло должно приспособиться к заднице, чтобы обе стороны остались довольны…»

Хочешь сказать…

«Сначала намни ямок по себе, а потом даже перестанешь замечать, где сидишь…»

А кресло на мне ямок не намнет, а?

«Куда же без этого? Непременно намнет… Так супруги, вступившие в брак по расчету, притираются друг к другу, постепенно лишаясь острых углов и выпирающих граней, чтобы в конце концов стать единым целым…»

А мои родители… Тоже притирались?

Мантия мерзко хохотнула.

«А как же! Столько чешуи стерли, что щеголяли целыми пролысинами… Но, любовь моя: оставь их радости и невзгоды им, а сам занимайся своими!..»

Как пожелаешь, драгоценная.

«Это не пожелание… Это приказ. Чувствуешь разницу?..»

И немалую. Все, возвращаюсь.

Пауза в беседе оказалась достаточно небольшой, чтобы остаться незамеченной: герцог вздохнул.

— Удастся ли мне этому научиться?

— Почему бы и нет? Научитесь. И скорее всего, против своей воли, но такие знания, как правило, самые надежные!

— Почему?

Кажется, я буду удивлять его каждым своим наблюдением. Но право, так нельзя: чувствую себя каким-то нелепым учителем.

— Потому что вбиваются силой! Если позволите, милорд, перестанем испытывать терпение Егерей: не знаю, как госпожа Нэния, а доблестный капитан порядком устал уже от наших заумных рассуждений. Не так ли?

Хигил не ответил, предоставив право взять слово своей подчиненной.

— Вы не правы, Мастер, — покачала головой лекарка, заставив локон поменять местоположение. — Все, что было сказано, было сказано не зря. И капитан со мной согласится, хотя и не признается в этом вслух.

— По какой причине? — Полюбопытствовал герцог, и я, предчувствуя назревающую шутку, обидную для Егеря, поставил блок:

— Милорд, мы слишком отдалились от действительности, а она такова: в Вэлэссе, скорее всего, не менее половины жителей больны. Степень отравления для каждого из них не установлена, и этим следует заняться, как можно скорее, потому что минута промедления может стать убийственной… Те, у кого поражена только кровь, будут вылечены под руководством госпожи Нэнии. Те, кто болен серьезнее, будут решать свою судьбу сами: рисковать или умирать.

— Мастер… — Лекарка подняла на меня задумчивый взгляд. — Если можно перелить кровь от одного человека другому, не означает ли это, что можно и…

— Поделиться другими вещами? Можно. Только где найти желающих расстаться с частью себя? Не всякие ткани и органы могут быть удалены у человека без причинения ему большого ущерба. Да и…

Ай-вэй, милая, понимаю, в каком направлении движутся твои азартные мысли! Но поверь, они так и останутся мыслями. Изъять у одного и вложить в тело другому — возможно. Осуществимо. Несомненно, эффективно. Только не в нашем случае: отравление затрагивает сразу все участки тела, потихоньку, помаленьку, но все. В противном случае я первый бы предложил искать выход из лабиринта именно таким путем. Кружево Крови можно пополнить, но как быть с Кружевом Разума? Чем восстановить его пораженные участки? Ничем. А если попросту их уничтожить, человек станет клекой, утратившим ощущения и возможность управлять собственным телом. Не говорю уже о прочих органах, при замене которых следует внимательнейшим образом следить за совпадением фрагментов Кружев, иначе сращивания не произойдет… Как все это грустно и гнусно.

— Нет, — тряхнув головой, словно изгоняя остатки печальных размышлений, сказал я. — Не получится. Для того чтобы вылечить одного, придется убить другого, а это хоть и равный обмен, но лично мне не нравящийся. Впрочем, решайте сами, господа: я здесь правом голоса не обладаю.

— Но, Мастер… — Начал было возражать Льюс.

— Никаких «но»! Я вправе лишь рассмотреть все возможности и дать им оценку, а претворять задуманное в жизнь будете вы и только вы. Хотя бы потому, что один я не справлюсь.

— Но вы же не отказываетесь помочь, верно? — Настойчивая атака со стороны Нэнии.

— Конечно, нет, госпожа. Но я слишком хорошо знаю свои силы и потому понимаю: их недостаточно. Возможно, и объединенных усилий не хватит, чтобы спасти весь город, потому что… Учтите еще одно, милорд: те, кто болен без возможности выздоровления известными нам способами, должны быть умерщвлены. Немедленно.

— Позвольте! Они умрут в любом случае, Мастер! — Взвился Льюс. — Зачем же причинять людям еще и такую боль?

— Повторяю: умерщвлены. Немедленно. А трупы должны быть сожжены и развеяны.

— Что?! Да вы понимаете, что начнется, если известить об этом горожан? Поднимется бунт!

— Почему?

— Конечно, вы же не знаете… — Герцог слегка понизил тон. — В этих землях не принято предавать тела огню: Вэлэсса хоронит своих детей в море.

Чудно. Трупы, опущенные в морские воды и растащенные на кусочки рыбами и прочими тварями, потом выловленными и съеденными другими людьми, в других местах… И толпа восставших мертвяков. Блестяще. А все из-за нелепых суеверий.

— Милорд, послушайте меня внимательно. Трупы должны быть уничтожены. Полностью. Вызовет это протесты или нет, не столь важно. Важнее другое: если хотя бы один из отравленных попадет в море, это может привести к распространению болезни за пределами Вэлэссы. По всем Шемам.

— Но ведь мы уже знаем, как…

— Лечить? Да. Но сумеем ли вовремя известить все места, где возможна вспышка мора? И главное: прислушаются ли к нашим словам люди? Не решат ли они, что все это — пустые домыслы и страхи, появившиеся из ниоткуда? А многие подумают, что вы нарочно сеете слухи, чтобы извлечь из паники свою выгоду… Пока болезнь не распространилась за пределы города, ее нужно уничтожить.

Льюс мрачно стиснул зубы.

— Я понимаю правоту ваших предложений, Мастер, но… Мне кажется, или вы не сказали всего, что должны сказать?

— Не кажется. Я настаиваю на решительных мерах не просто так. Трупы должны быть уничтожены, потому что после смерти они могут стать куклами некроманта.

— Как и любые другие трупы, — подхватил герцог. — Что в том такого?

— А то! Источник был отравлен с определенной целью: при жизни изменить людей таким образом, чтобы после смерти они стали послушными и дешевыми слугами. Если не верите мне, спросите у госпожи Нэнии: она видела собственными глазами, что может произойти.

Лекарка кивнула.

— Более того. Если желаете, можно провести, так сказать, опыт, чтобы вы убедились в нависшей над нами угрозе.

— Это правда? — Переспросил Льюс, впиваясь взглядом в лицо женщины. — Покойник ожил?

Нэния, как ни пыталась сдержаться, вздрогнула, вспоминая прикосновение рук мертвеца, а я ответил:

— Не совсем так, милорд. Но он некоторое время двигался, и, что самое опасное, «поднятие» произошло только потому, что рядом с трупом всего лишь сработало слабенькое заклинание. А что может случиться, если некромант возьмется за своих «кукол» всерьез? Они, разумеется, уязвимы, но в отличие от живых людей не чувствуют боли и страха и могут просто завалить любое сопротивление своими телами. Вы хотите воевать с мертвяками? Я не хочу.

— Неужели нет способа, чтобы… — Магайон совершенно отчетливо мучился, стараясь принять правильное решение.

— На данный момент, нет.

— Но вы же сказали, госпожа, что ваше средство уничтожает отравленные ткани?

Лекарка кивнула, но не слишком уверенно:

— Да, милорд, однако… Как установил Мастер, в той же крови могут оставаться частички яда, но пока человек живет, он сам сможет бороться и победить болезнь. Победить окончательно… А если просто накормить больного моим снадобьем, и он умрет, не могу поручиться, что в его теле не останется следов яда. Поэтому Мастер прав: пока мы не можем быть уверены, мы вынуждены быть жестокими.

Льюс болезненно выдохнул:

— Вы понимаете, к чему это приведет? Люди будут протестовать, возьмутся за оружие… Начнется война.

— Если вы будете тверды, милорд, жертвы будут минимальны. Капитан, несомненно, окажет вам всяческое содействие в организации требуемых действий, но Егеря в город не войдут.

— Но…

— Просто не смогут: у вас свой долг, у них свой. Впрочем… Если трудности станут слишком большими, я, так и быть, кое в чем помогу.

— Что вы имеете в виду? — Глаза герцога сверкнули надеждой.

— Я могу определить, есть в теле человека яд или нет. С большой степенью уверенности.

— Но это же меняет дело!

— Только учтите, милорд: я не бесконечен. Помните, сколько сил у меня отняло ваше лечение?

Он слегка замялся, признавая справедливость моих слов.

— Да, я смогу осмотреть большое количество людей и, возможно, часть из них можно будет безбоязненно захоронить в море, не преступая традиции. А что делать с теми, кто не смог избавиться от яда? Вы не боитесь, что разделение на «достойных» и «недостойных» вызовет еще большие разногласия среди горожан?

Льюс закинул голову назад, с отчаянием глядя на цветущую сливу.

— И как же поступить?

— Решайте, милорд. Я не буду ни настаивать, ни возражать против любого развития событий. Но если это как-то сможет вам помочь… Почему бы не распространить среди людей новую традицию?

— Какую же?

— Пустите слух, что пепел, развеянный над морем, быстрее станет частью вод и скорее поможет душам умерших обрести покой. Как правило, именно в такие глупости верится легче всего. К тому же… Насколько понимаю, снадобье госпожи Нэнии вызовет довольно мучительную смерть, и лучше предложить горожанам безболезненно и покойно уйти из жизни… Можно даже устроить что-то вроде праздника. И семьям тех, кто согласится с положением вещей и примет свою участь, следует выплатить какую-нибудь сумму. Не в ущерб казне, разумеется. Правда, возникнет риск выдачи здоровых за больных, чтобы обогатиться, но… Тут уж вы справитесь, милорд. Не так ли?

Взгляд герцога меня испугал, но только в первое мгновение, пока я не понял, что в серых глазах сияет счастье:

— Вы… Вы… Это самое верное решение из всех! И оно не станет губительным для города. Я не знаю, как и чем мне благодарить вас за… Нет, такую помощь невозможно оценить!

— Совершенно верно, милорд. Потому я и не беру денег за свои услуги. Разве что, вы примете меня в своем доме, когда мы снова окажемся в одном городе. Согласны?

— С радостью! — Заверил Льюс. — И все же… Как вам все это удается?

— Что именно?

— Находить спасение там, где его не было?

— Наверное, я просто люблю жизнь, милорд. И очень сильно ее ценю.

— Я немедленно распоряжусь о том, что вы посоветовали… Уверен, все получится!

Щеки Магайона горели румянцем азарта, который невольно передался и лекарке. Во всяком случае, когда герцог предложил ей вместе отправиться раздавать указания, женщина согласилась с таким рвением, что Хигил помрачнел окончательно.

— Не переживайте, капитан: она никуда от вас не денется, — я попробовал вернуть Егерю бодрое расположение духа, когда парочка, окрыленная общими целями, покинула дворик.

— Угу. Уже делась, — хмурый взгляд в одну точку.

— Вот что, капитан, я вам скажу… Увлечения могут сменять друг друга хоть каждый день, а привязанность остается надолго. Иногда на всю жизнь. Упадет она в объятия этого молодого человека или нет, в сущности, нестрашно: они могут пройти вместе только несколько шагов по дороге Судьбы, но потом пути неизбежно разойдутся. А вот вам с Нэнией, похоже, идти вместе еще долго.

— Думаете? — Печаль никуда не делась, но приобрела более светлый оттенок.

— Пока вы этого сами будете хотеть, вы будете рядом. Устанете друг от друга, что ж, такова Судьба. Но пока она ведет вас по одному пути, пользуйтесь моментом!

Хигил провел загорелыми пальцами по бороде.

— Мне никогда не сравняться с милордом или вот с вами по части словесных баталий, а женщины любят, когда им говорят красивые вещи.

— Но еще больше они любят эти самые красивые вещи держать в руках… Если хотите, я поговорю с ней. Хотите?

Капитан задумался, взвешивая «за» и «против» моего щедрого предложения.

— Знаете, Мастер… Не надо. Я справлюсь. А то получится, вы взяли на себя все труды, а нам только и осталось, что принимать подарки. Нехорошо это, невежливо. Мы уж как-нибудь сами, если можно.

Я хлопнул Хигила по плечу:

— Самая лучшая новость за сегодняшний день! Вы гораздо умнее меня, капитан. Да-да, не спорьте! Ваше решение невероятно правильное. А значит, принесет вам удовлетворение. Непременно! А теперь… Я бы предложил выпить по кружке эля, но мой кошелек таких трат не осилит, а совесть их не позволит, потому что слишком много дел, чтобы предаваться праздности… Но когда все закончится, обещаю: мы обязательно посидим в тихом уголке и поговорим. О глупости и о том, как бережно и любовно мы ее лелеем. Идет?

Усмешка Егеря спряталась в бороде:

— Договорились! А знаете… Я понял: самая нужная помощь это та, которую не принимаешь. Но она должна быть предложена, иначе ничего не получится. Верно?

Вот так. Человек, сведущий в материях более приземленных, нежели я, оказался во сто крат мудрее. Обидно? Нисколько! Наоборот, почему-то чувствую себя довольным донельзя.

«Ты просто начал понимать толк в обучении…»

Но не я его чему-то научил, а он меня.

«Учиться ничуть не менее почетно, чем учить, любовь моя… И ничуть не менее трудно… Но любой труд, потребовавший много сил и принесший радость своим осуществлением, стоит щелчка по носу, разве не так?…»

Ты права. И я согласен получать такие щелчки хоть по сто раз на дню!

«Не зарекайся: от этого нос быстро распухает, а поверь, тебя такое изменение внешнего вида не украсит…»

Не порти настроение!

«И не пытаюсь… Ты с этим делом справляешься сам и гораздо лучше меня…»

***

К дому Румэна и Юлеми я пробирался задворками, потому что на всех площадях и вообще просторных кусках улиц Вэлэссы привлеченный глашатаями народ начал скапливаться и обсуждать последние новости о предложении пройти осмотр у господских лекарей и в случае болезни излечиться безо всякой платы. Начинались разговоры, обсуждения, обмен мнениями — все то, что создает и направляет отношения между людьми. Сначала кто-то придет лечиться, польстившись на дармовщинку, потом узнает, что, возможно, излечению не подлежит и получит другое предложение: добровольно уйти за Порог, обеспечив своим близким кое-какой доход. Полагаю, денег, вырученных за продажу отравленной воды, вполне хватит для планов герцога. Вернее, моих планов, потому что придумывал, как выкрутиться из беды, я. На свою голову и все прочие части тела.

Девочка спала в своей комнатке и дышала так тихо, что казалось: этот сон из тех, что не прерываются никогда. Я провел пальцами по сухому лбу Юли, убирая прядки волос, норовящие забраться в глаза. Холодный. В прошлый раз ее кожа была куда горячее на ощупь, а это означает… Очень плохое предзнаменование.

— Она совсем ослабла, — сказал Мэтт, появившийся за моей спиной на пороге комнаты.

В голосе мага было немного чувств. Всего одно чувство, если быть точным. Скорбь.

Я достал из сумки обещанную мантию для куклы, завернул Пигалицу в золотистые кружева и положил рядом с головой Юлеми: когда проснется, увидит и хоть немного порадуется.

— Я напоил ее сонным зельем, чтобы она немного расслабилась, — продолжил свой горестный доклад Мэтт.

— Случались боли?

Выхожу вслед за магом в коридор, и мы обосновываемся в кухне — маленькой, светлой, но удивительно безжизненной комнате, словно чувствующей приближение беды и потому скорбящей вместе с нами.

— Возможно. Она отважная девочка и ни разу не проговорилась о том, как ей плохо. Наверное, не хотела печалить брата.

— В самом деле, отважная… Жаль, что эта отвага не может ей помочь.

Мэтт посмотрел на меня исподлобья:

— Ты уверен? Она… умрет?

— Да.

— И ты так легко об этом говоришь?! — На лице молодого человека отразилось отчаянное негодование.

— А что остается? Никому на свете не под силу вернуть этой девочке здоровье. И не только ей, кстати: по улицам города ходит много заболевших и не способных выздороветь. Скоро Вэлэсса будет пылать кострами и днем, и ночью.

— Все настолько опасно?

— Более чем. Может быть, по прошествии времени и удастся найти рецепт избавления от болезни, но как раз времени-то у нас и нет.

— Почему же? Проходит по меньшей мере несколько недель от момента заражения до наступления тяжелых последствий, — возразил маг. — А то и месяцев! Что мешает немного подождать? Можно поставить «полосу» снова и…

— Послушай и постарайся не перебивать. Все горожане, которых нельзя вылечить найденным тобой и Нэнией способом, должны быть немедленно умерщвлены и сожжены. Знаю, что это жестоко, но поверь: если допустить слабину сейчас, в дальнейшем могут возникнуть гораздо большие жертвы.

Мэтт зло мотнул головой:

— Как у тебя все просто! Больные? Подумаешь! Добить и сжечь! А что будут чувствовать их родственники? Друзья? Те, кто останется жив? Думаешь, они тебя простят?

— Я не нуждаюсь в их прощении.

— Да уж! Тебе вообще все равно, что происходит вокруг! Решил раз и навсегда, и исполнил. Неужели все Мастера на самом деле такие?

Я прищурился.

— Откуда ты…

— Можно подумать, Егеря все поголовно хранили молчание! — Язвительно ухмыльнулся маг. — Да та же Нэния первая рассыпалась в восхвалениях! Ах, какой человек! Ах, какой Мастер! Сколько всего он знает и умеет! Ага, но лучше всего ты умеешь лгать!

— Я не лгал никому из вас.

— Конечно! — Интонации Мэтта становились все более и более обвиняющими. — Ты просто утаил от нас правду. Но молчание сродни той же лжи, правильно? И ты должен это знать лучше всех!

— Хорошо, допустим, я виноват. Но в любом случае, не тебе меня в чем-то обвинять, парень! Я не стал рассказывать всего только потому, что…

— Не считал нас достойными доверия! — Торжествующе закончил за меня маг.

— Доверие, и правда, имеет большое значение, но не в том смысле, который используешь ты. Если бы вы сразу были поставлены перед фактом, что отправитесь в путь вместе с Мастером, что бы вы делали?

— Ну… — Пауза, вызванная неуверенностью.

— Вы бы полностью доверились моим суждениям! А это причинило бы куда больший вред, чем моя ненамеренная ложь!

— Неправда! Мы бы…

— Вы бы смотрели мне в рот и не пытались пользоваться собственными мозгами! И какой тогда прок в вашем обучении? Тебе не приходило в голову, почему Рогар до сих пор не допустил вас к экзамену? Потому что вы не умеете действовать без оглядки на Мастера. Да, он очень мудрый и умелый человек, но он не может вечно думать и принимать решения за вас: у него есть и своя жизнь, не так ли? А вы становитесь настоящей обузой, не делая принять пройденные уроки к сведению! Хотя бы пожалели своего наставника, если самих себя не жаль.

Ноздри тонкого носа гневно раздулись, показывая, что Мэтт разозлился, и не в последнюю очередь из-за того, что почувствовал справедливость в моих словах. Вряд ли понял умом: этому трудно научиться в одно мгновение, если раньше не пробовал. Но не почувствовать не мог. Хотя бы потому, что когда я злюсь и сам уверен в праведности своего гнева, то становлюсь весьма убедительным. Забивая собеседника эмоциями. Не слишком честный прием, но время от времени им просто необходимо пользоваться.

— А ты, значит, добренький дяденька, который согласился помочь наставить нас на путь истинный?

— Не добренький и не соглашался.

— Ну конечно! Скажи еще, что тебя заставили!

— Отчасти. Принуждение имело место.

— Ну вот, еще прикинься, что ты по-прежнему раб и…

— Вот что, дорогой мой: наша беседа потеряла смысл. Окончательно. Иди и ополоснись холодной водой, может, полегчает. А когда успокоишься и подумаешь над нелепостью своих обвинений, тогда и поговорим. Все понятно? Или повторить? Для особо тупых?

Он едва не застал меня врасплох, наскоро, но довольно умело соорудив заклинание. Разумеется, оно само по себе не причинило бы мне вреда, как и любое творение чистой магии, но если бы я оставил борьбу с ним на откуп Мантии, боюсь, пух и перья полетели бы не только от брошенного в меня «нетопыря», но и от обиженного мага. А брать на душу грех убийства, даже совершенного в качестве самообороны… Неохота.

Из всех Щитов я выбрал отражающий, чтобы не переусердствовать с наказанием, и волшба, изменив направление движения на противоположное, обрушилась на незадачливого мага.

«Нетопырь» — простое, но эффективное заклинание, призванное обескровить противника путем выкачивания из его внутреннего Кружева запасенной Силы. Присасывается к ключевым Узлам, как правило, в области шейных позвонков и действует, пока не заполнит свои кармашки. В зависимости от фантазии, может или слегка ослабить мага, воспрепятствовав плетению заклинаний, или произвести более глубокую выемку Силу, чреватую нарушениями в Кружеве и способную привести к гибели.

По счастью, Мэтт не собирался меня убивать и соорудил не слишком прожорливые чары. Но и того, что получилось, хватило, чтобы прочувствовать всю глупость: молодой человек тяжело оперся о стол и, задыхаясь, спросил:

— Как ты это делаешь?

— Легко и просто. Но на твоем месте я бы сейчас расслабился и позволил «нетопырю» насосаться до конца: все равно эта Сила останется при тебе.

— Разве ты… — Потрясенный взгляд.

— Не буду забирать ее себе? Конечно, не буду. Зачем?

— Но ведь…

— Я, может, и жестокий обманщик, но за чужим добром не охочусь. Своего хватает. Только впредь попрошу: не надо таких жестов. Потому что я могу и устать от ваших попыток выяснений предела моих возможностей.

Мэтт остался в кухне, «зализывать раны», а я вышел во двор. На солнышко. Погреть косточки, как любят говорить старики, поскольку совершенно закоченел в доме.

Как такое возможно? В воздухе разлит зной, и почти не продохнуть, а меня знобит. Словно на дворе не жаркая весна, а…

«В твое сердце ступила поздняя осень…»

Такое бывает?

«С тобой же случилось?..»

Я не звал ее.

«Конечно, не звал… Только она не нуждается в приглашении, эта госпожа…»

Какая госпожа?

«Та, что повелевает потерями и обретениями… Не грусти, любовь моя, не надо. Все идет, как и должно идти…»

Я не грущу, с чего ты взяла?

«Тебе зябко и неуютно даже под палящими лучами солнца, а это означает, что в твоей груди поселилась боль…»

Неправда!

«Я не буду спорить — не тот повод… Просто прими происходящее, как должное…»

Должное? Я подписал смертный приговор почти целому городу! Что мне теперь, гордиться своей жестокостью?

«Приговор приговору рознь, любовь моя… Убивая, тоже можно дарить жизнь… Подумай хотя бы о том, что твои действия обеспечат умирающих людей спокойным посмертием, а живых уберегут от опасности…»

Я думаю, думаю! Но легче мне не становится.

«И не будет легче… Не грусти, любовь моя… Хочешь, я спою тебе какую-нибудь милую песенку?..»

Прекрати кривляться!

«Тогда выбирайся из ямы сам…» — Мантия справедливо обиделась и замолчала.

Ну и пусть помолчит: без ее сочувствия тошно, а с ним и вовсе невыносимо. Скоро начнутся смерти, вынужденные и хорошо оплаченные. Люди будут умирать весело и щедро. Это вполне достойный уход из жизни, но… Почему они вообще должны умирать вот так? Кто-то решил облегчить свою жизнь, обрекая сотни и тысячи на насильственный переход в мерзкое посмертие, и мне теперь приходится добивать их раньше, чем до трупов сможет дотянуться рука некроманта. Так кто же из нас настоящее чудовище, я или он? Наверное, мы оба хороши, каждый в своем роде. На свой счет я и раньше не особенно сомневался, а вот мой нынешний противник пока вызывает вопросы. И будет вызывать. Пока сам не упокоится.

Скрипнула калитка, и я прикрыл глаза от солнца рукой, чтобы рассмотреть, кто пожаловал.

А, хозяин дома. Румэн. Суровый и сосредоточенный, а во взгляде… Ай-вэй, парень, не нравится мне твой взгляд!

— Здравствуй.

Руми буркнул в ответ:

— Здравствуйте… Мастер.

Ну вот, он тоже осведомлен. Очередная трудность в нелегком деле установления искреннего доверия. Впрочем, сегодня я уже устал от пререканий и не буду ни злиться, ни обижаться.

— Какие новости в городе?

— А то вы не знаете, — досадливое пожатие плечами. — Сами же, наверное, и…

— Сам заварил кашу, да? Отпираться не намерен. Так о чем говорят люди?

— Герцог повелевает всем, кто болен, прийти к лекарям и вылечиться. А кому лечение не поможет, тому дадут денег.

— Замечательная новость, не находишь?

— Ага, — он почему-то шмыгнул носом. — Только это значит, что много людей помрет, верно?

— Верно.

— А еще говорят, что когда совсем слабнешь, то вылечиться уже будет нельзя, — продолжал рассказывать Руми подрагивающим голосом.

— И это верно.

— А Юлеми… она совсем слабенькая стала. Значит, она…

— Умрет и довольно скоро.

Разумеется, он это понимал еще по пути домой и понимал прекрасно. Но как и все мы, стремился до последнего спрятаться от правды. Убежать настолько далеко, насколько возможно. Только побег ничего не изменит, и я это хорошо прочувствовал на собственной шкуре: уж лучше встретить смертельный удар грудью, а не спиной — так ты хоть видишь, откуда пришла гибель.

Вслед за дрожанием голоса пришла очередь и тела: Руми всхлипнул и затрясся в рыданиях, тихих, почти беззвучных, но от этого более страшных, чем вопли плакальщиц.

Я обнял его и прижал к себе, не позволяя дрожи стать слишком сильной.

Так мы и стояли посреди двора, не произнося ни слова, а потом силы юноши иссякли, и рыдания сами собой утихли. Я повел Руми в дом, чтобы напоить чем-то вроде зелья, от которого уснула Юлеми, и проходя в кухню, поймал взгляд Мэтта, постепенно справляющегося с последствиями применения «нетопыря». Враждебности в темных глазах мага уже не было, но вместо нее появилось нечто другое, пока непонятное, но не менее сильное. Надеюсь только, что не новая заноза, которых так опасается Рогар.

***

— Ну как, угодил?

Юлеми восторженно подтвердила:

— Такая красивая! Как у настоящей королевы.

— Я старался.

— А что ты еще умеешь делать?

Девочка сидит в постели и теребит в руках куклу, складывая кружевную мантию каждый раз новыми складками и любуясь полученным результатом.

— Всякое разное. Честно говоря, списка не составлял.

— А сказки рассказывать умеешь?

Удивленно переспрашиваю:

— Сказки? Почему именно их?

— Мама мне всегда рассказывала сказки, а я тогда засыпала. И сны снились… Красивые. А Мэтт меня все время поит таким невкусным питьем, от которого и снов не бывает, а только темно и пусто, когда глаза закрываешь.

— Потому что это лекарство: от него сказочные сны и не должны сниться. Оно лечит.

— А я хочу сказочный сон! — Капризничает девочка.

— Хорошо, будет тебе сон… Только я сказок не знаю, зато знаю колыбельную. Могу спеть, если хочешь.

— Хочу, хочу! — Слабый, но довольный кивок.

— Голос у меня так себе, но другого в запасе нет, поэтому… Иди-ка ко мне на руки!

Усаживаю Юлеми у себя на коленях, так, чтобы ее голова как раз оказалась у моего сердца.

— Но обещай, что постараешься заснуть, хорошо?

— Обещаю!

Она прижимается к моей груди, невесомая и прохладная, как осенняя ночь…

Когда Румэн успокоился и перестал заливаться слезами при одной только мысли, что его сестренка обречена на смерть, мы с ним поговорили. То есть, говорил я, а Мэтт, присутствовавший при разговоре, изображал внимание и понимание, чтобы юноше было не так одиноко. Выслушав все, Руми долго молчал, но не бесцельно, а принимая решение. Единственно возможное. Если Юлеми должна умереть, пусть ей не будет больно — вот и все, о чем меня попросили заплаканные глаза. И я обещал: больно не будет.

Мы не стали изображать веселье и устраивать праздник: так девочка скорее заподозрила бы неладное. Мы просто вели себя, как всегда. Хорошо еще, Бэр и Хок остались с Егерями и не участвовали в общем «представлении», иначе Юли могла и уличить нас в обмане, потому что когда четверо взрослых людей делают вид, что ничего не происходит, а сами стараются не встречаться взглядами друг с другом, даже кроха поймет: близится беда. А тревожить малышку в последний день ее жизни было бы еще худшим преступлением, уж точно не заслуживающим прощения…

Чуть на небе затеплится рассвет,

Ступит по краешку крыш,

Мать вздыхает: когда же все успеть?

Скоро проснется малыш,

Страхи оставит в ночи,

Темной, как злая гроза,

Солнца встречая лучи,

Смело откроет глаза

И улыбкой беспечной души

Озарит каждый миг суеты:

Скоро утро, и надо спешить

Позабыть и придумать мечты...

Медленные удары сердца постепенно подчинялись ритму песни, тягучему и переливчатому, а дыхание выправлялось, становясь если и не глубже, то размереннее.

Пустота такими же медленными и осторожными, как слова, шажками, двинулась внутрь тела ребенка, поедая зараженные ткани и жидкости. Но чтобы Юлеми не чувствовала, как умирает, я первым делом отсек от Кружева Разума те фрагменты, которые обеспечивают передачу ощущений, а потом уже сосредоточился на крови и всем остальном.

Девочка была необратимо больна: Кружево Крови почти полностью состояло из прозрачных ручейков, несущих отраву во все части тела, которые тоже были поражены более чем наполовину. Собственно, жить Юли оставалось немногим более двух недель, а может, и этот срок был только моей фантазией. Но даже четко осознавая бесстрастную правоту фактов, я не мог отделаться от мысли, что убиваю…

Вспыхнут алым румянцем небеса

От колесницы огня.

Тени Судеб на призрачных весах

Встретят тебя и меня,

И поцелуями снов

Лягут на землю шаги,

А мать прошепчет одно:

Крепче себя береги!

По просторам бескрайних миров

Разбросав, как игрушки, людей,

Зачарованный жизнью-игрой

Тихо спит до утра юный день...

Чем меньше крови оставалось в маленьком теле, тем больше слабела девочка, погружавшаяся в вечный сон. Она не чувствовала боли, утонув сознанием в магии песенного ритма, который, впрочем, я не мог бы выдержать точно, если бы Мантия не пела вместе со мной, направляя мелодию.

Тук. Тук. Тук. Сердце билось через слог. А когда песня стихла, оно остановилось. Навсегда.

А вместе с ним замерло и сердце тени, которая была мной и не мной. Тени, которая покрывалом окутала тело девочки, провожая юную душу за Порог. Но не смогла отпустить одну и шагнула следом, держа доверчивую маленькую ладошку в своей руке…

Как личинки короедов проделывают извилистые проходы в древесных волокнах, так и Пустота, пожрав отравленные ткани, ничего не оставив взамен: тело ребенка, лишенное крови и большой части мышц, почти ничего не весило. Завернутые в покрывало останки, потерявшие последнее сходство с Юлеми, были только прахом. Ничем, кроме него. А прах должно вернуть туда, где его место. В море.

Закат выдался тихим и покойным, как будто природа скорбела вместе со мной над безвременной кончиной. Впрочем, любая смерть происходит не вовремя, неважно, в юном возрасте или после долгих лет. Ниточка судьбы обрывается, больно ударяя по всем, с кем была связана, и сердца горько сжимаются, обвиняя мир в несправедливости. А что мир? Разве он виноват? Нити Гобелена не могут прирастать бесконечно, и чтобы родилось нечто новое, должно уйти устаревшее, отжившее свой век, гордо или бесславно. Но все это легко сказать, приводя неопровержимые доказательства, зато когда сам сталкиваешься с нелепой, спровоцированной смертью, забываешь о мудрости и терпимости, наполняясь гневом.

Конечно, некромант не испытывал к Юлеми личной неприязни. Откуда? Мне почему-то кажется, если бы ему был важен результат проводимого опыта, дети вряд ли были бы затронуты. В самом деле, для чего могут понадобиться их тела, слабые, неоформившиеся, годные разве только на то, чтобы производить… Хм. А вот о разведке я забыл: маленькие люди редко вызывают подозрение у взрослых, чем легко воспользоваться при сборе информации. Не говоря уже о том, что ребенка подпустит на расстояние удара даже опытный воин, если не почувствует угрозы. А если это будет ветеран, не успевший обзавестись семьей и потому трепетно относящийся к детям… Страшно подумать, как могли бы развиваться события. Ведь если целью некроманта было месторождение «Слез Вечности»…

Егеря — закаленные бойцы. Прошедшие огонь и воду по много раз взад и вперед. Но что они предприняли бы, увидев не привычного врага, а малолетних крох? Поднялась бы у кого-то из них рука прежде, чем сопротивление стало бы бесполезным? Даже зная, что идущий к тебе ребенок — убийца, трудно действовать без сомнений и колебаний. Потому что кроме знания необходимы еще и чувства. Разум не всегда является хорошим помощником: иной раз тщательно выверенные суждения терпят поражения, столкнувшись с простотой и кажущейся нелогичностью ощущений. Видя перед собой врага нужно не знать это, а чувствовать, и вот тогда легко уничтожишь хоть гиганта, хоть карлика. Но если в твоем сердце нет нужных чувств… Разум способен лишь придать действиям окончательный вид, огранить их, как драгоценный камень, но все начинается в сердце и только там.

Интересно, некромант предполагал нападение на егерские посты? Очень может быть, однако, увидев, что они, вопреки ожиданиям, не ослаблены, отложил атаку, а потом и вовсе понял, что она не состоится, поскольку город взят под контроль. Что ж, хоть в этом удалось нарушить его планы. Поздно, но все же…

Сколько людей обречено на смерть? Сколько костров взовьется в Вэлэссе в скором времени? И сколько горстей пепла будут рассеяны над сонным морем, смешиваясь с его лазурью? Да, они умерли бы все равно, рано или поздно. Но это был бы их выбор либо усталость от прожитых лет, а не чужая прихоть! Не каприз взрослого ребенка, вытащившего из сундука игрушки, а потом забывшего их за ненадобностью. Такое нельзя прощать. Волей наделено каждое из созданий этого мира, и преступно решать за других. Желаешь изменений? Начинай с себя. Но помни, что твоя воля однажды столкнется со столь же сильной, целеустремленной и бесстрашной, но — чужой. И вы уничтожите друг друга, если не признаете взаимное право на существование.

Я не мог спасти Юлеми. Своими силами — не мог. Отравленная плоть уже не принадлежала Кружевам девочки, становясь частью другого существа. Мне подвластны свободные Пряди Пространства, но только на Изнанке. Да, их тени следуют за моими руками и на Первом Уровне мироздания, вплетаясь в то, что я пытаюсь создавать: так покрывало, связанное для Кайи, смогло отразить магический удар, став Щитом. Но этого мало, чтобы творить. Любой из моих родственников способен на большее. Уверен, для Магрит не составило бы ни малейшего труда вернуть девочке украденную плоть и кровь. Всего-то и нужно, что придать свободному Пространству необходимые качества и свойства, а потом заполнить им зияющие раны. Очень просто. Я знаю, как это делается, каждый шаг, каждый вдох. Знаю, но не могу исполнить. И не смогу никогда. А никто из драконов не станет этого делать, даже если буду умолять, валяясь в ногах и обещая вечную покорность. Ведь создавая новую жизнь, ты всегда используешь для этого частичку своей. Крупицу, но невосполнимую, а потому — бесценную. Кто добровольно расстанется с таким сокровищем? Никто. И просить язык не повернется. Я и не прошу.

Где-то там, в складках покрывала на груди Юли спала и Пигалица, уродливая куколка в золотистой мантии. Надеюсь, за Порогом они будут вместе: девочка и ее любимая игрушка. Точно, будут. Если я хоть что-то понимаю в посмертии, Юлеми будет счастлива. Может быть, уже счастлива, летя навстречу матери и отцу. Но пока останки не будут преданы морю, встреча не состоится. Прости, малышка, что заставил тебя ждать. Я уже исправляюсь, смотри…

Ноша казалась такой легкой, что, зайдя в воду по пояс, я запоздало испугался: ведь не утонет же, будет болтаться наверху и привлекать внимание. Надо было хоть пару камней подобрать… Но сверток, как только расстался с моими руками, чуть покачиваясь на незаметных глазу волнах, поплыл прочь, медленно и плавно погружаясь в темную зелень закатного моря, над которым вместе с сумерками сгущался туман. Пять гребков, десять, двадцать… Совсем исчез из вида, то ли утонув полностью, то ли заблудившись в розовато-пепельной мути. Прощай, Юлеми. И прости нас всех, пожалуйста. Если бы я мог… Как мерзко сознавать, что спасение возможно, но не придет! Как это… Нет, не больно. Противно. Все усилия бесполезны: я смог только предотвратить новые смерти, но большая часть обреченных оказалась неподвластна мне.

Пресветлая Владычица, почему? Чем они провинились перед тобой? За какие прегрешения ты оставила их без своей защиты? Ведь они молились тебе, наверняка, молились! Но ты не слышала их. Или не желала слышать? Признавайся, мерзавка!

— Слышала, не слышала… Какая разница?

В двух шагах от меня над темной водой выросла светлокосая головка.

— Так слышала или нет?

Девчонка фыркнула, всплыла выше, разлеглась на глади моря, как на ковре, задумчиво черпая ладошкой воду.

— Если бы ты знал, сколько всего я слышу каждый день… Уши устают. Хочешь, поменяемся местами?

— Не уходи от ответа! И не предлагай заведомо неисполнимых вещей. Тебя просили о помощи?

Глаза, совсем черные, насмешливо прищурились.

— Хочешь знать правду?

— Хочу.

— Нет.

— Что значит «нет»? Ты не ответишь или же…

Она поболтала пальчиками, взбивая пену.

— Не просили.

— Этого не может быть!

— Может. Давай, все же, ты попробуешь встать на мое место? Представь, о чем просят люди?

— Ну… О помощи.

— О да! — Веселый, но слегка горчащий смешок. — Но они никогда не уточняют, в чем именно нуждаются. «О, Всеблагая Мать, даруй мне долгую жизнь, а моему дому защиту и процветание!» Это разве просьба?

— Чем же она плоха?

Девчонка перевернулась на спину, заложив руки за голову и принятой позой напомнив мне Ксаррона.

— Она неконкретна. Нельзя решать за другого, что ему лучше, а что хуже. Верно?

Насмешливое подмигивание.

— Да, но…

— Если я буду исполнять просьбы по своему разумению, люди придут в ужас.

— Почему?

— Например, долгие годы. Видишь ли, поскольку каждая вещь со временем изнашивается, и людские тела также приходят в негодность. Я могу даровать жизнь сверх срока, но ее придется проводить в безнадежно одряхлевшем теле. Это приятно? Мне думается, нет. А ты как считаешь?

Я куснул губу.

— Хорошо, я понял. Ты требуешь прямой и точной просьбы, ограниченной узкими рамками.

— Конечно.

— Но разве никто из заболевших не просил у тебя исцеления?

Она пожала острыми плечиками.

— Просили. Многие.

— Так почему же…

Девчонка перевернулась на живот и подплыла совсем близко.

— Не прикидывайся дурачком! Надо было просить об изгнании болезни или ее уничтожении. Согласен?

Я разочарованно качнул головой.

— Так просто…

— И так невыполнимо, — закончила мою фразу девчонка. — Как и должно быть. Хочешь поспорить?

— Нет.

— Точно?

— Здесь не о чем спорить.

— Вот именно! — Победно провозгласила она.

— А мою просьбу ты сможешь исполнить?

— Смотря какую, — хитро изогнулись тонкие губы маленького рта.

— Очень простую.

— Излагай.

— Помоги мне уничтожить источник этого зла.

Она помолчала, что-то перебирая в уме.

— Источник, говоришь… Что ж, сам напросился. Изволь! Ты его уничтожишь.

— Когда?

— Когда найдешь.

— Но ты ведь знаешь, где его искать, верно? Так подскажи!

— Э, нет! — Шутливо погрозили мне пальчиком. — За один раз я исполняю только одну просьбу.

— За один раз? Значит, когда мы встретимся снова…

— Ты снова сможешь о чем-нибудь попросить. Если все еще будешь нуждаться в МОЕЙ помощи!

Звонкий смех рассыпался серебряными монетками по глади моря, поднимая рябь. Пресветлая Владычица, малолетняя мерзавка с русыми косами и черными, как ночь, глазами, исчезла. Но в отличие от Пустоты оставила о себе память: волна ударила мне в грудь. Нетерпеливо, упрямо. За ней пришла вторая, еще сильнее и неукротимее. Я покачнулся, делая шаг назад и…

Нырнул под воду с головой, но всего лишь на один вдох, потому что чья-то твердая рука уверенно ухватила меня за рубашку и потащила к берегу.

***

Мэтт угрюмо кинул в костер еще несколько мотков сухих корней кустарника, обжившего прибрежные скалы, и спросил:

— Собирался утопиться?

— С чего ты взял?

Разложенная на камнях одежда медленно, но верно подсыхает в тепле огня, отраженного низкими сводами и стенами маленького грота, в котором мы укрылись от надвигающейся бури. Должно быть, штормить будет до самого рассвета, но это значит: погода изменится, и вместе с ней изменится и жизнь Вэлэссы. А может быть, и жизнь кое-кого еще.

— Забрел в воду почти по горлышко, да еще и волн дождался. Между прочим, следующая уж точно накрыла бы тебя с головой и по камням протащила!

— Наверное.

Не спорю, протягивая ладони навстречу язычкам пламени. Маг неразборчиво ругается.

— Что-то случилось?

— Ничего.

— Так чем ты недоволен?

Молчание. Слишком долгое, чтобы быть настоящим ответом на мой вопрос.

— Ладно, не хочешь говорить об этом, скажи другое. Зачем ты пошел за мной?

В темных глазах пляшут отсветы костра и светлячки недоумения, словно Мэтт считает: я и так все знаю, но нарочно строю из себя простачка.

— Я спрашиваю совершенно серьезно, без цели обидеть тебя или посмеяться над тобой. Мне нужно это знать.

— Просто так, — неохотно буркает маг.

— Просто так ничего не происходит. Любое событие имеет причину своего происхождения, правда, иногда она прячется слишком глубоко, чтобы быть очевидной. Ну же?

Упрямо отвернувшаяся светловолосая голова.

— Пойми, это не из любопытства! Я и так наделал кучу ошибок, в том числе и в отношении тебя… Больше не хочу ошибаться. Ты против?

Веселое потрескивание хвороста. Гул моря, в очередной раз атакующего берег в бесплодной попытке отвоевать некогда утерянные просторы.

— Послушай, Мэтт. Наверное, мне нужно извиниться за наш последний разговор… Признаю, вспылил. Да, у меня были причины для дурного настроения, но я не должен был вымещать свою злость на тебе. Если сочтешь возможным, прости.

Я вижу его профиль с упрямо заострившимся носом и плотно сжатыми губами. О чем сейчас думает молодой маг? С какими демонами борется в своей душе? Не узнаю, пока мысли не будут доверены словам, а значит, вынужден ждать, терпеливо и покорно.

Но долго ждать не приходится:

— Тогда и ты… прости.

— За что?

— Я кричал, что ты ни о ком не думаешь и ни за кого не волнуешься.

Беззаботно улыбаюсь:

— Возможно, так оно и есть.

— А еще врешь все время.

— И это может быть верным.

— Ну зачем ты это делаешь?!

Наконец-то он снова смотрит мне в глаза, отчаянно и непонимающе.

— Что я делаю?

— Зачем ты прячешь свою боль? Ведь она есть в тебе, и ее много, правда?

Настает мой черед отвести взгляд. На мгновение.

— Есть. Но я не хочу, чтобы она стала болью еще для кого-то.

— А разве не говорят: надо поделиться своими бедами, чтобы они уменьшились?

— Говорят. Но это не всегда возможно. И уж точно, не всегда помогает… — Стоп. Кажется, я расковырял искомую занозу. Теперь нужно ее извлечь. — Но пробовать нужно. Ты пробовал?

— Вот еще! У меня нет таких бед, чтобы…

— А я чувствую, что есть. Признаешься?

— В чем я должен признаваться? — Мэтт переходит из нападения в оборону.

— В своих заблуждениях.

— У меня нет заблуждений!

— Позволь не согласиться. Есть. И наверняка, глупые.

— Да какое ты имеешь право…

— Никакого.

Маг осекается, растерянно хлопнув ресницами.

— Но…

— Я просто высказываю свое мнение. Оно не обязано быть правильным и подходящим для тебя. Но оно может помочь тебе изменить свое. Если пожелаешь, конечно.

Могу предположить, что его гложет. Уже догадываюсь. Но если он услышит свое горе в моем изложении, не поймет и не простит. Нет, не меня, а само горе.

— Я…

Жду, глядя на покрывающиеся вуалью пепла веточки. И буду ждать хоть целую вечность: если я не смог спасти одну жизнь, то другую, находящуюся в моих ладонях, уже не упущу.

— Я видел, как она умирала.

Понятно. Подглядывал за мной и Юлеми. Мальчишка… Впрочем, ему это, похоже, пошло на пользу.

— Я видел твое лицо. Оно… Ты словно был с ней у самого Порога, а потом шагнул за него. Почему?

— Малышку кто-то должен был проводить, чтобы ей не было страшно и одиноко.

— Но почему ты?

— Потому что ничем другим я помочь не мог.

— Я не об этом! — Отчаянный возглас. — Зачем ты открыл свое сердце ради…

— Такой мелочи, как умирающий ребенок? В самом деле, зачем? Ни выгоды, ни удовольствия… А ты не допускаешь мысли, что с открытым сердцем легче жить, чем запираясь на засовы?

— Нет! — Почти выкрикнул Мэтт. — Не легче! Я тоже…

— Открыл сердце как-то раз, но не тому человеку. Понимаю. Так бывает. Но глупо обижаться на зимние холода, когда знаешь: будут и страстная весна, и знойное лето, и щедрая осень. Не надо переносить разочарования в будущее. Оставь их прошлому.

— Но это так трудно!

— Знаю.

Я потянулся и потрогал рубашку. Почти сухая. Скоро можно будет одеться. Хоть наступившая ночь и теплая, а спать на ворохе сухих водорослей все же приятнее в одежде, нежели голышом.

— И как же быть?

— Позволить времени все расставить по местам… Наставница была твоей первой любовью, да?

Мэтт молча кивнул.

— В каком возрасте ты поступил к ней в обучение?

— Мне как раз исполнилось двенадцать.

— И сначала ты видел в ней мать, а потом, когда чуть повзрослел, начал находить в ее снисходительности и опеке совсем другие оттенки чувства. Верно?

— Да. Она была… очень доброй. То есть, мне казалось, что она добрая и ласковая. Она…

— Позволяла собой восхищаться, и ты не смог устоять.

— А ты бы смог? — Испытующий взгляд с другой стороны костра.

— Нет, — я вспомнил Магрит. — Собственно, я тоже был безумно влюблен в свою наставницу. И сейчас влюблен, хотя знаю, что она не совершенна.

— Но она не предавала тебя!

— Это как посмотреть. Она знала, через какие трудности мне предстоит пройти, но никоим образом не предупредила. Даже не намекнула… И когда я упал носом в грязь, не подала мне руки, а спокойно ожидала, пока сам смогу подняться на ноги. Но я все равно ее люблю.

— Она ведь не желала твоей смерти?

— Честно говоря, не поручусь до конца. Она предполагала и такой исход, но была рада, когда обошлось без жертв. Возможно, и твоя возлюбленная испытала бы облегчение, узнав, что ты остался невредим.

— Неправда! — Мэтт зло скривился. — Ей было плевать на меня. Она ловко управляла моими мыслями и желаниями, но как человек, я для нее не существовал.

— Быть может. Не знаю. Но что тебя больше гложет: ее предательство или собственная глупость?

— Я не…

— Хорошо, скажу иначе: собственная наивность. Подумай хорошенько. От этого выбора многое зависит.

— Разве?

— Не веришь? Поясню. Перед тобой открываются два пути. Если ты будешь снова и снова злиться, вспоминая, как тебя предали, то со временем почувствуешь желание отомстить, предав кого-то другого. Мол, пусть он или она страдают так же, как страдал я. Но если ты примешь свои недостатки и поймешь, почему они привели к такому печальному исходу, ты сможешь их побороть. Ну, хоть частично. Поэтому выбор трудный, но необходимый. Чего ты хочешь? Уподобиться своей наставнице или…

— Тебе?

— А я здесь причем?

— Ты… Ведь там, во дворе у лекаря, ты защитил меня от «молота», да?

Улыбаюсь:

— И что?

— Почему ты так поступил? Мы же не были друзьями, да и вообще товарищами.

— Разве для спасения чужой жизни непременно надо быть другом?

— Но ты рисковал неизвестно ради чего!

— Хм… Допустим, риска не было. Как тогда ты воспримешь мои действия?

— Ну… — Он задумался, потирая пальцами подбородок. — Не знаю.

— А между тем, все очень просто. Однажды я уже спас тебе жизнь, а такие подарки назад не принимаю. Как бы мне ни пытались их вернуть.

Мэтт расширил глаза, вспоминая.

— Спас? Когда? Я был при смерти только один раз, после…

— Схватки с оборотнем.

— Да, но… Я ничего не помню об этом. Знаю только, что каким-то чудом остался жив.

— Ну, положим, не чудом, а нелегким трудом, к тому же… Ты ринулся меня защищать и попал под удар, а я не мог не оказать ответной любезности.

— Как все это случилось? — Жадный блеск в темных глазах.

— Я не буду рассказывать, извини. С тем событием связано слишком много грустного. Для меня лично. Не имеющего касательства к тебе. Просто знай: в тот раз ты открыл свое сердце не зря, поэтому и в будущем не старайся прятаться от мира. Да, будет трудно и больно, но оно того стоит. Правда. Но ты так и не ответил, почему пошел за мной.

— А тебе это нужно? Ты и сам знаешь ответ.

— Это нужно тебе. Так почему же?

— Я… испугался. Что ты не вернешься из-за Порога.

Я посмотрел на бледное лицо, черты которого искажались отсветами пламени и тенями.

Испугался. Да, так оно и было. Но испугался не за меня, а за себя. Побоялся, что своими словами и действиями послужил причиной происходящего. А может, просто хотел успеть извиниться и не принимать на свою душу грех расставания без прощения. Есть ли разница? Для меня — никакой. Для него… Пусть решает сам. И выбирает сам.

— На этот счет не тревожься: я всегда возвращаюсь. Особенно, когда меня не ждут.

***

В окно общего зала трактира «Острый киль», в котором я проводил время в ожидании новостей, стучал дождь. Уже второй день подряд. Мелкий, плотный, надоедливый, но приятно прохладный. Жара ушла. А вместе с ней прекратился и штиль: паруса кораблей в порту снова дрожали под ласками ветра и готовы были заключить его в свои объятия.

Тихо, но неуклонно Вэлэсса забывала о своих горестях. Исцеленные горожане праздновали, безнадежно больные отбывали в мир иной, тоже не шибко печалясь, потому что оставляли своим родным солидный «выкуп». Маги и лекари думали над тем, как очистить воду в городских колодцах, Егеря вернулись к охране вверенного объекта, что несказанно обрадовало Хигила и вызвало искреннюю, но светлую грусть у Нэнии, трогательно попрощавшейся с молодым герцогом, принявшим на себя всю тяжесть управления Вэлэссой. Собственно, я все еще прозябал в городе именно поэтому: ожидалось явление Навигатора, а на общем собрании было решено, что кроме меня никому больше не стоит рассказывать о недавних событиях. Раз уж я был их непосредственным и активным участником, то мне и карты в руки. Ничего не имею против: все равно, должен дожидаться, пока привезут посылку для «милорда Ректора», потому что если не доставлю Ксо упомянутую безделушку, он меня… Нет, не прибьет. Но и крепче любить тоже не станет.

— Еще эля принести, Мастер?

Смуглянка в туго затянутом корсаже, на котором в складках рубашки покоилась пышная грудь, склонилась ко мне. От подавальщицы вкусно пахло молоком: должно быть, совсем недавно кормила младенца.

— Спасибо за заботу, милая. Чуть позже.

Она игриво задела меня широкой юбкой и вернулась в кухню, а я горестно вздохнул.

Надо, как говорят натуры цельные и простые, «делать ноги» из Вэлэссы. Каждая собака уже знает меня в лицо, как я ни прятался и ни отнекивался. Нет, не поймите превратно: в известности есть свои неоспоримые преимущества! Например, мне теперь ничего не стоит найти приют в любом из домов этого города, начиная от резиденции правителя и заканчивая последним из портовых кабаков. Правда, при этом придется строить из себя умудренную жизнью персону и важно кивать, выслушивая восхваления в свой адрес. Впрочем, когда надоест, всегда можно найти Гарсена или Богорта, а лучше их обоих разом, и провести время в теплой и непринужденной обстановке. Кажется, меня звали на рыбалку, а маг даже брался обеспечить хорошую погоду… Или я что-то путаю? А, не важно: пусть это целиком и полностью мои фантазии, уверен, они будут поддержаны и претворены в жизнь. Главное, вовремя о них упомянуть.

— Мастер?

Опять ко мне посетитель? До каких же пор?! Я же слезно умолял трактирщика избавить меня от общения с «благодарными жителями города»! Нет, один все же прорвался… И что ему надо?

Юноша в скромной, похожей на форменную одежду. Мокрый до нитки.

— Что вам угодно?

— Меня прислали из Управы, Мастер. С сообщением. Вы справлялись о прибытии некоего корабля, верно?

— Да, — я уже собрался встать, но юноша упредил мои дальнейшие действия, положив на стол продолговатый футляр.

— Человек, которого вы ожидали, не прибыл, но капитан передал письмо от него.

Видимо, на моем лице четко прочиталось разочарование и кое-что еще, потому что посыльный начал пятиться к входной двери.

— Вы торопитесь?

— Я должен возвращаться на службу, — он ухватился за малоприятную обязанность, как за спасительную соломинку.

— Сначала сходите на кухню и согрейтесь… чем-нибудь. Скажете, что я просил о вас позаботиться. Ничего не имеете против?

Неуверенно дрогнувшие в подобие пожатия плечи.

— Ступайте, ступайте!

Юноша поспешил выполнить мой приказ и, судя, по раздавшимся с кухни веселым возгласам, его и впрямь там согреют. Особенно если «Мастер просил».

Письмо, говоришь? Стало быть, «гостинца для милорда Ректора» я не получу. Обидно. Почитать, что пишут? Почитаем.

Вынуть пробку, затыкавшую футляр, было не легче, чем открыть бутылку с вином, но я постарался, надеясь, что содержимое сего сосуда будет для меня полезнее, чем горячительное, и уж много познавательнее — наверняка.

Ровные, но довольно небрежно рассыпанные по листу пергамента строчки выдавали человека, не привыкшего стеснять себя в чем бы то ни было:

«Заранее извиняюсь, дорогой друг, что обманул твои ожидания и заставил попусту проделать столь долгий путь: клятая погода подвела. Кто знал, что штиль затянется почти на месяц? Я сидел на месте до последней минуты, пока мог, но дела, знаешь ли, ждать не любят. Поэтому нижайше прошу твоего прощения, но вынужден сообщить: отправляюсь обратно. А ту штуковину, что обещал доставить, оставляю у доверенного лица, которое умеет с ней обращаться. Если выдастся оказия, отправь своего человека в Антрею, на…»

Охохонюшки. В Антрею? Да это, судя по рассказам Паллана, другой конец земли. Ну, почти. Если смотреть отсюда. И что прикажете делать? Мотнуться туда? Вот еще! У меня достаточно других обязательств. Точнее, недостаточно причин, чтобы бросить все и пытаться добраться до нового места назначения.

Если бы еще можно было связаться с Ксо, объяснить ситуацию и послушать, что он скажет…

— Господин, вас ждут.

О, сам трактирщик добрался до моего столика.

— Кто?

— Господин Управляющий сказал, что у вас назначена встреча… Так вот, наверху все готово.

Наверху? Что за бред? «Все готово». К чему?

— Хорошо. Спасибо за известие.

Наверху… Не в той ли комнате, где я познакомился с веселой парочкой? Сейчас узнаю.

Да, именно она. Только из всей мебели — ширма, перегораживающая полкомнаты, и две женщины, застывшие, как статуи, по обе стороны от полотняной загородки.

Суровые, статные, со спокойно-бесстрастными взглядами. Одеты неброско, по-мужски. Оружия на виду нет, но скорее всего, имеется. А в складках рубашки на груди у каждой… Очень хорошо знакомый мне знак: у самого такой есть, если, конечно, мьюри не утащили в свои кладовые. Ладошка-растопырка, некогда подаренная Юджей.

Ну надо же! Йисини, собственной персоной. На самом, что ни на есть, Западе. Это может означать только одно: мне снова довелось столкнуться с Белой Фалангой — единственной из групп Дочерей Йисиры, которые могут быть родом из любого места Четырех Шемов, потому что и путешествовать им приходится ко всем пределам мира. Сопровождая Навигаторов.

Теперь понятно, почему я проснулся посреди ночи с головной болью, а потом не мог снова заснуть, пока не выпросил у трактирщика эля, сдобренного ромом. Навигатор прибыл, воспользовавшись, разумеется, Порталом, потому что слишком ценен, чтобы, как все прочие смертные, передвигаться обычным способом. Правда, на мой взгляд, построение пространственных коридоров настолько неблагодарная и трудная задача, а перемещение по ним сопряжено со столькими неудобствами, что проще и приятнее пользоваться лошадью, каретой, кораблем или, наконец, своими собственными ногами. Если вкратце описать действия магов-пространственников, занимающихся возведением Переходов, то больше всего подойдет фраза: «тыканье пальцем наугад». Потому что как бы точно ни было известно местоположение конечной точки Перехода, необходимо правильно сопрячь ее характеристики с точкой начальной, потому что, являясь принадлежностью одной линии, они должны и описываться по одним правилам. К сожалению, об этом не помнят или не хотят помнить, поэтому пользоваться Порталами — рискованное занятие. Достаточно сказать, что если Переход возводится для значительной персоны, по меньшей мере, сотня «добровольцев» должна пройти через него с целью доказать, что все сделано на совесть. Но это только трудности, связанные с чисто физическим воплощением Портала. А каково приходится тем, кто им пользуется?

Во-первых, перед перемещением на большое расстояние настоятельно рекомендуется очистить желудок и все прочее от остатков еды и питья, дабы оные остатки не подверглись искажениям, что весьма вероятно, потому что частью тела они уже не являются, следовательно, ведут себя в соответствии со своими представлениями о мире. Если, конечно, эти представления у них есть…

Во-вторых, после перемещения требуется несколько долгих часов, чтобы тело пришло в состояние покоя. Маги справляются с этим, насильственно останавливая колебания Пространства внутри себя, но так то маги. А все остальные вынуждены ждать, пока буря уляжется.

В-третьих, необходимо точно рассчитывать количество перемещаемых особей и их качества такие, как вес, скажем: многие Порталы в целях экономии Силы изначально и создавались для перемещения только ограниченных объемов материи.

В-четвертых… Будет время, расскажу все подробно, хотя лично меня пространственные коридоры не увлекают. Ввиду полнейшей бесполезности.

Итак, Навигатор. Легендарная профессия. Насколько знаю, эти люди собирают в своей памяти и сознании мельчайшие детали происходящих событий, чтобы, воссоздав разрушенную мозаику, определить причины и предсказать последствия, дабы можно было найти способ избежать напрасных и случайных жертв.

Любопытно, как он выглядит? Какой-нибудь сморщенный старичок или старушка, гордые своим величием или напротив, уставшие от него еще много лет назад? Заглянул бы за ширму, да боюсь, йисини неправильно меня поймут и окажут сопротивление моим действиям. Что ж, буду придерживаться общепринятых правил, хотя… Чем здесь пахнет? Знакомый аромат.

— Навигатор слушает тебя, — церемонно произнесла женщина по правую руку от меня, и в интонациях послышалась небольшая угроза. Вроде того, что раз уж пришел и знаешь, зачем, не тяни время.

Я коротко поклонился — ширме и обоим стражницам по очереди. Знаю, конечно. Только о чем мне рассказывать? И с какой степенью подробности? Хорошо, представлю, что делаю доклад «милорду Ректору»: так и лишнего не расскажу, и важных деталей изложу достаточно.

— Город, именуемый Вэлэсса, подвергся нападению со стороны некоего злоумышленника. Установить личность не представляется возможным, поскольку из всех свидетельств имеется только письмо, врученное покойному ныне мэнсьеру, а оно написано рукой писца либо под диктовку, либо с черновика. На основании текста, способа изложения и отправления можно заключить, что злоумышленник — персона взрослая, вполне отдающая отчет в своих действиях, умелая и опытная, четко рассчитывающая каждый шаг. Само нападение состояло в отравлении единственного источника питьевой воды, которым пользовались горожане. Состав яда неизвестен и требует определения с помощью сведущих в этом деле людей. Действие яда выражается в изменении свойств крови и тканей тела, приводящем к смерти. Признаками отравления являются слабость, вялость движений и мыслей, с постепенной потерей всех ощущений, как-то: обоняние, осязание, слух, зрение и прочие. От момента заражения до смерти проходит в среднем два месяца, в зависимости от количества потребленной отравленной воды эти сроки могут колебаться от трех недель до полугода. Установлено, что на первой стадии отравления, когда изменения затрагивают только кровь, человека можно спасти, применив лекарство, уничтожающее зараженную жидкость, и возместив нехватку крови переливанием здоровой. Когда начинают меняться мышечные ткани, в некоторых случаях также можно применить означенный способ, если уничтожение больной плоти не скажется на здоровье и дальнейшей жизни пагубно, а также, если человек решится на такие меры. Во всех прочих случаях единственным выходом остается смерть, и я взял на себя смелость настаивать на ее немедленном применении по отношению к безнадежно больным.

— Причина? — Глухо прозвучало из-за ширмы.

— Причина моей вынужденной жестокости состоит в том, что умершие по завершении полного изменения тела люди в своем посмертии становились рабочим материалом для некроманта. Собственно говоря, изменения и были направлены на то, чтобы как можно лучше подготовить трупы к поднятию. Подробную механику процесса может изложить любой сведущий маг, которого привлекут к расследованию. Мои же выводы основываются на случайно произошедшем событии, тем не менее не оставляющим сомнений в грозящей опасности.

— Какова роль мэнсьера?

— Покойный управитель города оставался таковым до самого конца. Несмотря на жестокий шантаж, он сделал все возможное, чтобы ограничить распространение отравы. Например, ввел паи на продажу воды, что резко сузило круг ее потребителей, потому что бедняки не могли приобретать привозную воду, а сами могли доставить для себя очень небольшое ее количество.

— Это оправдание?

— Это признание заслуг. Я понимаю, что как человек, облеченный властью и сознающий ее тяжесть, мэнсьер должен был бы поставить в известность герцога Магайона и других высокопоставленных лиц, но не сделал этого, поскольку тревожился за жизнь своей несовершеннолетней и незаконнорожденной дочери.

— Этого достаточно для предательства?

— Более чем. Но повторюсь: мэнсьер не предал свой город. Он искусно растянул время, прикрываясь получением прибыли от продажи воды. Возможно, именно эта задержка позволила мне обнаружить угрозу и устранить ее источник.

— Есть и другой?

— Некромант, собирающий себе армию мертвяков, все еще неизвестен, а значит, опасность не уменьшилась.

Какой дразнящий аромат, все-таки. Неужели это…

— Навигатор выслушал тебя, — возвестила стражница слева, но я остался стоять на месте, чем вызвал ее неудовольствие:

— У тебя есть, что еще сказать Навигатору?

— Нет… То есть, да. Один вопрос. Я чувствую некий запах, который… Скажите, это случаем не дабаррские дыни?

— А что, если так? — С некоторым интересом осведомились из-за ширмы.

— Знаменитые дабаррские дыни, вываренные в меду и обсыпанные мелко нарубленными и обжаренными в сладком масле орехами? Дыни, сочащиеся нектаром, от которого руки становятся приторно-липкими? Дыни, которые мужчинам продают за серебряную монету штука, а молодым красавицам уступают за одно лишь созерцание того, как они облизывают свои тонкие пальчики?

— Будем считать, что ты прав. Однако чем вызван твой вопрос?

Я виновато улыбнулся:

— Простите мою дерзость, но… Мне очень хочется снова их попробовать.

— Снова? — Глухо дрогнул голос.

— Моя юность прошла в жарких объятиях благословенного Юга, и любовь к тамошним сладостям, похоже, никак не хочет уйти из моего сердца.

За ширмой помолчали всего полвдоха, а потом радостно воскликнули:

— Ай-тай, какой хороший мальчик! Иди сюда!

И я, подмигнув нахмурившимся йисини, отправился посмотреть на Навигатора.

***

Не старичок и не сморщенный. Да и не старушка: женщина, чей возраст близок в лучшем случае к пятидесяти годам. Крупная. Нет, даже большая. Почти огромная: и ростом на голову выше меня, и во всех остальных пропорциях превосходит. Значительно. Но движется, встав из россыпи подушек на низком ложе и подходя ко мне, несмотря на видимые излишества плоти, плавно и уверенно, и это наводит на мысль, что под округлыми линиями скрываются совсем не нежные мышцы.

Волосы черные, не тронутые сединой: или бестрепетно жила или подкрашивает, не желая признавать успешные атаки времени. Заплетены в несколько толстых кос, сколотых на затылке. Кожа светлая, но как и у любой уроженки Юга, теплого желто-розового оттенка, даже на взгляд бархатистая. Над верхней губой волосинки еле заметных «усиков». Черты лица в молодости, должно быть, обладали необыкновенной тонкостью, а сейчас смягчили свои очертания, став одновременно величественными и уютными. А глаза… Честно слово, раз утонув в этих сливовых озерах, перестаешь замечать любые недостатки их обладательницы! Смешливые, добрые, мудрые. Глаза человека, который знает, что в мире нет совершенства, но именно за это и любящий мир.

Свободные белые одежды, полное отсутствие украшений. Впрочем, зачем они Навигатору? Навигатор сам по себе бесценное сокровище. Драгоценный камень, который любая, даже самая изысканная оправа только испортит.

Женщина отметила мое промедление и тепло, но чуть грустно улыбнулась:

— Что, разочарован? Ожидал увидеть юную красотку, а нашел старую мымру?

Я посмотрел на Навигатора, собирая все впечатления воедино, а потом выбрал из памяти подходящие к своим ощущениям строки:

Кому-то по душе весенний горький мед,

Кому-то — летних дней безумный хоровод.

В саду мирских утех пересчитав тропинки,

Я с радостью вкушу от осени щедрот!

Она качнула головой еще на первых словах, но не решилась меня остановить, пока не отзвучала последняя строчка.

— Тебе знакомы стихи Иль-Хайина?

— Я прошел много дорог, h’anu. И время текло быстрее, когда вместе с ним утекали в Вечность волшебные строки непревзойденного поэта.

Иль-Хайин. Бродяга, мечтатель, воин и поэт, за неполные сорок лет проживший столько жизней, что их хватило бы на десяток людей. Взрослый мальчишка, раздавший свое сердце по кусочкам и ничуть не скорбящий об этом. Весельчак и философ, испивший вина во всех хирманах Южного Шема и за его пределами. Отважный защитник, смертельно раненый вражеским лучником во время осады Раккеша. Но говорят, что сама Тихая Госпожа Шет заслушивалась его стихами и не решилась отнять у мира это сокровище, а потому и по сей день поэт-мудрец бродит по пыльным дорогам Юга, веселя сердца и смущая сомнениями души…

— Тот, чьи уста легко рождают жемчужины, рассыпанные Веселым Странником, чист помыслами, — торжественно заключила Навигатор. — Каковы бы ни были принятые тобой решения, они не будут оспорены.

— Я не смею этого требовать, h’anu: мной было совершено много других ошибок, не заслуживающих прощения.

— То, о чем ты рассказал мне, не нуждается в прощении. Но… ты хотел попробовать это?

Она протянула руку к стоящему рядом столику и достала из лакированной шкатулки кусочек лакомства.

— Так что же? Попробуешь?

Я сделал шаг вперед. Сливовые глаза насмешливо скрылись за густым кружевом длинных ресниц. Чего вы ожидаете от меня, госпожа Навигатор?

Беру щепоть ее пальцев своими и подношу ко рту. Аромат дыни бьет в ноздри, кружа голову, а вязкая сладость обволакивает язык, который сначала осторожно, а потом все смелее и смелее слизывает с чужой кожи сладкий сок.

— Ай-тай, какой внимательный мальчик: знает, как доставить старой женщине удовольствие! — Довольно щурится Навигатор, и я отвечаю:

Со вздохом, в котором все же больше света, чем сумерек, она берет еще один ломтик дыни и теперь уже отправляет его себе в рот, дразняще облизывая пальцы.

— Не искушайте меня, h’anu, и не заставляйте забыть о разнице между нами!

— В чем же разница? Ты — мужчина, я — женщина, а боги не создают одно без другого, и значит мы — лишь половинки целого.

— В другое время я непременно сделал бы все, чтобы снова и снова видеть улыбку в ваших глазах, h’anu, но я не принадлежу себе.

Она лукаво покачала головой:

— Ай-тай, какой совестливый мальчик, совсем как один мой знакомый. Только он не терпит сладости: ему бы с тобой повстречаться, да поучиться, как надлежит вести себя со зрелыми женщинами… Что ж, раз ты не можешь принадлежать себе, то на четверть часа я стану твоей госпожой. Нет, я не буду требовать сверх того, что уже получила, услышав давно забытые строки… Но если ты вспомнишь еще несколько четверостиший Иль-Хайина, я буду твоей должницей. Всю оставшуюся жизнь.

— Неужели рядом с h’anu нет того, кто мог бы услаждать ее слух?

— А кто усладит все остальное? — Хохотнула Навигатор. — И что ты заладил: «h’anu», да «h’anu». С рождения я ношу имя Амира. Называй меня только так.

— Как пожелает прекрасная госпожа.

— Справьтесь у хозяина сего благословенного места, найдется ли в его погребах вино моей родины, — велела она одной из стражниц, возвращаясь на подушки. — Я хочу вспомнить терпкую сладость Юга!

— Она всегда в вашем сердце, госпожа Амира. К тому же…

Каких бы щедрых благ ни принимал я в дар,

В больном плену каких ни побывал бы чар,

Для сердца моего, испившего все чаши,

Нет сладости иной, чем милых губ нектар!

— Ай-тай, ты смущаешь мой покой своими речами, мальчик! Как нехорошо!

— Говорят, что покой сродни смерти, а значит, лишь пока кровь в наших жилах кипит, мы живы.

— И она будет кипеть еще сильнее, как только мы разогреем ее вином… Да сколько же можно ходить?

***

Спустя час взамен означенной «четверти», я начал уставать от общества громогласной, неутомимой на выдумки и подозрительно развеселившейся Амиры. А ее рассказы о каком-то «нехорошем мальчике», которого она покинула буквально несколько дней назад, существенно меня утомили. С одной стороны, и хорошо, что героем нашего разговора был кто-то неприсутствующий в нашей компании, но с другой, вести осмысленную беседу, не имея представления о ее предмете… По меньшей мере, неудобно. Тем более что в какой-то момент мне стало искренне жаль неизвестного молодого человека, если он вынужден встречаться с Навигатором чаще, чем раз в год. Я мысленно молил о спасении из цепких лап гостеприимной Амиры, и оно пришло. Спасение. Точнее, пришли они.

Когда на пороге комнаты появилась уже заметно округлившаяся фигура Лэни (а узкий корсаж, надетый поверх платья согласно местной моде, только подчеркивал начинающую тяжелеть молоком грудь и выступающий вперед живот), разговор прервался сам собой, потому что началась война взглядов.

Йисини, в чью обязанность входила защита Навигатора, настороженно уставились на незнакомку, да и сама Амира не преминула удивленно и с видимым интересом уделить свое внимание вновь прибывшей. А уж лицо волчицы, которое я видел совершенно четко и ясно, и вовсе изобразило целое представление.

Полукружья бровей рассеянно приподнялись, лиловый взгляд надменно и медленно прополз с одной стражницы на другую, завершил свой путь на громоздкой фигуре Навигатора, кою осмотрел особенно тщательно, а потом уперся в меня и…

Скромно потупив очи (что никак не сочеталось с настроением только что проведенной рекогносцировки), Лэни проворковала:

— Уделит ли господин мгновение драгоценного времени своей недостойной служанке?

— Конечно, — быстро ответил я, выбираясь из подушек. — Сейчас.

Волчица удовлетворенно кивнула, повернулась, гордо вскидывая подбородок, и вышла из комнаты, напоследок полу-фыркнув, полу-тявкнув и ухитрившись вложить в этот звук немаленькую порцию презрения, которое могло относиться в равной степени и ко мне, и к моему случайному окружению, но уверен: предназначалось именно вашему покорному слуге.

— Ай-тай, какой способный мальчик… Славную женщину выбрал, — протянула Амира, лукаво проводив взглядом удаляющуюся Лэни, а я почувствовал, как к щекам начинает приливать кровь.

— Она не моя женщина!

— А вот лгать нехорошо! Если бы она не была твоей, то не смотрела бы на тебя, как на свою собственность, — разумность и умение делать выводы не изменили Навигатору и после нескольких бокалов вина.

— Она не моя! — Интересно, с какой стати я оправдываюсь? Может быть, потому что злюсь? — Она всего лишь из моего Дома!

— Еще скажи, что ребенок в ее чреве не имеет к тебе никакого отношения, — лукаво предложила Амира.

— И ребенок…

Хм. Сказать, что совсем уж не имеет, не могу: в конце концов, с Боргом Лэни столкнулась исключительно благодаря моим скромным усилиям. Нет, спорить бесполезно и бессмысленно. Еще сочтут трусом, не желающим принимать на себя обязательства… Впрочем, пусть думают, что хотят, а мне следует прежде всего выяснить, что заставило волчицу наведаться в Вэлэссу.

Под тихие смешки йисини я выскочил вслед за Лэни, но прежде чем наброситься на Смотрительницу с гневными расспросами, плотно прикрыл дверь комнаты, дабы избавиться от трех пар любопытных ушей. А когда обернулся, понял, что быть гневным не получится: рядом с волчицей стояла Ирм.

Встретив мой растерянный взгляд, девушка радостно ойкнула и бросилась ко мне, путаясь в длинной юбке.

— Здравствуй, маленькая.

Она потерлась пушистыми локонами виска о мою щеку и посмотрела на меня круглыми от восторга глазами:

— Так красиво! Ты всегда тут живешь?

— Нет, маленькая, конечно, нет. Тебе не понравилось дома?

— Понравилось! Только тебя долго не было… — В прозрачном взгляде скользнула грустная тень. — Почему ты не приходишь?

— Я приду. Обязательно. Но немного позже, хорошо? А пока ты побудешь с Лайн’ой. Согласна?

Энергичный кивок.

— Но мне странно видеть тебя здесь… Что-то случилось? Ты заболела?

— Нет, все хорошо! — Возразила Ирм. — Это не я, это Шани.

— Что с ней?

— Она… Грустит.

Кошка грустит? По какому поводу? Я вопросительно взглянул на Лэни, которая в ответ лишь ехидно улыбнулась и слегка повернула голову, предлагая мне посмотреть в указанную сторону.

— И не просто грустит, а заставляет грустить и всех нас заодно, — из сплетения теней в освещенную часть коридора величественно ступила королева.

Нет, ее платье было самым простым из возможных и не потрясало воображение богатой вышивкой и обилием прочих украшательств: нежно-голубое полотно с едва различимым жемчужно-серым узором строго облегало точеную фигуру. Водопад туго заплетенных косичек лился не вниз, а вверх, вопреки всем законам и правилам — к макушке, где рассыпался брызгами прядок. Темная лазурь глаз смотрела холодно и недовольно, но за этот взгляд можно было отдать многое. Почти все. Только не думаю, что Магрит сочла бы такое подношение достаточным.

— Чем же бедная кошка провинилась перед тобой, драгоценная?

Сестра поджала нижнюю губу и жестом, более подходящим бродячему фокуснику, вынула из-за спины правую руку, пальцы которой крепко сжимали пепельный загривок.

— Сам смотри!

Повелительным жестом Шани была водружена мне на руки и, словно очнувшись от жесткой хватки, изобразила… Можно сказать, песню. По крайней мере, это было и не урчанием, и не мурчанием, а странным переливом мяуканья, в котором почти различались слова. А потом кошка крутанулась, всем телом вытираясь об меня. Я почесал дрожащее от удовольствия мохнатое горлышко. Песня и телодвижения повторились, став еще нетерпеливее.

— Я не совсем понимаю…

— Если ты не заметил, наступила весна, — с легким нажимом в голосе произнесла Магрит.

— Это я знаю. Но…

— А весной у зверей наступает период, во время которого каждый ищет себе пару.

— О!

Понятно, у Шани началась течка. Но я-то здесь причем?

Прочитав в моих глазах незаданный вопрос, сестра заявила:

— Твой зверь, ты им и занимайся!

— То есть?

— Если она хочет стать матерью, обеспечь отца ее детям!

Хм. Хорошо еще, это всего лишь кошка… Вот если бы мне надо было в том же духе заботиться о всех остальных домочадцах, вот тогда я бы взвыл. Хотя и сейчас недалек от обиженного воя.

— Но, драгоценная…

— Возражения не принимаются!

Быстрый взгляд, и Лэни, приобняв Ирм за плечи, ретируется, оставляя брата и сестру наедине. Если не считать кошки, конечно.

— Здравствуй.

— Здравствуй.

— Почему бы не начинать с этих слов? А то получается все наоборот: мы приветствуем друг друга перед самым прощанием.

— Поступая так, мы превращаем расставание во встречу, — улыбнулась Магрит. — Встречу с Судьбой.

— Тебя так утомила Шани, что ты искала меня?

— Почему ты не веришь? Кошка, оглушившая своими просьбами весь Дом, достаточная причина для раздражения.

— Для кого-то другого — да. А для тебя… Не поверю, уж извини.

Синие глаза теплеют.

— Я хотела тебя увидеть.

— Вот это уже похоже на правду!

— Происходит нечто нехорошее, Джерон.

— Знаю.

— События могут стать опасными.

— Уже стали.

— Не рискуй напрасно, хорошо?

— Ты тревожишься?

Голова сестры неуверенно качнулась из стороны в сторону.

— Немного.

— Все будет хорошо.

— С тобой?

— И со мной — тоже.

— С тобой должно быть хорошо прежде всего, — полу-просьба, полу-приказ, но очень твердый.

— Будет.

— Обещаешь?

— Да.

— Поклянешься? — Лукаво-настойчивый взгляд.

— Если хочешь. Клянусь. Теперь все правильно?

Она пожала плечами:

— Тебе виднее… Будь осторожен.

Губы сестры подарил миг тепла моей щеке, а потом Магрит снова растворилась в тенях, уводя своих подопечных домой.

— Ай-тай, какая красавица! — Восхищенно зацокала языком Амира, увидев у меня на руках пушистый, но очень надоедливый и не прекращающий мяучить и тереться комочек.

Надо будет запомнить: верное средство вызвать умиление в женском сердце — явиться на свидание с очаровательным и желательно, маленьким зверьком.

— Да, красавица… Только страдающая от одиночества.

Не в пример мне, Навигатор сразу поняла причину печальных песенных завываний кошки и просияла:

— Вот бы ее свести с Микисом, ах, что за детки бы чудные получились!

— Микисом? Кто это?

— Кот, конечно же! Ай-тай, непревзойденный красавец!

Красавец? Я задумчиво взглянул на Шани, с остервенением трущуюся о мою грудь. Красавец, это хорошо: у «моих женщин» должно быть только самое лучшее.

— И где его искать?

— Да он живет в доме у моего сладкого мальчика! Помнишь, я рассказывала?

«Сладкий мальчик»? Ах да, некто Рэйден. Но насколько я помню, его дом находится…

— В Антрее?

— В ней самой.

Тащиться за тридевять морей, чтобы устроить кошачью свадьбу?

Почему бы и нет! Тем более, гостинец для Ксо ожидает меня в тех же краях. Но как я доберусь до означенного города?

— Откуда тревога в ясных глазах? — Шутливо нахмурилась Амира, заметив отражение нелегких дум на моем лице.

— Антреа — не самый близкий край, госпожа. До него нужно плыть.

— Неужели, не найдется ни одного корабля, способного обогнуть Костлявый Нос?

— Может и найдется, но… — В памяти всплыл летящий силуэт фессы, пришвартованной у западного причала. — Есть один корабль. Только его капитана в Антрею не пустят. Проштрафился.

— Даже с бумагой, на которой стоит печать Навигатора? — Игриво сверкнули сливы темных глаз.

Паллана, стряхивающего капли воды с плаща, я увидел сразу, как спустился на первый этаж. Капитан был хмур в полном соответствии с погодой, но все же ответил на мое приветствие: надо же было чем-то скоротать время в ожидании рома, за которым отправился трактирщик.

— Как жизнь? В плавание скоро уйдешь?

— Как найду товар или пассажиров, так и уйду, — проворчал Паллан, выжимая воду из промокшей косы.

— А меня с собой не возьмешь?

— Ты же говорил, что не любишь качку?

— Говорил. И правда, не люблю. Только дела заставляют выйти в море. Вот я и подумал: почему бы не на твоей daneke?

Капитан подумал и кивнул:

— Хорошо, пойдем вместе. Еще кого-нибудь подберем и…

— Никого больше брать не надо.

— Это почему? — Взгляд стал пронзительнее и подозрительнее. — Мне, знаешь ли, впустую судно гонять не с руки.

— А кто говорил что впустую? Я оплачу рейс.

— М-да? — Паллан недоверчиво хмыкнул. — Допустим… Куда хочешь отправиться-то?

— В Антрею.

— Нет, не выгорит! — Огорченный взмах рукой. — Ты же знаешь: меня и на Внешний рейд не пустят.

Хитро подмигиваю:

— Даже с навигаторской виграммой?

— Что?! Быть того не может! Где взял? — Капитан едва не схватил меня за грудки.

— Ну, еще не взял… Но госпожа Навигатор в эту минуту, возможно, подписывает сей документ.

— Так ты не шутишь?

— Нисколечко.

Пожалуй, первый раз в жизни я видел так близко от себя счастье в чужих глазах, беспощадное и проникновенное. Нет, вру. Второй: примерно так же радовался Борг, когда узнал об исцелении вверенного его заботам принца.

— Это же меняет дело! Прямо сейчас отдам парням распоряжение готовиться к отплытию! Нет, не сейчас… Сначала надо выпить! За удачу, хотя она так и так будет нам сопутствовать.

Позволяю себе удивиться:

— Почему?

— Начинать путешествие в дождь — хорошая примета.

— Для кого?

— Для задуманных дел. Да где ж пропал этот бездельник?! Если я сейчас же не глотну рома, разнесу этот притон по камешку!…

Я смотрел на человека, мечта которого легко и просто исполнилась, и думал: а сколько событий должны сплестись в клубок, чтобы свершилось то, о чем мне мечтается на грани между сном и явью, в те призрачные мгновения, когда душа, еще не вернувшаяся в кокон тела, вбирает в себя весь мир? Да и достойны ли мои желания исполнения?

Впрочем, чтобы заслужить награду, нужно потрудиться. Чем я и займусь, когда капитан все же оторвется от кружки с ромом. Правда, подозреваю, к сему благословенному напитку придется изрядно приложиться и мне, потому что вряд ли Паллан умерит пыл празднования до самого рейда Антреи.

Как писал Иль-Хайин?

Руку навстречу Судьбе протяни:

Будут и злые, и добрые дни,

Будут и встречи, и расставанья,

Главное, чтоб не кончались они!

И он был прав, мужчина, душой оставшийся мальчиком, а разумом обретший мудрость. Главное, чтобы жизнь продолжалась. И пока что она не думает завершаться — на радость одним, и к глубокому сожалению других.

Книга 2. Свобода уйти, свобода остаться

Гроза покидала рейд.

Возвращалась домой — в море, которым была рождена. Уходила как корабль, под парусами лиловых туч. Уходила, оставляя разлитой в воздухе ту особенную свежесть, которую поэтически настроенные личности именуют не иначе, как «первый вздох новорожденного мира», а все остальные ругают за пронзительную сырость.

Волны, еще совсем недавно с пугающей силой бившие в борта, теперь всего лишь ласково поглаживают просмоленные доски. По мокрой палубе рассыпаются блики лунного света.

— Поднять колмы [33]!

Окончание команды сливается с топотом ног, затихающем где-то на полубаке. Два треугольных паруса начинают медленно ползти вверх.

— Навигатор: уходим с рейда, барраж пол-узла!

За горстью небрежно оброненных слов следует недолгая пауза, по истечении которой судно, повинуясь уверенным рукам матросов, плавно разворачивается к ветру.

— Парусным мастерам: ходовая готовность!

Короткая дробь топота, и тишина утренних сумерек вновь нарушается только поцелуями волн в правую скулу фессы [34].

Утихающий ветер лениво играет мокрыми парусами, но раздающиеся хлопки только подчеркивают напряженность беседы двух теней на крыше рубки изящной кормы.

— Не беспокойтесь, все движется к намеченной цели, — голос одного из полуночников нарочито спокоен, что само по себе не является самым лучшим способом внушить спокойствие окружающим.

— Согласен. Но с той ли скоростью, что нужно? — Язвит второй.

— Ламма [35]прибудет вовремя, dan [36].

— А все остальное? Вы уверены в успехе?

— Настолько, насколько вообще можно быть в чем-то уверенным. Сроки рассчитаны самым тщательным образом. Случайности? Их не будет.

— В самом деле? — Сухой смешок. — Да будет вам известно, капитан, нет в мире ни одной вещи, которая могла бы избежать влияния основного закона жизни.

— В чем же он состоит, любезный dan? — В голосе первого слышна легкая снисходительность: примерно так разговаривают с несмышленым, но очень обидчивым подростком.

— Если что-то может пойти наперекосяк, то пойдет непременно, капитан! Поэтому я и…

— Парус! — Скатывается из «вороньего гнезда» матрос, и если учесть, сколько в его голосе искренней радости, можно предположить: впередсмотрящему обещали пару монет за дополнительное рвение.

— Видите: все в порядке. Нам осталось только сдать груз и вернуться домой.

— Домой… — задумчиво, но все так же тревожно, как и раньше, протянул второй. — Не хотелось бы возвращаться под раздачу.

— Вы совсем не верите в успех, любезный dan?

— Верю. Но вера, капитан, ничто перед волей.

— Вашей или?… — Пробует уточнить капитан.

— Волей провидения, — следует мрачный ответ.

Небо на востоке светлеет. Приближается день. Но сначала… Сначала всегда наступает утро, не правда ли?

Пятый день месяца Первых Гроз

Изменчивая Ка-Йи в созвездии Ма-Кейин.

Правило лунного дня: «Все, что ты должен делать, опирается на обыденную реальность, воплощенную в осязаемые формы».

«Лоция звездных рек» напоминает:

Ка-Йи следует курсом, задающим трепетную чувствительность к пришествиям извне, которые мы сердцем ощущаем так же ясно, как кожей — горячее дыхание своей возлюбленной. Но и наше существование тем же самым эхом уносится во внешний мир, сообщая бесконечное: «Мы — едины». День природы, дикой и домашней, необузданной и хорошо знакомой. Очень полезно уделить время своим домашним, в том числе, животным, владениям, садам, водоемам и, вообще всем живым и неживым обитателям природы, встречающимся в течении дня. День наполнения жизни силой и смыслом, день возникновения новых начинаний и появления новых обязанностей».

Антреа, предместье Хольт, особняк daneke Тармы Торис,

первая треть утренней вахты

Ваше утро когда-нибудь начиналось с кота? С четырех мохнатых лап, тяжело топающих по кровати и вдавливающих в подушку пряди ваших растрепавшихся волос? С переполненного вкрадчивым злорадством мяуканья? И впрямь, почему бы малость не позлорадствовать, если точно знаешь: как бы ни был проворен дремлющий человек, он все равно успеет задеть длинный хвост лишь кончиками пальцев…

Вы когда-нибудь просыпались под пристальным взглядом немигающих глаз, круглых и желтых подобно полной луне теми осенними ночами, в которые так приятно сходить с ума? Нет? Не просыпались? Тогда вам не понять всей прелести моего сегодняшнего пробуждения.

— Мя-а-а-а-а-у!

Почти в самое ухо гнусит, гаденыш. И что ему не спится? Ведь едва-едва рассвело… Впрочем, чтобы установить сей факт, мне пришлось слегка раздвинуть веки, и мимолетное движение ресниц не осталось незамеченным: кот повторил свой призыв еще громче.

— Пшел во-о-о-о-он!

Как ни стараюсь, не могу придать своему голосу столь же противную и надоедливую интонацию, которая с легкостью удается Микису — наглому черному зверю шести лет от роду, любимцу и единовластному (хоть и незаконному) хозяину дома, под крышей коего я имею счастье обретаться.

Попытка справиться с проблемой словесными методами успеха не имела. Да, можно списать неудачу на то, что животные не понимают человеческого языка. Если, разумеется, эти животные не происходят из магической лаборатории какого-нибудь любителя природы и заклинаний… Враки. Все они понимают. И даже читать умеют, сам убеждался. По крайней мере, картинки одну от другой отличают. Так вот, скот, постоянно мешающий мне спать, способен не только различать слова и правильно определять их смысл, но и улавливать малейшие оттенки чувства, их сопровождающего. А поскольку я пробовал отогнать назойливого зверя без должной твердости в голосе, он справедливо рассудил, что находится на правильном пути. И продолжил свое «черное» дело.

— Вон, я сказал! — Очередной круг по подушке едва не заставил меня распрощаться с несколькими локонами. — Брысь!

Приказ вкупе со слепым взмахом руки возымел действие, но причину моих злоключений не устранил: кот соскочил с постели, однако далеко не ушел.

— Мя-а-а-а-а-а-у! — Требование стало еще настойчивее и омерзительнее на слух.

Я обреченно открыл глаза.

В такую рань! Да еще в законный день отдохновения после напряженной и насыщенной трудовой недели! Мерзавец лохматый… Впрочем, нет. Лохматый — я: рука, намеревающаяся почесать затылок, наткнулась на нечто, весьма напоминающее колтун. Ой, как все запущено… Что я вчера делал?

На радость маленькому чудовищу, сажусь на постели и ставлю ноги на пол, в результате чего колени оказываются на уровне груди. Нет, ноги у меня не чересчур длинные. Зато у кровати их нет. Ножек, в смысле.

Хорошая кровать, широкая: как-никак, супружеское ложе. И подарена на свадьбу любящими родителями невесты с пожеланием «незабываемых ночей». Угу. Никогда не забуду, как изжеванные жуками-древоточцами (судя по аппетиту, голодавшими не одну зиму) ножки подломились, и я вместе с рамой и периной рухнул на пол. Спросите, почему не с женой? Потому что мы спим отдельно. В разных комнатах. И в разных частях города. Но эта история — не самая желанная для воскрешения в памяти ленивым похмельным утром. Похмельным…

О, вспомнил! Вчера я пил. Ну, правильно: очередную вахту отстоял, можно и расслабиться! А поскольку расслабление указанным образом запрещено мне к исполнению во дни работы… Нет, я не злоупотребляю. Мне даже не нравится напиваться. Но скажите, что еще делать пасмурным весенним вечером, когда возвращаться в пустой дом нет никакого желания, а маги-погодники пророчили грозу на всю ночь? Совершенно верно! Приятнее всего — заглянуть на огонек в одно из тихих заведений, где с полуночи разливают «только для своих», да пропустить кружку-другую. Желательно, не мимо рта. Я и не пропускал, судя по отражению в зеркале.

Морда лица опухшая. Ай-яй-яй, в таком, можно сказать, юном возрасте (всего-то на четвертый десяток пошел), и уже так плохо переношу лишнюю выпивку… Стыдно. Мне ведь еще детей растить. Точнее, одного. Когда заведу. Надо взять себя в руки и, наконец, сделать физические упражнения постоянным участником распорядка дня. Ну да, вы поняли верно: для того, чтобы пить без последствий. Хотя бы на лице.

Ничего, через пару часиков буду свеж и бодр — подтверждено многократными опытами. А вот с волосами надо что-то делать… Может, отстричь, и все дела? Вон, соседи с Горькой Земли вообще наголо свои черепа бреют. И никаких трудностей, даже мыть голову не надо: тряпочкой протер до блеска, и порядок!

Отражение в зеркале задумчиво пропустило гребень пятерни через спутанные пепельно-золотистые лохмы.

Не-а, оставлю, как есть. Во-первых, в городе, где каждый второй — моряк (а каждый первый считает себя таковым, хоть в море ни разу не был), носят только длинные волосы: не короче, чем до плеч. А у меня всего-то — чуть ниже лопаток. Да и, во-вторых… Наис засмеет. Так и слышу ехидное: «Решили укоротить прическу, любезный dan? Неужели, насекомые замучали?». Наис — это моя жена. Первая и единственная. И нежно любимая, только об этом не подозревает, а я не спешу ставить ее в известность… Впрочем, есть еще и «в-третьих». Длинные волосы мне по службе положены. В идеале они должны были бы доходить до пят, но такого издевательства над собой я допустить не мог, и путем продолжительных истерик на грани приличия (а очевидцы и участники уверяют, что далеко за гранью) добился-таки разрешения выглядеть, как все нормальные люди. Хотя в моем случае уместнее было бы… Нет, не сейчас! И так тошно.

Отражение в зеркале поскребло ногтями подбородок.

Щетинка начала пробиваться, значит, хваленое притирание придворного доктора действует от силы неделю. И на том спасибо. Бриться каждый день — врагу такого мучения не пожелаешь! Можно, конечно, отрастить усы и бороду, но… При дворе сейчас пользуются успехом мужчины с чисто выбритыми лицами. Поветрие такое. Да и, как мне по секрету призналась одна подвыпившая фрейлина, далеко не все дамы любят целоваться с усато-бородатыми кавалерами. Потому что усы колются и частенько бывают мокрыми, как щетка, которой драили палубу. Я, конечно, не дамский угодник…

Отражение в зеркале гнусно ухмыльнулось.

Сдаюсь. Угодник, угодник! По мере сил и желания. А если заранее знаешь о возможных препятствиях на трудном пути соблазнения, не легче ли устранить их еще до возникновения? То-то! Соблазнитель из меня, правда, неважный, потому что без винного подогрева сознания нет должного куража, а когда выпью…

Вот и вчерашний вечер закончился привычным образом. Стенаниями на тему: «Меня daneke не любят». Надеюсь, Савек к тому моменту уже разогнал всех случайных посетителей, а завсегдатаи за столько лет успели попривыкнуть к моим «выступлениям», хотя поначалу воспринимали серьезно и даже пробовали утешать. За что получали по физиономии и давали сдачи. Мне, разумеется. А я звал на подмогу мебель и предметы утвари уважаемого в узких кругах ценителей хорошей выпивки трактира «Окровавленный риф», за что на следующий день извинялся перед его хозяином, подтверждая искреннее раскаяние в содеянном горстью монет.

Так, ну-ка, посмотрим: костяшки пальцев не ссажены, синяков на лице не наблюдается. Значит, драки не было. А это что? Лиловое, с желтыми краями продолговатое пятно на голени. Неужели… Нет, это я наткнулся на раму кровати, падая. Или сначала наткнулся, а потом уже упал? Да какая разница? Хуже другое: полоса кружев по подолу ночной рубашки оторвана. Надо будет просить Эйну привести мою спальную одежку в порядок. Собственно, и ношу-то сию просторную пакость именно из-за несовершеннолетней племянницы хозяйки дома: daneke Тарма, как только узнала, что спать я предпочитаю, в чем мать родила, поставила категоричное условие: или буду соблюдать приличия, или отправлюсь искать другое место жительства. Я, как человек, у которого лень и практичность с рождения идут рука об руку, взвесил все «за» и «против», и… Принял предложенные правила игры. Правда, Эйна так мерзко хихикает, когда видит меня в ночной рубашке, что поневоле думается: не настолько эта девушка чиста и невинна, как утверждает ее тетушка.

Бух — толчок под коленку. Недовольный. Ну, разумеется! Хочешь сказать: сам встал, а про меня забыл? Забудешь, как же! И хотел бы, да…

Эй, а откуда на полу вода? Ковер же испортит, напрочь! Странно… Балконная дверь закрыта. Тогда в чем причина происхождения маленького болотца? А, понятно: после зимы рама чуть изогнулась, и образовалась небольшая щель, которая была совершенно незаметна, пока… Пока не начались ливни. Придется звать плотника: или поменяет, или подтешет, да замок врежет в другое место, иначе меня зальет. По уши.

А погода-то какая красивая!

Не могу удержаться и выхожу на балкон. Зачем? Сказать: «Доброе утро». Кому? Городу. Моему городу. Антрее — сокровищу, расположенному в дельте полноводной Лавуолы.

Как ты прекрасна, любовь моя! И вчера, хмурящаяся мрачнее полога сизых туч, и сегодня, кутающая бледные плечи в розовую дымку рассвета… Если есть на свете место, в котором хотелось бы родиться и умереть, то это ты, Антреа. Только ты.

— С добрым утром, дорогая!

Шлеп.

Дурно пахнущая, вязкая капля шмякнулась мне на нос. Сверху. Я задрал голову.

Так и есть. Зар-раза! Опять ты?!

Голубь на карнизе крыши сделал вид, что меня не замечает.

Ну, я до тебя доберусь! Арбалет, что ли, стянуть у Кир? Весь дом стрелами утыкаю, но твою поганую тушку…

— Мя-а-а-а-а-ау!

И ты туда же! Сговорились, что ли? Ладно, оставим птицу на сладкое, а для начала займемся котом.

Займемся, да. При беглом осмотре содержимого погреба выяснилось, что рыба, купленная для домашнего любимца, приказала долго жить. В желудке этого самого любимца, и, что самое обидное, еще вчера. Потому что на кухонном столе, придавленная миской, меня ожидала записка простого и понятного содержания: «Dan Рэйден, не сочтите за труд, прикупите Микису рыбы до моего возвращения».

Любезная Тарма навещает своих родственничков, а на мои ноющие плечи вешает заботу о матером звере, который сверлит меня с самого утра своими желтыми глазами-плошками? Замечательное начало дня. Хотя… Из любой неприятности можно извлечь нечто хорошее. Есть повод протрястись по дороге на рынок и обратно. Как раз успею к выгрузке ночного улова. Решено! Только ополоснусь и надену что-нибудь, более подходящее для прогулок по городу, чем ночнушка. А тебя, дама моего сердца, брать не буду. И даже не подмигивай бликами гарды! У меня день отдохновения, а в тебе весу порядочно, к тому же неохота лишний раз подставлять твои щеки сырым поцелуям морского воздуха. И вообще…

Ну что может случиться со мной ранним утром на рыбном рынке?

Дорога в Нижний Порт

Нет, с этими кудесниками-недоучками из Гильдии надо что-то делать! Обещали грозу? Прекрасно! А прибирать кто будет? Только не надо мне рассказывать сказки про то, что гроза — «погодное явление, не имеющее ничего общего с совместными практическими занятиями Водного и Воздушного Крыльев» [37]! Не поверю, даже если приплатят. Впрочем, смотря сколько согласятся приплатить… Нет, все равно, не поверю. Потому что совершенно точно знаю: весь вчерашний вечер и почти всю ночь маги терзали небо своими заклинаниями. На предмет начала сдачи весенних экзаменов по управлению стихиями. Нет, умение полюбовно договориться с погодой — дело хорошее, не спорю. Но они хоть раз наблюдали последствия своих занятий? Положим, корабли в порту и на рейде пострадали мало: если матросы не поленились, для просушки парусов понадобятся сутки, не дольше, с палубы же вода сама скатывается. А вот что делать несчастным горожанам, в окна и крыши домов которых ночь напролет били струи дождя? Или тем, кто должен с утра пораньше, невзирая на обстоятельства, тащиться через весь город по мокрой мостовой?

А-а-ах!

Вот, наглядный пример: сам едва не поскользнулся на камне, коварно выставившем свой гладкий бок из брусчатки. Каблук соскользнул. Если бы не врожденная грация и выработанное долгими и упорными тренировками чувство равновесия, непременно измерил бы глубину ближайшей лужи. Вру, конечно: удержался от падения чудом, потому что думал совсем не о том, куда поставить ногу.

О чем думал-то? О разном.

Например, о том, какой я все же молодец, что выбрал для проживания дом почтенной Тармы Торис: до всех мест службы примерно одинаковое расстояние выходит. Впрочем, именно эта причина заставляет меня, скрипя зубами, мириться с некоторыми причудами хозяйки и прочих домочадцев. А причуд этих имеется… Много. Да и я, надо признаться, парень со странностями. Но в своем глазу никогда ведь соринку не замечаешь, верно?

Главная прелесть и польза бурного ливня — чисто вымытый город, потому как, не только лицу требуется время от времени освежаться водой. Воздух просто звенит от свежести. Капельки дождя, оставшиеся на листве, переливаются в солнечных лучах. А какие запахи! Нет ничего приятнее горьковатого аромата свежей зелени с тонкой ноткой наливающихся белым цветом кистей мирены. Можно целый день провести в тени пышных кустов… Хм. Возможно, так и придется поступить: солнце на небе уже час или два, а дымка все не рассеивается. Жаркий будет день. Совсем летний, хотя до наступления настоящего лета еще недели три. О-хо-хо! Надо поторопиться, а то принесу домой уже основательно протухшую рыбу, которую Микис, разумеется, есть не станет. А значит, нужно будет искать другой корм… И опять утруждать пешими прогулками мои бедные усталые ноги. Допустить такое кощунство? Нет, тысячу раз нет! Лучше ускорю шаг сейчас.

Не доходя до Нижнего Порта пары кварталов, сворачиваю на узкую кривую улочку, в народе носящую название Загогулина. Как ее именовал официальный план города в Королевской Библиотеке, я не знал отродясь, зато каждый местный житель на вопрос «Как пройти на Рыбный рынок?» охотно пояснит: «Это вам, любезный dan, надо идти вдоль во-о-о-он того забора… Ну да, того, каменного, где сверху железки прилеплены. А когда он закончится — только не прозевайте! — сразу слева Загогулина начнется. Вы не смотрите, что она петляет много: выведет на рынок быстрее самых прямых улиц!». Что верно, то верно, кстати: путь по ней всегда получается короче, хотя кажется, что идешь на четверть часа дольше. Загадка, не находящая объяснения. Поговаривают, что творцом сего странного прохода (кое-где раздвинувшего дома, а кое-где — разрубившего пополам) был маг в состоянии легкого (а может, и не очень) подпития, а причиной стало желание означенного кудесника поскорее попасть из одной части города в другую, минуя многолюдные места. Вот и проложил путь, только не напрямик, потому что в тот момент не соединил бы прямой линией даже две точки, отстоящие друг от друга на ширину ладони… А вообще, встретились бы с ним, сказал бы «спасибо». Искреннее.

Кстати, о рыбках: почему я уверен, что смогу найти то, что мне нужно? Штормило ведь вчера еще с обеда, и рыбаки рано вернулись в порт. Остается надеяться, что среди них был смельчак, переждавший грозу за Янтарной Цепью и доставивший свежий улов с утра пораньше.

Рыбный рынок

Рынок слегка оглушил меня веселым гомоном. Ну конечно, это для некоторых (только не будем показывать пальцем!) начало утренней вахты — время невозможно раннее, а рыбацкие суда уже почти полностью выгрузили предназначенный для продажи товар, и сейчас корзины с серебристыми тушками, щедро пересыпанными льдом, растаскиваются по лавкам. Доходное дело, кстати, поставлять лед: об этом говорит хотя бы факт, что занимаются им гномы — уж эти-то коротышки выгоды не упустят! Любопытно, что видят они ее там, где все остальные поначалу носы воротят, а потом спохватываются и начинают причитать: ой, а мы первыми об этом задумались… Вы-то задумались, а они взяли и сделали. Правда, в последнее время очень часто попадаются подделки. Какие? Ледяные, конечно же! Не «кристально чистые ледники Ринневер», а нечто смороженное из мутной воды неизвестного происхождения. И вдвое дешевле, что немаловажно. Спору нет, свою задачу и этот лед выполняет вполне успешно. Есть только одно «но»: если вовремя не убрать с него рыбу (мясо, овощи — по вашему предпочтению), она приобретет привкус каленой стали. Пробовали на язык лезвие ножа? Вся приготовленная пища будет с таким «ароматом». Есть можно, но удовольствия маловато.

О, в этих рядах на качестве товара не экономят: радужные переливы чешуи спорят блеском с ледяным крошевом. И запах свежий, дразнящий: так и хочется плюнуть на все, добраться до ближайшего пирса и сигануть в изумрудные волны… Может, так и поступлю, но попозже. Когда разберусь с делами. И если позволят, что вряд ли.

Нет, сюда мне не надо: здесь рыба, рассчитанная не столько на изысканный вкус, сколько на тугой кошелек. И туда не надо, там торгуют речными деликатесами. А надо мне… В самый зад. В задние ряды, то есть. В самые вонючие ряды.

Воняют они, кстати, не из-за прижимистости лавочников, считающих каждого «быка», когда речь заходит о покупке подводы льда, а из-за самого товара. Морская рыба, знаете ли, пахнет. Особливо некоторая, но она-то мне и нужна: две недели кряду Микис не желает видеть на своем «столе» ничего, кроме камбрии — не побоюсь этого слова, выродка в славной семье обитателей моря. Довольно вкусная и питательная, она имеет запах слишком сильный, чтобы быть приятным. Скажу больше: достаточно пяти минут вдыхания, чтобы возненавидеть рыбу вообще, и камбрию в частности. А когда кошачья морда, только что отвалившаяся от миски, тычется вам в лицо, благоухая, как целый ряд на рынке… Хочется навсегда уехать от моря подальше. Очень хочется. Полчаса примерно. Потом привыкаешь. Вот и я, сделав несколько вдохов, отставил неприятные ощущения в сторону. Впрочем, мне чуть проще, чем всем остальным, потому что запахи воспринимаю несколько в ином ключе. Работа у меня такая: нюхать. А иногда — и вынюхивать…

О, нашел! Узкий прилавок, притулившийся к глухой стене дома. Навеса нет, пристройка для хранения товара отсутствует, значит, хозяин либо рассчитывает продать рыбу до того, как солнце засияет в зените, либо… Не особенно заинтересован в выручке. Бывают, кстати, и такие, по разным причинам ставящие во главу угла процесс, а не результат. То есть, и результат тоже, но временами совершенно не очевидный.

Сухонький мужичок с выцветшими до грязной белизны волосами нарочито медленно вытер ладони о фартук и, прищурившись, поинтересовался:

— Прицениться желаете, али просто смотрите?

— Одно другому не мешает, милейший, — огрызнулся я.

Ненавижу услужливых торговцев: если мне что-то понравится или покажется заманчивым, сам спрошу. А лезть с советами не надо! От чужих мнений только голова пухнет, а пользы не прибавляется.

— Как угодно, — качнул головой хозяин лавки, но на него я уже не смотрел, потому что…

В ноздри ударил привычный, но совершенно неожиданный в такое время и в таком месте запах.

Чужак. По меньшей мере, один. Совсем рядом: кажется, только руку протяни… Но — где? И насколько он может быть опасен? И почему я не захватил с собой мою острозубую daneke? Все, что имеется из оружия — нож. Можно сказать, столовый: колбаску порезать, ногти почистить. Плохо. Очень плохо. Но дать себе приказ к отступлению не могу. Поздно. Встал на след.

И тянет чужим именно от корзин с рыбой… Придется взглянуть поближе. Нет, залезть внутрь.

— Позволите выбрать самому?

Спрашиваю только из вежливости. Даже если будет против, начну копаться в скользких чешуйчатых тушках.

— Благородный dan знает толк в рыбе? — С некоторой ехидцей в голосе торговец задает встречный вопрос.

Угу. Знает. В поедании рыбы, в основном.

Стоп. «Благородный dan»? Это с какого же перепуга он так меня именует? Благородного во мне сейчас — только происхождение, потому что одет я серенько: горожанин с доходами средней руки, не более. И косу заплетал наспех. И шляпу на голову нахлобучил. Золота на себе не ношу, иных драгоценностей — тоже. Так откуда рыночный торгаш вытащил «благородство»? С моей-то помятой после вчерашней пьянки рожей?

А?

Э…

О.

Рожа у меня выбритая, пусть уже не гладко, но все еще пристойно. А ты наблюдателен, дяденька… Почему мне не нравится сей факт? Ладно, оставим «на потом». А сейчас…

Откидываю крышку ближайшей ко мне корзины и тупо смотрю на начинающую блекнуть сизую чешую, усыпанную мутными кристаллами. Так, емкость не особенно большая, и если в ней прячется человек, то рыбины сверху лежат слоя в два-три, не больше. Засучиваю рукав и запускаю правую руку в холодное и скользкое нагромождение результатов ночного улова. Бр-р-р-р-р! Отвратные ощущения. Впрочем, я ведь не исследую нутро корзины, а ищу вполне определенную вещь. Которой здесь, как это ни печально, не наблюдается. Переходим к следующей.

По закону подлости, удача улыбнулась мне только на пятой и, соответственно, последней в ряду корзине. Порядком озябшие от нырков в ледяное крошево пальцы нащупали ременную петлю и потянули за нее. Вверх. Скидывая лед вперемешку с камбрией на каменные плиты настила торговых рядов и отправляя туда же «потайную» крышку. Сосуд с двойным дном? Проходили, и не раз. А что в нем?

Заглядываю в тень плетеных стенок. И тень отвечает мне взглядом. Очень испуганным и очень жалобным. А спустя мгновение начинает плакать ребенок.

Пост Городской стражи в Нижнем Порту,

вторая треть утренней вахты

— Мне, право, неудобно просить вас, dan Рэйден, но не могли бы вы еще раз изложить обстоятельства, связанные с обнаружением хэса [38]?

Голос младшего дознавателя прямо-таки сочится патокой, от которой меня лично подташнивает уже битых полтора часа.

Могу понять удовольствие, с которым скромный служака заполучил в свои усердные руки мою персону. Могу. Но одобрить? Ни за что! Попадись ты мне «по долгу службы», сопляк, я из тебя рагу сделаю. Для тех, кто с последними зубами распрощался. То бишь, порублю. Мелко-мелко. В фарш.

Улыбаюсь, и сообщаю допрошающему не менее сладким тоном:

— Неудобно, милейший, без штанов по чужим балконам на рассвете скакать.

Офицер краснеет, потом бледнеет и начинает каменеть лицом. Напросился? Терпи теперь, дорогуша! Хоть ты и при исполнении, а я, даже будучи на отдыхе, могу кое-что себе позволить. Например, высказать свое неудовольствие тем способом, который сочту приемлемым. Для себя, разумеется.

Приятно все обо всех знать. Ну, хоть иногда. А в данном случае… Нет, я не подглядывал, упаси меня Всеблагая Мать! Еще чего не хватало! Впрочем, зрелище, наверняка, было захватывающим. Любопытно, с кем у него интрижка? Бьюсь об заклад, с женушкой одного из старших офицеров. А то и самого амитера [38]. Супруга которого вовсе уже не молоденькая особа, что придает ситуации еще большую пикантность… Влип ты, парень. Не надо было меня злить. Потому что, когда я злюсь, я… Не задумываясь обращаюсь к своему тайному оружию. Не слишком честно, согласен. А честно было заставлять меня раз за разом отвечать на одни и те же вопросы? Ну, не хотел писать сам, и что? Пачкать пальцы чернилами и снова натирать любимую мозоль? Не сегодня. Сегодня я отдыхаю. В том числе, и за чужой счет.

Пользуясь паузой, потребовавшейся дознавателю для приведения в порядок мыслей и чувств, ерзаю пятой точкой по подоконнику, на котором пристроился с момента своего появления в кабинете. Жестко и скользко, но на предложенный стул садиться не хочу: если он даже выглядит неудобным, нет особого смысла подтверждать теоретическую выкладку практикой. Да и ножки, как мне кажется, разновысокие. К тому же, из окна открывается вид куда более привлекательный, чем унылый кабинет на втором этаже здания, отданного в полное распоряжение посту Городской стражи. Из окна я вижу порт.

Именно порт, а не море. Что интересного в море? Бездумная стихия, пожирающая жадной пастью корабли и незадачливых моряков. Красивая, не спорю. Особенно в своей штормовой жути. Да и в штиль неплохо выглядит, но… Куда больше мне нравится смотреть на причалы, кипящие жизнью днем и чутко дремлющие в часы ночной вахты. Сотни людей, занимающихся Делом. Да, с большой буквы «Ды». Не знаю, почему, но с раннего детства я благоговею перед теми, кто умеет что-то делать и, главное, делает. Наверное, потому что сам — лентяй. Мало того, что прирожденный, так еще и тщательно лелеющий сие качество своей натуры. Ох и попадало мне за лень от матушки! А рука у нее тяжелая: в свое время daneke Инис заслуженно носила звание королевской телохранительницы. Точнее, наперсницы. А еще точнее, подруги. Хотя, как раз последний титул остался при ней даже по выходу в отставку, и королева-мать частенько навещает наше родовое поместье, чтобы вдоволь поболтать с «отрадой своей души». А еще, чтобы до отвала наесться жареных на решетке лососей, которых ловит мой папочка — первый рыбак в округе. Я и сам не прочь свежей рыбки навернуть, но ловить… лениво. Вот и пользуюсь тем, что папаня души в рыбной ловле не чает. Да, не чает. Потому что его душа принадлежит мамане. Впрочем, информация не проверенная: это он мне так говорил, а добиваться подтверждения или опровержения от мамы я не стал. Из боязни получить по заду хворостиной, а то и чем поувесистее.

О, «Каракатица» пришвартовалась! А с разгрузкой почему не спешат? Опять земля полнится слухами о «запрещенном к провозу товаре» в трюмах капитана Рикса? Можно было бы прогуляться по пирсу и разнюхать, если бы… Если бы этот олух не долбил меня, как киркой, своим желанием покрасоваться!

Я повернулся к дознавателю и спросил, не отпуская с губ улыбку:

— Так что вы желали услышать?

Ответа не последовало, но офицер надулся, как морской еж, и мне до смерти захотелось ткнуть иголкой в покрасневшие щеки, чтобы выпустить из них лишний пар. Я, кстати, тоже кипел, и довольно давно. А что бывает, когда вода в кастрюле бурлит слишком долго? Правильно, ее становится все меньше и меньше. Воды, имею в виду. И, в конце концов, кастрюля начинает плавиться сама. Помню, меня удивлял факт того, что наполненный водой сосуд от огня не портится, и учитель объяснил, что в этом случае тепло не задерживается в пределах сосуда, а передается через воду в воздух, и тем самым оберегает металл от разрушения. И происходит это потому, что вода, оказывается, очень хорошо умеет тепло отбирать и поглощать. А воздух — не очень. Как-то так… Всего я не понял (да и не стремился в те времена что-то понимать), но поверил на слово и запомнил. На всякий случай: вдруг пригодится? Ведь пригождаться способны даже самые нелепые и, на первый взгляд, ненужные вещи…

— Лично я желал бы поговорить, а не послушать. Надеюсь, мне будет оказана такая любезность? — Скучающий, с легкой ноткой усталости голос раздался от дверей, и я спрыгнул на пол, довольно скаля зубы:

— Как можно отказать вам, светлый dan?

Немного кривлю душой. По двум причинам, как ни странно.

Во-первых, dan вовсе не светлый, а очень даже темный. Темноволосый. Не брюнет, но близко к тому. И загорелый. А глаза не под стать масти: светло-серые, кажущиеся выцветшими, хотя молодой человек, появившийся в дверном проеме — мой ровесник. И, что гораздо важнее, мой друг.

А во-вторых, отказать в беседе ему нельзя, потому что Вигер Ра-Кен занимает должность заместителя верховного амитера Антреи. И поскольку работают за начальника всегда заместители, Виг не только лучше всех осведомлен о происходящих в городе и его окрестностях событиях, но и принимает в них активное участие. Когда в качестве наблюдателя, а когда в качестве постановщика и исполнителя главной роли. Остается только надеяться, что в моем скромном представлении на главных ролях буду все же я.

Дознаватель судорожно вскочил на ноги и вытянулся струной перед вышестоящим офицером, стараясь сообразить, как поступать дальше. Виг милостиво кивнул, давая понять, что выказанное почтение не осталось без внимания, и небрежно велел:

— Возвращайтесь к своим обязанностям, милейший.

— Но составление отчета о происшествии еще не окончено… — попробовал возразить усердный служака, за что получил в награду ледяное:

— Я сам этим займусь.

Повторять дважды не пришлось: дознаватель выкатился из кабинета, оставив на столе все бумаги, в которые заносил для долгой памяти мои скупые и не вполне вежливые ответы.

Виг вздохнул, стряхнул несуществующую пыль с рукава лазурно-синего форменного камзола, опустился в освободившееся кресло, заботливо поправив подушку на сиденье, и взял в руки один из листов, испещренных ровными строками. А я получил возможность в течение нескольких вдохов оценить ситуацию и то, насколько в ней увязли мои коготки.

Так, выглядит парень устало: под глазами намечаются «мешочки», губы сухие, и цвет кожи кажется немного нездоровым. Значит, не выспался, друг мой? Печально. Но выяснять причину сам, пожалуй, не буду. Если захочет, расскажет. А не захочет — его воля. Лишится тогда утешения в крепких мужских объятиях и доверительного разговора на троих: я, он и бочонок эля. Так что…

— Чего уставился? — Спросил Виг, не отрывая глаз от чтения.

— Как догадался, что я на тебя смотрю?

— Смотришь? — Тонкие губы изогнулись в сдержанной улыбке. — Пялишься — будет точнее.

— Ну уж и пялюсь… А все-таки, как?

— У тебя свои секреты, у меня свои. Ты же со мной не делишься?

— Только попроси: я с радостью…

— Зароешь меня в деталях своего промысла? Уволь, и так дел по горло. А некоторые еще сверху подкидывают, — dan ре-амитер отложил, наконец, недописанный отчет и откинулся на спинку кресла, сцепив худощавые, но сильные пальцы в замок. — Итак?

— Итак?

Присаживаюсь на краешек ранее отвергнутого стула. Исключительно, чтобы оказать уважение старому другу. Так и есть, передние ножки короче задних! Ладно, несколько минут потерплю.

— Рассказывай.

— Что?

— Рэй, прошу, только не дурачься… — Виг досадливо сморщил свой горбатый нос. — Я не в том настроении, чтобы развлекаться.

— Потому что не выспался, верно?

— Принюхивался? — Сузились серые глаза.

— Как можно, светлый dan! У тебя на лице все написано. Из-за службы?

— Если бы… Лелия приболела.

— Давно?

— Три дня будет.

— А я не знал… Серьезно?

— У детей в таком возрасте все серьезно, — вздохнул Виг. — Но Сирел заверил меня, что обойдется без осложнений.

— Ну, если Сирел так сказал, значит, обойдется! — Подпускаю в голос уверенности. Немного с лишком, но в таком деле, как успокоение родителей, не помешает самому казаться чрезмерно спокойным.

Лелия — наследница рода Ра-Кен, очаровательная кроха шести лет от роду — единственная оставшаяся на этом свете память о покойной супруге. Немудрено, что Виг трясется над дочкой с утра и до вечера: не хочет справляться с новой потерей. И правильно, чем терять и потом снова искать, лучше беречь то, что держишь в руках. Пока оно само не решит уйти. В назначенный срок.

Все будет хорошо, друг! Придворный врач знает свое дело и не допустит, чтобы сердце человека, обеспечивающего мир и покой во всей Антрее, было ранено скорбью: слишком расточительно, слишком опасно. А безопасность престола и вверенного королеве города превыше всего, как вдалбливают нам с малолетства. Вдалбливают так крепко, что в какой-то момент начинаешь свято в это верить. Но мне проще: я знаком с Ее Величеством. До той степени близости, когда политика и жизнь становятся единым целым, и верить уже не нужно, ибо — чувствуешь.

— Думаешь? — Волнение в голосе Вига вырвало меня из тенет размышлений.

— Уверен!

— Твоими бы устами…

— Но ты ведь не о здоровье Лил пришел со мной говорить, да?

— К сожалению, — признание звучит совершенно искренне. — Какой ххаг [39]понес тебя поутру на рынок?

— Да так… Понадобилось.

— С перепоя захотел рыбки поесть? — Ехидно щурится Виг.

— С перепоя?! — Вскакиваю на ноги и возмущенно нависаю над столом. — Да ни в одном глазу не было!

— А в сердце? — Тихий вопрос.

— Причем здесь…

— Опять всех посетителей Савека разогнал? Конечно, его доносы доставляют мне некоторое удовольствие красочным описанием твоих чудачеств, но… Поверь, я буду только рад, если ты перестанешь напиваться.

— Потому, что это мешает моей службе?

— И поэтому тоже, — легкий кивок. — Но плевать я хотел на службу! Хочешь, поговорю с Наис?

— Не надо.

— Я не буду на нее давить, Рэй. Просто объясню.

— Не надо.

— Она же не дура и все понимает. Возможно…

— Я сказал: не надо!

С трудом сдерживаюсь, чтобы не вцепиться в прямые плечи и не тряхнуть их обладателя посильнее. Ра-Кен выше меня ростом, но в весе мы примерно равны, а я больше времени провожу на свежем воздухе, и… Кстати, загадка: почему Виг успел загореть, а я еще бледный, как парус в лунную ночь? Должно быть, ре-амитер все же позволяет себе прогулки. И ему не надо день напролет торчать на солнце, пряча глаза в тени широкополой шляпы… Ох, доберусь я до твоих тайн, дружище! Все разнюхаю. Когда потеряю последние стыд и совесть, не раньше. Потому что шпионить за другом — один из самых опасных грехов. От него и до предательства недалече.

— Остынь!

Виг слегка вжимается в спинку кресла. Испугался? Зря: я никогда не причиню другу зла. Разве что, фонарь под глаз поставлю, но за дело! Нечего лезть в мою личную жизнь. Тем более что я и сам никак не могу в нее попасть.

— Пожалуйста, оставим эту тему! — Взмаливаюсь. От всей души.

— Как хочешь… Тогда вернемся к служебным обязанностям. Что же заставило тебя сползти с кровати и почтить своим присутствием торговые ряды?

— Рыба.

— Рыба? — Густые брови приподнялись, но тут же вернулись на место. — Логично. Какая?

— Камбрия.

— Камбрия? — Виг корчит презрительную мину. — С каких пор ты отдаешь предпочтение этой вонючке?

— Не я. Микис.

— Твой знакомый?

Он же видел черную скотину, мешающую мне спать, и неоднократно, зачем же переспрашивает, да еще с таким искренним интересом? Наверное, забыл. Если вообще слышал кличку моего домашнего кошмара. Зато я уверен: Лелия, возившаяся с животным несколько часов напролет, прекрасно помнит, как звали ее партнера по играм.

— Кот моей хозяйки.

— А-а-а-а-а! — Удовлетворения услышанным ре-амитеру хватает ненадолго, и серые глаза удивленно вспыхивают: — Ты пошел на рынок за рыбой для кота?!

— Ну да.

— Ох… Теперь понятно, почему дознаватель не мог от тебя ничего добиться.

— Почему это, понятно?

— Ужасный Рэйден Ра-Гро, который никого не любит, трогательно заботится о домашнем питомце! Ну и новость! Будет, что рассказать на следующем балу.

— Ты этого не сделаешь.

— Сделаю.

— Не сделаешь!

— Сделаю!

— А я говорю…

Резкий хлопок ладонями по столу.

— Ладно, подурачились, и будет.

— Никому не скажешь? — Жалобно заглядываю в сталь серых глаз.

— Никому.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Правда-правда?

— Рэй! Тебе не двенадцать лет, в самом деле! Может, еще мизинцы скрестим? Для пущей верности?

— Было бы неплохо, — мечтательно почесываю шею.

— Не дождешься! Все, шутки в сторону. Когда ты почувствовал хэса?

— Когда добрался до рыбки-вонючки.

— Расстояние?

Вспоминаю исходную диспозицию.

— Фута три.

— А говоришь, не напивался! — Укоризненно замечает Виг, и я пожимаю плечами. Нет, не виновато: всего лишь соглашаюсь с фактом, которым меня ткнули в нос. Тот самый нос, которым и работаю.

А допрос продолжается:

— Что смог различить?

— Неуверенность. Напряженность. Страх. Пожалуй, страха было больше всего.

Не грешу против истины, но и всей правды не говорю. Да, тоненькая девчушка, которую грубо вывернули из корзины на каменные плиты солдаты Городской стражи, была напугана. Почти смертельно. Но на мгновение пустив в себя чужие чувства, я ощутил то, что было гораздо хуже страха. Отчаяние. Полное и беспросветное.

Когда человек боится чего-либо, это заставляет его действовать, так или иначе. Прятаться. Бежать. Сражаться, в конце концов. Но когда приходит отчаяние… Не того рода, что бросает людей на поле боя в последнюю атаку, нет. Отчаяние осознания бесполезности действий. Каких бы то ни было. Отчаяние, холод которого заставляет все мышцы цепенеть, и ты можешь лишь обреченно взирать на происходящее, ожидая, пока коса смерти доберется до твоей шеи… Девчушка была больна именно таким отчаянием. А младенец на ее руках не испытывал иных чувств и не знал других мыслей, кроме голода, о чем громогласно заявлял всю дорогу до Поста Стражи.

Все же, незачем Вигу знать ВСЕ мои впечатления. Делу не поможет, а выворачиваться наизнанку еще раз не хочется. Даже на бумаге, в скупых словах протокола задержания.

— А другое?

Вопрос был задан тем самым тоном, который только подчеркивает важность: нарочито безразличным.

Я подумал и сказал:

— Нет.

— Уверен?

— Ну-у-у-у-у…

Виг взял со стола бронзовый колокольчик и позвонил. Меньше, чем через четверть минуты, в кабинет вошли двое солдат, сопровождающие виновницу переполоха, оторвавшего ре-амитера от постели больной дочери.

Хрупкая, это верно. Но не такая уж маленькая, как сначала показалось: макушкой достанет до моего подбородка. Белобрысенькая. Кожа — бледная до желтизны, и вены на кистях рук, вцепившихся в кулек с младенцем, кажутся зелеными. Глаза… Черные. Совершенно. А может, просто зрачки расширены до предела. Да и какая разница? Мне с этой девчонкой по жизни вместе не идти — зачем разглядываю? А впрок: пишу очередную главу своей славной деятельности. Герой! Ха! Ребенка поймал. Даже двух. Теперь мне за это медаль дадут. Большую и деревянную. Как главному борцу с детьми. Потому что хоть они и хэсы, но в первую очередь — несовершеннолетние. А мое грубое вмешательство в нежное детское сознание могло привести к… И привело: вон, с каким ужасом девчонка на меня косится. Даже на прямой взгляд не решается.

— Что скажете, dan? — Виг нервно постукивает пальцами по столу.

Не отвечаю, сосредотачиваясь на ощущениях.

Так, посмотрим. Точнее, понюхаем.

Рыба. Конечно, куда ж без нее? Отбрасываем. Сухая трава. Наверное, в трюме была солома. Молоко. Теплое и сладкое. Молоко матери? Нет, больше похоже на животное. Скорее всего, козье. И правильно: самое полезное для малышей. А поглубже? Под ворохом приблудившегося извне? Умиротворение и безмятежность. Хрустальная ниточка аромата невинных полевых цветов. Это все касается младенца, а что у нас с дитем постарше?

Страх никуда не исчез. Отчаяние… Стало чуть слабее. По принципу: если сразу не порешили, глядишь, обойдется. Нет, милая, бывают и отложенные к исполнению приговоры. Но в твоем случае… Ххаг! Все-таки dan ре-армитер прав: перепил я вчера. И сильно перепил. А выпивка не только горячит мою кровь, но и притупляет ее полезные свойства. Не надолго, правда, но именно сейчас я почти ничего не чувствую. Так, на самой грани восприятия. И на ней… Или мне кажется? Сладость. Чуточку приторная. Нет, это от младенца идет: они все похожим ароматом пропитаны. Впрочем…

Взгляд черных глаз обжег мое лицо сильнее летнего солнца, стоящего в зените.

Ну зачем же ты так смотришь?! Зачем? Не топи меня в своем отчаянии, милая!

Вздрогнув, словно услышав мой мысленный вопль, девчонка отвела глаза, а я облегченно перевел дыхание.

— Итак? — Нетерпеливо интересуется Виг.

— Я не в претензии.

— Уверены?

— Да.

Все равно, ничего, кроме безысходности, сейчас в моей душе нет. А признаться, что мое состояние слишком слабо соответствует «рабочему» не могу. Стыдно.

— Подпишете протокол?

— Да. Если позволите, зайду завтра на Остров.

— Буду ждать.

Небрежный взмах руки, и конвой уходит. Вместе с детьми. Теперь их передадут в Дом Призрения или отправят за город, в одно из поместий, где с радостью примут… Да, новую рабочую силу. А что? У младшенького будет вполне приличное детство, а старшая сможет получать за свой труд достойную плату. И все останутся довольны. Кроме меня, потому что я убил целое утро на такое простое занятие, как обеспечить жратвой кота! И кто из нас после этого неразумное животное?

— Тебе бы отдохнуть надо, — советует Виг.

— А?

— Даже кровь к лицу прилила.

— Так заметно?

— Увы.

— Что ж… Пойду отдыхать. Но сначала мне нужно попытаться найти пару камбрий, а лавки, небось, уже опустели!

— Может и опустели, но… — мне подмигивают. — Для тебя несколько рыбин отложили. Все равно, товар конфисковали, так зачем добру пропадать?

— Ты настоящий друг! Дай я тебя поцелую!

— Занятное проявление дружбы, — щурится Виг, благоразумно оставляя между собой и мной поверхность стола. Но когда такие мелочи останавливали наследника рода Ра-Гро? И я, взметая в воздух исписанные листы бумаги, уже скольжу пятой точкой по полированному дереву к своей цели, но не успеваю: ре-амитер проворно избегает жадной хватки моих пальцев и с порога строго напоминает:

— Завтра к полудню, dan, в моем кабинете!

Браво салютую в ответ:

— Непременно, dan!

Сонная улица,

последняя треть утренней вахты

Корзинка с рыбой оттягивает руку, но эта тяжесть хоть и не особо приятна, зато помогает поверить: утро прожито не зря. Более того, у меня появился шанс дожить до следующего утра, а не пасть смертью храбрых в неравной борьбе с голодным диким зверем, который… Ускорю-ка я шаг.

Ту-тук! Гроздь капель рассыпалась по моей шляпе — это порыв ветра качнул ветки мирены, и те, с радостью освобождаясь от груза, оставленного ночным дождем, поспешили уронить его на меня. Невелика радость, конечно, но я не в обиде, потому что вода — самое загадочное вещество на свете. И самое дорогое. Без воды невозможно жить, но и с ней жизнь становится подчас невыносимой…

Несколько сотен лет назад в том месте, где сейчас томно раскинулась на холмах Антреа, ничего не было. То есть, ничего, напоминающего поселение: только река, заболоченная пойма, тенистые рощи и непуганое зверье. Долина Лавуолы могла бы и до сих пор сохранить свой девственный вид, если бы не вечное стремление людей к обогащению. Дело в том, что побережье Радужного моря в Западном Шеме весьма неприветливо: отвесные скалы либо коварные топи, простирающиеся на десятки миль. А еще — рифы, не позволяющие кораблям подойти к берегу без печальных последствий для корпуса судна, груза и экипажа. Можно водить караваны из Южного Шема в Западный кружным путем — в обход горных гряд, по берегу Сина, через пустыню Эд-Дархи, мимо Горькой Земли и эльфийских ланов. Собственно, некоторые купцы так и поступают. Но Всеблагая Мать, как же это долго! Если товар скоропортящийся, вообще не стоит затевать торговлю. Да и все прочее… Чем длиннее путь, тем больше на нем встречается любителей поживиться чужим имуществом, не так ли? Нужен был другой маршрут. И он нашелся.

Долгая и тщательная разведка побережья установила: имеется достаточно большой залив, подходы к которому свободны от рифов и других препятствий. Залив, в который впадает река, вполне годная для судоходства. И надо же было случиться такому совпадению, что один из ее притоков достигает обжитых провинций Западного Шема напрямик пронзая Ринневер. Капитан, командовавший разведывательным отрядом, не был дураком. Но помимо этого, он был преданным слугой своего господина и менее чем через сутки после получения последних данных, удостоверяющих совершенное открытие, о нем узнали. Избранные. Главы нескольких родов, снарядившие экспедицию. Новая земля с новыми возможностями — что может быть заманчивее? Перед таким соблазном меркнет страх потерять нажитое и привычка к насиженным местам. И втайне от короля началось «великое переселение народов».

Сначала их было немного: кучка дворян, гвардейцы, присягнувшие им на верность, немногочисленные слуги (рискнувшие последовать за господами), рабы (которых никто, разумеется, и не спрашивал), и наемники — куда же без них, этих отчаянных голов, готовых залезть демону в пасть (а то и в другое, более сокровенное место), если за это хорошо платят. Потом появился мастеровой люд, занявшийся возведением причалов, набережных, мостов, цитаделей и просто предназначенных для жилья сооружений. Не одно десятилетие понадобилось, чтобы Антреа родилась и окрепла, но жителям нового города повезло эти годы провести без страха нападения извне. А когда крепостные стены взлетели на должную высоту, воевать за долину Лавуолы стало поздно. Правда, не все это сразу поняли, и время от времени город подвергался осадам с моря. Еще двести лет назад, после очередной попытки короля Западного Шема поставить Антрею на колени, стены фортов зияли провалами… Но время идет, опыт копится, разумы светлеют, и к власти приходят-таки умные люди. Его Величество Теварен Осторожный был умным человеком. Он довольно быстро понял, что вражда с городом-государством — гиблое дело, и предложил сделку: Антреа отныне и навеки веков получает самостоятельность, а Четыре Шема — удобный перевалочный пункт. Возглавлявшая Городской Совет daneke Ларита согласилась с условиями (выторговав, конечно, еще несколько милых привилегий в дополнение к указанным), и… Единогласно была провозглашена повелительницей. Королевой Антреи. С тех пор повелось, что на трон города-государства всегда восходит женщина, хотя многие мужчины считают сей обычай постыдным. Я, впрочем, с ними не согласен, и на то есть причины. Если Ее Величество Ларита была хоть немного похожа на мою мать или правящую ныне Руалу, положа руку на сердце, могу признать: лучшего выбора горожане сделать не могли. Редко в какой особе мужеского пола найдется столько силы, стойкости, упорства и нежной, но строгой любви к своему подопечному. И потом, никто ведь не берется оспаривать главенство женщин в управлении домашним очагом, а государство отличается от поместья разве что размерами.

Антреа — город, живущий на реке, вокруг реки и за счет реки. Казалось бы, все прекрасно: торговля процветает, оборона боеспособна, луга долины плодородны, отроги Ринневер надежно защищают от северных ветров и нечистоплотных соседей — благодать, да и только! Однако, в каждой, даже самой милой сказке обязательно имеется хотя бы один злодей. Для того чтобы героям было, с кем бороться, и на чей труп водружать свою стопу, например. Злодейство обнаружило себя и в Антрее. Что самое любопытное, источником зла стала… да-да, та же самая река! Берущая начало в горах, на своем пути она проходила через пласты породы, содержащей зерна руды очень интересного металла, который… Но обо всем по порядку.

Над Четырьмя Шемами обычно можно увидеть две луны. Молочно-белая Ка-Йи взбирается в небо почитай каждую ночь, а раз в месяц является во всей красе полнолуния. Золотая Ка-Йор навещает младшую сестренку довольно редко — раз в полгода по несколько дней, а все остальное время игриво подмигивает ей от самого горизонта. Но есть и еще одна луна. Черная Ка-Йен, которую можно заметить в небе раз в несколько лет, да и то, только когда она закроет своим траурным шлейфом пригоршню звезд. Не знаю, кто и сколько столетий назад назвал «лунным серебром» металл, найденный в глубине гор, но он и не подозревал, что оказался прав трижды. Потому что всего существует три разновидности странного металла — белая, желтая и черная. Об их полезных свойствах говорить не буду (я ж не гном, чтобы с ума сходить от любви к рудознатству), зато о вредных могу рассуждать много и горячо. Особенно о «слезах Ка-Йен», которые, растворяясь в воде, вызывают у людей, ее потребляющих, помешательство. Впрочем, все не так прямолинейно, как хотелось бы.

Впервые влияние «лунного серебра» обнаружилось только спустя четверть века после того, как нога первого переселенца ступила в долину Лавуолы: один из подсобных рабочих на строительстве моста ни с того ни с сего выбил клинья из-под валуна, предназначенного для возведения опоры. Камень покатился вниз и погреб под собой пять человек, глубоко вдавив месиво из мяса и костей в речное дно. Поначалу на этот поступок не обратили должного внимания, решив даже, что происшедшее — случайность. Но когда «несчастные случаи» продолжились, стало ясно: что-то не так. Лучшие лекари и маги искали причину, заставляющую вполне мирных и добрых людей бестрепетно убивать лучших друзей и близких родственников. Как говорится, ищущий — найдет. Нашли. На свою голову.

Выяснилось, что состав речной воды отличается от того, которым обладают другие реки Четырех Шемов. «Слезы Ка-Йен» не угрожают человеку напрямую. Да, собственно, и вообще не угрожают: какое дело «лунному серебру» до чаяний смертных созданий? Ровным счетом, никакого. Самый худший враг человека — он сам. Даже неосознанно и не нарочно.

Некоторые люди могут всю жизнь преспокойно пить воду из Лавуолы, и только здоровее будут. А некоторые… Некоторые сходят с ума. От чего это происходит? Кто знает. Маги говорят что-то о неудачных смешениях кровей. Возможно, так и есть. И все делятся пополам: те, для кого «слезы Ка-Йен» смертельно опасны, и те, для кого совершенно безвредны. Остается только определить, к какой из половин вы относитесь. И вот тут-то и магические, и лекарские искусства зашли в тупик. Уперлись рогами в стену и возопили: что же делать?! Риск сумасшествия, может, и невелик, но поскольку определить нарушение душевного здоровья не удавалось, пока не начинались убийства, панический страх перед рекой начал с огромной скоростью распространяться среди жителей Антреи. Еще бы, кому охота пасть от руки старого приятеля или тихой лунной ночью собственноручно удушить в колыбельке собственного ребенка? Город стоял на пороге гибели, а терять нажитое никто не хотел: а ну, как уйдут люди, а их место гномы займут? С этими карликами бородатыми торговаться еще хуже, чем с маонскими купцами: три шкуры сдерут за провоз груза по реке… Жажда наживы всегда сильна, а когда ее подстегивает страх смерти, упряжка мчится, не разбирая дороги и не замечая препятствий. Так и Городской Совет, отчетливо понимая, что самостоятельно проблему не решить, принял решение обратиться к сведущим людям. Точнее, к не-людям. Чем и в каком размере было уплачено за помощь тогда, история умалчивает, но кое-кому приходится платить и по сей день… Мне, например.

Из всех родов были выбраны два. Род Ра-Гро и род Ра-Элл, по своей воле принявшие Изменение. Одно на двоих. Он — служит и защищает, Она — продолжает Его в потомстве. Тайна Измененияне была доверена никому из участников и свидетелей тех далеких событий, но факт остается фактом: мужчины рода Ра-Гро способны определять склонность любого человека к «водяному безумию». С полтычка, что называется. С одного вдоха. В первое время работы у Стража, как его стали называть, было много. Но годы шли, население города менялось все меньше и меньше, поскольку свежую кровь в Антрею допускали избирательно и осторожно, и к моменту моего вступления в должность, можно сказать, служба мне досталась непыльная. Конечно, приходится отстаивать тяжелые вахты по несколько суток, но только в разгар судоходства и только в том случае, если прибывающие на кораблях люди намерены задержаться в городе на неопределенное время. Вот тогда и требуются услуги Рэйдена Ра-Гро. А все остальное время я посвящаю самому себе и имеющимся наследственным обязанностям. Хотя из них из всех самой желанной и недостижимой пока для меня является именно продолжение рода. Но я не тороплюсь: все должно происходить в свой черед. Оба родителя, что называется, должны войти в пору спелости. И если мне уже вполне по силам потрудиться над новым Стражем, то у Наис есть еще года четыре в запасе…

— Мя-а-а-а-у!

О, вот я и дома, о чем немузыкально сообщает мохнатый черный зверь, винтом снующий между ног. Ладно, ладно! Уже иду на кухню.

Предместье Хольт, особняк daneke Тармы Торис,

вторая треть вечерней вахты

А-а-а-апчхи!

Что-то пушистое залезло в нос и наглым образом прервало мой послеобеденный сон. Я приоткрыл глаза, но ситуация не прояснилась. Главным образом потому, что в комнате было темновато. Так поздно уже? Сколько же я дрых? Впрочем, если учесть полтора часа, потраченные на разделку и варку рыбы (совмещенные с тщетными попытками отогнать кота подальше от разделочной доски и плиты), и час, в течение которого пришлось рыться в кладовой и сооружать из тамошних припасов (оставшихся, судя по унылому виду, еще с зимы) пригодный к употреблению обед, на сон потрачено не так уж много. Самое главное, не понятно, удалось выспаться или нет. Ну, этот факт будет установлен только опытным путем, когда я покину постель.

Что же, все-таки, щекочет мой нос?

Дотрагиваюсь пальцами. Мягко, но на шерсть не похоже. Тепло. Даже горячо. И… мокро. Запах какой-то странный: тягучий, густой. И самое неприятное, неживой. Когда я засыпал, ничего похожего поблизости не было. Надо посмотреть.

Сажусь на постели и командую:

— Свет!

С запаздыванием примерно в четверть вдоха вспыхивает фитиль масляной лампы, стоящей на столе. Удобная вещь магия, не правда ли? Конечно, одного наложенного огненного заклятия недостаточно: надо еще освоить нужный тон голоса и громкость, да обладать маломальскими способностями к управлению стихиями, но если указанные условия выполняются, жизнь становится намного легче.

Перевожу взгляд на подушку…

Ххаг!

Обмякшее птичье тельце. Сизые перья, окропленные вишневым соком. То есть, не соком, разумеется, а кровью…. Ну, поганец! Совсем от рук отбился!

Присматриваюсь повнимательнее. Узкий ободок светло-серых перьев на свернутой шее. Тот самый голубь! Неужели Микис…

Наглые желтые глаза довольно щурятся на меня из угла комнаты.

— Это ты сделал?

Ответить кот не может, да и нуждаюсь ли я в ответе?

— Решил, значит, отплатить за кормежку?

Прищур становится еще довольнее.

— А можно было оставить труп на кухне? Или еще лучше, у входной двери?

Если бы кот умел пожимать плечами, то непременно сделал бы это. По крайней мере, в его взгляде явственно читалось: «А как бы тогда ты узнал о моем подарке? И вообще, я, можно сказать, честь тебе оказал, а ты недоволен. Нехорошо.»

— Доволен я, доволен, — устало киваю. — Но в следующий раз давай обойдемся без подношений в постель, идет?

Микис начинает меланхолично вылизывать лапу, показывая, что разговор окончен.

Белье придется менять. Правда, после двенадцати вахт подряд мне глубоко плевать на его чистоту, но в остальное время приятно понежиться на свежевыстиранных простынях. Ладно, снесу прачке, может, отстирает.

Двумя пальцами за крыло поднимаю тушку, при жизни изводившую меня своими «обстрелами» на протяжении нескольких месяцев. Долетался, голубок? Допрыгался? Жаль, что не от моей руки пал, но достигнутая цель позволяет не слишком горько сожалеть о затраченных средствах.

Куда же мне определить убиенного? Сжигать труп и развеивать пепел над морем, как заведено в Антрее? Нет уж! Не испытываю ни малейшего желания справлять тризну над бессовестной птицей, даже в посмертии доставившей мне неудобства.

Стойте-ка! Мертвая птица в доме — плохой знак. Не помню, к чему именно, но это и не важно. Удружил ты мне, Микис, ох удружил! Будем надеяться, что старая примета не сработает, и дурно начавшийся день не завершится столь же дурной…

Со стороны стола доносится царапанье. Настойчивое. Словно невидимая мышь точит когти о полированное дерево. Только не это… Ну, пожалуйста, Всеблагая Мать! Обещаю: буду самым ярым твоим почитателем, буду денно и нощно молиться о нерушимости твоей светлой власти, буду…

К царапанью добавился тихий свист.

Не буду почитателем. Я же просил, а ты… Эх, боги, боги, что с вас взять?

Встаю и подхожу к столу, на котором происходит весьма занятное для непосвященного человека действо.

Полупрозрачный кристалл голубого кварца, оправленный в сталь, дрожит и посвистывает. Конечно, делает это он не самолично, а под действием определенных чар, наложенных на камень кудесниками из ведомства моего приятеля Вигера. Сочетание «воздушных» и «земляных» конструкций, позволяющее общаться на расстоянии без чрезмерных затрат силы собственной и заемной — совсем недавно эта игрушка вошла в моду среди офицеров Городской стражи. Поскольку охотно помогает сговориться и улизнуть от недреманного ока начальства в ближайший трактир, например. Каким образом? А очень просто, если задуматься.

Состоит гарнитур из кольца и серьги. И в том, и в другой — кристаллы кварца (или чего подороже), но выполняют они совсем разные функции. Кольцо передает сообщение, а серьга принимает. В кристаллы заключены заклинания, позволяющие превратить информацию, предназначенную к передаче, в нечто, способное достичь заданного места без потери смысла, и совершить обратное преобразование — перевести потоки воздуха в слова, которые поймет любой человек [40]. Разумеется, если он не тугоух или не тугодумен.

Камень кольца обычно прикладывают к шее справа или слева под подбородком, а серьга, естественно, крепится к мочке уха. Главная прелесть всей этой штуки состоит в том, что никто, кроме владельца, не услышит, о чем именно шепчет кристалл ему на ушко. С кольцом сложнее, но некоторые ухитряются наловчиться управлять им практически без голоса. Я… У меня кольца нет. Отобрали за нехорошее поведение.

Ну да, когда мне в руки попала такая красивая и полезная игрушка, я пустился во все тяжкие. То бишь, донимал «вызовами» всех, на кого был настроен мой гарнитур. При этом довольно быстро приспособился из ограниченного набора кодовых слов создавать такие непотребные сообщения, что вгонял несчастных жертв своего озорства не только в краску, но и в ступор. Дело закончилось тем, что мне объявили строжайший выговор и лишили права пользоваться второй половиной гарнитура, оставив только серьгу. Впрочем, вру: не серьгу. Прокалывать уши мне категорически воспрещено, и посему кристалл приходится крепить с помощью зажима. Очень неудобно, кстати: спустя часа три ношения ухо опухает и немеет, чем серьезно затрудняет возможность общения и личного, и на расстоянии. Поэтому я не люблю пользоваться этим способом связи. Но обязан. Уф-ф-ф…

Кристалл, почуяв мое приближение, попытался, в свою очередь, сократить дистанцию между нами, слегка подпрыгивая и передвигаясь таким образом по столу. Примерно с минуту я забавлялся тем, что подносил к нему с разных сторон пальцы, заставляя менять направление неуклюжего движения, потом вздохнул и прикрепил серьгу на требуемое место.

Дрожание кристалла тут же превратилось в слова, эхом отдающиеся в голове:

— Олден… Муха… Приют… Лично…

Что ж, будем расшифровывать.

Олден — это Олден, и никто кроме.

«Муха» — «срочно, быстро, поспешно». Мухой, в общем.

«Приют» — мое семейное предприятие.

«Лично» — значит, не имеет отношения к королевской службе. Уже хорошо. Хотя и мои личные дела имеют обыкновение приносить массу хлопот. Кому? Мне, разумеется!

Интересно, что стряслось, если Олли нарушил мой покой в неурочное время?

Впрочем, гадать бессмысленно: надо отправляться на место.

Я натянул сапоги и накинул куртку. Стоит брать оружие? Вряд ли: мои подопечные обычно не буянят. Да и Олли на что? Справится, если возникнет потребность. Ну да, ленивый я, не в меру. Но на сей раз имею оправдание: сквозить через Кровный Портал [41]с лишним грузом очень и очень неприятно.

Подхожу к зеркалу. Да, тому самому, у которого начался мой осмысленный день. Чуть мутноватое стекло высотой больше, чем в половину моего роста, обрамленное массивной металлической рамой. Рамой из «лунного серебра», кстати. Выплаканного младшей сестричкой-луной. Похоже, задумкой мастера, создавшего сей шедевр, было изобразить лозу, но получился лохматый венок, неровно прилегающий к зеркальной поверхности. Сооружение уродливое и неуклюжее. Хорошо, что его вынужден наблюдать только я один. Особенно в действии.

Провожу ладонью по холодному металлу рамы. Где мои любимые ямочки? А, вот они! Поочередно погружаю кончики пальцев в еле заметные углубления кованого узора, сопровождая свои действия обязательными для вызова Портала словами:

— Отряхнувшись, словно кошка, высоко и далеко ночь плеснула за окошко звезд парное молоко…

Нравится стишок? Знаю, что нет. Это я сам сочинил. Я же поэт, и очень даже известный. Не верите? Зря: мои ранние творения можно прочитать на стенах в большинстве отхожих мест Антреи. Только в массе своей эти вирши грубы и непристойны, и для оглашения в приличном обществе не годятся… А поскольку при настройке средства передвижения в пространстве на меня требовалась не только моя кровь, но и набор слов, известный только мне и никому более, пришлось срочно сочинить эту несуразицу. Почему срочно? А я, как водится, опоздал, и Мастер Переходов не желал ждать ни одной лишней минуты…

Поверхность стекла пошла рябью.

— Куда угодно? — Прошамкал противный старческий голос.

Говорят, Управителя Портала сделали из мага, который некогда смертельно надоел всему Анклаву разом. Уж не знаю, чем именно он досадил своим же коллегам, но быть заживо замурованным в Переходе — жестокое наказание. Правда, случилось это еще поколения за четыре до меня, и к тому моменту, как фамильная реликвия поступила в полное мое распоряжение, старикашка не то, чтобы успокоился, но основательно «перебесился», и обязанности свои выполнял вполне исправно. А если серьезно, я, в самую первую нашу встречу, предложил ему сделку: он честно несет службу, за что получает возможность посетовать мне на свою несчастную жизнь, но не чаще, чем раз в месяц. Надо сказать, условия были приняты довольно быстро и без возражения, потому что больше всего наказанный маг страдал именно от отсутствия собеседника.

— В Приют, пожалуйста.

— Что Вы там забыли, светлый dan? — Недвусмысленное приглашение к разговору. Соскучился, значит, старый стервец. Могу тебя понять, но и ты пойми: тороплюсь. Так что, после поболтаем.

— Свою совесть, милейший. А я не привык надолго расставаться с этой милой, но слегка бесцеремонной дамой.

— Как знаете… — поддержало беседу зеркало, начиная построение Перехода. — На счет «четыре», помните?

— Помню, помню, — передергиваю плечами.

Было дело, по-первости, когда я полез в Портал, не дождавшись, пока коридор перестанет быть «мягким». Еле вытащили меня тогда. А уж как ругали… Мать лично выпорола. Перевязью от собственного меча. Со всеми пряжками и бляшками. В общем, неделю мне было трудновато и сидеть, и лежать на спине. Но зато урок усвоил твердо! Правда, потихоньку попросил зеркало каждый раз делать напоминание.

Стекло потемнело, становясь похожим на ночное небо. Сходство усиливалось тем, что где-то в его глубине начинали мерцать крохотные огоньки. Собственно, именно этот загадочный вид в зеркале и навел меня на основную идею стишка.

Как только самые крупные из звездочек выстроились в линию, стрелой нацеленную вдаль, начинаю отсчет:

— Один…

Мерцание постепенно прекращается.

— Два…

Сажусь на край рамы. Да, именно сажусь, потому что стекла в раме уже нет.

— Три…

Опираюсь руками.

— Четыре!

Перекидываю ноги через раму и…

Квартал Линт, королевский Приют Немощных Духом,

последняя треть вечерней вахты

Спрыгиваю на землю с высоты трех футов, потому что шутник, занимавшийся прокладыванием Переходов, установил выход из портального коридора на высоте ограды Приюта. Впрочем, хорошо еще, что не над самой оградой: боюсь, нанизанный на острия кованых прутьев я выглядел бы совсем неаппетитно, а лавировать, падая, не умею. Таланта не хватает.

— Почему так долго тянул? — С недовольной миной, но практически лишенным эмоций голосом спрашивает низенький крепыш со смешно топорщащимися коротко стрижеными рыжими волосами.

Круглое лицо, не знающее прикосновений бритвы ввиду активного применения магических зелий, зато щедро усыпанное веснушками. Карие глаза, тоскливые, как у собаки, с раннего детства посаженной на цепь. Нос, перебитый и сросшийся неправильно, но придающий облику молодого человека своеобразный шарм (которым он, впрочем, не умеет и не желает учиться пользоваться). Костюм из плотного сукна, с потайными карманами (с виду, разумеется, и не скажешь, но можете поверить мне на слово: они есть, и их много), темный, немаркий, с прожженными дырочками на полах камзола и рукавах. Серебряная цепочка с медальоном, удостоверяющим принадлежность его обладателя к Гильдии магов, а точнее, к Водному Крылу. Разрешите представить: dan Олден, мой личный врач, коллега по работе и просто хороший, но вредный человек. И, как все последователи магического искусства — до невозможности упертый в бредовые идеи. Например…

— Ты меня слышишь?

— А? — Стаскиваю с уха серьгу. — Теперь — да.

— Где шлялся?

— Вообще-то, я спал.

На лице Олли появляется искреннее недоумение:

— Спал?

— А что еще я должен был делать?

— Тебе нельзя спать днем, забыл?

Помню, как забудешь! Последняя гениальная теория многомудрого Олдена: сон в дневные часы пагубно сказывается на моих способностях. Вывод был сделан после того, как я спутал две графы в бланке протокола таможенного досмотра. То, что dan Рэйден просто и примитивно был усталым и злым, как тысяча ххагов, в расчет не принималось. Кажется, еще в тот раз я подробно (и не слишком соблюдая правила приличия) объяснил, какие мысли витают в моей голове по поводу теоретических построений «рыжего недомерка». Не помогло. Олли подал рапорт начальству, которое потом в течение часа пространно и нудно излагало мне мои обязанности, делая упор на «непременном нахождении в здравии и полной боевой готовности». Прослушав скучнейшую (ввиду досконального знания каждого пункта) лекцию, я, оскорбленный до глубины души вмешательством в личную жизнь, предпринял ответный шаг: покинул место службы до окончания вахты и нажрался, как свинья. Закончилось дело потасовкой, в которой приняли участие все желающие (и не желающие — тоже), моим арестом и препровождением в места заключения, в коих меня продержали неделю прежде, чем задать традиционный вопрос из разряда: «Остыл, али еще посидишь?» Мое настроение от пребывания в камере не улучшилось, о чем вопрошающий был оповещен. Немедленно и красноречиво. Спустя неделю все повторилось снова. А потом еще и еще раз, но я первым сдаваться не собирался, и добился-таки к себе уважения. Правда, на время вахт дисциплина, которой я вынужден был подчиняться, приобретала характер надругательства над телом и духом, но зато в свободное время мне было дозволено творить все, что вздумается. Ну, почти все.

— Олли, — стараюсь улыбнуться, как можно ласковее, — зачем ты меня вызвал?

— У дурок своих спроси, — огрызнулся маг.

— О чем?

— А на кой они Старый флигель подожгли?

— ЧТО?!

Я рванул бегом прямо с места. По неухоженной аллее, рискуя поскользнуться на мокрых ветках, отломанных от деревьев вчерашней грозой. Прямо-прямо-прямо, левый поворот, еще двадцать шагов, теперь направо… Вот и добежал.

Старый флигель назывался так именно в силу своего почтенного возраста. Возможно, он вообще был первым из строений, возведенных посреди обширного, но давно уже заброшенного парка. А может быть, в ту пору и парка еще, как такового не существовало, а имелся в наличии лишь пустырь… Как и все старинное, флигель был построен «на века»: толстая каменная кладка стен, балки из специально вымоченного в воде и поэтому схожего по твердости с камнем дерева, крупные лепестки глиняной черепицы, плотно прилегающие один к другому. Окна узкие, на первом этаже намертво забранные решеткой. Двери с тяжелыми запорами вызывают стойкое желание никогда их не открывать. Мрачное сооружение, не спорю. И вполне соответствует своему назначению. Но сейчас…

Из щелей, образовавшихся от рассыхания рам, сочится дым, а кое-где за оконными стеклами видны языки пламени, пока еще робкие, но уже начавшие пожирать внутреннюю отделку помещений.

— Почему не тушишь? — Задаю вопрос Олли, бесстрастно взирающему на детство и отрочество огненной стихии.

— Без твоего приказа не имею права, — ехидно отвечает рыжик.

Можно ругнуться, но именно так дела и обстоят. Целиком и полностью. Приют — мое «семейное дело», и только я несу истинную ответственность за происходящее в нем. Принимаю решения тоже я, и никто другой.

— Приказываю!

— Что именно? — Олли продолжает испытывать мое терпение.

— Ликвидировать огонь!

— Как пожелаешь, — довольная улыбка и пальцы, начинающие двигаться в особом ритме. Ритме, который меня настораживает.

— Эй, ты что собираешься применить?

— «Вытяжку».

— А ты проверил, кто-нибудь во флигеле живой есть?

— Никого.

— А Привидение?

Олли скорчил брезгливую гримасу:

— Есть, нет… Какая разница? Нам же легче будет, если…

— Не сметь!

— Ну, как знаешь, — недовольно поджались обветренные губы.

— Сначала проверю… — я двинулся к флигелю, и Олли испуганно окликнул:

— С ума сошел? Угоришь!

— Ничего, я быстренько.

Так, дверь открыта, но за ней ничего не видно: все в мутной пелене. Привидение обычно обитает на втором этаже, значит, надо подниматься. По лестнице идти опасно — наглотаюсь дыма скорее, чем доберусь до нужного места. Значит, полезем через окно.

Поднимаю голову и на взгляд оцениваю толщину оплетающих стену щупальцев плюща. Должны выдержать: не такой уж я тяжелый. Правда, по штормтрапу давненько не ползал, но тут хоть качать не будет… Решено: на второй через окно, потом в конец коридора, обратно и вниз по лестнице. Расчетное время подъема — минута.

— Полезешь?

— Угу.

— Возьми, — Олли протягивает мне кусок ткани, сочащийся водой.

— Спасибо, — зажимаю край платка в зубах и начинаю карабкаться по переплетениям плюща.

Нашел себе развлечение, на ночь глядя… Ох, выясню, кто устроил пожар, мало ему не покажется! Если Олли прав, и это дело рук моих дурок, оставлю всех без сладкого. И без прогулок. На неделю. Нет, на месяц. Буду жестоким и беспощадным.

Ап! Перебираюсь на каменный карниз и пинком распахиваю окно. Дым, до этого момента прятавшийся внутри комнаты, пышет горькой злобой прямо мне в лицо. Нет, так просто меня с пути не сбить! Задерживаю дыхание и закрываю нос и рот повязкой, любезно одолженной Олденом. Сразу становится легче. Надеюсь, маг туда никаких снадобий не намешал? С него станется…

Разгоняя клубы дыма, выбираюсь в коридор. Хорошо, что знаю местную планировку, как свои пять пальцев, потому что не видно ни-че-го. И никакая лампа не помогла бы. Разве что магическая.

Двадцать футов. Тридцать. Сверяю пройденное расстояние по количеству оставшихся позади дверей. Вроде все верно. Значит, сюда.

Вваливаюсь в предпоследнюю комнату. Ну, где же ты, Привидение мое горемычное?

Еле слышный кашель из дальнего угла. Нет, чтобы окно раскрыть, забилась туда, где дым погуще! Старики, как дети: соображения никакого. На ощупь добираюсь до маленькой фигурки, скорчившейся у стены. На слова силы и дыхалку не трачу — хватило бы довести бедняжку до выхода. Приступ кашля сотрясает костлявое тело. Э, да так она совсем задохнется… Стягиваю с лица повязку и прижимаю изрядно уже подсохшую ткань к лицу старушки. Ну же, милая! Держись! Кажется, помогает: кашель становится мягче. Осторожно, но настойчиво подталкиваю дурку к пути на свежий воздух. Можно, конечно, и из окна ее спустить, но Олли ловить не будет, а значит, старушка переломает себе все кости.

До лестницы моих сил хватает, но, ступив на нее, понимаю: если доберусь вниз без потерь, это будет чудом. Самым настоящим.

Правая нога подкашивается. Ой. Чуда не будет. Падаю вперед, уже мысленно пересчитывая носом ступеньки, однако мой полет прерывают. Довольно грубо, но я не против. Даже не обижаюсь на крепкую ладонь, вдавившую в мое лицо мокрую ткань…

Квартал Линт, королевский Приют Немощных Духом,

четверть часа спустя после тушения пожара

Уныло рассматриваю загадочно подмигивающие отблесками факелов кровяные сгустки на траве. Результат моего откашливания и отхаркивания. Печальный, надо признать. Ну да, ничего, дело поправимое. А вот другие неприятности…

Их три. И все они сейчас стоят передо мной, приняв совершенно одинаковые позы: скрестив руки на груди и укоризненно глядя исподлобья. Лишь тяжелые взгляды, направленные на виновника обращения к служебным обязанностям в свободный вроде бы от таковых день, исполнены разных чувств и хорошо читаемы, благо неприметно-серые тона одежды позволяют уделять основное внимание только выражению лиц.

Худощавый брюнет с бледными щеками смотрит на меня устало и чуть удивленно: мол, кто бы мог подумать, что ты отважишься еще и на такую глупость.

Смуглая женщина, смоляная коса которой объевшейся змеей спускается на пышную грудь, разгневана, и в блеске расширенных зрачков можно прочитать: опять ты, вечно ты, все из-за тебя.

И лишь во взгляде высокого, кажущегося тяжеловесным мужчины с аккуратно постриженной короткой бородой я вижу то, что не хотел бы видеть. Тревогу и заботу. Так мать смотрит на непослушное, но любимое дитя, или учитель на нерадивого, но многообещающего ученика. Именно этот взгляд заставляет меня сплюнуть на траву очередной сгусток крови вместе с тихой руганью и начать привычную игру, за которую кое-кто Рэйдена Ра-Гро смертельно ненавидит:

— И по какому поводу нахохлились, почтенные? — Улыбаюсь во весь рот, довольный, как кошак, дорвавшийся до крынки с только что снятыми сливками.

Впрочем, мой вопрос адресован лишь тому, кто обязан на него отвечать. Поэтому женщина кривится, не стараясь спрятать презрительную гримасу от моего взгляда, и делает шаг назад и в сторону, за спину великана, ухитряясь при этом слегка задеть его бедро своим, на миг показавшимся из складок плаща. Остается ли игривый маневр незамеченным или нет, неважно: и я, и русоволосый Баллиг, которого Кириан удостоила своей страсти, прекрасно знаем, что к чему. Но в этот самый момент любовные игры отошли на второй план, предоставляя право вершиться делам иным.

— Вы по-прежнему не желаете взрослеть, светлый dan, — спокойно, но с большой долей сожаления сообщает мне «панцирь» отряда моей личной охраны.

— Есть ли в мире что-либо, более ценное, чем постоянство? — Глубокомысленно замечаю я. — Недаром верность женщины разбивается вдребезги о привычку мужчины.

Камень брошен неизвестно в чей огород, но чернокосая Кириан принимает его на свою… м-м-м-м, грудь. И когда она успела так округлиться? Еще год назад… А, не до девичьих тайн мне сегодня. Успеется выпытать.

Баллиг печально улыбается уголками губ:

— Вы, несомненно, правы, светлый dan, но из года в год совершать одни и те же ошибки — свидетельство не постоянства, а заблудившегося в упрямстве разума.

Фыркаю. На сей раз удар предназначен одному мне и без труда проходит все защиты, который я мог бы поставить на его пути. Обозвали дураком. И кто, спрашивается? Страж, которому дозволено лишь хранить от опасностей мое бренное тело. Но сердиться не стану. На этого добродушного медведя вообще невозможно сердиться. Наверное, именно своим мягким нравом (в свободное от службы время, разумеется) он и разжег в сердце бывшей воровки нежную страсть. После того, как основательно погонял по плацу и установил ее пригодность для занятия почетного, но обременительного заботами места «правой клешни» при моей скромной особе. Наверное. Подробностей я никогда не пытался узнавать — ни своими методами, ни копанием в досье, пылящемся в кабинете у Вига. Зачем? Если смуглянка не вызывает у меня теплых чувств (а должна бы: по меньшей мере, десяток офицеров в порту пытается за ней увиваться), буду держать свое неудовольствие при себе, потому что не хочу доставлять неприятности Баллигу.

Сколько лет он уже со мной? Девять? Нет, почти десять: с того самого дня, как случилось мое окончательное переселение в город. И за все это время я ни разу не слышал от своего телохранителя ни грубого слова (хотя нарывался, неоднократно и с упорством, достойным лучшего применения), ни ощутил тяжести его руки (хотя заслуживал порки, самое малое, дважды в месяц). Как у совершенно обычного человека могло выработаться почти божественное терпение? Уму непостижимо. А впрочем, самым худшим наказанием для меня был и остается его взгляд, такой, как сейчас: чуть укоризненный, чуть сожалеющий и удивительно теплый. Если бы я не видел великана в действии, ни за что не поверил бы, что он способен убивать. А он способен. И еще как! «Клешням» до него далеко. Кириан — потому что она и занимаясь воровским ремеслом никогда не пятнала руки кровью. Хонку — «левой клешне» потому, что он считает доведение поединка до смерти противника ниже своего достоинства. Имеет на это право, кстати: некогда считался одним из лучших мечей в Горькой Земле. А потом соотечественники за какие-то провинности его прогнали, и бывший лэрр оказался в Антрее, быстро прибившись к нашей маленькой, но очень горячей компании.

— В чем же заключается моя сегодняшняя ошибка?

Подначиваю Баллига на беспредметный спор. Просто из вредности. Но великан все так же спокойно и мягко начинает объяснять:

— Вы знаете не хуже здесь присутствующих, светлый dan, что ваша жизнь стоит больше, чем все обитатели этого дома, вместе взятые.

— Вот как?

Суживаю глаза. Конечно, при дневном свете моя гримаса смотрелась бы куда как грознее, но недостающие краски я добавляю шипением в голосе:

— А по мне, жизнь любого человека, даже кого-то из этих несчастных, равна по цене моей. Для него самого. И для меня.

— Как вам будет угодно, — русая голова совершает легкое движение, могущее при изрядной наивности наблюдателя, сойти за поклон.

— Я говорю совершенно серьезно, Баллиг. Ты можешь не соглашаться с моим мнением, но оно от этого не изменится.

— Я знаю, светлый dan, — еще один кивок.

— Так что, не куксись! Ничего же не случилось, верно?

— Потому что мы были рядом, — добавляет великан.

— ТЫ был рядом, — поправляю, ехидно косясь на Кириан. — Спорим, ни один из них не полез бы за мной в огонь?

Теперь Баллиг качает головой:

— Сегодня вечер ошибок, светлый dan.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Есть разум. Есть чувства. И есть долг, который сильнее и первого, и вторых. Любой из нас отдаст свою жизнь, если понадобится выкупить у Серой Госпожи вашу.

Великан говорит так торжественно и проникновенно, что хочется всплакнуть. Непосвященным зрителям.

Отдаст, как же! В памяти еще свежо воспоминание о том, как вся троица с интересом таращилась на меня, упавшего с причала (ну, поскользнулся на мокрых после дождя сходнях, бывает), в ожидании: выплывет — не выплывет. Кириан и Хонк даже ставки делали, на каком гребке я уйду под воду с головой. Баллиг в этой азартной игре не участвовал, но и спасать тонущего не торопился. Честно говоря, напугался я тогда изрядно, и морской воды нахлебался по самое «не могу» прежде, чем меня все-таки вытащили. Но с тех пор на службе застежки плаща и перевязи постоянно держу полурасстегнутыми, чтобы в схожем случае успеть избавиться хотя бы от груза стали и бестолкового вороха ткани, норовящего спеленать руки и ноги.

— И ты тоже, Кири-giiry [42]? Тоже отдашь за меня жизнь?

Подскакиваю вплотную к чернокосой и с наслаждением втягиваю ноздрями терпкий аромат смуглой кожи. Кириан отшатывается назад, возмущенно вскидывая подбородок.

— Не бойся, — слышу из-за спины голос Олдена. — Он сейчас не способен даже в шаге от себя что-то унюхать.

— И ты туда же! — Горестно всплескиваю руками. — Предатель! А ведь я тебе верил, как… как… как себе самому!

— Значит, я ничего не потерял, — меланхолично замечает рыжик. — Потому что себе ты не веришь ни капельки.

— Все против бедного больного человека! У, злыдни! — Показываю кулак.

Баллиг тихо усмехается в усы. Кажется, мне удалось прогнать печаль из его светлых глаз. Ну и славно: хоть что-то хорошего сделал за сегодняшний день. Помимо того, что продлил на неопределенное время жизнь одной из старейших обитательниц Приюта. Но в случае с Привидением мои действия — не подвиг и не каприз. Просто обязанность. Жаль, что никто этого не понимает. И тут мне плевать на этих троих, плевать на Олли, даже мнение Вига могу отставить в сторону, но Наис… Почему она не хочет понять? Почему?..

— Вам нужна наша помощь, светлый dan? — Баллиг касается моего плеча.

— А? Помощь? Нет, можете отдыхать. На сегодня я закончил с шалостями.

— Не перетрудитесь завтра, — по-дружески советует великан, и троица, шагнув за пределы освещенного факелами участка сада, растворяется в темноте.

Можно подумать, они ушли. Ххага с два! Тенями будут следовать за мной от Приюта до самого дома, по всем улочкам и питейным заведениям, которые я вознамерюсь посетить. Или не вознамерюсь? Пожалуй, отправлюсь прямиком в постельку. Устал что-то. Да и мало толку от выпивки, когда во рту заняла оборону дымная горечь, забивающая все мыслимые и немыслимые ощущения.

Ну не мог я позволить Олли сделать его любимую «вытяжку», пока в доме оставался хоть кто-то живой. Не мог. Потому что никому не пожелаю такой страшной смерти, как высушивание. Действенное заклинание, ничего не могу сказать против: извлекает из всего, что находится в определенном периметре, воду. Из ВСЕГО. А если воды, как таковой, нет, но есть необходимые для ее появления компоненты, то занимается еще и созданием этой благословенной жидкости. При большом желании и напряжении сил и я могу сотворить «вытяжку» и кое-что еще, но предпочитаю отнимать жизни старым проверенным способом — прибегая к услугам звонкой стали.

Да-да, если нужно, могу мечом помахать, и довольно успешно. Правда, учили меня вовсе не придворным танцам, результатом которых может стать разве что тоненькая царапина на подбородке. Учили меня другому: как остаться в живых с минимальными усилиями. А чтобы жить самому, что потребно? Смерть противника и, желательно, скоропостижная. Для чего приходится постараться… Нет, охрана у меня есть, и неплохая. Более того, на удивление незаметная и надежная. Настолько незаметная, что я привык к ней, как привыкают к воздуху, которым дышат. Привык. Но беспечным не стал, потому что когда дело дойдет до прямого столкновения, мне никакие телохранители не помогут. Разве что, спину прикроют. А с фронта — это я сам буду стараться. Лично.

Все надо делать самому. В идеальном случае. Но сейчас отдам дела на откуп Олдену: все равно, дознаватели прибудут на место несостоявшегося пожара только поутру, потому что никто посреди ночи не пожелает выползать из постельки, чтобы дышать дымом в Приюте Немощных Духом. Ничего, завтра Олли разберется. Если будет, с чем. Скорее всего, дурки поджог и устроили. Сколько раз просил их бережно с огнем обращаться… Не помогает. Но в этот раз следует прочитать им нотацию, и суровую. Да еще ведь придется пострадавшее имущество описывать… Ххаг! Уж с этим Олли не справится: ему Старый флигель всегда был неинтересен, и сколько там обуглилось стульев и столов, рыжик и смотреть не будет. Ладушки. Сам посчитаю и опишу. Когда время выдастся.

А-а-а-а-а…

Ну вот, уже зеваю. Пора отправляться домой.

Шестой день месяца Первых Гроз

Ка-Йи в созвездии Ма-Кейин, два румба от Солнца.

Правило лунного дня: «Разговаривая с человеком, помни, что ты разговариваешь и с самим собой, а потому, если судьба держит тебя в строгости, не кляни ее: это она от отчаяния».

«Лоция звездных рек» сообщает:

Одна из трудных стоянок звезд, требующая умения отвечать за поступки, желания понимать своих собеседников, способности смириться с заслуженной карой, таланта делать правильные выводы из лежащих грабель. День, наилучшим образом подходящий для благоговейного внимания, уделенного небесам и их знамениям. Позвольте себе мечтать, слушать и отдыхать от дел… Поделившись трудами с тем, кто находится рядом».

Антреа, Остров, штаб-квартира Городской стражи,

утренняя вахта

Скучающий взгляд ре-амитера проводил долговязую фигуру до выхода из кабинета, подождал, пока тяжелая дверь, натужно поскрипывая петлями, закроется за секретарем, и вернулся к просмотру моих каракулей. Спустя полминуты я услышал горестный вздох и поднял глаза от листков бумаги, на которых старательно выводил строки протокола.

Виг еще раз вчитался, помолчал и снова вздохнул.

— Что-то не так?

— Ты о чем думал, когда писал?

— Вообще-то, ни о чем, — честно признался я.

А о чем можно думать, встав ни свет, ни заря и проплюхав через полгорода в сыром утреннем тумане, зевая так, что в отдельные моменты кажется: еще чуть-чуть, и челюсть вывихнется из сустава?..

Что такое остров? Суша, окруженная со всех сторон водой. А наш местный Остров — крепость на клочке земли посреди Лавуолы. Точнее, крепостью это мрачное сооружение было раньше, во времена дикие и суматошные, а сейчас приобрело вид вполне светский. Виг даже заказал (в соответствии с желанием верховного амитера, разумеется, хотя злые языки утверждают, что это Ее Величеству не пришлись по нраву унылые, поросшие мхом стены) новую облицовку, из бледно-розового гранита. Смотрится живенько. И служит поводом для насмешек, конечно же. Но только у тех, кто на Остров ни разу не попадал. Ни в качестве подследственного, ни в качестве свидетеля. Что же до меня, то я ухитрился испробовать все возможные роли. А сегодня явился для заполнения официальных бумаг. Как можно раньше явился, кстати. А меня за это еще и ругают… Точнее, не за это, а за то, что я «плохо думаю»…

— Оно и видно, — мрачно подытожил Вигер Ра-Кен.

— Да в чем дело-то?

Начинаю нервничать, и мои опасения полностью оправдываются, когда в ответ звучит:

— Почему ты каждый раз пишешь установленные фразы по-разному? Неужели нельзя выучить? Вроде, у тебя в юности не было проблем с памятью.

Делаю вид, будто не понимаю, о чем речь:

— Что значит, «по-разному»?

— Ну вот, например… — Виг пробегает взглядом сначала по одному листку, потом по второму. — Здесь: «подросток женского пола», а там: «отрок женского пола».

— И?

— Почему бы не использовать одно и то же слово?

— Хорошо, буду внимательнее, — соглашаюсь, только бы поскорее расправиться с делами. Но старого друга так просто не проведешь: серые глаза наполняются укором.

— Будешь, конечно. Когда заново напишешь вторую копию.

— Что?! Виг, ты издеваешься?

— Ничуть, — ре-амитер, с лицом приговоренного к пожизненной каторге, разваливается в кресле за своим рабочим столом, с другой стороны которого я пачкаю чернилами бумагу.

— Но это мне еще полчаса работы…

— Знаю. И поверь: я от этого не в восторге, потому что все это время буду сидеть рядом.

— Вовсе незачем тебе тут сидеть, — начинаю обход противника с фланга. — Лучше иди домой, к Лелии: она, наверное, заждалась! Ей так одиноко одной…

— Рэй, не пытайся казаться лучше, чем ты есть на самом деле, — строго осаживают меня. Но поединок еще не закончен:

— А я хороший, ты считаешь? Такой хороший, что лучше просто некуда быть?

— Рэй… — тонкие губы Вига скорбно поджимаются. — Не придирайся к словам.

Обиженно хмурюсь:

— Ты же придираешься! А мне нельзя?

— Можно. Но только когда переделаешь вторую копию протокола и напишешь — надеюсь, без помарок! — третью.

— Целых три копии?

Ужасаюсь. Наигранно, конечно, поскольку правила мне очень хорошо известны. И установил их еще мой прадед, Леннар Ра-Гро, за что сограждане были ему благодарны, а прямые потомки поносили, на чем свет стоит.

Впрочем, не могу не признать: идея была и остается здравой. Протокол выявления хэса состоит из ответов на набор никогда не меняющихся вопросов. Конечно, проще всего было бы отвечать один раз, а требуемое количество копий создавать магическим способом, но… Прадедуля (по свидетельствам современников и близких родственников, страдавший рассеянностью более, нежели другими допустимыми пороками, вместе взятыми) очень часто упускал важные детали, что приводило к печальным последствиям. И в один прекрасный день Леннар придумал следующий фокус: а буду-ка я заполнять бланки не один раз, а несколько, и каждый раз — как в первый. Глядишь, вспомнится что-нибудь, не попавшее в начальный протокол… Говорят, ему такая практика помогала. Что ж, это радует: хоть кому-то была польза. Касаемо же потомков в целом и меня в частности, от чудачеств старика мы только страдали. Убиением несметного количества времени на пережевывание одной и той же каши в несколько заходов. Вот и сейчас, только-только справился со вторым экземпляром отчета о своей прогулке на рыбный рынок, а Виг уже нашел ошибку. Так я до вечера на Острове просижу. И мой друг — со мной. А у него дома дочка больная…

— Слу-у-у-у-ушай… — заговорщицки щурюсь. — Скажи мне сразу, в каких местах я допустил ляпы, и третий протокол точно будет похож на первый! Да и второй — тоже.

Ре-амитер потер щеку и злорадно усмехнулся:

— Нет уж. Не дождешься.

— Я из благих побуждений, ты не думай!

— Знаю, что из благих. Но правила есть правила, и они действуют для всех, а для тебя — в первую очередь.

Расплываюсь в улыбке:

— Потому что я — надежда и опора?

— Потому что ты — оболтус, — поправляет Виг.

Возмущенно засопев, снова принимаюсь за работу. Но ненадолго:

— Скажи хоть, много промахов?

Серые глаза смеются.

— Ну, скажи! Что тебе стоит? И правила ты этим не нарушишь.

— Немного.

— А точнее?

— Очень немного, — Виг отводит взгляд, но напрасно: я уже понял, что стал жертвой шутки.

— Ну, сколько?

— Собственно, всего одна ошибка. Та, о которой я и сказал.

— Ага!

Торжествующе подбрасываю перо к потолку. Хоть и легонькое, оно все же падает обратно, пятная россыпью чернильных капель сукно столешницы.

Виг морщится:

— Опять нагадил! Я с тобой скоро совсем разорюсь.

— Не переживайте, dan ре-амитер! — успокаивающе звучит из дверного проема. — По первому же требованию вам будет доставлена новая мебель. За счет присутствующего здесь молодого человека, разумеется!

Зажмуриваюсь в надежде, что мне померещилось. Снова открываю глаза. Нет, призраков сегодня не наблюдается. Для призраков сегодня погода не подходящая. Зато персона, которую я меньше всего желал бы видеть в столь ранний час, пренебрегла заботой о собственном здоровье и предприняла путешествие из торговых кварталов прямиком на Остров — в святая святых Городской стражи Антреи.

Лысеющий, с заметным животиком, завидно ясноглазый и улыбчивый, Каллас Ра-Дьен старше меня и Вига всего на четыре года, но выглядит нашим отцом или, по меньшей мере, дядюшкой. Очень добрым и всепрощающим дядюшкой, что совершенно не соответствует действительности. Потому что духовно слабый человек не смог бы держать в своих руках все товарно-денежные потоки Антреи, да и близлежащих провинций, если не больше. А вот в отношении здоровья телесного Калласу завидовать не в чем: ни стрелок, ни мечник. То ли болел в детстве, то ли предки где-то что-то не доделали, но глава заведения под названием: «Ведение дел без убытков. Советы и наставления» предпочитает проводить свои дни с наиболее возможным удобством. И то, что он самолично явился в этот кабинет, говорит о многом. Но не в мою пользу.

Вигер поспешил встать, коротко, но уважительно, поклонившись. Каллас махнул рукой:

— Да бросьте, dan ре-амитер! Какие между нами могут быть церемонии? Вон, некоторые даже задницу от стула не оторвут, чтобы поздороваться со старым больным человеком…

— Старым… Кто бы говорил!

Бурчу, но, тем не менее, поднимаюсь на ноги. Хотя бы потому, что в числе всего прочего Ра-Дьен выступает основным жертвователем средств на содержание Приюта Немощных Духом, и моим работодателем, как это ни печально.

— Что за неотложные дела привели вас к нам, dan Каллас?

Вежливость в голосе Вига так плотно переплетается с любопытством, что впору посмеяться над ребенком, до сих пор живущим в душе сурового офицера Городской стражи. Но лично я смеяться не буду. Ни сейчас, ни потом. Во-первых, потому, что и сам не могу считать себя взрослым. А во-вторых: больше похоже, что мне предстоит плакать, и горько.

— Всего одно дело, любезный dan, всего одно! И оно уже больше часа тратит ваше драгоценное время из-за своей прискорбной невнимательности!

Взгляд Ра-Дьена остается таким же проникновенно-добрым, но обманываться не стоит: dan Советник взбешен, и основательно.

— А, вы об этом! — понимающе кивает Виг. — Собственно, ничего серьезного не произошло и…

— Позвольте мне самому судить о том, что серьезно, а что — пустяк.

Голос Калласа сладок, как медовый сироп, но ре-амитер осекается, будто ему сделала строгий выговор сама Ее Величество.

— Разумеется, dan, — еще один короткий кивок.

— Я могу перекинуться несколькими словами с этим… молодым человеком? — вопрос задан не потому, что спрашивающему необходимо разрешение, а для того, чтобы дать понять: пошел вон из кабинета. Конечно, не так грубо, но ведь суть от этого не меняется, верно?

Вигер никогда не слыл тугодумом и, чеканя шаг, направился к дверям, а с порога обернулся и сочувственно подмигнул мне, подозревая, по какому руслу потечет дальнейшая беседа в самом защищенном от подслушивания и подглядывания помещении Главного поста Городской Стражи.

Ра-Дьен выждал четверть минуты — как раз, пока все звуки в коридоре стихнут — и обессилено оперся ладонями о стол. Три долгих, размеренных вдоха, призванных восстановить дыхание и вернуть спокойствие разуму, и в мою сторону летит властное и жесткое:

— Подвинь стул!

Выполняю повеление. Dan Советник садится, осторожно, словно боясь расплескать содержимое своего тела, и слегка оттягивает пальцами тесный воротник.

— Ненавижу эти парадные одеяния!

Я стою, скрестив руки на груди и слушаю, как следующие пару минут Каллас жалуется на все, что приходит ему в голову: на фасоны одежды, на погоду, на королевского повара, не доварившего креветки, на рост цен на строевой лес и прочие подобные неурядицы, занимающие делового человека с раннего утра и до позднего вечера. Да и ночью — тоже. Посвятив обстановку кабинета во все возможные причины своего плохого настроения, Ра-Дьен возвращается к первой и самой главной. Ко мне, то есть.

Взгляд, золотистый, как весеннее солнышко, цепляется за мое лицо:

— Ваше поведение, dan Рэйден, переходит все границы.

— Что именно вас не устраивает, dan Каллас?

— Что вы творили прошлым вечером?

— То, что считал нужным.

— Вы умеете считать? — светлые брови чуть приподнимаются. — Не знал, не знал… А если отбросить шутки в сторону, Рэйден, я не просто недоволен. Я разъярен.

— Вижу.

— Ты подверг свою жизнь ненужной опасности. Рисковал, не думая о последствиях.

— Но ничего же не случилось!

— В этот раз, да. А в следующий? Баллиг не сможет вытаскивать тебя из всех ям, в которые ты пытаешься упасть.

— Я не пытаюсь!

Бессмысленно оправдываться, когда сознаешь вину. Но можно попробовать огрызнуться. Так, на всякий случай. Чтобы не потерять навык.

Каллас качает головой:

— Да, уже не пытаешься, а просто падаешь! Ты давно вырос, Рэйден, а до сих пор ведешь себя, как беспечный мальчишка… Так нельзя. Ты облечен слишком большим могуществом.

— Могуществом ли? — негодующе раздуваю ноздри. — Докучливым даром, от которого больше неудобств, чем всего прочего!

— Если он неудобен лично для тебя, это вовсе не значит, что все остальные не могут извлечь из него выгоду, — сухо замечает Ра-Дьен.

— О да! По части выгод ты у нас большой знаток! Куда уж мне, недалекому!

— Я всегда поражался тому, как странно в тебе уживаются самомнение и неверие в собственные силы. Ты уж остановись на чем-то одном, будь любезен!

— Зачем?

— Чтобы мне было легче.

— Легче — что?

— Раз и навсегда определить, как с тобой обращаться: как с заслуживающим внимания человеком или как с ничтожеством, — ласково улыбнувшись, закончил свою мысль Каллас.

Проглатываю колкость, но вовсе не из-за того, что не могу ответить подобающим образом. Не могу я сделать совсем другое. Сам не знаю, как к себе относиться. С одной стороны, кое-что умею и вполне горжусь достигнутым. А с другой… Ничтожество и есть, если даже жена не желает иметь со мной ничего общего.

— Еще оскорбления будут?

Ясные глаза искренне участливы:

— Куда-то торопишься?

— Тороплюсь. Закончить протокол.

— Ах, это… Я не буду тебе мешать. Но прежде нам нужно обсудить твои капризы и мою упущенную выгоду.

— Упущенную?

Передергиваю плечами, потому что между лопаток сбегает вниз тоненькая и очень холодная струйка пота.

— Вчерашним «спасением угорающих» ты сорвал мне переговоры с купцами из Ар-Хаббата.

— Это еще почему? Разве я должен был на них присутствовать?

— Я имею неоспоримое право воспользоваться твоими услугами без предупреждения, помнишь?

— Ну, извини.

Ра-Дьен всплескивает руками:

— И это — все?

— Мало? Хочешь, на колени встану?

— От твоих колен никакого проку. Как и от тебя в целом. Битую неделю будешь плевать в потолок, а мне отдуваться за двоих? Я тебе это припомню, будь уверен!

— Не сомневаюсь.

Припомнит. И не один раз. Еще случая не было, чтобы малейшая моя оплошность осталась безнаказанной.

— И чтобы испортить предстоящий отдых, сразу скажу, как ты будешь со мной расплачиваться, — улыбка становится донельзя довольной.

Покорно вздыхаю:

— Скажи.

— В Антрею собирается нагрянуть daneke Амира.

— ЧТО?! Опять?!

Каллас, блаженно щурясь, наслаждается моей растерянностью.

— Не опять, а снова. Она же делами занимается, в отличие от некоторых.

— Только не говори, что…

— И ты будешь ее сопровождать. Все время пребывания в городе. В целях оказания услуг, так сказать.

— Ты так со мной не поступишь…

— Поступлю. Вернее, уже поступил: она извещена и горит желанием добраться до Антреи в кратчайшие сроки.

— Калли…

— Что? — даже детское прозвище не способно заставить Советника смягчиться.

— Что угодно, Калли, только… Только не эта пытка!

— Это не пытка, а общение с очень милой женщиной.

— Кому она милая, а кому…

— Хватит ныть, Рэйден! Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

— Ты меня ненавидишь, да?

Стараюсь всем своим видом изобразить раскаяние и негодование одновременно.

— Как ты догадался? — ехидничает Ра-Дьен.

— Калли, это жестоко.

— А оставлять меня один на один с южными змеями — это милосердно?! Все, я закончил! Даю тебе три дня на то, чтобы поправить здоровье. И заранее запасись терпением: оно тебе пригодится!

— Калли…

— Рэйден, мне очень неприятно это говорить, но… Если ты и дальше будешь вести себя неосмотрительно, я вынужден буду держать тебя на поводке. И очень коротком. Ты же умный парень, и знаешь, что к чему. Будь чуточку серьезнее. Всего чуточку, я о многом ведь не прошу!

— Хорошо.

— Не слышу!

— Как пожелаете, dan Советник! — четко и громко выговариваю каждое слово.

Ра-Дьен поднимается со стула.

— Вот так гораздо лучше… Провожать меня не надо. Возвращайся к своей писанине.

— Слушаюсь, dan.

— И не смотри на меня так, будто я лишил тебя сладкого! Я не требую большего, чем можно исполнить.

— Знаю.

— Трех дней тебе хватит?

На миг в голосе Калласа проглядывает забота. Правда, заботится он прежде всего о себе и благополучии своих дел.

— Да.

— Точно?

— Приложу все силы.

— И только попробуй не приложить! Твоя матушка уже тебя ждет.

Криво улыбаюсь. Ждет и любит, полагаю. А уж как моя матушка умеет любить…

Северные Ворота и дорога к Малым отрогам Ринневер,

дневная вахта

Очередной возница, к которому я обратился с просьбой подвезти меня до дома, столь поспешно убрался подальше, что заслужил особо заковыристое ругательство в спину. И почему Лунная Излучина так пугает людей? Из-за россказней о привидениях? Не так все страшно, как говорят. И не только не страшно, а даже забавно. Но все трясутся и убегают прочь, когда упоминается местечко, рядом с которым расположено мое родовое поместье. Ладно, постою еще немного: вдруг, найдется смельчак? А не найдется, пойду пешком. Не рассыплюсь. Только корзинка мешать будет.

Да, безлошадный я человек. И что? На кой ххаг мне лошадь? По причалам на ней скакать? Так копыта по мокрым камням еще лучше скользят, чем подошвы сапог. А если упадешь в воду, а тебя сверху еще тяжелой тушей придавит, что делать? Да и некуда мне верхом ездить: проще пешочком пробежаться по узеньким улочкам, срезая путь через садики и калитки. У danеke Тармы, конечно, лошади в хозяйстве есть. Так она на них и уехала к родственникам в поместье. А мне животное — только лишняя морока. С котом-то не знаю, как справиться… А когда нужно срочно попасть из одной точки города в другую, можно воспользоваться и искусственными способами: на этот случай у меня кое-что при себе всегда имеется…

Когда Каллас Ра-Дьен покинул кабинет ре-амитера, я скоренько закончил работу над протоколом и только потом позволил ярости и бессильной злобе выйти наружу.

Придумал, значит, мне наказание, изверг? И радуется, представляя мои будущие мучения. Ну ничего, еще поквитаемся! Запорю тебе следующие переговоры, вот тогда посмотрим, как запоешь! Даже не поймешь, что я виноват. Хотя… Слишком давно мы знакомы. Так давно, что знаем друг друга, как облупленные орехи. И отсутствие явных свидетельств моей небрежности не помешает тебе установить наличие ее самой. Как всегда. Нет, не буду нарочно вредничать. Просил меня повзрослеть? Попробую. Через силу, но попробую. Могущество, говоришь? Проку от этого могущества…

— Это тебе на Лунную Излучину надо?

Звонкий голос оторвал меня от размышлений. Звонкий, но какой-то резкий, что ли: как будто монетки друг о друга трутся и звякают.

— Да, мне.

Оборачиваюсь, рассчитывая увидеть кого угодно, только не пигалицу лет десяти от роду, которая насмешливо смотрит на меня снизу вверх.

Задорные светлые косички, торчащие в стороны. Россыпь веснушек вокруг курносого носика. И — неожиданно темные глаза, напомнившие мне ту, другую. Но если во взгляде хэса я нашел только отчаяние, то эта девчонка смотрит на меня совсем иначе. С чувством собственного превосходства.

— Тогда идем!

— Куда?

— К моей повозке, конечно. Или передумал?

«К моей повозке»? Ну, ничего себе! Такая кроха, и уже допущена до управления лошадью? Впрочем, вполне возможно, что она здесь с отцом или с матерью, и просто хочет поразить незнакомца своей напускной важностью.

Нет, все же одна: рядом с кособоким сооружением на колесах, в которое запряжена сонная гнедая кобыла, никого больше нет.

— Залезай! — девчонка ловко устроилась на передке телеги. — Ну, чего медлишь? Аль брезгуешь?

С чего это мне брезговать? Ехать все лучше, чем тащиться по раскаленной солнцем дороге на своих двоих, да еще с четырьмя на весу.

— И зверю дай воздуха глотнуть, а то он, поди, уж запарился! — советует малолетняя возница, пока я пристраиваю корзинку у края телеги.

— Зверю? А-а-а…

И как она углядела? Снимаю с корзинки платок, которым был завязан верх, и встречаюсь взглядом с укоризненными желтыми блюдцами.

— Мр-р-р-р-р-х-х-х-х-х!

То ли Микис ругается, то ли выражает свою покорность судьбе в моем лице.

Да, пришлось взять кота с собой. А куда денешься? Daneke Тарма еще не вернулась, слуг в доме нет — отпущены до возвращения хозяйки, и кто будет присматривать за котом? А спросят-то с меня! Поэтому прямо с Острова я поплелся домой, вычистил корзину подходящего размера от ветхих останков прошлогодней зелени и водрузил туда кота. Кот не пожелал занимать предложенное место и вылез наружу. Я снова посадил его в корзину. Он снова вылез. Так могло продолжаться до самого вечера, но мое трогательно-отчаянное воззвание к кошачьей совести (сдобренное угрозами остаться без еды и одновременным обещанием свежей речной рыбы) возымело действие: Микис сделал вид, что согласился, и на одиннадцатый раз остался-таки в корзине. И теперь мне нужно будет с ним расплачиваться. Ладно, пойду к отцу на поклон: не обидит же он отказом единственного наследника?

Я всегда любил дороги. Особенно знакомые. Можно бесконечно смотреть на размеренную смену пейзажей, лениво проплывающих мимо. Смотреть и думать. О своем. Если попутчик не донимает расспросами.

— От беды, что ли, бежишь? — девчонка прищурила правый глаз.

Собственно, управлению своей лошадкой она вообще не уделяла внимания, предпочитая пялиться на меня, для чего с самого начала нашего совместного путешествия села вполоборота.

— С чего взяла?

— Смурной ты какой-то. Будто что случилось.

— Может, и случилось, тебе-то какая разница?

— Да никакой. Только за разговором время быстрей летит, неужто не замечал?

— За разговором… — хмыкаю. — И о чем поговорим?

— Да о чем хочешь. Вот ты, наверно, в центре города живешь?

— Нет, в предместье.

— А почему? — искреннее недоумение.

— Там воздух вкуснее.

— Вкуснее? — недоверчиво тянет девчонка.

— Ну да. Легче и свежее. У причалов воздух горький. А в центре города — сухой и колючий.

— Правда? — напряженная задумчивость на веснушчатом лице. — А как ты это узнаешь?

— Никак, — пожимаю плечами. — Я это чувствую, и все.

— А научить можешь?

— Нет. Я с этим родился.

— Здорово!

— Я так не думаю.

— Почему?

А и правда, почему? Потому, что возможность читать ароматы, как страницы книги, лишает меня свободы? Наверное. Тягостно засыпать и просыпаться только для того, чтобы СЛУЖИТЬ. И сколько лет уже живу с этим ощущением, а до сих пор не привык. Возможно, не привыкну никогда. Но что мне ответить любопытному ребенку?

— Видишь ли… Каждому человеку боги при рождении дарят какую-нибудь способность. Кто-то видит зорче других, кто-то слышит тоньше. Разное бывает. Но подарки никогда не делают просто так.

— Как это? А когда в середину зимы ленту для волос подарят? Это тоже не просто так?

— Конечно, нет. Тебе прок очевиден. А тот, кто дарит, протаптывает тропинку между вашими сердцами. На будущее запас делает.

— Да-а-а? — щурится девчонка. — Хочешь сказать, дарители никогда не бывают бескорыстны?

— Никогда.

— Совсем-совсем?

— Совсем-совсем. И поэтому я предпочитаю платить за чужую доброту золотом. Сразу.

Наступает молчание, но недолгое. Темные глаза снова вспыхивают:

— Тогда… Если уж тебе что-то подарили, и ты знаешь, чем должен за подарок заплатить, почему бы не гонять его в хвост и в гриву?

Непонимающе хмурюсь:

— То есть?

— Ну, для своей выгоды чужим подарком вовсю пользоваться!

— Ты об этом… — перевожу взгляд на дорогу, медленно ползущую на нас. — А что за радость в такой выгоде?

— Ну, глупый!

Пигалица взмахивает руками, и вожжи, которые она не выпускает из тоненьких пальцев, хлопают по гнедому крупу. Кобыла поворачивает голову и смотрит на нас с такой укоризной, что я начинаю чувствовать себя виноватым. А девчонка не унимается:

— Это как взаймы у соседа лопату берешь: все равно отдавать надо, так кто мешает копать с утра до вечера?

— Ага. А если корову взял, то надо с нее приплода, как можно больше получить? А лошадь заездить, чтобы едва дышала?

— Ну… Это… — темный взгляд устремляется в небо.

Усмехаюсь:

— Все с тобой ясно.

— Это что ясно-то? — обиженно сопит девчонка.

— С такой хваткой тебе надо караваны водить. Всех купцов за пояс заткнешь!

— А и заткну! — гордо вздернутый нос кажется еще курносее.

— Желаю удачи.

— А ты как?

— Что — я?

— Свою выгоду еще не нашел?

— И искать не буду.

— Почему?

— Потому что она мне не нужна.

— Так-таки и не нужна? — не верит пигалица. — Врешь!

— В том, что мне нужно, никакие дары помочь не смогут.

Никакие дары. Никакие волшебники. Никакие боги. Разве счастье можно купить или получить в подарок? Только заслужить. Но пока не знаю, как. И никто ведь рассказать не сможет, потому что не знающему счастья и сказать нечего, а тот, кто счастлив, слов не подберет…

— Приехали, кажись! — заявляет возница.

И верно, приехали.

Спрыгиваю в дорожную пыль.

Да, с этой самой развилки уходит на север дорога к дому, в котором я родился и вырос. К Лунной излучине. Как же хорошо вернуться! Вдыхаю полной грудью острую свежесть молодой листвы. Там, за рощицей шуршат по гальке воды Лавуолы. Я почти слышу их зов, вечный и нежный… Уже иду. Осталось недолго.

Забираю корзинку с притихшим Микисом. Девчонка потягивается, разминая спину, одергивает холщовое платье, смешно топорщащееся на плоской пока груди.

— Сколько попросишь за то, что подвезла?

Темные глаза изучающе смотрят на меня. Вдох, другой.

— То, что имеет цену, ты уже отдал.

— Разве мы рассчитывались? Не помню.

— Сердце запирать от солнца не стал — чем не плата? И опалить ведь может, а ты не побоялся.

— Солнце? Опалить?

Кажется, кто-то из нас перегрелся. И похоже, не я: у меня-то на голове шляпа.

— И за дары не держишься, умничка! Так и живи. Больно будет — живи. Плохо будет — все равно, живи. Потому что должен жить. Потому что самый дорогой дар ты сможешь подарить только сам себе, и не иначе!

— Что за…

— И помни: детское сердце — оно зорче взрослого. Вот здесь взрослей, — ладошка касается виска. — А здесь не торопись! — ложится на грудь.

— О чем ты говоришь?

— А совсем невмоготу станет, так и быть, поболтаем снова. Только я не сама к тебе приду: мне большие вольности не к лицу. Я своего друга прийти попрошу. Он не откажет, он добрый. Добрее меня… Ну, прощевай покуда, светлый dan!

Тру глаза, что есть мочи, но не понимаю, как в одно мгновение дорога передо мной смогла опустеть. Только прозрачная тень всколыхнула воздух и задела меня приторно-жженым раздвиганием Пластов. Так пахнет всякий раз, когда возникает мой рабочий Портал, и я очень хорошо знаю этот резкий аромат. Но откуда ему взяться посреди проселочной дороги? И другой вопрос, куда более важный: как могла открыть и закрыть Портал малолетка, да так, что я этого не заметил, хоть и глядел во все глаза?

Лунная излучина, поместье Ра-Гро,

последняя треть дневной вахты

Полчаса неспешного шага под пологом склонившихся над дорогой ольшанок — лучшее средство не только и не столько для приведения мыслей и чувств в порядок, сколько для построения планов беспощадной мести. И даже воспоминания из далекого детства, захлестнувшие меня, как только я ступил на старую дорогу, ведущую к воротам поместья, не помогали усмирить злость.

Да, Ра-Дьен был совершенно прав, негодуя по поводу моего «своевольничания». Но, Всеблагая Мать, какой же он зануда! Неужели и я таким когда-нибудь стану? Нет, лучше умереть молодым и беспечным, честное слово! Впрочем, Калли всегда был чересчур ответственным и серьезным: шутка ли, задолго совершеннолетия получить известие о безвременной кончине дяди, опекающего племянника за неимением отца, и быть приставленным к хозяйству в то время, когда меньше всего хочется корпеть над пыльными бумаги в душном кабинете? Могу понять, почему dan Советник излишне строг и требователен. Впрочем, еще строже он относится к самому себе. Не умеет иначе. Не мыслит своего существования без ежеминутного служения миру. Мне бы так… Нет, не хочу. Довольно с Антреи и одного Калласа! Как говорится, хорошенького понемножку.

Правда, и я аккурат после совершеннолетия оказался в похожей ситуации. С той лишь разницей, что на мне не висело столько невозможных к оплате долгов. Честно говоря, вообще ничего не висело, кроме туманной перспективы когда-нибудь в будущем понадобиться престолу, разок или другой…

А все же, он на редкость памятливый и злобный тип. Только восхищаться можно таким прилежанием в деле доведения меня до белого каления каждый божий день. Ну чем я виноват, что не могу подолгу быть сосредоточенным? Он бы на дедулю Леннара посмотрел: вот где ужас, мрак и кровавый кошмар в одном лице! Я на фоне предков, можно сказать, образец для подражания… Нет, вру. Таким, как отец, мне никогда не стать. А хочется… Страсть! Но знаю, что не получится. Хуже — пожалуйста! Лучше… Если напрягу все силы и умения. Но я-то хочу быть таким же точно, а не «в той же мере соответствующим занимаемому посту»! Мама никогда не ставит мне отца в пример, но по глазам вижу: ищет в моем облике знакомые и привычные черты. Каждый раз при встрече ищет. А когда не находит, только горько сжимает губы. Молчаливый упрек — самый страшный упрек. По крайней мере, для меня. Ругань и рукоприкладство, даже жестокое, ничто по сравнению с болью в глазах дорогого тебе человека. Болью, которую он никогда не выплеснет наружу ни словами, ни действиями. И я готов пойти на что угодно, лишь бы не видеть сожаление в мамином взгляде. И найти во взгляде Наис хоть чуточку нежности…

Аллея закончилась неожиданно, как и всегда — резким поворотом и ослепительными брызгами солнечных лучей, заставившими зажмуриться.

Здравствуй, дом!

Два приземистых этажа старинной каменной кладки, грубоватой, но с удивительно точно подогнанными друг к другу гранями валунов под выцветшей от времени и ставшей совсем белесой черепицей. Окна распахнуты — и вверху, и внизу. Наверное, ма затеяла общее проветривание по поводу моего приезда. Можно подумать, все эти три дня я проведу под крышей… Желтые шарики низкорослых цветов на клумбах — вечно забываю, как они называются. То ли дутики, то ли футики… А, неважно. Дорожки присыпаны свежим речным песком, на ухоженном газоне ни намека на прошлогоднюю листву. Ай да матушка! Хорошо слуг вышколила. Правда, слуги слишком ее любят, чтобы перечить по пустякам, вот она и не находит особого применения своему крутому нраву. Когда меня под рукой нет.

— А я уж отчаялась тебя сегодня увидеть! — сообщает статная женщина, вышедшая на крыльцо дома.

Ростом с меня, плечистая, подтянутая, несмотря на вполне солидный уже возраст. Рано поседевшие волосы гладко зачесаны и тугой косой уложены вокруг головы. От уголков смешливых светло-зеленых глаз лучиками разбегаются морщинки, когда на полных губах появляется улыбка. Вот, как сейчас. Не красавица, но заставляющая обратить на себя внимание внутренним достоинством. Прямая, как ее любимый клинок, и такая же гибкая: как ни гнулась под гнетом обстоятельств, все равно рано или поздно выпрямляла спину. Daneke Инис Ра-Гро, урожденная Ра-Элл. Моя мама.

Изображаю на ступеньках подобие придворного поклона:

— Я спешил, как только мог!

— Тогда страшно представить, что бывает, когда ты задерживаешься, — нарочито ужасаясь, вздыхает ма.

— Да не так уж страшно, — качаю головой. — Часом позже, часом раньше — что за беда?

— И в самом деле, — согласный кивок.

— А вообще-то, могла бы прислать за мной экипаж, если желала меня видеть.

— Желала? — непритворное удивление. — Желала? Да по таким причинам, как та, что привела тебя домой, век бы тебя не видела!

— Ма, я не нарочно…

— Разумеется! Ты все глупости делаешь от чистого сердца!

— И этим горжусь.

— Гостинец, что ли, привез?

Взгляд Инис останавливается на корзинке, висящей у меня на сгибе локтя.

— Гостинец? Ой, совсем забыл…

Сдвигаю в сторону платок, и над плетеным краем поднимается любопытствующая черная морда.

— Кажется, я тебе кошака не заказывала, — с сомнением рассматривает моего попутчика ма. — Зачем ты ЭТО притащил?

— Понимаешь… Так получилось! — лучезарно улыбаюсь. — Это кот моей городской хозяйки. Daneke Тарма уехала на несколько дней, оставив его на мое попечение. Вот я и…

— Думаю, он не пропал бы и без твоего участия, — выносит приговор Инис.

— Может, и не пропал бы. А вдруг? И мне потом оправдываться? Лучше за собой буду таскать.

— Ну-ну…

Ма протягивает руку и почесывает котовье горло. Микис делает вид, что безумно счастлив, чем мгновенно завоевывает симпатию. Не мою, конечно, а мамину. Подлиза мохнатый!

— Ладно, пусть тут побегает. Собаки у нас мирные, на кошек не бросаются.

— Я ему рыбы обещал. Свежей.

— Обещал? — зеленый взгляд всхлипывает от еле сдерживаемого смеха. — Дожила… Мальчик с котами переговоры ведет… Ох, сколько стыда на мою седую голову!

— А чем кот хуже человека?

Пробую повторить мамин маневр с поглаживанием черной шеи. Микис лукаво щурит глаза и прикусывает мне пальцы. Больно, хоть и не до крови. Ну, получишь у меня по башке, скотина! Не при матери, конечно: она издевательство над животным не простит.

— Хуже, лучше… Иди, ополоснись да переоденься с дороги… Любитель природы.

Поднимаюсь на террасу. Мамина ладонь шлепает по моему затылку. Легонько, но обидно.

— Потом на кухню спускайся: я отвар приготовлю.

— Может, не сразу?

— Тебе Калли сколько времени на отдых отпустил?

Приходится признаться:

— Три дня.

— Вот именно! — торжествующе кивает ма. — Текущий день, как понимаю, первый?

— Не исключено.

— Значит, тебе нужно поторопиться. А поскольку сам ты ни за что не станешь этого делать…

— Ты будешь торопиться за меня. Согласен.

Вздыхаю и отправляюсь на второй этаж, по пути выпуская Микиса из порядком надоевшей тому за время дороги корзины.

Окна моей комнаты тоже распахнуты настежь, а на застеленной кровати разложена сменная одежда, простенькая, зато чистая и вкусно пахнущая сушеными травами. Эй, не припомню у себя такой рубашки! Откуда взялась? Воротник чуть крупнее, чем теперь принято, а ткань слегка потертая. Неужели, папина?

Еле уловимый аромат давно не ношеной старой вещи — как ни проветривай, все равно останется. Соль и мед. Причалы Антреи и заливные луга Лунной излучины. Наверное, он одевал ее примерно в том же возрасте, что я сейчас нахожусь. Ну-ка, примерим!

По плечам — в самый раз. А вот в талии отец был куда изящнее меня. Что и говорить, мне до него далеко… Особенно в обходительности с дамами. Сумел же он как-то завоевать мамино сердце? Когда-нибудь решусь и расспрошу. Обязательно! Вот только смелости наберусь…

Скидываю одежду и наскоро обтираюсь тряпицей, смоченной в полном теплой воды тазике.

— Ты долго еще? Остынет! — кричит снизу ма.

— Уже бегу!

Одеваюсь, уже не задаваясь вопросом, кому могла или не могла принадлежать та или иная деталь моего наряда, и спускаюсь в кухню, где на столе уже дымится в глубокой миске гнусного вида и запаха варево.

Принюхиваюсь и морщусь от отвращения:

— А повкуснее сделать нельзя?

— Можно, — охотно признается ма. — Только ты удовольствия не заслужил. Садись сейчас же!

Устраиваюсь на скамье у стола, чуть склоняясь над миской. Сверху падает полотенце, оставляя меня один на один с удушающими парами приготовленного Инис отвара. Предпринимаю попытку отодвинуться подальше, но тяжелая мамина ладонь опускается на мой затылок и давит вниз, едва не заставляя ткнуться носом в только что кипевшую зеленовато-желтую жидкость.

Оскорбленно отфыркиваюсь под полотенцем:

— Я ж захлебнусь!

Но ма непреклонна, как скала:

— Не хочешь дышать, заставлю пить.

И не остается ничего другого, как до одурения дышать густым и омерзительно кислым ароматом, а потом надрывно откашливаться, чувствуя, как от каждого приступа сердце начинает колотиться о ребра.

Лунная излучина, поместье Ра-Гро,

вечерняя вахта

Я подозрительно скосил глаза на нечто белое, плеснувшее в кружке, принесенной матушкой.

— Это что?

— А то сам не догадываешься! — негодующе качнула головой Инис.

Присматриваюсь и принюхиваюсь, после чего с отвращением переспрашиваю:

— Молоко?

— Оно самое.

— Ты же знаешь, как я ненавижу…

— Успокойся, пенки сняты! И почему ты их не любишь? Это же такая вкуснятина… — ма мечтательно улыбнулась.

— Нравится, вот и ешь!

— А я уже. Съела.

— На здоровье!

— Жизнь в городе не пошла тебе на пользу, сын, — невпопад следует задумчивое и не терпящее возражений замечание.

Инис, сменившая брюки и куртку на домотканое платье, проводит ладонью по моим волосам.

— Должны быть длиннее.

— Знаю.

— У твоего отца коса спускалась ниже пояса.

— Знаю.

— Ты в пику мне не желаешь быть на него похожим?

Ну и вывод! С чего она так решила? Все обстоит ровным счетом наоборот!

— Ма…

— Что? — усталый взгляд.

— Я еле справляюсь с волосами такой длины, а ты хочешь, чтобы они еще отросли… Кто будет за ними ухаживать? Отцу-то было легче: у него была ты. А мне что делать?

Она молчит, опустив ресницы. Долго-долго. И когда я уже отчаиваюсь получить ответ, слышу печальное:

— В своих бедах мы виноваты сами.

Инис зябко передергивает плечами, хотя в библиотеке довольно тепло, если не сказать, душно.

— Пей молоко и ложись спать.

— Да, ма.

— Не засиживайся.

— Конечно, ма. Как всегда.

Она уходит своим любимым «эльфийским шагом», невесомая, как перышко. Сколько раз в детстве матушка ловила нас с поличным? И не сосчитать: мы с Вигом были жуткими проказниками и непоседами. И даже Калли изредка принимал участие в наших забавах… Где теперь эти беспечные дни? Утекли вместе с водами Лавуолы. Прочь. В море. Но, ххаг меня подери, я и сейчас вижу в серых глазах ре-амитера свет взгляда того мальчишки, вместе с которым весело уплетал сворованное у кухарки варенье! А когда смотрю на Ра-Дьена, вспоминаю, какие чудные золотые кудри обрамляли его еще худощавое лицо… Интересно, а что видят они, когда смотрят на меня?

Ладно, оставим воспоминания в покое и вернемся в день сегодняшний. Почему я чувствую себя нехорошо? Давайте-ка, разберемся.

Да, наглотался дыма. Не могу сказать, что впервые совершаю нелепый и мало обдуманный поступок, но этот, как и предыдущие (на мое счастье!) не повлек за собой непоправимые последствия. Завтра прибегну к старым проверенным методам и полностью выгоню из крови всю пакость, что успела туда попасть. Даже остатки выпивки, не пошедшей ни в прок, ни в удовольствие. А жалко-то как… Хорошо еще, Калласу не приходит в голову запретить наливать мне в питейных заведениях что-нибудь крепче эля, разбавленного водой один к трем. Странно, кстати, сознавать, что dan Советник до сих пор не напугал меня такой мерой наказания. То ли не понимает всей прелести пьяного угара, в котором можно не думать ни о чем, то ли… Не хочет лишать меня последней радости в жизни? Есть, над чем задуматься. Если верно второе, то… При следующей встрече буду тише воды и ниже травы. В благодарность за оказанную поблажку.

Так, установлено: состояние здоровья ни при чем. Что же меня гложет?

Любимые переживания? Вот уж нет. Последние месяцы почти не думаю о бессмысленности собственного существования. Некогда. Возможно, именно в этом и состоит рецепт лекарства от любой хандры: работа. С утра и до вечера. Желательно, нудная, противная и отнимающая все доступные силы. Тогда, приходя домой, уже не захочешь страдать и сетовать на судьбу: до постели бы добраться…

Значит, внутри меня причин для беспокойства нет. Ни в душе, ни в теле. Отрадно, однако… Из каких же далей родом тот червячок, что успешно прокладывает себе путь через мое сердце? Что я упустил и где?

До посещения трактира Савека я был в норме: злой, усталый и вредный. После посещения… пьяный и ничего не требующий от этого мира. Потом я спал, чтобы проснуться от воплей кота, и плелся на рынок за вонючей рыбой. Ага. С этого места нужно вспоминать внимательнее.

Дети-хэсы. Мое беспокойство связано с ними? Нет, быть того не может: я дважды их проверил. Пусть, находился не в самом добром здравии, но был вполне пригоден для столь простого дела. Да, девочка заставила меня чуть понервничать. Своим отчаянием: уж слишком большим оно казалось. Или не казалось? Впрочем, в юном возрасте мы любую мелочь переживаем бурно, как будто она самая главная и самая последняя. Сам таким был. А малышка пересекла море, в пропахшей рыбой корзине, цепляясь за одну только надежду: добраться до благословенной земли вольного города… Можно впасть в панику, когда тебя обнаруживают в твоем укромном уголке, верно? Запах был немного странный, не спорю. Но странный вовсе не в той степени, которой достаточно для объявления тревоги. Да и о чем тревожиться-то? Это раньше, при прапрадедуле, выявленных хэсов сразу же уничтожали, а теперь всего лишь выдворяют за пределы Антреи. Зачем брать грех на душу и пятнать руки кровью людей, виновных только в том, что они не могут пить здешнюю воду без ущерба для окружающих?..

Что же было не так? А, вспомнил! Торговец рыбой. Внешность у него, вроде, приметная: не новичок на рынке. Тогда почему взялся за такое рискованное дело, как нелегальный ввоз живых душ? Барыш, конечно, бывает очень неплохим, хотя в данном случае вряд ли можно было рассчитывать на сколь-нибудь стоящую плату: что с ребенка возьмешь? Разве что, девчонка — наследница знатного рода и продала все фамильные украшения, чтобы оплатить проезд. Точнее, провоз себя в качестве товара. Неубедительно. Значит, мужик польстился на что-то другое. На девичьи прелести? Тоже вероятно: кое-кто больше любит совсем молоденьких, не успевших расцвести. Так, две причины есть. Нельзя списывать со счетов и третью: торговец просто пожалел бедняжку и решил ей помочь. По доброте душевной. В наше черствое время поисков выгоды во всем слабо верится, конечно, но… Всякое бывает. Хорошо, с причинами разобрались. Теперь взглянем на сопутствующие несуразицы.

Знал ли он меня в лицо? Очень сложный и очень важный вопрос, ответ на который позволит понять многое. Если нет, все очень просто: мой внезапный интерес к содержимому корзин был отнесен на аристократическую блажь. А спорить с дворянином — себе дороже. Поэтому не стал меня останавливать и препятствовать иным образом. Но эта его улыбка… Если знал, что плохо выспавшийся и хмурый молодой человек со слегка опухшим лицом — Рэйден Ра-Гро, зачем позволил мне приблизиться и унюхать хэса? Из любопытства: смогу или нет? Исключено. Не выглядел дядя дураком, который стремится потерять разрешение на торговлю в Антрее из-за двух несовершеннолетних бродяжек. Ой, как мне не нравится вчерашний день… Совершенно не нравится. Надо будет, когда вернусь, покопаться в протоколах дела и выудить у ведущего его дознавателя все подробности относительно торговца рыбой, который с первого взгляда опознал во мне «благородного». Сдается мне, не только рыбой он промышлял за свою долгую жизнь. Еще надо будет поинтересоваться дальнейшей судьбой девчонки: куда попала, под чье крылышко, как младенчика устроили.

Да, надо будет. Но это все потом, потому что первым пунктом в распорядке моей городской жизни будет составление описи пострадавшего имущества и ознакомление с протоколом дознания относительно причин пожара в Приюте. А с результатами отправлюсь прямиком к Калласу. Просить о щедром пожертвовании, разумеется. Dan Советник снова будет надо мной измываться… Ладно, о грустном пока забудем. Грустное у нас впереди. В лице необъятной daneke Амиры, которую я вынужден буду ублажать. Всеми силами и со всем прилежанием.

— Марш спать, полуночник! — кричит ма откуда-то из коридора.

Опрокидываю в себя содержимое кружки. Бр-р-р-р-р! Остывшее, переслащенное, жирное молоко. Сколько меда она туда вбухала? У меня же внутри все слипнется.

На мгновение сжимаю фитиль свечи большим и указательным пальцами. Огонек гаснет, только настоящей темноты не наступает: в окна библиотеки заглядывает луна. Еще не полная, но близкая к тому. Мягкий лунный свет окутывает все вокруг таинственным мерцанием, которое кто-то назовет мертвенным, а кто-то — серебряным. Я отношусь то к первым, то ко вторым. Попеременно. В зависимости от настроения, которое у меня скачет от просто дурного к очень дурному и обратно.

Все, цели наметил, вешки расставил, можно и на боковую.

Седьмой день месяца Первых Гроз

Ка-Йи в созвездии Ма-Анкин, два и три четверти румба к Солнцу, румб с третью к Лучнику. Домашняя Ка-Йи суетлива и обременительна, подобна матери, обожающей своих детей и оберегающей их от внешнего мира любой ценой.

Правило лунного дня: «Любой выбор — это не только твоя воля, это поддержка или предательство твоих богов.»

«Лоция звездных рек» наставляет:

В целом благоприятная стоянка звезд, открывающая пути к совершенствованию духа и тела, позволяет ощущать тихие шаги звезд по дороге Судьбы, слышать голос прошлого в гомоне настоящего, помогает бороться со злом вокруг и, главное: со злом в себе. Важно одержать победу над собственным себялюбием и смирить воинственность, направленную вовне. Однако любое неосторожное действо или слово способно принести боль и печаль, потерю.»

Лунная излучина, поместье Ра-Гро,

утренняя вахта

Оказывается, я совсем забыл, каково это: просыпаться на природе. Ну, не совсем на природе, конечно, в четырех стенах, но стенах, за которыми шумит самый настоящий непроходимый лес. Еле глаза продрал, хотя и лег рано, и спал без сновидений, крепко и беспробудно. А матушка уже нетерпеливо понукает:

— Пей молоко и пойдешь в огород!

— Куда?

Я настолько ошарашен второй частью фразы, что забываю о смысле первой, и уничтожаю кружку парного молока за один присест.

— В огород, — повторяет Инис.

— Зачем?

— Тебе же нужно хорошо пропотеть, верно? — зеленый взгляд исполнен кокетства.

— Ну, в общем… А причем тут…

— Нет ничего лучше физического труда на свежем воздухе! — победно провозглашает ма.

По большому счету, я с ней согласен. Но только в теории, потому что на практике обычно получается наоборот. И этот раз исключением не стал: меня снабдили лопатой и неконкретным наставлением из разряда «там, за рядком яблонь, пара полосок… ты дерн сними, и перекопай: как раз хватит, чтобы вспотеть». Но поскольку матушка, как человек истинно военный, привыкла выстраивать несколько линий обороны сразу, она не удовлетворилась одной лишь отправкой меня на полевые работы и заставила надеть толстую колючую фуфайку, судя по запаху, связанную из собачьей шерсти (наверное, с наших овчарок и вычесанную). Учитывая, что погода с ночи стояла ясная, и ничто не мешало восходящему солнцу греть землю, поступок Инис выглядел по меньшей мере издевательством: я бы и так взмок. Без дополнительных средств. Но она сурово нахмурилась и властным жестом указала: марш вперед. Можно было бы поспорить, только я так редко бываю дома, что считаю расточительным тратить время еще и на препирательства с Инис. Раз не оправдываю ожиданий, не буду лишний раз расстраивать славную женщину, которая по-своему меня любит.

На то, чтобы вымокнуть с ног до головы, мне хватило полтора часа. Фуфайку можно было выжимать, косынку, которой я повязал голову, тоже. Для моих целей — достаточно.

Возвращаясь к крыльцу, громогласно возвещаю:

— Все, ма, больше не могу! И кстати: у меня возникает смутное подозрение, что ту стерню до сегодняшнего дня вообще никто не…

Слова застревают в горле, потому что мой взгляд упирается в тоненькую фигурку, каждую линию которой я помню наизусть.

Нежный шелк светлых волос — с уклоном не в серебро, как у меня, а в красное золото — кажется еще ярче на алом сукне платья, плотно обнимающего хрупкие плечи и узкую талию, а ноги скрывающего в складках просторной юбки. Голова лукаво наклонена, и от этого кажется, что глаза, соперничающие своим цветом с весенним небом, смотрят на меня осуждающе. А впрочем, все может быть.

Всеблагая Мать, я же похож, ххаг знает, на что: грязный, в одежде не по размеру, растрепанный и мокрый… Позорище. Ну почему мне не везет? Если бы только можно было предположить, что Наис заглянет в поместье… А кстати, зачем она здесь?

— Так и будешь молчать? — ехидничает ма. — Даже не поприветствуешь супругу?

Выдавливаю:

— Здравствуй, Нэй.

Ответом мне служит насмешливое молчание.

— Ты… Что привело прекрасную daneke в наш скромный дом?

— Государственные дела, — с явной неохотой сообщает причину своего визита моя любимая женщина.

И почему она стесняется собственного голоса? По мне, он прекраснее любой музыки на свете! Ну, резковат. Может быть, слегка пронзителен. Но я слышу в нем не просто звук. Я слышу в нем ее душу, свободолюбивую и независимую. Душу, которую никому не дано покорить.

— Насколько важные?

Я готов разговаривать, о чем угодно, лишь бы Наис мне отвечала, но матушка грозит пальцем:

— Ты довел начатое до конца?

— Э-э-э-э-э… Не совсем.

— А что тебе мешает?

— Но я могу отложить…

— Не можешь, — подсказывает ма.

Верно. Не могу. Будь оно все проклято! Рядом стоит та, которую я хочу прижать к своей груди и никуда не отпускать, пока Вечность не рассыплется прахом, а мне нужно возвращаться к постылым трудам. Несправедливо!

— Ты… Вы еще побудете здесь, daneke?

— Возможно, — теперь голубые глаза, совершенно точно, улыбаются.

И что говорить дальше?

«Я постараюсь поторопиться»? Нет, не постараюсь. Хотя бы потому, что торопить свидание с рекой нельзя.

«Дождитесь меня»? Глупо. Наис делает только то, что считает нужным, и невинную просьбу может посчитать посягательством на личную свободу.

— Иди уже! — толкает меня в плечо мамина ладонь. — Не порть нам воздух!

— О… Да, простите.

От меня же несет, как от… есть такое рогатое животное, на ногах у которого раздвоенные копытца. Да и мокрая собачья шерсть общий букет не улучшает. Ретируюсь со всей возможной поспешностью. Вот умоюсь, приведу себя в божеский вид и тогда… Попробую наладить отношения. Если мне это позволят.

Плети плакучих ив спускаются к самой кромке бассейна, сотворенного некогда то ли природой, то ли искусными руками мастера, понимающего красоту, как она есть на самом деле. Полтора человеческих роста в длину, и чуть меньше в ширину — углубление в земле, дно которого выложено мелкой речной галькой и присыпано сверкающими черными песчинками. Глубина? Локтя два, не больше. Да много и не надо: мне же не плавать, а лежать.

Купель наполняется водой от одного из протоков Лавуолы раз в год, по весне. А зимой пересыхает, осаждая на дне все, что скопилось за долгие месяцы тепла.

Трогаю пальцами воду. Не очень-то горячо, но терпимо, а для месяца Первых Гроз — вообще, сказочная ванна. Складываю снятую одежду рядом со стопкой, взятой на замену, и спускаюсь в маслянисто поблескивающий бассейн.

Да, тепло. Черные вкрапления дна помогают воде нагреваться. Еще десяток-другой дней, и можно будет свариться. Ох, не приведи Всеблагая Мать, залезать сюда в разгар лета! Но, шутки в сторону: я пришел не ради развлечения и не для получения удовольствия. Я пришел за благословением.

Опускаюсь на колени. Набираю в ковш ладоней воду и подношу к губам.

— Здравствуй, госпожа моя.

Река не отвечает, совсем, как Наис. Но мне не нужен этот ответ.

Умываю лицо, три раза черпая из бассейна.

Ложусь, и намокшие волосы становятся похожими на диковинные водоросли, живущие своей, им одним ведомой жизнью. Теперь нужно только ждать, не прося и не надеясь, потому что все было придумано и продумано давным-давно.

Вода кажется то густой, как сироп, то легкой, словно пух, но сегодня я не могу сосредоточиться на привычных ощущениях, потому что все внутри меня дрожит.

Наис приехала! Этого не может быть, но это есть. Как? Зачем? Для чего? Из-за чего? Или — из-за кого? Неужели, она здесь потому, что… Точно! Наверняка, по городу прошел слух о пожаре в Приюте. А уж мое участие в нем мог живописать кто угодно, начиная от Олдена и заканчивая Вигером. Интересно, кого она расспрашивала? И кто обманул ее, заставив лично выяснять состояние моего здоровья? А может быть… Может быть, она никого не слушала и приехала потому, что… Наис волнуется? Нет, это было бы слишком большим счастьем… Неподъемным для меня. Но если…

Это же все меняет! Наконец-то я смогу сказать ей то, что храню в своей груди все эти годы, и Наис меня выслушает. Неужели, моя мечта близка к исполнению?

Жмурюсь от наслаждения.

Только дождусь окончания своего извечного ритуала и…

— Теперь я все про тебя знаю, Рэйден Ра-Гро.

Голос, полный отчаяния.

— Вот, кого ты любишь на самом деле. Реку свою проклятущую!

Распахиваю глаза.

Хрупкая фигурка в обрамлении ивовых ветвей. Глаза… Больные. Очень больные. И губы… дрожат.

— Нэй…

— Не смей больше искать встреч!

Пытаюсь встать, но меня возвращает обратно льдистое:

— Не ходи за мной!

И зеленый полог снова смыкается. Погребальным саваном.

Лунная излучина, поместье Ра-Гро,

дневная вахта

Сижу, обхватив руками подтянутые к груди колени, и смотрю, как вода тщетно пытается забраться на берег. Выше и ниже по течению шумят перекаты, а здесь, передо мной, насколько хватает взгляда — ровное и быстрое течение. Недовольное тем, какие узкие пределы поставила ему природа. Вырваться бы на свободу и похоронить под сверкающей и такой же гладкой, как полоса стали, гладью все, что попадется на пути! Вырваться бы… Хоть на мгновение. Нет, не получится. Ни у тебя, ни у меня. Если только не произойдет чудо.

Гибкое длинное удилище, задорно свистя, рассекает воздух, расправляя кольца волосяной лески, и весенняя муха, еще минуту назад вяло ползавшая в траве, совершает свой последний полет, шмякаясь об воду на расстоянии двадцати шагов от того места, где и находится безжалостный рыбак. Плюх!

Ш-ш-ш-ш-ш… Это шумит река, пытающаяся унести наживку с собой. Напрасно старается: леска выбирается до предела, и уверенные руки начинают вновь сматывать и укладывать на траву упругие кольца.

Отец ловит рыбу. А я… Так, наблюдаю. Больше всего на свете люблю смотреть. Правда, этого слишком мало для проникновения в суть вещей, но я не стремлюсь заткнуть за пояс философов, плетущих изящные кружева теорий. Я просто смотрю. Праздное созерцание повторяющихся действий позволяет успокоиться и найти выход из тупика жизни. Так говорят. Но мне выход все еще не виден. Наверное, даже лениться умею плохо.

— Будешь слишком часто хмуриться, появятся морщины, — замечает отец.

— Ну и пусть. Зато буду выглядеть умнее.

— Вообще-то, лоб в складочку — еще не признак глубокого ума.

Поднимаю взгляд от воды. Нет, не затем, чтобы понять, смеется мой родитель или говорит серьезно: настоящая мудрость всегда улыбчива и смешлива. Просто получаю удовольствие, глядя на него. На гибкую фигуру, на переплетения вен под бледной кожей запястий, на сложенную вдвое и немыслимым узлом завязанную косу (а иначе она стелилась бы по земле), на скупые, точные движения.

— Не переживай, сын. Все наладится.

— Уже не верю.

— А вот это зря, — следует мягкий укор. — Если не будешь верить, потеряется надобность в том, к чему стремишься.

— И что? Станет только легче: зачем гнаться за птицей, не дающейся в руки? Можно ведь и шею свернуть.

— Экий ты у меня мудрый стал, — смеются желто-зеленые, совсем кошачьи глаза в тени соломенной шляпы. — Не по годам мудрость.

— Еще скажи: не по голове шапка, — ворчу, любуясь отцовской улыбкой.

— А вот теперь ты меня пугаешь, — обращенный на меня взгляд становится внимательнее.

— Чем?

— Кто или что заставило тебя усомниться в себе самом?

— Разве я сказал, что сомневаюсь?

— Сказал.

— Когда это? Не помню. Не было таких слов.

— Слова, слова… — отец качает головой. — Хочешь, открою тебе тайну?

Азартно щурюсь, совсем как в детстве:

— Страшную?

— Очень!

— Открывай!

— Слова всего лишь инструмент для изложения мыслей. То, насколько ты умеешь ими пользоваться, определяет значимость твоих речей. Если умеешь плохо, то самые красивые и умные слова не помогут выразить даже простенькую мысль. И наоборот, имея под рукой только горсть грубых деревянных бусин, можно объяснить, как устроен мир. Если умеешь это делать.

— Нанизывать бусины на нитку?

— Именно. На нитку смысла.

— И какое отношение все это имеет ко мне?

— Самое прямое. Ты и не заметил, как вскользь брошенная фраза открыла чужому уму то, что пряталось в твоем. Даже если ты всего лишь повторил чье-то замечание… Не сомневайся в себе понапрасну, сын. Не надо. Сомнения полезны только в том случае, если ты видишь пути избавления от них. А бестолковые обиды… Они ни к чему не приведут. Лишь замедлят шаг.

— И вовсе не бестолковые.

— Тогда скажи, что тебя тревожит, — предлагает отец.

— Тревожит?.. Так, чтобы прямо, ничего. Мелкие детали. Случайные события. Что-то, чего я никак не могу схватить за хвост.

— Потому что не видишь хвоста.

— Да, пожалуй… Но это не проблема. Пока не проблема.

— Есть что-то еще?

— Наис.

— Что с ней?

— Она видела мое свидание с рекой.

— О! — Отец понимающе вздыхает. — Это должно было случиться.

— Знаю. Но не так рано! Я надеялся, что сначала мы… в общем… попробуем сделать все, как у всех.

— Она огорчилась?

— Не то слово! Кричала, чтобы я не смел искать с ней встречи.

— Сурово.

— Еще как! И не стала меня слушать.

— А что ты мог ей сказать? — отец грустно улыбается уголками губ. — Так заведено? Так надо, чтобы не прервался род? В этом нет ничего личного? Она не поверит. Сейчас не поверит. Даже если будет знать, что в тот миг ты думал только о ней. Ведь, думал?

Не отвечаю, снова всматриваясь в колыхание тяжелых водяных прядей. Думал, конечно. Именно о ней. И жалел, что так редко могу посвятить свои мысли дорогому мне человеку. На службе как-то времени не хватает, да и силы тратятся совсем на другие вещи.

— А что тебя особенно огорчило?

— Особенно? — задумываюсь. — Ну… то, что она приревновала меня к реке.

Отец хохочет, а я растерянно смотрю на него, пока смешинки не утихомириваются и не позволяют услышать:

— Ох, сын, какой же ты глупый… Ведь ревность — первейший признак любви! О чем же сожалеть?

А и верно… Как просто! И почему мне самому в голову не пришло такое толкование происходящего? Наверное, потому что, действительно, слишком глуп. И это еще один повод усомниться в собственной ценности.

Лунная излучина, поместье Ра-Гро,

вечерняя вахта

Когда я приволок домой пару лососей, любезно отловленных отцом после одержанной над приступом смеха победы, ма сделала вид, будто вовсе не заметила моего появления. Впрочем, рыбу взяла, и Микис получил свою порцию красноватой мякоти, остро пахнущей свежестью. Надеюсь, это мне зачлось, хотя желтые глаза не выразили ничего, кроме: «Ну и почему я так долго ждал?» Интересно, существуют на этом свете благодарные твари? Хоть двуногие, хоть четвероногие? Пока приходится признать: благодарность найти невозможно. Впрочем, а там ли я ищу, где нужно? Вдруг, заблудился не в том лесу?

Есть не хотелось, да и не полагалось: кратковременное голодание могло принести мне лишь пользу. Поэтому я предпочел телесной пище пищу духовную. Говоря проще, закрылся в библиотеке. Забрался с ногами в свое любимое кресло и погрузился в размышления, благо тем для них имелось предостаточно.

Если отец прав… Да что я говорю! Он ВСЕГДА прав. А это значит, что вспышка ревности неопровержимо свидетельствует о наличии у Наис и другого, более желанного для меня чувства. Весь вопрос в том, осознанного или нет. Да, она поспешила приехать и воочию убедиться, что я цел и невредим. Уже замечательно, потому что раньше нелепые шалости, укладывающие меня на недели в постель, мою супругу не волновали. Нисколечко. Неужели, она поняла? Безумно хочется в это верить! Но, как говорят: и хочется, и колется. Нет, я не боюсь обжечься. Я боюсь, что обожгу ее. Вернее, уже обжег. Зря девицам рода Ра-Элл еще в детстве не рассказывают всех подробностей возможной в будущем супружеской жизни. Ой, как зря. Но с другой стороны, и рассказывать заранее — не положено. В целях сохранения тайны если и не государственной, то не менее важной…

Изменение, как и любое магическое вмешательство в ход вещей, предписанный природой, накладывает ограничения на свое использование в дальнейшем. Причем, сила и количество ограничений тем больше, чем важнее результат измененияи чем значимее его влияние на окружающий мир. Мир вне пределов измененного. Таковы правила. Конечно, их можно кое-где обойти, а кое-где и нарушить, но родители вбили мне в голову святую веру в то, что любое нарушение основ повлечет за собой кару, тяжесть которой напрямую зависит от проступка. Даже, когда проступок совершен по незнанию или неразумению: чем сильнее натянешь тетиву, тем больнее она ударит по пальцам, если не умеешь стрелять. Какой отсюда следует вывод? Сначала изучи уловки Судьбы, а уж потом предлагай ей сыграть партию.

Те, кто занимался изменением, тоже были связаны правилами, не подлежащими нарушению. В частности, потому в славном деле охранения мира участвовали только два рода. Ведь куда как проще было бы наделить полезными способностями каждого второго из тогдашних жителей Антреи! Но вот безопаснее ли? Возможность устанавливать, здрав чужой разум или нет — великий соблазн. Так можно и неугодного придворного отправить на плаху или в ссылку, соседа со свету сжить, и все под стягом борьбы за всеобщее благо. Опасный дар, не правда ли? Потому и вручен был тому, кто артачился до последнего. Искренне. Самозабвенно. До истерик и угроз в адрес всех и каждого. Мой далекий предок, (тоже Рэйден, кстати), не хотел служить обществу, потому что имел много других надежд и устремлений. Какими правдами и неправдами его заставили, неизвестно, но я в полной мере унаследовал ослиное упрямство Ра-Гро, о чем многие знакомые и незнакомые со мной лично современники сожалеют. И, ххаг побери, я сделаю все, от меня зависящее, чтобы они сожалели еще больше, потому что…

Дурное дело — обрекать двух людей идти по жизни рука об руку. Дурное и грешное. Можете представить себе, каково это, с того дня, как что-то начинает задерживаться в голове, знать: вот с кем-то из этих крикливых голенастых девчонок ты будешь рядом всю свою жизнь. Независимо от чувств. Независимо от желаний. Просто потому, что иначе невозможно. Остается только одно: принять свою участь всем сердцем. Я так и поступил. А Наис…

Ну зачем она решила посмотреть, что я делаю? Она не должна была узнать… Никогда. Очарование любого чуда пропадет, если дотошно ознакомиться с его изнанкой — формулой заклинания, мешком заплесневелых причиндалов, потребных для чародейства, и вечно сморкающимся в рукав магом, который это чудо и сотворил. Я многое бы отдал за то, чтобы моя жена осталась в неведении. Но теперь ничего уже не изменишь.

Как обладающий определенным могуществом, наследник рода Ра-Гро подвергался очень большому риску не дожить до того времени, когда сможет зачать своего преемника. И чтобы избежать опасности оставить город без следующего защитника ввиду несвоевременной кончины предыдущего, была создана купель, хранящая в себе… и семя в том числе. Ну, а каким образом это самое семя в нее попадало, рассказывать не нужно: всем понятное, хотя и не слишком пристойное действо. В котором я принимаю участие примерно дважды в год. И если случится так, что супружеское ложе все-таки не сведет меня и Наис, она отправится сюда и опустит свое тело в теплую воду, чтобы… Нет, даже думать об этом не хочу! Отдать свою любимую реке? Это слишком горько. Утешает только одно: если моя жена и впрямь вынуждена будет плескаться в купели, это будет означать, что я уже мертв. Вот только «все равно» мне не будет. Нет, я увижу и прочувствую все, от начала и до конца. Наказание ли это или же бесценный дар, не знаю. Не хочу задаваться таким вопросом. Но, наверное, многие отцы с радостью поменялись бы местом со мной, чтобы иметь возможность даже после смерти видеть, как растет сын. И как скорбит о непрожитых вместе годах стареющая жена…

— Так и собираешься спать?

Голос матери над ухом. Насмешливый и одновременно заботливый.

— А?

— Иди, ложись в постель. Хватит пылью дышать.

— А мне нравится, — довольно щурюсь.

— Нравится… Тебе нужно кровь чистить, а ты глупостями занимаешься.

— И вовсе не глупостями! Мне… Надо было подумать.

— Подумал? — в вопросе звучит искренняя заинтересованность.

— Немного.

— Узнаю своего сына! Ты у меня всегда думаешь… немного.

Она старается казаться строгой, но с каждым годом это получается все хуже и хуже: вот и сейчас мне хочется обнять матушку и прижать к своей груди, крепко-крепко, потому что вижу, как близко к сердцу она принимает все, что со мной происходит. И как огорчается тому, что происходят со мной, по большей части, вещи глупые и недостойные.

— Ма… Скажи, Нэй очень расстроилась?

Инис кусает губу, но не спешит отвечать.

— Она злилась?

Молчание.

— Кричала?

Еще более глубокое молчание.

— Плакала?

— Не гадай понапрасну, Рэй. Я не хочу об этом говорить.

— Но почему? Может быть только одна причина… Ты тоже когда-то…

Зеленые глаза застилает давняя боль.

— Да, я — тоже.

Она поворачивается слишком резко, словно каждое движение причиняет ей боль, но я ловлю ее руку и, сползая с кресла, опускаюсь на колени:

— Прости, пожалуйста… Я не хотел, чтобы ты вспоминала.

— Я не могу забыть, Рэй. Даже если бы хотела. Но я не хочу забывать.

Пальцы Инис мягко, но уверенно высвобождаются из моих, и вдох спустя я остаюсь один. И в библиотеке, и просто. Один.

Восьмой день месяца Первых Гроз

Свободная Ка-Йи

Правило дня: «Враг может обмануть и подставить, но не предать».

«Лоция звездных рек» указывает:

«Неспешный день, полный недоразумений, казусов, неожиданностей.

Лучшее время для исправления содеянных ошибок, ибо боги не вмешиваются: они отдыхают вместе с Ка-Йи. Главное, ничего не потерять, не упустить, не забыть и не запутаться в череде дел и обязанностей, помня, что сюрпризы судьбы — не всегда сладки и приятны, и отвечать за все придется тебе самому».

Антреа, предместье Неари,

утренняя вахта

С первого раза быстро отыскать калитку в изгороди, бесцеремонно увитой плетями диких роз, было невозможно — знаю на собственном опыте. Нет, честно: когда Виг пригласил меня к себе домой, но при этом попросил зайти «с черного хода», я хоть и удивился, но решил, что мне это будет по плечу. Как и любое дело в семнадцать лет, разумеется. А вот оказавшись перед густой зеленой стеной, из которой любопытно и насмешливо таращились на мою растерянность махровые бутоны… Слегка присмирел и поспешил заручиться помощью не только дурной уверенности в себе, но и самого светлого, что у меня есть. Нет, не разума. Своих волос. Конечно, и мозгами раскинуть пришлось, куда ж без этого? Но главным оказалось совсем другое.

Что такое цветы? Растения. Чувствуете глубину? Нет? И я тоже не сразу почувствовал. Рас-те-ни-я. То, что растет. А еще растут звери, рыбы и люди, которые безо всяких сомнений являются живыми существами. Какой вывод можно сделать из этой посылки? Веточки, листочки, цветочки и травинки ничуть не менее живые, чем мы. А значит, умеют запоминать и, что особенно важно, помнить. Благодаря жидкости, текущей внутри них.

Собственно, именно на этом свойстве воды и основана моя наследственная обязанность. Я читаю. Воду. Конечно, в текучем состоянии она не способна сохранить какие-либо сведения более суток, но и этого бывает достаточно. А если заморозить, можно добиться практически «вечного» хранения. Как мне объясняли во время долгого и нудного обучения, вода является одним из самых удивительных веществ в мире. В самом деле, только она может быть жидкой в своем обычном состоянии, твердеть, становясь льдом, и, наконец, невесомо витать меж нами, обращаясь в пар. А поскольку даже самому неумелому магу известно, что проще всего удерживать заклинание в предмете с упорядоченной структурой, то бишь, в кристалле, способность воды становиться таковым упорядоченным не осталась незамеченной. Разумеется, заметить мало: нужно еще и применить обнаруженное свойство с пользой. Ну, для этого нашлись умельцы, которые… И выродили на свет меня. То есть, таких, как я. Читающих воду.

Хотя, если уж быть совершенно искренним и точным, я скорее читаю испарения, а не саму жидкость, причем довольно легко и просто, потому что у меня имеется подходящий для чтения инструмент. Волосы.

Да-да, именно волосы, которые (только не удивляйтесь!) также имеют весьма и весьма упорядоченную структуру. Почти кристаллическую. И при этом обладают свойством впитывать в себя влагу, при этом темнея и скручиваясь локонами. Не у всех, конечно, но могу поклясться: многие замечали за собой описанные изменения во влажном воздухе. Так вот, впитываясь в волосы, пары воды становятся доступными для изучения. Более того: в зависимости от длины и способа укладки волос (косички всяческие или тьма шпилек) можно без особенного напряжения ума и сил узнавать предельно точное и полное значение сведений, принесенных водой. Если вы умеете это делать. Я — умею. Но положа руку на сердце, признаюсь: лучше бы не умел. Потому что одно дело использовать сию способность на благо государства и населяющего его народа, и совсем другое — в свободное от службы время насильно мешать самому себе читать всех и вся.

Так вот, калитку я нашел, воспользовавшись своими талантами. Проще говоря, принюхался. Не скажу только, что розы охотно раскрыли передо мной искомую тайну: до того времени я больше практиковался на чтении тех, кто бегает по земле, а не держится за нее корнями. Пришлось всерьез заняться делом, посвятив изучению цветочных ароматов не менее четверти часа. Хорошо еще, прохожих в тот день на той улочке было негусто, поскольку стоящий столбом парень с закрытыми глазами непременно вызвал бы у соседей Вигера удивление, очень близкое к тревоге…

В каждом из нас есть вода, и довольно приличное количество: даже не беру в расчет кровь, которой можно нацедить целое ведро. Я говорю о другой воде. О воде, которая содержится в тканях нашего тела и поступает наружу, например, в виде пота. Да, чаще всего, когда человек потеет, это чувствуется. Всеми, кто находится вокруг. Правда, далеко не каждый будет заметно «благоухать», особенно если воспользуется душистыми притираниями и настоями. Но самое любопытное: вода испаряется с нашей кожи ВСЕГДА. В любой момент времени. А значит, вокруг нас витает целая книга, каждая из страниц которой — мгновения нашей жизни, старательно сохраненные водой. Нужно только уметь ее читать. Но пар не может висеть в воздухе вечно, не так ли? Он оседает, впитываясь… Во что придется. В одежду. В гобелены, развешанные по стенам комнаты. В… В кусты роз, мимо которых мы ходим каждый день. А те (вот ведь мерзавки!) и не думают расставаться со своей памятью. Мне стоило только различить в ароматном дыхании цветов нотки, свойственные Вигу, и искомое было найдено. Кстати, как я потом догадался, это было одним из небольших экзаменов, проведенных по настоянию Калласа, дабы удостовериться в моей годности для несения службы. Конечно, впрямую никто не сознался, но обижаться задним числом было глупо. А на будущее (чтобы больше не тратить силы зря) я попросту запомнил количество шагов от угла до калитки.

Преодолев искушение легкомысленно украсить себя одной из темно-вишневых розочек, я, не торопясь, но и не замедляя шаг нарочно, плелся по тропинке, ведущей к заднему крыльцу особняка Ра-Кен, в очередной раз мысленно отчитывая своего друга за пренебрежение к безопасности.

Ни стражи, ни тяжелых магических засовов — ну куда это годится? Можно сказать, одно из первых государственных лиц, и совершенно не заботится о своей жизни, когда даже у такого оболтуса, как я, имеются личные телохранители… Помню, по этому поводу мы когда-то повздорили до такой степени, что подрались. Кстати, именно в тот раз я впервые убедился: если Виг и чуть слабее меня, то в изворотливости и фантазии заметно превосходит. Достаточно сказать, что по количеству трещин в собственных костях победу одержал я, тогда как Ра-Кен, уже бывший тогда ре-амитером, по большей части отделался растяжениями связок. А потом… Потом мы залечивали раны. Вместе. В одной комнате. Под замком. Потому что Каллас справедливо рассудил: либо мы все же найдем общий язык, либо окончательно прибьем друг друга, и проблемы, связанные с нашей ссорой, исчезнут сами собой. Так оно и вышло. Мы помирились. И пообещали никогда больше не учить друг друга жить.

Несколько лет спустя я начал понимать, почему Виг настойчиво отказывался от охраны. Одобрить его желание так и не могу до сих пор, но понимаю. Наверное, сам бы так поступил. В схожих обстоятельствах…

Все сколько-нибудь значимые государственные должности в Антрее — наследственные. В следовании этой традиции есть и положительные, и отрицательные стороны, но как мне лично думается, положительных гораздо больше. Судите сами: если твои предки знали, что век спустя их место в кабинете займет прямой потомок, а за ним последует еще несколько поколений, вряд ли даже у самого тупого служаки возникла бы мысль нагадить собственным внукам. Нет, конечно, исключения случаются, и весьма печальные, но с ними борются. Вполне успешно. Назначая способных помощников. Впрочем, если следить за здоровьем крови и прилагать должные усилия к обучению юных умов, то с каждым новым поколением наследственного умения будет только прибавляться. В самом деле, ведь даже охотничьих собак выращивают, скрещивая особей с нужными качествами и следя за чистотой породы. Чем же люди хуже собак?

Так вот, отец Вигера (и дед, и прадед) тоже служил в Городской страже в высоких чинах. И неудивительно, что сыну передалась отцовская хватка в такой мере, что вскоре после первого назначения стало ясно: юноша пойдет в гору. Подъему, что характерно, никто и не стал мешать. По очень простой причине: если находится ломовая лошадь, на которую можно взвалить основную тяжесть дел, всем остальным безопаснее и спокойнее отойти в сторону. Так и сделали, быстренько подняв звание Вига до ре-амитера. Примерно в то же время Ра-Кен встретил свою любовь…

Они были счастливы, но очень недолго. И не полностью, потому что, как высокопоставленному офицеру, Вигеру полагалось денно и нощно находиться под неусыпной охраной. А пара-тройка гвардейцев в спальне не способствует проявлению нежности между супругами, верно? Тем более что от беды стражники защитить не смогли.

После рождения Лелии Ланна очень ослабла и в какой-то из дней подхватила простуду, завершившуюся смертью, как ни старались лекари и маги. И похоронив любимую, Виг ледяным тоном заявил, что не нуждается в охране. Никогда больше не будет нуждаться. Не знаю, какие доводы он привел королеве и своему непосредственному начальнику, но требование было удовлетворено: ни одного стражника в доме Ра-Кен не осталось. Зато… Осталось недоумение. Мое. Надолго осталось.

Честное слово, я бы согласился даже на то, чтобы вокруг моей кровати стояли сотни любопытствующих, лишь бы… Лишь бы рядом со мной была Наис.

— Ур-р-р-р-р! — тихо, но серьезно донеслось снизу.

Лобастая голова, крупные темные бусины глаз, скрытые длинные челкой — как они вообще что-то видят, ума не приложу. Белая шерсть, длина каждой пряди которой составляет не менее локтя, покрывает мускулистое тело, скрадывая пропорции и создавая обманчивое впечатление увальня и игрушки. Очень большой игрушки.

— Привет.

Кожаная заплатка мокрого носа сморщилась, принюхиваясь, и я снова удостоился недовольно рычания.

— Кота учуял? Так это твой знакомый.

Фырканье, свидетельствующее о том, что собаки вполне понимают человеческий язык.

— Ну что, Бруш? Будем здороваться или как?

Миг промедления, и мохнатые передние лапы ложатся мне на плечи, а шершавый язык мочалкой довольно проходится по моему лицу.

Вообще-то, дассийские овчарки — свирепые звери, и мой знакомец без зазрения совести слопал бы любого нарушителя границ, если бы почувствовал в нем угрозу. Собственно, и меня мог бы покалечить, хотя и появился в этом доме исключительно моими усилиями: я даже сам выбирал щенка. Из нового помета маминых питомцев. Вигер соглашаться на такого «охранника» не хотел, но Лелия — тогда еще чудный карапуз полутора лет от роду — так радостно заверещала и вцепилась в мохнатый комок, что ре-амитер вздохнул и уступил. Мне и своей дочери. Но несмотря на нашу дружбу, я настоял, чтобы из всех обитателей особняка Ра-Кен «своими» Бруш считал только Вига и Лелию, чего и добились путем тщательных тренировок. Так что, можно было быть спокойным хотя бы на этот счет.

— Ну ладно, будет уже… Ты стал слишком тяжелым, чтобы виснуть на мне, Бруш. Ну-ка, слезай!

Пес выполнил мою просьбу, но только потому, что она была высказана предельно вежливо и ласково: любая агрессивная нотка расценивалась, как приказ к атаке.

— Ты уже вернулся в город?

Удивленно расширенные глаза на заспанном лице. Опять полночи не ложился? Мне что ли следить за его своевременным отправлением в постельку? Вот еще!

— Захотел и вернулся. Не имею права?

Вигер качнул головой, поправляя наспех накинутый домашний камзол:

— Имеешь. С тобой все в порядке?

— А ты как думаешь?

Бруш, донельзя обрадованный тем, что его хозяин вышел в сад, занял место у ног ре-амитера, изо всех собачьих сил изображая верность и преданность.

— Выглядишь вроде хорошо. А чувствуешь?

Вопрос был с подтекстом. Очень глубоким. Дело в том, что мой внешний вид совершенно никоим образом не соотносится с моим внутренним самочувствием. Доходит до смешного, кстати: после самого тяжелого перепоя свежести и румянцу моих щек может позавидовать любая придворная красотка. А лучше всего работается, когда со стороны глядя на меня можно подумать: доходяга, еще минута, и свалится без сил и сознания.

Я улыбнулся:

— Не очень. Но к работе это не имеет никакого отношения.

Виг помрачнел.

— Опять?

— Ерунда. Не обращай внимания.

— Не ерунда! Пойдем-ка в дом. А ты, — недвусмысленный приказ собаке, — оставайся здесь. И не ворчи! Схожу с тобой на прогулку, обязательно схожу! Только позже.

Пес, вынудивший хозяина на щедрое обещание, вильнул хвостом, исчезая в кустах, а я последовал за Вигом в «летнюю» гостиную — комнату, одна из стен которой раздвигалась наподобие ширмы, соединяя дом и сад в единое целое. Очень мило, кстати: нужно будет так оборудовать собственный дом. Когда Наис в него переберется. ЕслиНаис в него переберется…

Вигер принес с кухни ковшичек и разлил по чашкам ароматную темную жидкость. Не скажу, что мне нравится вкус авака — зерен южного кустарника, которые собирают, обжаривают, мелко перемалывают и варят в кипящей воде, но считается, что сие зелье дарит бодрость духу и телу, а спорить с мнением общества мало кому с руки. Вот и я давлюсь и кривлюсь, но пью. А мой друг, напротив, находит в поглощении этой гадости настоящее удовольствие.

— Так почему ты вернулся раньше срока?

— Подумаешь, раньше! Всего на один день.

— Который ты должен был с пользой провести на природе, — строго подытожил Виг.

— С пользой, без пользы… У меня вся эта природа уже знаешь, где стоит? Под самым горлом. Надоело.

— Ты не помирился с Наис?

— А почему я должен был…

Внезапная догадка заставила меня оборвать фразу на середине. Неужели?

— Ты ей сказал?

— О чем? — Вигер пытается идти на попятный, но слишком поздно.

— Обо всем! Сгустил краски, признавайся? Иначе Нэй не приехала бы.

Обрадованное переспрашивание:

— Так она все-таки приезжала?

— Да!

— И чем же ты недоволен?

— Всем!

На всякий случай Виг переползает по стулу в сторону, чуть более удаленную от того места, до которого я могу дотянуться.

— Я думал…

— Правда? И как долго?

— Рэй, в самом деле… Это был такой чудный момент для примирения!

— Да уж, чудный.

— Разве нет? Любящая жена, поспешившая к недомогающему мужу — чем не сюжет для сказки со счастливым финалом?

— Сказка…

Я опрокинул в рот все содержимое чашки, чтобы вкусом авака забить горечь мыслей. Хотя бы на несколько минут.

Вигер присматривался ко мне с опаской, причем боялся, как предполагаю, больше не за целостность собственной челюсти, а за мое душевное равновесие.

— Случилось что-то плохое?

— Да.

Лаконичность ответа моего друга не удовлетворила:

— Что именно?

— Неважно.

— Рэй, посмотри на меня, пожалуйста!

Я нехотя поднял глаза, встречая серый и мягкий, как пепел, взгляд.

— Что случилось?

— Да так… Безделица одна.

— Безделица тебя бы не огорчила, — разумно заключил Виг. — Учти, я не отстану, пока не узнаю достаточно, чтобы…

— Чтобы натворить еще больших бед? Знаю.

— Рэй, да что стряслось?

— Сказано же: безделица! Она должна была произойти. Однажды. Но я рассчитывал, что все случится несколько позже, чем случилось.

Я вышел на террасу и оперся об ажурную решетку ограждения.

— Все плохо, да? — Робкий вопрос.

— Угу.

— Послушай… Извини. Я не хотел.

— Знаю.

Ладонь Вига неуверенно легла на мое плечо.

— Понимаешь, мне… Я так не могу.

— Как?

— Когда я смотрю на тебя и Наис, я всегда вспоминаю Ланну и то, как мы были счастливы.

— И хочешь осчастливить нас?

— Ну… Вроде того.

Я повернулся к Вигеру лицом.

— Не надо, хорошо?

— Извини, — он огорченно опустил глаза.

— Я никого не виню, пойми. Мне нужно было совсем немножко времени, чтобы… А, да о чем теперь говорить!

— Рэй…

— Все, забыли. Собственно, я пришел к тебе по делу.

— А именно?

— Во-первых, хотел спросить, завершено ли дознание по поводу пожара.

— Завершено, — кивнул Вигер. — Я распоряжусь, чтобы тебе предоставили отчет.

— Если можно, прямо сегодня: я собираюсь заглянуть в Приют.

— Договорились. Что-то еще?

— Во-вторых, хочу узнать, кто занимался делом тех детей, с рынка.

— Как и полагается, Служба опеки.

— А конкретно?

— Dan Рагин.

Старый приятель отца? Замечательно: не будет проблем с расспросами.

— Тогда отправлюсь прямо к нему.

— Ты, в самом деле, чувствуешь себя хорошо?

Все никак не хочет поверить в мое душевное здоровье. Правильно, кстати, делает: на душе у меня самые настоящие сумерки. То есть, наиболее подходящее состояние для работы.

— Не беспокойся. Все хорошо.

— Дядя Рэй!

Счастливая рожица, до боли напоминающее лицо ре-амитера. Кулачки, протирающие сонные глаза. Кружевная рубашка, на локоть длиннее, чем рост шестилетней девочки.

Подхватываю Лелию на руки:

— Привет, муха! Как поживаешь?

— Ой, а мне три дня из дому запрещают выходить, — тут же начинает охотно ябедничать ребенок. — И все время в постели велят лежать. А я не хочу! Я хочу гулять!

— Но, наверное, есть причина, не так ли?

Девочка обиженно шмыгает носом:

— А я папе говорила, а он не верит!

— Во что?

— Я совсем-совсем здоровая!

— Правда? Гляди, муха, только не ври: ты же знаешь, я лгунишку сразу вижу!

— Я не вру!

Капризуля надувает губки и одновременно заискивающе смотрит мне в глаза.

— Именно, что врешь, — вздыхает Вигер.

— Не вру! — Горячо возражает Лелия, а потом шепчет мне на ухо, тщетно надеясь, что ее просьба останется тайной для отца: — Скажи ему, дядя Рэй… Я же здоровая… Ну, почти совсем уже!

— Хорошо, скажу.

Опускаю ребенка на пол.

— Она, похоже, поправилась. В любом случае, прогулка на свежем воздухе не помешает. И, знаешь что… Может, отправишь ее за город? Моя мама будет просто счастлива принять у себя эту юную daneke.

Виг хмурится:

— Уверен?

— Вполне. Инис любит детей. И уж совершенно точно, не позволяет им болеть, по себе знаю!

Антреа, Медный квартал,

начало дневной вахты

Хорошо, что отряженный для моей доставки в город мамин работник согласился отвезти Микиса в особняк Торис: представляю, как бы я смотрелся с котом под мышкой, направляясь в присутственное место!

Служба опеки, некогда многочисленная и жизненно необходимая, на моей памяти переживала не лучшие времена. По крайней мере, большим трехэтажным строением ей пришлось поделиться с Таможенным корпусом, а потом и вовсе съехать в одну из внутридворовых пристроек, благо архив с отчетами о появлении в пределах Антреи незваных пришельцев медленно, но верно уменьшался в размерах ввиду того, что количество пришельцев тоже не стремилось к росту. Точнее говоря, если раз в полгода кто и решался сменить место обитания, выбрав в качестве конечного адреса мой город, можно считать, Служба была обеспечена работой. Хоть какой-то. А все остальное время пяток пожилых мужчин и женщин, уныло ожидающих права уйти на заслуженный и долгожданный отдых, искал другие способы для развлечения. Конечно, молодое пополнение периодически появлялось в этих стенах, но подолгу не задерживалось: кому охота дышать пылью канувших в забвение событий, если можно с тем же успехом располагаться в чистеньком и светлом кабинете Таможни или Городской стражи? Правильно, дураков нет.

Dan Рагин, помнивший меня еще несмышленым мальчуганом (правда, злые языки утверждают, что с тех пор в отношении разума я ничуть и не изменился), кряхтел всего лишь две минуты, доставая отчет, благо последний покоился на самом верху стопки пыльных папок. Еще минуту с половиной мне пришлось ждать, пока старческий взгляд отыщет в строчках дрожащих букв имя и прочие сведения о лице, принявшем участие в судьбе вновь прибывших переселенцев. Но если вы думаете, что сразу после этого я покинул архивную комнату, то глубоко заблуждаетесь: меня продержали в продавленном кресле еще с четверть часа разговоры о погоде и самочувствии, равно моем и моей матушки. И только целиком и полностью закончив нудный церемониал, в благородном обществе полагающийся непременным, мне удалось вырваться на свободу. Относительную, разумеется: как можно считать себя свободным, если знаешь, что три пары глаз следят за тобой каждое мгновение?

И почему Вигер не смог привыкнуть к охране? У меня-то получилось. Правда, не сразу и не без труда, но я примирился с наличием телохранителей, а они… Надеюсь, со мной. Нет, вру: не примирились. Даже Баллиг в глубине души вечно мной недоволен, что уж говорить об остальных? А ведь я не позволяю себе многого: так, пошучиваю иногда. Да и то, в последние годы делаю это все реже и реже. Старею, наверное. Глядишь, еще пара лет, и вовсе перестану причинять беспокойство своим охранникам. Буду тихо и мирно ходить на службу, высиживая вахты от колокола до колокола, буду старательно составлять скучные отчеты и писать редкие протоколы, буду… Покрываться плесенью буду, в общем. А что, живой пример прямо перед глазами: старина Калли. Кажется, совсем недавно был сорванцом, а сейчас — руины прежней роскоши. Впрочем, в отличие от меня dan Советник обременен проблемами по самое горлышко, потому и не успевает заботиться о себе любимом должным образом. И не женился до сих пор… Правда, у него столько двоюродных племянников, что найдется, кому наследовать семейное дело. А что делать мне? И надо ли что-то делать?..

Та-а-а-ак, это здесь. Как следует из справки, выданной Рагином, девочку и малыша взял на попечение состоятельный купец, происходящий из рода, с самого основания Антреи занимающегося поставками в Западный Шем красной меди из собственных рудников на северном побережье Мертвого озера. Dan Сойнер.

Солидный домик, сразу выдающий зажиточность его хозяина. И ведь наверняка все заработано праведным трудом. Садика перед парадным входом нет, но у заднего крыльца, скорее всего, имеются несколько клумб и лужайка. А как вы думали? Обширными участками земли в городе наделены только уважаемые люди. В смысле, из уважаемых семей. Я и сам ючусь в особняке, который не может похвастать парком. Да и зачем? Захочу посмотреть на траву, всегда могу съездить к матушке. Хотя и ездить не надо — достаточно до Приюта доплестись. Кстати, туда я и пойду, но несколько позже. Когда закончу дела в этом месте.

Кованые решетки на окнах первого этажа. Массивные ставни, сейчас, разумеется, распахнутые навстречу весеннему теплу, потому что иначе прогнать сырость из каменных стен можно только путем неуемного сжигания дров, а никакой уважающий себя купец не станет разбрасываться деньгами, когда можно малость исхитриться и воспользоваться дармовщиной.

Каменная кладка цоколя выбелена. Ну надо же! Он еще и модничает? Однако… Хотя, добрая половина домов в Антрее сейчас страдает от всеобщего помешательства на идее оформления внешнего вида жилища, родившейся в воспаленном мозгу придворного художника. Правда, у меня есть основания полагать, что побелка нижних этажей извне была на руку daneke Маре Виттани, которая содержит прачечные по всему городу: уж сколько раз сам заполучал на одежду белую липкую пыль и ругался, на чем свет стоит. Может, намекнуть Калли, чтобы принял меры? Хм. Нет, не буду. Если учесть, что Мара имеет привычку его навещать по делу и без оного, можно пойти дальше и предположить, что сие модное веяние организовано никем иным, как Калласом Ра-Дьеном. А это уже выгодно мне, потому что самые щедрые пожертвования я получаю из его рук. Ай, как все славно складывается!

Брякнув бронзовым кольцом о дверь, я терпеливо дожидался, пока мне отворят.

Появившийся на пороге мужчина не походил на состоятельного купца ни возрастом, ни поведением, а больше всего напоминал мелкого служку: тот же масляный бегающий взгляд, те же потные ладони, торопливо отирающиеся о полы камзола, те же услужливо согнутые плечи. Вот только чего он боится?

Капельки пота, выступившие у корней волос, подсказали: отвлекся от ведения хозяйства и теперь ожидает выволочки. От меня, что ли? Я чужих слуг воспитывать не собираюсь.

— Скажите, милейший, может ли dan Сойнер меня сейчас принять?

— Видите ли… — начал юлить служка, но я отодвинул его в сторону и переступил порог дома, потому что… Меня позвал знакомый аромат.

Они были повсюду: на столах, на подоконниках, на полу. В кадках, вазах и ящиках. Лилии. Всевозможных цветов и размеров. Благоухающие, как сад, в котором, по поверью жителей Южного Шема, самые благочестивые из нас окажутся после смерти.

— Dan Сойнер сейчас отсутствует, но если вы соблаговолите назвать мне свое имя, я непременно доложу… — прогнусили где-то за спиной.

— Доложите, что Рэйден Ра-Гро хотел его видеть.

Сзади мгновенно умолкли, но все же осторожно осведомились:

— А какое дело привело вас, светлый dan? Возможно, я мог бы оказаться полезным и…

— Пожалуй.

Я погладил острые стрелки листьев ближайшего ко мне букета.

— Скажите-ка, милейший, как поживает девочка, которую, согласно разрешению Службы опеки, забрал ваш хозяин? Я могу ее видеть?

— О, не извольте беспокоиться, светлый dan! С ней все просто замечательно!

— А как младенчик?

— Для него найдена лучшая кормилица, какая только есть в Антрее! — Без малейшей запинки и раздумий сообщил служка.

— И где же он сейчас находится?

— О, dan Сойнер отвез детей за город, чтобы они окрепли на свежем деревенском воздухе.

Похвально, конечно, но…

— А сам dan? Он с ними?

— Разумеется! Как же можно было оставить таких чудных малышей без присмотра! Конечно, он поехал убедиться, что их устроят самым лучшим образом!

— Хорошо… Что ж, не буду больше отнимать у вас время, милейший. Возвращайтесь к исполнению своих обязанностей. Но попрошу передать хозяину, что еще зайду: убедиться в своих предположениях, — я многозначительно сдвинул брови и, немного подумав, туманно добавил: — Во избежание.

— Разумеется, светлый dan! Не извольте беспокоиться, светлый dan! Я сразу же сообщу о вашем визите и…

Конечно, он был рад выставить меня за дверь, тем более, я не особенно и упирался, потому что заполучил тему для размышлений. Серьезную тему.

Во-первых, лилии. Ни для кого в Антрее не секрет, что аромат цветущих лилий способен помешать наследнику рода Ра-Гро исполнять свои непосредственные обязанности по выявлению опасных чужаков. Конечно, это полная чушь, распространенная в незапамятные времена кем-то из предков Калласа с целью придать горожанам необоснованную уверенность в наличии хоть какой-нибудь управы на Стража. На самом деле, я обожаю эти цветы. До самозабвения. И в поместье матушкой разбита целая клумба, защищенная стеклянными стенками от ветров и холодных туманов. Клумба с лилиями, белыми, розовыми и лиловыми. Их аромат кружит голову и заставляет разум отступить в тень, выпуская на первый план чувства. Их аромат напоминает мне о Наис, такой же гордой и стремительной, как строгие лепестки. Такой же нежной, как бархатные шапочки тычинок. Такой же соблазнительной и страстной, как россыпь пятнышек в глубине цветочной чашечки… Спросите, откуда я могу знать все это, если так и не заполучил жену в собственную постель? Есть способы, и я ими пользуюсь. За неимением других…

Впрочем, я и не стал задерживаться более в доме купца, потому что вспомнил о супруге и нашем последнем расставании. Но все же море лилий наводило на подозрение: от меня что-то хотели скрыть. Конечно, маловероятно, что Сойнер ожидал моего визита, хотя… Хотя, хотя. Есть у меня дурацкое качество интересоваться состоянием дел своих подопечных, пусть даже недолго находящихся в моем ведении. Но если придерживаться такого объяснения, стоит заподозрить купца в намерении преступить главный закон Антреи: нанести ущерб жизни и здоровью ее жителей. Слишком опасный вывод, торопиться с которым нельзя.

Можно было расспросить служку поподробнее, вот только… Это не имело смысла и являлось второй причиной моих размышлений.

Весь короткий разговор мой собеседник был не в себе. Частично. Не в той мере, которая позволила бы считать его сумасшедшим на законных основаниях, и не в той, что свидетельствует о смятении чувств в присутствии реальной угрозы. Служка был, как бы выразиться точнее? Словно зачарован. Сначала он вел себя вполне обычно, но услышав мое имя, стал на порядок благожелательнее, и вовсе не из-за испуга. Словно что-то внутри или снаружи велело: ублажи гостя. Он и ублажил. Как умел, то бишь, радостно и охотно ответил на заданные вопросы. Странно… Возможно, магия имела место, но об этом лучше спрашивать людей сведущих: того же Олли привести и заставить чуток поработать. По своему же роду деятельности я не почувствовал ничего, ровным счетом. Кроме настоятельного желания треснуть служку по голове и прогнать из гнусавого голоса заученный дурман.

Что это означает? Dan Сойнер обладает замечательным даром убеждения и умеет подчинять своих слуг? Не исключено. Но это еще не преступление. Ладно, разберусь потом, позже. И других дел по горло.

Квартал Линт, королевский Приют Немощных Духом,

третья четверть дневной вахты

— Олли, радость моя веснушчатая, ау!

Ни ответа, ни привета. И где же шастает мой многомудрый приятель в разгар дневной вахты? Ни в лаборатории, ни в парке у любимого огородика его нет. Непонятушки-перепрятушки. Что ж, если никто не в состоянии развеять мою тоску приятной беседой, придется самому себя чем-нибудь занять. Например, чтением бумаг, уже дожидающихся меня на столе в кабинете.

Хорошо, что горел Старый флигель: если бы огонь добрался до единственно дорогого мне помещения в Приюте, я бы горько плакал. То есть, плакал бы от едкого дыма, в котором исчезли бы записи и заметки моих предков.

Конечно, копии имеются и в поместье, но здесь они, так сказать, чуть больше упорядочены, чем там. А если признаться совсем уж честно, библиотека в доме на Лунной излучине моими стараниями приведена в удручающе запутанное состояние. Для всех остальных, разумеется, а не для меня: я-то могу найти в хаосе книг и свитков все, что мне заблагорассудится. Потому что сам это «потерял». Так вот, в Приюте мое влияние на существующий порядок чувствуется не меньше, но поскольку необходимыми к прочтению являются только отдельно взятые литературные шедевры дедушек и прадедушек, они обычно лежат в одном и том же месте, что несказанно удобно.

Мой уютный родной кабинетик! Как давно мы с тобой не встречались! А кстати, как давно? Последний визит — на пепелище — не в счет, а до того… Да, больше двух недель не появлялся по месту семейной службы. Стыдно. Надо наверстывать упущенное. И пыль смахнуть с мебели не мешало бы…

Семь шагов в длину, четыре шага в ширину — вполне довольно места для работы. Помещается продолговатый стол, верх которого обтянут изрядно полысевшим сукном, отмеченным на всем своем протяжении прожженными дырочками (это мой другой прадед, Вокен, курил трубку, а со времени его упокоения никто не удосужился обновить тканевую обивку, находящуюся на грани рассыпания прахом).

Помещаются два кресла с кожаными подушками сидений и спинок, с удобными подлокотниками, но скрипящие так натужно, что, опускаясь в них, всякий раз боишься, что шаткое сооружение развалится прямо под твоей задницей.

Помещаются книжные шкафы, за плотно прикрытыми створками одного из которых я прячу вовсе не книги, а кое-что другое, булькающее. Олден пытался отвадить меня от этой привычки, но добился только противоположного результата: количество бутылок выросло вдвое против первоначального. Правда, я с тех пор к ним так и не притронулся, но принцип был соблюден.

Выщербленные паркетины удачно скрывают свое плачевное состояние под ворсистым ковром, заглушающим шаги и за то люто мной ненавидимым. Но расстаться с подарком мамы папе не считаю возможным, потому смирился с тем, чтобы садиться за стол всегда лицом к двери.

Окон два, узкие и расположенные так близко друг к другу, что могут сойти за одно, не слишком большое. Раскрою-ка их и впущу в свою обитель хоть немного весенней свежести… Хо-ро-шо! На самом деле. Теперь можно плюхнуться в любимое кресло, закинуть ноги на стол и разложить на коленях листы бумаги из любезно присланной Вигером папки.

«Акт осмотра и выявления причин возгорания». Любопытно, выявили или нет?

«Дня шестого месяца Первых Гроз года 435 от основания Антреи произведено дознание касательно возникновения огня в непредусмотренном для сего действа месте, а именно, в помещении жилого назначения, являющимся частью строений, принадлежащим королевскому Приюту Немощных Духом, в пределах поименованного Старого флигеля.»

Кажется, я догадываюсь, кто занимался дознанием. Но любая догадка должна быть подтверждена, иначе останется таковой на веки вечные. Что у нас с личной печатью дознавателя? Так и думал, dan Хаммис. Или dan «Нытик», как его обычно называют и за глаза, и в глаза. Ну и удружил ты мне, Виг, направив самого скучного из своих подчиненных в мою вотчину… Нет, сердиться не буду: мало ли каких дел накопилось на столах у других дознавателей? И уж больше чем уверен, те дела (в отличие от моего) прямиком затрагивали чью-нибудь жизнь или смерть, а не требовали всего лишь порыться в кучке углей.

Ладно, буду надеяться, что Хаммису удалось справиться с непреходящим стремлением всегда и всюду следовать инструкциям, и крохи полезной информации отыщутся даже в этом… скудном, кстати, отчете: два листочка на все про все. Экономим бумагу? Неужели обитатели Острова настолько обеднели? Замолвить, что ли, словечко перед Калласом? Пусть пришлет им от широты души несколько подвод с бумажными кипами. И ведь пришлет, гад: потому что не за себя буду просить. Если б за себя, дождался бы только дождя осенью, и то, прибегая к денным и нощным молениям небожителю, ответственному за пролитие влаги на землю.

«Очаг возгорания предположительно находился в последней трети коридора первого этажа, и причиной возникновения огня явилось пролитое из светильника и воспламенившееся масло».

Гениально. Вот тебя, Хаммис, я точно расцелую — во все места, до которых смогу добраться, причем в присутствии всех твоих сослуживцев и непосредственного начальника. Пролитое масло! А что же еще? Посреди коридора разводили костер, что ли? Ох…

«Установленная согласно показаниям свидетелей и последующему исследованию воздушных потоков большая задымленность возникла предположительно по причине возгорания плохо очищенного масла, так называемого «хиши», и объясняется большим пятном пролития».

Плохо очищенное? «Хиши»? Положим, для любого стороннего наблюдателя этот факт остался бы незаметным, но для меня… В светильниках Приюта используется совсем другое масло, высшей степени очистки, совершенно не чадящее. Значит, имел место поджог. Ай, как нехорошо… Придется посмотреть самому.

Вопреки ожиданиям, «пепелище» оказалось не таким уж страшным на вид. Совсем не страшным. Серьезно пострадали только панели из роммийского дуба, но я давно уже собирался поменять их на что-то более привлекательное, чем мрачная тяжеловесность.

Последняя треть коридора — что у меня там? А ничего. Маленькая площадка наподобие алькова. Самое забавное, в нее редко кто заходил, поскольку делать там совершенно нечего: ни столика, ни стульев, ни прочих предметов интерьера. Одна только картина на стене. Картина…

Холст, разумеется, не пережил свидания с огнем: слой краски расплавился, стек и сгорел. Ну и ладно, невелика потеря. Хотя… А что было-то изображено? Кажется, чей-то портрет, но чей? Хоть убей, не помню. И ни одной подробности из памяти не извлечь. Может, и надо было приглядываться внимательнее, но эта часть коридора никогда не пользовалась популярностью среди меня. Собственно, Старый флигель можно было бы смело закрыть на замок, если бы Привидение напрочь не отказывалась жить в другом месте, нежели в сих старых и сырых стенах.

Ага. Вот и первое подтверждение: сырых. Вы когда-нибудь пробовали разводить костер из дубовых поленьев? А из влажных дубовых поленьев? Сколько же масла пришлось вылить злоумышленнику, чтобы заставить вечно сырое дерево загореться? Не один кувшин, полагаю. Или он пользовался флягами? А может быть… Еще и магией.

Я подошел к одному из горелых пятен и коснулся пальцами деревянной панели за пределами черноты. Сухо, разумеется. Хотя бы по той простой причине, что тушение пожара исполнялось Олли именно с применением «вытяжки». Но сдается мне, что и поджигатель был снабжен магическим подспорьем в своем нелегком деле. А высушивание уничтожило все следы, которые я мог бы прочесть. Хм. Хм. Хм.

Ловушка была расставлена на меня? Но зачем? Не вижу причин. Ни одной. Да, в былые времена Стражи Антреи представляли собой грозную силу и оказывали огромное влияние на королевскую политику, но сейчас… Уже при моем отце услугами рода Ра-Гро практически не пользовались. Особыми услугами, имею в виду. Поэтому и приходится заниматься не своим делом, помогая Калли в его торговых операциях, чтобы хоть чем-то оправдать средства, идущие на содержание Приюта, да нести самые обычные вахты в порту. Во мне очень мало толка. Да, могу учинить заварушку в пределах собственной извращенной фантазии, но не более. Да, имею право убивать без объяснения причин, но… Когда я пользовался этим правом? В сущности, я вполне безобиден. И все же кому-то понадобилось под покровом сумерек пробираться в Приют, поливать стены маслом, предварительно «подсушив» дерево, и устраивать пожар с целью… Сжечь старую и всеми забытую картину?

Да, обугленных панелей больше всего именно в алькове, который Хаммис вежливо, но неконкретно обозвал «последней третью коридора». Что же было изображено на полотне? Точнее, кто был изображен?

— Dan Смотритель, — тихо позвали сзади.

— М-м-м?

— Вы того, не серчайте шибко…

Я повернулся и задрал подбородок, чтобы иметь возможность рассмотреть виноватую мину на лице Сеппина.

Да, задрать. Потому что деревянщик, волей судьбы оказавшийся обитателем Приюта и моим подопечным, ростом превосходил меня почти на две головы.

Здоровенный детина с кротким нравом, этот мужчина, являющийся моим ровесником, прибыл в Антрею не просто так, а по приглашению кого-то из вельмож, потому что считался (и вполне заслуженно) очень хорошим мастером по работе с деревом. Разумеется, прибыл не один, а вместе с семьей — женой и озорными близняшками десяти лет на двоих. Но поскольку пребывание в городе должно было затянуться на несколько месяцев, а то и поболе, Сеппин предстал пред мои светлые очи. А я без сомнений и колебаний (которыми по поводу своей наследственной особенности просто не страдаю) обнаружил в нем склонность к «водяному безумию».

Это стало трагедией. Как для семьи, так и для нанимателя, поскольку из рук сумасшедшего в Антрее запрещено принимать всякие поделки: слишком сильно суеверие, что можно заразиться, даже дыша одним воздухом с несчастным. Возможно, оно не лишено оснований, но я-то знаю, что за все столетия внимательнейших наблюдений подобных случаев выявлено не было, следовательно, риск очень мал. Можно сказать, ничтожен… В общем и целом, парень и его близкие были потрясены. А потом… Честно скажу, я проникся к Сеппину огромным уважением, потому что деревянщик вместо того, чтобы возвращаться назад (не в последнюю очередь в силу того, что хозяйство и мастерская за пределами Антреи уже были проданы, и семья собиралась осесть в нашем городе), потратил все дни и ночи до первых признаков проявления «водяного безумия» на выполнение заказов. Трудился как оглашенный, но все-таки успел сделать достаточно и обеспечить жене и детям несколько безбедных лет жизни. А я, находясь под впечатлением от сего благородного поступка, выхлопотал у королевы содержание для семьи Сеппина. Пусть не слишком щедрое, но достойное. К тому же, заимев в Приюте собственного деревянщика, можно было существенно сократить расходы на починку мебели, оконных рам и прочей деревянной утвари, обновлять которую в ближайшие годы никто все равно не стал бы. Ну да, практический подход к жизни, и что? Он не мешает мне по заслугам оценивать чужие качества, равно замечательные и дурные…

— Почему ты решил, что я сержусь?

Сеппин засопел, смешно хмуря пушистые светлые брови. Не знаю, из какой провинции Западного Шема он был родом, но цветом волос мог бы поспорить с яркостью недавней побелки цокольных этажей. Может, выгорел на солнце, может, все его предки отличались подобной «белизной». В любом случае, выглядел великан трогательно и безобидно, но в тот знаменательный вечер, когда я пришел, чтобы в очередной раз проверить, насколько близко столяр подошел к своему пределу, моим глазам предстало совсем иное зрелище.

Грубоватые черты широкого лица своим видом вызывали только одно определение: задеревеневшие. А вот глаза, в обычное время светло-голубые, казались черными из-за расширенных до опасных размеров зрачков, мечущихся из одной стороны в другую, причем не всегда слаженно. Собственно, это и есть один из признаков «водяного безумия»: потеря контроля над глазами. Причем, заболевший зрения не теряет, но оно становится весьма своеобразным — фокусируется только на предмете, представляющемся воспаленному сознанию угрозой. Разумеется, переступив порог комнаты, таковым предметом стал я.

Не смогу сказать точно, сколько минут или часов потребовалось, чтобы уговорить Сеппина оставить в покое стамеску, сжатую до белизны напряженными пальцами. Помню, я только на нее и смотрел, а сам все думал: пора вынимать шпагу из ножен, или можно еще несколько вдохов избегать кровопролития. Силы были неравны с самого начала, но вовсе не в том смысле, каковой может привидеться вам.

Да, за моей спиной стояли трое телохранителей. Да, они готовы были закрыть меня от опасности, но только закрыть. И решение, и удар — все лежало на моей совести. Стража защищает меня от покушений и прочих случаев, способных нанести увечья, но не имеет права вмешиваться в мою работу. Под страхом наказания, и очень сурового. Дело в том, что сейчас любой человек, чье «безумие» установлено, без долгих проволочек переводится в разряд тех граждан Антреи, которые подпадают под королевскую опеку, а значит, любое нанесение им вреда рассматривается, как преступление против престола. И мои телохранители исключения из себя не представляют: стоит им хотя бы кончиком клинка зацепить… Да о чем я говорю?! Даже ударить кулаком — тюремного заключения не избежать. Дурацкие правила? Не спорю. Но правила прежде всего ДОЛЖНЫ БЫТЬ, иначе моя служба превращалась бы в настоящий произвол.

Так что, дурки неприкосновенны. Для всех, кроме меня. И в принципе, это справедливо: кто ж виноват, что один человек живет и здравствует, а другой от глотка воды теряет голову? Никто. И поэтому я отправляюсь в бой один. Всегда один.

Сеппин мог меня смять без особого труда. Правда, стамеска перед этим завязла бы в теле Баллига, моем «панцире», а поскольку на кулачках шансов выиграть не было, в тот приснопамятный вечер деревянщик легко мог найти упокоение от поцелуя моей шпаги. Но не нашел. Потому что я, если честно признаться, немного струсил.

Не люблю драться насмерть. Пьяные потасовки не в счет: это всего лишь отдохновение души и тела. А вот когда в ход идет острая сталь… Не люблю. Умею, не испытываю особых сердечных мук и других неприятных ощущений при виде пролившейся крови, но ненавижу. Еще в детстве отец рассказывал, что убивать себе подобных следует только в том случае, если иного выхода нет. Например, когда тебе самому грозит смертельная опасность — тогда просто не стоит раздумывать. Но если ситуация «заморожена», нужно приложить все силы, чтобы заставить ее таять в нужном направлении.

Я читал все оттенки чувств, наполняющих деревянщика в те минуты. Ощущал его боль и отчаяние, как свои собственные. Терялся вместе с ним в круговерти образов, поменявшихся местами и исказивших настоящее до неузнаваемости. Но, как в большинстве болезней можно найти путь к исцелению, «водяное безумие» тоже поддается управлению. Если отыщешь ту ниточку, на которой сознание удерживается от прыжка в бездну.

У Сеппина была такая ниточка: сомнение, а успел ли он сделать все, что должен был. То есть, успел ли он обезопасить от нищеты и себя самого свою семью. Как только я прочитал это сомнение, можно было выдохнуть и отпустить свой собственный страх — страх взять на себя гибель безвинного человека. А потом началось долгое и мучительное возвращение деревянщика домой из леса безумия.

Слово за словом, фраза за фразой я продирался через нагромождение заблуждений, в обычное время прятавшихся где-то на дне сознания мужчины, оставшегося наполовину ребенком, и наверное, потому способным создавать из дерева вещи сродни сказочным чудесам. Чего там только не было… И каждую тень должно было заметить, отловить, прочитать и правильно осознать, чтобы следующей увещевающей фразой не испортить положение, а улучшить. Тяжелая работа. Подозреваю, что некоторые из моих предшественников в подобных случаях не тратились, сразу обнажая оружие. Почему я не последовал их примеру? Не знаю. Наверное, из скупости. Ну да, мне так мало попадается поводов для применения вдолбленных в голову знаний, что я радостно хватаюсь за каждый из них. Потом жалею, конечно. Но недолго. Вот и с Сеппином жалел — ровно до той самой минуты, когда посветлевшие глаза ослепили меня своим покоем…

— Ну дык… Вон сколько урону. А вы на нас думаете, верно?

Я вздохнул и почесал за ухом.

— А что, и в самом деле, вы подожгли?

— Да нечто мы совсем дурные, dan Смотритель, чтобы собственный дом рушить! — оскорбился деревянщик.

Вообще-то, дурные. Дурки, как их и именуют в Антрее. А меня, соответственно, называют придурком. Но я не обижаюсь, поскольку действительно состою «при дурках».

— Не оправдывайся, я знаю, что вы не виноваты.

Сеппин облегченно выдохнул. Знаю, почему: проступки подлежали наказанию, и это правило я никогда не преступал. Было дело по первости, когда прощал все, что ни попадя, но… Столкнувшись с тем, что мои серьезные и справедливые требования не принимаются к исполнению, слегка озверел и ужесточил дисциплину. Самому было тошно от собственной «жесткости», но пользу сии страдания принесли: теперь любое мое слово, сказанное холодным тоном, почитается приказом.

— А для тебя лично работенка образовалась.

Деревянщик обрадованно навострил слух.

— Снимешь всю эту погорелость и сделаешь новую облицовку. Согласен?

Можно было не спрашивать: что еще доставит истинное удовольствие мастеру, как не любимая работа?

— Как не сделать, сделаем! Только я бы сам доски пилил, если dan Смотритель не против: тут же надо узор будет точно подбирать, чтобы каждый завиток на своем месте был, а не вразнобой.

— Да, да… Пили сам, конечно. Я договорюсь, чтобы нужную древесину доставили. Только ты сначала сам определись, что тебе потребуется.

— Да не так уж много, dan Смотритель! Только молодняк не подойдет, нужно будет стволы старше пятидесяти лет подобрать, да не полевые, а из той части леса, где… — увлеченно начал Сеппин, но я устало махнул рукой:

— Позже, хорошо? Запиши, если сможешь. А для начала убери всю гадость: у меня голова от этого запаха болит.

— Как пожелаете, dan Смотритель!

Деревянщик бодро потопал за надлежащими инструментами, а я вернулся в кабинет, где застал… Своего подчиненного, бегающего от работы при каждом удобном случае.

Олден, запыхавшийся и раскрасневшийся, попытался сделать вид, что сидит в кресле уже битый час, дожидаясь меня. Понимал, конечно, что все попытки будут напрасными, но надежды окончательно не терял. Правильный подход, кстати: делать вид, что все прекрасно, когда напротив, все ужасно. Сам иногда им пользуюсь.

Я медленно и величаво (не знаю, как выглядит со стороны, и знать не хочу: мне всегда было довольно внутреннего ощущения) проследовал к своему месту, устроил пятую точку поудобнее, откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди, придавая устремленному в пространство взгляду выражение скорбной снисходительности.

Веснушки на перебитом носу Олли немного подумали и спрятались в меленьких складочках, когда маг наивно сообщил:

— Не ожидал встретить тебя сегодня, и особенно здесь.

— Да, такой уж я непредсказуемый и внезапный… Но речь не обо мне, имеющем законное основание для отлынивания от несения службы. А вот почему другие персоны не находятся там, где должны находиться, мне бы хотелось знать. Очень.

Олден прищурился, стараясь выглядеть невинно оскорбленным:

— Вообще-то, раз уж ты в настоящее время освобожден от службы, твое появление в Приюте может расцениваться лишь как частный визит.

Прав, мерзавец. Но когда я отступал перед превосходящими силами противника?

— Да, частный визит единоличного владельца, требующего отчет о делах у нанятого слуги.

— Это кто здесь слуга?

— Показать пальцем?

Олден не на шутку обиделся, хотя я не солгал ни в одной детали: он — мой слуга. В отношении Приютских дел. И состоит на должности лекаря, призванного следить за состоянием содержащихся в Приюте людей. Получает за это жалованье, кстати, в отличие от меня. И не только за это.

— Итак, я жажду получить отчет.

— Прямо сейчас?

— А что тебе мешает? Учти, я ведь могу потребовать составить его в письменном виде, что, безусловно, потратит на себя часть того времени, которое ты выделил на труды по обретению идеальной возлюбленной.

— Сволочь ты, Рэйден.

— На том и держимся! — сползаю пониже в кресле и закидываю ноги на стол.

Ну вот, теперь Олли будет дуться и считать меня нехорошим человеком, заглядывающим туда, куда не просят. Ничего, переживу.

— Ты же обещал, — суровый укор и в голосе, и в помрачневших глазах.

— Что именно?

— Не вынюхивать.

— А я и не вынюхивал.

Скривившиеся в недоверчивой усмешке губы.

— Доказать, конечно, не могу, но… У нас с тобой был один и тот же гильдейский наставник, если помнишь. Так почему ты отказываешь мне в усвоении знаний, предназначенных нам обоим?

Олден отвел взгляд, обдумывая мои слова.

Велика загадка, можно подумать! На самом деле, ответ — проще некуда.

Что есть безумие? Потеря контроля над разумом и ощущениями, скажете вы и будете правы. Только есть одно «но»: сошедший с ума человек продолжает жить и временами действует на зависть осмысленно, так, что не сразу и поймешь, кто разумнее — он или все остальные. Следовательно, само «сошествие» не происходит в никуда, а означает лишь переход с одной ступени на другую. И эта самая другая ступень устанавливает над личностью свой контроль. Таким образом, безумие может рассматриваться, как смена управителя. А поскольку «водяное безумие» вызвано определенным составом питьевой воды, значит, можно подобрать такое сочетание веществ, которое обеспечит смену управителя, направленную в нужную сторону. Короче говоря, есть вероятность подчинить своим устремлениям другого человека, и вероятность довольно большая. Собственно, этим Олден и занят: пытается в своей лаборатории соорудить приворотное зелье для полного и безоговорочного охмурения городских красавиц.

Да, можно было напрячься и проникнуть в мысли мага так, как я умею это делать. Но зачем, если все и так лежит на ладони? Ну подумаешь, в далекой юности получил от ворот поворот! Нет, чтобы найти дуреху посговорчивее: надо тратить силы, время и казенные деньги на заведомо бесполезную ерунду. Глупый… Ну, приворожит он себе красотку, и что дальше? Она будет с обожанием смотреть ему в рот и исполнять любые фантазии. День, месяц, год. Всю жизнь. И надоест… До жути. А бросить ее Олли не сможет, и отлично знает об этом своем маленьком недостатке: никогда не избегать ответа за содеянное. Спрашивается, на кой ххаг?

Правда, для меня сие зелье было бы небесполезно. В свете сложившихся обстоятельств только оно, пожалуй, и способно помочь вернуть расположение Наис. Нет, зачем я себя-то обманываю? Неспособно. Значит, придется стараться самому. Если б еще силы для этого найти…

— Обидно узнать, что твой старый знакомый, можно сказать, соученик и почти друг, ни в грош не ставит твои умственные способности, — нарочито разочарованно протянул я, гоня прочь надоедливые размышления.

— А, уже «почти друг»? — язвительно переспросил Олден. — Еще пара минут, и кем я стану?

— Не надейся, — покачал головой я, и мы рассмеялись.

Шутка, понятная немногим, в число которых кроме меня, Олли, Вига, Калласа и еще нескольких важных персон никто не входит.

При моем образе жизни и моих возможностях я мог бы иметь бесконечное число девиц для развлечения, раз уж супруга отказывает в близости. Мог бы. Однако…

Только представьте себе, как неприятно на самом пике удовольствия проваливаться в омут чужих «памятных зарисовок»… Помню, когда это произошло со мной в первый раз, я очень долго не мог вернуться обратно и сообразить, какие из ощущений принадлежат мне, а какие следует побыстрее выбросить из головы раз и навсегда. Не говоря уже о ненужной степени подробности и красочности этих самых ощущений! Достаточно сказать одно: кому было бы приятно прикасаться к женщине, ощущая каждым волоском на теле, как она стонала под другим, нет, даже — под другими? И как она лгала каждому из них, что его ласки — самые жаркие и восхитительные. И как потом, сползая с влажных от пота простыней, устало наливала из кувшина воду, чтобы смыть память о липких объятиях ненавистного любовника… То непродолжительное время, пока я пытался найти способ справиться с означенной проблемой, меня мучил непреходящий страх: встретиться с одной и той же женщиной еще раз и увидеть себя ее глазами. Он и сейчас меня мучает. Поэтому любовница у меня одна. Из тех, кому просто не принято отказывать. Но поскольку наши отношения существуют только для меня и нее, окружающие в большинстве своем считают, что я женщинами не интересуюсь. Что непременно вызывает шутки определенного рода у особ, не отягощенных умом. Можно подумать, близость с мужчиной в этом смысле будет для меня чем-то существенно отличаться от близости с женщиной! Каазры безрогие. Тьфу, не хочу об этом даже задумываться.

К тому же, я вовремя не оценил всей прелести сложившейся ситуации и не подыграл особо упорствующим в заблуждениях, а результат моей оплошности стал воистину плачевным: придворные дамы решили, что мою заблудшую душу еще можно спасти, и наперебой ринулись… Спасать. Поначалу это доставляло мне извращенное удовольствие, но спустя несколько лет ничего, кроме усталого снисхождения не вызывало. Однако дамы не теряли надежды вернуть меня «на путь праведности»…

— И все же, касательно отчета, — напомнил я, отсмеявшись.

— А что с ним? — расширил глаза Олден.

— Его нет.

— Да что ты говоришь!

— У меня есть вопрос. Серьезный. Ты в состоянии меня выслушать?

Короткий покорный выдох:

— Говори.

— Ты можешь установить факт творения заклинаний?

— В общем случае, да.

— А в частном?

— Ну… — Олли задумался. — Это не моя стезя. Я никогда не собирался быть «ищейкой», да и не имею к этому таланта.

— То есть, ты не сможешь мне сказать, совершалась ли волшба в стенах этого дома?

— Почему же, смогу. Наверное.

— Мне нужен точный ответ.

Карие глаза мага застыли, словно лужицы, схваченные морозцем, как и всякий раз, когда он встревожен.

— Что случилось?

— Пожар.

— Это я знаю. Что еще?

— Этого достаточно, не находишь?

Олден выпрямился, отрывая спину от кресла.

— Рэйден, скажи прямо: что тебе нужно?

— Ты проводил «вытяжку», помнишь?

— Ну да.

— Ты сейчас чувствуешь ее остаточные следы?

Четверть минуты оцепенения заканчиваются утвердительным кивком.

— Хорошо чувствуешь?

— Вполне. Ты же знаешь, неистраченная влага еще какое-то время висит в воздухе и…

— Знаю. Тогда напомни мне другое: если до тебя «вытяжку» производил кто-то еще, влага, неизрасходованная им, приняла бы участие в твоих опытах?

Олден дернул подбородком, прикидывая варианты.

— Нет.

— Уверен?

— Могу поклясться.

— Значит, она сохранилась бы в связанном состоянии?

— Разумеется.

— А теперь скажи, друг мой Олли: ведь у всех магов разный почерк, верно?

— К чему ты клонишь?

— Слезно тебя прошу: напряги свои извилины или что еще у тебя имеется, и скажи мне, чувствуешь ли ты в воздушных потоках связанную не тобойвлагу?

На сей раз рыжику понадобилось чуть больше времени, потому что нужно было отсеять ошметки собственных заклинаний от чужих, но когда процесс завершился, Олден испуганно побледнел.

— Как понимаю, результат подтвердил мои опасения?

— Откуда ты узнал? Неужели…

— Нет, вынюхать я это не мог. Но иногда хватает и простого сложения фактов, чтобы узнать истину. Был совершен поджог.

— Но зачем?

— Мне тоже было бы интересно знать причину. Тем более что место было выбрано странное: ничего ценного в Старом флигеле не имелось. Кроме…

Маг заметил мое сомнение и уточнил:

— Кроме?

— Следы огня указывают, что поджог был осуществлен исключительно для уничтожения картины.

— Картины?

— Да. Портрет в алькове. Ты его помнишь?

По растерянному взгляду можно было понять: и Олли мало внимания уделял живописным полотнам.

— Жаль… В любом случае, восстановить его не представляется возможным.

— А в архиве нет его описания? — осторожно осведомился маг, чем вызвал мое искреннее восхищение:

— Умница! Сейчас посмотрим.

Вывороченное на стол содержимое одной из полок шкафа не сразу явило нашим взорам нужную тетрадь, но и не особо упорствовало: не прошло и пяти минут, как мы склонились над нужной страницей и хором прочитали:

— «Женский портрет кисти неизвестного живописца. Размеры: три на два фута. Рама изготовлена из…»

Мы с Олденом переглянулись и снова уныло осыпались в кресла.

Женский портрет. Потрясающие воображение сведения! Ни тебе имени, ни другого намека на личность, удостоившуюся чести быть запечатленной на полотне. И с какого конца теперь браться за расследование? Я уже хотел было озвучить, с какого, но в этот момент в дверь кабинета бочком просочился Сеппин, волочащий под мышкой нечто, с виду похожее на ящик.

Таковым оно и оказалось. Точнее, шкатулкой. Старинной, судя по потрескавшемуся во всех местах и облезшему лаку. Простенькой: ни украшательной резьбы, ни инкрустации.

— Где ты это взял?

— Да вот тут же, dan Смотритель, панели за портретом снимал, смотрю: дверца. Тоже обгоревшая. Я за нее потянул, она и открылась.

— Тайник, — кивнул Олден.

— Вроде того, — согласился деревянщик. — А там шкатулка стояла. Целехонькая. До нее огонь добраться не успел.

— Спасибо, Сеппин. Сможешь открыть?

— Да в два счета, dan Смотритель!

Ловкие пальцы мастера мигом подобрали ножичек, которым замок был вскрыт. Правда, перед этим Олли заверил меня, что никакой магии ни снаружи, ни внутри нет, и наши действия не повредят содержимому.

А когда крышка шкатулки откинулась назад, я увидел то, что и можно было ожидать увидеть. Несколько густо-желтых листков пергамента, любовно кем-то расправленных и для надежности придавленных в углах по диагонали двумя массивными серьгами. Черные агаты в серебре, потемневшем от времени. Красивые, но зловещие, хоть в рисунке оправы используются цветочные мотивы. Женские серьги. А вот чьей руке принадлежат строчки букв с причудливыми завитками?

Я сдвинул украшения в сторону и взял в руки письмо из прошлого.

«Рэйден, любезный друг мой!»

Оно адресовано мне? Невозможно. Должно быть, имелся в виду мой предок, тоже Рэйден, первый из… Но тогда этому письму около четырех сотен лет. А тушь почти не выцвела. Умели же делать, предки…

«Как прискорбно сознавать, что заботы государственные отнимают все больше и больше твоего времени! Я вознамерился было просить тебя о встрече, но, узнав, сколь многие дела требуют твоего участия, устыдился собственной дерзости и потому доверяю перу то, о чем хотел и должен был известить тебя лично… Я влюблен, друг мой. Влюблен не впервые, но сие чувство только теперь стало для меня неизмеримо дорогим. Она — чудо! Первое из чудес подлунного мира. И соблаговолила ответить на мое предложение согласием… Я счастлив, друг мой, и хочу разделить свое счастье со вторым самым близким мне человеком — с тобой. Моя возлюбленная… Нет, не буду тратить время и тушь понапрасну: лучше взгляни сам, как хороша моя любовь. Пусть мои пальцы не так ловки, как в юности, заверяю тебя: сходство несомненное! И помни, без твоего присутствия свадьба, назначенная на седьмой день месяца Расцвета, не принесет мне того счастья, которого я желаю…»

Без подписи. Впрочем, тот Рэйден наверняка знал, от кого получил послание. Что же дальше? О. Неизвестный мне обитатель прошлого напрасно ругал свои пальцы: нарисовано талантливо. Очень талантливо, насколько я могу утверждать согласно своим познаниям в живописи. Скупые, но точные зарисовки. И правда, она была хороша.

Длинная шея. Чуть удлиненная форма черепа, но без неприятных искажений черт лица. Нос маленький, короткий и совершенно прямой. Подбородок треугольный и безвольно ушедший назад, но почему-то придающий по-детски невинному лицу странный, загадочно-пугающий вид. Ключичные кости изящно изогнуты. На пояснице россыпь родинок, похожая на фрагмент тонкого пояска… Эй, ну ничего себе! Насколько же ты был близким другом этому художнику, дорогой прадед, если получал столь пикантные изображения? Хм… Фигурка миленькая, но излишне сухая. Мальчишеская. Впрочем, Наис тоже не может похвастать женственными формами, но это не мешает мне ее любить, так зачем осуждать вкусы другого? Тем более, этот «другой» давным-давно почил в мире.

Я свернул листы пергамента и убрал обратно в шкатулку. Олден недовольно поджал губу: рассчитывал, стервец, что позволю ему ознакомиться с личной перепиской моего предка? Нет уж.

Если мои выводы верны, то на сгоревшей картине скорее всего была изображена упомянутая дама. Безымянная. Ххаг подери! Как предки обожали таинственность! Правда, если они и без того знали друг друга наизусть, зачем лишний раз всуе поминать дорогие сердцу имена?

Заставив Олли помочь Сеппину изложить на бумаге требования к материалам, необходимым для восстановления внутреннего убранства Старого флигеля, я спустился вниз, в альков, к тому месту, где ранее висел портрет, а теперь виднелась закопченная дверца тайника.

Зачем он был устроен? Почему именно здесь? С какой целью его скрывала картина? Она должна была напоминать? Но о чем? Возможно, тот Рэйден просто желал время от времени вспоминать о счастье и любви своего близкого друга, и только потому любовался хорошеньким женским личиком. Да, вполне возможно. Но кому понадобилось уничтожать сие свидетельство давних страстей? Я бы не удивился, если бы поджог был делом рук моих дурок, но они не замешаны в преступлении. Хотя бы потому, что не смогли бы достать ни фляжки с маслом «хиши», ни осуществить высушивание дубовых панелей в коридоре. Кто же…

— Она все-таки добилась своего, — прошамкал старушечий голос рядом со мной.

Привидение, будь она неладна! Вечно ухитряется подкрасться в своих войлочных тапочках под самое ухо, а потом изрекает нечто многозначительное, но совершенно непонятное, и неизвестно, что хуже: подпрыгнуть от неожиданности, просто услышав ее слова, или застыть столбом, пытаясь понять, что именно она хотела сказать.

Низенькая, иссохшая от времени, она некогда считалась одной из первых красавиц Антреи, но об этом я сужу по рассказам отца, который и то сумел застать ее уже в период увядания. Сколько лет жила на свете daneke Ритис, не знал никто, кроме нее самой, но добиться внятного ответа от старушки было так же непосильно, как и заставить ее следовать правилам, принятым в Приюте.

Наверное, следовало было быть построже с дамой, обожающей прятаться во всех темных закоулках, кашлять по ночам в коридоре и заводить пространные беседы именно в тот момент, когда мне нужно срочно отправляться на службу. Наверное. Но у меня не хватало духа. Да-да, не хватало! При всей склочности и назойливости, Привидение была необъяснимо трогательна каждой черточкой своего поведения. Как ребенок. И обидеть старушку для меня было все равно, что причинить боль, скажем, Лелии. Поэтому я скрипел зубами, но выслушивал жалобы на несуществующие неудобства и торжественно обещал «все поправить». После таких обещаний daneke Ритис успокаивалась и отбывала в свою опочивальню. В лучшем случае. В худшем — семенила за мной до самых ворот Приюта, заваливая просьбами передать самые теплые пожелания и справиться о здоровье ее знакомых, которые, насколько я знал, благополучно скончались еще до моего рождения. За ворота она не выходила, как и прочие дурки. Просто не могла. И вовсе не из-за заклинаний или стражи: ни того, ни другого не было, да и не требовалось. Жертв «водяного безумия» удерживал в Приюте их собственный страх. Страх окончательно сойти с ума.

Этот клочок земли был отведен в пользование роду Ра-Гро неспроста. Источник, регулярно пополнявший каменную чашу в парке, проложил себе дорогу из водяной линзы, в которой были растворены частички породы, схожей с той, что придавала опасные свойства Лавуоле, но имевшей одно существенное отличие. Если вода с отрогов Ринневер заставляла людей сходить с ума, то струи этого источника вынуждали безумие остановиться. Не уйти совсем, а остаться ждать у порога. Спрашивается, а почему этим источником не могли пользоваться все остальные жители города, если он позволял оставаться в здравом уме? Да потому, что всему на свете положен предел.

Эта вода и вправду могла приостановить течение болезни, но в том и только в том случае, если при ее принятии внутрь больной будет заговорен. Кем? Мной, разумеется. Действо длительное и требующее усилий, но приносящее свои плоды. Правда, после него «заговоренный» должен оставаться в пределах влияния водяной линзы, иначе все пойдет насмарку. Вот так и получалось, что чудесными свойствами источника пользовались только дурки, которые, раз окунувшись в омут безумия и выплывшие оттуда с моей (и моих предков) помощью, ни за какие блага не согласились бы покинуть Приют…

— Кто — она?

Старушка подняла на меня прозрачный взгляд.

— Чаровница.

Красиво, но неконкретно.

— Вы ее знали, бабушка?

Уже спросив, понимаю, что вопрос поставлен глупо: ну как Привидение может знать даму, жившую несколько столетий назад?

Но daneke Ритис не заметила моей оплошности, пропев:

— Прекрасная и опасная…

— Опасная? Чем же?

— Тем, чем владеет.

Понятно. Начинается привычная игра в «не знаю, что и где».

— Бабушка, вы можете назвать мне ее имя?

— Спросишь у нее самой.

— Я бы с удовольствием, но… Где мне ее найти?

— Она придет. Сама. Как приходила намедни. И черный огонь пожрет всех.

Одарив меня этим пророчеством, Привидение повернулась и, обессиленно ссутулившись, побрела прочь, оставляя меня в расстроенных, как лютня в руках неумелого музыканта, мыслях.

Караванный путь, особняк Ра-Дьен,

вечерняя вахта

Скрип пера по бумаге затих ровно на тот промежуток времени, который потребовался, чтобы спросить:

— Dan Ра-Дьен назначил вам встречу?

Я выдержал паузу, любуясь бликами свечного света на гладко причесанном затылке склонившейся над письменным столом девушки, и ответил:

— Разумеется. Еще до моего появления на свет.

Daneke Мийна — помощница Калласа в его нелегком деле сбора с торговых людей дани за услуги, не всегда являющиеся заметными даже глазу, сурово чиркнула пером, выводя особенно строгий завиток в окончании какого-то слова, и только потом подняла голову:

— Dan Советник на сегодня закончил прием.

— Правда? А я рассчитывал, что мы с ним как раз и примем!

Светло-карие глаза Мийны преисполнились негодования:

— Вам не хуже меня известно, что dan Советник придерживается…

— Разве тебе на отдых было выделено не три дня? — чуть удивленно спросил Каллас, появившийся на пороге кабинета.

Ввиду не слишком крепкого здоровья, а также просто из удобства Ра-Дьен использовал для своих нужд исключительно первый этаж легкомысленно нарядного особняка, а второй и третий этажи пожертвовал прислуге, родственникам и лично приглашенным гостям. Как правило, дома Калли переговоров не вел, назначая деловые встречи на другом конце Караванного пути, поблизости от портовых складов и, что немаловажно, в прямой видимости от поста Городской стражи, поскольку, хоть dan Советник и занимался деятельностью сугубо на благо людям, находились купцы, настолько недовольные заключенными (а еще чаще — незаключенными) сделками, что забывали о первом правиле торговли: «Бей по врагу монетой, а не клинком». Да, на Калли покушались, и неоднократно. Собственно, по этой простой причине он и таскает на переговоры меня, чем вызывает постоянное неудовольствие темноволосой Мийны, полагающей себя незаменимой именно в деле поиска обоюдовыгодного согласия между покупателями и продавцами.

— Увы, покой — моя давняя, но несбыточная мечта! — нарочито грустно провозгласил я, перехватывая зажатую под мышкой шкатулку.

Ра-Дьен, заметив странную ношу, растерянно приподнял брови, но тут же, поймав мой многозначительный взгляд, вновь вернул лицу усталое равнодушие:

— Прошу в кабинет. Мийна, милая моя, распорядись подать нам легкий ужин.

— С вином? — ехидно уточнила девушка.

— Как пожелает dan Рэйден.

Решение оставили на откуп мне, но сегодня я не собирался колебать моральные устои благовоспитанных девиц:

— Достаточно будет воды. С ледников, если можно.

Мийна кивнула и быстрым, но ни в коем случае не торопливым шагом направилась в сторону кухни, а я прошел за Калласом в его «гнездышко».

Как вы думаете, на что похож кабинет человека, который участвует во всех сторонах торговли между Антреей и остальным миром? Не угадаете ни за что. На смесь спальни и гостиной. Это у меня в приютском кабинете из мебели присутствует лишь та, которая не позволяет расслабиться и отдохнуть, а dan Советник здесь живет, со всеми вытекающими последствиями.

К примеру, рабочего стола нет вовсе — вместо него, по южным традициям, на коротких ножках установлена мраморная панель из цельного куска камня, неполированная, потому что природная шероховатость нравится Калласу больше гладкой искусственности. Вокруг расставлены мягкие кушетки, причем гостевые — ниже, чем у хозяина, дабы подчеркнуть, кто в этих стенах главнее. Книжных шкафов нет, да и вообще нет никаких бумаг на виду: для работы с записями о сделках имеется Мийна, которая тщательно следит за полнотой отчетов и ведет регистр клиентов, а Ра-Дьен занимается совсем другим вещами. Руководством. Честно говоря, я поначалу сомневался в его способности держать в голове все необходимые детали, но когда стал свидетелем и участником разрешения донельзя запутанной ситуации, осложненной многочисленными претензиями всех заинтересованных сторон друг к другу, понял: не большая библиотека делает человека мудрецом. А на низеньких кушетках, к тому же, так приятно тискать пышные формы daneke Мары…

— Располагайся.

Каллас занял свое излюбленное место на бархате темно-зеленого покрывала. Я, перебрав пяток подушек, остановил свой выбор на самой плоской, положил ее на мраморный столик и водрузился сверху: мягкое сидение — самый верный способ уснуть, а сейчас мне нужно побыть бодрым. Хоть какое-то время.

Шкатулка была отставлена в сторону — до того момента, пока Мийна торжественно не внесла в кабинет и не расставила на столе блюда с закусками. Легкими, как и просил Каллас: овощные рулетики, сыр и пресные лепешки. Лично для меня предлагался хрустальный графин с запотевшими боками.

— Я просил ледниковую воду, а не ледяную.

— Простите, dan Рэйден, я посчитала, что одно неотделимо от другого, — невинно улыбнулась девушка и, присев в вежливом поклоне, удалилась, плавно покачивая трехслойной юбкой темно-лилового платья.

— Стерва, — привычно констатировал я.

Каллас усмехнулся:

— Просто ревнует.

— К тебе?

— К работе.

— Ну, если так… — я подвинул к себе блюдо с рулетиками и взял на пробу один, в котором помимо овощей наблюдалось что-то рыбное.

Вкусно. И рыба речная, полностью в соответствии с моими предпочтениями. Значит ли это… Кошусь в сторону Ра-Дьена и встречаю ответный утвердительный взгляд.

— Да, это все для тебя. Сыр тоже. Козий, с горных пастбищ.

— Какая неслыханная роскошь! Позвольте осведомиться, чем такой недостойный человек, как я, заслужил…

Каллас укоризненно покачал головой, плотнее запахивая на груди домашнюю мантию из толстого шерстяного сукна.

— Не смешно.

— А разве должно быть? Я не шучу. Я на самом деле хочу знать, что подвигло тебя на столь трогательную заботу обо мне.

— Кто сказал, что я забочусь о тебе? Я забочусь о благополучии дел. Забыл? Завтра тебя с нетерпением ожидает daneke Амира.

Вздыхаю:

— Забудешь такое… Но оставим завтрашние дела завтрашнему дню, идет? Сегодня тоже есть, о чем поговорить и над чем подумать.

— Например?

Каллас едва уловимо напрягся. Стороннему наблюдателю чуть приподнятые плечи не сказали бы ровным счетом ничего, но я знал: мой собеседник готов слушать и, что немаловажно, слышать.

— Например, о пожаре.

— Ты составил опись пострадавшего имущества?

— Не до конца. Да и мало что пострадало: нужно по большей части только заменить обшивку стен. Олли пришлет тебе точный список потребных материалов, когда Сеппин закончит фантазировать.

— Сеппин?

— Деревянщик. Из моих подопечных.

— А… — разочарованно протянул Ра-Дьен. — Помню. Ну, хоть в чем-то можно сэкономить!

— Да, не волнуйся об оплате мастеров. Однако… Раз уж эта статья расходов исключается, смею напомнить, что было бы совсем неплохо, если бы…

— Так и не оставил эту мысль? — глаза Калласа насмешливо сузились.

— А чем она плоха? Если удастся доказать, что растения, выросшие на территории Приюта, позволяют обезопасить гостей города от помешательства на все время пребывания, это принесло бы немалую выгоду прежде всего тебе. Я не прав?

— С одной стороны, несомненно, и все же…

Я азартно хлопнул ладонями по мраморной столешнице.

— Представь только: пара-тройка яблок или гроздь винных ягод в день, и любой человек может быть полностью за себя спокоен!

— И как ты собираешься проводить исследования и обеспечивать доказательства? — лукаво, но с большой долей заинтересованности спросил Ра-Дьен.

— Это уже мои проблемы! Главное, ввязаться в драку, а потом…

— А потом вовремя унести ноги, это имеешь в виду?

Пришлось признаться:

— Не исключено. Только я вполне уверен в успехе. Честно.

— Хорошо, подумаю, — согласился Каллас. — Это все?

Я сделал трагическую паузу.

— Нет.

— Что-то случилось?

— Ты изучал материалы дознания по поводу пожара?

— Пробежал взглядом.

— Тебя что-нибудь в них насторожило?

Ра-Дьен задумался. С минуту шевелил губами, словно проговаривая про себя строки скупого отчета.

— Нет. Пожалуй, нет.

— А должно было насторожить! — торжествующе завершил я свою мысль.

— Излагай.

— В результате дознания было установлено, что пожар произошел по причине возгорания пролитого масла для светильников, верно?

— Да, — подтвердил Каллас, пока не чувствуя подвоха.

— Масла определенного сорта.

— И что с того?

— Масла сорта «хиши».

Dan Советник недоумевающе воззрился на меня.

— Не понимаю, что в этом странного.

— Ну как же! На какое масло ты мне выделяешь деньги, а?

Каллас хмыкнул:

— Только не говори, что именно его ты и покупаешь!

— Почему это, «не говори»?

— Собственно… — он потер переносицу. — Я думал, что ты воспользуешься случаем и разницу будешь использовать по своему усмотрению.

— Что?! — я оскорбился и даже вскочил на ноги. — Предполагал, что стану воровать у тебя и королевского казначея, и даже подсунул повод для воровства? Какое… какая… Да как ты только мог?!

— Хочешь сказать… — до Калласа постепенно стало доходить.

— И хочу, и говорю! Я. Никогда. Ничего. Ни у кого. НЕ ВОРУЮ!

— Не кричи, пожалуйста.

— Я не кричу! С чего ты вообще взял…

— Извини.

Слово было произнесено так тихо, что я подумал: послышалось.

— Что-что?

— Извини, — он повторил чуть громче и виноватее. — Да и не воровство это было бы … Так, использование служебных возможностей.

— В личных целях, разумеется?

Каллас сочувствующе пожал плечами:

— Казна бы не обеднела. И я — тоже. Но, признаюсь: не думал, что ты настолько…

— Честный?

— Глупый.

Я надулся и сделал круг по кабинету.

— Между прочим, я пользуюсь теми же самыми светильниками, когда бываю в Приюте. А ты прекрасно знаешь, что малейшее задымление…

Ра-Дьен расхохотался:

— Так вот, в чем дело! Тебе не пришло в голову воровать, потому что красть пришлось бы у себя самого! Браво! Вот это я понимаю! А то уж начал переживать за твои умственные способности.

— Зачем волноваться о том, чего нет? — философски заметил я.

— Ладно, оставим в покое бессмысленные диспуты… Значит, ты уверен, что пролитое масло было принесено нарочно?

— Уверен. Более того: злоумышленник принял все возможные меры, чтобы преступление совершилось.

— Поясни.

— Подожженная древесина предварительно была высушена. Магическим способом.

— Хм.

Каллас откинулся на подушки, сплетая и расплетая сцепленные замком пальцы. Я, не желая торопить движение мыслей за высоким лбом старого приятеля и по совместительству вышестоящей персоны, вернулся к поглощению ужина, хотя настоящего голода не испытывал: сказывалось кратковременное пребывание в заботливых руках матери. Как правило, визита домой мне хватало для сохранения тела и разума в наилучшей форме по меньшей мере на месяц. Однако при всей заманчивости результатов, посещения Лунной излучины были расписаны на годы вперед.

— Не спрашиваю, как ты это установил, но раз уж заявил о своих сомнениях, значит, доказательства имеются, — наконец, проронил Ра-Дьен, выходя из состояния отрешенной задумчивости.

— Увы.

— Не та новость, которую я хотел бы услышать.

— Понимаю. Веришь или нет, но и мне стало неуютно. Очень.

— Есть предположения о цели злоумышления?

Я качнул головой:

— И да, и нет. Скорее, известно, для совершения каких именно действий был осуществлен поджог, но, подери меня ххаг, не могу даже представить, зачем!

— Поподробнее, — велел Каллас.

— Судя по следам огня, целью поджигателя было уничтожение картины.

Светлые брови удивленно дрогнули:

— Картины?

— Ну да. Портрет женщины. Неизвестной до такой степени, что я не помню, как он вообще выглядел.

— Наверняка, висел в Старом флигеле? — легко догадался dan Советник.

— Висел. В конце коридора на первом этаже. Прямо скажем, не на видном месте!

— Не оправдывайся, не стоит. Хотя тебе следовало бы лучше знать собственное имущество.

— Я знаю! Подумаешь, одна несчастная картинка…

— Из-за которой кто-то пошел на риск.

— Риск? Вот еще! Да мои дурки и напугать-то толком не способны!

— И кому это известно? — последовало мгновенное уточнение.

— Ну… — настала моя очередь задуматься.

В самом деле, кому? Приют Немощных Духом вызывает у всех горожан благоговение вперемешку с животным страхом, причем и то, и другое чувство впитывается с молоком матери и рассказами отца, потому, собственно, дуркам и стража не нужна: они сами за ограду не выйдут, а люди с другой стороны не решатся войти, из боязни «заразиться» безумием. Ой-ой-ой, что же получается? Либо в Приют проник человек, уже потерявший рассудок и не способный правильно оценивать опасность, либо… Поджигатель пришел со стороны. Чужеземец, которого с детства не пугали «страшными рассказками». Чужак.

Видимо, у меня на лице отразился ход всех мыслей в подробностях, потому что Каллас удовлетворенно кивнул:

— Он не местный.

— И это еще хуже, чем могло бы быть.

— С одной стороны.

— Имеется и другая?

— Куда же без нее? Имеется. Регистр чужестранцев ведется точно и тщательно, следовательно, не составит труда…

Я взвыл, закатив глаза к потолку:

— Не составит?! Да ты представляешь себе, сколько их — проезжающих мимо и осевших в городе? Несколько сотен, не больше и не меньше! А проверить необходимо каждого. Каждого, понимаешь? Где был, что делал, есть ли свидетели, есть ли мотивы… Сколько времени понадобится? Год, два?

Каллас нахмурился:

— Не преувеличивай. Не более месяца.

— За который состав чужестранцев в Антрее существенно изменится! Приближается лето, помнишь?

— Можно закрыть границы.

Я растерянно запустил пятерню в волосы.

— Можно… Если королева согласится. А для этого одной моей просьбы будет недостаточно. И твоей не хватит, потому что отчет о дознании, составленный Хаммисом, утверждает: преступления не было.

— Хаммисом? — брезгливо сморщился Ра-Дьен.

— Им самым. Масло случайно пролилось, случайно вспыхнуло, случайно… Не было ничего, в общем.

— Да, против результатов дознания не попрешь. А назначить повторное…

— Бессмысленно: остатки заклинания теряют силу с каждой минутой. Другой дознаватель попросту не обнаружит следов. Да и представляешь, сколько придется потратить времени, чтобы убедить амитера в необходимости повторно отвлекать людей на расследование пустячного дела?

Каллас снова ненадолго погрузился в размышления, постукивая пальцами по губам.

— Может, все не так страшно? Почему не предположить, что происшедшее только лишь месть кого-то из недопущенных в свое время жить в городе?

— Месть? — я попытался скоренько прикинуть разные варианты. — Отпадает. Мстят обычно не каменным стенам, а человеку. В данном случае, покушались бы на меня, а не на безобидный кусок холста.

— Безобидный ли? — протянул Каллас.

— Буду считать так, пока не уверюсь в обратном.

— Кстати, что за старье ты приволок с собой? — интерес моего собеседника обратился к шкатулке.

— О, сей раритет имеет непосредственное отношение ко всем моим недавним бедам. За сгоревшей картиной был тайник, в котором и находилось послание из прошлого.

— Послание?

— Взгляни сам, — я передал Ра-Дьену облупившийся ящичек.

Каллас повертел его в руках, открыл и извлек на свет божий уже знакомые мне предметы. Надо сказать, на изучение письма dan Советник потратил чуть больше времени, чем я: подозреваю, его увлекли прилагавшиеся картинки. А вот по серьгам взгляд Калласа едва скользнул.

— Любопытно.

— И все?

Я даже немного обиделся:

— А что ты ожидал услышать? Фрагмент переписки, не более.

— Зачем понадобилось хранить его в тайнике столько лет?

Ра-Дьен сложил листы пергамента обратно в шкатулку:

— Не знаю. Возможно, все это имело значение для твоего предка и только для него.

— Как думаешь, можно установить имя этой женщины?

— Можно попытаться. Есть на примете сведущие люди, которые способны навести подобные справки. Оставишь бумаги у меня?

— Конечно. Все целиком оставлю: мне эта рухлядь пока ни к чему.

— Занятные украшения…

Я с недоумением посмотрел на бесстрастное лицо Калласа:

— Ты о чем?

— О серьгах.

— И что в них занятного?

— Не знаю. Возможно, мне показалось… Орнамент оправы составлен из лилейных цветков. Ты не заметил?

Я взял одну из сережек и поднес поближе к глазам. Быть того не может! В самом деле. Полураскрывшиеся бутоны неизвестного мне сорта, но определенно, имеющие отношение к лилиям. Ххаг…

Это что-то означает. Это обязательно должно что-то означать!

— Иди-ка домой, — посоветовал Ра-Дьен. — И выспись получше. А завтра, с новыми силами…

— Браться за старое, да? Как пожелаете, dan Советник.

— Не стони, не рассыплешься: Амира — чудесная женщина и умнейший собеседник.

— С тобой — возможно, а вот со мной…

— Все, спать! — Каллас понял, что увещеваниями ничего добьется, и сменил тон на приказной. — А с поджогом… Разберемся. Но для начала выясним, что это была за девица: вдруг через нее протянется ниточка из прошлого в настоящее?

Протянется или нет, по этой ниточке еще придется проползти от одного конца к другому, чтобы найти, кого и чем она связывает. А по городу все это время будет ходить человек, не питающий пиетета к Приюту Немощных Духом, и это поистине жутко. Потому что когда уважение слабеет, необходимо завоевывать его заново, а для этого… Не хочу думать, что может понадобиться.

И если Каллас прав, если… Как он сказал? «Имело значение для твоего предка и только для него»? Так вот, если dan Советник угадал, он даже не представляет себе всей глубины своей догадки. Для моего предка, насколько могу судить по семейным хроникам, имела значение только одна вещь на свете, настоящее, истинное значение. Безопасность Антреи и ее жителей. А посему несколько пожелтевших от времени клочков пергамента и странные серьги могут быть столь же важны, как и личность поджигателя. Нет, не могут быть. Важны. Вот только я пока не могу понять, в чем заключается их важность.

Девятый день месяца Первых Гроз

Ка-Йи в созвездии Ма-Лонн, четыре румба к Солнцу, слияние с Лучником.

Правила дня: «Посмертный покой покупается исполненным предназначением. Назвался лососем — полезай в коптильню».

«Лоция звездных рек» предостерегает:

«Девятый день Ка-Йи, лучше бы его не бывало, однако… Всегда случается событие, которое нарушает привычное течение жизни и приводит к утрате власти над собственными чувствами. Легко попасть в сети своих же заблуждений. Сражение внутри и вокруг души.

День не подходит для принятия решений, совершения важных дел, лечения болезней. День оплаты душевных и денежных долгов, грубый и жесткий. Если можете, устройте себе день отдохновения».

Антреа, предместье Хольт, особняк daneke Тармы Торис,

начало утренней вахты

Утро выдалось столь же гадостным, как и предыдущие.

Начать с того, что хоть я и приказал себе проснуться ровно по окончании ночной вахты (а я — парень покладистый, несмотря на лень, и своим приказам следую… то есть, стараюсь следовать), о моем пробуждении позаботились за меня: Микис начал топтаться по постели еще затемно, чередуя тяжелые шаги с вкрадчивым мяуканьем. Жрать хотел, подлец, вполне его понимаю: в определенном состоянии духа и сам неспособен на осмысленные действия, пока не затолкаю в желудок шмат какой-нибудь еды. Желательно, вкусной, но обычно сходит и простая каша из белых зерен саира, недоваренная и недосоленная.

Пришлось продирать глаза, вставать, искать на ощупь шкаф для домашней утвари и ящики в нем (потому что кое-кто забыл накануне долить в домашний светильник очередную порцию масла, без которой мало какая магия в мире способна рассеять ночную темноту светом), возвращаться обратно, ставя синяки на частях тела, не желающих двигаться плавно и в полном согласии с намерениями полупроснувшегося разума, наполнять-таки сосуд (проливая большую часть масла себе же на ноги), и только после всего этого командовать: «Свет!» Чтобы некоторое время спустя ужаснуться разгрому, который постиг убранство комнаты на всем маршруте моего следования, и удивиться отсутствию в небесах луны. Впрочем, последнее легко объяснялось низкими и плотными облаками, обещающими устроить дождь самое раннее к обеду, и самое позднее — к ужину. Еще бы, после стольких подряд дней жары! Я люблю дождь: когда с неба льется вода, мне не нужно ходить на службу. И потому, что корабли предпочитают пережидать непогоду на рейде, и потому, что влага в воздухе очень сильно снижает ясность моих ощущений. Согласно официальному заключению консилиума, определявшего мою пригодность к несению наследственной службы, разумеется, а не реальному положению дел…

Завтрак проходил в задумчивости. Моей, чем воспользовался Микис, нагло забравшийся прямо на стол и ни с того ни с сего решивший, что моя тарелка — это его тарелка. Правда, на овощи кот покушаться не стал, но куски подкопченного лосося уминал охотно и быстро. Сначала я делал вялые попытки отогнать прожорливое животное или внушить ему, что человеческая еда ничем не лучше еды кошачьей. Целых три попытки. Потом плюнул (мысленно, чтобы не пачкать и без того не слишком чистый после моей готовки пол кухни) и отдал все силы размышлениям.

Говорят, нет ничего хуже ожидания. Врут. Есть одна вещь гораздо омерзительнее: когда ожидание заканчивается. Более того, она еще и куда опаснее, потому что убаюкивающий ритм дней и ночей сменяется встряской. В лучшем случае, разочарованием неисполнившихся надежд, в худшем — встречей с непредвиденными обстоятельствами. Конечно, можно (и, пожалуй, даже нужно) готовить себя к любому возможному развитию событий, но при одном условии: представлять себе эти самые развития хотя бы приблизительно. Мне же никак не удавалось наметить для себя правильную линию ожидания.

Самое неприятное: пока Каллас не выяснит у своих знакомых что-нибудь по поводу сгинувшей в веках красотки (например, ее имя или описание внешности: наброски тушью, разумеется, проливали свет на черты незнакомки, но хотелось бы располагать сведениями и о «цветном» воплощении), мне нет ни надобности, ни возможности рыпаться с собственными измышлениями. Да и куда рыпаться-то? В семейных архивах сохранилось прискорбно мало письменных свидетельств о жизни первого Стража. Нет, отчеты о выявлении дурок имелись, в количестве достаточном, чтобы испытывать к предку непреходящее уважение. Но больше… Больше ничего не было. Ни переписки с женой (правда, если верить рассказам дедушки, которому, в свою очередь, рассказывал его дедушка — уже совсем близкий по времени проживания к первому Рэйдену Ра-Гро, «супруги поневоле» терпеть друг друга не могли и оказывались рядом только при острой необходимости). Ни заметок современников (честно говоря, найденное в тайнике письмо, скорее всего, было единственным оставшимся с тех далеких дней). Я ничего не знал о своем прапрапрародиче, и это меня немного раздражало, хотя… Будь я на его месте, возможно, тоже постарался бы не оставлять никаких следов, могущих выставить в ненадлежащем свете перед потомками, ибо легенда должна оставаться легендой. Только так.

У каждого из нас в жизни случаются моменты, которых мы стыдимся. Потом. А пока они происходят, нам, опьяненным азартом мнимого всемогущества, иногда бывает несказанно весело и хорошо. Но когда наступает похмелье… Хочется и самому все забыть, и сделать так, чтобы остальные тоже забыли. Наверняка, мой предок шалил ничуть не меньше меня, а то и больше, раз уж его силой вынудили принять на себя заботу о целом городе. И шалости, могу поклясться, были злыми. Очень злыми, потому что нельзя в один вдох взять и полюбить навязанную обстоятельствами жену, нудную и опасную работу, расписанную до самой смерти жизнь и судьбу, одинаковую для всех будущих поколений. Думаю, он и не любил. Исполнял долг, как того требовали, но не любил. И раз уж сохранил несколько листков пергамента, сделал это не просто так, в память о друге и его влюбленности. Да еще серьги эти.

Лилии. Что они значили для того Рэйдена? Возможно, именно из-за его неприятия в городе и ходят легенды о губительном для рода Ра-Гро аромате этих цветов. Возможно… Но лучше знать наверняка, чем предполагать. Спросить самому? Подняться вверх по течению, к отрогам? Пожалуй, рискну. Но не сейчас, а ранней осенью, когда судоходство станет более размеренным, и у меня появятся свободные дни.

А сегодня…

Антреа, Малая гавань,

последняя треть утренней вахты

В чем нельзя отказать daneke Амире, так это в приверженности традициям: с самого первого посещения Антреи визиты совершались исключительно в день, посвященный Глендо — покровителю торговцев и… воров. Правда, между теми и другими разницы почти что нет: ни один уважающий себя купец не продаст вам товар без выгоды для себя, следовательно, совершается кража, пусть обоюдно приемлемая и признаваемая, но это ведь сути не меняет, верно?

Хоть границы месяцев очерчены предельно точно, внутри этих границ значимые дни перемещаются, можно сказать, безбожно. Но мне грех жаловаться на Первые Грозы: с легкой руки жрецов, день Глендо и в прошлом месяце угодил в самое его начало, так что пауза между встречами с «женщиной моей мечты» выдалась счастливо долгой. Настолько долгой, что я даже начал забывать громоздкие обводы…

Нет, не начал, как выяснилось.

Ало-золотое пятно, сверкнувшее над бортом кайаны [43], мигом воскресило в памяти детали и подробности, заставившие меня стиснуть зубы и ускорить шаг, потому что, если окажусь у сходен одновременно с daneke Амирой, а не на пять минут раньше, меня ждет позор. Вечный.

Правда, не так уж далеко надо идти: спуститься в район Торгового порта, к причалам Первой линии, куда швартуются наиболее успешные и выполняющие королевские заказы купцы. А сегодня там пустовато — только одна широкобедрая кайана и намечается, и это не может не радовать, поскольку Амира, по обыкновению, вряд ли везет что-то с собой. Нет, в лучшем случае закупит здесь, в Антрее, и потащит к себе на юг очередные шелка или шкуры. Кстати, любопытный способ торговать… Не скажу, что неправильный: в купеческом деле важно и приобрести товар, который можно выгодно сбыть с рук, и собственно, найти, кому его всучить. Вполне возможно, что дома у моей «любимой женщины» имеется помощник, сведущий как раз в искусстве помрачения сознаний покупателей, а она лишь подбирает нужные ингредиенты для сего чародейства. Да, скорее всего, так и есть. И потом, должен же кто-то присматривать за хозяйством в отсутствие хозяйки?

Не нагруженный… Значит, понадобится от силы пара шестивесельных лодок, чтобы подтащить корабль к причалу. Могла бы вообще остановиться на Внутреннем рейде, как поступают те, кому нет нужды перевозить груз. Фессы, к примеру, и вовсе не заходят дальше, чем Внешний рейд. А зачем? Доставить курьера с посланием — лодки хватит. На веслах не выгрести? Можно милю и под парусом пройти, особенно если ветер не страдает в этот день ленью. А тащиться к пристани, доверяя свою безопасность швартовым суденышкам и их командам… Не всякий капитан отважится. К слову сказать, у нас такие умельцы находятся, что после их трудов на королевскую казну падает немалая неустойка. Да, именно на казну, потому что все портовые службы подчиняются Ее Величеству и находятся в собственности престола. С момента установления этого самого престола.

Разгрузки не предвидится: есть шанс быстро и незаметно провести встречу и убраться восвояси. Но когда мне это удавалось? На памяти — ни разу. Пусть зрителей будет немного, но и одной пары любопытных глаз достаточно, чтобы к вечеру последний портовый служка во всех подробностях знал обстоятельства прибытия daneke Амиры, и не только знал, а еще и расцвечивал их на свой лад. Когда мне становится совсем муторно и скучно, я, чтобы набраться здоровой злости, интересуюсь последними сплетнями на свой счет. Надо признать, помогает. Главное, не переусердствовать: некоторые истории обрастают, как днища кораблей ракушками, такими непристойными фантазиями, за которые даже набить морду покажется слишком человеколюбивой мерой наказания. Да и есть ли смысл бить? Лучше не замечать. Хотя показное равнодушие зачастую служит более явным подтверждением совершенного греха, чем яростное отрицание…

А хорошо парит: к вечеру можно со всей уверенностью ожидать в гости дождик. Хоть висевшие с ночи в небе облака слегка поистерлись, словно ношеный плащ, позволяя солнышку кокетливо подглядывать за происходящим на земле через редкие прорехи, дымка никуда не делась. Что ж, и к лучшему. Не так сильно взмокну, как можно было бы предположить.

Ненавижу форменную одежду, но вовсе не потому, что она неудобна, а потому что она — форменная! Во-первых, черный цвет камзола и штанов. Теплынь, подавляющую часть года царящая в Антрее, протестует вообще против любого темного цвета, а уж угольно-черный… Просто издевательство. Это, мол, традиция, от морских, мол, мундиров, да и краску проще готовить. Угу. Проще. Но кто сказал, что простое — значит, единственно правильное? Мне гораздо больше нравится обмундирование Городской стражи, чем Береговой. К тому же, подчиненным амитера положены разные одежки для патрулирования и для сидения в кабинетах, что, согласитесь, немаловажно, поскольку очень трудно приспособить один наряд к разным обстоятельствам. Но «городским» проще, у них есть Виг, который и сам не дурак уютно чувствовать себя на службе. А кто есть у меня? Калли, совершенно не заботящийся о моем удобстве, и седоволосая бестия, по странному стечению обстоятельств оказавшаяся у руля моей хрупкой лодчонки.

За какие заслуги Хеллен Ра-Ван получил в свои руки управление Береговой стражей, можно только догадываться. Интересоваться — ни-ни! Несовместимо с жизнью и здоровьем. Нет, я ничего не имею против этого парня: с должностью справляется, дай боги каждому. Но мелкая вредность, заключающаяся в том, чтобы запретить нижестоящим офицерам носить мундиры из более приятной, чем сукно двойного плетения, ткани… Прощения не заслуживает. По моему скромному мнению. Сам-то щеголяет шелковыми камзолами, а все остальные должны и в дождь, и по солнцепеку таскать на себе лишнюю тяжесть. А если еще учесть, что пот, впитываясь и высыхая, оставляет на черной ткани белые разводы… Уверен: если Калласа только с трудом и большим напряжением воображения можно заподозрить в деловом сговоре с daneke Марой, то Ра-Ван, уж точно, получает свой постоянный (и поверьте, весьма изрядный) процент с отстирывания форменных мундиров!

Хорошо хоть, ворот не глухой, а при случае можно и вовсе расстегнуть пуговицы до пояса — когда назначенный для еженедельной проверки вида подчиненных капитан находится на другом краю порта. Впрочем, сейчас я и сам не рискну дать свободу и свежего воздуха груди, потому что…

Все-таки, успел: щелкнул каблуками и опустил подбородок, изображая поклон, в тот самый момент, когда гостья появилась на верху сходней.

— Ай-тай, как любезно с вашей стороны лично встречать старую больную женщину!

Как же. Старая и больная? С такой-то гладкой кожей? С сияющими глазами, белки которых своим цветом походят на молоко? С движениями, обманчиво неуклюжими, но говорящими о полном контроле над необъятным телом? Не смешите меня. Старая и больная… Ххаг! Если бы это было кокетством, пусть. Смирился бы. Но раз за разом, с надоедливым упорством вести себя, как избалованная вниманием придворная дама? Хотя…

Она ведь и есть что-то вроде того. Придворная. Насколько могу доверять сведениям Калласа, daneke Амира — одна из немногих южных купцов женского пола, получившая право вести торговлю именно по настоянию хаиффа, любимому сыну которого была кормилицей. Наверное, в те годы, пятнадцати лет от роду, будучи замужем и только-только родив собственного ребенка, она была хороша собой. Впрочем, призрак красоты и сейчас витает в ее чертах, но красоты какой-то неправильной. Суровой. Словно эта женщина давным-давно отставила в сторону мысли о том, чтобы кому-то нравиться, любить и быть любимой, отдав всю себя другим устремлениям. Да, пожалуй, так и есть. Но на кой ххаг тогда доводить меня нелепым кокетством?!

— Счастлив приветствовать вас, daneke.

— Как сухо, любезный dan! Чем я заслужила такую холодность? Но надеюсь, моя провинность не настолько серьезна, чтобы вы помогли мне спуститься на твердую землю?

Помог бы с удовольствием. Выбить привычку делать из меня идиота при скоплении народа. Вот сейчас краем глаза вижу, что швартовщики уже с трудом сдерживают смех. Но они-то сдерживают, а чуть дальше по причалу «береговые» и моряки, имеющие представление о моих взаимоотношениях с вновь прибывшей в Антрею дамой, похихикивают почти что в голос. Знаю, почему: ждут грандиозного представления. И оно состоится. Куда ж мне деться?

Стараясь сохранить на лице спокойное и слегка равнодушное выражение, я поднялся по сходням и подал женщине руку. Вообще-то, если сравнить наши размеры, то еще неизвестно, кто кому должен помогать: Амира ростом почти с меня, а объемом раза в три больше и тяжелее, соответственно. Объем этот, конечно, спрятан от глаз в ворохе шелка, полотнища которого обмотаны вокруг внушительной фигуры, но иллюзия мало помогает при столкновении с грубой действительностью, которая…

Так и знал. Ну, стерва!

Примерно на последней четверти сходен южанка решила, что настал подходящий момент поскользнуться (и это — на совершенно сухих и в меру шероховатых досках!). Поскользнуться, всем весом обрушившись на меня. Я проехал на каблуках вниз — до каменной плиты причала, изловчившись одну ногу застопорить о поперечину сходен: если уж падать, то лучше на деревянный настил, чем на шершавый камень. А чтобы остановить скольжение Амиры, пришлось подхватить ее за… назовем ЭТО талией, потому что где-то в этом месте над уровнем земли и впрямь может располагаться талия.

Шелк взметнулся, на несколько мгновений лишая меня обозрения и окатывая волной удушливого аромата южных притираний, а полная ладонь игриво шлепнула по моей щеке:

— Ай-тай, какой шаловливый мальчик!

И доказывай потом всем, что рожа у тебя была красная не от смущения, а от натуги…

Антреа, Караванный путь, гостевой дом Иль-Махин,

последняя треть дневной вахты

— Ай-тай, какой славный выдался день!

Daneke Амира блаженно улыбнулась, опускаясь в россыпь подушек на коврах кушетки.

Да уж, славный. Все ноги стоптал. До колен. И в отличие от присутствующих дам присесть не могу себе позволить. Нет, не в силу воспитания и хороших манер, о которых я иногда вспоминаю, хотя прислонить пятую точку к чему-нибудь хочется. Все гораздо скучнее: я должен в любой момент быть готовым к действиям, а подушки, вязкие, как болото, не способствуют боеготовности. С другой стороны, в моих услугах по обеспечению безопасности дорогой гостьи Ра-Дьена нужды мало. Собственно говоря, я таковой вообще не наблюдаю. Нужды, то есть. С самой первой встречи…

Лукавый выстрел глазами из-под гладко причесанной челки, цветом напоминающей вороново крыло. Услужливо, с самой малой долей насмешливости подставленный поднос, темный лак которого почти не виден из-под груды тарелочек.

— Благодарю вас, я не голоден.

На самом деле, жрать хочется, но то, что протянула мне одна из прислужниц daneke Амиры, не возьму в рот даже под страхом смертной казни.

Как южане могут есть этакую сладость? Ума не приложу. От одного запаха внутри уже все слипается, а они ничего. Едят, да столько, что приобрести пышные формы — задача наилегчайшая. Сама Амира обожает заталкивать в себя все эти приторные лакомства, и поначалу норовила втянуть в свои забавы меня. Я отказался. Вежливо. Она стала настаивать. Я снова отказался. Все еще вежливо. Через полчаса пререканий самообладание участливо вздохнуло и покинуло меня. Помню, я подскочил к толстухе вплотную, буквально нос к носу, и предельно простыми (можно даже сказать, простонародными выражениями) объяснил, что не собираюсь есть сладкое. Ни из ее рук, ни из чьих-либо еще. И только выпустив пар, почувствовал упирающиеся в бока лезвия кинжалов. Вот именно тогда и возник первый повод усомниться в необходимости составления компании госпоже с Юга во время пребывания в пределах Антреи.

Я много слышал о йисини — клане воительниц, посвятивших свою жизнь служению богине, превыше всего ценящей в своих почитательницах стремление помогать. Не безвозмездно, конечно: услуги телохранительниц стоят недешево, но, как говорится, того стоят, потому что помимо собственно «хранения тела» нанимателя, девицы не имеют ничего против ублажения этого тела. Разумеется, по взаимному согласию и для взаимного удовольствия. Но это вовсе не значит, что йисини легкодоступны для любовных интрижек. Скорее наоборот: семь потов сойдет прежде, чем добьешься благосклонности чернявой прелестницы, которая обращается с оружием ловчее многих мужчин, всю жизнь отдавших воинскому искусству. Так вот, слышать-то я слышал, но воочию увидел только теперь — благодаря вынужденному знакомству с пышнотелой южанкой.

Меня спасло только то, что Амира заранее приказала своим охранницам сдерживаться, иначе… Наверное, я не успел бы сделать и шага. Но моя вспышка сослужила неплохую службу: йисини перестали относиться ко мне, как к предмету мебели, коей они почитают всех, кто не может за себя постоять. Правда, выпуск на волю раздражения был вызван тем, что я не чувствовал угрозы со стороны двух девиц с открытыми взглядам животами и скрытыми за тонкими полосками ткани лицами. Только ведь я и дал волю чувствам, потому что угрозы не было… Сложновато для понимания, но так и есть: сильные чувства мне очень легко «читать». Причем речь идет не только о эмоциональном накале, отнюдь. Намерение исполнить долг по своей яркости иногда превосходит и ненависть, и ярость. Для моих ощущений. К тому же, в отношениях между Амирой и ее стражей отчетливо слышались и нежные нотки любви, что только упрощало мою задачу. По-хорошему, я мог прояснить всю ситуацию в два счета и полностью исключить риск, если бы не одно «но».

Моя первая встреча с южанкой произошла почти семь лет назад, в пору горячности и азарта, а не взрослой рассудительности. Пожалуй, именно искренность моего негодования и подкупила Амиру. А еще то, что, заметив стальные жала, царапающие кожу, я не удивился и не испугался, а хладнокровно предложил всем вернуться на исходные позиции. Во избежание. Помню, толстуха усмехнулась и спросила: «Вы надеетесь опередить моих девочек?» И получила ответ, предельно честный: «Когда речь заходит о жизни и смерти, я не пользуюсь таким опасным оружием, как надежда». Конечно, в устах вчерашнего мальчишки подобные слова звучали смешно, однако… Были приняты к сведению и не только: Амира больше не пыталась насильно кормить меня сладостями. Хотя и не упускала случая посетовать на то, что я — «нехороший мальчик».

Конечно, я и сам сглупил: следовало просто признаться, о чем мне напоминает сладкий вкус, и тогда… Хм. А как признаешься, если это — семейный секрет и государственная тайна в одном лице? В моем, что особенно неприятно. Вот и приходится вести себя, мягко говоря, странно, уповая на то, что мои «странности» будут отнесены на счет моего участия в жизни Приюта. Мол, с дурками поведешься, от дурок и наберешься…

— А я проголодалась хуже сотни габбаров [44]!

Пальцы, длину и изящество которых не могла до конца скрыть даже полнота, потянулись за истекающим сиропом кусочком дыни.

Почему эта женщина вызывает у меня… Неприятие? Нет, слишком сильное слово. Да и не могу сказать, что Амира так уж страшна на вид. Ну, толстая. Очень толстая. Чересчур толстая. Правда, это ужасает только меня: очень многие мужчины любят больших женщин. «Чтобы можно было, за что подержаться». А во всем прочем южанка вполне очаровательна. Еще бы волоски над верхней губой выщипала…

Кожа — чудная, гладкая просто на зависть придворным красоткам. Можно подумать, каждый день шлифует ее тряпочкой. Косы — загляденье, толстые, упругие, блестящие. Глаза глубокие, как море, только темно-синего, почти фиолетового оттенка. Черты лица плавностью тоже могут сравниться с волнами. Женщина, привлекающая внимание, одним словом. И, что немаловажно, внимание удерживающая. Вот я, к примеру, терпеть ее не могу, а забыть почему-то не получается. Даже когда появляется возможность «позабывать». Впрочем, впечатления меняются. Если раньше при упоминании имени «Амира» я испытывал несказанное раздражение, то сейчас в основном дурачусь, чтобы повеселить Калласа. И он прекрасно это понимает, гад, но делает вид, будто верит в мою горячую неприязнь к этой женщине.

Вообще-то, мне редко доводится испытывать по-настоящему сильные чувства. Наверное, из-за того, что большее значение для меня имеет внешний, а не внутренний мир. Мой мир. Почему так происходит? А кто его знает! Может быть, потому что я — лишь крохотная пылинка на полу огромного зала. Ветерок может сдуть меня в сторону с привычного места, поболтать в воздухе, зашвырнуть далеко-далеко, туда, где на меня наступит сапог, на подошве которого отправлюсь в новое путешествие, не давая согласия и понимая всю бесполезность споров… Если так оно есть на самом деле, то что проку в изучении себя, когда вокруг полная загадок бесконечность? Хватило бы времени разыскать хоть малую часть прячущихся в ней кладов, и только. На большее не претендую. Да и нечего мне вырыть в глубинах собственной души. И глубин-то нет…

Та из двух сопровождающих Амиру йисини, что была росточком пониже, а движениями поплавнее, распустила шнуры чехла и извлекла на свет божий лютню. На южный манер, конечно: палка со струнами, вот какое сравнение приходило мне в голову всякий раз, когда я видел сей музыкальный инструмент. Не спорю, даже с его помощью можно было получить приятную для слуха мелодию, но мне в песнях пустыни вечно чудится заунывность, вызывающая непреодолимое желание спать. Тем более, в вечернее время.

Я подавил зевок и обратился к своей подопечной с сообщением:

— Если daneke не сочтет это неуважением, я хотел бы на некоторое время избавить вас от своего общества.

Амира изобразила на лице (именно на лице, потому что глаза остались серьезными и понимающими) капризное сожаление и протянула:

— Ай-тай, ничем не угодить моему сладкому мальчику: ни увеселением тела, ни радостями духа… Я несчастнейшая из несчастных женщин, когда-либо живших в подлунном мире!

Я приподнял левую бровь (проделать то же самое с правой никогда не мог) и проникновенно-скорбно заметил:

— Не гневите богов, daneke: как вы можете быть несчастной, если знакомы со мной?

Сливы темных глаз усмехнулись, но продолжения беседы не последовало: в самом деле, что Амира могла ответить? Сказать: знакомство со мной и есть настоящее несчастье? Но тогда у меня появится замечательнейший повод в дальнейшем избегать подобного времяпрепровождения. А открыто и честно признать, что я по каким-то причинам устраиваю ее, как сопровождающий, значит, показать свою зависимость и определенную слабость, чего женщины ой как не любят! Будете со мной спорить? Скажете, что они всегда норовят выставить себя беззащитными и хрупкими, чтобы вызвать желание защитить? Ну-ну. Истинное положение вещей совсем иное: по сравнению с женщинами слабаки как раз мы, потому что вечно покупаемся на ведущуюся испокон веков игру. И, ххаг подери, покупаемся с наслаждением, хотя знаем: победа никогда не будет на нашей стороне.

Я коротко поклонился и под первые переливы струн вышел из покоев, отведенных южанке для проживания.

Надо сказать, когда Амира приезжала, гостевой дом Иль-Махин закрывался для посторонних. Дабы обеспечить спокойствие и безмятежность ночных часов дорогой гостьи. С этой целью даже стражников — рослых молчаливых детин в кожаных доспехах — становилось чуть ли не вдвое больше: в обычное время для охраны хватало и пяти человек, а сегодня я насчитал аж одиннадцать рыл, до неприличия похожих друг на друга тупым остервенением вояк, исполняющих свой долг. Впрочем, все стражники таковы, ведь их задача отпугнуть, а не защитить всерьез. Именно поэтому южанка возит с собой йисини: уж они-то в силах спасти свою нанимательницу от возможного покушения.

Правда, не припомню, чтобы за все ее посещения Антреи случались мало-мальски опасные для жизни события, потому что Амира все же занимается торговыми делами, а не шпионит в пользу… Хм. Может, и шпионит. Честно говоря, не задумывался над такой возможностью. Да и зачем? В самом вероятном случае моя надоедливая знакомая лишь перевозит сведения с места на место, сама не опускаясь до копания в грязном белье, а обвинять ее в исполнении обязанностей курьера… Глупо. Очень трудно доказывать, что человек знает истинную ценность груза, который ему доверен для перевозки. Практически невозможно, поскольку чаще всего «перевозчик» и в самом деле не знает, что везет. Для пущей безопасности и его, и всех остальных. Даже не знает отправителя лично, так что… Шпионов нужно отлавливать иначе. Точнее, надо бороться с ними с другой стороны.

Проникновение в не подлежащие огласке тайны возможно лишь в одном случае: если среди стражей этой тайны есть кто-то, готовый ее выдать. Ну а добиться такой «готовности» можно разными способами. Подкупить. Очаровать. Запугать. Вынудить. Да мало ли чем еще? Поэтому до действительно важных секретов стараются допускать только фанатиков, способных скорее умереть самим или похоронить всех вокруг, но не разгласить доверенной тайны. Правда, у фанатиков есть свои слабые стороны, но по большому счету…

О чем это я? Ах да, о том, что daneke Амира может заниматься всем, чем угодно — хоть торговать, хоть шпионить, хоть замышлять ужасающие злодеяния. Мне все равно. Мой долг состоит в другом. Хочет Каллас, чтобы я неотступно следовал за южанкой? Пожалуйста. Сразу двух зайцев убиваем: отслеживаем все возможные встречи и обеспечиваем дополнительную охрану. Если Ра-Дьену дорога эта женщина, ничего не имею против. Если dan Советник желает знать, как она проводит время в Антрее, но не желает тратить деньги на «ищеек», его право. Неотъемлемое. Я вникать в подробности не хочу. Своих дел хватает. Хотя мог бы…

«Почитать» ее, что ли, для оттачивания навыков? Нет, не буду. Поздно трепыхаться: надо было еще в самый первый раз это делать. Надо было… Ха! А ведь она выбрала удивительно правильный способ сбить меня с настроения — разозлила. Это сейчас, по прошествии нескольких лет, я могу справиться с собственными эмоциями, а тогда любая неурядица заставляла почти что взрываться и… напрочь терять контроль над происходящим вовне.

В моем деле главное — спокойствие. Почему? Все очень просто: пары воды, несущие в себе необходимые сведения, смешиваются друг с другом, и в, например, людном месте довольно проблематично уловить оттенки намерений каждого из присутствующих. Но если к внешним потокам примешивается еще и твой собственный… Вот тогда ты, что называется, «попадаешь», потому что в полной связи с небольшим расстоянием (а следовательно, самым ближним и самым сильным периметром влияния) и противоположным направлением следования перестаешь чувствовать правильно, погружаясь в чехарду внешнего и внутреннего. Выход только один: успокоиться. Но на успокоение нужно время. Даже чтобы насчитать десяток барашков. Сколько мгновений протечет мимо? То-то. А ведь каждое из них может стать роковым. Поэтому на службе я — само умиротворение. Зато после… Могу вспылить из-за любой мелочи, почему меня и не шибко любят приглашать на приемы. Особенно королевские. Я ж «при дурках», мне можно… Все. Почти все, и без тяжких последствий.

А на воздухе хорошо, только темновато для окончания дневной вахты. Ну да, конечно: облака стали плотнее.

Я облокотился о перила галереи второго этажа, выходящей во внутренний дворик, по южному обыкновению выложенный глиняными плитками, покрытыми пестрой цветной глазурью.

Ага, у прохода — единственного ведущего в жилую часть дома из части парадной — стоят двое стражей. Хорошо стоят, неподвижно. Не отвлекают на себя внимание. Проход узкий, дверца двустворчатая: в случае чего, обороняться можно и весьма успешно. А чтобы попасть в покои, отведенные Амире, нужно как раз пройти через него, пересечь дворик, подняться по лестнице и пройти половину галереи. И на всем протяжении означенного пути наличествуют преграды.

Нет, не имею в виду себя: я сегодня не при исполнении. Я сегодня выполняю просьбу-приказ вышестоящего начальства. Пара кинжалов, конечно, имеется, но вступать в поножовщину горячего желания не испытываю. Да и нашагался сегодня… Туда-сюда, туда-сюда. Если бы Амира сразу сказала, какие кварталы намеревается посетить, можно было проложить маршрут и короткий, и удобный, а не нарезать круги бесчисленное количество раз по одному и тому же месту. Представляю, какими шутками меня встретят в «Окровавленном рифе» после того, как прислуживающие там мальцы мало того, что сами видели мою персону трижды в течение получаса (причем, шествовал я все в том же направлении), так потом позвали на просмотр еще и Савека, который для пущего веселья начал ставить зарубки прямо на деревянном щите рядом с дверью трактира! А потом еще припишет рядом что-нибудь вроде: «В девятый день месяца Первых Гроз Рэйден Ра-Гро прошел мимо сего заведения двенадцать раз. И слава богам, что прошел мимо!» М-да…

Устал, взмок, высох, снова взмок, обозлился на весь свет: какой из меня сейчас защитник? Да никакой. Одна радость: моя безопасность (а следовательно, и безопасность гостьи) зависит совсем от других людей. Которые тоже наверняка устали, но в отличие от меня, не злятся. Просто потому, что находиться рядом со мной никакой злости не хватит.

Чудненько! Можно вовсю наслаждаться ничегонеделанием. Слушать музыку (достаточно приглушенную притворенными дверьми, чтобы не раздражать и не усыплять). Любоваться вечерним небом. Дышать густым и тяжелым воздухом приближающегося дождя. Встречать гостей…

Эй, в чем дело? Мы никого не ждем!

Узкие створки распахнулись, пропуская во двор низкорослую фигуру. Стражники по обе стороны от прохода сдвинули было алебарды, но через вдох снова вернули оружие на предписанное место. Кто-то из служек? Амира ни за чем не посылала. Разве что, Иль-Махин сам решил оказать гостье какую-нибудь услугу. Но ни подноса, ни сумки в руках у вновь прибывшего нет. Точнее, у вновь прибывшей.

Разумеется, женское платье не всегда прямо и точно указывает на пол, и все же… Да, женщина: силуэт характерно узкий и в плечах, и в талии, да еще подчеркнутый поясом, ажурными металлическими звеньями перехватывающим полы верхней накидки. Странно, по такой погоде, и при всем параде… Хотя, если начнется дождь, от него ведь надо укрываться? Надо.

Незнакомка миновала стражников и неспешным шагом двинулась через дворик, шурша подолом платья по плиткам.

Не торопится, не сбивает дыхание. Значит, чувствует себя уверенно. Местная? Но одета совсем не так, как прислужницы гостевого дома, а скорее похожа на одну из зажиточных горожанок: вон, и кружевной воротник имеется, и на рукавах наверняка кружевные манжеты… Стоп. И почему я этих самых манжет не вижу? Потому что кисти рук спрятаны в складках накидки. Да и…

Воздух шевельнулся, лениво проводя по моему лицу, как кот пушистым хвостом, заставляя вдохнуть глубже, чем раньше.

Сырость, висящая вокруг, и до того навевала мне мысли о плесени, расцветающей на сгнившем мясе, но теперь… Теперь аромат усилился. И изменился, став слаще. Но такой сладости я никогда раньше не чувствовал. Не тошнотворно-приторная, напоминающая о покойнике. Не цветочно-медовая, легкая и приятная. Нет, она больше всего походила на пригоревшее варенье, за которым не уследила кухарка. Варенье, в котором сладости и горечи примерно поровну. Густое, обволакивающее сознание неназойливо, но неуклонно. И кажется, что сам воздух стал сиропом, в котором вязнешь, как мушка, и сколько бы ни бил крыльями, нет никакой возможности вырваться на свободу из липких объятий, да и… Что есть свобода? Нужна ли она телу и духу? Не лучше ли отдаться на милость того, кто сильнее, того, кто укажет путь…

Ххаг! Что все это значит?

Примерно два вдоха мне понадобилось, чтобы понять: порыв ветра принес ощущения стражников. Но сладость… Сладость несомненно принадлежала женщине. Которая все тем же плавным шагом двигалась к лестнице.

Как сие возможно? Откуда она взялась? Я не мог пропустить в город ТАКОЕ! Не мог! Пусть не знаю точно, что происходит, но незнакомка опасна. Невероятно опасна. Но почему охрана так легко сдалась и почему так странно себя чувствует? Точнее, не чувствует вовсе. Нужно что-то предпринять и немедленно.

Я чуть отвел в сторону кисть левой руки, расставляя рогатиной плотно прижатые друг к другу пары пальцев (мизинец с безымянным и средний с указательным, большой палец спрятан), оповещая своих телохранителей о надвигающейся угрозе и… Ничего не случилось. Обычно по этому сигналу Баллиг занимал позицию рядом, насколько это возможно… Тишина. Полное отсутствие движения. И горчащий гнилостный аромат усиливается. Что же делать?

Куда подевалась вечно следующая за мной троица? Они не могут не находиться здесь, в пределах гостевого дома, но почему тогда не отзываются на прямой приказ? Это возможно только в одном случае — случае смерти, но… Нет, они должны быть живы, и они живы, совершенно точно, потому что… Потому что я их «слышу», хотя очень смутно и плохо.

Да что такое творится, кто бы ответил?! Ко мне приближается неизвестная опасность, и уж то, что это именно опасность, чувствует каждый волосок на моем теле! А доблестные защитники волынят. Или же…

Я сделал еще один глубокий вдох, насыщая кровь воздухом, заставляя ее быстрее двигаться и быстрее сообщать сведения об окружающей обстановке. А на выдохе мне едва не захотелось взвыть.

Мои телохранители находились в той же «спячке», что и стражи у ворот, только протекающей не размеренно, а рывками, словно все же пытались стряхнуть с себя наваждение чужого влияния. Ну же, сволочи! Не поддавайтесь! Кроме меня никто вам не указ, слышите?! Когда я велю дышать, вы будете дышать, а когда велю умереть, вы… Только МОИ приказы имеют значение!

Ярость выплеснулась наружу и улетела прочь, оставляя вместо себя холодное осознание скорой схватки с неизвестностью.

Я положил ладони на рукояти кинжалов, отчетливо понимая: эти зубочистки меня не спасут. Задержат гибель на несколько секунд? И на том спасибо. Можно, конечно, постыдно сбежать, благо средство для этого имеется, но… Тогда Амира остается даже без той призрачной помощи, которую способен оказать я. Подведу ведь и женщину, и Калли. Допустим, меня никто не укорит в спасении собственной жизни, потому что она важнее, чем все остальное. Важнее прежде всего для города и его жителей. Не укорит, м-да… А я сам? Что я-то буду чувствовать? Сбежал с поля боя, от единственно предназначенного мне и только мне противника? Стыдуха неимоверная. К тому же… Каждая пядь тела охвачена зудом, не позволяющим ничего, кроме атаки. Проклятый дар предков: один раз почуяв «безумца», уже не могу ни свернуть с дороги, не отступить. Наверное, это было проделано нарочно — на тот случай, если Страж попадется не слишком храбрый и ответственный. Такой, что будет норовить убежать при каждом встрече с опасностью…

Скрип. Скрип. Скрип. Она поднимается. Вместе со сгущающимися сумерками, вверх, на галерею. Спокойная — я чувствую это. Безмятежная… До того момента, как увидела меня, стоящего в десятке шагов от последней ступени лестницы.

И влага, висящая в воздухе, взрывается бешенством. Ее бешенством.

Да, это женщина, вне всяких сомнений: мужская ярость не столь всеобъемлюща, а в этой… Я почти захлебнулся.

Правая рука незнакомки, прячущей лицо в тени надвинутого капюшона, выскользнула из складок накидки, сверкнув металлом, и тут же, по плавной дуге слева направо выпросталась вперед, отпуская в полет что-то тонкое, длинное и серое…

А в следующий миг тяжелое и широкое тело Баллига закрыло мне обзор. Полностью. Я ругнулся, отскакивая в сторону, потому что во время поединка нужно хорошо видеть перемещения противника.

Незнакомки уже не было на ступенях: она летела вниз, спрыгнув прямо с галереи во двор, а вслед отправились арбалетная стрела и целый выводок метательных ножей. Бесполезно: ткань накидки, вовремя скинутой с плеч, сбила направление и погасила скорость оружия. Убийца незаметной тенью шмыгнула между створками, во внешний двор, а стражники так и остались недвижными.

Преследовать? Время упущено. Да и кого преследовать? Женщину, лицо которой мне не известно? Правда, я всегда смогу ее опознать, но для этого нужно находиться рядом, а она… Уже далеко. Совсем далеко.

Я повернулся, намереваясь устроить разнос своим нерадивым телохранителям, но гневные слова застыли на подходе к горлу.

Баллиг неподвижно лежал на полу галереи, а у Кириан, на коленях стоящей рядом, глаза подозрительно блестели. Слезами.

Я бухнулся рядом, зарабатывая парочку синяков, и склонился над «панцирем».

Телохранители не носят громоздких доспехов. И вообще доспехов толком не носят, потому что должны успеть защитить не свое тело, а чужое. Троица, приставленная ко мне, следовала тому же правилу, и на Баллиге была только одежда из плотного сукна и кожи, разумеется, не способная остановить удар. Тем более, много ударов сразу.

Так и не использованным по назначению кинжалом я рассек камзол и рубашку, добираясь до ран, полученных моим верным защитником, а когда отвел обрывки ткани в сторону… Кириан почти перестала дышать.

Тело Баллига было взрезано: грудь, живот, то, что пониже — все зияло ранами. Глубокими. Очень глубокими. И кажется, даже кости были изломаны. С какой же силой была проведена атака? Невозможно большой, если бородач так плохо выглядит. Если…

Если он умирает.

Я дотронулся до заметно побледневшей даже в сумерках щеки. Веки Баллига вздрогнули, приподнимаясь, и тусклые от боли глаза взглянули на меня все с той же заботой:

— С вами все хорошо?

— Да, не волнуйся! Не трать силы зря.

— Они мне уже не понадобятся, dan… Я ухожу. Простите, что так скоро. И… вы отпустите меня?

Он не просил: Баллиг никогда не считал себя вправе о чем-то просить. Он всего лишь напоминал мне о моих обязанностях. Как всегда. За это, наверное, я так и люблю своего «медведя», свою большую игрушку… Которую у меня отняли. Будь ты проклята, слышишь? Я никогда не забуду то, что ты сделала. Даже после того, как убью. Сам. Своими руками. И ты будешь умирать так долго, как это только возможно!

— Dan?

Совсем тихо, из последних сил. Да, я помню о том, что должен. Я все сделаю как надо.

Моя ладонь легла на левую сторону груди Баллига, туда, где еще билось его сердце, билось тяжело и мучительно. И оно будет биться, не давая страданиям уйти, до тех пор, пока… Господин не отпустит своего слугу. Нет, не слугу. Раба.

Кровь всегда обжигает, но в этот миг я не чувствовал тепла. И холода не чувствовал. Липкая лужица, вздрагивающая под рукой — вот и все, что осталось. Вот и все…

— Предписанное исполнено.

Ты спас меня от смерти, закрыв своим телом. Не из любви, не из дружбы, только лишь потому, что это было твоим долгом. Долгом, на который ты не напрашивался, но и от которого не пытался убегать. Я запомню, Баллиг. Запомню, что ни страх, ни отвага не обладают силой, которой наделен долг. Если, конечно, он начинает свое исполнение в глубине сердца…

Два слова.

Как только последний звук утих, израненная грудь вздрогнула. В последний раз. А потом в наступившей тишине раздался тревожный вопрос Хонка:

— Что с вашей рукой?

— Рукой?

Я перевел взгляд направо. Да все, как обычно: рука и рука. Только из плеча торчит какая-то железка, но разве это страшно?

— Не двигайтесь!

Это уже вопль Кириан.

— Да вы что, с ума все посходили?

Делаю попытку подняться на ноги, но Хонк не позволяет: валит меня обратно и прижимает к полу.

— Эй, что за…

Кириан осторожно касается чего-то в области моего живота, и я дергаюсь, пытаясь вырваться из объятий «левой клешни», потому что мне… больно. Очень больно. А это значит, что раны Баллига были не просто глубокими. Они были сквозными.

Десятый день месяца Первых Гроз

Свободная Ка-Йи в созвездии Ма-Лонн.

Правило дня: «Принести пользу своему отечеству, можно только отделив себя от него».

«Лоция звездных рек» наставляет:

«День защиты справедливости и традиций, день новых планов и начинаний. В этот день можно случайно открыть тайные источники знаний. Духовные силы и желание действовать переполняют, но Ка-Йи свободна от привязанностей и позволяет другим звездам безнаказанно вершить свое влияние.

Капризная Вайола заражает любовью к ближним, однако настаивает на обращении к чрезмерно строгим и поросшим мхом устоям и традициям. Звезда желает нам блага, но не следует идти у нее на поводу: легче легкого оступиться и сесть в лужу.

Грозный Энасси дарит великие духовные силы, но делает это тихо и тайно, а потому последствия неожиданны, не всегда дружественны и, что особенно коварно, являются знаками проявления Судьбы. Однако при посредстве Энасси могут возникнуть блестящие идеи, заставляя полностью подчиняться им с риском для всего: любви, службы, долга и, наконец, самой жизни.

Чтобы сложить вместе влияние звезд, придется потрудиться, но если будете настойчивы и усердны, результат себя окупит».

Квартал Линт, королевский Приют Немощных Духом,

последняя треть ночной вахты

Шлепок по щеке. Моей. Еще один.

Не открывая глаз, сообщаю нетерпеливому надоеде все, что о нем думаю. Речь укладывается в минуту красочных выражений. И что слышу в ответ?

Радостное:

— Слава богам, очнулся!

Теперь можно сурово раздвинуть веки и взглянуть на виновника моего пробуждения. На Олли, то бишь.

Правда, чего скрывать: я уже давно не сплю. Достаточно давно, чтобы прислушаться к собственным ощущениям и попытаться понять, все ли со мной ладно. А если не ладно, то хотя бы прикинуть, насколько.

Собственно, ничем другим я и не смог бы заняться, даже полностью проснувшись, потому что даже вылезти из постели не могу, не то, что встать: рыжий расстарался, привязывая мои конечности к раме кровати. Даже поперек груди один из ремней пустил, для пущей надежности. Чтобы больной не дергался и не мешал лекарю производить осмотр. А поскольку больной здесь вроде бы один, и… Хотя, за душевное здоровье Олли ручаться не буду: видел я, как он спорил с одним из моих дурок за «место под солнцем»! В прямом смысле, кстати — за уголок террасы, защищенный одновременно и от ветра, и от палящих солнечных лучей плетьми горного винограда. Так вот, даже мне было бы трудно установить, кто из спорящих все еще остается в добром здравии, а кто — окончательно сошел с ума. А когда я, скорчив довольно страшную (или страшно довольную, что было бы вернее) рожу, занял насиженное местечко, прогнав взашей обоих, уходили они, чуть ли не обнявшись и голося на весь свет, какой бесчувственный им достался хозяин…

— Чего тебе неймется? Утренние часы потребно проводить в обществе юной прелестницы, а не бдеть у смертного одра.

Олден — не в привычном буром одеянии лабораторной крысы, а в белесой лекарской мантии, и сам бледный настолько, что веснушки казались совсем темными — открыл было рот, собираясь возмутиться, но тут же опомнился и укоризненно покачал головой:

— Даже не пытайся меня злить. Не выйдет.

— Неужели?

Я прикрыл глаза, снова посмотрел на Олли сначала левым, потом правым глазом. Зрение четкое, можно сказать, вижу все кристально ясно. Еще бы в мыслях такую ясность обрести…

— Именно так!

Маг гордо надул щеки.

— Это в честь чего же?

— В честь того, что я при исполнении глупые подначки не замечаю.

— Положим, замечаешь, только не отвечаешь на них.

— А хоть так, какая разница?

— Для меня? Никакой. Только знаешь, что…

— Что?

Олден чуть наклонился вперед.

— У меня уже руки-ноги затекли! А ну, отвязывай!

— И вовсе не затекли, — следует флегматичная поправка.

— Тебе откуда знать?

— А кому, как не мне? Я все мышцы тебе разминал, между прочим!

М-м-м-м-м. Конечно, разминал. Чтобы кровь не застаивалась. Делал свою работу на совесть, за что честь моему лекарю и хвала. Будет. Попозже.

— Я же сказал: отвязывай! Со слухом плохо?

— Со слухом у меня все хорошо. Так же хорошо, как у тебя с соображением. И ты прекрасно знаешь, чем нам с тобой нужно заняться. Знаешь ведь?

Я скривился. Конечно, знаю. И судьбы своей избежать не могу. А может быть, и не хочу.

— Сейчас?

— Сейчас, — кивнул маг. — А вообще, ты везунчик, Рэйден: прорезаны только мышцы, ни кости, ни внутренние органы не задеты. Будет легче.

— Кто сказал?

— Ну… — он немного смутился. — Разве тебе самому не проще «заговаривать» только кровь?

— Нет, — отвечаю. Коротко и зло.

Олден вздохнул, как всегда, не веря ни одному моему слову, и потянулся за склянкой, наполненной темно-серой, с металлическим отливом слизью, а я закрыл глаза и сосредоточился на себе самом.

Вот сейчас маг согреет склянку в пламени масляной лампы до той теплоты, которая свойственна живому телу, слизь станет жидкой и клейкой, чтобы заполнить собой и срастить мои раны. Но этого мало: ткани не восстановятся, пока кровь не будет заговорена. И моя кровь, и кровь лунного угря, которую и греет сейчас Олли… Уже нагрел.

— Ма-а-а-а-ать!

Почему мне всегда больно в момент, когда принадлежащая чужому и чуждому существу жидкость проникает в мое тело? Она же не ядовита, не обжигает, не щиплет, а поди ж ты: каждый раз ору, как резаный. Те самые мгновения, пока ток не прекратится. Потом все встает на свои места, и я чувствую только присутствие в себе чего-то лишнего, не более. Это неприятно, но вовсе не смертельно. А чтобы оно превратилось в «мое», нужно всего ничего: заговорить.

Точнее, поговорить. Убедить стать одним целым со мной, раз уж другого варианта не предвидится. И кровь всегда соглашается, потому что пропитана «лунным серебром». Потому что почти вся состоит из него.

Лунный угорь — рыба редкая, своенравная и трудноуловимая, живущая высоко по течению Лавуолы. Говорят, пробовали его разводить в садках, но ничего не получилось: не захотел жить в неволе, поэтому рыболовам приходится использовать все свое умение, чтобы изловить гордеца и доставить в Антрею. Честно говоря, мясо у него не ахти какое из-за сильного металлического привкуса, зато очень красиво выглядит, переливаясь на блюде всеми красками радуги. Собственно, только ради красоты его и ловят: чтобы украсить королевский стол по особо торжественным случаям. А есть никто не будет. Кроме меня. Да и то, при зрителях я к угрю не притрагиваюсь: жду окончания празднества, чтобы, уволоча рыбину домой, давиться ею в полном одиночестве. Потому что так положено. Потому что радужное мясо для меня очень полезно. Но боги, какое же оно мерзкое! Наизнанку бы выворачивало, если бы сам себя не уговаривал. И не «заговаривал».

Впрочем, «заговором» в полном смысле этого слова мои действия назвать нельзя. Я разговариваю мысленно, ощущениями на грани сознания. Слушаю, как кровь утекает из сердца по сосудам, проникает в мышцы, питает тело и возвращается обратно. И на каждом круге своего существования она несет в себе самое ценное, что есть на свете. Знание. Мельчайшие подробности. Крохотные детали. Крупицы сведений о том, из чего состоит мое тело, и чем оно живет. И проходя через разрывы тканей, кровь передает наполняющей их темно-серой слизи это самое знание. Раз, другой, третий. Несколько сотен или тысяч кругов пройдет прежде, чем угриная кровь выучит урок и повторит его без запинки, становясь подобием моей крови. Она не заращивает ткани — всего лишь ставит заплатку. На время, пока тело само не излечит себя. И по мере того, как это будет происходить, слизь начнет рассасываться, чтобы, в конце концов, исчезнуть. Но не перестать существовать, а просто растворится. Во мне…

— А у тебя все лучше и лучше получается, — одобрительно кивнул Олден на мой вопросительный взгляд. — Вот что значит практика!

— Я бы дорого заплатил, чтобы вовек так не практиковаться.

Рыжик промолчал, но в карих глазах светилось куда больше восторга свидетеля чуда, чем сожаления о причинах происхождения этого чуда. Лекарь, да еще и маг — что с него возьмешь? С таким же азартом во взгляде он тыкал спицы в мои раны, изучая их глубину и опасность. И будет тыкать при каждом удобном случае. Наверняка, и кровь у меня брал. А чего не взять, если сама течет? Брал, конечно. Будет корпеть над ней у себя в лаборатории, пытаясь магическим путем создать нечто похожее. И конечно, у него ничего не получится, потому что еще задолго до начала опытов взятая кровь станет совершенно мертвой, поскольку Олли невдомек простейшее правило: раз начавшееся, движение не должно прекращаться. Остановка движения означает одно. Смерть.

Я снова прислушался к ощущениям. Все спокойно.

— Теперь можно встать?

Рыжик криво улыбнулся:

— Вообще-то, Ра-Дьен велел держать тебя в постели так долго, как получится.

— Значит, не более пяти минут. Отвязывай или…

— Или? — заинтересованность в глазах.

— Я сам отвяжусь, и тогда тебе мало не покажется!

— Ой, боюсь-боюсь-боюсь! — шутливо заверещал Олден, но все же внял моему пожеланию, расстегивая пряжки ремней, потому что на сей раз я не шутил. Ни капельки.

Попытка сесть была слишком поспешной и резкой: голова заходила ходуном, и я чуть не рухнул обратно. Хорошо, что рыжик подхватил меня, удерживая от падения, которое не лучшим образом сказалось бы на моих ранах. А ран было… Многовато для одного раза.

Пять порезов, сейчас выглядящих как темные рубцы, шли кривой линией наискось через живот, под ребра, еще один виднелся на плече, там, куда вонзилось последнее из лезвий, не окончательно остановленных телом Баллига. И все же, «панцирь» выполнил свою задачу: раны оказались неглубокими и обещали срастись быстро и без осложнений. Уже сейчас можно было вести себя привычным образом, если бы не утомление, вызванное внеочередным «заговором».

Олден накинул мне на плечи рубашку:

— Может, лучше полежишь?

— Еще поспать предложи!

— И предложу. Ты плохо выглядишь, Рэйден.

— Знаю.

— Тебе надо отдохнуть.

— Знаю.

— Ты…

— Заткнись! — крикнул я, потом немного подумал и виновато добавил: — Прошу тебя.

Маг покачал головой, беззвучно жалуясь какому-то из богов на мое легкомыслие.

Я сделал глубокий вдох, успокаивая тело и разум, и, стараясь двигаться очень плавно, встал с кровати.

Боль ушла. Осталось ощущение стянутости мышц, но оно и закономерно, и полезно: пока чувствую последствия ранения, неосознанно буду действовать осторожнее. А осторожность имеет свои положительные стороны. К примеру, не позволяет совершать необдуманные шаги. Правда, время можно тратить и на обдумывание глупостей, не так ли?

— Все готово?

Олден горестно поднял брови:

— Ну куда ты торопишься, скажи на милость?

— Есть причины медлить?

— Рэйден, мы оба знаем, что это нужно сделать, и все же… Ему уже не важно, сколько времени пройдет: день, неделя, месяц…

— А мне важно!

— Откуда такая спешка?

— Чем скорее «змейка» получит свободу, тем скорее можно будет заполучить новый «панцирь». Забыл?

Маг негодующе дернул подбородком, но нелестные слова решил оставить при себе. Впрочем, довольно было заглянуть в карие глаза, чтобы до последней мелочи узнать, какой я мерзавец. Еще бы, думаю только и исключительно о своей безопасности, а на чувства других плюю с самого высокого маяка, какой найдется в Антрее! Тьфу. Плюю, и что с того? А кто не плюет, когда речь заходит о жизни и смерти? Твоей собственной жизни и смерти?

Поскольку Олден не собирался меня сопровождать, всем видом выказывая гордое презрение к моим низменным стремлениям, я поплелся в кладовую сам. Без чужой помощи, хотя на каждом третьем шаге и приходилось касаться рукой стены, потому что голова плохо держала курс.

Домашняя рубашка — просторное одеяние до колен, лишенное пуговиц и прочих застежек — все время распахивалась. Почтенная Тарма Торис убила бы меня за такое пренебрежение хорошими манерами, но в Приюте мало кого смущает нагота Смотрителя. И потому, что подопечных у меня немного, и потому, что на подвальный этаж никто ни в здравом уме, ни в помраченном сознании соваться не рискнет. Здесь моя вотчина. Хранилище моих тайн. Я не прочь поделиться некоторыми из них с гражданами Антреи, но боюсь, подобная откровенность только усугубит страхи и неприязнь, и так сопровождающие любое упоминание обо мне и моем служении…

Кладовая — небольшое помещение, сухое, в меру прохладное — обычно пустовала. Но не сегодня. Сегодня на столе было разложено угощение. Целый пир. Для червей, которые в скором времени набросятся на мертвое тело.

Внушающий уважение в жизни, Баллиг и в смерти не утратил своего простого величия: ни серая бледность кожи, ни вялость мышц, постепенно теряющих свои истинные формы, не могли лишить моего телохранителя силы. Пусть теперь она оставалась жить только в моем воображении, но я чувствовал ее так же ясно, как видел безвольное оцепенение навсегда закрытых век.

Дорогой ты мой медведь… Зачем ринулся наперерез, да еще так глупо? Надо было парировать удар, попробовать поставить какой никакой, а щит. Почему же ты только и смог, что закрыть меня собой? Почему откликнулся на приказ тогда, когда я уже перестал принимать в расчет твое существование?

Вопросы, вопросы, вопросы. И ни одного разумного ответа. Кто мне поможет узнать правду? Ты? Кириан? Хонк? Я буду спрашивать. Непременно. Но сначала сделаю то, за чем пришел. Освобожу тебя окончательно.

Груботканое полотно, прикрывающее тело, сползло на пол, недовольно шурша, словно не желало покидать насиженное место. И моим глазам приготовилась предстать тайна, за которую многие маги Четырех Шемов отдали бы десятую часть своей жизни, а то и две десятых. Впрочем, о ней я бы не стал рассказывать. Никому на свете, потому что… Нет, и опасно тоже, но больше — стыдно.

Олли, несмотря на имеющиеся возражения, подготовил все необходимое: и масляные лампы с зеркальными лепестками отражающих щитков, вдвое увеличивающих количество света, потребного для меня, и остро отточенный ножичек, не годящийся для серьезной драки, зато чудно подходящий для взрезания тела. Особенно, мертвого тела.

Я провел ладонью по исковерканному ранами животу Баллига. Кровь уже перестала течь, густея на разорванных волокнах. Остыла, потеряв свою живительность. Интересно, я смог бы выжить после таких ударов? Наверное, да, хотя пришлось бы здорово потрудиться, чтобы справиться с болью. А вот если бы боль оказалась сильнее… Нет, пожалуй, не буду пробовать. Кто знает, на что способен рассудок, измученный страданиями? Полагаю, кое на что способен. Но это знание из разряда тех, которые не нужно получать нарочно: понадобится, само придет.

Где же ты прячешься, моя сладкая? В обычное время я бы знал, куда соваться, но сейчас… Ты наверняка выбрала местечко поукромнее, чтобы спрятаться и переждать. Значит, нужно искать там, где повреждений меньше всего. То есть, в голове.

Нет, не буду резать: и так уже Баллигу досталось. Причинять вред еще и после смерти… Полнейшее непотребство. Но мне же нужно как-то ее заполучить? Нужно. Придется уговаривать.

Я разжал покойнику челюсти (хорошо, что удалось это сделать… А Олден еще был против спешки! Посмотрел бы я, как он справляется с полностью одеревеневшими мышцами…), наклонился к темному провалу рта и позвал:

— Сладкая моя, пора менять норку.

Проникновенно позвал, любовно. Если бы вкладывал хоть часть выказанных чувств в общение с придворными дамами, они бы за мной косяком ходили, эдакой рыбьей стайкой, блестящей, веселой и довольной. Так нет же, растрачиваю себя по пустякам, не приносящим никакого удовлетворения.

— Не упирайся, сладенькая: ты же чувствуешь, что здесь становится все холоднее и печальнее.

Тишина и недвижность. Но я не расстраиваюсь, потому что знаю: рано или поздно мне ответят. Не смогут не ответить. В отличие от моей законной супруги эта daneke искренне меня любит. За то, что получает от меня необходимое — еду и кров. Точнее, кровь, но это уже детали…

Понижаю голос до еле слышного шепота и сообщаю совсем уж страстно:

— Я так соскучился по тебе, сладенькая… Ожидание может длиться вечно, но ведь мы этого не хотим, правда?

И моим мольбам внимают: из полуоткрытого рта Баллига высовывается махонькая головка на длинной шее, полупрозрачная, вбирающая в себя блики света и превращающая их в мерное серебристое сияние.

На ней нет ни единой чешуйки, и когда ее щека трется о мою, мне кажется, что по коже проводят мягким перышком. Прохладно и нежно.

Тоненькое, невесомое, кажущееся пушистым тельце перебирается мне на шею, скользит по груди и клубочком сворачивается под треугольником ребер, плотно-плотно прижимаясь и сотнями невесть откуда взявшихся коготков соединяясь со мной. Последний укол — когда головка «змейки» проникает внутрь, добираясь до ближайшего кровеносного сосуда, и все. Можно передохнуть. Можно собраться с мыслями и воздать последние почести теперь уже не слуге, а другу.

Не знаю точно, с какого дня существования Страж был наделен правом обзаводиться телохранителями, может быть, с самого первого. Не это важно. Важно, насколько полным упомянутое право оказалось в итоге.

Если человек в силу каких-то причин не способен защититься самостоятельно, он привлекает для исполнения сей задачи других. Разумное решение? О да! Только надо быть уверенным в том, что нанятые охранники будут беречь своего хозяина по-настоящему, то бишь, вернее и преданнее, чем свое собственное тело. И вот тут возникает вопрос, а смогут ли деньги или иные блага обеспечить преданность? Любой богатый человек, не задумываясь, ответит: ни в коем случае. Потому что всегда найдется тот, кто заплатит больше, и грош цена тогда любым договоренностям. Печально? Увы. Конечно, среди телохранителей есть честные люди, исполняющие свои обязательства перед нанимателем от первого и до последнего вздоха, но, положа руку на сердце, скажу: их не так уж и много, а те, которые имеются, как правило, не бывают подолгу свободны от службы, потому что спрос на них слишком велик. К тому же, все связанное с оружием и его применением во благо или во вред очень сурово ограничивается возрастом. Мальчишку в охранники не возьмут из-за малого опыта и пока еще дурной головы, а у старика и силы не те, и сноровка тает быстрее весеннего снег. Стало быть, все, на что может рассчитывать телохранитель — лет двадцать заработка, а потом… Потом надо уходить на покой и доживать свой век в достатке. Если наниматели были щедрые.

В моем случае о щедрости можно даже не упоминать: королевская служба, она и есть королевская служба. Жалование выплачивается в срок, да в таких размерах, которые служивого человека не обижают. Но под дверьми Приюта желающие стать моими охранниками не толпятся, и я прекрасно их понимаю. Сам бы сто раз подумал прежде, чем решиться, потому что… Есть о чем жалеть.

Как бы богата ни была казна, бесконечно увеличивать плату никто не стал бы, а первые десятилетия после основания Антреи были лихим времечком для Стража, которому думать о своей безопасности попросту запрещено. Разумеется, возникла потребность в тех людях, которые будут думать за него. И люди появились, довольно быстро. Но не прошло и года, как один из телохранителей, будучи подкуплен кем-то из недоброжелателей, совершил попытку убить своего подопечного. Попытка не удалась, но очень расстроила моего далекого предка, а Ра-Гро в расстроенных чувствах… Лучше уж сотни свободно шатающихся безумцев на улицах. И тогдашние властьпредержащие всерьез озаботились: какими бы ниточками связать охранников, дабы те, влекомые жаждой наживы (не говоря уж о прочих причинах, ведущих к предательству), даже не вознамерились причинить вред своему хозяину. Ниточки были найдены. Целых три — по числу потребных защитников.

Сочетая свойства речной воды, измененной крови Ра-Гро и недюжинный талант, глава Гильдии магов Антреи (на ту пору состоящей всего из семерых, да и то, по большей части — погодников), сотворил средство, наделенное способностью подчинять. Кого угодно, но с небольшой оговоркой: чужая воля покорялась только одному человеку в Антрее. Тому, чья кровь и легла в основу чародейства. Но хотя сие условие мало пригодно для объяснения неприглядных действий, могу заявить со всей ответственностью: другого не нужно.

Да, проникая в тело человека, становящегося моим телохранителем, «змейка» позволяет мне стать его управителем, но скажите, оно мне надо? Полный контроль подразумевает и полную ответственность за жизнь того, кто не может самостоятельно принимать решения. Для охранника, к тому же, очень важно действовать на основании собственного опыта, а не приказов «свыше». Тем более, когда хозяин — то есть, я — в некоторых случаях вообще не обращает внимания на грозящую опасность. Поэтому каждый занимается своим делом, и лишь при жестокой необходимости… Было такое. Один раз, но запомнилось твердо.

Собственно, необходимость заключалась в том, чтобы я узнал все тонкости своей связи с телохранителями. На примере Баллига, кстати, поскольку он был тогда первой и единственной игрушкой, предоставленной в полное мое распоряжение. А я только-только отпраздновал совершеннолетие, и отец решил, что пора познакомить сына со всеми сторонами будущей жизни. Познакомил. И был неприятно удивлен тем, насколько мне понравилось владеть чужой волей. Но об этом неприятии стало известно позже, когда он хлестнул меня перчаткой по щеке. Молча, не говоря ни слова и не разрешая возразить. Отец был вправе наказать и больнее, но никогда не прибегал к излишнему насилию. В отличие от матушки, которая, узнав подробности моего «вхождения во власть», не постеснялась снять перевязь и… Отходила с таким чувством, что я неделю даже мычать не мог. И всю эту неделю Баллиг меня выхаживал, причиняя своим присутствием и искренней заботой куда большую боль, чем уже терзала мое тело. Хуже всего было читать в его глазах ответ на незаданный вопрос: «Я ни в чем вас не виню».

Жестоко? Весьма. Но не оправдываясь и не выпрашивая сожаления, скажу: это обоюдная жестокость. Да, мои телохранители знают, что на любом вдохе могут утратить контроль над своими телами и мыслями. Но также четко они знают и другое: ЭТО произойдет, только если не будет другого выхода. Чтобы эффективно командовать другими, нужно самому уметь и отдавать, и выполнять приказы, иначе в беспрекословном подчинении толку — чуть. Да и обязанности охранников прописаны самым подробнейшим образом, так что мне нет надобности вмешиваться. Нет. Не было.

Ххаг, что же произошло во дворе гостевого дома? Я не почувствовал обрыва связи ни на мгновение, но помощь пришла с запозданием. С очень большой задержкой. Появись Баллиг немного раньше, просто покажись он убийце на глаза, она, скорее всего, повременила бы с воплощением своего умысла: ни разу не видел, чтобы лезли на рожон, если только… Если с головой все в порядке. А ведь она была…

Тысяча ххагов мне под ребра! От нее же несло безумием, да так сильно несло, что позаражало всех вокруг!

Стоп.

«Водяное безумие» не передается от человека к человеку. Передается только предрасположенность, и только в пределах одной линии крови, при этом бывали случаи, что браки отпрысков двух «условно безумных» родов давали совершенно устойчивое к заболеванию потомство. Что же получается?

В Антрее появилось существо, способное… Нет, не заражать других: в том же Баллиге не было следа болезни. Или же… Временно ввергать в помешательство? Такое возможно? Если да, понятно, почему телохранители не сразу ответили на мой зов. Они подверглись тому же влиянию, что и стражники на воротах. Но видимо, «змейки» и невидимые ниточки связи между нами помогли всем троим сохранить рассудок в ясности. После борьбы, недолгой, но рискованной. Надо будет расспросить Кириан и Хонка. Обязательно. А еще проверить тех, кто попал в периметр «заражения». Ой, как мне все это не нравится…

Я посмотрел на мертвое тело Баллига, наполненное тем особым покоем, который обретают люди, достигшие своей цели.

Спи спокойно, друг. Прости, что раньше не мог называть тебя так. Не имел права. Перед самим собой. Но все вернулось вспять, и мы снова стали чужими друг другу. Навсегда. Там, за Порогом, будешь ли ты вспоминать обо мне? Сколько лет я буду помнить твой мягкий взгляд? Не так долго, как хотелось бы. Законы требуют, чтобы у меня появился новый телохранитель, и я исполню предписанное. Он будет моим ровесником, а значит, мы нескоро сможем найти общий язык: даже тебе, хоть ты и был намного старше, редко удавалось принять меня таким, какой я есть. Но в память о тебе не буду слишком строг. И спуска давать не буду, конечно же!

Прощай. Я даже не могу сказать: «Увидимся», потому что после своей смерти останусь здесь, на берегах Лавуолы. До скончания времен…

Квартал Линт, королевский Приют Немощных Духом,

дневная вахта

— Рэйден, ты спишь?

Тонкое покрывало, которым я накрылся с головы до ног, не позволяло видеть физиономию Олдена, заглянувшего в дверной проем, зато великолепно пропускало все звуки. Оставалось вздохнуть и уныло ответить:

— Уже нет.

— К тебе пришли, — сообщил маг с преувеличенной радостью в голосе, из чего можно было заключить: персона, нанесшая мне визит, в список желанных не внесена.

— Я не принимаю гостей.

— Это ты сам объяснишь, ладно?

— Я болен.

— Положим, половина Антреи об этом догадывается, а вторая половина в этом уверена, — возразил Олден. — Спор вызывает только место, на которое ты болен. Большинство считает таковым твою голову, но некоторые…

— Заткнись.

Я откинул покрывало и уставился в потолок. Маг, посчитавший мои телодвижения прелюдией к подъему из постели, выждал минуту, но убедившись, что дальнейших действий не намечается, нахмурился:

— Ты собираешься вставать?

— Утром кое-кто настаивал, чтобы я как можно времени проводил в лежачем положении. И даже уверял, что некий dan велел держать меня в кровати в приказном порядке, а сейчас…

— Этот «некий dan» к тебе и пришел.

— А-а-а.

Последовала еще одна минута молчания, по истечении которой Олден присел рядом со мной и состроил умоляющую рожицу. Я сосчитал веснушки на перебитом носу, умножил полученный результат на семнадцать, разделил на девять, снова умножил… пока не начал сбиваться в подсчетах еще на этапе желания что-то сосчитать.

— Ты встанешь?

— Угу.

— Рэйден, он будет сердиться.

— Как и всегда.

— Я, знаешь ли, не хочу с ним ссориться.

— Конечно.

— Чем дольше ты тянешь время, тем больше будет проблем.

— Разумеется.

Рыжик набрал в грудь побольше воздуха и одарил меня привычным откровением:

— Ты бездушный человек, Рэйден Ра-Гро!

— Я знаю.

Запал Олдена, столкнувшись с моим спокойствием, угас: маг отвел взгляд и угрюмо насупился.

— И нечего дуться. Тоже мне, мыш нашелся.

Тишина. Не хочет со мной говорить? Ха! На то, чтобы вытянуть несколько слов из человека, меня хватит даже при смерти. И моей, и его.

— Если бы ты соображал чуток получше, то не спешил бы докладывать Ра-Дьену о моем истинном состоянии, а напротив, живописал, как все плачевно: глядишь, выпросил бы лишнюю дюжину монет. Для более тщательного ухода за больным. Я бы, кстати, тебе подыграл. С превеликим удовольствием. А ты, мало того, что уже известил заинтересованное лицо о выздоровлении, так еще и обижаешься. Без малейшей причины.

— Так уж и без причины! — Пробурчал Олден, пока все так же угрюмо, но с легкой ноткой вины.

— Можно подумать, тебя кто-то станет ругать. Все шишки свалятся на одну голову. Мою. Минутой больше я промедлю, минутой меньше, поверь: особой разницы не будет.

После моей проникновенной речи наступила небольшая пауза, во время которой Олден так покаянно сопел, что, в общем-то, я и не ждал с его стороны иного проявления признания неправоты. Ошибался. Маг легонько кивнул и сказал, тихо, но твердо:

— Извини.

— Мра-а-а-а-ак! — Резюмировал я, расставаясь с объятьями покрывала и выползая из постели на поиски одежды.

Рыжик проводил меня до шкафа недоуменным взглядом, а на обратном пути спросил:

— Что опять не так?

— Все не так! Вот сколько лет мы с тобой знакомы, а?

Карие глаза заволокло туманом воспоминаний.

— Э… Ну… Наверное, уже больше десяти.

— Это достаточный срок, как ты полагаешь?

— Для чего?

Осторожничает, зараза. И правильно делает, но сегодня я не намерен шутить.

— Для того чтобы уметь отсеивать зерна от плевел.

Теперь на меня смотрят с явным укором: мол, выражай мысли яснее, нечего прикидываться умненьким.

— За все это время я тебя обижал? Только подумай хорошенько: имеются в виду настоящие обиды, а не что-то вроде размолвки из-за пропавшего запаса альфиолы.

Олден азартно сузил глаза и чуть подался вперед:

— Значит, его ты стащил? Все-таки, ты?

Пожимаю плечами, застегивая рубашку. Ну, стащил, и что? Дело давнее, молодое, глупое.

— Да я из-за этого не смог вовремя экзамен сдать, и Мастер Детриус все лето меня на своем огороде заставлял в земле копаться!

— Подумаешь, беда! Насколько я помню, прехорошенькой дочурке Детриуса в ту пору было пятнадцать лет, и папаша прятал ее от всего света. А некоторые могли лицезреть сию красоту с утра до вечера и даже…

Густой румянец на щеках мага заставил меня остановиться.

— Так ты… Ее… Ого-го!

— Рэйден, только не…

— «Не» — что?

— Не говори никому, ладно?

Трогательный умоляющий взгляд, проникающий в самое сердце: невозможно отказать, если на тебя так смотрят.

— Не скажу. Да и никому уже не интересно, за давностью-то лет… А ты молодец!

— Ну… это…

Всплывшие в памяти грешки юности полностью лишили речь Олдена связности, и лично мне это несказанно помогло. В чем? В нехитром деле одевания, которое может стать совершенно неосуществимым, если тебя отвлекают глупыми расспросами.

В собственный кабинет я вошел, как подобает полноправному повелителю: медленно, с достоинством и отрешенностью во взгляде. Ра-Дьен, за время ожидания успевший обустроиться в самом большом (после моего, разумеется) кресле, процедил сквозь зубы:

— Заставляете себя ждать, dan Смотритель.

— Ах, мне так жаль, dan Советник, что крупицы вашего драгоценного времени потрачены впустую по вине несчастного, еще не вполне оправившегося от смертельных ран…

Каллас выслушал мою тираду, насмешливо скривился и заметил:

— От смертельных ран не оправляются.

— М-да? — Я поскреб ногтями подбородок, обходя вокруг стола. Надо что-то делать со щетиной… — Учту на будущее. Так что привело вас, милейший dan, под эти печальные своды? Какая насущнейшая необходимость заставила переступить порог обители, служащей страждущим последним приютом, а всем прочим — напоминанием?

— Прекрати мельтешить и сядь!

В голосе Ра-Дьена прорезалась сталь. Целый вьеросский секач.

— Все во исполнение ваших желаний, милейший dan!

Я занял свое привычное место и продолжил прежнюю песню:

— Право, мне так неловко встречать в неурочное время и в столь неподходящем месте человека, которому я и мои несчастные подопечные обязаны…

— Рэйдэн!

Никогда не думал, что Калли способен на такой рев. Захотелось даже зажать уши. Я бы так и поступил, но продолжение отповеди прозвучало совсем иначе — мягко и ласково:

— Еще одна фраза в том же духе, и я окончательно уверюсь, что ты здоров. Целиком и полностью.

Подмигиваю:

— А были сомнения?

— Были, — коротко и немного нехотя ответил Ра-Дьен.

Со времен юности мы редко доверяли друг другу тайны своих душ — за неимением времени и подходящих случаев, но мне и по сей день достаточно именно таких, невольных и почти незаметных признаний, чтобы ощутить: я все-таки кому-то нужен. В качестве удобного в применении инструмента? Пусть. Иногда и такое призвание — подарок судьбы.

— Тогда можешь их отбросить: со мной все хорошо.

— Если судить по докладу Олдена, да.

— Есть другие поводы для волнений, помимо моего телесного здоровья?

Каллас пропустил между пальцев шелковистое полотно мантии, которую накинул вместо камзола и которой вполне хватало для защиты от возможной вечерней прохлады, полюбовался жемчужными переливами, сравнил их оттенок с серебром перстня на правой руке.

— Ты потерял одного из телохранителей.

— Это моя забота. К тому же… Я не вижу, чтобы и ты берег свое тело! Явился без охраны? Зря: после покушения я не чувствую себя в безопасности даже здесь.

— Какого покушения?

— Ну как же! Вчера, в гостевом доме меня бы насквозь проткнуло, если бы не Баллиг.

— Ах вот ты о чем… — Ра-Дьен устало кивнул. — Нет, тебе опасность вряд ли грозит.

— То есть?

Я оторопело откинулся на спинку кресла.

— Покушались вовсе не на тебя.

— А на кого же?

— Ты что, был там один?

— Не хочешь же ты сказать, что эта толстая купчиха…

Вообще-то, сведение счетов между торговцами — не редкость. Но Амира всегда казалась мне женщиной, достаточно умной, чтобы разбираться со своими врагами заранее, еще до того, как они таковыми станут.

— Она — Навигатор.

— ЧТО?!

Я вскочил, упираясь ладонями в стол.

— И ты говоришь об этом только сейчас?!

— Рэй, что тебя так взбесило? — Сморщился от моей вспышки Каллас.

— Взбесило?! Да ты понимаешь… Нет, тебе даже в голову это не сможет прийти! Навигатор… Я должен был это знать, с самого начала должен был, неужели не ясно?!

— Так кто тебе мешал узнать?

— Кто мешал? Да ты, ты же мне и мешал!

— Каким это образом?

— Каким образом? Каким образом?! Ты что мне сказал, сволочь? Что она — твой драгоценный подельник и близкая подруга, что ее безопасность очень важна для тебя, и именно поэтому…

Ра-Дьен бесстрастно приподнял брови:

— И в чем я солгал?

— Ты…

— Никто не запрещал тебе воспользоваться своими возможностями и узнать все, что посчитаешь необходимым.

Слова Калли окатили меня, как холодная вода из ведра. Ой, дурак… Надо же было так попасться… В самом деле, никто не запрещал. Более того, я должен был это сделать, сделать сразу, без раздумий и сомнений — не только потому, что могу. Потому что это правильно. Потому что это полезно. Потому что… Кретин. Только что расписался в собственной тупости. Даже хуже: в полнейшем несоответствии службе, которую несу.

Я рухнул обратно в кресло, избегая встречаться с Ра-Дьеном взглядом. Dan Советник милостиво выдержал паузу, но потом все же нанес укол:

— Хорошо, что ты все же поставил меня в известность относительно допущенных просчетов. В дальнейшем я постараюсь более точно очерчивать круг твоих обязанностей.

Позор на мою голову. И на остальные части тела, по выбору. Пререкаться с Навигатором… Да если б я знал!

Гильдия Навигаторов всегда вызывала у людей благоговение, смешанное со страхом. Разумеется, только у тех, кто посвящен в их способы достижения целей: все остальные просто страшатся встретить на своем жизненном пути Навигатора, хотя… Бояться нечего. Что может быть ужасного в человеке, который, послушав твою речь, посмотрев тебе в глаза и просто понаблюдав за тобой некоторое время, проникает в твою душу так глубоко, как не можешь проникнуть ты сам? Становится тобой, выявляя истинные причины твоих поступков, предугадывая будущие шаги и составляя список еще не совершенных ошибок? Разве это ужасно? Но мы боимся. Боимся самих себя, боимся до дрожи во всем теле, до ненавистного холодного пота, ручейком текущего по спине. А значит, мы боимся Навигаторов — людей, которые всего лишь исследуют следствия, добираясь до причин. Своими способами. Я «читаю», они… Можно сказать, «играют». Принимают на себя чужие роли, дабы сделать тайное явным. Не представляю, как им это удается, но завидовать бы не стал: одно дело случайно и кратковременно погружаться в бездну чужих переживаний, и совсем другое — поступать так изо дня в день, не оставляя времени для самого себя.

Нет, если бы я знал, я бы не посмел ни в чем перечить daneke Амире. Костьми бы лег, наверное, только бы… Ну да, только бы ублажить. А они так жестоко посмеялись… Над моей наивной верой в то, что у каждого человека должно быть право на тайну. Но ведь оно должно быть! Должно! И я буду его охранять. Даже от всего мира, если потребуется…

— Рэй, все хорошо?

Голос Ра-Дьена прозвучал глухо, как из-под одеяла. Я поднял голову.

Каллас смотрел на меня с настоящим беспокойством в ясных глазах, и от этого неприкрытого проявления чувств стало не по себе. Ощутимо не по себе.

— Да.

С трудом проползшее между сжатыми губами слово не убедило Советника:

— Я требую ответа.

— Я ответил.

— Что-то невнятно пробормотал? Меня не устраивает такой ответ.

— А какой устроит? По всем правилам?

Тонкие губы Ра-Дьена дрогнули, собираясь сложиться в язвительную ухмылку или еще какую-нибудь обидную гримасу, но я не стал дожидаться новой насмешки. Встал из кресла, вытянулся струной, плотно прижав локти и ладони к бокам, и отрапортовал без малейших эмоций в голосе:

— Причины произведенных нарушений и ошибок установлены. Полученные повреждения устранены. Жду дальнейших распоряжений.

— Хватит дурачиться, Рэй.

Каллас рассержен — это смог бы «прочитать» в воздухе кабинета любой человек, даже не обремененный чародейским даром, но мне почему-то не хочется смягчать ситуацию шуткой. Поэтому повторяю, с теми же интонациями:

— Жду дальнейших распоряжений.

Dan Советник задумчиво погладил пальцами подлокотник кресла. Ковырнул ногтем одну из трещин, пересекавшую кожаную обивку. Поднялся на ноги, против обыкновения не кряхтя и не жалуясь на боли в спине, подошел ближе и… Залепил мне пощечину, предварительно повернув перстень на среднем пальце бутоном оправы внутрь.

Щеку обожгло болью свежеиспеченной ссадины, но я даже не моргнул, продолжая смотреть в одну точку — на облупленный лак края дверцы книжного шкафа.

— Жду дальнейших распоряжений.

Ладонь Калласа проехалась по моему лицу снова, теперь уже слева направо и немногим менее болезненно.

— Жду дальнейших распоряжений.

— Считаешь упрямство своим достоинством? — Ра-Дьен понял бесполезность насильственных увещеваний и вернулся к своему любимому оружию. К словам.

Я не затруднил себя ответом. Зачем? Если уж не способен сам принимать разумные решения, выгоднее предоставить себя в полное владение кому-то более подходящему на роль командира. Хочет что-то мне выговорить? На здоровье. Даже не буду прислушиваться. Буду ждать ясного приказа.

— Понятно: решил впасть в детство и позволить взрослым собой руководить… Зря, Рэй. Этим ты делаешь только хуже, но не себе, а всем остальным. Следовать приказам легко. Знать, что добрый и умный дяденька скажет, как поступать — приятно. При королевском дворе людей, прячущихся от ответственности за спинами других, пруд пруди. Хочешь стать одним из них? Хочешь забраться по горлышко в болотную жижу и притвориться кочкой? Ты, в самом деле, ЭТОГО хочешь? Отвечай!

— Минуту назад dan Советник разъяснил мне природу моих ошибок: она кроется во мне самом. Так глубоко, что я не смогу ее вытравить. И не буду этого делать. Но поскольку мои заблуждения плачевно отражаются на несении мной службы, я вынужден передать право принятия решений тому, кто в своих действиях избегает подобных заблуждений.

Каллас ругнулся, вспомнив пяток морских демонов и их родственные связи. Смачно, в лучших традициях портовых грузчиков.

— Не умничай, Рэй! Я прекрасно знаю, что ты можешь объяснить красивыми словами любую свою дурость, но сейчас не тот случай. Поговорим по-простому. Хочешь стать подстилкой? Разрешить кому угодно вытирать о себя ноги? Покорно лечь под любого, кому придет в голову желание тебя поиметь? Не верю. У тебя не получится.

— Я приложу все усилия.

— Да неужто? Впрочем, приложишь: старания глупить у тебя не отнять. Особенно, когда ты искренне уверен в своей правоте… Хорошо. Если твердо решил, пусть так и будет. На ближайшей встрече с Ее Величеством я подниму вопрос о назначении управителя. Твоего личного. Руала будет в ярости, без сомнения, но если дела обстоят так, как обстоят… Ей ничего не останется, как смириться. Конечно, потребуется время, чтобы найти и обучить подходящего человека, но ты ведь никуда не торопишься, верно? Не торопишься?

Голос Ра-Дьена мало помалу превращался в патоку — проверенное средство для введения собеседника в состояние бешенства. Но сегодня не хватило бы даже целого медового моря, чтобы меня разозлить, и во всей убаюкивающей речи только одна фраза заставила нахмуриться. Только одна. «Ты ведь никуда не торопишься, верно?»

Тороплюсь, ой как тороплюсь. Не могу медлить ни одного лишнего часа. Теперь уже не могу: проведя полдня в постели, вспоминая, сопоставляя и анализируя, я понял, что у меня нет в запасе единственной вещи. Времени. Но зачем Калласу об этом знать? Я успею сделать все сам, не ставя никого в известность. Исполню долг перед городом и погибшим телохранителем, а потом… Можно и в болото, и куда подальше отправиться. Беспрекословно склонив голову.

— Ты никогда не умел притворяться, Рэй.

Dan Советник сожалеюще качнул головой и вернулся в облюбованное кресло.

— Я не могу «читать» людей, как ты, но поверь: иногда хватает простого жизненного опыта, чтобы понять, откуда и куда проложена дорога. Не веди себя, как мальчишка, прошу тебя. Не ко времени это, Рэй…

Я перевел взгляд со шкафа на друга детства.

Лепестки пламени горящего в светильниках масла отбрасывали на усталое лицо тени, с избытком прибавляя Калласу лет. Советник сидел, опираясь руками на подлокотники с таким напряжением, что явственно представлялось: как только он ослабит хватку, немедленно упадет и рассыплется речным песком по полу. Рано постаревший, слабый телесно, но не духовно, Ра-Дьен никогда не представал передо мной настолько… отчаявшимся. Случалось всякое, и жуткое, и печальное, но он всегда держался твердо и стойко, не делая уступок и не позволяя противникам даже предположить в нем слабость или сомнение. А сейчас я видел перед собой человека, который… Лишился опоры. Но это значит…

— Что случилось, Калли?

— Неважно. Ты же собрался отойти в сторону? Не буду мешать. В конце концов, я не имею права требовать от тебя больше, чем ты можешь дать.

— Калли, я… Сделаю то, что собирался. Обязательно. Но сейчас я хочу в последний раз что-то решить. Сам. Можно?

Ясные глаза грустно улыбнулись:

— Я не всегда бываю правым, Рэй. Не спорь, мне лучше знать! Твое желание… Оно не нравится мне, но очень может быть, что для тебя так будет лучше. Может быть. По крайней мере, ты поступаешь осознанно, а значит, подсчитал все доходы и расходы от планируемой сделки. Только не говори, что…

Пожимаю плечами. Ра-Дьен округлил глаза, но спустя миг махнул рукой:

— Следовало ожидать… Впрочем, твое дело.

— Очень верное замечание!

Я снова занял свое рабочее кресло и положил локти на стол.

— Рассказывай!

Естественный для меня переход от «смертельной обиды» к деловой беседе хоть и не был совсем уж незнакомым для Калласа, но, тем не менее, вызвал легкое недоумение:

— О чем?

— О том, с чем пришел, разумеется.

— На каком основании ты считаешь мой визит…

— Вот этого не надо, ладно? Ко мне никто и никогда не приходит просто так, из вежливости или чтобы навестить. Даже Виг: это я захожу к нему, но не иначе. Что уж говорить о такой важной персоне, как dan Советник!

— Притвора… — Ра-Дьен усмехнулся, постепенно возвращаясь к привычной манере поведения. — А я-то испугался, что ты всерьез решил стать добросовестным и тупым служакой!

— Сомневаешься в моих талантах?

— Пожалуй, уже не сомневаюсь… Но, к делу. Ты совершенно прав: у меня есть веская причина для скорейшей встречи с тобой. Собственно, вот она.

Каллас достал из складок мантии продолговатый сверток и кинул его в мою сторону по столешнице.

Под тонкой кожей обнаружилось промасленное полотно, в которое был завернут…

— Веер?

Я взвесил на руке женскую игрушку.

— Тяжеловат, однако.

— А ты его раскрой.

С легким шорохом пластинки веера разошлись в стороны, характерно щелкнув три раза. На последнем щелчке Ра-Дьен попросил:

— Теперь держи осторожнее и ни в коем случае не нажимай на крылья цапли у основания!

— Если я правильно понимаю…

— Только не здесь!

— Разумеется.

В коридоре не было никого и ничего, кроме деревянных панелей на стенах, то бишь, ничто не мешало произвести изучение попавшего мне в руки предмета.

Безделушка, обтянутая тонким шелком с необыкновенно красивой росписью: изящные мазки, в кажущемся беспорядке разбросанные по пурпурному полю, складывались в незнакомые глазу картины — водопад, ажурный лес по берегам реки, парящие в небесах птицы… Красивая вещь. А в наших теплых краях и вовсе незаменимая. Но ее назначение состоит не столько в том, чтобы обдувать прохладой нежную кожу знатных прелестниц, а…

Золотистая фигурка цапли, к крыльям которой и крепились пластинки веера, очень удобно ложилась под большой палец. А если средним и указательным задать направление движения, то… Шурх!

Часть пластин вылетела из своих «гнездышек», жадно впиваясь голодными остриями в стену. Так-так. Я убедился, что диковинный арбалет не остался взведенным, и подошел к деревянной панели, невольно ставшей мишенью.

Клинки плоские, узкие, четырехгранные, причем каждая грань заточена. Это для чего же? А, понял: судя по месту входа лезвия в дерево, они в полете еще и вращаются. Вокруг оси. Поэтому тело Баллига было не просто прорезано, но еще и перемешано. Для полного, так сказать, поражения, потому что правильно срастить такое месиво… Даже у меня не получилось бы. С самим собой.

«Панцирь» остановил убийственное кручение, облегчив мою задачу. Но если бы плотности его тела не хватило… М-да, не пререкаться бы мне сейчас с Калли, а лежать, зализывая раны в тщетной надежде справиться.

— Любопытная штучка.

Я вернулся в кабинет и положил разряженное оружие на стол. Ра-Дьен удовлетворенно кивнул:

— Знал, что оценишь по достоинству.

— Не видел раньше ничего подобного.

— Я тоже. Да и много кто не видел. Оружейник сказал: вещица родом из Восточного Шема.

— Далековато везти.

— Зато какая польза!

— Это точно… И как она появилась в Антрее?

Ра-Дьен развел руками:

— Не установлено.

— То есть?

— Веер не был ввезен для продажи или в качестве подарка: ни в одном из отчетов таможенного досмотра не упоминается похожая вещь.

— Контрабанда?

— Выходит, так.

Не очень приятная новость. Совсем неприятная. Одно дело, если бы оружие прошло через посты Береговой стражи по всем правилам, пусть даже и было бы задержано: кражу с таможенного склада легче осуществить, чем незаконный ввоз. Зачем же злоумышленнику было так сильно рисковать, утаивая груз от досмотра? Надо подумать. Причина имеется, не может не иметься. Но она обязана быть чрезвычайно веской… А на склад я все же наведаюсь.

— Занятный выбор способа убийства.

— И даже очень, — кивнул Каллас. — Но в случае с Навигатором он, пожалуй, оправдан.

— Думаешь?

Прикинем. Периметр поражения большой. Дальность? Внушительная. Сила воздействия? Впечатляет. Не нужно подходить близко, хотя определенная сноровка требуется. Впрочем, опытный стрелок справится играючи. Если, разумеется, на пути летящих клинков не возникнет препятствие, как произошло в моем случае. А то, что убийца поспешила покинуть место преступления, заставляет предположить одну интересную вещь. У нее не было больше оружия. Никакого. Значит, она была непоколебимо уверена в том, что препятствий не возникнет. Полагалась на свои чары? Ответ: да.

— Знаешь, что, Калли… Допускаю: ты прав насчет покушения. Не знаю, кому и чем насолила Навигатор Амира, пусть сама разбирается со своими недоброжелателями. Мое дело в другом. Убийца.

— Что — «убийца»?

— Он заражен безумием. Точнее, она заражена.

Ра-Дьен застыл статуей, неестественно выпрямляя спину.

— Уверен?

— Как никогда.

— Но… Откуда? Почему? Каким образом это могло произойти?

— Не знаю. Пока не знаю.

Я присел на край стола, растерянно потирая пальцами лоб. Каллас напряженно молчал, обдумывая услышанное. Молчал и оставался неподвижным так долго, что можно было забыть о его присутствии в кабинете.

— Это?..

— Моя вина.

— Но ты же сказал, что не знаешь?

— Сказал. Но кто кроме меня отвечает за безопасность города в этой части? Никто. Значит, я виновен в появлении безумца. Я один.

— Рэй…

— И пока я не отловлю и собственными руками не прикончу эту тварь, не смогу спать спокойно. Все происходит слишком быстро, Калли. Слишком. Мне не хватает времени подумать. У меня было всего несколько часов сегодня, но… Я так ничего и не придумал. Нужно взять ноги в руки и тупо обыскать весь город. Каждый дом. Каждый клочок земли. Если понадобится, я прочешу и всю долину Лавуолы, но найду убийцу. А тебя хочу попросить: если возможно, продержи выходы из города закрытыми подольше.

— Сделаю, как просишь. Но почему ты решил, что они уже закрыты?

— Потому что вчера произошло то, чего не происходило полторы сотни лет: жизнь Стража оказалась под угрозой. Если добавить к этому неудавшееся покушение на Навигатора, причина для блокады становится неоспоримой.

Ра-Дьен улыбнулся, расслабляя желваки на скулах.

— Верно. Руала поддержала мое предложение, несмотря на сопротивление Совета.

— Было много возражений?

— А ты как думаешь? Близится время Конклава Торговых гильдий, а мы собираемся закрыть порт! Не представляешь, как визжал по этому поводу Тавари!

— Почему же, представляю. Как поросенок, которого режут.

— Еще хуже! — Каллас брезгливо сморщился, видимо, вспоминая перепалку. — Но Ее Величество заявила, что одобряет суровые меры. Хотя бы до той поры, пока Страж не вернется к исполнению своих обязанностей.

— Ага, давай посчитаем, когда это произойдет: если следовать правилам, сначала мне нужно полностью оправиться от ран, потом спешно начать подыскивать новый «панцирь», потом заниматься его обработкой, потом притираться к нему, поскольку без этого невозможно двигаться дальше… Месяца два уйдет. Если все будет получаться легко и просто. А за это время извизжится не только dan Тавари, но и вся Торговая гильдия скопом. Не говорю уже, сколько потеряешь лично ты… Готов идти на жертвы?

Ясные глаза посмотрели на меня с легким укором:

— Если бы не был готов, не ввязывался бы в драку.

Вот как? Неужели мое благополучие для Калли важнее выручки? Не верю. Просто он очень хорошо умеет считать и понимает: от Стража, в полной мере исполняющего свои обязанности, больше доходы, чем от выгодно проданной партии железной руды из халисских копей. Но если он не прочь принести жертвы, то я намерен действовать иначе.

— Возможно, тебе не придется что-либо терять.

Недоуменно взлетевшие вверх брови.

— Я уже сейчас могу действовать.

— Но…

— Мне необходимо только одно: чтобы никто не путался под ногами. Этого можно добиться?

Ра-Дьен куснул губу.

— Все можно, если действовать осторожно… Я подумаю. А пока… Руала желает видеть тебя. Вечером. На приеме.

— Тащиться во дворец? Бедному раненому человеку? Издевательство!

— Я пришлю за тобой карету.

Возмущенно фыркаю:

— Присылай уж сразу похоронную!

— Такими вещами не шутят, Рэй.

— Королевский прием меня добьет, Калли, чем хочешь, поклянусь!

— Приглашены немногие. Только избранные. К тому же… Там будет твоя супруга.

Наис. Будет. Там. Разве мне нужен другой повод, чтобы прийти? Не нужен, и dan Советник, хорошо изучивший мои слабые стороны, беззастенчиво пользуется своими знаниями.

— Но мне надо еще послать за новым костюмом…

— Я захватил с собой все, что нужно.

— Заранее знал, что соглашусь?

— Ты же умный парень, Рэй, а поступки умных людей можно предсказать.

Разочарованно вздыхаю:

— Поэтому мне всегда хотелось быть дураком.

Каллас покачал головой и попытался подняться на ноги. Не получилось, и я протянул ему руку, предлагая помощь. Которая была принята с некоторым удивлением, но без промедления.

А уходя, Ра-Дьен обернулся и сказал:

— В следующий раз, когда захлестнут чувства, вспомни мои слова, Рэй: тобой никто не сможет владеть. Просто потому, что не поймет, кем владеет.

Да уж, трудно понять! Сокровище непомерное! Бросил бы все, к ххажьей матери, уехал бы в поместье, заперся от мира и…

— О чем говорили?

Любопытство Олдена не знает границ. В отличие от моего терпения.

— Любезный мой приятель, позволь попросить о небольшом одолжении…

Невинный тон заставил рыжего мага подозрительно нахмуриться:

— О каком?

— В следующий раз приложи немного сил и подслушай сам, а не заставляй меня пересказывать одно и то же!

Карие глаза сверкнули радостно, но слегка неуверенно:

— Разрешаешь?

— Разрешаю.

— Правда?

— Правда.

— Не передумаешь?

В этом весь Олли: уточняет детали до той степени подробности, когда от них начинает подташнивать.

— Нет.

— И ругаться не будешь?

— Радость моя веснушчатая, прекрати донимать меня по пустякам! Подслушивай, сколько душе угодно, только…

Скуластая физиономия мигом приобрела унылый вид:

— Только?

— Если входишь в курс моих дел, будь любезен принимать в них живейшее участие.

— Участие? — Больше похоже на всхлип, чем на вопрос.

— Именно! Хватит заниматься всякой бесцельной ерундой: пора начать отрабатывать жалование!

— Э… Но я ведь еще не подслушивал?

— Откуда я знаю?

— Клянусь здоровьем моей мамочки!

— Твоя мамочка давно почила в мире.

— Ну… просто даю слово: не подслушивал!

— И что с того?

Олден довольно потер ладони друг о друга:

— А раз я пока ничего не слушал и не слышал, я не могу участвовать… точнее, могу не участвовать в твоих делах. Правильно? Ну, я пошел!

Я поймал его за шкирку, подтянул к себе и ласково пообещал:

— Не переживай, способ заставить тебя работать найдется. А пока… Позови Кириан.

— Где я ее найду? — Олден высвободил мантию из моих пальцев и встряхнулся, как мокрый пес.

— В парке. Небось, уже все деревья у крыльца пообтерла.

— А если ее там нет?

— Есть! Шевели ногами!

Маг выкатился за дверь, возмущенно бурча в мой адрес очередные обиды и сомневаясь в том, что быстро найдет указанную персону. Глупый… Кири всегда была рядом с Баллигом, значит, и сейчас шатается где-то поблизости, хоть моим телохранителям и нет надобности защищать мою жизнь на территории Приюта. Точнее, не было надобности. До недавнего времени, а теперь уже и не знаю, когда, где и чего должно опасаться.

— Вы желали меня видеть, dan?

Она появилась на пороге кабинета беззвучно: если бы я старался услышать шаги, потерпел бы неудачу. Не знаю, магия это, дар природы или что-то иное, но двигаться быстро и тихо под силу не всем. Я пробовал научиться, но только зря потратил время. А вот Кириан еще в раннем детстве овладела искусством незаметно подкрадываться к жертве. Наверное, потому и стала искусной воровкой. А потом ее саму обокрали, похитив сердце…

Всего за сутки красота смуглянки потускнела, превратившись в тень прежней роскоши: ни глаза не блестят, ни коса, хотя обычно пылающее в светильнике масло только придавало «правой клешне» очарования. Гибель Баллига не прошла мимо, ударила в самое уязвимое место. Заставила треснуть? Разбила? Тут не знаешь, что хуже: разлетевшиеся в стороны осколки еще можно собрать и попытаться склеить, а трещину не зарастишь ничем — она может и много лет оставаться неизменной, а может расколоть сердце в самый неожиданный момент.

— Как ты себя чувствуешь?

Взгляд, такой же черный, как туго заплетенные волосы, вздрогнул.

— Мне следовало бы спрашивать об этом у вас, а не наоборот.

— Верно. Но ты же знаешь, какой я неправильный… Ответишь?

— Я готова исполнять свой долг.

— Отрадно слышать. Тем более, мне кое-что от тебя нужно… Но сначала пройдем туда, где нам не будут мешать.

Я шел первым, невольно прислушиваясь к звукам позади, но Кириан ничем не выдала своего присутствия. Даже биением сердца. Зато когда вошли в кладовую, волна невидимой боли, но ясно читаемой боли едва не сбила меня с ног. Однако пока я прикрывал дверь, женщина не сделала ни малейшего движения в сторону распростертого на столе тела, хотя больше всего на свете желала обнять его. В последний раз.

Это хорошо, это очень хорошо… Хотя ничего хорошего в этом нет. Приступим!

— Расскажи мне о событиях вчерашнего вечера, giiry.

— Разве вы сами не знаете всего?

— Если бы знал, не спрашивал бы. Итак?

— Когда вы и госпожа с юга вошли в пределы гостевого дома, мы заняли позиции в надлежащем порядке и приступили к наблюдению.

— На подходе к дому или во время расстановки возникала ли смена ощущений? Пусть незначительная или незаметная, мне нужно знать: было или нет.

Кириан задумалась, восстанавливая в памяти тени минут, пережитых сутки назад.

— Не могу говорить за всех, но я ничего не почувствовала. Ни малейшей опасности.

— Этуопасность ты и не могла почувствовать… Дальше!

— Вы находились в комнате примерно четверть смены, потом вышли на галерею внутри двора.

— Все это время что-нибудь происходило?

— Никаких перемещений на внутреннем периметре. За внешним мы не следили, поскольку…

— Можешь не объяснять. Продолжай!

— Небольшое время спустя вы подали знак.

— Какой?

Она сдвинула полукружья бровей.

— «Внимание».

— Разве?

Смуглый лоб пересекла морщинка.

— Да.

— Ты точно помнишь?

— Конечно! Вы…

Неожиданное замешательство подвигло меня на усиление напора:

— Какой именно жест ты видела?

— Я…

— Вспоминай!

Детская обида пополам с уязвленным самолюбием:

— Я же сказала: «Внимание»! Это было ясно видно! Только Баллиг почему-то…

Кириан замолчала, пораженная внезапной догадкой.

— Что Баллиг?

— Он… — Лепестки полных губ побледнели. — Он… Переспросил меня…

Так. Копаем в нужном направлении.

— Баллиг переспросил тебя насчет знака потому, что?..

— Ему привиделась «Раскрытая клешня».

Я торжествующе присвистнул. Кириан восприняла мое воодушевление по-своему: пристыженно опустила глаза.

Ай, какая занятная мозаика складывается! Незнакомка не только внушила окружающим полное повиновение своей воле, но и пошла дальше, подменяя зрительные образы иллюзорными. Но откуда она могла знать разницу между жестами? Кроме меня и моих телохранителей никто не посвящен в язык знаков, дабы преимущество внезапности не было утеряно. Тем не менее, Баллиг видел одно, Кириан — другое, а Хонк вообще мог наблюдать нечто третье. При этом, «панцирь» все же усомнился в увиденном, и это означает: картинка получилась нечеткой. Словно убийца сама не могла ясно разглядеть или представить себе мое движение и потому неточно передала воображаемое своим жертвам. Сознаниям своих жертв, потому что глаза продолжали видеть то, что есть… О-го-го. А что, если…

Я привел ритм биения собственного сердца в соответствие с тем, что передавали мне со стороны Кириан мои ощущения, прижал ладонь к шее женщины, молясь всем богам сразу, чтобы рука потела сильнее, и приказал:

— Посмотри на Баллига. Сосредоточься на его ранах так тщательно, как только сможешь… Ты видишь их? Видишь?

— Да.

Ответ последовал без промедления, потому что «змейка», живущая в теле Кири, почувствовала меня и охотно приступила к своей грязной работе. Конечно, можно было обойтись и без непосредственного соприкосновения, но требовался быстрый и точный результат, а не пустая трата времени на единение с той, которая шарахается от меня, как от огня.

— Смотри, не отводя взгляд.

Сам я тоже всмотрелся в темно-бурые провалы ран. Развороченный живот без целого клочка кожи. А теперь представлю себе, что область повреждений начинается не под ребрами, а повыше, заползает на них, поэтому в месиве мышц непременно должны виднеться белые сколы костей… крупное крошево…

— Скажи мне, giiry, что ты видишь?

— Кровь.

— А еще?

— Разорванные волокна.

— Еще?

— Кусочки костей.

Есть! Я убрал руку, разрывая связь. Кириан пошатнулась, сбрасывая оцепенение чужой власти.

— Что… что это было?

— Маленький опыт.

— Вы… вы… вы подчиняли меня?

Черные глаза повернувшейся ко мне лицом женщины вспыхнули ненавистью. Но только на мгновение, потому что Кири не могла не осознавать: каждый из нас находится в своем праве.

— Ты помнишь все, что с тобой происходило?

— Да. Кажется…

— Тогда ответь, что я приказывал делать?

— Вы велели смотреть и… говорить, что вижу.

— И что именно ты видела?

— Кровь, поврежденные мышцы, обломки костей…

— Ага! Ну-ка, посмотри еще раз: есть в ранах хоть один обломочек?

Кириан склонилась над мертвым телом, и могу поклясться: в эту минуту она была ничуть не теплее, чем лежащий на столе Баллиг.

— Н-нет… — тихий шепот.

— Теперь понимаешь, что случилось?

Ненадолго наступившую тишину нарушило злобное:

— Да, я понимаю. Вы вольны заставить нас видеть и делать то, что угодно вам!

Верный вывод, но не запоздалый. Эх, красавица, еще бы мозгов чуть-чуть, и вовсе цены бы тебе не было.

— Волен. Но вчера вечером вы подчинились не мне.

Кириан выпрямилась, напряженная, как натянутая тетива.

— Как такое может быть?

— Сейчас узнаю. Раздевайся!

— Но…

— Учти, я ведь могу действовать и иначе, так что для тебя будет лучше исполнить простой приказ.

Смуглянка окаменела лицом и нерешительно дотронулась до застежек куртки.

— Побыстрее, giiry: я не намерен торчать здесь всю ночь!

Пряжки, шнурки, ремешки перевязей, спрятанных под одеждой… Как много всего нужно снять с этой женщины, чтобы добраться до нее самой! Короткая куртка с кожаными вставками, плотно облегающие штаны из полотна косого плетения, садящегося по любой фигуре, рубашка, чья просторность наводит на мысль о возможном использовании в качестве перевязочного материала, а не предмета одежды, корсет с кармашками для метательных ножей, спрятанный совсем глубоко — видно, на крайний случай, высокие сапоги со стальными накладками на каблуках и носках, перчатки с нашитыми кольчужными кольцами. Я бы скорее сдох, чем привык так снаряжаться каждый день. Хорошо все-таки не беспокоиться насчет собственной безопасности!

Ворох одежды на полу скрыл ноги Кириан почти до середины икр. Зато все остальное оказалось на виду, и я невольно уделил внимание осмотру принадлежащего мне имущества.

Красивая девица, ничего не скажешь. И мускулистая в самый раз, не с перебором: Баллиг знал, что делал, напирая на развитие подвижности и гибкости, а не силы. Мышцы длинные, плавных очертаний — одно загляденье. Что ж, можно сказать, повезло: хотя бы буду сознавать, что работаю с совершенным материалом, а не как обычно приходится…

Увидев, что я, в свою очередь, начал снимать рубашку, Кириан мелко задрожала.

— Что вы хотите делать?

— Какая разница? Ты все равно не поймешь.

Преувеличиваю, конечно. Она могла бы понять, особенно после простых, но емких объяснений, но мне сейчас необходимо другое. Волнение. Расстройство чувств. Страх. Все то, что заставляет влагу выступать на коже и струйками скатываться вниз, между лопатками, между полушариями налитых грудей, в ложбинку у основания позвоночника, к небольшой ямке посреди живота, по упругим бедрам напряженных ног…

Увлекся. Нет, все фантазии потом. После. Сначала нужно заняться делом.

Я развязал ремешок и распустил косу, позволяя волосам свободно упасть на плечи и спину. Не самое приятное занятие мне предстоит, но жаловаться не буду. Некому и незачем: все равно, избавления не предвидится.

То, что штаны так и остались на мне, немного озадачило Кириан, но она не успела сделать никакого разумного вывода, потому что мои ладони уже начали свой путь по смуглому телу. Осторожно, легчайшими касаниями, то ускоряя движение, то останавливаясь…

Знаю, как выгляжу со стороны. Как насильник-извращенец. Насильник потому, что никто по доброй воле мне в руки не отдастся, а извращенец потому, что доводя женщину до исступления, жду от нее не жгучей страсти, а всего лишь воспоминаний, которые капельками пота выйдут наружу, растворятся в воздухе и снова станут частью тела, но уже не прежнего своего владельца, а нового. Ну же, малышка, вспоминай!

Это не было похоже на образы, возникающие перед глазами, скорее, я входил в сферу чувств и испытывал те из них, что владели Кириан. Вчера. Вечер. Теплый тяжелый весенний вечер, томящийся в ожидании дождя…

Мир женщины делился надвое, ровно пополам, и в одной половине царила нежность к русоволосому великану, а вторая… О, вторая была целиком отдана мне! Злоба, смешанная с необходимостью подчиняться, припорошенная первым снегом чувства долга и многократно пронизанная благодарностью за то, что рабство подарило вместе с горечью настоящее счастье — найти любовь. Как причудливы чувства людей! В один момент времени мы способны испытывать столько противоположных друг другу эмоций, что странно, как они не сжирают себя, оставляя тупое равнодушие. Вот и в сознании Кириан плескалось невероятное зелье, сочетание несочетаемого, хаос, подчиненный непостижимой, но непобедимой логике.

Ощущения текли сильно и ровно, как река, из века в век не покидающая одно и то же русло. На перекатах — по всей вероятности, в те мгновения, когда телохранительница вынуждена была уделять внимание мне — вскипали буруны брезгливой покорности судьбе. Когда же фокус смещался в сторону Баллига, возникали тихие заводи, глубокие, как сама любовь. И снова возвращение к служебным обязанностям. Волна, другая… Скачет из стороны в сторону слишком часто. Никогда бы не подумал, что Кири тратит на меня столько собственных сил. Скорее, следовало заподозрить ее в пренебрежении обязанностями, ан нет: не забывала о долге. И о возлюбленном, конечно же, не забывала.

Качаюсь на волнах, вверх, вниз. Вверх, вниз. Вверх, вниз. Вверх… Или мне кажется, или в этот раз возвращение затянулось? Ну-ка, я же считал… Промежуток между гребнями укладывался в два вдоха и выдох, а тут вдруг получилось на выдох больше. Что дальше? Поглядите-ка, ритм сбился! И «ямы» стали глубже, словно кто-то взял лопату и покопался в них… А что у нас с оттенками? Хм… Именно то, чего я и опасался.

Колебания Кириан оказались великолепной почвой для взращивания чужого влияния. Убийца вряд ли могла понимать, что именно помогло ей поймать в ловушку сознания моих телохранителей, наверное, и не рассчитывала на такой результат. Точно, не рассчитывала: в противном случае не преминула бы углубить свое присутствие в чужих ощущениях, а не оставила, как есть, пустив свою волю параллельным курсом моей. А может быть, просто не понимала, как нужно действовать? Что, если она пользуется своим даром мало осознанно, на уровне инстинктов, а не разума? Но тогда…

Я выдохнул и, не удержавшись, чмокнул Кириан в губы, а та, потрясенная до глубины души моими странными действиями (что за мужик: можно сказать, всю облапал, а до сокровенного и добираться не стал), даже не сподобилась огрызнуться, не то, что залепить пощечину.

— Все, можешь быть свободна!

— Вы… сделали все, что хотели?

— Не столько хотел, сколько был обязан.

Я потянулся к столу за рубашкой и, задумчиво проводя взглядом по округлостям растерянно так и стоящей на сброшенной одежде женщины, отметил вслух:

— И все-таки, еще полгода назад твоя грудь выглядела существенно меньшей по размеру. Поделишься секретом, а?

— К-каким секретом?

— Как грудь увеличить. Не скажу, что прелести моей супруги меня не устраивают, но я бы не отказался…

Хлоп! Аж в ушах зазвенело. Выпросил-таки пощечину, на свою голову. Что-то все меня сегодня обижают. Наверное, звезды неудачные.

— Ты что себе позволяешь?

— Нет, это что ВЫ себе позволяете?!

Ах, как я люблю женщин в гневе! Любо-дорого посмотреть: грудь вперед, кулаки уперты в бока, губы начинают припухать, по коже разливается румянец… Прелесть неимоверная!

— Объяснись немедленно.

— Да как только… да после всего… еще и издеваетесь… Правду говорят, вы — демон в человечьем обличье! Худший из демонов!

Горячо и познавательно, но совершенно не имеет отношения к теме разговора. Беру на себя труд уточнить:

— Что именно в моих словах так тебя оскорбило?

— Как вы могли спрашивать, если и сами все уже вызнали?

Прямо-таки, воплощение праведного гнева. Может, свести ее с придворным скульптором? Чудная натурщица получится: и форма на месте, и содержания хоть отбавляй.

— Что я вызнал?

Стараюсь спрашивать спокойно и ласково, хотя хорошо знаю на личном опыте: чем мягче себя ведешь, тем больше яришь собеседника. А уж собеседница и вовсе начинает огнем пыхать из ноздрей.

— Про ребенка!

— Какого еще…

Ум-м-м-м-м-м… Болван. Каменный. Круглый. Тупица. Беспросветный. Законченный.

— Ты ждешь ребенка?

— А то вы не знаете!

— От Баллига?

— Ну это уже ни в какие ворота!

Она бы полезла на меня с кулаками, если бы не вспомнила, что стоит, в чем мать родила, и не предпочла кинуть все атакующие силы на приведение себя в надлежащий вид. А я, получив передышку, смог наконец-то сложить один и один, получая предсказуемый, но совершенно не имеющий отношения к арифметике результат.

Следовало ожидать, что они окажутся в постели. И дураку было видно взаимное влечение. Точнее, дуркам моим, которые даже надо мной имеют наглость посмеиваться (когда в их памяти гаснут впечатления от последнего по времени исполнения наказания за какой-либо проступок, а надо сказать, что с памятью у подверженных «водяному безумию» плохо: иногда из нее выпадают целые дни, а то и недели — в зависимости от положения лун в небесах, поэтому мне иногда даже жаль наказывать). Но постель постелью, а служба — службой.

— Как давно это произошло?

— Пять месяцев, — нехотя призналась Кириан.

— Но позволь, на таком сроке должно быть уже заметно! Или я что-то путаю?

— Я… попросила навести «сон».

Р-р-р-р-р-р! Какая мерзость! Насильно замедлять развитие ребенка в утробе — как можно было до такого додуматься? Впрочем знаю, как. Пока Кириан состоит у меня на службе, она не имеет права обзаводиться отпрыском. Хотя бы по той простой причине, что беременная телохранительница будет неосознанно уделять больше внимания своему чаду, а не охраняемому телу. И можно только похвалить женщину за то, что она пренебрегла своим счастьем ради чужой безопасности. А можно отругать, чем я сейчас и займусь.

— Почему вы сразу мне не сказали? Ну хорошо, Баллига ты могла не ставить в известность, хотя уверен, он обо всем догадывался, или упросила молчать, но ты-то, ты сама! Почему ты не пришла и не созналась…

— В совершенном преступлении? — Холодно продолжила мою фразу Кири и была совершенно права: ее предупреждали о правилах и каре за их нарушение.

— Да хоть в чем! Я должен был знать. Это мое право.

— А разве вы…

Она осеклась, глядя в мои глаза.

— Я. Ничего. Не знал.

— Но, я думала…

— Ты думала, что каждый раз, находясь рядом, я читаю твою душу и твои мысли? Так вот, ты ошиблась. Сегодня это случилось в первый раз. И в последний. Ты можешь быть свободна.

— Но…

Черные глаза Кириан растерянно расширились.

— Сейчас я выну «змейку» из твоего тела и убирайся на все четыре стороны.

— Dan Рэйден…

— Ничего не хочу слышать. Мне не нужны слуги, не ценящие самих себя. Повернись!

Она покорно подставила основание шеи ножу и не вздрогнула ни когда лезвие прорезало кожу и мышцы, ни когда серебристое тельце пробиралось наружу, чтобы браслетом обвиться вокруг моего правого плеча.

— Получишь расчет у казначея: извини, у меня при себе нет нужной суммы. Все. Свободна.

Кириан присела, сгребла одежду в ком и почему-то вдруг всхлипнула.

Вот чего не люблю совсем, так это слез. Любых — детских, женских, мужских. Не люблю прежде всего с точки зрения особенностей своей службы: соленая влага, проливающаяся из глаз, усиливает ощущения до той степени, когда самому хочется то ли зарыдать, то ли завыть.

— Отставить слезы!

— Dan Рэйден…

— Что-то еще?

— Отпустив меня, вы же остаетесь… почти один.

Я всмотрелся в несчастное лицо той, что должна бы радоваться, а не огорчаться.

— Тебя это больше не должно волновать.

— Но я… не могу…

— Пройдет. Через месяц из твоей крови вымоет последнюю память о «змейке». Просто потерпи.

— Вы не понимаете… — Кириан горестно приподняла брови. — Я думала… Я боялась, что узнав все, вы накажете меня… и его накажете… А вы…

— Брысь отсюда! И немедленно ищи того мага, который наводил «сон», чтобы он все вернул на свои места!

— Dan Рэйден…

— Брысь, я сказал!

Она покачала головой, споря то ли с моим поведением, то ли со своими мыслями, и исчезла так же беззвучно, как и пришла. Только дверные петли скрипнули.

Да, правильно говорят: беда не приходит одна. Парами они ходят, беды эти. А то еще и тройками. Ну, теперь уже можно считать, что лично у меня двумя бедами стало… Кстати, больше или меньше? Хороший вопрос. Допустим, гибель Баллига, без преувеличения, беда, дурная и нелепая. А вот избавление от ненависти Кириан к бедам никак отнести нельзя: больше на праздник похоже. Только веселиться почему-то не тянет…

Чем я располагаю? Одним трупом и одной беременной телохранительницей, оставившей службу, а с ней и меня на произвол судьбы. В сложившейся ситуации присутствие или отсутствие Хонка становится совершенно незначительным обстоятельством: мне даже проще будет думать, что защиты вовсе не осталось, чем по привычке полагаться на кого-то, кроме себя. А уж полезнее — во сто крат!

Неизвестная мне женщина, воспользовавшаяся оружием, невесть как оказавшимся в пределах Антреи, смутила умы, по меньшей мере, пятерых и едва не достигла поставленной цели, то есть, смерти Навигатора. Хоть я и заявил Ра-Дьену, что не волнуюсь по поводу причин покушения, приходится признать: волнуюсь, и весьма. Причем, наибольшую тревогу вызывает не дерзость убийцы и заказчика, вознамерившихся пресечь жизненный путь человека, представляющего собой бесценное творение богов и природы, а место совершения преступления. Почему был выбран именно мой город?

Навигатор вечно пропадает в разъездах, и уж в дороге подобраться к нему удобнее всего: на любом постоялом дворе или просто посреди леса, на море, в пустыне, да где угодно, но во время движения было бы легче добиться желаемого! И все же убийца позволил жертве прибыть в Антрею, хотя должен был знать, что в означенном городе у Навигатора появляется усиленный эскорт. В моем лице. Так за каким ххагом все случилось здесь?

После дневных размышлений вижу два варианта объяснения нелепости происходящего.

Первое: заказчику было важно, чтобы убийство произошло только в Антрее. Предположения? Никаких. Что ж, оставим эту версию в покое и обратимся к ее сестрице.

Второе: только в Антрее убийца мог действовать наиболее успешно. И вот это допущение уже обзавелось доказательствами в свою пользу.

Незнакомка может оказывать на людей впечатление. По счастью, вполне изгладимое: я не нашел в сознании Кириан следов чужого присутствия. Но сам факт, что злоумышленница способна сбить с толку предположительно неограниченное количество голов, пугает. Единственно, при такой силе влияния должно выполняться ограничение на размеры периметра, и моя уверенность имеет под собой основание, вполне весомое. Я ведь тоже умею «влиять».

Правда, пределы моих способностей простираются в другие стороны, предпочитая качество количеству. Могу шутя управиться либо с тремя телохранителями, либо с одним безумцем. Не без уловок, конечно: в случае с троицей мне помогают «змейки», а в случае с дуркой — его собственная кровь, несущая в себе частицы «лунного серебра». Эта же нарушительница спокойствия хоть и не могла жулить схожим образом, едва не вывела телохранителей из-под моего контроля, воспользовавшись… А чем она, кстати, воспользовалась?

Переменностью чувств. Когда человек уперт в одну и ту же идею или ощущение, трудно вклиниться в его сознание, не говоря уже о том, чтобы как-то изменить направленность мыслей. Что же касается Кириан, то в ее голове мысли не просто менялись местами, а качались, словно на морских волнах, только помогая убийце: внедрение в мелодию чувств и размышлений — первый шаг к обретению власти. Так меня учили. Так я и действую, когда «заговариваю» дурок: прислушиваюсь к песням, звучащим в гулких стенах их черепов, а потом подбираю свой собственный напев, поначалу донельзя похожий, но постепенно уводящий с тропы безумия…

Итак, Кири попалась на удочку потому, что металась между любовью и долгом. Подозреваю, что Баллиг споткнулся о тот же самый камушек, но привязанность ко мне (которую он, впрочем, никогда не показывал явно, но которую я всегда ощущал лучше, чем сам того хотел) перевесила, и телохранитель все же выполнил свою задачу. Правда, после жесткого окрика, тоже сыгравшего свою роль, но «панцирь» оказался на месте быстрее «клешней», а значит, раньше освободился от чужого влияния. Покопаться в голове Хонка? Не-а, не сегодня. Наверняка и там найду что-то до боли похожее на путаницу, затащившую Кириан в лабиринт сомнений. Но что-то я упустил…

А, вспомнил! Неясности со знаком. Я ведь, и в самом деле, показывал «Раскрытую клешню», что означает: занять позицию рядом с охраняемым и быть готовым к немедленной атаке или обороне. Кири же видела всего лишь «Внимание» — ладонь с сомкнутыми пальцами. Могла ли она ошибиться? Нет, у смуглянки отличное зрение, к тому же, в то время оно было усилено стараниями «змейки». Баллиг же колебался, выбирая между ожиданием и действием. Почему? Убийца наводила иллюзию? Или же… Кажется, понял: скорее всего, ее вмешательство, вступившее в противоречие с моими нитями управления, произвело эффект, схожий с «полным освобождением». Опасная штука, кстати, поскольку нарушает устоявшиеся цепочки причин и следствий… Так вот, Кириан, оказавшаяся в прямом смысле слова между двух огней, просто не могла сделать выбор. Не могла понять, что именно видит, потому что контроль ослабел до предела, в том числе и ее собственный. Но так как смуглянке меньше всего в этот вечер хотелось подставлять свою шкуру под чьи-то клинки, она попросту приняла желаемое за действительное. «Увидела» другой знак. Внушила себе спокойствие.

Да, похоже, все происходило именно так. Мерзкая картинка вырисовывается, однако. Положим, я могу попытаться схлестнуть свое «управление» с чужим, но при этом рискую превратить невольную жертву в существо, неспособное принимать решения в соответствии с окружением, а действующее исключительно повинуясь собственным фантазиям. Мрак.

— Ты, правда, ее отпустил?

Меня когда-нибудь оставят в покое? Только не до тех пор, пока жив рыжий кошмар, которого то криком кричи — не дозовешься, то норовит разделить со мной каждую минуту существования. Но заводить спор сил уже не было, поэтому я просто спустил с плеча рукав, открывая изумленному карему взгляду новоявленное «украшение».

Олден вытаращил глаза. Нахмурился. Снова округлил гляделки.

— Ты понимаешь, что делаешь?

— Представь себе.

— Нет, ты не понимаешь! Тебе нельзя таскать весь зверинец разом: надорвешься!

— Меня трогает твоя нежная забота, но давай оставим каждому свое, а? Проследи, чтобы с Кириан справедливо рассчитались, а тот шарлатан, который ее пользовал, вернул все, как было. Ох, если бы я знал, чьи грязные руки не побрезговали вмешаться в нерожденную жизнь, я бы…

Маг слегка побледнел, но все же решился спросить:

— Ты бы — «что»?

— Я бы этого умельца… Часом не знаешь, кто бы это мог быть?

Рыжик начал пятиться к порогу, который минуту назад неосмотрительно переступил, бормоча:

— Да я… как-то не интересовался… да и ни к чему мне это…

— Олли.

— М-м-м-м?

— Подойди ко мне.

— Зачем?

— Хочу получше рассмотреть твою гнусную рожу! Это ты наводил «сон», признавайся!

Вы видели, как человека передергивает? А всем телом, от кончиков пальцев до кончиков волос? Забавное зрелище. Очень улучшает настроение: если до этого момента мне хотелось повеситься самому, то теперь склонность к убиению была пересмотрена в пользу рыжика.

Отдергавшись, Олден подпрыгнул на месте, развернулся и дал деру. Надеюсь, он бежал достаточно быстро, чтобы не услышать мой гогот. А если и услышал, у меня всегда оставался шанс, что в подвальных коридорах искреннее веселье могло звучать как стоны призраков.

Выплюнув последний смешок, я потушил светильники, захватив с собой только один (чтобы не плутать в потемках) и отправился в обитаемую часть дома, а именно: к лаборатории Олли.

Дверь, как я и подозревал, оказалась закрытой. Разумеется, изнутри, потому что старый приятель имел не просто отвлеченное представление о силе моего гнева, а в бесшабашной юности сам испытал, каково это, злить наследника рода Ра-Гро. Положим, мне тогда тоже не поздоровилось — влетело по первое число от наставника, но магу повезло меньше, и сломанные кости ему вправляли и сращивали все знакомые подмастерья, обучавшиеся лекарскому делу. Из-за чего я тогда взъелся? Уже и не помню. Как странно. А ведь по первому впечатлению обида казалась вечной и незамаливаемой. Коварное время отнимает у нас слишком многое: и дурное, и хорошее, но почему-то жаль терять память даже о самом неприятном мгновении в жизни…

— Олли! Ты дома?

Из-за двери прозвучало упрямое:

— Не открою.

— Да что ты говоришь! Не забывай, какими отношениями мы связаны: мне достаточно приказать, и тебе придется подчиниться.

— Все равно, не открою.

Массивный деревянный щит, прикрывающий собой вход в обитель Олдена, мешал разобрать оттенки всех чувств в голосе рыжика, но, пожалуй, сегодня маг был настроен решительно, как никогда.

— Чего-то испугался?

— И вовсе не испугался!

— А убежал и заперся по какой причине?

Молчание.

— Бегство от поединка — признание вины, Олли. Помнишь об этом?

Не отвечает, зараза. Только усугубляет свое положение, но упрямится. А кто-то еще считает упрямцем меня! Посмотрели бы на олуха, который отсиживается в четырех стенах, беспочвенно полагая, что избежит наказания за свои злодеяния…

— Ты не должен был потакать ее слабости. Да, она совершила ошибку, но можно было сразу все исправить, а не громоздить новые, куда более опасные. Нужно было просто прийти ко мне и все честно рассказать.

У мага вновь прорезался голос, правда, пока довольно робкий:

— И… как бы ты поступил?

Я потянулся, разминая плечи и спину, потом подумал и сел на пол, прислонившись к стене рядом с дверью и вытянув ноги.

— Не знаю.

— Вот видишь!

О, звучит как обвинение.

— Правда, не знаю. Но причинять вред я бы не стал. В любом случае. Может, согласился бы на тот же «сон», а может, сразу отпустил бы восвояси. Сейчас, когда задумываюсь, понимаю: своевременное предупреждение избавило бы меня от потерь. Но сделанного не воротишь, верно?

Ключ повернулся в замке. Дверь приоткрылась, и над моей головой раздалось тихое:

— Сердишься?

— На тебя? Сержусь. И на себя — тоже. Возможно, я только что породил на свет очередную глупость, вот только не жалею об этом. Странно, да?

Олден вздохнул и пристроился на полу рядом со мной.

— Ты мог бы меня прибить.

— Потерять трех человек за одни сутки? Трех близких человек? Я, конечно, дурак, но не настолько же!

— Знаешь что, Рэйден…

— А?

— Она плакала.

— Плакала?

— Не могла поверить, что ты ни разу… никогда ее не «читал».

— Я и тебя не «читал».

— Знаю. Я попытался ей объяснить, сказал, что ты не любишь это делать, и если уж приходится, то…

— Удовольствия не получаю.

— Да, так я и сказал.

Я повернул голову к Олдену.

— И?

Рыжик вздохнул, рисуя пальцем круги на пыльном полу.

— Да откуда я знаю… Лучше бы ты сам ей все это выложил!

— Нет. Мои объяснения Кири не стала бы слушать. Не смогла бы услышать, о чем я говорю.

Взглянувшие на меня карие глаза укоризненно вспыхнули:

— Она вовсе не дура, Рэйден.

— Дело не в уме, Олли. Дело в привычке. Привычка — самый страшный враг, с которым нам приходится бороться. Враг, которого очень трудно победить.

— Ты о чем?

— Кири привыкла видеть во мне господина, способного в любой миг заставить выполнять нелепый каприз.

— Но ведь ты так и делал! Будешь отпираться?

— Не буду.

Я прижал затылок к стене.

— На моем счету столько совершенных ошибок, что их хватило бы на десяток жизней. Молодой был, глупый, не понимал, что отдающий приказы ответственен за их исполнение вдвойне, потому что и дело должно быть сделано, и исполнитель не должен пострадать, никоим образом.

— Жалеешь?

— Нет.

— В самом деле?

— А стоит ли? Повернись время вспять, и я натворю ровно столько же глупостей.

Олден попробовал возразить:

— Но ты же уже будешь знать, чего не нужно делать!

— Того, чего я не знаю, гораздо больше.

Он промолчал, угрюмо сопя рядом.

Веки опустились сами собой, и дремота сразу же скользнула в усталое сознание. Боги, сколько же вы мне отмеряли сегодня… И были уверены, что выдержу? Наверное, были, иначе пощадили бы мое истрепанное тело и порядком прохудившийся разум.

— Ты так и собираешься здесь сидеть?

Я спросил самого себя и честно признался:

— Прости, Олли: у меня нет сил добраться до постели.

— Но спать на полу…

— Надеюсь, до вечера доживу.

Судя по шорохам, рыжик вскочил и шмыгнул в лабораторию, пошуровал там и что-то притащил.

— Вот! Ложись!

— М-м-м-м?

Правый глаз все же удалось приоткрыть.

О, тюфяк. Не больно-то толстый, но от прохлады пола защитит. Как трогательно.

— И часто ты ночуешь там, где работаешь?

— Приходится, — буркнул маг.

Я переполз на набитое сеном ложе. Сверху опустилось одеяло. Теперь можно спать с чистой совестью, вот только…

— Ты отправил кого-нибудь?

— Куда?

— Кота покормить.

— Отправил, отправил! Спи уже!

— Спасибо…

Сквозь наступающий сон я услышал:

— Как ребенок, право слово!

А потом все звуки затихли, даруя долгожданный покой. Но нырнуть в него сразу не удалось, потому что сознание клевала все та же мысль: должно как можно скорее разобраться с убийцей. До того, как она начнет свое шествие по трупам очарованных горожан, а такого исхода ждать недолго, потому что если мои чувства не лгут, незнакомка безумна, как тысяча ххагов, и я должен ее остановить.

Но прежде мне необходимо… Мне нужна свобода действий. И я ее обрету.

Кинн-Аэри, королевская резиденция

вторая треть вечерней вахты

— Бедняжка, как неважно выглядит… Говорят, он тяжело ранен. Дорогая моя, это правда? Скажите, не мучайте нас догадками!

— Не вынуждайте меня разглашать государственные тайны, я знаю не больше вашего! Мой супруг предан трону, а не собственной жене.

— Не хитрите, Кинта! Ни один мужчина не устоит перед вашим очарованием! Признайтесь, ведь вы уже обо всем расспросили? Расспросили, правда?

— Ах, daneke, daneke, вы терзаете меня, как палачи! Все, что мне сказал супруг…

Решив подлить своего масла в огонь разгорающихся сплетен, я шагнул к задушевно беседующей компании, состоявшей из молодящейся жены амитера и двух ее закадычных подружек.

Daneke Кинта — яркая брюнетка, очарование которой слегка умалялось желтоватым оттенком кожи, заметив, что в ее сторону движется неприятель, замолчала и шикнула на остальных, мигом прикусивших языки. Впрочем, рыжекосая Олика и Силима, пепельные волосы которой были взбиты в высокую копну, напоминающую о лугах в пору сенокоса, ничуть не были раздосадованы, поскольку вместо довольствования пересказом из третьих уст получили возможность воочию убедиться, насколько сильно пострадал предмет их нынешнего недолгого интереса.

— Приветствую прекрасных daneke, — я опустил подбородок, обозначая поклон.

Придворные кавалеры обычно сгибаются ниже, да еще подметают перьями шляпы паркет у ног прелестниц, но у меня имелось целых два извинения показной холодности. Во-первых, во дворец я прибыл без шляпы (а на кой она в карете, скажите на милость?), а во-вторых, предположительно неважное телесное здоровье избавляло от следования всем тонкостям этикета.

— Счастливы видеть вас, dan Ра-Гро, — ответила Кинта, вовсю пожирая меня взглядом темно-синих, почти черных глаз. Наверное, искала следы ужасных ранений, которые, уверен, ей еще вчера живописал в постели супруг. А может, и сегодня утром: амитер Антреи далеко не каждый день допускался до тела красавицы жены.

— Любезный dan, это правда, что вашей жизни совсем недавно угрожала опасность?

Я состроил скорбную гримасу и ответил Олике:

— К сожалению, служба, которую я несу во благо подданных Ее Величества, вынуждает рисковать жизнью.

— И насколько тяжелы ваши раны? — Кинта не могла позволить верховодить в разговоре никому, кроме себя самой.

— Как бы они ни были тяжелы, у меня всегда достанет сил, чтобы припасть губами к вашим прелестным пальчикам!

Я сделал вид, что и впрямь собираюсь осуществить озвученные намерения. Брюнетка отшатнулась, спешно пряча кисти рук в складках лилового платья и виновато улыбаясь.

— Ах, любезный dan, все бы вам шутить…

Так-так, рыльце снова в густом пуху, если улыбается на редкость виновато. Значит, постель и вчера, и позавчера грел кто-то посторонний, и Кинта имела удовольствие видеть супруга только мельком, следовательно, всей полнотой сведений не обладала. Если, конечно, допустить, что сам амитер знает больше, чем ему доложил Виг.

Честно говоря, dan Энсели с самой первой встречи внушил непреходящее уважение к своей персоне, но вовсе не преклонными годами, несмотря на которые славился хорошим аппетитом в постельных утехах. О нет, этот коренастый и все еще крепкий круглолицый мужчина с редкими нитями проседи в иссиня-черных кудрях ошарашил и покорил меня тем, что, по окончании церемонии представления озорно подмигнул и прошептал (благо, стоял совсем рядом со мной): «И зачем тратим время на знакомство? Все равно ведь будете дела делать с Вигером, а меня, старика, стороной обходить. Только оно и к лучшему: и вам веселее, и мне спокойнее». И такой славный человек многократно обманут женой! Несправедливо. Впрочем, судя по время от времени происходящим перестановкам и изменениям в составе верхнего яруса Городской стражи, амитер тщательно отслеживает все увлечения Кинты, а возможно, даже использует ее впечатления для оценки личностных качеств офицеров. К примеру, стремление поскорее попасть в постель горячей брюнетки можно рассматривать двояко: либо как преступное неуважение к вышестоящему чину, либо… как азарт, без которого трудно выбиться в люди. Так что, худа без добра и в этом случае не получается. Отъявленных мерзавцев можно выгнать взашей, а напористых молодцов возвысить и приблизить — тогда уж точно будешь знать, с кем проводит время гулящая супруга.

— Позволите украсть у вас этого несчастного страдальца на пару слов? — Спросил Вигер, отвесив не в пример мне изящный поклон трем кумушкам.

— Ну разумеется, dan, с превеликим…

Кинта осеклась, понимая, что еще слово, и мое общество обеспечено сплетницам до самого окончания приема, а уж этого никак нельзя допустить: и последними новостями обменяться не удастся, и возникает огромный риск выдать сокровенные секреты.

Ра-Кен подавил смешок, благодарно поклонился еще раз и, подцепив за локоть, увлек меня к стоящим у стены креслам.

— Это серьезно, Рэй?

— Сплетни daneke Кинты всегда проникновенно серьезны.

— Я не об этом! Ты плохо выглядишь: такой бледный, будто собираешься грохнуться в обморок.

Тревожный тон шепота, вполне уместный в сложившейся ситуации, Вигеру совсем не шел. Особенно в сочетании с напряженным взглядом.

— Скажи спасибо Олли: он так затянул корсет, что едва можно вдохнуть.

— А-а-а-а, вот в чем дело…

— Зря я признался, — изображаю разочарование. — Молчал бы, и твое внимание безраздельно принадлежало бы мне, а придворные красотки кусали бы локти от зависти.

— Не смешно.

— Жаль. Хотелось поднять тебе настроение.

Ра-Кен понизил голос до рыка:

— О моем настроении нужно было думать вчера, когда лез в драку!

— У меня не было выбора.

— Догадываюсь. Но это не повод рисковать.

— Я и не рисковал. Я просто…

— Тебе надоело жить? Пусть так, согласен. Только имей в виду, Рэй: я прощу что угодно, но не смерть.

— Запомню.

— Уж постарайся!

— Постараюсь, постараюсь… А пока будь другом, щелкни пальцами кому-нибудь из слуг: у меня в горле совсем пересохло.

— А сам щелкнуть не можешь?

— Зачем, если у меня есть ты?

Вигер тряхнул головой, но отказывать не стал: опытным взглядом человека, привыкшего командовать, отыскал в стайке ливрейных рыбок самую покладистую и замысловатым жестом показал, что молодые люди не против немного выпить. Не прошло и трех вдохов, как перед нами уже возник поднос с двумя бокалами, в хрустальных бутонах которых плеснулось что-то цвета темного янтаря. Мы благосклонно приняли подношение и неторопливо пригубили вино, попутно окидывая взглядом придворных, собравшихся в Коралловом зале в ожидании начала Малого приема.

В противоположность Большим приемам, проводившимся исключительно для подчеркивания значимости тех или иных событий, Малые предназначались Ее Величеством для иных целей. В частности, приятно и по возможности весело провести время, встретиться с нужными людьми в обстановке тепла и доверия, а кроме того, выяснить, чем живет двор. Для претворения в жизнь последнего пункта на прием приглашались главные сплетники и сплетницы Антреи, но, разумеется, в ограниченном количестве, потому что сплетни сплетнями, однако кто-то же должен поставлять и правдивые сведения.

Наличие в зале моих любимых кумушек означало: целью сегодняшнего вечернего сборища было не столько обсуждение имеющихся слухов, сколько порождение новых. Супруга амитера обожает прогуливаться по городу (конечно, посещая места, приличествующие благородной даме) и не умеет держать язык за зубами. По крайней мере, так считают многие придворные и горожане, которым не посчастливилось обладать ни малейшей крупицей моего дара. Я же очень быстро понял: Кинта — несносная болтушка, но лишь на темы, не имеющие значения для нее самой, а вот когда затрагиваются ее личные дела или дела ее семьи и родичей… О, тогда даже самые страшные пытки не принесут желаемого результата, то бишь, не помогут узнать, что у дамы на уме. Собственно говоря, поэтому она так боится единственного человека в Антрее, которому нет надобности прибегать к расспросам. Меня, любимого. Боится и совершает этим непростительную ошибку: вела бы себя спокойно и непринужденно, и я не стал бы углубляться в исследования глубин ее души. Но все случилось ровным счетом наоборот, навсегда установив преграду на пути взаимопонимания между нами…

Одеты кумушки скромно, без выставленных напоказ плеч и грудей, значит, предстоит вечер исключительно духовных удовольствий. Ну конечно! Dan Миллит уже расчехлил свою лютню, готовясь услаждать слух присутствующих музыкой и пением. Ничего не имею против: у придворного музыканта и голос завораживающий, и подбор текстов и мелодий не страдает огрехами. Правда, мне сейчас лучше было бы посидеть в тишине и покое, да поразмыслить кое о чем, но раз уж Калли велел, выполню распоряжение. К тому же допускаю, что и Руала не только из женского любопытства добавила мое имя в список приглашенных. Возможно, ее беспокоят недавние события. Да, наверняка, беспокоят. Добрая у нас королева, заботливая, внимательная. Чего не скажешь о моей супруге, чопорно застывшей в кресле на противоположной стороне Кораллового зала.

А губы-то как надула! Точнее, не надула, а стиснула. Зря, ой зря: природа посредством родителей не удосужилась придать этой черте лица Наис приятную полноту, посему не стоит уменьшать то, что прискорбно мало от рождения. Нет, моя дорогая, тебе следует вести себя иначе, держать рот чуть приоткрытым, словно готовым к поцелую, вот тогда ты будешь просто загляденьем! Хотя… Кажется, на тебя заглядываются и без ухищрений. Что за красавчик, почему не знаю?

Пялиться на незнакомого человека считается непристойным поведением в знатном обществе, но когда я следовал общепринятым правилам? Нет уж, парня, расположившегося в опасной близости от моей жены, буду изучать самым пристальным образом! Но для начала узнаю имя и положение, что не составит труда: нужно всего лишь ущипнуть за руку Вигера.

— В чем дело?

Кажется, щипок вызвал у Ра-Кена неудовольствие. Усилие было приложено небольшое, следовательно, раздосадовало моего друга не действие, а его результат: отвлечение внимания от содержимого бокала. Скажете, ре-амитер пил вино только для маскировки? Вы плохо знаете Вига: в кои-то веки главная причина всех неприятностей стоит рядом и находится в поле зрения — чем не повод расслабиться? Тем более, в королевском дворце, где со мной не может приключиться ничего опасного для жизни.

— Ты ведь все про всех знаешь, да? — Стараюсь подражать заискивающему тону подружек Кинты, когда они намереваются вытянуть из главной осведомительницы щекотливые подробности новой сплетни.

Серые глаза подозрительно сощурились:

— А ты — нет? Не смеши меня, Рэйден!

— Так все-таки, я тебя веселю? Зачем же отпирался, мол, «не смешно»?

Вигер подавил тяжелый вздох, безысходность которого, полагаю, наиполнейшим образом описывала скопом мои достоинства и недостатки, взял себя в руки и ответил на первый вопрос:

— Все не все, а многое. О чем именно идет речь?

— Имя и происхождение.

— Чье?

Я бросил еще один короткий взгляд в сторону парочки, во всех смыслах вызвавшей мое неудовольствие.

— Парень рядом с Наис.

Вигер посмотрел на означенную персону, хмыкнул и качнул головой:

— Нет повода для беспокойства.

— Тебе почем знать?!

— Не горячись, Рэй. Это внучатый племянник нашего военного министра, из тех дальних родственников, которых предпочитают не пускать на порог, устраивая их судьбу на расстоянии.

— Да неужели? Почему я не знал о его существовании?

— Потому что тебя не интересует никто, кроме тебя.

Наедине Виг при этих словах еще бы и щелкнул меня по носу, но присутствие рядом блистательных придворных удержало моего друга от привычного проявления чувств.

Пробую обидеться:

— Ты, в самом деле, так думаешь?

Ре-амитер честно старается удержаться от улыбки, но проигрывает борьбу самому себе, и тонкие губы насмешливо изгибаются:

— Все, закрываем обсуждение твоих глупостей. Еще что-нибудь хочешь знать?

— Вообще-то, я хочу знать все… Ну, хотя бы, имя и послужной список.

Ра-Кен чуть сдвинул брови, как поступал всякий раз, погружаясь в кладовую своей памяти, и после паузы, достаточной, чтобы показаться ощутимой, но слишком короткой, чтобы вызывать раздражение, нудным голосом начал зачитывать выдержку из досье:

— Дагерт Иллис, двадцать шесть лет, проходил обучение в…

— Постой, постой! Как это, «Иллис»? Почему не «Ра-Кими»?

— Потому, — недовольно буркнул Виг. — Я же сказал: он из тех родственников, которых…

— Не пускают на порог, слышал. Но в чем причина? Кажется, в семье драчливого старика не так уж много молодой поросли, чтобы не наделять ее родовым именем.

— Много или мало, не нам судить, Рэй. Не хочу вдаваться в детали, но все это не просто так. Незаконное рождение, покрытое тайной — хорошо еще, что старик согласился дать парню «младшее» имя, иначе тот совсем бы захирел в каких-нибудь служках, а жаль: Даг не обделен талантами.

— Особенно в части смущения покоя чужих жен… — пробормотал я, возвращаясь к осмотру вооруженный новой точкой зрения.

Двадцать шесть лет, говорите? Похоже на то, если принять в расчет фигуру: совсем молодому мужчине свойственна худоба тела, отчаянно набирающегося сил, а не сухость избавления от ненужных бугров мышц.

А лицо кажется юным, и догадываюсь, почему: из-за гладко выбритой кожи. Правда, легкая синева все же заметна глазу, значит, парень не пользуется магическими притираниями, а предпочитает каждое утро собственноручно скоблить подбородок и прочие части лица, так и норовящие зарасти жесткой щетиной. Бедняга… Мне проще: волосы если и начинают пробиваться, то издалека не видны, а с такой роскошной черной гривой лишь одно спасение — в регулярном бритье. Любопытно, сколько масел он угрохал на то, чтобы заставить прическу присмиреть? Отрастил бы локоны подлиннее, и все дела. Впрочем… Возможно, открытое выступление против придворных правил имеет серьезную причину. Раз уж королева сочла возможным пригласить его на Малый прием, у парня есть все шансы когда-нибудь удостоиться и приема Большого. Хотя счастья стоять стоймя на протяжении нескольких часов и улыбаться до тех пор, пока губы становятся неспособными переместиться в другое положение, никому не пожелаю.

Талантливый, значит? В каких же искусствах? Двигается плавно и вполне бережливо, из чего можно заключить: воинские дисциплины не прошли мимо него. Да, наверное, занимает какой-то из нижних чинов в королевской гвардии, потому что, служи он в Городской страже или в Береговой, я бы с ним сталкивался. Ну почему Руале не обязать всех приходить на Малые приемы если не в мундирах, то хотя бы со знаками различия? А так приходиться гадать: кто, откуда, зачем, почему… Не люблю. Хотя подобное требование вызвало бы трудности в первую очередь для меня: если представить, сколько знаков придется таскать самому, делается прямо-таки дурно. Единственная радость, что из-за них не будет виден цвет камзола, а значит, не нужно думать, насколько он подходит к прочим деталям внешнего облика.

Не знаю, какие мысли витали в голове у Калласа, когда он снабжал меня новой одеждой, но очередная чернота с ног до головы, разбавленная бледностью лица и светло-русой косой, затянутой не слабее корсета (убью Олдена, как только разберусь с более насущными делами!), не придавала мне ни изящества, ни очарования, создавая впечатление мрачного и больного типа. Впрочем, примерно таковым я себя и ощущал. Сейчас. Зато выделялся из толпы придворных, одетых в тона Кораллового зала. Но выделялся не один, о чем, признаться, несколько жалел.

Вигер щеголял костюмом цвета темной лазури, напоминающем о форменном мундире — видимо, во избежание ненужных встреч и разговоров: мол, господа и дамы, я хоть и на службе, но всегда готов ее нести. Наис — в угрожающе-алом платье с черной кружевной отделкой — смотрелась одновременно вызывающе и неприступно, но именно так она выглядела в моем присутствии в любой из дней и в любом настроении. Третьим пятном, выбивающимся из общей палитры, был как раз неизвестный пока мне лично наглец: уж не знаю, подгадывал он нарочно или даже в мыслях не держал, но камзол цвета засохшей голубиной крови неприятно резал глаз, крича о серьезных намерениях молодого человека. В каких бы то ни было сферах.

Личико смазливое, ничего не скажешь, но израстающееся, а не застывшее в кукольности. Не пройдет и пары лет, как этот мужчина заматереет окончательно и станет грозой придворных дам, коих будет повергать в трепет своим прямым профилем и пронзительным взглядом карих глаз-угольков. Что ж, пусть повергает. Но мою жену ему придется оставить в покое, или…

Похоже мы с ней так и не посмотрим сегодня друг другу в глаза. Жаль, но она сама того пожелала, запрещая искать встреч. Я и не искал — просто не было времени, и присутствие на приеме, надеюсь, не будет поставлено мне в вину: не сам же пришел, а по приглашению (читай — приказу).

Сидит, неприступно выпрямив спину и старательно выбирая для взгляда все пяди зала кроме той, на которой находится ее страдающий муж. Ну да, именно страдающий! Пусть в данный момент не от женской холодности, а совсем по другим причинам, но почему бы мне не могло причитаться мимолетного интереса? Ничего уже не прошу: ни понимания, ни прощения, ни прочих прелестей супружеских отношений, но хотя бы взглянуть и удостовериться, что я еще дышу… Видимо, не достоин. Ну и ладно. Зато смотреть на жену мне никто не запрещал. А что не запрещено, то разрешено — такой девиз входит в кровь каждого жителя Антреи с момент рождения.

Все-таки, она красивая. Когда не сердится, когда суровая маска пропадает с бледного лица, черты смягчаются, а в светлых глаза появляется мечтательная нежность. Впрочем, Наис, еще будучи Ра-Элл, а не Ра-Гро, очень редко позволяла себе такое расслабление, потому что оно возможно только вкупе с безграничным доверием, а чего-чего, но этого чувства ей не позволяли испытывать почти никогда…

…В день моего шестнадцатилетия отец привез меня в поместье Ра-Элл, как я потом уже догадался, «на смотрины», но тогда меня переполняли гордость и радость, не оставлявшие места для сторонних и вдумчивых размышлений. Гордость потому, что не было в Антрее человека, уважаемее того, кто меня сопровождал. А радость… Мы слишком редко виделись: время отца отнимала служба, мое время — обучение. Не то чтобы было так уж тяжко каждый день изучать что-то новое, и все же, зная, как мало совместно проведенных дней нам отписано, было горько тратить их на занятия полезные, но в пору юности кажущиеся лишними и никчемными.

Первый раз я удивился, когда отец повел меня по тропинке вглубь парка, а не по главной аллее — к парадному крыльцу. Второй раз, когда увидел за плотным ажуром кустов, у которых мы остановились, лужайку, а посреди нее фонтан и пятерых девочек, одетых в платья одинакового покроя. Пожалуй, именно эта одинаковость и вызвала основное недоумение: уж на что моя мать не придавала большого значения неповторимости своего наряда, но и она, заметив у кого-то хоть одну похожую линию кроя, сердито фыркала, поминая портного недобрым словом. А тут, надо же… Да и платья не слишком подходящие: белое полотно без блеска, высокий лиф, заканчивающийся прямо под грудью. Э… Под тем местом, где грудь вырастет позже: все девчонки были не старше четырнадцати лет и не успели еще обзавестись пышными формами.

Я посмотрел на стайку белых пташек, беспечно щебечущих у фонтана, и перевел взгляд на отца.

— Зачем мы сюда пришли?

Отец улыбнулся, оставив взгляд совершенно серьезным:

— Поверь, у меня была причина. И у тебя — тоже.

— Ты не скажешь?

— Чуть позже. Сначала я хочу попросить: внимательно присмотрись к этим девушкам.

— И?

— Постарайся оценить их и определить свое отношение к ним.

— Зачем?

— Так надо, Рэй. Считай это еще одним уроком. Или экзаменом, на твое усмотрение.

Да-а-а-а-а, нашел, что предложить! Кто ж любит учиться, а потом еще и доказывать, что усвоил все потребные знания? Я — ненавижу. Но когда просит отец… Делаю все возможное. Потому что мне все равно, как ко мне относятся остальные, но родителей разочаровать не могу.

Я отвел от лица особенно надоедливую ветку, норовящую листьями защекотать мой нос до приступа чихания, и приступил к выполнению отцовского поручения.

На втором проходе девчонки все же оказались разными. Кроме двух, явственно бывших близнецами — кудрявыми, чернявыми и смуглыми. Вот им, кстати, белые платья подходили. Трем же остальным — не слишком, потому что они были довольно бледны и светловолосы.

Полненькая, с туго заплетенными и уложенными вокруг головы косицами.

Долговязая, порывистая, пепельноволосая.

И еще одна — худышка с локонами, отливавшими красным золотом, отрешенно сложившая руки на коленях, в то время как ее подруги весело плескали друг на друга водой из чаши фонтана.

Как я могу к ним относиться? Да я впервые их вижу! Кошусь на отца, но тот задумчиво жует только что сорванную травинку и не собирается упрощать мою задачу.

Ладно, буду прорываться сам.

Та, что толще прочих, вечно хохочет, да еще при этом противно повизгивает. Вычеркиваем.

Близнецы слишком заговорщицки посматривают друг на друга: ставят себя отдельно от других? Вычеркиваем.

Долговязая вырастет в настоящего тяжелого пехотинца, если уже и сейчас двигается, как парень. А вот умом блистать, скорее всего, не будет никогда, потому что на очевидную шутку одной из близняшек рассмеялась позже остальных, да и сделала это, похоже, только чтобы не отстать от компании. Вычеркиваем.

А что можно сказать о последней? Зануда. Не желает присоединиться к общему веселью и не пускает никого в свои мысли. Себе на уме. Плохо это или хорошо? Смотря для каких целей… Вычеркиваем.

Осмотр произведен.

Я довольно выдохнул, и отец спросил снова:

— Что можешь сказать?

— Сначала уточни, в каком направлении должны двигаться мои выводы.

— А просто так? Тебе кто-нибудь из них понравился?

Растерянно хлопаю ресницами:

— То есть?

— Просто как человек: внешне, поведением… С кем-нибудь из них ты хотел бы познакомиться?

Я еще раз взглянул на девчонок.

— Честно?

Отец улыбнулся:

— Честно.

— Ни с одной.

Он с трудом перевел смех в тихое фырканье.

— Так я и думал…

— Я сказал что-то не то?

— То, все то… Хорошо, поставлю вопрос иначе: что ты думаешь об этих юных daneke? Какими они станут во взрослом возрасте?

— Какими? Если по порядку, то… Близнецы проказливы и если не справятся с собой, станут проблемой для семьи. Толстуха слишком горячо все воспринимает, но горячность может быть и показной, тогда этой девчонки следует остерегаться. Дылда туповата и легко может попасть под чье-то влияние или во вред, или во благо себе. Худышка живет не здесь и не сейчас: тихий омут, в котором вполне может завестись несколько демонов. Кажется, все.

Отец кивал в такт моим словам, а по окончании доклада о выполненной работе согнал с лица все эмоции, оставив только напряженное внимание:

— А теперь я задам тебе самый важный вопрос. Прежде чем ответить на него, Рэй, думай не просто хорошо, а так хорошо, как никогда еще не думал. Кого из этих daneke ты возьмешь в жены?

От неожиданности я поперхнулся.

— Же-же-жены? Шутишь?

Он не шутил, и это было прекрасно видно даже такому юнцу, как я.

— Отец, неужели это нужно решить вот так, без раздумий и…

— Именно так. По первому впечатлению. Долгие раздумья не несут в себе ничего правильного, Рэй, можешь мне поверить.

Я смял в пальцах скользкий зеленый листочек.

— И я… должен ответить сегодня?

— Сейчас.

Кого угодно мне было бы проще простого отправить восвояси с таким вопросом, но только не собственного отца, который — я не просто это видел, я почти ощущал каждой пядью тела — страдал, спрашивая и ожидая ответа. Потому что ответ должен быть получен таким, как следует. Независимо от желаний. И моего, и отцовского.

— Можно, я еще подумаю?

— Только недолго.

Недолго… И вечности не хватит, чтобы раз и навсегда решить свою судьбу без права исправления начертанного. Что ж, придется делать выбор. Только бы не ошибиться…

Близнецов рассматривать даже не буду, хотя на мордашки они самые симпатичные из всех: зачем мне жена, которая будет разыгрывать меня, меняясь местами с сестрой? Положим, я-то смогу отличить одну от другой, но душевное равновесие будет непоправимо утеряно.

Толстуха, если не израстется, станет совершеннейшей бочкой, к тому же неискренней, а каждый день вести сражения с «домашним» врагом — не предел моих мечтаний.

Худышка с ее взглядом внутрь, а не наружу, да еще с таким строгим лицом… Бр-р-р-р-р! Аж мурашки по коже.

Нет, из всей компании самый приемлемый выбор — дылда. Правда, и здесь существует опасность: если не удастся «заточить» ее под себя, рискую заполучить супругу с тяжелой рукой. М-да, кого же выбрать?

Плохо, что они находятся так далеко от меня, и я не могу ничего прочитать. Может, все-таки получится? Нет, напрасная трата времени и сил: даже ветер дует не в мою сторону. Все обстоятельства против…

Надо решаться, хоть на что-то. Точнее, на кого-то, иначе отец не отпустит меня домой живым. Последний раз, самый-самый последний. Какая из блондинок? Толстая? Худая? Высокая?

Мне не нужен враг. Мне не нужна рабыня. Мне не нужна госпожа. Но если я должен сделать выбор… Врага надо уничтожать, так меня учили. Раб никогда не сможет стать другом. Господин не способен снизойти к слуге. Но из трех зол — сражаться, повелевать и подчиняться — я могу согласиться только на одно…

— Я выбрал.

Отец выдохнул, даже не пытаясь скрыть своей радости.

— Кто же?

— Та, что сидит в стороне ото всех.

Он присмотрелся к моему «выбору», о чем-то подумал и кивнул:

— Не лучше и не хуже других. Принято.

А потом отец обошел кусты, выйдя на тропинку, и обратился к девчонкам:

— Милые daneke! Вас приглашают в дом отобедать. Позволите сопроводить?

Они позволили. Но та, с волосами, отливающими красным золотом, не спешила отправиться вместе со всеми: должно быть, девочке тоже хотелось поплескаться в чаше фонтана, но она не осмелилась это сделать при всех, а теперь, когда шумная компания скрылась из вида, препятствий больше не было, и узкие ладошки зачерпнули воду. Но я смотрел не на ее руки, а на лицо, неуловимо и очень быстро изменившее свое выражение.

Куда-то пропала суровость, черты стали совсем детскими, каковыми и должны были быть, а в светлых глазах появилось сияние, мечтательное, чуть пугливое и удивительно беззащитное. Наверное, в тот самый миг я и влюбился, не знаю. Но подойти и представиться не решился: наша первая личная встреча произошла за званым обедом, и личико Наис снова было застывшим и строгим, но теперь холодность уже не могла меня напугать или озадачить, потому что за ней скрывалась наивная нежность…

— Что ты там бубнишь?

— А?

— О чем бормочешь, спрашиваю?

— Э?

Вигер участливо заглянул мне в глаза:

— И все же ты не совсем здоров: уставился в одну точку и не желаешь поговорить с другом. Что-то случилось?

— Это как посмотреть.

— Ра-Дьен приказал обеспечивать твою безопасность, но обо всем прочем умолчал. Может, хоть ты не будешь заставлять меня блуждать в потемках? А, Рэй?

Я выдавил сквозь зубы:

— Баллиг погиб.

Надо отдать Вигеру должное: он не попытался выказать сочувствие или негодование, а принял печальное известие молча и спокойно, только складка губ стала еще строже.

— Понятно.

— Что тебе понятно?

— Почему Советник настаивал на присмотре за тобой. Если ты остался без «панциря»…

— И без «правой клешни».

— Как, и Кириан?!

— Я ее выгнал.

— Из-за чего?

— Из-за дурости. Ее собственной и кое чьей еще.

— Себя имеешь в виду?

Издевается над больным человеком, попавшим в тяжелую ситуацию? Друг, называется! Хороший повод вскипеть и устроить легонькую истерику, несомненно, развлекшую бы блистательное общество, скучающее в ожидании королевы, и все же… Лучше поберегу силы для других проказ.

— Кири беременна.

— Полагаю, от…

— Да хоть от кого! Ты понимаешь, что это значит?

Вигер уделил несколько секунд обдумыванию свежайших новостей и их последствий, после чего загорелое лицо ре-амитера заметно побледнело.

— «Отпустил» по всем правилам?

— Да.

Ра-Кен подумал еще немного и опустился в кресло. Я занял соседнее, в который раз проклиная придворные вкусы, превращающие все места для сидения либо в жесткие доски, либо в нагромождение подушек, способных причинить неудобств ничуть не меньше, а в иных случаях и гораздо больше.

— Значит, сейчас на тебе…

— Висят две «змейки».

— Сколько ты сможешь их удерживать?

— Неделю, не больше. Потом они впадут в спячку, и очнутся не раньше, чем в следующее полнолуние.

— Замечательно, — подвел итог Вигер, и тон его голоса в отличие от смысла сказанного был погребальным. А уж кого назначать на роль покойника, сомнений не вызывало.

Я основательно приложился к бокалу, благо два лишних едока высасывали из моей крови все свежепоступившие вкусности, и захмелеть мне не грозило. Собственно, сейчас горячительные напитки служили утолением аппетита прожорливых «змеек» и единственным способом удержания их от впадения в сонное состояние.

Ра-Кен никогда не знакомился со всеми подробностями моей службы (поскольку придерживался общепринятого мнения о существующей связи обильных знаний и крепости сна), но серьезность такого события, как резкое сокращение численности телохранителей, не требовала объяснений. Даже при условии, что моей жизни редко когда угрожает настоящая опасность (честно говоря, до недавних пор не угрожала вовсе), ослабление охраны не могло не вызвать тревогу, особенно у человека, прекрасно представляющего себе всю глубину возможного развития событий.

Пока ре-амитер судорожно пытался придумать пути выхода из возникшего лабиринта, я, на сей раз уже самостоятельно, а не пользуясь помощью друга, подозвал слугу и вытребовал в свое единовластное пользование целую бутыль, которая и обосновалась у ножки кресла сразу после того, как поделилась содержимым с бокалом. И поскольку лекари всегда советуют сочетать лечение тела с лечением духа посредством услаждения взора и слуха приятными вещами, мое внимание вновь обратилось к супруге и обхаживающему ее кавалеру.

Или у меня в глазах слегка помутилось, или Наис уже не столь неприступна… Кажется, ее голова чуть наклонена в сторону красавчика. Точно, наклонена. И судя по немного расслабившимся чертам лица, моя женушка внимает словам ухажера с интересом. Ну надо же! Что такого он может ей рассказать, чего не могу я? Надо бы вмешаться в сию идиллию. Вот прямо сейчас возьму и…

— Ее Величество просит извинить: неотложные государственные дела вынуждают задержать начало Малого приема, — сурово, словно виноваты в этом были присутствующие, известила воздвигшаяся в центре зала мышино-серой статуей Управительница королевских приемов, старушенция, чей возраст не поддавался определению, но бодрость вызывала зависть у всех без исключения. — Но дабы не причинять приглашенным неудобства, Ее Величество предлагает скрасить ожидание музицированием. Если dan Миллит не откажется принять на себя труды по извлечению звуков из подобающего случаю инструмента.

— О, разумеется, — придворный музыкант поспешил встать и поклониться. — Почту за честь!

Управительница смерила его оценивающим взглядом, будто видела впервые в жизни, поджала нижнюю губу и величественно уплыла из залы. Как только шлейф платья скрылся за порогом, все daneke, которым выпало счастье быть приглашенными на прием, защебетали:

— Просим! Просим!

Dan Миллит, чуть порозовевший от неожиданного удовольствия оказаться украшением вечера (по крайней мере, до явления королевы), подхватил лютню и переместился ближе к западной части зала, дабы звучанию музыки и голоса ничто не мешало.

Любимчик дам, снискавший сдержанное уважение их мужей, придворный музыкант тщательно и успешно удерживался на грани между безобидным обожанием и страстью, способной принести неприятности, и до сих пор оставался одиноким. Я не искал близкого знакомства с Миллитом, но слышал, что его затворничество — следствие разочарования в любви, случившегося с ним в ранней юности и вызвавшего пробуждение дремавшего до той поры дара сочинять стихи и перекладывать их на трогающие душу мелодии. Может, в этой истории больше выдумок, чем в древних легендах, спорить не стану. Все бывает в этом мире. Даже то, чего быть не может.

Длинные пальцы опустились на чутко замершие струны, и под своды Кораллового зала взлетела невесомая, простенькая, но тем и притягательная музыка. Когда же Миллит вплел в переливы лютни свое пение, женщины затаили дыхание, а мужчины с некоторым неудовольствием (в большей степени показным, нежели искренним), последовали их примеру.

Отравиться любовью. Нелепо. Красиво.

На рассвете весны, в хороводе метелей

Или в сером тумане осенней капели?

Нам не вспомнить, когда. И забыть — не под силу.

Хороший выбор, ничего не скажешь. Я повернулся было к Вигеру, но суровую отповедь пришлось отложить, потому что ре-амитер был по-прежнему углублен в раздумья. Ладно, потом получишь все, что заслужил! Если тебе позволили ознакомиться с сокровенными мыслями, это не повод подсовывать текст придворному музыканту. Но Миллит тоже хорош! На кой ххаг он вдруг взялся исполнять чужое творение? Да еще такое корявое…

Но я слукавил. Для пущей красивости. Не забыл и никогда не забуду. Поздняя весна, расцветающие кусты альмерии, радуга, пойманная водяной пылью, поднятой струями фонтана, и беззащитная мечта в голубом небе глаз…

Не желали. Не звали. И где пригубили

Эту чашу? Вдвоем или по одиночке?

Сердце сжалось, испив незаметную горечь -

И осыпались под ноги вольные крылья.

А вот здесь уже не вру, хотя и говорю только за себя самого. Я никогда не держался за свою свободу, потому что у меня ее никогда и не было: с самого рождения и задолго до него моя судьба была предопределена. Да, в чем-то жизненный путь не совпадет с видениями вечно пьяных божков, царапающих пером в Книге Сущего, но мелочи — это мелочи, и рано или поздно они сложатся в знакомую скучную мозаику. Наверное, осознав, с кем придется делить одни и те же года пребывания на свете, я был по-настоящему счастлив. Но счастье не захотело длиться вечно…

Нам не нужен полет: пусть соскучится небо

По счастливому крику беспечной свободы -

Мы согласны забыть одинокие годы,

Обретя на земле долгожданную небыль.

Мне и в самом деле не нужно бескрайнее небо, Нэй. Зачем, если я буду летать в нем один? Как ты не понимаешь…

Наказанье? Проклятие? Чудо? Награда?

Но, завидуя, боги в сердцах отвернутся,

Если лозами пальцы и души сплетутся,

И в единое море сольются два взгляда...

Отвернулись. Уже. Как раз в тот миг, когда мы соединили пальцы. Ты не захотела посмотреть мне в глаза. Испугалась? Побрезговала? Я не вправе обвинять. Но мне до слез жаль, что наши взгляды тогда не встретились. Ты молчала все время свадебного обряда. Помню, я пытался шутить, чтобы скрасить неловкость обручения двух еще совсем незнакомых друг другу людей. Напрасно. Ты так и не улыбнулась. Ни разочка. Наверное, думала: что этот деревенский увалень может сказать умного? Да и я, в конце концов, умолк. Так мы и стали супругами — в похоронном молчании, что, по мнению умудренных летами старцев суть знак дурной и к долгому и счастливому браку не располагающий. А когда тебя начали знакомить со всеми тонкостями нового положения, ты испугалась еще больше. Того, что я смогу узнать изнанку мыслей и чувств одним вдохом? Наверное. И ты не смогла бы поверить никаким клятвенным заверениям, а уж тому, что для меня не существует ничего дурного, если речь идет о тебе… Не поверила бы. Но чем-чем, а терпением я наделен. И дождусь. Хотя прекрасно знаю, что одни принимают свою судьбу сразу и всем сердцем, а другие — никогда…

Мир сияет украденным солнечным глянцем,

По-отечески нас обнимая за плечи.

Где-то в прошлом рассвет. Впереди — теплый вечер.

Мы отравлены, но не хотим исцеляться.

Я — не хочу. Слышишь, Нэй? Не хочу! И могу прокричать об этом на весь мир, если буду уверен, что ты не заткнешь уши. Прямо сейчас могу встать и…

— Ах, dan Миллит, это было божественно!

Благоговейная тишина, воцарившаяся, когда эхо последнего аккорда растворилось в дыхании слушателей, нарушилась шелестом восторгов, не переросших в громкие возгласы лишь потому, что женщинам, молодым и молодящимся столь открытое проявление чувств не к лицу, а мужчины и сами не решатся признать, что песня тронула сердце, спрятанное за стальным панцирем бесстрастия.

Музыкант, в чьей улыбке скромность должным образом соседствовала с удовлетворением от замечательно проделанной работы, раскланивался, принимая заслуженную похвалу, и отвечал своим почитательницам:

— Ну что вы, daneke, мои заслуги не столь велики. Эти строки принадлежат вовсе не моему перу: я лишь взял на себя смелость доверить их музыке и исполнить перед…

— Должно быть, это становится традицией: без спроса пользоваться чужим имуществом.

Я не кричал, да и вообще не придавал своему голосу какого-либо особенного выражения, но в гуле восторженных придыханий мои слова прозвучали отчетливо и неожиданно громко. Меня услышали все, начиная Вигером, который недоуменно поднял взгляд от сцепленных в замок пальцев, и заканчивая парочкой в креслах у противоположной стены. Если бы все всегда получалось так, как задумано… Я вознес бы богам молитву. Вкупе со щедрыми подношениями.

Собравшиеся в зале придворные посмотрели на меня. Кто-то с удивлением, кто-то с унынием, но ни один не посмел оставить без внимания мою реплику. А когда внимание достигло пика, я встал и медленно, чуть покачиваясь, направился прямиком через зал к своей обожаемой супруге.

Наис — единственная, пожалуй, не удостоившая меня долгим взглядом (короткий все же был, уж кто-то, а я всегда это чувствую), не шевельнулась, даже когда носок моего правого сапога наступил на алый шелк подола, разлегшегося на паркете. Зато непрошеный ухажер заметно напрягся, о чем в первую очередь говорило неприлично замедлившееся дыхание. Дурак! Нужно успокаивать пульс, а не смирять движения грудной клетки: что толку в длинных вдохах и выдохах, если жилка у тебя на виске бьется, как пташка в клетке?

Я стоял и молча смотрел на свою жену. Смотрел сверху вниз, на прямой пробор, идущий ото лба к затылку, на тщательно взбитые локоны, увитые розовыми жемчужными нитями, на сложенные на коленях руки (точь-в-точь, как тогда, в нашу первую встречу), на медленно поднимающуюся и опускающуюся грудь, огорчительно маленькую для ее владелицы, но такую желанную для меня…

Прошла целая вечность. Целая минута, пока Дагерт Иллис не поднялся на ноги, (оказавшись примерно одного роста со мной), и не спросил:

— Вам что-то угодно, dan?

Я не ответил, последний раз пробегая взглядом по любимым чертам, опрокинул в рот остатки вина, отвел в сторону руку с бокалом, немного подумал и разжал пальцы.

Дзиннь! Хрусталь оказался слишком тонок: разлетелся вдребезги. Шушуканье в зале стихло окончательно, как стихает ветер перед грозой. Ждете грома и молнии? Не буду обманывать ожиданий.

— Мне многое угодно, dan. Но не в вашем исполнении.

Он выдохнул, коротко и зло. Конечно, до оскорбления мои слова еще не дотягивали, но при умелом использовании являлись ничем иным, как затравкой. И Дагерт, похоже, это понимал, поскольку, если верить ре-амитеру, дураком вовсе не был.

Ну, и как поступишь, парень? Отойдешь в сторону, как разумный человек? Вклинишься в перебранку супругов, как благородный, но недалекий растяпа? Меня устроят оба варианта. А тебя?

— Вам угодно что-то от этой daneke?

Уточняешь? Молодец. Я и сам люблю уточнить, если плохо вникаю в суть дела.

Отвечать не нужно: стою и ухмыляюсь, глядя парню прямо в глаза. Наис молчит, словно заранее набрала в рот воды на все время приема.

— Daneke не расположена разговаривать с вами. Или вы этого не заметили?

Язвим? Браво! Смелый парень. Или же неосведомленный. В самом деле, если я не знал его в лицо, он точно так же может не знать меня.

— Daneke не проронила ни слова. Вам так хорошо известны ее желания? Откуда же? Вы настолько близки?

Указательный палец правой руки Наис дрогнул, но молчание не нарушилось. Будет до самого конца делать вид, что меня не существует? На здоровье! А вот Дагерт, похоже, готов вспыхнуть и заполыхать жарким пламенем. Подольем масла?

— Не припомню вашего имени, dan. А вот лицо кажется мне знакомым… Случаем, не вы стоите на часах у королевской спальни каждые третий и двадцатый день месяца?

Карие глаза сверкнули ржавчиной углей. М-да, кажется я перестарался. Охрана спальни Ее Величества сама по себе является делом вполне уважаемым и даже почетным, но не для молодых и подающих надежды офицеров, место которых в строю, а не в дворцовых коридорах. А вот заступать на вахту именно в те дни, когда Руала не навещает свои покои… Своего рода наказание для провинившихся, поскольку не имеет никакого смысла, однако требует безукоризненного исполнения.

Дагерт справился с гневом и процедил:

— Вы обознались, dan.

Дважды молодец. Но я буду не я, если не добьюсь своего:

— Ах, вас не удостоили еще чести быть часовым? Какая жалость…

Он придвинулся ко мне вплотную и прошипел:

— Не знаю вашего имени, dan, и знать не желаю, но для того, чтобы скрестить шпаги, ведь не обязательно быть представленными друг другу?

— В чем вы правы, в том правы. Совсем не обязательно.

— Тогда я бы предложил выйти и…

— А зачем нам куда-то идти? Здесь вполне достаточно места. Или вы не решаетесь нарушить покой дворца звоном стали?

А вот теперь он повел себя не самым достойным образом. Человек, сохраняющий холодный рассудок даже в опасных ситуациях, сразу вспомнил бы, что за устроение дуэли в пределах королевской резиденции полагается наказание, тяжесть которого определяется лично Ее Величеством, и скорее позволил бы назвать себя трусом, чем преступил закон. Но Дагерт, то ли опьяненный винными парами, которые я щедро выдыхал ему в лицо, то ли не на шутку оскорбленный, забыл об этикете.

Молодой человек вышел к центру зала и отстегнул от перевязи ножны.

— К бою!

Придворные порскнули по углам. У Наис дрожали уже все пальцы на обеих руках, мелко-мелко, но губы оставались плотно сжатыми.

— Одну минуту, dan, — попросил я. — Позвольте и мне разжиться оружием.

Маленькая проблема. Моя острозубая daneke нежится дома, в особняке Торис, и никто, разумеется, не удосужился доставить ее в мои любящие руки. Церемониальной зубочистки у меня отродясь не водилось, потому что я крайне редко принимаю участие в церемониях, а те, на которые допущен, не предполагают оружие либо позволяют располагать привычным клинком. Где бы раздобыть ковырялку? А, вот и она сама ко мне идет!

— Рэй, что все это значит?

Вигер остановился в шаге от меня и постарался говорить, как можно тише.

— Что видишь.

— Ты собираешься устроить дуэль?

— Уже.

Улыбаюсь беззаботно и невинно, как маленький ребенок.

— Рэй, ты понимаешь, что творишь?

— Не волнуйся, приятель! Лучше одолжи мне во-о-о-о-он ту палочку, которая качается у тебя на поясе, а?

— Это плохая идея.

— Это великолепная идея.

— Рэй, ты не можешь сейчас…

— Могу, не могу, а парню напротив этого уже не объяснишь. Взгляни, как он нервничает: еще минута промедления, и порежет на ленточки первого попавшегося под руку!

Вигер покачал головой:

— Рэй, что-то мне подсказывает: виновник дуэли вовсе не он.

— Это имеет значение? Вызов брошен и принят, что еще нужно? Одолжишь мне шпагу? Учти, если не одолжишь, буду драться голыми руками, порежусь, и ты никогда себе не простишь, что…

— Не прощу, это точно, — вздохнул ре-амитер. — Что пошел у тебя на поводу. Держи!

И я стал счастливым обладателем форменной шпаги офицера Городской стражи. Не абордажная, конечно, но тоже неплохо: подлиннее, поуже, гарда плетеная, но плетение почти сплошное — кончиком не проколоть. Судя по блеску кромки, ковырялка хорошо наточена. В общем-то, а почему бы ей не быть острой? Это же не парадная безделушка, а вполне рабочий инструмент, которым Виг пользуется (поправка: должен иметь возможность пользоваться) каждый день.

Изогнутая под гарду дужка уютно устроилась между средним и указательным пальцем и потерлась о них, как ласковая кошка. Хорошо быть схожих пропорций — и оружием можно пользоваться одним и тем же! Давненько я не плел дуэльные «кружева»… Правда, мойпротивник тоже не из придворных лодырей, и драться мы будем конкретно и… хотелось бы верить, что недолго, потому что «долго» попросту не могу: надо беречь силы. Много у меня дел, а сил на них потребуется еще больше…

Салютую обнаженным клинком и приглашаю:

— К бою!

Daneke, взвизгнув, бросаются прочь из зала, некоторые — в сопровождении своих и чужих кавалеров. Миллит тоже предпочел уйти, и догадываюсь, почему: исход схватки вполне можно предугадать, а значит, вдохновение потешено не будет.

Или «не можно»: первый же выпад Дагерта заставил меня уворачиваться со всей возможной прытью, потому что шпагу удалось подставить под атакующий клинок только в ближней к гарде трети.

Поворот. Касание. Горячее дыхание мимолетно обжигает щеку. А ты быстр, парень! Очень быстр. Браво!

Толчок. Отскок. Шпаги, еще не успев оторваться друг от друга, снова сплетаются в объятиях. Вперед. Вжик-вжик-вжик. Скрежет стали. Пожалел бы старого больного человека!

Ага, пожалеет, как же. Держим дистанцию. Три вдоха на передышку, и снова атака. И, что характерно, снова не с моей стороны. Парня учили напирать без оглядки на оборону? Этим можно воспользоваться. Должно быть, попался не слишком хороший учитель: только простаки считают, что для защиты к шпаге полагается кинжал или что-то еще. На самом деле, все необходимое уже имеется. Мой наставник и, по совместительству, мой отец, сказал в первое же занятие: «Если у тебя есть шпага, тебе не нужен щит. Ты весь, с ног до головы, можешь спрятаться за чашкой гарды». И действительно, от клинка противника нет защиты надежнее, чем гарда собственной шпаги. Разумеется, не нужно доводить до крайности и подпускать чужое острие так близко, но даже в этом случае последний щит все еще с вами…

М-да, придется побегать и попрыгать. Чуточку. Хотя основательно разбитое тело против, и чувствительно об этом заявляет. А как заманчиво было бы просто остаться стоять на месте, поймать его клинок кончиком своего, отбить, сделать широкий выпад и… посмотреть, какого цвета у противника кровь. Правда, ххага с два я что увижу: на таком-то красном камзоле.

А вот зря ты так высоко поднял клинок… Вжик! Чирк! И сапоги надо было выбирать не красивые, а мягкие, чтобы щиколотку в тисках не зажимали. Я всегда такие ношу, потому и смог «сесть» в разножку, а потом вернуться к исходному положению. Что, не понравилось? А ведь это только царапина. Неприятная, не спорю: по бедру, поперек мышечных волокон, но не смертельная.

Улыбаюсь:

— Еще?

Атакует, уже не повторяя прежней ошибки. Молодец, способен учиться на ходу. Но отсутствие ошибок прежних не уберегает от появления ошибок новых, верно?

Длинная серия обменов ударами. Прямо как школяры, честное слово! Кто ж так сражается? Настоящие мастера вообще одним уколом обходятся, а мы… Только что искры не летят. Но прыти у Дагерта поубавилось, и это хорошо. Стреножим лошадку по полной?

Рискую, отбивая чужой клинок влево по «рассветному горизонту», обратным движением чиркая куда-то в область предплечья противника и отскакивая назад. Дотянулся? Успел? Уф-ф-ф-ф, повезло! Все-таки он слишком быстрый для меня: надо было раньше это сообразить — по сухости и длине мышц, явственно угадывающихся под не слишком широким костюмом. Ну да, снявши голову, по волосам, как известно…

— Еще?

Улыбаюсь. Широко-широко. Почти скалюсь.

Он на долю мгновения переводит взгляд на раненую руку, но тут же снова смотрит вперед. На меня.

Ага, в левую переложить не пробует. «Однорукий»? И тут повезло. Шанс нарваться на «двурукого» был больше, потому что среди гвардейцев очень много тех, кто одинаково держит ковырялку и правой, и левой рукой. Впрочем, вполне возможно, Дагерт филигранно владеет кинжалом или метательными ножами: тогда ему незачем приучать вторую руку к тяжести длинного клинка. Все может быть…

А сдаваться не намерен, даже очевидно проигрывая. Жаль. Сдаваться тоже нужно уметь, иначе умрешь раньше отпущенного времени.

Выпад, захват, рывок — шпага, глухо звеня, ударяется о паркет, полировка которого изрядно пострадала от наших «плясок».

— Еще?

Острие моего клинка останавливается на расстоянии ладони от груди Дагерта, и я позволяю себе то, чем никогда не балуюсь в бою. Смотрю в карие глаза, не утратившие ни искорки.

— Еще?

Несильный, но упрямый удар подбрасывает полосу стали вверх.

— Оставь его.

— Мы еще не закончили спор.

Она стоит, с трудом удерживая слишком тяжелую для нее шпагу в одной руке и борется с желанием перехватить рукоять поудобнее. Борется потому, что знает: нельзя ни на мгновение выказать слабость. Со мной — нельзя. Кто бы мне еще объяснил, почему Наис вбила это в свою хорошенькую головку так крепко, что никакими клещами не вытащишь?

— Оставь его.

— Не вмешивайся. Тебя это не касается.

— Меня? Не касается?

Она находит в себе силы усмехнуться, криво и зло.

— Оставь его… чудовище.

О, что-то новенькое. Я получил новое звание? Хотелось бы верить, почетное.

— Отойди.

— Или?

Она упряма, как тысяча ххагов. Но не упрямее меня.

— Или я буду драться с тобой.

Короткий обреченный выдох.

— Так дерись!

Наис смотрит мне в глаза. Прямо. Не пряча чувств. Первый раз за столько дней. Я уже успел забыть, как прекрасен ее взгляд, глубокий, как небо над головой, в котором, если приглядеться, можно увидеть звезды…

Готова встать на защиту кого угодно, только бы не быть на стороне супруга. Какая досада! Что ж, ты этого хотела.

Моя рука идет назад, самую малость, чтобы выпад получился стремительнее и…

— Dan Ра-Гро! Вы перешли все границы!

Не скажу, что голос королевы, даже исполненный праведного гнева, способен на меня как-то повлиять, но если к нему присовокупить бряцание кирас дюжих гвардейцев, я, пожалуй, сначала немножко подумаю, а потом уже буду действовать. По обстоятельствам.

Ее Величество Руала все же соизволила прибыть на собственноручно устроенный прием, который, надо признать, удался на славу. Битая посуда имеется? Имеется. Кровь пролитая прилагается? Прилагается. Испуганные daneke в наличии? А куда они денутся: вон, спрятались за спинами мужей и стражников, довольные, что успели наябедничать королеве о творящемся в ее резиденции непотребстве, учиненном, как водится, главной бедой и наказанием Антреи.

И какие же неотложные государственные дела так донимали нашу добрую правительницу, что она отвлеклась только на звон клинков? Наверняка, рассматривала очередного кандидата в супруги. Не «глаза в глаза», разумеется, а по точнейшим и беспристрастнейшим описаниям доверенных лиц. Того и гляди, выйдет замуж, осчастливит нас всех наследниками и ударится в тихую семейную жизнь… Нет, не допустим! Кто же управлять городом будет, как не она?

А будущему мужу есть, в чем позавидовать, потому что Руала не последняя красавица при собственном дворе. Высокая, полнокровная, статная, но это «стать» ласковой домашней кошки, а не того зверя, который режет в предгорьях овечьи стада. Даже темно-рыжий огонь волос и тот уютный, как пламя очага. Только глаза портят картину: желтые, немигающие, как у настоящего хищника. И мало что выражающие, чем ставят в тупик послов дружественных стран, поскольку прочитать в них мысли королевы не удается никому.

Все-таки, собиралась Ее Величество на прием: шелк платья — нежно-розовый, а по нему затейливым узором рассыпаны крупины кораллов. Тяжеленький наряд верно получается…

— Как вы осмелились обнажить оружие в пределах королевской резиденции?

Ай умница! Никогда не скажет «моей резиденции», уважая волю горожан, некогда наделивших властью ее прапрапра-какую-то-там-бабку. Вот за это Антреа и любит своих королев. За долгую память.

— У меня были на то основания.

— Лучше вам, в самом деле, иметь таковые, dan. Вы отдаете себе отчет в содеянном?

— Как всегда, Ваше Величество.

Желтые глаза щурятся.

— Ваше «как всегда» означает все или ничего?

— Выбирайте на свой вкус.

— Выберу, — обещает Руала. — А до тех пор вы будете содержаться под стражей.

— И долго продлится мое ожидание вашего решения?

На полных губах появляется ехидная улыбка:

— Как всегда.

— Отлично, — кланяюсь, с поправкой на корсет, поэтому выходит излишне сухо. — Я не тороплюсь. Более того, я и сам не покину место заключения, пока…

Какое бы условие поставить? Реальное, но невыполнимое? Взгляд пробегает по толпе придворных, задерживаясь на красном сукне камзола Дагерта, на предплечье которого медленно, но верно расплывается темное пятно.

— Пока вот этот dan не принесет мне свои искренние извинения!

Одиннадцатый день месяца Первых Гроз

Переменчивая Ка-Йи переходит в созвездие Ма-Дейн и получает сразу две привязанности: пять и треть румба с Солнцем и румб с третью с Лучником.

Правило дня: «Если судьба дарит поддержку, знай, что она, прежде всего, поддерживает самое себя».

«Лоция звездных рек» напоминает:

«Это самый сильный день из всего лунного странствия. Все желания и стремления стремятся к воплощению, но сила их напора может быть как благой, так и разрушительной. Мало быть осторожным и внимательным в деле: важнее доводить все до завершения и быть готовым к неожиданным поворотам судьбы. Главная задача дня — укротить свою гордыню, повиноваться зову судьбы к делам и людям, принять все, как достойное тебя и предназначенное тебе.

Пять и треть румба Ка-Йи с Солнцем — это очень сильная привязанность, дарящая победоносное шествие долга и воли человека. Главное, идти туда, где ты можешь выполнить свой долг».

Лагро, королевская тюрьма,

начало ночной вахты

Скинуть камзол, вытащить заправленную в штаны рубашку, ослабить шнуровку корсета. Упасть на койку, блаженно расслабляя уставшие мышцы. Дернуться, приподнимаясь на локтях навстречу двери, пропускающей в камеру Вига, успевшего набросить на плечи верхнюю часть форменного мундира.

— У тебя на редкость довольное лицо. Подозрительно довольное.

— Это все, что тебя удивляет?

Ре-амитер вздохнул, присаживаясь рядом со мной.

— Нет. И я жду объяснений. Подробных. Изложенных письменно, в трех копиях.

— Не сейчас!

— Только не говори, что у тебя времени в обрез, и ты уже уходишь, — съязвил Виг и осекся, получив в ответ мой согласный кивок:

— Именно.

— Что?

— Ухожу.

— Э, нет, так не пойдет! Отсюда тебя выпустят лишь по получении приказа, подписанного лично Ее Величеством…

— Или благодаря попустительству охраны. Меня вполне устроит второе.

Вигер нахмурился, строго-строго.

— Ты что-то затеял, да? Учти, мне твое настроение не нравится.

— Представляешь, мне тоже!

Я счел пятиминутный отдых достаточным, сел и начал стаскивать сапоги. Ра-Кен на протяжении нескольких вдохов наблюдал за мной, но когда подошел черед штанов, решил уточнить:

— Собираешься лечь спать?

— Голышом? В этой сырости? Я не настолько безумен.

— Но тогда зачем…

Я ласково посмотрел в серые глаза.

— У меня, как ты правильно заметил, очень мало времени. Возможно, оно уже истекло, но я буду надеяться на лучшее, пока худшее не постучалось в дом.

Словно в подтверждение сказанного, дверь камеры снова распахнулась, и наше общество мигом увеличилось в полтора раза.

Олден сгрузил объемистую сумку на пол и, узрев мое надругательство над своими методами лечения, гневно упер руки в бока:

— Кто тебе позволил, а? Я же просил, хоть одни сутки потерпеть!

— Не утомляй, радость моя! Верну назад, только дай отдышаться… Все принес?

— Все, — буркнул рыжий маг. — И не смей отказываться от своих слов, как ты вечно любишь это делать!

— Не откажусь, не бойся.

В эту минуту и несколько сотен следующих я готов был пообещать все, что угодно и кому угодно. Разве какие-то личные мелочи имеют значение, если на чаши весов брошена безопасность целого города? Моего города.

Вигер молча смотрел, как я переодеваюсь в доставленную Олли смену одежды — нечто среднее между костюмом портового рабочего и моряка, то бишь, совершенно не поддающееся определению, туго заплетаю косу, смазываю ее маслом, от которого волосы мигом становятся темными, и повязываю на голову выцветшую косынку. Ре-амитер не проронил ни слова, даже когда под широкой накидкой спряталась абордажная шпага, но как только я сделал шаг к двери, преградил мне путь:

— Только через…

— Твой труп? Я расположен сегодня к душегубству, не сомневайся!

— Через пару слов, — поправил Виг, не удостоив вниманием шутку.

— Что ты хочешь услышать?

— К чему этот маскарад? И к чему было устраивать пьяную драку во дворце? Хотел попасть в тюрьму?

Мне некогда, так некогда, что могу свернуть горы, если они вздумают мне помешать… Горы, да. Но вот одного-единственного человека — нет. Ра-Кен заслуживает того, чтобы получить ответ. Что ж, потрачу немножко времени: обида Вига, тем более, имеющего полное право быть в курсе, стоит половины моей жизни сегодняшней ночью.

— Именно. Кстати, я смотрелся достаточно выпивши?

Серые глаза хитро щурятся:

— Признаться, я думал, ты, в самом деле, того… Теперь вижу, что нет. Играл?

— Чуть-чуть. Но если убедил тебя, все прочие, должно быть, не испытывают ни малейшего сомнения.

— Согласен. Но какую цель ты преследовал?

— Мне нужна свобода, Виг.

Непонимающий взгляд:

— Свобода?

— Да, такая малость!

— И чтобы стать свободным, ты позволил заключить себя под стражу?

Теперь он ехидничает. Ох, не ко времени это, не ко времени!

— Что тебе поручил Каллас? Ну-ка, вспоминай!

Сталь глаз проясняется от внезапной догадки.

— Вспомнил? То-то! Опека и охрана сковывает меня сильнее цепей!

— Но если учесть, что ты остался сразу без двоих…

— Сейчас это неважно. Да и… Телохранители не помогут, Виг, поверь. Я обзавелся врагом, от оружия которого нет защиты.

— Безумец?

— И еще какой! Женщина, способная говорить с водой.

— Как ты?

— Как я.

Вигер куснул губу.

— Могу чем-то помочь?

— Только одним: не мешай. Разве что…

Внимательное и выжидательное:

— Да?

— Олли, конечно, договорился с Ежом, чей десяток сейчас на дежурстве, но будет надежнее, если и ты внесешь свой вклад в общее дело.

— Позаботиться о молчании?

Улыбаюсь:

— Экий ты понятливый… Все, пора!

Охранник у двери выпустил нас по первому требованию. Собственно, мне почудилось, будто створка начала двигаться еще до того, как Олден постучал костяшками пальцев по доскам.

Тюремный коридор заканчивался караульной, в которой у весело потрескивающего очага коротали время трое — коренастый крепыш, отзывающийся на кличку Еж (которой его наградили не только за коротко стриженые и торчащие наподобие иголок лесного зверька волосы, а и за способность мгновенно «ощетиниваться» сталью), и двое из его десятка. Близко с этими парнями я знаком не был, а вот с командиром их встречался, когда помогал Городской страже в расследованиях.

Еж, не отрывая взгляда от стаканчика, в котором сидящий напротив солдат перекатывал кости, буркнул в мою сторону:

— Договорено до конца вахты. Вы уж не опаздывайте, dan.

— Не опоздаю. Олли, уплати вперед.

— Но, Рэйден…

Маг хотел было возразить, что доверять деньги игрокам еще до завершения дела — смерти подобно, но я твердо опустил подбородок, а Вигер, которого от караульных скрывала моя спина, добавил:

— Уплати. Я сам прослежу, чтобы каждая монета была отработана.

Голос Ра-Кена был знаком охранникам тюрьмы едва ли не лучше, чем свой собственный, и Еж поспешил вскочить на ноги, вытягиваясь струной:

— Dan ре-амитер, не извольте беспокоиться: мы…

— Вольно, — разрешил Виг небрежно-равнодушным тоном, которым обычно общался с подчиненными, и тут же подмигнул: — Пожалуй, посижу тут, с вами немного. Примете в игру?

— Только мы в долг не играем, — хитро осклабился Еж.

— Я тоже, — не менее лукаво улыбнулся Ра-Кен, глядя на кучку монет, высыпанную Олденом на стол.

— Вижу, всем вам есть, чем занять ночь? Тогда разрешите откланяться. Нет, Олли, ты тоже останешься здесь!

— Рэйден, это может быть…

— Опасно? Да. Поэтому сиди и не рыпайся. Я вернусь к рассвету. Если повезет.

— А если…

Не знаю, кто из двоих, маг или ре-амитер это сказали, потому что слова прозвучали слишком тихо и за моей спиной. Но ответить следовало, одним-единственным образом:

— Я вернусь. Безо всяких «если».

Антреа, Ожерелье, Южный тупик

второй час ночной вахты

Шаг должен быть размеренным, таким же, как и дыхание, иначе устану раньше, чем доберусь до первой из намеченных целей. Можно было, конечно, попрыгать по городу «заячьими тропками» [45], но это означало бы сообщить всем магам в округе, что некто куда-то очень спешит, а так же жизненно, как время, мне необходима секретность. Собственно, именно из-за нее, клятой, и пришлось разыгрывать дурацкое представление перед придворными. Надеюсь, королева недолго будет дуть на меня свои прекрасные губы… А впрочем, пусть дует: если не управлюсь до начала утренней вахты, можно будет уже никуда не торопиться.

А вот какие мысли одолевали и сейчас одолевают Наис, я бы не отказался узнать. Чтобы быть готовым. К чему? К крушению надежд. Она не могла распознать мою «игру»: слишком много сил и стараний было приложено, чтобы оставлять лазейку для воображения, слишком велик был риск оказаться раскрытым. Боюсь, вместе с затуманиванием башки Дагерта, я «надышал» и на супругу. Хорошо, если так: тогда ее вспышку можно отнести на мою попытку (удачную, надо признать) заговоритьчужое сознание. Конечно, заговора было чуточку, парень взвился бы и без подхлестывания со стороны, но лучше перебдеть, чем недобдеть. Возможно, я перебдел больше, чем рассчитывал. А, подумаю потом! Сейчас мне нужен свободный от посторонних размышлений ум…

Крыльцо одноэтажного домика под черепичной крышей, матово поблескивающей в отсветах «ночников» [46], уже час как зажженных на улице, хоть и не выглядело покосившимся, но на поверку оказалось скрипучим донельзя: еще один способ обезопасить себя от неожиданного визита незваных гостей. Хорошо, что эта часть Ожерелья — улицы, обегающей по периметру весь порт, не слишком густо населена, иначе прахом бы пошли мои усилия оставаться незамеченным. Знал бы раньше, стучался бы в окно, а теперь не остается ничего иного, как взяться за дверной молоток и обозначить свое присутствие не только предательским скрипом, а и требовательным стуком.

— Что угодно? — спросили из дома.

— Побеседовать с daneke Тьюлис. О черной чайке.

Кодовое название неотложного дела государственной важности известно всем без исключения офицерам и Городской, и Морской, и Береговой стражи, и уж, разумеется, дама, присматривающая за таможенными складами, не могла остаться в неведении относительно пернатых и изменения их цвета в зависимости от серьезности происходящего. Прошуршал засов, и дверь открылась, но в темных сенях невозможно было разглядеть ни зги, только расслышать дыхание.

— Рэйден Ра-Гро не причинит вам вреда, daneke, можете опустить оружие.

Ненавижу говорить о себе в третьем лице, но как еще можно одновременно представиться и попросить женщину успокоиться?

— Сам dan Ра-Гро навестил скромную смотрительницу забытых вещей? Что ж, извольте пройти в дом: разговаривать на улице не с руки ни вам, ни мне.

Я принял любезное приглашение и, под характерный деревянный стук, перемежающийся со звуком шагов, проследовал за хозяйкой, в комнату, очевидно, служившую гостевой.

— Присаживайтесь, покуда я согрею медовухи. Вы ведь не откажетесь выпить кружку-другую с одинокой женщиной?

Конечно, не откажусь. Потому что daneke Тьюлис, на самом деле, одинока. Некогда она была грозой морских разбойников и брала на абордаж вражеские суда наравне с мужчинами, но полоса неудач, завершившихся потерей ноги, развеяла вместе с утренним туманом все мечты на получение высокого чина, и блестящий офицер довольствовалась теперь службой в тылах Береговой стражи, чем, как можно догадаться, была крайне недовольна.

— Вот, берите.

Глиняные бока приятно грели пальцы, но я пригубил лишь из вежливости и сразу же поставил кружку обратно на стол.

— Что так? Не понравилось? Меду мало?

— Благодарствую за угощение, daneke, но у меня есть к вам несколько вопросов, требующих скорейшего ответа. Простите, если мое нетерпение оскорбляет вас, но…

Тьюлис забавно повела из стороны в сторону острым носом и хмыкнула:

— Кому рассказать, что сам Рэйден Ра-Гро пришел ко мне среди ночи, да еще извинялся за нетерпение, завидовать ведь будут… Смертной завистью!

— Расскажите, — разрешил я. — Пусть завидуют. И присочинить можете все, что душе угодно, не обижусь. Только помогите!

— За такое позволение костьми лягу! — Пообещала таможенница и тут же прогнала с лица улыбку. — Так что вас привело?

Я выложил на стол веер.

— Вот это.

Тьюлис взяла смертоносную игрушку в руки, раскрыла, повертела, поцокала языком и положила обратно.

— Знакомо?

— Я знаю, для чего такие штуки используются, dan. Но именно эта вещичка… Нет, не попадалась на глаза.

— По складу не проходила? В списках запрещенных к ввозу и изъятых товаров?

Женщина отрицательно качнула головой.

— Уверены?

— Такая диковинка и чтобы проскользнула мимо меня? Нет, dan Ра-Гро, тому оболтусу, который попытался бы ее ввезти, я бы уши собственноручно оборвала!

— Это еще почему?

Тьюлис наклонилась над столом, подметая плохо отполированную деревянную поверхность длинными черными прядями, выбившимися из растрепавшейся со сна косы:

— Потому что подлая штука! Потому что убивают ей исподтишка, в спину, а не в честном бою!

— Ей пользуются женщины?

— Кто сможет поднять, тот и пользуется, хоть женщина, хоть ребенок: главное, взвести, а уж выстрелить особых сил не требуется.

Женщина. Или ребенок. Или женщина-ребенок… Кусочки мозаики складываются друг с другом.

— Вы видели его в действии?

— Не доводилось, — вздохнула таможенница. — Мне прежний смотритель складов рассказывал, когда хозяйство передавал. Даже рисовал, как все устроено. Мне тогда тягостно было, dan Ра-Гро, вот старый Квентис и пытался меня развлечь, как умел. Много он рассказывал… И, как сейчас вижу, все в памяти сохранилось.

— Это чудесное качество, daneke, помнить услышанное. Смею ли я надеяться, что вы вспомните кое-что еще?

Тускло-голубые глаза взглянули на меня чуть настороженно, но прятавшаяся в них тревога была вызвана вовсе не догадками относительно содержания следующего вопроса: Тьюлись боялась меня разочаровать отсутствием ответа — это читалось в каждой бисеринке пота над верхней губой женщины.

— Что же я должна припомнить?

— Некоторое время назад… Не могу предположить, сколько именно, к сожалению: может, месяц, может больше… Кто-нибудь пытался, скажем, склонить офицеров, приглядывающих за складом, к нарушению правил?

— Продать что-то со склада?

— Возможно. Скажем, некто совершенно точно знал, что предназначенный для него товар будет изъят, и просил поспособствовать. Было такое?

Женщина задумалась, скрестив руки на груди.

— Сейчас, когда вы спросили… Пожалуй, было. Раньше всякие проныры частенько мзду за помощь сулили, да я давно своих парней отучила гнаться за выгодой, так что, признаться, и сама удивилась, когда Кори доложил, так, мол, и так, подбивает ко мне клинья один, скользкий, как угорь, аж противно. И разузнал ведь о всех долгах, да о больной матери… Много монет сулил. А надо было всего лишь какую-то мелочь со склада «законному владельцу» будет возвратить, когда на таможне изымут.

— И что Кори?

— А ничего. Мне рассказал. И дал этому угрю от ворот поворот. Я сначала хотела «городским» сообщить, а потом подумала: что буду зря людей беспокоить? Такие по штуке в месяц, нет-нет, да явятся.

Все-таки не удерживаюсь и спрашиваю:

— И всем вы… «от ворот поворот» даете?

Тьюлис щурится, внимательно изучая мое лицо, чтобы понять, как ответить: отшутиться или быть откровенной. Наконец, поступает правильно и выбирает второе:

— Не всем. Бывают случаи, когда помогаю.

Молча киваю, стараясь сохранять спокойствие, хотя больше всего хочется улыбнуться.

— Вы сами видели… «угря»?

— Да, сподобилась.

— Как он выглядит?

— А никак. Скверный человечишка. Видно, как первый раз в поклоне согнулся, так и привык с кривой спиной ходить. Скользкий такой, глазки бегают. И ладони все время платком обтирает.

Опасения подтверждаются. То есть, это уже не опасения, а установленная угроза. Подтвержденная фактами. Можно отправляться дальше, но перед уходом…

— Скажите, мог веер попасть в город через «вольных возчиков»? Как сейчас с запрещенным товаром, строго присматривают?

Женщина пожала плечами:

— Мог, конечно. Уж вы-то знаете: хоть ххага мимо таможни протащат, если за него полновесным золотом платят!

— Спасибо за помощь.

Я встал и двинулся к выходу, а уже у самого порога обернулся:

— Можете всем рассказать, что вас домогался Рэйден Ра-Гро. Самыми непотребными способами.

Она рассмеялась, шутливо погрозив пальцем:

— Ох, и проказник вы, светлый dan… Расскажу уж, коли не против. Вот только…

— Что-то еще?

По смуглому от въевшегося загара лице пробежала тревожная тень:

— Кажется мне, будто что-то я все же забыла. Что-то о веере этом проклятущем, и важное ведь… Нет, не вспоминается.

— Не страшно. Вы и так сильно мне помогли. Доброй ночи, daneke!

— И вам доброй… Только, наверное, не ночи надо желать, а охоты, верно, dan?

Вместо ответа я подмигнул и толкнул створку двери.

Антреа, квартал Костяных Клинков,

третий час ночной вахты

Что имеется в наличии? Преступление. Совершённое? Да. Но с другой стороны, если рассматривать первоначальный замысел, можно считать его несовершённым. В самом деле, жертва задумывалась другая, больше отвечающая планам убийцы, нежели мой «панцирь».

Зачем кому-то понадобилось уменьшить поголовье Навигаторов, ума не приложу. Что характерно, умысливший злодейство, ума тоже прикладывал не шибко, а исполнитель этого полезного качества был лишен вовсе. Ввиду полного, непререкаемого и в точности установленного безумия. Пользоваться услугами безумца в Антрее — разве это не признание хаоса, царящего в голове? Очень похоже. Само собой напрашивается, можно сказать, но я не приучен хвататься за первую из спасительных соломинок. А если взглянуть с другой кочки, той, что повыше?

Злоумышленник, несомненно, знал о способности нанятого им убийцы к заговариваниюводы. Но вот откуда? Насколько мне известно, все попытки изучить влияние «лунного серебра» на людские души за пределами Антреи и долины Лавуолы потерпели неудачу, потому что воды реки, проходя по скальным каналам, утрачивают свои губительные свойства, становясь самыми обычными и на вид, и на вкус, и на последствия. Поэтому предполагать, будто какой-то книгочей, вознамерившийся поверить теорию практикой, ставил опыты в своей лаборатории и определил из сотен, а может, и тысяч людей того единственного, который, глотнув порченой воды, мигом пробудит свой дар ото сна… Глупо. Нет, действовали наверняка. И убийцу готовили заранее: ни в жизнь не поверю, что без долгих и нудных объяснений она смогла, едва прочувствовав влияние «серебра», разом научиться туманить чужие умы. По себе знаю, эта наука требует усвоения на протяжении не то что недель, а целых лет. К тому же, вспоминая, как девица сиганула с галереи и бодро сбежала, могу утверждать: готовили не только теоретически.

Итак, убийца был тщательно выбран, подготовлен, доставлен на место. Но голыми руками человека убить не очень-то просто, особенно если нет полной уверенности в действенности магических штучек. Следовательно, требуется какое никакое, а оружие. Желательно, предельно простое в использовании и могущее сойти за предмет домашнего обихода или прочую безделушку из тех, что любят таскать с собой дамы. Логично? А то! Нечто, не привлекающее лишнего внимания. Веер? Прекрасный выбор! Начиная с середины весны уважающая себя daneke не расстается с опахалом, поэтому ни у кого не вызовет подозрений небольшая, яркая и милая вещица. Но в Антрее таких не делают, значит, нужно ввозить. Вопрос: как?

Таможенный досмотр не пропускает в город подобные штуки безнаказанно, тут Тьюлис целиком и полностью права: оружие, буде оно явное или скрытое, обязательно описывается, и заверенная опись сдается в Городскую стражу, чтобы отбить у владельца охоту воспользоваться ввезенным по назначению. Для украшения дома, подарка или тому подобного — пожалуйста, на здоровье! Хотя и даритель, и одаренный все равно ставятся на учет в ведомстве ре-амитера. Во избежание. А этого злоумышленник допустить не мог, и дураку ясно. Какой смысл совершать убийство оружием, о котором известно всем? Никакого.

Провезти веер в город надо без лишних глаз и ушей. Через таможенный склад не удалось, хотя, судя по словам смотрительницы, неизвестный мне пока что злодей не упускал из вида и такую возможность. Не получилось? Значит, обратился к другим способам совершения невозможного. Например, к «вольным возчикам». Есть, правда, еще один канал, по которому вещица могла проникнуть в город, но пока остерегусь принимать его в расчет: очень уж неприятные выводы воспоследуют. Буду думать о хорошем. Пока могу…

Двор Вольного Извоза примыкал своими тылами к линии портовых укреплений, но, по уверениям стражи с той и другой стороны, никакими ходами с территорией самого порта связан не был. Как же! Хороша сказка, да только правдой от этого не становится, верно? Можно палец давать на отсечение, есть ходы, сколько угодно. Как иначе доставлять запрещенный товар от причальных пирсов за оцепление, минуя досмотр? Скорее всего, имеется что-то вроде «блуждающих тропок», постоянно меняющих свой рисунок, оставляя неизменным лишь место схода. Но если у «возчиков» появился такой умелый маг, остается им только позавидовать и от души похлопать в ладоши. Впрочем, пусть Вигер разбирается с контрабандой внутри Антреи, а Хеллен — в порту. Мне все равно. Приставят к делу, тогда и попробую навести порядок. Если попросят. Если очень хорошо попросят.

— Тебе чего? — вопросил обладатель гнусной физиономии, появившейся в дыре дверного окошечка.

Я посчитал нужным внести поправку:

— Не «чего», а «кого».

Физиономия не оценила моего стремления к точности и переспросила еще менее любезно:

— Чего-чего?

Может быть, он глухой? Тогда рискую пустить ночь псу под хвост.

— Хозяин во Дворе?

— А тебе-то что?

— Да поговорить хочу.

— С Хозяином?

— С ним самым.

— Пошел прочь!

Вот так всегда: если стараешься вести себя, как подобает благовоспитанному кавалеру, нарываешься в лучшем случае на отказ, в худшем… На что-то вроде отказа, но куда более обидное.

Я вздохнул, позволил дурно пахнущему дыханию привратника, вылетевшему из его рта вместе со словами, скользнуть по волоскам на щеке и негромко заметил вслед закрывающемуся окошечку:

— Я-то пойду, а вот тебе никуда уйти не удастся, когда Хозяин узнает, сколько берешь с гулящих девиц за пропуск во Двор.

Дверца остановилась, а потом пустилась в обратный путь.

— Кто проболтался? Алис? Или Кун, стерва рыжая? Ну, я до нее доберусь…

— Приятель, мне совершенно все равно, как ты будешь решать свои дела с девочками: прости, тороплюсь.

И я сделал вид, что собираюсь уходить, но не успел сделать и двух шагов, как услышал за спиной скрип двери и испуганно-ворчливое:

— Заходи уж. Только не трепи языком, ладно?

— Как скажешь.

Протискиваюсь мимо привратника, не на шутку обеспокоенного замаячившим впереди шансом проститься с развеселой и сравнительно беззаботной жизнью.

Кому-то может показаться странным, но «вольные возчики» не приветствуют в своей твердыне присутствие посторонних, пусть даже служащих для увеселения. Хранят секреты, и это вполне разумно: как бы ни была предана и понятлива девица, согревающая постель, рано или поздно о чем-нибудь проболтается, в разговоре со своим подружками, а то и с первыми встречными, но приветливыми и охотно развешивающими уши горожанками. Кто-то проболтается, кто-то услышит краем уха, кто-то запомнит и донесет, кто-то сложит все в кучку. Петелька за петелькой — и свяжется сеть, в которой запутаются все. Нужно только уметь слушать и вязать…

Ночью Двор Вольного Извоза выглядел совсем не так, как другие, добропорядочные Дворы: жизнь в нем кипела и бурлила. Не припомню, чтобы в порту в последние дни швартовались поставленные под подозрение суда… Значит, появились новые пособники «возчиков». Надо будет намекнуть Ра-Вану на усиление внимания.

Конечно, в лабиринт коридоров меня никто не пустит: не имею должного доверия. Придется общаться с Хозяином прямо на дворе. Ловлю за ухо первого попавшегося мальчишку и ласково шепчу:

— Ну-ка, малыш, сбегай и скажи старшему «возчику», что с ним желает говорить Рэйден Ра-Гро. Живо!

Паренек срывается с места, как молния, и, в полном соответствии с привычками природы, спустя несколько вдохов гремит гром. Правда, в моем случае, гром «наоборот»: наступает мертвенная тишина, и я чувствую обратившиеся на меня взгляды. Со всех сторон. А потом люди начинают расступаться, медленно и осторожно, словно это может помочь уберечься от напасти. Какой? И мне хотелось бы знать…

— И о чем же со мной желает говорить сам Рэйден Ра-Гро, Страж Антреи?

Ехидный до невозможности голос, медово-сладкий и такой же тягучий: кажется, что звуки вязнут в нем, сливаясь в единую мелодию. Любопытно, он со своими подчиненными тоже всегда так разговаривает? У меня бы сил не хватило «петь» каждую фразу. Да и желания бы не нашлось.

Надо было мне раньше познакомиться с хозяином Двора Вольного Извоза, ой надо было! Тогда не стоял бы, чувствуя, как левая бровь пытается взобраться на лоб, как единственная из черт лица, не справившаяся с удивлением. Да, много есть чудес в подлунном мире, но такое чудо… Уж слишком.

Фигура тонкая, змеиная, и впечатление только усиливается плавными движениями, да колышущимися складками длинной, почти до пят, домашней рубашки из тонкого сумрачно-лилового шелка, зачем-то отороченной пушистым, на взгляд, совершенно невесомым мехом. Застежка — всего на одной пуговице, расположенной примерно на уровне треугольника смыкания ребер, поэтому над ней видна совершенно безволосая грудь с гладкой, молочно-белой кожей, а под ней — пупок, потому что пояс штанов бесстыдно занижен. М-да, в таком виде не ходят даже портовые шлюхи… Опасаются, что успех будет чрезмерным. Но этот красавчик, видно, за себя не боится, иначе одевался бы скромнее.

С трудом удерживаюсь, чтобы не начать разглядывать нечто, претендующее на звание «обуви»: какие-то ремешки, пряжечки, блесточки… Мрак. Впрочем, наверху блеска тоже хоть отбавляй: золотая цепь из массивных плетеных звеньев на шее, россыпь перстней на изящных пальцах, таких же белых, как и другая, доступная обозрению кожа, а черные, как ночь, волосы крыльями спускаются только по скулам, сзади же заколоты шпилькой, размерам и стоимости которой позавидовали бы некоторые придворные дамы. А вот чему позавидовали бы все daneke королевского двора разом, так это безупречным чертам лица, кажущегося удивительно юным, несмотря на обилие краски. Я бы поверил, что вышедший мне навстречу парень молод, если бы не волна ароматов, в которых среди духов и притираний спряталась истина. Нет, он вовсе не юнец, наивный и невинный. Он — игрок, готовый начать партию с любым противником. А готов ли к этому я?

— О делах, dan. Исключительно о делах.

— О, как это скучно! — Протянул Хозяин, разочарованно опуская ресницы. — Всегда и всюду дела… Нет, чтобы предложить какую-нибудь потеху.

— У вас мало развлечений?

— Вы даже не представляете, насколько мало… Совсем чуть-чуть, — напомаженные губу сложились в умильную трубочку. — И вы туда же. В такой поздний час и с делами! Нехорошо, dan Ра-Гро. Прежде чем просить об услуге хозяев дома, им обычно преподносят дар. Вы чтите обычаи?

Подозреваю, в какую сторону клонится беседа, и ничего не имею против:

— Чту.

— Значит, не откажетесь потешить меня и моих домочадцев… чем-нибудь?

— Например?

Он сделал вид, что задумался, и несколько раз постучал указательным пальцем левой руки по нижней губе, позволяя полюбоваться ярко накрашенным ногтем.

— Лично мне это не доставляет удовольствия, но присутствующие здесь парни любят развлечения погрубее… Как насчет поединка?

Пробую пошутить, заодно избавляюсь от неподходящего варианта:

— На кулачках?

Хозяин обиженно щурится:

— На палочках.

— И после поединка я смогу получить аудиенцию?

— Смотря, чем он закончится.

Какие хитрющие и в то же время невинные глаза! Подвох есть, не может не быть, но его истинное значение не известно даже жеманному шутнику. Просто мы оба понимаем: игра не будет честной. Но вот насколько? И все же, мне не из чего выбирать:

— Согласен.

Довольный кивок. «Возчики» освобождают место для поединка. Я снимаю накидку, прислоняю к стене шпагу, так пока и не покидавшую ножен, и сообщаю:

— Трогать не советую.

Судя по настороженности взглядов, предупреждение принято. Мне бросают посох: палка, немногим ниже меня ростом, довольно увесистая. Отполирована многими сотнями прикосновений — заноз не ожидается, и то радость. Перекладываю «палочку» из одной руки в другую. М-да, тяжеловата, придется держать обеими. Ну, где же мой противник? Хм, хм, хм. Так вот, в чем подвох. За такие шутки бьют, и бьют больно. До смерти бьют: в руках верзилы, вышедшего к другому краю «арены», блеснули лезвия абордажных топоров.

А до шпаги-то мне уже и не добраться: за спиной сомкнулись ряды зрителей. Хорошие топоры, и держит мужик их тоже хорошо, ухватисто. Мастер, значит? Сейчас посмотрим, какой ты мастер…

Он атаковал без подготовки и отмашки, знаменующей начало поединка, но о правилах во Дворе никто не заботился, а я и так знал, в какой момент нужно сделать шаг назад, чтобы не оказаться под ударом, потому что каждая капелька пота на коже противника служила мне осведомителем.

Позволяю себе только трижды отступить: ровно столько времени требуется, чтобы приноровиться к ритму движения верзилы, а потом, во время следующей атаки, остаюсь стоять на месте. Противник если и удивляется, то не успевает сообразить, что удивлен, и бьет правым топором. Закрываюсь от удара, но, не подставляя посох под острую кромку лезвия, что было бы сущим самоубийством, а останавливаю движение оружия, ловя его под бородкой.

Надо отдать должное верзиле: почувствовав блок, он не попытался высвободится, а перехватил левый топор и ударил граненым зубом обуха. Мне в бок. Точнее, туда, где только что был мой бок: я извернулся, делая шаг в сторону, пропустил удар и, когда лезвие пронеслось мимо, подцепил свободным концом посоха вторую бородку. Все, дело сделано: оружие поймано, остается только грязный, запрещенный во всех дуэльных кодексах удар в промежность, и мой противник, охнув, на некоторое время перестает представлять собой угрозу.

— Достаточно? Или повторить?

Не знаю, что еще удумал бы Хозяин Двора, но из-за спин не дождавшихся потехи «возчиков» прозвучало спокойное, несколько насмешливое:

— Ни к чему это, светлый dan: так всех бойцов хороших из строя выведете смеха ради. А некоторым потешникам нужно бы научиться раскидывать мозгами, раз уж до правления допущены.

Брюнет капризно закатил глаза к небу, а тот же голос продолжил:

— Не откажетесь войти в дом, dan Ра-Гро? Мой сын был не очень-то любезен, потому придется мне побыть здешним хозяином.

Живой коридор, мигом образовавшийся из «возчиков» вел к крыльцу, на котором стоял… давешний торговец рыбой.

Антреа, квартал Костяных Клинков,

четвертый час ночной вахты

— Что предпочтете: вино, эль, воду с ледника, авак?

— Сейчас и здесь — ответы на вопросы.

Я пристроил шпагу на коленях, мысленно поблагодарив богов, которые до настоящего часа не заставляли ее покидать ножны, а заодно вознес мольбу, чтобы все так и оставалось до истечения ночи.

Мой рыночный знакомец (оказавшийся прежним Хозяином Двора, несколько лет назад передавшим бразды правления единственному сыну) хмыкнул:

— А вы разборчивы, светлый dan… Что ж, извольте спрашивать, а я уж постараюсь ублажить ваше любопытство.

Спрашивать… Кому-то это действо может показаться простым и не стоящим долгой подготовки, но я знаю совершенно точно: прежде, чем задать вопрос, нужно представить себе, какой ответ получишь. Собственно, если представил, иногда отпадает необходимость спрашивать, что бережет силы и время собеседников. Вот и мне, по вдумчивому размышлению, было известно все. Почти все факты, на основании которых я обязан предпринять и осуществить строго определенные действия. А прочее… Оно, как правильно заметил беловолосый Ликкет, годится только для ублажения такой несносной черты характера, как любопытство.

— Начнем с главного: вам знакома эта вещь?

Многострадальный веер, путешествующий со мной этой ночью по всему городу, подставил свои шелковые бока яркому свету масляных ламп.

Ювис, нынешний Хозяин Двора Вольного Извоза, оживился:

— Ой, какая прелесть! Можно взглянуть поближе?

— Не трогай, — отец легонько шлепнул сына по жадно растопырившимся пальцам.

Меня семейные выяснения отношений интересовали мало:

— Итак?

— Нет.

— Уверены?

— Вполне.

— И никто из подчиненных вам…

Ликкер смешливо прищурился:

— Если «возчик» утаивает от Хозяина хоть что-то, он перестает быть «возчиком».

— Разумеется, против своей воли?

— Законы есть для всего, dan Ра-Гро. И пока они выполняются, мир не падает в пропасть.

Это верно. И насколько знаю, при «сумеречных» дворах законы куда суровее, чем при дворе королевском. Да и следят за их исполнением строже и внимательнее… Значит, «возчики» ни при чем. Не могу сказать, что сильно обрадовался, но все же задышал спокойнее: если бы Двор оказался втянут в происходящие события, это означало бы крах всего, создаваемого веками. Но есть еще одна вещь, будоражащая мое любопытство:

— Как тогда вы объясните свое участие в незаконном провозе живого «товара»?

Морщины на загорелом лице пожилого мужчины стали немного заметнее, но не от напряжения, а от лукавой улыбки:

— Вам нужно знать причину, или просто желаете меня обвинить?

— Положим, второе я могу сделать и без вашего содействия… Простите великодушно, но мне не кажется, что dan с вашим прошлым и настоящим вот так, под влиянием каприза вдруг ударится в контрабанду. Вы ведь ушли на покой? Или я ошибаюсь?

— Вы правы, светлый dan: я давненько уже отошел от дел и тихо рыбачу себе и внукам на радость… Но заказчик-то этого не знал!

Ехидство довольного самим собой человека заставило меня взглянуть на прежнего Хозяина внимательнее. Нет, я не ринулся его читать, упаси меня боги! Я просто сопоставил впечатления, прошлые и нынешние. Ведь тогда, на рынке он ничуть не удивился, увидев меня, словно ожидал моего прибытия. И не просто ожидал, а надеялся и верил, что я приду… Вот как? Занятно.

— Вы нарочно взяли этот заказ. С какой целью?

— Поверите вы или нет, dan Ра-Гро, но я люблю город, в котором живу, и не хочу видеть, как его стены рушатся в угоду чьим-то корыстным или безумным замыслам. Когда я услышал, что какой-то богач предлагает много денег за то, чтобы тайно провезти в Антрею чужака… Я очень редко испытываю страх, dan. Крайне редко. Но в этот раз испугался, потому что если идти прямиком через таможню для человека опасно, лучше, чтобы он и вовсе никуда не прошел.

— И потому вы собственноручно занялись этим делом? Чтобы все получилось наверняка?

Ликкер недовольно качнул головой, словно всегда считал меня более понятливым парнем, а только что выяснил обратное:

— Отказался бы я, согласился бы кто-то другой, и дети все равно попали бы в Антрею, но мало кто узнал бы об их существовании, а так я мог быть уверен: знают. Те, кому положено это знать.

— Неужели? Я вовсе не должен был оказаться на рынке рано поутру. Собственно, я вообще рыбу обычно сам не покупаю… Думаю, вам это известно. Известно ведь?

Ни подтверждения, ни отрицания, зато в глазах беловолосого «возчика»-ветерана появились странные огоньки, чем-то напомнившие мне покойного Баллига. Ох, только бы не… И все же, оно самое, будь проклят день моего появления на свет!

Ликкер степенно приподнял подбородок, становясь похожим на генерала, принимающего парад, и торжественно, что никак не вязалось с его прежним улыбчиво-простецким тоном, объявил:

— Я знаю только одно, но знаю ясно и твердо, светлый dan: когда Антрее грозит опасность, она призывает своего Стража. Куда бы то ни было. И Страж приходит.

Так. Доплыли. Остается надеяться, что он не бухнется мне в ноги и не продолжит вещать «могильным гласом» ярмарочной пророчицы. Одно и то же, всегда и всюду. Нет, приятно, конечно, когда в тебя верят, но хотелось бы и самому хоть чуть-чуть проникнуться этой верой, иначе… С ума сойдешь.

Хорошо еще, молодой Хозяин, вроде бы, не так сильно увлечен городскими легендами. Или…

Глаза Ювиса азартно загорелись:

— Скажите, dan Ра-Гро, а вы, на самом деле, можете узнать о человеке все с одного взгляда?

Буркаю:

— Правда.

Не совсем с одного и не только взгляда, но в общем и целом, именно так и действую. Объяснять подробнее нет ни малейшего желания, да и кому это нужно? Мне? Ни в малейшей степени. Собеседникам? Еще меньше.

— А вы можете…

— Хотите предложить себя в качестве описываемого предмета? Я не показываю фокусы, dan. К тому же…

Краем глаза ловлю некоторое замешательство, скользнувшее по лицу Ликкера. Отец не прочь узнать что-то из секретов сына, но не решается прямо попросить меня об услуге? Кажется, знаю, какой именно секрет его интересует. Так и быть, пойду на поводу у восторженных зрителей:

— Не нужно прибегать к магии, когда все и так ясно.

Со стороны старшего следует осторожный вопрос:

— Что ясно, светлый dan?

— Ваш сын — молодой человек, нормальный во всех отношениях.

Кажется, отец облегченно выдохнул. А вот сын не угомонился:

— Как вы это поняли? Потому что сами…

Ну вот, стоит воспользоваться не даром, а простыми наблюдениями из жизни, как тебя заподазривают во всех бесстыдствах, какие только можно придумать. Парень посчитал меня «любителем мужского общества», потому что сам таковым вовсе не являлся — и в моих глазах, и по собственному разумению. В чем-то он прав… Нет, не в отношении моих склонностей и привязанностей: свояк свояка видит издалека, и это правило верно для всех сторон жизни. Просто… Самозабвенное притворство, не переходящее в полное и окончательное принятие роли, обычно имеет серьезные причины. У меня такие причины имелись. У Ювиса, насколько могу судить, тоже. А один актер всегда узнает другого, не так ли?

Подмигиваю:

— Потому что сам люблю иногда поиграть в игры.

Вижу в светлых глазах полное понимание и согласие. А вот папочка «чуда» пока не успокоен окончательно, о чем и заявляет:

— Dan Ра-Гро, не смею просить вас о большем, но…

— Вам нужно быть откровеннее друг с другом. И постараться понять, что у каждого из вас есть свои предпочтения. В любом деле. Вы ведь не спрашивали, готов сын принять уготованную ему судьбу, верно? Не спрашивали. И что? Получили отпор. Так зачем огорчаться и удивляться? Лучше сесть за стол и поговорить: слово за слово, и наводится переправа от берега к берегу… Попробуете?

Ликкер помолчал, взирая на меня с еще более странным просветлением в глазах, потом благодарно кивнул:

— Грех пропускать мимо ушей мудрый совет… Вы, dan Ра-Гро, сын своего отца, и это значит, что город в надежных руках.

Невольно подаюсь вперед:

— Вы близко его знали?

— Не слишком: кто он и кто я… Но как-то раз мне удалось остаться в живых только благодаря его вмешательству. Именно тогда я и понял, как опасны повредившиеся умом.

— Отец спас вас от безумца?

— Да. И сделал это, зная, кого спасает.

— Разве важно, кого защищать?

«Возчик» помрачнел, вспоминая:

— Для него не было разницы. Для его охраны — была. Они в один голос просили позволить безумцу завершить начатое. Мол, станет на свете меньше мерзавцем, да еще чужими руками, и всем будет хорошо.

— Отец не стал их слушать, да?

— О нет, выслушал. Внимательно. А потом сказал: «Пусть «городские» заботятся о преступниках и честных людях. Мое дело, чтобы жили и те, и другие».

Да, па мог так сказать. Холодно и спокойно, чеканя каждое слово. Или наоборот, мягко, ласково, обволакивая голосом, как плащом. Неважно, каким тоном были произнесены эти слова: они шли из самого сердца. И я многое отдал бы, чтобы услышать их в тот миг и в той ситуации… И хотел бы посмотреть на вытянувшиеся лица телохранителей, конечно же!

А Ликкер вздохнул, заканчивая свою речь:

— Тогда я и пообещал самому себе, что сделаю все возможное, но не доставлю Стражу большего труда, чем уже назначенный ему от рождения.

— Вы хороший человек, вот и все, что могу сказать.

— Я трусливый человек, dan Ра-Гро. И молюсь всем богам, чтобы мой сын не столкнулся с кем-то из безумцев!

— Я смогу себя защитить, — возразил Ювис и обратился ко мне: — Они ведь опасны лишь тем, что прячут свое безумие, верно?

— Верно, но не совсем. Теперь уже не совсем.

Беловолосый подобрался в кресле:

— Что вы хотите сказать?

— Девочка, которая попала в Антрею вашими стараниями, много опаснее, чем прочие, подвергшиеся «водяному безумию», потому что… Дарит его другим.

— Что?! Но ведь это…

— Невозможно? Отнюдь, и я недавно в этом убедился. Правда, это «безумие» быстро проходит, но и оно способно натворить бед. Больших бед.

— И как оно…

— Возникает? При встрече. От нескольких слов, порывом ветра перенесенных с ее губ к вам.

Ювис мотнул головой, и шелковистые пряди взметнулись настоящими крыльями:

— Не понимаю.

— Что ж… Попробую показать. Вы не против?

— На… мне?

Парень испугался? Тем лучше. Для меня и моих первых опытов в управлении свободным сознанием.

— Предлагаете папочку? Я бы с радостью, да только что проку в старом, дряхлом от прожитых лет и пережитых страданий теле? Ведь безумие предпочитает селиться в телах спелых и сочных, как созревший, но еще не готовый упасть на землю плод. Оно проникает внутрь с лучами рассветного солнца, с каплями росы, перебравшимися с мокрой травы на плащ, с дыханием моря, соленым и свежим, долетевшим на крыльях легкого ветерка, да по дороге прихватившего с собой терпкий аромат цветущих садов…

Так, замечательно: дышим часто-часто, строго попадая в ритм набухшей на виске жилки. Кровь — вот самая удобная вещь для заговаривания. Во-первых, потому что жидкая. Во-вторых…

— Оно приходит поутру жизни, в самый спокойный час, в час, когда кисея счастья лежит на глазах и не позволяет разглядеть, что творится под ногами. Оно приходит и остается, семенами зарываясь в почву нашей души, впитывая дожди наших обид и нежась в обжигающем жаре наших разочарований…

Черты лица заметно расслабляются, значит, парень уже готов для восприятия моих приказов. Вот только что бы такое ему приказать?

— Оно ждет своего часа, прорастая и цепким плющом обвиваясь вокруг сознания. Оно вонзает в плоть наших сердец когти отравленных шипов, затмевая наши взгляды взлелеянными кошмарами. Оно душит надежды и прахом рассыпает мечты, и мы начинаем искать оружие для борьбы с нежданным врагом…

Правая рука Ювиса, подрагивая, медленно поднимается вверх, к прядям, сколотым в причудливый узел.

— Мы ищем, а тот, кто ищет, непременно находит, находим и мы, находим медленно или быстро, первое или последнее, но остановиться нет уже никакой возможности, и мы следуем зову своего врага, захватившего душу…

Пальцы смыкаются на длинном теле шпильки, тянут ее прочь из волос. Прическа рассыпается.

— Следуем, потому что не в силах больше томиться в плену, потому что еще видим меркнущий свет избавления от мук, и пока он не погас в кромешной тьме подступающих к границам сердца страданий, мы помышляем о борьбе…

Острие вызолоченной безделушки приближается к полуобнаженной груди, нехотя, но верно. Вот оно уже почти коснулось…

— Но когда проходят все отмеренные сроки… Мы пьем за упокой ушедших без нас!

Резкая смена тона и ритма заставила Ювиса пошатнуться, и шпилька царапнула-таки гладкую кожу, но к счастью, не до крови, оставив только беловатый след. Молодой человек растерянно посмотрел на собственные руки:

— Что произошло? Зачем…

Пришлось сделать над собой еще одно усилие и полностью разорвать связь с чужим сознанием, возвращая ощущения и воспоминания их законному владельцу.

Ювис вздрогнул, взъерошил волосы, освобожденные от оков прически, и… Восторженно присвистнул:

— Ну ничего себе! Вы такое умеете… Это же…

Спешу закончить его мысль по своему усмотрению:

— Жуткая морока и головная боль, а не то, что вам показалось!

— И та, о которой вы говорили… Она тоже так может?

— Примерно. Подозреваю, однако, что ей все удается еще легче, чем мне, поэтому… Надеюсь, теперь вы осознали всю опасность происходящего?

— О да!

Молодой Хозяин кивнул, но так и не смог изгнать из взгляда детскую радость встречи с волшебством, пусть и смертельно опасным. Мне бы его наивность!

— Dan Ликкер, кто обращался к вам с заказом? Можете описать его внешность, потому что вряд ли он представлялся полным именем?

— Разумеется, имена вовсе не упоминались. Человек средних лет, довольно тщедушный, привыкший к услужению настолько, что при каждом удобном случае старается корчить из себя хозяина. Сильно потеет и все время вытирает руки обо что придется.

— Спасибо, достаточно. Ваше описание совпадает с уже имеющимися. Пожалуй, у меня больше не осталось вопросов, требующих немедленного разрешения… Откланяюсь, если позволите: есть еще одно небольшое, но совершенно неотложное дело. Да, был бы признателен, если бы вы потрудились описать свое развлечение с контрабандой на бумаге и прислать мне. Обещаю, что кроме меня с ним никто более не ознакомится!

— Как пожелаете, dan Ра-Гро.

Отец и сын встали и поклонились, с удивительным единодушием и в движениях, и в выражениях лиц. А когда я уже вышел за стены Двора, меня окликнул Ювис.

Посреди ночи, на плохо освещенной и пустынной улице его присутствие было таким же неуместным, как и мое, но почему-то в тот момент показалось мне правильным и необходимым. И все же я не смог удержаться от ворчливого:

— Ну?

— Простите, что отниму немного времени, dan. Я… Если наши отцы, без клятв и обещаний, вместе заботились о городе, почему бы и нам…

Вежливость сама по себе хороша, но в некоторых моментах может быть поистине убийственной. Если позволить парню растечься в светской беседе, до утра я со своими проблемами не управлюсь:

— Хотите что-то предложить?

Строгий и конкретный вопрос мгновенно настроил Ювиса на деловой лад:

— Да. Но не знаю, согласитесь ли вы.

— И не узнаете, пока не предложите… Итак?

— Как насчет моей службы?

— То есть?

— В меру сил и возможностей, конечно. Если вам что-то понадобится… Что-то, чем я смогу помочь… Пообещайте, что обратитесь сразу!

Вот оно как… Не ожидал. Не рассчитывал. Приятно, ххаг меня задери, получать подарки! Даже такие, которые придется отрабатывать в поте лица.

— Спасибо.

— Обещаете?

— Обещаю. Но… ведь сделка не становится сделкой, пока каждая из сторон не внесет свой вклад. Чего вы ждете от меня?

— Того, что вы и так делаете, dan Ра-Гро. Сегодня, наверное, первый раз в жизни я увидел своего отца другим человеком и увидел, благодаря вам. А еще мне кажется, что ваше участие если и не помирило нас, то предложило подружиться. Там, где дружба, там ведь не бывает войны, верно? И значит, вы и в самом деле, Страж Антреи, если поддерживаете мир не только в ее пределах, но и в людских сердцах… Если понадобится, вы знаете, что и как!

Солдатский салют в исполнении Ювиса выглядел вовсе не смешно, как можно было бы предположить, а необыкновенно трогательно, и я, чтобы справиться с чувствами, улучившими момент взбрыкнуть и рвануться в разные стороны, скоренько направился прочь от Двора.

Шелест шагов раздвоился, указывая на то, что Хонк покинул свое излюбленное прибежище в тенях и присоединился ко мне. В обычное время такое поведение было телохранителю строжайше запрещено, однако наступившая и движущаяся к середине ночная вахта обычной называться не могла. Ни под каким соусом.

До угла дома мы шли молча, потом, повернув на узкую улочку, Хонк спросил:

— Цель установлена?

— Да.

Молчание еще на два десятка шагов.

— Риск?

— Не просчитывается.

— Но тогда…

— Ты не будешь участвовать.

— Dan Рэйден, это против правил.

— Я — сам себе правило, и ты великолепно это знаешь.

Угрюмое сопение, показное до неприличия.

— Хонк, я не сомневаюсь в твоих способностях и всем прочем. Ни капли не сомневаюсь. Но как бы ты ни был умел и отважен, с этим врагом тебе не справиться.

— Если вам не нужен мой меч, dan Рэйден, я могу…

— Хочешь занять место Баллига? Нет, не выйдет.

— Это ненамного сложнее, чем…

— Дело не в сложности. Ты не сможешь меня закрыть, вот и все.

Обиженно-настороженное:

— Вы так уверены?

— Да.

— Но почему?

— Тебе ничего не показалось странным в тот раз, когда появилась девица? Рассеянность, растерянность, головокружение: что-то похожее чувствовалось?

Хонк ответил не сразу, а когда открыл рот, я услышал то, что и должен был услышать:

— Да. Какая-то тяжесть в голове, прямо как перед бурей.

— А бури-то и не случилось, верно? Но мозги поплыли…Теперь понимаешь?

Конечно, понимает. Только смириться не желает:

— Пусть я не смогу полностью исполнить свой долг, но несколько вдохов…

— Не получится ни одного.

— Ну, хоть один миг!

— Нет, Хонк, не надо. Я уже потерял Баллига и отпустил Кириан. У меня остался только ты, на все случаи. Когда и с тобой случится беда, представь, в каком положении я окажусь, если понадобится защита? Нет уж, на остаток ночи освобождаю тебя от службы: иди, пропусти кружечку другую чего-нибудь горячительного, найди красотку на свой вкус и наслаждайся жизнью! А утро… Оно умнее вечера, там и поглядим.

— Это приказ?

— Считай, да.

— Я могу ему не подчиниться?

— Можешь. Но твое неподчинение — мой смертный приговор. Желаешь, чтобы я умер? Тогда убей меня сам. Сейчас.

Я остановился и развернулся к Хонку.

— Сможешь?

Невыразительное и в лучшие времена лицо телохранителя совсем окаменело: мужчину можно брать вместо статуи для украшения королевского сада. Правда, красота сомнительная, но зато неподвижная в той мере, в какой и полагается.

— Ну же, не заставляй меня ждать!

Он и в самом деле обнажил оружие. Хороший такой меч, не слишком длинный, чтобы мешаться в узких проходах, слегка изогнутый, с заточкой по одной стороне лезвия по всей длине, а по второй — на ладонь: удобно чиркать противника по горлу. Сталь довольно тусклая, покрытая узором наподобие змеиной чешуи, говорят, одна из лучших ковок во всех Четырех Шемах, прочная и гибкая.

Поднимается. Ближе. Еще ближе. Серая полоса ложится мне на плечо, острой кромкой прильнув к шее над воротником.

Недовольное ежусь:

— И в чем причина промедления? Не хватает уверенности на один удар? Я был о тебе лучшего мнения.

Касание становится плотнее. Ох, чувствую, кожа уже порезана, иначе откуда взяться этому легкому жжению?

— Значит, я должен подчиниться или… Убить? По собственному выбору? А кто поручится, что вы не играете мной сейчас, как куклой? Ведь вы можете это делать.

— Мое слово тебя не убедит? Знаю, что не убедит. Тогда давай сделаем по-другому: я выну из тебя «змейку», и ты будешь волен поступать, как пожелаешь, потому что подчинения уже не будет. Согласен?

Пауза, во время которой почти натурально начинаю дрожать. От нетерпения и от легкого сомнения в правильности своих действий. Конечно, Хонку неизвестны мои вновь опробованные умения, не требующие подручных средств, но смог ли он обмануться? Иной раз даже тупой и ничему не ученый человек оказывается находчивее и проницательнее любого мудреца. Так вот и мой телохранитель: с одной стороны уверен, что я могу управлять его действиями только с помощью «змейки», а с другой стороны, подвергшись влиянию убийцы, он не может не предполагать, что возможны иные способы подчинения. Сейчас как выберет…

Меч с тихим шипением спрятался в ножнах.

— Что сие означает?

— Вы не самый благородный и не самый добрый человек, dan Рэйден. Между нами говоря, вовсе не добрый… Только и до злого вам далеко, как бы ни прикидывались. Так что, останемся при своих: вы делайте то, что задумали, а я буду исполнять приказы. Со всем полагающимся рвением и тщанием.

Хонк закутался в плащ и сделал шаг навстречу тени, в которой намеревался, по обыкновению, укрыться от чьих бы то ни было взглядов, но задержался, чтобы ответить на мой вопрос:

— Скажи, только не лукавь: почему ты не захотел расставаться со «змейкой»?

С сухих губ сорвался смешок:

— Все бы вам в душу лезть, dan… Испугался. Потому и не захотел.

— Испугался?

— Я хорошо запомнил те мгновения, dan Рэйден. Слишком хорошо, чтобы не придавать им значения. И лучше всего помню, как чужая воля хотела заполучить и меня, и всех прочих. Чужая, темная и недобрая. Вот вы, как бы ни злились и ни пакостничали, всегда действовали честно: драться, так драться, а не бить исподтишка. Потому что для вас главное — быть на равных. А тут… Не знаю, что это за человек, но для него мы всего лишь грязь под ногами, даже не враги: он прошел бы по нам и лишь брезгливо сморщился… Мне стало страшно еще тогда. Наверное, и Баллиг, и Кири почувствовали то же самое, потому что потом, когда через туман пробился ваш крик, мы… спешили так, как никогда раньше. Потому что поняли, какова свобода на самом деле.

Антреа, Медный квартал,

пятый час ночной вахты

Всю дорогу до дома купца по имени Сойнер, который либо осознанно, либо случайно принял участие в событиях, поставивших под угрозу безопасность всего города и каждого из его жителей в отдельности, я старался избавиться от вредных размышлений. Можно сказать, гнал их взашей, но они возвращались снова и снова, нагло тычась лобастыми мордами мне под коленки, норовя сбить с ног в лучших традициях Микиса.

Хонк оказался обладателем не только недюжинного ума (который раньше трудно было в нем предположить ввиду крайней молчаливости и вечного равнодушия), но и строгих понятий о долгах и платежах по ним. А еще выяснилось, что мой телохранитель такой же живой человек, как и я, потому что способен бояться, и не каких-то непонятных вещей вроде смерти, которую боятся все подряд, а простой и почти осязаемой опасности потерять свободу. Надо же… А я-то считал, что мои охранники тяготятся службой! Обманщики. Да они, получается, держатся за нее руками и ногами, потому что, служа мне, могут не волноваться о том, что останутся сами собой. Впору возгордиться и надуть щеки… Так и поступлю, но попозже. После беседы, обещающей стать интересной.

Пятна факелов начинали тонуть в мутной пелене сгущающегося тумана. Вот так всегда: изумрудная гладь за день хорошенько нагревается и насыщает воздух водой, а ночи пока еще по-весеннему свежи, и вся влага, воспарившая к небу, возвращается обратно, в морские просторы. Разумеется, если только прохлада не застала ее висящей над сушей.

Дом, утративший в объятиях тумана все свое очарование и мигом постаревший и обрюзгший, на этот раз был неприветлив и застегнут на все пуговицы. То бишь, ставни и на первом, и на втором этаже оказались закрытыми. Что-то в этом роде ожидалось… Но это не преграда, а так, досадная задержка, не более. Прорвемся.

Признаться, наглухо закрытые окна меня порадовали: будь они распахнуты, вот тогда стоило обеспокоиться. А сейчас больше чем уверен: необходимая мне персона где-то внутри, прячется во чреве каменных стен. Осталась сущая малость: войти и найти. Приступим к исполнению плана по пунктам?

Деревянный массив входной двери покрыт несколькими слоями лака, но в той части где его при стуке касалось кольцо, гладкая поверхность нарушена царапинами и сколами. Разумеется, их подмазывают и подкрашивают, но прежней целостности уже нет, и это то, что мне нужно. Царапаю ногтем, рыхля древесные волокна, открывающие свою память висящим в воздухе капелькам влаги. Мне довольно и недавнего прошлого: нет нужды погружаться глубже, чем прошедший месяц… Та-а-а-а-ак. Ясненько-понятненько. Сто против одного, обычные посетители так себя не вели.

Для надежности сверяюсь еще с парой-тройкой ощущений, задержавшихся в деревянном хранилище, и отстукиваю дверным кольцом затейливый мотив. Стучу тихонько, чтобы не перебудить округу, но уверенно, будто всю жизнь только этим и занимался.

Проходит целая минута, за которую я успеваю передумать много разных мыслей, в том числе и такую: что, если ошибся и лишь зря потратил время, направляясь сюда? Но сомнения рассеиваются, а ожидания вознаграждаются поворотом ключа в замке и шуршанием открывающегося засова. Уже некогда виденная низенькая фигура появляется на пороге. Служка торопливо обшаривает взглядом улицу, убеждаясь, что кроме моей персоны никто больше не претендует на проникновение в дом, пропускает меня внутрь, даже не удосужившись рассмотреть повнимательнее, снова возится с запорами, что-то бурча себе под нос, потом поворачивается, спрашивая:

— Господин решил, как надо поступить? Время еще есть, но оно не будет…

Наконец-то видит мое лицо и осекается, позволяя мне закончить:

— Длиться вечно? Не будет. Потому что оно уже закончилось.

И вот тут я совершил одну из ошибок, не заслуживающих прощения и не поддающихся исправлению. Служка, помедлив не более вдоха, бросился на меня с чем-то коротким, но, несомненно, стальным и острым в руках. Мне бы уклониться, отпрыгнуть, обезоружить, но за последние часы смертельно устав от необходимости изворачиваться, храня чужие жизни, я только и был способен, что поставить на пути противника шпагу, заранее освобожденную от ножен.

Служка наткнулся на клинок, охнул, но остановился не сразу, пропуская еще несколько дюймов стали в собственный живот. Я дернул шпагу назад, но он схватился за лезвие голыми руками и снова потянул к себе. Из-под скрючившихся вокруг клинка пальцев брызнула кровь, прямо на паркет, и без того скользкий. А хватка не ослабевала, и в пролившейся алой жидкости явственно ощущалась чужая воля. Воля, которая и на Пороге не отпускает своего раба.

Ждать смерти служки и потом пытаться разжать его руки, когда мышцы обмякнут, я не мог. Потому что на верху лестницы мне уже готовили торжественную встречу.

Она стояла, окруженная цветами лилий, медленно увядающих в вазах на каждой ступеньке. Тоненькая и хрупкая, не похожая на наемного убийцу, и все же, прибывшая сеять вокруг себя смерти.

Полупрозрачная рубашка, поверх которой накинут длинный камзол: наверное, кого-то из мужчин, живущих в доме. Светлые волосы рассыпаны по плечам в том милом беспорядке, который всегда кажется удивительно уютным. Бледность чуть припухшего, словно со сна, лица, почти кричит о беззащитности и невинности. И только в черных, как ночь, глазах, горит огонь, выдающий всю правду о своей владелице.

— Пришел, все-таки.

Голос стал каркающе-хриплым, совсем больным. И есть ведь, от чего: если за прошедшие дни девица вынуждена была подчинять себе много людей, ее силы почти на исходе. Что, несомненно, на руку безумию, стремящемуся захватить сознание. Еще немного, и борьба прекратится… Но вот когда это произойдет? Сегодня? Завтра? Хорошо бы, прямо сейчас, чтобы долго не ждать.

— После приглашения, которое ты оставила, не мог не прийти.

— Приглашение? — Полукружья бровей чуть сдвигаются. — А, тот верзила, который поймал все «лепестки»… Он ведь быстро умер, да? Знаю, что быстро. Жаль, лучше б помучился.

Пропускаю злобную насмешку мимо ушей:

— Я хочу поговорить с тобой.

— Только поговорить? Скажи еще, что не желаешь моей смерти… Желаешь ведь, вижу! Да мне и видеть не надо, довольно послушать, как стучит твое сердце… Не боишься, что вырвется из клетки?

Хочешь поймать меня в ту же ловушку, что я ловил Ювиса? Нет, сладкая моя, ничего у тебя не получится, по одной простой причине: ты приучена говорить, а я — слушать. И себя умею слышать куда лучше и полнее, чем всех остальных. Сердце слишком часто бьется? Это поправимо. Твоя беда в другом: ты чувствуешь следствие, но не можешь понять, откуда оно взялось. Думаешь, все идет от ненависти к тебе? Ошибаешься: я позволял себе ненавидеть всего несколько минут, отпуская чувства на свободу. А потом они вернулись ко мне, переплавившиеся из руды в крепкую сталь. Я не бегу от переживаний, сладкая моя, напротив, зову их к себе в гости по каждому выдающемуся случаю, дурному или хорошему. Потому что если мне не будет понятна боль собственной души, не смогу усыплять боль душ чужих.

Служка упал, как только я отпустил рукоять шпаги. Упал и тут же затих, шагнув за Порог. Делаю шаг к лестнице, а девица продолжает насмешничать, думая, что капкан захлопнулся:

— Правильно, зачем нужны какие-то железки? Ты же хочешь сделать это руками, чувствуя тепло моей кожи… Сжать пальцы на шее, на моей тонкой, слабой шее… Сдавить и чувствовать, как утекает моя жизнь, капля за каплей…

Еще шаг. Я уже у подножия лестницы и ставлю ногу на первую ступеньку. Мне бы подойти поближе, хоть чуточку, тогда и поговорим. По-настоящему. По-моему.

А она торжествует, уверенная в своих силах:

— Ты будешь давить все сильнее и сильнее… Ты должен быть сильным, потому что ты — мужчина. А я покорюсь твоей силе, потому что я — женщина… Мужчина… Женщина… Между нами нет ничего, но, соединившись, мы станем всем… Ты хочешь соединиться со мной? Ты — хочешь!..

Следовало бы догадаться, куда именно она повернет тропинку своего заговора. Логично. Разумно. Эффективно. Прошло бы в девяноста девяти случаях из ста, но только не со мной. Потому что если я и хочу с кем-то «соединиться», то вовсе не с этой самодовольной дурой, до сих пор не понимающей: на тех, кто способен говорить с водой, чужие уловки не действуют никогда, только — свои.

И все же, она почувствовала. Каким-то звериным чутьем, но угадала и отшатнулась назад, закричав:

— Стой!

Наклонилась в заросли лилий, снова выпрямилась, поднимая к груди младенца. А, тот самый, вместе с которым она и прибыла в Антрею. И что дальше?

— Не подходи, или я убью его!

— Это меня не остановит.

— Лжешь!

— Отнюдь. На весах лежит жизнь целого города: что по сравнению с ней жизнь одного ребенка?

— Ты не сможешь этого допустить, ведь так? Не сможешь?

Вокруг шеи малыша обвился тонкий шнурок.

— Не сможешь!

Ох, сладкая моя, ну кто внушил тебе такую нелепую уверенность? Наверное, я сам, когда пропустил в город, пожалев еще тогда, на рынке. Что ж, моя вина, нужно заглаживать.

— Ты натворила много бед, но кое-что еще поддается исправлению. Успокойся, оставь в покое ребенка и поговори со мной. Совсем недолго: я только задам тебе несколько вопросов и…

— И потом убьешь меня? Или отдашь палачам и будешь наслаждаться моими страданиями?

Приходила в голову такая мысль, не буду отпираться. Но и признаваться погожу:

— Никаких палачей и никаких убийств. Мне нужны ответы, и только.

Возглас, похожий на всхлип:

— А потом?

— Твою судьбу будут решать другие.

— Почему не ты?

Или ошибаюсь, или в ее голосе слышится обида.

— Потому что не смогу быть справедлив.

— Но ведь ты решаешь, только ты! Мне же говорили…

Она спохватывается и проглатывает окончание фразы. Ну же, сладкая моя, борись! Еще чуточку, и я смогу тебе помочь, только не останавливайся на полпути, умоляю тебя!

И тут по телу служки, оставшемуся лежать где-то за моей спиной, в последний раз проходит судорога: я хоть и не вижу, но чувствую это по вновь разливающемуся в воздухе аромате свежепролитой крови, а девица… Как только запах добирается до ее ноздрей, глаза расширяются до предела, и становится ясно, что никакие они не черные, а зеленоватые, просто зрачок слишком крупный. И без того бледное лицо приобретает молочную белизну под стать лепесткам лилий, тонкие губы кривятся в улыбке, полной ненависти, а младенец падает куда-то под ноги, в складки рубашки, потому что убийце нужна свобода действий:

— Умри!

Но пока она тянется за спрятанным под камзолом оружием, время превращается в вязкий медовый сироп, и я успеваю не только воскресить в памяти сомнения Тьюлис (которая все никак не могла припомнить, что же такое нужно мне еще знать о боевых веерах), но и за доли мгновения до того, как начинается атака, делаю то, чему меня долго, с переменным успехом учили в юности. Договариваюсь с водой. Не заговариваю ее, не принуждаю, не приказываю… Просто договариваюсь. Ты — мне, я — тебе. Ты — защищаешь, я — помогаю вернуться в привычное состояние. Равный обмен? Равный. Но мне и самому следовало бы раньше догадаться: боевые веера — парное оружие…

Хрусть. Хрусть. Хрусть. Льдинки, быстро тающие на паркетных досочках. Стоило многих усилий объяснить воде, в каком именно месте она должна собраться, чтобы стать щитом, преграждающим путь смерти, прячущейся в шелковых тайниках веера. Будь оружие лучше смазано, у меня ничего бы не вышло: лед не смог бы осесть на скользком металле и сковать рычаги. Но у смазки ведь такой мерзкий запах, верно? Какая женщина допустит, чтобы от нее пахло не духами, а сталью и нутряным жиром? Никакая. Даже Кириан предпринимала поистине нечеловеческие усилия, чтобы оставаться женщиной, исполняя службу.

Поднимаюсь по лестнице, теперь уже никуда не торопясь. А зачем спешить? «Змейка», еще в самом начале разговора перебравшаяся с моего правого плеча в ладонь, вылетела из нее, когда веер попытался раскрыться, и, в отличие от стального оружия, не потерпела поражения, впившись разинутой пастью в ямку между хрупкими ключицами, и втянула серебристо-призрачное тело внутрь, озорно махнув исчезающим хвостом. А еще мигом позже, как только мой ручной зверик добрался до крупных кровеносных сосудов, девица вскрикнула и безвольной куклой осела вниз, потому что ее сознание потеряло почву под своими кривенькими ножками.

Полупридушенный младенец вполне себе жив, и если ощущения мне не изменяют, проживет еще не один десяток лет на этом свете, поэтому даже не буду сейчас его трогать: пусть справляется сам, благо сил у него предостаточно. Но ты, сладкая моя… Как же ты меня разочаровала. Впрочем, можно ли было требовать от тебя большего?

Присаживаюсь на корточки рядом с замершим телом. Камзол валяется в стороне, рубашка задралась, обнажая ноги почти до верха бедра. Маленький глупый птенчик, вообразивший себя орлом. Как грустно…

Грудная клетка движется, но очень неровно. Ничего удивительного, ведь сейчас телом управляет совершенно посторонний гость, конечно, имеющий некое представление о правилах поведения, но весьма и весьма туманное. Глаза закатились, и вряд ли способны что-то видеть в таком положении. Правда, мне это неважно. Мне нужно, чтобы со мной разговаривали, а не разглядывали.

— Ты слышишь меня?

— Слы… шу.

Да, речь будет замедленной, никуда не денешься: «змейка» хоть и способна управлять движениями мышц и связок, но делает это, как умеет, а не как требуется. И мои телохранители еще боятся, что я вознамерюсь их полностью контролировать! Кретины. Видели бы они, во что могут превратиться при полной передаче управления вовне.

— Пожалуйста, поговори со мной. Сможешь?

— Д… да.

— Откуда ты пришла?

— Ко… руджа.

— Ты родилась там?

Молчание, не требующее пояснения: «нет», значит, «нет».

— Тебя учили там?

— Д… да.

— Кто тебя учил?

— Разные… много. Потом… пр… пришла-а-а-а женщина… Она…

— Как выглядела? Кем была?

— Не… знаю. Лица… не открывала… Я только… чув…чувст… понимала, что — женщина…

— Она тоже чему-то учила тебя?

— Вла… деть.

— Долго?

— Год. Она… редко приходила. Никогда… не хвалила. И не ругала… Ей не было дела…

— Тебе велели убить Навигатора. Кто?

— Муж…чина. Не знаю, какой. Прятал… лицо.

— Почему ты согласилась?

Она вздрогнула всем телом, словно стремясь освободиться от чужой воли, но вовсе не для того, чтобы напасть или попытаться убежать. А потом окатила меня волной воспоминаний, и я пожалел, что умею читать…

Физической боли она не испытывала почти никогда, потому что ее не наказывали, а если наказывали, то очень редко. Не за что было наказывать. Не было в Корудже девочки послушнее, чем Алика, и ученицы усерднее. Потому изо всех выбрали именно ее, выбрали и увезли из города, в затерянное среди персиковых садов поместье, где прошли несколько лет, то летящих быстрее стрел, то казавшихся бесконечными, но навсегда отделивших детство от юности.

Учителя были требовательны и строги, однако никогда не спрашивали, о чем думает и чего желает сама Алика, только смотрели за тем, чтобы она прилежно учила уроки, и вздыхали, что девочка слишком слабенькая и плохо подходит для избранной цели. В чем заключалась цель, толком не знал никто. Кроме той самой женщины, однажды ступившей в пределы поместья.

Она была спокойна, как море под коркой льда, и столь же загадочна. Алике казалось, что госпоже не надо даже ни о чем спрашивать: тихий голос лишь приказывал или насмешливо укорял, и всякий раз удивительно точно угадывал состояние девочки, не оставляя без внимания ни сомнений, ни боязни, ни… робких мечтаний, зародившихся в юном сердце еще до приезда в поместье, когда она с подружками из приюта при храме бегала на ярмарку слушать бродячих сказителей.

Женщина знала об Алике все и даже больше, чем все. И сделала предложение, хотя могла просто приказать, но никакой приказ, пусть и подкрепленный страхом смерти или посулами злата, не смог бы заставить девочку сделать то, что она бросилась исполнять, живя обещанной надеждой.

Тихий голос не манил и не обольщал, оставаясь почти равнодушным, но это равнодушие было обманчивым, как угли, покрытые пеплом, что на вид совсем остыли, а стоит коснуться рукой, и обожжешься. Голос пообещал то, в чем девочка не могла знать смысл, но к чему тянулась, наверное, с момента своего рождения…

— Я только… хо… хотела быть… свободной…

— И ты свободна, сладкая моя. Свободна и вольна теперь уйти, куда пожелаешь… Прощай, малышка, и пусть дороги, по которым ты пройдешь, приведут тебя к твоей мечте.

«Змейка» вынырнула из открывшегося в последней попытке захватить воздух рта и скользнула в мой рукав, на ставшее уже привычным для себя место.

Хрупкое тело девицы скрутило судорогой вместе с хрипом и пеной, вскарабкавшейся на губы, но агония продолжалась совсем недолго. Вдох, другой, и рядом со мной лежало тело, навсегда простившееся с душой.

Я встал, разгибая слегка затекшие ноги, и спустился вниз, задумчиво проводя пальцами по лепесткам лилий, грустно повесивших головки бутонов. Разжал объятья, в которые служка заключил пронзившую его шпагу, вытер серебристое тело своей острозубой daneke, вернул гулену в ножны. Вышел из дома и аккуратно притворил за собой дверь. А потом посмотрел на небо, ахнул, заметив розовеющую полоску на востоке, и бегом припустил по улице, пугая ранних прохожих.

Лагро, королевская тюрьма,

окончание ночной вахты и первая треть утренней

Я влетел в караулку за полчаса до крайнего срока и был встречен укоризненными (и слегка туманными от принятого на грудь горячительного) взглядами, поэтому прямо с порога выпалил:

— Все понял, осознал, грешен, обещаю исправиться!

Пока игроки недоуменно переглядывались, добрался до облюбованной камеры, на последнем дыхании переоделся и рухнул на койку, закрывая глаза. Как и когда заходил Олден, не помню: провалился в короткий и тяжелый сон, но по пробуждении ни шпаги, ни вороха одежды, в которой я болтался по ночным улицам Антреи, в пределах камеры не наблюдалось. Зато имелся Вигер, терпеливо дожидающийся моего прибытия в осмысленное состояние.

— Который час?

— Еж только сменился.

— Отлично. Возьми его или каких-нибудь других толковых парней и посети дом торговца по имени Сойнер в Медном квартале.

— С целью?

— В доме имеется два трупа, мужчины и женщины. Женский нужно доставить в Приют и сдать с рук на руки Олдену. Мужской… Он меня мало интересует в нынешнем виде, так что оставляю на твое усмотрение. Единственное: разузнай, что сможешь, о личности покойного и его встречах за последние, скажем, полтора месяца. И прибраться нужно… Младенчика тоже куда-нибудь пристроишь. Все, свободен.

— Команди-и-и-и-ир… — ехидно протянул Виг.

Возможно, он добавил и еще несколько слов о моих достоинствах и недостатках, но я ничего не слышал: спал, спешно предоставляя растраченным почти до предела силам возможность поправиться.

Предложение караульного позавтракать было оставлено мной без внимания: несмотря на голод и усталость, больше всего на свете я нуждался в тишине и покое, поэтому пришлось притворяться спящим вплоть до самого возвращения Вигера, который, раскусив мою игру (и как только ухитряется?), отослал местных солдат подальше, оставив у двери камеры своих доверенных людей.

— Все сделал?

— Как было приказано, — Ра-Кен пододвинул к койке стул, присел на него, прислушался к надсадному скрипу, но счел предмет мебели достаточно крепким для своего веса. — Труп женщины увезли к тебе, труп мужчины пристроили в хранилище Городской стражи в качестве жертвы грабителей, хотя как раз за это по голове меня никто не погладит: только вчера отчитывался перед амитером об успешном поддержании порядка и безопасности улиц в ночное время… В доме прибрались. Вот что я тебе скажу, Рэй: в следующий раз обходись без такого количества крови, пожалуйста.

— Были проблемы?

— Были. Паркет у входной двери, знаешь ли, малость потоптанный, лакировка почти сошла, в результате остались подозрительные пятна, взглянув на которые даже человек с небогатой фантазией придумает невесть что.

— Как справились?

— Как-как… Вытравливали. Хорошо, у Ежа в десятке есть собственный магик, сил которого хватает на работу с деревом. Но труда вложили изрядно. Зачем ты беднягу так раскровенил?

Я попытался отрицательно мотнуть головой. В положении лежа проделать подобный фокус можно, но эффект получается совсем не желаемый. Пришлось сесть и повторить жест еще раз. Для пущей понятливости.

— Я вообще не собирался его убивать: он сам бросился на шпагу, к тому же, схватил ее руками и вогнал клинок еще глубже.

— Но для чего?

Пожимаю плечами:

— Кто знает? У меня не было времени выяснять его тайные мотивы.

Вигер хмыкнул и сменил тему:

— А вот девица показалась мне знакомой. Где я мог ее видеть?

— При задержании за незаконное проникновение в город.

— Хочешь сказать…

— Да, та самая, что встретилась мне на рынке.

— Странно… По твоим словам, она была безумна. Но ведь ты пропустил ее сам!

— Да.

— И как одно сочетается с другим?

— Прямо и плохо, Виг. Наверное, я сдал позиции, если не сумел сразу распознать в ней склонность к «водяному безумию». Если это правда, мне стоит подать в отставку, и чем раньше, тем лучше.

Ра-Кен нахмурился:

— С ума сошел!

— Хотелось бы сойти, но не получится.

— Рэй, ты меня пугаешь.

— Я пугаю сам себя, что гораздо хуже. Мне тошно, Виг, тошно, как никогда прежде.

— Но ведь все обошлось, верно? — Серые глаза ре-амитера наполнились мольбой. — Ты нашел и уничтожил врага. Все хорошо!

— Да, хорошо. Только Баллиг умер.

— Такое случается, Рэй, — Ладонь Вигера легла мне на плечо. — Никто не может уберечься от…

— Он умер из-за меня, понимаешь?

— Он был твоим телохранителем и знал, что рано или поздно нечто подобное может произойти.

— Он умер, потому что его тупой хозяин не смог вовремя распознать опасность!

Я почти выкрикнул эти слова, торопясь избавиться от невыносимого груза, будто, останься они при мне, не давали бы дышать. Мне надо было признаться. Не перед самим собой, а перед кем-то еще, кем-то, кто запомнит мои слова и будет напоминать, время от времени. Как бы я ни старался забыть.

Ра-Кен скорбно вздохнул:

— Не вини себя, Рэй. Во-первых, это не поможет. Во-вторых…

— Это правда, и от нее не спрячешься. Я сам убил Баллига. Своими руками. Своим легкомыслием и беспечностью.

— Но если ты хорошо это понимаешь, в будущем…

— Будущего не будет, Виг.

— О чем ты?

— Я не вправе рассчитывать на охрану собственной жизни, если не умею беречь чужую. Нет, надо сказать иначе: если допускаю гибель там, где ее можно избежать.

— Та-а-а-а-ак.

Ре-амитер откинулся на спинку стула, уже не обращая внимания на досадливый скрип рассохшейся мебели, и сурово скрестил руки на груди.

— Я хотел поговорить с тобой, как друг, но вижу, зря. Тогда давай вернемся к истокам и вспомним, что мое звание старше твоего, значит, мне по чину требовать от тебя, как младшего офицера, доклад по всей форме. Понятно с первого раза или повторить?

Я с тоской взглянул на Вига, но тот остался непреклонно-строгим.

— Понятно.

— Докладывайте, капитан!

Хм, с чего же начать? И что можно рассказать Ра-Кену, не выдавая деталей, возможно, имеющих прямое отношение ко всей истории, но вовсе не предназначенных для посторонних ушей?

— Суть происшедших событий состоит в том, что неизвестный злоумышленник подготовил и провел покушение на daneke Амиру. О причинах покушения мне ничего не известно, и высказывать предположения напрасно не буду. Но как свидетель, едва не ставший жертвой, заявляю, что для совершения преступления в Антрею была тайно ввезена женщина, расположенная к «водяному безумию». Несмотря на то, что мне довелось встретиться с ней в первые минуты пребывания в пределах города, я не смог выполнить свою работу должным образом, и будущая убийца получила свободный доступ в город, попав на попечение к некоему торговцу по имени Сойнер, судя по виду дома, человеку уважаемому и состоятельному. Возможно, я повторил бы досмотр, поскольку испытывал некоторые сомнения в отношении вновь прибывшей, связанные с моим… частичным несоответствием норме, но вечером того же дня в Приюте произошел пожар, во время которого мое здоровье было подорвано сильнее, чем это допускается для несения службы. Я отбыл в родовое поместье, чтобы восстановиться, и вернулся в город спустя два дня. Нанес визит Сойнеру, но имел удовольствие общаться только со служкой, уверившим меня, что купец находится за чертой города, и чужаки, отданные на его попечение, также отсутствуют в Антрее. При этом у меня появились основания подозревать купца в нечистоплотности помыслов.

— Какие именно основания?

— Его дом был засыпан лилиями.

— О!

Вигер понимающе кивнул, и я продолжил:

— Весь следующий день мне довелось сопровождать упомянутую daneke Амиру в ее передвижениях по городу. Вечером она прибыла в гостевой дом, где и произошло покушение, по ходу которого стало ясно, что убийца не просто безумен, но и обладает редкой способностью говорить с водой, чем пользуется для успешного влияния на других, полностью подчиняя их сознания своему. По непредвиденному стечению обстоятельств, я оказался на пути убийцы прежде, чем она достигла намеченной цели, но хотя жертва осталась жива, погиб один из моих телохранителей, а я сам получил ранения средней тяжести. Проведенное далее сопоставление фактов навело меня на мысль воспользоваться присутствием на Малом приеме Ее Величества для получения беспрепятственной возможности действовать, уверив всех присутствующих в бездействии. Опрос лиц, которых я полагал причастными к происходящим событиям, поддержал меня в правильности сделанных выводов и позволил найти и уничтожить врага. Такой отчет устроит вас, dan ре-амитер?

— Меня — вполне. Правда, думаю, перед Калласом ты будешь втрое, если не вчетверо откровеннее, — грустно улыбнулся Вигер.

— Я не могу сказать больше, извини.

— Я и не прошу БОЛЬШЕ, Рэй. Я прошу: будь честен с самим собой.

— Честнее не бывает.

— Бывает!

Ра-Кен ударил кулаком по столу.

— Ты уперся рогом в мысль, что Баллиг погиб из-за тебя. Так вот, послушай, что я скажу: забудь! Выкини из головы немедленно! Если ты не смог выявить опасность, то никто не смог бы, а видеть в каждом человек врага невозможно и не нужно, иначе, и правда, сойдешь с ума. Перестань думать так, Рэй! Как бы дорог тебе ни был Баллиг, он умер, и это нельзя исправить. Все: прошло, проехало, проплыло! Зачеркни, разорви и выброси. Ведь ты не повторишь ошибки?

Глаза Вигера оказались совсем рядом, когда он подался вперед.

— Не повторишь, верно?

Я не ответил, но наверное, мой взгляд был красноречивее слов, потому что ре-амитер разочарованно вздохнул и потер пальцами переносицу.

— Ладно, потом вернемся к этому разговору. Но знаешь… Ты здорово обвел вокруг пальца всех во дворце. И Наис хорошо тебе подыграла. За сколько времени ты ее предупредил, чтобы она успела подготовиться?

Я отвел глаза.

— Рэй?

Ххаг, ну зачем он полез в эти дебри?

— Рэй, ты… Не предупреждал?!

Да как бы я мог это сделать? Глупый вопрос.

— Она… не знает, что это было только представлением?

— Нет.

Вот и все, что я смог выдавить.

Вигер посмотрел на меня с ужасом:

— Ты понимаешь, что натворил? Ведь после всего Наис…

— Можно, я отдохну? Прошу, позволь мне побыть одному. Хорошо?

Ра-Кен поднялся на ноги и направился к двери, растерянно покачиваясь, а я снова растянулся на койке, отвернувшись к стене, чтобы не видеть лица друга, когда он, уже выходя, тихо заметил:

— Ну и дурак же ты.

Дурак, это верно. Самонадеянный и безответственный. Виг может сколько угодно утешать, но я останусь при своем мнении: Баллиг умер вместо меня и из-за меня. Положим, первое не противоречит условиям некогда заключенного договора, но второе… Простить невозможно, как немыслимо было допускать. Сама смерть — дело десятое, не имеющее особого значения в отличие от ее обстоятельств.

Я же чувствовал неладное! Пусть неясно, без подтверждений, но сомнения были. Да, в первый раз младенец спрятал от меня сладкий тлен спящего в крови девушки безумия. Но когда Виг второй раз устроил нашу встречу, почему я позорно сдался? Струсил? Нет. Тогда что? Растерялся? Звучит вернее, ведь в тот день она попыталась заговоритьменя, но сделала это неосознанно, без подготовки, почему я и посчитал ее чувства искренними. Они были таковыми, но усиленными до крайности, и это следовало заметить еще тогда. Заметить и постараться понять, в чем подвох. Но мне было скучно и неинтересно возиться со странностями, вроде бы не сулящими неприятностей… Кретин. За что и поплатился.

Впрочем, если бы я не поддался на попытку заговора, а точнее, не сделал бы вид, что попался, этой ночью она ударила бы без предупреждения, а не захотела бы поиграть, как кошка с мышкой. Не устроила бы игру — не дала бы мне времени на принятие решения. Так что моя первоначальная ошибка, повлекшая за собой гибель «панциря», как ни крути, принесла свои плоды. И все же, ее можно было не допускать!

Хотел кто-то убрать с дороги Навигатора? Да пожалуйста! Но почему в Антрее и почему руками безумца? Надо искать ответы на эти вопросы, и тогда станет ясно, КТО. А он, похоже, стоит очень и очень высоко, потому что если веера не были тайком проданы с таможенного склада и не были провезены «вольными возчиками», рождается неприятная истина: оружие попало в город в личных вещах кого-то из высших родов. Кстати, о веерах: я же совсем забыл…

На отчаянный стук в дверь отозвались не сразу, но в окошечке все же появилось скучающее лицо караульного.

— Ре-амитер уже покинул тюрьму?

— А я почем знаю?

— Немедленно догони его!

— Это еще зачем?

— Тебя не должно волновать, «зачем»! Быстро, я сказал!

Солдат, смекнувший, что есть шанс покуражиться, осклабился:

— Что это за порядки, если заключенный стражей командует?

— Если ты сейчас же не догонишь ре-амитера и не передашь ему всего одно слово «веер», я приложу все усилия, какие потребуются, но отправлю тебя в каменоломни глотать пыль. Не веришь? Тогда оставайся на месте.

Я спокойно вернулся на место и улегся, изображая царственное презрение не только лицом, но и позой. Кажется, караульному хватило для размышлений полминуты: спустя означенное время за дверью раздался быстро удаляющийся топот подбитых железными подковками сапог. А еще через пять минут Вигер снова стоял на пороге камеры.

— Что за игры, Рэй?

— Это не игры, к моему глубочайшему сожалению.

— Тогда какого…

Нетерпеливо вскакиваю:

— Куда ты дел веер?

Понимания во взгляде Ра-Кена не прибавилось:

— Какой еще веер?

— Красный, шелковый, с черной росписью. Помесь женской безделушки с арбалетом. Кто его взял?

— Да никто ничего не брал!

— Виг, вспомни, прошу точно тебя! Веер, лежал на полу рядом с лестницей, в лужице воды. Ну?

Ре-амитер сделал глубокий вдох. Выдохнул. А потом сказал всего несколько слов, от которых впору было заледенеть:

— Там не было никакого веера.

Наверное, меня качнуло, не знаю, но в следующий момент я осознал, что почти вишу на руках у Вига, вцепившегося в мои плечи.

— Рэй, что это значит?!

— Все плохо.

— Что плохо?!

— Присядь, ладно? И я присяду.

— Как хочешь… Только объяснись!

— Видишь ли… Ты спрашивал, почему я устроил представление во дворце. У меня были причины, но об одной я умолчал, хотя следовало бы назвать ее в первую очередь. Впрочем, тогда я еще не был совершенно уверен…

Вигер едва сдерживался, чтобы не залепить мне пощечину:

— Да в чем ты не был уверен?

— Мне нужно было убедить придворных, что какое-то время буду находиться под стражей, чтобы злоумышленник чувствовал себя спокойно.

— Злоумышленник? А придворные с какого ххага здесь приплетены?

— Покушение совершалось с помощью оружия, которое могло попасть в город только незаконным путем.

— И что? Есть же разные способы.

— Я проверил все возможные каналы. Веера не пропадали с таможенного склада и не ввозились контрабандно. А это значит…

Ра-Кен соображал ничуть не медленнее, а во многих случаях куда быстрее меня:

— Кто-то из знати?

— Сто против одного.

— Есть идеи?

— Ни одной. Прости, Виг.

Удивленные серые глаза:

— За что?

— Я должен был сказать сразу, хотя… Ничего бы не изменилось. Веер исчез, следовательно, кто-то заходил в дом Сойнера и видел, что произошло. И этот «кто-то» вряд ли был обыкновенным воришкой. Знатный злодей наверняка уже получил известие о провале своего плана и затаился… Эту партию я проиграл вчистую.

— Но игра еще не закончена!

Лицо Ра-Кена выразило ожесточенную готовность. К чему бы то ни было.

— Я сделаю все, что смогу, Рэй. Если тот мертвец имеет для тебя значение, дознаватели восстановят каждый его вдох, каждый шаг.

— Надеюсь, у тебя получится. Только, Виг…

— Да?

— Ты понимаешь, что расследование должно проводиться тихо?

— Кому ты говоришь? Все сделаем в лучшем виде! А ты постарайся отдохнуть, понял?

Отдохнуть, да уж… Теперь и в тюрьме невозможно чувствовать себя спокойно: злоумышленник знает, что орудие его замыслов погибло, а это могло произойти только в одном-единственном случае. При встрече со мной. Да еще этот клятый веер, со следами моих упражнений в водяной магии… Плохо, очень плохо. Я не просто выдал себя с головой, но еще открыл одну из своих сильных сторон. А преимущества легко превратить в уязвимые места, особенно при должном умении.

Двенадцатый день месяца Первых Гроз

Ка-Йи в созвездии Ма-Дейн в шести румбах от солнца

Правило дня: «Исполняя свою волю, помни, на все воля богов».

«Лоция звездных рек» указывает:

«Чистый день, день волшебства духа, день, когда божественные тайны и промыслы явно выходят наружу, надо лишь присмотреться и примерить их одежды на себя. День, когда события сваливаются в одну кучу, независимо от того, значимы они или нет. День, когда смешиваются долги перед родиной, друзьями, возлюбленными, семьей, и надо успеть откликнуться на каждое, каким бы горьким оно не было, правильно распорядиться каждым событием. Да, задачка для бога, не меньше. Но ты не бог, потому больше живи разумом, а не душой, и тогда судьба может подарить неожиданный выход на новый уровень.

Главное, не лениться и быть внутренне готовым к такому подарку».

Лагро, королевская тюрьма,

первая треть утренней вахты, завтрак

Со времени моего последнего посещения (правильнее было бы говорить «пребывания», но так я называю свидания с тюрьмой, затягивающиеся не менее чем на неделю) повар на тюремной кухне не сменился, а стало быть, не следовало удивляться находкам в подгорелой каше кусков костлявой рыбы. Я и не удивлялся — просто выудил их и разложил по краям миски. Конечно, рыбьи останки норовили сползти вниз, и приходилось время от времени возвращать их обратно, подальше от пищи, которую еще можно было затолкать в свой живот без особого вреда для здоровья.

И все же, как я ни старался отвлечься от пережевывания вместе кашей одних и тех же мыслей, ничего не получалось. Совершенные ошибки вставали перед глазами вновь и вновь, с каждым разом обрастая все новыми отягчающими последствиями, порожденными по большей части моим воображением, но, как и всякая фантазия, возникшими отнюдь не на пустом месте.

С веером сглупил сам, без вопросов. Ну что мешало мне нагнуться, подобрать мерзкую вещицу и унести с собой? Наверное, уже болтающийся у пояса ее близнец. А еще — голова, занятая совсем другими проблемами. Честно говоря, прошлое погибшей девицы занимало меня больше, чем забота о заметании следов. Да можно ли было предположить, что за время, прошедшее от моего выхода из особняка Сойнера и до появления в нем Вигера, кто-то окажется там и утащит очень важную вещь? Можно ли было…

Можно.

Служка встретил меня недовольным приветствием, словно ждал гонца от своего хозяина. Надо было обратить внимание на его ворчание… Надо было. Но я, как собака, взявшая след, думал только о безумице, скрывающейся в особняке. Глупо? Увы. А разве я когда-нибудь претендовал на глубокий ум? То-то.

Можно было потащить Вигера с собой. Ага. Если бы я окончательно свихнулся. Да и где бы Виг за короткое время нашел толковых подручных? А уж толпа народа, снующая по городу в поисках неизвестно чего, и вовсе не входила в мои скромные планы не поднимать суматоху. К тому же… Уверен, что убийца не преминула бы попытаться установить контроль над всеми людьми, попавшими в периметр ее влияния. И что бы я тогда делал? Привести в чувство легко тех, кого знаешь, как облупленных, либо кому сам замутил разум. А копаться в мозгах малознакомых солдат, рискуя каждый миг получить смертельный удар… Нет уж, дорогие мои, я парень не робкого десятка, но лишнюю опасность не приветствую.

Значит, хоть с этой стороны все было правильно. Хорошо… А если немного помечтать, можно предположить, что украденный веер добрался до главного злоумышленника, уже основательно растеряв остатки моего договора с водой, и тогда… Возможно, никто не узнает, чем я балуюсь на досуге. Конечно, лишняя слава никому не вредила, но надо оставлять за пазухой и пару камешков, на крайний случай.

И все же, в тюремном отдыхе есть одно замечательнейшее достоинство. Отсутствие Ра-Дьена. Полное. Беспрекословное. Dan Советник скорее наложит на себя руки, чем удосужится посетить Лагро, и в этом состоит моя маленькая месть Калли, втянувшему меня в запутанную и опасную историю. А вспомнив все подробности Малого приема и особенно поставленное мной условие… О, я смогу оставаться здесь столько, сколько пожелаю! Без забот и обязанностей! Какое сча…

Выглянувшая из полуоткрытой двери голова караульного прогнусила:

— К вам пришли, dan.

Последнее слово было уже едва различимым, потому что за все предыдущие визиты в мою камеру солдат получал по лбу. Чем? Тем, что попадалось мне под руку. Например, грязной посудой. Или еще не опустошенной посудой. Конечно, еда проливалась и просыпалась на пол, но какое значение имеет грязь по сравнению с невыразимым удовольствием разогнать всех и вся? Вообще-то, сейчас место, в котором я нахожусь, напоминает свинарник… Ой-ой-ой. А что, если меня желает видеть…

— Вы соблаговолите меня выслушать, dan Ра-Гро?

Ф-фу-у-у-ух! А я было испугался. Это всего лишь мой давешний противник, проигравший дуэлянт Дагерт… как бишь его?.. Иллис. Уже оправился от ранений? Хотя, какие ранения: легкие царапины, не стоящие упоминания. Стыда было куда больше, уверен: по крайней мере, мне всегда неприятно уступать кому-то в поединке, равно словесном и с помощью стали. Думаю, и этот парень не был рад проиграть.

Я отодвинул в сторону миску с недоеденной кашей, облокотился о замызганный стол и уставился на нежданного посетителя.

Представляю, какая прелестная картинка предстала перед глазами Дагерта: лохмы нечесаные, да я, собственно, косу толком и не расплетал, посему она должна выглядеть помелом. Одежда… мятая, и этим все сказано. Ну, кое-где еще и заляпанная неудачно отправленным в полет обедом. Или это был ужин? Разницы, в общем-то, нет, но… Обед был, потому что на обед обычно дают что-то жидкое. Или подливка к вечернему угощению? А, все равно не запоминал! Лицо, наверняка, припухшее, потому что долго лежал и пытался поспать. Возможно, спал, возможно, лишь дремал. Но тогда получается, что и во сне думал все о том же… Нет, так не пойдет: надо выпросить у Олли что-то успокоительное, а как только избавлюсь от «змеек», уйду в запой. Точно! Решено! Только сначала послушаю, чем меня пришел осчастливить гвардеец.

— Присесть не предлагаю, уж извините.

— Это вовсе не обязательно, — откликнулся Дагерт, настороженным взглядом изучая находящуюся в пределах досягаемости мебель, даже дотронуться до которой означало бы запятнать себя грязью неизвестного происхождения.

— Вас привело какое-то дело?

— Можно сказать, да.

— Я слушаю.

Молодой человек помолчал, словно собирался с мыслями, поерзал плечами под ладно сидящим камзолом и сообщил:

— Ее Величество отменило решение о содержании вас под стражей. Все необходимые бумаги уже переданы коменданту.

Какая неприятная новость… Руала решила, что мне хватит прохлаждаться? Стерва. Я ей припомню, все припомню. В кои-то веки собирался отдохнуть, расслабиться, сменить обстановку, а она… Но у меня есть кое-что в запасе!

— Переданы, так переданы. Дело Ее Величества. Я оставляю за собой право…

— Именно по этой причине я и хотел поговорить с вами, dan Ра-Гро.

Хм. Если я думаю правильно… Ой, парень, ну зачем? Нет, определенно, мне не везет. Мне невероятно не везет!

— Вы имеет в виду…

— Если я правильно помню ваши слова, вы отказались покидать место заключения до тех пор, пока не получите с моей стороны извинений. Верно?

Приходится признать:

— Да. Только с одной оговоркой.

— Искренние извинения, не так ли?

Стучу пальцами по столу:

— Какое это имеет значение?

— Я пришел, чтобы извиниться.

О боги! Ну почему, почему последнее время я нарываюсь исключительно на людей увязших в благородстве, как муха в меду? Хоть бы один нормальный, законченный негодяй встретился на пути! Разве я многого прошу?

— И что подвигло вас на столь… серьезный шаг?

В самом деле, серьезный, а еще странный, потому что по окончании дуэли обычно никто ни перед кем не извиняется. Собственно, для того дуэль и предназначена: для выяснения отношений. Не желаешь сражаться, извиняйся, но только «до», а не «после». «После» — дурной тон, ненужный и нелепый.

Дагерт сделал вид, что не заметил ехидный оттенок моего вопроса:

— Когда мне стали известны все подробности, я…

— Раскаялся в содеянном? Смешно. Не убедили. Есть еще причины?

— Почему вы считаете, что это смешно? Я не знал, что daneke Наис — ваша жена, потому и позволил себе…

— Скрасить ее одиночество? Замечательно. Честно говоря, мне следовало бы поблагодарить вас за это, потому что я сам крайне редко могу этим заниматься.

— Но…

Парень удивлен чуть меньше, чем следовало бы. Лукавит? Интересно, почему. Как там он сказал? Не знал, что «Наис — ваша жена»? «Ваша». Но ведь это вовсе не означает, что ему не было известно другое: Наис — супруга Рэйдена Ра-Гро. Получается, и я, и мой противник исполняли свои собственные, далеко идущие планы. И нам несказанно повезло, что в какой-то точке планы совпали.

— Конечно, вам следовало бы заранее выяснить, кто на ком женат, и тогда ссора не переросла бы в нечто большее. Кстати, ваши раны уже зажили?

— Заживают. Они оказались неглубокими.

— Разумеется.

Дагерт недоуменно хмурит брови:

— Разумеется? Не хотите ли вы сказать, что…

— Я не собирался вас калечить, dan. Зачем?

— Вы выглядели настроенным решительно и, признаться, я был немного удивлен, когда лекарь сказал, что порезы затянутся за пару дней.

— Знаете, если бы каждая дурацкая стычка, в которой я участвовал, была проникновенно-серьезной, королевский двор сильно поредел бы. А это означало бы переложение лишних обязанностей на плечи всех оставшихся, и мои в том числе. Вы — враг сам себе? И я — нет. Так что…

— Дуэль была вам нужна?

О, какая догадливость! Прав был Вигер в своей оценке талантов парня.

— С чего вы взяли?

— Но если вы не собирались меня убивать, зачем тогда было вообще обнажать шпаги?

Правильный подход. Меня тоже так учили: вступаешь в поединок, убивай противника, иначе разрешай проблему до начала боевых действий. А Дагерт уже начинает мне нравиться… Любопытно, мы смогли бы подружиться? Если он обещает оставить в покое мою супругу, почему бы и нет!

— Не стану отрицать: глупо. Но о причинах позвольте не распространяться: это мое личное дело. Договорились?

— Как пожелаете, dan Ра-Гро. Но все же я считаю своим долгом…

— Принести извинения? Буду считать, что уже их получил.

— И заметьте, они были искренними!

Куда он клонит? Ах, стервец, ну погоди у меня!

— Разумеется, искренними. Когда человек ищет выгоду для себя, он не может не искать ее искренне и чистосердечно. Вам что-то нужно от меня, не так ли?

Молодой человек немного смутился, но ответ прозвучал предельно твердо:

— Да. Я прошу принять мою службу.

Я поковырял пальцем в ухе, молясь всем пришедшим на ум богам, чтобы услышанное оказалось плодом воображения.

— Простите, не уверен, что правильно понял. Вы хотите предложить…

— Я хочу служить вам, dan Ра-Гро. Вы согласитесь принять мою службу?

Кажется, меня начинает лихорадить. Мир сошел с ума. Я сошел с ума. Все сошли с ума, и только стоящий передо мной молодой дурак убежден в собственной правоте.

— В качестве кого?

— Я слышал, что вы потеряли одного из своих телохранителей, и готов занять его место.

— Слышали? Какая неприятность… И почему считаете себя подходящим для этой службы?

— Я умею владеть оружием: мои наставники могут дать вам все необходимые рекомендации. Принимал участие в сражении у Чаячьего мыса: если пожелаете, я приглашу для беседы с вами тех, кто…

— Не обязательно. Я видел, на что вы способны, можете не продолжать. Но поймите: быть телохранителем вовсе не одно и то же, что быть солдатом. Да, исполнять приказы должен уметь и тот, и другой, но если солдат обязан в равной мере оберегать себя и тех, кто находится рядом, то телохранителя должно заботить прежде всего здоровье его хозяина. Вы это понимаете?

Дагерт кивнул:

— Я научусь, dan Ра-Гро. Не извольте беспокоиться.

Упрямый. Но меня тоже часто сравнивают с ослом:

— Вы готовы забывать о себе ради своего хозяина? Что-то не верится.

— Я готов нести службу во благо города и Ее Величества.

Ну, хоть здесь не врет. Значит, думает о благе Антреи? Похвально. Но почему за мой счет?

— Мест, где может потребоваться подобная служба, довольно много. Если желаете, я переговорю со своими знакомыми, и они подыщут вам подходящее. Куда менее хлопотное и куда более почетное.

Обиженно выпяченный подбородок:

— Вы отказываете мне?

— Я хочу, чтобы вы уяснили: быть моим телохранителем — не самая завидная участь. Никакого почета, никакого уважения. Можно сказать, даже презрение, правда, спрятанное под маской вежливой холодности, но не перестающее быть отвратительным. Люди не рвутся служить мне, понятно? И ваше стремление выглядит, по меньшей мере, подозрительным. Что скажете на это?

— Я не боюсь трудностей, dan Ра-Гро. И я знаю, как важно то, что вы делаете, важно для всего города. Меня и близко не подпустят к серьезным делам, потому что семья стыдится моего происхождения, но я хочу своей жизнью принести пользу. Пусть небольшую и недолгую, но если и ее не будет, зачем мне тогда вообще было появляться на свет?

М-да, звучит возвышенно и поэтично. Можно предположить, что парень играет. Можно. Вот только мне в таких случаях не нужно предполагать: я прекрасно вижу, что все слова и скрытые за ними чувства вполне искренни. Осталось только копнуть поглубже и добраться до последнего корешка:

— Хотите приносить пользу? Похвально. Но почему бы не признаться честно и прямо, что ваш полоумный дедуля поставил условием приема в семью некое почти невыполнимое действо? Например, наняться в услужение к известному своим сумасбродством и разгильдяйством Рэйдену Ра-Гро. Я все правильно описал?

Вот теперь Дагерт слегка побледнел, но, как ни странно, смущения на красивом лице больше не стало:

— Мне говорили, что вы видите людей насквозь… Простите, что пытался обмануть вас.

— Ну, положим, не обмануть, а просто оставить в безвестности кое-какие мелочи. Ерунда, не стоит ни наказания, ни прощения. Значит, Ра-Кими все же видит в вас возможного наследника, если не дал полностью от ворот поворот.

— Но поставленное условие невыполнимо, правильно?

— Почему же… Выполнимо. Только хочу предупредить: ваш дедуля помимо всего прочего не против от вас избавиться.

— Каким образом?

— Обычно телохранители Стражей Антреи уходят в отставку только ногами вперед… Но старый засранец не знает, что я внес изменения в традиции, и, пожалуй, будет вне себя от злости, когда вы, отслужив какое-то время, вернетесь домой. Представляю дедулину радость! Только ради этого следовало бы принять ваше предложение.

Глаза Дагерта сверкнули надеждой:

— Так вы…

— Возможно, соглашусь. Но прежде чем вы отправитесь к Советнику Ра-Дьену и подадите прошение о принятии вас на службу в качестве моего телохранителя, вы должны узнать две вещи. Первая: я не люблю отдавать приказы и стараюсь этого не делать. Однако, возникают ситуации, в которых жизнь и смерть зависят от беспрекословного и мгновенного подчинения, и не всегда есть время даже на несколько слов, поэтому… Имеется средство, устанавливающее неразрывные узы между мной и моей охраной.

Я пошевелил плечом, прося «змейку» проснуться, и когда она скатилась вниз, показал зверика Дагерту.

Молодой человек сглотнул, но скорее от неожиданности, чем от потрясения или брезгливости.

— Обычно телохранитель узнает о ее существовании только в момент соединения, но в ваших обстоятельствах не вижу повода что-то скрывать. Как, нравится?

«Змейка» подняла узкую головку и в свою очередь уставилась на Дагерта. Вообще-то, глаз у нее нет, как нет носа и ушей. Собственно, мои зверики — это всего лишь ниточки между куклой и куловодом. Но если бездушная марионетка не может сообщить своему хозяину о том, что находится перед ней, над ней и под ней, то мои «куклы» иной раз оказываются чересчур говорливы, и я тону в море их ощущений. Так что, кто из нас кем управляет, еще вопрос. Большой, важный и настоятельно требующий ответа.

Молодой человек протянул руку и кончиками пальцев провел по серебристой шкурке.

— Теплая…

— Конечно. Она перенимает все свойства вашего тела, в том числе и теплоту. Особенно когда попадает внутрь. Вы согласны принять такую гостью?

— Это необходимо?

— Я бы сказал, жизненно необходимо.

Дагерт опустил взгляд, о чем-то напряженно думая, но когда снова поднял глаза, в них уже не было и тени сомнений.

— Согласен.

— Тогда отправляйтесь к Ра-Дьену и занимайтесь бумагами. Потом я приставлю к вам Хонка, чтобы он определил, как лучше вас использовать. Если все пройдет гладко, то месяц-другой спустя займете желаемый пост.

— Сейчас же отправлюсь исполнять приказание, dan! — Он звонко щелкнул каблуками, но не поспешил уйти.

— Что-то еще?

— Вы сказали, мне нужно узнать две вещи, но пока познакомили только с одной. Какова же вторая?

— Не надо мне врать.

— Врать?

Он немного растерялся.

— Ну да. При некотором усилии я могу отличить ложь от правды, но предпочитаю пользоваться этим способом как можно реже, и потому очень не люблю, когда мне пытаются нагло лгать. Понятно?

— Но я вовсе не пытался…

— Конечно. И знаки внимания моей супруге вы оказывали просто так, по доброте душевной, а не имея в виду намерение поближе познакомиться со мной?

— Э…

— Ладно, это меня больше позабавило, чем обидело. Но впредь прошу: не надо. Если желаете доверительных отношений, будьте честны.

Антреа, квартал Линт, Королевский Приют Немощных Духом,

дневная вахта

— Ну что, не удалось побездельничать?

Вот-вот. Герой вернулся из похода, а ему сразу в лоб. Или по лбу. Нет, чтобы приветствовать со слезами радости и умиления на веснушчатой роже!

— Я тоже рад тебя видеть.

Олден насупился:

— Я, между прочим, волновался.

— По поводу?

Откидываю крышку сундука и роюсь в ворохе тряпья поношенных камзолов и штанов, переданных добрыми жителями Антреи в безвозмездное пользование обитателям Приюта. Если учесть, что оных обитателей — два калеки с половиной (к моему превеликому счастью), то можно сказать, добро пропадает зазря. А я, как хозяин рачительный, не могу этого допустить. Совершенно. Поэтому и сам время от времени пользуюсь щедростью горожан, только не всегда рискую появиться в таком виде на улице в разгар дня: вдруг кто признает свой старенький костюмчик? Мне, положим, стыдно не будет, а дарителю — вполне может стать. И будет на мою голову одним неприятелем больше…

Вот эта пара весьма и весьма подходит. Аромат, разумеется, затхлый, но пахнет не старой грязью, а временем, стенками сундука и средством, которое, по разумению Олли, способно отвадить от одежды всяких жуков, гусениц и мотыльков, обожающих грызть меха и ткани.

— У тебя раны еще не зажили полностью. И вообще…

— Вот именно. «Вааще». Признайся лучше, что тебе было попросту страшно одному болтаться в Приюте. Страшно ведь было?

Олден вздохнул:

— Мне было страшно, когда ты поперся искать эту дурку.

— Почему? Я же обещал вернуться вовремя.

— Обещал… Только сам уверен не был.

Любопытно. Кажется, осведомленность Олли превысила свои обычные пределы.

— С чего взял?

— Нет, это ты сначала ответь, почему скрыл, что девка умеет заговаривать?

— Я не скрывал.

— Ты молчал!

— Ты не спрашивал.

Маг гневно раздул ноздри:

— Можно подумать, если бы спросил, то получил бы ответ!

— Если бы, да кабы… Забудь. В то время я и сам до конца не разобрался, что происходит.

— А сейчас?

— И сейчас толком не знаю. С телом все в порядке?

Со стороны угрюмо насупившегося Олдена доносится ворчливое:

— В порядке. Думал бы лучше о живых, а не о мертвых.

— Я подумаю. Обязательно. Вода уже нагрелась?

— Наверное.

— Тогда пойду умоюсь.

Умыться мне, и правда, не мешало: память о пребывании в мало приспособленном для жизни месте надо было поскорее уничтожить. Хотя бы внешнюю, осевшую на коже грязью и потом.

Деревянная бадья, предназначенная для омовений, уже дожидалась меня в кухне, весело паря воздух. Я скинул одежду и блаженно разлегся в горячей воде.

— Хорошо…

Олден присел на край стола.

— Как ты себя чувствуешь?

— Как всегда.

— Точно?

— Не нуди! Дай насладиться заслуженным удовольствием!

Чтобы не видеть занудливую физиономию рыжика, прикрываю глаза. Но он не сдается:

— Что будешь делать со «змейками»?

— Что-что… Тебе сдам. Вот прямо сейчас и сдам!

Провожу ладонью по животу, стряхивая одного зверика, второй сам сползает с плеча и медленно погружается на дно бадьи. Уснули, бедолаги. Значит, самое время вернуть их в Источник — озерцо, возникшее там, где на поверхность пробивается ручей, снабжающий питьем обитателей Приюта.

Шарю в воде, выуживаю «змеек» и протягиваю Олдену:

— На, займись!

Тот морщится, но забирает серебристые нити, безвольно обмякшие в пальцах.

— А сам что будешь делать?

— Наведаюсь к усопшей.

— Будешь описывать?

Вздыхаю, оставляя вопрос без ответа. Буду, конечно, куда денусь? Положено, для порядка.

В кладовой было холоднее обычного: Олли постарался, сберегая в целости и сохранности мертвое тело безумной убийцы. Но холод не причинит мне неудобств, зря я, что ли, утеплялся, выбирая самую плотную одежку из имеющихся под рукой?

Приветствую, сладкая моя. Как тебе спится?

Разумеется, она не отвечает. И не сможет ответить так, как это требуется мне. Обидно, но придется смириться с действительностью: я могу прочитать только недавние воспоминания, задержавшиеся в жидкостях ее тела, а то, что происходило давно, останется тайной. Стоит ли воскрешать доступные воспоминания? Нет, не стоит. Что я увижу? Еще раз переживу отчаяние и ярость? Испытаю страх приближения смерти? Пройду через агонию? Очень надо. Нет, моя сладкая, я не оскверню твой покой домогательствами. Я просто посмотрю на тебя, но внимательнее, чем прежде.

Откидываю покрывало, обнажая застывшее в неподвижности тело.

Теперь понятно, почему протокол не дался мне с первого раза и почему я писал то «отрок», то «подросток». Девица вышла из детского возраста достаточно давно. Возможно, ей было около восемнадцати или чуть-чуть меньше, но не ребенок, отнюдь. Если бы я сразу почувствовал «возраст»… Но она очень вовремя пустила заговор. Наверное, и сама не понимала, что творит, до конца не понимала, но попытка избежать моего внимания удалась. Слишком сильный был фон… Ах да, чему я удивляюсь: вместе со мной в комнате находилось еще три человека, которые подверглись заговору. Пусть в меньшей степени, потому что атака была направлена на меня, но получили свою порцию, и их ощущения, преломленные и отраженные в мою сторону, положение не улучшили. Недаром же по правилам полагается, чтобы я производил досмотр один на один! Мудры были предки, ой мудры…

Так, оставим зарубку на память: только глаза в глаза, без посторонних. Желательно, чтобы рядом вообще не было живых душ. Тогда шанс обнаружить опасность если и не увеличивается, то хотя бы очищается от ненужных примесей.

Строение тела, что с ним? Тонкая кость, очень тонкая, но, судя по всему, крепкая. Связки, похоже, растянуты до предела. Мышцы длинные, сухие, без характерного для половозрелых женщин жирка. Да, это еще одна причина, по которой я принял ее за ребенка… Впредь буду критичнее.

Фигурка так себе, не впечатляет. Возможно, со временем и обрела бы привлекательность, но сейчас выглядит просто мальчишеской, и если бы не пропорции скелета, девица вполне могла бы притворяться парнем.

Лицо… Довольно миленькое, но не более. Да, горящий ненавистью взгляд очень ее украшал. Наверное, и любовь преобразила бы. Если бы пришла. Черты мелкие, слегка заостренные. Птичка, она и есть птичка. Так и запишем в отчете. А что у нас с тыла?

Переворачиваю тело со спины на живот.

Милее не стала: лопатки торчат, ягодицы плоские. Поясница…

Стоп. Где-то я уже видел похожий рисунок.

Не может быть…

Письмо из глубины веков. Наброски неизвестного рисовальщика, приходившегося моему предку близким другом. Та же самая россыпь родинок!

Теперь я еще больше запутался.

Как эта девица связана с той, канувшей в безвестность? Родственными узами, определенно! Но одно только родство не может быть причиной появления в городе и совершения преступления. К тому же… Да, несомненно, она и сожгла портрет: не хотела быть опознанной, как дальняя родственница. Но почему? Боялась? Самый подходящий ответ. Вот только, чего боялась?

Впрочем, если способность говорить с водойбыла унаследована, то… Ххаг подери! После одной говорящейможет появиться другая. О чем твердила Привидение?

«Она придет. И черный огонь пожрет всех.»

Черный огонь. Красивый образ или что-то определенное? Скорее, первое, если сравнивать чужую волю, безжалостно сминающую любое оказавшееся неподалеку сознание, именно с пламенем. Черная, бездонная, страшная пропасть. Туман, наползающий со всех сторон и прогоняющий прочь то, что существовало до него. Вытесняющий, но не занимающий освободившийся дом, а рушащий опустевшие стены. Впрочем, погибшая вовсе не была злой или полной ненависти ко всему живому. Ее вела мечта. А мечта — такая странная вещь, до которой невозможно дотронуться руками и даже невозможно придумать, как она должна выглядеть. Стоит только представить и увериться в правильности представления, и мечта сразу становится желанием. Страстью. Потребностью, которая будет сжигать вас изнутри, пока не сможет воплотиться в жизнь. Сжигать… Еще один огонь, чернее которого нет.

Хорошо, что я никогда и ни о чем всерьез не мечтал. Мелкие детские фантазии не в счет: помню, какими они казались прекрасными и волшебными, но как только упали в подставленные ладошки, очарование куда-то сбежало, оставив мне лишь растерянность и сожаление. Потом мечтать стало просто некогда. А Наис… Я никогда не мечтал о ее любви. Я почему-то был уверен, что эта любовь и так принадлежит мне. Ошибался? Кто знает…

Шорох шагов по каменным плитам пола в коридоре. Осторожные. А следом за ними — другие, торопливые, стремительные. Поднимаю голову, встречая взгляд ярких, как небо глаз. Что она здесь делает?!

Наис смотрит на лежащее на столе мертвое тело. Смотрит, как я, задумавшись, поглаживаю пальцами узор из родинок на холодной пояснице. В довершение всего озирает мой костюм, гордо поворачивается и идет прочь, процедив сквозь зубы что-то вроде: «Извращенец». А я глупо улыбаюсь и стою столбом, пока на пороге не появляется Олден. Который и получает от меня на орехи:

— Зачем ты ее пустил сюда?

— Пустил! Можно подумать, она стала бы меня слушать! Сам хорош: дверь и закрывать можно!

— Она сказала, зачем пришла?

— Мне? — Маг округляет глаза. — Скорее луны упадут с неба!

— Ххаг с лунами! Ладно, приберись тут, а я…

— Только не перегни с шуточками: твоя жена явно не в духе.

Предупреждение бывает полезным только в двух случаях: если оно своевременное и если тот, кого предупреждают, в состоянии ему внять. Что же касается меня, то в эту минуту и самый мудрый в мире совет прошел бы мимо моих ушей: к сожалению или к счастью, но есть вещи, которые важнее мудрости, пользы и многого другого.

Наис ожидала меня в кабинете. Сидела, выстроив складки пышной юбки в таком строгом порядке, что я не рискнул приблизиться даже на расстояние целования руки. Поэтому оставалось лишь степенно занять место в своем кресле и обратиться к супруге с вопросом:

— Чему обязан счастьем видеть вас?

Холодности и надменности взгляда, которым я оказался вознагражден за сдержанную вежливость, позавидовал бы любой тиран.

— Ваше поведение выходит за рамки приличий.

— Позвольте не согласиться: я ни в коей мере не нарушал правил.

— Неужели? — Она позволила себе тонко-тонко усмехнуться, приоткрыв едва тронутые помадой губы. — То, как вы вели себя третьего дня, невозможно описать словами.

— Почему же? Я поступал так, как считал нужным. И имел на это право, daneke.

— Право вмешиваться в чужую жизнь?

Я покачал головой:

— С каких это пор ваша жизнь стала для меня чужой?

Наис гордо подняла подбородок, тряхнув огненно-золотыми локонами:

— Запамятовали? Я просила не искать со мной встреч.

— Я не искал.

— И как же тогда объяснить ваше присутствие во дворце?

— Королева желала меня видеть.

— Но вы знали о том, что я буду на Малом приеме?

Провокационный вопрос. Моя супруга, в отличие от Калласа или того же Вигера не любит тратить время на хождение вокруг да около.

— Знали?

Молчание будет принято за согласие без колебаний. Ответить «нет»? Тогда получится, что бесстыдно вру. Лучше промолчу.

На лице Наис проступает злорадствующее торжество:

— Вы знали, и все же прибыли во дворец. Dan Ра-Гро не держит свое слово?

— Разве можно отказать королеве?

Она встала, своим движением заставив и меня подняться на ноги, расправила янтарный шелк складок, одернула кружево узких манжет. Повернула голову так, чтобы стал особенно заметен изящный изгиб шеи, и сказала, в пространство, но одному мне:

— Кто-то когда-то уверял, что для него существует лишь одна королева.

Надо же, помнит! Это было так давно, еще на свадьбе: я не знал, какими словами выразить свои чувства и молол совершеннейшую чушь… Она помнит. Этого не может быть, но это есть. Нэй…

— И повторю.

Голубые глаза смотрят на меня с прежним укором, но все же чуточку мягче.

— Я не верю вам, Рэйден Ра-Гро.

— Напрасно. Я никогда не лгал вам.

— Никогда-никогда?

— Ни единого раза.

Подхожу ближе, почти чувствую ее дыхание на своей коже. И борюсь с желанием прочитать, что оно скрывает. Борюсь отчаянно, потому что не хочу знать, каким меня видит любимая женщина. Мне все равно, лишь бы… Лишь бы она смотрела на меня.

— Тогда почему вы не отказались от приглашения?

— Я хотел видеть вас.

Нежные губы укоряют:

— Надо уметь справляться со своими желаниями.

— Я должен был прийти.

— Чтобы устроить драку?

— Да.

Она поднимает голову и смотрит мне прямо в глаза:

— Для чего? Я не давала вам повода.

— Я сам его придумал. Мои действия оскорбили вас?

— Я скорее соглашусь на оскорбление ревностью, чем равнодушием.

Любовь моя, да как ты могла такое подумать? Чтобы я был равнодушен? Ни единой минуты!

От тщательно завитых локонов пахнет морем и цветами. Мягкие, гладкие, как шелк платья. Нет, еще мягче! Мои пальцы касаются золотой паутины пряди, спускающейся на висок, отводят в сторону, открывая ухо, маленькое, нежно-розовое, похожее на перламутровый дворец жемчужной раковины. Наклоняюсь, уже не в силах справляться с желанием прильнуть губами к не тронутой загаром и тщательно оберегаемой от колючего ветра коже. Еще чуть-чуть и…

— Что это?

— М-м-м-м?

Наис двумя пальцами держит поднятый на уровень глаз лист пергамента.

— Понятия не имею.

— «Прошение… Я, Дагерт Иллис, по собственной воле и с согласия своих близких родственников, прошу принять мою службу на благо Ее Величества и позволить мне занять место телохранителя при…»

Внезапно возникшая пауза была больше всего похожа на затишье перед бурей.

— «При Рэйдене Ра-Гро, именуемом также Стражем Антреи». Как это понимать?

— Видишь ли…

— Вы воспользовались смятением молодого человека и вынудили его заглаживать вину таким способом?

Ну вот, все усилия пошли прахом. А так замечательно начиналось!

— Ни в коем разе. Dan Иллис сам высказал желание занять место Баллига.

— Для человека его происхождения и положение есть более подходящие способы служить Ее Величеству.

— О да, разумеется! Но его дедуля… Помните Ра-Кими? Так вот, дедуля поставил внуку условие: если хочешь быть принятым в семье, найди общий язык с Ра-Гро. Почему бы не помочь парню?

Наис неодобрительно поджала губы:

— Это не слишком-то благородно.

— Благородно или нет, не важно. Он, наверное, и прорвался на прием только чтобы оказаться поближе ко мне. Но, конечно, и предполагать не мог, насколько близко подберется! Во всяком случае, его расчеты совпали с моими, и все прошло гладко, да еще к обоюдной выгоде.

Заинтересованное переспрашивание:

— Выгоде?

— Ну да. Иллису надо было познакомиться со мной, мне — угодить в тюрьму, чтобы отвлечь внимание. Все просто.

— Просто?

— Конечно.

— Просто?

Никогда не замечал, что Наис умеет шипеть.

— Daneke…

— Ненавижу! Вы, мужчины, всегда думаете только о своей выгоде и своем удобстве! Вечно лжете, вечно играете нами, как куклами!

— Наис…

Пытаюсь поймать ее дрожащую ладошку.

— Не прикасайтесь ко мне!

— Я вовсе не…

— Не хочу вас видеть! И слышать не хочу! Никогда!

Она всхлипнула и выбежала из кабинета. Я ринулся было следом, но наткнулся на Олдена, тащащего груду бумажных листов. Разумеется, мы столкнулись, бумаги взвились в воздух и скользнули под ноги, существенно затруднив сохранение равновесия. В общем, когда мне удалось добраться до крыльца, желтое пятно платья было уже у самых ворот, а сцены примирения на людях… Не будут прощены уж точно, потому что Наис строго соблюдает приличия.

Мне определенно не везет. И ведь какая нелепица: лежи прошение на другом краю стола, оно не попалось бы на глаза моей супруге. Случайность. Досадная, непредсказуемая и, как обычно, судьбоносная. А ведь сегодня у меня был шанс добиться расположения…

Значит, всего-то и требовалось, что проявить ревность? Как просто. Но мне в голову не приходило. А должно было прийти, ведь отец говорил о том же, мол, если ревнует, значит, знает и другую сторону чувства. Ну да, разумеется: я-то никогда ее не ревновал. Да и собственно, откуда могла взяться ревность? Наис не позволяла себе ни единого проступка, способного выставить ее в дурном свете, хотя, наверное, ей следовало изредка кокетничать с придворными кавалерами. Конечно, так, чтобы я это видел… Нет, ничего бы не вышло: любая ее игра стала бы для меня понятной спустя мгновение.

Ну почему со мной всегда все неправильно? Вон, даже жену потешить не могу: поревновать немножко, потопать ногами, прирезать парочку незадачливых воздыхателей… Спокойная терпеливая уверенность принимается за равнодушие. Несправедливо! Почему, если я не злюсь и не вызываю на дуэль за один-единственный взгляд, брошенный вслед моей супруге, моя любовь не считается настоящей? Бред. Кажется, начинаю ненавидеть мир с его дурацкими правилами.

— Она уже ушла?

Это еще кто? Олли, будь он неладен. И взгляд-то какой виноватый!

Потягиваюсь, расправляя плечи и мечтательно жмурясь:

— Пожалуй, если до конца дня мне предстоит еще одно разочарование в жизни с твоим непременным участием, я окончательно уверюсь, что убытков от тебя больше, чем прибыли. Знаешь, что делают с теми, кто приносит убытки?

— Э-э-э, Рэйден, я же не нарочно…

Маг пятится обратно к дверному проему, который опрометчиво покинул. Неужели у меня такая страшная улыбка? Никогда не замечал. Правда, перед зеркалом я улыбаюсь не так уж и часто.

— Знаю, что не нарочно: если бы ты действовал с умыслом, давно бы уже был развеян пеплом над волнами. Ладно, что приволок?

— Это все тебе! — Олден обрадовался смене темы разговора, как ребенок. — Письма и прочее… А еще от Ра-Кена вестовой был. Ты просил какие-то отчеты из Архива?

— Не совсем… Отчеты из Архива?

— Ну да, — озадаченно кивнул рыжик. — Целый пакет: я тебе на стол положил.

— Спасибо, посмотрю. Мертвую дурку пока оставь, как есть: возможно, мне еще понадобится кое-что изучить. И еще, Олли…

— Да?

— Принеси мне чего-нибудь съестного, а то от переживаний уже в животе заурчало.

— Принесу, — он расцвел в улыбке, прекрасно зная: если Рэден Ра-Гро проголодался, значит, совершенно здоров и готов к напряженному труду. А поскольку забота о здоровье возложена на его, Олдена, покатые плечи, то очередную поправку после болезни он может смело записать себе в заслуги.

Все, что смог добыть маг, это сдобное печенье, щедро усыпанное семенами масличного кустарника со смешным именем «дару-дару»: кухарки обожают использовать эти пряности при готовке, да я и сам люблю ими похрустеть, но происхождение именно этой порции заставило горько вздохнуть. Могу спорить, Олли пошарил в гостинце, который прислали одной из моих дурок. Воровать у больных — что может быть бесчестнее? С этой мыслью я еще раз вздохнул, потом придвинул мисочку с печеньем поближе (чтобы можно было дотянуться, не прилагая лишних усилий) и углубился в чтение.

Так, первым делом посмотрим, что мне отписал Ликкер… Сразу видно, дельный человек: кто, где, когда, почем — и ни фактом больше. Нет, поэтические описания природы я ценю и уважаю тех, кто способен рисовать словесные картины, но, право, не стоит тратить на это все отпущенное жизнью время.

Встретил фессу на рассвете пятого дня от начала месяца, на Внешнем рейде. Забрал «товар» и оправился прямиком в Рыбную гавань. Оплату получил сразу и всю. Занятно… Нанимателю было бы правильнее отделаться задатком, а оставшиеся монеты передать уже только по успешному завершению дела. Почему же расчет был полным и окончательным? А, понимаю: слишком рискованно недоплатить. Действительно, торговец мог, пересчитав свой риск, решить, что задаток не покрывает и половину затрат (особливо, душевных), и сдать «товар» таможне, которая, конечно, пожурила бы, но несильно, а то и награду бы выписала. За бдительность и верноподданичество. К тому же, получение денег «после» означало бы встречу исполнителя с заказчиком, а оный заказчик, судя по всему, очень не хочет быть узнанным. Что ж, с одним вопросом все ясно. Остались другие.

Кто? Ликкер утверждает, что название судна было невозможно разобрать. Морок? Если да, ребята не поскупились: держать иллюзию над подвижной водой — дорогое удовольствие. Видимо, стоило того… А фесса, она и есть фесса. Таких кораблей в Антрее за год перебывает до сотни. На Внутренний рейд, похоже, не заходили. Тоже правильно: швартоваться курьеру не с руки, проще оправить на берег шлюпку под парусом, тем более что тяжелые грузы перевозятся совсем на других судах… Попросить в Морской страже список корабликов, побывавших на рейдах? Гиблое дело. Если даже торговцу не позволили прочитать название, то и в список подали, наверняка, что-то несуществующее.

А вообще, место передачи «товара» выбрано грамотно. Да и время… Что у нас было с погодой за предшествующие встрече на рейде часы? Гроза у нас была, муторная, сильная и рукотворная. Хм, можно было бы зацепиться за это. Можно было бы… Хотя, не позднее чем за вахту всех горожан предупредили о готовящемся развлечении магиков. Значит, идея искать знатного злоумышленника среди тех, кто имел возможность заранее узнать о грозе, не выдерживает критики. Впрочем… Что пишет Ликкер? Известие о месте и времени встречи он получил за трое суток. Стало быть, уже к этому моменту некто знал: в течение вечерней вахты четвертого дня и ночной вахты пятого дня судоходство будет приостановлено. Рыболовы, торговцы и прочие перевозчики либо швартуются в закрытой от ударов шторма гавани, либо пережидают в море и возвращаются в порт только с рассветом. Но как правило, мало кому нравится болтаться всю ночь по волнам, поэтому все желающие пристали к берегу заранее. По крайней мере, наступающая вахта не была моей служебной. Не была… Ххаг!

Так вот оно, самое главное: злоумышленник знал, что меня в порту не будет. Ни в каком порту. Следовательно, ввоз «товара» пройдет без сучка и задоринки. Гы-гы-гы. Прошел-то, прошел, но все-таки с моим участием. Случайность? Везение? Слишком трудно определить. И не буду заморачиваться!

Конечно, я не должен был видеть Алику. Предположительно, до момента совершения покушения. Потом, вероятно, тоже: само по себе убийство Навигатора сначала было бы отдано на откуп Городской страже, а пока те догадались бы позвать меня… Впрочем, Виг догадался бы. А Каллас не просто догадался, а и настаивал бы. Ну и что? Кого бы я искал, если бы определил «водяное безумие» убийцы?

И все же, почему она атаковала? Разумнее, даже с точки зрения дурки, было бы отступить, спрятаться и переждать. Слишком поздно почувствовала мое присутствие? Надо было пользоваться глазками и ушками, а не чутьем. А может быть, у нее просто не оставалось времени на ожидание: получила приказ к немедленному исполнению и не могла ослушаться… Да, скорее всего, иначе действия Алики выглядят чересчур нелепыми.

Хм, хм, хм. Сведений много, измышлений еще больше, но все какие-то зряшные. Чем порадует Вигер с его подчиненными?

А ничем не порадует: служка оказался изворотливым малым и не был замечен в общении с высокопоставленными персонами или их доверенными лицами. Грустно. Сам Сойнер, похоже, вообще вне подозрений: вот уже неделю кряду прохлаждается за городом, в собственном поместье. Если и наносил визиты, то к приятелям по торговле. Кстати, а чем он торгует-то? Камушками. Драгоценными. Помимо всего прочего. И на этой ниве у него много знатных покупателей, а некоторые — очень даже постоянные. Посмотрим… Так-так-так. Есть, где разгуляться: по меньшей мере, трое из клиентов как раз принадлежат к искомым кругам. Возможно ли, что купец оставался в стороне, а служка за его спиной вошел в сговор со злоумышленником? Звучит немного странновато, но вполне реально. Возьмем на заметку имена, а самого Сойнера не будем обвинять. Временно. Пока не узнаем больше о покупателях.

Ворох бумаги, и ничего стоящего. Как всегда. Остался только пакет из Архива.

О, в нем еще и записка от Калласа!

«Надеюсь, эти сведения стоят тех денег, которые запросил книжник.»

Я тоже. Надеюсь.

Заключение по серьгам: клеймо мастера, изготовившего сей шедевр, не принадлежит родам, обосновавшимся в Антрее. Значит, были сделаны где-то далеко и ввезены. Жаль, расспросить никого не удастся… Черные кристаллы — редчайшая разновидность хрусталя, непомерно дорогая. Что ж, сберегу: глядишь, еще разживусь на продаже. Оправа выполнена в виде цветков суули — лилий, растущих на Шепчущем озере.

Что?! Шепчущее озеро? То самое, на берегах которого находилось родовое имение Ра-Гро, пока мои предки окончательно не перебрались в Антрею? Все интереснее и интереснее… Вот только у этого интереса жутковатый привкус. Значит, искать нужно в прошлом. Но чьем?

Еще какие будут новости? О, несколько слов и об авторе старинного письма. Сверка почерков с хранящимися в Архиве образцами убедительно доказывает, что попавшее ко мне послание написано рукой некоего Валена Тьесс-Мар, талантливого поэта, исчезнувшего из вида современников в самом расцвете сил. Некоторое время жил в Антрее, но потом уехал, и больше о нем никто ничего не слышал. Любопытно… И эта ниточка никуда не ведет. Возможно, за пределами долины Лавуолы, по ту сторону Ринневер кто-то и мог бы пролить свет на дела почти четырехвековой давности, но как скоро и с какими тратами? Каллас и так меня убьет за деньги, уплаченные архивной крысе.

О, и печенье подходит к концу: пора передохнуть.

— Это снова тебе!

На стол падает еще одно запечатанное письмо. Какой день урожайный выдался… Хотя, таким посланиям я никогда не радуюсь: с личной печатью Ра-Вана.

«Капитану Ра-Гро надлежит прибыть для исполнения своего долга. Копейный пирс, не позднее начала вечерней вахты.» Какая неожиданность… Чтоб его!

— Шило в заднице заерзало, что ли?

Вопрос не предназначался Олдену, но маг с готовностью ответил:

— Вестовой, который принес письмо, сказал, что на Внутренний рейд встает «Игрунья».

— «Игрунья»? На ней сменился капитан?

— Представь себе, нет!

— Но насколько я помню, Паллану было строжайше запрещено приближаться к границам даже Внешнего рейда… Как это возможно?

Рыжик пожал плечами:

— Тебе интересно, ты и выясняй.

— И выясню! Вот только… Где моя форма?

Гавань, Копейный пирс,

начало вечерней вахты

Заштопанные на скорую руку прорехи, разумеется, не могли скрыться от любопытных взглядов, и я удостоился приглушенных смешков. Очень приглушенных и на безопасном расстоянии за моей спиной. В другое время не преминул бы грозно сверкнуть очами или навести страха на насмешников, но сейчас мне было куда интереснее увидеть, какая причина заставила капитана Паллана — одного из самых пройдошистых «вольных возчиков», некогда изгнанного из Антреи, вернуться, да еще обеспечила защитой виграммы Навигатора.

Причина, м-да. Неказистая какая-то…

Кроме «Игруньи» ни одно судно больше не снабжало в этот вечер город гостями, а потому я, засвидетельствовав свое почтение старшему вахтенному офицеру, прямиком направился к Копейному пирсу, успевая пройти почти половину каменной стрелы, нацеленной в море, пока шлюпка, везущая пассажира, причалит к «острию».

Если бы пришел пораньше, смог бы полюбоваться наступлением тихого вечера, а так приходилось сосредоточить все внимание не на нежно-розовой дымке, в которую превращалось небо над горизонтом, не на робко царапающих пирс волнах погружающегося в дремоту моря, не на силуэтах кораблей, замерших на рейде, а на…

Нескладной фигуре, поднявшейся на пирс от шлюпочной причальной площадки. Точнее, это в самый первый момент незнакомый парень показался мне нескладным и неуклюжим, но чем ближе он подходил, тем большую растерянность я ощущал.

Не слишком высокий. Не слишком низкий. Глаз не на чем остановить… Стоп. Почему я так подумал? Потому, что здесь и сейчас, меряя шагами белесые каменные плиты, подставляя растрепанные волосы ветру и заботливо придерживая левой рукой висящую на сгибе правой корзинку, гость не выглядит неуместным? И с ним, и без него картина будет равно законченной и полной, словно он — не обособленная часть того, что видят мои глаза, не отдельный завиток узора, а всего лишь одна из бессчетного количества ниточек: исчезнет или появится, неважно, ведь ковер останется ковром.

Какое странное ощущение… Наверное, именно оно мешает мне пристально рассматривать незнакомца, который подходит все ближе.

Молодой? Да уж не старый: мой ровесник, а то и помладше. Темноволосый, но в солнечных лучах пряди волос отливают рыжиной. Черты мягкие, чуть расплывчатые, будто лицо скрыто туманом, совсем невесомым, но скрадывающим линии. Приветливая, немного неуверенная улыбка. Трусит? Если первый раз в Антрее, простительно: наверняка, гребцы в шлюпке все уши ему прожужжали о страшном Рэйдене Ра-Гро, не пускающим в город того, кого не захочет пускать, а то и режущим глотки прямо в порту. А глаза грустные. Нет, не так: тревожные. Похожий взгляд бывает у человека, который погряз в делах, настойчиво требующих исполнения. А еще усталые. Тоже темные, но непонятного оттенка. Может быть, зеленые? Нет, не разобрать: он и идет-то ко мне от солнца.

Одет, как и многие другие путешественники, просто и удобно, только не по нынешней весне. Впрочем, куртка скатана и пристроена на ремне за спиной, а рубашка не выглядит слишком плотной: не спарится. Вообще, одежда не слишком старая, пообвисшая на фигуре, но не успевшая обтрепаться. И сапоги не сильно сношенные. Оружие? Один нож на правом бедре, других ковырялок не видно. Оставил на фессе? Наверное. В любом случае, в город вооруженных до зубов молодчиков пускают с неохотой и только после подробной описи всех клинков и прочих душегубных предметов. Собственно, по этой причине наемные убийцы, изредка навещающие Антрею, предпочитают не привозить оружие с собой, а отовариваться у местных торговцев.

Ну ладно, хватит отвлекаться на ерунду: я же здесь не ради забавы и удовлетворения любопытства, а для несения службы. Итак…

Ххаг меня задери! Что это значит?!

Парень подошел совсем близко, его дыхание уже должно долетать до меня, да оно и долетает, я чувствую, но… В нем ничего нет! Такого не бывает, не может быть! И все-таки, есть.

Любой человек делится с миром частью себя самого, каждым выдохом говоря: вот сейчас я чувствую то-то и то-то, а чуть раньше было так-то и так-то. А за пластами чувств лежат пласты памяти, выступающие наружу, когда какое-то ощущение в окружающем мире напомнило об испытанном прежде. Оставляя в воздухе шлейф дыхания, человек рассказывает о себе. Как много? Достаточно, особенно для того, кто умеет читать. Но страницы ЭТОЙ книги совершенно пусты!

Так могли бы дышать лес, луг, река, наконец: что-то, не имеющее строгих границ и плавно перетекающее друг в друга. Не понимаю… Он стоит передо мной, и в то же время все мои ощущения уверяют: его нет. Есть море. Есть ветер. Есть пирс. Есть Рэйден Ра-Гро, застывший посреди этого пирса. Но больше нет никого. Если закрыть глаза, впечатление становится особенно отчетливым. И что же делать? Я не могу пропустить в город безумца, но этот человек вполне здоров в той мере, которая должна волновать меня: ни малейшей сладости не ощущается. Ххаг подери, да вовсе ничего не ощущается! Отказать во въезде? На каком основании? Потому что я растерялся? Засмеют. И как поступить?

— Вы, должно быть, тот офицер, что проводит досмотр?

Это он ко мне обращается? А к кому же еще… Надоело, наверное, ждать у моря погоды.

— Да. Прошу пройти со мной.

Парень кивает и охотно отправляется следом, на шаг позади, вежливо придерживаясь заданного темпа. Услужливый? Робкий? Да мне-то какая разница?!

— Присаживайтесь.

Указываю на стул, сам сажусь через стол напротив и кладу перед собой чистый лист бумаги для составления протокола.

— Благодарю. Конечно, я предпочел бы походить по твердой земле, но если необходимые действа займут много времени…

Поднимаю взгляд. Нет, он вовсе не шутит: широко открытые глаза (зеленые, но не морской, а скорее, лесной зеленью) смотрят по-прежнему спокойно и учтиво. Разве что, с легким сожалением. Торопится? Попробую узнать, куда и зачем:

— Правила придумывал не я, dan, но следовать им необходимо.

— Правда? А мне казалось, что по правилам играют.

Ххаг подери! Он что, издевается надо мной? Если бы я учуял хоть крохотную тень глумления, задал бы ему, но… Все то же участие и неподдельная готовность выполнить все, что ни попрошу.

— А еще иногда правила играют нами, — буркаю в сторону, но мой невольный собеседник слышит, и темные вихры вздрагивают от согласного кивка. — Назовите свое имя.

— Джерон.

Записываю, потратив несколько мгновений на обдумывание, как именно изобразить произнесенное слово на бумаге. Можно и так, и эдак, а отдельные придирчивые персоны готовы душу выесть, если сделаешь ошибку хоть в единой букве. Парень смотрит, как я вывожу чернильные узоры, и рассеянно улыбается.

— Дальше!

— Дальше?

Зеленые глаза округляются. Простейший вопрос вызвал удивление? Странно.

— Ну да! Извольте сообщить и свое родовое имя.

— Оно вам так необходимо?

Клянусь, будь последняя фраза произнесена чуть менее невинным тоном, любой на моем месте счел бы ее издевкой и приглашением к поединку. Но парню удается удерживаться на самой границе между наивностью и наглостью. Завидный талант, ничего не скажешь!

— Я должен занести его в протокол.

— О!

Задумывается. Несколько вдохов смотрит в сторону, и на протяжении этих размышлений его лицо словно мертвеет: черты лица теряют подвижность. Но как только парень переводит взгляд на меня, все преображается и снова наполняется жизнью:

— Право, вы меня озадачили, офицер.

— Вы не знаете, как вас зовут?

— Обычно я прихожу сам.

И теперь не шутит. Да что с ним такое? Ну хорошо, положим, злобство ему не свойственно, но и поводы для искреннего веселья он тоже пропускает мимо. Так сильно увлечен собственными переживаниями? Все может быть. Однако новоявленный гость города настораживает меня все больше и больше.

— И все-таки, сообщите…

— Если настаиваете, можете записать: Дьовис.

— И что сие означает?

Кажется, он немного рассердился. Ну, слава богам! Возможно, сильные чувства смогут расшевелить память воды, находящейся в пределах его тела и я… Нет, ничего не получится: сдвинувшиеся было брови вернулись на свои места, и парень покорно пояснил:

— В переводе со старых наречий — «дремлющий».

— Так называется ваш род?

— Один из.

Чуть было не спросил: и как их много, этих родов. Впору бить себя по губам. Что меня тянет за язык? Неуловимое, но явственное ощущение, что могу получить ответы. На любые вопросы. Да, раз уж не выходит читатьдругих, копаюсь в личных заметках. А что, полезно: глядишь, узнаю о себе много нового!

— Цель вашего приезда в Антрею?

Он снова задумался. Ухмыльнулся (не сказал бы, что по-доброму, но язвительность гримасы предназначалась вовсе не мне).

— Выполняю поручения своих близких родственников. Можно сказать, занимаюсь семейными делами.

— Сколько времени вы пробудете в городе?

— О, это зависит не от моего желания!

— А от чего? Поймите, мне нужно знать срок, чтобы выписать вам пропуск и…

— От того, смогу ли я помочь одной даме получить удовлетворение.

Настал мой черед вытаращиться. Дама? Удовлетворение? Он что, наемный любовник? Вряд ли: с такой внешностью рассчитывать на успех у женщин трудновато. Впрочем, возможно, берет другим. Например…

Парень, не замечая моей изумленной физиономии, поднял с пола ношу, с которой прибыл, поставил на стол и сдвинул кисейный платок, которым был закрыт верх корзинки. Над плетеным краем приподнялась пушистая голова, повела ушами, зевнула, показав некрупные, но острые клыки, и спряталась обратно. Кошка?

— Вы хотите сказать…

— Эта красавица сейчас сидит тихо, потому что ее слегка укачало, но как только отдышится, начнет петь свадебные песни.

Он приехал в Антрею, чтобы устроить кошачью случку? Бред.

— И у вас есть на примете… жених для вашей кошки?

— Вообще-то, не у меня, — он улыбнулся, на этот раз чуть виновато. — Но одна добрая госпожа присоветовала мне найти в этом городе человека по имени…

Тут он полез в кошелек, висящий на поясе, достал клочок пергамента и прочитал:

— Рэйден Ра-Гро.

Предчувствуя подвох, уточняю:

— И зачем вам понадобился именно этот человек?

— Госпожа Амира рассказывала, что в его доме живет очень красивый кот, который…

Эта несносная толстуха! Мало я из-за нее натерпелся: даже под смертью ходил, можно сказать, так теперь еще должен выступить кошачьим сводником! Ну, daneke Навигатор, только появись в Антрее: мало вам не покажется!

— Вас что-то расстроило?

О да, и «что-то», и «кто-то»! Хорошо, отправил писаря восвояси: хотел уберечь от возможной опасности, раз уж не могу быть уверенным в своих ощущениях. А получилось, сам себя уберег. От вечного позора. Если бы кто-нибудь услышал… Даже думать не хочу, как бы я прославился на весь город!

— Простите, я отвлекся… И это — главная цель вашего приезда?

Вот сейчас и проверим. Если скажет «да», он либо блаженный, либо человек с далеко идущими и весьма тайными намерениями. А если услышу «нет»? Тогда излишне честен. До дурости честен.

— Разумеется, нет. Вы подумали, что необходимость случить двух животных заставила бы меня проделать путь из Вэлэссы в Антрею?

Он произнес это с четко читающимся подтекстом: «вы считаете меня идиотом»? Вовсе нет, не считаю. И даже могу заявить, что… Но парень не дает мне сказать:

— Вообще-то, она была второй половиной причины. Первая состоит в том, что мне необходимо посетить одно место и забрать предназначенный моему кузену предмет. А кошка… Лишь приятное дополнение к скучному делу.

Хм. Что прикажете думать теперь? Объяснил разумную цель, но и нелепую не стал отвергать. Допускает и даже способствует тому, чтобы его принимали за дурачка? О, тогда он опаснее, чем кажется с виду.

— У вас есть еще вопросы?

— Вы торопитесь?

— Я не знаю этот город, офицер, а мне хотелось бы найти дом господина Ра-Гро, чтобы как можно скорее начать то дело, которое не терпит отлагательства. Как вы полагаете, я успею нанести визит до наступления темноты? Или следует подождать до завтрашнего утра? В некоторых городах считается непристойным тревожить хозяев в темное время суток.

Вот сейчас я мог бы над ним подшутить: отправить колесить по Антрее, чтобы он заблудился и никогда не добрался до особняка Торис. Да, мог бы, тем более что на лице парня было написано совершенно искреннее доверие сведениям, полученным с моей стороны. Ох, и славная шутка бы вышла! Но злая и некрасивая. Даже для меня.

— Не волнуйтесь: в этот дом можно заходить в любое время.

— Это облегчает мою участь. Могу ли я просить вас объяснить, в какую сторону мне следует направиться, чтобы…

— Я вас провожу.

— О, это слишком большая любезность, которой я не заслуживаю. Или вы оказываете подобные услуги всем прибывающим в ваш город?

Наконец-то, в первый раз за все время разговора слышу из его уст шутку! Подтрунивает, но легко-легко, словно больше сочувствует, нежели желает повеселиться.

— Просто нам по пути: я возвращаюсь домой той же дорогой.

— Это будет замечательно. Благодарю вас, офицер!

Мой неожиданный спутник, как скоро выяснилось, обладал достоинством, мало кому свойственным: не лез с расспросами и пустыми разговорами. Возможно лишь потому, что ему приходилось ворковать с кошкой, отошедшей от морского путешествия и все громче и громче начинающей заявлять о своих желаниях, но меня вполне устраивало общество собственных мыслей, и вынужденное отчуждение я воспринял, как дар небес.

Время шло, а парень так и оставался загадкой: в нем не читалосьНИ-ЧЕ-ГО. Я старался. Я так старался, что сам вспотел, несмотря на расстегнутый сразу же по выходу за пределы порта мундир. Дошел до такой тонкой степени настроения на чтение, что начало мерещиться: потоки воздуха беспрепятственно проходят сквозь незнакомца, потому читатьпопросту нечего.

Что-то зачастили в Антрею странные гости: то девица, умеющая говорить с водой, к тому же безумная, а теперь вот неизвестно кто, причем «неизвестно» в самом прямом смысле. Да, предъявленная виграмма — подлинная и подписана, как догадываюсь, лично Амирой, но что этот факт может сказать мне о человеке? Либо он оказал толстухе некую услугу, высоко оцененную и оплаченную соответствующим образом, либо… Уболтал старушку? Не верю: Навигатор не позволяет своим личным чувствам влиять на дела государственные. Остается еще предположение, что парня направили сюда для выполнения какого-то важного поручения. Как он говорил? Забрать предмет и передать своему родственнику? Хм. Звучит вполне безобидно, но, во-первых, я не знаю, что это за предмет, а во-вторых, родственники бывают разные. Если вспомнить названное родовое имя, вообще мурашки по спине ползти начинают. Любопытно, с чего?

— Прошу!

Калитка скрипнула, но соизволила отвориться. Интересно, кроме меня кто-нибудь смазывает петли? Догадываюсь, что нет: daneke Тарма равно бережливо относится к собственным силам и денежным средствам, а потому не будет тратиться, поддерживая в порядке те вещи, которыми пользуется только ее жилец.

Джерон вошел, но не двинулся сразу к дому, а ждал, пока я закрою щеколду.

— Вы полагаете, мы можем зайти не через главный вход?

— Ворота все равно можно открыть только изнутри.

— М-м-м?

И все-таки, он производит впечатление тугодума. А, ладно, что я теряю? Даже если этот парень — подосланный лично ко мне наемный убийца, лучше, чтобы он был перед глазами, а не за спиной.

— Вы хорошо знаете господина Ра-Гро?

Надо же, всю дорогу этот вопрос его не занимал, а теперь возник! Настолько не любопытен? Прикидывается, сто против одного, прикидывается!

— Лучше не бывает.

— В таком случае можно попросить, чтобы вы меня представили?

— Совсем не обязательно это делать.

— Что делать? Представляться?

— Просить. Это лишнее. Уже.

Он растерянно склонил голову набок и нахмурился. Вдох. Второй. Третий. Ну, соображай же быстрее!

— Простите, что раньше не постарался узнать ваше имя, офицер. С моей стороны это свидетельство неуважения, но без злого умысла, поверьте. Я думал о других вещах… Но надеюсь, еще не поздно осведомиться, как вас зовут?

Мои уши уже устали, а его язык, похоже, готов молоть всю эту чепуху бесконечно. Интересно, он способен разговаривать внятно, без экивоков и скучных вежливостей?

— На кота сначала взгляните: вдруг не понравится.

— Кота? Да, конечно… А где его найти?

— Мя-а-а-а-а-а-а-у!

Вспомни беду, она и случится. Черные космы взъерошились. Желтые блюдца глаз посмотрели на меня не просто с укором, а с царственным негодованием, но дальше гневного взгляда дело не зашло, потому что котяра унюхал притихшую было «невесту» и замер мохнатой садовой статуей. Та, в свою очередь, разродилась очередной надрывной жалобой на судьбу, но Джерон уже опустил корзинку и убрал платок.

Кошка покинула свое убежище, потерлась о наши ноги, потом, сделав вид, что не замечает присутствующего рядом «мужчины своего круга», распласталась на траве, по-прежнему оглашая окрестности мявом, но теперь уже не отчаянно-призывным, а игривым. Микис приблизился к ней, шумно нюхая блестящим мокрым носом воздух, басовито заурчал и распушился еще сильнее, чем раньше, став похожим на шар. «Невеста» оценила стать «жениха» и благосклонно, но уже немного нетерпеливо пропела о своих страданиях. Кот принял услышанное к сведению и…

И тут мы (самое смешное, одновременно) поняли, что как два полных кретина, стоим и пялимся на животных, удовлетворяющих естественные потребности.

Я кашлянул, скрывая растерянность:

— Полагаю, мы им больше не нужны.

— Да, ни в коей мере, — согласился Джерон. — Как вы думаете, трех дней хватит, чтобы… э-э-э-э-э… все совершилось?

— Честно говоря, никогда не наблюдал за кошачьими свадьбами. Но, наверное, хватит.

— Очень хорошо. Тогда я зайду снова через три дня, вы не против?

— Нисколько.

— Желаю доброй ночи, dan Ра-Гро!

Тут этот полоумный развернулся и тем же путем, что пришел, снова отправился на улицу, оставив мне в подарок тягостное чувство. Нет, целых два, совершенно противоположных причинами своего возникновения.

Во-первых, тревога никуда не исчезла. Слава богам, не усилилась, но я бы предпочел ее рассеять, а не таскать с собой это облачко по всему городу. Привычка все и сразу узнавать о незнакомых людях (было бы желание) настолько въелась в кровь, что при первом же столкновении с хорошо «закрытым» противником возникло смятение, грозящее перерасти в полнейшую растерянность. И дело усугубляется: сравнение поведения незнакомца с тем, что я видел в исполнении других, тоже выглядело неутешительно. Дурак или хитрец, одно их двух, но которое? Угрозы вроде бы нет, но само отсутствие ощущений для меня — наибольшая опасность. И я, кажется, боюсь. Все правильно: то, чего не понимаешь, перво-наперво считаешь опасным, а потом уже начинаешь рассматривать с других точек зрения. И вывод изо всех перечисленных сомнений получается один: не следует отпускать парня далеко.

Во-вторых, как-то нехорошо получилось: притащил парня, на ночь глядя, даже не предложил зайти в дом, а теперь еще и отпустил в сгущающиеся сумерки. Одного. Конечно, Антреа — мирный город, но карманников и прочих любителей наживы можно встретить и на ее тихих улочках, а Джерон выглядит не то что, как возможная жертва, а как человек, прямо-таки напрашивающийся на нападение. Одна глупая улыбка чего стоит! Вот встретится ему на пути кто-то из «ножей» и… Брать с парня нечего: в предъявленном ко ввозу имуществе ценностей никаких, да и денег негусто. А когда грабитель неудовлетворен количество и качеством отобранного, он вполне может выместить свою досаду путем втыкания в мягкие ткани острых предметов. Нет, не могу допустить. Пусть приезжий для меня — никто, долг радушного хозяина еще никто не отменял.

И как только два повода слились в один, пришло и решение…

Он шагал не слишком быстро, глазея на затейливые ограды особняков, но успел добраться почти до конца квартала прежде, чем я его нагнал.

— Эй, постойте!

В зеленых глазах обернувшегося парня колыхнулась тревога:

— Что-то случилось?

— Нет, ничего, не беспокойтесь.

Он вопросительно поднял бровь. Я открыл было рот, но замялся, потому что со всех сторон накатили совсем уж несвоевременные и вредные сомнения.

А с какой стати ему принимать мое гостеприимство? Может быть, оно даже помешает ему в исполнении личных дел или доставит неудовольствие. Зачем я вообще за ним побежал? Надо постараться найти какой-нибудь вежливый оборот, раз уж этот парень иначе не изъясняется, и попробовать предложить…

Но пока я спешно подбирал слова, Джерон, будто почувствовав мои трудности, улыбнулся, почесал щеку и осведомился совершенно нормальным голосом и таким тоном, словно мы с ним знакомы не пару часов, а всю жизнь:

— Я, конечно, многого не знаю и еще большего не понимаю, но вижу перед собой человека, у которого был трудный день. Так какого фрэлла вы еще здесь, а не в трактире с кружкой эля в руке?

Действительно, какого? Напряжение проросло смехом и выплеснулось наружу. Парень дождался, пока все смешинки взмоют с моих губ в воздух, и спросил:

— Я не прав?

— Правы, но не во всем. Собственно, ошибка только одна: в наших краях в подобных случаях говорят «какого ххага!».

— Хорошо, повторю вопрос: какого ххага вы…

— Не люблю пить в одиночестве. Составите компанию?

Тринадцатый день месяца Первых Гроз

Ка-Йи в созвездии Ма-Сиик, шесть с половиной румбов от Солнца.

Правило дня: «Разговаривая с мастером, помни, что ты разговариваешь с целым миром».

«Лоция звездных рек» тревожится:

«День подобен бризу на морском берегу, накатывающему волну за волной на песок пляжа. Медленно, лениво, но неотвратимо. И каждая волна твоя, будь она ласковая и нежная, либо пенистая и грозная. Вечное движение. В этот день рождаются идеальные ученики, умеющие не только схватывать на лету, но способные делать выводы.

Однако Солнце продолжает свой путь по небу на очередную встречу с лунами-сестрами: золотой Ка-Йор и черной Ка-Йен. Они еще далеко, но уже начинают дарить людям свое могущество. Золотая Ка-Йор приносит друзей и приоткрывает тайны знаний,побуждает к действию, изменяет прошлое, отражая его в зеркале настоящего. Черная Ка-Йен ограничивает возможности, загоняет в жесткие рамки судьбы, навязывает игру без правил, приводит с собой могущественных врагов и опасные неожиданности, но вместе с тем все расставляет по местам и предлагает выбор: либо борьбу до конца и осознание своей необходимости миру, либо позорное отступление в пустыню неуместности.

Делая выбор, помни, что судьба поступает жестко только от полной безысходности».

Антреа, квартал Хольт, особняк daneke Тармы Торис,

первая треть утренней вахты

Рука, шарящая по постели, наткнулась на что-то шершавое и холодное. Что бы это могло быть? Открыть глаза и посмотреть? Ой, не хочется после вчерашнего… Стоп. А что было вчера?

Я рывком сел и только потом осторожно раздвинул веки.

Так. Зачем-то уложил в кровать вместе с собой шпагу. Хорошо еще, в ножнах. Да, если бы моя острозубая daneke предавалась сновидениям без своей «одежки», у меня имелся шанс здорово порезаться: судя по взбороненным простыням, спал я крепко, только беспокойно. Но из-за чего?

Или из-за кого: с кухни доносится голос. Мужской. Тарма еще не вернулась от родственников, следовательно, это не может быть конюх, он же садовник. Тогда кто?

Прямо в ночной рубашке спускаюсь вниз. Ни одна дверь не закрыта, что за свинство? Значит, запираться не стал, а шпагу с собой все же прихватил. Странное поведение даже для меня: если в доме посторонний, следовало бы подумать о возведении оборонительных укреплений. Или же я, напротив, отходя ко сну, думал о том, чтобы иметь возможность услышать, если что-то случится с моим гостем? Гостем… Гостем!

А вот и он: орудует ножом, разбирая куски рыбы на кухонном столе. Кошаки крутятся под ногами, тыкаясь лбами в голые икры. Э, знакомые штаны! А рубашки нет вовсе, что позволяет сделать любопытное открытие: парень вовсе не такой хилый, каким кажется в одежде. Да, не гора мышц, но признаюсь, поостерегся бы недооценивать человека с подобным образом развитой спиной.

— Не все сразу, мои хорошие, не все сразу… А вам, сударь, следовало бы пропустить вперед даму! Подождите минутку, еще несколько косточек выну и…

— Ранняя пташка?

Джерон обернулся и приветственно махнул рукой:

— Доброго утра! Вы хорошо спали?

— Понятия не имею.

Я порылся в шкафу, выудил чашку, показавшуюся на заспанный взгляд чистой, черпнул из ведра воды и пригубил. Истинное блаженство!

— Сушит?

— Еще как!

— Вы немного перебрали вчера.

— Догадываюсь. Но, как мне помнится, вы не особенно отставали, и все же, бодрости в вас куда больше.

Джерон вздохнул:

— Дурацкое свойство: если выпиваю больше положенного, вскакиваю ни свет, ни заря, полный сил и не могу успокоиться, пока их не истрачу. Глупо, правда?

— Удобно.

— Вы так считаете? О, совсем забыл: я устроил маленькую постирушку и позаимствовал кое-что из ваших вещей, пока мои не высохнут.

Машу рукой:

— Ничего, ничего, я не в обиде… А почему, собственно, потребовалась стирка? Вроде вчера ваша одежда выглядела вполне пристойно. Или вечером?..

— Нет, что вы! Мне нужно будет посетить одного достойного человека и хочется выглядеть подобающе визиту.

— Достойного?

— Мне так думается. Раз уж речь об этом зашла… Вы, конечно, не знаете горожан от первого и до последнего, но, возможно, слышали имя «Ра-Дьен»?

Если бы у меня что-то было в этот момент во рту, можно было бы заказывать похороны: подавился бы непременно. Впрочем, и глотка воды хватило бы, чтоб захлебнуться, но я только-только собирался его сделать, поэтому остался жив. Чудом.

— У вас дела к Ра-Дьену? Калласу Ра-Дьену?

— Вы близко с ним знакомы?

— Хм… — Уж так близко, что иногда жалею о степени этой близости. — Да.

— О, тогда вы объясните, как его найти?

— Лучше провожу.

Джерон положил нож и оперся о стол ладонями.

— Не хочу показаться неблагодарным, но подобная забота кажется мне излишней.

О, тон голоса стал напряженнее. Подозревает меня? Немудрено: я бы себя за свое поведение уже не подозревал, а давно вынес бы приговор и привел его в исполнение.

— Обещаю: я не буду ничего спрашивать!

— Но сопроводите от дверей до дверей?

— Угу.

Он опустил голову, некоторое время оставался в таком положении, потом тряхнул волосами и выпрямился.

— Вас что-то беспокоит? В отношении меня?

Я выдвинул стул, водрузился на него и посмотрел снизу вверх:

— Да.

— Скажите, что. Возможно, я смогу развеять ваши сомнения.

Сказать-то можно, вот только для этого придется начать издалека. Очень издалека.

— Полагаю, у вас есть немного свободного времени, раз уж одежда еще не высохла?

— Долгая история?

— Пожалуй.

Он стряхнул остатки разделанной рыбы в кошачью миску, осчастливив мохнатых любовников, вытер стол полотенцем и… Сел. На стол, в точности повторив мою любимую привычку. Занятно: у нас есть кое-что общее. И почему-то сей факт меня вовсе не огорчает.

— Я слушаю.

— Наш город, как вы вчера уже могли заметить, построен на берегах реки. Не совсем обычной реки: ее воды имеют одно любопытное свойство. Могут свести с ума.

— Как понимаю, это не поэтическое сравнение?

Еще язвит. Недоволен тратой времени впустую? Ничего, потерпит.

— Отнюдь. Самая правдивая из правд. Лавуола несет в себе частицы «лунного серебра», вот оно-то и способно вызвать безумие. «Водяное безумие».

Он заметно оживился и переспросил:

— «Лунное серебро»? Какое из трех?

— Выплаканное Ка-Йен.

— О!

На простоватой физиономии появилась хитрющая и довольная улыбка, улыбка человека, который, наконец-то, понял, откуда и куда ведет дорога.

— Вам что-то об этом известно?

— Немного. Но, если позволите, поговорим позже. Продолжайте, прошу вас!

— К счастью, от речной воды сходят не все подряд люди, а только некоторые. Но даже малого количества безумных достаточно, чтобы вызвать серьезные неприятности, поэтому существует служба, которая выявляет среди вновь прибывающих в Антрею тех, кто может быть подвержен безумию.

— Соответственно, таковых в город не пускают?

— Не пускают.

— А вы как раз служите…

— Я возглавляю эту службу.

Он нахмурился, видимо, сопоставив полученные сведения и собственные впечатления:

— Но тогда вы не должны лично встречать каждого приезжего.

— Почему?

— На это должны быть подручные.

— Не-а.

— Что?

— Их нет.

— Почему?

Начинает повторяться с вопросами. Наверное, от удивления, которое становится все заметнее.

— А вот. В этом смысле я сам себе и командир, и солдат. Изо всех жителей Антреи только я один могу определить расположенность к безумию.

— Интересно. Ваша способность… естественная?

— Нет.

Он помолчал, задумчиво скрестив руки на груди.

— Знаете… Не надо больше ничего рассказывать.

— А это вовсе не тайна. Вся Антреа знает, что я — измененный.

Джерон сдвинул брови и пристально посмотрел на меня. Просто посмотрел, но в какой-то момент я почувствовал: что-то происходит. Ощущение не было неприятным и напомнило мне мои собственные чувства, когда кого-нибудь читаю. А потом все снова успокоилось, и парень, похоже, успокоенный проведенным исследованием, улыбнулся:

— Действительно, кружевосдвоенное, но дополнительный фрагмент не просто наложен, а выращен… Тонкая работа.

— Работа? Чья?

— Того, кто изменял.

— Вы можете это видеть?

— С некоторыми усилиями, да. Но мы отвлеклись от главной темы: почему вы так внимательно наблюдаете за мной? Я, как вы выразились? Расположен к «водяному безумию»?

Вздыхаю:

— А вот этого как раз не могу сказать. Ни в защиту, ни в обвинение.

— То есть?

— Моя способность позволяет ясно и быстро узнавать определенные сведения о человеке. Не задавая вопросов. Но с вами…

— Что со мной?

— Не удается.

Он покачал головой:

— Сожалею. Понимаю, почему вы встревожены, но, право, не знаю, как вам помочь. Возможно… Каким именно образом вы узнаете то, что нужно?

— Говорюс водой.

— А подробнее?

Подробнее… Можно, конечно, вспомнить заметки из семейной библиотеки и лекции времен моего обучения у магиков, но это невыносимо скучно и толком ничего не объясняет. Лучше было бы показать. Показать? Придумал!

— Где ваша одежда?

— Та, которую…

— Да, которую вы постирали. Она же еще не высохла, верно?

— Думаю, мокрая и даже слишком.

— Отлично! Идем!

Штаны, куртка и рубашка болтались на веревке, натянутой между стойками террасы. Капать уже не капало, но для устраиваемого представления влаги в ткани больше, чем достаточно.

— Раз уж вы можете видеть изменения, то… смотрите!

Я никогда не задумывался, как делаю то, что делаю. Наверное, поэтому ни за что не смог бы описать все происходящее словами. ЭТО было рождено задолго до меня. ЭТО было рождено со мной. Никто не задумывается, как и когда научился дышать, вот и мне не никогда не приходило в голову искать истоки своего врожденного умения. Я просто читаюи говорю. Договариваюсь.

Вода, пропитавшая одежду, оставила в набухших волокнах часть своего неумолимого воинства — лазутчиков и доносчиков, которые потом покинут облюбованные места и вернутся: сначала паром поднимутся к небу, потом соберутся тучами и, в конце концов, осыплются дождем на землю, просочатся сквозь ее поры и снова вольются в речные струи. Но пока мириады капель остаются на ткани, скованные формами и границами, они не прочь немножко поболтать, коротая время до обретения свободы. А мое дело — предложить тему для беседы. Точнее, сейчас мне надо просто заболтать капельки и уговорить их поскорее воспарить в воздух…

Как поживаете, хрустальные мои? Греетесь на солнышке? Прислушиваетесь к дуновениям ветерка, так и норовящего стряхнуть вас прочь? Ах, подлец какой! Вы же не хотите падать, вы хотите взлететь, верно? Там, над кронами деревьев и крышами домов, в звонкой синеве неба вам будет привольно и весело собираться белыми хлопьями облаков, судача о том, что какая из вас видела и где успела побывать. А когда вы вдоволь наговоритесь, устанете и хмуро насупитесь, потому что болтать больше будет не о чем, ваши тела начнут твердеть, вы прижметесь друг к другу боками так крепко, что скоро станете неразделимы, крылья ветра больше не смогут удержать вас, и вы рухнете вниз, к земле, которая раскроет навстречу дождю объятья. И вам останется только змейкой юркнуть в знакомую норку, потайной ход из которой приведет туда, где все началось… Я бы на вашем месте поспешил домой. Согласны?

Они не протестовали: выбирались из глубин тканевых волокон на поверхность, светлели, распадались на невидимые глазу частички и таяли туманом в воздухе.

Счастливого пути, хрустальные мои!

— Захватывающее действо. Весьма захватывающее.

Поворачиваюсь и гордо щурю глаза:

— Видите? Все совершенно сухое.

— Да, на удивление. Вы задаете своим внутренним Прядям нужный ритм колебаний, совсем как струнам лютни, извлекаете из них мелодию и усиливаете так, чтобы она была слышна Прядям вовне вас, а они начинают подпевать…

Что-то похожее говорится и в старых учебных записях, бережно хранящихся в библиотеке на Лунной излучине. Только там, на потрескавшемся от времени пергаменте, в затейливых завитках букв все гораздо многословнее и расплывчатее. А парень сразу уловил суть, да еще изложил ее не как теоретик, а как практик. Сам магичит на досуге?

— Но подчинения в вашем случае помогает наличие подобных друг другу фрагментов кружева, и я, кажется, понимаю, чем обеспечивается подобие. А еще начинаю догадываться, почему вы оказались в затруднении на мой счет.

— И почему же?

Он усмехнулся, зачем-то погладил пальцами левой руки правую ладонь и начал неторопливо собирать высушенную одежду.

— В речной воде растворено «лунное серебро», верно? Какое-то его количество находится и в вас самом, и в людях, живущих в Антрее. «Слезы Ка-Йен» — живое создание, хоть и металлическое от начала и до конца, оно обладает собственным разумом, непонятным нам, но существующим вне зависимости от наших желаний и представлений. Когда вы говоритес водой, в беседе принимают участие именно частички «лунного серебра». Они выстраиваются замысловатыми цепочками, перенимая ваши мысли и намерения, и начинают петь. Довольно громко поют, кстати, если вам довольно находиться в паре футов от объекта влияния… Дети одного и того же источника всегда рады встретить родичей и охотно откликаются, подхватывая заданную мелодию. Вот и все, очень просто. Ваш дар заключается в том, что вы способны убеждать серебро, находящееся внутри вас поступать так-то и так-то. Другие люди, по всей видимости, не могут это делать?

— Мое умение, можно сказать, наследственное. Но совсем недавно я столкнулся с еще одним, совершенно незнакомым человеком, умеющим наводить заговоры.

— Неужели? — Джерон пожевал губами, обдумывая мои слова. — А вы уверены, что не связаны с этим человеком родственными узами?

— Конечно…

Осекаюсь. А что, если…

— «Конечно, да» или «конечно, нет»?

— Теперь уже не знаю.

— Видите ли, подобные умения, как правило, наследуются, а не случайным образом приобретаются извне, поэтому шанс, что встреченный «говорун» является вашим родственником, велик. Причем родовая линия могла разветвиться, только боги знают когда, но кружева, со временем изменяясь, всегда сохраняют основные мотивы.

Моя родственница? Невозможно: в моем роду появляются потомки только мужеского пола, никогда не покидающие Антрею. Разве что, разветвление произошло еще ДО изменения. Еще до того, как первый Рэйден Ра-Гро стал Стражем. Как бы это узнать поточнее? Есть одна мыслишка, но почти неисполнимая.

— Вы быстро разобрались в том, над чем ломает головы вся Магическая гильдия. Скажите, вы владеете магией?

Он перекинул сложенную одежду через плечо, слегка помрачнел лицом, но ответил:

— Нет. Наши отношения скорее можно назвать враждой.

— Как вас понимать?

— Я знаю, как плетутся заклинания, но не силен в их практическом воплощении.

— Не волшебствуете? Откуда же вражда?

— Магия — дама, как можете догадаться. А какая дама будет снисходительная к кавалеру, не способному ей овладеть?

Шутка, если она и вправду была таковой, прозвучала горьковато, словно заключенный в ней смысл причинял парню боль. Эх, если бы я мог чуть-чуть его почитать! Но поскольку книга закрыта, хотя бы потру пальцами корешок обложки:

— Вы не закончили свое объяснение.

— Правда? — Он недоуменно поднял брови. — Ах, да… Простите. Итак, «лунное серебро», находящееся в крови и прочих жидкостях тела, понимает вас и исполняет ваши просьбы. Соответственно, когда вы хотите что-то узнать о человеке или предмете, в котором или на котором есть немножко влаги, происходит обратное действо: серебро извне делится своими знаниями с вашим. Потому что желает поделиться. Потому что ему невыносимо существование, только отдаленно напоминающее жизнь, без тела, без свободы движения, и болтовня — единственное, что хоть как-то помогает ему на несколько вдохов притвориться по-настоящему живым. Согласны со мной?

— Признаться, с этой точки зрения, как живое существо, я никогда не…

— А зря, — он наставительно поднял палец. — Мир сам по себе живое и своевольное создание, так почему же вы лишаете его частичку права считаться такой же?

— Возможно, вы правы, но ваши слова все еще не объясняют, почему…

— Я уже подхожу к ответу. В моей крови тоже есть «лунное серебро». Но если внутри вас оно чувствует себя узником, то внутри меня… Просто живет. Наслаждаясь обретенной свободой. И, разумеется, платит за постой, чем умеет. В частности, не позволяет себе лишних разговоров с менее удачливыми родичами.

В его крови живет «лунное серебро»? Как такое возможно? А он меня не дурачит? Нет, зелень глаз даже не делает попытки улыбнуться.

— Не верите? Хорошо, поступим иначе. Вы только что показали мне чудесное представление, теперь подошла очередь моих фокусов… Ну что, мой хороший, поболтаешь немного с дяденькой? Он не обидит ни тебя, ни меня, не бойся! Итак, что вы хотели узнать? Узнавайте!

Это походило на шквал. На волны, следующие одна за другой без права на передышку. Они накатывали на мое сознание, качали его, роняли и снова поднимали, как простую игрушку…

Светлая грусть, пронизанная затухающей яростью. Злость на себя самого и на обстоятельства. Безысходность и отчаяние прошлого, не подлежащего изменению. Холодная расчетливость близкого будущего. Рассеянность и краткий покой настоящего. И лица… Много лиц, но яснее других два девчоночьих. Одно принадлежит черноволосой синеглазой малышке, робко улыбающейся и прижимающей к груди тряпичную куклу в странной золотистой обертке, а второе… Ххаг меня сожри! Эти белесые косицы, нахальный черный взгляд и многозначительно усмехающиеся узкие губы я уже видел. Это та самая девчонка, что подвозила меня до поместья! Но откуда он ее знает, если ни разу не бывал в Антрее? Откуда? И настроения… Похожие, да не совсем: если воспоминания о первой вызывают у парня боль утекшей сквозь пальцы мечты, то вторая… О, я чувствовал себя примерно так же: зло, растерянно и беспомощно. И все же, откуда…

— Достаточно?

Створки раковины захлопнулись, выгоняя меня из чужого дома.

— Да. Простите, что спрашиваю, но… Я видел в ваших воспоминаниях образ одной особы, по странному стечению обстоятельств знакомой и мне. Но вы, как понимаю, впервые в Антрее?

— Впервые.

— А я встретил эту девочку в черте города, но никогда ранее не видел, стало быть, она родилась и росла здесь. Скажите, как могло случиться, что вы тоже ее встречали?

— Девочка? — Он подозрительно прищурился. — Какая именно?

— Светловолосая, темноглазая, худенькая. Дерзкая и бесцеремонная, словно знает то, чего не знают другие.

— Ах, ЭТА девочка!

Слово «эта» Джерон оттенил настолько странной улыбкой, что мне невольно стало жалко прерванного чтения: в выражении его лица сплелись воедино нежность и обреченность.

— А по какому поводу она терзала вас?

— Хм… — Вспомнить бы. — Говорили о подарках и их истинном смысле. А еще она что-то предрекала.

Собеседник выразил неподдельный интерес:

— Что-то определенное?

— Не то чтобы… Но обещала неприятности. И оказалась права, как теперь вижу. Еще сказала, что не прочь поболтать, когда мне станет совсем уж трудно, только сама почему-то прийти не сможет, а пришлет какого-то друга. Который «добрее» ее… Можете предположить, что сие означает?

— Стерва.

Прозвучало устало, но ласково. Странные у них отношения, должно быть.

— Вы знаете, что за друг имелся в виду?

— Догадываюсь. И об этом буду говорить с маленькой проказницей отдельно. Когда состоится следующая встреча.

Угрозы в голосе не вроде бы прибавилось, но серьезность намерений сомнений не вызывала: поговорит и отчитает со всей строгостью.

— Но вы можете сказать…

— Не сейчас, dan Ра-Гро, если позволите. Но проясненные обстоятельства вынуждают меня даже настаивать на вашем обществе в прогулке по городу. Ваши планы еще не изменились?

— Касательно совместного посещения дома Ра-Дьена? Нет.

— Замечательно! Тогда я отправлюсь одеваться, а вам советую вернуться на кухню и заглянуть в плиту: лепешка еще не должна была остыть, но если и остыла, то все равно съедобна, а многие едоки утверждают, что холодная она еще вкуснее.

— Лепешка?

Ничего не понимаю.

— Я взял на себя труд приготовить утреннюю трапезу. Конечно, мастерства в этом деле у меня немного, но на яичную лепешку хватило.

— Постойте! А из чего вы ее делали?

— Хозяин трактира, где мы вчера провожали вечер в добрый путь и встречали ночь, любезно собрал в корзинку остатки сыра и ветчины, а в погребе из двух дюжин яиц нашелся пяток пригодных к употреблению. Или вы предпочитаете по утрам оставлять желудок в голоде?

— Ни по утрам, ни по вечерам! Так где, говорите, эта лепешка меня ждет?

Караванный путь, особняк Ра-Дьен,

дневная вахта

Мийна не подняла взгляда от бумаг, сухо известив, как только я переступил порог дома:

— Dan Советник занят.

— Ничуть в этом не сомневаюсь, милая моя! Денно и нощно Каллас Ра-Дьен трудится на благо Ее Величества. И на свое благо, разумеется. Можешь не хмуриться зря: я не собираюсь домогаться твоего командира. Я всего лишь привел к нему посетителя.

— Посетителя?

Карие глаза, наконец-то, соизволили подарить нам внимание. Меня, конечно, долгим осмотром не удостоили, а вот Джерон, поймав вопросительный взгляд, шагнул к столу и улыбнулся невиннее ребенка:

— Добрых дней и сладостных ночей прекрасной daneke! Я не займу много вашего времени: мне нужно всего лишь переговорить с господином по имени Ра-Дьен, которому на хранение была оставлена некая вещь, предназначенная моему родственнику. Как только ваш повелитель убедится в правоте моих притязаний, я заберу то, что должно, и удалюсь, а вы вернетесь к более приятным занятиям, чем беседы с неуклюжими незнакомцами!

Мийна хотела было ответить, но вовремя спохватилась, порозовела и встала из-за стола:

— Как о вас доложить?

— О, не извольте беспокоиться! — Он достал из кошелька футляр для писем. — Здесь указано все необходимое.

— Подождите минутку.

Девушка взяла письмо и плавной, но быстрой походкой направилась в кабинет.

— Ничего себе… А в вас кроется много талантов, dan: меня, к примеру, эта красотка и на дух не переносит, как я ни растекаюсь в любезностях.

Джерон пожал плечами:

— Я сказал что-то особенное? По-моему, нет. Возможно, вся штука в том, КАК говорить.

— И как нужно?

— С уважением к собеседнику. С искренним желанием доставить ему приятное.

— И только?

— Попробуйте, вдруг получится?

Ну, нахал! Еще и подшучивает! Не рановато ли расслабился? Сейчас как что-нибудь учудю и…

— Dan Советник ожидает вас.

Джерон прошел мимо вернувшейся на свое место Мийны и уже на пороге кабинета поступил так, что заставил задуматься над своим возрастом. По крайней мере, раньше я никогда не видел, чтобы взрослые молодые люди показывали языки, как мальчишки!

Дверь закрылась. Одновременно с моим ртом.

Я укоризненно посмотрел на помощницу Ра-Дьена:

— Первого встречного вы встречаете распростертыми объятиями, а мне, несчастному, не дарите и приветливой улыбки… Какая несправедливость! Чем это выскочка лучше меня?

— Он не выскочка, а любезный мужчина, в отличие от вас хорошо воспитанный. Если у вас нет дел к Советнику, извольте покинуть этот дом!

— Я должен дождаться того, с кем пришел.

— Тогда дожидайтесь, но не отвлекайте меня пустыми разговорами!

Ах, какие мы строгие! Ну и на здоровье. Не хочет поболтать? Не надо. Я вполне могу и помолчать. Даже буду рад посидеть в тишине и немного подумать.

На случай, схожий с моим, у Калласа в приемном зале имелись кресла. Правда, они, несмотря на свою похожесть, отличались друг от друга: так три четверти из них были, что называется, «с секретом», то есть, с виду удобные и мягкие, не позволяли усидеть на них дольше четверти часа — надежное средство избавления от нежеланный посетителей. Ра-Дьен и сам не знал, какие из кресел «враги», а какие — «друзья», но мне определить подходящее для времяпрепровождения местечко было легче легкого: там, где нет воспоминаний о нетерпеливом ерзании, там и можно пристать к берегу.

Я пристроил пятую точку на подушке сиденья, вытянул ноги и скрестил руки на груди. Подремать? Нет, наверное, не стоит: разве много времени может уйти на то, чтобы передать вещь с рук на руки? Правда, если Калли заинтересуется персоной посыльного, (а он заинтересуется, если этот парень отколет какую-нибудь из свойственных ему штучек), можно рассчитывать на долгое ожидание. Ладно, пока подумаем, благо есть темы для размышлений, а потом, если соскучимся, будем искать другое развлечение.

Уверенность Джерона в том, что способностью говорить с водоймогут обладать только представители одного рода, меня немного напугала. Я и сам смутно подозревал нечто подобное, но услышать из чужих уст подтверждение собственных сомнений всегда оказывается потрясением. Родственница, значит… Где искать следы ее возникновения? В Архиве? Можно было бы попытаться, но… Наброски, приложенные к старинному письму, не встретили никакого отклика в архивных документах, словно возлюбленной поэта не существовало в природе. Рисунок родинок, рассыпанных в области поясницы у девиц, совпадает, значит, обе происходят из одной семьи. Моей? Похоже на то. Поговорить с отцом? Поговорю, конечно, только вряд ли узнаю что-то новое: если бы па было известно о возможности моей встречи с такого вида опасностью, он не стал бы скрывать свои знания. Хотя бы намекнул, если не мог быть честным на сей счет. Поверить, что умалчивалось нарочно, не могу: подобными вещами не шутят. И…

Если она была безумна, значит ли это, что мой предок тоже некогда сошел с ума? Нет, не может быть: сумасшедшему не доверили бы безопасность целого города. Или доверили бы? А что, если он в здравом уме не соглашался, и только наступившее безумие смогло заставить… Нет. Только не это. Тогда получается, что я тоже не в себе. Конечно, не назову это известие потрясающим воображение, но как-то неприятно признавать. Нет, не буду: со мной все в полном порядке, и точка! Подумаю лучше о другом.

Парень по имени Джерон сказал, что в его крови «лунное серебро» обрело настоящую жизнь, но все маги на свете знают: сие невозможно. Нет вещества, в котором «слезы Ка-Йен» способны полностью раствориться, а полное растворение — необходимое условие возможности освобождения от заданной формы. Что же получается, он солгал?

Я не могу читатьего без разрешения. Даже хуже: без согласия серебра, которое живет в его крови. В описанных обстоятельствах отличить ложь от правды очень сложно, поскольку можно пользоваться только собственными умозаключениями, а не привычными подсказками. Но опыт, который я все же успел приобрести в наблюдениях за людьми, говорит: меня не обманывали. Не делали попытки обмануть. Ответы давались без назойливости, без заметной смены ритма, спокойно и дружелюбно, словно ему было совершенно все равно, как они будут восприняты. Либо этот Джерон поднаторел в словесных играх, либо… привык к тому, что его слова никогда и никого не интересовали, а потому нет ни малейшей необходимости лгать и тратить на ложь силы. Какой вариант предпочтительнее для меня? Любой. И в том, и в другом случае я узнал много нового и любопытного, и даже если парень чуть-чуть слукавил, не беда: правды было сказано больше.

Да и что толку лезть в пещеры его души? Честно говоря, те несколько вдохов, на которые он позволил это сделать, не показались мне сколько-нибудь приятными. Тяжелыми — да, но удовольствия не принесли никакого: слишком много тревожных теней металось в распахнувшемся передо мной сознании. А их сочетание со спокойной уверенностью человека, принявшего решение, и вовсе выглядело жутко. Вообще, странно: с виду парень вполне миролюбивый, даже излишне, а копнешь поглубже… Нет, и не уговаривайте! Если я безумен, то не настолько, чтобы стремиться оборвать собственную жизнь раньше времени, которое…

Которое ни шатко, ни валко, но идет. Раз Джерон не вышел из кабинета сразу, можно биться об заклад: Калли нашел, о чем поговорить с гостем города. Значит, можно совершенно спокойно предаться сну. Я зевнул во весь рот и в полный голос, чем вызвал неудовольствие Мийны: она прекратила выводить строчки букв и выразительно постучала по столу длинными ноготками, не менее холеными, чем у Ювиса, молодого Хозяина «возчиков». Можно было бы поступить в духе Джерона и показать строгой daneke язык, но она так и не оторвала взгляд от бумаг, следовательно, мои труды пропали бы втуне. Зато ничто не мешало мне разглядывать красавицу и ее окружение.

Сегодня помощница Калласа предпочла платье цвета речного песка, наглухо закрывающее грудь, к вящему разочарованию всех лиц мужеского пола, посещающих дом Ра-Дьена, потому что грудь у Мийны выше всяческих похвал, сам видел. Правда, вместе с удовольствием получил чувствительную пощечину и холодность отношений. Но у меня еще оставалась надежда сменить гнев на милость. Со временем.

Темные волосы снова причесаны гладко-гладко и скручены в тугой узел, а зря: лучше бы распустить по плечам. Впрочем, дело хозяйское. Хотя, солнечные лучи, окрашивающиеся стеклами витражей во все цвета радуги, наверняка, жалеют, что не могут подарить свой блеск роскошным локонам.

Хорошо у Калласа: снаружи — форменное лето, жаркое и шумное, а здесь, в приемном зале, покойно, словно особняк не расположен на одной из самых людных улиц Антреи. А может, красновато-коричневые деревянные панели задерживают гомон толпы и не пропускают его в дом? Все может быть. А высокий ворс ковров, почти полностью скрывающих под собой паркет, глушит шаги. Так надежно глушит, что вновь появившегося в зале мужчину я заметил только, когда он вошел в поле моего зрения.

Плотненький, с красноватым, как будто сгоревшим на солнце лицом. Длинный кафтан, увесистый кошель на поясе, шляпа с узкими полями и тульей, с которой на спину спускается шарф, на южный манер. Штаны заправлены в высокие, до блеска начищенные сапоги. На груди, плотно обтянутой кафтаном, как приклеенная лежит массивная цепь, похоже, золотая. Зажиточный дяденька, ничего не скажешь. Купец? Скорее всего. Наверное, пришел клянчить у Ра-Дьена содействия в заключении сделки с казначеем Ее Величества.

Мийна вроде глаз так и не поднимала, но стоило посетителю приблизиться на расстояние шагов пяти от стола, ледяным тоном сообщила:

— Dan Советник сегодня не ведет дел.

— Ах, красавица моя, да разве ж это дело? Сущая безделица! Вы только передайте ему бумаги, вот и все. А если проследите, чтобы dan Ра-Дьен их прочитал, поверьте, моя благодарность не оставит вас до конца дней!

— Я не буду ничего передавать и ни за чем следить, dan Сойнер. Вам было отказано трижды, поэтому умерьте свои притязания.

Сойнер? Так вот, каков он из себя!

Я оторвал спину от кресла, невольно подаваясь вперед. Жаль, сижу далековато: стол Мийны в другой стороне зала, справа и наискосок от меня, поэтому могу сейчас видеть только спину купца и сосредоточенное лицо девушки. А еще — высокого и дюжего молодца, пришедшего вместе с Сойнером и подпирающего дверной косяк в ожидании, пока хозяин закончит дела.

— Красавица моя, как вы жестоки! Строгость совсем не идет вашему нежному личику! А обрамленное золотом, оно могло бы стать еще прекраснее…

Он зашел сзади и склонился над Мийной, прикладывая к ее груди ожерелье, и вот в этот самый момент я понял: напор купца мне не нравится. Его дыхание еще не успело долететь до меня и раскрыть свои секреты, но короткий и вроде бы случайный взгляд исподлобья, брошенный Сойнером в мою сторону, не требовал пояснений.

Я поднялся на ноги, но опоздал:

— Вам лучше не дергаться, dan Ра-Гро. Если, конечно, не желаете увидеть, как голова этой милой daneke скатится с плеч.

Шипит хуже змеи, мерзавец. А я-то считал его непричастным к злоумышлениям, невинной жертвой обстоятельств… Ошибался. Как всегда. Теперь имею шанс записать на свой счет еще один труп помимо Баллига. Любопытненькое ожерелье. Наверное, занимая определенное положение, его звенья выстраиваются в единое лезвие, и весьма острое: кажется, на шее Мийны уже появилась тоненькая темная полоска, постепенно начинающая прорастать струйками. Впрочем, мне даже не требуется видеть кровь, потому что ужас девушки выплеснулся раньше, чем появился первый порез на смуглой коже.

— Чего вы хотите?

— Вас, dan Ра-Гро, всего лишь вас. В полное свое распоряжение.

— Отпустите ее.

— Непременно, но только в обмен.

— Не глупите, dan Сойнер: вы не сможете безнаказанно покинуть этот дом. А если daneke еще и пострадает, ваша участь будет решена окончательно.

— Ах, как мне страшно, любезный dan! Ах, я весь дрожу… — Ерничанье решило, что хорошего понемножку, и сменилось злобой: — Бросьте вашу шпагу. Немедленно! Мне терять нечего, а вам?

Да и мне, собственно, тоже. Можно было бы плюнуть на дурацкую угрозу и разделать купца на жаркое, но меня останавливали две причины.

Во-первых, я получил возможность встретиться с врагом лицом к лицу. Если Сойнеру необходима моя персона, значит, он, скорее всего, попытается доставить меня к своему господину — тому, кто и замыслил все это. Грех упускать из рук такую удачу! Убивать меня никто не собирается: случаев для душегубства было предостаточно, раз уж ряды моих телохранителей сильно поредели. Единственное, не ожидал ответного хода так скоро, но не разочарован: похоже, сразу после тюрьмы за мной следили, и купец просто выбирал удачное стечение обстоятельств для нападения. Точнее, искал жертву, которую мне было бы трудно принять. Нашел. Правда, Мийна не вызывает у меня теплых чувств настолько, чтобы захотелось рискнуть ради нее жизнью, и я могу совершенно хладнокровно…

А вот и нет. Не могу, потому что о себе заявляет вторая причина.

Страх девушки лишен того оттенка, который способен заставить меня отвернуться. Мийна, конечно, до слез боится и не горит желанием умереть, но и в ее взгляде, и в испаряющихся капельках пота читается покорность. Только не того же рода, что обреченное и безропотное повиновение, а нечто иное. Она готова принять судьбу, потому что выполняет свой долг. Готова пожертвовать собой, потому что мое благополучие важнее. Уж не знаю, Каллас так ее вымуштровал или кто-то еще, но собачья привязанность, проступившая через маску презрительного равнодушия, больно ударила по моему сердцу. Нет, милочка, такие подарки не принимаю. Никогда!

Я разжал пальцы, и шпага огорченно зарылась в ворс ковра.

— Отпустите ее.

— Отойдите подальше от своего оружия, dan Ра-Гро. Да, вот так будет вполне достаточно!

— Отпустите девуш…

Слуга Сойнера двигался быстро, бесшумно и, кажется, даже задержал дыхание, пока добирался до меня, потому что удар в основание шеи достиг меня раньше, чем ощущение опасности.

***

Вода упала сверху, скользнула в приоткрытый рот, затопила нос и рассеяла темноту, в которой сознание существовало отдельно от меня.

Я мотнул головой, стряхивая задержавшиеся на лице капли, выплюнул соленую влагу, отфыркался, но открыл глаза только после масляного:

— Как вам понравилось омовение, dan Ра-Гро?

Сойнер стоял шагах в десяти от меня, в окружении двух молодцов с лицами, застывшими в попытке казаться грозными. Один из подручных купца держал в руке ведро, содержимым которого меня, как видно, и окатили. Судя по вкусу, вода морская. Значит, сходить к морю было быстрее, чем к реке. Интересно, что это за место?

Кладка грубая, камни разновеликие, такое впечатление, что стены собирались из того, что было под рукой, и зодчий заботился о крепости, а не о красоте. Но выглядит внушительно, даже пугающе, хотя и вовсе не мрачно: в сравнительно небольшой округлой комнате целых шесть узких бойниц, сквозь которые вместе с ветром и светом внутрь проникает шум. Точно, море. Где я нахожусь?

Сойнер повел подбородком слева направо, и подручные вышли, скрипнув тяжелой, окованной железом дверью. Не слишком ли опрометчиво было отпускать охрану? Или он считает, что наручники могут меня задержать?

Словно прочитав мои мысли, купец радостно осклабился:

— Эти замки вам не открыть, dan Ра-Гро, можете даже не пытаться: ведь в них нет ни воздуха, ни воды!

Я поднес правую руку ближе к лицу и присмотрелся к браслету, плотно обхватившему запястье. Ххаг! Залиты расплавом, похожим на оловянный. Тот, кто руководил похищением, был хорошо осведомлен о моих талантах. Слишком хорошо. Круг подозреваемых сужается.

— Что вам нужно от меня?

— Мне? От вас? Полно, светлый dan, я и не смею чего-то требовать! А вот мой господин и впрямь, нуждается.

— В чем же?

Покатые плечи беззаботно поднимаются и опускаются:

— Разве мне нужно это знать? Сами у него спросите, может, он и ответит. Если вы еще сможете услышать ответ, конечно!

Сойнер затрясся в приступе мерзкого смеха. В ожидании, пока булькающие звуки утихнут, я сел поудобнее, прислонив спину к буграм стены и устроив скованные руки на согнутых коленях. Была бы цепь подлиннее, я бы до тебя добрался, хохотунчик ты этакий…

— Надо полагать, ваш господин придет сюда?

— Как на то будет его желание. Если дела отпустят… Путь-то неблизкий!

— Неблизкий? Что же это за место?

Купец растянул толстые губы в довольной улыбке:

— Вам и представить-то трудно будет!

— И все же? Что вы теряете, рассказав?

— Я? Теряю? — Последовал новый приступ смеха, похожий на кашель, по затихании которого осталась мелкая дрожь. — А, вы все надеетесь, что сможете выбраться отсюда? Не выйдет!

— Я еще не знаю, откуда именно должен выбираться. Это побережье в черте города или?..

— Или, или, или!

Прямо-таки, детский восторг, подозреваю, мало свойственный торговцам. Не нравится мне поведение Сойнера, ой как не нравится! Жаль, морской ветер уносит его дыхание прочь, иначе я бы давно уже получил ответы на все вопросы.

— Мы играем в загадки? Право, я не против, но вряд ли угадаю, так что…

— Малый Клык! — Победно огласил купец правильный ответ.

Малый Клык? Один из островов Собачьей Пасти (правда, в народе ее именуют несколько иначе, но на архивных картах используется более пристойное название)? Но ведь это… По меньшей мере, пяток миль от Внешнего рейда! Мы за пределами Антреи и подвластных Ее Величеству территорий. Но что еще хуже, мы на острове, который затерян среди других таких же, похожих друг на друга. Если не знать, где искать… Кажется, я влип и на этот раз крайне серьезно.

— Никак вам стало не по себе, светлый dan? Чтой-то вы приуныли… Ну, ничего, скучать недолго: и вечер не настанет, как…

За дверью раздались голоса. Сойнер начал было прислушиваться, но прежде чем он успел сообразить, кто и с кем разговаривает, стихло. Все. Кроме дрожи купца, становящейся крупнее и крупнее. Успокоенный установившейся тишиной, он снова повернулся ко мне, и в этот самый миг дверь отворилась.

— Что там? — Недовольно спросил Сойнер, не оборачиваясь.

— Уже ничего. И никого.

Дрожь остановилась, словно наткнувшись в своем беге на препятствие, потому что ответивший голос, по всей видимости, не был знаком купцу. Зато я уже успел привыкнуть и к нему, и к его владельцу, который, собственно, и шагнул в комнату из коридора.

Мокрый, как рыба, но, похоже, воду из одежды все-таки выжимал, да и из сапог выливал, иначе не смог бы свободно двигаться. Челка прилипла ко лбу, а часть височных прядей обосновалась на скулах. Выражение лица предельно умиротворенное и совершенно не вяжется с обнаженным мечом, который правая рука пришельца держит острием вниз и чуть отведенным в сторону. На тусклом лезвии, покрытом змеящимся узором, темные разводы. Темно-красные. А зеленые глаза смотрят пугающе равнодушно, и следующий вопрос заставляет дрожь Сойнера снова пуститься вскачь:

— Если кто-то остался, будьте любезны сообщить, кто, сколько и где: я должен рассчитать свои силы.

Колени купца подогнулись, и он бухнулся вниз, на каменные плиты пола, в остатки истлевшей соломы.

— Что-то не так, любезный dan? — Перехватил нить беседы я. — Вы же ожидали визита? Видно, пришел не тот, кто вам нужен?

— Я-я-я-я-я-я… г-г-г-г-г-гос… агрх!

И раньше казавшееся чересчур красным лицо купца приобрело совершенно алый оттенок, а потом… Брызнуло в стороны. Сойнер забился в судороге, скребя по полу скрюченными пальцами, из-под ногтей и сквозь кожу которых тоже сочилась кровь. Несколько капель долетели до меня, коснулись щеки, и я понял: он умирает. Уже умер, потому что внутри его тело затоплено кровью, прорвавшей стенки сосудов, как ветхую сеть…

Две минуты спустя все было кончено: прекратились и движения, и звуки. Обмякший куль в пропитавшейся темной жидкостью одежде — вот, что осталось от купца. Страшная смерть. Хорошо только, быстрая.

— Пожалуй, я приму его ответ за положительный, — бесстрастно решил Джерон, огибая мертвое тело и подходя ко мне. — Надеюсь, вам не причинили вреда?

— Не успели. Хотя и нагадили.

— В чем именно?

— Залили замки браслетов расплавом. Теперь придется звать кузнеца.

— Зачем?

— Сбивать, если удастся.

— Нет нужды.

— Предлагаешь мне всю жизнь оставаться здесь?

— Никто нигде надолго не останется.

Короткий взмах меча поднял в воздух капельки крови, задержавшиеся на лезвии. Быстрое точное движение, и они снова пойманы сталью, но уже в другом порядке, сливаясь с не пожелавшими воспарить подружками. Резкое косое движение. Веер крошечных кровавых брызг. Тусклая полоса выглядит почти чистой. Интересно, Хонк так умеет делать? Красиво, ххаг меня задери!

— Я обещал вашему телохранителю позаботиться об оружии. И о вас, конечно же.

Джерон прислонил меч к стене, присел рядом со мной на корточки и провел пальцами по браслету на моем левом запястье.

— Все очень просто, dan Ра-Гро. Слишком просто, чтобы быть интересным…

И тут я снова почувствовал его, но совсем иначе, чем в прошлый раз. Страница перевернулась. А может быть, передо мной открылась совершенно другая книга. Этот Джерон был старше, намного старше, чем телесная оболочка, которую он занимал, но даже не годами, а… Накопленными знаниями. Их было столько, что мое сознание само отшатнулось назад, страшась даже соприкоснуться с разверстой… бездной. Да именно так: черной, как ночное небо, дырой, из которой на меня глянули так сурово, что… Я струсил и прекратил чтение.

Мое смятение заметили: парень усмехнулся, но не зло или ехидно, а печально и положил вторую ладонь на правый браслет.

— Не надо подглядывать в замочную скважину, dan: кто-нибудь может с другой стороны засунуть в нее же спицу.

— Простите.

— О, только не извиняйтесь! Знаете, моя любимая сестренка однажды сказала: извиняться нужно только за то, что противно твоей природе. А вы делаете то, чем дышите, не так ли? Просто в следующий раз предупреждайте, хорошо? Ну вот, и все, а вы боялись!

Все? Что он имеет в виду? Гляжу на браслеты. Целехоньки, кто бы сомневался.

— А говорили, что желаете поскорее их снять, — с наигранной обидой в голосе заметил Джерон. — Если хотите, можно снова приготовить расплав. Только сомневаюсь, что он поможет: кажется, не только олово решило с нами попрощаться.

Смеется надо мной?

Я возмущенно дернулся. Наверное, от меня нечто подобное и требовалось: замки наручников тут же рассыпались пылью, и браслеты, раскрывшись, огорченно звякнули о стену.

— Как вы это делаете?!

Он пожал плечами, поднимаясь.

— Примерно так же, как и вы, когда болтаете с водой. В общих чертах.

Понятно, подробностей раскрывать не будет. Что ж, каждый имеет право на свои тайны. А донимать расспросами человека, можно сказать, только что спасшего тебе жизнь, по меньшей мере, постыдно. Но кое-какие ответы мне все же нужны. Для удовлетворения любопытства.

— Как вы оказались здесь?

— О, я непременно расскажу, только… Позвольте найти сухое и теплое местечко, а то чувствую, не миновать мне простуды!

Самой теплой была единодушно признана площадка у подножия башни заброшенного форта, в которой я, собственно, и очнулся от забытья. Закрытое от ветра останками стен и скалами место отлично прогревалось солнцем, с азартом истомившегося от вынужденного безделья трудяги принявшегося сушить разложенную на камнях одежду. Причем, разоблачиться пришлось и мне: вода, коей меня окатили, промочила насквозь и камзол, и рубашку. Джерон, завернувшийся в плащ, позаимствованный у кого-то из убиенных подручных купца, строжайшим образом запретил мне повторять фокус, успешно показанный прежде.

— Но почему?

— Подозреваю, что ничего не получится, dan Ра-Гро: вода-то морская, а не речная, и серебра в ней может быть слишком мало для вашей беседы.

— Пожалуй, вы правы… Пасть слишком далеко от устья Лавуолы. Кстати, о расстояниях: как вам удалось так быстро сюда добраться? И вообще, что произошло? Мийна не пострадала?

— Та любезная девушка? Нет, не волнуйтесь. Собственно, она и подняла тревогу, когда вы исчезли.

— Исчез?

— Похитивший вас человек построил Портал прямо из зала.

Ничего себе! Впрочем, иначе он и не мог поступить: за порогом дома меня ждал Хонк, а мимо бывшего лэрра Горькой Земли пройти ой, как непросто.

— И куда он вел?

— Судя по всему, на палубу одного из кораблей у границ Внешнего рейда, как мне объяснили.

— Прямо на корабль?

— Именно.

Все. Имеющиеся подозрения окончательно оформились и стали обвинениями, не допускающими оправданий. Только один человек в Антрее имеет в своем распоряжении право на такие переходы. К счастью и к сожалению, только один.

— И этот корабль сразу же поднял паруса и…

— Вероятно, он уже стоял под парусами.

— Значит, прошло меньше часа, а нас уже не было в пределах города… Как же меня нашли?

— Довольно просто: нужно было только определить направление и дальность Портала, а потом проследить за совершившими переход, чтобы узнать, где они остановятся окончательно.

Я подозрительно насупился. «Определить направление и дальность»? «Проследить»? Конечно, сооружение пространственных переходов прошло мимо меня в процессе обучения, но не всякий, даже одаренный именно в этом отношении маг способен сделать то, о чем беспечно рассуждает Джерон. Над подвижной водой отслеживать заклинания вообще невозможно! Я бы не поверил ни единому услышанному слову, если бы рядом со мной не подставлял солнышку уже порядком обгоревший нос странный и совершенно безобидный с виду парень.

— И кто следил?

— Я.

Ну, хоть этого не отрицает. Назови он имя любого магика из Гильдии, был бы немедленно уличен во лжи и заклеймен позором. С моей стороны. Если бы я, конечно, решился на столь необдуманный шаг после того, как мельком увидел тела убитых. Дураков нет, знаете ли: предполагаю, что Хонк на моем месте был несказанно счастлив встретить собрата по искусству делать в людях дырки, а вот мне стало немного неуютно. Даже загривок начал мерзнуть.

— А что случилось потом?

— Потом я отправился за вами, предоставив остальным делать то, что надлежит.

— А подробнее?

Он вздохнул, потрогал одежду, убедился, что она подсыхает, но не такими скорыми темпами, как хотелось бы, и согласился быть чуточку многословнее:

— Когда девушка закричала, мы поспешили в зал. Признаюсь, меня насторожил всплеск магии в стенах дома, но мне неизвестны ваши обычаи, и я не придал этому значения. Однако потом, когда стало ясно, что к чему, я сосредоточил усилия на выяснении места назначения, а dan Ра-Дьен позвал с улицы вашего телохранителя и направил послание кому-то из Городской стражи. Наверное, это высокопоставленный офицер? Высокий, темноволосый, с серыми глазами и острым носом.

— Да, это ре-амитер.

— Ум-м-м-м… Он появился очень быстро, через несколько минут. К тому времени я уже мог назвать примерное место вашего нахождения и направление движения. По карте мы выяснили, что это может быть только корабль, и идет он к одному из скоплений островов. Офицер отправился снаряжать погоню, но, как пояснил мне dan Ра-Дьен, самое малое время, которое понадобится, чтобы получить разрешение Портального перехода на один из военных кораблей, составит не менее двух часов. А все мы понимали, что это слишком большой срок… Тогда я взял на себя смелость предложить свои услуги.

— Какого рода?

— Добраться до вас раньше, чем этого ожидают похитители.

— И добрались, что странно… Расскажете, как вам это удалось?

Джерон улыбнулся, прикрывая глаза.

— Если вкратце… Мир вблизи побережья Антреи и на довольно большом удалении в море похож на жатую ткань, столько в нем складок. А по таким «складкам» можно путешествовать куда быстрее и проще, чем по Порталам. Разумеется, если умеешь это делать. Я — умею. Поэтому мне нужно было только найти подходящее место для входа в Поток, а выход из него был совсем рядом с островом, на который увезли вас. Правда, пришлось немного поплавать, но когда знаешь, где окажешься, легче подготовиться к возможным неудобствам. Например, понадежнее закрепить меч.

— Хонк уступил вам даже заплечные ножны… С чего такая щедрость и… такое доверие?

— Ваш телохранитель счел меня достойным. Наверное.

А вот теперь он лукавит, видят боги, лукавит! Но узнать истину я все равно не смогу, разве что расспрошу Хонка. Когда вернусь. А кстати, когда?

— И вы, оказавшись на острове, сразу знали, куда идти? Не поверю: остров на такой уж и маленький, а форт, насколько могу представить, с моря виден не так уж и отчетливо.

Джерон распахнул глаза и посмотрел на меня с укором, как на малое дитя:

— Вас не смутило то, что я проследил ваш путь по воде от начала и до завершения, так почему же вы считаете меня неспособным проделать все то же самое, только в пределах крохотного клочка земли? Логика не прослеживается.

— Вы во всем ищете логику?

— Не ищу. Просто знаю, что она есть. Должна быть, дабы равновесие причин и следствий не нарушалось. А вы сейчас противоречите своим же выводам.

Уел. Вообще-то, мой вопрос изначально был глупым, но понял я это, уже заканчивая его задавать, и отступать было поздно. Упрямый, что с меня взять? Да еще познабливает… Неужели, простыл?

— Вам не мешало бы накинуть что-нибудь сверху.

Тоже видит, что я неважно себя чувствую? Надо же, какой внимательный…

— Я не шучу. Давайте-ка, закутайтесь!

Он набросил свой плащ мне на плечи.

— Эй, а как же…

— Моя одежка достаточно подсохла. Надеюсь, корабль не задержится.

Хоть он и старался казаться беспечным, в голосе появилась тень тревоги, и Джерон даже отвернулся, одеваясь, наверное, чтобы я не видел глаз, которые, как водится, гораздо красноречивее языка.

— Вы чего-то опасаетесь?

Он ответил коротко, почти нехотя:

— Да.

— Чего же?

— Это только мои предположения.

— Я хочу их услышать.

— Зачем?

— Мне почему-то кажется, что они важны.

Джерон заправил рубашку в штаны и качнул головой, то ли согласно, то ли разочарованно.

— И все же?

— Они касаются вас.

— Тогда тем более!

— Видите ли… — Он нервно потер запястья друг о друга. — Влага вашего тела, содержащая серебро, находится в постоянной связи с влагой, разлитой вовне его, постепенно полностью замещаясь. Вы вдыхаете и выдыхаете воздух, потеете и все прочее… Но количество серебра в вашем теле остается примерно одним и тем же, поддерживаясь на необходимом для вашего существования уровне. Однако сейчас вы покинули пределы территории, на которой возможен равноценный обмен влагой и…

— Хотите сказать, я могу умереть?

Зеленые глаза нерешительно дрогнули:

— Этого утверждать не буду.

— Но Сойнер… Он умер похожей смертью, да?

— Тот несчастный? О, нет! Скорее, на серебро в его крови было оказано влияние… оно было, как вы выражаетесь, заговорено, и по выходу за пределы города начало приходить в возбужденное состояние. В вашем случае все немного не так.

— А как?

— Замещение влаги вряд ли убьет вас, но… Способно повлиять на ваши способности. Умертвить их.

Понадобилась почти целая минута, чтобы произнесенные слова превратились в образы, понятные моему сознанию.

Я могу потерять свой дар? И навсегда отделаться от проклятия быть прикованным к этому городу невидимыми, но нерушимыми цепями? Могу идти, куда захочу, и жить, как мне заблагорассудиться? Могу обрести настоящую свободу и стать счастливым? Достаточно лишь задержаться здесь, на острове, спрятаться, чтобы искали подольше, выждать время… Джерон не выдаст меня, если попрошу молчать, уверен, не выдаст. И я стану…

А вот что станет с городом?

Возникшее было ликование начало угасать, медленно, но неотвратимо.

Антреа останется без своего Стража по крайней мере до тех пор, пока не родится и не вырастет новый. Но кто будет его зачинать, если я сбегу? Купель. А кто будет его учить? Да, многое станет ясным само по себе, с течением времени, но если вспомнить, как трудно было мне составлять из осколков знаний правильную мозаику… Конечно, будущий Страж справится. К концу своей жизни — определенно. Если доживет до предписанного срока. Но сколько ошибок он успеет совершить? И не появится ли среди них той единственной, которая сможет привести к гибели всего города? Довольно позволить безумию один раз беспрепятственно проникнуть за городские стены, и оно будет находить все новые и новые лазейки… Антреа падет. А если выживет, то цена этой жизни будет недостойно велика.

Мне нет дела до того, как относятся к Стражу. Плевать, что на меня смотрят косо и брезгливо, полагая не человеком, а чудовищем! Я люблю свой город. Наверное, потому, что чувствую его душу полнее всех прочих жителей. Допустить, чтобы моя любовь погибла? Нет. Не могу. А позволить моей королеве остаться наедине с долгом, который и так непомерно тяжел… Легче самому положить голову на плаху. Пусть я никогда не дождусь от Наис благосклонности, но в отместку заставлять ее страдать? Глупо и недостойно. Хватит уже совершенных ошибок! Передо мной открыли дверь в другую жизнь? Спасибо, крайне признателен. Но я еще не прожил ЭТУ. И, если позволите, сначала попробую испить до дна уже налитую и пригубленную чашу.

— Как вы полагаете, сколько у меня есть времени?

Он подумал, посчитал что-то в уме, собрал переносицу смешными складками.

— Не менее суток.

— А, тогда все в порядке!

Зеленые глаза недоверчиво расширились:

— А мне показалось, что вы вовсе не прочь…

И как он ухитряется читать мои мысли? С помощью живого серебра в своей крови? Вряд ли: судя по предыдущим объяснениям, они заключили между собой договор, и прибегают к помощи друг друга только в крайних случаях. Хотя, может быть и так, что мой случай самый, что ни на есть, крайний.

— Вы не ошиблись. Признаться, искушение было велико.

— Но вы с ним справились?

— Наверное, да. Сейчас. Возможно, потом буду жалеть о сделанном выборе.

— Конечно, будете! Любое действие при внимательном рассмотрении оказывается не настолько верным, как видится сначала. Но все же… Постарайтесь не жалеть. У вас есть цель существования, держитесь за нее крепче: не многие могут похвастать, что знают, во имя чего живут.

— Но я — всего лишь оружие, если разобраться.

— Оружие? Согласен. Но не бессловесное и не безвольное, а это многого стоит.

Он встряхнул куртку, недовольно качнул головой, но просунул руки в рукава:

— И соли сколько выступит… Пожалуй, за весь год я так часто не занимался стиркой, как в этом городе.

— Я одолжу вам что-нибудь из своей одежды.

— Благодарю. И не глядите так печально: то, что свершилось, не поддается изменениям, а то, что только собирается произойти, нам неизвестно, потому бесполезно грустить и о прошлом, и о будущем! Настоящее же и вовсе незаметно проходит мимо… Оружие? Ну и пусть! Клинок — ничто без руки, которая его держит, и без разума, который его направляет. А ваш случай идеален, потому что вы и меч, и воин. Неужели не договоритесь сами с собой? Попробуйте, вам понравится!

Действительно, почему бы не попробовать? А он умеет убеждать. И все же… Так искренне и доходчиво объяснять решения трудных задач могут только те, кто уже их решил. Очень похоже, что парень болен тем же недугом, что и я.

— Можно задать вопрос?

Джерон хитро усмехнулся, словно понял, в какую сторону текут мои мысли:

— Он настолько важен для вас, что вы испрашиваете разрешения?

— Да.

— Задавайте, что с вами поделать…

Шутник. А поначалу казалось, и смеяться не умеет. Воистину, первое впечатление обманчиво!

— Вы так легко и просто рассуждаете об оружии и его применении… Этому должна быть причина.

— Она имеется.

— Ваша жизнь тоже подчиняется правилам, верно?

Он поднял взгляд в небо и взъерошил пятерней волосы на затылке.

— Скорее, требованиям и ограничениям.

— Как моя?

— М-м-м-м-м… Честно говоря, не пытался сравнивать. Но, если посмотреть в целом… Есть кое-что похожее.

— Значит, вы тоже, своего рода…

— Оружие? Можно и так сказать.

— И… как вы к этому относитесь?

Зеленые глаза азартно сверкнули:

— Вы хотите услышать ответ правильный или честный?

— А есть разница?

— И еще какая! Ну, выбирайте!

Есть, над чем задуматься. В самом деле, что я хочу получить? Подтверждение разумности собственных выводов или созвучие душевным терзаниям? Что важнее? Конечно, первое. Но как скучно всегда быть расчетливым и разумным!

— Ответьте честно.

Он сделал паузу, но вовсе не для произведения большего эффекта, а чтобы самому выбрать из множества вариантов нужный.

— Меня это бесит.

Фраза была произнесена тем тоном, который никогда не вызывает сомнений в правдивости: спокойным, чуть усталым и почти равнодушным. Именно так, как мог бы сказать и я. Именно так, как я думал.

— Кто-то идет.

Как он узнал? Звук шагов стал слышен лишь спустя несколько вдохов. А еще через полминуты на двор форта ступила нога ре-амитера, запыхавшегося, встревоженного и готового ко всему на свете.

— Рэй! — Но изначальная радость в голосе Вигера мгновенно поменяла свою окраску, изрядно дополнившись недоумением. — Что случилось с твоими волосами?

— Волосами?

Я первый раз за все время после пробуждения от «купания», поднял руку и коснулся волос. Ладони стало щекотно. Щекотно?!

Мои волосы…

Они сострижены!

Четырнадцатый день месяца Первых Гроз

Свободная Ка-Йи в созвездии Ма-Сиик.

Правило дня: «Расходуя свои силы, помни, что ты только человек, позволь другим разделить с тобой ношу Рока: вместе быстрее добираться до цели».

«Лоция звездных рек» предлагает:

«Белая Ка-Йи, свободная от влияния, дарит людям призыв работать, исполняя свой долг, внимательность, исполнительность, дисциплину. Она помогает золотой Ка-Йор донести людям свои дары и впитывает в себя черный цвет Ка-Йен, придавая дню гармонию и спокойствие. Полезно изучение истории, в том числе, истории своих предков.

Солнце и Лучник дарят в этот день поддержку всех начинаний и дают силы справиться с любыми делами, одновременно подталкивая к действиям против хаоса, повышенную интуицию и память предков, воплощенную в потомках. Очень важно не останавливаться в своих действиях, все дела доводить до завершения, иначе поддержка звезд мгновенно иссякнет».

Антреа, квартал Хольт, особняк daneke Тармы Торис,

окончание ночной вахты

Никогда не умел уверенно ходить впотьмах по дому: как ни странно, но при свете дня мебели вроде и немного, а стоит только наступить ночи, и на каждом углу, откуда ни возьмись, появляются стулья, шкафы, вазы, каминные решетки, лестницы, половики, норовящие по начищенному паркету выехать из-под ног… Кажется, на кухню — направо. Или налево? Косяк кухонной двери должен быть исцарапан внизу кошачьими когтями, это я точно помню. Наклоняюсь и провожу рукой по деревянному брусу. Вроде, поверхность не гладкая. Ощущения неясные, но кот и в самом деле успел здесь наследить. Вот только кухня ли это?

— Почему бы вам не зажечь лампу?

Хороший вопрос. Тогда я смогу совершенно спокойно рассмотреть все, что мне угодно. И длинные бороздки от когтей, и… Стоп. Так ведь лампа уже горит!

Оборачиваюсь и снизу вверх смотрю на сонного, но ничуть не удивленного Джерона. Стоит, позевывает, а вокруг голых ног крутятся, выгибая спины и складываясь пополам, кошаки. Так вот почему я спокойно спал всю ночь: домашняя живность избрала кормильцем моего гостя! Жаль, что когда он уедет, все снова вернется на места. Почти все.

Следующий вопрос задается все тем же, лишенным любопытства тоном, словно парень просто собирает сведения:

— Вы хорошо видите в темноте?

— Совсем не вижу.

— Тогда почему…

Экий недогадливый! Буркаю:

— Не хотел вас будить светом.

— О!

Джерон виновато улыбается:

— Я бы все равно ничего не заметил. Вы собираетесь уходить?

— Это так явно?

— Ну, если вы встали затемно и сновали по дому сначала в поисках одежды, а потом съестного, не дожидаясь рассвета и стараясь оставаться незаметным, можно предположить, что вам нужно успеть переделать много дел, и дня может не хватить.

Он слышал, как я роюсь в шкафах? Все это время не спал? Хотя, если вспомнить, сколько всего я уронил, вставая с постели…

— Простите, что помешал вашему сну.

— Ничего страшного. Я могу чем-нибудь помочь?

— Право, не знаю…

— Например, приготовить завтрак?

— От такой помощи грех отказываться!

Вообще, у Джерона было, чему поучиться: разыскал в кухонных шкафах остатки хлебной муки, намешал ее с подкисшим молоком, оставшимся от кошачьей кормежки, построгал в месиво ветчину, разогрел в сковороде масло и испек что-то вроде лепешек. И вкусно получилось, и сытно. По крайней мере, мне хватило трех штук (правда, величиной они были со всю сковороду), чтобы наесться до отвала. Сам повар съел вполовину меньше, отговорившись тем, что не особо голоден, а потом принялся за мытье испачканной посуды.

Не знаю, сколько времени понадобилось, чтобы вернуть кухню к первозданному беспорядку, но Джерон уже вытер руки полотенцем, а я все еще сидел, тупо уставясь на чашку с водой, которую так и не допил.

— Вам не хочется, да?

— Чего?

Поднимаю глаза, встречая участливый взгляд.

— Чего-то. Наверное, того, что вы собираетесь делать. Угадал?

Слишком уж он понятлив, особенно, когда не нужно. Интересно, не надоело все время оказываться правым в отношении других? А может быть, ему удается это делать потому, что в себе он давно уже разобрался? Как много вопросов… И все они не имеют для меня никакого значения, даже отвеченные. Зачем же я тогда хватаюсь за них? Зачем тяну время? Ведь шаг рано или поздно придется делать.

— Хочу. И сделаю.

— Верю. Но что-то держит вас на месте… Если имеется и желание, и сила его осуществить, я вижу только один повод медлить.

— Какой?

Он вздохнул, присел на лавку и подпер руками подбородок.

— Окружение. Или вы предполагаете, как ваши действия будут восприняты, и вам это заранее не нравится, или же… Не можете предугадать впечатления других людей. Оба случая неприятны, но в первом из них вас будут терзать сожаления, а во втором — сомнения.

Да, пожалуй. Я знаю, как поступлю, и знаю, что не все вокруг смогут быть довольны. Многие, но не все. И как раз в числе этих некоторых находятся люди, особенно важные для меня. Но думать о дурном буду, когда придет срок ему наступить, а пока…

— Вы правы. Но именно сейчас меня тревожит уже свершившееся. Я боюсь.

— Боитесь? — Он пристально вгляделся в мое лицо. — Пожалуй. Но боитесь не реальной опасности, а выдуманной. Существующей только в вашем воображении.

Почему-то его слова показались мне обидными.

— Много вы понимаете!

Соглашается:

— Немного. Сам грешу пустопорожними переживаниями. Если желаете доверить свои страхи словам, выслушаю. Если нет, уйду: навязывать вам свое общество против вашего желания я не намерен.

— Вы…

Джерон поднялся на ноги и коротко поклонился:

— Доброго дня, dan Ра-Гро.

Сейчас он, действительно, уйдет, а я останусь. Наедине. С самим собой. Не-е-е-е-ет!

— Постойте!

Он обернулся уже в дверях.

— А я уже.

— Что?

— Стою.

Ахм-м-м-м. И что говорить дальше? Да, в части словесных баталий этот парень не уступит даже Ра-Дьену, самому большому из знакомых мне любителей поставить собеседника в тупик. Стоит, разумеется. И что особенно занятно, никоим образом не показывает, что делает одолжение, задержавшись по моей просьбе. Просто терпеливо ждет. Как же проходили предыдущие годы его жизни, если он ухитрился обучиться искусству, которое я сам только-только начинаю постигать? Впрочем, мне почти все доставалось без особых усилий, и жена в том числе: если бы вынужден был биться за каждый вдох, наверняка, тоже годам к тридцати стал бы спокоен, как скала. Если бы дожил.

— Я не хотел…

— Обидеть? Полно! Простите, что предложил свои услуги, но мне на мгновение показалось, что вы в них нуждаетесь, только и всего. И если я ошибся, то вина за ошибку ложится на меня.

— Вы не ошиблись.

Он прислонился к косяку и спросил:

— Расскажете?

— Вряд ли вам будут интересны мои бредни.

— Важно, чтобы они были интересны вам: считайте, что я… Никогда не откровенничали с зеркалом?

Я фыркнул, вспомнив свое домашнее зеркало. Вот уж перед кем не хотел бы растекаться в жалобах, так это перед заключенным в стеклянную гладь старым ворчуном! Хотя он бы, вне всякого сомнения, потешился бы.

— Я сказал что-то смешное?

— В некотором роде… Просто зеркала бывают разные.

— О да! — Он с какой-то странной грустной нежностью посмотрел на сжатый кулак правой руки. — И каждому из нас уготовано свое. Так о чем вы хотели поговорить?

— Мне нужно съездить в родовое поместье.

— И в чем же дело?

— Боюсь.

— Чего именно? Возвращения к истокам?

— Можно и так сказать… Боюсь встречаться с матерью.

В зеленых глазах появилось искреннее недоумение:

— Почему?

— Она… Ее огорчит мой вид.

— Не понимаю.

— Мои волосы.

— И что с ними такое?

— Они КОРОТКИЕ.

— Ну да, короткие. И выглядите вы очень даже неплохо. Вашей матери больше нравится, когда вы носите косу?

В самом деле, не понимает. Эх, не надо было заводить весь этот разговор. Хотя, а кому еще я могу сознаться в своих страхах? Не с Вигером же откровенничать: он и так всю дорогу обратно смотрел на меня глазами, полными жалости.

— У меня должны быть длинные волосы. То есть, у Стража должны быть длинные волосы, иначе он не может исполнять свой долг.

— Хотите сказать, что сейчас не способны разговаривать с водой?

Тон голоса напомнил дорвавшегося до игры ребенка, а мигом позже…

Правда-правда-правда не можешь? В самом деле, в самом деле, в самом деле? Врешь, врешь, врешь!..

Волна смешливого удивления накатила, сбила с ног, смяла и отхлынула назад. А когда я отдышался, Джерон повторил тот же вопрос, что мгновением раньше наполнял мое сознание:

— Правда?

Могу или нет? И сам не знаю. Сейчас, кажется, читаляснее ясного, но вчера вечером не мог докричаться ни до чьих ощущений, в том числе и своих собственных. Что со мной происходит?

— Судя по многозначительному молчанию, кое-что вы все-таки в моих мыслях уловили. Верно?

— Да, но не уверен, что…

— Вот именно! — Он торжествующе кивнул. — НЕ УВЕРЕНЫ. В этом и состоит ваша главная ошибка. Сомнения излишни, dan Ра-Гро: ваш дар остался при вас, да и не мог никуда деться только от усекновения волос.

— Но…

— Вчера на острове вы ведь тоже кое-что почувствовали. Когда я возился с браслетами.

Какой хитрющий взгляд!

— Подглядывали, признайтесь!

Ну да, подглядывал. Чуть-чуть. И позорно сбежал, едва дверь чужой души приоткрылась пошире.

— Да, имел неосторожность.

— А это было уже после стрижки! Но вы в тот момент еще не осознавали произошедшие изменения, более того, условия были неблагоприятные, однако ничуть не помешали. Улавливаете мысль?

— Признаться, пока нет.

Джерон устало выдохнул.

— Ваша способность говорить с водой не покинула вас. Возможно, и не могла покинуть полностью, даже без подпитки речной водой, а только уснула бы. До лучших времен. А волосы… Они важны, но… Представьте себе воина. Опытного, сильного, умелого. Допустим, у него есть меч: длинный, добрый клинок. Воин прекрасно им владеет и считается непобедимым. Но в какой-то из схваток меч, предположим, становится непригоден к использованию, а возможности заменить его новым нет. Воин остается безоружным. Сравнение понятно?

— Да. И какое отношение оно имеет ко мне? По-вашему, я тоже безоружен?

— Подождите делать выводы. Я сказал «воин», а не «боец». Чувствуете разницу? Воин будет воином даже на смертном одре. Есть в руках клинок или нет, неважно: он сам себе оружие. Самое совершенное. Непобедимое. А сталь… Она всего лишь продолжение пальцев. Перчатка. Но разве, теряя перчатку, вы разучиваетесь пользоваться рукой?

— Получается…

— Волосы — всего лишь инструмент. Они позволяют вам быстрее получать необходимые для анализа ощущения, даже проводят первоначальный анализ, но они не главное. И потом, у вас на теле достаточно волос, чтобы не оплакивать потерянные!

Это верно. Волос много. И то, что он сказал, правда: теперь, немного успокоившись и вспомнив свои ощущения, не сомневаюсь. Все мое осталось при мне. Но…

Как я смогу доказать это маме?!

Джерон, заметив мое смятение, огорченно шмыгнул носом:

— Вижу, не убедил.

— Убедили, уж что-что вы умеете делать, так это убеждать! Но видите ли…

— Другие не поймут, да?

— Именно. Мама не поверит, а если и поверит… Все равно будет считать семью опозоренной.

Он всплеснул руками:

— Пресветлая Владычица, как все запущено! Измерять честь длиной косы? Куда катится мир? Если это возможно… Полагаю, не только ваша мать посчитает короткие волосы позором. Я прав?

— Ага. И она, и друзья, и телохранители, и…

Моя жена. Наис. Боги, о ней-то я и не подумал… Лучше было утопиться.

— Да, на такое количество людей моего дара убеждения не хватит. Но я все же могу попытаться.

— Не нужно: они родились с уверенностью, что у Стража должны быть волосы до пят. И умрут с той же уверенностью. Не стоит тратить силы зря.

Он задумчиво почесал щеку.

— Хорошо, как скажете. Я просто хотел хоть чем-то отплатить за вашу любезность.

— Любезность?

— Вы согласились помочь мне в половине поручений, приняли меня в своем доме, немного познакомили с городом. Не хочу оказаться неблагодарным.

— Неблагодарным?!

Хоть с момента пробуждения поводов для веселья не угадывалось даже за горизонтом, меня все-таки рассмешили.

— Неблагодарным? Ххаг меня задери… Вы спасли меня и считаете ЭТО недостаточной платой? Да я должен вам всю свою оставшуюся жизнь!

Джерон строго сдвинул брови:

— Я просто сделал, что мог.

— Вы были вправе отказаться и не рисковать собой.

— Если есть что-то, посильное мне и невозможное для других, не вижу причины оставаться в стороне. Я не ищу выгоды и не геройствую: просто совершенствую навыки. Вы же посещаете фехтовальный зал?

— Но это совсем другое: рутина и скука.

— Отчасти. Можно учиться сражаться и в настоящем бою, вот только… Мало шансов остаться в живых, выйдя новичком против ветерана.

— Зато если победишь, здорово прибавишь в опыте!

— Если поймешь, что именно принесло тебе победу, да. Но, как правило, опьяненные неожиданным достижением юнцы не помнят, что и в какой последовательности делали, добиваясь победы, а потому не всегда оказываются способны ее повторить.

Я собрался было продолжить спор, но вспомнил старые уроки. Отец говорил и действовал очень похоже, вдалбливая в меня науку жить. И мне предстоит проделать то же самое, когда обзаведусь собственным сыном. Еслиобзаведусь.

Опираясь о стол, встаю.

— Вас никто никогда не называл занудой?

Джерон улыбнулся совсем по-мальчишески.

— В глаза — нет. Но за спиной, насколько понимаю, такое происходило не раз.

— Тогда буду первым: вы — жуткий зануда, зануднее, наверное, я еще не встречал. Но, ххаг подери, ваше занудство как лекарство: принимать противно, только выздороветь без него не получается.

— А вы здоровы? Уверены?

— До кончиков волос!

— Тогда я могу спокойно идти досыпать.

— Э, нет, раз уж вынудили меня откровенничать, получите сполна! В поместье мы поедем вместе.

На лице парня отразилась неподдельная мука:

— Может, передумаете? Честно говоря, я предпочел бы…

— В карете выспитесь!

Лунная излучина,

последняя треть утренней вахты

Разумеется, в карете спать неудобно, но Джерон старался. Старался настолько упорно, что и в самом деле уснул, к моему искреннему неудовольствию. Но делать было нечего, и пришлось таращиться в окно, потому что ко мне сон так и не соизволил прийти.

Матушка, конечно, все поймет. Не станет ругать или обвинять. Возможно, поверит моим объяснениям и согласится, что со мной все в полном порядке, но до этого… До этого будет минута, вдох, миг, когда она увидит. Меня. А я не смогу посмотреть ей в глаза. Даже зная, что ничего не потерял, а быть может, еще и приобрел. Почему я все равно чувствую себя виноватым? Только ли из-за волос?

Нет, не только. Умер человек, который был мне защитой. Если бы в дело не вмешались беспечность и легкомыслие, Баллиг остался бы жив. Я же чувствовал неладное! Хотел удостовериться в правоте сомнений или прогнать их, пришел в дом к Сойнеру, но… Не довел начатое до конца. Ах, никого нет? Ну и ладушки: не буду напрягаться. А следовало всего лишь немного напрячься, всего лишь минутку побыть серьезным, и одной потери можно было бы избежать. Не допустить. А уж что касается Кириан, тут моя дурость переходит все мыслимые границы!

Ну что мне мешало хоть раз внимательно прочитатьтех, кто находится рядом? Тем более, от этого зависит не только мое, но и их благополучие. Нет. Ленился. Откладывал на потом. Предпочитал запугивать намерениями, но никогда не доводил их до осуществления. Кретин. Нужно было своевременно узнать о близких отношениях парочки и принять меры. Отпустить Кириан сразу же, как только забеременела: и Баллигу было бы спокойнее, и моя защита не пострадала бы. Точно! Вот почему Алике удалось так легко пошатнуть волю моих телохранителей. Потому что я не поддерживал связь на должном уровне. А это, в свою очередь, происходило от того, что…

Мне было жаль делить свою жизнь с кем-то еще.

И как я не понимал… Выкраивая местечко в сердце для чужого сада, ничего не теряешь: он будет расти, цвести, приносить плоды. Только позволь семенам попасть в плодородную почву, помоги взойти и оберегай от бурь и засухи. Все так просто… Наверное, еще не поздно? Хочется верить. До боли хочется!

Джерон остановился на краю прячущегося в ивовых зарослях бассейна.

— Зачем мы сюда пришли?

— Я думал, вам будет интересно взглянуть.

— В самом деле?

Он присел на корточки, всмотрелся в спокойную воду, в маслянисто-черный блеск песка на дне.

— Здесь… все и случается?

— Именно.

— Хорошее место. Малое, но устойчивое Средоточие Нитей. И магии ровно столько, чтобы она могла питаться тем, что есть, а не требовать большего. Все продумано весьма тщательно, можете не беспокоиться: эта купель проживет еще очень и очень долго.

— И будет хранить память еще многих и многих…

Я почти шептал, но он услышал и повернул голову в мою сторону.

— Память?

— Когда наступит срок, я приду сюда, погружусь в эту воду и буду отдавать ей все свои воспоминания, одно за другим. Пока не опустошу сознание. Полностью. А потом… умру.

— Жестоко.

— Да, жестоко. Но, видимо, так было нужно.

Джерон нахмурился, снова всматриваясь в стенки бассейна.

— Неужели нельзя было обойтись… Нельзя: клятое равновесие. Только один Страж, вошедший в силу, иначе подпитка истощится раньше, чем запланировано, и город вновь станет беззащитным… Но вы ведь давно уже приняли ЭТО?

— Да. С раннего детства. Отец, как только я стал способен понимать, привел меня сюда и рассказал все, что мне нужно было знать.

О да, рассказал. С такими подробностями, что мне стало дурно, в прямом смысле слова. Меня вырвало, прямо в купель. А потом я убежал и долго прятался в саду, но не из страха принимать свою судьбу, а из-за того, что мое малодушие и трусость разочаровали отца. Точнее, мне так казалось, но когда пришло время возвращаться, и я, едва дыша, открыл дверь… Они с матерью сидели за столом на кухне. Ужинали. Помню, отец обернулся на звук шагов, улыбнулся и сказал: «Ты как раз вовремя! А ну-ка, мой руки, пока рыба не остыла!» И я понял: он не сердится. Ни на что. А еще — очень рад. Рад видеть, что его сын все же нашел в себе смелость следовать предписанному пути…

— Знаете, я вам завидую.

В голосе Джерона проступила боль. Старая, почти седая, но все еще сильная.

— Завидуете?

— Вы не теряли время зря.

— А вы? Теряли?

Он отвернулся, уставился в водную гладь и молчал так долго, что когда снова заговорил, я уже перестал надеяться на ответ.

— И не только время. Однажды чуть было не потерял самого себя. Но знаете, мне до сих пор кажется: какие-то из фрагментов мозаики все-таки потерялись. И я никак не могу их найти.

— Может быть, не там ищете?

— Может быть.

Теперь он улыбнулся: вода не стала лгать и показала мне его улыбку, отраженную, как в зеркале.

— Значит, здесь хранятся воспоминания всех ваших предков, всех Стражей Антреи?

— Да, всех до единого.

Всех до единого… И как я раньше об этом не подумал?! Ведь самый первый Рэйден Ра-Гро тоже должен был оставить свою тень в купели? И если я могу видеть призраков отца и деда, то почему бы… Нет, слишком давно это было. Никаких сил никакого серебра не хватит, чтобы вернуть к жизни память, утраченную несколько столетий назад.

— Очередное разочарование?

Откуда знает? Ах, да, он же тоже может видеть отражение моего лица в воде бассейна. Наверное, заметил, как я просиял и тут же снова сник.

— Мне пришла в голову одна идея, но… Она невыполнима.

— На самом деле или это вы так думаете?

Я в нем ошибся, и крупно. Он не только зануда, но еще и заноза.

— Есть разница?

— Конечно! Если не умеешь ловить рыбу, не утверждай, что в мире не может быть рыбаков.

Ну все, сейчас получишь… И только попробуй заявить, что это возможно!

— Вода хранит воспоминания всех Стражей, это верно. И я могу, когда сильно захочу, на короткое время вызывать их призраки, делясь своей жизненной силой. Но мне удается поговорить только с отцом и дедом, ну, иногда я вижу еще прадедушку, и на этом все. Дальше зайти не могу. Поэтому, когда подумал, что самый первый Страж может дать ответ на мучающий меня вопрос, обрадовался было, но, увы: я не могу его позвать.

— Не так: вы уверены, что он не придет.

— Ну и что? С той стороны, с другой… Результат один.

— А вы попробуйте.

Он обернулся, чтобы я мог видеть его хитрую улыбку, не искаженную отражением.

— Бесполезно.

— Почему? Как вы это делаете? Говорите с водой, верно?

— Да. Но моих сил не хватает, чтобы добраться до тех слоев, которые…

— Запомнили далекое прошлое? Хм… Возможно, вы правы.

— Я знаю, что прав!

— Только не горячитесь: правота доступна каждому. А вот истина существует вне нас и независимо от нас.

Джерон наклонился над бассейном, касаясь правой ладонью воды.

— Постучите в дверь, и вам отворят.

Минуту ничего не происходило, но минута истекла, и вместе с ее останками над купелью в воздух начали подниматься струйки пара. Сначала совсем слабые, почти прозрачные, потом все гуще и гуще, они начали сливаться друг с другом, уплотняться, принимать форму…

Он совсем не похож на меня: невысокий, тонкокостный, болезненно-бледный. Только волосы светлые, а глаза… С расширенным зрачком, из-за величины которого кажутся черными. Знакомые глаза. Очень знакомые. И черты лица кого-то напоминают. Они должны быть потоньше, поострее, и тогда… Ххаг! Тогда он был бы копией той женщины, со старых набросков!

— Пожалуй, я оставлю вас вдвоем.

Джерон встал и двинулся прочь.

Вдвоем? Он… он видит?!

— Вы видите призрак?

— Конечно. А не должен?

— Но обычно никто, кроме меня не способен…

— Тех призраков вызываете к жизни вы, своими способами. А сейчас я попросил воду об одолжении, и она, видимо, посчитала невежливым не показать мне результат моих усилий. Все очень просто.

Да, у него всегда ВСЕ ПРОСТО!

— Я подожду вас… где-нибудь. О, придумал: познакомлюсь пока что с вашей матушкой.

И он, раздвинув руками ветки ив, шагнул, на прощание заявив:

— Возражения не принимаются!

Гад какой… Я не собирался встречаться с Инис. Не сегодня. Но теперь придется. Одна надежда: матушка даст непрошеному гостю от ворот поворот и не успеет узнать о моих злоключениях.

— Ты потревожил мой покой. Произошло нечто ужасное? Городу грозит опасность?

Голос предка звучал тихо, будто воды реки накатывались на берег, шурша песком, но я отчетливо слышал каждое слово.

— Нет, уже нет. Но я нигде не мог найти ответ на один вопрос…

— Какой?

— Недавно в городе появилась девушка. Я пропустил ее, не распознав угрозу, потому что раньше не сталкивался ни с чем подобным. Даже не мог предположить… Она оказалась безумной. Но хуже всего было то, что она обладала таким же даром, как и я. Могла говорить с водой.

Призрак, хоть и был бестелесным, вздрогнул совсем по-человечески, а на бледное лицо набежала тень.

— Значит, она исполнила свою угрозу…

— Кто «она»?

— Карисса Ра-Гро. Моя сестра.

Этого следовало ожидать. Собственно, впервые увидев лицо предка, я уже знал, КТО. Не знал лишь, ЗАЧЕМ, но мне не понадобилось спрашивать: Рэйден Ра-Гро заговорил сам.

— Наш род всегда был склонен к водяной магии, правда, сильных магов не рождалось, да и большими способностями всегда отличались женщины, а не мужчины, потому последних не всегда посвящали в семейные тайны. Я до совершеннолетия не знал, что могу чувствовать воду иначе, чем мои друзья. Пока не попал в Антрею, где…

— Подвергся изменению?

Он печально усмехнулся:

— Сошел с ума.

— Невозможно! Как ты мог сойти с ума? Ты же…

— Стражем я стал позже. А сначала испытал на собственной шкуре все прелести безумия. Тебе этого не понять, потому что ты уже родился безумным. И измененным.

— Неправда! Я в здравом уме и…

— Спроси у тех, кто тебя окружает, и узнаешь истину. Но это неважно. Совсем неважно… Безумие бывает разным: у кого-то возникает сразу, у кого-то через много дней, а то и лет. Кто-то остается тихим и спокойным человеком, а кто-то начинает отнимать чужие жизни. Я… я начал жить в свое удовольствие. Особенно когда понял, что могу заставлять других делать то, что угодно мне.

Мой предок был таким… засранцем? Не хочу верить. Этого не может быть. Не может! Я против!

— Те, кто изменял, потому и выбрали меня. Научили чувствовать безумие и укрощать его. И первый опыт я получил, борясь с самим собой. Горький опыт… Но одержав победу, я понял всю глубину возможного поражения и принял на себя заботу о городе. Не сразу, разумеется. Противился долго и упорно. Пока в один прекрасный день не посмотрел на свою гнусную рожу в зеркале и не спросил сам себя: ну и зачем ты родился на свет? Чтобы бесславно ждать смерти, изнывая от скуки, когда тысячи людей нуждаются в тебе? Тогда ты трижды дурак. А признавать себя дураком почему-то не захотелось… Так я и стал Стражем. А ты думал, твой предок — герой? Как бы не так! Трус, дурак, лентяй, кто угодно, только не герой. Если сможешь, будь лучше меня. Сможешь?

— Я… постараюсь.

— Хорошо, что не торопишься обещать. Обещания сковывают нас цепями и душат, по капле высасывая желание жить...

Он склонил голову набок, словно к чему-то прислушиваясь.

— Я не могу долго быть с тобой, потому перейдем к делам. У меня была сестра, единокровная, того же возраста. Мы были близнецами. Когда я поехал в Антрею, она осталась на Шепчущем озере. Ждать моего возвращения. Мы… любили друг друга. Знаю, что это запретно, но так сплелись нити наших судеб. Наглотавшись серебряной воды, я почти забыл о существовании сестры, а когда принял пост Стража, времени на воспоминания не осталось вовсе… Я увидел ее в порту, сошедшей с корабля рука об руку с Валеном, моим приятелем, заведшимся уже в Антрее. Вспомнил, что он уезжал к родне и совсем недавно прислал письмо… Которое так и лежало нераспечатанным где-то в бумагах на моем столе. Он был влюблен и счастлив. Карисса… тоже выглядела счастливой. Но избегала встреч со мной после свадьбы. А когда я все же набрался смелости и пришел к ним в дом, то узнал, что моя сестра поражена безумием и подчинила своей воле всех окружающих… Она попыталась захватить в плен и мой разум, но не смогла: то ли не хватило сил, то ли память юности не позволила. В те времена законы города были суровы: безумные подлежали смерти, особенно такие, как Карисса. Но…

Он остановился, словно переводя дыхание.

— Я не смог ее убить. Потому что прежде, чем убить любимого человека, нужно убить любовь в себе самом. Я никому не сообщил о ее безумии и заставил покинуть Антрею. Но так и не смог забыть… Ты ведь видел ее портрет? Я оставил его нарочно.

— Зачем?

— Зачем?

Светлая улыбка коснулась тонких губ. Или это струйки пара стали размыкать свои объятия?

— Смотри сам…

Он метнулся ко мне, окутал своим, совсем уже бесплотным телом, вошел в мое сознание и открыл шкатулку воспоминаний…

…Крики чаек над пристанью. Корабль, готовый к отплытию. Никакой суеты, никакой спешки: лишь два пассажира собираются покинуть город. Только два, один из которых давно уже на борту и нетерпеливо машет рукой тому, кто еще задерживается у сходен — молодой женщине в строгом дорожном платье из черного сукна, совершенно траурном на вид. Да и бледное личико с заострившимися чертами наводит на мысль, что дама либо кого-то недавно похоронила, либо собирается. Впрочем, провожающий ее молодой мужчина, удивительно похожей внешности, тоже не выглядит радостным, и так же одет в черное.

— Ты остаешься? — Спрашивает женщина.

— Я не могу иначе.

— Трус! Ты всегда был слабаком! Пойдем со мной: теперь, когда ты узнал, что значит властвовать…

— Я возненавидел власть, — тихо отвечает мужчина.

— Но ты пользуешься ею! Пользуешься, изгоняя меня!

— Прости.

— Не прощу! Никогда не прощу, слышишь? Ты сбежал тогда и отступаешь сейчас! Ты ничтожество!

Он молчит, терпеливо выслушивая обвинения, словно признает их правоту.

— Ты даже не способен исполнить свой долг! Ты должен был убить безумную, да? Так почему не сделал этого?

— Сделаю. Если ты посмеешь вернуться.

— И посмею!

— Ты умрешь.

— Возможно. Но я хоть и безумна, кое-что понимаю… Я вернусь, Рэйден Ра-Гро! Через год или через столетия, но вернусь. Этот проклятый город падет мне под ноги и будет умолять о пощаде!

— Никогда.

— Посмотрим! У меня впереди много времени!

— У меня — тоже.

— Ты не вечен!

— А ты?

— Я передам свой дар дочери!

— А я — сыну. И все начнется сначала.

— Но исход схватки не предрешен! Я вернусь, так что будь готов принять бой!

Она легко взбегает вверх по сходням, подхватив юбки, чтобы не путались в ногах. Проходит несколько минут, и отшвартовавшийся корабль отправляется в путь, навстречу заходящему солнцу. А мужчина еще долго стоит, подставляя ласке ветра окаменевшее от скорби лицо…

Пар рассеялся. У купели снова был только я один.

Так вот, какие демоны одолевали тебя, первый Страж. Но ты сумел справиться с ними и победить. Дорогой ценой, правда, но все же сумел. И вырастил сына, который передал знания и умения своему сыну, и так далее, так далее, так далее… До меня. Неужели, на мне все и закончится? Карисса обещала вернуться и сдержала свое обещание. Но сколько дочерей родилось у этой женщины?..

Они коротали время на террасе. Джерон увлеченно о чем-то рассказывал, изредка взмахивая руками, а Инис слушала, и не просто благосклонно, а с явным удовольствием. Но когда я появился в аллее, матушка перевела взгляд на меня. Посмотрела, кивнула: мол, иди сюда, и снова вернула свое внимание умолкнувшему было рассказчику, дожидаясь, пока присоединюсь к их компании.

— Здравствуй, ма.

— Все хорошо?

— Как всегда, не волнуйся.

— Ты закончил дела?

— Не совсем. Но они близки к завершению.

Матушка удовлетворенно кивнула и встала с лавки.

— Тогда нам ничто не помешает немного попраздновать! Твой друг предложил мне засолить рыбу на северный манер, и знаешь, должно получиться просто превосходно! Я пришлю тебе сразу, как будет готово. Или сам заедешь, навестить. Заедешь?

— Конечно, ма!

— Горазд обещать, совсем как отец… — Она привычно взгрустнула, но тут же вскинула подбородок вверх и командирским тоном объявила: — Вот что, молодые люди, без обеда я вас не отпущу, так что освежитесь и прямиком на кухню! Не позже, чем через четверть часа: каждая минута опоздания будет караться!

— Строго?

— Еще как!

И она поспешила заняться приготовлением обещанных кушаний, а Джерон подмигнул:

— А вы боялись… С такой матерью ничего не должно быть страшно: просто любите ее, а она будет любить вас. Что бы ни случилось.

— Как вам удалось ее утихомирить?

— Просто у меня обширный опыт общения с родственниками!

Антреа, форт Наббе, Главный пост Морской стражи,

середина дневной вахты

Он сидел вполоборота к двери, перед открытым настежь окном, через которое в кабинет проникали жалобы моря, плещущегося у скал подножия старого форта.

Солнечный свет ярким бликом скатывался по гладкому лысому затылку вниз, на морщинистые складки шеи над тугим воротником белоснежного мундира. Ладонь, лежащая на подлокотнике жесткого кресла, немного подрагивала, от чего старческие пятна кожи казались живыми и перебегающими с места на место. Стол, отделяющий сидящего у окна человека от всех тех, кто мог войти и вошел в кабинет, был девственно чист, словно все имеющиеся дела завершены. Окончательно.

Капризные правила этикета не всегда способны прямо и четко указать, кто — хозяин или гость — должен первым нарушать молчание, но в этот раз я предпочел предоставить слово человеку почти втрое старшему. И все равно, пришлось ждать несколько минут, пока адмирал Ра-Кими соизволит перестать делать вид, что не замечает меня и своего племянника. Дагерт не горел желанием посещать дядюшку, но, являясь практически моим подчиненным, перечить не посмел и теперь стоял позади меня, перекрывая единственный вход и выход из кабинета.

— Давненько не виделись, dan Ра-Гро, почитай, уже лет десять. Какая нужда заставила вас побеспокоить больного старика?

— Позвольте принести извинения за неурочный визит, адмирал. Я действую в полном соответствии со своими служебными обязанностями.

— И чем же я провинился перед Стражем Антреи?

Старческий голос потрескивал, как дрова в камине, но его слабость была обманчива: Ра-Кими все еще оставался на посту главы Морской стражи, с легкостью побеждая любых более молодых соперников в борьбе за первенство.

— Обвинения пока не прозвучали, адмирал. Но раз уж вы заговорили об этом… Объясните, каким образом в руки купца именуемого Сойнер, попал один из пограничных Порталов.

— Пограничных? Полноте, dan Ра-Гро! Вы же знаете, что их крайне мало, и все они подлежат строжайшему учету. Да и… кто вам сказал, что упомянутый Портал был именно пограничным?

— Человек, словам которого я не могу не доверять.

— Вот как? Позволите узнать его имя?

— Имя ничего вам не скажет. Он приезжий, заглянувший в город всего на три дня.

Старик хихикнул:

— И сразу же завоевавший ваше неограниченное доверие? Право, dan Ра-Гро, ваши слова и поступки выглядят несколько легкомысленными.

— Возможно. Но если мои мысли, по вашему определению, излишне легки, то ваши страдают отсутствием здравости размышлений.

Он застыл, чуть сильнее сжав пальцы на твердой потрескавшейся коже подлокотника.

— Что вы хотите этим сказать?

— С какой целью вы снабдили Сойнера Порталом? Только для того, чтобы вывезти меня за пределы Антреи?

— Не слишком ли много чести?

— Вовсе нет. Особенно если речь идет о подручных средствах, а не о судьбе человека. Вам нужен был я, адмирал? Хотелось бы знать, зачем.

Ра-Кими тяжело оперся руками о кресло, поднимаясь на ноги. Встал, развернулся ко мне лицом, выпрямился, показав прежнюю воинскую выправку.

— Вы настаиваете на моей причастности к сему делу?

— Порталами распоряжаетесь лично вы, адмирал: ни один из них не мог попасть в чужие руки, минуя вас, потому что только вам известны секреты их открытия. Сойнер не мог самостоятельно справиться с переходом, следовательно, получил Портал прямо из ваших рук. Желаете других доказательств? Одного того, что я сказал, достаточно для обвинения вас в государственной измене.

— Не бросайтесь громкими словами, dan Ра-Гро!

— Громкими? К сожалению, все так и есть: использование военного имущества в не установленных и не подтвержденных приказом Ее Величества целях, к тому же попытка нанесения вреда человеку, занимающему ответственный пост. Потянет на отсечение головы. Или предпочитаете, чтобы вас вздернули на рее?

— Вы не сможете доказать!

— Смогу. И вы прекрасно это знаете. Надеетесь, что воля королевы защитит вас от моих методов дознания? Зря. Ее Величество очень не любит, когда с ее верными слугами плохо обращаются, и с удовольствием разрешит мне потешиться лишний раз. Но я, уважая ваши прежние заслуги, не хочу прибегать к крайностям. Ответьте сами, адмирал, без принуждения и силового вмешательства. Или ваша тайна настолько постыдна, что не может быть доверена словам?

Ра-Кими ни на волосок не опустил подбородок, но черты старого лица начали утрачивать свою твердость, оплывая и теряясь среди морщин.

— Я не стыжусь, dan Ра-Гро. Мне нечего стыдиться.

— Тогда я слушаю. Если желаете, попрошу вашего племянника уйти.

— Не нужно, — обреченно выдохнул адмирал. — Ему будет полезно кое-что услышать.

Дагерт за моей спиной затаил дыхание, но от меня не могло укрыться, что молодой человек смущен и встревожен.

— Как вы полагаете, dan Ра-Гро, я похож на безумца?

— Нисколько. Имею в виду, на того из безумцев, с которыми имею дело я.

— А жаль: мне было бы проще признать причину своих поступков в дурной воде… Но нет, так нет. Значит, я просто старый дурак, задержавшийся у Порога. Два года назад, во время одного из моих плаваний за пределы Антреи, я встретил женщину и… влюбился. Наверное, самый последний раз в своей жизни получил от судьбы подарок. Я даже собирался привезти ее сюда, не на военном корабле, разумеется: этого бы никто не позволил, но сделал все необходимое, нанял самого лучшего капитана, самое быстрое и надежное судно…

— Она приехала?

— Да. Но так и не ступила на городскую землю. Вы не позволили ей войти в Антрею.

В самом деле? Очень может быть. Два года назад… Сейчас не вспомню, но если поднять архивные записи, можно выяснить имя и приметы женщины, которой было отказано. Мной. Кажется, начинаю понимать.

— Вероятно, она была расположена к безумию?

— Вы так и заявили тогда, dan Ра-Гро. И я… Попытался смириться, зная, что ваше решение окончательно и не может быть ошибочным. Больше года я боролся со своими чувствами, и когда уже думал, что победил, нашел свою возлюбленную, чтобы проститься навсегда, но… Понял: все старания забыть были напрасны. Мы провели несколько чудесных дней и ночей, а по истечении полутора месяцев она прислала письмо, из которого я узнал, что стану отцом.

— В вашем возрасте? Это не показалось вам странным?

Старик хрипло хмыкнул:

— Эх, dan Ра-Гро, вы много не знаете и не сможете узнать, потому что сами не доживете до моих лет… Случаются чудеса на свете. Все было проверено. Ребенок в ее чреве нес в себе мою кровь. И тогда я понял, что не смогу быть вдали.

— Вы могли уехать из города и жить с ними где-нибудь в Шемах.

— А почему я должен бросать все и уезжать, когда в этом городе мое имя знают и уважают все? Когда мой наследник мог бы занять мое место в будущем? Почему я должен отказывать ему и себе в почете и богатстве?

— Понятно. Прежде чем жертвовать собой, вы решили пожертвовать другими. Например, мной?

Ра-Кими сдвинул набрякшие веки еще плотнее.

— И что с того? Я не собирался вас убивать, только уменьшить ваше влияние.

— И убийство Навигатора могло этому поспособствовать?

— Разумеется! Всем известно, что во время визитов этой женщины в Антрею вы всегда и всюду сопровождали ее. И если бы выяснилось, что она убита в вашем присутствии, да еще человеком, которого вы не должны были пропускать в город… Ваше влияние сильно уменьшилось бы.

Это верно. Даже не представляю, какими словами оправдывался бы перед Ра-Дьеном и Ее Величеством. А перед собой? Мог навсегда потерять уверенность, а вместе с ней и свой дар, как предполагал Джерон. И тогда намерение адмирала провезти в город свою возлюбленную стало бы крайне близко к исполнению, а может, и исполнилось бы.

— Но ваши планы потерпели неудачу.

— Вы удивительно везучи, dan Ра-Гро. Убийца должен был выполнить свою задачу, мне это обещали, почти клялись, что все удастся, но… Вы каким-то чудом помешали.

Чудом… Ценой жизни близкого мне человека. И цена эта слишком велика, чтобы остаться незамеченной.

— Почему же вы не отказались от своих намерений?

— А вы смогли бы отказаться от мечты, которая на расстоянии вытянутой руки?

Не знаю, не пробовал. Может, смог бы, а может, вел бы себя еще покруче адмирала.

— И какую роль вы отводили мне? Зачем надоумили Сойнера устроить похищение?

Ра-Кими скривился, словно презирая всех вокруг и самого себя.

— Мне нужна была ваша кровь, вся до последней капли.

— Кровь?

— Оставалось последнее средство: пока ребенок не покинул чрево, можно влить другую кровь в его жилы. Ваша кровь уберегла бы его от безумия и позволила бы…

Старый дурак, вот уж точно! Моя кровь? Если вспомнить откровения предка, я — самый большой безумец этого города. Но если меня учили справляться с недугом, то ребенок… Боюсь представить, что бы из него получилось. И попади он в город… О, тогда месть Кариссы нашла бы самое полное из воплощений!.. Стоп. Почему я об этом подумал? Неужели основной целью было именно это — создание чудовища, способного уничтожить Антрею, а подсылка убийцы и все прочее служило только для отвода глаз? Да, точно! И стоит порадоваться, что планы мстительницы оказались разрушенными. На сей раз.

— Ничего хорошего бы не вышло.

— Откуда вам знать?

— Поверьте на слово, адмирал… Я понимаю вас и ваши действия, но скажите: неужели вы так ненавидите этот город, что едва не привели его к гибели?

Он поджал бескровные губы.

— Нет, dan Ра-Гро, я люблю Антрею. Но и ту женщину я тоже люблю. А ради любви можно сделать многое… Даже невозможное. Я попытался. Не получилось? Что ж, я приму поражение. А вот вы… Что бы вы смогли сделать ради любви?

Действительно, что? Все годы прошедшей жизни я не думал о своих обязанностях перед любимыми — и перед городом, и перед собственной супругой. Я защищал обеих в меру своего понимания защиты, заботился о них так, как мне казалось должным. Но разве хоть раз спросил, а в нужном ли направлении двигаюсь? Хоть раз задумался, приносят ли мои действия действительную пользу Антрее? Хоть раз попытался поговорить с Наис по душам, без шуток и гримас? Знаю ли я, в чем на самом деле нуждаются мои женщины?

— Я сделаю доклад Ее Величеству, адмирал. Не могу не сделать. Но я не хочу допускать публичного разбирательства… Понимаете, о чем идет речь?

Он понял и благодарно кивнул:

— Все будет устроено должным образом.

— Еще кое-что, адмирал. Та женщина, которая родит вашего наследника… Оставьте мне сведения о ней.

— Зачем? Вы собираетесь найти ее и…

— Убить? Вовсе нет. Не хочу обнадеживать вас, но… У меня есть идея, как можно обеспечить пребывание в городе тем, кто способен заболеть безумием.

— О чем вы говорите?

— Мне кажется, есть средство, способное при постоянном приеме защитить разум человека от помешательства. Осталось только его получить.

Морщины на адмиральском лице мелко затряслись:

— Это означает, что мой сын…

— Сможет жить в Антрее, как ваш полноправный наследник.

Ра-Кими опустил голову, впервые за весь разговор, а когда снова поднял и посмотрел на меня, в светлых старческих глазах стояли слезы:

— Вы обещаете?

— Если я прав в своих предположениях, все получится.

— Страж Антреи никогда не ошибается.

Эти слова были произнесены тем же голосом, которым адмирал принимал парады: торжественным, звучным и полным надежды.

Я поклонился, коротко, по-военному: в конце концов, ношу ведь звание капитана и Морской стражи тоже, помимо всех прочих.

— Вы позволите мне сказать несколько слов племяннику наедине?

— Разумеется. Не буду вам мешать.

Я вышел из кабинета и закрыл за собой дверь. Дожидаться окончания беседы двух родственников прямо у них под носом показалось мне непристойным, потому место вынужденного времяпрепровождения было перенесено на двор форта, под пронзительные лучи весеннего солнышка.

Дагерт вернулся быстро, не прошло и десяти минут. Молодой человек выглядел опечаленным, но предельно собранным и серьезным, а также настроенным на разговор. Догадываясь, о чем пойдет речь, я поспешил заявить:

— Вы можете забрать прошение сегодня же.

— Dan Ра-Гро…

— Ввиду сложившихся обстоятельств не смею требовать от вас исполнения какой бы то ни было службы.

— Это означает, вы отказываете?

— Ну да.

Лицо Дагерта застыло маской отчаяния. Неужели я ошибся? Снова? Впрочем, пора привыкнуть к собственной дурости.

— Вы же все равно собирались уйти, разве нет?

Отчаяние дополнилось удивлением:

— Почему вы так решили?

— После моей беседы с адмиралом трудно предполагать, что вы будете настаивать на прежнем. Поступки вашего дяди…

— Едва не привели к вашей гибели! Я не могу считать себя в полном праве отвечать за весь род, но… Если моя служба сможет хоть отчасти искупить вину адмирала перед вами, я буду подавать прошения до тех пор, пока вы их не примете!

О-хо-хо. Кажется, я влип. Надеялся отделаться от парня под предлогом дурных родственных связей последнего, а нарвался на обратное. Дагерт желает оплатить долг дядюшки? Похвально. Но почему опять за мой счет? Хотя, телохранитель мне все-таки нужен. Придется…

— Смотрите!

Кто это крикнул? А, караульный офицер. И показывает куда-то наверх. На окно… адмиральского кабинета, в котором появляется что-то белое, на долгий вздох замирает, а потом… Летит вниз, на каменные плиты.

Только двое людей, находящихся во дворе, не бросились к разбившемуся адмиралу. Я и Дагерт. Но мы оба, не сговариваясь, вытянулись струной и прижали сжатые кулаки к бокам, слегка опуская подбородки. Отдавая последние почести воину, сражавшемуся и ушедшему непобежденным.

Антреа, квартал Хольт, особняк daneke Тармы Торис,

начало вечерней вахты

Я был настолько тих, что мое присутствие в доме никак не ощущалось. Джерон, стоявший у стола в моем домашнем кабинете, не заметил шагов, зато позволил мне узнать еще одну свою сторону. Точнее услышать.

Это было. И будет. Тягучий закат,

Предрассветные росы, как бисер на платье,

А меж ними — желанная вечность объятий,

Утопившая разум шальная река.

Стоны? Крики? Нет, шепота призрачный шелк

Лег на плечи, согрев угольками признаний,

А мозаика слов, сочиненная нами,

Рассыпалась дождем, тем, что в полночь ушел.

Рядом. Близко. И волосу не проскользнуть.

Невозможно вдохнуть, но и выдохнуть — тоже,

Только волны тепла пробегают по коже…

Мы скупы, но лелеем, как счастье, вину.

Проведу кистью губ по тугому холсту

Обнаженного тела, рисуя рай… Хочешь?

За мечтой, растворившейся в мареве ночи,

Потянулась рука, но нашла… пустоту.

Только сон? Так зачем открывались глаза?

На окне паруса занавесок повисли,

Без тебя, как без ветра, лишенные жизни.

Не терял, значит, приобретений не знал?

Пусть. Но джокер найдется в колоде Судьбы.

Я хочу, просыпаясь и летом, и в стужу,

Видеть твой силуэт в нежном облаке кружев…

Это — будет. Однажды. Не сможет не быть!

Листок бумаги лег обратно на стол, а я все еще слушал эхо затихающего голоса.

Этот человек делил со мной жизнь всего третий день, но каждый новый час оказывался непохожим на прошедший. Сначала Джерон выглядел простодушным дурачком, годным только на то, чтобы возиться с животными. Потом рассуждал о магии, недоступной многим Главам Гильдий, как о чем-то, давно изученном и совершенно обыденном, и не только рассуждал, а и подкреплял свои слова весьма любопытными фактическими подтверждениями. Вчера спас мою жизнь, между делом перебив вышколенных и умелых охранников. А сегодня… Утром вернул мне смысл существования, днем играючи помог «вернуться к истокам» и… Что он сказал Инис? Наверное, я никогда этого не узнаю. Но моя мать, впервые за все время встретила меня так, как мне мечталось. С полным пониманием. И вот теперь…

Маска беспечного шутника слетела окончательно. Передо мной стоял совершенно другой человек.

Если бы я мог ТАК прочитать Наис эти стихи! Уверен, она больше никогда и ни о чем не спросила бы и ни в чем не усомнилась. Может быть, попросить Джерона… Нет, не буду. Каждая строка далась ему с большей болью, чем мне, когда я писал, и снова заставлять переживать… Пусть Рэйдена Ра-Гро и называют чудовищем, но это слишком даже для меня!

— «Не сможет не быть…» — повторил он, задумчиво проводя пальцами по краю стола. — Простите за вторжение, dan Ра-Гро: дурной пример одной из моих знакомых оказался крайне заразителен.

— Вы… знали, что я вошел?

— Какая разница? — Он повернул голову и улыбнулся. — Я все равно не стал бы прерывать чтение.

— Но почему вы читали вслух?

— Потому что стихи того заслуживают. Простите еще раз, что сделал это без вашего разрешения. Собственно, жду вас, чтобы сообщить: мне пора. Кошки, кажется, закончили свои дела, я закончил свои, следовательно, нет надобности тратить время зря.

— Вы торопитесь?

Улыбка стала еще шире и, пожалуй, довольнее:

— Меня ждут.

— Так сильно, что не согласны потерпеть лишний день?

— А вы бы терпели, если бы ждали подарка?

— Подарка?

— Правда, мне вряд ли удастся его привезти… В ваших краях ведь нет возможности раздобыть эльфийскую «радугу»?

— Скорее всего, нет. А зачем она вам?

— Я обещал порадовать знакомого лучника.

— Но насколько знаю, пользоваться эльфийскими луками не под силу человеку.

Джерон подмигнул:

— Но он-то этого не осознает! Мое дело маленькое — привезти. А с остальным пусть разбирается сам.

Лук, значит. Конечно, эльфийский мне достать негде, но кажется, могу подобрать ему достойную замену. Надо будет только заглянуть к Тьюлис в хранилище.

— Когда вы собираетесь отбыть?

— Скорее всего, завтра утром. Я навел справки у господина Ра-Дьена, и он посоветовал мне спуститься по левому притоку Лавуолы за пределы Ринневер, а оттуда либо по реке, либо посуху уже добираться до своих.

— Все верно, по реке будет быстрее, чем по морю, в обход побережья. Что ж, тогда завтра и будем прощаться. А сегодня…

— У вас есть, о чем спросить? Или рассказать?

— И то, и другое. Вы были совершенно правы: способность говорить с водойприсуща только моему роду. И, как стало известно, за пределами Антреи живет довольно много моих… родичей.

— Которые умеют управлять водой в пределах тела и за его пределами, — продолжил Джерон. — Признаться, до приезда сюда я тоже столкнулся с опасностью, растворенной в воде. Правда, она совсем иная, но теперь не уверен, что у ваших и моих проблем корни совершенно разные.

— Вы тоже столкнулись с водяным заговором?

— Не совсем. Но схожие принципы действия прослеживаются, и это меня несколько пугает, потому что распознать их привычными способами я не могу. Впрочем, как выяснилось, кое-какой инструмент у меня все же имеется, и вполне действенный. Точнее, имеется во мне.

— Серебро?

— Оно самое. В свое время я совершил страшную глупость, но теперь получается, что пользы от нее больше, чем неприятностей. Всегда бы было так!

— Глупость?

— Ужасающую. Едва не поплатился за нее, кстати, своего рода безумием.

— Вы могли сойти с ума?

Он усмехнулся:

— Почти сошел. Вы когда-нибудь задумывались, что заставляет людей заболевать «водяным безумием»?

— Это заложено природой.

— Ну да, ну да… — Согласный, но немного насмешливый кивок. — И все же? Те, у кого из тела серебро вымывается естественным путем, конечно, не способны болеть. А те, кто способен? Почему теряют рассудок?

— Признаться…

— Не задумывались. Тогда вам будет интересно узнать мое мнение, точнее, мое представление. «Лунное серебро», являясь условно живым существом, обладает собственным разумом и неутолимой жаждой обрести настоящую жизнь, а поскольку попадая вместе с водой в человеческое тело, оно приближается к исполнению заветной мечты, считает себя обязанным оплатить полученный подарок. Осчастливить своего «носителя». Исполнить его желания. Улавливаете? Серебро тонко чувствует малейшие оттенки человеческого настроения и, разумеется, со временем понимает, какие из происходящих вокруг событий радуют, а какие огорчают. По мнению металла, огорчений должно быть как можно меньше, вот серебро и старается… На свой лад. Помогает человеку стать счастливым. И если для этого требуется, чтобы кто-то умер, почему нет?

Действительно, все объясняется просто. Если бы я раньше догадывался о причинах безумия… Но теперь смогу только лучше исполнять свою службу! И как можно отблагодарить человека, подарившего мне столько сокровищ разом?

— Вы так хорошо разбираетесь в этом вопросе… Почему?

— Полагаю, потому, что сам побывал в шкуре безумца. А может, так и не вернул себе здравый рассудок.

Шутит, и шутит весело, а не горько. Надеюсь, ему понравится задуманный мной подарок. Уж ТАКОГО точно ни у кого больше не будет!

И все же не удерживаюсь от вопроса:

— Скажите… когда вы читали эти строки, мне показалось, что вы в своей жизни совсем недавно испытали нечто созвучное. Я прав?

Джерон серьезно кивнул.

— Да, именно так. Я попрощался с надеждой на счастье. Одной из. А вот вы, надеюсь, не повторите мою ошибку. Женщина, для которой написаны эти стихи, наверное, счастлива быть любимой вами?

— Хотел бы я знать…

Он растерянно удивился:

— Не знаете? Как такое возможно?

— Понимаете, мы были соединены супружескими узами во исполнение долга, а не для обретения счастья. Она должна стать матерью будущего Стража.

— Но вы любите? Почему же она не может любить?

— Кажется, ее тяготят наши отношения.

— Как печально… Впрочем, так и должно быть: отказаться от свободы можно, только обладая ей в полной мере, и не иначе.

В полной мере… Вот оно, то самое. Наис никогда не чувствовала себя свободной: ни в детстве, ни в юности, а уж после того, как стала моей женой, и вовсе попала в рабство. Почетное, для кого-то завидное, но все равно тягостное. А я не хочу, чтобы она чем-то тяготилась. Не хочу и сделаю все возможное, чтобы… освободить ее. Освободить.

— Я отлучусь на пару часов, а когда вернусь, приглашаю вас отметить отъезд в том самом трактире, помните? Как вам планы на вечер?

— Весьма приятственные! Буду ждать вашего возвращения с нетерпением.

Он поклонился и вышел из кабинета, а я направился к своему любимому зеркалу.

Кинн-Аэри, королевская резиденция

середина вечерней вахты

— Вы не балуете меня своим обществом, Ра-Гро. Вам не стыдно?

— Прошу Ваше Величество простить недостойного слугу.

— Прощение нужно вымаливать другими способами. И вы отлично знаете, какими!

Тонкий шелк домашнего платья слегка приподнялся на упругой груди, обрисовывая плавные линии с пугающей четкостью.

— Вы сегодня крайне нерешительны, dan. Этому есть причина? Ваше здоровье не позволяет…

Я опустил взгляд на бархат кожи цвета топленого молока, виднеющейся в разрезе воротника. Вдохнул аромат теплого и податливого, но могущего в единый миг стать тверже стали, тела. Прислушался к биению пульса полнокровного ручейка на длинной шее.

— Я пришел говорить о деле, Ваше Величество.

Она сделала шаг, прильнула ко мне, пощекотала распущенными локонами мою щеку и шепнула:

— Дело может подождать.

— Только не это.

Руала куснула мочку моего уха.

— Упрямец… Я буду гневаться.

— Как вам угодно, Ваше Величество.

Она отстранилась, вперила взгляд желтых немигающих глаз в мое лицо.

— Что ж, если вы столь непреклонны… Я слушаю.

— Я пришел, чтобы просить о разводе.

— Не понимаю.

— Позвольте Наис и мне перестать быть супругами.

Руала нахмурилась, убрала с лица прядь волос, задумчиво качнула головой, запахнула полурасстегнутое платье и подошла к королевской постели.

— Объяснитесь, dan.

— Время, которое благоприятно для зачатия будущего Стража, неумолимо приближается, Ваше Величество. Я исполню свой долг, как надлежит, но прошу: освободите от него Наис.

— На каком основании?

— Мой сын не сможет вырасти в окружении ненавидящих друг друга родителей.

— Неужели?

— В свете открывшихся обстоятельств я уверен, что отсутствие взаимопонимания между матерью и отцом Стража может привести к опасным последствиям для города.

— И как вы видите будущее?

— Я выберу одну из дочерей рода Ра-Элл, возможно, даже из-за пределов Антреи, лучше, если она будет происходить из не слишком богатой семьи: тогда мне удастся завоевать ее расположение довольно легко.

— Она будет считать себя обязанной, это хотите сказать?

— И это тоже. Но по крайней мере, я не совершу прежних ошибок, и моя супруга будет чувствовать себя необходимой и…

— Любимой?

— Да.

Руала помолчала, гладя ладонью покрывало.

— Вы заставите себя полюбить другую женщину?

— Да Ваше Величество.

— Только потому, что…

— Я не хочу заставлять Наис любить меня.

Королева усмехнулась.

— Иногда ты ведешь себя, как опытный воин, но временами оказываешься просто глупым мальчишкой, Рэй.

— Вы удовлетворите мое прошение?

— Если ты, в свою очередь, тоже кое-кого кое-чем удовлетворишь.

Тонкие пальцы медленно спустились сверху вниз, задерживаясь у каждой пуговицы домашнего платья на время, вдвое большее необходимого.

— И чем убедительнее будут твои просьбы, тем быстрее ты добьешься желаемого.

Шелк, не задерживаемый более ничем, стек с королевского тела.

— Только не притворяйся мучеником, Рэй: я знаю, что твое удовольствие больше моего, потому что, любя меня, ты проводишь время сразу с двумя женщинами, а я получаю только одного мужчину, да еще занятого мыслями вовсе не обо мне!

Да, таков мой маленький секрет. Мой, Руалы и Наис. Две подруги частенько доставляют друг другу невинные радости, потому что моя супруга не имеет права смешивать кровь с другим мужчиной, королева же, до своего замужества обязана избегать проблем, связанных с неуместным зачатием, а со мной можно быть уверенным в полной безопасности, поскольку мое семя даст всходы в лоне только той, что принадлежит роду Ра-Элл. Не знаю, делал ли что-то подобное мой отец, но для меня близость с Ее Величеством — единственная возможность ощутить близость с Наис. Преломленную чужими ощущениями и восторгами, но хоть так…

— Ну же, dan! Вы же не хотите, чтобы королева простыла и надолго слегла в постель?

— Почему же? Чем дольше вы будете в ней оставаться, тем больше у меня будет шансов греть ее для вас…

Торжествующий смех Руалы утих только, когда я задушил его поцелуем.

Пятнадцатый день месяца Первых Гроз

Ка-Йи в созвездии Ма-Ваг в поединке с Солнцем.

Правило дня: «Прекратив борьбу с очевидным, обнаруживаешь, что ничего не понимал в жизни».

«Лоция звездных рек» напоминает:

«День искушений и неожиданных поворотов, связанных с жизнью души, но, на самом деле, диктуемых судьбой. Переживаний столько, что сил на них уже не хватает, но если удается усмирить свои страсти и принять неизбежное, мир на этой земле тебе дарован.

Поединок Ка-Йи с солнцем сглаживает их характеры и дает примирение противоречиям мира внешнего и внутреннего. День дает понимание своей вины в собственных бедах и снимает кару вины с других людей. Дает примирение с собой.

Слияние Ка-Йи и Энасси благоприятствует пониманию знаков судьбы, что помогает избежать множества неприятностей, учит дару смотреть на себя со стороны и принимать окружающий мир в действительных его проявлениях. Избавляет от мании величия».

Антреа, квартал Линт, Королевский Приют Немощных Духом,

окончание утренней вахты

— Все в порядке, Рэйден?

Заглянувший в кабинет Олли тревожно нахмурил рыжие брови.

— Да. Почему спрашиваешь?

— Ты какой-то подозрительно тихий… Перепил вчера?

Перепил? Ни в коем разе. Руала так меня вымотала, что сил на пьянку не осталось. Впрочем, Джерон не настаивал: похоже, и ему самому хотелось сохранить память о последних часах в Антрее, а не утопить сознание в вине. Но мы почти не разговаривали. Сидели, медленно цедили крепкое вино, слушали бродячего музыканта, из тех, которых Савек время от времени приглашает для увеселения посетителей трактира. Думали каждый о своем, что называется. А сегодня спозаранку попрощались в Речном порту. И мое подношение оказалось кстати. По крайней мере, Джерон был искренне рад, чего совершенно не скрывал. После проводов возвращаться домой не хотелось, и я направился в Приют, чтобы в его тишине и покое расставить все знания на предписанные им полочки.

— Все хорошо, Олли.

— Ну, как скажешь…

Кажется, он не поверил, но все же ушел. Пусть: я не намерен что-либо объяснять.

Семейные архивы требуют внесения поправок и дополнений. Существенных.

Начать с того, что у меня, оказывается, есть шанс встретиться с родней, и еще какой! Хватило и одной представительницы женской линии рода Ра-Гро, чтобы доставить хлопот, едва не закончившихся моей преждевременной кончиной. Если же Карисса и ее потомство было плодовито, страшно представить, сколько еще девиц, умеющих заговариватьводу, бродит под лунами… Все же, несправедливо: женщины моего рода могут пользоваться своим врожденным даром в любом месте Четырех Шемов, а мне нельзя покидать долину Лавуолы, потому что вне ее становлюсь бесполезным. С чем связано такое странное разделение? Ну да, женщины вообще чувствительны к движению лун по небу, и возможно, столь же чувствительны и к «слезам» этих самых лун, растворенных в воде. Стоит ли огорчаться тому, что я равнодушен к чарам трех ночных сестричек? А может, нужно радоваться? Если припомнить, сколько неприятностей доставляют женскому роду ежемесячные полнолуния, пожалуй, стоит вознести богам искреннюю хвалу за то, что я, в силу происхождения, избежал подобной участи.

Сестра, да еще близнец… Как уверяют ученые мужи, связь сознаний у зачатых и родившихся в один час, есть нечто удивительное и загадочное, не подчиняющееся никаким правилам. А мои предки еще и любили друг друга… Могу представить себе их чувства.

Рэйден, наверняка, до конца жизни не избавился от ощущения вины перед возлюбленной, оставленной и почти забытой. Ну уж в том, что оставил безумицу в живых, он совершенно точно был виноват! Хоть и не мог поступить иначе. Я бы сам на его месте не поднял бы руки на сестру и любимую. Как он сказал? «Сначала нужно убить любовь в себе самом.» Верно. Уничтожить часть своего сердца собственными руками. А от выколотого куска непременно пойдут трещины… И рано или поздно оно разлетится вдребезги. А Стражу нужно было жить. Любой ценой. И жить лучше с болью внутри себя: пока чувствуешь ее, понимаешь, что жив. А вот как только в душе воцарится неколебимый покой, можно считать, умер.

Карисса… Обманутая и покинутая, как она себя полагала. Поверившая молодому повесе и разочаровавшаяся в любви. Наверное, она даже хотела умереть от его руки, как прежде умерло по его вине сердце. Она умоляла нанести последний удар, не словами, но каждым взглядом — воспоминания об этом остались в моем сознании. И когда он отказался исполнить последнюю из просьб, неудивительно, что женщину захлестнула ярость.

Я понимаю их обоих. И чем дольше думаю о причудливом сплетении судеб, тем меньше нахожу поводов кого-то из них в чем-то обвинять. Они жили так, как умели, и никто не смог научить их жить иначе. Стоит ли сожалеть? То, что уже случилось, неисправимо, а то, что случится, неизвестно. Я узнал эту простую истину благодаря странному человеку, чья жизнь три дня шла с моей попутным курсом. А сейчас он ушел. Исчез из виду, и все снова стало таким, как я привык видеть. Все снова стало правильным. Только во мне что-то изменилось, неуловимо, но все же чувствительно. Словами описать не возьмусь, но поклянусь, чем угодно: стал другим. Словно в коридоре, по которому иду, открылась новая дверь, и я шагнул через ее порог. К счастью? Вслед за горем? Кто знает. Но одно очевидно: мне больше не удастся оставаться беспечным, потому что пренебрежение обязанностями чревато слишком большими неприятностями, и проще вовремя и тщательно исполнять свой долг, чем исправлять совершенные ошибки.

Теперь понятно, почему ни в семейном архиве, ни в городском не осталось ни одного изображения первого Стража Антреи: он не хотел, чтобы кто-то узнал его тайну. Зато портрет Кариссы бережно хранился, до недавнего времени. И по моему попустительству был уничтожен. Ну ничего, закажу новый! Черновые наброски есть, лицо Алики все еще сохраняет свои черты, а в случае чего подскажу живописцу, как и что изобразить. И главное: не забуду о родинках, которые при внимательном рассмотрении (с использованием пары зеркал) обнаружились и на моей пояснице. Ххаг подери, ну почему я раньше не удосуживался выяснить, как выгляжу со спины? А не важно было. Потому что на ком-то из Стражей истинное назначение портрета неизвестной женщины окончательно забылось, и мой отец уже не знал, зачем его предки хранили старую картину. Хорошо хоть, не выкинул: так бы тайник никогда не обнаружился, и понадобилось бы идти окольными путями, чтобы выяснить личность убийцы. Впрочем, никакие околицы не помогли бы, если бы мне не встретился Джерон, с легкостью совершающий непостижимые вещи…

— Как это понимать, dan?

Она появилась в дверном проеме, тяжело дышащая от быстрого шага. Обычно бледное лицо разрумянилось, пряди золотистых волос выбились из гладкой прически, пушистым ореолом окружив лоб и скулы. Голубые глаза кажутся темнее, чем я их помню, и как никогда похожи на яркое летнее небо, вот только их настроение остается загадкой.

Юбки глубоко-синего платья внизу запылены. Где, скажите на милость, она нашла пыль? Не в карете же. Шла пешком? Бежала издалека? Ко мне? Что могло ее заставить?

— Чем обязан, daneke?

Встаю из кресла и подхожу ближе, останавливаясь за три шага до супруги. Бывшей супруги.

Наис поднимает на уровень моих глаз плохо расправленный лист пергамента.

«Высочайшим повелением… разрешаю расторжение уз между…» А, Руала выполнила свое обещание и не стала медлить. А могла бы, в силу склочного и капризного характера. Что ж, спасибо Ее Величеству: оценила мои труды достойно.

— Что это означает?

Голос Наис опасно повышается. Рассердилась? Или напротив, рада? Лучше бы второе, потому что первое пугает меня куда больше.

— Я попросил королеву освободить тебя от исполнения супружеских обязанностей.

— На каком основании? Я недостаточно хороша, чтобы быть твоей женой?

Ах вот, в чем дело! Она разъярена, потому что считает мой поступок доказательством собственной слабости и ущербности. Но ведь все совсем не так!

— Нэй, дело не в этом.

— А в чем?

Ну и что сказать? «В том, что ты меня не любишь»? А имею ли я право на эту любовь? Нас обручили без выяснения наших желаний. Да, я выбирал, если можно все случившееся назвать выбором. Но она… Ей оставалось только принять неизбежное. Подчиниться приказу, как много раз «до» и как много раз «после». Отдать свободу, даже не почувствовав, что значит быть свободной. Как я могу просить ее о любви, если брак со мной — стены тюрьмы, не способной рухнуть?

— Произошло много всего, Нэй. Я вел себя недостойно своему положению. Допустил гибель многих людей, потому что был недостаточно внимателен и серьезен. Мои ошибки не могу быть прощены и не будут, но я не хочу, чтобы ты делила их вместе со мной. Не хочу, чтобы на тебя смотрели с жалостью. Ты — красивая и умная женщина, и легко найдешь спутника, который будет любить и уважать тебя, и уж в отличие от меня, никогда не запятнает твою честь своими глупостями.

— Есть еще причины?

Ее голос становится тише и грознее.

— Сказанного мало? Посмотри на меня, Нэй! Пока мои волосы не отрастут, каждый житель Антреи имеет право тыкать в меня пальцем и кричать: «Смотрите, вон пошел безответственный Страж, который чуть не уничтожил наш город!» Я не могу позволить, чтобы даже тень этих обвинений коснулась тебя.

— Волосы, значит.

Последние слова она почти прошептала, опустив голову.

— Нэй…

Синь взгляда снова обожгла меня.

— Рэйден Ра-Гро, ты полный… беспросветный… безнадежный дурак!

Ну да, дурак. Знаю. Но почему ее глаза так странно горят?

Наис взяла пергамент за уголки и потянула в стороны. То ли кожа была плохо выделана и слишком пересушена, то ли в крае имелся крохотный назрез, но королевское разрешение треснуло и разорвалось пополам. Клочки упали на пол. Я провожал их взглядом и потому не уловил тот миг, когда мир снова пришел в движение.

Наис бросилась ко мне, обхватила руками за шею, потянула вниз и впилась в мои губы своими. На один вдох. Очень долгий вдох, который сказал мне больше, чем любые слова. Потом, словно испугавшись собственной смелости, она отпрянула назад, покраснела еще больше, чем раньше, и выбежала за дверь. А я остался стоять только потому, что напор супруги прижал меня к массивному столу, иначе… Боюсь, не удержался бы на ногах.

Он был прав, этот странный парень, тысячу раз прав! Отречься от трона может только король. Оказаться от свободы может только тот, кто обладает ею в полной мере. Значит, Наис, чтобы принять судьбу, только и надо было, что почувствовать себя свободной? Джерон не просто спас мне жизнь. Он подарил мне совершенно новое существование. И я начну сначала, помня все плохое и ни на минуту не забывая о хорошем! Надеюсь, он когда-нибудь снова заглянет в Антрею: вдруг его кошке снова понадобится жених? Обязательно заглянет! Не сможет не заглянуть, потому что я должен буду показать ему своего сына. Сына, который непременно будет рожден, и рожден именно ей — женщиной, которую я люблю. И чем мне удалось заслужить такое счастье?!

Антреа, Караванный Путь, особняк Ра-Дьен,

дневная вахта

— Как вы себя чувствуете, милая daneke?

— Вашими молитвами!

Мийна снова огрызается, но теперь мало что способно испортить мне настроение. Даже не могу представить, как такое может произойти.

— Dan Советник может меня принять?

— Принять-то может, а вот вынести — едва ли! — Доносится из полуоткрытой двери кабинета. — Заходи!

Каллас, утопающий в подушках и домашней мантии, нежит свой слабый желудок молоком, смешанным с первой земляникой.

— Хочешь?

Радушный жест указывает на столик, где находится целый кувшин лакомства и еще один бокал.

— Не откажусь!

Наливаю порцию себе, присаживаюсь рядом с подносом, чтобы далеко не ходить. Делаю глоток.

— Молоко, разумеется, козье?

— Какое же еще? Вкусно?

— Недурно.

— Экий ты привередливый!

— Уж не привередливее тебя!

Ра-Дьен фыркает, но не спешит опровергать мое утверждение.

— Оставил нас, сиротинушек, без адмирала…

— Это обвинение?

— Это жалоба! Не видишь: хнычу!

— Насколько помню, у тебя виды на это теплое местечко. И подходящий кандидат имеется. Есть ли повод для стенаний?

Dan Советник довольно щурится, напоминая мне Микиса, греющегося на солнышке.

— Могу я хоть раз пожаловаться?

— Можешь. Только не мне на меня же: это ни в какие ворота не лезет.

— А мне ворот не нужно, и калиточка сгодится.

— Какой-то ты сегодня игривый… Мара утром навещала?

Каллас мечтательно улыбнулся:

— Да она еще с вечера задержалась.

— О, а вечно жалуешься на здоровье! Впрочем, после любовных похождений адмирала понимаю: у тебя еще все впереди!

— Кстати, о любви. Это правда, что ты просил королеву о расторжении брака?

— Чистейшая.

— И?

— Получил разрешение.

Ра-Дьен расширил глаза.

— Значит, ты распрощался с Наис?

— Нет.

— Как это понимать?

— Все вышло наилучшим образом… Не буду утомлять тебя подробностями, скажу одно: в скором времени я собираюсь приступить к исполнению своего главного долга. Супружеского.

— Тебе удалось помириться с женой?

— Или ей — смириться со мной. Да какая разница? Я счастлив, Калли! Счастлив, как никогда!

— То-то улыбка у тебя дурнее, чем обычно… А я боялся, дело в чем-то другом. Успокоил старика! Но если не секрет, объясни, как тебе удалось?

— Что именно?

— Уломать Наис. Она же ни в какую не соглашалась подпускать тебя к телу.

Я сделал загадочное лицо:

— Это все чародейство.

— Чародейство?

Интерес Ра-Дьена выглядел так забавно, что пришлось продолжить игру:

— Один заезжий маг раскрыл мне тайну чудесного средства, способного изменять судьбы.

— И что это за средство?

Всегда знал, что Каллас — торгаш, во всем ищущий выгоду. И самое смешное, находящий, следовательно, не отступающий от своего призвания, что делает ему честь. Но на некоторые уловки попадается, как ребенок.

— Я пошутил.

— Средства не было? Или мага?

— Были. Оба. Хотя как теперь понимаю, никакого волшебства не случилось. Просто нужно было потянуть за нужную ниточку, и узел сразу развязался.

— Так кто тебе помог?

— Ты не поверишь! Тот парень, что должен был забрать у тебя какую-то посылку для своего родственника.

— Ах, этот…

Ра-Дьен, было приподнявшийся, снова откинулся на подушки, улыбаясь той самой улыбкой, что всегда означает: «я знаю то, чего не знаешь ты».

— Ты сам просил его о помощи?

— С какого перепоя? Даже не представлял, что он способен помочь. Честно говоря, сначала вообще думал, что он блаженный.

— А когда перестал так думать?

— Хм-м-м-м… Пожалуй, на третий день знакомства, когда он обиделся.

— Обиделся?

— Ну… Мне нужно было выговориться, но я начал не с того и не так, почти поссорились, в общем. Тогда он отчитал меня, как учитель ученика. За то, что я напросился на помощь, а сам не желаю ее получать.

Каллас расхохотался, расплескивая молоко по подушкам.

— Что тут смешного?

— Да ничего, в сущности… Ох, Рэй, ты иногда так забавно поступаешь… Этот парень… Знаешь, кто его родственник?

— Понятия не имею.

— Ректор Академии.

Агхм. Впору чувствовать себя неуютно.

— И что?

— Можешь продолжить цепочку и сделать правильный вывод?

— О чем?

— О парне, которого считал дурачком.

— Э-э-э-э-э… А какой вывод?

— Он — Мастер.

Мастер? Не может быть. Он же такой молодой… Нет, не верю. Хотя Калласу в этом смысле виднее.

— Но почему он ни разу на это не намекнул?

— А зачем? Чтобы огрести толпу желающих получить помощь? Нет, Рэй, Мастера тоже иногда хотят отдохнуть от забот. Вот только этому не повезло: ты мешался под ногами.

Чувствую себя уязвленным:

— Это еще надо посмотреть, кто у кого под ногами мешался!

Каллас машет рукой:

— А вообще, два сапога пара! Неудивительно, что вы так хорошо сработались. Надеюсь, тот раз, когда ты его обидел, был единственным?

— А что? Если нет, он бы не стал мне помогать?

— Он помог бы в любом случае. Но ты хоть его отблагодарил?

— В некотором роде. Но когда встретимся снова, отблагодарю непременно!

Антреа, набережная вблизи Грузового порта,

вечерняя вахта

Я стоял спиной к солнцу, садящемуся в морскую даль, и смотрел, как взбирающийся на холмы город начинает мерцать вечерними огнями. Вот зажглись масляные фонари в Угольной Гавани, вот старый Ади добрался со своим выводком юных фонарщиков до Караванного Пути…

Светлячки на груди уставшего за день и готовящегося отойти ко сну города. Ожерелье, драгоценнее которого нет и быть не может — мирные огни вечерних окон и уличных фонарей. И пока я живу, другой огонь не доберется до этих домов. Особенно темный огонь безумия.

Это мой город, слышите? Мой! Пусть даже весь мир будет против нас, мы выстоим! Потому что нет другого способа покорить Антрею, чем отдать ей всего себя. Без остатка. Мало кто сможет отказаться от такого Дара, верно? А если отказываются, что ж… Целее будем. Но мои любимые женщины не отказались. Приняли. Меня. Полностью, со всеми грехами и добродетелями. И этого я никогда не забуду. Не потому, что не смогу, просто… Я хочу ЭТО помнить. Чтобы быть уверенным. Нет, не в себе. В пути, по которому иду.

Мои женщины. Антреа и Наис. Наис и Антреа. Ни одну из вас я не могу любить сильнее, чем другую. Но вы ведь не обижаетесь, верно? Не обижаетесь? Или…

Ветер, спустившийся в город с отрогов далеких гор и выбравшийся из лабиринта улиц, мягко накрыл мое лицо своей ладонью. На один вдох, не больше, но этого вдоха достаточно, чтобы понять: хотя бы одна из моих возлюбленных не обижается. А со второй нам было суждено идти рука об руку еще до появления на свет. И тепло ее пальцев всегда будет моим. Теперь уже — всегда…

Бугорок под тканью камзола на груди недовольно заерзал. Кто-то хочет что-то сообщить? Я потянул за шнурок и вытащил на свет божий сережку.

Так и есть, камень светится. Послушать? Или выбросить, от греха подальше?

Пальцы сомкнулись вокруг безделушки, приносящей мне одни только проблемы. А что, и выкину. Скажу: потерял. Уж мне-то поверят. А новую все равно не выдадут. И будет у меня полный покой круглые сутки. Вот сейчас размахнусь посильнее и…

Пульсация в кулаке стала сильнее. Тревожнее. В самом деле, нужен? Ой, что-то не верится! Нет, не буду принимать послание. Не буду, понятно? Сегодня я не расположен трудиться. Сегодня день отдохновения и неги.

Но для кого-то он может быть другим — несчастливым, опасным, убийственным, наконец. А раз вызывают меня, то, возможно, моими усилиями удастся отвести грозу. От города и от его жителей. Поборемся с непогодой? На два счета! Но если это опять Олли с сообщением об очередной выходке моих дурок… Кому-то сильно не поздоровится.

И я застегнул на мочке зажим серьги.

Книга 3. Право учить. Работа над ошибками

На каждом из вдохов я делаю выбор:

Проснуться иль снова уснуть.

А вы, соучастники-судьи, могли бы

Найти третий – в сторону путь,

Тропинку в обход заграждений и правил,

Кружную дорогу вовне?

Я пробовал. Сотни попыток оставил

В сумятице прожитых дней,

Набил горсти шишек, запутался в шрамах,

Дожил до сердечных седин,

Пока догадался: из каждого храма

Есть выход наружу. Один.

Во тьму или к свету ведет тебя доля,

Как будет велик твой мирок —

Все в точности станет известно, но только

Когда переступишь порог…

Есть ночи болезненных переживаний,

Есть дни, когда все по плечу.

Я делаю то, что умею и знаю.

И жизни уроки учу.

Часть I. Духи и души

Голос шелестел глуше волн, и все же плеск каждого слова оказывался до странности отчетливым, почти осязаемым, словно вместе с водяными струями обводы кораблика ласкала и неторопливая речь:

– Смола, она для днища хороша, да борта снизу подладить, иначе травой обрастут, ракушками и прочей дрянью: как килевать шекку придется, так сразу и будет видно, сколько дармовых ездоков на себе возим… А по палубе кто ж смолу льет? В мороз скользит пуще речного льда, жара настанет – задохнуться можно. Так что поверху только лак погуще идет, и ничего больше. Правда, прежде чем приниматься его варить, доски еще прошкурить следует, да на совесть: если где заленился, щетину деревянную не снял, в том месте лак долго не удержится, а значит, вся работа насмарку – снимай и все заново начинай…

Старость уже не просто вплотную подступила к почтенному речнику из рода Наржаков, а заключила в неразрывное кольцо осады и терпеливо ждала верного момента для последней, решающей атаки, но пока что время и боги милостиво дозволяли чутким пальцам с набухшими орехами суставов перебирать плетеные косы снастей. И то верно: пользы на парусе или на руле от старика немного, если не сказать вовсе никакой, шнуры же и канаты должны быть волосок к волоску, иначе в непогоду хлопот не оберешься, а и того хуже, попутный ветер упустишь. Фут за футом, виток за витком бережно ощупанные волосяные кольца складывались в бухту, с языка же Старого Наржака не переставали литься рассказы о нелегком и крайне замысловатом труде речных корабельщиков, благо… Имелся слушатель, еще не успевший устать от известных, наверное, на всех притоках Лавуолы историй. И слушатель весьма благодарный, о таком мечтают многие плетельщики слов: не перебивающий рассказчика, почтительно выдерживающий паузы перед тем, как выказать благоговейный интерес к услышанному, и, самое главное, не предпринимающий попыток спастись бегством, как, к примеру, еще час назад поступил самый младший из команды «Соньи», разумеется, тоже потомственный речник, откликающийся на имя Малой…

Простите, ошибся: слушателей было даже двое. И один из них не имел ни возможности избавиться от монотонного бормотания старика, ни желания приобщаться к премудростям речного судоходства.

«До каких пор?!..»

Я сделал вид, будто не замечаю ноток возмущения в обращенном ко мне вопросе. Вообще сделал вид, что ничего не слышу внутри себя.

Вязание узлов, килевание, хождение под парусом и на веслах, а также многие другие тонкости повседневной жизни речников не могли вызвать особого воодушевления у того, кто не жалует водные дороги, однако… Цепочки слов, пролетающие на крыльях ветра и мягко касающиеся моего слуха, помогали отвлечься. Или верить, что отвлекаюсь от досадных раздумий, которые в силу давней привычки одолели меня именно в те минуты, когда разумнее обращать мысли к приятным и умиротворяющим темам.

«Не притворяйся!..»

Что-то желаешь мне сообщить, драгоценная?

«И ты прекрасно знаешь, ЧТО!..»

Можно просить тебя быть чуточку сдержаннее? Иначе я быстро оглохну и буду лишен поистине неописуемого наслаждения внимать твоему богоподобному голосу.

Мантия презрительно хмыкнула, но исполнила просьбу, приглушив негодование.

«Ты жалкий и подлый льстец… Богоподобный голос! Как же!.. Да я бы предпочла умереть, нежели скрипеть, как эта Пресветлая…»

На полуслове наступило смущенное молчание. Кажется, догадываюсь, почему.

Несомненно, ты намеревалась помянуть Всеблагую Мать сообразно ее величию?

«М-м-м… Да, разумеется…» – Мантия ухватилась за предложенную соломинку спасения, а я невольно улыбнулся, вспоминая светлокосую девчонку, чей каприз привел меня в Антрею, город в устье красивой и смертельно опасной реки.

Но как Владычица могла знать? Откуда? Пусть кошка, подобранная на поле боя с незадачливым некромантом, уже точила когти о кресла и шкафы Дома Дремлющих, пусть старик адмирал уже готовил проникновение убийцы в неприступный город, пусть Вэлэсса уже встала на путь гибели, но… Я вовсе не обязан был соглашаться! И не обязан был никуда ехать, даже во исполнение просьбы кузена доставить посылку. Мало ли котов шастает по дворам? Можно было поймать любого и… Нет, у моих женщин должно быть все только самое лучшее. А Шани – пушистый серый зверь, свободно разгуливающий по закоулкам кораблика – тоже моя и тоже женщина. Просто? Очень просто. Мне подсунули наживку, и я ее заглотил. Радостно. Охотно. Вместе с крючком. А Пресветлая Владычица потянула и подсекла. Стерва… Впрочем, есть ли повод жалеть о путешествии? Есть один, и весьма серьезный. Именно он, кстати, заставляет меня сидеть в «гнездышке» из тюков, смиренно слушать словоохотливого старика и доводить Мантию до исступления. Но теперь, кажется, последняя линия обороны пала, и мой любимый противник перейдет в наступление.

«Почему не отвечаешь?..»

Разве? А с кем ты только что перебросилась парой фраз?

«Не считается! Мне нужно совсем другое…»

Наверное, мне тоже.

«Ты меня волнуешь…»

А уж как ты меня…

Но попытка сгладить углы начинающейся беседы не удалась.

«Джерон, сейчас не время для шуток!..»

А для чего время? Может, подскажешь?

Мантия помолчала, словно человек, собирающийся с силами и мыслями перед очередным важным шагом в жизни.

«Уже больше двух суток, почти с часа отплытия, ты прячешься под вуалью…»

Ну да. И тебе известна причина.

Накрываю ладонью бугорок, топорщащийся на груди под рубахой. Подарочек кузена. Точнее, подарочек ДЛЯ него от незнакомого мне, но щедрого приятеля ректора Академии. Еще бы, отыскать и сберечь в неприкосновенности «кокон мечты» [48]– на такой благородный поступок отважится не каждый. Если бы я знал заранее, за какой вещицей Ксаррон меня отправляет… Отказался бы наотрез. Нелепое могущество последнего пристанища несчастного паука вряд ли существует в действительности, впрочем, отсутствие зримых доказательств никогда не мешало и по сию пору не мешает людям верить. И бережно хранить свою веру. Даритель не поскупился вырастить вокруг «кокона мечты» еще один, из заклинаний, призванных не допустить исполнения недозволенных владельцем желаний, а главная неприятность заключалась в том, что окружить посылку Пустотой я не мог: волшба неминуемо начнет разрушаться. Поэтому пришлось воспользоваться проверенным, хотя и не слишком удобным средством – Вуалью, отделяющей мою тлетворную сущность от окружающего мира. Но непонятно, почему Мантия вдруг заволновалась? Ведь моим личным «коконом» управляет она и только она.

Я безболезненно могу выдержать еще с неделю или более, не беспокойся.

«Я говорю о другой вуали…» – нетерпеливо пояснила подружка.

О другой? Прости, но…

«Вуаль, которую ты набросил на свое сердце, глупенький, – она не принесет тебе добра…»

На сердце? Что ты имеешь в виду?

«Я могу слышать твои мысли, но не все: только обращенные ко мне либо… Не скрываемые от меня. Если же ты спускаешься туда, где раздумьям не требуются слова, а довольно мимолетных образов… Я теряю тебя…»

Мне кажется, или в ее голосе и впрямь звучит тревожная забота?

Прости. Я думал о вещах, которые… Тебе совсем необязательно о них знать. Они неважны. И глупы. Наверное. Как всегда.

«Позволь мне самой судить об этом. Позволишь?..» – Теперь добавилось немножко заискивания.

Хорошо.

«Так о чем ты думал?..»

Об Антрее и ее жителях. Точнее, об одном из них.

«Только не говори, что тот непоседливый блондин нарушил твой душевный покой!..»

Будешь смеяться, но так и есть.

Мантия ощутимо напряглась.

«Не лучший выбор, Джерон, впрочем, если ты настроен решительно… Можно будет устроить…»

Какое однобокое понимание происходящего! Да, Рэйден Ра-Гро с легкостью завоюет любое сердце, но достоинства и недостатки сего замечательного молодого человека пусть оценивает законная супруга. А я… Я буду всего лишь завидовать.

«Зависть? Не вижу ни одного повода для нее…»

И не увидишь. Зато передо мной они как на ладони. Пойми, Страж Антреи не терял времени даром, с самого детства готовясь стать тем, кем должно! И стал, вопреки и благодаря всем трудностям. Мне же пришлось столько лет…

«Учиться…»

Услужливая подсказка только добавляет масла в огонь моего раздражения.

Да, учиться. Долго-долго-долго. Куча дней псу под хвост. Видимо, потому что я гораздо глупее.

«А может быть, потому что тебе нужно было куда больше знаний…»

Он рос в настоящей семье!

«И ты тоже… Но вы принадлежите к разным родам, и ваши семьи не могут походить одна на другую…»

Ему помогают и защищают!

«Тебе мало меня?..»

Ему даже не нужно заботиться о поиске жены!

«Хочешь, и тебе подыщем?..»

Он…

Мантия тяжело вздохнула.

«Давай признаемся честно: ты завидуешь лишь тому, что в отличие от тебя юноша легко и быстро принял свою судьбу…»

Ему все вовремя объяснили.

«Его НАПРАВИЛИ и не дали возможности свернуть с начертанного пути…»

Пусть так. Но от него не скрывали, куда и как ведет этот путь, а я плутал в темноте.

«Проходя множеством разных тропинок, любовь моя… И ты помнишь шаги по каждой из них, а значит, сможешь различить, в какие стороны идут живые и умершие…»

Что с того?

«И, вовремя подав руку, поможешь путнику не оказаться на обочине и не заблудиться в лабиринте лживых иллюзий…»

Не заблудиться… Да уж! Выбрать путь, который кажется правильным мне, а как насчет чужого мнения? Легко сделать непоправимую ошибку, указывая направление движения. Оглянуться на ручеек уже сделанных шагов и оценить пройденную дорогу намного безопаснее и… безобиднее. Пожалуй, это мне по плечу. Конечно, не во всех случаях, ибо нельзя найти даже двух людей со сходным ритмом сердцебиения, но кое-какой опыт уже имеется. И, наверное, его следует почаще использовать, чтобы не ржавел в ножнах.

Может, ты и права. Но что касается Рэйдена…

«В его памяти ты навсегда останешься суровым воителем, спасающим жизни…»

Я поперхнулся, чем вызвал недоуменный взгляд старого Наржака, но на словесный поток изданный мной звук был бессилен повлиять ни малейшим образом: речник даже не приостановил свою речь.

Вот уж чего не хотелось бы!

«Чтобы тебя помнили, как воителя?..»

Чтобы меня помнили всегда. Это словно… обязывает.

Мантия сочувственно выдохнула.

«Разумеется… Но память рода Ра-Гро – не самая худшая кладовая, поверь мне! К тому же ты имеешь на нее право, сохранив жизнь единственному наследнику…»

Вот-вот. Самый верный рецепт, как остаться в памяти: найдите влиятельную, знатную или хотя бы просто богатую семейку, присмотритесь к ней, войдите в доверие, выждите время, выберите удобный момент, чтобы оказать «неоценимую» помощь любого рода и – готово! Вас будут чтить при жизни и помнить после смерти, не подозревая, что…

А хочешь знать, почему я так поступил?

«Конечно же, из благородных побуждений?..»

Отнюдь. Просто не хотел, чтобы творение моих родичей бесславно и бессмысленно погибло.

Наступившее короткое молчание почему-то показалось мне похожим на торжественную тишину перед фанфарами коронации. Или перед началом похорон.

«И это лучшая новость, которую я слышу за последние дни! Мой мальчик стал рачительным хозяином: можно уходить на покой и ни о чем более не беспокоиться…»

Ты серьезно?

«Вполне…»

Но я полагал, мой ответ…

«Иногда не достает времени на благородство: успеть бы сделать дело… – туманно пояснили мне. – И все же я рада, любовь моя… Вернее, была бы рада, если бы мы не умирали от скуки на утлом корыте! Зачем ты выбрал обратный путь по реке?..»

Затем, что возвращение в компании капитана Паллана уже не прошло бы быстро и гладко: как я, находясь в известном тебе положении, могу обратиться к духам моря? И к речным, кстати, тоже. К тому же любезный господин Советник настоятельно рекомендовал…

«Да, именно, что настоятельно! Тебя это не удивило?..»

Я на мгновение задумался. Удивило? Честно говоря, уже не вспомню, какие чувства посещали меня во время непродолжительной прощальной беседы. Но предложение было заманчивым. Хотя подружка намекает, что и обманчивым – тоже. Странно.

Каллас Ра-Дьен не показался мне…

«Вот-вот! И мне он совсем не показался!.. – довольно подхватила Мантия. – А вдруг от тебя задумывали избавиться?..»

Если бы у моей подружки были глаза, то на последних словах они наверняка оказались бы зловеще выпучены. Для пущей выразительности.

Избавиться? С какой стати?

«Душа каждого смертного есть сосуд, ни стен, ни дна не имеющий, а разум гибок и увертлив, как змея, но точно так же слеп, вечно преследуя лишь потребные для продолжения жизни цели…» – Меня одарили изречением кого-то из древних мудрецов.

Хочешь сказать, dan Советник, как его охотно именуют жители Антреи, решил, что тайны, к коим я случайно приобщился, заслуживают того, чтобы быть навечно похороненными? И желательно вместе со мной?

«Это было бы разумно…»

Это было бы трудновато, не находишь? Насколько могу судить, и Рэйден, и его окружение уверились в том, что я либо великий маг, либо сумасшедший убийца, а стало быть, для моего безвременного ухода за Порог потребуется приложить немало сил. Стоит ли рыбка наживки?

«В противовес твоему суждению найдется еще с десяток верных, но приводящих совсем к иным выводам…»

Пока никакой опасности не было.

«Разумеется! И прошло-то всего два дня. Но ты сам лишил себя защиты, и это меня тревожит…»

Можешь успокоиться: если возникнет прямая угроза, я выкину за борт обещание, данное кузену.

«Точно?..»

Мне не верят? Или принуждают к совершению очередной ошибки?

Да, я хочу исполнить поручение. И сделаю, что смогу. Но думаю, Ксо простит потерю посылки, если мне придется спасать свою жизнь.

«Только никогда не отказывайся от своих слов!..»

Не собираюсь. А в чем, собственно…

«Неважно…»

Мантия затихла, снова возвращая мой слух в полное распоряжение прежнего рассказчика. Впрочем, речные истории мигом растеряли прелесть простоты и невинности после страшилок, ловко придуманных подружкой.

Ра-Дьен задумал меня убить? Какая ерунда! Да и как бы он мог осуществить свои намерения? Отдал приказ капитану шекки? Подослал убийцу среди таких же, как я, путешественников, воспользовавшихся услугами «Соньи» для возвращения в пределы Западного Шема? Чушь. Бред. Нелепость. Хотя…

Парочка странная, спорить не буду. Две женщины, что уже наводит на размышления, поскольку обычно тяготам дорог подвергают себя особы мужеского пола, оставляя подруг, жен и дочерей в безопасности и уюте домашнего очага. Хорошо, допустим, у путешественниц имеется веская причина для того, чтобы отправиться в путь, но другие обстоятельства настораживают не менее уже упомянутого.

К примеру, из поклажи всего один дорожный сундук, и тот невеликих размеров. Я имел удовольствие, еще служа семейству иль-Руади, наблюдать, как любимая супруга Заффани собиралась погостить у своих родителей: предстояло проехать всего лишь полгорода, но караван получился внушительней, чем те, вместе с которыми мне доводилось пересекать пустыню! Даже принимая в расчет разницу между обычаями женщин юга и севера, не верю, будто обтянутый кожей ящичек может вместить все, что может потребоваться в дороге.

Правда, и у меня самого всего лишь сумка да сверток, но мне же не нужно каждый день волноваться о соответствии внешности правилам приличия, неуклонно соблюдаемым благородными дамами! А уж одна из путешественниц, вне всякого сомнения, принадлежит к роду, имеющему собственный герб, и оное впечатление создает не только и не столько одежда. Хотя наряжаться на излете жаркой весны в пошитое искусным портным из плотного сукна платье с длинными рукавами, края которых доходят до кончиков пальцев, а голову и плечи неизменно скрывать под кружевной накидкой, не позволяющей ни солнцу, ни любопытным взглядам коснуться лица… Женщине должно быть жарко, однако осанка остается неизменно прямой, только в натянутой струне спины, пожалуй, больше проглядывает усталая необходимость следовать привычке, нежели гордое достоинство.

Вторая путешественница выглядит куда как проще и безыскуснее: дородная чернокосая селянка, скорее всего, заботливыми родителями приставленная к дочке, немолодая, зато завидно пышущая здоровьем, громогласная и задирающая нос даже выше, чем ее госпожа. Широкие юбки, кофта с накрахмаленными до хруста воротником и манжетами, а на плечах, наверное, в подражание своей подопечной и повелительнице, цветастая накидка. Если правильно запомнил, имя служанки – Вала. Имя хозяйки не прозвучало ни единого раза, да и не требовалось, потому что все переговоры с командой шекки и капитаном вела селянка. Вернее, все споры, неизменно заканчивающиеся победой женского упрямства над мужским терпением.

И которая из женщин может быть убийцей? Первая или вторая? Молчаливая или неумолкающая? Для меня разницы нет, и по очень простой причине: даже если они обе – подосланные убийцы, выполнить заказ до завершения пути не осмелятся, поскольку душегубство ради денег на палубе плывущего корабля почитается речниками одним из тягчайших преступлений. Честная дуэль? Пожалуйста! А исподтишка, под покровом ночи, тайными средствами… Недостойно и презираемо. Так что, вздумай эта парочка покуситься на мою жизнь до сошествия на берег, вся команда шекки становится их кровными врагами. Если еще учесть, что речники – одно большое братство, риск неоправдан. По той же причине я могу не опасаться внезапного нападения со стороны кого-то из команды: бросать неприглядную тень на собственное судно (а вместе с ним и на честь семьи) не станет никто из корабельщиков. Значит, можно вздохнуть свободно. Пока «Сонья» не добралась до места назначения, мне ничто не угрожает. Будь благословенна река!

– Dana Джерон!

Младший из Наржаков – тот самый Малой, парнишка лет четырнадцати, застрявший в нескладности отрочества – судорожно сглотнул, восстанавливая сбившееся дыхание. Можно подумать, пробежал целую милю, хотя от носа шекки до кормовой надстройки, в тени которой я слушал рассказы Старого, шагов двадцать, не больше. А от борта до борта в самом широком месте и вовсе с десяток. Морские сестрички «Соньи» раза в полтора-два покрупнее, к тому же несут на себе целых две мачты с косыми парусами, речная же шекка довольствуется одним и, сказать по правде, даже с этим холщовым треугольником еле справляется…

Но если расстояние – не причина тревожной паузы в речи Малого, значит, имеется другая. И надеюсь, она все же будет мне сообщена.

– Dana Джерон…

Хотя Наржаки большую часть времени, свободного от хождений по рекам, проводят в Антрее, тамошние манеры успели исковеркать на свой лад, и всех мужчин называют «dana», а женщин – «danka». Звучит забавно, хотя и неприятно напоминает мне совсем о другом титуле.

– Что стряслось?

Спрашиваю, отчаявшись дождаться, пока парнишка соберет силы и слова вместе.

– Там ваша зверица…

«Зверица» – это кошка. Шани. Возможно, теперь пора начинать волноваться и мне:

– Что с ней?

Малой распахнул было рот, как вытащенная из воды рыба, тут же снова захлопнул, махнул рукой и предложил:

– Да вы сами гляньте!

Старик, чей рассказ, разумеется, оказался бесцеремонно прерван, смерил внука недовольным взглядом и вернулся к перебиранию снастей: видно, заранее счел, что парнишка испугался собственной тени. Я не обладал спокойствием и умудренностью главы семейства речников, поэтому с сожалением покинул належанное убежище и отправился за взволнованным вестником на нос шекки.

Неподалеку от носового трюмного люка напряженной пепельной статуэткой застыла Шани, не сводя внимательных глаз с серо-черного, время от времени тяжело вздрагивающего комка перьев. Я как раз успел увидеть предсмертную судорогу во всей красе, после чего существо, еще несколько вдохов назад бывшее вольной птицей, окончательно затихло и утратило признаки жизни.

– Граха, – пояснил Малой, выглянув из-за моего плеча. – Речная ворона. Когти у нее больно острые, я и думал: вдруг зверицу вашу заденет…

– Птица напала на Шани? С чего бы?

Пусть это и ворона, но совсем крохотная, меньше, чем моя кошка.

– Да нет, – мотнул головой парнишка. – Ее никто из наших и не видел, когда она между тюками пробиралась, а зверица заметила, да как прыгнет… Прижала, та забарахталась, ну я к вам и побежал.

Дальнейшего объяснения не последовало: видимо, все полагалось предельно ясным. Хотя ума не приложу, чем бы я мог помочь. Размозжить вороне голову? Если они клубком катались по палубе с Шани, у меня было куда больше шансов задеть собственную питомицу. К тому же лезть под когти кошке, на которую напал охотничий азарт – опасное дело. Конечно, «лунное серебро» меня защитит, но незачем лишний раз открывать случайным свидетелям сокровенные секреты.

И все же что-то меня смущает во всей этой истории…

Понял! Я не слышал звуков борьбы. И никто не слышал, поскольку ни капитан, ни рулевой, ни двоюродные братья, занимавшиеся парусом, не покинули своих мест. А ор должен был стоять знатный. Если я хоть что-то понимаю в звериных драках… Впрочем, не помешает уточнить:

– Послушай, а граха эта… Она громко кричит?

Малой удивленно расширил глаза:

– Громко и так жутко, что уши заткнуть хочется!

– И сейчас кричала?

Парнишка осекся, пораженный внезапным осознанием неправильности происходящего.

– Н-нет, вроде бы…

– Так нет или да?

– Тихо было, dana. Совсем тихо.

Безголосая птица? Наверное, и так бывает, но намеки Мантии на опасность не прошли бесследно, заставив меня насторожиться от первого же попавшегося под ноги камешка сомнения.

Я присел на корточки рядом с убитой птицей и, убедившись, что последние искры жизни угасли, осторожно раздвинул длинный тонкий клюв пошире. Так и есть, что-то застряло в горле. Маленькая палочка или веточка… Нет, косточка. Желто-серая, почти прозрачная, запачканная темно-вишневой кровью, несколько капель которой пролилось на палубу еще до того, как я начал изучать содержимое птичьего горла.

Похоже, ворона обгладывала какой-то труп, захватила слишком большой кусок и не смогла ни пропихнуть внутрь, ни выплюнуть. А перелететь через реку с одного захода не рискнула, потому и присела передохнуть на палубу шекки, где мигом попалась на глаза и в лапы Шани, чьи охотничьи инстинкты только усилились надвигающимся материнством. Да, наверное, так все и случилось.

Я поднял обмякшую тушку, брезгливо сжав пальцами тощий птичий хвост, и швырнул за борт, подальше в речные струи.

– Радость моя, что ж ты безобразничаешь?

Кошка недоуменно подняла голову и посмотрела на меня, явно не соглашаясь с тем, что ее поступок осуждается.

– Вон, парня напугала чуть ли не до смерти… Больше так не поступай, хорошо? Тебе еще детей надо выносить, родить и выкормить, а ты словно забыла… Нет, радость моя пушистая, ты теперь остепенилась и не должна вести себя неосмотрительно.

Шани фыркнула, выражая пренебрежение к наставлениям, но сразу же ткнулась мне под левую коленку выгнувшейся спиной. Я взял кошку на руки, без лишнего напоминания начиная привычно почесывать довольно заурчавшее пушистое горло.

– И все же больше так не делай, хорошо? Кто знает, чем все могло закончиться?

Дымчато-зеленые глаза округлились, снова блаженно сощурились, но мне почудился в них лукавый вопрос: «А ты уверен, что все УЖЕ закончилось?»

– Вам, dana, как лить: погуще, пожиже?

Черпак в жилистой руке Рябого, одного из капитанских кузенов, обычно занимающегося парусами, а сегодня приставленного к кухне, завис над котелком, в котором отходила от кипения рыбная похлебка. Надо сказать, кроме нее на шекке ничем другим и не кормили, разве что пару ломтей солонины на хлеб кинут, а рыбы вокруг много, только и гляди закидывай с кормы леску с наживкой да подсекай. Курей и прочей птицы, коз или овец речники, разумеется, с собой не возили: и для груза места маловато, не до провизии. Но в каждом порту добросовестно пополняли припасы. Беда только, что эти самые порты встречались на берегах левого притока Лавуолы нечасто. Собственно, за трое суток пути мы проплыли мимо всего одного, притом не настолько приветливого, чтобы капитан решил швартоваться у местного причала. А дальше простирались только леса – границы Горьких Земель, щедро превращенные эльфами в непроходимые дебри. Сами же лэрры торговлей не занимаются, потому трудно было в скором времени ожидать появления сколько-нибудь крупной пристани, примыкающей к поселению, где удастся поживиться съестным.

Очередной рыбный день? Что ж, согласен. Только бы вечером мне снова не пришлось запивать элем вяленые спинки краснохвостки: вкусная рыбка, ничего не скажешь, но просолена так сильно, что на один укус не хватает для запивки и целой кружки. А от эля, который пьют речники, светлого и по первому ощущению вовсе не крепкого, утром нещадно болит голова, в связи с чем…

– Мне лучше пожиже.

Рябой понимающе ухмыльнулся и плеснул в мою миску прозрачного наваристого бульона.

Самым благодарным из едоков на кораблике оказалась Шани, с наслаждением поглощавшая свежевыловленную рыбу, которую без устали таскал для кошки Малой, я принимал пищу без возражений, команда шекки уж точно не мыслила себе другого наполнения стола, а вот путешественницы… Воротили носы.

Могу предположить, госпожа попросту чувствовала себя не лучшим образом, потому и не садилась за общий стол: хоть и невелики волны на реке, но качка есть качка. Служанка же каждый раз заявляла во всеуслышание, что «негоже благородным дамам хлебать из одного котла с речными бродягами, пропахшими рыбой». Разумеется, отношений с командой подобные речи не улучшали, но капитан не обращал внимания на ворчливые оскорбления, делая вид, будто женщин на судне для него не существует, чем вызывал еще больше негодования со стороны Валы. Остальные же корабельщики только посмеивались: похоже, крикливо-кичливая служанка их только развлекала, внося в размеренное и привычное течение жизни хоть какое-то разнообразие.

– А мне погуще! – бодро заявил капитан, спустившийся с кормы и ставший третьим в обеденной трапезе.

Брат Рябого, Угорь, уже проглотил свою порцию и понес обед рулевому, не любившему оставлять орудие своего труда без присмотра. Старый дремал на солнышке, а Малой на носу шекки играл с кошкой в прятки между бухтами якорных канатов.

Наржак, командовавший «Соньей», примостился на тюке напротив меня и, помешивая похлебку, как бы невзначай осведомился:

– У вас, dana, с животом все хорошо?

С животом? Откуда такой интерес? Я немного растерялся, но все же сообразил, что моя просьба налить одной жижи могла намекать и на ухудшение здоровья.

– Вашими заботами не жалуюсь. Просто люблю кушать все по отдельности. Вот закончу с отваром, попрошу еще пару кусков.

– И то ладно.

Невнятное замечание могло означать и похвалу, и осуждение, во всяком случае по тону голоса было совершенно непонятно, попал ли мой ответ в точку или вызвал еще большее недоумение и тревогу. Но, словно развеивая оставшиеся сомнения, капитан добавил:

– Мне dana Советник велел за вами присматривать. Чтобы, мол, отказа не знали, да и вообще… Только не думайте, я нос в чужие дела не сую: что велено, то и делаю, и вы вольны вовсе не оправдываться, а отправить меня со всеми моими расспросами в…

– Уж я точно вас отправлю, да куда подалее! – Гневно взвизгнула над нашими головами Вала.

Мы с капитаном досадливо переглянулись и, без слов поняв друг друга, вернулись к поглощению пищи. Служанку такой поворот событий не порадовал, о чем мы узнали ровно через вдох, понадобившийся крикунье, дабы набрать в грудь побольше воздуха:

– И вас, и бездельников ваших, и всю вашу посудину! Это что ж вы удумали? Раз женщины без мужей, так можно под бок подваливать?! Только на берег сойти дайте, я вас на весь Шем ославлю, так и знайте! Развратники!

Капитан молча, в полнейшем спокойствии выслушал обвинение, проглотил пережеванную рыбу, неторопливо отставил миску в сторону и поднялся, медленно поворачиваясь лицом к женщине, едва не топающей ногами, настолько ее переполняли не самые лучшие чувства.

– Развратники?

– Да еще и бесстыдники! Вон, все заголились, даже пень трухлявый, которому уже о Пороге думать нужно, а и он туда же!

Это правда, днем корабельщики ходили в одних только штанах, благо погода стояла теплая и солнечная и грех было напяливать на себя несколько одежек сразу. Но, честно говоря, мало какая женщина разделила бы недовольство Валы: Наржаки вполне могли позволить себе появиться на публике без рубашек. Не слишком высокие, плотно сбитые, загорелые почти до черноты, с мышцами не слабее корабельных канатов, разве только Малой не успел набрать много мяса на костях, а Старый уже начал усыхать. Похожие друг на друга, с выбеленными солнцем волосами и вечно прищуренными глазами, от уголков которых разбегались к вискам у кого морщинки, а у кого пока только упругие складочки, с упрямо выдающимися вперед подбородками и скупыми движениями, речники, уверен, пользовались женским благоволением во многих городках, на рейде которых бросала якоря «Сонья». И уж тем более ни один из Наржаков не выглядел клятвопреступником, готовым покуситься на честь женщин, с которыми заключил договор о перевозке. Служанке невзначай напекло голову? Брала бы пример с госпожи: та стоит у борта и спокойно смотрит на воду… Вернее, смотрит куда-то, потому что, по своему обыкновению, прячет лицо под кружевом накидки.

Наверняка в голове капитана возникли примерно такие же мысли, но будучи человеком солидным и обстоятельным, а также облеченным не только властью, но и ответственностью, он не стал советовать обвинительнице ополоснуться холодной водой или сигануть в речку:

– О чем вы говорите, danka?

Вала, заполучив долгожданное внимание, угрожающе расправила плечи:

– А нечего наш покой своими бесстыжими подглядываниями тревожить!

– Подглядываниями?

Наржак понимал не больше меня, а мне, признаться, и не хотелось задумываться над причинами негодования склочницы. Подглядывал кто-то? Так радуйся, что еще не растеряла женской привлекательности. Беда, можно подумать, если кто-то лишний взгляд бросит…

– Полночи не засыпали: то там скрипнет, то здесь зашуршит, а под утро кто-то прямо в ухо дыхнул, я чуть с постели не свалилась! Это что ж получается? Стоит женщинам одним оказаться, так можно их…

– Утром? – Пальцы с коротко остриженными ногтями почесали седую щетину на щеке.

– Да что там утро?! Еще четверти часа не прошло, как кто-то из вас, бесстыдников, снова наведывался! Мы с госпожой отдохнуть прилегли, думали, среди бела дня не отважитесь нас беспокоить, ан нет, напрасно! Глаза закрыты, а все равно как кожей чуешь: стоит и взглядом по тебе шарит-шарит, шарит-шарит…

Капитан нахмурил белесые брови.

Четверть часа назад? Все мужчины находились в это время на палубе. Более того, могу поклясться, ни один из Наржаков не спускался в трюм, где располагалась отгороженная для обитания путешественниц комнатка, и не поднимался наверх, потому что для этого требовалось преодолеть восемь ступеней лестницы и откинуть одну из створок люка, петли которого нещадно скрипели из-за необоримой сырости речного воздуха. Кстати, когда женщины почтили палубу своим присутствием, все полагающиеся сему действу звуки были слышны. Следовательно…

– Вам почудилось, danka. Никто не спускался в трюм.

– Мне по углам призраки не мерещатся, я по вечерам вонючим пойлом с вами до умертвия не напиваюсь!

Решаюсь внести свою долю в котел общей беседы:

– И совершенно зря, спали бы спокойнее.

– А вы, – меня смерили уничижительным взглядом, – вообще бы помалкивали! Вас еще бы расспросить надо, откуда взялись! Виданное ли дело, чтобы взрослый мужик, как дитя малое, с кошаками возился?

М-да. Получил? Сполна. Можно было и не сомневаться: в накладе не останусь.

Пока Вала тратила свой пыл на меня, капитан сосредоточенно шевелил губами, словно что-то рассчитывал и прикидывал. А когда, наконец, вернулся из размышлений к реалиям, светло-серые глаза накрыло легкой тенью облачко беспокойства.

– Малой! – Последовал негромкий, но пронзительный окрик. – Сбегай в мой закуток да принеси ларчик!

Парнишка, сверкнув пятками, нырнул в трюм, пропадал там не более десятка вдохов, а когда снова поднялся на палубу, двигался уже медленно и торжественно, словно боялся расплескать содержимое плетеной соломки. Капитан столь же бережно принял из рук сына ажурный сосуд, беззвучно вознес небесам молитву и откинул крышку. На дне ларчика, устланном как будто только что сорванными и остро пахнущими ивовыми листьями, сидел крупный белый мотылек с мохнатой головой.

«Какая прелесть!..» – не преминула напомнить о себе Мантия.

Что за зверь?

«О, ты не знаешь?.. Разве я тебе не рассказывала? Наверное, запамятовала… Его называют «друг бродяг», и каждый уважающий себя капитан корабля непременно обзаводится подобным питомцем…»

Хочешь сказать, Паллан тоже разводит бабочек?

«Конечно, если желает быть уверенным в некоторых вещах…»

В каких, например?

«В перемене или постоянстве погоды, в том, что попутный ветер будет дуть долго, в том, когда…»

Пока я болтал с Мантией, капитан опустил в ларчик руку и указательным пальцем осторожно толкнул мотылька в плотно сложенные и прикрывающие тельце крылья. Но вместо того, чтобы затрепыхаться, пробуждаясь ото сна, невесомое создание безвольно перевернулось на спину. «Друг бродяг» был совершенно и безусловно мертв.

Наржак все так же спокойно закрыл ларчик и вернул парнишке. Малой взглянул на отца как-то неожиданно жалобно, почти испуганно, но, встретив ответный взгляд, в котором не было иных чувств, кроме решимости, покорно отвел глаза. Рябой, тоже увидевший мертвого мотылька, коротко спросил:

– Райг?

Хозяин шекки не стал отвечать: видимо, заданный вопрос принадлежал к числу не требующих ответа. Вала, хорошо расслышавшая рычащее слово, побледнела и притихла, сразу потеряв и охоту ругаться, и надобность в ругани.

Явно произошло нечто непредвиденное. Но что именно? Следовало бы расспросить Мантию, однако мир вокруг меня оказался иного мнения об очередности событий.

– Вы, dana, и вы с хозяйкой… – Капитан запнулся, тряхнул головой, от чего концы лихо повязанного зеленого платка флажками взметнулись вверх, и продолжил уже сухим, уверенным и не позволяющим надеяться на возможность пререканий тоном: – Прошу вас спуститься в носовой трюм.

Я единственный из присутствующих вопросительно поднял брови и стал обладателем нелепого объяснения:

– Надвигается гроза.

Капитан лгал неумело, лучше всех нас сознавая, что обман вопиюще очевиден. Прозрачная глубина неба и свежий, совсем не набухший влагой воздух разоблачали отговорку столь же легко, как и моя рука, пережившая перелом еще в далекой юности и имевшая дурную привычку ныть перед ненастьем. О непогоде не могло быть и речи, следовательно…

– Не медлите, dana.

Вала, которой последние слова Наржака помогли сбросить оцепенение, вздрогнула и, путаясь в юбках, поспешила к своей госпоже. Я посмотрел на капитана с прежним вопросом в глазах. И получил просимое, но ненужное:

– Так надо.

Хороший ответ. И главное, хорошо знакомый мне. Самый любимый ответ людей, готовящихся спасти кого-то ценой собственной жизни, но желающих до последнего мига сохранить тайну своего подвига. Ну да, я же все равно ничего не понял, зачем говорить больше? И «райг» для меня всего лишь незнакомое слово… Ладно, примем предложенные правила игры. Но когда расстановка фигур прояснится, свои ходы я буду делать без чужих подсказок.

Решетчатые створки трюмного люка захлопнулись, и следом сразу же раздался скрежет задвигаемого засова. Нас заперли? Занятно. Хотелось бы знать причину.

«А зачем?..» – удивилась Мантия.

Да так, не помешает. Предлагаешь предаться созерцанию темных углов и молитвам в ожидании, пока у капитана пройдет приступ странного помешательства?

«Как пожелаешь…»

Лучше бы рассказала, что к чему. Ведь знаешь, верно?

«Ну-у-у…»

Знаешь. Так почему бы тебе не перестать сыпать намеками и уходить от ответов? В конце концов я рассержусь и…

Только-только установившуюся тишину рассек глухой всхлип. Кто-то из женщин плачет? На лице служанки не заметно зарождения слез: она вообще после приказа капитана сделалась непривычно тихой и кроткой, как овечка. Госпожа? Должно быть. По крайней мере, кроме нас троих в носовом трюме – помещении, из угла в угол по которому можно сделать не более пятнадцати шагов (если, разумеется, убрать с дороги мешки и сундуки с товарами, ожидающими своих покупателей), никого нет. Я, насколько могу судить, не шмыгаю носом, значит, остается…

Всхлип повторился, став громче, раскатистее, злораднее, чем заставил внимательнее присмотреться к плечам под кружевом накидки. Дрожат? Точно. А пока я тратил время на наблюдения, женщина затряслась уже всем телом, но вовсе не от рыданий. От хохота.

– Боги милостивы, а я почти перестала верить… Я просила Тихую Госпожу, и она услышала мои мольбы… Я так хотела умереть, так хотела, и вот…

Обрывки фраз вперемешку с отчаянным, болезненно искренним и горьким смехом произвели впечатление не только на меня, но и на Валу, которая, нервно перебирая юбки, поспешила к своей хозяйке с утешениями:

– Девонька моя, не надо так… Не волнуйся, все будет мирком да ладком… Девонька мо…

Они обе стояли ко мне спиной. Служанка подняла руки, словно собираясь обнять госпожу и приголубить, но не успела даже коснуться вздрагивающих под накидкой плеч.

Резкое движение, похожее на крупную дрожь, оборванную на самом пике, чавк удара с треском рвущейся ткани, и на долгий-долгий вдох мир словно замер в скорби, дабы проститься с уходящей за Порог: руки Валы плетьми повисают вдоль тела, а сама служанка начинает медленно заваливаться на спину, сползая с граненого клыка стилета в твердо сжатых пальцах госпожи.

Проходит еще один вдох, не менее долгий, чем предыдущий, и поминальной молитвой раздается снисходительно-усталое:

– Я хотела умереть, это правда. Но не от твоей руки.

Бывает довольно крохотной детали, песчинки, дуновения ветерка, и сцена, разыгранная перед нашими глазами, делает оборот, подставляя для обозрения совсем другой бок. До последних прозвучавших слов еще можно было предположить, что душевное спокойствие госпожи нарушено известием о грядущей опасности, но теперь безобидные ранее действия служанки показались смертельной угрозой. Проще говоря, женщина сошла с ума и принялась уничтожать всех, кто находится поблизости, не делая различия между друзьями и врагами. Прошла, однако, малая толика времени, и наспех построенные логические цепочки рассыпались, раскатив ненужные более звенья по всем углам трюма.

«От твоей руки». Не похоже на голословное обвинение, высказанное в сердцах. Я наклонился над телом служанки, пока еще сохранявшим упругие формы. Что это блестит под скрюченными пальцами? Шнурок с плотно насаженными через равные промежутки стальными колечками. Если не ошибаюсь, в народе такое оружие называют удавкой. Вала покушалась на жизнь своей госпожи? Должно быть, имелся повод. А удар стилетом – всего лишь равноценный ответ. Вот так-то, никогда не нужно торопиться: можно легко попасть впросак. Я ведь был готов признать женщину тем самым подосланным ко мне убийцей, а она защищала собственную жизнь, не более. Хорошо, что мне привычнее медлить, чем действовать не раздумывая, к тому же Вуаль все равно не позволила бы проявить чудеса ловкости, оставив в моем распоряжении только серебряный «щит». Впрочем, против стилета и такой малости хватило бы…

– Не плачь о ней, нам повезет меньше.

Я похож на человека, готового плакать над первым же попавшимся трупом? Ах да, Вала наверняка напела госпоже о кошке и о том, как постыдно взрослому парню возиться со зверями.

Поднимаю голову. Женщина повернулась в мою сторону, задумчиво разглядывая пятна крови на лезвии, не стертые обратным движением через слои ткани.

Нехорошо оставлять оружие неприбранным.

– Не хочешь привести клинок в порядок?

– Зачем?

– Чтобы ржой не пошел. Гляди, стоит упустить время…

– За время, отпущенное нам, ничто не успеет случиться. А после все станет неважным.

Она еще раз подняла стилет поближе к глазам, о чем-то раздумывая или сожалея, потом метнула в один из тюков. По всем законам мира, в том числе и по всем известному, связывающему между собой везение и отсутствие разума, клинок должен был воткнуться в рыхлую громаду, если же вспомнить явленное в убиении противника мастерство, женщина с легкостью могла поразить и такую цель, как сундук. Однако все получилось наоборот: стилет ударился о ткань и отскочил на пол, а само движение показалось мне неловким, почти скованным. Ничего не понимаю… Словно передо мной оказался совершенно другой человек. Но нельзя же в считанные мгновения напрочь разучиться владеть оружием!

– О, не попала!

Веселая, совсем девчоночья легкомысленность в голосе. Да что творится на этой утлой, по презрительному определению Мантии, посудине? Опять же горестное замечание о времени… Пора начинать пугаться? Ладно, раз уж подружка упрямо молчит, обратимся с расспросами к другой девице, судя по всему, уставшей от необходимости хранить молчание.

– И сколько нам отпущено?

Она чуть склонила голову вправо:

– Может, до полуночи, самое невероятное – до утра.

– Почему ты так уверена в сроках?

– Потому что в двенадцати часах пути отсюда есть только один порт, на рейде которого можно встать и попросить о помощи. Но вряд ли хоть один человек осмелится ступить на палубу обреченного судна.

– Обреченного?

– Судна, захваченного райгом.

Опять это слово! Мне срочно нужны сведения, иначе начну злиться. А когда я разозлюсь, последствия могут оказаться печальнее тех, что представляются рассказчице.

– Объясни толком, о чем идет речь!

– Ты не знаешь?

Встречный вопрос наполнен удивлением под завязку. Ну да, не знаю. А разве я обязан знать всё и вся? Да если признаться по совести, предпочел бы забыть как страшный сон целую уйму вещей. Забыть и не вспоминать. Никогда.

– Представь себе.

– Бедненький…

Забавно, но в ее голосе нет насмешки. Она и вправду сожалеет. Наверное, потому что считает: знай я все подробности, мне было бы легче… смириться? Да, именно так.

– И все же, объяснишь?

Женщина помолчала, потом присела на сундук, небрежным движением руки предлагая и мне проделать то же самое, то есть прислонить пятую точку к удобному для длительного времяпрепровождения месту.

– На корабль попала заблудившаяся душа.

– Заблудившаяся?

– Не ушедшая за Порог. Так бывает, когда тело не погребено по правилам или вообще не погребено. Если человек не успел вознести молитву Серой Страннице, она может и не захотеть взять его душу с собой. Вот тогда появляются райги. Злобные духи, несущие смерть всем живым.

Во что другое, а в злобу верю сразу и без колебаний: кому понравится шататься между мирами, не в силах преодолеть границу ни с одной, ни с другой стороны? Я бы тоже в подобном положении не мог похвастаться хорошим характером. А вот по второму утверждению у меня народился уточняющий вопрос:

– Разве бродячий дух может убивать? Он же лишен плоти, стало быть…

Женщина усмехнулась.

– Убить можно и словом, а оно бесплотнее даже духа. Достаточно, чтобы райг появился, остальное сделают сами люди.

Кажется, начинаю прозревать:

– Хочешь сказать, корабль обречен, потому что капитан боится райга?

– И капитан, и те, кому он сообщит о своей беде. Но причалить к берегу мы не сможем уже никогда. А по прошествии двенадцати часов шекка сгорит посередине реки вместе со всеми, кто находится на ее борту… Остается только молить Серую Странницу быть милостивой к нашим душам.

Глупая история. Опасная история. И пока совершенно лишенная смысла.

– Но откуда этот страх? Если райг бесплотен, в чем состоит угроза живым?

– Рассказывают, он вселяется в чужие тела, изгоняя из них прежние души, а потом пытается умереть вместе с телом, чтобы попасть за Порог. Но спорить с богами напрасно, а райг пробует. Снова и снова… Говорят, иной раз гибли целые города. До того дня, как было решено уничтожать проклятых без промедления.

– Значит, капитан…

– В ближайшем порту сообщит о проклятии, потом отплывет подальше и предаст шекку огню.

– Но ты упомянула о возможной помощи?

– На нее не стоит уповать.

– И все же?

– Если найдется отчаянный Проводник, он может избавить корабль и нас от проклятия. Но я никогда прежде не слышала о таких смельчаках.

«Проводник»? Откуда и куда? Ну-ка, драгоценная, хватит отмалчиваться!

«Я всего лишь не мешаю тебе вести беседу…»

Теперь побеседуем мы с тобой. Что это за райги и как с ними обходиться? Выкладывай!

«Любезная госпожа рассказала тебе главное, любовь моя… Тело умирает быстро, но если душа была слишком сильно к нему привязана, она не может шагнуть за Порог вовремя, пока Врата открыты, а потом становится поздно и Сфера Сознаний оказывается недостижимой мечтой…»

И как ослабляется связь? Молитвой? Разве такое возможно?

«Разумеется… Обращение к богам суть колыхание Прядей. Словно игра на лютне: стоит коснуться натянутой струны в одном месте, волна пройдет из конца в конец, отразится, вернется к молящемуся, разрывая ниточки, связывающие душу и тело…»

Райг – не успевший помолиться перед смертью, так?

«Или тот, за кого не вознесли мольбу…»

Но ведь внезапная смерть не редкость. Так почему же подлунный мир не наводнен райгами?

«Потому что всему поставлены свои пределы… Не ушедший на покой дух сохраняется в оболочке мертвого тела, пока то не рассыплется прахом, либо пока не будет перенесен на новое место обитания…»

Как именно?

«Посредством любой жидкости… Если взять мертвую плоть и поместить в сосуд с водой, а потом пропитать полученным настоем какой-нибудь предмет, райг поселится в нем…»

Пропитать? Но кровь тоже жидкость, и это означает… Ворона!

«Где?..»

Я – ворона! Проворонил по незнанию… Та граха, которую задушила моя кошка. В клюве была косточка, а на палубу пролилась кровь. Теперь понятно: проклятие кораблю заработано моими скромными усилиями.

«Можно подумать, ворону грыз ты сам…»

Мне надо было лучше следить за Шани. Но время вспять не повернуть…

«Очень верно подмечено!..»

Хорошо, подумаем о будущем. Как избавиться от райга?

«Это работа Проводника…»

Подробнее!

«Есть целый клан людей, занимающихся общением с духами, как упокоенными, так и заблудившимися. Кто-то от рождения наделен особой чувствительностью к колыханиям Прядей, кто-то достигает ее посредством магии и зелий… Они могут распознать дух и даже поговорить с ним, разумеется, если дух будет настроен на разговор…» – в голосе Мантии послышалась легкая издевка.

И Проводники знают, как снять проклятие?

«Да… Но не слишком любят этим заниматься…»

Почему?

«Потому что проще держать народ в страхе, чем протянуть ему руку помощи…»

И то верно. Пока все дрожат перед опасностью быть проклятыми, облеченные могуществом маги пользуются уважением и почетом, пусть и не заслуженным, но таким притягательным! А лишняя пара-тройка деревенек или суденышек, спаленных под благочестивые и скорбные молитвы, только поспособствует укреплению власти над умами. Если же взять и избавить народ от беды, это деяние войдет в привычку и перестанет считаться чудом. Более того, будет повсеместно требоваться, а не испрашиваться со слезами на глазах и коленями, уткнувшимися в землю. Разумно. Но мерзко, как все, поверенное трезвым и жестоким расчетом.

Я могу что-то сделать?

«Право, затрудняюсь с ответом, любовь моя… Видишь ли, дух-бродяга не существует ни на одном из уровней, обреченный пребывать между, и уловить его присутствие можно только по колебаниям Прядей… Можно сплести ловушку и поймать его, но… Ее нужно готовить там, где ты способен только разрушать…»

Значит, мне остается сидеть и ждать смерти?

«Если тебе нравится провожать людей до Порога, почему бы и нет? Но ты в любую минуту спокойно можешь уйти, ведь никто не в силах тебя остановить…»

Тогда мне придется скинуть Вуаль.

«Конечно… И это не будет огромной потерей, верно?..»

Я не выполню поручение Ксо.

«Думаешь, он надеется на выполнение? Не смеши меня, Джерон!..»

Мне плевать, на что надеется кузен. Я сам приказал себе это сделать. И сделаю.

«Но помни о своем обещании: если тебе будет угрожать опасность, ты…»

Я не сумасшедший, драгоценная. Но угрозы пока еще нет. Скажи, райг действительно способен проникнуть в живое тело?

«Если у тела ослабла связь с душой…»

В каких случаях подобное может произойти?

«Потеря рассудка… Смертельный испуг… Тяжелая болезнь…»

Так, посчитаем шансы. Команда корабля здорова как телесно, так и душевно, да и страха особого не испытывает. Впрочем, теперь становится понятно, почему капитан решил нас запереть: полагал, если дух вселится в кого-то из женщин и нападет на остальных, я вполне смогу справиться, а вот если райг попадет в тело кого-то из речников, хлопот не оберешься. Правда, с тем же успехом капитан мог подозревать меня в слабоумии… Как говорится, повод есть, хотя истинной причины никогда не существовало. Мне не угрожают ни болезнь, ни испуг, ни безумие. Насчет странной путешественницы не уверен, правда, ее действия выглядят вполне осмысленными, лишенными и легкой тени паники. Кстати о действиях: откуда вдруг взялась неловкость? Мгновенный переход от хладнокровного и умелого убийцы к девице, не знающей, с какого конца браться за оружие, не то чтобы ужасает воображение, но тем не менее…

– Я тебя напугала?

Нет, разумеется. Заставила задуматься и поболтать с более осведомленной особой, только и всего.

– Извини. Наверное, лучше было не рассказывать.

– Напротив, спасибо за рассказ. А бояться нет смысла: либо мы и в самом деле обречены и не сможем избежать судьбы, либо помощь все же придет. И в том, и в другом случае страх – только лишняя трата сил.

– Верно. – Кажется, где-то там под кружевом губы женщины тронула улыбка. – Тогда, может быть… Проведем оставшееся время с обоюдной пользой?

Накидка поползла назад, задержалась на плечах не более вдоха и, мягко шурша, стекла на пол.

Лицо с правильными чертами, бледное, удивительно спокойное, почти отрешенное, но чувствуется, что это спокойствие – итог длительных и настойчивых тренировок, словно каждый миг усилия тратятся не на напряжение мышц, а на расслабление. Темные тусклые волосы острижены коротко, впрочем, оно и понятно: если вечно закрывать лицо и голову, вспотеешь в два счета, а возиться с косами, похоже, у женщины нет желания. Приятная внешность, но не более. И уж совсем не настраивает на то, что называется «провести время с пользой». Пользой для наших тел, имеется в виду.

– Не нравится? – Она словно и не ожидала иного результата. – А так?

Я не заметил момента перехода между обликами. Возможно, из-за Вуали, но вряд ли даже обостренные чувства помогли бы мне увидеть плавное и невероятно быстрое превращение отшельницы в чувственную куртизанку. Осанка потеряла строгость, взамен приобретая гибкость и свободу, грудь, вдох назад почти незаметная, выступила вперед и округлилась, даже черты лица словно расплавились и перетекли в иную форму, укрупнив рот, подняв скулы и зарумянив щеки. Передо мной предстала совершенно другая женщина, и в то же время какой-то частью сознания я понимал: чуда не произошло. Ни одна Прядь пространства, связанная с Силой, даже не вздрогнула. Это не магия. Но что это, фрэлл меня подери?!

– Так лучше?

– Намного. Только если и впрямь не желаешь тратить время зря, лучше расскажи, как ты делаешь то… Что делаешь.

Она удивленно улыбнулась, качнула головой, и наваждение ушло. Все вернулось на свои места. Все, кроме моего душевного спокойствия.

– Смотри, больше предлагать не стану.

– И не надо. А то пожалеешь. После.

– «После» не будет, неужели ты еще не понял?

У тебя, возможно. Но по людским меркам у меня впереди достаточно дней. И если удача не откажется быть моей попутчицей, они сложатся в цепочку лет.

– Забудем хоть ненадолго о бедах! Правда, прежде мне хотелось бы узнать твое имя. Если ты не против.

– Хельмери. Но достаточно и короткого Хель. А ты?

– Джерон. И позволь не называть полностью родовое имя: оно звучит почти отвратительно!

Женщина снова улыбнулась, с благосклонностью принимая мою шутку:

– Так что ты хочешь узнать обо мне, Джерон?

– Все, что расскажешь.

– Так много?

– Так мало. Меня поразило твое умение… Изменяться.

Услышав в моем голосе восхищение, Хель грустно вздохнула:

– Я была бы счастлива избавиться от этого умения навсегда.

– Разве оно ужасно?

– Оно невыносимо… Впрочем, лучше начать с начала. Я – лицедей.

– Актерствуешь?

– Если бы… – Горестный вздох и следом за ним потрясенное: – Ты никогда не слышал о нас?! Истинных лицедеях?

Я много о чем не слышал и еще большего не видел. Иногда мне кажется, что жить стоит только ради приобщения к чудесам мира. А порой хочется закричать: «Хватит! Мой разум устал от чудес!».

– Прости, нет.

Женщина смежила веки, а когда снова взглянула на меня, безмятежная печаль бледно-голубых глаз утонула в спокойствии всего лица.

– Я помню всех, с кем встречалась за свою жизнь. Но помню не так, как обычные люди, а… Всем телом. Всем нутром. И могу в любую минуту показать любой оставшийся в памяти образ без грима и прочих ухищрений, почти без усилий. Я просто пускаю кого-то другого пожить вместо себя.

Невероятно! Но возможно, раз уж я сам стал этому свидетелем. Драгоценная, не разгонишь тьму моего невежества? В чем здесь фокус?

«Мог бы и сам догадаться…» – ворчливо вздохнула Мантия.

Предпочту приобщиться к мудрости, истекающей из твоих уст.

«Льстец… Если бы ты не упрямился, воспользовался своими невеликими силами и рассмотрел бы ее Кружево, сразу все понял бы…»

Упрямство – главное мое достоинство.

«За неимением других… Что ж, слушай. Кружево лицедея сплетено особым образом: имеется не просто повторяющийся контур, а целая их вереница, причем каждый последующий тоньше предыдущего… Когда любой человек видит, слышит, обоняет и осязает, полученные знания об окружающем мире просеиваются через Кружево, на котором остается только необходимый опыт, но не больше того. Обычная память. А прочее, огибая Нити, растворяется в пространстве, возвращаясь к своим истокам… Но с лицедеем происходит иначе: в его Кружеве остается все. Малейшие впечатления, детали, которые наблюдателям могут казаться несущественными, но именно из них и складывается суть образа…»

Множество сит, одно другого мельче? И то, что смогло пройти через крупные ячеи, непременно задержится где-то чуть дальше?

«Именно… Задержится, навсегда оставаясь не только в памяти, но и доступным в любое время, были бы желание и надобность…»

Восхитительно! Это же так удобно!

«Думаешь? Расспроси имеющегося под рукой свидетеля и выясни, много ли в ее жизни удобств…» – ехидно посоветовала Мантия.

Расспросим. Благо других занятий, помогающих рассеять скуку, пока не предвидится:

– И часто ты так поступаешь?

– Когда необходимо.

– То есть тебе не нужно, скажем, учиться шить или драться, достаточно только увидеть, как это делают другие?

Хель молча кивнула.

– Ценное качество.

– О да, стоящее полновесного золота! Но я отдала бы все сокровища мира, лишь бы перестать быть лицедеем.

– Почему?

На миг ее лицо скривилось, словно от невыносимой боли, но спокойствие привычно вернулось, хотя теперь я уже смог заметить, каких усилий это стоит женщине.

– Потому, что живя чужими жизнями, я теряю свою.

«Теперь понял?..»

Признаться, не совсем.

«Когда лицедею нужно показать чей-то образ, по слоям Кружева начинается обратное движение воспоминаний, но ведь они не могут выйти на свет, если место уже занято? Не могут. Поэтому истинная сущность вынуждена на это время отступать в сторону…»

Хочешь сказать, даже сейчас, когда Хель предлагала мне приятно провести время, она…

«В эти мгновения ее изначальной не существовало…»

Забавно. Рядом со мной была другая женщина. Точнее, слепок, сделанный невесть с кого случайно или преднамеренно. Она доставила бы мне удовольствие, но сама при этом не испытала бы ничего, никаких чувств. И не запомнила бы ни единого момента, потому что… Воспоминания не способны запоминать. Оттиски не могут создавать новые гравюры.

Кошмарный дар, верно?

«Хорошего в нем мало, не спорю… Но и он может быть полезным…»

Полезным? Кому? Самому лицедею? Да, Хель смогла защитить свою жизнь, но лишь потому, что в ее кладовой нашелся подходящий обрывок памяти. А если бы не нашелся?

– Сочувствую.

Она благодарно качнула головой:

– Не жалейте, не надо. Лицедеям хорошо платят за службу.

– И в чем заключается служба, позвольте узнать?

– Мы запоминаем человека до мельчайшей черточки, все его слова, жесты, вдохи и выдохи… И каждый знает: мы не можем изменить то, что запомнили. Когда понадобится, повторим все точно таким же, как видели и слышали.

Не могут изменить? Разумеется, не могут! Если Кружево лицедея настроено только на просеивание, разложение образов на фрагменты и хранение полученных песчинок, в нем почти не остается свободных Нитей и Узлов для смешения струек получаемого опыта. Вернее, самый первый слой наверняка позволяет жить обычной жизнью, со всеми полагающимися потерями и обретениями, но необходимость часто пользоваться воспоминаниями отнимает время на собственную жизнь, следовательно… Да, завидовать нечему.

– И кому нужны ваши услуги?

– Многим. Огласить наследникам завещание главы семьи. Передать личное послание. Показать невесте жениха или наоборот. Сохранить в памяти важное событие.

– Постой! Ты можешь запоминать сразу нескольких участников, если уж упомянула о целом событии?

Хель кивнула:

– Да. Хотя это требует очень многих сил, но и ценится гораздо дороже.

– И ты можешь потом показать все происходившее?

– По очереди. Поэтому для сохранения особенных событий всегда приглашают нескольких лицедеев.

И все-таки восхитительный дар. При всей своей тяжести. Если смириться и принять судьбу, разумеется.

– Значит, платят хорошо?

Голубые глаза подтверждающе моргнули:

– Весьма.

– Но оплата не покрывает расходов?

Хель отвела взгляд, печально опуская подбородок, и тихо произнесла:

– Было бы нечестным только жаловаться на судьбу, и все же… Я мечтала бы родиться заново, без своего умения. Наверное, ты не поймешь… Мой отец был лицедеем.

Слово «отец» она выделила заметным нажимом, как будто именно в личности ее родителя или в его деяниях и крылся корень всех бед. Но для меня прояснения не наступило, потому пришлось поступить чуточку жестоко, беспечно заявив:

– Иначе, наверное, и быть не могло, ведь при зачатии ребенка без мужчины не обойтись.

– Мой отец! – Теперь слово выделилось и повышением тона голоса. – Не супруг моей матери, а отец!

Немаловажная деталь. И последняя из необходимых. Можно не продолжать расспросы, тем более уже вдоволь потоптался по незаживающей ране. Дальше расскажу сам:

– Ваша мать была из благородного рода, ее против воли отдали замуж, или же за годы, прожитые вместе с супругом, она не смогла стерпеться с ним, а может, пришлец, с которым случайно пересекся ее путь, воспользовался своим даром убеждения… Женщина не устояла. Не захотела устоять. А он и не вспомнил о своем безрассудном поступке, исчезнув из вида, когда жалеть было уже поздно… Не нужно подтверждать или опровергать мои предположения, прошу тебя! – добавляю, видя, как губы Хель нетерпеливо и болезненно вздрогнули.

– Но так все и было. До двенадцати лет я жила, даже не подозревая о своем наследстве.

– И была счастлива неведением, хотя страдала от множества детских бед, полагая их необоримыми. А потом, когда пришла пора взрослеть и вступать в права обладания Даром, чужие лица и голоса хлынули наружу, пугая родителей и слуг. И пугая тебя, потому что целые часы собственной жизни бесследно пропадали из твоей памяти… Может быть, нам не стоит продолжать этот разговор?

– Почему же? – Обращенный на меня взгляд стал совсем светлым. – Я первый раз встречаю человека, который понимает меня от начала и до конца. Наверное, наша встреча – прощальный подарок судьбы. Жаль, что у нас осталось совсем немного времени, но знаешь… Последние дни в моей груди словно набухал ком, от которого становилось все труднее дышать, а сейчас он исчез. Полностью. Ты настоящий волшебник!

Понимаю до последней крохи? Да, это единственное, на что я способен. Понять. Кого угодно, только не себя самого. Наверное, такова истинная плата за любое могущество: ты можешь осчастливить своими действиями весь мир, но чтобы обрести немножко собственного счастья, нужно найти иголку в стоге сена, каплю в море, человека в толпе… Короче говоря, совершить невозможное. Чудо. Но если ты сам – чудотворец, тебе никогда не удастся сотворить чудо для себя, остается только покорно и терпеливо ждать, веря и надеясь. Но сидеть и ждать – скучно, не правда ли?

– Я просто дал тебе возможность выговориться.

– Но я же почти ничего не сказала!

Верно. Слов было произнесено немного. Хотя чтобы передать суть человека, предмета или события, не всегда нужно погружаться в дебри рассуждений. Достаточно главного – соответствия сказанного, подуманного и существующего в действительности. Достаточно собрать вместе три стороны зеркала; если указанное условие выполняется, хватит и нескольких слов.

– Ты не смогла бы сказать то, что по-настоящему необходимо было отпустить на свободу. Согласна?

Она помолчала, напряженно размышляя, но не стала спорить:

– Да, я не призналась бы в грехах родителей.

– И совершенно зря, потому что их грехи – не твои. Тебе нечего стыдиться.

– Но когда люди узнают о моем происхождении…

– Начинают посмеиваться, шептаться за спиной или сокрушаться? Разумеется. Люди всегда так поступают.

– Но ты… Ты не сделал ни того, ни другого, ни третьего.

И опять сглупил. Стоит обратиться к самому себе с любимым вопросом Мантии: до каких же пор? Только бы женщина не продолжила плести цепочку логических выводов и не объявила меня не-человеком…

– Я нахожусь примерно в том же положении, что и ты. А стоя рядом на дне одной и той же ямы, глупо вести себя подобно заглядывающим в нее сверху.

Хель заинтересованно подалась вперед:

– А что случилось с тобой? Ты же не лицедей.

– Но наши судьбы похожи. Я тоже родился нежеланным, а когда повзрослел, увидел в глазах родственников презрение и страх. И желание избавиться от меня, пока не стало слишком поздно.

– И?

Как мы все любим со стороны переживать чужие несчастья! Впрочем, не буду обижаться на женщину, с которой жизнь обошлась на редкость сурово, а напротив, подарю ей несколько минут другой жизни. Не совсем моей, поскольку не могу рассказать всего, но другой, и это главное:

– Они сделали попытку. Неудачную. Вернее, не удавшуюся. Боги не захотели обрывать нить моей судьбы, уж не знаю, по какой причине. Я остался жив, а люди вокруг… Представляешь, смирились с моим существованием. И даже начали извлекать из него выгоду. Но я не против. Если могу хоть чем-то порадовать или помочь, значит, не зря появился на свет.

– Не зря появился…

Хель рассеянно провела пальцами по тонким губам.

Задумалась о чем-то своем? На здоровье. Думать вообще полезно, особенно когда других занятий под рукой все равно не находится.

Но она что-то говорила о мечтах…

– А если бы ты могла избавиться от своего Дара?

Голубые глаза непонимающе расширились:

– Избавиться?

– Ну да. Насовсем.

– Сие невозможно.

Что мне особенно нравится в собеседнице, так это уверенность по поводу и без оного. Дорого бы я дал за обладание таким качеством, ибо сам наделен совершенно противоположным: постоянными сомнениями.

– Ты сказала, что мечтаешь перестать быть лицедеем. Мечтаешь родиться заново. Конечно, рождение ни я, ни кто другой обеспечить не сможет, но вот насчет исполнения желания… Ты слышала что-нибудь о «коконе мечты»?

Хель горько фыркнула:

– А кто не слышал? Но все это лишь сказки для малышей.

– Почему же только для них? Взрослые тоже любят послушать волшебные истории о героях, спасающих принцесс…

– Из лап ужасных драконов?

А вот теперь можно обидеться. Драконы ужасны? Разве что своей настырностью и лишь некоторые. В большинстве же… За исключением меньшинства, то есть меня.

– Не только. И не говори, что вечерней порой на постоялых дворах, когда эль и вино согревают душу, ты никогда не прислушивалась к песням бродячих певцов и словам сказителей! Ведь слушала, затаив дыхание, верно? Слушала?

Она робко улыбнулась, признавая:

– Поймал. Слушала, конечно.

– Потому что желала обрести средство от своей беды. Пусть недостижимое и несбыточное, но то, о котором можно вспомнить в особенно грустный день и на которое можно надеяться, раз уж ничего другого не остается. Угадал?

– И как тебе это удается?

– Что именно?

Хель пораженно приподняла брови:

– Ты будто видишь меня изнутри. Будто… Ну да, как я повторяю чью-то поступь, слова и жесты, ты делаешь все то же самое, но с мыслями! Может быть, и в тебе течет кровь лицедея? Или кого-то еще?

Лицедея? Нет, милая, моя мать не грешила с заезжими молодцами, и на чистоту собственной крови я вполне могу рассчитывать. К тому же, хоть ты и верно подметила внешние проявления моей любимой забавы и одновременно моего проклятия, до сути не докопалась. Оно и к лучшему, разумеется… Лицедей запоминает образы и хранит в неизменности, у меня же все некогда увиденное и прожитое сплетается в единый узор, узлы которого не стоят на месте, то ли неуклюже хромая, то ли танцуя. Вот они столкнулись, снова отскочили, подарили друг другу пару витков, тем самым меняя и свой вид, разбежались в стороны, спеша навстречу товарищам по несчастью…

Я не пускаю кого-то другого жить моей жизнью. Я примеряю чужие жизни на себя, и если находится хоть один совпадающий по начертанию отрезок кружева, сплетенного судьбой, мысли и чувства того, с кем меня свела дорога, перестают быть тайной. Тайной прежде всего для моего собеседника, и этот «дар», пожалуй, потяжелее лицедейского. Хель всего лишь воскрешает воспоминания, но не живет ими. А я проживаю. Жизни. Чужие. ВМЕСТЕ со своей.

– Не знаю. Может быть, ты и права. Но если бы моя способность передавалась от отца к сыну, о ней было бы известно, и таких, как я, без счета бродило бы под лунами!

– Без счета? Вряд ли.

– Сомневаешься?

Женщина взглянула на меня очень серьезно, почти непререкаемо:

– Тебя ведь тоже не радует твой Дар?

– Честно говоря…

– Я пускаю кого-то на свое место, но потом не помню, что делала и говорила. Это больно, и все же когда рана существует только в воображении, к боли можно притерпеться. Но ты-то помнишь все!

– Помню.

– Ты пускаешь в себя чужие жизни по собственному желанию, не получая за это платы?

Она потрясена? Было бы чем. А может, мне действительно начать требовать плату за свои услуги? Помогаю ведь. Правда, еще больше причиняю вреда… Нет, стоит заикнуться о деньгах, сразу выяснится, что я еще должен буду приплачивать. Так не пойдет!

– Не сказал бы, что очень сильно желаю, однако… Запросто могу пройти мимо, это верно. В отличие от тебя.

– И тебе нравится?

– Проходить мимо?

Хель укоризненно качнула головой:

– Жить чужими жизнями.

Позволяю и своему недовольству выглянуть наружу:

– Почему ты так настаиваешь на ответе?

– Я… Мне…

Женщина осекается, мучительно подбирая подходящий ответ. Который мне прекрасно известен, стоило только сделать вдох и задуматься. Одно неосторожное движение, и на чужом сердце может появиться новый шрам, а потому срочно исправляю ошибку:

– Извини. Ты просто хочешь знать, каково это, потому что сама не можешь даже вообразить. Все правильно?

Голубые глаза благодарно светлеют.

– Хорошо, попробую объяснить. Сознание словно делится пополам, и одна его часть по-прежнему остается в полном моем распоряжении, а вторая отдается во власть чужих чувств и переживаний. Правда, нередко бывает так, что невозможно провести границу между этими частями… На каждом вдохе и выдохе я испытываю чужие желания, занимаю ум чужими мыслями, страдаю от невозможности исполнения чужой мечты, а потом полностью возвращаюсь к себе. То есть в себя. Прожив не только свою, но и чью-то еще жизнь. Тебе проще: ты хранишь только обрывки воспоминаний, а мне иногда случается пройти в мыслях весь путь – от рождения и до гибели.

– Целую жизнь… – повторяет Хель. – За несколько вдохов… Сколько же раз ты делился своим временем с другими?

А и верно, сколько?

– Я не вел подсчета. Зачем?

– Но ведь ты тоже теряешь!

Улыбаюсь, широко-широко:

– Давай взглянем с другой стороны. Вместо одной я успеваю проживать много разных жизней, и если сложить все их вместе, получится, что живу почти вечно! Стоит ли горевать?

Женщина вздохнула:

– Ты помнишь, это совсем другое.

– Согласен. Поэтому и спросил, слышала ли ты о «коконе мечты».

– Думаешь, он мог бы мне помочь?

– Люди верят.

– А ты?

Вопрос не в бровь, а в глаз. Да, не особенно верю, но чем фрэлл не шутит? Вдруг у нее получится? А я смогу честно сказать Ксаррону, что использовал его посылку для благого дела, заодно обрету возможность действовать в полную силу, безо всяких ограничений, мной же самим и придуманных. Потому что, признаться, полотняный мешочек на груди при всей его невесомости ощутимо оттягивает шею тяжким грузом обещаний.

– Не знаю. Но почему бы не попробовать?

– Сначала его еще нужно достать, и кроме того… – В голосе Хель впервые за все время беседы проскочили нотки неуверенности.

– Есть трудности?

Женщина провела ладонью по сукну тюка, на котором сидела:

– Если я сейчас избавлюсь от своего Дара, то… Стану никому не нужной. У меня совсем не было времени научиться жить своей жизнью: я всегда в разъездах, всегда в пути, от одного заказчика до другого, от одних лиц и слов к другим, и чтобы сохранить память свободной, мне нельзя часто видеть посторонних людей и разговаривать с ними, иначе слишком рано потеряю свою ценность. Со мной всегда рядом служанка, которая ограждает меня от ненужных встреч. Была рядом… – короткий взгляд на застывшее на полу тело. – Она любила меня. По-своему. Еще когда я была совсем девчонкой, не знающей об уготованной мне судьбе, Вала прислуживала мне. И сейчас она хотела всего лишь облегчить мои страдания, отправив за Порог, прежде чем корабль охватит пламя.

– А по-моему, она поторопилась. Ведь мы еще не знаем, умрем ли через двенадцать часов.

Узкие плечи приподнялись и опустились:

– Она исполняла свой долг. Намеревалась исполнить. Но мне почему-то не захотелось умирать так быстро…

– И правильно! Умереть никогда не поздно. Но ты так и не объяснила, почему вдруг засомневалась, стоит ли исполнять мечту.

– Да, верно… Мне уже немало лет, треть из которых я никогда не смогу вспомнить. Еще одну треть могу вспоминать только с грустью, а последнюю… Ее и вспоминать нечего: одна бесконечная дорога. Придется начинать все сначала, без надежды на успех. Пока я уверена, что нужна людям, хотя бы служа посыльным, но если перестану быть лицедеем, кто поручится, что моя новая жизнь будет столь же полезной? Ты поручишься?

Конечно нет. Заглядывать в будущее – неблагодарное занятие, которым занимается только Судьба, в канун нового года бродящая по трактирам и балующая подвыпивших гуляк предсказаниями, которые неизменно сбываются, но таким образом, что и вообразить трудно.

– Не хочешь ступить на новую дорогу?

– Нет, не хочу.

Хель улыбнулась. Своей собственной, а не заемной улыбкой: печальной, еле заметной и очень терпеливой.

– Наверное, и правильно.

– Но ты разочарован, не отрицай, я вижу.

Разумеется, разочарован. У меня был великолепный шанс отделаться от сковывающего по рукам и ногам обещания, но все старания прошли впустую.

– Разочарован, будто у тебя есть тот самый «кокон» и ты хотел подарить его мне. Но ведь это не так? Не так?

Что ж, Джерон, соберись с силами, призови на помощь все свое «лицедейское» мастерство, распахни глаза, улыбнись пошире и правдиво солги:

– Увы. Но я знаю человека, который держал его в руках, и можно было бы…

Тяжелый всплеск за бортом. Следом еще один. Стон натянувшихся якорных канатов.

Женщина сдвинула брови:

– Встали на рейде?

– Скорее всего. Значит, доплыли до какого-то порта.

Торопливые, но уверенные шаги по палубе. Стук. Шуршание веревок. Похоже, спускают на воду шлюпку. Капитан собирается отправиться за помощью или же, что вероятнее, только сообщить о постигшей шекку беде. Потом вернется, отплывет подальше и спалит свой корабль дотла вместе с грузом и пассажирами. Не то будущее, к которому стремлюсь я и которого заслуживает Хельмери, стало быть, у меня есть еще час, не больше, а по его истечении придется в ярких красках рассказать Наржакам, что именно я думаю о бродячих духах, упрямых капитанах и заносчивых Проводниках. Всего один час покоя.

Шлюпка вернулась быстро, слишком быстро, чем только укрепила наши худшие опасения: о райге доложено, Проводники записали себе в регистр еще одно подлежащее уничтожению судно, и наступает пора готовиться к уходу за Порог. Хель приняла похороны надежды спокойно, впрочем, женщина с самого начала не верила в возможность помощи. Я тщательно размял плечи – на всякий случай: вдруг удастся оттянуть момент обращения к Пустоте как можно дольше? А тем временем отлучавшиеся с корабля вновь поднялись на борт шекки, знакомо прошлепав по палубе босыми ступнями. Или не совсем знакомо…

Странный звук. Как будто человек при каждом шаге хлюпает водой. Кто-то из команды искупался? Вряд ли. Наверное, случайно вывалился из шлюпки. Хотя это предположение звучит совсем уж нелепо: чтобы потомственные речники не могли удержаться даже в самой вертлявой лодчонке? Не поверю. Тогда кто же мокро шлепает наверху?

Шаги неторопливо пересекли «Сонью» вдоль, вернулись, стихнув рядом с решеткой люка, которую кто-то успел предусмотрительно прикрыть полотном «рыбьей кожи», погрузив трюм в густой сумрак.

– И в самом деле, на судне райг, – признал незнакомый голос. – Где же вы ухитрились его подцепить, капитан?

Ответа не последовало, но вопрошающий в нем и не нуждался, продолжая бормотать себе под нос:

– И похоже, врос прямо в доски палубы… Сильный… Или ему хорошо помогли, по незнанию, а может, и нарочно… Ладно, не будем терять время. На судне есть еще люди, капитан?

– Вы видите перед собой всех.

В голосе незнакомца явственно послышалось лукавое сомнение:

– Неужели? А мне кажется… Вы ведь не обманываете меня, капитан? Ведь у вас нет причины меня обманывать?

К чести Наржака, тот остался неколебим, утверждая:

– Только команда.

Пришелец помолчал, потом с ехидцей заметил:

– Я спрашиваю не только о живых. К примеру, прямо под нашими ногами лежит тело, совсем недавно простившееся с жизнью.

И тут чаша выдержки капитана опрокинулась. «Рыбья кожа» полетела в сторону, створки трюмного люка распахнулись, и над моей головой раздалось встревоженное:

– Dana?

Будь ситуация иной, чем существующая, я бы не преминул прилюдно высказать все охватившие меня чувства. Так глупо, по-детски попасться на простейшую уловку… Либо Наржак принимает мое благополучие чересчур близко к сердцу, либо приказ Ра-Дьена для хозяина «Соньи» священнее, чем воля небес, явленная богами лично, при соблюдении всех полагающихся случаю ритуалов, знамений и чудес. Правда, и мне следовало бы вести себя иначе: не нянькаться с кошкой, а сразу показать, что вполне могу за себя постоять. И не только за себя, а и еще за некоторое количество людей, нуждающихся в помощи и защите. Так нет же, упустил нужный момент, создав о своей персоне впечатление полного… А, к фрэллу! Если уж опоздал, бессмысленно тянуть одеяло времени обратно: снова накрыться и задремать не удастся.

Я проглотил ругань, приветственно-успокаивающе махнул капитану рукой и сказал:

– Труп не мой, не волнуйтесь. Досадная случайность.

Хельмери улыбнулась уголками рта и потянулась за накидкой. Все верно, сидеть в трюме нам больше незачем, а привычка находиться в обществе с покрытой головой сильнее сознания того, что прежней необходимости больше нет.

Я позволил женщине подняться по лестнице первой. К тому моменту, когда и мои ноги ступили на палубу, снявшаяся с якорей шекка уже набирала ход, удаляясь от последнего в нашей жизни, как утверждала лицедейка, поселения. И вместо разглядывания исчезающих за поворотом реки пристани и портовых построек я обратил взор на человека, который, судя по всему, и был тем самым Проводником.

Он стоял у борта, одетый, как речники, в одни только штаны длиной до середины икр, и вытирался, словно после принятия ванны. Купался? А, понятно: шлюпка ведь не могла причалить или подойти близко, вот Проводнику и пришлось плыть.

Выше среднего роста, то бишь на голову длиннее любого из Наржаков, зато по ширине заметно уступает тому же капитану. Не тощий, видно, что уделяет время развитию тела, но и не злоупотребляет физическими занятиями. Смуглокожий. Волосы… сбриты на манер лэрров: человек как раз спустил полотенце с головы на пояс. Ну, с прической понятно: если мы проплываем мимо Горькой Земли, кто же еще может здесь обитать? А между лопаток заметно небольшое, с ладошку, пятно с неровными краями, похожее на ожог или… На сведенную лэррскую татуировку. Насколько помню, именно с этого места и начинает расти рисунок, повествующий о воинских заслугах. Сначала крохотный, нанесенный сразу по достижении семилетнего возраста, отмечающий вступление мальчика во «взрослую» жизнь. Потом, по мере обучения и овладения боевыми искусствами, он разрастается к плечам и пояснице, но, как правило, должно пройти лет пятнадцать-двадцать, чтобы лэрр мог похвастаться полностью изрисованной спиной, а размеры пятна на коже незнакомца соответствуют примерно семнадцати-восемнадцати годам. Да, пожалуй, именно стольким. Со мной, помню, эльфийка и Мин не поскупились: чуть ли не до затылка измазали краской, благо возраст позволял. Этот же человек, будучи еще довольно юным, по каким-то причинам уничтожил знак своей принадлежности к лэррам-воинам. Интересно, что с ним тогда произошло?

– Не надо так долбить взглядом мою спину, дырку проделаешь.

И верно, невежливо рассматривать человека, даже не представившись:

– Извини, я задумался.

– Над чем же?

– Над тем, что каждый новый день не похож на прожитый. И о том, как приходится переходить с одной дороги на другую против своей воли.

Он передернул плечами, заставив темную кляксу бывшей татуировки на мгновение ожить, и повернулся ко мне.

Такое лицо вполне подошло бы воину: высокий лоб, твердая линия подбородка, слегка расплющенная переносица (след давнего удара?), внимательные темно-карие глаза. Лицо человека той породы, которую повсеместно именуют «хороший». Только человек очень сильно в чем-то разочаровавшийся, несмотря на возраст немногим более тридцати: складка губ усмехается не злобно и не простодушно, а устало.

– Да уж, приходится… Хотя вам всем не о чем переживать: ваши дороги будут продолжаться, как им и положено.

– Продолжаться?

– Да. – Он поднял взгляд к небу, задирая подбородок. – Я избавлю корабль от проклятия.

Замечательная новость! Но почему мне не нравится тон, каким она сообщена? Никакого чувства в голосе, одна только скука и легкое нетерпение, свойственное человеку, находящемуся в шаге от намеченной цели: та уже хорошо видна, осталось только протянуть руку и взять, но прежде нужно совершить положенные, хоть и по большей части бессмысленные действия, а именно необходимость тратить время на ерунду и вызывает сожаление. С другой стороны, скука ясно свидетельствует о том, что дальнейших целей попросту не существует. Эта – последняя.

А скажи-ка, драгоценная…

«Да-да?..»

Каким именно образом Проводники заставляют бродячих духов убираться восвояси?

«Я думала, ты уже сам догадался…»

Увы, моих скромных познаний недостаточно, чтобы схватывать на лету каждую идею, потому ожидаю пояснений.

«Может, спросишь прямо у него?..»

Я прикинул, стоит ли поступить так, как предлагает Мантия.

Нет, драгоценная, не спрошу. Во-первых, как мне видится, парень не расположен к откровениям. Во-вторых, особенности взаимоотношений с духами, скорее всего, относятся к числу таинств его клана и не могут быть рассказаны первому встречному. В-третьих… Я хочу ЗНАТЬ, а не извлекать суть действий из сомнительных описаний!

«Почему ты думаешь, что описания будут именно сомнительными?..»

Потому! Любые приближенные к магии существа норовят придать себе величественность, запутывая простейшие вещи. Думаю, Проводники не исключение. Итак, я весь внимание!

«Уговорил… – хохотнула Мантия. – Как ты уже знаешь, духи могут обитать где угодно, но гораздо охотнее и легче вселяются в живую плоть, дабы исполнить свое единственное и сокровенное желание умереть, для чего толкают подчиненное себе тело на путь гибели. Но поскольку связь духа с неживым или, точнее, никогда не бывшим живым предметом крайне слаба и поддерживается только до полного разложения остатков жидкости, вместе с которой дух был перенесен, уничтожение предмета не приведет к исчезновению духа…»

Подожди! Если я правильно понимаю, ты утверждаешь, что дух может уйти за Порог только с гибелью плоти, к которой привязан?

«Молодец, ухватил самую суть…»

Выходит… Если Проводник заявил, что избавит корабль от райга, это означает чью-то смерть?

«Да, любовь моя…»

Но чью?

Мантия вздохнула.

«Видишь ли, дух может вселиться в человека, только если имеется свободное местечко либо… Если его пригласят…»

Пригласят. То бишь подвинутся и распахнут двери: заходи, будь гостем. Но среди команды нет согласных пойти на такую жертву. Да и Хельмери вряд ли решится уйти из жизни теперь, когда появился шанс на спасение. Что касается меня… исключено. Все места и так заняты: теснимся в одном теле даже не вдвоем, а втроем. Жребий кидать вряд ли будут, получается…

«Конечно, выбор уже сделан… Ведь нужно не просто пустить райга в свое тело, но и удержать его, а это потребно уметь либо от рождения, либо достигать долгими тренировками…»

Я оторопело тряхнул челкой. Проводник по-прежнему смотрел куда-то в небо и всем видом показывал, что его равно мало волнуют и чужое восхищение, и чужой ужас.

Он собирается умереть?!

«Да, причем от своей же собственной руки, потому что любое касание извне может нарушить выстроенные стены и…»

Бред. Я сплю? Ущипни меня!

«Я бы с радостью, любовь моя, но никак не отращу пальчиков… – грустно сказала Мантия. – Все происходит так, как и должно происходить. Не вмешивайся. Позволяй людям хоть иногда делать то, что они хотят, хорошо? Побудь зрителем, а не участником, Джерон, это не менее увлекательное занятие…»

Да, не менее. Но к нему быстро привыкаешь и уже не мыслишь себя в действии, предпочитая предоставлять событиям идти своим чередом. Наверное, в подобном подходе есть своя мудрость и справедливость, не спорю. Только мне он пока не близок и не приятен: если я знаю, как можно справиться с трудностями, то не должен отступать в сторону.

«Вот-вот, «если» знаешь… На сей раз ты бессилен, потому просто смотри…»

Бессилен, подружка права. Заблудившуюся между бытием и небытием душу я не могу ни потрогать, ни услышать, ни увидеть. На любом из Уровней зрения. Даже на Изнанке. Самое большее, что мне подвластно, – заметить колебания Прядей, мимо которых проносится райг, но этого прискорбно мало. Значит, остается сидеть и смотреть? Что ж, попробую.

Позволять другим делать то, что они считают необходимым и правильным? Трудное занятие, особенно когда видишь иной выход из лабиринта. Но может быть, все в порядке? В конце концов, кто я такой, чтобы направлять чужие судьбы? Не бог, уж точно. Впрочем, и знакомые мне боги никогда не вмешиваются в течение событий, позволяя себе лишь набросать камней, которые их подопечным приходится огибать, сдвигать с дороги в сторону, карабкаться поверху. Выбор существует всегда, и каждое живое существо вольно делать его на свой страх и риск. Следовательно, мне нужно успокоиться и отдать сложную задачу на откуп тому, кто знает хотя бы один верный способ ее решения…

Пока я уговаривал себя не волноваться понапрасну, Проводник закончил общение с небом. По всей видимости, он возносил молитву кому-то из богов, прощаясь, испрашивая дозволения, а может быть, и помощи в осуществлении задуманного. Так или иначе, разговор с синевой не мог продолжаться вечно: бывший лэрр присел на корточки, расстегнул ремни принесенной с собой сумки, вынул из чехла нож с коротким тонким лезвием и, не прекращая движения, полоснул себя поперек левого запястья, прямо по венам. Сжал-разжал несколько раз пальцы, чтобы усилить ток крови, и опустил руку вниз, остановив в дюйме-двух над палубой.

Кап. Кап. Капля, другая, еще одна, вот их сестрички сложились в струйку, соединив красным стежком ранку и деревянные доски. Проводник не мог видеть, но точно почувствовал этот момент и что-то беззвучно произнес одними губами, а мигом спустя лизнул окровавленное запястье, обмотал полоской ткани и поднял взгляд на меня:

– Ну, вот и все.

– Так просто?

– А чего ты ожидал?

Он все так же буднично и неторопливо убрал нож в сумку, вместо оружия являя на свет божий маленький горшочек с плотно подогнанной крышкой.

– Да собственно, ничего выдающегося, но…

Проводник хмыкнул:

– Но в глубине души надеялся увидеть чудо, да?

– Пожалуй.

Шани, где-то пропадавшая все это время, потерлась боком о мои ноги, требуя очередного поглаживания и катания на руках.

– Соскучилась, гулена? Ладно, иди сюда.

Вот уж кто никоим образом не беспокоился о бродячих духах, так это кошка. Впрочем, в народе говорят, что именно усато-мохнато-хвостатое мурлычущее племя может беспрепятственно видеть сокрытое от других глаз и ходить из одного Пласта реальности в другой так же легко, как люди выходят из дома на улицу и возвращаются обратно. Мне бы твое умение хоть ненадолго, мохнатка… Правда, толком не знаю, зачем. Не беседы же мне вести с этим духом, уговаривая уйти к мертвым по доброй воле и без нанесения вреда живым! Хотя…

Я азартно цыкнул зубом, наблюдая, как Проводник начинает натираться мазью из горшочка. Порыв ветра донес до меня резкий аромат, от которого захотелось зажмуриться и задержать дыхание: судя по запаху, редкостная гадость. И словно в подтверждение моих предположений, кожа парня в тех местах, которые уже успели покрыться странным составом, покраснела, становясь похожей на обожженную.

– Чем занимаешься?

– Вашей безопасностью, чем же еще?

– И как это зелье поможет нас защитить?

Проводник нехотя оторвался от своего занятия и пояснил:

– Я могу сжечь себя только там, где не будет возможности добраться до других людей, то есть в реке и как можно дальше от корабля. А чтобы вода не затушила пламя, нужны некоторые приготовления. Понятно?

Он так скучно об этом рассказывает, словно умирает по десять раз на дню. Бр-р-р! Собирается превратиться в головешку и сгореть изнутри? Честь ему и хвала за столь благородный поступок, но… Как там говорила Мантия? Иногда времени на благородство попросту нет. Особенно у меня.

– Послушай…

– Что? – Проводнику все больше и больше переставала нравиться моя любознательность.

– А ты можешь разговаривать с духами?

Размеренные круговые движения продолжились.

– Могу.

– А можешь устроить так, чтобы и я мог поговорить?

– Да. Но зачем?

– Понимаешь, я первый раз в жизни вижу Проводника, да еще и поймавшего райга… Будет о чем рассказать друзьям!

Он усмехнулся, ничего не отвечая, и я усилил напор:

– Ну что тебе стоит, а? Еще успеешь поиграть в факел!

Карий взгляд оторвался от ладоней, растирающих мазь по коже. Правая рука нырнула в сумку.

– В сущности, ничего не стоит… Если тебе очень хочется, покажу чудо, так и быть. Только чур не пугаться!

– Я не из пугливых.

– Вижу. – Он покосился на кошку, наслаждающуюся лаской моих пальцев. – Вон какого страшного зверя приручил!

Забавно, но совершенно не прикладывая усилий, я нашел верное средство представать перед людьми беспомощным и безопасным дурачком, стоило только обзавестись кошкой. Все, решено: если понадобится внушить кому-то доверие или развеять опасения, буду брать Шани с собой. Или других своих звериков, а их у меня много… Правда, ни одного из них я не смогу таскать на руках.

– Ну, и где чудо?

Проводник сел, прислонившись спиной к борту, и опрокинул в рот содержимое глиняного флакончика.

– Будет.

Он расслабил плечи, положил руки на колени скрещенных и подобранных под себя ног, закрыл глаза.

И что сие означает?

«Мне нужно объяснять каждое увиденное тобой действо?..» – справедливо возмутилась Мантия.

Не каждое. Но механику того, что происходит сейчас, я бы не отказался узнать. Что, к примеру, он выпил?

«Настой трав, призванный отделить душу от тела на возможно большее расстояние, чтобы пустить чужака…»

Это может проделать каждый?

«Я бы так не сказала… Стать Проводником способен только человек с определенным рисунком и плотностью Кружева… В идеальном случае области всех Узлов должны обладать подкладкой, на которую смещается отражение изначальной души, тогда слияние тела и пришлого духа будет полным, хотя и временным. Не думаю, что мальчик так уж талантлив, но оно и к лучшему, иначе дух мог бы воспользоваться его телом и причинить немалый ущерб… И вообще, смотри сам!..»

Но повеление подружки запоздало: мое внимание и так было полностью сосредоточено на испрошенном и полученном чуде.

Ресницы Проводника дрогнули, еле заметная волна движения прошла по телу, прибоем всколыхнув кончики пальцев, потом все успокоилось, но ненадолго: медленно, почти нехотя веки разомкнулись, поползли вверх, открывая тусклые, словно подернутые дымкой глаза. Итак, долгожданный собеседник прибыл, и нужно его поприветствовать.

– Как поживаешь?

Дурацкий вопрос, но надо же с чего-то начать?

– Кто… Что… тебе нужно?

Недовольный голосок, однако. Ну правильно, я же своими чудачествами отвлекаю духа от приближения к заветной мечте всего существования!

– Извини, что задерживаю на этом свете. Ты, конечно, желаешь как можно скорее отправиться за Порог и…

Раздался глухой смешок, похожий на кашель, потом дух, запинаясь почти на каждом слове ввиду еще неполного подчинения языка и губ Проводника, сообщил:

– Не желаю… Порог… Никогда…

Вот те раз. Все вокруг твердят, что райг спит и видит путешествие без возврата, а первый же встретившийся мне ставит перед собой совсем другие цели!

– Чего же ты желаешь?

– У… У… У…

Заклинило? Чем бы ему помочь? Но дух справился и без меня: видимо, чем дольше он владел телом Проводника самостоятельно, тем лучше в нем осваивался:

– Убивать…

Кровожадный дух? Наверное, и такое не редкость, только нарочно умалчивается, и целые города погибали именно из-за райгов, жадных до чужой, а не до своей смерти.

– Тебе так ненавистны живые, что ты хочешь превратить их в мертвецов?

– Я был воином… Давно… Много лет назад… Но смерть пришла ко мне не от руки врага… Удар в спину в разгар боя… Я так и не узнал, чья рука держала тот меч… Так и не узнал…

Знатный повод для ненависти и мести, ничего не скажешь. Обычно со спины к тебе подкрадываются друзья, вернее, те, кого ты считаешь друзьями и соратниками. И чаще всего их ведет страх. Нет чтобы бросить вызов в лицо, скрестить клинки по всем правилам, вручая право победить достойнейшему… Стра-а-а-ашно! Вдруг проиграешь? Вдруг ненавистный тебе человек окажется сильнее, ловчее, умнее? И тогда рука сама собой тянется к отравленному кинжалу или к кошельку, полному звонких монет, которые так нравятся убийцам без сомнений и правил… И ведь в любом из случаев все равно умираешь, как можно этого не понимать? Или тебя убьет противник, потому что он достойнее жить, чем ты, или твоя душа подернется плесенью свершенной подлости и медленно сгниет в живом теле.

– Мне очень жаль.

– Я… – Правая рука дергается, силясь сжать пальцы в кулак, но пока чужое тело не откликается на приказы райга со всем прилежанием. – Мне обещали назвать имя… Если я буду убивать…

О, или мне кажется, или здесь попахивает договором найма? Зеркало событий снова поворачивается, подставляя обозрению другую сторону. Но которую по счету?

– Такое обещание трудно исполнить, тебе ли этого не знать? Возможно, тебя обманули и…

– Она может исполнить многое… Я не верю, что услышу имя предателя, но знаю: она может узнать все…

«Она»? Снова женщина, и снова опасная и неизвестная. Рэйден Ра-Гро упоминал о том, что его любимому городу как раз угрожает особа женского пола, ведущая свой род из глубины веков и обладающая немалым могуществом. Волшебница, способная говорить с водой… Постойте-ка! Дух переходит из предмета в предмет тоже посредством воды. Стало быть, даже не владея даром Проводника, можно вполне осмысленно побеседовать с райгом и более того, подговорить на совершение всего, чего угодно. Убедить. Внушить. Подчинить… Может ли это быть одна и та же женщина? Почему нет? Хотя общение с духами свойственнее некромантам, а по уверению Ксо, дамы не больно-то жалуют мертвецов… Совпадение? Или слияние множества тропинок в широкий торговый тракт?

– И кого именно ты должен убить?

– Всех, кого встречу… Но я убивал бы и без клятв… Вы все не заслуживаете жизни… Над моим телом никто не прочитал молитв… При жизни передо мной становились на колени, но стоило умереть, никто не бросил и взгляда…

Все-таки знакомство с лицедеем меня подкосило: устами Проводника райг рассказывал свою незатейливую и печальную историю, а мне виделось поле боя, устланное телами, над которыми клубится смрад гниения, насмешничают вороны, глухо звякают затупившимися кромками натруженные мечи… А в сердце бьется отчаяние души, оторванной от плоти, оказавшейся рядом и бессильной уйти в Серые Пределы. Ей остается только беззвучно молить о помощи проходящих рядом людей, витать вокруг, задыхаясь от невидимых слез, кричать: «Кто-нибудь, помогите мне… Ну что вам стоит, люди?.. Остановитесь хоть на недолгий вдох, произнесите всего пару слов, сжальтесь…» Но все проходят мимо, и над мертвецами опускается тишина. Тишина, в которой никто никогда не сможет расслышать отчаянный и полный неизбывной боли стон неприкаянных душ…

Сдвигаю веки, жмурясь от лучей солнца, но не того, что постепенно клонится к закату над рекой, а того, что алым рассветом накрыло поле проигранного боя. Какой прок в понимании? Я не могу ни осудить, ни оправдать; чаши весов прегрешений и добрых дел выровнялись, принять решение невозможно. Решение покарать. Но зато можно принять решение спасти:

– Ты желаешь убивать. И ты дал клятву той, что обещала указать имя предателя? В чем именно ты поклялся?

Вопрос не праздный: любая клятва обладает силой, и если была дана по всем правилам, неизвестно, чем завершится сожжение Проводника. Вполне может статься, что нарушенное равновесие отзовется в судьбе каждого из участников событий разрушительным ураганом.

– Я дал клятву, что пока остаюсь на этом свете, своим существованием буду нести смерть живым…

– Но ты не обещал убить кого-то определенного, верно?

– Нет…

Впрочем, он и не смог бы такое обещать. Духи видят мир живых одним им известным образом, и нет никакого смысла поручать райгу убийство, скажем, человека с таким-то именем или с такой-то внешностью: он не опознает жертву по признакам, достаточным для людей. Что ж, буду считать, на этот раз мне повезло. И не только мне, но и всем обитателям шекки: у духа нет строго назначенной цели, следовательно, направление движения можно слегка изменить. К примеру, свернуть на перекрестке направо или налево, а не продолжать тупо тащиться прямо вперед.

– Ты ведь уже понял, что пойман Проводником в ловушку и вынужден будешь уйти вместе с ним, так и не исполнив клятву? Не знаю, что положено духам-клятвопреступникам, а вот людям, совершившим подобное прегрешение, приходится несладко… Но я могу тебе помочь. При одном условии.

– Я выполню любое… – Дух не стал долго раздумывать, видно, близость Порога изрядно его напугала.

– Сначала выслушай! Я могу предоставить тебе место для жилья. В предмете, предназначенном убивать.

– Я не смогу оставаться там долго… Только живая плоть удержит меня…

– А плоть, некогда бывшая живой? Ты же благополучно держался за свою косточку, не так ли?

– Но какое оружие способно…

– Сейчас увидишь!

Я спустил недовольную кошку на палубу и отправился в закуток кормовой надстройки за длинным, слегка изогнутым свертком, вызывавшим неизменное любопытство всех, кто его видел. Вернулся, на ходу развязывая шнуры, стягивающие пропитанный жиром чехол. Присел на корточки рядом с Проводником и развел слои ткани.

– Ну как, нравится?

Муть, висевшая в карих глазах, обуглилась в огне, не слишком ярком, но ясно показывающим удовольствие воина, которому преподнесли драгоценный дар смертоносного клинка. Хотя то, что принес я, то, что матово мерцало серо-жемчужными боками в лучах солнца, то, что хищно изгибалось, притягивая руку, не было мечом.

Гройгский абордажный лук, прощальный подарок Рэйдена. Не знаю, где он раздобыл эту махину, но, пожалуй, даже эльфийская «радуга» меркла в сравнении с оружием островитян и мореплавателей. Высотой почти до моего подбородка, легкий, как и всякая высушенная кость, при этом удивительно гибкий и прочный благодаря хрящевым прожилкам, в прежнем своем воплощении лук был парными ребрами какой-то глубоководной рыбины, теперь же, отполированный, украшенный резьбой, призванной добавить продольной жесткости, тщательно сохраненный для вечности, он был готов к бою. И готов убивать, разумеется, ибо для лука нет иного способа существования, нежели отправлять стрелы в цель.

– Он… прекрасен…

Дрожь сладостного предвкушения в голосе. Вот так-то, господа, подкупить можно любого, нужно только предложить то, от чего невозможно отказаться или то, в чем человек не может признаться даже себе самому. Скитания по караванным путям не прошли для меня даром, как и наука купцов иль-Руади. Странно и причудливо устроена жизнь, она наполняет кладовую знаний всяческим барахлом, не стоящим, казалось бы, и медной монеты, но проходит время, иногда очень много времени, и вдруг выясняется, что обладаешь поистине бесценными сокровищами… Нужно только быть терпеливым и суметь дождаться.

– Его плоть некогда была живой, как и твоя. Думаю, в ней тебе удастся остаться надолго.

– Так долго, как пожелаю… – жадно подтвердил дух.

– Но ты должен пообещать, что никогда не причинишь зла тому, кто будет владеть луком и пускать из него стрелы. Такое обещание возможно для тебя?

– Да…

– Тогда дополни свою предыдущую клятву и… Облачайся в новые доспехи!

– Я поклялся убивать всех, кого встречу на своем пути, и не отступлю от клятвы… Но не имея собственной плоти, я не в силах исполнять обещанное, потому тот, кто подарил мне новую плоть, вправе требовать новых клятв… И я клянусь… Честно и преданно служить тому, в чьих руках окажусь… И всегда поражать цель с первого выстрела…

Пальцы дрогнули, неуверенно коснулись повязки. Я помог размотать запятнанную кровью ткань, а обнажившуюся и успевшую зарубцеваться рану дух вскрыл сам, поднеся запястье ко рту и впившись в кожу зубами. Потекла кровь, и я поспешил подставить под тоненькую темно-алую струйку бутон позвонка, из которого росли плечи лука.

– Благодарю тебя, вернувшийся…

Еще один стежок между запястьем и старой костью. Кажется, течение крови останавливается, замирает, словно выбирая, в какую сторону следует двигаться, потом струйка отрывается от раны, падает, ударяясь о костяные узоры, но не расплескивается, а быстро втягивается и исчезает в некогда живой плоти. А я, дрожа то ли от благоговейного страха, то ли от восторга, смотрю, как серо-розовая сеточка линий покрывает поверхность лука. Волна тепла пробегает по всей длине оружия, от истоков плеч до кончиков рогов, согревая мои пальцы осознанием… Нет, даже не правильности происходящего, а гордостью. Самой настоящей гордостью за себя. За то, что нашел обходной путь, ведущий туда же, куда стремятся все прочие: к продолжению жизни.

Последний виток шнура вокруг обернутого тканью лука. Последний узелок, потянув за хвостик которого, можно в мгновение ока расчехлить оружие. Работа окончена. Ошибка исправлена. Чужая ошибка, разумеется: исправление своих предоставлю кому-нибудь другому, потому что не способен самостоятельно их даже распознавать.

Проводник вздрагивает, открывает глаза и болезненно щурится. Так, глубокий карий цвет вернулся, а вместе с ним и скука обреченности. Нехорошо. Нет, парень, ты даже не представляешь, ЧТО тебе предстоит в будущем… Я тоже не представляю. И сие поистине прекрасно и удивительно!

– Ну что, наговорился?

– О да! Прелюбопытнейшая, кстати, получилась беседа… Знаешь, иногда стоит поболтать прежде, чем браться за оружие.

– Не в случае райга, – хмуро возражают мне, замечают сорванную повязку, снова истекающее кровью запястье, прислушиваются к ощущениям и… Хватают меня здоровой рукой за ворот рубашки: – Что произошло?!

– Ничего невозможного, поверь.

– Где он?!

– Кто?

– Дух! Ты помог ему выбраться из моего тела? Безумец!

– Вообще-то он сам делал выбор и принимал решение. Я всего лишь предложил.

– Что?!

– Поменять место обитания. Он не торопился уходить за Порог, вот и согласился провести остаток отпущенных дней в одной милой вещице… Проще говоря, переселился из твоего тела в другую плоть, тоже когда-то полную жизни.

– Другую плоть?

– Ну да. Рыбью кость. И кажется, ему понравилось новое место.

Проводник разжал пальцы, бессильно откидываясь назад:

– Ты предложил райгу занять истинно мертвую плоть?

– Это так называется? Прости, не знаю всех тонкостей. Но да, если учесть, что изначально рыба все-таки была живой, а потом окончательно умерла, можно назвать ее плоть истинно мертвой.

Потрясенный шепот:

– Слепая удача… Надо же…

– Удача состояла лишь в том, что у меня под рукой оказалось все необходимое. Дух вовсе не обязан был соглашаться.

Проводник наконец вспомнил, что ранка кровоточит, и вернул повязку на место, но карий взгляд следил не за движениями рук, а буравил мое лицо:

– Именно, что не обязан… Как это вообще произошло? Ни один из Проводников никогда не уговаривал духов!

– И зря. Все они некогда были людьми, а с любым человеком можно найти общий язык. Если очень захотеть.

– Ты не понимаешь… Духи не желают слушать живых, вот в чем трудность. И даже если слушают, то не придают услышанному значения, потому что полагают себя выше живущих. Потому что находятся совсем близко к Порогу, но не могут его переступить. Райг мог бы послушаться только того, кто уходил в Серые Пределы и смог вернуться!

«Благодарю тебя, вернувшийся…» Я ясно слышал последние слова духа в чужом теле. Он назвал меня «вернувшимся», значит… И глупая улыбка расползается по моим губам.

Ну конечно! Мне же довелось побывать у Дагъяра, правда, в Круг Теней допущен не был, но гулял совсем рядышком. В шаге от небытия. Или уже в шаге за ним.

– Чему ты улыбаешься? – Проводник сдвинул брови, почувствовав подвох.

– Будешь смеяться, но… Так получилось, что я как раз и уходил, и возвращался.

– Ты умирал?

– Почти. Наверное. Не знаю, как это выглядело снаружи, но, скорее всего, именно умирал.

– Как? Когда?

– Не так уж и давно. И позволь не углубляться в воспоминания, в них нет ничего приятного.

– Потому тебе и удалось уговорить райга… Но… Ты знал, да? Ты нарочно заставил меня устроить разговор с духом?

Я поднялся на ноги, разминая затекшие мышцы:

– Веришь или нет, не знал. Ничегошеньки. Даже не предполагал. Просто подумал: почему бы не поболтать? И оказался в выигрыше. Райг скован клятвой, кораблю больше ничто не угрожает, все могут спокойно возвращаться к прерванным делам и…

– В выигрыше!

Он почти выплюнул это слово. Откуда взялась злость? Я спас его жизнь, избавил от необходимости жертвовать собой, вообще добился наилучшего результата при наименьших усилиях. И на меня злятся? За что?!

– Я что-то сделал не так?

Проводник тоже встал, отвернулся к реке и тяжело оперся ладонями о борт.

– Все так, верно… Прости, что сорвался. Это мое горе, а не твое.

– Горе?

Он сжал губы замком, не желая рассказывать большего, но когда меня останавливало чужое упрямство?

– Тебе нужно было уничтожить райга, да? Во что бы то ни стало? Но, как мне говорили, Проводники очень редко приносят себя в жертву, чтобы спасти других. Вообще никогда не приносят.

– Потому что все они жалкие трусы!

– Но ты тоже один из них.

Он повернул голову, позволяя увидеть карие озера боли:

– Да, именно «один из»! И я устал прятаться за чужими спинами, отправляя безвинных на смерть! Можешь это понять? Устал!

– Могу. Так же хорошо понимаю и то, что рожденному воином никогда не удастся стать палачом, как бы его ни ломала жизнь.

Боль сменилась отчаянным удивлением:

– Откуда ты узнал?

– Что именно?

– О воине. О том, что я родился…

– Сведенный рисунок на твоей спине. Тебе было лет семнадцать, верно?

Он опустил голову, вспоминая:

– Почти. Оставался всего месяц до праздника, на котором мой Знак ожидало изменение… И оно произошло, но вовсе не так, как я мечтал.

– Случилось несчастье?

– Я сам был виноват. Пропустил разминку, а когда в учебном бою нужно было остановить трудную атаку, порвал сухожилия. Очень сильно порвал. Они зажили, правда, так и не вернув прежнюю гибкость, но… Не в них дело. Я честно рассказал, почему повредил ногу. Признал свою вину. И Совет лишил меня права оставаться воином.

– Жестоко.

Проводник несогласно качнул головой:

– Справедливо. Я был уже совсем взрослым, но совершил ошибку, которую не спускают с рук и детям. Мне нужно было отказаться от боя, признаться в беспечности… А я струсил. Решил: и так все получится.

– У лэрров суровые законы.

– Я не жалуюсь.

– Но как ты оказался среди борцов с райгами?

– Заезжий Проводник нашел у меня подходящие способности. Очень маленькие, слабые, но все же… Мне некуда было идти, к тому же показалось достойным продолжать защищать людей, хоть и на другом поле боя, с другим оружием в руках. Но каким же я был дураком, соглашаясь! Сначала все и вправду выглядело благородным, пока меня учили и не допускали до настоящих дел. А потом, когда я увидел, как сжигают целые дома, услышал крики гибнущих в огне людей… Но отказываться было поздно – с меня уже взяли присягу на верность, и нарушить данное слово я не мог.

Разумная предосторожность не раскрывать многого, пока коготки пойманной птички основательно не увязнут. Все закрытые общности существ похожи этим друг на друга, как капли воды. Но именно благодаря сохранению тайн и обретается власть над несведущими, а что может быть слаще власти?

Он помолчал, перебирая в памяти камни тяжелых воспоминаний, потом грустно продолжил:

– Если бы ты знал, сколько месяцев я ждал этого дня! Как мечтал встретить райга и увести с собой за Порог… Обрести собственную свободу и помочь людям. По-настоящему помочь. Но… не повезло. Теперь придется возвращаться и все начинать сначала.

– Хм, а так ли уж нужно возвращаться?

– Не понимаю.

Я прислонил чехол с луком к борту и скрестил руки на груди:

– Давай посмотрим на события внимательнее. Ты говорил своим, как собираешься поступить?

– Конечно. Да они и так знали, что я сплю и вижу, как бы сбежать от жизни. Потому и долго не позволяли одному встречаться с райгом, просто теперь уже устали меня стеречь.

В самом деле, такой беспокойный Проводник способен изрядно потрепать нервы наставникам и соратникам. Но тот факт, что его все же стерегли… Значит, не так уж парень бесталанен, как считает сам. Только упрям не в меру, а упертость пагубно сказывается на любом Даре, вот и Проводники решили: хватит тратить силы зря. Желает покончить с собой? Пусть. Не понимает своей выгоды, как ни пытались объяснять? Остается только умыть руки и позволить упрямцу торить собственный путь.

– Они ведь не ждут твоего возвращения?

– Его не должно было быть, зачем же ждать?

– Так что же тебе еще требуется? Ты свободен!

Карие глаза растерянно моргнули, но не пожелали наполниться радостью:

– Свободен? Пожалуй… Но что мне делать с этой свободой? Может, подскажешь?

И рад бы, да не подскажу. Потому что когда сам получил тот же подарок, долго вертел его в руках, не зная, куда приспособить. Потому что когда обретаешь свободу, ее срочно требуется отдать, так уж устроен мир, иначе вечные раздумья сведут с ума. Раздумья о том, не задевает ли твоя свобода чужие, не наносит ли им вреда, не угнетает ли… Понимаю, немногие найдут в себе силы задуматься о таких простых вещах, а неспособность предугадать последствия поступка не убережет ни от дурного, ни от хорошего будущего. Все равно все случится, рано или поздно. Зато если будешь хоть немножко представлять, в какую сторону катится ком событий, успеешь вовремя принять решение. Потому что не потратишь время на запоздалые раздумья.

И все же, как это бывает чудесно: не знать, что скрывается за поворотом! Но я, к величайшему сожалению, знаю. Знаю ЗА Проводника. Впрочем, мое дело предложить, его дело – принять или отклонить. Проверим, как лягут игральные кости?

– Ты с детства готовил себя к служению с оружием в руках и на поле боя, потом вынужден был шагнуть на другую дорогу, став Проводником. Но и там, и тут не смог задержаться надолго… Что, если такова твоя судьба и тебе предназначено все время быть в пути? Скажи, ты любишь путешествовать? Видеть новые края? Встречать новых людей?

Он задумался, потом уверенно кивнул:

– Не то чтобы люблю, но всегда мечтал побродить по миру. Без всякой цели, просто измерить землю шагами… Потому надеялся стать наемником и менять города один за другим.

– Я могу это устроить.

– Но как? Мне уже не вернуться…

– В детство? И не нужно. Все дороги мира открыты перед тобой, только… Мне кажется, одному по ним шагать скучно. А вот стать кому-то верным спутником… Справишься?

И карие глаза ответили быстрее губ: «На два счета!».

Я улыбнулся и крикнул Хельмери, вместе с другими на корме ожидающей окончания борьбы с бродячими духами:

– Не присоединитесь к беседе, danka? Всего на несколько минут!

Женщина согласно кивнула и подошла к нам, снова явив безукоризненную осанку и неспешную поступь благородной дамы. Проводник отметил это и поспешил поклониться, чем заслужил ответный поклон, как мне показалось, не столько вежливый, сколько наполненный ожиданиями чего-то нового и захватывающего.

– Госпожа много времени проводит в пути, а ты ведь знаешь, как неспокойно на дорогах? Женщине всегда требуется помощь и защита, но так случилось, что сейчас у нее нет спутника, и ты можешь попробовать им стать. Не обещаю, что ваши странствия пересекут мир вдоль и поперек, но скучать уж точно не придется!

Хельмери обрадованно подхватила:

– Да, иногда и хочешь чуточку поскучать, да некогда… Если не ошибаюсь, господин не понаслышке знаком с воинским мастерством?

– Я давно всерьез не звенел сталью, госпожа. Правда, ничто не мешает вспомнить юность. Поспорить с опытным лэрром вряд ли смогу, но со всеми прочими… Пусть только посмеют встать у вас на пути!

– Означает ли это, что вы согласны разделить со мной дорогу? Учтите, она может стать опасной.

Женщина нанесла последний удар, самый сокрушительный и неспособный быть отбитым: усомнилась в отваге истинного воина. Беспроигрышная тактика, разумеется, тут же принесла плоды. Проводник хищно усмехнулся, разворачивая плечи:

– Тем веселее будет идти!

Хельмери откинула покрывало с лица, и стало видно, что на тонких губах обосновалась счастливая улыбка. Теперь уже – надолго. Может быть, навсегда.

– Веселья будет вдоволь, ведь с таким защитником я могу брать и дорогие заказы, из тех, что затрагивают интересы облеченных властью особ и целых городов.

Я подтвердил:

– Все, что пожелаете! И пусть вашим третьим спутником всегда будет удача!

Капитан помог мне перенести вещи на причал: хоть и невелика поклажа, но тащить по шатким сходням громоздкий лук, сумку и корзинку с кошкой, да стараться при этом сохранять равновесие трудновато. Особенно если весь вечер отмечал скорое прощание с попутчиками, а утром по туману сходишь на берег, толком не выспавшись и не восстановив силы.

– Ровной дороги вам, dana.

– И вам, без задержек и нежеланных гостей на шекке.

Наржак понимающе улыбнулся:

– Да теперь уж бояться нечего. Как говорят, дважды смерть одним боком не поворачивается.

– Зато сколько у нее этих боков! Пусть ходит подальше от вас.

– Спасибо на добром слове… Вы уж не серчайте на меня.

– И не думал. Вы все сделали как должно.

– Только уберечь не уберег, вам самим стараться пришлось, – сокрушенно признал свое поражение капитан.

– Ну ничего, я ж не надорвался? А остальное пустяки. Если господин Ра-Дьен будет спрашивать, скажите – все сладилось.

– И скажу, непременно! Только вы уж того… Берегите себя, dana.

Я недоуменно поднял взгляд на Наржака. Складки загорелой кожи, в сыром дыхании тумана отливавшие тусклой сталью, казалось, разгладились, придавая лицу капитана выражение умиротворения и уверенности того рода, что основывается не на собственных умениях, а на чем-то, существующем вовне и беспредельно могущественном.

– Беречь? Зачем?

– Затем, что раз умеете людям новые жизни дарить, то должны зубами и за свою цепляться. Ведь чем больше подарков сделаете, тем больше душ наделите счастьем, а от их света и в мире светлее сделается… Я все думал, почему dana Советник присматривать за вами наказал, только потом понял: вы о себе мало печетесь, в каждом встречном не врага, друга видите, а так недолго и голову сложить.

– Не совсем так, капитан. Я не настолько уж беспомощен и беззащитен, и если потребуется…

– Да тело-то защитить можно, а на сердце броню если с юности не нарастили, то уже и не удастся.

Не слишком ли хорошего мнения о моей скромной персоне сей достойный человек? Он ведь не знает многого. Почти ничего не знает, а делает выводы. Это может быть опасно в первую очередь для него, стало быть, нужно…

– Да вы не отпирайтесь, dana. По глазам вижу, сейчас начнете истории плести, мол, и душа у вас не чистая, и руки кровью замараны… Глупости все. Мне dana Советник намекнул, что вы в одиночку Стража нашего спасли. Только я не поверил, как сперва взглянул: ни силы на виду нет, ни прочего. И вроде не делаете ничего, а тепло рядом с вами и спокойно… Теперь знаю, почему. Как лицо того парня, что с райгом уйти хотел, увидел, так все и понял. Вы перед ним словно ворота открыли. Он, горемычный, все в стену лбом тыкался, не знал, как перелезть, а вы засов отодвинули да створки распахнули… И danka так же мучилась, только наоборот думала: ничего ей открывать не нужно. А когда все открылось, так и назад стало не повернуть, потому как не осталось позади хорошего, оно все вперед забежало и ждет не дождется, когда за ним придут… И могли ведь вы в стороне остаться, а не остались… Берегите себя, dana. Вы уж скольким помогли, а сколькие еще помощи ждут? Так-то.

Он оттолкнулся от причала веслом, и шлюпка мягко заскользила по тихой речной глади в туман, скрывающий от моего взгляда шекку по имени «Сонья», корабль, на котором я провел несколько дней и прожил несколько жизней.

В самом ли деле кому-то моя помощь пришлась кстати? Капитан уверен, что да. Хельмери и Проводник, имени которого я так и не спросил, наверняка присоединятся к мнению Наржака. А я почему-то не чувствую ни правильности, ни удовлетворенности.

«И не почувствуешь…» – вздохнула Мантия.

Почему?

«Потому что перевернул страницу… Вот, скажем, резчик, что делает из дерева занятные вещицы: он вкладывает в свой труд душу, каждую снятую стружку пропитывает своим потом и своими мыслями, извлекает из полена один завиток за другим, когда же заканчивает, может лишь вспоминать радость созидания, но испытать ее снова способен, только начав новый труд. Понятно?..»

И мне не обрести покоя? Я обречен вечно начинать сначала? Возвращаться на одно и то же место?

«Конечно нет… С каждым шагом ты удаляешься от истоков, с каждой прожитой минутой – от мига рождения… Но пусть шаги похожи один на другой, зато отличаются друг от друга пяди земли, принимающие касания твоих ступней…»

А если я устану шагать?

«Вот тогда и будешь думать, как быть дальше. Пока же тебе предстоит долгий путь…»

Которого я хотел избежать.

«Вот как?..»

Да, признаюсь: не собирался возвращаться. Что я могу дать тем, кто меня ждет? Очередные сомнения и неприятности? Нет, без моего участия чужие жизни идут куда ровнее.

«Иногда прямиком к скорой гибели…»

Не думаю, что ученикам Рогара сейчас хоть что-то угрожает: Егеря должны были проводить их до поместья и наверняка справились с поручением. А потом и сам Мастер наведается, да еще вместе с Ксо. Нет, совершенно не о чем волноваться. Я им не нужен.

«А у них самих ты спросил, нужен или нет?.. Кроме того, ты выполнил только треть порученного тебе, справившись с демонами в душе юного мага… А как же остальные? Вряд ли их демоны слабее и безобиднее… Хочешь бросить детей?..»

Да уж, дети! Сами скоро детьми обзаведутся. Пора переставать их учить.

«И это говорит тот, кто не прекращает собственного обучения ни на минуту…»

Я все время учусь? Ерунда! Я лентяй, не страдающий прилежанием.

«Поэтому уроки судьбы и становятся такими трудными: чтобы усваивались лучше…» – съехидничала Мантия.

Ну и чему я научился сейчас?

«Тому, что не всегда нужно решать за других, но всегда следует предлагать решения: вдруг придутся ко двору?..»

Хм… Верно. Но это не все.

«Тебе виднее… Так что ты усвоил еще?..»

Что иную мечту можно исполнить и безо всякого чуда, а от иной отказываешься, потому что понимаешь: не столь уж она прекрасна и необходима.

«Вот видишь, сколько всего ты узнал! Но если никому не расскажешь о своих открытиях, они могут пропасть зря. К тому же… Позволь тебя поздравить!..»

С чем?

«С первым сотворенным собственными руками tah’very [49]!..»

И правда. Сотворил… Или натворил? А, какая разница! Важно, что обезопасил мир от кровожадного райга, а взамен получил грозное оружие. Правда, как и всякое оружие, оно может быть применено не только во вред, но и во благо, попался бы разумный хозяин.

«У тебя есть такой на примете?..»

Вообще-то я обещал лук Бэру. Но как ты правильно напомнила, в душе у этого парня еще есть занозы, которые нужно было бы вытащить, прежде чем вручать подарок. Следовательно…

«В путь!..»

Согласен!

Оглядываюсь. Пройденное за время болтовни с Мантией расстояние увело меня за пределы маленького поселения, на рейде которого останавливалась для расставания с одним из пассажиров шекка. Туман скрадывает очертания деревьев и топит в грязно-белой пелене далекие силуэты домов. Никого и ничего. Тихо, как всегда перед рассветом, пока солнце еще не оторвалось от горизонта и не начало бодро карабкаться вверх, в прозрачную синеву. Что ж, самое время для вознесения молитвы. Правда, надеюсь, она недолго будет оставаться таковой, предпочтя превратиться в беседу…

Кругляшек серебряной монеты, отрытый на дне сумки, приятно похолодил ладонь. Кажется, у меня завалялось несколько его товарищей, но их прискорбно мало для продолжительного путешествия. Зато для намеченной забавы довольно и одного «орла».

Щелкаю пальцами, отправляя монету в полет. Серебро тускло сверкнуло, описало дугу и упало в дорожную пыль, звякнув о камешки. Задерживаю дыхание. Прикрываю глаза. Прислушиваюсь. Так и есть: неторопливые шаги и стук посоха. Сзади. За моей спиной.

– Доброй дороги!

– Которой именно? – Спрашивают меня из тени капюшона.

– Какой сами пожелаете. К примеру, той, куда заглянули сейчас.

– Это твоя дорога, – возражает бог. – Тебе и решать, доброй она будет или нет.

– Ничего, что я вас позвал? Не нарушил планы? Не отвлек? Не досадил?

– Я же пришел, значит, все правильно. Да и кому попало я даже на горсть монет не откликнусь… Есть просьбы?

– Как и всегда. Поворожить над дорогой, чтобы стала короче.

– Что так? – насмешливо спрашивает Хозяин Дорог. – Устал шагать?

– Хочу поскорее вернуться и закончить дела.

– Освобождаешь место для новых?

– Можно и так сказать. Поможете?

Бог перекладывает посох из руки в руку:

– Не могу отказать, ведь ты мне здорово удружил.

Искренне удивляюсь:

– Это чем же?

– Вывел сразу две души на перекрестки, с которых начинаются новые пути. А значит, у меня прибавится забот.

– И что же хорошего в заботах?

– Пока по миру протянуты струны дорог, нужен и тот, кто за ними присматривает. А уж когда прокладываются новые… Тут впору петь и плясать! Я вот, когда домой загляну, обязательно отпраздную твой дар.

Еще немного, и меня вгонят в краску. Пунцовую.

– Да не такой уж он и большой.

– Для тебя пусть вовсе невеликий, люди, которым ты его вручил, тоже не сразу поймут, насколько он драгоценен, зато скромному Хозяину Дорог все ясно как на ладони… Потому я и пришел по первому зову, хотя Пресветлая строго-настрого запретила кому-то кроме нее с тобой разговаривать.

– Это еще почему?

– Ревнует, наверное! – хохотнул бог. – Женщина все-таки, да к тому же вечно юная и вспыльчивая. Но на сей раз возразить нечего: все заслужено и оплачено с лихвой. Хотя ты и отнял хлеб у нее, проложив тропинки для заблудившихся душ.

– Отнял хлеб? Не понимаю…

– Знаешь ее имя?

– Откуда? Она не представилась согласно правилам.

Хозяин Дорог удрученно кивнул:

– Да, вместо того, чтобы запросто поговорить, по-дружески, вечно требует называть себя то Пресветлой Владычицей, то Всеблагой Матерью. Ничего не хочу сказать против: если кто-то и имеет право на пышные титулы, так это она. Но строгость не всегда уместна… А когда-то озорницу называли просто Эн-наатари.

Я покопался в памяти, извлекая познания о Старшем Языке.

– «Та, что рисует узоры»?

– Или «Та, что чертит», – поправили меня.

Точно! У гройгов в их излюбленном приветствии есть слово ahenna, как раз и означающее «начертанный».

– Значит, Эна? Красивое имя. Почему же она им не пользуется?

– Спроси сам, когда повстречаешь, – с ехидцей предложил бог. – Ну и куда тебе нужно попасть?

– Есть одно местечко, на запад отсюда. Южнее Вайарды миль эдак на полторы сотни, неподалеку от селения, именующегося Малые Холмы, в предгорьях эльфийских ланов. Как скоро я смогу туда попасть?

– А как скоро хочешь?

– Ну, меня бы устроило…

– Так насколько скоро?

Фигура бога задрожала маревом, тая в утреннем тумане, а вместе с ее исчезновением и дорога начала плавиться свечным воском прямо у меня под ногами.

– А, чего время тянуть? – Махнул я рукой, свободной от ноши. – Прямо сейчас!

– Как пожелаешь…

Земля стала совсем жидкой, мягче воды, но не потащила меня на дно, а напротив, вздыбилась волной, подняла над белой кисеей, под которой не было видно ничего – ни деревьев, ни дороги, ни близлежащих домов, а потом так же стремительно и не утруждая себя заблаговременными предупреждениями, упала вниз. Вместе со мной. Я не удержался на ногах, коленями проехался по острым камешкам, но зато уберег от повреждений притихшую в корзинке кошку. Закинутый за спину лук злобно двинул меня по затылку, но именно этот удар и вернул ощущение реальности.

Я сидел посреди проселочной дороги и восторженно пялился в небо, на котором мерцали звезды, потому что здесь, гораздо западнее от того места, где ко мне пришел Хозяин Дорог, еще не успела закончиться ночь.

И как у него это получается?

«Только не вздумай спрашивать – не ответит…»

Почему?

«А не знает, вот почему! Он же бог, существо необъяснимое и непонятное… В том числе и себе самому…»

Ладно, примем, как данность.

«Давно пора… И нечего рассиживаться! Рассвет близок, а перед ним всегда холодает. Будет лучше, если ты возьмешь ноги в руки и поспешишь добраться до поместья…»

Знать бы еще, в какую сторону двигаться.

«Только вперед, любовь моя, позади мы уже завершили дела…»

Отправление естественных надобностей – удобный повод и наилучшее время, чтобы предаться размышлениям. Особенно если вы сами не испытываете телесных нужд. Поэтому, как только Шани начала ожесточенно скрести дно корзинки, я сошел с дороги и выпустил кошку на волю. Мокрая от росы трава не обрадовала моего зверя, но дела есть дела, и серая мохнатка начала изучать обстановку с целью обнаружения подходящего местечка. Имея неоднократное удовольствие и раньше наблюдать описанное действо, я прикинул, что у меня есть время на передышку. Ноги гудели хоть и не слишком назойливо, но все же ощутимо, значит, можно с чистой совестью отложить свое прибытие на четверть часа, с поместья не убудет. С его обитателей тоже. А уж с меня и подавно…

Робкая надежда достичь места назначения с восходом солнца не оправдалась: развилку, на которой полагалось свернуть налево, я благополучно пропустил, в итоге доплелся до околицы Малых Холмов, где местная ранняя пташка – малолетний пастух, выгонявший на луг дюжину пятнистых коров – немного удивившись, все же пояснил, как отыскать Кер-Эллид. Правда, показать дорогу даже за пару монет мальчишка отказался: мол, стадо без присмотра оставить нельзя и с собой не взять, потому что коровок в то место и силой не загонишь. Возвращение заняло столько же времени, как и путь «туда», посему на дорогу, ведущую в поместье, мои ноги ступили вместе с первыми лучами солнца. Собственно, возражений на сей счет у меня не возникло: через густую рощу веселее было идти при свете дня, а не ночью. К тому же расстеленный впереди путь не выглядел проезжим настолько, чтобы не вызывать беспокойства. И я имею в виду не только тенистую аллею: происшествие на шекке заставляло серьезно задуматься.

На кого все же была расставлена ловушка? На меня? Было бы приятнее верить, что кто-то из особ, осведомленных о призвании моей попутчицы, желал избавиться от лицедея, несущего опасную весточку. Но такое объяснение появления райга все же следовало отклонить, Хельмери не могла исполнять заказы, явно чреватые опасностью для жизни, поскольку не обладала надежной защитой. Значит, основной жертвой был назначен я. Но кто посчитал мою персону достойной огненной смерти?

Райг говорил о женщине. Если принять во внимание, что любые переговоры живой души с бродячим духом обречены на неудачу, но есть возможность «поговорить» с водой, посредством которой дух меняет места обитания, к гадалке ходить не нужно: бесплотного убийцу направила та же дама, что угрожала безопасности Антреи. Вот только почему она это сделала?

Обиделась на меня за то, что встреваю в чужие дела? Более чем вероятно. И не стала откладывать дело в долгий ящик: едва узнав, каким образом собираюсь покинуть город, нанесла удар. Да еще как изящно все исполнила! Ворона спрятала бы косточку среди тюков с товарами или уронила на решетку трюмного люка, райг вошел бы в силу позже, чем позволила пролитая кровь, и опасность была бы обнаружена как раз в той части реки, где на сутки вокруг не наблюдалось мало-мальски крупного поселения, в котором можно найти спасителя. Атака была рассчитана мастерски, ничего не скажешь… И должна была увенчаться полным успехом, поскольку лишь больному воображению мог пригрезиться Проводник, готовый пойти на жертвы ради собственного успокоения. Тонкий расчет, грациозное исполнение, великолепная ирония: сгореть заживо посреди воды. Все это подозрительно напоминает мне другого шутника. Некроманта, едва не уничтожившего Вэлэссу.

Впрочем, почему именно некроманта а не некромантку? Да, из письма, полученного мэнсьером, вытекала принадлежность злоумышленника к мужскому роду, но кто поручится, что я не попался на хитрую уловку? По бумаге невозможно было определить ничего, кроме должной степени умения наемного писца. Диктовать мог кто угодно: мужчина, женщина, ребенок любого пола… Один и тот же враг? Или все-таки два разных?

Смущает удаленность друг от друга мест атаки: с одной стороны, город на западном побережье, с другой – дельта Лавуолы. Слишком далеко, чтобы следить за ходом событий одновременно и каждый день перемещаться туда и обратно… Слишком сложно. Пользоваться Потоком люди неспособны, уговаривать духов моря – занятие не из легких, а многократное открытие Портала такой силы и протяженности не прошло бы мимо моих ощущений: злоумышленница не могла находиться вблизи Вэлэссы, а потом в мгновение ока перенестись в Антрею.

В том, что неизвестная магичка наблюдала за своим детищем, я уверен: судя по свидетельству Рэйдена, его воинственно настроенная родственница должна неистово желать уничтожить город на берегах сереброструйной реки. Или, что куда привлекательнее и выгоднее, подчинить себе. А если результат важен, нельзя ни на мгновение отвлекаться от управления событиями, потому что даже самые надежные и вышколенные исполнители могут совершать ошибки, не свойственные своему нанимателю, то бишь не предусмотренные им. Как говорится, хочешь, чтобы все было сделано правильно, берись за дело сам.

Итак, женщина была связана необходимостью присматривать за Антреей и происходящими в ней чудесами, в то время как некромант занимался жителями Вэлэссы. Все же злоумышленников двое… Хорошо это или плохо? С одной стороны, несомненный плюс – разделение врагов по качествам и способностям. Но есть и огромный минус: сразу два направления, с которых могут атаковать. Кого? Меня, конечно же. И если тот, кто потерпел неудачу с западным городом, пока сидит тихо, то на юге ждать у Радужного моря погоды не стали. Должно быть, я сильно разозлил наследницу рода Ра-Гро по женской линии, если получил удар в спину почти сразу же по выезде из Антреи. Возможно, мне не следовало вмешиваться, но… Не жалею. Ни капельки.

Кстати, в случае с некромантом у меня есть небольшое преимущество: я всего лишь был одним из участников спасения, но не самым заметным и не самым главным. Конечно, горожане слышали, что обязаны жизнью некоему Мастеру, но как он выглядит, знают считанные единицы. Что же касается сражения за жизнь Рэйдена, тут уйти в тень не удалось – вляпался по самые уши. Ладно, придется оставить в памяти зарубку… Сколько у меня есть времени? Допустим, сама женщина не стала ждать гибели шекки, следуя за нами по берегу, а вообще предпочла убраться прочь, подальше от места преступления. Но в Антрее у нее, скорее всего, имеются осведомители, следовательно, как только «Сонья» снова бросит якоря в тамошнем речном порту, тайное станет явным. Дней десять-двенадцать про запас у меня есть, и на том спасибо. К тому же мало шансов, что в этом захолустье мои следы можно будет легко отыскать…

– Ты что здесь выхаживаешь?

А может быть, и крайне легко – вон, кто-то уже нашел.

Окликнувший и тем самым бесцеремонно прервавший мои размышления голос не был насыщен любезностью, но все равно следовало повернуться и взглянуть на его обладателя хотя бы для того, чтобы обезопасить себя от нападения с тыла. И разумеется, чтобы удовлетворить любопытство.

Правая ладонь незнакомца лежит на широкой ленте ремня в той близости от рукояти длинного охотничьего ножа, которая не оставляет ни малейшего сомнения: до оружия парень доберется быстро и ловко. Лоснящаяся на коленях и бедрах замша штанов усыпана следами поцелуев мокрых веток подлеска, расстегнутый ворот рубашки обнажает грудь с темными колечками волос на смуглой от загара коже и позволяет увидеть странноватое шейное украшение: кожаный шнурок, повязанный на манер удавки со скользящим узлом. Впрочем, содержимое моей поклажи вызвало бы не меньшее удивление и еще больше вопросов, так что придержу замечания и удивление при себе.

Рослый, поджарый, слишком молодой, чтобы вызывать серьезные опасения как противник, но недостаточно взрослый, чтобы надеяться на умиротворяющую беседу: лет девятнадцать-двадцать, самый не любимый мной возраст. Помнится, я именно в канун совершеннолетия совершил глупость, за которую в дальнейшем поплатился многими ценными вещами, так что, вспоминая собственную юность, невольно содрогаюсь, видя ее отсветы в других.

Волосу, густые, темные, с кончиками, словно припорошенными серой пылью, коротко острижены на висках и челке, зато упругой волной спадают на спину. Черты еще не начали обретать тяжеловесность, темно-желтые глаза по-детски ярки, но вот выражение лица… О таком говорят: сосредоточенное. Брови сдвинуты вместе как раз настолько, чтобы между ними пролегли две вертикальные морщинки, губы и крылья носа напряжены, словно парень занят решением весьма важной задачи каждый вдох своего существования.

Хм, а ведь так и есть! Он же задал мне вопрос, но ответа пока не получил. Не люблю зря заставлять людей беспокоиться:

– Выхаживаю? Если вы ставите вопрос подобным образом, то для точного следования правилам должны были бы спросить не «что», а «кого», ибо всем известно: «выхаживать» – означает помогать живому существу восстановить здоровье, расшатанное душевным или телесным недугом. Не могу сказать, что моя подопечная в данное время чувствует себя дурно, но в самом общем случае…

Парень нахмурился еще грознее:

– Сильно ученый, так, что ли? За какой харцой [50]ты здесь траву топчешь?

Ах вот, в чем дело! Воистину, речи народа намного образнее и ярче, чем придворные экивоки. А главное, короче и доходчивее: надо было так сразу и спрашивать, а не путать.

– Меня ждут в Кер-Эллиде.

Хотя мой ответ и был ясно расслышан, прошло не менее вдоха, прежде чем незнакомец продолжил беседу, сделав закономерный и ожидаемый ход следующим вопросом:

– Кто ждет?

И как прикажете отвечать? Правду и ничего кроме правды? Ох, если бы таковая политика всегда приносила необходимые плоды… Но врать тоже не стоит:

– По меньшей мере четыре человека.

Прищуренные желтые глаза потребовали уточнений, к которым я, не тратя времени, и приступил:

– Трое молодых людей, прибывших из столицы по приказанию ректора Академии, дабы осмотреть поместье и доложить о его пригодности для приема высоких гостей. А также и сам хозяин Кер-Эллида, саньер [51]Лигмун, несомненно, желает познакомиться со мной.

Парень снова смерил меня взглядом, в котором было что угодно, только не вера полученным сведениям, повернулся и быстрым шагом направился прочь, но, как мне почудилось, в сторону, не совсем совпадающую с той, откуда появился.

Занятные манеры. Хотя, вполне возможно, здесь так принято встречать гостей. Но пока я удивлялся, незнакомец резко остановился и рыкнул, не поворачивая головы:

– Ты идешь?

– Куда?

– К дому. Или соврал насчет саньера и остального?

– Нет, нисколько. Просто… Я должен дождаться, пока моя спутница завершит прогулку.

– Спутница? – Теперь он все же обернулся. – Что еще за спутница?

Но слава богам, Шани, выбравшись из кустов, избавила меня от необходимости пускаться в очередной странноватый рассказ. Парень не проронил ни слова, глядя, как кошка занимает привычное место в корзинке, и очнулся от бесстрастного созерцания, только когда я задал живо интересующий меня и вовремя пришедший в голову вопрос:

– В поместье много собак?

Крылья тонкого носа дрогнули, обозначив презрительные складки:

– Ни одной.

Не знаю, у кого как (не было возможности и желания узнавать), но лично у меня необходимость следовать за поводырем способна вызвать всего два чувства, правда, совершенно противоположных: облегчение и злость. Первое возникает, если нет сил и особой надобности запоминать дорогу: просто не теряешь из виду спину своего проводника, а всю мощь разума можешь направлять на более полезные занятия, чем подсчет поворотов, сломанных веток, покрытых мхом то слева, то справа деревьев и тщетные попытки заучить наизусть расположение звезд в небе над головой и в той стороне, куда стремишься попасть. А вот второе…

Ненавижу, когда меня волокут силком, не давая сосредоточиться на дороге. И боги с ней, как таковой: возможно ведь, никогда сюда не вернусь, но мне хотелось неспешным шагом пройтись по тенистой аллее, подышать воздухом предгорий, собраться с мыслями, чтобы подготовиться к встрече. А что заняло место моих радужных планов? Тупая беготня за незнакомцем, который не способен вызвать доверие даже у во сто крат более наивного чудака, чем я.

И какого фрэлла меня потянуло за этим парнем? Подозрительно хмурый, не понимающий шуток и не принимающий дружеского отношения, да еще вооруженный ножом, с помощью которого легко доставить множество хлопот беспечному путнику. А уж этот сосредоточенный желтый взгляд… Такое остервенение я видел только в исполнении Киана, когда тот занимался поручениями своего хозяина и моего кузена. Допускаю, приказы Ксо стоят и большего, но зачем выставлять рвение напоказ? К тому же парень не мог нарочно искать меня в лесу, потому что никто во всем мире не смог бы предсказать день и час моего прибытия в Кер-Эллид. Стало быть, желтоглазый одержим иными проблемами. И то радует…

Тропинка, тропинка, тропинка, еще одна… Охотно верю: так получается короче. Только это не повод обтирать себя мокрыми листьями рогозника от колен до подбородка! Дорога заняла несколько минут, но их вполне хватило, чтобы я накопил в душе негодование, торопящееся вырваться наружу самой скверной руганью, и нежданному проводнику грозила участь узнать о себе много любопытного, но… Лес закончился, а вместе с ним и наш путь.

Нельзя было сказать, что деревья расступились, – ветки самых молодых и отчаянных из них касались глухих стен, недвусмысленно заявляющих о причине, по которой хозяин поместья решился приютить в своих владениях высокопоставленных гостей. Основание было сложено из камней, но на большее средств не хватило, и сразу поверх базальтовой кладки располагались венцы обтесанных бревен. Ворота оказались закрыты, но не заперты: парень легонько толкнул одну из створок, отворяя подобие калитки, пропустившей нас в пределы обитаемой части поместья.

Головное строение почти ничем не отличалось от своих богатых «родичей»: узкие и низкие окна, массивные балки, водоскатные желоба, устроенные на глухих стенах подальше от отверстий, через которые в дом мог бы проникнуть враг, никаких вычурных выступов, позволяющих зодчим показать все грани таланта, но прискорбно затрудняющих обзор. И как господина окружает свита, так вокруг родового гнезда Эллидов копошились дворовые постройки не менее мрачного, зато столь же надежного вида.

Мой проводник двинулся через двор по хрустящему под ногами ковру каменной крошки, а мне через плечо велел ждать и никуда не уходить. Последнее было добавлено тоном, не допускающим и мысли о том, что у меня вообще возникнет желание удалиться. Что ж, подожду. И наверняка дождусь. Еще бы знать, чего именно…

Странно, наступило утро, солнце светит в полную силу, а в поместье незаметно ни малейшего шевеления. Допустим, псарей, выгуливающих питомцев, и быть не должно, если верить словам парня. А остальные? Никто не гремит ведрами, не стучит топором, не слышно мычания коров, требующих утренней дойки… Постойте-ка. Пастушонок говорил, что сюда его буренки и шагу не сделают. Почему? В лесу водятся дикие звери? Но желтоглазого парня предрассветные прогулки, судя по всему, не пугают. А, ладно! Может быть, в окрестностях есть алтарь какого-нибудь проклятого божка, следы демона или тому подобная дребедень, как правило, не представляющая никакой опасности, но уверенно наделяемая людской молвой самыми грозными и ужасающими воображение качествами. Впрочем, если даже о безобиднейшей вещи пустить злые сплетни, рано или поздно она станет таковой [52], потому есть крохотный повод насторожиться и задуматься. А думать мне всегда было удобнее на ходу.

Я прошелся по двору, попутно отмечая, что в некоторых местах смешанная с глиной крошка застыла подобно настоящему камню, но лишь до первого дождя: вот тогда нужно будет пересекать пространство перед крыльцом как болото, прыгая с кочки на кочку. Участки, поросшие травой, тоже не внушают доверия, но их хотя бы не должно сильно размывать… Ступеньки, конечно же, деревянные: на гранит денег не хватило, а известняк сносится быстрее, чем проморенный насквозь дуб. Канава для отвода стекающей с крыши воды напоминает внебрачного отпрыска замкового рва, но свою службу, скорее всего, несет исправно. Узкая терраса вдоль всего дома обнесена загородкой, зашитой досками в противовес ажурным перилам околостоличных усадеб. Ничего не имею против: не слишком изящно, зато можно устроиться сверху и не опасаться скорого разрушения резного узора под твоей тяжестью. Да, наверное, так и стоит поступить, потому что скамеек на пути не попалось…

Но моя пятая точка никуда не успела примоститься. Впрочем, и к лучшему: если бы я сидя встречал старых знакомых, воплотил бы в жизнь шанс еще больше распалить и так обитающее на их лицах недовольство.

Возможно, мрачный укор был вызван слишком ранним подъемом, но мог бы поклясться: при виде меня во взглядах всех троих учеников Рогара недобрые чувства ощутимо усилились, нисколько не меняя своей окраски. Мэтт, скрестив руки на груди и скучающе позевывая, всем видом показывал, что нисколько не счастлив меня видеть, а совсем наоборот. Хок смотрел чуть исподлобья, время от времени прикусывая верхнюю губу. Только во взгляде Бэра, рассеянно скользнувшему по свертку у меня за плечами, можно было разглядеть отблеск надежды, но и та поспешила спрятаться за тучами обиды. Та-а-а-к, и что у нас стряслось?

Желтоглазый, вернувшись на террасу вместе с троицей, равнодушно спросил:

– Знаете его?

Быстрого ответа не последовало: маг, лучник и фехтовальщик не проронили ни слова, словно боялись, будто движения языка нарушат сосредоточенность взглядов, призванных внушить мне чувство вины. Мой проводник слабо разбирался в состязаниях характеров, зато свято почитал главное пограничное правило: «Неизвестный чужак – плохой чужак», потому снова потянулся к рукояти ножа, однако все же предпринимая еще одну попытку не доводить дело до греха:

– Так знаете? Или…

Коротенькое словечко, отделенное паузой от своих предшественников, нарушило оцепенение Мэтта. Маг скривил губы в подобии улыбки и процедил:

– Еще бы. Конечно знаем.

– И кто он?

Надо же, никогда не подумал бы, что желтоглазый хоть изредка страдает любопытством. Лично я на его месте не стал бы переспрашивать всякие глупости, получив подтверждение касательно неизвестной личности. И уж тем более я бы не лез с расспросами к человеку, в каждой черточке лица которого явственно читалось желание съязвить, потому что…

– Любимый шут нашего учителя.

Получил бы в ответ сведения, задевающие истину лишь кончиком хвоста. Шут, значит? Пусть будет шут. Как мне советовала Мантия? Нужно позволять людям хоть изредка делать то, что они хотят? Позволю, и с превеликим удовольствием: неприятностей парни получат куда больше, чем я. А мне светят сплошные развлечения, особенно когда увижу на лицах самодеятельных насмешников отчаянное осознание неверно сделанного шага.

Мой проводник еще раз осмотрел меня с ног до головы и утвердительно кивнул сам себе:

– То-то он всякую чушь нес… А раз шут, так ему и положено.

Ни прощания, ни извинения, ни предупреждения о необходимости уйти не последовало: парень просто развернулся, легким шагом прошел по террасе и скрылся за одной из боковых дверей. Но если от встреченного в лесу незнакомца я вполне ожидал простонародной грубости, то точно такое же поведение парней, вверенных моему присмотру, несколько удивляло: сначала Мэтт, а за ним и Бэр, не говоря ни слова, вернулись в дом. Хок упустил момент общего отступления, нерешительно переступив с ноги на ногу, и я счел своевременным и полезным поинтересоваться:

– Мне не рады?

Рыжик, не меняя наклона головы, грозно и, как ему казалось, с ехидцей спросил:

– А что?

Я лучезарно улыбнулся:

– Ничего, ровным счетом! Но раз уж мое появление вызвало на ваших лицах кислую мину, поспешу удалиться: и вам будет веселее, и мне спокойнее.

Поворачиваюсь на каблуках, подставляя под взгляд Хока свою спину. Так, теперь нужно успеть сделать шаг прочь, прежде чем парень поймет, что это всего лишь игра…

Успел! Мне вслед несется расстроенное:

– Ты сейчас снова уйдешь?

– Если немедленно не прогонишь со своей физиономии скорбь, уйду. И больше не появлюсь.

Ровно два с половиной вдоха понадобилось рыжику, чтобы согласиться на мои условия:

– Не сердись, ладно? Мы… нам тоже было несладко.

Занятная деталь. На пути в поместье с парнями что-то произошло? Ох, не нужно было поручать их заботам Хигила… Хотя капитан Егерей – человек, исполняющий просьбы и приказы одинаково точно и споро.

– Несладко, говоришь? – Присаживаюсь на ступеньки крыльца, отставляю корзинку в сторону и хлопаю ладонью рядом с собой: – Ну-ка, рассказывай! Я раздобыл вам самый лучший эскорт, о таком даже короли мечтают, а вы чем-то недовольны!

Хок фыркнул, присаживаясь:

– Да уж, эскорт… Вставать до зари, ложиться затемно и проходить в день пешком не менее полусотни миль – мечта, да и только! Сам бы так мечтал, если нравится.

– Зато жир порастрясли и щеки заимели румяные на зависть придворным красоткам! Причина недовольства только в рвении Хигила? Мне думается, Егерь тут ни при чем. Так в ком же дело?

С минуту рыжик скорбно сопел, почти как Шани, когда я подолгу отказываюсь брать ее на руки, потом сухо бросил:

– В тебе.

И почему этот ответ меня не удивляет? Вечно оказываюсь виноват не в одном, так в другом.

– Расплывчато.

Хок оскорбленно повернул голову:

– Да куда точнее-то?

– Видишь ли, любезный мой попутчик…

Нет, мудрствований он не поймет, нужно придумать способ объяснения попроще. Ага!

Я покопался в сумке, нащупывая монеты, извлек один из попавшихся в пальцы кругляшков и сунул под нос рыжику:

– Что перед тобой?

– «Орел».

– А что изображено на повернутой к тебе стороне?

Хок пожал плечами:

– Орел и изображен.

– А на другой?

Простейший вопрос вызвал у парня замешательство, на которое я и рассчитывал. В самом деле, часто ли мы обращаем внимание на вещи, неизменно окружающие нас с раннего детства до глубокой старости? Замечаем ли их малейшие черты? Задумываемся ли над их происхождением и судьбой? Никогда. Иначе я бы получил быстрый и спокойный ответ.

– Вообще-то неважно, что там. Важно другое: мы видим монету с разных сторон, и если плохо помним, как она вообще выглядит, не узнаем, что именно видит каждый из нас, пока… не обменяемся впечатлениями. Теперь понятно?

– Пока я не расскажу, почему мы на тебя злимся, ты не догадаешься, так, что ли? – неуверенно предположил Хок.

– Попал в цель! Конечно не догадаюсь. Даже стараться не буду, чтобы не напридумывать то, чего не было и быть не могло. Итак?

Рыжик глубоко вдохнул, потом столь же глубоко выдохнул.

– Ты… ты такой же, как Рогар.

– Если учесть, что меня многие называют Мастером, да, наверное, такой же.

– Я не об этом! Ты… тоже взял и ушел, не сказав ни слова, будто торопился куда-то.

Именно торопился. Только и сам об этом не знал, пока… не успел в назначенное место вовремя.

– Мне нужно было уйти.

– Ты бросил нас.

– Я оставил вас на попечение надежных людей.

– Не спрашивая нашего согласия!

Это верно. Не то что согласия, даже мнения не спросил. Надо было бы действовать иначе, однако… Время никогда не ждет, пока завершатся вежливые беседы.

– У меня не было такой возможности.

– Было, не было! – Хок зло тряхнул челкой. – Когда люди так уходят, они…

– Они? – переспросил я, когда новорожденная пауза достигла совершеннолетия.

– Не возвращаются!

Вот оно что… Трудный случай. Но не безнадежный.

Я взял рыжика за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза.

– Сейчас я скажу тебе ужасную вещь, возможно, самую ужасную из тех, что ты слышал и еще услышишь… Люди вольны поступать так, как того сами желают. Так, как считают необходимым. Даже если уходят, чтобы никогда не вернуться. Пойми, у каждого из нас есть право жить своей жизнью. Право, из посягательства на которое рождается рабство. Делить жизнь с кем-то другим должно только по искреннему желанию, потому что цепи необходимости крепче железных. И гораздо тяжелее, поскольку опутывают не руки и ноги, а сердце. Ни Рогар, ни я не можем быть подле вас вечно. И в первую очередь потому, что не хотим брать лишнее от ваших судеб. Не хотим красть ваши сокровища. Даже если вы готовы сделать нам дорогой подарок по собственной воле и с искренней радостью, мы точно так же вправе его не принимать.

Вдох молчания и робкое:

– Но ты… ты хотя бы не будешь выкидывать такой подарок сразу?

– Разумеется, нет. И обязательно поблагодарю дарителей. Но брать или не брать, все равно решать только мне. Согласен?

Карие глаза, чуть светлее, чем у Борга, но такие же упрямые, пристыженно моргнули, а над нашими головами кто-то хрипловато удивился:

– Мне внук сказал, что приехал шут, а на деле оказалось, что шутами впору зваться всем остальным.

Я поспешил встать, поворачиваясь к невысокому пожилому мужчине, по утреннему холодку закутанному в домашнюю мантию. Ни единого темного волоска на голове – все седые, по лицу ручейками разбегаются морщины, потерявшая упругость кожа висит складками по обеим сторонам рта и увесистым кошелем под подбородком, только глаза еще хранят воспоминания о молодости: живые, серо-зеленые, но слегка испуганные, словно человек постоянно чего-то опасается. Впрочем, со старыми людьми такое бывает: с приближением смерти начинают бояться каждого шороха и всех теней подряд.

– Полагаю, вы – dou Лигмун?

– Он самый. С кем имею честь разговаривать?

– Мое имя Джерон, я…

– Мастер, – не преминул ввернуть Хок, уже оправившийся от потрясений и разделавшийся с обидами.

Саньер уважительно склонил голову в поклоне:

– Для моего дома честь принимать под своей крышей Мастера.

– Не придавайте слишком много внимания этому титулу, dou! От него больше забот, чем выгоды… И буду весьма признателен, если вы не станете всем и каждому сообщать, кто я такой.

Лигмун кивнул, признавая мое право на определенные капризы, но все же спросил:

– Нирмуну тоже не говорить?

– Нирмун?

– Мой внук. Он встретил вас на дороге и проводил сюда.

Я вспомнил напряженное лицо желтоглазого парня.

– Не надо. Сдается, у него достаточно беспокойств и без моего участия.

Старик вздрогнул, словно мои слова раскрывали самую страшную тайну его рода:

– Ну что вы, какие беспокойства…

– А впрочем, на ваше усмотрение: хотите, рассказывайте, не хотите, храните молчание. Меня не убудет.

– Как пожелаете.

Он снова поклонился и, приволакивая правую ногу, отправился то ли досматривать сон, то ли будить прислугу требованиями умывания и завтрака, а я хлопнул Хока по плечу:

– Ну, показывай, что здесь к чему!

Не люблю, когда кто-то кого-то боится. Страх вообще очень опасный противник, особенно в чужом сердце, он заставляет быть осторожным, а сие качество способно вызвать весьма большие трудности на пути и без того хрупкого действа. Какого? Общения.

Разумеется, можно выяснить почти все интересующие вас сведения и незатейливыми наблюдениями, но сколько времени понадобится, чтобы, к примеру, правильно определить чей-либо распорядок дня? Придется по меньшей мере с неделю красться за искомой персоной по всем закоулкам, где та составит себе труд побывать. И нет никакой уверенности, что в одном из темных углов вы не получите по затылку чем-нибудь тяжелым, в лучшем случае тупым, а в худшем случае…

Беседовать гораздо проще. Кроме того, именно в непринужденной и откровенной беседе можно узнать вещи, недоступные простому внешнему осмотру. А уж сколько времени и сил сберегается! Правда, нужно делать поправку на обыкновенную ложь или ее младшего родственника – вымысел, но при наличии некоторого опыта и должного количества тренировок можно справиться и со сведениями, не имеющими никакого отношения к реальности. Впрочем… Иной раз даже плоды воображения вашего собеседника способны рассказать многое сокровенное о нем самом, завязалась бы беседа.

Не люблю, когда боятся меня, причем боятся без причины. Старого саньера прямо-таки передернуло, когда он узнал, что я еще и «Мастер». А уж скоропостижное бегство с террасы и вовсе не поддается иному объяснению, чем страх. Как должен поступить радушный хозяин, встречая гостя? Уж ни в коем случае не бросать вновьприбывшего одного, а для начала предложить отдохнуть с дороги, освежиться и перекусить. Да мало ли что еще может понадобиться человеку, только-только переступившему порог чужого дома? Мою же особу сразу после обмена скупыми, почти вымученными любезностями оставили на попечение Хоку. Конечно, рыжик отвел меня в отведенную для проживания комнату, но узнать что-либо полезное о поместье и его обитателях не удалось: парня больше волновали собственные переживания, с каждым выдохом становящиеся все светлее и светлее, из чего можно было сделать долгожданный и весьма приятный вывод. Еще одна заноза найдена и извлечена, нужно только подождать, пока ранка затянется. Если мне не изменяет память, на очереди теперь последний из троицы. Что ж, немного погодя займемся Бэром. А пока…

Шани, выпрыгнув из поставленной корзинки на стол, придирчиво обнюхала воздух, потом, дернув хвостом, отправилась изучать прочее убранство комнаты. Я последовал примеру кошки, сначала сделав глубокий вдох. Неплохо: пахнет душистой травой от сенника на кровати, легкой сыростью и… пустотой. Здесь давным-давно никто не жил, хотя, разумеется, к моему приезду все прибрали и проветрили. Но места, в которых подолгу не бывает живой души, всегда можно распознать: они дышат нетерпеливым ожиданием. И проходит очень много лет, прежде чем ожидание сменяется обидой на вынужденное одиночество, а потом и ненавистью к тем, кто ушел и не вернулся.

Точно так же чувствовал себя Хок: его состояние как раз достигло средней ступени, и я вмешался вовремя, пока обида не стала чернеть. Странно, что Рогар не замечал… А может быть, как раз замечал, но надеялся обойтись без влияния извне. Или просто ленился поговорить. Впрочем, могу его понять: некоторые вещи, непонятные в юности, сами собой проясняются с течением времени, однако взрослый человек не всегда находит в себе терпение растолковать юному разуму, что к чему. По очень простой причине, кстати, – юность очень редко верит зрелости, для этого требуется немалая мудрость, совершенно недоступная сознанию, которому от роду не больше двадцати лет. И Рогар, прекрасно понимая опасность происходящего, благоразумно выжидал, пока ученик не окажется способным осознавать очевидные вещи. То есть Мастер ждал взросления. И оно произошло, возможно, благодаря моим скромным усилиям: столкновение со смертями, да еще многочисленными, обычно помогает справиться с детскими заблуждениями. Хотя лучше бы Хок подольше оставался ребенком, чем видел, как по чужой недоброй воле умирают люди…

Ладно, не будем вспоминать грустное прошлое, обратимся к настоящему. Что мне было поручено? Провести разведку местности и выяснить, имеется ли поблизости густой лес, чистая речка и сговорчивые селянки. Лес в наличии, и даже не слишком глухой. Речка? У Малых Холмов точно протекает – именно к ней, на низинные луга пастушонок гнал коров. Наверное, и неподалеку от поместья найдется водоем. Остается самый главный пункт: селянки. Ближайшая деревня в часе-полутора ходьбы, а это вряд ли устроит Ксаррона. И потом, не пристало ректору Академии, почтенному человеку в летах мерить шагами лесные тропинки всякий раз, как захочется потискать какую-нибудь молоденькую хохотушку. Интересно, а прислуга гостям поместья положена? Пока из всех живых душ мне попались на глаза только хозяин с внуком да мои знакомцы-подопечные. Отправиться с расспросами к dou Лигмуну? Так он опять сбежит под благовидным предлогом или без оного. Что-то делать надо. Что-то. Надо. Но что?

Из дверного проема спросили:

– Вы позволите?

Я опять не закрыл за собой дверь… Или Хок не закрыл: разница в исходных посылках несущественна, если результат один и тот же. Но голос мне нравится. В первую очередь тем, что принадлежит женщине. Молодой женщине. И я оборачиваюсь, заранее расплываясь в улыбке:

– Как не позволить? Такой красавице можно позволить и то, о чем она не посмеет просить!

Конечно, несколько беспечно хвалить товар до предъявления, но если мне и довелось ошибиться, то самую малость: незнакомка оказалась очень даже миленькой.

Крепенькая, не страдающая изысканной худобой столичных жительниц и не подчеркивающая плавность линий своего тела нарочно: широкие юбки, свободная рубашка с рукавами, едва прикрывающими локти, широкая лента вышитого пояса на плотной талии. Округлое лицо с небольшим, чуть вздернутым носиком, полные, яркие и без искусственных ухищрений губы, темно-голубые с сероватым оттенком, любопытно расширенные глаза. Черные, наверняка подкрашенные волосы, не заплетены в косу, а просто перевязаны шнурком: кажется, сие означает, что девушка не замужем и пока даже не просватана. Впрочем, могу ошибаться, в каждой местности обычно имеются свои обычаи и традиции, иногда совершенно противоположные устоям других краев.

Мое роскошное приветствие осталось без должного ответа, девушка то ли не поняла, о чем идет речь, то ли, напротив, слишком хорошо поняла и смущенно оставила щедрое предложение без внимания, опустив очи долу.

– Я прибраться пришла… Полы вымести, лежанку застелить, справиться, не нужно ли чего.

– Благодарствую, красавица!

– Ой, да что вы! – Легкий румянец накрыл скулы. – Да какая ж я красавица? Вы вон из столицы приехали, нешто там женщины хуже наших?

– За всех говорить не буду, но тебя мужские взгляды и в столице отметили бы.

Она не спешила верить моим словам, видно, в силу возраста, приближающегося годам к девятнадцати, уже понимала: не все, что слетает с губ, нужно ловить ушами, однако же слегка расправила плечи, неосознанно испытывая гордость: ну как же, ее считает привлекательной человек, прибывший из лучших краев.

– Ой, да ну вас! Лучше скажите, на стол что принести?

– К завтраку? Разве здесь каждый кушает по отдельности?

Девушка, тем временем уверенно приступившая к взбиванию сенника, кивнула:

– Так уж заведено: хозяева с собой никого кушать не зовут.

Ну, не зовут, так не зовут. Хотя именно за принятием пищи можно было бы и поболтать.

Шани, выбравшаяся из-под кровати прямо в облако травяной трухи, громко чихнула. Селянка взвизгнула от неожиданности, но увидев, что напугавшее ее создание – всего лишь кошка, серая, пушистая и очаровательная, всплеснула руками:

– Откуда ж такое чудо?

– Приехала вместе со мной.

Девушка удивленно хлопнула ресницами. Да, странноватое поведение для горожанина, да еще столичного жителя, не спорю. Но у моей собеседницы оказалось наготове правдоподобное объяснение любых чудачеств гостя. Правда, объяснение это появилось на свет с легкой руки Мэтта, было распространено молодым хозяином поместья и меня не слишком радовало:

– А вы… всамделишный шут?

– Конечно нет, красавица! Я шут игрушечный. Видела на ярмарке кукольников, что разыгрывают представления? Так вот, меня тоже, как куклу, шелком перевязывают и за руки-ноги дергают, а я тогда народ веселю. Хочешь поискать следы от шнуров?

А вот это предложение девушка поняла очень точно, зарумянилась и захихикала, пряча рот под ладошкой:

– Будет вам… А то еще смотрите: соглашусь да как найду!

– Уверен, поиски не окажутся трудными! А в случае чего я подсоблю!

Она отвернулась, справилась со смехом, потом заметила почти серьезно:

– Вот вы добрый, сразу видно. А те, что до вас приехали, злые. Прям волки.

Злые? Мэтт, Бэр и Хок? Ну да, они имели право слегка злиться на мою скромную персону, но… В словах селянки меня насторожило совсем иное.

– Волки?

Я переспросил не просто так. Всех волков, с которыми мне довелось быть знакомым, пусть и оборотней, никогда нельзя было назвать злыми. Хмурыми, мрачными, сердитыми, отчаянными, одержимыми, оскорбленными – сколько угодно. Но злость как таковая… Да и там, где я бывал, о волках чаще говорили «опасные», «безжалостные», но не «злые».

Девушка подтвердила:

– Ну да. У нас всем известно, что самый злой зверь – волк.

У «них». Местные легенды? Надо послушать.

– Вот что, красавица… Давай-ка присядем да побеседуем. Расскажешь мне про волков, про хозяев, про себя, если надумаешь. Согласна?

Она оглянулась вокруг.

– А куда присядем-то?

– Да хоть на кровать!

Еще один игривый смешок. Пришлось поклясться:

– Близкое знакомство ненадолго отложим, я все же только с дороги, не осмотрелся, не отдохнул. Вот сил наберусь, тогда и…

Она недоверчиво качнула головой:

– Да уж сил у вас много, не отнекивайтесь! Только с лица немного спали, так что нужно будет покушать, и поплотнее.

С лица спал? Неделя на рыбных супах, к тому же под Вуалью, не прошла даром. Сколько мне еще прятаться от мира? Надеюсь, не слишком долго, иначе простая кормежка уже не поможет легко и просто исправить положение.

Я сел на кровать, селянка расположилась рядом, Шани, как и всякая кошка, не терпящая, чтобы важные события, будь то действия или разговоры, проходили без ее участия, тоже вспрыгнула на сенник и пристроилась на коленях у девушки, чем вызвала у той нежный восторг.

– А можно погладить?

Я изучил выражение кошачьей мордочки и уверенно заявил:

– Даже нужно!

Сильные пальчики тут же утонули в пушистой шерсти, а пока кошка урчит от удовольствия, можно заняться и полезным делом: расспросами.

– Прежде скажи, как тебя зовут, красавица?

– Родители Галитой нарекли, только все меня Лита кличут.

– Хорошо звучит. А мое имя Джерон. Будем знакомы!

Девушка торжественно кивнула и вернулась к ненадолго оставленной теме разговора:

– Так что вы про волков знать хотите?

– Ты сказала, они злые. Почему?

– Был здесь случай. – Она чуть погрустнела. – Я сама не помню, мне мама рассказывала. У хозяина Лигмуна из всех детей одна дочка была. Красивая, добрая, тихая, такую всякий бы в жены взял. Только благородным не до любви, им приданое подавай, вот и жила она непросватанной, пока… Нашелся какой-то парень, не из местных, правда, да не из богатых. Любовь между ними началась, говорят, сильная да ласковая. Отец-то вроде и не прочь был, но и со свадьбой не торопил, хотя надо уж было… А потом беда случилась. Девушку волки убили. Да сгрызли подчистую, только голову нетронутой оставили. Хозяин Лигмун с горя чуть не помешался, всех серых тварей в округе своими руками перебил, а что проку? Дочку-то чужими смертями не вернешь. С тех пор ни одного волка в наших местах не видели, но в леса люди без нужды заходить боятся, говорят, там бродят призраки зверей, что несчастный отец убил, да еще злее они стали, чем при жизни были.

История и в самом деле печальная. Причем возникает вопрос:

– Dou Лигмун сказал, что молодой человек по имени Нирмун – его внук. Но если у Лигмуна была только дочь, значит…

Лита терпеливо пояснила:

– Ее сынок и есть. До свадьбы родила, да и свадьба случиться не успела… Но внук законный, не сомневайтесь! На матушку свою сильно похож, только глаза чужие.

Глаза, видимо, отцовские. Кстати об отце:

– А тот парень? Куда он делся?

– Кто ж знает? Но был тут, когда его любимую хоронили. Мать рассказывала: мрачнее тучи стоял, и хоть черный как смоль раньше был, а виски вмиг снегом покрылись и глаза потухли. Хозяин ему тогда остаться не предложил, не в себе он был, хозяин-то. А парень и настаивать не стал. Посмотрел только на сына и ушел. С тех пор его и не видели. Да и тех, кто помнит все это, мало осталось.

Я бы предпочел не хранить подобные воспоминания, тем более годы спустя они обрастут красочными подробностями, за частоколом которых истинная история будет почти не видна. Но для селян любые яркие события, хоть радостные, хоть грустные, заслуживают чести быть запечатленными в памяти:

– Зато твои дети и дети их детей будут передавать друг другу историю про злых волков.

– И будут! – горячо подтвердила девушка. – Нельзя такое забывать!

В здешней округе не любят волков… Плохая новость для Киана. Впрочем, это уже не моя забота, а Ксаррона – пусть сам защищает своего слугу, благо располагает широчайшими возможностями и способен навести морок любой сложности на всех живых существ в пределах видимости и далеко за ней. Проще говоря, что кузену будет угодно, именно то люди увидят, услышат, попробуют на зуб и ощупают.

– А скажи, красавица, почему тогда в поместье нет ни одной собаки? Призраки призраками, но зверей вокруг должно быть и без них много.

Лита настороженно посмотрела на дверь, прислушалась, не идет ли кто, потом придвинулась ко мне поближе и еле слышно прошептала:

– Это все хозяин, все он, болезный. Вбил себе в голову, что не всех убийц порешил, вот и ждет, когда последние явятся, а чтобы не отпугнуть, и собак не заводит.

– Жить посреди леса без охраны? Не слишком ли опасно?

Девушка горестно вздохнула:

– Да как уговорить-то? Он сам ничего уж не боится, а внук и подавно – может самой глухой ночью отправиться по лесу шнырять… Я видела, когда оставаться в поместье пришлось: ушел после полуночи, едва небо разъяснилось, а вернулся к утру, и пятна на рубашке были все красные да запекшиеся, насилу отстирала. Может, и напал на него кто, не знаю. Только молодой хозяин за себя постоять умеет, вот и ходит в лес один.

У каждого из нас имеются свои странности, это верно. Нравятся Нирмуну ночные прогулки, опасные для жизни, пусть гуляет. А вот оговорка Литы о том, что ей пришлось оставаться в поместье, заслуживает большего интереса.

– Скажи, в котором часу здесь просыпаются? А то я приехал вроде и не слишком рано, но не видел ни одного слуги за работой.

– А и не увидели бы, – простодушно сообщила девушка. – Мы в доме не ночуем, в деревню уходим.

– Все из-за той давней истории?

– Из-за нее. Дурное здесь место, даже глаза сомкнуть боязно. Да хозяин и рад, что мы под ногами у него лишний раз не путаемся.

Надеюсь, призраки обитателям поместья по ночам не являются? Духа убитой можно не ожидать: отец наверняка вознес над останками дочери все полагающиеся молитвы. А вот духи волков… вполне могли задержаться.

– Те волки, которых убил dou Лигмун… Что сделали с их телами?

Лита сдвинула брови, припоминая:

– Матушка говорит, на стене они висели, пока мясо не сгнило. А потом вроде выбросили куда-то.

Правильнее было бы сжечь сразу после убийства, но теперь уже поздно сожалеть. Ладно, как вести себя с райгами, я уже знаю, правда, с животными разговаривать труднее, чем с людьми: нужно быть искренним в каждом слове, в каждой нотке голоса, в каждом оттенке чувства, но если понадобится, справлюсь. Хотя лично мне лес не показался зловещим ни в свете округлившейся луны, ни в лучах поднимающегося над горизонтом солнца.

– Так что кушать будете?

Ах да, кушать… Надо делать заказ, иначе накормят на здешний лад, а после «крестьянского» завтрака, предполагающего многочасовой тяжелый труд, я не смогу встать из-за стола.

– Сыр, хлеб, масло коровье, если имеется, мед, красное вино, желательно потемнее.

– С утра пораньше за питие? – поинтересовался из коридора Бэр.

Всегда мечтал сам научиться так владеть голосом: сказано вроде бы бесстрастно, предельно равнодушно, почти скучно, при этом не оставляет ни малейшего сомнения в намерении чувствительно уколоть самолюбие собеседника.

Но обижаться не буду, обиду оставлю тем, у кого губы тонкие, пусть дуются, глядишь, поможет улучшить внешний вид.

– А зачем зря время терять?

– Да ты и не теряешь…

Лучник многозначительно ухмыльнулся, переведя взгляд на Литу. Та почему-то зарделась, но скорее недовольно, чем смущенно, осторожно ссадила кошку на сенник и, проходя мимо Бэра, тщательно притворилась, что не замечает статного черноволосого парня, зато в дверях обернулась:

– Я сама все сготовлю и принесу, вы уж обождите немного, сделайте милость!

Когда шаги девушки стихли у подножия лестницы на первом этаже, лучник сбросил ехидную маску, под которой обнаружилось внимание вперемешку с настороженностью:

– Хок сказал, ты хотел меня видеть?

– А также слышать, говорить и вообще убедиться, что время от мига расставания до мига встречи ты провел без потрясений.

Он лениво пожал плечами:

– Какие еще потрясения?

– Ну как же! Твоего младшего товарища я еле уговорил забыть о злости.

– То-то рыжий весь светится… И как уговаривал?

– Словами, исключительно словами. А на твою долю, увы, этого богатства уже не осталось.

Печальная улыбка проявила себя только во взгляде синих глаз. У парня появилась прекрасная выдержка, надо же… Значит, с ним будет труднее всего.

– Ничего, переживу.

– Конечно переживешь! – Я потянулся за свертком. – Кстати, не думай, что моя память дырявая, как решето: что обещал, то сделал.

– Неужели?

Ни тени воодушевления или хотя бы любопытства. Странно. Раньше Бэр казался мне более открытым и не сдерживающим чувства. Вспомнить хотя бы нашу потасовку после встречи с шаддой. Сейчас же передо мной стоит удивительно спокойный и рассудительный человек, даже чересчур взрослый для своих лет. Эх, надо было поговорить с Рогаром поподробнее о каждом из парней, а не гадать по облакам, что, с кем из них и когда могло произойти.

– Владей!

Протягиваю подарок. Бэр медлит, но все же принимает сверток.

– Не хочешь взглянуть, что там?

Наверняка хочет, но что-то его смущает. Может быть, чувство, что не заслужил? Наконец слышу короткий вопрос:

– «Радуга»?

– Нет. Но вещь не хуже.

Длинные сильные пальцы тянут за шнурок, чехол с шуршанием падает на пол, а в глазах лучника появляется удивление, с которым он не способен совладать.

– Что это?

– Лук. Как ты и хотел. Очень хороший лук.

– Вижу, что хороший.

Ладони жадно обнимают золотисто-серые костяные изгибы.

– Такого больше ни у кого нет.

Легкое недоверие в голосе:

– Ни у кого?

– Я лично его зачаровывал. Стрела, пущенная из этого лука, всегда попадет точно в цель. Только не забывай говорить, куда именно ты хочешь попасть.

– Говорить? Кому?

– Луку, конечно. Он услышит и исполнит.

Бэр посмотрел на меня, как на законченного идиота.

– Услышит?

– Предлагаю попробовать, раз уж не веришь мне на слово. Стрелы в твоем хозяйстве найдутся?

Стрелы нашлись. Самым трудным оказалось выбрать мишень: все деревянные предметы во дворе находились на расстоянии, вполне преодолеваемом любой стрелой, пущенной из любого, пусть и плохонького лука, следовательно, не годились для проверочного выстрела. Поэтому, не без труда подготовив оружие к стрельбе, Бэр выжидающе замер, взглядом уныло спрашивая: «И куда прикажешь стрелять?» Действительно, куда? Цель должна быть небольшой и труднодостижимой, иначе весь эффект насмарку: в том, что райг не подведет и поразит выбранную мишень, я не сомневался. Еще бы ее отыскать…

По светлой синеве утреннего неба ползут облака, маленькие и косматые, как нестриженые овцы. Ползут, подгоняемые ветром, крылья которого задевают верхушки деревьев, перешептываются с листьями, перескрипываются с… Флюгером на башенке, венчающей главное строение в поместье: то ли птица, то ли зверь, выпиленный из доски и некогда ярко раскрашенный, а теперь выцветший и вылинявший, в действительности длиной около локтя, но с земли кажется ладошкой, не больше.

– Попадешь?

– Куда?

Я указал на поворачивающийся из стороны в сторону флюгер. Бэр прищурился, оценивая предложенную мишень.

– Только если ты прав и лук сам сообразит, что делать.

– А без чужой помощи?

Лучник помолчал, но все же честно признался:

– Попаду, если он перестанет крутиться. А так не обещаю.

– Но попробовать-то можно?

– Как хочешь.

Он перебрал содержимое колчана, выбрал одну из стрел, положил в выточенный желоб «русла», посмотрел вверх с заметным сомнением, но поднял лук и потянул за тетиву. Рога хищно выгнулись, застыв в ожидании приказа. Синие глаза взглянули на меня с сожалением о потраченном зря времени, снова перенесли внимание на цель, губы неуверенно, но послушно произнесли:

– Флюгер.

Пальцы разжались, и… Стрела не поспешила сразу же отправиться в полет, а явственно задержалась, словно поджидала наилучшего стечения обстоятельств. Заминка составила менее четверти вдоха, но была замечена и Бэром, и мной. А когда тетива с глухим стоном освободилась от лишнего натяжения, мы оба, задрав головы, с минуту пялились на деревянного зверя, обзаведшегося чем-то вроде хвоста: наконечник пробил одну из половин флюгера, а древко стрелы остановилось, увязнув ровно до середины.

– Что это было?

А он молодец, не испугался.

– То, о чем я говорил.

– Значит, зачарованный?

– Именно.

Лучник уважительно провел ладонью по костяному плечу:

– Он сам выбрал момент выстрела… Как?

Синий взгляд требовал немедленного разъяснения всех подробностей явленного чуда, но я только улыбнулся:

– Это его секрет, не мой.

Конечно мне не поверили. Но и расспрашивать дальше не стали, потому что на двор заглянула Лита с увесистым подносом в руках:

– Вот вы где, а я наверху ищу… Будете кушать-то? Или решили сразу за дела приняться?

– Конечно буду! И если не нарушу ничьих правил, то прямо здесь: погода славная, общество приятное.

– А вас тоже покормить? – с меньшей любезностью обратилась девушка к Бэру.

– Позже, – ответил лучник, для которого сейчас не существовало ничего, кроме теплой костяной рукояти в ладонях.

– Проголодается – попросит, – успокоил я Литу. – Пусть с новой игрушкой сначала вдоволь наиграется.

Служанке не положено есть с господами, и девушка, принеся завтрак для меня, снова поспешила на кухню в сопровождении Шани, которой были торжественно обещаны обрезки свежей курятины, а я налил полкружки вина из плохо вытертого от пыли кувшина, намазал ломоть свежевыпеченного хлеба маслом, капнул сверху меда, и пока съедобное сооружение пропитывалось жирным и сладким соусом, начал жевать сыр, прикидывая, какими словами извиняться перед хозяевами за порчу надкрышного имущества.

Впрочем, если хозяин поместья настолько одержим войной с волками, что не заводит сторожевых собак, а ворота днем держит и вовсе открытыми настежь, лишняя деталь флюгера вряд ли будет замечена. Следовательно, не стоит раньше времени брать на себя вину. Может быть, бурю негодования вообще пронесет мимо, а стрела сама вывалится. Главное, Бэр доволен подарком, хотя вопросов возникло больше, чем ответов, которые можно дать.

Как дух управляется с луком? Не знаю и знать не хочу. Можно предположить, что он, заполнив собой полости мертвого Кружева, способен воздействовать на свободные Пряди пространства [53], но… Честно говоря, приятнее и увлекательнее просто наблюдать, как на твоих глазах происходит чудо, чем копаться в его механике. К тому же, если вспомнить уверения Магрит, чудес не бывает, бывают только чудотворцы. Значит, райг и я – они самые, потому что натворили от души и много. И хорошо-то как натворили!

Плоть свежевыпеченного хлеба легко сминается пальцами, но отпущенная на свободу, легко и упруго восстанавливает прежние пышные формы. Я так не умею. Вернее, умею, но удовольствия никому не доставляю: оставшись без присмотра, снова погрязаю в старых ошибках… Правда, при этом почему-то чувствую себя почти счастливым. И мое теперешнее счастье сложилось из ничтожных мелочей: вкусная еда, теплое место, спокойное сердце. Сделано почти все, что требовалось: кошка удовлетворена, поместье осмотрено, обещание касательно лука выполнено, посылка для кузена в целости и сохранности ждет часа вручения у меня на груди, а с занозами Бэра отправлюсь знакомиться попозже, когда отдохну и наберусь сил. Попросить, что ли, Литу принести еще хлеба? Кажется, смогу съесть целую буханку, особенно запивая вином… Да, пожалуй, надо наведаться на кухню, заодно посмотреть, не перекормили ли там мою питомицу.

Но пока я лениво планировал свои дальнейшие действия, мир вокруг меня успешно принимал собственные решения: через открытые ворота во двор въехал всадник.

Судя по отсутствию клочьев пены на лошадиной морде, особой спешки в прибытии не было. Да и взрослый мужчина, с уверенной небрежностью расположившийся в седле, не выглядел утомленным долгой дорогой. Впрочем, дольше необходимо оставаться в седле он тоже не собирался: спрыгнул, ласково похлопал ездовую животинку по сильной шее и, хрустя каменной крошкой, направился к крыльцу, на ступеньках которого, собственно, и сидел ваш покорный слуга, дожевывая завтрак.

– Мир этому дому, – начал незнакомец с традиционного приветствия.

– И вам войны поменьше, – отозвался я, уважительно отметив взглядом длину притороченного к седлу меча и увесистость кинжалов в набедренных ножнах пришельца.

Мужчина нахмурился, но тут же довольно добродушно усмехнулся, от чего его лицо стало казаться совсем круглым и удивительно безобидным:

– Острый глаз – хорошо, острый язык – еще лучше…

Эту поговорку воинов я уже и не соображу когда и где услышал впервые, однако запомнил твердо, можно сказать, заучил наизусть, и не видел причины не похвастаться усвоенными знаниями. К тому же, если предлагают переброситься словесными ударами, грех отмалчиваться:

– А острый клинок – всему голова!

Незнакомец прищурился, оглядывая меня с ног до головы и больше всего внимания уделяя моему лицу. Я, чтобы не остаться в долгу, ответил взаимностью, рассматривая тщательно отчищенную от пыли дорожную одежду (чистить замшу – сущее наказание, сам не раз был вынужден этим заниматься, потому старания пришлеца привести наряд в порядок можно было счесть и данью уважения к посещаемому дому), коротко стриженые волосы, цвет которых походил на подгнившую солому, плоский нос, свойственный уроженцам Севера, и глубокую бороздку старого шрама справа от ямочки подбородка. Меня результат осмотра вполне удовлетворил, мужчину, видимо, тоже, потому что он кашлянул и осведомился:

– Где я могу найти Мастера по имени Джерон?

Рано было успокаиваться, ох рано… Прикинем, кто может знать, что я нахожусь в Кер-Эллиде? Только обитающие в пределах поместья и направившие меня сюда, то бишь Рогар и Ксаррон. Кроме того, первый уже без спроса назначил меня Мастером, а второй, скорее всего, получив донесения от соглядатаев, знает, что я признал за собой это звание. Нехотя, конечно, но признал. Стало быть, незнакомец может быть послан только одним из тех, кому я имею основание немного доверять. Что ж, попробуем довериться и их посланнику.

Встаю, отряхивая штаны:

– А чего меня искать? Я туточки.

Без лишнего напоминания догадавшаяся, что нужно сделать, Мантия подняла в центре моей правой ладони серебряный бугорок, принявший очертания Знака, удостоверяющего запрошенное звание. Правда, на нем не написано, как меня зовут, поэтому следует уточнить:

– Касательно имени…

– Не нужно беспокоиться: мне сказали, что только у одного человека на свете могут быть такие одновременно бесстыжие и наивные зеленые глаза. И теперь я вижу, так оно и есть.

Я куснул губу:

– Кто именно сказал?

– Тот, кто отдавал поручение. Милорд Ректор.

Ну, Ксо, доиграешься! Отомщу самым страшным образом. К примеру, раструблю на весь свет о наших семейных отношениях, и пусть тебе будет стыдно!

– Дядюшка верен себе.

Незнакомец мигом уяснил главное:

– Дядюшка? Ректор Академии – ваш родственник?

– Ну да. И поверьте, за свою не слишком долгую жизнь я имел несчастье не раз жалеть о таком родстве.

Он хмыкнул, но предусмотрительно оставил мое замечание без собственных комментариев, вместо того вынимая из внутреннего кармана куртки футляр.

– Велено передать вам.

Письмо? Ознакомимся, не будем тянуть время.

О, бумага, прошитая шелковыми нитями? Какая роскошь. Впрочем, содержание послания заслуживало и больших излишеств, поскольку рамка из нарисованных от руки переплетений золотых дубовых ветвей окружала весьма ценные строки.

«Сей виграммой удостоверяется, что Мастер, носящий имя Джерон, вправе исполнять королевские законы в пределах поместья Кер-Эллид по своему усмотрению и отвечает за совершенные деяния только перед ректором Академии, коий по прибытии в означенное поместье принимает решение о наказании либо поощрении упомянутого Мастера лично, на что получено высочайшее дозволение Его Величества Октиана. Писано десятого дня месяца Первых Гроз, в год 460 от восшествия на престол Западного Шема первого государя из рода Тирусов».

Кузен вверяет мне безраздельную власть в отдельно взятом поместье? С какого перепуга? Решил наградить за верную службу? Скорее покарать. Ответственностью. И в чем же я провинился сейчас?

Из-под большого пальца моей правой руки выскользнуло темное пятнышко, добежало до первой изысканно начерченной цепочки знаков, втянулось внутрь. Едва мне успелось удивленно моргнуть, все строчки задрожали, крайние завитки сорвались с мест, закружились, меняя цвет с густо-синего на изумрудный, и выстроились по центру виграммы в искрящееся пожелание-приказ: «Береги себя». Постояли чуть больше вдоха и рассыпались по бумаге дорожной пылью, которую я поспешил сдуть. Затейник фрэллов… Впрочем, Ксо предполагал обнаружить чужой интерес к содержанию послания и угадал: печать на футляре была сломана.

Я свернул виграмму трубочкой, положил обратно и беззлобно спросил:

– Любопытничали?

Мужчина помедлил с ответом, видимо, затрудняясь с подбором подходящих для ответа слов. Что ж, поможем:

– Вам известно содержание этой бумаги?

– Да.

– Печать вскрыли вы?

Новая пауза, значительно напряженнее предыдущей. Могу понять: покушение на тайну послания самого ректора – вполне достаточный для сурового наказания проступок. Но посыльный все же нашел смелость признаться, что читал виграмму, значит, заминка вызвана не тревогой за собственную судьбу, а…

– Его высочество.

Любопытный поворот.

– Принц? Который? – уточняю, вспомнив об успехах властителя Западного Шема на семейном ложе.

– Его высочество Рикаард.

Час от часу не легче. Надменная малявка вдобавок ко всем своим неоспоримым и утомительным достоинствам обожает залезать в чужие дела? Но как к нему попала виграмма?

Наверное, удивление излишне ясно прочитывалось на моем лице, потому что незнакомец по-солдатски выпрямил спину и доложил в лучших традициях королевской гвардии:

– Его высочество приглашен милордом Ректором провести лето в поместье Кер-Эллид и совсем скоро прибудет в назначенное место. Я позволил себе опередить карету, вручить послание милорда Ректора и заранее сообщить о приезде принца, дабы…

– Подготовить неподготовленных.

Брови мужчины недоуменно приподнялись.

– Не обращайте внимания, это я себе. А сам милорд Ректор? Собирается быть?

– В ближайшие дни: его задержали в пути… некоторые дела.

Судя по тону, которым произнесено определение «некоторые», дела исключительно женского пола, приятной наружности и немаленькой окружности.

Несмотря на то, что моя старшая сестра была и остается мечтой всего существования Ксаррона, он, по собственному признанию, не намерен ограничивать себя на пути достижения желаемого. К тому же образ ректора Академии требует поддержания, а не воздержания, следовательно… Помню, я оскорбился, когда сия логика была изложена мне. Оскорбился за сестру, разумеется, а не за свои нежные уши, удостоившиеся изысканной похабщины в исполнении кузена. Но Ксо заявил, что верность драконов – предмет, не подлежащий ни обсуждению, ни подтверждению, ни чему иному. А потом туманно добавил: «Полюбишь – поймешь». И тон, которым были произнесены два последних слова, заставил меня содрогнуться от внезапно возникшего и столь же стремительного растаявшего ледяного комка в груди.

– А вы сами, собственно…

Он коротко кивнул:

– Капитан Эрне. Старший офицер свиты его высочества.

Старший, говоришь? Так какого фрэлла ты бросил подопечного? Доставить послание мог бы и кто-то менее облеченный обязанностями. Напрашивается два варианта объяснения, как говорится, «либо, либо». Или капитан решил лично вручить виграмму, потому что не доверяет сие действие никому из своих подчиненных, что, разумеется, свидетельствует не в пользу последних. А возможно, воспользовался первым же предлогом, который подвернулся под руку, чтобы избавиться от общества принца. И почему-то именно последний вариант кажется мне наиболее близким к истине, если я правильно помню характер и манеру общения его высочества.

– И насколько многочисленна свита?

Капитан снова помедлил с ответом. То ли тугодум, то ли чувствует себя неловко.

– Поймите, мне нужно знать определенные подробности. Хотя бы для того, чтобы отдать распоряжение прибраться в комнатах и приготовить все необходимое.

– Да, разумеется…

Он решился-таки ознакомить меня с жутчайшей тайной количества лиц, сопровождающих принца, но не успел. Потому что упомянутый принц вместе со свитой прибыл в поместье.

Карета выглядела, прямо скажем, небогато, впрочем, оно и понятно: привлекать внимание к высокопоставленной персоне – значит, по собственной воле напрашиваться на неприятности. Насколько помню, жизнь и свобода принца и раньше подвергались покушениям, так что никакие меры предосторожности не были бы излишними. Если бы они вообще наличествовали, а меня глаза упрямо убеждали в обратном.

Возница, еще один человек на запятках кареты, и… все. Там, где должно было топтать землю по меньшей мере с пяток гвардейцев, безлюдная пустота. Даже лошадей только две, и обе запряжены: при необходимости поспешного бегства придется тратить время на возню с пряжками и ремешками, либо резать, приводя упряжь в полнейшую негодность. Или возможность столкновения с противником не предусматривалась? В любом случае, охраны могло быть и поболее. Правда, если принц путешествовал вместе с ректором Академии, лучшей защиты нельзя было и желать…

Пока я удивлялся беспечности коронованных особ, возница покинул свое место, подошел к дверце кареты и распахнул ее, сгибаясь в поклоне, удивительно похожем на насмешливый. Непонятно только, к кому относилась явленная насмешка: к зрителям или к особе, медленно выбравшейся на свежий воздух.

Прошедший год если и изменил Рикаарда, то не в лучшую сторону. Худобу можно списать на то, что мальчик начал тянуться вверх, как и положено, в общем-то, четырнадцатилетним подросткам, но осунувшееся лицо с кажущимся из-за этого чересчур крупным носом упрямо твердило: не все так очевидно. А по-старчески капризные складки у рта совсем не радуют…

Золотисто-ореховые глаза сощурились от яркого солнца, и только сие обстоятельство помешало его высочеству сразу хорошенько меня рассмотреть. Эрне что-то недовольно буркнул в сторону, но поспешно подошел к принцу и поклонился.

– Вы так быстро нас покинули, капитан… – наверняка подражая отцу-королю, скучающим тоном протянул Рикаард. – Несомненно, дела были неотложные?

– Ваше высочество, я всего лишь взял на себя труд передать вверенное мне послание.

– Труд завершен успешно?

– Да, ваше высочество. Позвольте представить вам…

Принц последовал взглядом в направлении, указанном рукой капитана. Распахнул глаза. Снова сузил. И крылья тонкого носа начали опасно раздуваться.

Узнал? Ну и ладушки, не надо будет тратить силы на притворство.

– В представлении нет нужды, капитан, мы с его высочеством уже знакомы. Счастлив приветствовать высокого гостя поместья Кер-Эллид, и позвольте заверить вас в моей полнейшей готовности…

– Из твоих рук я не приму НИЧЕГО.

Если бы я не видел, как двигаются губы принца, подумал бы, что слышу змеиное шипение, бесстрастное, обжигающе-холодное и смертельно ядовитое. Эрне недоуменно нахмурился, а Рикаард тем временем прошествовал к крыльцу.

– У этого дома имеется хозяин? – презрительно осведомился его высочество, глядя мимо меня.

А ведь мальчишка читал виграмму и должен знать, что я располагаю ничуть не меньшими правами, чем dou Лигмун. Дает понять, что ни в грош не ставит заверенную королевской печатью бумагу? Не слишком ли самонадеянно? Рассчитывает на поддержку сопровождающих? Капитан, судя по медлительности и отсутствию желания следовать за принцем, уважает распоряжения высокопоставленных особ. А двое остальных… Хм, они, пожалуй, не принимают в расчет вообще никого.

Примерно одинакового роста, похожие друг на друга, как братья, но один явно старше и черты лица погрубее, хотя и младшего красавцем назвать трудно, поскольку словно приклеенная к тонким губам улыбка вызывает немедленное неприятие, тусклые же серые глаза и первого, и второго равно не отражают никаких чувств и мыслей, прямо не части живого существа, а схваченные первым морозцем грязные лужицы, разделенные острыми холмами носов. Тонкие струйки сальных черных волос, стекающие на лоб, мало опрятности в одежде… Но двигаются оба весьма ловко и ухватисто. Телохранители? Скорее всего. Оружия на виду нет, впрочем, под свободными куртками из свиной кожи может находиться много интересных и опасных вещиц.

– Разумеется, ваше высочество.

Он даже не повернул головы в мою сторону, продолжая смотреть прямо перед собой.

– Вам больше ничего не нужно? А то я еще сготовлю!

Лита выглянула из двери, увидела новые лица и испуганно замерла на месте.

– Прибыли гости, красавица, – нашел я выход из создавшегося тупика. – Проводи их к dou Лигмуну, будь добра.

Она сглотнула, опустила глаза и пригласила:

– Заходите, я сейчас хозяина позову.

Поднимаясь по ступенькам и проходя на террасу, принц ухитрился сохранить на лице каменно-презрительное выражение, двое же телохранителей, прежде чем войти в дом, весьма пристально осмотрели меня, причем младший, не разжимая губ, ухмыльнулся, а старший осклабился, обнажив желтоватые и не слишком часто посаженные в челюсти зубы.

Когда троица благополучно исчезла из поля зрения, капитан, так и оставшийся во дворе рядом с каретой, сплюнул им вслед и занялся лошадьми, показывая, что не расположен к разговору. Я понял намек, собрал опустошенную посуду и отнес на кухню, по пути едва не столкнувшись с Мэттом, который целеустремленно и энергично просквозил мимо, даже не удостоив меня приветственным словом. Нарастающая с каждой минутой недружелюбность молодого мага вызвала к жизни закономерное: «Почему?», настоятельно требующее ответа, за коим я и отправился в комнату парней.

Зрелище, открывшееся моему взгляду, удивляло еще больше, нежели все предшествующие события: Мэтт торопливо укладывал вещи в походную сумку, Бэр спокойно сидел на подоконнике, положив костяной лук на колени и отрешенно наблюдая за суетой старшего товарища, Хок стоял посередине комнаты, глядя то на одного, то на другого, явно не решаясь спросить, в чем причина неожиданной спешки. А вот я решился:

– Куда собираемся, да еще так скоро?

Маг выпрямился, пятерней убрал белобрысую челку со лба:

– Видел, кто приехал?

– А как же! Можно сказать, первым встречал.

Глаза Мэтта укоризненно блеснули: «Зачем тогда спрашиваешь?», и он снова склонился над сумкой.

– Так куда торопимся?

Маг повернулся ко мне, негодующе морща переносицу:

– Издеваешься, да?

– Ничуть. Просто интересуюсь.

– Лично я не хочу оставаться под одной крышей с его высочеством, да и Бэр тоже. Правда, Бэр?

Если расчет был на поддержку, то белобрысый ошибся в предположениях: лучник и ухом не повел, успешно избегая участия в беседе. Зато я убегать не собирался:

– В чем трудность?

– А то сам не знаешь! Стоит принцу вспомнить, при каких обстоятельствах мы все встречались, и…

– При каких? – с любопытством встрял Хок.

Маг отмахнулся:

– Неважно! В любом случае, его высочество вряд ли хранит о нас добрые воспоминания, поэтому…

– Что было-то? – воспользовавшись следующей паузой, продолжил расспросы рыжик.

– Было! – фыркнул Мэтт. – Вон, у Мастера нашего спрашивай! Захочет, расскажет, не захочет, будешь знать, как нос во все дырки совать!

– Я не сую! – обиделся Хок. – Но если это что-то серьезное и может быть опасным, мне лучше все узнать пораньше.

– Много будешь знать, быстрее уйдешь за Порог, – предостерег я его и попробовал успокоить мага: – Принц – моя забота, а не ваша.

Тот недоверчиво качнул головой:

– А его псов ты видел? Из нас троих только рыжий недомерок обожает возиться с лезвиями всех мастей, а мне, к примеру, против воина в честном бою не выстоять, да и Бэру тоже.

– Это кто недомерок?

Хок грозно упер кулаки в бока, лучник же, казалось, стал еще безразличнее к происходящему.

М-да, хороша компания: один в панике, второй в дремоте, третий пышет гневом, да так, что скоро взорвется. Надо утихомиривать, и немедленно:

– Разберем все по порядку. Во-первых, никто не собирается с вами драться. Во-вторых, следить за «честностью» боя лично я не намерен, так что действуй как пожелаешь. В-третьих, Хоккур вовсе не недомерок, а вполне обыкновенного роста молодой человек. Еще вопросы будут?

– Как у тебя все просто! – возмущенно взмахнул руками маг. – Только в жизни получается наоборот, никогда не замечал?

– Замечал. Хорошо, расскажи, что именно тебя тревожит.

– Что? – Он поднял обреченный взгляд к потолку. – В поместье вместе с нами будет жить человек, которому мы все, за исключением Хока, здорово насолили. Неужели ты не допускаешь, что принц захочет отомстить? И тогда нам придется…

Я протянул Мэтту футляр:

– Прочитай, пожалуйста. А потом поговорим. Если понадобится, конечно.

Белобрысый выполнил мою просьбу, позволяя и рыжику заглядывать в виграмму через плечо. Бэр задумчиво смотрел на увлеченных чтением парней, но не делал попытки к ним присоединиться. Не прошло и минуты, как темные глаза мага и карие – Хока вместо бумаги уставились на меня.

– Это правда? – переспросил Мэтт.

– Как видишь.

– Ну, значит, все в порядке! – сделал радостный вывод рыжик.

– Да, но…

– Обещаю: никому из вас ни принц, ни его сопровождающие вреда не причинят. А чуть позже приедет ректор, и у нас не будет больше никаких забот. Вообще.

Маг покусал губы, но, прежде чем сдаться окончательно, предпринял последнюю попытку добиться вразумительного ответа от товарища:

– А ты что скажешь, Бэр?

Лучник повел правым плечом:

– Что и раньше. Ему виднее. Как прикажет, так и будет.

Мне действительно виднее. Но почему в голосе брюнета послышалось эхо старой, потерявшей яркость и остроту, но тем не менее все еще живой боли? Та самая заноза? Как бы ее поскорее нащупать?

После непродолжительного разговора с dou Лигмуном принц удалился в отведенные и спешно подготовленные для его высочества покои. Я последовал примеру Рикаарда, но, разумеется, направился в свою комнату, по несчастливому стечению обстоятельств расположенную на том же самом этаже и выходящую в тот же самый коридор, только в противоположном его конце. Вверенная моему присмотру троица сочла преступлением проводить дневное время в душном и сыром доме, потому Мэтт, Бэр и Хок, каждый в своем собственном настроении, но дружно и не теряя ни минуты даром, совершили набег на кухню, взяли в плен некоторое количество съестного и успешно отбыли за границы усадьбы, по всей видимости, к берегам той самой речки, на существование которой рассчитывал Ксаррон.

Я расправил на столе подписанную ректором Академии и скрепленную печатью короля виграмму. Провел ладонью по месту, которое подмигнуло изумрудом сообщения, предназначенного лично мне. Беречь себя нужно, значит? С чего это кузен так печется о моем благополучии? Дважды подставил спокойствие моей жизни под угрозу, а теперь строит из себя заботливого родственника… Тьфу. Фрэлл с «коконом», могу в любой миг забыть о его назначении и своем обещании. Но как быть с принцем? Зачем Ксо вообще потащил его в поместье? Мальчику вреден столичный воздух?

Хотя, весьма возможно, что вреден. Во всех смыслах. Судя по внешнему виду и реакции на мою персону, его высочество не только ничего не забыл, но и тщательно ухаживал за воспоминаниями, не давая зачахнуть ни малейшей детали. Неужели у мальчишки не нашлось других дел и увлечений? Если так, мне жаль. Очень жаль. Двоих: принца и себя. Рикаарда, потому что он тратит самые светлые и искренние годы жизни на злобу и месть. Себя, потому что мое участие в судьбе его высочества если и не оказалось решающим, то стало последней каплей, склонившей чашу весов в худшую сторону.

Нет, я не чувствую вины или угрызений совести, мне нечего стыдиться. Но пожалеть есть о чем. И подумать – тоже. Зачем Ксаррон свел нас вместе спустя год после странной и горькой встречи? Хотел показать результат моего мимолетного прикосновения к чужой судьбе? Хотел пристыдить, заставить заметить и осознать в полной мере тяжесть ошибки? Ошибки, совершенной вовсе не мной… Что ж, я осознал. Но куда двигаться дальше? Бросить все, как есть, или попытаться внести исправления в уже решенную задачку?

Принц, разумеется, будет мстить. Особенно сейчас, получив возможность подобраться к врагу близко-близко. И даже выписанная королем виграмма не станет препятствием для его высочества: он попросту не отдает себе отчета в том, сколько власти содержат несколько заковыристых строк. Не понимает, что я вправе даже забрать жизнь королевского отпрыска без каких-либо последствий для себя. Интересно, а какого мнения свита Рикаарда? Капитан, несомненно, разумный человек и не станет ввязываться в драку, исход которой предрешен, зато двое скользких «братцев» вызывают опасение… Они вполне способны на любое сумасбродство – потом прикроются именем принца и избегнут ответственности. Одно только «но»: зная о виграмме, псы его высочества не посмеют ударить в спину. Нет, они будут стараться вынудить меня совершить грубую ошибку, чтобы воспользоваться ей и одержать победу наверняка.

Фрэлл! Но и я не могу сделать ход первым! Только ждать, только отвечать, только парировать. А ожидание – самое смертоносное оружие на свете. Если мои противники догадываются об этом, то обладают преимуществом, способным переломить ход поединка в нужную им сторону…

Нет, не догадываются: в коридоре послышались шаги, шорох, шлепок и испуганный возглас, впрочем, слишком тихий, чтобы его услышал, к примеру, дремлющий или погруженный в размышления человек. Первая попытка нападения? Обнажать клинок или нет, решу попозже, а сначала неплохо бы осмотреть поле боя и оценить атакующие силы по достоинству.

Наверное, Лита шла ко мне предложить свои услуги любого рода или справиться о моих нуждах и пожеланиях, а «братцы» прятались в одном из коридорных закутков и, когда служанка поравнялась с местом засады, явили свои гнусные рожи и намерения, прижав невинную жертву к стене. Нельзя сказать, чтобы девушка дрожала от ужаса: судя по всему, для селянки не в диковинку были подобные встречи в пустынных местах, но и удовольствия на слегка побледневшем лице не наблюдалось. Старший из псов его высочества перегораживал широкой спиной пути к отступлению, а мрачной физиономией пресекал возможное появление вспышек смелости у служанки. Младший медленно и ласково поглаживал деревянную обшивку стены на расстоянии не больше ладони от щеки девушки, и каждое движение гибких, похожих на червяков пальцев заставляло Литу нервно сглатывать.

Простенькая ловушка, ничего не скажешь. И, как все простое, донельзя удачная – как бы я ни поступил, в большем выигрыше будут противники. Если сделаю вид, будто не заметил происходящего, выйду из сражения без ощутимых потерь, но рискую быть ославленным, а заодно бросить тень на всех остальных людей, носящих звание «Мастер». Меня за это поблагодарят? Сомневаюсь. Резким тоном потребовать оставить прислугу в покое и нарваться на немедленную дуэль? Еще хуже. Мало того что не хочу лить кровь ни сейчас, ни в обозримом будущем, так и в случае необходимости не сразу смогу перейти от созерцания к активному действию: нужна хотя бы маломальская разминка. Что же остается? Последняя доступная мне малость. Болтовня.

– Свита его высочества ищет развлечений? – с искренним интересом спросил я, оказавшись в трех шагах от решительно настроенной парочки.

Старший заменил угрожающее выражение лица ухмылкой, по-прежнему похожей на сделанную неумехой карнавальную маску, младший удовлетворенно прищурил глаза:

– А ведь верно, ищем… Одно уже нашли, да и второе поблизости.

Намек понятен. Но я, как «развлечение», не желаю оказаться легко доступным, что бы по этому поводу ни думали псы принца.

– Тогда позвольте позавидовать вашему везению: мои поиски успехом пока не увенчались.

– Может, помощь нужна? Так мы готовы.

– Помочь найти развлечение?

Тонкие губы растянулись в улыбку:

– С превеликой радостью!

Я сделал вид, что напряженно думаю, потом рассеянно заметил:

– А нужна ли нам в наших совместных поисках служанка?

Младший понимающе кивнул:

– Три – хорошее число, лучше, чем четыре.

– Тогда, может быть, позволим ей вернуться к исполнению обязанностей?

Такое развитие событий не входило в планы «братцев»: старший, не переставая улыбаться, нахмурился, словно показывая приятелю, что недоволен моим предложением и не советует его принимать. Вообще-то проще было произнести пару слов, а не двигать лицевыми мускулами, сооружая невнятные гримасы, если только… Как выдастся удобный момент, обязательно проверю свою догадку.

– Обязанностей, говорите? Первейший долг слуг – следовать воле хозяина.

Пальцы «младшего» вплотную придвинулись к щеке Литы, и девушка, не решаясь отвернуться, зажмурилась в ожидании развязки.

Продолжаю свою мысль:

– Хозяин же, в свою очередь, бережет принадлежащее ему добро.

В серых глазах сверкнуло удовлетворение: по всем приметам выходило, что рыбка попалась на крючок, осталось только вовремя подсечь.

– А вы, верно, хороший хозяин?

Я скучающе провел взглядом по истертому лаку паркета под ногами «братцев», по резьбе панели, к которой спиной прижалась Лита, по пылинкам, танцующим в луче света, заглядывающего в коридор из открытой двери.

– Если я чему-то хозяин, то только своему слову.

– Этого вполне достаточно, правда, брат?

Старший кивнул, напряжением каждой черточки показывая готовность к проверке любого из моих утверждений.

– А вы, похоже, еще беднее меня. По крайней мере, одного из вас кто-то уже лишил возможности и давать слово, и забирать обратно…

Только ладонь младшего, упершаяся во вздыбившуюся от гнева грудь второго «братца», не позволила бою начаться немедленно:

– Я слышал, Мастера во всем придерживаются правил?

– Если правила определены и приняты всеми сторонами.

– И что вы думаете об установлении правоты посредством сравнения сил?

Ну вот, последний поворот пройден и до цели осталась прямая, как стрела, и столь же короткая дорожка.

– Временами это становится единственным выходом.

– Если следовать правилам, нужно начинать с вызова, не так ли?

Предлагает мне стать зачинщиком драки? Нет уж.

– Бросить вызов мало. Нужен еще тот, кто его примет: зачем же зря разбрасываться ценными вещами?

– Тот, кого попрекнули бедностью, уж точно не будет тратить свое единственное сокровище попусту.

Из взгляда «младшего» исчезли последние лучики ехидства, осталась только целеустремленность, не допускающая сомнений: псы натравлены и не отступят, пока не сожмут челюсти на горле указанной принцем жертвы. На моем горле.

Ох, как все это грустно… Еще один только вдох, вызов будет брошен, и мне придется ответить. Подвергая риску свое здоровье и обрекая на смерть двух, может быть, вполне заслуживающих того, но все-таки живущих своими жизнями людей. Придется убивать, потому что оставить «братцев» в живых значит обрести врагов, поскольку мои противники не из числа тех, что способны, осознав чужое превосходство, не проникнуться вечной ненавистью, а спокойно отойти в сторону.

– Вы, парни, можете делать что хотите, я вам не нянька, но задираться с Мастером не советовал бы, – заметил Эрне, прислонившийся к дверному косяку той самой комнаты, дверь которой была распахнута и пропускала в коридор солнечный свет.

– Не веришь в наше мастерство? – с почти искренней обидой спросил младший.

– Я верю только в своих богов, – спокойно и веско возразил капитан. – Который из вас сильнее, мне знать неинтересно, но… Не думаю, что ректор Академии будет в восторге, узнав, что кто-то причинил вред его любимому племяннику.

На лицо младшего из «братцев» опустилась заметная тень сомнения, а Эрне продолжил:

– Как будете оправдываться, ваше дело, только вряд ли даже нижайшие извинения и мольбы о прощении помогут избежать кары. Если покровительство его высочества стоит того, не смею препятствовать.

Он отвесил насмешливый поклон, поворачиваясь к «братцам» спиной и собираясь вернуться в комнату, где, по всей видимости, отдыхал после дороги, но был остановлен ядовитым вопросом младшего:

– Выслуживаешься? Надеешься, за тебя замолвят словечко?

Произнесенные слова – даже не намек, а прямое приглашение, первый аккорд в песне клинков, потому что для честного служаки не может быть оскорбления страшнее. Я невольно задержал дыхание, ожидая самого худшего, но капитан оказался мудрее и расчетливее: не поднял перчатку вызова. Промолчал, распрямляя спину, как на параде, оставляя противнику возможность нанести лишь заведомо подлый удар.

Подлецами «братцы» были наверняка, но становиться дураками не собирались, потому вынуждены были отступить, ко всеобщему облегчению. Угроза стать досадной помехой на пути ректора оказалась весомым доводом: пусть племянник из любимого вполне способен превратиться в ненавистного, но кровь – не водица, и даже за паршивую овцу в семье можно получить «на орехи» столько, что не сможешь ни унести, ни вынести.

Лита осторожно раздвинула ресницы, удостоверяясь в отсутствии опасности, и открыла было рот для своего излюбленного вопроса: «Не надо ли чего?», но я успел поднять руку в жесте, призывающем к молчанию.

Эрне все так же стоял в дверном проеме, словно не слышал удаляющихся шагов «братцев». Человек предотвратил кровопролитие, получил пощечину, больно саднящую сердце… Благодарность – самое малое, чем я могу отплатить. Нужно только узнать, в каком виде предоставить оную для нужд капитана.

– Вот что, красавица, принеси-ка нам кувшин вина, да такой, на котором пыли побольше, и питейную посуду на двоих.

– Только пить будете или еще покушать сготовить? – деловито осведомилась девушка.

Я взглянул на натянутую струну капитанской спины:

– Покушать всегда успеется. Надо сначала аппетит нагулять.

– Как прикажете.

Лита, на всякий случай оглянувшись и проверив, не подкрались ли любители развлечений снова, посеменила к лестнице, а я спросил, обращаясь ко всему коридору разом:

– Пригласите в комнату? Если предпочитаете выпивать стоя и через порог, возражать не стану, дело ваше, хотя за столом будет и удобнее, и приятнее.

Эрне вздрогнул, избавляясь от напряжения, опустил подбородок. Принимать решение всегда нелегко, каким бы оно ни было, а торопить того, кому нужно время на размышление, и вовсе постыдно. Поэтому я терпеливо подождал, пока капитан нарушит молчание, и с удовлетворением отметил прозвучавшую в хрипловатом от волнения голосе смущенную благодарность:

– Вы совершенно правы. Присядем?

Лита верно истолковала мою просьбу, принеся из погреба старое выдержанное вино, и терпкий горьковатый аромат резво взвился над бокалами, добавляя в воздух комнаты сумасшедшинку иллюзорной простоты и вседозволенности. Капитан сделал короткий глоток, покатал капли горячительной жидкости на языке, отправил на встречу с желудком и уважительно цокнул языком:

– Хорошо уметь налаживать отношения со слугами.

– В сем искусстве нет ничего сложного: нужно просто немножко доброты.

– И в драку ввязываться нужно всегда по-доброму?

Небрежная ехидца сказанного не могла, да и не имела целью кого-то задеть – Эрне всего лишь удивлялся.

– К сожалению, немногие оценивают доброту, как она того заслуживает.

– Пожалуй. – Капитан поднес бокал к губам, но помедлил с новым глотком. – Особенно, если в основе действий лежит приказ, а не собственный рассудок.

– Вы очень вовремя вступили в нашу беседу.

Эрне перевел на меня недоверчивый взгляд:

– Благодарите?

– Именно.

Он осторожно хмыкнул.

– Вас что-то удивляет?

– По справедливости, говорить «спасибо» должны были бы те двое, а не вы.

– Но они ведь никогда не скажут ничего подобного? Значит, выполню работу за них.

Брови капитана приподнялись:

– Не слишком ли дорогой подарок?

– Нисколько. Мне ваше вмешательство помогло так же сильно, как и остальным. И все же, могу я просить удовлетворить мое любопытство?

– Разумеется.

– Почему вы решили предотвратить дуэль?

Эрне поставил бокал на стол, подумал, отодвинул серебряную посудину подальше от края: если упадет, разбиться не разобьется, но негоже проливать живительную влагу, верно?

– Скажу: было жаль олухов, нарывающихся не просто на взбучку, а на суровый урок, поверите?

Я отставил в сторону свое вино и откинулся на спинку кресла:

– Считаете меня способным справиться с псами его высочества?

Капитан укоризненно моргнул:

– То, что я знаю о Мастерах, не позволяет усомниться.

– И даже мой невеликий возраст в расчет не принимаете? Для обретения опыта нужны годы, которых у меня было в обрез, по сравнению с противниками.

– Но у них, в свою очередь, не было дядюшки, который точно знает, чему нужно учить и мимо чего можно спокойненько пройти мимо.

А Эрне умен, и весьма. Впрочем, если дослужился до капитанского чина, к тому же назначен в охрану его высочества, значит, не последний парень в Западном Шеме. Вот только стыдится собственного поступка, а сие нехорошо: нельзя позволять стыду занимать место гордости. Ну-ка, уничтожим коварного захватчика чужих территорий!

– Да, вам могло быть жаль… Хотя на деле должно было бы хотеться избавиться чужими руками от надоедливых и непослушных тварей. Но есть и другая причина, верно? Та, о которой упомянул младший из псов.

Капитан остался спокоен, даже пальцы руки, лежащей на подлокотнике кресла, не изменили своего положения, но именно бледным оцепенением и выдали крайнюю степень напряжения, потому что уточняющий вопрос прозвучал бесстрастно:

– Попытка выслужиться?

Подтверждаю:

– Она самая.

Эрне прикрыл глаза, помолчал, потом перевел взгляд на окно, за которым все ярче разгорался солнечный день.

– Поступок, достойный презрения, не так ли?

– Поступок, достойный восхищения.

Растерянный поворот головы:

– Восхищения?

– Знаете, капитан, лично я не вижу ничего постыдного в желании улучшить собственную жизнь. Когда же при этом имеется возможность оказать кому-то ценную услугу, есть ли вообще повод для презрения? Вы правильно рассудили: любой дядюшка всегда прислушается к словам своего племянника, и мой – не исключение. Я непременно поговорю с ректором. Но если не возражаете… Чем вас не устраивает нынешняя служба? Вы приближены к принцу, стоите почти у самого престола… Завидное положение. Или нет?

– Завидное? – Капитан едва удержался от плевка. – Может быть. Только что-то за него не перегрызают друг другу глотки. Уж я точно не стал бы грызть!

– А как же вы оказались в свите его высочества?

– По своей дурости и чужой зависти. Я служил в Егерях, и ходили слухи, что мне прочат чин капитана. Но не только мне, разумеется, был еще человек на примете, может, куда более достойный, чем я. Когда мы узнали, что претендуем на одно и то же место, решили встретиться и… поговорить. Поговорили. Слово за слово…

– Удар за ударом, – продолжил я.

Эрне кивнул:

– Было дело. Обошлись без церемоний: между Егерями дуэли запрещены, но кто-то подглядел, подслушал и сдал нас командиру. А у того и рука тяжелая, и решения… суровые. И все же капитанский чин он выписал. Нам обоим. Только меня отправил ко двору, а моего соперника в такую глушь, где по доброй воле не служат. Неизвестно, кому больше повезло, но, думаю, Хигилу все же веселее пришлось, чем мне.

– Ваш друг-соперник – капитан Хигил?

– Да. Почему вы спрашиваете?

Я улыбнулся, вспоминая скорого на расправу Егеря.

– Не так давно наши дороги пересеклись. Да, скучать ему было и долго еще будет некогда. И… Подраться он по-прежнему не дурак.

Эрне оживился:

– Полез и с вами в драку?

– Самую настоящую.

– Из-за чего же? Что вы могли с ним не поделить?

– То, что мужчины никогда не делят друг с другом. Женщину.

Судя по выражению, прочно обосновавшемуся во взгляде капитана, упомянутая подробность добавила моему «мастерству» весомости:

– У Хигила появилась женщина?

– И весьма замечательная! Впрочем, я на нее не покушался, все произошло по недоразумению, чтобы прояснить которое, правда, пришлось помахать кулаками.

– И кто одержал верх?

Вроде и взрослый человек, а любопытствует совершенно по-мальчишески.

– Не хочу хвастаться, но… Так уж получилось, что я.

Эрне потрясенно качнул головой:

– Ну, дела! Вот так, запросто встретить человека и выяснить, что есть общие знакомые… Значит, Хигил не скучает?

– Куда ему, по горло в заботах и трудах! Но и вам, как мне кажется, грех жаловаться на скуку. Как давно вы приставлены к принцу?

– Получил назначение сразу после праздника Середины Зимы.

Насколько помнится, канун праздника младший принц проводил где-то в окрестностях столицы.

– Сразу, как его высочество вернулся в Виллерим?

Капитан прищурился и подпустил в голос подозрительности:

– Ваши вопросы… Стоит ли спрашивать, если вы и так всё знаете?

Я разочарованно качнул головой:

– Если бы всё! Мне пришлось покинуть столицу еще до окончания празднеств, и, честно говоря, всю зиму меня больше занимали личные дела, нежели хроники деяний королевской династии Западного Шема. Я лишь предположил. И буду весьма признателен, если вы расскажете мне еще кое о чем.

– Вытащить на свет грязное белье двора? – попробовал пошутить Эрне.

– Почти.

– Я не вправе… – попробовал было возмутиться капитан, и я поспешил успокоить честного служаку:

– Распорядок дня его высочества мне не интересен. Его связи, пристойные или нет, также могут оставаться тайной. Мне нужны только ваши впечатления.

Светлые брови выгнулись удивленным «домиком»:

– О чем?

– О принце.

Но Эрне, хоть и был солдатом, не желал исполнять приказы бездумно.

– У вас есть какая-то цель?

Хорошо, что спросил. По крайней мере, вопрос дал мне повод всерьез задуматься над собственными поступками. Цель? Наверняка есть. Но в чем она заключается? Хочу услышать. Что именно? Получить подтверждение неясных опасений? Лучше бы развеять все тучи, однако чувствую: не получится. Остается лишь крохотная надежда… На возможность сделать шаг назад. Или в сторону. Да куда угодно, лишь бы не вперед!

– Есть.

Капитан наклонил голову, приглашая поделиться с ним намерениями.

– Вам непременно нужно ее знать?

– Я должен принять решение, не так ли? Вот и хочу сделать это, отдавая себе полный отчет.

– Любите усложнять свою жизнь?

Эрне не ответил, ожидая от меня совсем иного.

Занятно… Два Егеря, а какое разное поведение. Хигил был счастлив уступить право решать, этот же намерен держаться до последнего. Почему? О, кажется, понимаю! События в Вэлэссе не поддавались мгновенному осмыслению и простому выбору пути решения проблемы, потому Егерь предпочел без лишних трат времени и сил отдать бразды правления мне – единственному человеку в округе, который хотя бы притворялся, что знает, как действовать. А нынешний знакомец медлит, поскольку… Не видит проблемы либо считает: ее можно решить в любой момент. Или… Точно так же Эрне может быть уверен в том, что время упущено и уже нет никакого смысла что-либо решать.

– Знаете, капитан… Рикаард заслуживает пристального внимания по трем причинам.

– Всего по трем?

– Их более чем достаточно. Во-первых, он – принц. Будет ли на его голову водружена корона или нет, не особенно важно, но он обречен участвовать в жизни Западного Шема. Во-вторых, мальчик – Мост, к тому же пока не инициированный, что в глазах магиков придает ему весьма большую ценность и значимость. Но если хотите, признаюсь честно: первые две причины меня мало волнуют.

– Благополучие престола и борьба магов за влияние вас не волнуют? Да вы смелый человек! Или безрассудный?

Я пропустил вежливую издевку мимо ушей.

– Меня больше занимает третья причина. Мальчик уверенно приближается к самому отвратительному существованию, какое только может быть: жизнь без души.

– С чего вы взяли?

– А вы разве не замечали? Ничего-ничего?

Желваки на скулах Эрне выкатились и снова спрятались.

– Конечно замечали. Но не придавали значения. Собственно, вам и не нужно заботиться о светлом будущем принца.

– А вам?

А вот мне, получается, нужно. К моему глубочайшему сожалению.

– Я хочу попытаться исправить ошибку.

– Ошибку? Свою? – В светлых глазах осторожно блеснуло удивление.

– Ну да.

– И в чем же она заключалась?

– Я оказался слишком беспечен и самоуверен. Всего один раз. Целый раз.

С пола раздалось заунывное мяуканье. И как кошки ухитряются узнавать, спим мы или уже выбрались из моря сновидений на берег дремы? Ведь не двигаюсь и не открываю глаза, а Шани совершенно точно уверена: проснулся. И раз уж проснулся, будь добр исполнить обязанности хозяина. Например, покормить проголодавшуюся скотинку.

В надежде снова нырнуть в сон, я все же не сразу откликнулся на требование. Зря, как выяснилось, потому что вдох спустя сенник шурхнул, принимая на себя тяжесть кошачьего тельца, а густой пух ткнулся мне в нос, и мяуканье повторилось. Тихое, вряд ли слышное в коридоре и такое… Несчастное. Ах ты, притвора!

Сажусь, спуская ноги на пол. Шани уже стоит у порога комнаты, шерсткой серебрясь в лунном свете. И хотя ночью любая кошка оказывается серой, все же приятно сознавать, что мое зрение не обманывается, а наслаждается новыми оттенками хорошо знакомой красоты.

– Ну хорошо, хорошо… Уже иду.

Лита подробно объяснила, где припрятаны лакомые кусочки для моей питомицы, а потом скоренько собралась и упорхнула в деревню раньше обычного, еще задолго до заката. Покорнейше извинялась, низко кланялась, уверяла, что нисколечко не сомневается в моей способности защитить невиновных от гнева коронованных особ, «да только вернее и самой поберечься». Впрочем, я и не уговаривал оставаться. Зачем? Заставлять девушку, и так испуганную родительскими рассказами, переживать страх с новой силой? А если в доме и в самом деле водятся призраки? Не в моем положении гонять бродячих духов, ой не в моем…

Кошки – замечательные существа. Но некоторые особенности их характера способны довести даже самого терпеливого человека до белого каления. Например, справление нужды: не абы в каком месте, а только в тщательно избранном, желательно отмеченном неким выдающимся признаком, и уж совсем хорошо, если место это окажется одним из тех, что часто вынуждены посещать хозяева… А еда? Еще того хуже! Мало быть готовым по первому требованию возиться с разделкой мяса (и чтобы непременно свежего!), нужно еще терпеливо ожидать рядом, пока ее мохнатое величество откушает. И лишь царственное встряхивание лап означает: трапеза окончена. А потом вас перестают замечать. Час, два, три… Пока снова не проголодаются или не испытают потребности в ласковых поглаживаниях.

Первые разы вставая ночью ради кошачьей кормежки, я еще лелеял надежду не просыпаться до конца, чтобы вернуться в постель без потерь. Наивный… Теперь придерживаюсь правила: если совести нет совсем, игнорирую любые трели и завывания, а если хоть толика завалялась… Встаю и иду. Надрывно зеваю, ожидая окончания всех ритуалов, возвращаюсь, плюхаюсь на сенник и… Начинаю размышлять, потому что за время моего вынужденного отсутствия в комнате сон обычно тоже куда-то уходит.

Капитан Эрне оказался не слишком откровенен, но даже его скупых замечаний хватило для установления печального факта: принц Рикаард – не самой доброй души человек. Возможно, совсем недоброй. Правда, в последнее время его свободу шалить малость ограничили, и не в последнюю очередь стараниями старшего брата и сестры. Дэриен, похоже, не стал утаивать от Рианны обстоятельств нашей встречи с младшеньким наследником престола, потому что девочка прекратила всяческое общение с виновником моих бед. Не буду кривить душой: сия новость меня немного порадовала, как и любого, получившего подтверждение, что на его стороне выступают внушительные силы. Но и огорчила тоже. Если бы Рианна не стала негодующе дуть губы, а проводила бы с братом побольше времени, рассказывала бы ему о… Да неважно, о чем! В общем, если бы дети не отгородились друг от друга высокой стеной обиды, у принца был бы хороший шанс вовремя и почти незаметно перейти на другую тропинку. Не получилось. А жаль, люблю, когда дела исполняются с самыми маленькими затратами сил и времени.

И все же, мне-то что до бед, надвигающихся на королевскую семью со стороны меньшого высочества? Дэриен справится. Должен справиться. Особенно если инициированпо всем правилам. О принцессе и не говорю: возможностей девочки хватит на сражение со всем миром. Если мир окажется достаточно самонадеян и безумен, чтобы бросить ей вызов. Я и сам немножко опасаюсь могущества Рианны. Нет, не в отношении себя: моя Пустота поглотит и больше. В отношении ее высочества. Любое количество Силы, находя выход в мир через Мост, не может не оказывать влияние на телесное воплощение своего пути. В худшем случае возможно даже тление Кружева. А чем обычно закачивается тление? Да, и золой тоже, но иногда оно приводит к вспышке пламени, пожирающего все, что оказалось рядом.

Я совершил кошмарную ошибку, помогая Рианне обрести могущество, обрек девочку на вечное сражение с самой собой. Сможет ли она найти в этой борьбе удовольствие или пользу? Хотелось бы верить, что сможет. Но проигрывать нельзя. Чуть отступить? Только чтобы в следующий миг снова броситься в атаку. Только так. Принцесса еще не понимает, чем одарена, но когда поймет, простит ли меня? Не уверен. Впрочем, как бы ни случилось, оправдываться не буду: в тот день у меня не было под рукой лучшего решения, пришлось взять плохонькое, зато доступное…

Шурх. Шурх. Плюх. Ну вот, как всегда: пушистой спиной прямо на лицо! Понимаю, что кошка оказывает мне высшую степень доверия, но увы, не способен дышать, когда нос и рот забиты шерстью. Сдвигаю Шани с подушки чуть пониже, туда, где могу поглаживать урчащее тельце без опасения вывихнуть плечо. Интересно, каким меня видит моя зверица?

Большим и сильным. А еще глупым, ленивым и рассеянным, если по первому же требованию не отправляюсь на исполнение кошачьей воли. И никакой благодарности за спасение, что вы! Кошки живут по принципу: если ты взял на себя ответственность за нас, то неси и не жалуйся, а мы будем наслаждаться жизнью. Собственно, поэтому старый шадд всеми правдами и неправдами вынуждал меня принять участие в жизни своего племени. Что ж, приму. Но недолгое, пусть не обольщается… Впрочем, кошки кошками, а люди?

В глазах Рэйдена Ра-Гро проскальзывала нелестная для моего самолюбия картинка, но парень быстро справился с личными впечатлениями, бросив все силы на дело. Главное, чтобы помощник на примете имелся, а чем заняты его тайные помыслы – разберемся потом. Если понадобится… Он явственно испытывал страх, но легко отодвинул ненужные чувства прочь с дороги. Потому что твердо знает простую истину: время нельзя тянуть до бесконечности. Как тетива лука – либо порвется, не выдержав приложенного усилия, либо вырвется на свободу и больно хлестнет по пальцам. Надо просто жить так, как тебе положено предками, как требуют обстоятельства, но не поверять слепо свои действия заплесневелыми правилами, а дополнять их своими.

Речник нашел во мне покой. Хорошо хоть, не смертный. И как ему это удалось? Хотя, Наржак не обладает умением рода Ра-Гро и не способен читать за пределами сердца… Но, может быть, читать в сердце – полезнее? Покой… Не могу решить, радует меня услышанное или нет. Если внешнее – лишь отражение внутреннего, вздохну с облегчением. А если не отражение? Если все, что выходит на поверхность – изгнанники из глубин сердца? За ненадобностью, к примеру. Или убежали по собственной воле, от усталости, разочарования, скуки… Какое же объяснение будет правильным?

И все же я мог бы попробовать увидеть себя со стороны, воспользовавшись услугами Хельмери. Но вряд ли мне помогли бы даже таланты лицедея. Женщина видела меня только несколько часов, в течение которых не происходило… Внутри меня ничего замечательного не происходило. А значит, волны изменений не превращались в прибой, доступный вниманию Хель. Верно, никакого смысла. Чтобы узнать, каким вижусь людям, мне пришлось бы таскать с собой целую толпу лицедеев, запоминающих каждый вдох. Но если бы так и случилось, если бы я увидел ВСЕ… Что делал бы дальше? Изменился кому-то в угоду? Надевал бы маски, лишь бы не ранить чувства других? Вряд ли. Но означает ли сей вывод, что по-настоящему важно только внутреннее ощущение?

Если не закрываться от внешнего мира, позволять его волнам накатываться на сознание, перебирать принесенные камешки, ждать, пока осядет поднятая муть, или наоборот, самому баламутить воду… ТАМ. ТУТ. Два конца одной и той же ленты, причудливо переплетающиеся друг с другом, иногда почти касающиеся, иногда разделенные непреодолимым расстоянием…

Еще одно замечательное качество кошек заключается в том, что они умеют ходить совершенно бесшумно. В отличие от людей. Изо всех нынешних обитателей поместья ночными посетителями могли оказаться только дедушка с внуком или свита принца, потому что мои подопечные заночевали в деревне, о чем любезно предупредили с помощью мальца, шустро доставившего устное послание и не менее шустро убравшегося восвояси. Учитывая, что из прочих лиц мне не хотелось бы посреди ночи видеть ни одно… Я слегка раздвинул ресницы, готовясь либо ворчать, либо ругаться, либо молчать, и дальше притворяясь спящим. Но тщательно выстроенные планы со злорадным треском рухнули: в дверях стоял его высочество. Нет, не «высочество».

Мальчик. Просто мальчик. Ребенок, проснувшийся и не нашедший рядом с кроватью кого-то из родителей. Одинокий, испуганный, робкий. Однако все эти впечатления могли быть плодами моего воображения, щедро подпитанного несвоевременными размышлениям в ночь полнолуния, а вот взгляд… И добро бы, если бы Рикаард смотрел на меня. Но он смотрел на кошку.

Шани, свернувшаяся клубком под моей рукой и тихо мурчащая песенку о счастливой кошачьей жизни. Какие мысли у меня вызвала бы такая картинка? Умиление, мимолетное и ни к чему не обязывающее, но умиротворяющее и улучшающее настроение. Но то у меня, а взгляд принца… Почти пылал.

Не злостью, нет. Завистью. Причем чувством того рода, что отчаянно бьется о прутья клетки и кричит: «Ну почему у всех вокруг есть, а кому-то не дозволено даже мечтать о таких простых вещах?!» И в глазах, магией лунного света приобретших цвет серебра, плескалась боль. Очень много боли. Так много, что ее брызги вылетали наружу, кривя лицо попыткой то ли зло рассмеяться, то ли зарыдать.

Он стоял и смотрел. Так напряженно, что я не удержал тревогу в своем сердце и, приподнимаясь с подушки, спросил:

– Что-то случилось, ваше высочество?

Рикаард вздрогнул, не отрывая взгляда от моих пальцев, все так же зарытых в пушистый мех.

– Вам что-то понадобилось?

Принц отступил назад, в коридор, светлое пятно длинной рубашки боролось с темнотой всего пару вдохов, потом растворилось в ночных тенях, а я вдруг почувствовал, что снова запоздал с решающим ударом. Мальчик, вопреки собственному утверждению, принял бы из моих рук все. Несколько мгновений назад. Если бы мне удалось обойтись без слов. Или подобрать другие слова. Те, которые ему по-настоящему нужны.

Ш-ш-ш-шр-р-р… Крх! Невысокий каблук отменно исполнил роль якоря, и подошва сапога резко оборвала скольжение, впечатываясь в каменную крошку. Переход от нападения к обороне произошел почти незаметно, но замерший, словно наткнувшись на невидимую преграду, ферос [54], заставил объятия воздуха глухо взвыть, причем вой длился не более полувдоха. Однако впечатляет…

Правильно я действовал, не доводя до драки вчерашнюю ссору с псами его высочества: в благоразумности сего поступка уверяло утреннее наблюдение за танцующим по двору старшим из братцев, немота которого, как выяснилось, не послужила помехой в постижении боевых искусств. Не могу сказать, что сам очень уж хорошо владею длиннодревковым оружием, но моих знаний вполне хватает, чтобы оценить мастерство противников. Так вот, молчаливый Гелен был не просто хорош, а великолепен. Забавно, что он об этом знал, так что красочное представление с утра пораньше могло служить не одной-единственной цели, а по меньшей мере двум. Каким?

К примеру, показать недругам принца мощь и умения его защитников. Скажем так, для острастки. Дабы неповадно было соваться, если, разумеется, зрители способны верно истолковать прозрачный намек. Лично я понял все, и весьма быстро. Правда, понимание едва не скрыло от меня возможность иного развития событий: телохранитель Рикаарда мог просто-напросто стараться представить себя передо мной в наилучшем свете. Для чего? Для получения выгоды. И обвинение, брошенное младшим братцем капитану Эрне, очень хорошо подтверждает мои предположения.

В стремлении уязвить, причинить боль, унизить лежит очень простое, понятное и редко привлекающее пристальное внимание посторонних чувство – обида. А тем не менее она гораздо страшнее ненависти и злобы, как любая мать сильнее и умелее своих дочерей. До той поры, пока дети не повзрослеют, разумеется… Если задуматься, что вызывает у нас жгучую обиду? Успехи других людей. Так произошло и в случае с капитаном: прорвавшееся наружу оскорбление было ничем иным, как обиженным всхлипом. Мол, вот ведь мужику подвезло, улучил момент и зарекомендовал себя услужливым и верным, теперь быстренько получит назначение на какое-нибудь завидное и теплое местечко, а нам все прозябать и прозябать рядом с малохольным юнцом… Примерно так. Еще добавилось злости на самих себя за хлопанье ушами, когда нужно было действовать, ну и, конечно, зависть к тому, что Эрне раньше них узнал о родстве Мастера с ректором Академии и не преминул воспользоваться.

Можно было бы упрекнуть братцев за их обиду: в конце концов, никто не заставлял срываться с места, бросаться в бой и, подчиняясь желаниям принца, пытаться вызвать меня на поединок вместо того, чтобы тихо и мирно поговорить. И в глубине души они понимают, какую ошибку совершили, но… Сделанного не исправишь, потраченного не воротишь, сожженного не воскресишь. А значит, обида продолжит цвести пышным цветом, отравляя вкус жизни.

Впрочем, воинские забавы старшего из братцев оставляют возможность для переговоров, в любом случае, драться с ним я уж точно не хочу. И не стану, если увижу хоть один-единственный шанс избежать открытого столкновения, поскольку легкость, с которой длинная жердина порхает в руках Гелена, успешно настраивает на миролюбивый лад. Свои силы я всегда оцениваю трезво: продолжительные активные движения мне недоступны, поэтому все наставники во время обучения всегда делали упор на скорейшем достижении цели. То бишь на убиении противника, желательно первым же ударом. И что в результате? Обращению с посохами меня научили только с одной точки зрения: с точки зрения разумного приложения сил.

В самом деле, для атаки требуется подойти к противнику почти вплотную, а это весьма затруднительно сделать, если посох уже раскручен: нужно мастерски владеть собственным телом и уповать на змеиную гибкость, чтобы просочиться за оборонительные порядки. Парировать легче и безопаснее: будешь дальше – увидишь больше. К тому же есть слабая надежда, что враг устанет раньше, чем ты, и… Но я на это никогда не уповал. Почему и не вступаю в поединки с противниками, намного меня превосходящими по силам. Если обстоятельства позволяют, разумеется…

Да, к примеру, лорга мне сейчас не помогла бы, ее клинки все же слишком тонки и хрупки, и, попав под хлесткий удар посоха, вполне могут сломаться, напрочь лишая оружие его главного достоинства – подлой привычки выпускать «клыки» неожиданно для противника. Хотя сам Гелен, судя по особенностям движений, клинковой разновидностью древкового оружия серьезно владеть не обучался: каждый удар, неважно, прямой или нахлестом, он выполнял с четко выраженным «завершением», жестко останавливая конец посоха в определенной точке пространства. Если там окажется кость, она неминуемо будет раздроблена, если плотный слой мышц… Порвется, и моргнуть не успеешь. С лоргой приходится обращаться иначе: не завершать движение до выхода наружу клинков, а напротив, плавно продолжать, уделяя направлению и характеру удара еще большее внимание. Правда, эффект достигается быстрее, если ухитришься полоснуть по крупным сосудам. Но и крови будет… много. А среди умелых воинов имеется достаточное количество людей, не любящих кровопролитие. К тому же у железа есть дурная привычка ржаветь, а значит, после каждого душегубства клинок нужно чистить, и не дай боги пропустишь пятнышко! Следует ли из моих путаных размышлений, что Гелен – умелый воин? Как сказать…

– Любопытствуете?

Эрне облокотился на ограду террасы рядом со мной, пережевывая сыр, оставшийся от ужина и избегший окончательной расправы за завтраком.

– Восхищаюсь.

Капитан на мгновение перестал двигать челюстями и недоверчиво сдвинул брови:

– И есть чем?

– Для меня – да.

Взгляд светлых глаз обратился на по-прежнему разыгрывающееся во дворе представление.

– Не буду спорить.

Я улыбнулся:

– Разве вас вызывали на спор? Мне просто доставляет удовольствие смотреть, как трудятся мастера своего дела, вот и все. А этот человек очень хорошо умеет обращаться с посохом.

Эрне пренебрежительно качнул головой:

– Посох? Интересно, из чьего забора он эту жердь вытащил!

А и в самом деле… Я присмотрелся повнимательнее. Нет, капитан, забор здесь ни при чем: древесина слишком гибкая для той, что несколько месяцев или лет мокла под дождем, трескалась в морозы и сохла на солнце. И жизнерадостно светлая. Скорее всего, палка была окорена совсем недавно, нынешней ночью или ранним утром… Гелен ходил в лес? Ради палки? Или напротив, сооружение посоха потребовалось по результатам прогулки? К тому же старший из братцев вряд ли покидал усадьбу в одиночестве, поскольку ночной визит растерянного принца явственно доказывает: слуги оставили своего господина без присмотра. Наведывались в деревню? Надо будет расспросить Литу, как только девушка появится в усадьбе. И троих оболтусов тоже. Потому что отлучки псов его высочества хоть и не мое дело, но допустить причинение вреда людям невиновным и непричастным к нашей вражде я не могу. За что безмерная благодарность милорду Ректору… Тьфу на тебя, Ксо, тысячу раз тьфу!

– Братцы ночью куда-то отлучались?

Капитан повернулся ко мне, настороженно щуря глаза:

– Не слежу за ними, но… вполне могли. Это имеет значение?

– Не знаю. Кстати, младшего до сих пор не видно. Отсутствие подчиненных беспокойства не вызывает?

Эрне ответил на мой шутливый вопрос укоризненно:

– Пока спокоен принц, спокоен и я. А его высочество, как можно видеть…

Да, Рикаард выглядел весьма довольным жизнью. Даже чересчур довольным, что, собственно, и подвигло меня на ранний подъем вкупе с тревожным бдением на утреннем холодке. Мальчик, также расположившийся на террасе ни свет, ни заря, наблюдал за тренировкой одного из своих телохранителей со злорадным наслаждением. А поскольку нельзя было предположить ни одной разумной причины, почему мастерство Гелена могло вызвать искривление тонкогубого рта и опасный блеск в золотисто-ореховых глазах, оставалось допустить: принц задумал некую пакость. Под список жертв королевского произвола подпадало ограниченное количество лиц ввиду немногочисленности обитателей Кер-Эллида, но своих подопечных я собирался уберечь от любой беды. А вот касательно себя самого…

В мою сторону принц упорно старался не смотреть, причем прилагал излишне заметные усилия. Если бы на его лице была хоть тень смущения, досады или злости, я бы не беспокоился. Собственно, подобные чувства и должны были присутствовать, поскольку мало кто из людей способен, показав противнику свою слабость, не возненавидеть невольного свидетеля совершенной ошибки. Так что у его высочества были все причины кипеть от злости. Но Рикаард почти светился, и даже не от предвкушения чего-то замечательного, а от торжества, как будто все ходы сделаны и теперь остается лишь праздновать победу. Стало быть, ненависть чудесным образом перевоплотилась в мщение, причем благополучно совершённое, иначе откуда взяться столь безмятежно-довольной улыбке? Дурной знак. Как и непонятное отсутствие… Нет, теперь уже присутствие, но по-прежнему мало что объясняющее.

Сэлт, младший из братцев, проскользнул в калитку, по обыкновению не закрытую хозяевами, и торопливым шагом пересек двор, на ходу переглянувшись с Геленом. Тот, словно уловив во взгляде или жестах напарника условный знак, прервал тренировку и подошел к крыльцу, нарочито небрежно уперев посох в островок травы среди каменной крошки.

Рикаард заставил себя оставаться в кресле, но взгляд принца наполнился еще большим предвкушением развлечения, когда младший из «братцев», не дожидаясь вопроса, утвердительно наклонил голову и коснулся ладонью чего-то объемистого и бесформенного у себя на поясе под складками плотно запахнутого плаща.

Не люблю неизвестность. Страха перед этой дамой не испытываю, но предпочитаю хоть приблизительно угадывать черты незнакомки, прячущейся под плотным кружевом вуали. Что бы ни принес с собой младший из братцев, насколько хорош в бою ни был бы старший, какие бы планы ни строил его высочество, я справлюсь. С каждым в отдельности и со всеми скопом. Но жертвовать своими собственными намерениями? Нет уж! Принимать решение буду в последнюю очередь: перед самым ударом, и ни вдохом раньше. А пока… Пусть наслаждаются. Если есть чем.

Молодой хозяин Кер-Эллида передвигался на удивление невесомо и неслышно: можно было бы даже заподозрить среди его предков пару-тройку эльфов или эльфиек, но несколько тяжеловесные черты лица и поджарая сухость фигуры утверждали обратное, а глаза весьма мало походили своим цветом на свойственные эльфийским родам. Да и людским, если уж говорить начистоту…

– Dou!

Окрик не заставил парня остановиться мгновенно: только на третьем шаге после того, как двор вновь заполнился тишиной, Нирмун, вернувшийся в усадьбу гораздо раньше пса его высочества, успевший сменить сырую от росы одежду и теперь направлявшийся из дома в сторону дворовых пристроек, повернулся лицом к принцу, привычно хмуро сдвинув брови:

– Ваше высочество желает чего-то?

В голосе провинциального дворянина могло бы быть и больше подобострастия: в конце концов, не каждый день приходится принимать в своем доме королевского отпрыска. И честно говоря, я ожидал от Рикаарда вполне заслуженного негодования на грубость сельских манер, но принц улыбнулся еще шире и слащавее:

– Желает. Попросить вас.

– О чем?

– Для начала подойти ближе, чтобы не было нужды кричать через весь двор.

И снова ни малейшего неудовольствия, одна только вежливость с нотками вины за причиненные неудобства. Наследник рода Эллидов хоть и выглядел туповатым, насторожился ровно настолько же, насколько и я, а может, и больше, но, не найдя повода отказать высказанной просьбе, поднялся на террасу и подошел к креслу принца.

– Ваше высочество?

Рикаард задумчиво провел взглядом по фигуре парня снизу вверх, останавливаясь на шнурке, охватывающем смуглую шею. Свободный конец кожаного «ожерелья», длиной не менее полутора ладоней, прятался за расстегнутым воротом рубашки.

– Это украшение? – спросил принц ровным и небрежным тоном.

Нирмун сузил глаза, словно предчувствуя опасность, но ответил:

– Память о моих родителях.

– Я могу взглянуть?

Лицо парня и раньше не баловало зрителей подвижностью черт, а сейчас казалось вовсе одеревеневшим. Принц, конечно же, отметил впечатление, произведенное невинным пожеланием, и поспешил усилить натиск:

– Понимаю, что эта вещь дорога вам, но разве я могу ее испортить? Только взгляну и сразу же верну.

Смуглая ладонь нервно накрыла скользящий узел шнурка, но не собираясь исполнять волю принца, а скорее защищая действительно дорогой для наследника рода Эллидов предмет. Впрочем, Нирмун тут же опустил руку, пряча подрагивающие пальцы за спиной. Глаза Рикаарда на мгновение вспыхнули недовольством, но его высочество, видно, провел прошедший год с пользой, научившись управлять проявлением своих чувств, потому что следующее предложение прозвучало приторно-ласково:

– Хорошо. Не можете расстаться? Не надо. Понимаю ваши чувства. Тогда просто наклонитесь, чтобы я мог рассмотреть вашу драгоценность получше!

Разве можно не выполнить столь любезную просьбу? Особенно если проситель – сам принц? Как бы дурно Нирмун ни был воспитан, вассальные обязательства он знал и, помедлив еще немного, склонился над креслом. А спустя минуту мне стали известны ответы почти на все заданные самому себе утром вопросы.

Как только шея парня оказался на наименьшем расстоянии от принца, рука Рикаарда мертвой хваткой вцепилась в шнурок, и в тот же миг посох Гелена поддел молодого хозяина Кер-Эллида под ребра, заставляя согнуться и вышвыривая с террасы на двор. Голова Нирмуна проскочила через растянувшуюся кожаную петлю, «ожерелье» осталось у принца, а парень проехался по каменной крошке. На четвереньках. Я же искренне пожалел, что не могу воспользоваться сменой Уровня зрения и вынужден довольствоваться лишь тем зрелищем, которое было доступно и всем прочим участникам событий. Впрочем, и обычным глазам было на что посмотреть.

Место, которое Нирмун занимал в пространстве, накрыло маревом смены смежных Пластов реальности – мягкой дымкой, скрадывающей линии, лишающей видимую картину резкости и заставляющей очертания и краски кружиться в безумном хороводе. Глянцевая смуглость начала уступать место серебристо-серым и мутно-желтым разводам, одежда с каждым ударом сердца теряла свое наполнение, обиженно волочась за телом, которому уже переставала быть необходимой. Пройдет совсем немного времени, расплавленная материя застынет в новой форме, являя миру иную сторону одного и то же существа. Еще чуть-чуть и…

Ловчая сеть со свистом рассекла воздух и упала на незакончившего переход оборотня, врезаясь в еще податливое, а потому весьма уязвимое пространство своими грузилами, смешивая с изменяющейся материей плетеные шнуры своей хищной плоти. Сэлт точно уловил момент проведения атаки: вдохом позже проникновения в Периметр Обращенияне получилось бы, и все, чего можно было бы добиться, это пленения, причем недолгого, потому что мало какая сеть способна сдержать натиск оборотня. Но, похоже, младший из псов его высочества знал, как надлежит действовать. И старший – тоже: едва Обращениезавершилось и фигура, претерпевшая изменение, заняла назначенное место в Пласте реальности, посох Гелена обрушился на серую шкуру градом коротких и сильных ударов, довольно быстро выбивая из волка только-только и не без труда обретенное сознание.

Когда существо, в человеческом облике носящее имя «Нирмун», перестало шевелиться, братцы споро ухватились за оставшиеся свободными концы сети и потащили оборотня в дом, по всей видимости намереваясь запереть пленника в одной из кладовых или погребе. Что ж, идея здравая: хоть проникшая в плоть ловчая сеть губительно повлияла на силу волка, нелишне принять меры предосторожности. Но теперь, по завершении представления, хотелось бы знать, зачем оно, собственно, было разыграно? С этим вопросом я направился было к принцу, однако глухой вскрик отвлек на себя и мое внимание, и внимание всех остальных.

Наверное, они вернулись как раз в тот момент, когда события подходили к своей развязке. Вошли во двор и замерли, потрясенные разворачивающимся действом. А по его окончании произошло именно то, что и должно было произойти: к примеру, глубокий обморок Литы, от начала и до конца видевшей превращение своего господина в одного из зверей, ненависть и страх перед которыми девушка впитала с молоком матери. Хорошо еще, Бэр с Хоком, несмотря на не менее сильное удивление, успели подхватить обмякшую служанку. Мэтт им не помогал. По очень простой причине: маг был сосредоточен на наблюдении за мной, причем, уверен, напряжение на бледном лице по своей силе вполне совпадало с тем, что могло прочитаться на моей физиономии, ведь, в конце концов, я тоже играл роль заинтересованного зрителя. Только объектом моего пристального внимания был принц.

Его высочество нежился в ощущении собственного величия, как в тепле лучей первого весеннего солнышка, принимая долгожданное поражение врага со скучающим снисхождением победителя. Врагом, разумеется, считался я. Видимо, с того самого дня, когда моя ладонь близко познакомилась с пятой точкой надменного ребенка.

Рассеянно перебирая петли шнурка и глядя на следы борьбы, запечатленные каменной крошкой, Рикаард осведомился:

– Вы удивлены?..

Удар, знаменующий начало поединка. Но чтобы добиться наиболее удачных результатов, его нельзя резко обрывать, напротив, следует совместить по меньшей мере два движения в одной атаке. И если сам вопрос, собственно, не нуждавшийся в точном и прямом ответе, служил всего лишь выпадом, то произнесенное после выдержанной, словно хорошее вино, паузы одно-единственное слово стало уколом, быстро и точно добирающимся до самого сердца. Принц отчетливо сознавал, что добивает меня, но удерживаться от полного разгрома противника было выше мальчишечьих сил:

– Мастер?

Какой тонкий расчет, насколько искусно в голосе выверено сочетание сожаления и презрения! Удивлен ли я? О да! Но полагаю, вовсе не тем, что принимал за причину удивления принц.

Я смотрел на сидящего передо мной человека и понимал: все происходило вовсе не постепенно, а заняло час или полтора, не более. Рикаард изменился в тот день, когда, вернувшись с королем из зимней резиденции, застал старшего брата совершенно здоровым, да еще в обществе сестры, потрясенной коварством и злобой своего близнеца. Уверен, Рианна не стеснялась в проявлении чувств, высказывая все, что думает об истории, связывающей младшего принца и меня. Конечно, девочка чересчур благожелательна к моей, мягко говоря, противоречивой в поступках персоне, но на то есть основания. У принцессы. А я всегда буду винить себя за трусость и лень, не позволившие расстаться с королевским двором так, как требовалось: твердо, бесстрастно и окончательно.

Впрочем, выволочка со стороны сестры если и имела место, то наверняка осталась в тени чудесного выздоровления Дэриена. А уж когда стало ясно, кто приложил руку к исцелению… И меня бы на месте Рикаарда захлестнула ярость. С головой захлестнула бы и утопила в желании отомстить. Собственно, так и произошло. И, судя по продуманности каждого слова и жеста, ярость повзрослела вместе с принцем. Долгими зимними одинокими вечерами, вороша в сознании прах скончавшихся надежд, его высочество поставил себе задачу отомстить. Но как разумный человек, более того, как человек, готовящийся оказаться на троне, принц научился рассчитывать силы и отложил боевые действия до подходящего момента – до момента, когда враг окажется на расстоянии удара. Чтобы иметь возможность сполна насладиться зрелищем его агонии…

Тьфу! Но до чего же хорош, мерзавец! И определенно отважен: оказаться лицом к лицу с оборотнем решится не всякий храбрец. Правда, бывают случаи, ненависть успешно занимает место смелости. Гадать бессмысленно, но не признавать явственное чужое превосходство – глупо. И все же необходимы уточнения.

– Что именно должно было меня удивить, ваше высочество?

Тон моего ответа с одной стороны убедил принца, что удар достиг цели, а с другой, что до агонии пока далековато. Но истинное расстояние, отделяющее меня от поражения, Рикаард не смог бы предположить. Почему? А я и сам не мог бы этого сделать.

– Можно подумать, вы по нескольку раз на дню встречаетесь с оборотнями!

Вообще-то я даже жил с ним под одной крышей. И буду жить. Придется, хотя и не особенно хочется.

– Ах, речь идет о несчастном юноше…

Принц фыркнул:

– Несчастный? Он опасен для жителей усадьбы и окрестных деревень. Но кроме того, он представлял угрозу моей жизни.

Нравоучительность, проступившая в голосе Рикаарда на последних словах, заставила меня съехидничать:

– Отделяете себя от всех прочих, ваше высочество?

– Каждый из нас занимает какое-то место. Но одни имеют на него право, а другие… Хотя, можно ли требовать от недавнего раба, чтобы он вел себя, как рыцарь?

Забавно наблюдать за юнцом, старающимся действовать подобно старому и опытному командиру. Вроде и интонации нужные найдены, и выпяченный подбородок тверд, и сцепленные пальцы рук величаво спокойны, а в глазах нет-нет, да и проскакивает тень чувства, от которого по-настоящему взрослый человек давно избавился. Золотисто-ореховые глаза принца не переставили спрашивать: «Правда, я молодец? Я победил, ведь так? Ну похвали же меня, похвали!»

Можно было нанести удар: подобрать колкие замечания, многозначительно улыбнуться, заставляя мальчика вспомнить и заново пережить испытанное унижение, прочувствовать давнюю боль еще сильнее и острее, благо рядом находится полным-полно посторонних…

Можно было. Но глядя на принца, я видел самого себя, такого же юного, впитывающего знания о добре и зле с равным успехом, старающегося оправдывать ожидания и страстно желающего, чтобы хоть одна живая душа заметила мои старания. А уж получить лестную оценку было пределом моих тогдашних мечтаний! Так и не сбывшихся, кстати говоря. И все же меня никто нарочно не лишал будущего, предоставляя право самостоятельно выбирать судьбу. Из ограниченного числа предложенных, правда… И я выбрал, ошибаясь и набивая шишки. Но если бы в моей жизни не было теплого взгляда старого шадд’а-рафа, с перекрестка принятия решений меня всегда вела бы одна дорога. Дорога в никуда. А я не желаю принцу подобной участи. И никому не желаю.

«Я ведь победил, правда? Победил?» – отчаянно спрашивали глаза его высочества. Конечно победил. Только ты не знаешь главного, мальчик: любой итог сражения приходится отстаивать много-много раз, иногда до своего последнего вдоха. Победа ли то была, поражение – неважно. Неизвестно, кому хуже: победителю, вынужденному снова и снова вступать в бой, ибо желающих оспорить завоевания будет тьма-тьмущая, либо побежденному, который не знает покоя, пока не смоет со своей чести позор проигранной схватки. Да, этот поединок ты выиграл, а я проиграл, будем считать так. Но ты не можешь не понимать: истребления не состоялось, и мне потребуется реванш. Значит, осознанно бросаешь вызов? Желаешь долгой и кровопролитной войны? Тогда пора преподать тебе первый урок: отступление врага на заранее подготовленные позиции наиболее опасно именно тем, что они подготовлены.

– Вы правы, ваше высочество: рабу нет места в господских покоях.

Рикаард гордо вскинул подбородок и встал из кресла, собираясь покинуть террасу, когда словно случайно заметил присутствие неподалеку капитана своей охраны.

– Вам тоже нужно прояснить ваши обязанности?

– Благодарю, ваше высочество. Обойдусь своим умом, – ответил Эрне, ясно показывая, что в отличие от предыдущего поверженного противника не расположен к размахиванию белым флагом.

И принц вновь удивил меня, не поддавшись азарту и не попытавшись на волне только что достигнутого успеха ринуться на покорение новых рубежей. Рикаард всего лишь отвел глаза, придавая лицу выражение скучного сожаления о тупости и грубости подданных, и походкой, более уместной в тронном зале, а не в скромном доме провинциального дворянина, удалился в свои покои.

Не нужно было провожать принца взглядом, достаточно было дождаться, пока смолкнут чеканные шаги. Так я и поступил, и только потом поднял шнурок, сиротливо упавший рядом с креслом, когда его высочество торжествующе поднялся на ноги.

Простенько, но действенно. Должно быть, заклинание из тех, что служат для внешнего управления Обращением. Подопечные Лэни в таких ухищрениях не нуждались, но «дикие» оборотни, живущие обособленно от кланов, довольно часто используют магию для подавления своей природы. И понятно, почему: быть вечным одиночкой по вкусу не каждому, а оборачиватьсяв центре города или деревни… Можно, конечно. Но всего один раз, который закончится преждевременным пресечением жизненной нити.

– Вас что-то связывает с принцем?

Эрне все еще здесь? Жаль – у меня нет настроения делиться тайнами.

Я намотал шнурок на пальцы левой руки:

– Теперь – да.

– А что было раньше?

– Откуда вдруг столько вопросов? При нашем последнем разговоре вы не проявляли интереса к…

Капитан опустил взгляд на пол террасы, полтора длинных вдоха посвятил изучению истертых досок, потом посмотрел мне прямо в глаза и спросил с той серьезностью, которая непременно должна вознаграждаться искренностью:

– Вы были его наставником, верно?

Хм… Остается только изумленно вытаращиться:

– С чего вы взяли?

– Не надо вилять, все равно не поверю! Вы… Столько терпения может быть только у учителя.

– Терпения?

Эрне возмущенно расширил ноздри:

– Мальчишка оскорбил вас, ведь так? Назвал рабом.

Я улыбнулся:

– И он не был неправ. А разве правдой можно оскорбить?

– Вы прекрасно меня поняли! Если человек проходит путь от раба до Мастера, вспоминать его прошлое значит намеренно причинять боль. Унижать, если хотите. Особенно в присутствии знакомых с ним людей.

– Вы так воодушевленно защищаете мою честь, капитан… Спасибо. Но пожалуй, воспользуюсь вашими же словами: не тратьте силы понапрасну. Я справлюсь сам.

Эрне непонимающе покачал головой:

– Отказываетесь от помощи? Уповаете на свое мастерство? Но оно не может быть безграничным. Или вы посчитали меня недостойным исполнить обязанности секунданта?

Пресветлая Владычица, так вот он из-за чего горячится… Никогда не привыкну к тому, как много значения люди придают титулам и званиям. Но капитан, конечно, не виноват в бедах моего туго соображающего рассудка.

– Я не собирался драться ни с его высочеством, ни с кем-то другим. И уж тем более наказывать обидчика иным способом.

– Но у вас имеются все полномочия, чтобы…

– Имеются. – Стараюсь собрать во взгляде и улыбке всю свою убедительность. – Но я волен решать, как мне ими пользоваться, не правда ли? Мстить принцу не буду. Требовать ответа за поступок, который считают оскорбительным все, кроме меня? Это было бы странно. Не беспокойтесь, капитан, вы – крайне достойный человек. Достойный многого. И хотя то, что я скажу, окажется… Все равно скажу. У его высочества есть веские причины ненавидеть меня. Как стало понятно сегодня, чувство это весьма сильное, и оно было полностью вложено в нанесенный мне удар. А теперь представьте, что я парировал. Догадываетесь, как развивались бы события? Гнев принца обратился бы на любую ближайшую цель. На вас.

Эрне сдвинул светлые брови:

– Хотите сказать, что, не отвечая на оскорбление, спасали меня?

– Именно. И если угодно, можете заняться поиском секундантов.

И откуда во мне дурацкая тяга к риску? Зачем нарочно вытащил из кошелька причин самую нелепую и обидную? Вот сейчас получу приглашение на дуэль, в которой могу только проиграть и…

Капитан склонил голову:

– Говорил же мне мой наставник: Мастер выигрывает поединок еще до того, как зазвенят клинки. А я, дурак, не слушал… Простите, что влез со своими советами, куда не просили.

Мне захотелось взвыть, и я бы дал волю своим чувствам, если бы мимо меня в дом не пронесли полуобморочную Литу. Пугать девушку, только что пережившую ужас, было бы настоящим преступлением. Но фрэлл подери!..

Да, каждое существо на свете занимает определенное место среди себе подобных. Вот только окружающие не довольствуются равенством друг друга и начинают искать, кого бы приподнять над толпой, а кого растоптать. Возносят избранных на престолы, с благоговением принимая жизнь и смерть из рук тех, кто еще совсем недавно стоял наравне со всеми. Но теплое сиденье не должно пустовать, а значит, как только один властитель дум уходит за Порог, ему на смену нужно назначать нового. Не желает залезать наверх? Упрямится? Ничего! Главное затащить, а там место уже само начнет действовать, вне воли и чувств своего… да, теперь уже не владыки, а пленника. Впрочем, ему теперь не нужно ни о чем заботиться, ведь те, что остались внизу, знают свои роли наизусть…

Титул Мастера дает много преимуществ, не стану кривить душой. Но еще большего лишает: доброжелательность трактуется людьми в лучшем случае, как ласковое терпение, в худшем – как снисходительность, право на которую, разумеется, никем не оспаривается, а напротив, поддерживается. И не поболтаешь запросто, по-дружески, потому что каждому твоему слову будут приписывать не настоящее, а придуманное, взятое из составленного древними мудрецами толкователя значение.

Нелепо смотреть на взрослого, умного мужика, склоняющего голову перед… По меркам моих родичей – сущим младенцем. Причем во всех смыслах. И чтобы окончательно не взбеситься, стоит заняться делом. Точнее, делами. Двумя, и оба – совершенно неотложные. А принц… Принц подождет. Потому что он не «дело». Он гораздо хуже.

Хозяин Кер-Эллида занимал покои на первом этаже, потому что почтенный возраст и больная нога лишали dou Лигмуна былой ловкости и выносливости. Казалось бы, как должна выглядеть комната, в которой доживает свои дни старик? Я был готов увидеть нечто мрачное, с тяжелыми темными занавесями и пыльными коврами, утопающее в душном аромате крепкого вина и лечебных зелий. Поэтому, постучав в массивную дверь, получив разрешение войти и переступив порог, едва не застыл на месте удивленным до растерянности столбом.

Главным здешним обитателем был свет. Он проникал через окна, не знающие занавесок, отражался от выбеленных стен, зайчиками прыгал по обнаженной стали целого арсенала, место которому было в оружейной, но уж никак не в покоях хозяина поместья. Зачем старику столько орудий убийства разом? Не оставляет мысли об истреблении волков? Учитывая открывшиеся обстоятельства, можно предположить, что звери, растерзавшие его дочь, не были обычными лесными жителями. Тогда становится понятным, почему уцелел ребенок: оборотни редко убивают своих. Потому что превыше самой лютой ненависти стоит необходимость выживания рода, и потеря даже крохотной капли крови – неоправданное и преступное расточительство.

Приносить дурные вести неблагодарно и мерзко, но кто-то должен служить печальным гонцом?

– Dou, ваш внук…

Старик провел морщинистой ладонью по широкому клинку кинжала, сверкнувшего из складок домашней мантии, и тяжело оперся о подлокотник кресла, в котором проводил время, по всей видимости, с самой утренней трапезы.

– Когда-нибудь это должно было случиться.

Неужели он решил, что парень погиб?

– С ним все будет хорошо, не стоит волноваться. Я всего лишь хотел…

Взгляд Лигмуна вспыхнул болью:

– Хорошо? Как вы можете так говорить? Ведь он…

Точно, дед уверен в худшем. Нужно как можно скорее его успокоить:

– Нирмун не получил таких ран, которые не могут быть излечены. Требуется немного времени и помощь сведущего…

Хотел сказать «оборотня», но осекся. А упоминать о «человеке» значит солгать.

Но пока я терзался сомнениями относительно правомочности использования того или иного слова, моя трудность разрешилась усилиями хозяина поместья. Старик горько улыбнулся.

– Не щадите меня, Мастер. Я видел все сам.

И верно, не мог не видеть! Окно выходит как раз на ту сторону террасы, где было разыграно представление. Выходит, принц просчитал все ходы… Однако его высочество жесток не в меру. Добро бы, хотел унизить только меня, пусть и за чужой счет, но заставлять деда наблюдать за мучениями внука… Неужели слишком поздно и последний перекресток уже пройден? Неужели Рикаард потерян окончательно?

Нет, к фрэллу мысли о малолетнем мерзавце! Не сейчас! Рядом со мной находится человек, нуждающийся в большем внимании и немедленной помощи.

– Мне очень жаль, dou. И все же не стоит отчаиваться. У меня достаточно власти, чтобы не позволить кому бы то ни было причинить вред вашему внуку, и, если позволите, от вашего имени я немедленно…

Успокаивающий тон привел к совершенно не ожидаемому мной итогу. Хозяин поместья вцепился в подлокотники, судорожно подаваясь вперед, и выкрикнул:

– Он не человек! Неужели вы не поняли самого главного? Не человек!

Замшелая зелень глаз наполнилась чувством, которое я меньше всего мог предположить в отношениях деда и внука – ненавистью: dou Лигмун ненавидел сына собственной дочери всей душой, всей страстью приближающейся к завершению жизни.

Неправильно. Так не должно быть!

– Он ваш внук.

– И я дорого заплатил бы, чтобы забыть об этом! Лучше бы моя дочь умерла, не давая чудовищу появиться на свет, а не потом, защищая от зверей!

Вряд ли мужество женщины в схватке с волками спасло ребенка: лучшей защитой новорожденному оборотню перед соплеменниками служила текущая в его жилах кровь, а вот сама мать не смогла извлечь выгоду из своего положения. Может быть, испугалась. А может быть, возлюбленный нарочно оберегал ее от горьких тайн. Какая ирония: не раскрыть правду и тем обречь на верную гибель… Но старику не нужно знать подобных подробностей, пусть хранит в памяти образ, достойный гордости, а не сожаления.

– И все же… Ваша дочь хотела, чтобы ребенок жил. Разве ее желание не заслуживает исполнения?

Лицо старика скривилось от боли.

– Он живет! Я делал все, чтобы мальчик не чувствовал себя обделенным родительской любовью. Но когда он в первый раз…

У Лигмуна перехватило дыхание, и я попробовал предположить:

– Поменял свой облик?

– Да, именно поменял.

Повисло молчание. И пока наступившую тишину нарушали только хриплые вдохи и выдохи разбередившего раны памяти старика, я попытался представить себе, как Обращениемогло пройти без участия опытного наставника.

Наверняка был страх, причем обоюдный: и внука, чувствующего начало изменений, и деда, не понимающего, что он видит перед собой. Была попытка вмешаться, вытащить ребенка из марева расплавленных Пластов, но текучая плоть не удерживалась руками, упрямо выскальзывая и принимая иную форму, нежели прежде. Была растерянность оборотня, внезапно увидевшего мир с другой стороны. Волчонок должен был потянуться к тому, кто находится рядом, ощутить знакомый запах, тепло протянутых навстречу рук и…

– Он прыгнул.

Грустная правда вернула меня к реальности. Старик говорил, а сам поднимал край мантии, позволяя рассмотреть неровные шрамы, покрывающие голень правой ноги близко к колену, там, где когда-то были сухожилия, а теперь под кожей остался лишь ворох рваных шнуров.

– Я… Мне было страшно. Видеть, как ребенок превращается в зверя, понимать, но не верить собственным глазам… Я решил, что сошел с ума. Что если возьму его на руки, морок рассеется и все вернется обратно. Я хотел… А он ощерился и прыгнул. И когда клыки проткнули мою ногу, я прозрел. Наконец-то… А знаете, что было труднее всего, Мастер? Знаете?

С каждой минутой все больше и больше выцветающие глаза гордо сверкнули:

– Труднее всего было не кричать. Но за стеной были люди, а я не мог допустить, чтобы о позоре, постигшем мою семью, кто-то узнал. И я справился с болью… Только с совестью справиться не смог. Мне нужно было еще тогда убить щенка, сразу, пока свежие раны жгли тело. Но память о дочери была слишком сильной, и я уступил. Вырастил зверя… А что теперь? Тайна раскрыта, и род Эллидов ждет бесчестье. Впрочем, оно будет недолгим, всего лишь до моей смерти…

– Внука вы уже похоронили?

Лигмун печально усмехнулся:

– Вы же умный человек, Мастер, и должны понимать: принц не выпустит из рук такую игрушку.

– Мне дано право отбирать. Даже самые дорогие и любимые игрушки.

– Пожертвуете своим будущим ради дикого зверя? Полно, не шутите так! Вы всего лишь Мастер, а его высочество, возможно, станет королем. Не вставайте у него на пути по пустякам.

Нет, дедушка, то, о чем ты говоришь, вовсе не пустяк. Особенно для будущего его высочества.

Я подошел к креслу, присел на корточки и положил свою ладонь поверх стариковской, покоящейся на колене.

– Вы готовы позаботиться о незнакомце, но собственного внука лишаете малейшей поддержки… Так нельзя.

– Он – зверь!

– Только наполовину. Поймите, Нирмун состоит из двух частей. Человеческая помнит и ценит все тепло, которое вы ему подарили. Звериная… боится родственных чувств к двуногим существам. Именно поэтому он напал на вас: из простого страха и желания защититься.

– Но я не угрожал ему…

Голос Лигмуна дрогнул, и я крепче сжал сухие стариковские пальцы.

– Конечно нет. Зато вы, в свою очередь, тоже испугались, а звери очень чутко различают страх. Вы показали слабость, волк поспешил напасть. Следовало быть твердым, смелым и ласковым, тогда все случилось бы иначе, поверьте!.. Мне очень жаль.

Хозяин поместья прикрыл глаза, в уголках которых предательски блеснули слезинки.

– Вы думаете, он… сильно меня ненавидит?

– За что?

– Я… – Старик напряженно сглотнул. – Чтобы оторвать его тогда… Ударил. Несколько раз. Пока клыки не разжались.

– Думаю, Нирмун не вспомнил об этом, вернувшись в человеческий облик. Оборотни, особенно в юности, не могут удержать в памяти первые минуты после перехода и последние – перед. Скорее всего, мальчик не помнил даже, что набросился на вас… Он ведь выглядел тогда растерянным, верно? Растерянным и испуганным, поскольку чувствовал: произошло что-то ужасное. Но вы рассказали ему? Или… нет? – добавил я, видя, как начинает мелко трястись нижняя челюсть Лигмуна.

– Я не смог… Меня лихорадило, мальчика велено было не пускать в мою комнату. И я… боялся. Боялся его видеть. Надеялся набраться сил и…

– Не вините себя. Что было, то было. Но отец мальчика должен был предупредить вас, оставить какие-то распоряжения.

– Оставил. Ту полоску кожи, которую вы держите в руке. Только это случилось уже потом, после превращения. Спустя неделю.

Всего неделю… Оборотень ошибся в сроках совсем ненамного, однако несколько дней решили судьбу двух людей на многие годы. И решили не лучшим образом.

– Скажите, зачем вы предложили свое поместье под летнюю резиденцию ректора Академии? При большом стечении народа сохранить тайну было бы невозможно.

Лигмун кивнул:

– Да, о тайне можно было забыть. Но я надеялся… Говорят, ректор обладает большой властью и не меньшими знаниями, он мог бы помочь моему внуку. Нет, не стать человеком, я понимаю: сие невозможно. Но найти других… зверей, отвести к ним Нирмуна, чтобы мальчик научился жить, как должно… Если уж отец не смог этого сделать.

– Вы ждали, что он вернется?

Виноватое подтверждение:

– Ждал.

Потому не заводил собак и запрещал охоту в лесах поместья под предлогом, что лично должен истребить волков. Делал все, чтобы уберечь внука от любопытных глаз, даже слуг выставлял на ночь за пределы усадьбы страшными историями о призраках. Боялся, ненавидел и все же не мог бросить безвинного ребенка. Окружал себя оружием и светом, опасаясь, что оборотень однажды потеряется в своей звериной сущности, однако окончательно не терял надежды справиться с бедой. Отважный человек. Заблуждающийся, но честно живший сердцем, а не рассудком. Вот кто достоин истинного уважения, а вовсе не я.

– Он… поможет?

Я непонимающе моргнул:

– Кто?

– Ректор.

– Поможет. Непременно. Не волнуйтесь ни о чем.

– Хорошо…

Тонкие губы старика изогнулись в улыбке, светлой и по-детски трогательной. Ткань колыхнулась поверх груди, набирающей в себя воздух, и плавно опала. Чтобы больше не двигаться, потому что dou Лигмун ушел за Порог.

По какой причине все так и норовят сдохнуть именно в моем присутствии? Проклятие виновато?

Мантия задумчиво прошуршала расправляющимися Крыльями.

«Тебя это беспокоит?..»

Меня это злит! Сама посуди, ну на кой фрэлл старик взял и сбежал от расплаты за свои деяния?

«А ты бы не воспользовался предоставленным шансом?..»

Нет. Не знаю. И не надо сравнивать!

«Я не сравниваю, а предлагаю ненадолго занять чужое место, обосноваться на нем, пожить хоть полдня, а уже потом…»

Чужое место?

Я задумчиво посмотрел на кресло, в котором громоздился почивший с миром хозяин Керр-Эллида.

Предлагаешь стащить старика на пол?

Горестный вздох.

«Не терплю, когда ты становишься таким, любовь моя…»

Каким «таким»?

«Отказывающимся понимать очевидные вещи…»

Я не отказываюсь. Просто… Его смерть все усложняет.

«Или напротив, все решает. Не задумывался о таком повороте событий?..»

Решает? Хм… В самом деле, кое-что теперь стало предельно ясным. К примеру, внук может продолжать жить без оглядки на деда и честь семьи. Скажем, прибиться к какому-нибудь вольному волчьему клану или попасть во Внешний Круг Стражи. Правда, захочет ли? С рождения он не видел никого из соплеменников и не может представлять, каким правилам должна подчиняться жизнь оборотня, чтобы длиться долго и счастливо.

«Знания – дело наживное…» – заметила Мантия.

Лично я не собираюсь заниматься его обучением!

«Как ты мог подумать, что я предлагаю… Фи!..» – Она обиженно умолкла.

Ну и пусть дуется. Впредь перестанет делать туманные и двусмысленные намеки.

Но конечно поганка права: я не должен вмешиваться в судьбу оборотня. Хотя бы потому, что Нирмун пока еще «дикий» и останется таковым, если не принесет присягу Драконьим Домам, вступая в Круг Стражи, или же не будет принят одним из отказавшихся от служения кланов. Все, что мне дозволено, это рассказать о путях, которые ведут в будущее парня. Но вряд ли он захочет слушать меня, пока его плоть горит от боли в попытке исторгнуть прочь ловчую сеть, а обернутьсясамостоятельно не сможет опять же по причине наличия в ПериметреОбращения чужеродной материи [55]… Впрочем, не страшно: как только приедет Ксо, найдется и умелый наставник для молодого волка. Как только приедет… Ксо, Мать его Всеблагую! Фрэлл! Тысячу и тысячу раз! А КОГДА он приедет?!

Что я имею на руках? Труп хозяина, полутруп наследника, уверенного в непобедимости принца и обморочную служанку, которая…

С нее и стоит начать, иначе вся деревня узнает о произошедшем превращении, возьмется за колья, запалит факелы, нагрянет в усадьбу и примется изничтожать отравленное злыми чарами гнездо чудовищ. Положим, его высочество и свиту можно вытурить вон: в лесу пережидать беснование народного ополчения. Туда же можно отправить моих подопечных. А я? Что скажу «милорду Ректору», когда тот прибудет на пепелище? Извини, не доглядел? За такой ответ не похвалят. Достаточно ли хорошо у меня подвешен язык, чтобы усмирить толпу? Вряд ли. Зато с избытком хватит другого моего качества… Нет. Не хочу. Попробую выиграть хоть немного времени.

Стену у двери в мою комнату подпирал Мэтт, прижимающий к правой щеке влажную тряпицу.

– Играешь в почетный караул?

Знаю за собой дурацкое свойство отпускать направо и налево шутки, кажущиеся смешными лишь мне одному, когда злюсь из-за собственной беспомощности или чужой глупости, но ничего не могу поделать, хотя и сотни раз убеждался: неуместное веселье только вредит развитию событий. Вот и маг в ответ недовольно скривился:

– Жду тебя.

– Не самое удобное место для ожидания.

– Зато безопаснее, чем внутри. – Он хмыкнул и, убрав руку от лица, показал мне разодранную щеку.

Судя по длине кровоточащих царапин и расстоянию между ними, над молодым человеком успешно поработали женские ногти. Напрашивалось единственно возможное объяснение:

– Лита пришла в себя?

– Это как посмотреть, – задумчиво протянул Мэтт. – Глаза у девицы открылись, да только слишком широко – того и гляди, помчится домой.

– Окно кто-нибудь стережет?

– А зачем? Пока она боится даже из комнаты выйти, не то что отправиться в лес. Но на всякий случай Хок прогуливается по двору, – добавил маг, чувствуя мою тревогу.

– Хорошо. Я сейчас с ней поговорю и…

– Не сейчас.

Обдумываю услышанное и удивленно признаю:

– Прости, не понимаю.

Мэтт скрещивает руки на груди и мрачно поясняет:

– Сначала ответь на один вопрос.

Начинаем копаться в мотивах и следствиях? Немного не ко времени, но пожертвую горсточку минут на благое дело.

– Спрашивай.

Темные глаза немигающе уставились на меня, наверное, чтобы придать разговору побольше значительности, хотя, по моим ощущениям, ее и так было предостаточно.

– Почему ты ничего не сделал?

Я поднял брови. Опустил. Сдвинул. Растерянно хлопнул ресницами.

– Мне нужно было что-то сделать?

Маг, живо напомнив своим тоном Мантию, когда та принимается за выговоры, укоризненно заключил:

– Ты стоял и смотрел. Просто смотрел.

– Требовалось плакать? Смеяться? Улюлюкать? Выражать восторг или негодование?

– Ты мог остановить ЭТО. Знаю, что мог, я все видел тогда на мосту.

В голосе Мэтта гулко прозвенело непонимание. Причем непонимание, которым чаще всего страдают дети: если дядя такой сильный и умелый, то почему он вчера ринулся в бой, а сегодня остался в стороне? И невдомек малышу, что «дядя» влезает в неприятности, лишь когда одуреет настолько, что забывает очень простую истину: из любого лабиринта есть по меньшей мере два выхода. Но каждый из них, в силу стервозности богини, держащей в тонких пальчиках нити судеб, окажется входом неизвестно куда.

Объяснить? А как? Сказать, что не имел права вмешиваться, потому что не получил просьбы о помощи? Боюсь, магу будет трудно понять все странности моего отношения с оборотнями, равно «дикими» и входящими в Круг Стражи. Я живу по правилу: не трогаю других – не трогают меня, и в случае с метаморфами сие правило исполняется с удвоенной силой.

Моя принадлежность к Дому Дремлющих подтверждена только словами: увы, но сам виноват. Сбежал из родных стен до срока ритуального признания прав и обязанностей, а когда вернулся, и сам не вспомнил сразу о старинных традициях, и все вокруг сделали вид, что забыли. Впрочем, так лучше: груз ответственности поменьше. К тому же я лишь третий в списке наследников и до места главы Дома не буду допущен никогда. Клятву на верность семье Магрит не станет с меня требовать: если до сих пор молчала, промолчит еще сотню-другую лет. Кстати, подобное попустительство с ее стороны видится мне ненавязчивой попыткой заставить нерадивого ученика самостоятельно устраивать и сдавать экзамены. Могу делать все, что душе угодно, но в то же время вынужден сомневаться на каждом шагу. потому что, не зная точных границ и законов предписанного мне поведения, отчаянно желаю их соблюдать. Чтобы надеяться на похвалу, разумеется. «Ну похвалите же меня! Оцените мои старания…» И чем я, в сущности, отличаюсь от Рикаарда? Да ничем. Количеством набитых шишек, разве что. Возможно, сие обстоятельство имеет решающее значение. Для чего? Пока не могу понять, но кокон мысли уже сплелся в сознании и непременно обернется мотыльком, когда настанет срок. А до того дня буду довольствоваться ее более взрослыми сестричками и прочими родственницами. В частности, теми, что гнездятся в светловолосой голове моего собеседника.

– Знаешь, я не буду отвечать на твой вопрос.

– Почему? Признаешь вину?

Не хватало мне еще одного поединщика!

– Нет. Но вопрос поставлен неверно.

Мэтт поджал губы, показывая, что ожидал подвоха, однако надеется выиграть схватку. Блажен, кто заблуждается… А я тем временем трачу свои невеликие силы по сущим пустякам!

Хотя, равновесие всегда дорогого стоит. Что ж, попытаюсь вернуть его душе белобрысого мага.

– Ты должен был спросить, почему я бездействовал.

– Но я так и сказал!

– «Почему ты ничего не сделал». Помнишь свои слова?

– Разве это не одно и то же?

Ага, а у самого в голосе появилось сомнение! Ну конечно, проще видеть грехи другого человека, чем разбираться в собственных ошибках:

– Не одно и то же. «Ничего не сделал»… Говоря так, ты подразумеваешь, что у меня была возможность совершить несколько поступков, но не было желания. А вот если бы ты произнес слово «бездействие», я бы ответил охотно и с легкостью.

– Так почему?

– Все еще хочешь знать?

– Да!

Пытливый ум – несомненное достоинство. Так же, как и стремление довести начатое дело хоть до какого-нибудь итога.

– Отсутствие действий было самым безобидным завершением событий.

Мэтт отрицательно покачал головой:

– Безобидным? По-твоему, то, что молодой хозяин поместья на глазах у всех превратился в волка, не имеет значения?

Ох, парень, ты напрашиваешься… Ладно, считай, напросился:

– Для меня? Нет.

Маг, собиравшийся продолжить чтение нотаций, осекся, вгляделся повнимательнее в мои глаза и оторопело полуспросил, полупризнал:

– В самом деле?..

– Конечно не имеет. Наследник Эллидов – оборотень? Пусть. Дело семьи, не более. Он был опасен для окрестных жителей? Нет. Опасен для обитателей усадьбы? Опять-таки нет. Почему же я должен волноваться о серой собачке? Желает в таком виде проводить ночное время? На здоровье!

– Ты… – Во взгляд Мэтта бочком проскользнуло озарение: – Ты же много знаешь об оборотнях, верно? И сразу понял, что желтоглазый принадлежит к ним и…

Я посмотрел на носки сапог. Потом – на стенную панель с отколотым краем резного узора.

– Вовсе не сразу. Не раньше, чем все увидел собственными глазами.

– Но…

Маг никак не мог поверить. Наивный, восторженный ребенок… Пора взрослеть, малыш.

– Выслушай меня. Пожалуйста. Вот ты принадлежишь к избранным, способным творить волшебство. Задумайся и ответь, только не торопись: как часто ты пользуешься чарами? Сколько раз в день, к примеру?

Мэтт недоверчиво сузил глаза, но внял моей просьбе и молча углубился в подсчеты. А когда закончил, на лице белобрысого появилась вполне ожидаемая растерянность:

– Нечасто. За последнюю неделю и вовсе ни разу не чародействовал.

– А почему? Можешь найти причину?

Он честно провел поиски, а я терпеливо дожидался их завершения, хотя наперед знал, куда тропинка размышлений приведет мага.

– Когда я пользуюсь заклинаниями, мое тело словно отдает часть сил, небольшую, но если заклинать и заклинать… Можно полностью истощить себя, об этом нас предупреждали наставники.

– Теперь все понятно?

– Ну…

М-да, точку все же придется ставить самому:

– Различить в существе оборотня можно несколькими способами. Скажем, натаскать дикого или домашнего зверя. Спросишь, зачем натаскивать, если они сами по себе должны это чувствовать? Чтобы та же собака имела смелость заявить об итоге опознания. Видишь ли, железы оборотней выделяют особую секрецию, вызывающую у многих животных, да и у человека, сильный страх, поэтому пес предпочтет пройти мимо, а не сообщать хозяину о присутствии рядом врага. Следующий способ: воспользоваться услугами другого оборотня. Он, разумеется, действеннее, но только если вы сойдетесь в цене, иначе рискуешь оказаться одураченным. И наконец, можно сплести заклинание. Правда, оно потребует напряжения мыслей, особенно в первый раз, и расхода сил, а каждого встреченного на пути проверять не станешь, не так ли? Потому что ляжешь пластом после полутора десятков прохожих… Мысль ясна?

– А в тот раз, с кошками?

Не дают покоя шадды? Ничего, пройдет:

– А что кошки? У меня не было необходимости устанавливать их природу, потому что я и так знал: они оборотни. Или ты решил, что я между делом осматриваю всех и каждого? Спешу заверить: глупостями не занимаюсь.

Ох и вру, любо-дорого послушать! Мне бы при дворе переговорщиком служить: и вашим, и нашим угожу, дайте только время и возможность языком потрепать… В обычном состоянии я бы почувствовал, что с Нирмуном не все гладко и чисто, а почувствовав, начал бы проявлять интерес и докопался бы до истоков тревоги. Правда, и волк не остался бы в долгу: та же Лэни безошибочно находит меня посреди самой густой лесной чащи лишь по колебаниям пространства вокруг моей скромной персоны, поскольку метаморфы, как обитатели двух Пластов одновременно, весьма тонко ощущают любые изменения в привычном окружении.

– Значит…

А белобрысый погрустнел. И правильно: нечего строить иллюзии относительно чужого могущества. Лучше взращивать свое, родное.

– Раз уж ты так давно не практиковался в магии, вот тебе задачка! – Протягиваю Мэтту шнурок с шеи оборотня. – Выясни, что за чары на нем висели, висят ли сейчас, целые или нет, и если повреждены, сможешь ли ты их починить.

Маг принимает вызов на поединок, впивается взглядом в переплетения кожаных полосок, а я прохожу в комнату и прикрываю за собой дверь, ибо расстроенные и растрепанные девицы не терпят излишнего интереса к себе. Хотя бы до тех пор, пока не пригладят волосы и пятком легких пощипываний не вернут щечкам румянец.

Лита сидела на полу в дальнем углу, подтянув колени к груди и вцепившись побелевшими пальцами в складки юбки, словно комки груботканого полотна в кулаках придавали уверенности.

– Как поживаешь, красавица?

Она вздрогнула, услышав мой голос, хотя и видела, что я вошел. Неожиданность исключаем. Что остается? Страх. Оцепенение. Растерянность. А еще, если вспомнить разукрашенную щеку мага, любое существо в доме сейчас кажется девушке врагом. Плохая новость…

Я стукнул костяшками по косяку. Дверь приоткрылась, пропуская внутрь голову Мэтта:

– Что-то случилось?

– Ты не видел Шани?

– Кого?

– Мою кошку.

Белобрысый маг округлил глаза:

– Ты бы еще про лошадь спросил! Зачем она тебе понадобилась?

– Лошадь мне не нужна, а вот другая животинка… Шани, лапа моя, ты далеко?

Толчок в голень. Не такой сильный, как в исполнении Микиса, но ощутимый.

– Ах ты, моя умница, иди к папочке!

Мэтт одарил меня взглядом, полным искреннего сожаления о моих пристрастиях и умственных способностях заодно: на дворе такие дела, а я, видите ли, с кошкой балуюсь! Эх, не понимаешь ты ничего в жизни…

Шани удобно устроилась на моих руках, подставила горло для почесывания и благодарно заурчала. Я подошел к Лите и, не говоря ни слова, просто дождался мига, когда девушка перестала уделять все свое внимание полу.

Пушистое серое чудо, мурлычущее на моей груди, словно по заказу увеличило громкость счастливой песенки и блаженно перевернулось на спину, уперевшись подушечками передних лап мне в подбородок. Трудно было придумать более мирную картину, и Лита, почти четыре вдоха неотрывно смотревшая на кошку, вдруг всхлипнула и разжала пальцы.

– Ай, как нехорошо получилось, красавица, – всю юбку измяла… Теперь гладить придется.

Она кивнула и всхлипнула снова. Замечательно! К реальности переброшен хлипкий, но проходимый мостик, а значит, можно начинать разговор.

Я присел рядом, опираясь спиной о стену. Шани, поерзав, устроилась у меня на коленях и зажмурила глаза, приглашающе подставляя ласкам мягкую шерстку на загривке.

– О чем грустим, красавица?

– Молодой хозяин… Мне почудилось, что… Или то было на самом деле? – Темно-голубые глаза, в считанные мгновения и теперь уже навсегда попавшие в окружение морщинок, с надеждой посмотрели на меня.

– Не почудилось.

– Стало быть, он…

– Обернулся волком.

Девушка замерла, вдох или больше смотрела сквозь меня, а потом еле слышно спросила о том, что волновало ее больше собственной безопасности:

– Что же теперь будет со старым хозяином?

Обычно в таких случаях полагается беззастенчиво врать, утешать всеми правдами и неправдами, городить одну сказку на другую, но мне нельзя было тратить время на ложь. Хотя бы потому, что пока одно потрясение не прошло полностью, его можно без ущерба дополнить другим: проверял на себе и не единожды.

– С ним ничего не будет, красавица. Больше ничего. Dou Лигмун отправился во владения Тихой Госпожи.

– Хозяин…

– Скончался.

Всхлипы резко участились, быстро слились в рыдания. Лита уткнулась в мое плечо, за считанные вдохи насквозь промочив слезами рубашку. Я позволил девушке выплакаться, но, признаться, даже удивился, как быстро она успокоилась. Впрочем, на ее месте меня занимали бы те же самые вопросы, простые, скучные, но самые важные для существования оставшихся в живых:

– Надо распорядиться, чтобы все было по-людски, да, господин?

Неплохо бы. Молитву над мертвым телом я уже прочел, и о душе старика можно не тревожиться: освобождена и препровождена за Порог, как полагается. Но и тело заслуживает не меньшего уважения:

– Обязательно распорядишься. Ты теперь тут за хозяйку, самую главную.

Она шмыгнула носом:

– Да я и так хозяйничала, больше-то женщин сюда не ходило, боялись.

– А ты? Неужто не боялась?

– Еще как. Да куда ж мне деться? Мои родители сами сызмальства здешним хозяевам прислуживали, что ж я, хуже их буду? В лес ночью не ходила, а днем… – Тут Лита вспомнила утренние события и всплеснула руками: – Выходит, что ночью, что не ночью, все одно было? А я-то, дура, от сумерек шарахалась… Молодой хозяин ведь утром в зверя обернулся? Значит, солнце ему не помеха?

Тому из метаморфов, кто придумал и пустил в народ слух о тесной связи лунного света и Обращения, следовало бы вручить самую драгоценную награду, какую только можно измыслить. Сами оборотни потешаются над людьми, свято уверовавшими: только в ясное полнолуние звери выходят наружу из человеческих тел. Нет, разумеется, Ка-Йи обладает властью над живущими-на-две-стороны, но не столь явственной: круглые бока луны всего лишь облегчают Обращение, размывая границы между Пластами. Сие обстоятельство, кстати, охотно используют и сами метаморфы, назначая для своих отпрысков первые опыты по смене облика именно при полной луне. Но вовсе необязательно дожидаться ночи, чтобы гладкая кожа поросла шерстью…

– Не думай сейчас об этом, красавица. Я хочу, чтобы ты затвердила себе одно: Нирмун как был, так и остается хозяином поместья, тем человеком, которого ты знаешь с детства. Даже в звериной шкуре.

– Правда?

– Самая настоящая правда. И еще. Вспомни, он хоть раз причинил кому-нибудь зло? Ударил кого-нибудь? Убил? Или в деревне пропадали люди?

Лита шумно вдохнула и выдохнула:

– Нет, господин, ничего такого не было. Телят, бывало, найти не могли, да Торша, пастух наш, и сам не дурак на сторону-то мясо продавать.

– Вот видишь, урон невелик. Зато в окрестных лесах было спокойно.

– И опять правда ваша, – подтвердила служанка. – Это к усадьбе мы близко не ходили, а округу всю еще детьми истоптали. И ни разу никого страшнее ежа не встретили… Значит, вовсе не плохо, когда хозяин по ночам волком бегает?

Вот она, настоящая хватка! Главное что? Найти выгоду, с мелкими же неудобствами можно и примириться. А уж сколько удовольствия будет у селянок, когда Нирмун войдет в зрелость! Только парню придется быть осторожным и не плодить слишком много бастардов: вряд ли оборотни будут благостно взирать на зарождение нового клана.

– Не плохо. Знаешь, Лита, ты не только красавица, но еще и редкостная умница! А раз так, сама справишься с приготовлениями к похоронам?

Девушка с серьезным видом кивнула:

– Справлюсь, как не справиться. Вот только…

– Что еще тебя тревожит?

– А молодой хозяин что же? Так зверем теперь и останется?

Закономерный вопрос. Я бы тоже хотел его задать, только некому.

– Нет, красавица, конечно нет. Он станет прежним, но чуть погодя.

– Сильно ранен, да?

– Вроде того… Ладно, хватит болтать! И тебе пора приниматься за дело, и у меня есть свои заботы. Если что понадобится, зови!

Лита легко вспорхнула на ноги и поспешила к скорбным трудам, а я спихнул кошку на пол, потрепал за ухом, уничтожая в зародыше разочарованное ворчание по поводу смены «лежанки», и переместился на кровать. Соснуть часик или два – вот что мне требуется, и все настоятельнее, потому что Вуаль в сочетании с треволнениями дня, еще даже не добравшегося до середины, отнимает силы вдвое сноровистее, чем сама по себе.

– Спишь? – поинтересовался Мэтт, нахально проникнув в комнату без дозволения.

– Сплю, – вяло подтвердил я.

– И тебе ничуть не хочется узнать, как решена твоя задачка?

Вот ведь приставучий…

– Она вовсе не моя.

– А зачем тогда задавал так много вопросов? – Маг подпустил в голос нарочитой обиды.

– Ладно, рассказывай.

– Даже глаза не откроешь?

– Слушаю я ушами, если ты не заметил… Извини, немного устал. Но уловлю каждое твое слово, не сомневайся!

Судя по шорохам и скрипам, предваряющим начало отчета о свойствах магического предмета, Мэтт подвинул к кровати стул и взгромоздился на него, намереваясь мучить меня проведенными изысканиями. А у меня, как ни странно, были другие планы на ближайшее время… Жаль с ними прощаться. Но выгонять парня не менее лениво, чем слушать, поэтому поступлю проще: попробую задремать под монотонное повествование. Будучи помощником купца, я отлично владел сим искусством, потому что отдыхать мне приходилось исключительно под бормотание спутников, жалующихся на погоду, здоровье и цены. Впрочем, послушаю, зря, что ли, парень старался?

– Точно Кружево описать не смогу, – первым делом порадовал меня маг. – Во-первых, оно подвижное и при замыкании в кольцо изменяет часть рисунка, а во-вторых, без оборотня не работает. Я пустил по нему немного Силы, но смог только выяснить, что заклинание обладает свойствами замедления и, похоже, способно влиять на совершение превращений во времени.

– Яснее можешь сказать?

Мэтт облегченно вздохнул и отбросил в сторону витиеватые выражения, подходящие только для магических трактатов:

– Если обернуть шнурком поток Силы, можно его сжать почти до полного перекрытия или наоборот, целиком освободить. Как запруда на реке, в общем.

– Значит, оно не разрушено?

– Мне кажется, нет. По крайней мере, я обрывов не заметил.

– И на том спасибо.

– У меня плохо получилось?

Я приоткрыл правый глаз и посмотрел на огорченную физиономию мага.

– Почему ты так решил?

– Ну, ты же…

– Не похвалил? Понятно. Извини, задумался о других вещах. Исправляю ошибку: ты хорошо поработал.

– В самом деле?

– Для твоего уровня умений – вполне. Тебя ведь не натаскивали нарочно на определение структуры чужих заклинаний, а учили плести свои, верно?

Мэтт кивнул, но веселее выглядеть не стал.

Что за беда с этими учениками! Не похвалишь? Оскорбляются. Похвалишь? Дуются. Разъяснишь существующее соотношение опыта и результата? Впадают в уныние. А учитель оказывается за все в ответе… Так, сон благополучно испарился, будем вымещать неудовольствие по сему поводу на виновнике.

Открываю оба глаза:

– Хочешь знать, как должен был действовать успешно закончивший обучение маг при решении моей задачки?

Белобрысый чуть оживился:

– И как?

– Вообще не использовать магические средства. Потому что сделанные тобой выводы очевидны и не вооруженному чарами взгляду.

– Да неужели? – уязвленно переспросил Мэтт.

– Поясняю. – Сажусь, спуская ноги на пол. – О чем я спрашивал? Вид чар, целостность и возможность починки. Кстати, последнее ты упустил, ну да боги с тобой… Итак, вид. Он легко устанавливается по результату снятия заклинания. Что мы видели? Немедленное и плохоуправляемое превращение человека в волка.

Маг сразу же выделил из моих слов главное по значимости:

– Плохоуправляемое?

– Именно. Обычно оборотень способен замедлять превращение, а в нашем случае просто обязан был так поступить, поскольку перед закреплением облика нужно избавиться от всего постороннего, что могла затянуть в себя смена Пластов. То бишь от сети. Однако не избавился. Стало быть, не умеет. Какой вывод следует дальше? Парень превращался целиком и полностью под управлением заклинания, а не самостоятельно.

А связано это наверняка с тем, что Нирмун – полукровка: Кружева изначально рознились по силам и при слиянии не образовали устойчивого рисунка. Вроде бы сей порок исправляется как раз путем цепочки обращений со строго заданной длительностью и при помощи наставника. Но Мэтт вовсе не нуждается в знании подобных подробностей.

– То, что в округе не подозревали о странностях молодого хозяина Кер-Эллида, ясно доказывает: превращения происходили только в определенное время и без свидетелей. Что для этого требуется? Ограничивать токи Силы, влияющие на смену облика. Понятно?

– Э… Да. А второе? Как можно было решить, что чары целые, даже не осматривая их?

Любознательность заняла место обиды? Очень хорошо. Удовлетворим и эту даму:

– Легко. Они не были замкнуты в кольцо намертво, и ясно, почему: во время превращения и после него, когда Нирмун бегал по лесу в волчьей шкуре, закрепленный шнурок мог зацепиться за что угодно и порваться. А петля со скользящим узлом только растягивается и раскрывается.

Мэтт вздохнул:

– Когда ты говоришь, все кажется совершенно простым и понятным. Но сам я бы не сообразил…

– Научишься. Нужно лишь следовать простому правилу: магия всегда призвана для воздействия на реальность, на видимое глазами безо всяких ухищрений. Поэтому можно с большой точностью предположить, что из себя представляет заклинание, если понаблюдать за результатом его применения. Или не-применения. Ты учился на боевого мага?

– Вроде того.

– Почему так неопределенно?

Белобрысый махнул рукой:

– Поначалу изучал только боевку, а потом попал к Рогару, и тот решил, что мое место – в поддержке. Пришлось заняться оборонительными и лечебными чарами.

Не могу не подколоть:

– Судя по всему, в лекарском деле ты далеко не продвинулся.

– А как ты догадался?

– Лекарю тоже нужно внимательно изучать результат ущерба, а по нему уже определять, как именно лечить.

– Зато я хорошо ставлю оборону! – задрал нос Мэтт.

– Потому что она требует уловить только направление удара и сопутствующие изменения в пространстве, дабы правильно подобрать блокирующее заклинание. Я прав?

Маг усмехнулся:

– Вот смотрю я на тебя, смотрю… И никак не могу понять: то ли ты умеешь все на свете, то ли притворяешься, что умеешь.

– Скорее второе. Но согласись: я очень умело притворяюсь!

И мы весело расхохотались. Однако наш хохот не заглушил странных звуков, раздавшихся за дверью. Словно одновременно бряцало железо и стучали кости, поднимаясь по лестнице и выходя в коридор… А вдох спустя Мэтт начал ожесточенно тереть виски.

– В чем дело?

– Где-то совсем рядом волшба. Но она… Какая-то странная. И в ней много Силы. Очень много.

Хм, а у меня к горлу подкатил комок, напоминающий приближение икоты. Совпадение же указанных деталей в пространстве и времени может означать только одно: Кер-Эллид почтил своим присутствием некромант.

Рядом с лестничной площадкой, всего в нескольких шагах от моей комнаты стоял мертвяк. Вернее, не стоял, а остановился, потому что в следующее мгновение он поднял правую ногу с раздробленным и собранным заново – очевидно, для обеспечения лучшей опоры – остовом ступни и сделал шаг вперед по коридору, то есть подальше от дверного проема, из которого мы с Мэттом выглянули, дабы установить источник непонятного шума.

Мертвяк был именно таким, каким принято пугать детей в страшных сказках: чистенький скелет с бесстыдно оголенными, смутно белеющими в сумерках плохо освещенного помещения костями. Из того, что могло быть принято за одежду, на костях болтался только массивный панцирь, скрывавший под собой все ребра, зато вооружен пришлец был изрядно: в каждой лапе по короткому и широкому клинку без рукояти, скобами прикрепленному прямо к костям. И правильно, зачем скелету обычный меч? Все равно нечем за него взяться. А так и надежно, и дешево. Если же учесть, сколько неизвестному магу понадобилось Силы, чтобы заставить мертвяка осмысленно двигаться, можно понять, что прочее оснащение покупалось на оставшиеся, весьма немногочисленные гроши.

Приоткрытая дверь и высунувшиеся в щель головы ничем не заинтересовали скелет. И потому, что он шел от нас, а не к нам (хотя, глаз-то у него не было и быть не могло), и потому, что целью его пришествия определенно были не мы. Подобное заключение с одной стороны радовало, а с другой заставляло задуматься: с кем же на встречу прислан мертвяк?

– Что будем делать? – спросил маг, не оставляя в покое виски, от чего кожа на них уже напоминала по цвету одежку вареного рака.

– Стоять и смотреть.

Если на свете практиковалось умение кричать шепотом, то белобрысый мог бы по праву считаться одним из мастеров сего искусства.

– Опять?!

– Не дергайся! Ему нет до нас никакого дела, видишь?

Я открыл дверь настежь и шагнул в коридор. Скелет, разумеется, и ухом не повел. Правда, ушей у него также не наблюдалось, но детали не меняют сути: мертвяка могло заставить хоть как-то реагировать лишь происходящее где-то перед ним, а не позади.

Мэтт осторожно присоединился ко мне. С тем же результатом: ходячая костяная статуя продолжила движение, звонко стуча об пол ступнями, «подкованными» железом наподобие копыт.

– Он не станет на тебя нападать первый, – вполголоса пояснил я. – Некроманту и так требуется неимоверное количество Силы, чтобы удерживать все это нагромождение костей в стоячем положении, а заставлять двигаться зря – и вовсе непозволительное расточительство.

– Ты еще и некромантию изучал?

– Немного.

– А мертвого поднять сможешь?

Поворачиваюсь и больно щелкаю Мэтта по лбу:

– Отставить дурацкие вопросы!

– И все же?

Вместо ответа я приложил палец к губам белобрысого, кивком головы приглашая взглянуть на лестницу, по которой медленно, но упорно поднимался следующий мертвяк.

Этот выглядел приятнее в том смысле, что походил на недавно убитого. Или умершего после непродолжительной и хорошо знакомой мне болезни: зеленоватый оттенок кожи сразу же вызвал в памяти мою первую встречу с результатами изысканно-хитроумной забавы некроманта в Вэлэссе. Пришлец был одет с ног до головы, причем в едва подъемные даже для очень сильного человека доспехи, только кисти рук почему-то оставались незащищенными, оружия же не было никакого. А вот третий поднявшийся по лестнице мертвяк оказался братом-близнецом первого: в точности так же снаряженный скелет.

Когда троица, вяло пошатываясь, протопала мимо нас, освободив пути к отступлению, следовало бы убраться восвояси, воспользовавшись стечением обстоятельств, но в этот момент открылась еще одна дверь – первой из комнат, отведенных под покои принца и сопровождающих, и Эрне оказался нос к носу с замыкающим цепочку скелетом.

Паники или необдуманных действий не последовало, недаром же старший офицер свиты его высочества некогда служил в Егерях. Круглолицый капитан хладнокровно дождался, пока неожиданный пришлец окажется на пару шагов дальше, и повернул голову в нашу сторону. Встретился со мной взглядом, качнул головой: мол, есть дельные мысли? В ответ я поднял руку с раскрытой ладонью, предлагая «усиленное внимание и удерживание занятых позиций». Со мной беспрекословно согласились.

Целых три штуки «поднятых»… Некроманту пришлось изрядно потратиться. После таких опытов он должен быть почти полностью лишен запасов Силы – и личных, и заимствованных. А если неизвестный маг решился себя «обескровить», значит… Собирается результатом рейда восполнить все потери. Что ж, теперь я точно знаю его цель: мертвяки пришли за Мостом.

К сожалению, не все сопровождающие принца отличались отменной выдержкой. Дойдя до покоев принца, первый скелет, как таран, ударил клинками в согнутых костяных руках прямо по двери. Собранный из толстых досок щит устоял, а вот те, кто находился внутри комнаты, оказались менее терпеливыми и упорными: дверь распахнулась, но поскольку открывалась внутрь, а не наружу, увидеть, кто расчистил пришлецам дорогу, было невозможно. Зато не составило труда угадать, потому что навстречу скелету из дверного проема ринулась знакомая всем нам по утренней истории жердь.

Не скажу, что Гелен действовал глупо: поддеть мертвяка за кости и сбить с ног – хорошая тактика. Но пес его высочества не учел печального обстоятельства, о котором, в общем-то, мог и не успеть узнать. Упокоение dou Лигмуна. Я и сам сообразил, в чем беда, только после того как в коридоре раздался треск, плавно перешедший в родственный грозовому раскат, по упершейся в кость жерди побежали витки белых искорок, а вслед за ними и само оружие Гелена отскочило обратно в комнату и послышался звук падения грузного тела.

Некромантия всегда давала наилучший результат именно там, где витает дух смерти [56]. Говоря простым языком, в лесах и долах, которые стали непосредственными свидетелями ухода за Порог. Поля сражений, лазареты или тайные убежища, в которых под ножами или чарами сотнями умирали люди – в этих местах Пряди Пространства насыщены особой Силой. Для магии жизни она непригодна, но и не особенно вредна: так, серединка на половинку, хотя подавленное душевное состояние возникает непременно. А вот магия смерти только усиливается и расширяет пределы своего влияния.

Так-так-так… Что же выходит? Некромант подгадал к смерти старика? Вряд ли. Скорее следил за поместьем и, как только почувствовал неожиданное, но весьма приятное появление лишнего источника подпитки для мертвяков, немедленно бросился в атаку. Значит, он где-то рядом… Эх, подергать бы сейчас за ниточки, связывающие мага и его мертворожденных детишек!

«А собственно, почему бы тебе этого не сделать?..» – зевнула Мантия.

И правда, почему. Только имеется маленькая неприятность: труповод успеет сбежать, если почувствует, что кто-то желает добраться до него, вместо того чтобы сражаться с мертвяками.

«Его внимание можно отвлечь…»

Ну да, конечно. Силами Мэтта? Он немногое сможет придумать и исполнить. Про остальных парней и не говорю: если такого дюжего молодца, как Гелен, сшибло с ног, Хоку нечего и пытаться. Только Бэр мог бы вмешаться, но…

«Но?..» – заинтересованно переспросила Мантия.

Знаешь, драгоценная, мне выпала самая настоящая удача.

«Это в чем же?..»

Я могу узнать, где находится логово некроманта.

«Каким образом, если не желаешь его выслеживать?..»

Очень просто. Нужно всего лишь не мешать мертвякам захватить принца и отправиться домой.

«А ты жестокий мальчик…» – признала подружка.

Это новость для тебя?

«Не такая уж свежая, но… Делай, как решил. Только ответь: ты готов к последствиям?..»

Они будут ужасными?

«Скорее ужасающими. Для зрителей и участников…»

Я понимаю, драгоценная. Но принц не станет ненавидеть меня больше, чем ненавидел до этой минуты, а остальные… Не станут перечить. Потому что я им этого не позволю.

«Дерзай, любовь моя…»

Пока я разговаривал с Мантией, все трое пришлецов скрылись в комнате, потопали там, судя по звукам, успешно уложив на пол и второго пса, снова вышли в коридор, все в том же порядке, но теперь средний – больше всех походящий на живого человека – вел за собой его высочество. Рикаард не особенно сопротивлялся: по лицу мальчика было понятно, что он никак не может поверить в реальность происходящего, несмотря на зеленоватые пальцы, крепко сжатые на его левом запястье и заставляющие куда-то идти. Только поравнявшись с Эрне, принц начал осознавать разницу между сонным кошмаром и явью, но если на капитана его высочество посмотрел с растерянным удивлением, то я встретил взгляд, уже наполняющийся страхом. И все же в золотисто-ореховых глазах не появилось того единственного, что способно было заставить меня отказаться от жестокой задумки.

Принц был уверен в спасении. Его взгляд требовал броситься в атаку и, если понадобится, сложить голову, только бы защитить младшего из наследников престола. Потому что иначе не бывает и быть не может. Именно непререкаемая требовательность укрепила меня в принятом решении: я подставил плечо, чтобы Мэтт не вздумал сглупить и принять бой, а сам спокойно смотрел, как Рикаарда ведут к лестнице. Предельно спокойно. Кажется, я даже слегка улыбался… По крайней мере, мальчик, через шаг оборачивающийся и вглядывающийся в мое лицо, бледнел с каждым вдохом. В итоге он споткнулся о ступеньку, упал и проделал оставшийся до дверей дома путь уже волоком, но за все время не издал ни единого звука. Истошный вопль с нечленораздельной, но несомненной просьбой о помощи раздался лишь во дворе, но там защитников также не нашлось.

Бэр и Хок, застывшие на своих местах по обе стороны от крыльца, не спешили ввязываться в драку и поступали весьма разумно, поскольку, во-первых, понятия не имели, как сражаться с мертвяками, а во-вторых, давно уступили тяжесть судьбоносных решений старшему товарищу: два взгляда – карий и синий – впились в меня сразу же, как я оказался на террасе.

– Что нужно делать? – Спросили парни столь слаженным дуэтом, словно тренировались не один день.

– Ничего.

Хок удивленно расширил глаза, но не решился прекословить, а вот Бэр не поверил своим ушам и повторил вопрос:

– Как нам действовать?

– Никак.

– Но они… Принц… Мы должны…

– Все идет так, как нужно.

Непонимание в голосе лучника дополнилось отчаянием:

– Идет? Куда?

– Тебя это не должно волновать.

– Но его высочество… Ты позволишь им забрать ребенка?!

– Уже позволил.

– Ты…

Бэр тряхнул волосами и вскинул лук с наложенной на тетиву стрелой.

– Стоять смирно!

Мой окрик заставил брюнета вздрогнуть, но не сложить оружие. Что ж, я не хотел, видят боги…

– Это приказ! – рыкнул я и сам удивился, насколько грозно прозвучал мой голос.

Прошел очень долгий, почти бесконечный вдох, прежде чем руки Бэра начали опускаться. И тут Мэтт дернул меня за рукав:

– Открывается портал!

– Где?

– У самой ограды.

Точно, очертания ворот смягчились и оплыли, как воск, разогретый горящим фитилем свечи. Троица пришлецов, не меняя скорости передвижения, направлялась именно в область разрывающихся Пластов. Принц вопил, сучил ногами и всячески старался вырвать запястье из цепкой хватки зеленокожей ладони, но не мог доставить мертвякам ни малейшего беспокойства: мальчика волокли, как груз.

Хм, а такой исход мне не совсем нравится… Придется сжульничать.

– Сможешь быстро слепить «якорь»?

– Насколько надежный? – не теряя времени даром, уточнил маг.

– Я хочу знать конечную точку их следования.

– Хорошо. – Мэтт сложил ладони домиком, собирая Силу для заклинания. – Но его нужно на что-то повесить.

– Знаю. Бэр!

– Слушаю, – бесстрастно откликнулся брюнет.

– Будь готов стрелять.

– Как прикажете.

Лук вернулся в боевое положение.

– Готово! – сообщил маг. – Что дальше?

– Накинь заклинание на стрелу, приготовься цеплять «якорь» и лови эхо перехода. Бэр, стрела должна пройти как можно ближе к принцу. Почти коснуться… Сможешь?

– Как прикажете, – глухо повторил лучник.

Мэтт кивнул, показывая, что закончил свою часть работы, и я скомандовал:

– Стреляй!

Брюнет натянул тетиву, выгибая плечи лука, что-то шепнул своему оружию и разжал пальцы.

Короткий торжествующий визг обретения свободы. Желтовато-серая оперенная тень, быстрым стежком пронзившая пространство. Чавканье разорванных Пластов, принимающих в себя странников. Искаженное ужасом лицо принца. Прядь черных волос в воздухе, срезанная отточенным наконечником стрелы. Крик Мэтта: «Поймал!» И много-много усталости, но не от уже завершенного дела, а от предчувствия нового.

Крошечные капельки пота, выступившие на бледной, по всей видимости нарочно и тщательно уберегаемой от солнечных лучей коже, своей обильностью напоминали утреннюю росу, а значит, Мэтту приходилось нелегко. Впрочем, порученное мной дело было вполне по силам молодому магу, хоть и не получившему пока от наставников признания в должном завершении обучения.

Отслеживание перемещений посредством портала – занятие трудоемкое, не спорю, но всего лишь кропотливое и монотонное: требуется зацепиться «якорем» за одного из путешественников, протянуть в разрыв Пластов ниточку заклинания и дождаться момента достижения конечного пункта путешествия. Правда, необходимо выполнение ряда условий, чтобы задуманное увенчалось успехом.

Например, устанавливать «якорь» нужно на живое существо, а не на предмет, поскольку заклинание смыкается вокруг нитей внутреннего Кружева и действует за их счет: крайне затруднительно снабжать чары Силой даже на расстоянии в несколько футов, а уж тянуться через Пласты на многие мили и вовсе невозможно. Поэтому «якорь» питается, скажем так, подножным кормом, и в этом смысле нам весьма и весьма повезло, ибо нет лучшего источника Силы для заклинания, чем Мост, пусть и неинициированный.

Конечно, существовала опасность, что некромант, как и в прошлое покушение на наследников королевского рода, заставит своих посланцев прыгать по целой цепочке порталов, но я предпочитал придерживаться убеждения в разумной скаредности неизвестного противника. Маг потратил уйму Силы для поднятия мертвяков – это раз. Открытие портала, если только он не постоянный, тоже обходится недешево – это два. А о постоянстве речи идти не могло: вряд ли было заранее известно, что принц отправится на лето именно в Кер-Эллид, стало быть, времени на приготовления тоже не нашлось. К тому же, чем плохи заранее сооруженные заклинания? Тем, что сооружены, следовательно, могут быть замечены раньше времени использования. Нет, маг наверняка действовал без лишних телодвижений: если и раньше, в Вэлэссе, показал расчетливость и выдержку, то и сейчас не потерял голову, каким заманчивым ни казался бы захват его высочества.

Кроме того, получается, некромант лично или с помощью подручных следил за Рикаардом, значит, прекрасно знал: принц отправился в поместье отдельно от свиты ректора Академии. Искусных в чарах людей и нелюдей в Кер-Эллиде не было. Мэтт не в счет: действительно ведь, недоучка, не более. Если похититель понимает все, что полагаю значимым я, он не станет прилагать усилия к запутыванию следов. Надеюсь, не станет. Хотя… Сейчас узнаю ответ точный и окончательный: белобрысый маг встряхнулся всем телом, открывая глаза.

– Прибыли?

– Да.

– Уверен?

Мэтт еще раз прислушался к своим ощущениям.

– Да, вполне. Я нарочно выждал, сразу нить не обрывал, не беспокойся!

Пожимаю плечами:

– Какое беспокойство? Я знаю тебя как человека с головой на плечах и не подозреваю в намерении усугубить положение его похищенного высочества… А надо бы?

Маг вгляделся в мое лицо, стараясь определить, серьезно я говорю или все же шучу, но быстро понял бесполезность попыток и взмахнул руками:

– Сдаюсь!

– И правильно, нечего по пустякам тратиться! Итак?

Приглашаю Мэтта взглянуть на развернутую карту, ту самую, которую испачкал пометками еще «милорд Ректор», когда снаряжал меня в путь: Ксо не рискнул бы отправить своего кузена, славящегося умением теряться даже в четырех стенах, куда-то без точного указания маршрута следования.

Белобрысый нашел отметку, указывающую местоположение Кер-Эллида, задумчиво постучал пальцами по пергаменту, прищурился, сопоставляя отзвукам эха заклинания направление движения мертвяков, потом уверенно указал место выхода из портала.

По карте – ладони две с половиной от поместья, стало быть, в милях расстояние составит… А, какая разница? Я все равно не буду шагать туда по дороге, ведь так? Гораздо важнее другое: сам пункт назначения. Если Мэтт не ошибся, мертвяки вышли из разрыва Пластов где-то между Гаэлленом и… Мираком. Некромант обосновался рядом с городком, где мне впервые пришлось на свой страх и риск заниматься инициацией Моста? Что ж, все сходится: еще прошлым летом злодей мог заполучить в свое подчинение целую толпу свеженьких трупов, вернее, старался заполучить, разбудив Сердце Гор. Не вышло, благодаря моему скромному вмешательству. Хм. Если вспомнить всю цепочку событий…

Сначала я помешал похищению принца. Потом помог освободиться принцессе. Спас от гибели Мирак. И все это только за прошедший год! А в году наступившем и уверенно движущемся к середине уже успел разрушить планы по созданию войска из жителей Вэлэссы. Интересно, предполагает ли сам некромант, что его неудачи связаны с одной и той же особой? Хочется верить, что нет, в противном случае на меня давно была бы объявлена охота. А выяснить, как выглядел виновник каждого происшествия, и вовсе не составило бы труда, только расспроси имеющихся свидетелей…

Плохо. Очень плохо. В Мираке и его окрестностях меня знают, но все равно придется туда отправиться. Потому что сам так пожелал.

Шани вспрыгнула на стол, прошлась по карте шуршащими шагами, ткнулась в мою руку пушистым боком и тревожно мявкнула. Да, лапа моя, я снова собираюсь уходить. Ненадолго, но далеко. И уйду, как только передам тебя под опеку Ксаррона и… закончу последнее из порученных мне Рогаром дел.

– Ладно, иди отдыхай, чародей, а то еле на ногах держишься, – разрешил я Мэтту, но добавил небольшое задание: – Только прежде найди Бэра и пришли ко мне. Хочу с ним поговорить.

– Будешь ругать? – предположил маг.

– Там поглядим.

Белобрысый кивнул, направился к дверям и уже с самого порога тихо попросил:

– Не ругай его сильно.

Я хотел сказать, что не буду усердствовать, да и вовсе не собираюсь выказывать недовольство или прочие дурные чувства, но промолчал. Вообще-то выволочка лучнику не повредила бы, но… Мне нужно беречь силы. К тому же мои мысли сейчас где-то на пути к Гаэллену, в трех милях от которого на Лесном тракте стоит трактир «Багровый голубь», а там…

Бэр вошел в комнату, остановился на втором шаге от дверей и застыл, не произнося ни слова. Синие глаза, немного потускневшие, смотрели мимо меня.

Я присел на край стола, поглаживая теплую кошачью шкурку, – Шани, чувствуя скорое расставание, намеревалась не терять времени даром и урвать столько ласки, сколько сможет.

Иное молчание может длиться вечно. К примеру, молчание близких людей, которые понимают друг друга без слов, или молчание любовников, расходующих силы на совсем иные вещи, нежели растворяющиеся в воздухе ничего не значащие вереницы звуков. Но между командиром и подчиненным или наставником и учеником молчания быть не должно.

– Как самочувствие?

Бэр устало кривит губы:

– Вы желали что-то приказать?

Уф-ф-ф… Досадно, когда не знаешь ответа на загадку и тычешься во все темные уголки подряд. И вдвойне досадно, когда разгадка лежит перед тобой, осталось только протянуть руку, взять ключ и открыть шкатулку чужих переживаний. Досадно потому, что работа подошла к завершению и самое лучшее – поиски, потери и обретения – вот-вот закончится. Очень трудно делать последний шаг, заманчивее снова прянуть в сторону, нагородить новых ошибок и заняться их исправлением, продлевая удовольствие от изящных, тщательно продуманных и уже проверенных решений. Возможно, я бы так и поступил, если бы у меня в распоряжении было больше времени.

– Я желал поговорить.

– И только?

В исполнении Мэтта эти слова прозвучали бы язвительно. Хок спрашивал бы с обидой. В голосе Бэра не послышалось ничего, кроме равнодушного спокойствия и готовности принять любой ответ. Что ж, мне почти все ясно. Все, кроме точки отсчета.

– Ненавидишь меня? Пожалуйста. Осуждаешь? Твое право. Но хочу напомнить тебе кое о чем… Обязанности. Как думаешь, они у тебя имеются?

– Я выполняю приказы, – сообщили мне, четко выговаривая каждую букву.

Да, выполняет. Причем наиболее соответствующе намерениям приказывающего, а не переиначивая на собственный лад. Заслуживающее восхищения достоинство, однако, чтобы поскорее добраться до сердца, нужно не гладить, а колоть, верно? Вот и уколем:

– О, в этом можно было убедиться! Со скрипом, конечно, но выполняешь. Тогда объясни мне другое: почему такое простое действие, как исполнение приказа, рвет тебя на куски?

Впервые с момента появления в комнате Бэр перевел взгляд на меня, и синие глаза затуманились недоумением.

– Нет ничего проще и приятнее, чем следовать чужим указаниям, когда сам не можешь решиться ни на вдох, ни на выдох. Но ты, похоже, уверен в обратном?

– Я…

– Вот скажи мне, что ты собирался делать? Спасти принца? Допустим, тебе бы позволили действовать по собственному усмотрению. И? Что именно должно было произойти? Только подробно опиши каждый свой шаг.

Лучник нахмурился, показывая, что считает мои вопросы неуместными и несвоевременными, но, поскольку был готов выполнять приказы, ответил:

– Выстрелил бы.

– В среднего мертвяка, разумеется? А зачем?

– Стрела пробила бы его руку, и он отпустил бы принца.

Я грустно вздохнул.

– Не отпустил бы, он же не чувствует боли, а его плоть вовсе не обязательно сохранила прежние свойства. Нужно было отрывать кисть целиком, а это вряд ли удалось бы.

– Почему?

– Спросишь потом у Мэтта, он подтвердит: на мертвяках было нагружено столько заклинаний, что предсказать исход возможного сражения не смог бы и самый знаменитый прорицатель. Кроме того, наличествовали усугубляющие положение обстоятельства… Ты знаешь, что dou Лигмун умер?

– Да.

– И когда узнал? До похищения принца?

Бэр отрицательно качнул головой.

– А тем не менее смерть, произошедшая в стенах дома, была на руку похитителям, потому что их силы только увеличились. Но речь даже не о них… В твоем луке живет дух умершего, не забывай. Не знаю, что могло случиться, если бы стрела, сорвавшаяся с его тетивы, встретила бы на своем пути поднятого мертвяка. Может быть, обошлось бы без неожиданностей, а может… Опасности подвергались все мы.

Впрочем, по-хорошему боялся я не столько неизвестных последствий, сколько огласки: если некромант и тот, кто натравил на шекку бродячего духа, хоть как-то связаны между собой, соприкосновение райга и мертвяков указывало бы на мой след яснее ясного.

– Но ты не уверен? Не уверен полностью?

О, снова переходим на дружеское общение? Отлично!

– Конечно нет.

– Значит, у меня был шанс спасти принца?

Признаю:

– Небольшой, но определенный.

– Тогда почему ты не дал мне попробовать?

– Я плохо объяснил? Опасность была слишком велика.

– Но его высочество… Разве он оказался не в большей опасности?

– Его жизни ничто не угрожало и не будет угрожать, поверь. Некромант похитил принца не для убиения на алтаре и прочих душегубных глупостей. Жизнь мальчика будет тщательно оберегаться, потому что мертвый он не представляет никакой ценности.

Бэр слушал внимательно, напряженно следя за каждым движением моих губ и за выражением глаз. А когда я замолчал, лучник сделал вывод, достойный опытного воина:

– Ты отправишься за ним.

И ни тени вопроса во взгляде, одни только уверенность и убежденность.

Улыбаюсь:

– Конечно.

В голос прорывается растерянное отчаяние:

– Тогда зачем…

– Зачем был отдан приказ, хочешь спросить? Почему я не мог сразу сказать, как собираюсь действовать? Ты и сам мог бы ответить.

Интересно, угадает ли лучник самую главную причину? Вряд ли. Потому что не сможет постичь всю глубину расчетливой корысти моих намерений. Я и сам, когда пытаюсь разглядеть дно сего колодца, ужасаюсь. И восхищаюсь тоже. В конце концов, если не научиться любить себя, как можно полюбить весь остальной мир?

Бэр кусает губу, обдумывая варианты, потом предполагает:

– Не было времени?

– В точку! Но я все же хочу извиниться.

– За что?

– Не за грубость, не обольщайся! Право приказывать у меня есть. Но я по незнанию причинил тебе боль, верно? Может, откроешь секрет? Что тебя мучает?

Лучник отводит взгляд.

– Говори, как есть. Смеяться не буду. Обещаю.

– Наверное, это глупо и только кажется, но… Когда мне что-то приказывают и я исполняю, все становится только хуже!

Любопытно. Заноза сидит именно здесь?

– Чуточку подробнее, прошу тебя.

– Понимаю, что должен подчиняться, что солдат всегда должен слушать командира, что… И я никогда не сомневался в приказах! Но их исполнение всегда приносит беду. Все началось с того самого раза, когда… Помнишь? Мне велели тебя привязать. Я подчинился, хотя и чувствовал: не нужно этого делать. И чем все закончилось? Тогда мне впервые стало по-настоящему страшно, понимаешь? Не я придумывал и решал, как действовать, но делал-то я! И потом еще несколько раз… Да почти всегда: мне приказывают, я исполняю, а кто-то страдает. Не по моей вине, но из-за меня.

Действительно, противоречие. Почти неразрешимое. Парень понимает, что не несет полной ответственности за свои деяния, но вина не слушает доводов разума, продолжая глодать свою жертву. Прогоним мерзавку? Попробуем.

– Все верно, что ты говоришь. За результат исполнения приказа отвечает тот, кто его отдает. Исполнитель не должен брать на душу груз чужих ошибок, и ты не бери. И знаешь, почему? Потому что любое событие не бывает только плохим или только хорошим. Оно всегда и то, и другое. Вот, к примеру, тогдашняя месть принца. Да, боли было предостаточно. Страданий – тоже. Но они помогли мне многое понять. Познакомили с замечательными людьми. Подарили настоящих друзей. Я вот не могу с уверенностью сказать, что твоя исполнительность обернулась бедой… Да и сейчас все обстоит вовсе неплохо: благодаря тебе мы знаем, где искать принца, и я его непременно верну, целого и невредимого. Но кроме того, я смогу уничтожить некроманта, который угрожает многим и многим жизням. Так что, прежде чем переживать, подумай, а так ли уж много горя ты приносишь? Может, происходит ровно наоборот?

Синий взгляд светлеет от надежды:

– Но его высочество… Ему ведь было больно. И будет. Разве нет?

Грожу пальцем:

– А вот эту заботу оставь мне. Принцу полезно почувствовать немножко боли. Согласен?

Лучник неуверенно улыбается:

– Наверное, ты прав.

– Обещаю, все пройдет, как должно. А тебе пожелание на будущее: продолжать и дальше добросовестно исполнять приказы. Только командиров выбирай таких, которым доверяешь сам или которые заслужили свое право приказывать.

– И которые пользуются этим правом только при крайней необходимости, но уж если она случилась, забирают себе всю власть из нерадивых рук! – раздается с порога долгожданный голос, задорный и веселый, словно его обладатель не трясся только что в карете и не прибыл на поле недавнего боя, хотя рассчитывал найти местечко для отдохновения.

– Тебя следовало бы примерно наказать. Поставить к позорному столбу и прилюдно высечь.

Низенький толстячок с носом, ставшим после зимы еще краснее (наверное, от солнечных лучей, хотя опыт подсказывает: совсем по другой причине) несколько раз неторопливо прошагал по комнате из угла в угол, остановился у окна и с наслаждением втянул ноздрями свежий лесной воздух. Маска «милорда Ректора», как всегда, исполнена безупречно, за исключением меленькой детали: гладкая лысина не блестит от пота. Конечно, не все обязаны в летний день терять драгоценную влагу посредством выступления ее на коже и последующего испарения, но люди, обремененные объемистым животиком, потеют чаще и больше, нежели худые.

– Государственная измена нынче совсем упала в цене?

Ксаррон, смешно склоняя голову набок, повернулся ко мне:

– О чем ты говоришь?

Недоуменно парирую:

– А ты?

– О прегрешениях и наказаниях.

– И я о них же.

Кузен недовольно надул щеки:

– И какое место в них занимает преступление против государства?

Совсем перестаю понимать, в какую сторону направился разговор.

– Ты сказал: меня нужно наказать. Так?

Короткий кивок.

– По моей вине похищен младший принц. Так?

Подобие кивка.

– Значит, при моем участии совершено покушение на королевскую семью, то бишь государственная измена. Но предлагаемое тобой наказание слишком мягко, не находишь?

Ксаррон наклонил голову на другой бок, вздохнул и одарил меня очередным откровением:

– Государства будут рождаться и умирать много раз. Если Западному Шему уготована гибель, она придет раньше или позже, и один человек не сможет помешать предначертанному. Зато поспособствовать – с легкостью! Особенно в деле разрушения себя самого.

Пауза, и голос «милорда Ректора» почти сорвался на крик:

– Недоносок умственный, ты что творишь?! Сколько дней не снимаешь Вуаль?

Э… Вот, в чем дело. А я-то думал…

– Не так и долго – как выехал из Антреи. Дай-ка сосчитаю…

Ксо укоризненно выплюнул:

– Не надо! Сам знаю: восемь дней.

Если знает, следовательно, о дате моего отъезда кузену сообщили немедля. Тот же Паллан постарался наверняка сразу после моего с ним прощания. Впрочем, могу понять волнение Ксо: когда ухищрения подружки отрезают мою плоть от Прядей окружающего мира, я могу поддерживать силы только за счет того, что успел накопить, а размеры моих кладовых не так уж и велики.

– И?

– Тебя сейчас выпороть или чуть погодя?

Не люблю, когда Ксо становится серьезным: сие обстоятельство означает, что меня ожидают неприятности непредсказуемого характера.

– За что?

– Какого рожна ты ее вообще нацепил? Получил мое послание вместе с виграммой? О чем там говорилось? «Береги себя». Не принца, не оболтусов этих недоученных, ни кого-то еще, а СЕБЯ! Неужели не ясно?

– Но я же должен был…

– Должен? – Ксаррон фыркнул. – Должен? Кому и что на сей раз ты задолжал?

– Тебе. Одну штуковину.

Снимаю с шеи шнурок, на котором болтается мешочек с «коконом мечты», и протягиваю кузену. Целый вдох, а то и больше «милорд Ректор» смотрит на доставленную по назначению посылку, потом берет ее из моих пальцев и рассеянно стискивает в кулаке.

А еще спустя вдох скорбно замечает:

– На тебя невозможно даже позлиться всласть. Рассказать же кому – не поверят… Вот уж, в самом деле, и от недостатка ума страдаешь, и избыток жить мешает.

– Ксо, да в чем дело? Объясни же наконец!

Кузен опустил подбородок, прибавляя к уже имеющимся складкам еще одну, и спросил, обращаясь преимущественно к половицам:

– Скажи, что ты мне привез?

– Посылку от твоего приятеля, уж не знаю, насколько близкого и дорогого.

– Хорошо. А что представляет собой эта посылка, ты знаешь?

– Да. «Кокон мечты». Природный артефакт, стоящий уйму денег.

– Очень хорошо. А то я уже начал бояться… Продолжим. Назначение «кокона» тебе известно?

– В общих чертах. Считается, что он может исполнить любую мечту.

Ксо еще ниже опустил подбородок:

– Любую мечту. Вдумайся в эти слова, Джерон. Мечту. ЛЮ-БУ-Ю. Вот у тебя, к примеру, мечта имеется?

Хм… Глупый вопрос. Конечно имеется. Всего одна, но самая заветная. Больше всего на свете я мечтаю избавиться от своего проклятия. Но к чему клонит кузен?

– Да. У меня есть мечта. Но какое отношение она имеет к…

Ксаррон схватил меня за плечи, встряхнул и выпалил, глядя глаза в глаза:

– Ты держал в руках средство для исполнения мечты и не воспользовался им?! Джер, ты еще больший идиот, чем можно было представить!

Действительно. Что мешало мне пожелать и… Стать таким же, как мои родичи. Войти в круг семьи заслуженно и достойно. Взлететь в небо, расправив крылья. Увидеть все волшебства мира и научиться творить свои. Стать настоящим драконом, а не жалкой тенью. Я мог все это получить? Мог? Так почему же не захотел?!

Потому что взялся исполнить поручение. Исполнить в лучшем виде, невзирая на трудности и опасности. Готов был подарить чудо кому угодно, но тщательно берёг от самого себя. Вот ведь дурак…

– И у меня бы получилось? «Кокон» способен на подобное? Он смог бы меня… изменить?

Кузен посмотрел на меня с жалостью:

– А почему нет? Всякое случается на свете. Нужно было только поверить и попробовать. Так может, сейчас решишься?

Кожаный мешочек размером в половину ладони и неисчислимой цены. Вообще бесценный. Потому что способен подарить счастье. Любое. Любому. Нужно лишь отважиться принять сей драгоценный дар. Но хватит ли у меня смелости стать счастливым?

Я не верю в чудеса, со мной они никогда не происходили. Не верю, что шелковистый клубочек в мгновение ока исправит ошибку, совершаемую на протяжении веков. Но даже если исправит… Что тогда произойдет?

Я стану настоящим драконом. Но, родившись проклятым, как и Хель, понятия не имею, что значит быть другим. Мне нужно будет заново учиться жить. Заново терпеть насмешки старших родственников и требовательность наставников. Бороться за признание наравне со всеми. Побеждать и проигрывать, и возможно, делать второе куда чаще, чем первое. Но все это можно преодолеть. А вот одну простую вещь…

Придется расстаться с Мантией. Навсегда. Обходиться без ее поддержки и помощи. Лишиться возможности разговаривать хотя бы с призраком собственной матери…

Нет. Слишком большая потеря. Потеря, затмевающая все обретения. Я попросту не смогу с ней смириться.

– Спасибо, Ксо. Не сейчас. Может, потом?

Мешочек исчез в складках просторного кафтана.

– «Потом» не бывает, Джер, и ты знаешь это не хуже меня. Можно только однажды попытаться обмануть судьбу. Второй раз она не отведет взгляда от твоего пути.

Беспечно пожимаю плечами:

– Значит, никогда.

Кузен горестно вздыхает.

– Упустить такой шанс… Приложить огромные и совершенно дурацкие усилия, чтобы хранить посылку в целости, при этом рискуя здоровьем и жизнью… Тебя нельзя оставлять одного. Права была матушка, говоря: разрушение всегда начинается внутри, а не приходит снаружи. Больше никакой самодеятельности, слышишь?

– М-м-м…

Маленькие глазки медленно, но верно расширяются:

– Ты опять что-то задумал?

– Вроде того.

– Не покинешь комнату, пока все не расскажешь и не получишь мое одобрение, – поставил непререкаемое условие Ксаррон.

– Хорошо, хорошо… Ничего ужасного и опасного не будет – я всего лишь прогуляюсь по следам принца, посмотрю на некроманта и сразу же домой.

– И почему я не верю ни единому слову? – следует задумчивый вопрос, не нуждающийся в ответе.

– Ксо, ну в самом-то деле! Или скажешь, тебе безразлична судьба его высочества и можно вовсе забыть о мальчике?

– Именно так, – кивнул кузен. – Я провел в его обществе несколько дней и скажу прямо: принц – отрезанный ломоть. Его нельзя и близко подпускать ни к трону, ни к могуществу. Думаю, спорить не будешь. Или?..

Я виновато почесал шею.

– Оставлять некроманту столь роскошный подарок? Нет уж.

– Надо было убить мальчишку, только и всего. Теперь же положение осложнилось.

– Убить? Это никогда не поздно сделать.

– Для начала нужно еще добраться до цели, – с нажимом напомнил Ксо.

– Доберусь. Место известно, осталось только прибыть туда, осмотреться и…

Любопытствующее повторение:

– И?

Не люблю раскрывать карты заранее, но придется – судя по настроению кузена, если утаю хоть что-то, он найдет способ запереть меня подальше от мира. Пока не раскаюсь и не вымолю прощение.

– Я рассчитываю проникнуть в окружение труповода. Ему нужны слуги. Хорошие слуги, из тех, что трудно найти и еще труднее удержать. А подобравшись поближе, решу, как действовать. Заодно посмотрю на принца.

– С целью?

– Возможно, он изменится после всего случившегося. Если да, попробую ему помочь. Нет… что ж, всегда остается предложенный тобой «способ».

«Милорд Ректор» пожевал губами, но возражения в грустном взгляде маленьких глаз так и не появилось.

– Насчет изменений, Джер: если он не захочет меняться, не встревай. Обещаешь?

– Почему?

– Мы меняем себя сами и никак иначе. Да, иногда пользуемся помощью извне, чтобы чуть-чуть выровнять дорогу, по которой идем. Но прокладываем ее мы и только мы. Обещай, что когда увидишь принца и поймешь, что он не желает ничего исправлять, ты просто отойдешь в сторону. Согласен на такой вариант?

Я обдумал предложение. Серьезно и тщательно.

– Договорились. Кстати, а зачем ты вообще тащил его с собой в поместье?

Кузен невесело усмехнулся:

– Его невыносимое высочество ухитрился разругаться не только со старшим братом и сестрой, а и с отцом. Король уже был готов сдать своего отпрыска под опеку коменданта столичной тюрьмы, представляешь? Мне такой расклад не понравился. Сам подумай: знать, претендующая на власть, охотно провозгласит принца-узника мучеником и праведником, вознесет его лик на знамена и развернет настоящую войну. Умеючи можно поднять половину Шема против короля, тиранящего не только народ, но и собственных детей… Его высочество нужно было на время удалить от бурлящей жизни в столице, что я и сделал. А с твоей помощью едва не удалил от жизни вовсе.

– А Кер-Эллид ты выбрал из-за наследника-оборотня?

– Отчасти. Я не придавал значения слухам и толкам, ходящим об этих местах… Однако, насколько мне известно, принц и тут постарался на славу?

– Да. Требуется присмотр направляющего.

– Что ж, – Ксаррон одернул кафтан и похлопал ладонями по запыленным полам, – на то имеется Киан. Думаю, он не откажется принять участие в судьбе юного соплеменника.

– Ксо…

– Что еще? – Кузен настороженно оглянулся на полпути к двери.

– Можно я посмотрю, как все будет происходить?

– Смотри, – следует великодушное разрешение. – Только будь любезен, сними эту паскудную Вуаль!

– Можешь не стараться прожечь во мне дырку ненавидящим взглядом, я к сим злодействам рук не прикладывал.

Киан промолчал, хотя коротко дернувшиеся губы готовы были произнести: «Оно и видно, что не прикладывал».

Куль, обернутый сетью – вот на что походил сейчас законный и последний живущий на свете хозяин Кер-Эллида. Радовало наличие густой шерсти: если бы волк получился плешивым, пришлось бы смотреть, как плетеные нити ловчей сети уходят прямо в плоть, и поверьте, подобное зрелище вполне способно лишить аппетита на денек-другой.

Слуга кузена присел на корточки рядом с молодым оборотнем, стараясь сохранять на лице привычную угрюмую гримасу, однако уголки губ направляющего с каждым вдохом смягчались, не приближаясь к улыбке, а успешно теряя строгость, и вокруг серо-желтых глаз начала проступать сеточка добрых морщин. Именно этого метаморфа я боялся в детстве, как огня? Да он во сто крат ласковее моего знакомого шадд’а-рафа! И как раньше-то не замечал?..

Нирмун вздрогнул, одновременно отдергивая морду от руки Киана и рассчитывая на обратном движении впиться клыками в незащищенную плоть, но старый оборотень, как ему и было положено, угадал намерения молодого и обидно шлепнул по носу:

– Не дури. Не надо.

И все. Больше не прозвучало никаких слов. Ни успокаивающих, ни уверяющих в отсутствии опасности, ни обещающих скорое избавление от мучений. Широкая жесткая ладонь легла на серую шерстку волчьего лба, и болезненно блестящие глаза облегченно сощурились. Направляющий начал свою работу.

В большинстве случаев метаморфы знают, как и что нужно делать при наступлении времени и надобности Обращения, но далеко не каждый сможет хоть вкратце описать механику изменений, а уж тем более, свое участие в них. И впервые обернувшийсямалыш, и его опытный родитель на ваш вопрос лишь улыбнутся, рассеянно моргнут, пожмут плечами, в лучшем случае сказав: «Мое тело все сделало само». Так и происходит в реальности, потому что сотни поколений намертво вписали последовательность действий в память рода, хранящуюся за границами сознания, но бывает, требуется не только позволить плоти «вспомнить», но заставить ее поработать осознанно.

Низшие оборотни обладают сразу двумя Кружевами-остовами, по которым течет Сила и вокруг которых можно сгустить материю на Первом уровне существования, в Пласте реальности, и по собственной воле выбирают одно из них. Но в отличие от найо, способных перетекать по обликам каждый вдох, обычные метаморфы бережнее относятся к своим возможностям, скаредно обращаясь либо человеком, либо зверем на довольно продолжительное время. К тому же опасность непрерывного Обращения именно в том и состоит, что при переходе через определенный количественный рубеж метаморф просто не способен вернуться назад, к постоянству: изменения следуют одно за другим, без остановки, вычерпывая все имеющиеся запасы, пока не наступит полное истощение и смерть. Найо могут позволить себе свободу: оконечные Узлы их Кружев раскрыты, как у Мостов, и легко добывают Силу из окружающего пространства, а прочие оборотни, некогда выбрав ограничение, вынуждены тратить время на накопление необходимого количества Силы. Отсюда и легенды о полнолунии и прочие глупости, подтверждающие простейшую истину: если есть возможность быть скупым и пользоваться чужими услугами, зачем бездумно тратиться? И у нас сейчас луна еще сохраняет округлые бока, к тому же имеется способный в крайнем случае поделиться своими запасами…

Я вспоминал книжные премудрости. Киан – действовал.

Шерстинки вокруг замершей на волчьем лбу ладони потекли в стороны, растворяясь в мареве теряющего форму пространства: мутно-серое мерцание окутало контуры тела, спеленатого сетью, и полностью скрыло от неискушенных наблюдателей происходящее волшебство, значит, пора менять Уровни зрения и спускаться пониже, туда, где сплетаются Кружева.

Не изумрудные, как у Мостов, не синие, как у урожденных магами, не белоснежные с желтыми вкраплениями, как у обычных существ, не обремененных Силой. Нити оборотней всегда были и будут серебристо-стальными, гладкими и сверкающими, способными отразить… Любое желание их обладателя. Собственно, на этом и построена механика изменения: метаморф наделен могуществом сдвигать скользящие Узлы своего Кружева куда заблагорассудится. Конечно, он не в силах сотворить из двух заложенных природой обликов третий, но в отведенных границах обладает завидными возможностями. А потому многие оборотни похожи друг на друга: следуют традициям, подгоняя и подстраивая свой изначальный вид под бытующие среди племен представления о красоте. Обычно этим грешат женщины, но и мужчины не отстают. А что в итоге? Множество общих черт, по которым распознать оборотня легче легкого. Пришлось целым племенам удаляться в малообитаемые местности, вступать во Внешний Круг Стражи, чтобы не дать себя обнаружить. Но отказываться от некогда заведенных устоев никто не собирается: раз предки были черноволосы и желтоглазы, то потомки будут стараться сохранять тот же облик. Возможно, в чем-то они и правы, не мне судить. А если учесть, что стремящихся выделиться считают выскочками и всячески не одобряют, зачем нарочно идти против правил? Разумнее и безопаснее быть таким же, как все…

Вот, снова начинаю завидовать. Но никак не могу избавиться от сего вредного чувства, хоть вой и бейся головой о стену! Даже выбирая подчинение правилам, оборотни все равно ВЫБИРАЮТ, а не принимают неизбежное. Они вольны отказаться – на свой страх и риск, но именно вольны. У меня выбора не было: с момента рождения я нахожусь по другую сторону непреодолимой стены. Кое-как удалось прорубить в ней окошки, но они – самое большее, чего можно ожидать. Дверь не появится никогда. И какой прок мне в моей крови, если самый глупый, бесталанный и неопытный метаморф не задумываясь творит со своей плотью чудеса, а я не могу ни обустроить поудобнее, ни сломать клетку, в которую заключен? Вот уж воистину дракон, как в народных преданиях: сижу в глубокой пещере на куче сокровищ. Приятно сознавать, чем обладаешь, но если нет возможности употребить себе на пользу или для удовлетворения каприза даже самую мелкую монетку, зачем нужны горы золота? Не-за-чем.

Кружево и его искаженное отражение в смежном Пласте пространства – зрелище невероятно прекрасное и удивительное. А когда серебристые нити и их тени начинают двигаться навстречу друг другу, соприкасаются, становятся единым целым, пересекают невидимую границу и вновь расстаются, меняясь местами, остается лишь восхищенно затаить дыхание. Впрочем, Киан не торопит изменение: именно минуты встречи двух Кружев и есть время, в течение которого возможно все. Ну, почти все.

Пласты прорастают друг в друга тысячами тончайших волосков, сливаются так плотно, что граница, прежде незыблемая и нерушимая, исчезает, превращаясь в Приграничье – пространство истинной свободы, не знающее ни одного закона, кроме исполнения воли. Воли своего создателя.

Плоть метаморфа, попавшая в Приграничье, податлива и одинакова в каждой своей горсти: лепи, как пожелаешь. Именно, «как», потому что каркас задан Кружевом, а вот сколько материи осядет на Нитях и скопится в Узлах, решать самому существу. Я чувствую присутствие Киана, а Нирмун наверняка видит внешние слои сознания направляющего там, где отчетливо прорисовывается маршрут движения и отмечаются значимые вешки. Можно было бы подглядеть, но предпочитаю наблюдать за результатом: так честнее.

Если плоть оборотня плавится, собираясь принять новую форму, то чуждая материя остается неизменной и в Приграничье: сеть выдавливается из клубящегося туманом метаморфа наружу. Медленно, осторожно, чтобы не терять ни капли изменяющегося тела… Конечно, массу можно восстановить, но только основательно подкрепившись и не раньше следующей пары Обращений: придется сварить кисель, потом вылить в форму, дождаться застывания и все повторить сначала.

Последние грузила падают на соломенную подстилку кладовой, и Киан убирает ладонь из мерцающего марева:

– Теперь сам.

Вновь поражаюсь теплу, пропитавшему два коротеньких слова. Сколько нежности и терпения… И такой замечательный наставник тратит свое время и силы на прислуживание кузену? Или я чего-то не понимаю?

– Киан – умелый направляющий. Один из лучших, – подтверждает Ксо у меня за спиной.

– Так почему он не занимается тем, что умеет, а…

– Потому что твердо убежден: мне присмотра и заботы требуется больше, чем всему молодняку, вместе взятому, – улыбается «милорд Ректор». – Я же все-таки родился во Вторую волну, можно сказать, совсем недавно.

– Во Вторую… Что это было за время?

– Время пришествия второго Разрушителя. – Кузен щурит глаза, не позволяя рассмотреть, какие тени в них мечутся. – Последнего до тебя.

Это было безумно давно. А может быть, только вчера… Для меня вернее такой ответ, ведь моя сущность все та же, первая и единственная, возможно, чуть выцветшая и обветшавшая, но сохранившая свою самую главную черту. Хорошо, что память не спешит возвращаться, иначе я бы легко и быстро сошел с ума: смотреть на вполне взрослого Ксаррона и помнить его ребенком… Бр-р-р! Только не это! К тому же возникает вопрос…

– А что же тогда твой слуга думает обо мне?

Кузен растягивает губы в улыбке:

– Спроси. Или трусишь?

– Вовсе не трушу. Просто…

Киан поднимается на ноги и укоризненно замечает:

– Одному из Старейших простительно вести себя, как пожелает, но любому взрослому постыдно корчить из себя дитя еще ребячливее, чем те, с которыми он беседует.

Старейший? Это он обо мне? Что за чушь?! Однако пояснения не следует: направляющий помогает своему новому подопечному встать и уводит, бережно кутая в плащ. Следом направляемся и мы с Ксо.

– Когда собираешься? – спрашивает кузен, останавливаясь в дверях отведенной для «милорда Ректора» комнаты.

– Сегодня уже не успею. Завтра, ближе к вечеру.

– Помочь чем-нибудь?

– Как обычно: снаряжение и звонкие монеты. Если не жалко.

– Для дела мне никогда и ничего не жалко, – устало произносит Ксо. – Помнишь свое обещание? Не тяни принца назад через силу. Сколько времени тебе понадобится, чтобы понять? День? Неделя?

– Думаю, хватит и минуты.

Кустистые брови взлетают вверх.

– Даже так?

– Я задам вопрос, на который есть только один правильный ответ, и посмотрю, что получится.

Кузен молчит, разминая пальцами складки подбородка, потом кивает:

– Действуй, как решил. Удачи желать не буду: в таких делах важнее упрямство, а его у тебя с избытком. Вечером обговорим все подробности, а пока дай мне придумать, как чинить уже наломанное!

Он захлопывает дверь, оставляя меня в коридоре, но не в одиночестве: на лестничную площадку с вопросом в глазах поднимается Лита. Ну да, все верно, время к обеду, пора узнать, какие яства господа желают откушать. Впрочем, застолье подождет. Столько, сколько понадобится.

– Иди-ка сюда, красавица, и поведай, какие травки и корешки помогают твоим волосам так роскошно чернеть!

Часть II. Плоть, изменчивая и неизменная.

Заскорузлые смуглые пальцы призывно погладили кружку. Призыв относился не к чему иному, как к содержимому пузатого, украшенного по бокам липкими потеками кувшина и, вопреки надеждам и чаяниям призывающего, не имел ни малейшего успеха у владельца посудины, на треть заполненной сваренным еще весной элем.

Владельцем был я, страждущим утоления вечной жажды – посетитель трактира «Багровый голубь», проживающий в одном из окрестных поселений, коих, к моему скромному счастью, было не так уж много: все-таки предгорья не лучшее место для честных людей. Хотя… уж каким-каким, а честным мой собеседник не смог бы выглядеть даже под покровом очень темной ночи. Если же вспомнить, на какие хитрости сей умелец пускался, лишь бы добраться до дармовой выпивки, и сколько совершеннейшей чуши понарассказывал… Впрочем, и поделом мне: нужно было тщательнее подходить к созданию «легенды». То бишь к выдуманной с глубокого бодуна истории, объясняющей мое нынешнее пребывание в трактире, а также описывающей кое-какие детали из жизни человека, которого я играл. Нет, не так: в которого играл.

Когда Ксо спросил, какова будет на вкус и цвет моя «легенда», я не сразу понял, что имеется в виду. Оказалось, так лазутчицкие круги именуют фальшивку, призванную усыплять сомнения и рассеивать недоверие, вполне справедливо возникающее при проникновении неизвестной персоны в строго охраняемые места или же просто отгораживающиеся от сообщества. На мой недоуменный вопрос: «Почему было не назвать все это просто брехней?», кузен виновато ухмыльнулся и сказал, что «легенда» звучит не в пример красивее. Но от названия суть вещи не меняется, верно? А поскольку мне также требовалось проникнуть в… сам не знаю куда, но место вряд ли общедоступное, пришлось набрехать целый воз небылиц, причем настолько близких к действительности, что… Я и сам в них почти поверил.

Основной задачей было найти обиталище некроманта или его лично. Последнее, как и первое, впрочем, представлялось невероятным хотя бы по следующей очень простой причине: на лице человека можно (иногда – с великим трудом) прочитать народность его родителей, некоторые качества характера, отголоски чувств, не более того. Честно говоря, даже выяснить принадлежность к магическому сословию не всегда возможно с первого взгляда, а уж определение, каким именно видом чародейства балуется встреченный вами магик, и вовсе легко заведет в тупик. Уже потому, что любимые виды волшбы оставляют след внутри тела, а не снаружи. Разумеется, можно при случае заняться вскрытием, однако… Далеко так можно продвинуться? Не слишком. Да, я способен почувствовать среди прохожих чародея, однако пока он не станет применять свое искусство, не решусь утверждать, в каком виде магии он сведущ. Ксаррон что-то говорил о фрагментах Кружев и прочих приметах, но опыт всегда надежнее предположений, а меня в избранном мной деле мог удовлетворить только опыт.

Итак, некромант. Все, что стало известно от погибшего в схватке с козлом самонадеянного, но обделенного удачей Ангуса, укладывалось в несколько слов: «Пытай счастье в трактире «Багровый голубь». Мало? Еще бы. И в то же время достаточно. Для чего? Для пытки. Вернее, для попытки, хотя радости от этого было мало.

Место известно. А дальше? Некромант посещает указанное заведение? Возможно. Подбирает в нем себе прислужников или жертв? Весьма возможно и даже обязательно. Жертвой я становиться не собираюсь, стало быть, остается одно: напроситься в прислужники. Но как это сделать, не вызвав подозрений? А еще лучше вызвать, но столь мелкие, что добавляют правдивости, и все же неспособны отвадить нанимателя… Вопрос не для единственного ответа. Впрочем, бороться с проблемами следует по мере их появления, сейчас же мне нужно хотя бы увидеть некроманта вживую. Или поболтать с его помощником, буде таковой имеется. А пока вокруг ни души из тех, что охотно имеют дела со смертью.

– А давеча за излучиной всю ночь до самых петухов посвист раздавался. Известно чей, – многозначительно заключил селянин и с надеждой взглянул на кувшин.

Непонимающе щурюсь, окончательно отрывая взгляд от бумаг, покрытых ровными строчками букв:

– И чей же?

– Лешак озорничает! – гордо поясняют мне.

– Благодарю, любезный, я записал все, что мне требовалось, а лесные духи… Ими займусь в другой раз. Не смею больше утруждать вас расспросами.

Селянин огорченно выдохнул облачко несвежего воздуха, покачал головой и, с кряхтеньем поднявшись, поковылял в другой угол трактира. Тихое бормотание было не разложить на слова, но смысл вереницы звуков сводился к уже хорошо знакомому: «ох уж этот господин из столицы, сам не знает, чего хочет, а на дельное дело и не взглянет». Правильно, не взгляну. Потому что любителей похмелиться за чужой счет сыщется одинаково много на любом удалении от Виллерима. С удовольствием угощу выпивох, но только получив и свою прибыль, в крайнем случае уповая на нее, а не беззаботно тратясь. В конце концов, кошелек, которым меня ссудил кузен, рано или поздно опустеет и я останусь не только без достижений, но и без монет. Собственно, и последних осталось меньше половины от первоначальной горсти, и первых немного, если не сказать никаких вовсе.

Рассматриваю записи, сделанные на протяжении трех дней сидения в трактире. О мертвяках собеседники ничего толком не знали, а местные, с позволения сказать, легенды, имели куда меньшее отношение к правде, чем даже моя. Напрашивающийся вывод и радовал, и огорчал. Огорчал, потому что я ни на шаг не продвинулся в своем дознании, а радовал… Если в округе никто не подозревает о присутствии некроманта, стоит, с одной стороны, восхититься его скромностью и выдержкой, с другой же – предвкушающее потереть ладошки, поскольку таинственность ясно заявляет о слабости противника. Пусть временной, но все же слабости.

Любой уважающий себя маг так и норовит произвести впечатление на подвернувшихся под руку или ногу зрителей. Зачем? Лишний раз убедиться в собственном величии, но сия причина отнюдь не главная. Как было в Кер-Эллиде? Вбитые в сознание страшные истории о волках-убийцах заставили селян избегать походов в лес даже в солнечную погоду, не говоря уже о ночи. Безыскусная правда, приправленная толикой переживаний, легко исполнила роль надежной ограды. Может быть, и находились смельчаки, пробирающиеся в глубь леса, дабы потешить собственную гордость, но и они, не встречая на своем пути ужасов и спокойно возвращаясь обратно, не убедили соседей в безопасности «проклятого» места. А если, того хуже, кто-то из сорвиголов поранился, пока пробирался через чащу, лучшего доказательства легенды и желать невозможно! Поэтому обстоятельства тихого сидения некроманта в тщательно спрятанном логове и отсутствия пуганых припозднившихся прохожих или окрестных жителей крайне выгодны и приятны для охотника. То бишь для меня.

И все же не стоит отбрасывать еще одну причину бездействия труповода на ближнем периметре: возможно, ему просто некогда мастерить своих пугал. Или некого отправить на промысел. Впрочем, сие также радует: значит, лишние руки не помешают. Еще лучше лишняя голова, потому что мертвяки мертвяками, но идут они туда, куда смотрят живые глаза, и делают то, о чем думает живая голова…

– Позволите присесть?

Я потер переносицу жестом, подсмотренным у писарей всех возрастов и достатков. Ученый люд страдает схожим недугом – усталостью глаз от корпения над фолиантами невнятного содержания, но для моих целей подходила роль и попроще. Чтобы не тратить чрезмерно много сил на игру.

Рядом со столиком, любезно отведенным мне хозяином трактира (а как не отвести, господин ведь столичный, вежливый, да и платит за постой и снедь исправнее, нежели многие другие), стоял мужчина, мало подходивший к пестроте наблюдаемых мной в «Багровом голубе» компаний. Не слишком высокий, он держался с преувеличенной значительностью, которая хороша для состоятельных, но не пробившихся в круги знати купцов, однако к торговому сословию определенно не принадлежал и принадлежать не мог: сухо поджатые губы казались почти бескровными, а лицо с немногочисленными, но уже хорошо заметными морщинами явно встречалось с солнечными лучами и ветром реже, чем лица водящих торговые караваны.

Не купец. А кто тогда? Хозяин близлежащего поместья? Хм. Непохож: мужчине уже далеко за сорок, а в таком возрасте девять из десяти дворян обзаводятся упитанным брюшком, несмотря на постоянное общение со шпагой в фехтовальном зале и с любовницами – в постели. К тому же… Подушечки больших пальцев, заложенных за пояс, очерчены грубовато, а кожа на кистях рук подернута кисеей шелушения. Этот человек много работает, но не на земле, иначе был бы смуглым, как недавний попрошайка.

Маг? Не буду исключать такую возможность, однако излишне утомленный простым трудом. К схожему возрасту чародеи обычно успевают обзавестись целым выводком подмастерьев и сваливают повседневные заботы и тяготы на более юные и крепкие тела. К тому же магии рядом с пришельцем не больше, чем вокруг простого селянина, снабженного связкой амулетов. Или же мне повезло, и он…

Только не торопиться! Спокойствие, принятое в обществе вежливое участие к чужим вопросам, приятельская беседа о погоде и природе – начинать нужно с малого. А чтобы было легче сохранять равновесие, отодвину пока мысли о магиках в сторону и, соблюдая порядок, рассмотрю оставшиеся варианты.

Писарь? Архивариус? Ремесленник? Наверняка прослышал о том, что можно славно выпить задарма, вот и пришел… Что ж, я рад гостям. Сейчас – даже непрошенным.

– Как пожелаете.

Он легонько поклонился, чем еще больше меня запутал, и сел на лавку по другую сторону стола.

Странные оттенки поведения для взрослого мужчины. Одет если не богато, то очень и очень добротно, почти зажиточно, но неуверен в себе. Или же привык кланяться с детства? Иначе можно было ограничиться кивком, поскольку наши роли, скорее всего, принадлежат персонам одного сословия, стало быть, нам позволительно общаться на равных.

В волосах седины немного, и она всего лишь придает пепельный оттенок светлым волосам, в отличие от рук ухоженным, длинным и тщательно завитым крупными локонами. Глаза темноваты: будь они тона на два-три светлее, мужчину можно было бы назвать миловидным, а так направленный на меня взгляд кажется неразборчиво-зловещим. Впрочем, только кажется: вот незнакомец улыбнулся, показав ровные, сохранившиеся в завидной целости зубы, и любые подозрения в злом умысле рассеялись утренним туманом.

– Простите, если отвлек вас от вашего… – он покосился на разложенные бумаги, – труда.

Голос мягкий, чуточку равнодушный и расстроенный, словно его обладатель не рад посещению трактира, на которое потребовались время и усилия.

– О, на сегодня я уже закончил! Глазам нужно дать отдых.

– Да, вы совершенно правы, плоть должна отдыхать, и часто. Но вижу, вы славно потрудились?

Намекает на то, что я исписал пяток листов? Если бы он еще видел, какой ерундой… Не буду скрывать разочарования:

– Слов много, не спорю. А дела – ни капельки.

Он заинтересованно облокотился о стол:

– Дела?

Я со вздохом сложил листки в стопку и убрал между обшитыми кожей дощечками дорожного альбома.

– Было бы чудесно проводить теплые летние дни в столь благословенном месте, однако… Ни в одном трактире еду и питье не подадут за красивые глаза или хорошо подвешенный язык.

– Вы на службе? – догадался незнакомец.

– Увы, увы, – посетовал я. – Не слишком суровой, недостаточно прибыльной, и все же… Раз платят звонкой монетой, можно и послужить.

Темный взгляд слегка оживился: наверное, собеседник увидел во мне родственную душу, жадную до денег, но скупую на приложение сил.

– Если не секрет, в чем состоит ваша служба?

Я настороженно сдвинул брови:

– Вам трактирщик не рассказывал? А мне казалось, уже вся округа знает. И потешается.

Незнакомец широко и миролюбиво улыбнулся.

– Я потешаться не намерен. Касательно же округи… Слова, всего лишь слова! Пока они летят из уст в уши, успевают преобразиться до неузнаваемости. Предпочитаю не слушать десятые сплетни, а прямо спросить у вас.

Хм, честен или делает вид. Но пока что действует весьма разумно и обстоятельно.

Провожу последнюю проверку серьезности и намерений:

– С какой целью спрашиваете?

Незнакомец слегка отодвинулся назад, вытянул руки на столе перед собой, сплел пальцы в замок и простодушно ответил:

– Любопытно. В наших краях вместе с людьми живет скука, и если выпадает случай ее развеять, грех отказываться от ниспосланной богами удачи в лице хорошего рассказчика. – Последовал уважительный кивок, не оставляющий сомнения, о ком шла речь.

И на этот раз искренности в голосе больше, чем наигрыша или азарта. Что ж, примем приглашение, но прежде немного поскромничаем:

– О, своими талантами в повествовании я вряд ли могу сравниться с самым жалким из менестрелей!

Он хитро прищурил глаза:

– Тот, кто умеет складывать узоры из слов на бумаге, и с языком способен управиться не хуже.

Немного польстил, немного упрекнул. Последнее явственно указывает на недостаток времени, которое человек готов потратить на мою болтовню. Спешит куда-то и зачем-то… Но все же желает послушать? Значит, моя история важна для него. Постараюсь усилить важность. На всякий случай.

– Да и рассказывать-то нечего… Все, что я делаю, это езжу по провинциям и собираю истории о нечисти и нежити.

– Но не для собственного удовольствия?

– Разумеется. Изо дня в день выслушивать описания склизких, зато любвеобильных водяниц или вечно голодных болотников? Благодарю покорно! Тем более всюду почти одно и то же… Слава богам, есть люди, готовые платить даже за скупые описания, лишь бы те были правдивы.

– Люди?

– Вернее, один человек. Вы бывали в столице?

Безобидный вопрос заставил незнакомца ощутимо напрячься, но чтобы сгладить впечатление, он тут же беззаботно махнул рукой:

– И не вспомню, сколько лет назад! К чему вы спрашиваете?

– Подумалось – вдруг вам известен мой наниматель, ведь вы, должно быть, сведущи в науках… Граф Галеари, хранитель Королевской библиотеки.

– А-хм!

Имя он точно слышал. Ну а личное знакомство… В любом случае старик граф, увидев меня сейчас, не узнал бы, так что тревожиться не о чем.

– Господин граф, как вы понимаете, прикладывает старания к пополнению уже собранных в библиотеке трудов, в том числе и магического толка, поэтому…

– В столице платят за деревенские байки?

Интонации указывают на недоверие. Плохой признак, но предсказуемый, а на сей ядовитый укус у меня имеется отличнейшее противоядие.

Вздыхаю, расслабляя плечи:

– Сразу видно, что вы проницательный человек… Хотите, расскажу все без утайки?

Он ответил быстро и прямо:

– Хочу.

А вот неуправляемое любопытство его когда-нибудь погубит… Ну да ладно.

– Конечно, платить за подобные бредни такой уважаемый и ученый человек, как граф Галеари, не стал бы. Мне повезло, только и всего. Так получилось, что друг моей юности оказал хранителю библиотеки весомую услугу, а когда встал вопрос об оплате, подвернулся я со своими бедами. Ив всегда был великодушен и щедр, вот и теперь замолвил за меня словечко перед графом, в итоге все остались довольны.

– Все ли? – Темные глаза смотрят одновременно лукаво и испытующе.

А я молодец, вложил-таки в голос нотки разочарования, вызывающие у собеседника желание копнуть поглубже.

– Почему бы мне не быть довольным? Есть служба, есть столичные круги, в которые я допущен, есть жалованье. Что еще нужно для счастья?

Незнакомец улыбнулся, не разжимая губ, и выдержал паузу, прежде чем пояснить свое сомнение:

– Вы уже не мальчик, верно? А все прозябаете на побегушках. И в столице наверняка бываете нечасто, а когда бываете, за неделю спускаете все, что вам выплачивают, да еще залезаете в долги… Я угадал?

Молчу, небрежно перекатывая по столу перо.

Рыбка попалась? Похоже на то. Но она-то мнит себя рыбаком, а потому мне нужно быть вдвойне осторожным.

– К чему этот разговор?

Светлые брови незнакомца нервно дернулись.

Не ожидал холодного отпора? Зря. Скромный собиратель легенд довольно хорошо чувствует подоплеку расспросов и не скрывает, что ему все понятно, но соглашаться на первое же попавшееся предложение? Фи! Это не по-столичному. Жители Виллерима любят и умеют набивать себе цену. Наверное, потому что имеют право на подобное поведение.

– Ни к чему. Ровным счетом ни к чему.

Теперь уже он идет на попятный, желая заставить меня терзаться сожалениями об упущенных возможностях. Потерзаюсь, пожалуй. Самую малость.

– А мне подумалось…

Беззаботное:

– Я только предположил.

Сидит, изучая меня насмешливым взглядом. Глаза, как торфяные лесные озерца, непрозрачные и опасные: стоит сделать неверный шаг, утонешь.

Поднимаю с пола и ставлю на лавку рядом с собой дорожную сумку. Укладываю сложенный альбом, медленно вытираю от туши перо, убираю в деревянный футляр. Стараюсь, чтобы движения выглядели привычными, но немножко дергаными, и, похоже, играю вполне убедительно: мой собеседник внезапно встает из-за стола.

– Значит, вы собираете истории о нежити?

Растерянно подтверждаю:

– Да, но больше – о чем расскажут.

– Я тоже могу кое-что вам рассказать. И даже показать.

– Стоящее?

Он усмехнулся:

– Почти бесценное. Если сопроводите меня к дому, накормлю вас ужином и… потешу познавательной беседой. А уж торговать услышанным будете сами.

– Но не забывая вас, верно?

– Как посчитаете нужным. Идемте?

– Одну минуту.

Я затянул ремни на сумке, достал из-под лавки посох и встал, ощутимо опираясь на него. Незнакомец удивленно приподнял брови:

– Вы больны? Что-то с ногами?

Кажется, увиденное несколько смешало карты моего собеседника… Но не поколебало, а потому пусть успокоится:

– Ничего опасного. Да и не в ногах дело: еще в детстве мое здоровье было слишком слабым, а с течением лет… Только вино от времени становится все крепче и крепче, но не люди.

– Да, не люди.

Он рассеянно кивнул, но предаваться воспоминаниям и размышлениям не стал, сразу предложив:

– Идемте, пока совсем не стемнело. Тут недалеко, места тихие, но береженого, как известно, берегут и боги, и демоны!

Во дворе трактира нас, как выяснилось, дожидался молодой человек лет двадцати семи – тридцати, угрюмый, русоволосый, коротко стриженный, одетый почти как наемник, и именно что «почти»: ни кольчужной сетки, ни прочих защитных ухищрений на виду. А прятать… прятать доспехи было особо негде: куртка распахнута на груди, виднеется полотно рубашки, плотно прилегающей к телу и изрядно пропитавшейся потом.

Мое появление вызвало на лице с крупными резкими чертами недовольную гримасу, а глубоко посаженные глаза незнакомца, уделив мне лишь мгновение внимания, недобро сверкнули:

– Милорд?

– Сколько раз я просил не обращаться ко мне подобным образом на людях! – проворчал мой собеседник, но, судя по отсутствию в голосе настоящей злобы, либо уже был привычен к оговоркам прислужника, либо… Допустил меня в свой личный Периметр или на границу оного.

Парня заслуженный упрек нисколечко не смутил:

– Нам пора отправляться.

– Знаю, знаю… – Тут незнакомец горестно всплеснул руками: – Ах, дырявая память! Вот что, Марек, иди вперед с моим гостем, а мне нужно оставить трактирщику заказ. Я вас догоню, не сомневайтесь! Надеюсь, в мое отсутствие ничего не случится?

Вопрос был обращен исключительно к русоволосому. Тот не стал тратить на ответ слова, а презрительно сжал губы.

– Оставляю вас на попечение моего помощника. Он славный малый, но как и у любого совершенства, у него имеется крохотный изъян… Марек не любит людей.

Последняя фраза хоть и была лишена какого-либо чувства, именно в силу своей бесстрастности заставила меня вздрогнуть, что не прошло незамеченным, но, пожалуй, только сыграло мне на руку: пожилой и молодой многозначительно переглянулись. Празднуете победу? Рановато.

– Ну все, все, идите! – Меня и русоволосого почти выпихнули со двора.

Оказавшись на дороге, я вопросительно взглянул на провожатого. Парень ухмыльнулся и жестом предложил мне идти чуть впереди. Желает сохранить свободу действий? Хорошо, пойду первым. Но отвечу таким же настороженным и жестким взглядом…

Сумка на правом плече, посох в левой руке, шаг небыстрый, но ритмичный, чуть неровный. До сумерек еще есть время: через кружево листвы пробиваются солнечные лучи. Конечно, света от них не так много, как в поле, но веселые пятнышки прыгают по кашице, сваренной недавно прошедшим дождем из дорожной пыли. Дышится легко и спокойно, плетеные шнурки на навершии посоха в такт шагам качаются из стороны в сторону, посверкивая нанизанными бусинами. Взад, вперед. Взад, вперед. Белый, красный. Белый, красный. Белый… Розовый.

Не сбавляя шага, сосредотачиваю внимание на медленно выцветающем шарике. Вот он становится все светлее, светлее, светлее… А теперь у меня имеются две одинаковых с виду костяных бусины. Только одна из них отроду была белоснежной, а вторая стала таковой потому, что…

Рядом со мной успешно завершилось наложение заклинания.

Проходит пять вдохов и семь шагов: восьмой попросту не собирается случаться, потому что я вынужден остановиться. Остановка в пути всегда вызвана возникшими препятствиями, таковое оказалось и передо мной, не слишком близко, но и не настолько далеко, чтобы не принимать его в расчет: из-за придорожных кустов к середине дороги выдвинулся мертвяк.

Именно выдвинулся, потому что назвать ходьбой странное скособоченное движение скелета, собранного на железные скобы и оси, не решился бы даже слепец, услышавший неравномерный стук костей, перемежающийся поскрипыванием, треском и чмоканьем. Чмокала, разумеется, дорожная грязь под ногами дочиста обглоданного трупа. А может быть, и не обглоданного, а нарочно очищенного некромантом, дабы остатки гниющей плоти не мешали творению волшбы. В любом случае клетка из реберных костей, водруженная на две негнущиеся костяные же ноги, встала прямиком в том месте, куда я намеревался попасть через десяток шагов.

Головы у пришельца не имелось, равно как и половины левой руки: очевидно, передо мной была жертва кровавой битвы или подтопившего кладбище паводка. Кстати говоря, отсутствие черепа не усиливало страхолюдность скелета, а напротив, придавало ему сходство с мебелью. Но по расчетам труповода поднятый мертвяк, конечно же, должен был внушать непреодолимый ужас всем смертным.

– Страшно?

Вопрос прозвучал наполовину скучающе, наполовину удовлетворенно: так человек, выполняя одно и то же действие не в первый раз, заранее знает, какое впечатление оно произведет, но не может отказать себе в удовольствии покуражиться над неосведомленными зрителями.

Страшно? Мне? С какой стати? Гораздо омерзительнее выглядело бы именно поднятие мертвеца, а не готовый результат. Сейчас, в россыпи пятнышек света я видел чистенький, можно сказать, ухоженный костяк, тщательно собранный и любовно, хоть и немного небрежно зачарованный. Я видел вещь, к созданию которой был приложен труд, а вещь сама по себе мало способна напугать… Оружие, кстати говоря, тоже не сразу заявляет о своей смертоносности, и ножа мы начинаем опасаться, лишь когда впервые порежем палец, а до того скорее будем восхищаться умением кузнеца и любоваться бликами на полированной стали.

Медленно поворачиваю голову налево и краем глаза ловлю взгляд своего провожатого. Ликования на лице русоволосого не заметно, снисхождения – тоже, словно парень выполняет хоть и приевшуюся, но все еще доставляющую удовольствие работу. Жаль, не могу определить, где спрятана магическая цацка, позволяющая управлять мертвяком… Впрочем, зачем гадать? Попрошу прямо:

– Отзови свою куклу.

– Испугался?

Какая разница? Мою просьбу оставили без внимания? Хорошо, соглашусь с таким развитием событий. Но больше просить не стану.

Снова смотрю прямо перед собой, прикидывая, на каком расстоянии сзади и слева от меня находится противник. Четыре шага, да? Парень умеет считать: посох в моих руках не достанет дальше трех. Но помимо счета нужно еще уметь читать и писать, чтобы прослыть ученым человеком, верно?

Перехватываю поднятый посох обеими руками: левая сверху, правая снизу. Скелет начинает движение в мою сторону, стало быть, труповод желает обезопасить себя вдвойне. Глупый… Да, палка коротка, но зато у меня имеется ее продолжение, и весьма увесистое: сумка, которая сползает с плеча – по руке, на посох – и отправляется в полет по длинной дуге, когда я поворачиваюсь к своему ближнему противнику.

Никогда не умел косить траву, но думаю, увидев, как падает подрубленный под колени русоволосый, любой косарь взял бы меня в ученики. Кожаное «лезвие» составленного из подручных средств оружия летит дальше, рукоять же возвращается обратно ударом наотмашь по резко очерченной скуле, отбрасывающим попытавшегося подняться парня спиной в глиняную лужицу. А на следующем вдохе конец посоха упирается в низ живота поверженного врага. Ну, почти в низ. Упирается довольно сильно, так, чтобы мысль о сопротивлении благополучно покинула русую голову еще до претворения в жизнь.

– Отзови. Свою. Куклу.

Он молчит, приподнимаясь на локтях, тяжело дыша и глотая кровь из рассеченной губы. Глубоко посаженные глаза смотрят с ненавистью проигравшего там, где победа казалась неоспоримой и предрешенной.

– Плохо слышишь?

Усиливаю нажим. Еще немного, и раздавлю ведь. Видят боги, раздавлю!

– Отзови, не упрямься.

А вот и хозяин подоспел. Подошел не торопясь, с интересом оглядывая поле неожиданного сражения. Марек, сплюнув ругательство, сжал что-то в кулаке, и костяная кукла рассыпалась прахом. Самым настоящим, мелким и пушистым, смешавшись с дорожной грязью и не оставив ни следа. Разумно: заклинание построено таким образом, чтобы питаться не только за счет внешней Силы, но по большей части – за счет Силы, задержавшейся в останках. Потому-то косточки и казались такими чистенькими: разлагались с каждым вдохом! Значит, даже без моих стараний мертвяк сохранял бы свой вид недолго… В общем, бояться было нечего. Какой вывод следует? Меня не собираются уничтожать. И это не может не радовать!

Отвожу посох в сторону, позволяя русоволосому встать, а пока он отряхивается и скрежещет зубами, посылая мне проклятия, подбираю сумку. Испачкалась, конечно, но не промокла. Ладно, отчистим.

– А вы не из пугливых.

– Я наслушался страшных историй вдоволь. Наелся рассказами про нежить так, что теперь могу только отрыгиваться.

– Вижу.

Некромант – теперь сомнений уже не оставалось – подошел ко мне и уставился на шнурки, обвивающие навершие посоха.

– Как вы догадались?

– О чем?

– Что ключ к мертвяку у моего помощника?

Я качнул пальцами бусины:

– У меня тоже… есть помощник.

– Позволите взглянуть?

– Только из моих рук.

– Конечно, конечно…

Он не стал дотрагиваться до протянутого посоха, только поднес ладонь поближе и погладил воздух рядом со шнурками.

– Как занимательно… Осмелюсь спросить: что это такое?

– Вы маг, вам лучше знать.

– Да-да… – Он криво улыбнулся. – Но я не силен в устройстве артефактов.

– Кровь дракона.

Вернее было бы сказать, кровь кузена, но одно другому в данном случае не мешает.

Темные глаза алчно сверкнули, однако быстро потухли. Понятно – мой собеседник, как и всякий чародей, наслышан о свойствах драконьей крови, но лично для него она не представляет настоящего интереса. И правильно: в некромантии упор делается на тесное взаимодействие с источником Силы, а не на изыски и красивости.

– И каково ее действие?

– Меняет цвет при творении волшбы. Сейчас, к примеру, вокруг нас не наблюдается действующих заклинаний. – Щелкаю по пурпурному боку бусины.

– Да-да… И далеко простираются ее возможности?

– Мне хватает.

– Конечно, конечно… – Он погружается в задумчивость.

Вообще-то не стоило торопить некроманта в принятии решения, ведь все необходимые шаги уже были сделаны: маска представлена, хорошая или плохая, но живая и отнюдь не плоская. Имеется недовольный настоящим, неглупый, хотя и неудачливый молодой человек. Помимо знаний наделен умением постоять за себя самостоятельно и с помощью подручных средств, то есть на простецкий испуг не возьмешь, надо играть на интересе и азарте. Дай я собеседнику время, он пришел бы к схожим выводам и сделал бы нужный мне шаг, однако… Именно время в подобном случае способно сыграть и против: чем больше времени проходит, тем больше шансов задуматься о неслучайности, скажем, происходящего, а от сомнений прямая дорога к подозрениям. Поэтому я спросил, не скрывая раздражения:

– Ваше приглашение остается в силе?

– Приглашение? – Темные глаза слегка прояснились. – Ах, приглашение… Да, разумеется, буду рад видеть вас под крышей моего убежища.

– Тогда не стоит ли нам продолжить так некстати прервавшийся путь?

Закатное солнце заставляло низкие облака розоветь от стыда, радушному же хозяину, провозгласившему: «А вот и мой дом! Уютный, не правда ли?», подобное чувство знакомо не было.

Впрочем, надо отдать строению должное: оно задерживало на себе взгляд. Не благодаря привлекательности или оригинальности, поскольку ничего примечательного в лесном домике, наверняка предназначенном изначально для отдохновения охотников, не наблюдалось, кроме разве что запустения. Но именно указанное качество придавало необъяснимую прелесть двухэтажному полукаменному, полудеревянному строению, скрывая кладку стен в складках моховых покрывал и кружеве вольготно разросшегося плюща. Когда лето перевалит за середину, плети, протянувшиеся от земли до крыши, станут еще гуще и сочнее, окончательно погребая под собой ставни закрытых окон и полностью растворяя дом в лесной зелени, а сие… нехорошо. Неправильно. Не по-хозяйски.

– Надо бы проредить, иначе внутрь совсем света попадать не будет.

Зачем я это сказал? Вот дурак! Теперь жди беды с той стороны, которую и представить себе не мог…

Но хозяин не насторожился и не удивился, а расцвел в искренней улыбке и не преминул уколоть Марека очередным упреком:

– Вот что значит хозяйский взгляд!

А обращаясь уже ко мне, оживленно продолжил:

– Ох, сколько собираюсь все здесь обустроить, да за топор так и не взялся. Не поверите, времени никак не найду!

– А много ли его надо? Глаза боятся, руки делают – так ведь в народе говорят? Но ваш помощник, наверное, тоже сутки напролет в трудах, раз не смог пособить?

– Ах, труды, труды… – С усталой, но явственной мечтательностью взгляд темных глаз устремился в вечернее небо. – О них я и хотел с вами переговорить, если не побрезгуете моим обществом. А переговоры лучше вести за накрытым столом, для чего, разумеется, необходимо пройти внутрь… Но разве он не замечателен, мой милый дом?

Замечателен, согласен. Особенно на Третьем Уровне зрения.

После слов о «прохождении внутрь», гостеприимный хозяин, не переставая бормотать слова восхищения собственным имуществом, потянулся к ниточке заклинания. Бусина на посохе, сдобренная кровью Ксаррона, никак не отметила творящуюся волшбу по понятной причине: чары не творились прямо в моем присутствии, а были завершены достаточно давно, и сочащиеся Силой обрывки потревоженных Прядей успели сплестись со своими соседками. Что ж, изъян кузеновского подарка налицо. Но я не успел обидеться, потому что реальность всколыхнулась, как бывает всякий раз при прямом вмешательстве в структуру пространства.

Смещение Пластов по всему периметру на расстоянии шагов пяти от стен домика. Откуда, скажите на милость?! С миром в подобные игры играют лишь драконы или те немногие, кто милостью Властителей Неба приобщился к тайным знаниям о природе незримого. Но, насколько могу судить, за последние столетия ни один из людей не был допущен к обучению. Да и из нелюдей. Самостоятельно же некромант мог проникнуть в тайны мироздания либо внезапным озарением, либо… Никак и никогда. Кто-то, владеющий искусством, взялся за обучение? Не верю: подобные знания не отдают первому встречному. И сотому не отдают. Их бережно хранят на самой отдаленной грани сознания, предпочитая погрузить в пучину забвения, но не выпускать на свободу…

Поставлено умело, со знанием предмета, чувствуется – мастер часто и успешно практиковался. Но постойте-ка! Некромант задействовал всего лишь «крючок» второго уровня влияния, а не первого. Значит, ограду ставил не мой хозяин. Или вовсе не он властвует в пределах лесного домика? Есть кто-то еще? Кто-то более могущественный? Ой-ой-ой. Моя задача может усложниться, обернувшись бугорком на ровном месте. Или даже целой горушкой.

И пока хозяин подтягивал к себе складки Пласта, чтобы соорудить проход в периметр действия заклинания, я старательно освежал в памяти напутственную речь кузена:

– Найти логово змеи – самое первое дело, но не самое важное. Сказать по правде, и искать зачастую не нужно: находится совсем рядом, только для вида присыпанное ветками и листьями. Конечно, невнимательный человек пройдет мимо, охотник же легко заметит издали. Но логово – лишь часть беды, с которой предстоит сразиться. Всего лишь место без души и движения. А вот змея… Как думаешь, Джер, что главное в борьбе со змеей? Отрубить голову? Нет, не только. Иногда куда важнее уберечься от бьющегося в агонии хвоста. В Восточном Шеме, на самой оконечности Жемчужного мыса, в лесах Вечного дождя попадаются змеи длиной с десяток шагов, а то и больше. Пока доберешься до головы, умаешься, а отрубив, только успевай поворачиваться: умирающий хвост одним ударом может сломать противника пополам. И не только человека, поверь… Понял суть? Ты найдешь некроманта, не сомневаюсь. И можешь уничтожить в тот же самый миг, как встретишь: разрешаю. Но прежде полезно было бы выяснить длину его «хвоста». Голова имеет значение, однако она покоится на шее, уходящей в плечи, и далее, далее, далее. Тебе нужно найти все тело целиком, убедиться, что оно не имеет неизвестных отростков и только тогда нанести окончательный удар. Но и это еще не все дела. Когда змея умрет, нужно обезопасить мир от яда, излитого вовне. Трудно, говоришь? А никто и не обещал необыкновенной легкости исполнения задуманного. Но ты справишься. Если захочешь. И если у тебя хватит терпения…

Да, именно терпения. А меня так и подмывает прямо сейчас расправиться с некромантом и его помощником! Логово найдено, и его я тоже могу рассеять пылью вместе со всеми обитателями. Но необходимо совсем другое… Мне нужно знать, как возникла мысль о создании мертвяков, готовых к поднятию, посредством отравленной воды. Как вообще вода оказалась отравленной? Что и какими путями помогает некроманту творить отраву? А обнаруженная защита логова только добавляет тревоги: если в соратниках у злоумышленника имеется маг, орудующий Пластами пространства, мне может понадобиться раньше срока отказаться от маски, и тогда…

Но спросить напрямую не могу, иначе станет понятно: я способен различать заклинания и без помощи артефактов. Ох, как хочется, прямо язык чешется! Прижать к стеночке, придавить Пустотой и ласково поинтересоваться: кто ж тебя надоумил, кто подучил? Тьфу! И с Мантией поболтать смогу только на сон грядущий, в полном покое, тишине и одиночестве… Ладно, пока солнце не село, буду продираться через дебри сам.

– Прошу!

Приглашающий жест был широк, но не вызвал у меня воодушевления, потому что за открывшейся дверью царила темнота, лишь в отдельных местечках близкая к сумеркам.

– Покорно прошу простить, но там слишком…

Он заглянул в проем и понимающе кивнул.

– Марек!

Русоволосый насмешливо покачал головой:

– Только после вас, милорд.

Отпор, полученный от прислужника, хозяина не обрадовал, но делать было нечего. Решительный шаг через порог, хруст, треск, поочередное поминание богов и демонов, причем оглашающие залу проклятия в равной мере относились и к тем, и к другим, звуки столкновения с мебелью, рассерженные взвывания… На преодоление пути от входной двери до стола с подсвечником понадобилось не менее пяти минут, но и не более семи, и судя по разочарованию на лице русоволосого, сегодня предыдущее достижение в скорости движения по темному помещению было побито.

Звонкий щелчок огнива, и в глубине зала расцветают бутоны желтого пламени, а мне следует повторное приглашение:

– Прошу!

Теперь можно войти. Да, что снаружи, то и внутри: подгнивший мусор на полу, останки чего-то деревянного, кучки трухи, свидетельствующие о вольготной жизни местных мышей, клоки паутины, настойчиво лезущие в лицо, и прочие приметы мало– или вовсе необитаемого жилища. Впрочем, стол вполне сносно расчищен, а на одну из скамей даже можно присесть… Если штаны кожаные и их легко будет отмыть от птичьего помета.

Заметив мою нерешительность, хозяин накрыл белесое непотребство плотной тряпицей, в юности явно бывшей плащом:

– Присаживайтесь, не бойтесь! Прибрано не слишком добротно, но для нас места хватит… Марек!

– Милорд изволит накрывать стол?

– Милорд изволит приказать накрывать стол! – с нажимом перефразировал хозяин, но добился не исполнения приказа, а небрежного пожатия плечами:

– Вы же сами говорили с трактирщиком – снедь доставят завтра к полудню, не раньше. Есть только вода. Подать?

Удивленно переспрашиваю:

– Вода?

– Чистейшая и сладчайшая! – гордо отвечают мне.

Я едва удержался, чтобы не поперхнуться. Знаю, каковы могут быть последствия употребления «сладчайших» вод… Но на сей случай отговорка не только припасена, а и опробована:

– Если возможно будет растопить плиту…

Глаза хозяина недоуменно округлились:

– Плиту?

– Это все мое здоровье, будь оно… С раннего детства не могу пить сырую воду, да еще и холодную. Сразу тону в соплях, потому вынужден греть каждый глоток.

Темный взгляд некроманта задумчиво остановился на уголке стола.

Не верит? Его право. Но в «Багровом голубе» я тщательно придерживался придуманной «легенды», не отступил ни разу, хотя и замечал мельком, как трактирщик и прислуга сочувственно смотрят мне вслед. Впрочем, они люди простые, провинциальные, закаленные и здоровые, им позволительно. А вот некромант должен меня понять. Просто обязан. Именно в силу того, что бывал в столице и видел всяческие капризы. Пока не имеешь представления о многообразии мира, любое отклонение от привычной картины вызывает недоверие, но как только насмотришься на всевозможные чудеса, появляется равно любимое и ненавидимое мной чувство – понимание. Одобрять чужие чудачества полностью, конечно, не станешь, но и осуждать не сможешь. Что есть, то есть, как говорится.

– Плиту… – Рассеянное повторение. – Вряд ли сейчас это можно сделать.

Действительно вряд ли. Искать в заброшенном доме дрова, да еще впотьмах… Потратишь столько сил, что достигнутая цель окажется совершенно ненужной.

– Не утруждайтесь, оставлю желудок в голоде на ночь, лекари утверждают, так даже полезнее.

– Мне, право, неловко…

Вернувшийся с кухни Марек шлепнул на стол перед хозяином кружку с водой:

– Еще чего изволите?

– Нет, более ничего не нужно. Ах да! Постели в своей комнате вторую койку.

Русоволосый возмущенно нахохлился:

– Это еще зачем?

– Нашему гостю нужно где-то переночевать, а в доме так мало прибранных комнат… И не вздумай перечить, под этой крышей свято чтут законы гостеприимства!

Марек скривился, но больше не проронил ни слова и не удостоил меня взглядом даже с лестничной площадки, где останавливался по пути на второй этаж.

Пока ступеньки скрипели, некромант придвинул к себе кружку и быстро-быстро зашевелил губами, словно тараторя, но совершенно беззвучно. Молится неведомым покровителям? Непохоже. Впрочем, у каждого из нас есть своя придурь.

Вслед за молитвой последовал продолжительный глоток, завершившийся очередным настойчивым восхвалением:

– Ах, чистый мед!

Хозяин с наслаждением облизал губы и тут же, плавно перейдя от удовольствия к делу, спросил:

– Так кто, вы говорили, помог вам устроиться на службу?

– Друг детства и юности. Ив. Лэрр Ивэйн, если быть точным.

– Лэрр?

– Моя семья некоторое время жила в Горьких землях, но тамошние нравы показались отцу излишне строгими, и мы перебрались поглубже в Шем. Поближе к столице.

– В надежде улучшить положение?

– Оно и было неплохим.

Он улыбнулся уголком рта, показывая, что считает иначе и не изменит сложившееся мнение. Пришлось оправдываться:

– Голодать не приходилось. По слабости здоровья я не мог принимать участие в занятиях сверстников, зато обучился читать и писать, потому худо-бедно, но в любом городке моим знаниям находится применение.

– И насколько велики ваши знания?

Не ожидал, что решающий вопрос последует так скоро. Не ожидал. Впрочем, наниматель уже успел выяснить для себя главное: моя маска не страдает ни глупостью, ни трусостью, ни алчностью в той степени, которая может быть опасной для взаимовыгодного союза. Остались только детали, влияющие на… величину жалованья или долю трофея.

Вообще, на подобный вопрос можно было не отвечать, а состроить загадочное лицо, прикрыть глаза и придать себе вид крайне значительного человека. Может быть, так и надо было поступить, но я имел несчастье убедиться в том, что когда люди уходят от прямого признания в своих способностях, это может означать и то, что на деле упомянутые способности малы, если не ничтожны, и таинственность напускается лишь ради защиты уязвимых мест. А если сие известно мне, то почему не может быть известно моему собеседнику? Будем честны.

– Для жизни их хватает. При случае я могу постоять за себя, как вы видели. Конечно, с умелым воином не справлюсь, но дорожная шваль пока не приносила мне непреодолимых неприятностей. Что же касается магии… Признаюсь: не силен в сем искусстве, боги при рождении поскупились наделить Даром. Зато я умею читать, а в книгах можно найти много полезных советов, в том числе и для того, чтобы, не будучи магом, уметь уберечь себя от чужого чародейства.

– Уж это я видел! Но… – Некромант потер пальцами подбородок. – Скажите, почему из двух противников вы уделили больше внимания Мареку?

– Потому что мертвяк – всего лишь кукла. А кукла двигается по велению хозяина, не иначе.

– Верно. – Он не удержался от согласного кивка. – А вы умеете не только читать, но и размышлять…

– Это вредное качество?

– Для ваших противников? Несомненно.

Ты тоже многое умеешь, дяденька. И думать – не в последнюю очередь. Но я вижу сомнение на твоем лице. Ведь ты уже принял решение, не правда ли? Принял. Но не можешь себе в нем признаться. И уж тем более не можешь произнести его вслух, отсюда и постоянные паузы, способные довести до белого каления даже самого терпеливого собеседника. Лично я могу ожидать решения хоть вечность напролет, но моя маска иного мнения:

– Вы задали много вопросов, любезный господин. И продолжаете задавать. Но обещали другое: занимательный рассказ, из которого я смогу извлечь выгоду. Если ваше обещание не было шуткой, прошу его исполнить, потому что время позднее, мне нужно восстановить силы и вернуться, в конце концов, к исполнению службы, проверенно приносящей деньги.

Темные глаза сузились. Что, задел за живое? Поторапливайся, дяденька, хорошие слуги всегда нарасхват.

И он решился. Выпрямил спину, положил ладони на стол, словно ища дополнительной поддержки, и без тени улыбки на лице и в голосе сообщил:

– Я собираюсь подчинить себе мир.

Вот так просто, незатейливо, обыденно. Но моя маска принадлежит не восторженному юнцу, а человеку уже изрядно побитому жизнью и встречавшему на своем пути разные разности. В том числе и безумцев, склонных к подобным заявлениям.

Встаю, оправляя одежду, и коротко кланяюсь:

– Желаю удачи в избранном деле.

Поворачиваюсь, беру сумку и посох и направляюсь к дверям. Разумеется, выйти из дома самостоятельно не могу, и некромант знает об этом лучше меня, но мне важно другое. Важны несколько вдохов, в течение которых сознание моего хозяина вспыхнет пламенем столкнувшихся чувств и угаснет, оставив жирный пепел. Пепел, на котором я смогу вырастить все, что угодно моей душе, ибо плодороднее почвы не бывает.

– Это не шутка! – летит мне вслед.

Что я слышу? Обиженные нотки? Замечательно! Он мог бы пригрозить, заявить, что без его дозволения я не покину дом и прочая, но победило совсем иное чувство: желание обзавестись помощником. Потому что великий полководец – ничто без армии, а умелый правитель – без государства.

– Не буду спорить. Как пожелаете.

Он вскочил со скамьи, подбежал ко мне и встал впереди, закрывая дорогу:

– Это правда! Мне осталось совсем немного, всего один шаг, чтобы…

– А мне до двери осталось чуть больше, но знаете… Я почему-то уверен, что своей цели достигну раньше вас.

Его губы мелко задрожали, совсем как у ребенка, когда взрослые не желают верить восторженным рассказам, считая их полнейшей выдумкой.

– Вы не сможете выйти, дом окружен магической преградой!

Поднимаю посох повыше, навершием едва не касаясь подбородка некроманта:

– Вы ее снимете.

– И не подумаю!

– На вашем месте это не самый разумный поступок. Позовете на помощь? Учтите, я не испугался одного мертвяка на дороге, не испугаюсь и десятка. Жаль, что пришлось потратить и свое, и ваше время. Даже могу принести извинения. Всему виной моя наивная вера в слова людей… Впрочем, если бы Ангус не был столь увлечен…

Он ухватился за куртку на моей груди и за произнесенное имя, как за последний шанс:

– Ангус? Вы сказали, Ангус? Вы говорили с ним?

– И вижу, что совершенно зря.

– Где и когда вы видели Ангуса?

– Весной, далеко отсюда. В одном селе. Молва твердила о демоне, объявившемся в окрестностях, и я не мог не отправиться туда. Думал, если правда, собственными глазами увижу, да еще смогу описать в подробностях… Кучу монет получу. Да только никакого демона и в помине не оказалось.

– Но Ангус… Он был там? О чем вы говорили?

– О чем говорят люди дождливыми вечерами в трактире? Болтали, чтобы прогнать скуку. Я, когда выпью горячего эля, люблю пожаловаться на судьбу, а этот Ангус сказал, что есть возможность обогатиться. Правда, успел упомянуть только о «Багровом голубе» и о мертвяках: мол, если не побоюсь с ними иметь дело, смогу выбиться в люди. Потом парень куда-то исчез, во всяком случае, ушел, притом не попрощавшись. Честно скажу, я не всему услышанному поверил. Но когда других путей не остается, сворачиваешь и на неизведанную тропинку… А вам буду признателен, если перестанете мять мою одежду. Она, конечно, не из-под иглы королевского портного вышла, но от ваших страстных тисканий лучше выглядеть не станет.

– Да-да, разумеется! – Он поспешил убрать руки. – Я и не надеялся, что ученик не забыл о своем учителе… Ах, вы согрели мое сердце своим рассказом! И поверьте: слова Ангуса – чистая правда!

– Особенно насчет обогащения. – Многозначительно обвожу взглядом ветхое убранство залы.

В мешанину моих чувств, сопровождающих беседу, незаметно прокралось сочувствие. Казалось бы, какое мне дело до затруднений, испытываемых совершенно незнакомым человеком, более того, врагом? Но глядя на запустение, царящее вокруг, я почти нашел оправдание всем прошлым, а может, и будущим поступкам некроманта. Наверное, потому что мог оценить увлеченность, не оставляющую времени на заботу ни об окружении, ни о себе самом. Сколько раз и мне доводилось бросать все силы на решение трудной, но захватывающей задачи? В такие минуты не замечались даже отсутствие еды и прямая угроза жизни, важно было лишь одно: найти выход из лабиринта поставленных требований. И как правило, требования исходили не от противников или обстоятельств, а от меня и только меня. Но разве становились от этого менее волнующими? Разве невидимые плети переставали подстегивать, точно и хлестко? Могу понять, почему некромант живет своим стремлением, а не мирскими благами. Могу посочувствовать. Искренне. И, пожалуй, искренность поможет мне больше, чем наглость и расчетливость.

– Да, обстоятельства сложились печально, увы. Еще прошлым летом в моем распоряжении было более пристойное жилище, и слуги водились, но… Злой рок, я бы даже сказал, злейший, обрушился на меня и лишил прежнего достатка! Зато главное осталось при мне! – Тут он постучал по своему лбу, видимо, имея в виду ум.

– Счастлив, что вы не отчаиваетесь, однако…

– Я буду править миром, клянусь!

Пресветлая владычица, сколько горячности… Уже начинаю уставать. Хотя чужая увлеченность заразительнее любой моровой лихорадки. И сам не замечаешь, как поддаешься на уговоры.

– Как пожелаете.

– Вы не верите? Не верите?

Я вздохнул, напуская на лицо выражение снисходительного сожаления:

– Верю или нет, какая разница? Мне нет дела до ваших намерений. Но позвольте высказать сомнение. Что мне довелось увидеть? Мертвяка, рассыпавшегося пылью. Труповода-подмастерье, не ожидавшего сопротивления. Дом, почти пожранный лесом. С чем вы собираетесь завоевывать мир? С одними только мечтами?

– Это не мечты, о, уже не мечты, а действительность! Идемте! – Он потянул меня за рукав. – Идемте, и сейчас вы увидите такое… Величайшие чародеи Саэнны отдали бы все свое могущество, только бы прикоснуться к таинству, которое подвластно мне… Идемте!

В охотничьих домиках обширные погреба обычно не устраивают, но в этом, видно, намеревались хранить добычу едва ли не всех окрестных любителей охоты разом и соорудили целый подвальный этаж. Коридор уходил достаточно далеко, чтобы огоньки пяти свечей не могли рассеять темноту в его конце. Просматривались только ближние массивные, хоть и невысокие двери отдельных кладовых помещений. Мы не стали углубляться в исследование подземных ходов, остановившись у первой же двери. Некромант дернул тяжелую створку на себя, та с недовольным скрипом послушалась, пропуская нас внутрь. Не заперта? Странно. А впрочем… От кого запирать-то? Уверен, что Марек, второй и последний из обитателей дома, знает то, о чем сейчас поведают и мне, стало быть, хранить тайну незачем.

Вопреки ожиданиям, в кладовой было сухо и, можно сказать, слишком тепло. Имею в виду, тепло для помещения, в котором обычно хранят всяческую снедь. У стены стоял сколоченный из досок низенький топчан, служащий лежанкой для… трупа, для чего же еще?

Некромант гордо указал на неподвижное тело, рискованно взмахнув подсвечником и заставив меня сделать шаг назад от источника огня:

– Вот! Видите?

Я подумал и кивнул:

– Вижу. Зрелище должно меня восхитить?

Он опустил свечи ниже.

– Присмотритесь внимательнее. Ничего не замечаете?

Ничего незнакомого. Но поскольку нужно сделать вид совершенно неосведомленный, придется покорно отвечать на поставленные вопросы.

– Если не ошибаюсь, такой цвет кожи для покойников не слишком обычен.

– А ну-ка потрогайте его! Не бойтесь, это не причинит вам вреда. Что чувствуете?

– Плоть мягкая. Как будто умер совсем недавно.

– Именно! – Торжество некроманта перешло все границы. – А тем не менее этот человек мертв уже более десяти месяцев!

– В самом деле? Как же удалось сохранить тело?

– О, об этом я обязательно расскажу вам, но чуть позже, когда мы придем к соглашению… Но не сохранность важна, вовсе не сохранность! Смотрите!

Он потянулся к линиям Силы, черпнул немного и направил на лежащее тело. Первый вдох ничего не происходило, но зато потом… Я позволил бровям изумленно поползти вверх.

Это было второе поднятие, которое мне посчастливилось увидеть, но оно отличалось от забав Ангуса, как день отличается от ночи. Мертвяк, на котором одежды не было совершенно, так что обозрению открывались все части тела, медленно, но уверенно сел. Впечатление подлинной живости портила только одна крохотная деталь: поднять корпус, оставляя ноги прямыми и прижатыми к лежанке, способны люди тренированные, а покойник, скорее всего, не был при жизни ни солдатом, ни разбойником.

На достигнутом некромант не остановился, заставив мертвяка встать и пройтись по кладовой взад и вперед. Когда же послушная кукла снова упокоилась на своем ложе, меня спросили:

– Теперь верите?

Я задумчиво скрестил руки на груди:

– Хотите услышать честный ответ?

– Непременно честный, как же иначе?

– Впечатляет.

Но в моем голосе не оказалось ожидаемого восхищения, потому некромант снова пустился в обиды:

– И только?

– Если желаете, объясню, что меня смущает.

– Желаю!

– Вернемся к столу? Сидя размышлять неизмеримо удобнее, согласны?

Мы вернулись в залу, заняв прежние места на скамьях, и некромант выжидательно уставился на меня:

– Излагайте.

– Поправите меня, если ошибусь… Для поднятия тела требуется Сила, не так ли? Как и для любого заклинания, о чем твердят все магические учебники. Для сохранения в неизменности, наверное, тоже?

Он довольно осклабился:

– В обычном случае да. Но мне удалось найти способ не тратить лишнего: тело остается сохранным само по себе, без вливаний.

– Это меняет дело. – Я изобразил уважительную гримасу. – Но при поднятии Сила все же тратится?

– Увы. – Он развел руками. – Иначе я не смог бы управлять телом как мне требуется.

– А скажите, как много уходит Силы? Я знаю, что ее можно запасать впрок или получать немедленно, но всему поставлены свои пределы. Как долго вы можете держать мертвяка поднятым?

Он посчитал в уме, постукивая пальцами по столешнице:

– До трех часов подряд. Можно и дольше, но тогда пострадает мое здоровье.

– Хорошо, пусть будут три часа. Но это всего лишь один мертвяк. А если их несколько?

– На каждого придется еще меньше времени. К чему вы клоните?

– Просто прикидываю возможность завоевания мира.

– И как? Она велика, по-вашему?

– Не слишком. Есть трудности. Во-первых, я видел только одного вашего солдата. И не думаю, что их много больше на самом деле. Во-вторых, чтобы содержать даже одного, нужно тратить Силу. Поймите меня правильно, но час возможных боевых действий – это… смешно. И в-третьих, как они, собственно, смогут воевать? Людей, насколько я знаю, учат владеть оружием. А что с мертвыми?

Некромант слушал, не перебивая, а когда я закончил, восхищенно хлопнул в ладоши:

– Браво! Вы действительно умны и знаете больше многих. Вы верно назвали препятствия, но все они уже почти преодолены. А теперь слушайте… Нет, сначала я возьму с вас клятву.

– Молчания?

– Если угодно. Но мне нужно иное.

Усмехаюсь:

– Верность?

– Да! – горячо вспыхнули темные глаза. – Мне нужны верные помощники. Соратники. Люди, с которыми я разделю свою будущую власть. Вы согласны править миром вместе со мной?

Я помолчал, обдумывая предложение.

– Меня больше интересуют деньги. Они дают власть более надежную, чем клинки и страх.

– У вас будет столько денег, сколько пожелаете! Во сто крат больше!

– Возможно. Но когда они появятся? Я живу сейчас, а не завтра, знаете ли…

Он подался вперед:

– Скоро. Не через день и не через месяц, но клянусь – не пройдет и года, как престол Западного Шема станет моим!

– Год? – С сомнением катаю слово на языке.

– Всего лишь год. Разве это такой большой срок? Разве вы не готовы пожертвовать годом своей жизни, чтобы вознестись на вершину мира?

– А по мере вознесения жить впроголодь.

Он устало покачал головой:

– Все вы о бренном… Я положу вам жалованье. «Орел» в месяц.

– Маловато.

– Для жизни в столице, но не здесь! Здесь вам хватит и пары «быков», чтобы сытно наесться! К тому же еда за мой счет. Согласны? А деньги тратьте по своему усмотрению.

Я подумал еще немного.

– Год не обещаю, но подождать до первых холодов, пожалуй, соглашусь. Если к этому сроку разочаруюсь, то не обессудьте, расстанемся.

– Идет! А для скрепления договора… Вот, прошу принять.

Он извлек из поясной сумки стальной браслет.

– Что это?

– Прежде всего, ключ от дома. Хоть вы и не верите, но вам бы не удалось выйти наружу. Никаким способом.

– А не «прежде»? Как я могу быть уверен, что эта штучка не убьет меня или не изувечит, к примеру?

Некромант оскорбленно нахмурился:

– Вы в любой миг можете его снять. Как видите, защелка простая и легко открывается. Для меня браслет – знак того, что мы действуем сообща. Знак того, что вы мой человек. И кроме того, он способен кое в чем помочь… Видите? Я ношу такой же.

Он приподнял рукав, показав похожий браслет на своем левом запястье.

Я покрутил вещицу в пальцах. Так-так-так… Хитришь, конечно, господин труповод: в стальной полосе вырезано продолговатое отверстие, и в него вставлен непрозрачный камушек, гладкий, как речной голыш. Накр, только пока еще спящий. А при соприкосновении с рукой, по всей видимости, проснется и… Что-то сделает. Но вряд ли это «что-то» будет губительно для моей маски: некроманту не нужен увечный или лишенный воли, а следовательно, и резвости соображения помощник. Способ принуждения, конечно, не исключаю, однако он если и будет использован, то как-нибудь потом, когда придет время делить добычу. А пока в кошельках пусто, можно ничего не опасаться. Что ж, наденем.

Звонкий щелчок застегнувшегося замка порадовал моего нанимателя до глубины души, но все же пришлось напомнить об отложенном объяснении:

– Итак, вы утверждали, что справились с трудностями?

– Да. Это было непросто сделать, но удалось. Мне, единственному из всех.

А вот самодовольство придется терпеть. С утра и до вечера.

– И как именно?

– В моем распоряжении сейчас и в самом деле немного мертвых слуг. Но совсем скоро их будут сотни даже тысячи! И безо всяких усилий, нужно лишь только… – Тут он хитро прищурился, – Впрочем, вы все узнаете. Потому что в сем деле потребуется ваша помощь.

– А Сила? Где вы возьмете ее?

– У меня имеется источник. Неиссякаемый источник.

– Но в вашем голосе слышится неуверенность…

Он беспечно улыбнулся:

– Я просто не определился, как с большей пользой его применить. Но это дело времени, не более.

– А последнее? Как вы научите мертвых быть солдатами?

Некромант горделиво задрал нос:

– На сей счет есть подходящие чары, они почти готовы, надо всего лишь опробовать их и отточить до совершенства. Ну как? Убедились, что мир скоро падет к нашим ногам?

– Почти убедился. Но вы упомянули, что вам необходимо время. Как много? И что из ваших планов должно осуществиться первым?

– А как полагаете вы?

– Наверное, следует начать с создания мертвяков, ведь пока не на чем пробовать, не задействовать ни источник, ни заклинания, верно?

Меня наградили поощрительной улыбкой:

– Именно так. Вы замечательно ухватываете суть… А кстати, я до сих пор не слышал вашего имени. Как вас называть?

– Рон.

– Не слишком ли короткое имя?

– В нем есть все, что нужно.

– Рон… – Он потеребил пальцами губы. – Напоминает что-то из старых летописей… Вспомнил! На одном из древних наречий это означает «путь».

– И путника. Так меня назвала моя мать, предрекая странствия.

– Или дорогу к славе… Но мы засиделись! Отправляйтесь отдыхать, Рон.

– А ваше имя? Мне же нужно как-то к вам обращаться?

Некромант встал, неторопливо отряхнул штаны, не избегнувшие встречи с сором, и степенно сообщил:

– «Милорд» будет вполне достаточным.

Самым трудным было удержаться от насмешливого фырканья по пути на второй этаж. «Милорд»… Ох, как некоторые обожают себя возвышать где нужно и где не нужно! А с какой небрежностью это было произнесено… Он, наверняка, полагал, что выглядит и звучит по-королевски. Наивный. Как ребенок. Но гениальный ребенок, сомнений нет. И творение, оправленное в металл браслета, тоже гениальное, весьма похожее на своих дальних родственников – накров, снятых мной с тела молодого шадда и внебрачной дочери мэнсьера Вэлэссы, причем похожее не только почерком исполнения, но и назначением. Постановка блока в чуть более изысканном виде: влияние идет не по Кружеву крови, а по Кружеву разума. Стало быть, обеспечивается болевое воздействие, силу которого можно изменять по усмотрению мага. Можно надавить слегка, а можно и убить невыносимой болью… Впрочем, это не про меня: как только накр попробовал запустить «лапки» в мою плоть, на его пути преградой встал мой серебряный зверек, создав слой, в котором заклинание намертво увязло.

Ах, как хочется рухнуть на постель и забыться спокойным сном! И дело не в усталости, а… в легком разочаровании, всегда настигающем нас, когда основные приготовления сделаны и ты знаешь, что все события пройдут, как им и положено, остается лишь сидеть и смотреть. Беседа с некромантом не принесла почти ничего нового: о способе создания мертвой армии я уже знал, источник Силы – разумеется, похищенный принц, а управлять солдатами будут подобия разума. Единственная приятная неожиданность – известие о том, что убитая мной магичка входила в свиту труповода и мои самодеятельные поступки еще год назад уберегли мир, отложив уготованное ему завоевание… Нет, спать, спать и спать! Чтобы есть не хотелось.

Но осуществлению намерений помешало угрюмое и русоволосое обстоятельство, развалившееся на одном из двух сенников в комнате, предназначенной для сна.

Марек не спал, дожидаясь завершения разговора. Странно, что не подслушивал, но в любом случае подобное поведение неплохо говорит о парне. Он либо считает нечестным принимать участие в беседе тайком для всех прочих, либо догадывается о теме разговора, стало быть, достаточно умен, чтобы предположить его исход.

Я положил сумку и посох рядом с постелью, снятую куртку устроил на деревянном скелете какого-то предмета мебели, судя по всему, некогда бывшего креслом, и растянулся на приготовленном ложе.

Следующая пара минут прошла в совместном молчании, которое нарушил мой сосед по комнате:

– У меня цепкая память.

К чему сие замечание? Впрочем, раз предлагается беседа, побеседуем:

– Не сомневаюсь.

– И я не люблю прощать.

Ах вот он о чем! О шаловливой палочке, едва не лишившей его мужского достоинства.

– Не прощай.

Он приподнялся на локтях, чтобы лучше видеть мое лицо:

– При случае я…

– Отомстишь? Пожалуйста. Не знаю, зачем этот разговор, но извиняться не буду. И вообще, ты начал первым, помнишь?

Марек с сопением вздохнул:

– Мне было велено.

Мне показалось, или в его голосе мелькнула растерянность? Не понимаю. Если слуге что-то приказывают делать, стоит ли сожалеть об исполнении чужой воли? На то он и слуга, чтобы быть продолжением господской длани. Но моего собеседника происходящее почти расстраивает… Странно. Однако не буду усугублять его печаль.

– А я и не в обиде. Но сдаваться не собирался, так что…

– Я бы тоже так сделал. Если бы умел, – добавил он с заметными нотками зависти.

– Могу научить.

– Правда?

– Правда.

Он вдоха четыре внимательно смотрел на меня, потом уверенно заявил:

– Врешь!

– Почему же? Я же не обещаю научить всему, что знаю.

– А!

Ну вот, теперь меня хотя бы принимают за расчетливого человека, а не за готового всем услужить идиота. Отрадно.

– Захочешь – скажешь.

Русоволосый не ответил, но спустя минуту поинтересовался:

– Он тебе тоже плел про деньги и власть?

Поскольку в голосе Марека звучало скорее утверждение, нежели вопрос, я не стал притворяться дурачком:

– С три короба.

– И ты поверил?

– Не нужно было?

Парень тяжело вздохнул:

– Кто знает… Может, все так и будет.

– Но сам ты не слишком веришь?

Он повернулся на бок, подпирая голову рукой.

– Да пока ни денег, ни прочего не видел, все больше скелеты трухлявые по косточкам собирал.

– И не страшно было?

– А чего их бояться? У меня папаня лекарем был при городской страже, так я покойников с детства насмотрелся, во всех видах. Мне бы, дураку, тоже лекарем заделаться, жил бы себе припеваючи, так нет же, славы захотелось.

– Давно служишь?

– С середины зимы.

– И пока обещанное выполняется?

Он хмыкнул:

– Не голодаем, и то ладно. Милорду для его дел то одно понадобится, то другое… Все деньги на мертвяков тратит. А на кой им деньги? Живым-то нужнее!

– Это верно. Но вроде бы наш хозяин не на пустом месте обещания дает.

Марек согласился:

– Не на пустом, точно. Магичит изрядно! Видел, как у него мертвяк ходит?

– Ага.

– Прям как живой. И если всамделишную армию соберет, то может, и завоюет.

– Мир?

– Да хоть городок бы какой, и того хватит на первое время.

– По разговору выходит, что скоро армия будет. И все остальное приложится.

– Дай-то боги… – высказал надежду парень и накрылся покрывалом с головой, напоследок пробурчав из недр груботканого полотна: – А простить все равно не прощу.

Я невольно улыбнулся. Ну и характер… Сколько у моего соседа ума, судить не возьмусь, но раз попал в услужение к некроманту, значит, не тупица. А еще на удивление честный. Мог ведь не предупреждать, а наоборот, постараться завязать со мной дружеские отношения, чтобы потом, усыпив бдительность, отомстить. Заслуживает уважения, не меньше. И опаски, разумеется. Если прямо говорит о памятливости на обиды, стало быть, видит в себе силы справиться с обидчиком.

Ну да, отложим сражения на потом. На завтра. А сегодня мне нужен отдых. Драгоценная, скомандуй-ка моему серебряному другу слегка уменьшить старания!

Серебряные иглы, к присутствию которых в позвоночнике я уже почти привык за эти дни, все равно оставались чужеродным телом: каждое малейшее движение ощущалось яснее ясного. Вот и сейчас, когда они слегка выдвинулись из ножен позвонков, можно было бы с точностью утверждать, сколько волосков свободы получено.

«Так лучше?..»

Ты еще спрашиваешь? Гораздо лучше!

«Может быть, убрать вовсе?..» – осторожно предложила Мантия.

Я бы с радостью согласился, но… Хватит с меня Вуали. Тем более, – слышала? – мой новый знакомец будет караулить час для свершения мести.

«Слышала… Но стоит ли опасаться этого сопляка?..»

Может, и не стоит, потому что…

Я заставил зрение спуститься на Третий уровень.

Так и есть: вдоль природного Кружева разума вьется мутно-белое привнесенное извне подобие, повторяя рисунок один в один. Должно быть, парень уже слишком много глотает отравленной воды… В кровь заражение также проникло, однако существенно меньше. Как такое возможно? Насколько помню Вэлэссу, тела ее жителей пропитывались отравой равномерно, и к моменту смерти кровь и прочие ткани были одинаково подготовлены для вмешательства некроманта. Интересно, почему же у Марека я вижу совсем иное? Словно «милорд» не торопится превращать своего слугу в послушную куклу… Впрочем, а есть ли прок в мертвом теле? Как только русоволосый перестанет самостоятельно двигаться, потребуется постоянное приложение Силы, а будущий завоеватель мира вовсе не так глуп, чтобы тратиться по мелочам. И вполне возможно, основное время уходит именно на создание второго контура разума, а не на введение яда в ткани тела. И все же занятно, что исходное Кружево не подменяется, а заменяется… Невозможное действие? Не потому ли, что разум тесно связан с душой, а пока душа находится в теле или рядом с ним, любой пришлец останется не у дел? Но это все из сферы пустых рассуждений, а сейчас, как ни горько, но придется признать…

Мне ничто не угрожает, а парень обречен на смерть. Но иглы придется оставить, так я могу хотя бы внятно чувствовать изменения в пространстве и пользоваться ими.

«Да уж…»

Не переживай, драгоценная! Осталось совсем немного. Злодея я уже нашел, орудия его труда тоже где-то рядом. Больше меня волнует другое.

«Смещение?..»

Да. Откуда оно здесь взялось? Кто его установил? Есть предположения?

«Оно мне о чем-то напоминает… О чем-то давнем, очень давнем… Нет, пока не могу понять…»

Я подожду, не торопись вспоминать. У меня тоже в голове носятся обрывки мыслей, но… Никак не могу ухватить хотя бы одну за хвост.

«Значит, следует погрузиться в сон, дабы утром, с новыми силами…»

Доброй ночи, драгоценная.

– Почему было не заказать живых куриц? – спросил я, вешая на крюк в самом холодном из погребов связанные за ноги тушки.

– А кто за ними будет ходить? – Марек сплюнул прилепившееся к губам перо. – Я птичье дерьмо таскать не собираюсь, а милорд и подавно. Может, ты хочешь?

Я прикинул, какое количество помета способны создать квохчущие непоседы, и отрицательно мотнул головой.

– То-то и оно, – подхватил русоволосый. – Сегодня вечером разделаем их, подкоптим, чтобы хранились подольше, а на следующей неделе новых можно заказать.

Он отрезал виток колбасы, взял лепешку и пару яблок, судя по сморщенности, хранившихся у поставляющего снедь трактирщика не с прошлой осени, а с позапрошлой.

– Будем завтракать? Что-то маловато для двоих.

– Не, это не для нас! Завтраком я еще займусь, а сейчас… Надо мальчишке жратву отнести. Только он есть не станет, и все снова сгниет.

– Мальчишке?

– Угу. Не знаю, зачем он милорду, но раз держит, пусть держит. Только я думаю, он с голоду помрет раньше, чем пригодится.

– С голоду? Ты же его кормишь.

Марек скривился:

– Не, я ему еду ношу. А кормить силой не собираюсь. Хочет дохнуть, пусть дохнет.

– Но милорду он наверняка нужен живым.

– И что?

– Может, уговорить поесть?

Русоволосый с недоумением взглянул на меня:

– Вот сам и уговаривай.

– Ну попробовать-то можно? С меня не убудет.

– Пробуй.

Еда мигом очутилась в моих руках, а дверь – единственная из всех на подвальном этаже, снабженная засовом – была торжественно распахнута. Сам же Марек выделил мне для разгона темноты толстую свечу и неторопливо направился к выходу из подвала, самонадеянно предположив, что пока я пробую себя в мастерстве убеждения, он успеет сготовить не только завтрак, но и обед.

Комнатка оказалась совсем небольшой: свет легко достигал всех ее уголков, может быть, не позволяя разглядеть мельчайшие детали, но основную картину представляя во всех необходимых подробностях.

Принц, за неимением мебели, сидел на полу, сжавшись в комок и прислонившись боком к стене то ли в попытке согреться, то ли чувствуя себя от прикосновения к камню увереннее и защищеннее. Одежда его высочества была в порядке, хотя, разумеется, дневному свету открыла бы свою несвежесть и пятна грязи, неминуемо возникающие от встреч с земляным полом, но мне было важно именно отсутствие прорех и прочих свидетельств насилия. Итак, мальчика никто не бил и не пытался иным способом к чему-то принудить… Хорошо. Очень хорошо. А еще лучше то, что я вижу на тонкой шее.

Наверное, при ином раскладе Рикаарда приковали бы к стене за ногу или за руку, но железный обруч оказался великоват для мальчишеских конечностей, а вот как ошейник – в самый раз. Надеюсь, его высочество в полной мере прочувствовал, каково сидеть на привязи? Если нет, то мой приход несвоевремен. Но пока не проверишь, не узнаешь, ведь так? Придется рискнуть. В конце концов, для печального развития событий у меня порядок действий заготовлен. А вот для радостного… Как-то времени не было подумать. А, ладно! Отступать поздно.

Я взглянул на втоптанные в подгнившую солому останки еды, усмехнулся, подошел к принцу поближе и присел на корточки, поставив свечу так, чтобы видеть лицо мальчика и позволить достаточно ясно рассмотреть свое.

– Мне сказали, вы, юноша, отказываетесь принимать пищу? По какой причине? Кухня недостаточно хороша для вас?

Конечно, он промолчал, даже не посмотрев в мою сторону. Упрямство? Гордость? Особой разницы сейчас между ними нет: способны помочь не сдаваться, и то польза.

– Не желаете отвечать? Не надо. Но все же позвольте спросить – вы считаете себя умным человеком?

Он вздрогнул, как и любой другой на его месте от неуместности вопроса.

– Если вы умны, то должны понимать – вашей смерти никто не желает. Скажу больше: она никому не принесет выгоды, и вам – в первую очередь. А раз умирать не нужно, умный человек копит силы для жизни. Поэтому не откушать ли вам немного? Колбаса пахнет весьма аппетитно, а хлеб испечен самое большее вчера и еще не успел зачерстветь. И даже яблоки есть можно, хоть они не совсем приглядны на вид.

Молчание и ни малейшего шевеления. Закономерно. Что ж, выкладываю свой последний козырь. Самый главный. Если и сейчас не получится, не получится никогда:

– Я понимаю, что вы не хотите ничего принимать из моих рук, но других рук рядом попросту нет.

Только теперь принц поднял взгляд. Медленно, словно боясь резким движением прогнать робкую надежду. Всмотрелся в мое лицо и… Отпрянул назад, отворачиваясь и вжимаясь в стену еще сильнее чем прежде, а худые угловатые плечи предательски задрожали.

Я подождал с минуту, потом осведомился:

– Основная часть слез уже пролилась?

Он замер, долго не решаясь повернуть голову, но зато перестав беззвучно рыдать, потому что силы внезапно потребовались для другого действия – лихорадочных размышлений.

– Еду унести? Уж извините, но размазывать ее по полу не считаю благим делом, и если вы не желаете кушать, лучше я сам…

– Ты пришел посмеяться, да?

Ручейки слез на осунувшихся щеках еще не высохли, но уже не вызывали тревоги: первое потрясение прошло.

– А как думаете вы сами?

Принц виновато отвел взгляд.

– Вообще, смеяться я предпочитаю по другим поводам, а здесь и сейчас ничего смешного не вижу.

– Значит, ты пришел отомстить.

– Можете сказать, за что? А то я никак не могу придумать.

Глаза Рикаарда растерянно округлились:

– Но я… Тогда, в поместье… Я же при всех оскорбил и…

– Хорошо, что вы это понимаете. Но позвольте заметить: оскорбление имеет вес, только если обе стороны считают его таковым. А я не нашел в ваших словах ничего обидного для себя. В конце концов, отрицать, что на мне тоже какое-то время был надет ошейник, глупо. И еще глупее спорить о разнице в правах раба и господина.

– Ты… не злишься?

– На вас? Хотите, открою великую тайну? Все горькие и дурные чувства мы испытываем не к кому-то постороннему, а только к себе самим. Собираясь оскорбить меня, вы ненавидели свою слабость и неудачи в прошлом, верно? Вы проиграли не потому, что я оказался сильнее, а потому что сами оказались слишком слабы. Ничего, пройдет время, вы научитесь оценивать и свои силы, и силы противников, и станете непобедимы. Если захотите. Но поверьте, вечно побеждать – жуткая скука!

Он смотрел на меня, и по золотистым отблескам свечного пламени в глазах было понятно: мальчик никак не может поверить в то, что все беды закончились. В то, что спасение пришло. Правда, не с ожидаемой стороны и не слишком поспешно, но вот оно, рядом, в одном шаге, стоит только протянуть руку…

Подрагивающие пальцы коснулись моего колена.

– Это на самом деле ты?

– А кто же еще? Или вы встречали другого простака, согласного изгадить свои чудесные золотые локоны черной краской только для того, чтобы накормить вас завтраком?

Ну наконец-то! А я уже и не надеялся увидеть улыбку на изможденном переживаниями лице.

– Так что ешьте и набирайтесь сил.

Он послушно кивает, и все же не может не спросить:

– Ты останешься здесь?

– Конечно. Иначе зачем было приходить?

Насчет «золота» я, конечно, приврал: волосы у меня обычные, рыжеватые, не темные и не светлые, но благодаря помощи Литы удалось превратить их в довольно жесткие, почти прямые и угольно-черные. Как оказалось, простая перемена цвета способна изменить человека почти до неузнаваемости. То есть хорошие знакомые смогут вас опознать, если вы им это позволите, те же, кто видел мельком, скорее всего даже не подумают, что вы – это вы. А учитывая, что серебряный зверек снабдил меня еще и тоненькой пленкой, сделавшей глаза темно-бурыми, преображение произошло просто чудесное.

Я мог бы оставить все, как есть, и даже в этом случае не вызывал бы подозрений у некроманта, но посещать окрестности Мирака в своем прежнем виде посчитал более рискованным, чем приемлемо для успешного решения поставленной задачи. Которую, собственно, уже более чем наполовину решил.

С принцем все хорошо. И останется хорошо, если приложу еще немножко усилий. Не сегодня-завтра злодей-труповод раскроет мне большую часть тайн, потребных для участия в завоевании мира, и нужно будет лишь терпеливо, шаг за шагом, вычистить змеиное логово. Ну что, жизнь удалась? Вполне!

– А вы волшебник, – заметил некромант, намазывая толстым слоем масла хлебную лепешку.

– В чем же состоит мое волшебство?

– Или просто умеете обращаться с детьми, неважно. Но вам удалось уговорить мальчика прекратить голодание, и, признаться, я очень этим доволен.

– Сверх жалованья пару монет не накинете? За усердие?

Он расхохотался и погрозил мне вилкой:

– А вам палец в рот не клади… Будут, будут монеты. Уверяю – ничьих услуг не забуду.

Марек, сидящий за столом напротив меня, покачал головой, сомневаясь в доброй памяти хозяина.

– И неверующих тоже вспомню, когда придет время!

Русоволосый криво улыбнулся, отправляя в рот очередную порцию жаркого. пока я разговаривал с принцем, в самом деле прошло довольно много времени, и завтрак было решено перенести на обед, а высвободившееся время истратилось на приведение в сносный вид еще одной комнаты пусть без мебели, но с местом для спанья.

– Раз уж вы заговорили о мальчике… Так ли необходимо держать его в подвале? Холод и темнота не пойдут на пользу здоровью.

Некромант отхлебнул эля и признал:

– Вынужденная мера. Сами видели, в доме слишком мало пригодных для жилья помещений. К тому же я не хочу, чтобы с мальчишкой что-то случилось.

– Разве он может выйти отсюда? Вы ведь не подарили ему браслет?

– Выйти не сможет, но если будет свободно шататься по дому, еще покалечится, а то и вовсе убьется… Нет, пусть пока посидит внизу.

– Ну хотя бы выводите его гулять, я видел на втором этаже небольшой балкон, там можно подышать воздухом.

– Сами займетесь мальчиком, если желаете. Только смотрите, отвечаете за его голову своей!

Я заинтересованно уточнил:

– Он настолько ценен?

Некромант прожевал кусок лепешки, проглотил и, помолчав, признался:

– Для меня он дороже всех сокровищ мира.

– Неужели? А с виду…

– Внутри мальчика вся сила моей будущей армии. Он – Мост. Знаете, что сие означает?

Я наморщил лоб, Марек навострил уши.

– Кажется, мне где-то попадалось это название.

– Мосты черпают напрямую из Источников. Как только мальчик будет инициирован, я получу огромное, неиссякаемое количество Силы!

– Вспомнил!

На меня с недоумением воззрились две пары глаз.

– Вспомнил! Когда я занимался переписыванием черновиков в королевской библиотеке, мне попадалась небольшая книжка как раз с описанием инициации этих самых Мостов!

Нижняя губа некроманта жадно опустилась вниз:

– Что это была за книжка?

– Кажется, дневник какого-то мага… По имени Лара.

Струйка слюны каплей упала на стол:

– Самого Лара? Не может быть… Вы знаете, как подобраться к этим записям?

– Зачем?

– Но Мост же нужно инициировать, ведь иначе я не смогу получить источник Силы!

– Я понимаю. Только зачем вам сама книжка?

– Ну как это зачем?!

– Я помню текст почти дословно, потому что делал с него то ли три, то ли четыре списка.

Некромант, невольно приподнявшийся над скамьей, снова рухнул на нее, ошалело бегая по мне взглядом.

– Помните… все?

– Ну да. Если желаете…

– Обязательно! А вы уверены, что ничего из текста не забыли?

– Уверен. Его было не так уж много.

Будущего завоевателя мира можно было в эти минуты показывать за деньги тем, кто никогда не видел истинно счастливого человека. Думаю, таким способом можно было бы обогатиться проще и быстрее, нежели мастерить войско из мертвецов, но легких путей никто и никогда не искал. Причем некоторые личности нарочно избирают пути не только трудные, но и опасные для жизни…

Запястье сдавило браслетом чуть ли не до хруста костей. Я удивленно приоткрыл рот, собираясь спросить, в чем причина неожиданно зверского поведения прежде вполне миролюбивой вещицы, но некромант, опережая вопросы, объяснил:

– Кто-то вошел.

– Вы же говорили, это невозможно?

– Возможно войти. Но не всем, не всюду и не всегда.

Тут я, пожалуй, впервые за все время увидел настоящее лицо своего нанимателя: в каждой черточке появилось предвкушение удовольствия, мигом прогнавшее прочь всю миловидность и оставившее только глубокую ненависть ко всему живому. Прежнего любезного и увлеченного своим делом мастера для меня больше не существовало. Как перестали существовать сочувствие и жалость. Грустно? Немного. Но куда полезнее, нежели испытывать человеческие чувства к безжалостному убийце.

Короткий, по-настоящему повелительный кивок, и Марек, не попытавшись огрызнуться или съязвить в своей привычной манере, покорно и бессловесно отправился на выход, чтобы пару минут спустя вернуться, волоча за собой, как куль с мукой, судорожно вздрагивающее тело.

Некромант неторопливо поднялся, запахнул полы мантии и подошел к пришельцу, неистово царапающему ногтями пол, только бы хоть немного отвлечься от терзающей плоть боли и услышать, о чем говорят вокруг.

– Ты вторгся в пределы чужих владений. Без приглашения или дозволения. За подобный проступок смерть – самое легкое из наказаний. Но я буду милосерден. Если честно ответишь, зачем пришел, умрешь без мучений. Солжешь… боль станет вдвое или втрое сильнее. Выбирай!

Мог несчастный ответить или нет, неизвестно, но поднять голову и посмотреть на врага он все же попытался. Правда, сил хватило на полвдоха, не более, но я успел вспомнить и беззвучно пробормотать большинство известных мне ругательств, потому что… Эти лиловые глаза, почти переполненные болью, и варварски выстриженные над длинными ушами волосы, мокрые от пота, но по-прежнему отливающие серебром, могли принадлежать только одному созданию на свете.

Хиэмайэ, собственной персоной, фрэлл его подери!

Бывают моменты, когда невозможно рассуждать трезво, холодно, беспристрастно, тщательно рассматривая все плюсы и минусы, вот сейчас я и попал в такую ловушку: промедлю – обреку Мэя на мучительную смерть, потороплюсь – загублю все, чего едва-едва добился. Но думать некогда, да и… А о чем тут думать?

Встаю из-за стола, подхожу к месту возможной будущей расправы, склоняюсь над корчащимся эльфом, внимательно всматриваюсь и, выдержав паузу, немного растерянно, немного устало, вроде бы не обращаясь ни к кому конкретно, размышляю:

– Судачат о листоухих, что народ лесной, а потому дурной, но не настолько же? Я ведь ясно говорил – не ходи за мной, а что вижу? И не знаешь, то ли пожалеть, то ли выдрать хворостиной с ног до головы, чтобы неделю ни сидеть, ни лежать не мог.

Некроманту понадобилось не меньше трех вдохов на осознание наличия некой связи между мной и попытавшимся проникнуть в дом пришельцем:

– Вам известен этот… эльф?

Выпрямляюсь, вздыхая:

– Наверное, я в чем-то согрешил перед богами, раз они послали мне такое наказание.

– Наказание?

Так, интерес пойман, теперь можно чуточку расслабиться, опасная развязка оттянута, а то и вовсе исчезла без следа.

– Я встретил его прошлым летом. Уж не знаю, что понадобилось эльфу на землях людей, наверное, как и всякому мальчишке, приключения… И так вышло, помог ему избежать неприятностей. Но прибыли не было никакой, я с радостью забыл бы о случайной встрече, так нет же, не удалось. Этот, с позволения сказать, ребеночек почему-то вбил себе в голову, что должен выразить мне благодарность и начал ходить за мной по пятам. Уговоры не подействовали: последний наш разговор по душам закончился тем, что мне начали совать… Знаете дурацкий обычай листоухих? Своим возлюбленным и вообще тем, кто вызывает их уважение, восхищение и прочая, дарят хрустальные бусины. Оно мне было нужно? Как собаке пятая нога. Я и высказал, что думаю о дарителе. Честно говоря, надеялся, после той отповеди мальчишка одумается, но… Вижу, ошибался. И знаете, поделом ему будет получить любое наказание, которое вы назначите.

Некромант прикрыл глаза, рассуждая, правдив мой рассказ или нет. По большому счету, подобная история вполне могла произойти: причуды эльфов известны на весь Шем. И все же для полной уверенности требовалась проверка с другой стороны. Со стороны незваного пришельца. Если я лгу лишь ради спасения жизни, он не сообразит принять предложенную игру. Если же все рассказанное – правда, подворачиваются повод и средства для хорошей забавы, не так ли?

Длинные жесткие пальцы вцепились в волосы эльфа и потянули вверх, заставляя поднять голову и посмотреть на меня.

– Этот человек сказал правду?

Вообще-то крайне глупо надеяться быть узнанным и правильно понятым по одному только голосу, а в том, что сейчас эльф мало что способен рассмотреть глазами, я не сомневался: неумелое пребывание в Смещении сдавливает и перекручивает не только плоть, но и Кружево разума, мешая его обычной работе. До определенного предела остаются неизменными качества только основных Нитей – стволов, из которых вырастают ветви узора. Но в каких глубинах могли остаться отголоски syyth, следы «якоря», некогда неосторожно брошенного Мэем и с таким трудом отторгнутого мной? Еще немного, и буду по-настоящему жалеть, что избавился от ниточки связи…

Минута ожидания ответа показалась мне невероятно долгой, но серебристые ресницы дрогнули, а из потрескавшихся кровоточащих губ послышалось:

– Да…

– И ты хочешь вручить ему свои драгоценности вместе с вечной преданностью? Считай, тебе повезло, можешь попробовать еще раз. Только будут ли они приняты? – Лукавый взгляд в мою сторону.

Проходит еще очень много времени. Вернее, мне только кажется, что мгновения, раньше летящие быстрее стрел, плетутся, еле переставляя свои невидимые, но многочисленные ноги. Эльф подносит руку к шее, что-то ищет на ощупь в складках рубашки, судорожно дергает и из последних сил тянется ко мне, сжимая опухшими пальцами… все три «искры». Золотистая, прозрачная и нежно-розовая хрустальные капли покачиваются на цепочках, по звеньям которых с израненной руки стекают, орошая пол, капельки крови.

Некромант наблюдает за происходящим с неподдельным интересом, ожидая, какое решение будет принято. Листоухий, по его мнению, не может поступить иначе, если хочет спасти свою жизнь, а вот у принимающего дары есть выбор: казнить или миловать. Второе в сложившихся обстоятельствах не менее тягостно лично для меня, чем первое, но моей маске больше подошло бы согласие на убийство незваного и нежеланного пришлеца, чем милосердие. Впрочем… Более убежденности в том, что надо быть решительным и твердым, хозяину нужно знать хотя бы одно уязвимое место слуги. Сделать «милорду» подарок? Сделаю, так и быть. Любое другое решение все равно неосуществимо.

Добился своего, lohassy? Что ж, можешь торжествовать…

Протягиваю ладонь. «Искры» ложатся в нее и в первый момент кажутся неподъемно тяжелыми. Все правильно: на сей раз я принимаю не только «разум», но и «чувства», и «жизнь». Проще говоря, эльф вручает мне всего себя, с прошлым и будущим. Даже рабством такое положение трудно назвать, вернее будет говорить о полном растворении в избранном повелителе, об окончательном отказе от себя самого. Понимает ли Мэй, что творит? Я отчаянно хочу заглянуть ему в глаза, но едва «искры» упокаиваются в моей руке, силы оставляют листоухого полностью, и он оседает на пол уже совершенно неподвижным ворохом плоти и ткани.

Некромант, за миг до дарения отпустивший серебристые волосы, брезгливо отряхивает руки:

– Думаю, мы можем вернуться к трапезе. Тем более, стоит отметить ваше приобретение, Рон.

Криво усмехаюсь:

– Было бы, что отмечать… Лучше бы вы его добили.

Темные глаза смотрят с пугающей бесстрастностью:

– Теперь это ваша забота, Рон. Как и ваша зверушка.

Марек старательно подвигал челюстями, потом извлек изо рта почти превратившийся в кашицу серо-желтый листок, разложил на одной ладони и придавил сверху другой, расплющивая комок. С обыкновенной корнежоркой, останавливающей кровь, я был знаком благодаря стараниям Мирримы, корнежорка же подкаменная годилась и на другое:

– Видишь, заплатка получилась? Ее нужно приложить к ране, придавить, но не слишком сильно, и немного подождать: приклеится и будет держаться, пока кожа заново не вырастет.

Хорошо быть сыном лекаря, верно? Столько всего полезного знаешь и умеешь…

– Спасибо, что помог его притащить. И за все остальное – тоже.

Русоволосый небрежно отмахнулся:

– Велика помощь! Если что еще понадобится, говори.

По угрюмому лицу волной пробежала странная тень, заставившая парня чуть ли не болезненно скривиться, и мой неожиданный помощник поспешил уйти, даже не попытавшись подсмотреть и подслушать дальнейшие события, надо сказать, весьма познавательные. Во всех смыслах.

Я начал с того, что лезвием охотничьего ножа разрезал испорченную нахождением в Смещении пластов одежду: любая материя, равно живая или только некогда бывшая живой, попав в пространство с насильно измененной структурой, начинает принимать его правила, то бишь отказывается от своей изначальной природы. Разумеется, бесследно подобный отказ не проходит, вот и шелк эльфийского одеяния зиял полупрозрачными прорехами, обещая рассыпаться прахом вне зависимости от моих действий.

Да-а-а, живое пострадало ничуть не меньше: на суставах жемчужно-белая кожа треснула и теперь обильно сочилась сукровицей. Побудь Мэй в Смещении чуть дольше, мышцы и кости пришли бы в движение без воли их хозяина, скрутившись вьюнком или вовсе завязавшись в узел… Хорошо хоть некромант не стал зверствовать. Но с другой стороны, он был уверен как в собственной неуязвимости, так и в плачевном состоянии пришлеца. Почему? Надеюсь впоследствии отыскать ответ на сей вопрос, а пока…

Серебристые ресницы раздвинулись ровно на такое расстояние, чтобы позволить лиловым глазам убедиться: рядом врагов нет. Впрочем, после всего случившегося я лично имею законное основание считать листоухого если не злодеем, то злостным вредителем уж точно!

– Учти, то, что произошло, не имеет значения.

– Не-а.

Хоть с виду полученный мной ответ и походил на желаемый, довольства в нем послышалось столь много, что я вынужден был остановить движение смоченной травяным настоем тряпицы по израненному телу эльфа.

– Прости, не понял – ты согласен со мной или…

– Не-а.

Так, теперь все ясно. Впрочем, ожидать иного и не приходилось, поскольку ни одно разумное существо подлунного мира, заполучив в свои цепкие ручонки исполнение заветного желания, не сможет отказаться от пусть случайного, но крайне ценного подарка.

– Мое мнение на сей счет ты можешь предположить и сам, у меня еще будет время его высказать, а пока… Какого фрэлла ты здесь делаешь?!

Мэй попытался то ли улыбнуться, то ли придать своему лицу суровое выражение, но получилась лишь невнятная гримаса, и эльф, видимо, осознав, что кроме слов иными средствами общения не располагает, снизошел до более развернутого ответа, нежели предыдущие:

– Ищу.

Я чуть было не спросил: «Меня, что ли?», но вовремя спохватился. Конечно, и подобная причина не исключалась, особенно если Хиэмайэ узнал от своего брата о моем весеннем посещении эльфийских ланов. Наверняка ведь обиделся, что с ним не повидались. Но разумеется, это не повод, чтобы отправиться на поиски, верно?

– Что ищешь?

Меня устало поправили:

– Не «что», а «кого».

С каждым словом все интереснее и интереснее…

– И кого же?

Мэю почти удалось выразить возмущение с помощью фырканья:

– Ты должен знать.

– Пра-а-авда? Я должен подвесить тебя за уши и отшлепать так, чтобы запомнилось на всю жизнь!

– Мне или тебе?

Теперь уже впору фыркать самому. Ну мерзавец… Разве можно на него сердиться? Можно. И нужно. Но сначала следует выспросить все, имеющее значение.

– Кого ты ищешь?

Он прикрыл глаза, словно собираясь с силами.

– Дядю.

Ах да, и как я мог забыть? Стир’риаги, заслуживший своим поступком звание преступника, бесследно исчез из пределов эльфийских ланов, не дождавшись заслуженной кары. Но я же просил не вмешивать в поиски обоих братьев… Просьбы пропали втуне? Странно. Подозрительно даже.

– Тебе позволили участвовать? И Кэл согласился?

– Не-а, – следует полулукавое, полустыдливое признание.

– Но как тогда…

Рука с пугающе четко обрисованными венами приподнялась и кончиками пальцев указала куда-то в сторону головы, вернее, в сторону ежика серебристых волос над ухом.

Кажется, понял. И гномы, и эльфы в отличие от людей проживают довольно долгую жизнь, потому и тела представителей этих рас вступают в совершенно иные отношения со временем. В частности, волосы и тех, и других растут соответственно числу, а не скорости течения прожитых лет, разве только листоухие частенько применяют магию, дабы обзавестись роскошной шевелюрой раньше предписанного природой срока, а горный народец презирает подобные вмешательства в собственные тела. Но факт остается фактом: для человека остриженные волосы – ерунда не значимее обломанного ногтя, а для упомянутых рас… Наказание.

Так-так-так. Значит ли увиденное мной…

Но пока я предполагал и располагал, Мэй добавил к наброску картинки штрих, перевернувший все с ног на голову:

– Кэл и стриг.

В голосе эльфа прозвучала неподдельная обида: мол, старший брат, и опустился до такого непотребства, как лично наказать младшего. Зато я едва не расхохотался. Ай-да Кэлаэ’хель!

Вот с кем мне было бы легко и приятно вместе заниматься решением задач любой сложности. Старший из братьев располагает не только опытом и знаниями, но и соображает, как имеющиеся сокровища использовать. Разумеется, оголенные для всеобщего обозрения уши для эльфа означают позор, тяжкий проступок, запятнанную честь, но… еще и отлучение от клана. Временное или постоянное – неважно, в конце концов, решение о возвращении в лоно семьи всегда принимает тот, кто изгонял. Но занятность ситуации состоит в другом: пока Мэй считается изгоем, он вправе совершить любой поступок по отношению к точно такому же изгою. Например, к своему дядюшке. Вплоть до убийства, которое в силу обстоятельств не ляжет тяжелым грузом на плечи самодеятельного палача.

Значит, Хиэмайэ был настойчив и убедителен, если Кэл счел возможным исполнить древний обычай… Кстати, при случае мне стоит быть осторожнее: описанные тонкости эльфийских обрядов известны далеко не каждому из листоухих, и уж, конечно, молодые эльфы совсем не имеют представления о делах старины. Стало быть, Кэлаэ’хель приближен к верхам власти? Что ж, рад за парня, хорошо, когда способности оцениваются по достоинству, но еще лучше, если это происходит вовремя, а не, скажем, посмертно…

– Подлец, да? – явно напрашиваясь на сочувствие, спросил Мэй.

– Несомненный.

– Тебе весело?

Я отвернулся, стараясь справиться с губами, самовольно расползающимися в улыбке.

– Весело?

Эльф дернулся, намереваясь приподняться, чтобы заглянуть мне в лицо. Пришлось возвращать беспокойного больного на место, чувствительно нажав ладонями на грудь.

– Лежи спокойно!

– Я что-то сказал… смешное?

– И поменьше говори, пожалуйста. Если не прекратишь болтать без умолку, порвешь губы окончательно.

– Ну и пусть.

Продолжаем упрямиться? Правда, последние слова были произнесены уже тише и неразборчивее. Мэй внял моей просьбе и все же озаботился собственной внешностью и здоровьем.

Впрочем, терпения хватило ненадолго:

– Ты злишься?

Это мягко сказано, злюсь. Я вне себя от раздражения! Только-только втерся в доверие к противнику, выслужился и почти получил доступ к таинствам завоевания мира, и на тебе: беспечное явление старого знакомого чуть не стало началом конца. Так злюсь ли я?

– Ничуть.

Короткий вздох:

– Злишься.

Кладу в рот один из собранных и принесенных Мареком листьев корнежорки: жевать всегда полезнее, чем говорить, особенно если говорить не хочется.

– Я что-то сделал не так?

Кажется, достаточно разжевал… Шлеп. Хм, на ощупь приятно-теплая лепешечка получилась. Приложим, придавим, подержим… Для верности считаю до трех дюжин, только потом отвожу руку в сторону и проверяю прочность «заплатки». Держится, надо же…

– Я не должен был приходить?

Не стану отвечать, получу еще горсть вопросов, последний из которых вполне может оказаться чем-то вроде: «Наверное, мне нужно поскорее удавиться?».

– Если честно, ты мог делать все, что угодно, не в моем праве запрещать или приказывать. И да, тебе почти удалось испортить задуманное мной дело. Но к счастью, только «почти». Зато едва не испортил свое собственное будущее… Какого фрэлла ты полез в Смещение?

Мэй, не замечая боли, удивленно распахнул глаза:

– Какое смещение?

– Ловушка, сплетенная из Прядей пространства и служащая этому дому оградой. Если не знаешь, как с ней справиться, нечего и соваться! Ведь в отличие от дяди ты наверняка не изучал строение Пластов?

Он не успел ответить, но мне ответ и не требовался. Еще только проговаривая последние слова, я уже оторопело соображал, откуда в местной глуши могло взяться заклинание, доступное только посвященным…

Беглый эльф! Племянничек точно выследил дядюшку? Получается, так. Во всяком случае, найденные и вполне еще теплые следы не могут не принадлежать Стир’риаги, ведь владение секретами пространства я видел воочию только в его исполнении… Что ж, одной неизвестностью меньше. Но остались другие.

– Мне хотелось бы кое-что прояснить. Надеюсь, врать не станешь?

Молчание, впрочем, вполне красноречивое.

– Это хорошо. Итак, ты ищешь дядю. Можно узнать, зачем?

Я предполагал простой и понятный ответ: «ради отмщения», но Мэй меня удивил, пробормотав:

– Хочу спросить.

– О чем?

Лиловые глаза сузились до еле заметных щелочек:

– Почему он… Почему сделал ту страшную вещь. Почему изменился с тех пор, как вернулся из Драконьего Дома, ведь раньше… Раньше он не был ТАКИМ.

Все просто, малыш. Все очень просто. Твой дядя получил в руки сокровище, о котором не мог и мечтать: запретные знания. Вернее, запрещенные к разглашению среди существ, не достигших должной степени развития. Строго говоря, и Стир’риаги мало подходил под указанное условие, но поскольку являлся хранителем артефакта, пользовался благоволением чуть большим, нежели прочие соплеменники. К тому же, если Мантия – только тень моей матери, но не может и дня провести без того, чтобы чему-нибудь меня не научить… Элрит любила делиться знаниями. А скорее любила их дарить. Делать подарки. Но уверен, все мысли эльфа занимали тогда не тайны мироздания, а самое обыкновенное чувство, так часто и незаметно возникающее у ученика к учителю. Влюбленность. И когда предмет приложения чувства исчез, остались одни лишь знания, неполные и незавершенные. Что мы делаем, если нам известно, КАК делать? Правильно, воплощаем знания в жизнь. Особенно если ничего другого больше уже не желаем…

Можно было бы объяснить. Но разве Мэй поверит моим словам? Ведь сказать правду невозможно, а тень лжи в некоторых вещах совершенно недопустима. Наверное, нужно и впрямь оставить ответы до задушевного разговора листоухих родственников и…

– Я знаю: это их вина.

– Прости, что?

– Драконы. Они во всем виноваты. Они чудовища.

Я кинул тряпицу на дно миски – в лужицу отвара, поднялся с колен, на которых стоял, занимаясь ранами эльфа, и подошел к распахнутому окну. Рубить плющ пришлось наспех, но расчистить местечко для проникновения в комнату солнечных лучей удалось вполне достаточное, чтобы ясно разглядеть на лице Мэя ужас, смешанный с ненавистью.

Чудовища, конечно. И я – не меньшее чудовище, а может, и большее из всех. Но мне никогда не хотелось избавиться от своей драконьей крови. Стать таким же, как мои родичи? Сколько угодно раз! Но отказаться от них навсегда… Нет. Пусть моими поступками руководят трусость, малодушие и прочие неприглядные качества, я родился драконом. И умру им. Ущербным, искалеченным, ненавидимым, презираемым, но все же – драконом. Это единственное, чем я могу гордиться без оговорок и доказательств. Прочее, что сотворено мной по делу и без дела, колеблется на весах мира, не способное склониться ни в пользу добра, ни в сторону зла. Происхождение же останется неизменным и не обсуждаемым.

Наверное, мне следовало пылать ненавистью и праведным гневом, но… Я всегда буду любить свою мать. За то, что она позволила мне увидеть свет. Позволила вдохнуть воздух подлунного мира. Подарила хоть короткую, но жизнь. Правда, уходя за Порог и зная, каково это – жить, только горче жалеешь, однако… Лучше знать и платить высокую цену за свое знание, чем беззаботно пребывать в небытии. По крайней мере, интереснее.

– Я опять что-то сказал не так?

А он искренне расстроен. Чем? Моим огорчением? Вот уж беда так беда…

– Нет, все верно. Драконы – чудовища.

– Тогда почему ты так странно это говоришь?

Оборачиваюсь. Теперь он смотрит на меня против света, а значит, не может толком видеть мое лицо и различать чувства в моих глазах.

– Странно?

– Словно это больно.

– Тебе показалось.

– Нет. Не показалось.

– Поговорим потом, хорошо?

Он промолчал, соглашаясь, но через вдох сказал:

– «Искры» назад все равно не возьму.

– Мэй, я не желаю слушать никакие возражения по этому…

– Я не хочу оказаться в Драконьих Домах.

Вот как? Страх перед непонятной до конца, но очевидной опасностью подтолкнул эльфа к безрассудному, но единственно возможному – в меру его фантазии, разумеется – обходному пути. Однако представляющееся одному спасением, для другого может означать безусловный и трагичный финал. Для меня, к примеру. Потому что, доверив гроздь «искр» моим пальцам, Мэй, сам того не ведая и не желая, принес присягу тем чудовищам, от которых старался убежать. Ну что за наказание…

Ладно, вывернусь и из этой ловушки. Можно же заявить, что вручение состоялось без соблюдения надлежащих церемоний, да и вообще персоне, участвующей в обряде не под своим собственным именем, и… Можно. И мне будет достаточно подобных оправданий. Мне. А ему? Тупик. От слова «тупой». Причем относится сие определение целиком и полностью только к одному из присутствующих в комнате. Показывать пальцем не нужно, и так все ясно.

Но обнадеживать малолетнего хитреца лишний раз не буду.

– Думаешь, я смогу поспорить за тебя с драконами?

Он молчит, делая вид, будто погружен в размышления, а на деле просто надувая щеки для пущей важности.

– Думаешь, моих сил хватит, чтобы бросить вызов самым могущественным существам в мире? Если они потребуют твоего служения, мне придется…

– Ты все равно не уступишь.

– Почему это?

– Потому что ты упрямее всех драконов вместе.

Скорее уж всех ослов, когда-либо рождавшихся под тремя лунами.

– Одного упрямства мало.

– Для сражения?

– Для войны.

Мэй улыбнулся, и на сей раз движение губ, припухающих от начинающих затягиваться ранок, почти лишено боли, остается лишь легкая тень где-то в глубине, тень, растворяющаяся в забвении.

– Вот видишь, ты уже согласился!

Согласился? Когда? С чем? Ах, мерзавец! Поймал-таки на слове – раз начинаю углубляться в расчеты по приложению сил, значит, готовлюсь к действиям. Все верно. Но мне-то не легче…

– И этотразговор можно будет продолжить позже. Пока все, чем тебе нужно заниматься – лечение. И покой, насколько возможно, чтобы Пряди, составляющие твою плоть, перестали дрожать и вернули себе прежнее сечение.

Уши эльфа дрогнули, приподнимаясь в удивлении и заинтересованности:

– Откуда ты знаешь?

– Что именно?

– Про дрожь.

– Э…

– И знаешь про Смещение. Дядя, как ты сказал, тоже знает, но… Он побывал в Драконьих До…

Продолжения цепочки выводов не следует, Мэй осекается на полуслове и тревожно замершим взглядом упирается в меня.

Проходит один вдох, второй, третий. В тишине слышно, как шелестят листья плюща, в которых заблудился порыв вечернего ветра. Я не двигаюсь с места, не меняю ни выражения лица, ни положения скрещенных на груди рук, разве что сильнее сжимаю пальцы, но те спрятаны в складках рубашки и не заметны длинноухому наблюдателю.

– Ты…

Нижняя губа Мэя приопускается, обнажая полоску зубов, и застывает на месте. Замирают ресницы, крылья носа, желваки на скулах. Какие мысли сейчас проносятся в сознании, укрытом этой мраморной маской? Допускаю самые страшные и опасные для меня, но оправдываться и объясняться не буду. Не ко времени. Не к месту.

– Рон, могу я сейчас поговорить с вами? – вопрошает откуда-то из-за двери голос моего нанимателя.

– Да, милорд!

Выхожу в коридор, тщательно прикрывая за собой дверь и борясь с желанием взглянуть на эльфа. Некромант стоит на лестничной площадке, опершись о перила, и любовно поглаживает завитки резьбы.

– Новое приобретение требует много забот?

Он еще будет изводить меня насмешками… Впрочем, пусть. Главное – не забывать, что я должен на них хоть как-то реагировать, иначе, если станет понятно, что ни единое слово хозяина не имеет для меня значения, меня ждут трудности в деле верного и преданного служения.

– С радостью избежал бы их, однако…

– Что ж не избежали? – Темные глаза ехидно сверкнули. – У вас была такая возможность.

– Минута слабости, увы, с каждым бывает. Пожалел глупого малыша, теперь придется расплачиваться за собственную глупость.

– Да-да, – кивнул некромант. – Невинные ошибки норовят превратиться в… Но я хотел говорить о другом, в конце концов, с вашей зверушкой разберетесь сами. А вот касательно нашего с вами договора…

– Желаете что-то поручить?

– Да, желаю. Одно простое, но важное дельце… – Он выдержал паузу, как если бы занимался подбором единственно правильных для описания задания слов. – Завтра поутру вы отправитесь в город.

– Какой именно? Поблизости имеются…

– Мирак. До него с десяток миль, не больше. Выйдете по холодку и доберетесь до городских ворот как раз к их открытию.

– Как прикажете. Но мне нужно будет не только войти в город, верно?

– Вы слишком торопливы, Рон, слишком торопливы, – шутливо посетовал некромант.

Конечно тороплив. Если бы ты знал, как мне не терпится расправиться с тобой, труповод… Хотя спешить в самом деле не стоит. Я даже не представляю себе наказания. Оно должно состояться, без сомнения. За одну только гибель Юлеми я вправе требовать от тебя заплатить собственной жизнью. Но смертей ведь было много больше, и каждая требует оплаты. Значит, счет должен учитывать все прегрешения… И кто его выпишет?

– Зачем медлить, если путь найден, сапоги справлены, а в руке надежный посох? Пора делать первый шаг и переставать оглядываться назад.

Он посмотрел на меня со странной растерянностью во взгляде:

– Вы очень часто оказываетесь правы… Вот и сейчас сказали то, о чем как раз думал я. Медлить больше не имеет смысла. Дорога и в самом деле расстелена перед нами, а все, что может понадобиться в пути, уже готово или будет готово в скором времени. С вашей помощью, разумеется.

– Итак? Что я должен делать?

Некромант отвязал от пояса небольшой кошелек, осторожно опустил в него руку и извлек мутный шарик, похожий на стеклянный, но с упругими стенками, продавливающимися и легко восстанавливающими прежнюю форму.

– От вас требуется опустить это сокровище в фонтан на главной городской площади.

– И?

Он расплылся в блаженной улыбке:

– И все. А не позднее, чем через неделю, в моем распоряжении будет целая армия мертвецов.

Шарик снова упокоился в кожаном хранилище, и я опасливо принял из рук некроманта кошелек:

– Магия?

Улыбка приобрела истинно детскую невинность:

– Ни малейшего следа. Никто не сможет заметить опасность, пока… Не станет слишком поздно.

– Я должен буду сделать что-то еще?

– Нет, можете возвращаться сразу же, как исполните поручение. А сейчас не смею больше отрывать. Любое имущество требует ухода, а живое – тем более!

Некромант, похихикивая над собственной шуткой, начал спускаться вниз. Я постоял, глядя ему вслед, повертел врученное мне «сокровище» в руках, потом вернулся в комнату. Мэй все тем же остановившимся взглядом смотрел в сторону окна. Ну и пусть, кипение всегда лучше происходит в закрытом сосуде, а мальчишке нужно малость покипятиться внутри, прежде чем выпускать пар наружу. Но кое-что мне все равно следует сделать.

Отвязываю от посоха шнурок с белой бусиной и кладу рядом с правой ладонью эльфа:

– Завтра мне нужно будет уйти. Ненадолго. Но оставить тебя без защиты я не могу. Вряд ли труповод решится причинить тебе вред, и все же… Если почувствуешь угрозу, положи эту бусину в рот. Глотать не нужно, просто держи под языком, в тепле и влаге. И все будет хорошо.

Вообще-то не знаю, как оно может быть, хорошо или плохо: Ксаррон вручал второй подарок без особого смысла, просто в довесок, потому что для меня заключенная в бусине магия не имела ни пользы, ни вреда. Как и вся магия мира. А вот другим живым существам могла помочь, сотворив вокруг них «сферу неизменности» – своего рода Смещение пластов, только небольшое, не уходящее далеко за границы тела, чтобы сохранить возможность свободного передвижения, но защитить от проникновения извне чего бы то ни было.

Мэй не шевельнулся. Следовало ожидать… Надеюсь, он слышал мои слова и понял, о чем говорю. Верю, что какой бы силы ненависть ни пылала в его сердце, воспользоваться предложенным средством для спасения листоухий согласится. В случае опасности, разумеется. Впрочем, вполне может статься, что как только завтра утром я шагну за порог комнаты, бусина вместе со шнурком вылетит в окно. Но это будет уже не мое решение. Хотя беда, безусловно, останется моей.

– А милорд-то может быть не на шутку суровым, – невпопад заметил Марек, проводя прутом по листве придорожных кустов и сбивая с нее капли росы. – Будто этот эльф его за живое задел, да очень сильно. Будто что-то дорогое украсть собирался.

А ведь и верно… Как же я раньше не смог этого понять? Мэй был назначен врагом с самого момента проникновения в периметр заклинания, а уж когда стало ясно, кто он, из всего множества решений осталось всего одно: смерть. Лишь возможность развлечения чужими руками и за чужой счет смогла отвлечь некроманта от строительства эшафота.

Но какой тогда можно сделать вывод? Если для людей воздвигнутое Смещение не представляло опасности, всего лишь не давая пройти, но не затягивая внутрь себя, то эльф мигом оказался пленен и, если бы некромант не страдал любопытством, тушка листоухого скоро оказалась бы размолота в муку. Вход запрещен для одной-единственной расы? Могу ошибаться, но… Я лично сооружал бы столь убийственную ловушку лишь от страха. И, разумеется, вокруг себя, а не в каком-то случайном месте.

Стир’риаги находится в лесном домике? Вероятнее всего. У меня не было времени обшарить все закутки логова некроманта, а на хозяйскую половину я и вовсе приглашен не был, так что беглый эльф может с легкостью прятаться в любом из уголков дома. Ну а то, что ловушка с особой жестокостью обращается именно с листоухими, в объяснении не нуждается: в самом деле, кого еще можно бояться? Человеческие маги неспособны справиться с эльфом, получившим знания в Драконьих Домах, сами драконы пройдут сквозь Смещение, даже не замечая преграды, соплеменники же…

Стир’риаги не просто боится встречи, он всеми силами стремится ее избежать. Потому ли, что чувствует тяжесть своей вины? Все может быть. Но в любом случае взглянуть в глаза племяннику, полагаю, окажется для дяди весьма непростым делом. А вот поведение некроманта заставляет задуматься о более серьезных вещах: защищать с подобным рвением можно либо своего друга, либо дорогое имущество. Поверить в дружбу? Не получается. Они, конечно, могли заключить договор о совместном труде для завоевания мира, но подельники, как правило, вызывают друг у друг не самые нежные чувства. Значит, эльф ценен «милорду» именно как предмет. Инструмент или способ достижения цели… Точно!

Насколько могу судить по обращению с «крючком» для открытия прохода через Смещение, некромант весьма слаб в извлечении Силы из пространства, поэтому не способен заставить ожить хоть сколько-нибудь сложные чары и нуждается в помощи более умелого мага. Зато какие заклинания плетет! Изысканные, действенные, гениальные. Особенно преуспел в создании накров, орудующих чужой плотью… Стойте-ка!

Первый образчик попался мне в прошлом году, был вживлен глубоко под кожу молодого шадда и служил для отсекания второго контура Кружева. Следующий – в Вэлэссе, на теле незаконнорожденной дочери мэнсьера – управлял уже токами крови, а не магическими структурами. Третий, на моем запястье, использует Кружево разума. А некромант совершенствует свое искусство! Впрочем, иного и не приходится ожидать: для создания послушных кукол нужно властвовать над всеми тремя Кружевами. И власть уже покорилась настойчивым посягательствам… Хм, все еще хуже, чем мне виделось.

Сколько он сказал, потребуется времени для превращения горожан в мертвецов? Не более недели? А еще зимой сроки намечались чуть ли не впятеро длиннее. Но если уверенность в скорости столь велика, почему решение начать родилось только сейчас? Принятие меня на службу значения не имеет: бросить шарик с ядом в фонтан способен кто угодно. Что же тогда послужило толчком? Появление эльфа? Да, возможно. Пусть мне удалось развеять опасения касательно Мэя, но некромант наверняка уяснил: промедление может привести к краху. Мало ли какая случайность может произойти, ведь даже самый невзрачный камешек, попав под ногу, заставляет нас сбиваться с шага… Но что было истинной причиной?

Итак, труповоду необходимы три вещи: свежие, необходимым образом подготовленные мертвецы, Мост, снабжающий их Силой, и… Правильно: способ снабжения. Держать руку на каждом из трупов Рикаард не сможет, стало быть, нужно придумать, как проводить Силу от Источника через Мост в нужную точку пространства. Если же вспомнить, что Мосты особенно действенны вкупе с артефактами, а дядя Мэя как раз являлся хранителем Нэмин’на-ари… Все сходится.

Мертвецы? Будут. Мост? Имеется. Правда, его еще не инициировали, но благодаря моим знаниям сие не представляется неосуществимым. Сам некромант вряд ли будет заниматься инициацией, но Стир’риаги вполне способен исполнить эту роль. И более чем способен создать артефакт, преобразующий поток Силы требующимся для поднятия трупов образом. Может быть, уже создал? Нет, тогда бы с меня стребовали дневник Лара, как только я обмолвился, дабы сразу приступить к опробованию.

В сумятицу мыслей ворвался вопрос извне:

– Милорд поручил очень трудное задание?

– С чего ты взял?

Марек пожал плечами:

– Ну, у тебя лицо прямо с утра такое… как будто боишься забыть, что нужно сделать, и все время повторяешь про себя, слово в слово.

А он прав, не нужно выглядеть излишне сосредоточенным: привлекает внимание. Поэтому улыбнусь и покачаю головой:

– Нет, не трудное. Но забыть я и в самом деле боюсь.

– Тогда ладно, не буду приставать с разговорами.

– А есть о чем поговорить?

Русоволосый забавно выпятил нижнюю губу:

– Да, есть… Только глупости все это.

– Может, и не глупости. Давай поговорим.

Он замедлил шаг, но кустам стало доставаться больше остервенения и водяная пыль посыпалась на дорогу гуще, чем прежде.

– Вот ты человек ученый, верно?

– Можно и так сказать.

– Науки всякие изучал?

– Изучал.

– А про недуги книжки пишут?

– Пишут. Но ты, думаю, более сведущ в лекарском деле, чем я, раз уж твой отец…

Марек хмыкнул, но лицом потемнел еще больше.

– Сбор травяной сделать, рану зашить, сломанную кость обратно сложить могу. Или боль облегчить… Но если даже боли нет, как быть?

– Нет боли? Но имеется ли тогда недуг?

Он уверенно кивнул:

– Имеется. Но за хвост его не поймать, как ни стараюсь.

– А кто болен?

Глубоко посаженные глаза моргнули:

– Я.

Хороший разговор получается, однако… Парень чувствует проникшую в тело отраву?

– По виду не скажешь.

– А с виду и нет ничего, – подтвердил Марек. – И внутри вроде тоже. Кровь погуще стала, так не беда, можно настой безлистника попить, и все наладится.

– Тогда почему ты решил…

Он скривился, словно откусил от недозрелого яблока.

– Бывает так, что словно засыпаю в одном месте, а просыпаюсь совсем в другом. И не помню, сам пришел или кто-то принес… Не могу вспомнить. Знаю, так случается, когда сильно ударишься головой, но я точно знаю: не было никаких ударов. Все ощупал, осмотрел, как смог. Ни шишек, ни ссадин, ни шрамов. А память шалит.

И будет шалить, если вдоль твоего Кружева разума нарастает чужеродное, постепенно захватывающее власть над телом. Кроме того, некромант явно пользуется тобой, как беспрекословным исполнителем, просто диктуя свою волю. Но… КАК? У него же нет достаточного количества Силы! Загадка… И Марек вряд ли поможет мне ее разгадать.

– Плохо, если так.

– Знаю, что плохо. – Он тоскливо вздохнул. – Но пока это нечасто случается, жить можно.

– А зачем тебе нужно идти со мной в город?

– И правда, зачем?

С десяток шагов русоволосый мучительно раздумывал над собственной целью посещения Мирака, потом тряхнул головой:

– На месте вспомню! Мне милорд так и сказал: придешь, сам увидишь, что делать.

Рассветный камень, из которого сложены стены Мирака, снова не явил мне своего природного великолепия: ворот открывались хоть и задолго до полудня, но гораздо позже рассвета. Обычай дожидаться ярких солнечных лучей и только потом открывать проход в город исполняется в Шемах отнюдь не повсеместно, но от горной местности совершенно неотделим по вполне понятной причине. Туман. Он опускается рано и быстро, поднимается и тем паче рассеивается медленно, лишь когда солнце начнет сушить землю. А под покровом белой пелены, надежно скрывающей тени уже в нескольких шагах от наблюдателя, враг может оказаться на расстоянии удара незаметно для защитников крепости…

Начало сбора урожая ожидалось еще нескоро, и сие обстоятельство избавляло торговый тракт от телег с плодами лесов и полей, зато рудные и углевые обозы уже текли из Мирака и в Мирак устойчивым потоком, причем уголь в основном покидал городские стены, а руда следовала ему навстречу. Ну да, в Россонской долине растут ели с самой плотной древесиной по всему Западному Шему, и уголь из них получается самый жаркий, именно тот, что требуется для выплавки хорошей стали. А вот знатной рудой Россон никогда не славился, правда, поговаривают, что хоть местная руда целиком и не годится для клинков, но если ее добавить в нужном количестве, скажем, к северной, с Девичьей косы, получится… Впрочем, Гедрину виднее, что получится, он же и гном, и кузнец, и житель Мирака. Наведаться бы, погостить, «искорки» вместе со старым знакомым выпить… Жаль, но некогда.

Искусством оставаться на плаву в реке снующих взад и вперед горожан и я, и Марек владели на уровне, достаточном для продвижения в желаемом направлении, но, разумеется, на каждого мастера всегда находится умелец мастеровитее. Сначала кто-то увесистой чушкой воткнулся в меня с правого бока, потом откуда-то из-под мышки раздался звонкий и крайне рассерженный девичий голос:

– Если растешь, будто одни дрожжи ешь, разувай глаза, когда на люди выходишь!

А она совсем не изменилась за прошедший год. Все те же задорные косички с выгоревшими до белизны прядями, те же ярко-голубые глаза, глядящие на мир открыто и смело, те же маленькие, но твердые кулачки, привычно упертые в бока. Впрочем, гномы отличаются занятной особенностью проживать свои года не постепенно, а рывками: могут долго-долго казаться подростками, а потом – р-раз! Вполне себе взрослая особь. Коей и будет оставаться, пока в один прекрасный день все вокруг рассеянно не отметят: а ведь он уже не мальчик и не молодой человек, а уважаемый глава семейства. К гномам женского пола все сказанное относится в равной мере, за что их искренне ненавидят красотки человеческой расы, готовые без раздумий променять медленное увядание на мгновенное, но зато – после долгой-долгой юности.

Но встретить в многочисленной толпе именно свою знакомицу… Странно. Нет никакой причины подозревать умысел и заговор, и все же…

«Увы, было и то, и другое, любовь моя…»

Как понимать твои слова?

«Зов доступен только умелым магам либо тем, чья кровь сама по себе обладает громким голосом, но у сего чародейства есть родственник… Младшенький, слабенький, зато подвластный любому живому существу…»

Не понимаю, причем здесь волшба.

«Мысли незримы и неощутимы, это всем известно, но сознание окружено плотью, не так ли? И сердце начинает биться быстрее, кровь наполняет тело жаром, если… Если ты желаешь видеть на тропе своей судьбы еще чьи-то следы… Ведь ты думал о девочке? Думал?..»

Немного.

«Этого достаточно… Твое желание заставило Пряди качнуться, побежало волной туда, где могло быть услышано, и… Вернулось обратно исполненным…»

Хочешь сказать, я сам позвал Мирриму?

«Кто же еще?.. Но не обольщайся, каждый из людей перед твоими глазами способен проделать то же самое… Правда, с меньшей вероятностью успеха, однако чем больше стараешься, тем лучше получается, верно?..»

Зов, которым могут пользоваться ВСЕ? Не слишком ли это…

«Расточительно для мира? О нет!.. Мир любит, когда населяющие его существа встречаются… Потому что каждая встреча – перекресток, с которого разбегутся в стороны новые тропки судеб, а значит, начнутся и новые истории…»

Хм. Истории… За которыми мир будет с интересом наблюдать?

«А что ему еще остается?.. Вечность скучна без развлечений…»

Пожалуй. И если мое скромное желание поглядеть хоть одним глазком на давнюю знакомую способно кого-то позабавить… Что ж, пусть будет так!

Вот мы и встретились, малышка. И знаешь… Я рад тебя видеть. Но радость часто приводит к рассеянной улыбке, а ее ты привычно расцениваешь вовсе не так, как следует:

– Обидел того, кто меньше тебя, еще и смеешься?

Ну чем я тебя обидел? Сама налетела со всей дури, наверняка оставила на память синяк, но виноватым объявляешь… Хотя ты права: в неприятностях женщины всегда виноват мужчина.

– Позвольте заметить, госпожа, я не имел намерений кого-либо обижать, а поскольку глазами на затылке не располагаю, при всем желании не смог бы уступить вам дорогу… даже если бы был предупрежден.

Миррима, запутавшись в моем витиеватом извинении, уловила только смысл окончания и дала волю новому всплеску возмущения:

– Я говорила: посторонись! Что же, нужно во весь голос кричать, чтобы меня услышали? Или хочешь сказать, голос гномки тебе словно комариный писк?

Талантом малышки устраивать скандал на ровном месте можно было только восхититься. А вот стягивающиеся к месту словесной потасовки зеваки понравились мне куда меньше.

– Госпоже не следовало бы так горячо гневаться… Как не следовало бы ходить по городским улицам без сопровождения. Кто знает, чем может обернуться случайная встреча? Верно, Марек?

Но мой спутник почему-то не захотел принимать участие в разговоре. Мельком обернувшись, я увидел, что глаза русоволосого выглядят странно тусклыми, правда выяснить, случился ли новый приступ недуга или парню просто стало нехорошо от жары, усугубленной давкой, не успел.

– Сопровождение? Ха! – Девчонка вскинула воинственно подбородок. – Я и сама могу о себе позаботиться! А кто посмеет угрожать, будет иметь дело с…

– Госпожа Миррима!

Через группу углежогов, ожидающих расчета с покупателями и заодно развлекающихся бесплатным зрелищем, протиснулся еще один мой старый знакомец, по-прежнему безбородый, но кожа на упрямом подбородке уже не выглядела гладкой, выпустив из себя кончики волосков будущего драгоценного гномьего достояния.

Вельши, поправив сбившийся от бега кожаный фартук поверх припорошенной пеплом и порошком окалины одежды, сурово сдвинул брови и потребовал:

– Возвращайтесь домой, госпожа! Дядюшка велел следить за вами, а в такой толпе…

– Разве это толпа? – фыркнула гномка. – Еще бы бестолковые орясины на пути не попадались… И вообще, дядя Гедди любит, чтобы я его встречала! Вот и пойду встречать!

Она развернулась и, ловко поднырнув кому-то под руку, вмиг исчезла из поля моего зрения. Вельши ругнулся, но, следуя приказу наставника, не остался стоять столбом, движением широких плеч расчистил себе проход и устремился за капризной девчонкой. Конечно, достаточной для погони скоростью перемещения гном похвастать не мог, но зато по звонким возмущениям, возникающим то тут, то там в людском море, определить, куда направляется беглянка, было легче легкого. Особенно с высоты моего роста или роста Марека, который…

– Эй, о чем задумался?

Русоволосый покачнулся с пятки на носок, переводя в мою сторону туманный взгляд:

– Юность, не знающая страха…

– И что с того?

Он приподнял брови, опустил, качнулся еще раз и быстро зашагал прочь. Примерно в том же направлении, где Миррима возмущенно воевала с новыми преградами на пути.

Странноватое поведение. Понятно одно: чужеродное Кружево разума взбрыкнуло и заставило парня действовать. Но что именно он собрался делать? Пойти следом? Удобный момент упущен. В прирастающей, как во время прилива, толпе я не смогу найти пропажу, даже раскинув «паутинку». И голос гномки уже полностью растворился в гуле торговых споров… Ладно, надеюсь, ничего дурного с Мареком не случится. А если он поспешил убраться с глаз подальше, чтобы проследить за тем, как я исполняю поручение, тем более следует преспокойно отправиться к фонтану. Мне нужно узнать секреты некроманта, а нерадивому слуге доверия уж точно не будет!

К тому же в месте назначения хоть можно свободно вздохнуть: до середины дня основная часть горожан суетится на ярусах жилых домов, лавок и мастерских, а главная площадь расположена близко к крепостным укреплениям, что совершенно разумно, поскольку источник питьевой воды нуждается в бережном обращении и неусыпной охране. Правда, любой желающий вполне может подойти и присесть на бортик бассейна, дабы дать отдых ногам и полюбоваться на статую-хранительницу. Я, к примеру, так и поступил. Причем искренне порадовался, что сел прежде, чем поднять взгляд на каменное лицо, претерпевшее неожиданные, но существенные изменения с тех пор, как моим намерением и стараниями Рианны артефакт, защищающий город, был пробужден к жизни: с высоты человеческого, но взрослого, а не своего роста на меня смотрела… принцесса.

Одеяние статуи осталось по-прежнему смутно очерченным, испещренным складками необработанного камня, руки все так же ласково тянулись к людям, проходящим по площади, предлагая остановиться, вкусить спокойствия и мира из раскрытых ладоней, но уверенная зрелость уступила место робкой и трепетной юности: ее высочество поделилась своим обликом с артефактом.

Разумеется, у Рианны ни желания, ни стремления оставить свой след в путанице чар не было. Но чудеса почему-то всегда происходят с теми, кто не разделяет жизнь на дурное и хорошее, а просто живет, радуясь каждому новому мигу. Найти же объяснение можно любому странному и невероятному событию, уж что-что, но это мне доподлинно известно! И объяснение звучало до обидного просто – Сила, текущая через Кружево Моста, не могла не отразить в своем потоке фрагменты узора, пронести их за пределы живого тела и, соприкоснувшись с нитями заклинания, составляющего артефакт, благодарно запечатлеть образ того, кто соединил два далеких берега между собой. Наверное, так и должно быть, ведь артефакт не имеет смысла без тепла крови, бегущей по руслам сосудов, и сердца, неустанно бьющегося в груди. Но сие означает…

Я устало уперся ладонями в шероховатый камень. Странно, даже не могло в голову прийти… И все же так было. Так должно было быть, ведь у Мин за все прошедшее время наверняка был не один владелец, и не двое, а… Может быть, больше десятка. И каждый из них оставил в чарах, пронизывающих клинок, свой отпечаток. Женщина, слишком поздно осознавшая, что ее ненависть – лишь преддверие любви, могла выглядеть совсем иначе, чем Нэмин’на-ари, улыбавшаяся мне. Но внешность не самое главное, с нее все только начинается, а вот прячущееся внутри… Какой была та, древняя воительница? Отважной, без сомнения. Верной своему долгу. Упрямой и упорной. Но перечисленные черты составляют стержень личности, сердцевину древесного ствола. А что наросло вокруг? И не потерялось ли в череде веков истинное лицо Мин? Не стиралось ли оно при столкновении с волей и чувствами каждого из Мостов, сжимающих в ладони рукоять древнего меча?

Я не помню своих предыдущих жизней. Почти не помню. И, честно говоря, не жалею, в них было мало того, что не хочется забывать ни при каких обстоятельствах. Милостиво лишенный памяти, я начинаю сначала и прохожу один и тот же путь до… определенного места. И каждый раз оно отодвигается все дальше и дальше? Хотелось бы верить. А впрочем, какая разница? Я ведь все равно забуду, где останавливался раньше. С чистого листа, только так. Книги предыдущих воплощений стоят на полке совсем рядом, но до них нужно еще дотянуться, стряхнуть пыль, разъединить слипшиеся страницы, чтобы… Прочитать? Но если тратить все время на чтение, кто будет писать книгу новой жизни? Правильно, никто. Так что возьмем перо, откинем крышку чернильницы, обмакнем заточенный кончик и коснемся им листа, лишая бумагу девственной чистоты…

Хм, не слишком ли откровенные мысли меня посетили? Хотя, я же думал о Мин, которая… Любила меня. Возможно, и продолжает любить, но не может сказать о своих чувствах. И этим только лишний раз подтверждает: я остался прежним. Память меча не слабеет, и Нэмин’на-ари узнала меня почти сразу же, как коснулась моего тела. Узнала то, что кроется внутри. Лицо? А что лицо? Пряди материи всякий раз сплетаются по-новому, но Изнанка не меняет своей сути. Ни на крохотную часть. Значит ли это, что старые ошибки будут находить меня в каждом воплощении? И объединяться с новыми, чтобы…

День клонится к обеду, Марека поблизости не видно, шарик с ядом все так же покоится в кошельке. Сколько я уже сижу у фонтана? Около часа? А если прибавить время, в течение которого я добирался с нижнего яруса города на верхний, продираясь через толпу, получится больше двух часов с того момента, как спутник оставил меня в одиночестве. Если сейчас встану, исполню порученное мне дело и отправлюсь обратно, как раз успею затемно вернуться в лесной домик. А если не исполню? Сколько дней отводил некромант на отравление города? Не больше недели. Значит, у меня будет дней пять-шесть на копание в секретах труповода. При условии, что доберусь до сундука смертоносных знаний и обзаведусь ключом. Хорошо было бы обойтись без чужого участия, но…

Достаю из кошелька вместилище яда. Выглядит вполне безобидно, больше всего походит на глоток рассола, заточенный в прозрачную тюрьму. И даже на взгляд кажется густым. Что же это может быть? Внутреннее зрение сообщает лишь неутешительное: дух, населяющий сгусток материи на моей ладони, странен для подлунного мира. Линии Кружева словно силой перекручены и перепутаны между собой, образуя узор, который можно назвать только неправильным, но никак иначе. «Неправильным» для моих ощущений, разумеется, потому что он существует, не вступая в противоречие с близлежащими Прядями пространства. Но Пресветлая Владычица, как же он уродлив!

При построении Кружев непреложно соблюдается ряд правил, в частности, образования Узлов и их удаления друг от друга – этому меня учили, хоть и не в полной мере. Здесь же создается впечатление, что неведомый плетельщик действовал наобум и наугад, не предполагая, КАК, но твердо зная, ЧЕГО хочет добиться. И добился ведь. Но для смещения Узлов требуется очень много внешней Силы, либо внутренние усилия самого обладателя Кружева, предназначенного к изменению. Так происходит с метаморфами: они по собственной воле меняют облик. Правда, на строго предписанный, а не сообразно мимолетному капризу… Может быть, содержимое шарика наделено подобной властью?

Вглядываюсь внимательнее. Что за фрэлл…

Кружева Разума, можно считать, нет вовсе: несколько ниточек, спутанных в комок. Зато комков этих… Стойте-ка! У меня на ладони, совершенно явственно, находится живое существо. Но не одно. Сотни, если не тысячи крупинок, каждая из которых наделена сознанием. Не полновесным, а огрызком, но все же… Знать бы еще, что заложено в эти неразличимые обычным взглядом головки. Какая цель? Как они начинают действовать? По приказу, пришедшему извне, или по заложенному внутрь с момента рождения? Скорее второе, вряд ли некромант лично отправится в Мирак, чтобы дать команду к атаке на горожан.

Следовало бы отдать чудовищную игрушку Творящим или Созидающим, уж они-то разобрались бы, но Ксаррон не захотел никого вмешивать. Надеется, что справимся сами? А если не сможем? Если отрава вырвется на волю и проникнет в людские тела? Впрочем, выход есть всегда, потому кузен и отрядил именно меня копаться в грязном белье труповода. Понадобится – уничтожу все вокруг. С отравой, без нее, неважно. И столь же неважно, что при этом буду чувствовать. Но поскольку ужас уничтожения могу себе представить прямо сейчас, не выпущу из рук вожжи управления событиями. Постараюсь не упустить…

– Вот он! Он был с тем человеком! Держите его!

Струна боли, натянувшаяся от кончиков пальцев вывернутой за спину и вздернутой вверх правой руки, заставила меня согнуться пополам, а прозрачный шарик, разумеется, не преминул полететь прочь, прямо в… Только не это!

Доля мгновения понадобилась, чтобы серебряный зверек выдернул свои зубы из моего позвоночника. Еще доля – на высвобождение одного из язычков Пустоты. Две доли – Мантии на закручивание в пространстве крошечного вихря, подхватывающего отраву и выбрасывающего за пределы бассейна, под ноги… Какая удача! Остается только выпростать нить «паутинки» и хлестнуть коренастого горожанина, заставляя… Правильно! Перенести всю тяжесть тела на упругий, но не бесконечно прочный шарик.

Чмок! Тонкие стенки лопнули, и живой яд растекся лужицей. Можно успокоиться: швы между камнями, мостящими площадь, если и пропустят сквозь себя, то лишь часть жидкости, а может, задержат всю. Целиком. Конечно, подошвы сапог разнесут отраву по городу, но… Скорее она успеет высохнуть, чем доберется до какого-либо источника влаги.

Ой-й! С делами души закончено, теперь стоит разобраться с делами тела. Больно же!

– Он? – спросил выкрутивший мне руку углежог у одного из подбежавших городских стражников.

– А я почем знаю! – огрызнулся тот, оглядываясь и ища кого-то в толпе. – Эй, где вы ходите? Это тот человек?

– Может быть, прежде чем выяснять личности, меня все же…

Но моя попытка попросить об изменении положения руки на более удобное и не такое болезненное остается незамеченной, потому что из толпы выныривает-таки Вельши, красный, угрюмый и запыхавшийся.

– Он? – повторяет вопрос стражник.

Гном открывает рот, но сообразив, что прямо сейчас не сможет издать ни звука, судорожно кивает. Потом проходит несколько минут, потребных, дабы отдышаться, и я слышу непререкаемо-обвинительное:

– Именно он и угрожал! А тот, второй, увел!

Стражник окидывает меня взглядом, недоверчиво трет щетинистую щеку, но все же приступает к своим обязанностям, изрекая:

– Вы обвиняетесь в похищении уважаемой горожанки и будете задержаны…

Тут он делает паузу, то ли вспоминая нужные слова, то ли сожалея о необходимости исполнения службы в погожий летний денек.

– До выяснения обстоятельств!

Обстоятельства были неблагоприятные. Крайне неблагоприятные. Полурассерженный, полунапуганный гном готов был приписать мне все возможные злодеяния, кроме, пожалуй, одного: меня все-таки с Мирримой под ручку никто не видел. Зато видели Марека, как стало понятно из сбивчивых объяснений Вельши и свидетелей. На мое счастье, последние были немногочисленны и не отличались особой охотой помогать свершению правосудия, правда, и произнесенных ими слов хватило, чтобы установить несколько фактов, позволяющих существенно ограничить мою свободу.

Первое: я действительно вел беседу с похищенной гномкой.

Второе: в ходе беседы из моих уст прозвучало нечто вроде угрозы по отношению к малолетней гномке.

Третье: вскоре после окончания беседы мой спутник был замечен вместе с гномкой у городских ворот, и, по утверждению стражников, Миррима не выказывала неудовольствия или сопротивления, следуя за незнакомцем. Почему, собственно, все и решили, что гномка действует без принуждения, стало быть, нет причин задерживать ни того, ни другого.

Выслушав свидетелей, проверив, верно ли их слова занесены писарем в бумаги следствия, и отпустив восвояси горожан, недовольных отвлечением от дел, комендант Мирака растерянно оперся о подлокотники кресла, в котором провел всю церемонию предварительного дознания:

– Что вы можете заявить в подтверждение своей невиновности или для опровержения уже сказанного?

Ну вот, наконец, взялись и за меня лично! Признаться, полчаса, в течение которых пришлось изображать бессловесный предмет мебели, были весьма кстати, потому что усилиями задержавшего меня углежога связки запястья правой руки растянулись как раз до того состояния, которое пока далеко от разрыва, но уже успешно причиняет неудобства. Говоря проще, запястье опухло, заныло и всячески сопротивлялось моим попыткам пошевелить пальцами. Но поднести правую ладонь к груди и поклониться позволило:

– Прежде всего, благодарю господина коменданта, в милости своей соблаговолившего выслушать сторону ответчика.

Светло-голубые глаза хозяина Мирака слегка расширились: видно, мало кто из горожан усложнял свою речь вежливыми оборотами.

– Э… Я поступаю, как велит закон.

– Разумеется, господин, разумеется! И следуя требованиям закона, вы, несомненно, ни на малейшую долю не отклонитесь от них… Не сочтите за труд, позвольте еще раз сообщить, что вменяется мне в вину?

Комендант опустил взгляд в бумаги, хотя преспокойно мог бы обойтись и собственной памятью, благо суть обвинения была проста до неприличия. Робеет от незаслуженной похвалы? Ничего, терпеть мое присутствие осталось недолго, ровно до того мига, как объясню, что никоим образом не причастен к похищению.

– Ученик мастера Гедрина, именуемый Вельши, утверждает, что с вашим участием было совершено похищение племянницы упомянутого мастера.

– Будьте любезны, изложите основания обвинения.

Быстрый взгляд поверх бумаг показал, что комендант уловил смену тона моего голоса с благоговейного на деловитый.

– Вы вели с упомянутой госпожой беседу, и не слишком мирную. По уверениям очевидцев.

Своевременное уточнение, кстати, потому что очевидцы имеют дурную привычку видеть происходящее одним образом, а понимать – совсем другим:

– А позвольте спросить, оные очевидцы упоминали, какое событие послужило началом беседы?

Комендант еще раз сверился с бумагами, отложил помятые листки в сторону и качнул головой:

– Нет, не упоминали. Так что же?

Я широко улыбнулся:

– При всем уважении к молодым дамам, многие из них обладают настолько пылким нравом, что… не терпят на своем пути никаких препятствий. Так и госпожа… – Запинаюсь, потому что моя маска не может знать ничего сверх того, чему была свидетелем сегодня.

– Миррима, – услужливо подсказывает писарь.

Благодарно киваю и продолжаю плести кружево оправдания:

– Так вот, и госпожа Миррима по причине юности и избытка сил излишне торопилась на встречу с кем-то, а поскольку в разгар дня ваш чудесный город наполнен людьми, нет ничего удивительного в том, что некоторые из них могут не успевать вовремя освобождать дорогу. К тому же я совсем недавно в Мираке и не успел еще изучить город настолько хорошо, чтобы избегать причинения неудобств его коренным и весьма уважаемым жителям… Госпожа столкнулась со мной, только и всего. Высказав пожелание, в частности, чтобы я впредь был более внимательным.

Комендант хмыкнул, видимо, представив себе, в каких выражениях мне было сделано замечание.

– А вы?

– Я всего лишь позволил себе заметить, что передвижение юной госпожи по городским улицам без сопровождения чревато опасностями. Собственно, теперь вижу: мои слова оказались пророческими…

Не успеваю закончить фразу, а откуда-то сбоку сразу же доносится гневное:

– Ты еще тогда задумал ее увести!

Поворачиваю голову в сторону Вельши:

– Позвольте посоветовать вам чуть менее давать волю чувствам, иначе прилившая к вашему лицу кровь постарается найти другой выход наружу и…

– Что тебе нужно? Выкуп? Скажи, сколько и чего!

– Господин ученик, вам сейчас следовало бы молчать, – твердо прервал тираду гнома комендант. – Право вести допрос принадлежит мне, верно?

Вельши проглотил недовольство и согласно склонил голову, а я завершил ответную речь:

– Мне крайне печальны произошедшие обстоятельства, но, право, никак не могу понять, почему в неприятностях, случившихся с юной госпожой, обвиняют именно меня. Да, мы перекинулись несколькими словами, но я никоим образом не угрожал и не пытался затронуть чьи-то честь и достоинство, к тому же сразу после окончания беседы проследовал совершенно в другую сторону, нежели юная госпожа.

– Значит, вам все же было известно, куда она направилась?

Умница! Хоть внешность и простовата, но в голове у коменданта явно больше ума, чем можно предположить, заглядывая в по-детски ясные голубые глаза.

Киваю, немного недовольно, как человек, уличенный в какой-либо незначительной, но все же нехорошей малости:

– Признаться, не смог устоять и не проводить взглядом: юная госпожа, несмотря на свой горячий нрав, весьма привлекательна и…

Мозолистые кулаки Вельши побелели на костяшках.

– Мерзавец!

– Спокойнее! – окрикнул комендант. – Обвиняемый не сказал еще ничего непристойного или преступного.

– Прошу прощения, но насколько могу судить, я нахожусь здесь по настоянию этого господина? – уточняю, искоса поглядывая на багроволицего обвинителя. – Позвольте спросить, с каких пор словам добропорядочного человека верят меньше, чем наветам безбородого гнома?

На сей раз мой низкорослый противник не стал сыпать руганью, а просто кинулся в атаку, чтобы… Остановиться за три шага до меня. По той причине, что навершие посоха плотно и настойчиво уперлось в гномий кадык: сославшись на немощность, я упросил оставить палку при мне, и стражники, верно оценив возможности задержанного, то бишь явную неспособность упокоить трех вооруженных людей, удовлетворили мою просьбу.

– Вы проявляете неуважение не только ко мне, милейший, но и к господину коменданту, который, уверен…

– Господин ученик, извольте выйти за дверь!

Когда гном исполнил приказ, хозяин Мирака покинул свое место и подошел ко мне. Не настолько близко, впрочем, чтобы оказаться на расстоянии удара.

– Итак, вы утверждаете, что не причастны к исчезновению госпожи Мирримы?

– Совершенно верно.

– Но тем не менее ее видели покидающей город в сопровождении человека, который во время злополучной беседы находился рядом с вами. И вы обращались к нему, как к знакомому… Что скажете?

А действительно, что? Правду? Попробую.

– Человек по имени Марек и в самом деле мне знаком. Но объяснение простое: мы служим одному господину. О причинах же тех или иных поступков этого человека я судить не могу.

Комендант настороженно прищурился:

– А кто ваш господин?

– Я совсем недавно нанялся на службу и не успел узнать того, что могло бы представить для вас интерес.

– Но имя-то у него есть?

Самый трудный вопрос. Все, что мне известно, это…

Хлопнула дверь.

– Прошу прощения за опоздание, господин комендант.

Вместе с вошедшим в кабинет ворвались обрывки недавно рассеянной волшбы и целые вихри Силы, мастерски удерживаемой не в пределах тела, а в периметре влияния. Нас почтил своим явлением маг.

Немолодой, но и не дряхлый: чуть больше сорока прожитых лет, подтянутая, немного суховатая фигура, коротко стриженные пепельные кудри, лицо довольно гладкое, лишь с небольшими россыпями морщинок в уголках глаз, но, как и у всех чародействующих личностей, излишне бледное, что представляло собой особенную странность ввиду начавшегося лета.

– Dou Транис, вы как раз вовремя! – оживился допрошающий. – Ваше присутствие весьма кстати.

Испугался палочки? Зря. Но разумеется, в компании с магом будет безопаснее. Всем нам, потому что я не рискну более тормошить серебряные иглы и удовольствуюсь тем, что имею. То бишь ограниченной подвижностью и неумолимо тающими силами. А вот обращение… Оно больше принято в столице и среди околостоличных жителей, а не в глухой провинции. Означает ли почтительное «dou» принадлежность мага к высокопоставленным персонам? Впрочем, если он без стука заходит к самому коменданту, чином наделен не маленьким. Кто-то вроде советника? Возможно. Хотя зачем гадать? Сейчас все станет ясно и так.

– Вам что-то требовалось от меня? – осведомился маг, проводя беглое прощупывание окружающего меня пространства.

Умело действует, ничего не скажешь: касания легкие и быстрые, язычки чар возвращаются к своему творцу, доставляя полученные сведения, и тут же снова покидают личный периметр чародея. Пять заходов, и заклинание сворачивается в клубок до будущих надобностей.

– Видите ли, мне необходимо задать обвиняемому ряд вопросов и… я хочу получить на них правдивые ответы, а в этом мне как раз необходима ваша помощь.

Маг устало плюхнулся в кресло у стены и, не глядя на меня, сообщил о результатах первичного осмотра и собственных выводах:

– Этот человек не представляет магической либо физической угрозы, к тому же не выглядит круглым дураком и, думаю, охотно ответит на все, что вы изволите спросить. Потому что вряд ли желает надолго задержаться в местной тюрьме.

– И тем не менее! – упрямо продолжил комендант. – Он упомянул о своем господине, но вопрос об имени оставил без ответа. Наверняка из некоего умысла!

– Вам важно знать имя? – спросил маг.

– Крайне важно, потому что другой слуга упомянутого господина, скорее всего, похитил молодую девицу из уважаемой в городе семьи.

Чародей по имени Транис устало сморщился:

– Уверены, что именно похитил?

Комендант слегка замялся:

– У нее не было видимых причин последовать за ним за пределы города…

– Видимых вам? Разумеется. А видимых ей?

– Хотите сказать, она ушла по собственному желанию?

– Я ничего не хочу сказать. – Маг нетерпеливо поднялся на ноги и прошелся по кабинету. – Я просто не хочу тратить Силу зря. Каждая макра, между прочим, выпивает на свое исполнение десятую часть моего дневного запаса, который я предпочел бы оставить для действительно важных и неотложных дел.

– Исчезновение племянницы мастера Гедрина к таковым не относится?

Транис сдвинул брови:

– С этой семейкой я бы вообще не стал иметь дело. На своем месте, разумеется, а не на вашем, вам-то поддерживать добрые отношения с главой Кузнечной гильдии сами боги велели… Но, насколько знаю, его юная племянница творит лишь то, что угодно ее душе, при этом ухитряясь доставлять трудности любому, кто подвернется под руку.

Комендант куснул губу, потому что слова мага не просто походили на правду, а предельно точно описывали сегодняшний случай.

– И все же, dou Транис…

– Настаиваете?

Он вздохнул, повернулся ко мне и спросил:

– У вас есть причина скрывать имя вашего господина?

Я совершенно честно ответил:

– Есть.

Маг оказался не просто умелым, но и умным человеком, не став сразу пускаться в творение заклинаний, а задав вполне естественный вопрос:

– Какая причина?

– Я не знаю его имени.

Бесцветные брови Траниса дернулись было вверх, но тут же снова нависли над тускло-карими глазами.

Комендант поспешил поинтересоваться:

– Он лжет?

– Представьте себе… нет. Или говорит что-то похожее на правду. Очень и очень похожее. Но и очень странное, не правда ли?

Слепо верящие во всемогущество чар существа считают, что узнать правду можно, лишь соорудив подходящее заклинание и его исполнением вынудив жертву поступать желаемым образом. Те же, кто время от времени приоткрывает хоть один глаз, хорошо знают: не нужно пыхтеть, тратя силы там, где достаточно легонько дунуть. Умелые наблюдатели определяют ложь по частоте дыхания, по яркости кожи, по движениям ресниц и прочим мелочам, обычно ускользающим от внимания, магам же проникать в тайны чужой души еще проще. Достаточно просто прислушаться.

Это своего рода «паутинка», только совсем маленькая, состоящая буквально из пары нитей и не делающая ничего, кроме улавливания порывов душевного ветра. Вернее, сквозняков. В спокойном состоянии любое живое существо окружено слоем пространства, по которому без остановки пробегает легонькая рябь, свидетельствующая о том, что комок Прядей перед нами – живой. Но как только спокойствие уступает место гневу, любви, радости, горю и прочим чувствам, рябь вздымается самыми настоящими волнами. Поэтому всегда можно и без расспросов понять, какое настроение владеет тем, кто находится рядом с тобой. А вот касаемо лжи… Все еще проще.

Когда человек намеревается солгать, рябь затихает. Ненадолго, разумеется, но именно эта внезапная остановка вечного движения и является признаком несомненной лжи. А поскольку я говорил все, как оно есть на самом деле, мое «озерцо» нисколько не изменилось.

Маг подошел ко мне совсем близко и спросил, глядя в глаза:

– А что вы знаетео своем господине?

Ох, какой дурной поворот беседы… Надо отвлечь внимание допрошающих на нечто более безобидное, нежели мои знания о некроманте.

– Он не оставляет слуг без своей заботы.

– И в чем она выражается?

– Господин вручил мне знак своей власти, который…

Когда я приподнял рукав, Транис так и впился взглядом в темный, похожий на опал камень, виднеющийся из металлической оправы браслета на моем левом запястье.

– Позволите?

– Если желаете. Только снимайте сами, я одной рукой не справлюсь.

Маг щелкнул застежкой, освобождая меня и от ключа для прохода через Смещение Пластов, и от голодного накра, который тут же попробовал вцепиться в плоть, не защищенную броней «лунного серебра». Разумеется, цель не была достигнута: Транис легко прервал атаку зачарованного камня, брезгливо сплюнул на ковер, чем заслужил негодующий жест коменданта, и зло процедил сквозь зубы:

– Больше ничего спрашивать не нужно. Я знаю имя. И знаю человека.

– Думаете, он придет?

Через приоткрытое окно в кабинет проникает ветерок, поигрывающий покоящимися на столе должностными принадлежностями хозяина Мирака. Сил у пришельца с гор хватает лишь чтобы приподнимать края листков, пропитанных чернилами, но когда нет иных развлечений, ожидание можно коротать и за столь непритязательным зрелищем, как переваливающиеся с боку на бок бумаги.

Благодарение богам, меня не стали пытать расспросами. А еще большее благодарение лично Пресветлой Владычице, что не стали пытать вообще, иначе пришлось бы раньше времени распрощаться с избранной маской. Вопреки ожиданиям, мне позволили хорошенько выспаться в караульном помещении, а с утра – не слишком рано и только после плотного завтрака – препроводили пред очи коменданта и мага, исполнявшего, как я понял, роль советника и помощника при главе города.

В самом деле, о чем можно расспрашивать человека, которому наниматель не доверил даже знание своего имени? Так что странная тяга некроманта к таинственности сыграла мне на пользу, оберегая от излишнего внимания со стороны допросчиков. Вряд ли «милорд» предполагал подобное развитие событий, но если действовал обдуманно, что ж, признаю: у него есть все задатки, чтобы завоевать мир. Только возможности нет. Уже нет.

– Придет.

В голосе сомнений не слышалось, на хмуром лице не читалось. Транис, прикрыв глаза, со строго выпрямленной спиной сидел в кресле, похожий на статую из склепа древних правителей.

Комендант, определенно доверяющий магу не только в вопросах волшбы, тоскливо вздохнул и посмотрел в окно, но красота горного пейзажа не помогла вернуть душевный покой:

– А если все же…

– Придет.

Слово было повторено с прежней интонацией, в меру снисходительной, в меру самоуверенной. Впрочем, у Траниса были причины вести себя подобным образом.

Конечно, меня в детали не посвятили, но у всех чародеев имеется общая и неистребимая черта: желание утвердиться в своем превосходстве, причем неважно, над сколькими соперниками – довольно и одного, лишь бы тот оказался повержен. Разумеется, более слабые в магических искусствах стараются не попадаться на пути более сильным, и до поры до времени им это вполне удается. Однако существует такая вещь, как aisseh, своего рода вызов. Нет, не на поединок, а лишь на разговор, но в большинстве случаев словесная перепалка быстрехонько превращается в сражение с помощью заклинаний. Важно другое: тот, кого вызвали, не имеет возможности отказаться от «приглашения». Потому что если откажется, мигом потеряет уважение среди соратников по магическому цеху. Так что выгоднее прийти и оказаться побежденным, нежели сбежать, заслужив звание труса и став отныне и навсегда мишенью для всех магов подлунного мира. К тому же поединки, объявленные посредством aisseh, никогда не завершаются гибелью одного из участников, только поражением, которое позволяет вернуться домой, зализать раны и взрастить в душе ненависть к обидчику, а сие чувство может принести полезные плоды… например, при следующей встрече.

Отправить «милорду» вызов тоже было легче легкого: а накр на что? Протянуть ниточку заклинания на большое расстояние невозможно, зато если у вызываемой персоны имеется при себе зачарованный предмет – брат-близнец попавшего в ваши руки, достаточно его слегка магически расшевелить, и в другой точке пространства также возникнет небольшое волнение. Так Транис наверняка и поступил: надавил на камешек магическим образом, а судя по непоколебимой уверенности, упомянул в «послании» нечто весьма важное для противника. Интересно, что именно? Как бы узнать? Сам маг не расскажет. Расспрашивать? Мне не к лицу и не к месту. Остается только ждать… Впрочем, у меня терпения хватит. Тем более не приходится тратить силы ни на что иное, кроме исполняемого дела, и, пожалуй, именно сейчас я в полной мере начал понимать, почему Ксаррон воспользовался моими услугами, а не привлек к расследованию подчиненных себе лазутчиков.

Отправлять к магу другого мага – занятие легкомысленное и опасное. Во-первых, не возникнет ни малейшего доверия, во-вторых, сразу же подвернется повод для сравнения могущества. Кто уцелеет? В общем-то, неважно. Все равно останется один из двух, а это хуже чем два. Во всех смыслах.

Отправлять человека, не сведущего в магии? Более разумный вариант, но со своими трудностями. Можно снабдить бедолагу амулетами и прочими мелочами, способными при случае помочь, но… А как определить, настал оный случай или нет? Уделять большое внимание отслеживанию окружающей обстановки на предмет возможной магической атаки? Можно. Но где тогда брать силы для основного занятия? К тому же чем дальше, тем больше будет чувствоваться напряжение и рано или поздно наступит предел, за которым… Все будет кончено.

Мне во сто крат проще. Могу не опасаться ни магических атак, ни оружия: в самом худшем случае закутаюсь в саван. А когда нет нужды печься о собственной безопасности… Хотя, моя маска как раз вынуждена это делать. Даже при отсутствии прямой угрозы.

– Время к полудню, – заметил комендант.

Ну да, то есть ворота уже почти три часа, как открыты, а чтобы пройти в крепость, требуется вдвое меньше времени. Вызванный не торопится? Возможно. Однако и намного опоздать он не может.

– Я подожду.

Конечно подождешь, потому что знаешь: встреча состоится. И ты, с одной стороны, жаждешь этой встречи, а с другой… Обветренные губы подрагивают, кривясь в презрительной полуулыбке. Между Транисом и «милордом» есть что-то личное. Что-то неприятное. Что-то болезненное. Не люблю копаться в тайнах прошлого, равно в чужих и своих: сундуки времени таят в себе чудовищные сокровища, способные уничтожить многие жизни одним лишь неясным отблеском. Если же запустить туда руку… Надеюсь, это будет не моя рука.

– Господин комендант, к вам желают пройти!

Солдат из караула, выставленного у кабинета, вытянулся струной в проеме распахнутой двери.

– Кто?

– Говорит, ему прислали приглашение. Чародейское.

Комендант азартно сглотнул и поспешил занять свое кресло, Транис не пошевелился, только раздвинул веки, и я невольно ужаснулся холоду, льдисто мерцавшему в торфяных озерцах глаз.

– Пусть войдет!

Солдат ответил коротким кивком и отступил в сторону, пропуская пришедшего.

Некромант выглядел нисколько не обеспокоенным, даже наоборот, донельзя расслабленным и довольным жизнью. Во всяком случае, тонкие губы улыбались без малейшего намека на страх, презрение, превосходство и прочие чувства, которые должны были бы охватывать чародея, получившего aisseh.

Вежливый поклон, даже чуть подобострастный, и «милорд», заискивающе округляя глаза, обращается к коменданту:

– Счастлив засвидетельствовать вам свое почтение!

Тот кивает в ответ, но следующая реплика остается за Транисом:

– Давненько не виделись, Лагги.

Некромант, входя в кабинет, мог заметить мага, сидящего справа от стола, только краем глаза, но, зная, кем прислано приглашение, не нуждался в осмотре помещения и не мог быть застигнут врасплох. Выражение миловидного лица «милорда» стало еще безмятежнее.

– Давненько. Только я и не искал встречи. В отличие от тебя.

Транис поднялся с кресла, в пять нарочито медленных шагов оказался рядом с пришлецом.

– Я бы до конца жизни не хотел видеть твою… твое лицо. Служба обязывает.

– Служба? – «Милорд» сделал вид, что только сейчас осознал, где находится. – О, позволь тебя поздравить от всей души! Кто бы мог подумать, что после всего случившегося ты сможешь подняться так высоко! Ведь карабкаться-то пришлось с самого низа, помнишь?

Маг не зря заранее настраивал себя на спокойствие: пальцы видимой мне руки слегка напряглись, но даже не сжались.

– Не забуду никогда.

– Память – весьма полезная вещь, Трэн, а уж сколько всего она может сохранить… Но я бы посоветовал освободить в ней местечко для новых воспоминаний. Свеженьких.

– Если будет о чем вспоминать.

– Будет, непременно будет!

Мне стало немного жаль мага: я-то знал, на чем основывалось наглое воодушевление некроманта, а вот остальные присутствующие не имели и крохотной возможности даже предположить. Но Транис не стал играть в туманные угадайки:

– Что бы ты ни думал, мне не доставляет удовольствия с тобой разговаривать, поэтому перейдем к делу. Вчера было совершено похищение жительницы Мирака, и имеются все основания утверждать, что ее увел человек, находящийся у тебя на службе.

– Неужели? – весьма искренне изумился «милорд».

– Стража задержала еще одного из твоих слуг.

Только теперь меня удостоили взглядом. Не слишком добрым, но и не настолько исполненным неудовольствия, как можно было ожидать.

– Ах, Рон, а я все гадал, где ты пропадаешь… Так что случилось, господа, можно узнать?

Комендант решил сам приступить к рассказу:

– Имеются свидетельства, что ваши слуги беседовали с похищенной, после чего один из них остался в городе, а второй отправился следом за девушкой и, как подтвердили на воротах, вместе с ней покинул пределы Мирака.

Некромант рассеянно кивнул и задал закономерный вопрос:

– А почему задержали не того, кто увел девушку, а другого? В чем виноват Рон?

Комендант замялся и искоса взглянул на Траниса, прося поддержки.

– Есть основания полагать, что оба действовали совместно, – добавил маг.

– Основания?

– Они твои слуги, не так ли, Лагги?

– И что следует из сего удивительно точного наблюдения? – съехидничал некромант.

– Они действовали по твоему приказу.

«Милорд» удрученно покачал головой:

– Как тонко подмечено: мои слуги, мой приказ… Трэн, ты по-прежнему не желаешь видеть ничего дальше своего носа. Да, я отправил Рона в город за некоторыми необходимыми мне вещами. Но он же мне не раб, верно? Я всего лишь изъявил пожелание, он согласился помочь…

– За плату? – уточнил маг.

– Разумеется, за плату! А что касается Марека… Печально признавать, но молодой человек немного не в себе. Я и взял-то его в услужение из жалости.

Слова некроманта вызывали восхищение: вроде бы откровенная ложь, но для всех, кроме меня, звучит самой настоящей правдой. Потому что Марек и в самом деле болен, пусть усилиями «милорда», но суть положения остается прежней. И потому что «жалость» в действиях господина присутствовала, только жалел он не человека, а денег, настоящих и будущих. А кто-то еще полагается на макру, как на средство достижения истины… Глупцы. Если не умеешь играть словами на уровне своего противника и не знаешь чуть больше, чем он, нет смысла бросать вызов.

Но Транис не смог удержаться. Воспользовался aisseh. Чтобы легко и быстро проиграть. Но признавать поражение так трудно…

– Ты можешь доказать, что не имеешь касательства к похищению?

– Я? – «Милорд» возмущенно вытаращился. – Пригрел немощного по доброте душевной и всего-то оставил без присмотра на полчаса, а он, неблагодарный… Вот что, господа, буду весьма признателен, если с вашей помощью беглеца найдут и примерно накажут. Со своей стороны сделаю все возможное, чтобы помочь в поисках. А теперь позвольте удалиться, у меня много неотложных дел.

Комендант разочарованно куснул губу. Да, ситуация складывается не лучшим образом. Господин во всеуслышание заявил, что его слуга, совершивший неблагое дело, действует по приказу лишь собственной больной головы, кроме того, изъявил горячее желание помочь страже в поимке преступника. Правоту всех изреченных слов может засвидетельствовать присутствующий в кабинете маг. Повода продолжать допрос нет, стало быть…

– Да, как пожелаете. Но если возникнет надобность…

– Разумеется, разумеется! – Некромант поклонился. – Явлюсь по первому же требованию! А теперь позвольте проститься… Рон, идем.

Я попытался исполнить повеление «милорда», но у меня на пути воздвигся Транис:

– К тебе больше вопросов нет, Лагги, но к твоему слуге… Он останется.

– Но ведь все уже выяснено. Или нет?

Я поймал взгляд мага и с трудом сохранил на своем лице удивленную растерянность, потому что и сам на месте допросчика действовал бы так же. Господин заявил о дурной голове одного из слуг? Пусть. Но что мешает поговорить с другим и выяснить, насколько справедливы слова господина? А если итог допроса породит сомнения в правдивости… Вообще-то мне не составило бы труда отвечать на вопросы так, чтобы все остались при своих. Но некромант этого не знал и изрядно напрягся, потому что малейшая задержка в исполнении планов никого не порадует, а моя персона зачем-то очень необходима… Ах да, по меньшей мере для получения сведений по инициации Моста. И как я забыл такую важную вещь?

Молчание грозило затянуться, но небеса не всегда благоволят праведным и благородным людям, случаются праздники и у негодяев. Дверь кабинета распахнулась, пропуская дородную женщину уважаемого, но пока еще не преклонного возраста.

– Господин целитель, вы обещали заглянуть ко мне, а все не идете и не идете!

Просторное платье, под которым угадываются обширные объемы располневшего тела, красноватые сеточки сосудов на пухлых щеках, мутные белки глаз человека, которому целитель время от времени жизненно необходим. Тронутые сединой волосы гладко причесаны и упрятаны под головной платок, кисти рук, слегка морщинистые, но сохранившие цвет молодой кожи, заломлены с наигранным трагизмом, которому совсем не соответствует простоватое выражение лица, в юности, возможно, почти красивого, а сейчас невероятно уютного, как и полагается любимой…

– Матушка, что-то случилось? – Комендант незаметно для себя самого вскочил на ноги.

Любимой матери взрослого мужчины. Понятно, почему она может заходить без особого приглашения и дозволения, но совершенно неясно, чем вызван ее теперешний визит. Что-то было сказано о целителе?

– Все хорошо, солнце мое! – Она уверенно притянула коменданта к себе, поцеловала в лоб и тут же сделала выговор: – Но было бы еще лучше, если бы ты не мучил расспросами добропорядочных людей, а занялся пропащими!

– Матушка, я не совсем понимаю…

– Господин целитель! – Женщина повернулась к некроманту. – Я так хотела с вами переговорить, а вы уверяли, что зайдете к моему сыну всего лишь на минутку!

– И я бы непременно исполнил свое обещание, госпожа, если бы… Мне не позволяют забрать моего слугу, хотя он ни в чем не виновен.

– Солнце мое, это правда? – Матушка коменданта, по всей видимости, не привыкла получать отказы, потому что в ее голосе прозвучали нотки негодования, свойственные вышестоящему по чину командиру.

– Дело в том…

Голос становится еще тверже:

– Слуга господина целителя обвинен в преступлении?

– Нет, матушка, но…

– Госпожа, этот человек может оказать помощь в расследовании, и нам необходимо его допросить, – попробовал справиться с бурей маг.

– Если вины нет, допросы могут и потерпеть! – непреклонно заключила женщина. – Господин целитель, берите своего слугу и идемте поскорее, мне нужно с вами о многом посоветоваться… Солнце мое, ты всегда успеешь расспросить этого человека о чем захочешь! Ведь так, господин целитель?

– Разумеется, – скрывая усмешку, поклонился некромант. – Так мы можем удалиться?

– Лучше бы удавиться… – еле слышно пробормотал Транис.

Разговоры с матушкой коменданта продолжались более двух часов, которые мне пришлось коротать в одиночестве, но не в скуке, потому что дверь в комнату, где секретничали больная и целитель, была прикрыта недостаточно плотно, чтобы заглушать все звуки. Конечно, большая часть фраз пролетала мимо меня, но уясненная суть беседы заставила всерьез задуматься. Судя по словам, исполненным восторга и благодарности, женщина часто и успешно пользовалась услугами некроманта в качестве… действительно целителя. Но по всем уже известным деталям сие было невозможным. Или только выглядело таковым?

«Милорд» не способен заклинать даже на среднем уровне владения искусством по причине весьма слабой связи с линиями Силы. Настолько слабой, что может лишь создать остов чар, но наполнять их жизнью должен кто-то другой: либо маг, либо Мост. И если мои наблюдения верны, магическое влияние с целью избавления людей от недугов некроманту неподвластно. Целителем же обычным он не является: в лесном домике не заметно и следа сушеных корешков, трав, ягод и прочей шелухи, потребной для составления целебных сборов. Тем не менее, без устали тараторящая женщина всячески восхваляет способности моего господина именно в борьбе с болезнями. Странно…

Может быть, ей только кажется, что чужое участие облегчает боль? Такое бывает, и нередко, однако в данном случае все же позволю себе усомниться. К услугам матушки коменданта наверняка были многие искусные лекари, в том числе и маги. Если вспомнить, какими глазами сын смотрел на свою мать… Все возможные средства были испробованы, уверен. И все же благостного результата не достигнуто. По крайней мере, с помощью некроманта избавление от болезни уж точно не предвидится! Но он либо сумел каким-то образом внушить женщине, что он что-то значит, либо… Лечит. И второе даже вероятнее, нежели первое, ведь чтобы в случае опасности, вот как сегодня, рассчитывать на могущественную поддержку, необходимо и самому хоть разок выложиться по полной. Но КАК, фрэлл меня подери, КАК?!

Накормил больную своей любимой отравой? Возможно. Но, насколько могу судить по состоянию Марека, применение яда вызвало бы ухудшение, но никак не состояние, близкое к выздоровлению или хотя бы кажущееся таковым. Значит, водяные существа исключаются. Еще одна загадка? Да. И она нравится мне еще меньше первой. Если с отравой многое понятно, то неожиданно установленное влияние на человека, не подготавливаемого нарочно для пополнения рядов мертвецкой армии, прямо скажем, пугает. Если оно основано не на магии, а на чем-то простом и обыденном… Я тоже могу оказаться под ударом. В конце концов, известно же искусство мастеров из Южного Шема подчинять себе диких животных одним взглядом? Известно. И ни капли чудесного в нем нет. Есть только…

– Ах, господин целитель, ваши мази просто чудо! – Наконец-то беседа окончилась, и хозяйка вышла проводить гостя. – Но от вашего голоса… Я когда вас слушаю, то чувствую, как кровь начинает бежать все быстрее и быстрее! У вас волшебный голос, господин целитель!

Ответа некроманта, промурлыкавшего что-то вроде «всего лишь делаю, что могу», я уже не слышал. Потому что внезапная догадка, подсказанная восторгами матушки коменданта, придавила меня к скамье.

Голос. Что он делает? Произносит слова. Звуки. Толчки, заставляющие пространство покрываться рябью, а то и самыми настоящими волнами, которые разбегаются в стороны, проходя по всем Прядям, в том числе входящим и в живые тела. Часть материи, составляющая существо, способная «услышать». Часть, способная принимать и передавать волны. Жидкая часть. «Бежит быстрее»? Потому что целитель говорит. Говорит с ней. С кровью. С красной густой водой, наполняющей сосуды. Говорит с водой…

Рэйден Ра-Гро убедительно доказал мне, что такое возможно. Правда, ему помогало растворенное в воде «лунное серебро», но предки Стража жили далеко от Лавуолы, как он сам рассказывал. И все равно умели делать свое дело. Женщины, конечно, чародействовали много лучше мужчин, но мужчины также владели искусством покорять волю воды. Неужели?!

Почему бы и нет? С возрастом кровь и вправду становится ленивой, собирает в себе много сора, он цепляется за стенки русел, по которым текут красные реки, сужая проходы, закупоривая наглухо… Но если шепнуть крови пару ласковых слов, она послушно исполнит просьбу. Нужно только найти общий язык. И главное, не требуется никаких чар, а Сила не расходуется! Вот в чем секрет мастерства некроманта. Да, оно ограничено со всех сторон, но вода… О, вода всегда найдет дырочку, об этом известно каждому человеку с момента рождения!

– Рон, вам нехорошо?

Я поднял голову, встречаясь взглядом со склонившимся надо мной «милордом»:

– Не так, чтобы это вызывало тревогу. И все же… я должен сказать вам одну вещь. Нет, две. Точно, две.

– Говорите.

Он ощутимо напрягся, когда я встал со своего места, но благожелательная улыбка на миловидном лице сохранилась.

– Милорд, вы… великий человек. Ваше искусство и ваша мудрость заслуживают быть вознесенными на самый высокий престол подлунного мира… – Пришлось смотреть в пол, изображая поклон, чтобы не дать возможность противнику разглядеть в моих глазах хоть тень угрозы. – Для меня честь служить вам, но…

– Это была первая вещь, о которой вы хотели сказать? – Голос некроманта источал мед удовольствия.

– Да, милорд.

– Какова же вторая?

– Я не заслуживаю оказанной мне чести.

Он подхватил меня под локоть:

– Думаю, на воздухе вам будет гораздо лучше… Простите нас, госпожа, моему слуге нужно восстановить силы, подорванные несправедливым задержанием!

– Конечно, господин целитель! Мне так жаль, что мой сын… Но вы скоро заглянете снова?

– Очень скоро, госпожа!

Как только мы вышли из дома и свернули в первый попавшийся узкий и безлюдный проулок, некромант спросил:

– Поручение… не исполнено?

Умный, зараза, сразу понял, к чему я клоню. Теперь нужно оправдываться, но не слишком усердно, чтобы не испортить впечатление от уже разыгранного спектакля:

– И я понимаю, что ничем не смогу заслужить вашего прощения.

Еще раз склонить голову, всем видом изображая раскаяние и печаль. Подождать, пока собеседник справится с наверняка возникшим чувством недовольства. Ответить на следующий вопрос по возможности правдиво, но к своей выгоде. Три шага к победе. Всего три.

– Что вам помешало?

– Как теперь понимаю, поступок Марека, милорд. Потому что я едва успел добраться до площади и подойти к фонтану, а сделать это было не так просто: народа слишком много, следовательно, и случайных взглядов предостаточно. Но я все же выбрал момент, намереваясь исполнить порученное мне, и… Появилась стража, меня скрутили и отвели к коменданту города.

Ох, как хочется хоть одним глазком посмотреть на лицо некроманта! Убедиться, что он поверил в только что сочиненную сказку. Но нельзя. Потому что виновато опущенная голова моей маске сейчас выгоднее, чем все прочее.

– А мое сокровище? Оно попало в руки… – Голос «милорда» предательски дрогнул.

– Нет. Мне удалось уничтожить его прежде, чем кто-либо смог заметить.

Облегченный выдох. Ладонь некроманта ложится мне на плечо.

– Не переживайте, Рон, вы все делали как нужно.

– Правда, милорд? – Только теперь поднимаю взгляд.

– Разумеется. – Темные глаза смотрят спокойно и дружелюбно. – Я не ожидал, что так скоро появится возможность… Впрочем, вы еще все узнаете. Хотя за Марека мне все же следует извиниться, он не вовремя выполнил приказ.

– Я никого не виню, милорд. Мне обидно, что такое простое дело не было завершено, а вам пришлось покинуть дом и явиться в город, чтобы забрать меня.

Некромант хищно улыбнулся:

– О, небольшая прогулка меня только развеселила!

– Но тот маг, в кабинете, явно был настроен против вас.

– Конечно против! Старина Трэн никак не может забыть одно давнее происшествие…

Глаза становятся все глубже и глубже. Если поначалу они казались небольшими озерцами, то каждый новый вдох заставляет их разрастаться, и вот передо мной уже целое зеркало, во весь рост, живое, колеблющееся, как парус на ветру, сотканное из тысяч тончайших нитей, раздвинув которые, можно попасть… В чужую память и чужое прошлое…

…Хорошие свечи. Не коптящие, как в гильдейском приюте, из чистого воска, и фитили не перекрученные. Хорошо живут богатеи, мне бы так… А и буду. Буду жить. Даже если для этого кому-то придется умереть. Даже если всем придется. Но сначала… Сначала они будут просить прощение. За все. За то, что смеялись надо мной. За то, что считают меня слабее. А я вовсе не слабый! Я сильнее многих. Очень многих. Буду. Когда-нибудь.

– Вы уверены, любезный?

– Да, господин барон.

Стучит пальцами по столу. Раздумывает. Думай-думай, старикан! За весть, которую я принес, ты раскошелишься! Должен. В конце концов, не обеднеешь ведь? А Трэн наконец-то получит по заслугам. Нечего было путаться с баронской женой! Баба ладная, спору нет, я бы и сам на нее залез при случае… Но он всегда успевает первым, сволочь. Всегда. А еще зовет себя другом.

– Ваши слова, несомненно, заслуживают внимания.

Да уж конечно заслуживают! Ну, быстрее соображай, старикан! Я не могу ждать долго. Если не успею убраться из города раньше, чем Трэн узнает, кто его сдал… У-у-у, об этом лучше не думать.

– Если желаете, господин барон, я могу оказать необходимые услуги.

– Необходимые?

А он вообще в здоровом уме? Глаза-то мутные, как рассол. Значит, надо убеждать. Вроде бы у меня раньше получалось… Правда, не с богатеями, у которых такие дома, что прямо слюни текут. Никак не получается сосредоточиться…

– Я помогу вашей супруге избавиться от плода.

Молчание. Ох, какое долгое… Ну нельзя же так! Правда, что мне остается? Смиренно ждать. Тьфу! Сколько еще понадобится лизать ноги каждому встречному? Год? Десять лет? Двадцать? Ничего, справлюсь. А потом все будут стоять на коленях передо мной.

– Нет.

Что он сказал?!

– Господин барон, я сделаю все лучше, чем любая знахарка, и здоровье вашей супруги ничуть не будет затронуто…

– Нет.

С ума сошел, что ли? Жена прижила ребенка от сопливого магика – это ли не позор для всего рода?

– Я попрошу вас о другом, любезный. Я слышал, что вы искусны в уходе за больными, посему… Моя супруга очень слаба, и рождение дочери едва не увело их обеих за Порог. Второго ребенка она не переживет, если только ей не поможет сведущий человек.

– Но этот ребенок…

– Я уже слишком стар и не могу надеяться, что обзаведусь наследником. А вы сами подтвердили: родится мальчик, так что… Я желаю, чтобы он родился. Вы останетесь в моем доме, дабы употребить все доступное вам искусство, пока дело не свершится.

Какое дело?! Я не собираюсь днем и ночью сидеть рядом с будущей роженицей и потакать ее капризам! Хотя…

Это время я буду под защитой барона, Трэна наверняка успеют отослать подальше, а там, глядишь, он где-нибудь и сгинет. Нет, ну каков подлец! Ребеночка-то оставил, свою плоть и кровь… Кровь и плоть. Ха! Мы еще посмотрим, кто будет праздновать победу! Этот ребенок станет моим, только моим. Моей плотью и кровью. Я знаю, что нужно делать, а времени… О, времени будет предостаточно! Род Талионов не против приблудной крови? Хорошо, пусть так. Но ты, старикан, даже не догадываешься, что твой наследник станет моим. Уж я постараюсь, изо всех невеликих сил…

«Любовь моя, возвращайся!..»

М-м-м? Я и не заметил, как…

«Вошел в Единение сознаний? Знаю… Впредь постарайся так больше не рисковать, обещаешь?..»

Да, драгоценная, я не ожидал, что… Хотя, все правильно. Близкое расстояние и физическое соединение – из-за руки, по-прежнему лежащей на моем плече. А еще врожденная способность второго участника Единения: слишком податливая и услужливая кровь, мигом принявшая ритм моего пульса, потому понадобилось лишь несколько вдохов, чтобы разделить память на двоих.

«Поправляю, он с тобой ничего не делил… Ты ворвался в вихрь его воспоминаний, воспользовавшись счастливой случайностью, и только…»

Ладонь дрогнула, оставила меня в покое и коснулась покрытого испариной лба.

– Жара, будь она проклята… Голова закружилась. Но нам пора, Рон. Мне крайне необходимы ваши знания касательно Мостов. Можете записать все, что помните?

– Прошу снова простить меня, милорд, но… – Показываю опухшее и перевязанное запястье. – К сожалению, когда я… во время задержания мне немного повредили руку. Но если вы согласны несколько дней подождать выздоровления…

Некромант что-то прикидывает, потом, видимо приняв окончательное и бесповоротное решение, хлопает меня по плечу:

– Но дар речи-то у вас при себе? Я не могу ждать, поэтому… Просто будете рассказывать.

– Могу начать прямо сейчас.

– Не мне, – машет он рукой. – Тому, кто будет проводить инициацию.

– Разве вы не…

– Я займусь своими сокровищами. Раз уж одно из них потеряно, нужно копить другое.

События пустились вскачь, и некромант – тоже. По дороге к лесному домику он едва ли не бежал, и мне стоило больших трудов поспевать за «милордом», потому что… В голове толпились мысли. Вернее, они только казались толпой, постоянно меняясь местами, сталкиваясь, водя буйные хороводы друг вокруг друга и всячески мешая выделить первостепенную для обдумывания.

Каждая минута теперь идет на вес золота. Марек похитил гномку, меня задержала стража, отравление воды не состоялось, некроманту пришлось явиться по вызову aisseh, его опознал старый неприятель. День, другой мы выиграли благодаря заступничеству больной женщины, но что дальше? Транис будет настаивать на дотошном расследовании и, вне всякого сомнения, убедит коменданта в превосходстве долга службы над долгом сыновним, стало быть, нам нужно готовиться к отпору. Трудно сказать, какова окажется сила натиска, но в любом случае «оружия много не бывает» – сия простая истина знакома каждому солдату. Правда, у поговорки имеется и продолжение, гораздо менее известное: «бывает мало ума».

Насчет ума вопрос оставлю открытым, а подумаю лучше над другим. Есть ли у некроманта оружие? Мертвяк, поднятие которого я видел в подвале? Маловато. Но вполне возможно, что помимо целого тела найдется еще с десяток кучек костей, достаточных для сооружения хотя бы скелетов. Или заготовки уже спрятаны в одной из кладовых. Но для бравого марша требуется Сила, Силу дает Мост, а обеспечить ее доставку к каждому из костяных солдат может только… Чем у нас обычно играются Мосты? Правильно, артефактами. Значит, за крайне непродолжительное время некроманту нужно успеть создать новую порцию отравы, провести инициацию Рикаарда и сляпать из подручных средств артефакт. Причем второе и третье занятия явно будут кому-то поручены, потому что сам «милорд» не способен добиться в них успеха. И кажется, я знаю этого «кого-то». А он, что любопытно, знает меня…

– Этот человек расскажет все, что вам нужно знать.

Занятно: со мной некромант разговаривал любезно, а сейчас его голос прозвучал холодно, пренебрежительно, почти презрительно. Так обращаются к тому, кто много ниже тебя, к грязи под ногами, еще способной принести пользу, но слишком малую, чтобы быть замеченной. Обычно эльфы не терпят по отношению к себе и сотой доли чувств, открыто проявленных «милордом». Обычно. Но видимо, причина, по которой Стир’риаги оказался в лесном домике и с молчаливой покорностью выслушивал приказы человека, обычностью не отличалась.

Некромант не стал задерживаться дольше, чем потребовалось, и оставил меня наедине с мастером и предметом его предстоящего труда. Принц напряженно, хотя и без прежнего страха ожидал встречи со своей судьбой, а эльф… Пожалуй, не ждал уже ничего.

Кисть руки с истончившимися пальцами, безвольно свешивающаяся с подлокотника кресла, лицо, и раньше не отличавшееся яркими красками, а теперь кажущееся почти прозрачным, как и пряди, стекающие нечесаными ручейками – вот и все, доступное осмотру. Остальное спрятано под тяжелым покрывалом, совершенно неподходящим для летней погоды. Неудивительно, что оно почти не колышется там, где должна находиться грудь эльфа: я бы давно задохнулся, если бы так укутался. Но кожа Стир’риаги похожа на сухой пергамент, следовательно, листоухому ни капельки не жарко. Мне это не нравится. Все не нравится. Особенно изменение цвета волос: насколько помню, оно означает не просто упадок жизненных сил, а…

– Я слушаю.

Шелест, тихий-тихий, даже листья разговаривают с ветром звонче. Нет, передо мной не враг и даже не тень врага, а туманная дымка, готовая растаять, как только солнце сделает над горизонтом еще один шажок.

Что можно почувствовать, встретив давнего и непримиримого, но стоящего у самого Порога врага? Удовлетворение? Азарт последней схватки? Злорадство по поводу бедственного положения своего противника? Наверное. Но я видел перед собой просто осколок прошлого. Очень давнего, все еще не забытого, однако слишком тусклого и хрупкого, чтобы выровненные чаши душевных весов хоть немного качнулись. Чем вызвано это странное, почти безучастное спокойствие? А ведь знаю, чем: костер ненависти погас, угли обратились в пепел, который вспорхнул в небо с первыми же вздохами утреннего ветерка. Потому что как нельзя обвинять кого-то в действиях, свойственных его природе, так нельзя и ненавидеть другое живое существо за поступки – близнецы твоих собственных. Если бы у меня отняли самое дорогое, я бы…

Хм. Несколько лет назад разъярился бы, а сейчас всего лишь задумаюсь: может, так и должно быть? Может, манящий свет сокровища предназначен не для меня? Посижу, поразмышляю, махну рукой и отправлюсь в свою кладовую – разгребать груды того, что имею, но чем еще не научился владеть…

– Потрудитесь быть кратким, у меня слишком мало сил и еще меньше желания что-либо делать.

Хм, язвительность никуда не исчезла, значит, разум эльфа все еще сохраняет ясность. Нужны ли мне прочие подробности? Нет. Стало быть, пора представиться по всем правилам.

Серебряные иглы покинули промежутки между позвонками, и я в полной мере ощутил витающий в комнате аромат приближающейся смерти. Серая госпожа уже заходила к эльфу. Посидела в соседнем кресле, вежливо осведомилась, когда удобнее прийти, на рассвете или на закате, взъерошила пыль на ветхом паркете пола и коснулась прохладными губами высокого, не знающего морщин лба, оставляя свой знак – знак непреходящей любви, ибо только смерть хранит верность живым от самого рождения до Порога, где встречает и заключает в объятия. На целую Вечность.

Стир’риаги не требовалось открывать глаза, чтобы рассмотреть мое лицо, но серебристые ресницы все же дрогнули, медленно поднимаясь и позволяя убедиться еще в одном признаке увядания: лиловая ночь сменилась тоскливыми грязно-серыми сумерками. Когда-то давно эльф, находясь под властью безграничной ненависти, незаметно для себя провел обряд, похожий на syyth, навсегда впечатав в память собственной плоти образ ребенка, нелепо, но действенно и безжалостно сокрушившего все надежды, тайные и явные; на опознание врага дяде понадобилось еще меньше времени, чем племяннику, но то, что я заметил в тусклых глазах, несказанно удивляло.

Уже знакомое по взгляду Мэя чувство. Завершение ожидания, нерадостное, зато приносящее облегчение. Еще вдох, и все закончится, плохое, хорошее ли – неважно, главное, больше не будет неизвестности и мучительного выбора из ничего. Будет спокойствие и уверенный шаг вперед, за дверь, ведущую в новый день, пусть ненастный и трудный, но новый. А плесень прошлого сгорит на огне жаркого очага, разведенном пришедшим. Другом? Врагом? Есть ли разница? Можно ненавидеть дарящего тебе глоток свежего воздуха, можно благословлять. Но какие бы чувства ни пылали в твоей душе, ты не забудешь главного. Того, что он пришел, когда был нужен, и ни мгновением позже…

Ни разу прежде я не видел Стир’риаги улыбающимся. Как же он становится похож на Кэла! Или, вернее, Кэл на него, потому что дядя все-таки появился на свет раньше.

– Пресветлая Владычица любит даже самого пропащего из своих детей.

Любит? Разумеется. Но еще и обожает играть с ними в странные игры.

– Ты пришел за мной?

В голосе слышатся нотки надежды. Не люблю разочаровывать, однако придется:

– Нет. За тобой пришел кое-кто другой.

Стир’риаги задумчиво сощурился:

– Посланец Совета? Что ж, не откажусь от встречи, хотя еще несколько месяцев назад всячески старался бы ее избежать. Полагаю, это старший из моих…

– Младший.

Губы эльфа скорбно сжались.

– Почему он?

– По собственному желанию. Мэй хочет задать тебе вопрос. Всего один.

И я знаю, как ты должен на него ответить. Фрэлл, я хочу, чтобы ты ответил именно так! Но не посмею вмешаться. Не посмею попросить или вынудить угрозами произнести несколько слов, что способны исправить ошибку. Не только мою, но и мою тоже.

– Вопрос… – Новая улыбка появляется на иссохших губах. – И конечно, тебе он известен? Тебе всегда все известно, ведь так?

– Не все и не всегда. К счастью.

Он три долгих вдоха смотрел на меня, потом еле заметно кивнул:

– Да, многих вещей лучше не узнавать никогда. Если бы можно было вернуть время вспять, я бы предпочел отказаться от знаний. Они бесценны, как настоящие сокровища, но вынести их на свет невозможно, а вечно оставаться сторожем темной пещеры… Это удел драконов. И только драконы могут с ним справиться, потому что бриллианты откровений – всего лишь игрушки. Для детей. Но кто-то обязательно должен следить, чтобы дети, играя, не поранили себя и других.

Недолгая пауза и печальный выдох:

– Я слишком поздно понял. Люди говорят: лучше поздно, чем никогда. Но вечно забывают добавить, что запоздавшая боль хуже всякой другой.

– Ты сам причинил ее себе.

– Верно, – усмехнулся эльф. – А могу я задать вопрос? Тоже один.

– И я должен буду ответить?

– Нет, не должен. Скорее я в долгу перед тобой… За все. И хочу взять на себя еще один долг, но о нем позже. А пока… Скажи, каково это, читать в душах?

Недоуменно приподнимаю брови:

– В душах?

– Да. – Он подался бы вперед, но намерения хватило лишь на судорожное движение головы. – Я умею читать только в глазах, и по твоим вижу: ты не осуждаешь меня.

Не люблю, когда мои чувства оказываются на чужих ладонях. Почти ненавижу. Потому долго и старательно учился прятать свои тайны от мира, но бывают минуты, когда прятки начинают утомлять. Просто устаешь и не замечаешь, как тщательно установленные щиты падают, обнажая…

Ты все равно не узнаешь, о чем я думаю, листоухий, но книга чувств раскрылась перед тобой на нужной странице.

– Я не судия.

– Конечно.

– И не палач.

– Знаю. Ты просто останавливаешь качели, на которых… Теперь я понимаю, что заставило тебя появиться на свет: некоторые вещи должны быть уничтожены.

– Не только вещи.

Эльф тихо фыркнул:

– Не только. И многие сами будут молить об уничтожении.

Странная беседа в странном месте при странных обстоятельствах. А может быть, обыденный разговор? И то, и другое. Если отбросить в сторону сор условностей, что остается? Умирающий. А на смертном одре врага старые распри уходят за Порог так же легко, как и души. В которых я все время читаю что-то неразборчивое.

Стир’риаги повторяет:

– Не осуждаешь. Потому что знаешь причину моих деяний?

– Я знаю, что она весома. Этого довольно.

– И твое сердце не рвется из груди от ненависти или от радости, что я скоро умру?

Присаживаюсь на край стола и устало замечаю:

– Радоваться стоило бы, убивая врага собственными руками, а не глядя, как это делает тот, кто оказался расторопнее тебя.

Кашляющий смех одобрил мои слова:

– Снова верно… Прости, что не дождался твоего удара, а принял чужой.

– Мне нет дела до тебя и твоей жизни, разбирайся с племянниками и Советом. Я не буду мстить. Не за что, да и… Похоже, ты сам себя наказал.

– Да, сам. И горжусь этим. По собственной воле выбрать путь к смерти дорогого стоит. Но вот смерть… – Эльф сжал пальцы на подлокотнике. – Смерть я тоже выберу сам, потому что ожидающая меня дама не в моем вкусе.

– Как пожелаешь.

– Но мне понадобится твоя помощь.

Насмешливо сдвигаю брови. Помогать врагу? Можно. Если мое участие продвинет его дальше по пути к поражению. Но в иных делах… Увольте.

Мой собеседник чувствует, что выбрал не то слово, и исправляется:

– Нет, твоя милость.

Стир’риаги сползает с кресла и, путаясь в складках покрывала, опускается на колени.

Что он делает? И почему сердце начинает прижиматься к ребрам и надсадно ныть?

– Я прошу тебя.

– О чем?

– Проведи меня за Порог.

– М-м-м?

Ну и просьба… Впору либо горько рыдать, либо задирать нос и пыжиться от гордости, потому что в проводники за Порог берут не каждого. Вернее, не берут, а почтительно просят оказать последнюю и самую драгоценную честь. Такой обычай существует и у некоторых людских племен, но эльфы придумали его много раньше, а красивая фраза на самом деле означает простое: «помоги мне умереть».

Когда воин понимает, что его раны невозможно исцелить, а сил поднять клинок нет… Когда честь запятнана и не подлежит очищению, но тяжесть самоубийства станет неподъемным грузом… Когда нужно умереть достойно и с легким сердцем, ищут того, кто сможет помочь. Того, кто нанесет решающий удар, избавляя от страданий душу и тело. Обычно на эту роль назначают близких друзей, боевых товарищей, возлюбленных – тех, кто не сможет отказать. Но просить о милости своего врага? Что ж, Стир’риаги удалось меня удивить. А удивление заслуживает быть оплаченным. Сторицей. Однако должна быть причина.

– Я подумаю. Но прежде ты объяснишь, почему просишь меня, а не кого-то другого.

Эльф кивнул, пошатываясь, поднялся и распахнул покрывало, обнажая грудь. Сзади, там, где нашу беседу слушал принц, раздался сдавленный испуганный возглас. И было отчего: плоть листоухого походила на изъеденную короедами поверхность бревна. Каверны, выемки, просевшая, словно под ней ничего не было, кожа – зрелище не из приятных. И чем ближе к сердцу, тем больше повреждений: отдельные провалы, казалось, доходили до самых ребер.

Спускаюсь вниз по ступенькам Уровней зрения, туда, где становятся различимы Кружева крохотных, почти безмозглых, но зато безжалостных существ, исполняющих приказ своего господина. Вряд ли некромант мог ожидать подобного исхода, хотя надо было понимать: плоть листоухих рождается и живет по несколько иным законам, нежели плоть людей.

Кровь эльфа не растворила в себе отраву, и второго Кружева Разума не возникло; пришельцы пожирали место своего обитания, но не плодились, оставаясь разрозненными группами. Если «милорд» желал подчинить себе Стир’риаги при жизни и в посмертии, то затея с треском провалилась. Эльф умрет, но и его тело будет разрушено в прах.

– Ты хочешь, чтобы Совет узнал обо всем ЭТОМ?

Листоухий вздрогнул, хотя я задал свой вопрос вовсе не из желания причинить боль или озадачить – честным эльфам нет никакого прока в знаниях о яде, проникающем в кровь незаметно, безболезненно и неотвратимо. Потому что любое знание о способах достижения смерти рано или поздно захочется применить по его прямому назначению.

– Нет.

Верное решение. Однако разговор с племянником все же должен состояться, и чем раньше, тем лучше:

– Ты сможешь поговорить с Мэем сейчас?

Стир’риаги качнул головой:

– Если таково твое желание.

– Я не желаю. Просто спрашиваю. Времени не так уж и много… Особенно у тебя.

– Да, времени немного. – Он снова запахнул покрывало. – Позовешь?

– Разумеется.

Направляюсь к двери и слышу робкое:

– А что со мной?

Ах да, есть же еще его высочество…

– Думаю, вам не стоит присутствовать при разговоре двух родственников. Идемте.

Мэй уже не лежал, а сидел на кровати, но с прежней хмурой миной на лице. Все дети одинаковы: стоит миру вокруг них повернуться в другом направлении, как рождается смертельная обида на всё и вся. Хорошо хоть бусину не выкинул. Правда, белый шарик лежит рядом с ладонью эльфа, не в ней. Брезгует? Боится? Пусть сам выбирает причину своих поступков. Но лишь после того, как завершит более важное дело:

– Твой дядя поговорит с тобой. Прямо сейчас.

Недоверчиво поднятый взгляд, не узнающий меня.

– На первом этаже, правый коридор от входа. Там одна лишь открытая дверь.

Выражение лилово-серебряных глаз не меняется.

– И поторопись, если хочешь успеть.

Он спросил бы, успеть «что» или «куда», но не решается. Поднимается на ноги, проходит мимо. На мгновение замедляет шаг, но, может быть, мне это только кажется? Ведь скрип ступенек уже затихает где-то внизу…

– У тебя много друзей-эльфов?

Следовало бы усмехнуться, но лучше придержать ехидство при себе: мальчик и сам не понимает, что в невинном вопросе звучит не интерес касательно расы моих многочисленных знакомых, а завистливое сожаление об отсутствии таковых у вопрошающего.

– Вообще-то, именно эти двое скорее мои недруги.

– Почему?

– Потому что мы по-разному видим одни и те же вещи… Присаживайтесь, ваше высочество, пока есть свободная минутка, стоит использовать ее для отдыха.

Рикаард подумал над моими словами и примостился на краешек кровати, но тут же снова пустился в расспросы:

– А что потом?

– Потом?

– После отдыха?

Опираюсь спиной о стену рядом с дверным проемом.

– Какая разница?

Мальчик с видом знатока поясняет:

– За отдыхом всегда следует труд. Меня так учили.

Не могу удержаться, чтобы не съязвить:

– Ах, вас все же чему-то учили…

Щеки его высочества оскорбленно вспыхнули румянцем:

– Я…

– Простите. Прошлые события, сопровождавшие наши встречи, не давали повода задуматься о глубине ваших познаний… в разных предметах.

Он смущенно опустил голову и упрямо повторил:

– Меня учили.

– Разумеется. Не могли не учить как возможного наследника престола.

– Никакого престола не будет.

Рикаард произнес эти слова совсем тихо, но без ожидаемой мной злости, с одной только грустью.

– Уверены?

– Есть Дэриен, есть Рианна. Я больше не нужен.

Правильно. Ты и должен именно так себя чувствовать. Сестренка считалась ущербной, а потому не рассматривалась претенденткой на власть, старший брат, заполучивший неизлечимую болезнь, также выходил из борьбы, и все внимание было обращено на последнего из королевских отпрысков. Внимание, услужливость, готовность исполнить любой каприз, напускное дружелюбие и иллюзорная преданность. В мгновение ока потеряв все это, немудрено озлобиться. А потом, когда первая волна злобы схлынет, оставив на берегу души горький песок сожалений, можно загрустить. Навечно.

Но, как верно заметил мой кузен, все – и созидание, и разрушение – начинается внутри нас, а не снаружи. И убедить себя в необходимости либо правильности действий можно только самому.

– Ничем не могу помочь.

Он кивает, не поднимая глаз. Но если дело только в отстранении от игры за престол…

За власть нужно бороться. Однако следует помнить: по завоевании благосклонности сей дамы бой не закончится, поля сражений продолжат множиться, каждое из них постепенно усеется телами поверженных врагов, и весь пройденный путь окажется… одним большим кладбищем. Тихим и пустым. А уж что такое пустота, я прекрасно знаю!

– Разве что…

Его высочество затаивает дыхание.

– Есть один человек, которому вы нужны больше всего на свете. Вы сами. А мнение остальных – всего лишь ветер. Он способен принести прохладу посреди летней жары или заточить клинки зимней стужи, это верно. Но от ветра всегда можно укрыться за стенами своего дома. В своем сердце.

– Но… нельзя же вечно сидеть взаперти!

С детьми трудно спорить, они всегда задают неожиданные вопросы и находят выход из лабиринтов, ставящих в тупик самого мудрого взрослого.

– Нельзя.

– И что тогда делать?

– Выходить за порог. Прогуливаться по округе. Смотреть, как живут люди. Перекидываться словами с теми, кого встретишь на своем пути. Примерять на себя чужие жизни.

– Зачем?

– Чтобы окончательно понять, что они вам не подходят, что у вас должна быть своя собственная жизнь.

Рикаард упрямо мотнул головой:

– Но как я узнаю, куда мне идти?

– Просто идите. Знание непременно встретит вас… где-нибудь. Оно терпеливо сидит на камне у обочины, вслушиваясь в звуки шагов, и ждет.

– Ты в это веришь?

– Я это знаю.

В самом деле знаю. Сколько раз у самого случались подобные встречи… и не сосчитать. Но я только потом понимал, с кем меня сводила судьба. Только после расставания. Правда, об этом принцу лучше пока не догадываться, пусть сначала чуть подрастет.

– А что еще ты знаешь?

– Вы спрашиваете с умыслом, верно?

Он немного смутился, но продолжил:

– Ты знаешь, как проводить Инициацию?

Ах, вот о чем речь!

– Да.

– А ты… можешь ее провести?

Солгать? Ответить искренне? Не буду ни отрицать, ни подтверждать свои умения:

– Зачем?

– Значит, можешь?

Любопытно, что уклончивый ответ или парирование косвенным вопросом всегда воспринимается как признание. Конечно, в большинстве случаев так и есть, но рискованно доверяться правилу, из которого существует множество исключений. К тому же, если собеседник интересуется, для какой цели вы примените испрошенные знания, значит, у него есть причины опасаться оного применения.

– Почему вы спрашиваете?

Золотисто-карие глаза вспыхнули яростью желания:

– Мне нужно стать…

– Не торопитесь. Могущество – еще не все.

– Но тогда я буду нужен. Ведь буду?

– О да! Каждому встречному магу, замысливающему покорение мира. Вы хоть понимаете, ваше высочество, какую незавидную участь хотите избрать?

Рикаард растерянно хлопнул ресницами.

Не понимает? Попробую объяснить:

– Мост никогда не действует по собственному желанию. Даже хуже – он вынужден действовать наперекор себе. Своему страху, своим надеждам, возможно, своей любви. Питать текущей через тело Силой магические цацки – это вы считаете целью, достойной достижения?

– Но с помощью артефактов…

– Вы еще вспомните легенды о древних героях! Уверяю, все было вовсе не так, как излагают менестрели. Не было восторга и упоения. Усталость, опустошение, скучное повторение одного и того же – вот к чему вы стремитесь. Кроме того… Вмешательство в вашу плоть изменит вас. И, возможно, вовсе не в желаемую сторону.

Принц слушал и почти уже слышал, но упрямствовал:

– Рианна-то не страдает, наоборот, все теперь с ней любезничают, сам Глава гильдии на поклон ходит!

– Вам нужно именно это? Поклоны и лживые любезности? А вы знаете, каким трудом они были заслужены? Знаете, что ваша сестра находилась между жизнью и смертью, и лишь случайно смогла успешно пройти Инициацию? Знаете, что она чувствовала, исполняя свой долг?

– Ри не рассказывала, – виновато сознался принц.

– Нужно было рассказать. Потому что моим словам вы не сможете поверить полностью, в конце концов, я не Мост.

«А вот тут ты грешишь против истины, любовь моя… Ты – то же самое, но только течет через тебя не Сила, а ее злейший враг…»

Спасибо за напоминание, драгоценная, однако мальчишке вовсе не нужно знать больше того, что он уже успел увидеть и изучить.

«Как пожелаешь…»

– Да, не поверю!

Смотрит с вызовом, отчаянно и упрямо.

– Ваше высочество…

– Ведь если что-то не получится, можно все поправить! С Дэриеном так и было, я знаю!

Да, поправить можно. И пожалуй, это веский аргумент.

– Вы твердо уверены?

– Да!

Чем моложе разум, тем меньше сомнений он испытывает, потому что не успел еще обзавестись опытом совершения необдуманных поступков. Но мы и правда ничего не теряем…

Изумрудные нити Кружева, набухшие бутонами Оконечных узлов. Словно фиалки, дожидающиеся прихода ночи: когда последние лучи солнца угаснут, а над горизонтом взойдет одна из сестер-лун, нежные лепестки распахнутся, одаряя мир волшебным и одновременно таким простым ароматом…

Ты никогда не будешь обладать могуществом Рианны, твое высочество. Только один Источник. Но почему именно этот? Почему?

Лютня Восточного Предела, Mo-Ceyani. Принцу больше подошел бы Колодец, а то и Факел, однако… А впрочем, что меня смущает? Все правильно. Порывистый, хрупкий, неистовый, решительный, но бесконечно уязвимый и безнадежно мечтающий – именно таким и должен быть распоряжающийся Силой Восточного Предела. Но восток славится еще одним сокровищем, не доступным более никакой стороне света: на востоке восходит солнце, начиная новый день. И может быть, струны Лютни когда-нибудь расскажут мальчику, что утро означает не только завершение ночи, утро знаменует начало дня.

Змейки Пустоты, благодарно посвистывая съеденным по пути воздухом, свились в клубок на моей ладони, невесомый, зато болезненно ощутимый. Как странно, моя спутница для всего окружающего мира несет быструю и неотвратимую смерть, но никогда не причинит мне вред сама, а любой другой легко способна отвести. Щит и меч. Оба – лучшие под лунами этого мира, но оба в нем нежеланные. Потому не буду злоупотреблять гостеприимством, примусь за дело.

Крохотные головки невидимых змеек поднялись над клубком и замерли, ожидая приказа. Сейчас, мои хорошие, только присмотрюсь получше… Мишеней совсем немного, и вы без труда сможете их поразить, но будьте осторожны и… ласковы. Не нужно впиваться острыми зубами в Кружево ребенка, достаточно лишь коснуться. Нежно-нежно, словно целуя. Поняли?

Они сорвались с ладони, спиралями прорезая пространство, отделяющее меня от принца. Дотянулись, на доли вдоха застыли перед Узлами, потом, повинуясь моему наставлению, коротко и мягко ткнулись в места смыкания изумрудных «лепестков», и тут же недовольно отпрянули, потому что я напомнил о необходимости возвращаться.

Бутоны вздрогнули, раскрылись, наполняя пространство ароматом Силы, а принц испуганно вцепился пальцами в раму кровати.

– Что… это?

– То, чего вы желали.

– Но разве ты…

– Инициация проведена.

– Так быстро? Ты же ничего не делал!

– У меня свои способы, ваше высочество. Но результат тот же, что и у придворных магов.

Рикаард дышал часто-часто, наклонившись вперед, едва не падая, а и без того бледная кожа побелела еще больше.

– Не сопротивляйтесь, ваше высочество. Но не потакайте ей.

– Кому?

– Силе. Она способна и согреть, и испепелить.

– И что мне делать? Это так… странно… я почти не чувствую ни ног, ни…

Я подошел и присел на корточки рядом с кроватью, чтобы видеть лицо мальчика и смотреть прямо ему в глаза.

– Вслушайтесь в себя, ваше высочество. Что вы чувствуете? Где рождается поток, бесчинствующий сейчас в вашем теле?

Рикаард постарался последовать моему совету и спустя пару вдохов растерянно моргнул:

– Он… внутри. Где-то в груди. Но ведь так не должно быть? Ведь Источник находится далеко отсюда и…

– Все правильно, Источник – далеко. Но для Моста не существует расстояний.

Еще можно сказать, что Сила течет по слою Пространства, принадлежащему нашему Пласту, но все же отделенному тоненькой стеной от материи, составляющей плоть живую и неживую. В определенных местах, там, где сгустки Прядей означают наличие живой плоти, эта стена совсем слаба и легко пропускает через себя струйки Силы – так творят волшбу маги. Но лишь тела Мостов являются воротами, широкими или узкими, это уж как повезет. А ворота, как всем известно, можно открывать и… закрывать.

– Представьте, что Сила – это струи воды. Они текут через вас и просачиваются наружу. – Еще как просачиваются, кстати; вынужден продолжать выгуливать Пустоту, иначе вся округа узнает, что появился новый, готовый для подвигов Мост. – Текут по руслам рек. Видите их, эти русла? А теперь вспомните Виллерим и выложенные камнем каналы. Вспоминаете? Хорошо. Вы можете построить точно такие же внутри себя. Не торопитесь, складывайте камешек к камешку, ждите, пока они прильнут друг к другу, берите следующий… А когда закончите сей труд, возведите на каждом из каналов шлюз, и дальше все будет в вашей власти: когда нужно, вы поднимете створку, когда нужно – опустите…

Он справился. Не слишком быстро, несколько раз ошибаясь и начиная сначала, но справился. Последняя струйка Силы иссякла, и Рикаард торжествующе посмотрел на меня:

– Я все сделал правильно?

– Не знаю. Вам виднее.

– Но ты говорил так уверенно…

Я со вздохом разогнул ноги, поднимаясь.

– Моя уверенность была нужна вам, только и всего.

Золотистый взгляд сверкнул укором:

– И ты даже не знал, получится или нет?

Пожимаю плечами:

– Должно было получиться.

– Должно?! Ты всегда так поступаешь?

– Как именно?

– Не зная, что произойдет?

– Позвольте заметить, ваше высочество, когда знаешь все наперед, жить становится скучновато.

– Да как…

Принц намеревался продолжить высказывать свое возмущение, но о косяк двери тяжело оперлась рука Марека.

– Ты вернулся?

Глубоко посаженные глаза русоволосого выглядели мутными и совершенно ввалившимися, а на лице и груди под расстегнутой рубашкой начали проступать зеленовато-серые пятна.

– Да.

– Извини.

– Разве есть повод извиняться?

Марек мучительно сглотнул и еще сильнее стиснул пальцы, ногтями впиваясь в дерево:

– Не знаю.

– Тогда зачем побеспокоился? Встал с постели? Тебе нужно лечь.

– Я хочу поговорить.

Недвусмысленное движение головы в сторону принца указывало: разговор должен произойти без свидетелей.

– Вот что, побудьте пока здесь, ваше высочество, я скоро вернусь.

– Высочество? – дотащившись до своей лежанки, переспросил Марек, впрочем, без особого удивления и интереса.

– Да, мальчик – принц.

– Его беда…

– Верно. А у тебя есть своя?

Он сделал глубокий вдох.

– Помнишь, я говорил про память? Про то, что часто не могу вспомнить, где был и что делал?

– Помню.

– Так вот, вчера… Память осталась. Но лучше бы ее не было!

Мне не так уж часто попадались навстречу люди, погруженные в трясину отчаяния (скорее я сам был и остаюсь мастером унывать по причинам и без оных), но различать, насколько глубоко увяз в сем неприятном чувстве собеседник, научился. Всего есть несколько уровней погружения.

Первый, когда беда задела вас только краешком своего плаща. Еще все можно повернуть назад, можно все исправить, причем небольшими усилиями. Но хмурый взгляд и угрюмый вид будут вашими спутниками, хоть и ненадолго.

Второй, когда из раны начинает сочиться кровь. И снова еще не все потеряно: порез зашьем, зазубренный клинок отточим, пробитую кольчугу снесем к кузнецу, пусть, зараза, чинит, ведь божился, что броня будет служить верой и правдой. Позлимся, конечно, побуяним, налакаемся самого дрянного эля, поссоримся с лучшим другом, а потом будем жалеть и ждать момента, чтобы исправить ошибки.

Третий, когда беда стоит над вами с занесенным мечом и прикидывает, в какое место лучше ударить, а вы шарите пустыми пальцами по земле, пытаясь нащупать выроненное оружие и отползти в сторону, подальше от смертоносного лезвия. Сил, конечно, почти не осталось, но мысль продать жизнь подороже еще не покинула вашу голову.

И последний, когда вы стоите на пороге пиршественной залы, а беда, расположившись за широким столом, дружески кивает вам, разливает в бокалы вино и машет рукой: мол, заходи, я уж заждалась. Вы заходите, присаживаешься напротив, берете хрустальный бутон, наполненный тягучим и горьким хмелем, делаете глоток… И все перестает существовать. Вы еще живы, но вам нет дела ни до мира вокруг, ни до себя. Потому что вы знаете: это предел. Последняя граница, с которой невозможно вернуться. Так вот, Марек был уже у этой границы.

Но если в его глазах по-прежнему видны лучики света, значит, что-то держит парня, держит крепко, не позволяя уйти?

– Рассказывай по порядку.

Он согласно кивнул:

– Вчера, с той гномкой… Ты разговариваешь, а я вдруг чувствую, что думаю не своими мыслями. Думаю: надо заполучить малявку. Потому что она подходит для чего-то.

– Ты сказал: «Юность, не знающая страха».

– Может быть. Вот своих слов не помню, хоть убей! Потом был провал, как раньше; правда, он закончился еще по дороге, в лесу, но стало только хуже. Словно вернулся домой, да дом без меня занял кто-то другой: иду, волочу на себе гномку, не знаю, зачем, но не могу ни остановиться, ни отпустить ее… Словно руки и ноги живут сами по себе.

– А дальше? – спросил я, когда Марек замолчал. – Ты пришел сюда и..?

– И снова не могу вспомнить, что случилось. Я проснулся уже в комнате, долго не мог пошевелиться. А когда смог, понял: все плохо.

Он вдруг дернулся и приподнялся на локтях:

– Но не это важно. Уходи отсюда!

– Уходить?

– И мальчишку с собой бери, и малявку эту… А если не сможешь, хоть сам уходи!

– Но почему?

– Я не знаю, что со мной, не знаю, зачем притащил из города гномку, вообще ничего не знаю, но мне… страшно. Вдруг этот кто-то другой во мне прикажет убивать? И я… – Марек вдруг всхлипнул. – Я не хочу. Если от моей руки будут умирать люди, Серая Госпожа не примет меня в своем доме.

А и верно, не примет. Оставит бродить по задворкам, там, где грешные души вынуждены вечно страшиться быть сожранными гаарпами – псами Повелительницы Серых Земель. Не знаю, правы ли люди в своих представлениях о мире за Порогом, однако виденное мной свидетельствует: все может быть. А может и не быть. Но лучше заранее позаботиться о собственном посмертии, пока есть время и средства, не так ли?

Я сел рядом, с минуту смотрел, как тяжело, рваными рывками поднимается грудь Марека в попытках дышать, и все же решился:

– Ты не виноват в случившемся.

– Хочешь меня успокоить? – грустно улыбнулся русоволосый. – Спасибо. Но не надо, я все равно умру, и лучше, если не успею натворить новых бед.

– Да, ты умрешь. Но произойдет это вовсе не по воле богов, а из корыстного желания безжалостного человека.

Марек непонимающе нахмурился:

– Человека? О ком ты?

– Твоя болезнь вызвана участием «милорда». Проще говоря, он тебя отравил.

– Но как? – Парень выглядел ошарашенным. – Я знаю много разных ядов и обязательно заметил бы!

– Эта отрава иного свойства, чем все прочие на свете. Она живая. Как грибница, которая разрастается и разрастается, пока не сожрет пень в труху. Но ты ничего не замечаешь, живешь, как и прежде, пока не становится слишком поздно, чтобы выздороветь.

– Но это… можно лечить?

– Можно. В течение нескольких дней после отравления и при соблюдении определенных условий. К примеру, если не двигаться подолгу, а к тому же еще и простудиться, лечение вообще не потребуется. Впрочем, вполне возможно, что яд, предназначенный тебе, сильнее того, с жертвами которого сталкивался я.

Русоволосый помолчал, пристально глядя на меня, и сделал единственно возможный из моего признания вывод:

– Ты говоришь так, будто нарочно пришел сюда.

– Верно.

– Но тогда…

– «Милорд» намеревается отравить весь Мирак. Но беда даже не в том, что люди станут подчиняться его воле, как это делал ты. Гораздо страшнее другое: после своей скорой и неминуемой смерти все они составят войско труповода. Вот тогда угроза гибели нависнет над Западным Шемом и прочими государствами. А ты думал, так и будете в скелетики играть?

В глазах Марека отчаяние дополнилось ужасом:

– Он хочет сначала убить, и только потом… Но ведь и старых костей в земле достаточно! Зачем же убивать?

– Затем, что на каждую кучку костей нужно потратить уйму Силы для поднятия, а тут хватит и нескольких капель. К тому же трупы не будут портиться, оставаясь пригодными и готовыми для нужд некроманта в любой миг. Но, конечно, сначала многим людям придется умереть.

Забавно. Парень не казался мне излишне чувствительным и боящимся запачкать руки, а на деле вышло иначе: был готов служить некроманту, но восстает против убийств. Может быть, виной всему его происхождение? Потомственный лекарь как-никак. Но тогда «милорд» крупно просчитался, обманутый легкостью обращения Марека с уже мертвыми телами. В самом деле, если человек не падает в обморок от вида крови или разложившейся плоти, сие не означает, что он готов бездумно и бесстрастно убивать.

– Это значит, что я тоже…

– Да. После смерти ты станешь его верным слугой.

У меня не было причин жалеть парня, но также не было и причин добивать, просто… Бывают моменты, когда между правдой и ложью нет разницы: кто бы из них ни покинул ножны, смертельный удар парирован не будет.

Молчание. Тяжелое дыхание, становящееся все более редким. И спокойное, но решительное:

– Нет. Я не нанимался в услужение после смерти… Не хочу быть одной из его кукол. – Взгляд с робкой надеждой: – Можно тебя попросить?

– О чем?

– Если труп будет сожжен, его же нельзя поднять?

– Разумеется.

– Тогда, как только я умру, пообещай, что сделаешь это!

Не слишком ли много я должен делать для умирающих? Помочь одному, ублажить второго… Впрочем, мне – жить, а стало быть, нести ответ за души, приближающиеся к Порогу и просящие о последней услуге.

– Обещаю.

Он выдохнул и обессиленно опустился на лежанку:

– Хорошо.

– Но прежде позволь спросить – не хочешь ли напоследок отомстить убившему тебя?

– Как?

Я ухмыльнулся, припоминая подробности беседы с Мантией о бродячих духах.

– Есть одна возможность. Но сначала ответь: хочешь?

В глазах русоволосого полыхнула злость:

– Спрашиваешь!

– Тогда слушай. Вряд ли некромант будет читать по тебе молитву, не похож он на человека, заботящегося о нуждах своего окружения. Но именно в этом и будет состоять его главная ошибка! Пока молитва не прочитана, душа не может удалиться от тела и ступить в Серые Пределы, понимаешь? Ты останешься здесь, рядом, привязанный к телу, но неспособный в него вернуться. И вот тогда начнется самое интересное: в твоей плоти выращено заклинание, позволяющее «милорду» управлять тобой. Разумеется, при жизни ты мешал ему использовать эту власть постоянно и полно, но когда он будет считать тебя умершим… Не преминет прибегнуть к чарам. Наполнит нити заклинания Силой и… Наступит твой черед. Как только почувствуешь движение потока, ныряй в него и плыви – прямо в себя, а там уж сообразишь, как действовать. Но учти: ты должен добраться до узора заклинания в голове раньше, чем Сила достигнет всех кончиков заклинания. Это трудно, но исполнимо, нужно только желание.

– О, оно есть! И ты даже не представляешь, какое сильное!

У двери в свою комнату я столкнулся с Мэем. На лице эльфа можно было прочитать глубочайшую задумчивость, но ни единого иного чувства.

– Поговорил с дядей?

Серебристые волосы слегка колыхнулись, из чего можно было заключить: мне кивнули.

– Он тебе больше не нужен?

Новой волны на глади серебряного моря не последовало Мэй переступил через порог и, не обращая внимания на все еще сидящего на кровати принца, присел рядом, уставившись напряженным взглядом куда-то то ли на подгнившие половицы, то ли сквозь них.

Отлично, будем считать молчание знаком согласия. К тому же, и впрямь не следует терять лишнего времени, но прежде чем справлять тризну, нужно найти в шкафу сознания приличествующие полочки для всех имеющихся фактов.

Стир’риаги ничем не показал, что с нетерпением ждал моего возвращения: так же, как и племянник, сидел, погрузившись в размышления. И возможно, родственники думали о схожих вещах, к примеру, о прощании с жизнью по всем надлежащим правилам. Проще говоря, эльф наверняка возносил молитву своим богам.

Я молча примостился на подлокотник соседнего кресла, чтобы не слишком устать, ожидая, пока разговор с небожителями будет окончен, но не успел даже поудобнее устроить пятую точку, как услышал ехидное:

– И чем ты приворожил моего племянника? Поделишься секретом? Можешь не волноваться, все равно унесу его с собой в Серые Пределы.

– А чем тебя приворожила моя мать? Ты ведь был влюблен в нее, верно?

Не знаю, почему у меня это вырвалось, я вовсе не собирался ворошить давно похороненные в прошлом воспоминания, тем более те, о которых мне было известно лишь с чужих слов.

Стир’риаги поднял голову, внимательно, но без какого-либо выражения посмотрел на меня и ответил:

– Я до сих пор восхищаюсь ей.

– Но не любишь?

Бескровные губы посетила улыбка:

– Любовь… Позволь спросить, а что ты знаешь о любви?

М-да, пристыдил. Когда-то мне казалось, что я люблю Мин, но разговоры с кузеном заставили усомниться в правильном названии для испытываемых чувств.

Говорят, что влюбленные не могут подолгу находиться вдали друг от друга? Но я поступаю так и не страдаю. Говорят, что влюбленные не видят друг в друге никаких недостатков? Ерунда, для меня все глупости Мин ясны, как на ладони. Говорят, что… А впрочем, обо всем этом всего лишь говорят. Но слова не могут в точности передать то, что происходит глубоко внутри, там, где вместе с дыханием рождается чувство.

– Наверное, ничего.

Эльф серьезно кивнул:

– И это лучший ответ, который можно дать. Даже тот, кто любит и любим, не может сосчитать все грани бриллианта любви… Драгоценность, которую невозможно купить, но которая может быть подарена каждому из нас без учета заслуг и достоинств.

– Но ты любил?

Лиловые сумерки во взгляде листоухого замерцали вечерними звездами:

– Неужели тебе важно знать именно это? А как же все остальное? Неужели ты не хочешь спросить, почему я оказался здесь? Не хочешь узнать, что собирается сотворить этот сумасшедший умник?

Хм, хорошее определение для некроманта. И ведь оно совершенно верно: тот, кто умеет говорить с водой, живет на границе безумия и в любой миг может пересечь ее.

– Мне нужно знать все, о чем ты говоришь, но то… Важнее. Не спрашивай, почему, я не смогу ответить.

– Хорошо, не буду терзать тебя вопросами, – согласился эльф. – Я любил твою мать.

– И чем для тебя была эта любовь?

– Восхищением. И по сей день я, даже злясь и ненавидя, не могу винить ее в своих бедах.

– Разумеется! Ты винишь меня.

Прозрачные ручейки волос качнулись, когда Стир’риаги выпрямил спину, принимая величественную позу.

– И это тоже одна из граней любви: прощение любого прегрешения, даже предательства. Раньше я прощал, не понимая, теперь понял и убедился, что все делал правильно.

– Но меня обвиняешь по-прежнему?

Он хохотнул:

– А как же! К тому же кто, если не ты, разрушил мои планы заставить Кайю заплатить за гибель племянницы? Или был другой виновник?

Признаю:

– Не было.

Бледные веки устало смежились.

– Хватит о прошлом, спрашивай, что тебе нужно еще.

– Твое знакомство с некромантом?

– Произошло в столице как раз, когда я сговаривался с придворным магом касательно убийцы моей племянницы. Безумец искал мастеров по созданию артефактов, и я, развлечения ради, предложил свои услуги. А весной, после встречи с тобой, не особо раздумывая, пришел искать приюта у старого знакомого.

– Не раздумывая?

Эльф подтверждающее кивнул:

– Да.

– Тебе это не показалось странным?

– В то время нет. Но теперь, пожалуй…

– Он еще тогда отравил тебя.

Если учесть, что крошечные существа в крови способны выстраиваться в цепочку заклинания при воздействии Силы, мысль о том, чтобы влиять на волю эльфа, могла прийти в голову некроманту и совершенно случайно. В конце концов, виденное лично мной мастерство создания структур просто поражает! Наповал. (Зачем вся эта фраза? Как можно предусмотреть нечаянно?)

– А по прибытии на место, разумеется, продолжал пичкать ядом, пока не…

– Удостоверился, что разрушает мое тело, – процедил Стир’риаги.

– И остановился лишь потому, что мертвым ты был бы бесполезен.

– Именно так.

– Но поскольку ты еще жив, стало быть, артефакт…

– Еще не создан.

– Такому мастеру, как ты, не составило бы труда осуществить скромную мечту «милорда». В чем же причина задержки?

Эльф недовольно сморщился:

– Твои похвалы греют мое самолюбие, но увы, остаются лишь пустой лестью… Я тешил себя надеждой справиться с ядом, как ты его называешь. Беспочвенной надеждой. Мне казалось: нужно лишь выиграть немного времени, и все решится… Решилось. Примерно неделю назад я понял, что изменения необратимы и нет смысла продлевать беседу с болью, а эта госпожа неугомонна и болтлива сверх меры.

– И приступил к исполнению приказа?

– Для начала попросил собрать все необходимое. К примеру, живую душу. И она была доставлена, правда, вместе с телом.

На лице листоухого появилось смешливое сожаление, а у меня перехватило дыхание. Как я мог не подумать о таком предназначении, избранном некромантом для Мирримы?! Предполагал, что малышка нужна для выкупа, но совершенно не учел валяющиеся прямо под ногами факты, громко заявляющие: ради воплощения своей мечты, «милорд» легко пренебрежет любыми благами… Дур-рак!

– Но работа еще не начата?

Стир'риаги утвердительно кивнул:

– У меня не было достаточно времени, к тому же… Без подпитки Силой я сейчас не сотворю чар, подвластных даже младенцу.

Для артефакта нужна живая душа? Не всегда. Впрочем, в сем условии есть доля истины: Мост лишь наполняет Силой Кружево предмета, но действует предмет сам. А что потребно для самостоятельных действий? Подобие разума. Однако возникает небольшая трудность…

Простые магические предметы действуют одинаково вне зависимости от окружающего мира и его условий. Это, бесспорно, удобно – в точности знать, какой результат последует. Но тогда для каждого отдельного действия нужно творить отдельный артефакт, что весьма накладно и громоздко, гораздо выгоднее вложить в один-единственный предмет несколько заклинаний, чем таскать с собой целую сумку увесистых игрушек, потому что наилучшие артефакты созидаются из металла или камня. Поскольку же чары, составляющие суть артефакта, являются замкнутым, недоступным извне контуром, необходим посредник между источником Силы и магическим предметом, чувствующий намерения Моста и выбирающий из скопления чар именно те русла для течения Силы, которые принесут наибольшую пользу. Для складывающихся обстоятельств, разумеется.

И все же можно справиться другими средствами. И уж точно обойтись без причинения вреда моим знакомым!

– Но почему – душа? Разве требовалось что-то сложное? Для поднятия и поддержания трупов в нужном качестве хватило бы и самого простенького заклинания.

Эльф широко улыбнулся:

– Хватило бы. Но я думал совсем о другом.

– О чем же?

– О смерти. Я устал жить, только и всего. Похищение же заставило бы начать поиски, которые рано или поздно привели бы сюда и… Уж меня не стали бы держать в заключении!

Верно, с эльфом, да еще пораженным странным недугом, расправились бы без церемоний и как можно скорее.

– Но ведь могло случиться и так, что никто бы не обратил внимания, мало ли пропадает людей и нелюдей?

– Могло. – Улыбка стала почти торжествующей. – Но я тщательно подобрал условия, чтобы такого не случилось.

– Можешь не продолжать. Если под них подходила похищенная, я и сам догадаюсь, что это были за условия!

Крикливость, буйность, дерзость и вместе с тем очаровательность, потому что легко не заметить исчезновение серой мышки, но когда гаснет настоящий фейерверк…

– Я должен рассказать еще что-нибудь?

– Мне нужно быть уверенным в одной вещи, но… Тебе она вряд ли известна. Ты ведь не знаешь, как некромант творит свою отраву?

Стир’риаги вздохнул:

– К сожалению, до сего таинства меня не допускали.

– Тогда вопросы исчерпаны. Разговор с Мэем удался?

– Как сказать… – На меня посмотрели почти лукаво. – Он должен решать сам. Но я ответил на его вопрос так, как считаю правильным. Без снисхождения и жалости к кому бы то ни было.

Что ж, могу только уважительно склонить голову. Еще при жизни не следует поддаваться чужим желаниям и действовать противно собственной природе, а уж встречая смерть, и вовсе можно забыть обо всем, кроме своей души. Правда, ей тем легче будет ступить за Порог, чем слабее она привязана долгами к миру живых, стало быть, кое-какие уступки все равно понадобятся.

– Знаешь, чувствуешь какое-то странное удовлетворение, сознавая, что некоторые вещи остаются неизменными даже у самого Порога.

Эльф почтительно коснулся правой ладонью складок покрывала на своей груди:

– Рад, что сейчас мы чувствуем одинаково. Возможно, мы могли бы стать друзьями. Если бы…

– Если захотим, станем. Но только в другой жизни. В той, что придет вслед за этой.

– А она придет? – В глазах листоухого мелькнуло сомнение.

– Обязательно. И знаешь, почему? Потому что не возвращается в мир только тот, кто не натворил ошибок.

– Ну, тогда мы точно встретимся! А теперь… Не пора ли прощаться?

– И прощать.

Эльф опустил взгляд и долго молчал прежде, чем тихо признаться:

– Мне будет одиноко без моей ненависти.

– Ты ненадолго останешься в одиночестве, не успеешь соскучиться, как вернешься.

– Но я не буду помнить, верно?

– И пусть. Память – не лучшая спутница, она все время тянет назад, когда нужно идти вперед.

– Наверное, ты прав. Что ж… Прощай. Нет, до встречи!

Киваю:

– Где-нибудь и когда-нибудь.

Пустота похожа на волну прибоя: накатывается на тело эльфа, ласково лижет иссохшие пальцы, каждым движением невидимого языка поглощая плоть и терзающую ее боль. Стир’риаги улыбается. До самого последнего мига. Светло и счастливо, улыбкой уходящего на желанный покой. Счастливо, но чуточку грустно. А может быть, мне мнятся в выражении лица умирающего чувства, вовсе ему не свойственные? Не знаю. Но мне отчаянно хочется видеть счастье и грусть, поэтому я вижу. И слышу в затихающих вдохах голоса прожитых Стир’риаги дней.

Эльф тает, как снежинка, рискнувшая опуститься на теплую ладонь, чтобы погибнуть, но поразить воображение своим совершенством… Линии оплывают и тускнеют. Все могло произойти мгновенно, но я не хочу, чтобы мой враг уходил из жизни, страдая и ненавидя. А еще не жажду переживать вместе с ним каждый из прошедших дней, память о которых хранится в сплетении Прядей: то, что заставило наши пути пересечься, прояснено, а прочие тайны пусть уйдут за Порог вместе со своим хозяином… Кружева распадаются узелок за узелком, медленно, осторожно, почти незаметно, так, что и мои глаза не успевают уловить миг, по истечении которого опустевшее покрывало сиротливо съеживается в кресле.

Пора уходить. Но еще целый вдох, удивленно задержавшийся в груди, я смотрю на розовые хлопья, невесть откуда появившиеся среди складок ткани, а по комнате тонко и еле заметно разносится аромат цветущего яблоневого сада…

Окрик некроманта застал меня на середине лестницы, по пути наверх:

– Рон, как успехи?

– Милость богов сопутствует вашим желаниям: инициация проведена, и сейчас мальчик отдыхает.

– Отдыхать будет потом, – радостно пообещал «милорд». – Веди его сюда!

Первым, что бросилось в глаза при входе в комнату, используемую некромантом для своих опытов, было неподвижное тело Марека, вытянувшееся на длинном столе. Значит, пока я вел беседы с эльфом, все завершилось? Надеюсь, парень внял моим советам, хотя… Что бы ни случилось, способ справиться с возможной напастью у меня имеется. Жаль, из оружия один посох: проще и действеннее было бы подрубать мертвякам ноги. И руки тоже. Чтобы не могли ползать.

Принц, увидев бездыханное тело человека, который совсем еще недавно дышал и вел осмысленные речи, замер на месте, пришлось подтолкнуть его высочество вперед, чтобы не перекрывал линии возможной атаки. Кажется, мальчик обиделся на сей грубый жест с моей стороны, но прекословить не стал, потому что силился оторвать взгляд от мертвеца, но никак не мог это сделать.

Я посчитал необходимым изобразить удивление и тревогу:

– Что случилось?

– Несчастный скончался.

Ну да, несчастный. Или, вернее, несчастливый, поскольку ухитрился связаться с неблагодарным злодеем.

– Его недуг был так опасен?

– Увы, увы! – запричитал некромант. – Я знал об этом, но не говорил, дабы не волновать юношу и позволить ему провести последние дни в покойном неведении.

– Но болезнь не перекинется на нас? Мор же, как лесной пожар: не успеешь оглянуться, окажешься в огненном кольце и сгоришь.

– Нам нет нужды беспокоиться, поверьте!

Темные глаза недовольно сузились.

Разумеется, мне ничто не угрожает, я же не пил отравленную воду. И принц не пил, потому что нужен только живым, а судя по всему, некромант способен лишь замедлить распространение яда в теле, но отменять смерть не научился. Впрочем, его ведь больше занимало отнятие жизни, а не возвращение…

– Как скажете, милорд. Но для чего вы велели привести…

– О, исключительно чтобы проверить, насколько хорошо выполнено поручение. И если оно исполнялось не с надлежащим тщанием, виновный понесет наказание. – От последних слов некроманта повеяло затхлым холодом склепа.

Рассчитываешь поглумиться над эльфом? Поздно.

– И что требуется для проверки?

– Иди сюда, мой мальчик! – позвал «милорд».

– Хотите сказать, тело уже подготовлено к поднятию? Но ведь еще час назад я видел Марека живым, а за прошедшее время вряд ли было возможно…

– Рон. – Бесстрастность обращения жестко хлестнула по ушам. – Я ценю ваше умение думать, но советую не прибегать к нему слишком часто.

О, вот и начались угрозы. Правила изменились? О да! Но я успел чуть раньше своего противника, и теперь началась полностью моя игра.

Покорно склоняю голову:

– Как скажете, милорд.

– Так-то лучше.

Он снова манит принца пальцем:

– Иди-иди, не бойся! Хорошо… А теперь протяни ручку и дотронься до дяденьки!

Рикаард медлит, и даже по напряженной спине мальчика чувствуется, как он хочет спросить совета, но не смеет обернуться.

– Делай, как говорят, – разрешаю я.

Некромант бросает на меня настороженный взгляд, но, поскольку принц приступает к исполнению приказа, оставляет сомнения про запас.

Вообще-то, вовсе не обязательно доводить дело до прикосновений, Мост вполне может снабжать Силой и предмет, находящийся на расстоянии фута, только на большем удалении поток начинает рассеиваться, теряя необходимую густоту. Но, разумеется, проще и надежнее установить осязаемую связь между материями.

Подрагивающие пальцы принца осторожно касаются щиколотки трупа. Проходит совсем мало времени, не более вдоха, но некроманту не по душе ждать – он хватает руку Рикаарда и грубо прижимает к мертвой плоти. От неожиданности мальчик раскрывает больше «шлюзов», чем необходимо, и Сила вплескивается в тело Марека излишне мощно.

Именно эта случайность, пожалуй, и помогла душе парня справиться: проходы по нитям заклинания были слишком узки для высвободившегося потока, и Сила, скопившись озерцом, задержалась на доли мгновения, решившие все.

Лежащее на столе тело дрогнуло. Принц вскрикнул и отдернул руку, вырываясь из хватки некроманта. Тот, во все глаза, восторженно глядя на воплощение своих чаяний, не упорствовал, разжал пальцы и словно забыл о существовании Моста. Можно понять, почему: на расстоянии руки сейчас творилось волшебство, тщательно рассчитанное и точно исполненное, предназначенное для достижения самых дерзких и смелых целей, о которых и мечтают-то лишь единицы. Вернее, виновник происходящего был уверен, что все вершится по его воле и без отступлений от начертанного плана, прочие же присутствующие в комнате придерживались на сей счет собственного мнения.

Тело покойного медленно село на столе, потом неуклюже встало на ноги. Некромант торжествовал, не переставая шевелить губами. Надо было мне раньше обратить внимание на эту особенность всегдашнего поведения «милорда», раньше бы догадался, на чем основано его могущество. Впрочем, я и так справился скорее, чем мог предполагать. Вот только что дальше? Прекратить порядком надоевшее представление? Или немного подождать, позволив…

Марек неловко шагнул, взмахнул руками, словно стараясь сохранить равновесие, и… с силой опустил ладони на плечи некроманта. Тот опешил, но не придавал особого значения происходящему, пока не услышал вполне связное и отчетливое:

– Вздумалось поиграть?

Конечно, голос звучал не совсем как при жизни, но и я, и принц могли бы засвидетельствовать: принадлежал именно Мареку. Первым намерением «милорда» было отпрянуть, но не получилось – объятия мертвяка оказались непомерно тяжелыми и столь же крепкими. Дыхание некроманта замедлилось, потом вдруг сорвалось с цепи, мешая говорить:

– Т-ты… ты… как… не… быть… почему…

– Не нравится, что кукла ослушалась хозяина? Плохой хозяин, значит!

«Милорд» шевелил губами быстро-быстро, видимо, пытаясь заговоритьостающуюся в теле воду, но все усилия уходили впустую, как та же вода в раскаленный солнцем песок. Принц смотрел на обнявшуюся парочку с недоумением, но без страха, наверное, решил, что Марек был вовсе не мертв, а лишь умело притворялся. Меня разворачивающееся зрелище изрядно забавляло, но я зря ослабил вожжи управления событиями. Переведя взгляд на меня и увидев на моих губах снисходительную улыбку, некромант сначала замер, как столб, потом дико взвизгнул, рванулся, объятия мертвяка распались, и «милорд» зайцем кинулся к маленькой двери у дальней стены.

Нужно было не медля следовать за ним, но лишившийся опоры Марек стал падать на принца и пришлось подставлять свое плечо, чтобы он не раздавил опешившего мальчика. А когда оживший труп был надежно прислонен к столу и я наконец-то смог отправиться в святая святых труповода, одного короткого взгляда хватило, чтобы понять: опоздал.

Некромант на коленях ползал по полу, залитому водой из разбитых плошек, гладил ладонями густые островки, разбросанные по лужицам, и безостановочно тараторил:

– Как такое могло произойти? Все было правильно, все было так, как нужно, я не мог ошибиться… Ведь я же не мог ошибиться? Но я ошибся… Но я не мог ошибиться… Они всегда меня слушались, мои волшебные, всегда… Я не мог ошибиться, я самый могущественный маг в мире! Я умнее всех их… Но я ошибся… Этого не может быть! Это несправедливо! Я не мог ошибиться…

Мантия тихо кашлянула.

Что-то желаешь добавить, драгоценная?

«Только одно: взгляни на его Кружево Разума…»

Я послушался совета и ужаснулся: по ослепительно белым нитям бежали не отдельные золотистые искорки, как положено, а крупные скопления искр, довольно быстро сливающиеся в единое целое на поверхности Внутренней сферы, там, откуда исходят основные приказы разума.

Что происходит?

«Говоря простым языком, он сошел с ума…»

Но из-за чего?

«Из-за крушения своего мира, любовь моя… Это так свойственно людям. Как только знакомые с детства или возведенные юностью стены разрушаются, человек думает, что вместе с его ничтожной лачугой рушится и весь остальной мир… И вместо того, чтобы отстраивать дом заново, быть может, и в другом месте, он рыдает на останках мечты, пока пепел сгоревших надежд не забьет нос и горло…»

Разве только люди так поступают? Ведь я сам…

«Ты вдоволь наошибался, любовь моя, но в конце концов осознал простую истину жизни: нужно научиться быть необходимым самому себе, а уж потом – всем остальным… Тогда любое крушение будет всего лишь расчисткой места под новый дом, более крепкий, более теплый, более уютный…»

Я закрыл дверь, оставляя некроманта наедине с останками многолетнего труда, в единый миг ставшего бесполезным лишь из-за того, что самонадеянный умник пренебрег обычаем и не помог душе убитого им парня спокойно отправиться за Порог. В древних традициях есть много странностей и еще больше глупостей, но все они возникали не на пустом месте и не от избытка воображения у перепивших на гулянке весельчаков. «Милорд» блестяще продумал свои действия, создал средство, позволяющее без особых усилий обзаводиться армиями мертвяков, но не счел нужным хоть немного изучить законы, по которым живут души умерших… Печально, конечно, зато теперь я могу быть твердо уверен: тесной связи между безумцем и тем, кто стремился уничтожить шекку, не существует. Если бы они работали в паре, некроманту было бы известно основное правило подготовки трупа: добиться отсутствия души. Хотя, использование райга в качестве ручного зверька еще не означает осведомленность в прочих деталях жизни после смерти.

– Что с ним такое? – робко спросил принц.

– Ополоумел, говоря по-простому. И теперь, боюсь, не представляет интереса как собеседник.

– Сошел с ума?

– Да.

– Но…

– За это нужно благодарить Марека.

– Если и вправду хочешь отблагодарить, то… помоги мне уйти. Окончательно.

Лицевые мускулы трупа двигались неохотно, но и того, что я видел, хватало для понимания: парню плохо. Вернее, его душе, оставшейся в ловушке почти чужого тела.

– Сейчас?

Совсем тихое пожелание:

– Если можно.

Я кивнул, сложил руки перед грудью, упирая сжатые в кулак пальцы правой в раскрытую ладонь левой, склонил голову и обратился с просьбой к той, что могла меня услышать хоть на краю света:

– Благодетельная госпожа, да будут просторы подвластных тебе земель обширны, а мир на них незыблем, снизойди до путника, страждущего упокоения, прими его в милости своей и одари прохладой последнего поцелуя…

За спиной раздался шелест, похожий на пение шелковых листьев на ветру, но только когда пришелица выступила вперед, я понял, что это шуршит всего лишь подол.

Какой глупец дал ей имя Серая Госпожа? Наверное, он и жемчуг назвал бы просто серыми катышками! Кружево сумерек в складках длинного платья, иней морозных узоров на ресницах, серебро весенней капели в косах… И полные неподдельной нежности глаза юной девушки.

Она подошла к Мареку, ласково погладила позеленевшую щеку, приподнялась на цыпочки и коснулась мертвых губ своими. А миг спустя мир вокруг заполнился музыкой, грустной, как шаги дождя по крышам, но каждый ее звук, затихая, уносил с собой сожаления и печали, оставляя в сердце только тихий покой исполненного долга.

– Если бы я знал, что вы так прекрасны, госпожа…

– Стал бы искать со мной встречи? – улыбнулась пришелица.

– Э…

– Конечно не стал бы. И я не стану. И не поцелую, пока не придет срок.

Она повернулась к принцу, с открытым ртом наблюдающему за пришествием божества:

– Запомни, малыш, с теми, кто не слушается взрослых, случается самая большая беда на свете: они сами не становятся взрослыми. Запомнишь?

– Д-да, госпожа…

– Я проверю. И если нарушишь слово, приду. Но не в гости, в гости я прихожу только к тому, кто умеет приглашать. Вот к нему, например!

Звонкий смех, заполнивший уши, растаял много позже своей хозяйки, лишь когда Мэй с хмурым лицом заглянул в дверь и сообщил:

– Вокруг дома толпятся какие-то люди, и не с пустыми руками. Тебе это интересно?

– Мне это, можно сказать, безумноинтересно!

Снаряженный комендантом отряд? Вовремя. Тем более что мертвые тела должны быть преданы огню, да и о живых следует позаботиться надлежащим образом.

Сон есть подобие смерти – так утверждают мудрецы, постигшие тайны мироздания. Но спящего никогда не спутаешь с умершим, разве что обморочного, Миррима же весьма и весьма походила на труп: ни малейшего движения, бессильно расслабленные мышцы, потускневшая кожа. И как будто даже остывает… Нет, это уже разыгралось мое истосковавшееся по неожиданностям воображение, а теплота тела осталась почти прежней, лишь немного уменьшившись, как если бы гнома и вправду заснула. Зато в коридоре о сне даже не мечтали:

– Я исправно плачу подати, господин комендант, на обмундирование и оружие для гарнизона крепости делаю скидки, за которые, если в Гильдии узнают, меня и моих наследников на поколения вперед объявят сумасшедшими, и что же получаю взамен? Запрещение пройти к собственной племяннице!

– Прошу вас, мастер, подождите совсем недолго. Необходимо убедиться, что девочке не причинено вреда, а после того сразу же, в немедленном порядке…

Гедрин бушевал за дверью комнаты давно, с того самого момента, как стало известно о возвращении похищенной и как только почтенный кузнец смог добраться до крепости, но пока натиск тяжелой гномьей пехоты, состоявшей из обеспокоенного дядюшки, угрюмой домоправительницы и виновато поддакивающего подмастерья, удавалось сдерживать. Честно говоря, не предполагал, что просьба об обеспечении «тишины и покоя» будет воспринята столь серьезно. В конце концов, даже Знак Мастера – еще не безоговорочный приказ подчиняться, но комендант счел предъявление медальона достаточным основанием хотя бы для того, чтобы прислушиваться к моим словам. Кроме того, в отсутствии вреда действительно следовало убедиться и, надо сказать, не очень-то это получалось.

С четверть часа я промучился, подбирая глубину погружения во Внутреннее зрение, чтобы разобраться, каким образом гнома лишена сознания. В результате только остановившись, не дойдя пару шагов до Третьего уровня, смог во всех подробностях увидеть совершенно кошмарное существо. Больше всего оно походило на разожравшуюся гусеницу, десятками, если не сотнями тончайших ножек вцепившуюся в Кружево Разума малышки. В материальном воплощении чудовище, скорее всего, было той же самой слизью, в изобилии сотворенной некромантом, но действовало немного иначе: не спешило раствориться в крови или выстроить цепочки управления, а незатейливо поглощало искры и исключало любое их движение по нитям Кружева Разума из Внутренней сферы в прочие закоулки тела. Довольно рискованный способ лишить жертву возможности сопротивляться, но действенный, вне всякого сомнения. Если, разумеется, тщательно следить за временем, поскольку без приказов из Внутренней сферы сердце бьется неохотно и недолго. Впрочем, разве «милорду» требовалось сохранять похищенной жизнь? Только лишь до часа сотворения артефакта, не дольше, потом Мирриму ждала Вечность. В каменной или железной клетке… По моему, что особенно мерзко, недосмотру.

Конечно, можно заявить: никакой вины нет. В самом деле, мог ли я предполагать намерения некроманта, вживленные в сознание Марека? М-м-м… Мог. Особенно располагая знаниями о способах творения артефактов. Правда, нужно было еще учесть желание Стир'риаги привлечь внимание со стороны, а сие представляется уже весьма затруднительным. Так почему же чувство вины не отступает?

Очень просто. Потому что на месте гномки мог оказаться кто угодно. И потому, что я с куда меньшим рвением заботился бы о спасении неизвестного мне существа, нежели о… Фрэлл! Я не должен ТАК думать. Есть ли разница, кто именно оказался в беде из-за моего стремления оттянуть миг воздаяния за содеянное? Никакой. Я всего лишь должен делать чтоумею и как… Нет. Лучшечем умею.

Задача? Сорвать «гусеницу» с места и выгнать вон. Звучит просто, но на деле… Как добраться до кисельного тельца, прячущегося где-то внутри черепа гномки? Жало Пустоты пройдет любым извилистым коридором, однако слишком велика опасность, что по пути моя вечно голодная спутница не сможет удержаться и… Непоправимо разрушит плоть девочки. Значит, нужно найти другой способ.

Из чего состоит материя? Из волокон, прядей… Прядей пространства. Это просто гобелен, нити которого можно… раздвинуть. Но Пустота способна только разрушать, зато Сила вполне годится на то, чтобы вбить клин и позволить просочиться между Прядями. Следовательно…

Я повернулся к Рикаарду, который задумчиво и бесстрастно созерцал неподвижно лежащее тело гномки.

– Понимаю, девочка вызывает у вас не самые приятные чувства, но должен попросить о содействии в…

– Не самые приятные? – Принц рассеянно улыбнулся. – Почему?

Что значит, почему? Она была причиной, участницей и свидетельницей того самого, первого раза, когда самолюбие мальчика оказалось неожиданно и болезненно уязвлено. И никаких чувств? Я ожидал, что принц заупрямится, припомнив события годичной давности, а он… Делает вид, будто все забыл. Или… не делает?!

– Ваше высочество, ответьте на вопрос, только прямо и искренне. Вы помните эту девочку?

Рикаард уверенно кивнул:

– Конечно помню.

– И обстоятельства, при которых встретились, помните?

– Да.

– Все обстоятельства в точности?

Он удивленно нахмурился:

– Я же сказал. Что-то не так?

– А позвольте спросить, что вы чувствуете, глядя на нее?

– Она миленькая, – без задержки ответил его высочество и смущенно зарделся: – Только не подумай ничего такого!

– Я-то не подумаю, а вот ее дядя… Тьфу! Я не о такихчувствах говорил! Ненависть, злость, желание отомстить… Вы ничего этого не чувствуете?

И вот тут принц растерялся по-настоящему:

– Н-нет… Я знаю, о чем ты говоришь. Правда, знаю! Но почему-то… И все-все помню, но не могу… ненавидеть. Словно те чувства кто-то взял и… унес прочь. Насовсем.

Вот-те раз. Или я чего-то не понимаю, или… совершил очередную ошибку.

Драгоценная!

«Я слышу в твоем голосе страх? Или мне чудится?.. Не волнуй меня так, любовь моя!»

Признаться, я в самом деле немного испугался, драгоценная, и теперь уповаю лишь на твою мудрость и осведомленность в таинствах мироздания.

«Каких именно?..»

Принц уверяет, что его память не претерпела изменений, однако не испытывает прежней…

«Но это же так просто, любовь моя!..»

Просто?

«Проще простого, и ты сам мог бы догадаться… Скажи, какое важное событие произошло совсем недавно в жизни мальчика?..»

Э… Инициация. И что с того?

«Снова ленишься думать!.. Какие действия ты произвел с Оконечными узлами Кружева его высочества?..»

Раскрыл, высвободив кончики Нитей.

«И?..»

Что?

«Когда Нити перестают соприкасаться друг с другом и обращаются вовне, хранящиеся на них крупинки воспоминаний легко могут не удержаться и покинуть насиженное место…»

Но он заявил, что все помнит!

«Все, касающееся внешних проявлений: краски, звуки, ощущения… Но только не чувственные образы…»

Почему? Я в чем-то ошибся? Мне не следовало браться за Инициацию?

«Ты все сделал прекрасно, любовь моя, много лучше и осторожнее, чем эти придворные криворукие умельцы… Но таковы свойства чувств: они живут большей частью на поверхности Нитей и при любом повреждении связей легко теряются в небытии… А Инициация именно повреждение, хотя и не наносящее истинного вреда…»

Разве утрата чувств – не вред?

«Многие сочли бы ее бесценным даром… К примеру, воспоминания об ушедшем из жизни возлюбленном. Любая женщина желала бы сохранить память без примеси безутешного горя…»

Но если чувства теряются при размыкании Узлов, то в этом случае и любовь не сохранится, ведь так?

«Все чуточку сложнее… Теряются лишь недавние впечатления, те, что не успели впитаться в Нити, для долгой же памяти нужно время или… небывалая сила самого чувства…»

Но насколько давние чувства утратил принц?

«Спроси у него сам…»

Хм. Спросить можно, вот только… Получается, что я, поддавшись чужому азарту, совершил… нет, не ошибку. Преступление. По незнанию и небрежности лишил мальчика тех сокровищ, о которых он, возможно, будет жалеть всю оставшуюся жизнь, и цену которым уж точно не способен понять.

– Ваше высочество…

– Прости, я не хотел! Эта госпожа, конечно же, заслуживает всяческого уважения и…

Уважения? Несомненно. Но отчасти вынужденного, если вспомнить о бушующем за стенкой дядюшке.

– Оставим в покое девочку. Скажите лучше, ваше высочество, то, что вы не испытываете прежних чувств, вас пугает?

Рикаард снова задумчиво взглянул на гному.

– Нет…Точно нет. Мне совсем не страшно.

– И не жалко?

Золотисто-ореховые глаза изумленно расширились:

– Мне нужно жалеть? Но… если все помню правильно, я вел себя тогда… как-то глупо. И сейчас даже немного стыжусь. Нет, очень хорошо, что прошлые чувства исчезли! Ведь я могу теперь вспоминать прошлое, не переживая его заново, правда?

В какой-то мере. Если принц уверит себя, что не утратил ничего необходимого… Как все-таки забавна жизнь! Одно время я сам только и жил ненавистью, потом мечтал стереть все воспоминания, а сейчас, задумываясь над ощущениями, понимаю: чувства ушли и без вмешательства извне. Растворились, рассыпались, испарились. Осталась лишь память о них. Память о том, что они БЫЛИ. Правда, я все меньше и меньше верю в их реальность; похоже, узлы моего «кружева наоборот» изначально были не слишком сомкнуты.

– Мы непременно поговорим об этом, ваше высочество, но мне важно знать – вы не откажетесь помочь спасти жизнь этой девочке?

– Она в опасности? – заинтересованно уточнил Рикаард.

– И весьма большой.

– Конечно не откажусь!

Заметив в глазах принца охотничий азарт и желание погеройствовать, я покачал головой:

– Вынужден огорчить: требуется ваша помощь, но… без вашего прямого участия.

– Как это? – хлопнули густые ресницы.

– Вы еще слишком плохо умеете обращаться с Силой, а у меня нет права на ошибку, поэтому… Будет похоже на сон. Возможно, даже приятный. Отважитесь?

– Да! Что требуется?

Желание помочь, конечно, дело хорошее, но оно не должно быть безрассудным и скоропалительным. Придется серьезно поговорить с его высочеством и объяснить, почему не стоит соглашаться со всеми подряд предложениями и выполнять все без исключения просьбы, а пока…

Добиться Единения сознаний нетрудно, особенно если ваш напарник не ставит препонов, довольно лишь заглянуть ему в глаза, но с одним непременным условием: глубоко-глубоко. Пройти сквозь зеркальную поверхность взгляда к истокам отражений. Только первый раз кажется невозможным, поскольку под рукой имеется одна лишь робкая вера в то, что там, ЗА тонкой гранью, что-то может существовать. И если силы этой веры не хватит, у вас ничего не получится. Я, к стыду своему, почти не верил, но у меня не было выбора, тогда, в случае с молодым шаддом, на кону стояла жизнь. Теперь все стало проще, тень веры сменилась уверенностью, неведение – знанием, и не отвлеченным, а подкрепленным личным опытом. Мои родичи совершают первое Единение еще в раннем детстве, со своими родными матерями, и потому не умеют сомневаться в собственных возможностях. Я теперь тоже… не сомневаюсь. Но в полной мере осознаю поставленные пределы, а это еще печальнее, чем терзаться сомнениями.

Можно было и не погружать принца в сон, однако после вынужденного пользования другим Мостом больше не поддамся ленивой небрежности: Рианна была потрясена раскрывшимся перед ней миром, ее брат может быть восхищен не меньше, а мальчику крайне опасно раньше времени увлекаться могуществом.

Струйка Пустоты истончилась до едва ощутимой иглы и застыла над ладонью, ожидая повелений. Знаю, моя хорошая, ты готова, да и я – вполне. Чуть-чуть пошире раскроем один из шлюзов, выпустим нить Силы, столь же тонкую, закрутим для пущей крепости и пустим вокруг тебя. По спирали, плотно укладывая витки, близко-близко к твоей прожорливой пасти, но так, чтобы клыки лишь обиженно и звонко клацали…

Прядей много, они переплетаются друг с другом, образуя неповторимый узор, но все же между ними есть проходы. Невидимые глазу, как бы я ни старался обострить зрение. Лишь Пустота в доспехе Силы способна разнюхать путь и устремиться по нему. Десяток слоев, сотня, еще одна… Считать бесполезно, сбился бы сразу же, потому что все внимание уходит на слежение за наспех выкованным «оружием». Моя спутница рвется в бой, и стоит больших усилий удержать поводок и прежде еще раз тщательно осмотреть место сражения и противника. Да, все правильно, ударить по ножкам «гусеницы» так, чтобы она не успевала их отращивать, а потом прогнать. Только и всего!

Чудовище, созданное безумным гением некроманта, оказалось трусливее, чем я ожидал, – стоило превратить в прах всего с десяток ниточек, связывающих тельце с Кружевом Разума, «гусеница» дрогнула и пустилась в бега. Сначала пятясь неуклюже и неуверенно, потом все быстрее и быстрее, словно ясно чувствовала мое отвращение, а боялась его больше, чем уничтожения. Миг, когда первые сгустки слизи добрались до дыхательных путей Мирримы, я едва не пропустил, но вовремя спохватился и вторую пасть Пустоты, уже не нуждавшуюся в строгом ошейнике, направил на встречу с бегущим врагом…

Больше времени понадобилось, чтобы осторожно извлечь «оружие», не повреждая Пряди. В таком деле торопиться не просто вредно, а крайне губительно. Я отпустил сознание принца на свободу, загнал свою зверушку обратно в бездну и довольно потер лоб. Влажный… Неужели ухитрился вспотеть? Вот они, недостатки плоти, во всей их красе!

– И когда мы начнем?

Начнем? Что? А-хм…

– Мы уже закончили, ваше высочество.

Золотисто-ореховые глаза обиженно округлились:

– Так быстро? Я даже ничего не заметил!

– И не должны были. Кстати, за это вы вправе обвинить меня в дурном обращении, но надеюсь, теперь лучше понимаете, что значит быть Мостом.

– Почему «лучше»?

– Потому что в те моменты, когда надо питать текущей через вас Силой артефакт, вы, скорее всего, будете находиться именно в забытьи.

– И я никогда не узнаю…

– Только с чужих слов. Да, это обидно. Больно. Жестоко. Несправедливо. Но я предупреждал, помните? Сожалеете о своем решении? Еще можно все вернуть обратно.

Принц перевел взгляд на гномку, к щекам которой постепенно возвращался румянец.

– Но ведь я помог ей?

– Да, ваше высочество.

Ему требовалось принять решение, возможно, одно из самых важных в жизни – нужно было раз и навсегда принять избранный путь со всеми его колдобинами и рытвинами, со скользкой глиняной обочиной, размытой дождем, с камешками, так и норовящими забраться в сапоги. Решиться легко. Следовать своему решению гораздо труднее. Но в тот момент, когда я уже был готов плюнуть и провести обратную инициацию, Рикаард поднял голову – с уверенностью, отчасти похожей на прежнюю, но обзаведшейся новыми оттенками: спокойной радостью человека, перед которым наконец-то распахнулась дверь родного дома.

– Значит, все правильно.

Но я не успел ни похвалить принца, ни укорить, потому что гномка, чье сознание поспешило вернуться, не открывая глаз, заорала что-то вроде «А-а-а! Пусти!», присутствующими в коридоре соплеменниками этот ор был воспринят как зов боевой трубы, укрепления в лице коменданта и стражников пали, а нам с его высочеством пришлось приложить все возможные усилия, чтобы не оказаться растоптанными или, хуже того, обвиненными в насилии, на которое недвусмысленно намекало содержание и громкость крика…

– А с виду совсем не кажется опасным, – сообщил о своем впечатлении комендант, закончив разглядывать на свет содержимое стеклянного сосуда.

Я согласно кивнул, но на всякий случай пояснил:

– Не только с виду. Та порция, что держите вы, скорее всего, не станет опасной ни при каких обстоятельствах.

– А эта? – спросил Транис, со смесью опаски и интереса во взгляде покосившись на плошку, обосновавшуюся на столе рядом с моей рукой.

– Эта… – Как бы так высказаться, чтобы и азарт не разжечь, и страх не рассеять? – Способна разделить ваши тело и сознание. Навсегда.

Маг счел необходимым уточнить:

– Так была похищена гномка?

– Именно.

– Но почему вы сказали «навсегда»? Ведь не далее как полчаса назад вами…

– Позвольте заметить: не мной одним. Без крепкой и продолжительной связи с Источником я ничего не смог бы сделать.

Возможно, стоило приложить все мыслимые усилия и скрыть принадлежность принца к малочисленному и в силу того ценящемуся на вес золота роду незаменимых в магическом деле существ. Возможно. Однако тогда я не мог бы полностью сосредоточиться на борьбе со студенистым питомцем некроманта, а шанс упустить из виду пару-тройку струек Силы все равно оставался бы очень высоким, любой опытный маг довольно быстро почувствовал бы проложенную от Источника тропинку и без труда определил бы, куда она ведет.

– Но если трудности только в количестве Силы…

Я строго посмотрел Транису в глаза:

– Вы видели, насколько тяжело далось мальчику участие в исцелении?

И это было сущей правдой – спустя несколько минут после того как затих гомон родственников, вновь счастливо обретших друг друга, принц тихо и незаметно погрузился в беспробудное состояние. По уверениям Мантии выходило, что Рикаард просто обязан некоторое время уделить сну – наилучшему и самому дешевому средству восстановления сил, поэтому я не стал предпринимать попыток разбудить мальчика. И другим не позволил, разумеется.

– Но…

– Возражения не принимаются. А теперь представьте, что подобным образом окажутся поражены хотя бы два человека? Придется выбирать, кого спасать первым, не так ли? Но учтите: второй может не дожить до момента начала исцеления.

– Зачем вы заведомо усложняете условия? – с легким недовольством осведомился комендант. – В действительности вовсе не обязательно произойдет то, о чем…

– В действительности происходят гораздо более непредсказуемые вещи, – огрызнулся я.

Ну почему всегда нужно спорить именно в тот момент и по такому поводу, который не вызывает сомнений? Правда, сомнений лично у меня… Но все равно, могли бы и сами раскинуть мозгами!

– Насколько непредсказуемые? – ехидно переспросил Транис.

– К примеру…

Встаю и задумчиво взвешиваю в ладони взятую со стола глиняную плошку:

– Содержимого сей невеликой посудины вполне хватит, чтобы господин маг оставил нашу теплую компанию без своей персоны, и поверьте: проделать подобное будет не особенно сложно.

– Но есть еще и…

– Господин комендант, я помню. Но так же хорошо помню, как нехитрые движения посоха заставили вас задуматься над приглашением в кабинет кого-то из стражников, так сказать, лишний раз поберечься. Из чего делаю закономерный вывод: ваши тылы не так уж надежно защищены, как вам бы того хотелось. И не смотрите на меня осуждающе, я не люблю причинять людям вред. Достаточно того, что не мешаю им самим лезть в петлю… Но мы отвлеклись. Итак, предположим, некто, замысливший захватить город, а для начала – обезглавить гарнизон, успешно добрался до вас обоих. Так кого лечить первым? Думайте, господа, я подожду вашего ответа. Только учтите, если ничего не надумаете сами, предположения могут быть воплощены в жизнь, и решение о спасении будет принимать кто-то другой.

Они переглянулись, словно спрашивая друг друга, шучу я или схожу с ума? Потом обе пары глаз, голубая и каряя, снова взглянули на меня, убедились, что на моем лице за прошедший миг ничего не изменилось – в частности, серьезность не только не убыла, но и существенно приросла, – и озадаченные поставленным вопросом мужчины погрузились в размышления.

Есть несколько разновидностей трудных задачек, каждая из которых требует своего подхода. Но кроме того, есть задачки, не имеющие сколько-нибудь приемлемого решения. Именно такую я и задал, впрочем, не рассчитывая на догадливость моих собеседников, а преследуя совершенно иную цель – доказать очевидное: необходимость уничтожения угрозы в зародыше.

Конечно, можно было исполнить задуманное немедленно и лично, Пустота не отказалась бы сытно пообедать. Но превращая в прах улики, я сразу же подставлял под неминуемый удар себя. Доказывать правоту с пустыми руками? Увольте! Все наблюдения, сделанные за время многолетнего пребывания на просторах Шемов, кричат об одном: люди верят только в то, что могут потрогать собственными руками, в крайнем случае, попробовать на зуб или понюхать. Наверное, это правильно – принимать в расчет действительно существующие вещи, а не словесную тень описаний, но если хотите быть убедительным, нужно подкреплять свои утверждения чем-то весомым. А еще лучше, увесистым. Во всех смыслах.

Я не стал в лихорадочной спешке крушить сотворенные некромантом орудия для покорения мира, предоставив прибывшей на место страже возможность уяснить: у меня, как у Мастера, были причины вести себя странно, среди прочего и хранить свой титул в тайне. Но если комендант с трудом мог представить себе истинную опасность чародейских творений, то медлительность Траниса, сведущего в магии человека, пугала не меньше, чем живая плесень.

Воин легче поддается внушению, чем маг. Достаточно просто сказать: «Это – враг!», и он уже готов рубать указанную цель мечом, бить молотом, топтать подкованными сапогами, рвать зубами и ногтями. С другой стороны, именно отсутствие привычки задумываться и изучать свойства противника, прежде чем приниматься за уничтожение, часто подводит. Но маги… С ними дело обстоит гораздо хуже.

Любой чародей всегда думает о выгоде, причем собственной, а не чьей-то еще, потому что с первого же дня обучения всем одаренным внушают: вы всегда будете стоять против остального мира в одиночку. Это воины на поле боя могут прикрывать друг другу спину, даже если до начала сражения переругались и перессорились вдрызг, а оставшись в живых, тут же забывают о прошлых обидах. Маги же никогда не станут подпускать к себе кого-то ближе, чем на расстояние удара. Своего, а не удара противника, разумеется. А все из-за чего? Из-за взращенной вместе с опытом скупости.

Не секрет, что чародейство требует затрат. И подобно воинским искусствам, затрат не только душевных, но и телесных. Лишь в детстве, едва-едва ощутив свою принадлежность к одаренным, маг может верить в чудесное обретение могущества, а войдя в зрелую пору, с горечью понимает: отпущенные пределы слишком ничтожны. Творить магию позволяет только особое строение всей совокупности Кружев, но оно же вносит и ограничения. Личные запасы Силы всегда невелики, и распоряжаться ими надобно с трезвым и холодным умом, потому что если можешь задействовать в течение суток лишь горсточку заклинаний, поневоле приходится выбирать, откуда именно зачерпнуть. Подготовить к использованию можно хоть целую сотню, особенно если Кружева позволяют, однако что проку в набитом доверху монетами сундуке, если крышка приподнимается, открывая лишь узенькую щелку?

Имеется еще один занятный факт: чем меньше у мага личных запасов, тем, как правило, он искуснее в построении заклинаний. Таким образом сохраняется равновесие магической сферы, поскольку те, кто способен накапливать в своих Кружевах изрядное количество Силы, не поднимаются выше владения простейшими чарами, а уж Мост и вовсе никогда не сможет творить волшбу, потому что волны, бегущие от Источника по Прядям, составляющим тело, заставляют нити Кружев ощутимо раскачиваться. Это словно на корабле, попавшем в шторм: держаться за канат еще можно, но одновременно вышивать шелком вряд ли удастся. Хотя… Есть и такие умельцы среди моих родичей. Драконы, Пронзающие Вихри Времени. Впрочем, я все равно знаю их лишь понаслышке: наши Дома не поддерживают дружеских отношений. То ли давняя вражда, то ли что-то еще. Но речь не о них.

Так вот, скудость средств заставляет магов всех мастей искать среди доступных заклинаний именно приносящие наибольшую выгоду при наименьших тратах. А как это делать, если не изучать все подворачивающееся под руку? Сомнение Траниса неудивительно: ему представили во всей красе игрушку убийственной силы, а потом заявили, что поиграть не дадут. Я бы тоже на его месте тянул до последнего…

Нет, хватит, время вышло!

– Итак, господа?

Первым слово взял комендант:

– Поскольку dou Транис сведущ в магических делах, он, несомненно, более заслуживает…

– Но я ничего не смыслю в делах гарнизонных, – отрезал маг. – Поэтому первенство должно принадлежать вам.

Я сделал глубокий вдох, и все равно не помогло – расхохотался.

– Находите нас смешными? Но ведь вы сами начали этот разговор.

Во взгляде коменданта читались недоумение и обида, а вот карие глаза Траниса начали понимающе щуриться:

– Вы нарочно задали вопрос без ответа, так?

– Положим, ответ имеется.

– И какой?

– Раз вы оба незаменимы для города, то оба и должны оставаться живыми. А вот следующий вывод делайте сами! Сможете?

– Но исцелить по-прежнему удастся лишь одного? – переспросил комендант.

– Да. Только одного.

– Тогда… Мы просто не должны заболеть. Правильно?

– Браво! – Хлопаю в ладоши. – Вот и все, чего я хотел добиться.

Маг, медленно проговаривая слова, подвел итог:

– Настаиваете на том, что труды безумца должны быть уничтожены.

– Dou, но Мастер прав, они слишком опасны.

Транис неуверенно качнул головой, выбирая между согласием и отрицанием.

Ясно, простых доказательств недостаточно. Хорошо, углубимся в сложные.

– Господин комендант, у вас наверняка скопилась целая гора неотложных дел?

Дважды намекать не пришлось:

– Хотите посекретничать? Не буду мешать.

И он удалился, причем, как мне показалось, даже обрадованный тем, что не должен больше вникать в предмет, мало понятный и совершенно бесполезный для управления гарнизоном.

Оставшийся участник беседы недовольно постучал пальцами по подлокотнику:

– Все равно не убедите.

Я пожал плечами, возвращая плошку на стол и присаживаясь в кресло напротив мага.

– Если не смогу убедить, просто воспользуюсь правом Мастера.

– Тогда к чему пустые разговоры?

Мне кажется или в его голосе наконец-то открыто проявилась враждебность?

– Пустые ли?

– Вы-то приняли решение. И намного раньше нас, верно?

Принял, разумеется. Но не хочу, чтобы остальные слепо следовали моим капризам, потому что тоже легко могу заблуждаться. Не в этот раз, и все же…

– Вы, в свою очередь, должны поступить так же.

– Безвозвратно уничтожить талантливое творение? Может быть, даже гениальное. Если вы способны на подобное, то я…

– Гениальность или безумие, неважно. Хотите, расскажу, почему вы сомневаетесь и медлите? А еще расскажу, почему все-таки примете решение, сходное с моим?

Транис с вызовом кивнул:

– Расскажите!

– Вы надеетесь проникнуть в тайну безумца и приспособить его достижения к своим способностям. Но у вас ничего не выйдет.

– А вот об этом не вам судить!

– Как раз мне. Я знаю, что лежит в основе сотворенного чуда.

– И что же? – Глаза мага алчно заблестели.

– Грань дара, доступная лишь избранным. Очень редким избранным. Не удивлюсь, если во всем мире их можно пересчитать по пальцам одной руки.

– Вы говорите уверенно, – признал Транис. – Однако…

– Я поясню. Ваш старый знакомый, по-видимому, взял что-то вроде кисельного гриба, и совершенно изменил его первоначальные свойства. Да-да, вы правильно качаете головой: на подобное занятие должно уйти неимоверное количество Силы и времени! Но первой не понадобилось вовсе, а второе… О, второе существенно сократилось, потому что… Кисельный гриб рождается и живет в воде, не так ли? Из воды он берет все необходимое для жизни. Если изменить состав окружающей жидкости, изменятся и свойства гриба. Этим забавляется каждый ребенок, подливая молока или ягодного сока и наблюдая, как прозрачная шапка начинает играть яркими красками. Но можно действовать иначе. Можно менять воду не только внешне, но и внутренне.

Маг протестующе поднял руку:

– Можно. Но для этого опять нужна Сила!

– Или особый дар – умение говоритьс водой.

– Говорить?

Судя по растерянно приподнявшимся бровям, о существовании рода Ра-Гро известно лишь узкому кругу осведомленных. И вполне может статься, за пределами Антреи неизвестно вообще никому.

– Да. Передавать свои желания воде. Просить. Или приказывать. При этом не прилагая особых усилий.

– Но это…

– Крайне редко встречающийся дар. Ваш знакомый был наделен им по праву рождения. Кстати, вы так и не назвали его имя…

– Лагарт.

Спасибо хоть на этом! Но меня интересует другое:

– Вы вместе обучались магическому искусству, не так ли?

Удивление в карих глазах:

– Откуда вы знаете?

– Он как-то упомянул… Неважно. Скажите, вам известно хоть что-то о его происхождении, о его семье?

– У Лагги не было семьи, он вырос в приюте.

Похожая история. Та девушка, о которой говорил Рэйден, тоже не знала своих родителей. Совпадение или нарочно исполненный план?

– Приютские дети обычно не попадают в обучение к магам.

– Зато в услужение – сколько угодно!

Ага, голос дрогнул, хотя и была попытка прикрыть старую боль насмешкой.

– Вам это известно лучше, чем другим?

Он помолчал, хмуро глядя мимо меня, но признал:

– Я тоже рос приемышем. И дядька с теткой, как только смогли, сбыли меня с рук. Но мне повезло попасть в Гильдию, а Лагги… Приют, в котором он рос, находится в Саэнне, так что, сами понимаете, ему была прямая дорога к магам.

– Вы оба учились там?

– О, нет! – Грустно улыбнулся Транис. – У меня не хватило бы таланта. Правда, я в Саэнну и не заглядывал, а Лагги оттуда пришлось то ли сбежать, то ли уйти самому, но зато он, хитрец, выпросил у своего хозяина свидетельство о том, что обучался магии в чародейской столице. «Обучался», а не «обучился», но пока наш наставник это понял… А магический дар у Лагги и в самом деле был слабенький. В отличие от норова.

Могу представить!

– Хотел быть первым и злился, что никак не получается.

– Точно! – подтвердил маг. – И еще как злился! Обожал подличать. Правда, став постарше, вроде затих, успокоился, но потом как раз и случилось…

– Что?

– Это не имеет отношения к нашему разговору.

О, мы сразу стали неприступными и настороженными. А зря, мне известно все. И уж больше, чем моему собеседнику!

– Но имеет прямое отношение к Дару Лагарта.

– Почему вы так говорите? Вы не можете…

– Я узнал некоторые подробности. О способе умолчу, вам он не подойдет, к тому же чреват последствиями. Укорять тоже не буду, любовь не дает право выбора, а приказывает. Но, пожалуй, вам следует кое-что знать. Ваш…

Он не дал договорить:

– Я любил ее! Да, ничего не мог поделать, каюсь! И довольно уже того, что боги забрали жизнь ребенка, не позволив ему появиться на свет.

Стало быть, старый барон утаил от света рождение мальчика, а чуть позже выдал его за своего отпрыска? Разумно. И все равно оставлять человека в неведении не стану. Пусть поступлю жестоко, но… Может быть, именно вынужденная жестокость приведет к необходимому результату:

– Ваш ребенок жив.

Кулаки Траниса сжались:

– Не лгите, я его видел! Мне удалось вырваться из ссылки на несколько дней и хоть одним глазком… Мальчик не похож на меня.

– И не должен быть похож. Вы только дали ему жизнь, а все остальное – заслуга вашего старого знакомого, который вложил в зарождающуюся плоть свои желания.

– Вы хотите сказать…

– Лагарт говорилс водой, окружавшей малыша в чреве матери. Говорилс кровью роженицы. Он сделал все, чтобы изменить ребенка по своему образу и подобию. И, надо сказать, ему удалось. Наследник рода Талионов – талантливый маг, хотя и обделенный Силой еще больше, чем его «создатель».

Маг встряхнул головой:

– Это невозможно!

– Хотите сказать, не видите схожести между молодым бароном и вашим приятелем? Не торопитесь спорить, напрягите память.

Я знал, чем закончится поход в долину воспоминаний. Знал потому, что выудив при Единении из чужого потока сознания знакомое имя, понял причину своей первоначальной жалости и снисходительности по отношению к некроманту. Все объяснялось просто: он напомнил мне Мэвина, а когда впервые встреченный человек обладает схожими чертами с кем-то знакомым, мы не задумываясь переносим те, прежние впечатления на новую персону. И конечно же, ошибаемся. Я тоже едва не ошибся окончательно, но, слава богам, труповод потрудился как можно скорее избавить меня от заблуждений.

Когда карие глаза растерянно расширились, настала очередь последнего удара:

– Помимо внешности есть очень многое в магическом почерке юноши, до мельчайших подробностей совпадающее с творениями Лагарта, я имел возможность убедиться лично.

Но вместо сожалений, причитаний и негодований меня ожидала внезапная атака с другого фланга:

– Если вы так хорошо знакомы с магией, то должны были обучаться ей, верно? А суждения и действия говорят еще и о том, что ваши возможности много выше, к примеру, моих. Но тогда… – Кажется, догадываюсь, какой вывод воспоследует. И заранее боюсь. – О вас было бы известно в магических кругах!

Вот он, настоящий чародей – прежде собственных уязвимых мест его интересуют слабины в чужой обороне! Но мои защитные порядки могут справиться и не с таким натиском.

– Я обучался, вы правы. Но делал это один на один с наставником. Видите ли, мои родственники были достаточно богаты, чтобы пригласить в дом хорошего учителя.

Вовремя упомянутая и противоречащая своим подружкам подробность способна сделать главное – сбить собеседника с опасной темы. Маг проглотил наживку, не мешкая.

– Так почему же вы стали… тем, кем стали?

То есть Мастером? Человеком без кола и двора? Хороший вопрос. Только не ко мне. Правда, отвечать придется. Но ведь ответить можно по меньшей мере двояко!

– А почему вы стали магом?

Транис сдвинул брови:

– Кем же еще я мог стать? Если имеются склонности к чародейству…

– Вот-вот, правильное замечание! А у меня с детства имелась склонность к продолжительным пустым беседам.

Он оценил шутку, охотно усмехнувшись в ответ, и вернулся к более насущным размышлениям:

– Я вспомнил. Действительно, мальчик был очень похож на молодого Лагги. Но… разве такое возможно?

– Как видите, да.

– Это же величайшее могущество! Менять мир по своему желанию – за такой талант не жалко отдать и полжизни.

– На самом деле цена куда скромнее, вот только нет никакого смысла ее платить.

– Почему же?

– Насколько мне известно, все говорящие с водойходят по лезвию между безумием и здравым рассудком, такова плата за Дар. Но сошедшему с ума могущество реального мира пригодиться не может, потому что безумец творит свой мир на руинах сознания. Впрочем, вы можете наблюдать результат воочию – ваш приятель очутился по другую сторону грани.

Транис грустно кивнул:

– Да, и как бы ни хотелось его расспросить, а может, и допросить, ничего не получится – в местной Гильдии нет умельцев возвращать разум. Возможно, среди жителей Саэнны можно найти подходящих лекарей, но не уверен.

Хм, а я знаю, кто мог бы помочь. Но поскольку Рэйден Ра-Гро откажется оставить свой город без защиты, единственный выход – привезти некроманта в Антрею. И вполне осуществимый, вот только ненужный. Если Лагарт не знает истоков своего могущества, нет нужды в вопросах и ответах. Но зато имеется хороший повод прогуляться в магическую столицу Четырех Шемов… Нет, на кой фрэлл?! Скажу Ксо, пусть отправляет своих лазутчиков, благо их много, они хорошо обучены и не обязаны терпеть иголки в позвоночнике!

– Оставим предположения о возможности излечения. Скажите лучше, я убедил вас в необходимости принятия решения?

– Вашего решения? – ехидно уточнил маг.

Устало поправляю:

– Разумного.

Транис задумчиво сплел и расплел пальцы:

– Пожалуй.

– Значит, не убедил… Хорошо. Вы вольны поступить, как считаете нужным, я не воспользуюсь своим правом приказывать.

В голос мага просочилось искреннее удивление:

– В самом деле?

– Почему бы и нет? Мне нужно всего лишь упомянуть в докладе ректору, что дело передано под ответственность местных властей. Так что позвольте откланяться!

– Вы просто так возьмете и уйдете? – Вопрос обиженно ткнулся в мою спину, когда я был уже на полпути к двери кабинета.

– Мне незачем задерживаться.

– Но…

Сомнение? А я уже и не ждал. Но рад даже припозднившемуся гостю!

– Вы вполне в состоянии самостоятельно справиться со всеми трудностями.

– Машете рукой? К чему же были все эти страшные истории?

Берусь за дверную ручку:

– Видимо, из меня не получился хороший рассказчик.

– Не мне судить. Но решение я все же принял. Хотите его узнать?

Не особенно. Во-первых, ни одному магу на свете все равно не удастся заставить детище некроманта работать. Во-вторых, малейшее нарушение условий содержания – а они неизвестны даже мне – уничтожит студенистых чудовищ. В-третьих… Что бы ни решил маг, отвечать за последствия будет он, а не я. Так зачем мне слушать лишние слова? Разве что из вежливости.

– Я уничтожу все, что наделал Лагги. Но не потому что испугался. Я просто хочу отомстить. За все. За лучшие годы жизни, которые по его милости вынужден был провести в самых глухих углах Шема. За искалеченного ребенка, в котором не осталось ничего моего. За покушение на город, в котором я только-только обрел дом. Так что не думайте обо мне слишком хорошо, Мастер!

Договорились, буду думать о вас просто как о человеке, dou Транис, это самое малое, что могу обещать. И самое большое.

Я с тяжелым вздохом уперся в спинку стула, водружая ноги на стол. И вроде не слишком долго двигался, а устал… Надо поскорее избавляться от игл, иначе совсем подорву телесные силы. О душевных уже и не говорю, сонное отупение стало моим постоянным спутником еще сутки назад. Пора возвращаться если не домой, то хотя бы под крылышко любящего кузена.

Дверь где-то за моей спиной тихо всколыхнула воздух, открываясь, и только в момент остановки петли предательски скрипнули, возвещая об удавшейся попытке проникновения. Для порядка следовало бы спросить, кто желает насладиться моим обществом, но лень и отсутствие малейшей тяги к разговорам заставили хранить молчание. К тому же не было нужды выяснять личность вошедшего: бесшумное передвижение вкупе с напряженным сопением могли принадлежать лишь одному существу на свете.

Прошло не менее минуты прежде, чем Мэй спросил:

– Ты ничего не хочешь мне сказать?

Совершенно справедливо замечаю:

– Хотел бы – сказал бы.

Новая минута обиженной тишины.

– Так и будешь сидеть?

– Я бы предпочел лечь, но на сон времени не хватит.

Вопрос с вызовом:

– А на что хватит?

– На завершение дел.

А может, и на них не хватит. Не знаю. Мне нужно лишь дождаться кое-кого и изложить просьбу, а вот перепалка с эльфом в моих планах не предусматривалась.

– Это хорошо. Тогда давай завершим одно из них. – Следует пауза, видимо, необходимая, чтобы добавить следующему слову заметный нажим: – Мое.

– Что за дело? Никак не могу припомнить…

Мэй подошел к столу и протянул руку:

– Отдай.

Я с интересом посмотрел на подрагивающие в нетерпении тонкие пальцы.

– Что?

– Ты прекрасно знаешь!

Почесываю подбородок:

– Не-а. Даже не могу себе представить, о чем идет речь.

– Хочешь меня позлить?

– Скорее это ты стараешься испортить мне настроение странными загадками.

– Ты…

Пальцы сжались в кулак, не слишком объемистый, но ощетинившийся острыми костяшками и весьма убедительный.

– Отдай!

Закрываю глаза, чтобы не видеть исполненное негодования лицо эльфа. А еще – чтобы не выдавать собственных чувств. Потому что никак не могу понять, что именно чувствую.

– Пока не пояснишь, какую вещь имеешь в виду, не смогу решить, отдавать или нет. А кроме того… – Меня посещает внезапное озарение: – Не припомню, чтобы хранил чужое имущество. Все, что у меня есть, принадлежит только мне.

– Ты не посмеешь!

Оставляю грозный вскрик без ответа. У меня тоже есть пределы, как Мэй не понимает? Пределы терпения и понимания. Спираль поступков, похожих друг на друга, как капли воды, не должна стать бесконечной, решающий рубеж пройден. К тому же… Не зря в народе говорят: «Что в лапы дракону попало, то пропало»!

– Отдай! Я прошу.

Напоминаю:

– Право на просьбы ты потерял вместе с «искрами».

– Я был вынужден!

– Неужели? Ты сам сделал выбор.

– У меня не было выбора!

Приоткрываю один глаз, чтобы полюбоваться на разрумянившиеся от гнева щеки Мэя:

– Скажи честно: ты не хотел умирать.

– Да, не хотел! Я не мог, не имел права тогда умереть!

– Почему же теперь недоволен? Ты добился поставленной цели теми средствами, что подвернулись под руку.

– Твоими средствами!

– Я всего лишь предложил. Ты воспользовался. Но правил игры это не отменяет.

– Я не собираюсь играть по этим правилам!

– И не надо. Потому что партия давно окончена.

Он осекся, захлопав ресницами:

– Не отдашь?

А сколько в голосе разочарования… Интересно, на что рассчитывал эльф? Вспоминал наивную уступчивость и полагал, что все будет по-прежнему? Нет, длинноухая моя радость, прошлое благополучно завершило свое существование. Мне нужно было меняться, и я изменился. Не в лучшую сторону? Так тоже бывает. Но зато теперь знаю, как следует поступать, особенно с капризными детьми, – нужно ограничивать их свободу.

– Нет.

Черты идеально красивого лица заострились, мигом растеряв нежную привлекательность, а мне вдруг подумалось: и что дальше? Он набросится на меня? Вырвет «искры» силой? Не припомню, чтобы подобное поведение вписывалось в рамки старых обычаев, однако Мэй далеко не всегда придерживается традиций своих соплеменников. Может, надо начинать опасаться?

– Отдай.

Почему он настаивает так упорно? Сначала старался всучить мне хрустальные висюльки, теперь загорелся желанием заполучить их обратно. А, наверное, все дело во мне: эльф догадался, что я каким-то образом связан с Драконьими Домами, и поскольку дядин пример навел племянника на не самые добрые мысли, Мэй желает уничтожить даже тень наших отношений. Значит, Стир’риаги ответил на вопрос именно теми словами, которые я с удовольствием забил бы ему в глотку… Что ж, не повезло. Но если потерпел поражение на одном поле боя, глупо дарить противнику победу на другом.

Мое молчание было истолковано превратно, эльф скривил тонкие губы.

– Хочешь, чтобы я умолял? Может, прикажешь встать на колени?

Он не понимает, насколько смешно выглядит со стороны, и не дает объяснить всю бессмысленность спора. Зачем я вообще связался с lohassy? В памяти проснулись мамины склонности и предпочтения?

Эй, что это он делает?!

Пока я мысленно рассуждал о причинах собственной глупости, Мэй глубоко вдохнул, закусил губу и бухнулся коленями в пол.

Доигрался… Переход словесной дуэли в сражение высокопарных жестов означает, что ее участники недостаточно опытны и умелы. Я мнил себя успешным дуэлянтом, но на поверку оказалось, что прямолинейная наивность зачастую достигает цели быстрее, чем самый хитрый финт. И как действовать теперь? Сдаться, полностью признав поражение и потеряв последнее влияние? Упорствовать дальше, рискуя окончательно обосноваться в представлениях эльфа как негодяй и мерзавец?

– Кхм! – Звучит требовательное покашливание. – Дверь была открыта, но все равно должен спросить – мне будет позволено войти?

– Разумеется. Я жду вас, мастер Гедрин.

Эти шаги в отличие от эльфийских звучали гулко и нарочито тяжело, зато остановить гномий натиск за все времена существования удавалось только панцирной пехоте, да и то лишь ее отборным подразделениям.

– Простите, что помешал.

Мэй, осознавший опасную нелепость сложившихся обстоятельств, дернулся, но вынужден был остаться в прежней позе, застигнутый моим небрежным замечанием:

– Разрешения встать никто не давал.

Гном, не присутствовавший при начале беседы, но тем не менее догадавшийся, что происходящее имеет под собой основания, фыркнул в ладонь, поглаживающую одну из косичек бороды. Следовало бы подняться и поклониться, но ноги так уютно пристроились на столе…

– С вашего позволения, тоже останусь на месте, мне немного нездоровится… Господин комендант сказал, вы желаете выразить благодарность?

– Да, Мастер. И если бы я не знал, как ваши товарищи по цеху не любят подношения, то предложил бы и что-то весомее простых слов.

О, а вот за это грех не уцепиться!

– Вам хорошо известны причуды Мастеров. Откуда?

– Я близко знаком с одним из них. Его имя Рогар, может, слышали?

– Разумеется! И мне несказанно повезло, потому что услуга, о которой я хотел вас просить, связана именно с этим Мастером.

Гедрин, по случаю посещения присутственного места одетый в длинный кафтан из плотного сукна с вышивкой по вороту и полам, приосанился:

– Исполню все, что сочтете нужным.

– Уверен, что исполните, потому что моя просьба связана с человеком, участвовавшим в спасении вашей племянницы. Мальчик, который пока еще спит под присмотром матушки коменданта, должен быть доставлен домой. К сожалению, я не могу лично позаботиться об этом, но целиком полагаюсь на вас.

– Не сомневайтесь, Мастер, у него будут самые лучшие провожатые.

– Разумеется.

– Но куда именно его нужно доставить?

Улыбаюсь:

– Вам виднее. Раз уж вы хорошо знакомы с Рогаром, то можете отправить ему весточку и узнать, как действовать.

Должен же я хоть чуть-чуть отомстить тому, кто свалил на меня свою работенку? А Ксо ясно дал понять, что не расположен проводить лето в обществе его высочества, так что…

Гедрин почесал выбритый верх щеки:

– Спросить у Рогара?

– Да.

– Как скажете… Только странно все это.

– Странно?

– Вы как будто с ним встречаться не хотите.

– Скорее, не могу. У меня есть дела, не терпящие отлагательств.

Ага, особенно не терпит одно: настоятельное желание отдохнуть. Без участия принцев, принцесс, учеников, учителей и, по возможности, даже любимых кузенов.

– Кстати, мастер Гедрин, как чувствует себя ваша племянница?

– Хвала богам, уже совсем хорошо!

– Надеюсь, она не откажется немного позаботиться о своем юном спасителе?

– Ну что вы, Мастер! Будет счастлива!

– Тогда не смею вас задерживать.

Гном кивнул, оправил складки кафтана над широким ремнем и задал вопрос, с которого следовало бы начинать:

– От чьего имени мне обратиться к Рогару? Он ведь потребует объяснений.

Имя, имя, имя… Несколько букв, горсточка звуков. Как много значения мы им придаем! Гораздо больше, чем необходимо. Но если одно-единственное слово способно решить исход сражения или вообще отменить надобность в драке, почему бы не воспользоваться его силой?

– Скажете ему, что Джерон просит присмотреть за драгоценностью из королевской сокровищницы.

Гедрин, будучи гномом взрослым, умудренным жизнью и сдержанным в проявлении чувств, не стал разражаться приветственными речами, хлопать по плечу и проделывать что-то еще, свойственное старым приятелям при встрече, а просто сказал:

– Я так и знал, что ты им станешь.

– Все немножко иначе. Я взял титул взаймы, попользуюсь и верну.

– А нужно ли возвращать? – с сомнением осведомился гном. – Вы друг другу подходите.

– Это буду решать не один я.

– Но когда наступит время принимать решение, учтите и мое мнение.

– Непременно!

Он вздохнул, повозил большими пальцами под ремнем.

– Не зайдешь?

– Не смогу. Дела.

Гедрин понимающе кивнул на эльфа:

– Вижу, какие серьезные!

– Не коротышкам судить, – прошипел Мэй.

– Коротышка или верзила, живем-то мы по одним и тем же законам, – возразил гном.

– И эти законы дают право унижать? Даже если я обязан жизнью, это вовсе не означает, что…

– А перед тем, кто тебе жизнь спас, на колени встать не зазорно.

Вынеся свой весомый приговор, Гедрин уважительно поклонился и ушел, посмеиваясь в усы. Эльф, получивший чувствительный удар еще и от иноплеменника, совсем потерял надежду на благополучное завершение дела. Кончики ушей начали медленно, но верно опускаться.

Может, оставить все, как есть? На полуслове, на полушаге. Чтобы потом, немного или очень много позже вернуться к обсуждению, так сказать, на свежую голову… Но я слишком часто поступал именно так – откладывал и откладывал, пока проблемы не умирали сами от недостатка внимания. Однако вместе с проблемами легко могут уйти в небытие и те, кто их создает, а смертей я не желаю.

– Поднимайся.

Эльф молча качнул головой из стороны в сторону.

– Ничего не изменится, поверь. Колени, носки, пятки… хоть задница. Каждый из нас останется при своем.

Тихое, больше грустное, чем злобное:

– Почему ты такой?

– Потому что другим больше не буду. Потому что тебе пора прекратить расшвыриваться собственной судьбой направо и налево. Не могу быть уверен, что, получив «искры» назад, ты тут же не постараешься вручить их новому знакомому, а тот может оказаться еще менее подходящим на желанную тебе роль, чем я.

– И ты никогда их не вернешь?

– Никогда – слишком неопределенный срок. Верну. Когда перестанешь искать вокруг то, что должно жить внутри тебя самого. Когда поймешь, что цветные хрусталики – всего лишь знак, флажок, которым генералы отмечают на картах расположение своих войск. Он ведь не может подолгу оставаться на одном месте, верно? Потому что ты тоже не останавливаешься. Знаю, сейчас эти висюльки кажутся тебе самым важным на свете… Так вот, я подожду, пока ты повзрослеешь, а до тех пор буду сам хранить твои игрушки.

Легко убеждать других, а вот попробуйте-ка проделать то же самое с собой! Получается? Тогда я вам искренне и бесконечно завидую. Но, кажется, есть один довод, против которого эльф не посмеет протестовать:

– Кроме того, насколько я помню, ты не желал быть избранным в один из Драконьих Домов? Так вот, можешь радоваться: эльфа без «искр» драконы на службу не призывают.

– Радоваться? – Он судорожно дернул плечом. – Что проку в этой радости, если ты в этих Домах уже был?

А побывав там, превратился в чудовище. Таков ход мыслей?

– Ты по-прежнему считаешь драконов злом? Дядя тебя в этом убедил?

Мэй болезненно сглотнул, но ответил:

– Нет. Дядя… Он говорил о том же, о чем обычно говоришь ты.

– Точнее!

– Он сказал, что драконы никого ни к чему не принуждают и не меняют насильно. Они всего лишь открывают дверь в сокровищницу и позволяют взять оттуда все, что захочешь и сможешь унести. Но каждое из драконьих сокровищ наделено смертоносной силой, и если поддаться его зову, можно… потерять себя.

Ясно. Эльф боится, что я пошел по пути Стир'риаги и, вкусив запретных благ, променял живое сердце на кусок льда. И как теперь переубеждать упрямца? Есть только один способ, но если воспользуюсь им, обратного пути не будет. Впрочем… А нужен ли мне обратный путь?

Все, время на отдых закончилось, задранные вверх ноги начинают затекать, пора размять мышцы. Осторожно поднимаюсь, чувствуя, как сотни острых ножек застоявшейся крови начинают новый разбег.

– Я скажу тебе одну вещь, Мэй. Да, я бывал в Драконьих Домах. Но не для услужения и не для проникновения в тайны мироздания. Я просто там жил. И буду жить снова, если смогу. Потому что…

Слова заартачились, не желая покидать губы. Нет, даже не так – застряли в горле вместе с невесть откуда взявшимся комком. Ведь это так легко, взять и признаться, наконец, в своем самом страшном преступлении… Или не в своем? Почему нет ни страха, ни чувства вины, но язык все равно присыхает к гортани, словно я снова оказался посреди пустыни в Южном Шеме? Наверное, мне просто жаль прощаться с прошлым. До слез жаль. Зачем я свернул на перекрестке именно в эту сторону? Ведь мог еще полжизни бегать от прав и обязанностей, которыми толком никогда не воспользуюсь и которые вынужден исполнять! Струсил? Нет. Всего лишь устал от неизвестности, и зло, сидящее рядом, показалось милее, чем добро, прячущееся за занавеской.

Зеркало эльфийских глаз дрожит, переполненное ожиданием и вопросами. Кажется, еще чуть-чуть, и тонкая лилово-серебристая пленка лопнет, выпуская на свободу… Что? Не узнаю, пока не освобожу свои чувства, пока не покину собственную темницу. Дверь еле держится на петлях, засов давно истлел в прах, одного вздоха хватит, чтобы рухнули стены… Иду? Иду.

– Потому что я – дракон.

Последний звук затих, но слова продолжали тяжело висеть в воздухе. До того самого мига, когда лиловое зеркало все-таки лопнуло, и два прозрачных ручейка начали свой путь к поднимающимся уголкам губ.

– Но если ты дракон, значит…

Это значит очень многое. И почти ничего. Одно название, и только. Коротенькое слово, надежнее любой цепи приковывающее к действительности.

– Значит…

Крушение старых иллюзий и возведение новых. Лабиринт с прозрачными коридорами, за стенами которых все время, до рези в глазах видишь верный путь, но никак не можешь найти.

– Значит…

Один вдох. Один выдох. Дверь нового мира открывается, приглашая сделать шаг. Это я медлю? Непохоже, своих шагов сделал с лихвой. Медлит тот, кто подобрал ключ к замку. Но медлит недолго:

– Тебе все эти сокровища не страшны! Ведь они и были твоими, правда?

Как бы мне научиться в любой печальной истории находить светлые моменты? Но уж просить о наставничестве наглого листоухого ребенка, довольно плюхнувшегося на пол и расплывшегося в улыбке, не буду! Ни за что! (По правде говоря, я не поняла, о чем идет речь, а значит, не поймет и кое-кто из читателей. Надо сделать понятнее).

Толчок в плечо, неосмотрительно высунутое мной из-под одеяла. Хорошее такое одеяло из разноцветных кусочков, любовно ушитое лентами…

– Просыпаться собираешься?

Вот еще! Даже не подумаю. Зря я, что ли, старался, искал самое тихое место в доме, собственноручно взбивал сенник, плотно прикрывал дверь и наоборот, распахивал оконные створки, дабы свежий лесной воздух беспрепятственно проникал в мою опочивальню и навевал сладкие сны?

Толчок повторяется, причем заметно взрослеет, становится сильнее и резче.

– А ну, вставай!

– У меня все боли-и-и-ит…

Ксаррон не внял страдальческому гласу и одним уверенным движением сдернул с меня одеяло:

– Знаю. А чего ты ожидал, избавляясь от игл уже в Потоке?

Я собрался было открыть глаза, но счел за лучшее посильнее зажмуриться, вспоминая невольную оплошность, совершенную целиком по вине радости, нахлынувшей на меня ввиду скорого возвращения и избавления на некоторое время от необходимости уговаривать и оправдываться.

Впрочем, вернее было бы сказать – неловкость, ведь когда Ксо проложил через Пласты тропку для входа в Поток, чтобы пройти по ней, требовалось исключить влияние Пустоты на магические построения. Другое дело, мне следовало сразу же отозвать серебряного зверька, как только я почувствовал первые признаки достижения желаемой цели, но, каюсь, сплоховал. Думал не о собственном удобстве и безопасности, а перебирал в памяти образы, оставшиеся от беседы с эльфом. Которого, кстати, стоило труда уговорить сначала отправиться на Совет кланов, доложить о завершении миссии по поиску беглеца, и только потом приступить к выяснению всех мельчайших особенностей нежданно обретенного места… хм, службы. Пришлось даже взять с Мэя строжайшую клятву, что он и словом не обмолвится об изменениях в своей жизни, если только не возникнет серьезной причины. Но, памятуя о способности листоухого находить таковые причины на ровнейшем из ровных мест, не стоило надеяться на долгое спокойствие, следовательно, каждую выдавшуюся свободную минутку нужно тратить с пользой для души и тела!

– Ничего особенного. Да и… Мне уже гораздо лучше.

– Вот это хорошая новость! – воодушевленно заявил кузен, чем вынудил-таки меня раздвинуть ресницы и охнуть от удивления, поскольку вместо «милорда Ректора» теплое дыхание наступающего вечера ловил у окна тот Ксаррон, которого я привык видеть только дома.

Правда, в таком роскошном одеянии мой родственник не появлялся ни разу: больше всего оно походило на длинный-длинный, до самых пят, застегнутый под горло камзол с узкими рукавами, плотно облегающий торс, но от талии расширяющийся и превращающийся в подобие женской юбки, только не слишком пышной. Шелк, собранный продольными складками, лишь в их глубине являл свой истинный, глубоко-синий цвет, а на поверхности приобретал оттенок весенних небес, омытых дождем, и впечатлению только способствовали крохотные прозрачные кристаллы, рассыпанные по ткани; плечи, казалось, были полностью окутаны драгоценной росой. Но меня поразило другое. У любого другого мужчины описанный вид был бы без оговорок и сомнений признан «женским», а Ксо… Он выглядел взрослее и много мужественнее, чем обычно, даже сложные узлы кос, в которые были заплетены медово-золотистые локоны кузена, добавляли его облику величия. Во всем великолепии наличествовал лишь один изъян: слегка припухшие веки.

– Тебе тоже следовало бы отдохнуть.

– Думаешь? – Он встряхнулся, недовольным движением брови заставил ближайшие свободные Пряди сложиться зеркалом, вгляделся в гладкую поверхность лужицы, покорно повисшей в воздухе, и вздохнул: – Да, перетрудился. Но усталость осталась только на лице, поверь!

Пробую поверить. Раз, другой… Нет, не получается. А устать было от чего: Ксо ждал моего знака о завершении дел. Можно было использовать обычные послания и посланцев, но тогда возвращение домой произошло бы не раньше осени, потому мы решили поступить проще и привычнее для нас обоих. Кузен чуть внимательнее, чем прежде, прислушивался к шепоту Пространства, а я, как только отделался от провожатых и прочих ненужных наблюдателей, совершил действо, по которому мое местонахождение можно определить мгновенно и безошибочно: выпустил на волю Пустоту. Наверное, еще не одно поколение торгового люда, знающего Миракский тракт, как самое себя, будут рассказывать о чудесном исчезновении валуна, из-за которого дорогу еще при строительстве изогнули шпилькой…

– Тогда тебе лучше прогнать ее и с лица, потому что сонные глаза мало подходят к твоему наряду.

– Нравится? – Ксо повернулся вокруг своей оси, и шелковое море заштормило.

– Красиво. Но я не совсем понимаю, зачем все это.

– О, есть повод! – таинственно подмигнул кузен. – Видишь ли…

Стук. Сначала далекий, но становящийся все ближе. Очень похоже на звук шагов, если бы не одно странное обстоятельство: тот, кто шагает, словно делает это внутри, а не вовне. Помню, в первый раз мне стало страшно, когда четкая сухая дробь эхом разлетелась по всему моему телу, до кончиков пальцев. Начиная со второго раза, я понял, что следует бояться не преддверия, а его последствий. Когда разы перевалили за пяток, самое первое появление хорошо изученного ощущения вызывало непреодолимое желание убраться подальше и от явления, и от его источника, но семейные узы, правила гостеприимства и прочие условности, отравляющие простоту жизни, не позволяли оставить без внимания визит родственника, горячо мной… Ненавидимого? Нет. Элрона невозможно ненавидеть, ему можно только удивляться.

Младший брат Ксо, последний из сыновей Тилирит, Элрон похож на собственную матушку только язвительностью, даже глаза, хоть и имеют зеленый оттенок, но с сильным уклоном в синеву, несвойственную Дому Крадущихся, а цвет волос моего второго кузена больше всего напоминает полированную сталь. Как-то однажды Магрит вскользь заметила, что внешность Элрон унаследовал от отца. А потом помолчала и с сожалением добавила: заточку ума тоже.

Надо сказать, сравнивать способность размышлять и делать выводы с лезвиями того или иного рода – любимое занятие моей сестренки. Так, Ксаррона она уподобляет стилету без граней, быстро, точно и беспрепятственно находящему цель. Тилирит в ее понимании – изогнутая сапожная игла, проникающая через любую преграду без особых усилий. Элрон же – тяжелый двуручный меч, падающий на жертву неотвратимо, но потому и часто промахивающийся. Что никогда, впрочем, не мешало мне оказываться именно в месте удара. Касательно моего ума Магрит заявила, что он больше всего похож на самую простую стальную полосу, но взятую за концы и скрученную: разрубить не сможет, проткнуть тоже, только медленно ввинтиться и, разбрасывая во все стороны ошметки опыта, кое-как добраться до заветного знания…

Последний шаг звучит уже у самых стенок черепа, звонко отражаясь, но не отправляясь эхом гулять по пространству, которое в моей голове явно пустует, а останавливаясь и замирая до полного исчезновения. Потом слышится легкий треск ткани Пространства, разрываемой пришествием гостя, и в следующее мгновение Элрон уже стоит посреди комнаты, надменно морщась:

– Ты не предупреждал, что здесь будет ЭТО.

Обращение предназначалось, разумеется, Ксаррону, меня мой второй кузен предпочитал не замечать и именовать исключительно в третьем роде. В юности я то жутко злился из-за такого отношения, то переживал и обижался, но теперь должен признать: Элрон имеет право поступать так, как сам пожелает. К тому же он почти прав. Будучи драконом лишь наполовину, а с другой половиной определиться не смогу никогда, могу ли я всерьез рассчитывать на уважение или хотя бы на снисхождение? Вряд ли. И потом, уважение нужно заслуживать. Служба же есть исполнение неких действий, приносящих пользу либо выгоду одной из сторон, а другой же стороной исполняющихся с рвением и прилежанием. Я охотно послужил бы на благо кузена, вот только случай не представлялся. И не представится, насколько могу судить.

– Эл, ты выглядишь просто волшебно! Будь уверен, отказа не последует.

Трудно не согласиться с Ксо – вид вновь прибывшего и правда впечатляет. Удивляет, впрочем, не меньше.

– Затеваете войну?

Не могу удержаться от любопытного вопроса, потому что тело Элрона скрыто под чем-то чешуйчатым, больше всего напоминающим броню. Если броня бывает настолько гибкой, чтобы позволять любое движение, разумеется.

Мои слова остаются без ответа, но если на любезность младшего из кузенов я не рассчитывал вовсе, то невнимание старшего слегка покоробило. Впрочем, вместо того чтобы разгонять сумерки моего невежества, Ксаррон укоризненно погрозил хмурому брату пальцем:

– Прошу, только без ссор! Сегодня они будут жестоко караться. Лично мной.

– Ты не объяснился.

– Насчет чего? Ах, да… Ты плохо помнишь правила, Эл? Помимо Пред-Хранителей на церемонии должен присутствовать и Со-Хранитель. Тот, кто запомнит.

– У тебя не было другого выбора?

– Выбор у меня был. И я его сделал. – Кузен особенно подчеркнул тоном последнее слово.

Элрон изобразил на лице полнейшее презрение к моей персоне, к действиям старшего брата и к миру, допускающему такое безобразие, как необходимость пребывать в обществе недостойных.

– Позволю себе заметить, Ксо: выбор неудачный. Крепостью памяти ЭТО не отличается.

Право, раньше меня удостаивали больших насмешек и оскорблений, но почему-то именно сейчас, после долгого перерыва, я услышал в голосе второго кузена помимо недовольства, ехидства и прочих семейных качеств шуршание сухого песка, болезненно перекатывающегося в горле. Словно моя дырявая голова доставляет искреннее и несказанное огорчение… Странно. Насколько помню, ничем не успел досадить Элрону, по крайней мере в этой жизни. Да и в прошлой… Когда бы я успел, спрашивается? Если Ксо родился во Вторую Волну, допустим, в самом ее начале, то его младший брат появился на свет настолько позже, что справедливо считается именно «младшим». Мы и встречаться не могли. Или могли? Нет не помню. А значит, правота насмешника несомненна: с памятью у меня дела обстоят огорчительно плохо.

– В самом деле, Ксо, если требуется что-то запомнить… Лучше обращаться не ко мне.

Изумрудные глаза вспыхнули яростью:

– Ты давно уже взрослый мальчик, Джер, так изволь вести себя подобающе!

– Взрослый? – нараспев переспросил Элрон. – Ах да, разумеется! Я совсем забыл, что пребывание в одном и том же облике заставляет плоть стареть слишком быстро. Но так можно умереть от старости, едва только вступив во взрослую жизнь, верно?

Я вовремя почувствовал, как привычно начинают каменеть скулы, и бросил все имеющиеся силы на то, чтобы успокоиться. Колкости кузена всегда находили щелочку в обороне, сколько бы крепостных стен ни окружало мое сердце. А уж намеки на половинчатость, более тонкие, как только что высказанный, или совершенно грубые, как прежде, всегда успешно ранят меня. И теперь, пожалуй, даже сильнее. Дни действительно проходят, утекают через запруду, и неизвестно, как скоро опустеет отведенное мне озерцо. Возможно, очень скоро. Любой метаморф способен продлить свое существование вдвое, если не втрое, а драконы – тем более, но я-то лишь наполовину дракон…

Время оборотней течет согласно законам природы только в изначальном облике, поэтому большинство предпочитают появляться на свет именно похожими на людей: все-таки шесть-семь десятков лет – завидное превосходство над звериными годами. Однако в шкуре животного время течет быстрее, что позволяет метаморфам не задумываться о заживлении ран, и если бы минуты «там» и «тут» складывались вместе, в одну общую жизнь, век любого оборотня заканчивался бы в том возрасте, что для человека считается юностью. Но боги в своем великодушии подарили своим двуликим детям возможность начинать сначала – каждое Обращение проходит, словно новая жизнь, когда же Обернувшийся возвращается в изначальный облик, мгновения, проведенные зверем, стираются из общей книги приходов и расходов. Если верно рассчитать промежутки между Обращениями, можно жить… Нет, не вечно, разумеется! Но очень долго. А драконы в этом смысле почти бессмертны.

Впрочем, я могу делать выводы лишь по записям, найденным в библиотеке, никто из моих родственников в беседах не касался сроков жизни и смерти, и уж тем более применительно ко мне. Отчасти из жалости, отчасти из-за того, что и сами не могут понять, сколько еще лет мое тело будет выдерживать напор Пустоты. Но продлить существование мне не удастся, уж точно! Наверное, именно понимание этого злит сильнее, чем все прочее. Знать, что придется уйти много раньше других, и знать, что вслед за твоим уходом начнется новый виток сомнений и опасений, который когда-нибудь непременно вызовет появление очередной Волны… Я снова увижу свет трех лун. Но за время моего отсутствия в мире произойдет слишком много всего. Увлекательного, страшного, прекрасного, убийственного, чарующего… Исчезнут старые страны и появятся молодые. Сменятся правящие династии. Десятки поколений отдалят меня от моих друзей и недругов. Я снова буду один. И рядом уже не окажется сестры, готовой поспорить за мою жизнь со всеми Домами, не окажется кузена, который возьмет на себя роль наставника…

Пресветлая Владычица, как же я не хочу умирать! Не хочу начинать сначала. Потому что в этот раз мне повезло, единственный раз в цепочке всех перерождений. Но удача не любит повторяться, не правда ли? Она своенравна и непостоянна в своих привязанностях, а значит, не соблаговолит стать участницей моего следующего посещения подлунного мира. Хотя бы потому, что кроме Элрит ни одна из женщин Драконьих Домов не решится выносить в своем чреве Разрушителя.

– Эл!

Короткий окрик помог выбраться из лабиринта печальных размышлений, хоть относился не ко мне. Ксаррон, опустив подбородок, исподлобья смотрел на младшего брата взглядом, не сулящим ничего доброго никому из присутствующих.

– Что-то не так, братец?

– Я прошу тебя не касаться в разговоре… некоторых тем.

– Каких же? Уж сделай милость, поясни, а то я никак не соображу, – во весь рот улыбнулся Элрон.

Хороший ход, кстати. С одной стороны, отказывать нет причины, раз уж просьба изложена весьма вежливо и соответствует обстоятельствам, но с другой, если Ксо пустится в объяснения, ему придется только усугубить мое и без того нерадостное настроение, а стало быть, нужно отмахнуться от слишком дорогой помощи:

– Все хорошо, Ксо.

– Ты не умеешь делать многих вещей, Джер, и хуже всего ты умеешь лгать.

– Неважно. Я привык. В конце концов, даже удобно заранее знать, каким атакам подвергнешься.

Вороненая лазурь глаз Элрона потемнела. Ага, получил и теперь недоволен? А чего ожидал, спрашивается? Сейчас добавлю еще:

– Я, конечно, очень рад встрече с родственниками, но хотел бы знать ее причину. Если таковая неуважительна, позвольте мне вернуться к прерванному сну.

– Он даже не знает?!

– Я не успел рассказать, – виновато признался Ксаррон.

Младший кузен прошипел в сторону что-то из семейных ругательств, прежде чем спросить:

– Ты понимаешь, на что все это похоже?

– От него требуется только смотреть.

– Смотреть? Только смотреть?! А сможет ли он увидеть?!

Хм, ни думал ни гадал, что когда-нибудь смогу насладиться бешенством Элрона, да еще настолько бессильным и беспомощным. Но вместе с удовлетворением меня посетило легкое чувство стыда. Из перепалки братьев следовало, что необходимо принять участие в неком важном событии, но мои ограниченные качества способны оказаться препятствием на пути чужих планов.

– Сможет, – уверенно заявил Ксаррон. – Танарит его приглашала, помнишь?

– Танарит! – Фырчанье Элрона наверняка показалось бы особе, о которой шла речь, крайне оскорбительным. – Она трясется над своим ребенком, вот и все! И ради его защиты пошла бы на поклон к злейшему врагу!

– В любом случае, он будет стараться. Верно, Джер?

– Стараться… В чем?

Младший кузен развернулся, показывая, что с его стороны разговор окончен, и удалился, так звучно отпечатывая каждый шаг, что я с трудом подавил в себе желание отправиться следом. Зачем? Собственными глазами взглянуть, как сильно продавлены паркетины.

Старший кузен разочарованно вздохнул:

– Хоть на один час мог бы и забыть…

– Забыть что?

– Свою ненависть.

Так, сон не состоялся, придется вставать, ибо нет ничего хуже, чем лежать и при этом бодрствовать – устаешь больше, чем от беготни. Я выполз из постели и начал копаться в ворохе одежды, сваленной на стуле.

– У него есть причины?

– Да, – коротко ответил Ксаррон.

– Ты их знаешь?

– Да.

– А можешь…

– Нет.

– Почему? – Обиженно поворачиваюсь к кузену.

– Если он решит, что ты должен обо всем узнать, расскажет сам.

– Боюсь, не доживу, он был совершенно прав, напомнив о…

– Он НЕ был прав.

– Ксо, это просто смешно! Я прекрасно понимаю свою… ограниченность. В лучшем случае мне удастся прожить столько, сколько обычно живут люди. Поверь, это вовсе не обидно!

– Тебе не обидно. Обидно ему.

Элрон желает, чтобы я жил долго? Вот это новость! Ни в какие ворота не лезет. Разве что… Чем дольше продлится моя жизнь, тем больше у кузена будет возможностей надо мной насмехаться.

– Все, хватит болтать! – Ксо словно испугался собственной откровенности и потянул меня за рукав только что натянутой рубахи. – Идем!

– Куда и зачем?

– Просто поверь, тебя не ждет ничего невозможного. Справишься, как бы Эл ни пыхтел.

– Да с чем я должен справиться?!

– М-м-м… – Кузен загадочно улыбнулся. – У людей такая церемония, кажется, называется обручением.

– Кто-то собирается жениться?

– Пока только заявить о своих намерениях, – поправил Ксо.

– Элрон? – Почему-то известие вызвало сумятицу мыслей и полную растерянность.

– Ну да, братишка решил остепениться.

– Но зачем мое присутствие?

– Всегда нужен тот, кто засвидетельствует, что церемония состоялась.

– А почему не можешь ты или кто-то еще?

– Смотрю, тебе страшно, Джер? Не бойся, все пройдет хорошо. А я не могу быть Со-Хранителем. Собственно говоря, я вообще не буду знать, как и что случится между обручающимися, у меня другая роль.

Все, я окончательно запутался.

– Какая роль?!

– Идем, а то опоздаем к прибытию дам!

Он подхватил меня под локоть и потащил за собой во двор. Элрон уже стоял там, почти в самой середине, нетерпеливо поглаживая пальцами чешуйки… Брони? Одежды? Может, собственной плоти? Но пуститься в разгадывание заманчивой тайны не удалось – с тихим шелестом Пласты реальности раздвинулись, выпуская из Потока путешественниц. Двух. Непохожих друг на друга. Вот только я ни за что на свете не смог бы сказать, какая из них красивее, потому что…

Бескрайний мир сузился для меня до размеров игольного острия, пронзившего сознание даже не мыслью, а осознанным и беспрекословно принятым к исполнению законом. Я видел перед собой мать моих детей.

Она принадлежала к Дому Пронзающих, и можно было не говорить ничего больше – только смотреть. Если, конечно, успеешь уследить за вереницей мгновений «до» и «после», строго следующих друг за другом, но не по прямой линии, а невероятной спиралью скручивающих податливое Пространство.

Десяток вдохов назад длинный локон лежал на плече, споря своим блеском с гранями кристаллов одеяния, схожего с нарядом Ксаррона, строго облегающего стройную и изящную, но отнюдь не хрупкую фигуру. Пять вдохов назад он случайно соскочил вниз, вдох назад парил в воздухе, через еще три вдоха длинные пальцы поймают беглеца, через четыре вдоха закинут за спину, через семь – вернутся обратно, ложась поверх другой руки, и отражения прошедшего и будущего соберутся вместе. В настоящем.

Если масть Ксо мало сочеталась с цветом полагающегося церемонии наряда, то пришелице синие тона подходили великолепно. И шелково-черные косы, и светло-серые, прохладные, как льдинки, глаза, и нежная молочная бледность кожи, все, собранное вместе, являло картину, добавлять что-либо к которой – только портить совершенный замысел природы. Но я видел не красоту. Наверное, смотрел не глазами, а чем-то другим. Чем-то, почти всегда спящим в груди, но если уж просыпающимся…

ОНА. Потерянная и найденная половинка? Но я не сожалею об одиноких днях. Ее появление не заполнило пустующее место в мозаике, а полностью изменило узор, придало смысл существованию. Словно все дороги мира сошлись вместе на одном перекрестке, и стало не нужно никуда идти… Здесь. Сейчас. Другого случая просто не подвернется. Потому что время истекло. Остановилось. Начатый вдох никогда не сменится выдохом, но разве я буду жалеть об этом? Пусть он длится всю оставшуюся вечность. И много дольше, чем Вечность! Пусть…

Кулак Ксаррона врезался мне под ребра, заставляя согнуться и все-таки выдохнуть.

– Сейчас не время, – сквозь зубы пояснил кузен и сделал шаг навстречу гостьям: – Счастлив приветствовать, драгоценные!

Считается, что боль помогает отвлечься от иных переживаний. Враки. Не помогает. Разгибаясь, я смог погасить звон струны, протянувшейся через все тело, лишь с удивлением отметив, как по синеве складок перед моими глазами скользнула, впитываясь, темно-красная струйка, стекающая… С заведенной за спину правой руки Ксо.

Содранная на костяшках кожа и свежие борозды царапин; раны затянулись быстрее, чем я смог осмыслить их наличие в плоти неуязвимого, как мне всегда думалось, родственника, но оставили о себе память и много-много вопросов. Для которых, вот уж точно, было не время.

– Мы не опоздали? – спросила вторая из девушек, чей облик был наполнен прозрачным светом, проникающим наружу даже через чешуйчатое платье.

Кто-то из Созидающих? Очень похоже.

– Лорит, разве ты можешь опоздать? Только задержаться, позволяя нам в полной мере прочувствовать, как печален и пуст мир без твоей улыбки!

Ксаррон верен себе, при виде прекрасной женщины пускается во все тяжкие. И, кажется, Элрон этим недоволен, но не подает вида, лишь искоса поглядывая на ту, с которой, судя по всему, намерен обручиться. Или, что вернее, предложить себя в спутники, а уж примут предложение или нет, может быть ведомо только Пресветлой Владычице.

Щеки пришелицы порозовели, и полные губы маленького рта изогнулись именно столь восхищавшим моего кузена образом – улыбнулись.

А она совсем молоденькая… Даже не ровесница Элрона. Остается только припомнить, когда последний раз в подлунном мире складывались обстоятельства, позволяющие моим родичам обзаводиться потомством, и… Годами будущая невеста должна быть младше меня. Однако количество лет говорит только о том, сколько песчинок-мгновений пересыпалось из одной ладони Вечности в другую, но утаивает сведения о размере, цвете и тяжести каждой из них. На просторах Потока можно найти местечко, где время течет в полнейшем соответствии с вашими предпочтениями и нуждами, потому никогда не найдется двух равно взрослых драконов.

– Ксо… – В сознание вползло запоздалое опасение: – Не слишком ли рискованно приглашать их всех сюда? Или ты желаешь обрасти случайными свидетелями и восторженными почитателями?

– В усадьбе нет ни души, – недовольно проворчал кузен. – Забыл, какой сегодня день и какая предстоит ночь?

А и верно! Самая короткая ночь в году. Самая таинственная и самая волшебная. Правда, мне не доводилось встречать ее в Западном Шеме, зато в Южном, особенно если неподалеку найдется святилище Ахасаны, жрицы которой не только не блюдут непорочность, а и… Впрочем, уверен – в северных землях также имеется чем усладить душу и тело под покровом летней ночи.

– И куда все делись?

– Молодежь отправилась на празднество к селянам, а хозяину Кер-Эллида не до развлечений, им занимается Киан.

О да! Если слуга кузена взялся за дело, будет исполнять его со всем тщанием и прилежанием. Но Нирмуна не стоит жалеть, правильнее – завидовать.

– Давай не будем отвлекаться на ерунду, – предложил Ксаррон. – Иначе нам не хватит никакой ночи!

– Но еще даже не стемнело…

– И не должно стемнеть раньше, чем все завершится. В лунном свете надлежит не дарить признания, а подтверждать их делами… Все, пора начинать! Шеррит, ты готова?

Черноволосая пришелица кивнула.

Шеррит. У нее и имя замечательное. Только грустное: «Последний свет» [57]. Почему? Ее родители больше не хотели заводить наследников или… Если она из Второй Волны, то могли и бояться: никто из драконов не ждал, что появится Третья Волна. Никто не мог предположить рождения еще одного Разрушителя, стало быть, и мысли о продлении рода в потомстве были похоронены глубоко-глубоко. Тогда она действительно «последняя». Но печаль имени нашла отражение и в чертах прекрасного лица, или мне только кажется, что невесомая дымка грусти окутывает девушку с головы до ног?

Пока я рассматривал пришелицу, она и Ксаррон разошлись к противоположным сторонам двора и заняли места друг напротив друга.

«А теперь тебе следует ненадолго заглянуть на Изнанку…» – вкрадчиво шепнула Мантия.

Зачем?

Тихое хихиканье.

«Не пожалеешь…»

Как прикажешь, драгоценная.

Погружение по уровням Зрения прошло быстрее, чем во все предыдущие разы. То ли от присутствия рядом родичей, то ли оттого, что многократное повторение привело к ожидаемым результатам, исключив такую составляющую смены ощущений, как размышления, поскольку именно мысли – злейший враг действий. Но перейдя границу, отделяющую мир от Изнанки, я испытал недоумение, даже разочарование, потому что… Не увидел ничего.

Как это понимать?

«Что именно?..»

Признаться, с самого первого путешествия на Изнанку лелеял надежду когда-нибудь рассмотреть, из каких Прядей и как сотканы хозяева Драконьих Домов. Мне представлялось нечто совершенное, великолепное и потрясающее. Возможность исполнить тайное желание подвернулась, и что выяснилось? Что я по-прежнему далек от чудес. Ужасающе далек.

Где они?

«Кто?..»

Рядом со мной сейчас целых три дракона, и тем не менее я что-то не могу разглядеть ни одного!

«Ах, любовь моя, какой же ты непонятливый…»

Что происходит?

«Все на своих местах, не беспокойся. Просто… Сейчас поймешь, только смотри внимательно…»

Куда?!

«Вокруг…»

Легко сказать! Колышущиеся на ветру вечности Пряди, усыпанные Искрами. В этом лесу ничего невозможно рассмотреть уже на расстоянии вытянутой руки. Да и самой-то руки не видно… Даже если она должна быть. Или…

Плетеный узор вздрогнул, подался вперед, потом назад, натянулся парусом, лопнул, распадаясь надвое. На два совершенно одинаковых гобелена, один из которых вернулся обратно, на покинутое было место, а второй замер его отражением чуть поодаль, окружая исходный, словно изгородью. А может быть, крепостной стеной.

Драгоценная, мир… раздвоился?

«Именно, любовь моя…»

Но зачем? И как?

Вместо ответа Мантия выдернула меня за шкирку на Первый уровень.

«Изнанку представления ты увидел, теперь пора уделить внимание и актерам…»

Но разве что-то происходит? Впрочем… Происходит. Уже произошло: я снова смотрел на мир. И не узнавал его.

Мерцающие реки водопадами обрушивались на долины, сотканные из жемчужно-зеленых травинок, бархатные складки гор возносились к небу, поменявшемуся цветом с морем, тропинки скручивались в клубки и снова разбегались в стороны, зовя умчаться вместе с собой в укутанную туманной дымкой даль, туда, где горизонт ласковой кошкой сам просится в руки… Снежинки сменялись дождем, осыпались лепестками, шуршали под ногами золотом опавших листьев, взмывали вверх крыльями перелетных птиц… Чувства смешивались друг с другом, бисеринками собирались в сети узоров, обещали, манили, успокаивали, горячили…

Возможно все. Не веришь? Я тоже не верил. Пока не встретил тебя. Я завоюю мир. И отпущу на волю. Если ТЫ захочешь. Мне не хватит Вечности, чтобы рассказать о чувствах. Но есть слово, в котором уместится все. Одно короткое слово… Ты согласна его услышать?

Да разве хоть что-то может быть слышно в гомоне водяных струй и потоков ветра, кружащих мир, словно волчок? Но откуда тогда взялись эти слова? Не было никакого голоса. Ни малейшего звука, похожего на речь, хоть человеческую, хоть звериную. И все же кто-то говорил. Кто-то внутри и вокруг одновременно. Говорил каждым движением воздуха, каждой каплей, со звоном разбивающейся о каменное ложе речного русла, каждым стебельком скромной степной травы, каждым мгновением настоящего, медленно, нехотя и мучительно уходящим в прошлое. Говорил так, что не требовалось напрягать слух, но и не хотелось зажать уши, чтобы спрятаться от единственного вопроса…

Ты согласна его услышать?

Больше не было ничего. Не было даже времени – прозрачными кристаллами застыли водяные брызги, остановили свое движение облака, пронзительно-изумрудный ковер земли затаил дыхание, ощетинившись тысячами острых бутонов.

Ты согласна?

В наступившей тишине протяжным звоном повис хлопок крыльев – крохотная хрупкая бабочка вспорхнула с острого копья травинки, сделала круг над головой Элрона, призраком восставшего из безумного танца Прядей и замершего вместе со всем остальным миром, подлетела к хрупкой женской фигурке, робко коснулась краешком крыла розовеющей все сильнее и сильнее щеки, испуганно отпрянула прочь, снова приблизилась и… села. На протянутую навстречу ладонь. Чтобы остаться на ней навсегда… Нет, не так! Чтобы остаться вместес ней.

По ткани мироздания прошла волна, возвращающая привычные очертания каждому предмету. Я снова стоял во дворе небольшой лесной усадьбы и смотрел на двух влюбленных, принесших друг другу и принявших драгоценный дар. Но смотрел огорчительно недолго.

Вечерний воздух матовым жемчужным вихрем обернулся вокруг стройных фигур, стянулся коконом, рассыпался пылью, и в начинающее наливаться кровью заката небо взмыли, так и не разжимая крылатых объятий, мерцающие тени – сине-черная и молочно-прозрачная. Все выше и выше, к светлячкам первых звездочек, в пушистые облачные просторы, туда, где нет преград ни для тела, ни для души. Вверх…

– Ну как, понравилось? – хлопнул меня по плечу Ксо.

– Э… – Как может понравиться или не понравиться чудо? – Но что это было?

– Разве непонятно? – удивился кузен. – Эл заявил о своих чувствах, Лора подтвердила свои.

– Я не об этом! Все так странно изменялось… Словно Пряди подчинялись чьему-то желанию, а вовсе не существующим с начала времен законам.

Изумрудные глаза весело блеснули:

– Я и не сомневался, что все получится! Ты увидел.

– Но что именно?

Ксаррон поманил меня за собой под навес террасы, в тени которой уже вовсю властвовала еще не успевшая добраться до прочих местечек ночь.

– Ты верно заметил, все изменялось. Потому что такова наша природа: встречая ту, с которой желаем идти рука об руку, мы торопимся начать совместный путь. Но сначала его нужно показать, верно?

– Показать?

– Пряди податливы, как струны, Джер, на них можно сыграть любую мелодию, особенно мелодию любви. Элрон отпустил свои чувства, и мир отразил их в себе. Изменился. Удобно, правда? Людям-то приходится пользоваться для всего словами, у зверей нет и слов. А у нас есть для признаний целый мир.

Изменился? И еще как! Но, вспоминая буйство красок и форм, только теперь понимаю, что все происходящее было каким-то… не совсем реальным. Вихри танцующего мира проходили сквозь меня, словно я был бесплотным призраком, способным лишь наблюдать, но не участвовать. Правда, мне почему-то не пришло в голову возражать и спорить, требовать и домогаться внимания к своей персоне, хотя безумно хотелось войти в хоровод изменений, почувствовать их и, быть может, измениться самому. Если, конечно, удалось бы победить страх бездумного и покорного следования чужой воле.

– И он… не протестует?

Кузен улыбнулся:

– А ты бы протестовал? На несколько мгновений стать частью бури, бушующей в сердцах… И потом, все возвращено в целости и сохранности. Моими скромными усилиями в том числе.

– Твоими?

– И Шеррит. Мы были Пред-Хранителями. Теми, кто запечатлевает исходный образ, чтобы сохранить его и помочь миру снова принять прежний вид, а заодно уберечь от повреждений все за пределами Круга клятв.

Так вот почему узор раздваивался! Это был защитный слой и память одновременно. Но каким образом, фрэлл меня подери?!

– Ксо, а ты можешь рассказать?

– О чем? – Кузен сладко потянулся, разводя руки в стороны.

– Как ты это делал? И…

– Еще что-то?

Я куснул губу.

– На Изнанке, когда… Наверное, не стоило подглядывать, но… В общем, я не видел никого из вас.

Ксаррон склонил голову набок, два или три вдоха смотрел куда-то в сторону, потом подтвердил:

– И не должен был.

– Как это? Ведь у всего наделенного душой или ее подобием есть Изначальный узор, тот, который составляет суть, непохожий ни на какой другой.

– Правильно.

– Так почему же…

Меня удостоили усталой усмешкой:

– Представь себе шарканский ковер, в котором сплетаются сотни нитей. Его узор складывается из мельчайших фрагментов, как мозаика, но разве ты можешь выделить хоть один? Ведь они – единое целое, хотя каждый, бесспорно, неповторим и непохож на другие.

– И причем здесь драконы?

– Мы части мирового гобелена. Неповторимые, но все-таки части. Мы составляем мироздание собой. Своими телами. Когда-то давно плоть мира была тугой, потому что Пряди тысяч драконов сплетались между собой, теперь же ткань стала совсем редкой.

– Ты хочешь сказать, что все вокруг – это…

– Драконы. – Кузен устроился на ограждении террасы. – Мы можем сжаться в комок или растянуться от горизонта до горизонта, но не перестанем быть кусочками мозаики, из которой складывается узор всего существующего на свете.

И кто из двоих врет, спрашивается? Еще зимой мне совсем другими словами описывали уровни мироздания!

– Но Тилирит говорила, что драконы стоят НАД Гобеленом.

В понимающем выдохе Ксаррона оказалось очень много тепла, но оно не смогло полностью заглушить ехидство усмешки:

– Матушка… Тилли никогда не скажет всего. Пора привыкать.

– Она солгала?

– Нет. Просто умолчала чуть о большем, чем следовало. Вижу, придется мне приниматься за мамины недоделки, ну да ладно… Ты слышал о Зале Свершений, Джер?

Конечно слышал, хотя и немного. Помнится, сестра всегда говорила об этом месте с напряженным придыханием, а я никак не мог понять, восторг звучит в ее голосе или ужас.

– Да. Правда, не представляю себе, где и зачем он находится.

– Несколько раз на протяжении своей жизни каждый дракон приходит в Зал Свершений, чтобы… держать мир.

Звучит незатейливо.

– Держать?

– Следить за густотой Прядей и, если понадобится, делиться своей плотью. Но для таких дел прежде всего необходимо самому развоплощаться.

– Полностью?

Ксаррон вскинул брови:

– Почему это тебя удивляет? Конечно полностью. Мы оставляем доступную зрению и осязанию форму, взамен получая возможность быть сразу везде и…

Заканчиваю фразу:

– Нигде.

– Верно.

– Значит, попадая в Зал, вы перестаете существовать?

– Именно. Перестаем существовать как телесное воплощение. Собственно, все, что ты видишь, не более чем игра, подаренная нам богами в награду за послушание. Даже сейчас, разговаривая с тобой, я нахожусь не только здесь, Джер, но и во многих других местах. Обидно знать, что тебе уделяет лишь сотую долю внимания?

– Не обидно, а…

Болезненно. Обижаться нет смысла, замысел небожителей не изменишь. Ни в отношении драконов, ни в моем личном отношении.

– Награда, говоришь?

– И весьма завидная, – подтвердил кузен. – Потому что жить многими жизнями сразу – хорошо, а обзавестись своей собственной – куда лучше!

– Но как же другие живые существа? Они ведь не зависят от вас?

– К счастью, не слишком сильно, всего лишь ходят по сотканному ковру. Именно поэтому ты легко можешь видеть на Изнанке каждое из них.

– Значит, все, что я вижу, все, что могу ощутить, это… И ты – тоже?

– И я. – Улыбка на губах Ксаррона стала немного печальной. – И твоя сестра. И моя матушка. И много других. Но не ты сам.

– Потому что внутри меня Пустота?

– Да. Прости.

Покорный покой в голосе кузена заставил мое сердце скорбно сжаться. Он просит прощения? У меня? Нет, вряд ли. Тогда, должно быть, у себя самого. Да, именно – он наверняка не хотел посвящать меня в семейные тайны, не мог предположить, что я нырну на Изнанку и увижу то, чего нет. То, что не должен был видеть.

– Ксо…

– Хочешь спросить еще? По-моему, я все уже разъяснил.

Да, и вполне доходчиво. Теперь понятно, что именно происходило во дворе усадьбы: Элрон наполнил своими желаниями ту часть плоти мира, которую составлял. Немудрено, что мир охотно принял изменения! Он на несколько минут стал самим собой, и только. Стал самим собой… Фрэлл!

– Да, все. Кроме одного. Если я не являюсь частью мира, то… Зачем я вообще нужен? Просто вытаптывать и вытирать Гобелен, нити которого – ваши тела?

Ксаррон кивнул:

– И за это тебя очень многие из нас не будут любить. Почти все. Может быть, вообще все.

Какая уж тут любовь! Получить на свою голову родственничка, который мало того что нахлебничает, подошвами грязных сапог шаркая по драгоценному ковру, так еще и норовит из шалости и по глупости нитки пообрывать…

Меня следовало убить. Нет, не так: мне нельзя было позволять рождаться. Если бы от моей воли хоть что-то зависело! Не спросили, выдернули из небытия, приволокли в мир, наполненный ненавистью и страхом. Ради чего, скажите? Почему я должен был сначала страдать от недостатка знаний, а теперь мучаюсь от каждой новой порции, и с каждым разом все сильнее? Было бы легче, если бы можно было ненавидеть. Но ненавидеть весь мир? Глупо. Бессмысленно. Опасно. Проще ненавидеть только себя. Ненавидеть в то время, когда хочется… Любить.

– Ксо, драконы всегда открывают свои чувства именно так?

– Конечно. Собственно, это единственный пригодный для нас способ. Но разве нужен другой?

Понимаю, что не нужен! Но меня беспокоит совсем иное. И беспокоит очень сильно.

– А я могу считаться драконом?

Кузен настороженно сдвинул брови:

– Что за глупый вопрос? Ты и есть дракон.

– Но тогда… Если я захочу рассказать о своей любви… Ты же сам говорил, моя плоть не является частью Гобелена, верно? Что же произойдет?

Тяжелый медленный вздох. Короткий взгляд, брошенный на пальцы правой руки, вновь покрывшиеся гладкой кожей.

– Ничего хорошего. В общем-то, уже произошло.

– Когда?

Ксаррон спрыгнул на пол террасы, вполголоса разговаривая сам с собой:

– Любопытно, куда делась Шеррит? Она должна была бы, как один из Пред-Хранителей, дождаться, пока влюбленные вдоволь налетаются, но поспешила уйти…

– Ты не ответил!

Глаза кузена сверкнули в вечернем сумраке грустной зарницей:

– Нужен ответ?

– Да.

– Он тебе известен.

– Ксо, не увиливай!

– Что ты почувствовал, когда увидел Шеррит? Что подумал? Только честно.

А стоит ли лукавить? Тем более при всем желании не смогу подобрать других слов:

– Я сразу подумал: вот женщина, которой доверю рождение своих детей.

– Ох…

Он отвернулся, скрестил руки на груди и опустил голову.

– Что-то не так, Ксо?

– Все так.

– Раз ты вздыхаешь, произошло нечто неприятное, уж это я знаю точно!

– Ты не виноват, Джер, запомни твердо. Не виноват.

Нажим в голосе кузена заставил меня насторожиться еще больше:

– Да в чем?!

– Ты предложил Шеррит любовь. Свою. И сделал это, как подобает дракону, вот только…

– ЧТО?

Я схватил Ксаррона за плечо и развернул, чтобы видеть лицо кузена. Спокойное, слегка удивленное и до невозможности печальное лицо.

– Мир начал принимать порожденные тобойизменения. Догадываешься, как они выглядели?

Какие изменения может вызывать Пустота? Разве что…

– Нет. Неправда. Этого не могло быть.

– Прости…

– Мне нужно подумать.

– Конечно.

Глаза отказываются видеть, уши наполняются странным глухим гулом, похожим на звук течения реки, но что может течь внутри меня? Только кровь. Горячая, почти обжигающая. Она приливает к коже, раскаляя плоть, и в то же время глубоко внутри начинает расти снежный ком горечи. Что будет правильнее: сгореть или замерзнуть? Не знаю. Но нужно сделать выбор как можно скорее, иначе разорвусь пополам.

Древесная кора – не мрамор, упирается в лоб гранями бороздок, только сильнее горяча и без того пылающую кожу, зато шершавая боль дарит ощущение реальности, пусть небольшое, еле заметное, но с ним дышится чуть легче. Хотя есть ли смысл продолжать дышать?

Мне не нужно было возвращаться. Никогда. Чем дальше я держался бы от своих родичей, тем дольше мог бы жить, погруженный в нелепые, наивные, но безопасные заблуждения. А бежать следовало еще до совершеннолетия. До первого приобщения к знаниям. Правда, в те времена я и представить не мог, как это сделать, а самое главное, зачем куда-то бежать.

Теперь поздно. Возможно, мне еще предстоит встретиться с более сокровенными тайнами мироздания, только я не хочу встреч. Больше – никаких. Если бы можно было отгородиться от мира… Нет, не удастся, потому что Эна желает играть и не позволит своей любимой игрушке мирно спать в кладовой.

Оставаясь среди людей и только среди них, можно было попытаться избежать неизбежного. Но лишь попытаться. Ведь если верить словам Ксаррона, самая завалящая песчинка подлунного мира – часть плоти кого-то из драконов, и каждый шаг, каждый выдох, каждое касание тревожит моего родича. Хорошо хоть не знаю, которого именно…

Значит, и тот несчастный валун, обращенный мной в прах, заставил кого-то вздрогнуть, почувствовать боль, злость, ненависть, ярость… Любое обращение к Пустоте приносит страдания, но не только и не столько мне, сколько другим, настоящие страдания, ощутимые и неизбежные. А если мои пробы и ошибки рвали в клочья именно те Пряди, что составляют плоть Магрит? Как простить себе такое? Ксо сказал: ты не виноват. Лучше бы молчал, потому что отрицание подразумевает факт совершения: значит, я причинил уже немало мук тем, кого неистово желал бы уберечь от малейших бед и невзгод. Не виноват… И что толку? Теперь, зная, как все происходит на самом деле, осмелюсь ли хоть один-единственный раз выпустить Пустоту на волю? Нет, никогда, пусть даже у меня не будет иного способа рассказать о своих чувствах той, которую я… люблю?

Нет ни притяжения, которому невозможно противостоять, ни невыносимого желания быть вместе, одна лишь спокойная уверенность вьет гнездо в ветвях ребер. Так должно быть, и иного выбора не представится. Зачем? Ведь он уже сделан. Я ничего не знаю о Шеррит, не могу самому себе объяснить и сущей малости – прекрасна ли она, но мне больше не нужны никакие подробности. Круг судьбы замкнулся, кольцом объятий сжав сердце, и этому странному, вечно дрожащему в груди комку впервые за все время существования стало спокойно.

ОНА ответит мне? Конечно же нет! Как можно принять Пустоту, да и способны ли в вечно голодной разверзнутой бездне существовать хоть какие-то чувства? Поспешила исчезнуть? Правильно! Прочь, только прочь, пока ледяной мрак разрушения не перешел в наступление! Хорошо, Ксо успел вернуть меня к действительности, иначе… Боюсь представить, что случилось бы. Скорее всего, я пришел бы в себя посреди руин и мертвых тел, и вот тогда речи о прощении вообще не осталось бы места ни в едином будущем из возможных.

Бежать, бежать, бежать. Если я не буду ощущать ЕЕ присутствия, чувства удастся смирить, обуздать, посадить на цепь… Но куда стремиться? В заснеженные дебри Северного Шема? На далекие острова гройгов? А может, в пустыню? Куда-то, где рядом не будет живых душ, не будет счастливых пар и звонкой ребячьей воркотни, куда-то в полное одиночество… Смогу ли я выжить один? Нет. Но зато смогу умереть, не опасаясь плачевных последствий. Потому что продолжать жить… Не хочется.

Так вот что для дракона значит полюбить! Значит, найти среди всех ту, что подарит жизнь новому миру… Разольются моря, начнут свой бег реки, горные пики покроются белоснежными шапками, зашумят леса, вырастут сонные деревни и суетливые города… Драконы рождаются редко, слишком редко. И я виной тому, что подлунный мир обделен чудесами, по праву ему принадлежащими. А умирать ведь нельзя… Проклятье! Где бы раздобыть хоть глоток «алмазной росы»? На сей раз не позволю Дагъяру выбросить меня вон! Если понадобится, вступлю в бой, но добьюсь своего!

– Обнимаешься с деревом за неимением иного предмета страсти?

Странно, я и не замечал, как вокруг тихо, пока не услышал рядом чужой голос. Ну да, конечно, это в деревне празднество, а лес совсем обезлюдел, и даже животные отправились во владения сна, хотя наполненная игривым лунным светом ночь требует обратного.

– Ко всему прочему и слышишь плохо?

Слышу хорошо. Но хочу ли слышать? Правда, он все равно не отвяжется, пока не погребет меня под колкостями, старыми и свежепридуманными.

Поворачиваюсь, опираясь спиной о древесный ствол, потому что ноги отказываются принять на себя вес всего тела:

– Тебе что-то нужно от меня?

Элрон, по-прежнему облаченный в сияющие под луной чешуйки, крутит в пальцах что-то длинное и тоненькое. Травинку? Должно быть. Скучает? Не хватает исполнителей и зрителей для гениального представления? Увы, я ушел слишком далеко от усадьбы, так что насмешнику придется довольствоваться имеющимися декорациями.

– Да, кое-что.

Приглашающе взмахиваю рукой. Слезы давно уже высохли, как подсохли и царапины на костяшках, колошмативших дерево. Ничего, сойдут за неделю, другую! Если бы можно было так же просто избавиться от борозд на сердце…

– Хотел сказать «спасибо».

Зажмуриваюсь, до боли сжимая веки. Снова открываю глаза. Элрон нагибается, задумчиво изучает островки мха у себя под ногами, выдергивает еще одну травинку и выпрямляется.

– Извини, я сегодня особенно плохо соображаю. За что «спасибо»?

– За участие. Ты вполне мог отказаться.

– Если бы знал заранее, что мне предстоит, отказался бы.

И не просто отказался, а сломя голову умчался прочь, так далеко, как только возможно. Если бы знал, с кем мне предстоит встретиться. Хотя… Если бы действительно знал, не смог бы справиться с искушением взглянуть на мать своих… Фрэлл! Не будет никакой матери и никаких детей! Я же понимаю это, понимаю и на поверхности, и в темной глубине, и за самыми дальними пределами сознания, так почему же никак не могу заставить себя отказаться от нелепых мыслей?

– Ксо не поставил тебя в известность?

– Ксо поставил меня… – Ну почему на язык просятся всякие грубые глупости?! – В неудобное положение. И потом, я не лучший свидетель чужих клятв, особенно любовных.

– М-м-м… – Он проводит кончиком травинки по своей щеке и довольно улыбается. – Но если бы тебя не было, клятвы бы не состоялись.

Собираюсь возразить: мол, нашли бы другого Со-Хранителя, но осекаюсь, догадываясь, о чем идет речь. Конечно не состоялись бы! Если бы я не топтал сейчас землю, любые мысли о заключении супружеских союзов были бы равносильны смертному приговору для любви.

Для любви… Которая мне запрещена. Каждый вдох, проведенный рядом со счастливым женихом, тянется, как Вечность, вместо мгновений состоящая из одних лишь пыток.

– Наверное, тебе лучше вернуться к невесте.

– Уже устал от моего общества?

Только кокетливого ехидства мне и не хватало, да еще в исполнении Элрона!

– Нехорошо оставлять возлюбленную без внимания.

– Она отправилась домой, известить родителей.

– Надеюсь, они будут рады.

– Даже несмотря на незавидность жениха?

Он смеется над собой? Не ожидал. Ксаррон иногда проговаривался, что его младшего брата считают пустоголовым упрямцем, тратящим время и силы на никчемные занятия, но я полагал, что Элрон самодовольно пропускает упреки мимо ушей, вполне наслаждаясь жизнью… Оказывается, нет.

– Главное – чувства невесты.

– Считаешь?

Если для меня подобное утверждение верно, почему оно должно нарушаться для всех остальных? Мужчина – даритель, но нужна и другая сторона, та, что примет и сохранит дар. Вот только мне нечего предложить, кроме пустого места. Совершенно пустого.

– Позволь напомнить: я все видел своими глазами. И видел, как она… – В горле образовался комок. – Согласилась услышать.

Элрон удивленно вскинул подбородок.

– Почему ты так сказал?

– Как?

– «Услышать». Почему?

– Но ведь ты сам спрашивал ее, разве нет? Согласна ли она услышать слово, которое…

Никогда не мог предположить, что черты лица способны сменить столько выражений в считанные мгновения. Казалось, они просто рассыпались на пылинки и закружились в безумном вихре, завершением которого стало слегка обиженное понимание.

– Ксо, как всегда, был прав.

– В чем?

– Ты подходишь на роль Со-Хранителя лучше, чем многие другие.

– Разве сложно услышать?

– Иногда и вовсе невозможно.

Да, так тоже бывает. Но для меня не существует иного пути. Все Пряди мира, подаренного тобой Лорит, протянулись в те минуты через меня, пронзив насквозь, и не удивительно, что я с точностью ощущал колебания каждой из них.

– Рад, что смог помочь.

– А еще Ксо прав в том, что ты совершенно не умеешь врать.

И он туда же… Ну, семейка! При всем внешнем несходстве, внутри – почти близнецы.

– Хочешь сказать, не изображаю нужной степени восторга?

– Ты выглядишь так, будто только что похоронил собственную любовь.

Вот в чем, в чем, а в прямоте признаний Элрону не отказать: не пощадит никого. И в проницательности. Тем более…

– Может, так оно и есть. Какая разница?

Чешуйки на широких плечах приподнимаются и опускаются, играя бликами в лунном свете:

– Никакой.

– Это все, о чем ты хотел сказать?

Он задумывается, почти ощутимо перебирая мысли, как монеты в шкатулке; мне даже призрачно слышится их звонкое шуршание. Но когда приходит пора ответа, с губ кузена срывается яростное: «Какая тварь посмела?!», потому что мгновением раньше движение воздуха вокруг нас остановилось. Совсем.

– Эл?

Поток проклятий на Старшем Языке со скоростью по сотне слов на вдохе и по две – на выдохе: такое жалко пропускать, но наблюдать, как гнев заставляет чешую брони наливаться огнем молний, рассекающих грозовое небо, весьма неуютно.

– Объясни, что случилось?

Новое путешествие к истокам родословной, сначала собственной, потом – всех известных небожителей, еще один заход, чуть покороче, и Элрон все-таки оборачивается, а я тут же начинаю жалеть, что отвлек его от ругани: лицо кузена осунулось, став похожим на клинок.

– Как только узнаю, кто, изнич…

И тут он вдруг замолкает, растерянно глядя на меня, как будто осознает некую истину, пока еще недоступную остальным. В считанные мгновения из облика кузена уходит малейшая тень юности, остается дракон, разменявший не одну сотню лет.

– Да что стряслось?!

– М-м-м… Ты ничего не чувствуешь?

Вопрос задан слишком серьезным тоном, чтобы быть легкомысленно отброшенным. Пытаюсь прислушаться к ощущениям. Вроде все, как и раньше. Тихо? Но так и было. Немного давит в груди, но после всех треволнений можно ожидать и прочего ухудшения здоровья. Хотя воздух кажется излишне густоватым. Но может быть, собирается гроза? Переступаю с ноги на ногу и слышу тонкий хруст. Ветка? Нет, я стою на моховой подушке. Тогда что же?

Опускаюсь на корточки и провожу рукой по… хрупкому, как льдинки, и такому же острому мху. Фрэлл! Я бы поверил в подобное, будь на дворе стужа, но не в разгар лета!

Поднимаю голову:

– Эл?

Кузен раздувает ноздри, всматриваясь куда-то в неожиданно сгустившиеся сумерки. Перевожу взгляд в том же направлении и начинаю понимать: такойночи не бывает. Не может быть, потому что даже самая кромешная темнота все равно живет и дышит, а не наползает безмолвной и убийственно холодной стеной.

– Что все это значит?

– У нас мало времени. Нет, не у нас. У меня. Но если хочешь знать… Это пустотная сфера – самая надежная на свете ловушка. Из нее невозможно выбраться.

– Совсем?

– Никто не пробовал. Вернее, пробовали, но… Не рассказали, как получилось, потому что… Не выжили.

Замечательная новость! Драгоценная, что же ты молчишь?!

«Признаться, я немного удивлена… Или даже не «немного»… Чтобы кто-то прикоснулся к древнему оружию, столько веков презираемому и запертому в самых глубоких кладовых памяти… Уму непостижимо!..»

Говори яснее: что ЭТО такое?

«Ее создали еще до первого Разрушителя, очень и очень давно… Об имени умельца позволь умолчать, он благополучно сгинул при посредстве своего же детища, а если вкратце припомнить действие… В Пласте выбирается слой, из которого насильственно выжигаются Пряди в количестве, достаточном, чтобы создать сильное разрежение… Но оставленное без изменения формы пространство довольно быстро возвращается к своим первоначальным качествам, если же свернуть его сферой, образуется участок, отделенный от прочего мира со всех сторон стенкой Пустоты…»

Но пространство ведь все равно постепенно принимает прежние свойства?

«Именно, принимает… Оно начинает сжимать область разрежения, пока… Не раздавит полностью, но все, что оказалось внутри сферы в самом начале, погибнет, потому что…»

Сжимаясь, слой Пустоты будет становиться все толще, все разрушительнее, и в результате поглотит оказавшихся внутри.

«Да, любовь моя… Такими ловушками много баловались в древности, пока не решили обзавестись Разрушителями, и жизнь каждого дракона вдруг стала бесконечно бесценной…»

То есть этим чудовищным способом драконы убивали…

«Себе подобных…»

Пресветлая Владычица… Ну конечно! Когда у одного сокровища много владельцев, каждый стремится урвать себе кусок побольше, а что для этого нужно сделать? Верно – избавиться от лишних претендентов. Отсечь, загнать в угол, смять Пряди в бесформенный комок… Жестоко. Чудовищно. Расчетливо. Но кто и, главное, с какой целью решился на совершение убийства подобным образом?

– Эл, у тебя есть враги?

Недовольное бурчанье отвлеченного от серьезных дел:

– Почему ты спрашиваешь?

– Потому что кто-то хочет убить и, скорее всего, тебя, ведь моя смерть не принесет Домам ничего хорошего.

Он зло дернул подбородком:

– Не знаю. Таких, чтобы опустились до запретных знаний… Вряд ли. Но это уже неважно.

– Почему?

– Нас не хотят убить. Нас ужеубили.

А ведь верно. Убили. И никто во внешнем мире даже не может предположить, что происходит сейчас на крошечном пятачке земли, убывающем с каждым вдохом. Когда все закончится, останется только небольшая лысая вмятина в земле да обломанные ветки ближайших сосен.

– Но я все равно попробую!

Он погрозил бы небесам, если бы мог их видеть.

– Попробуешь?

– Пока не стало совсем поздно, есть шанс. Правда, очень маленький.

В голосе кузена отчетливо слышится решимость, но эхом на каждый звук откликается неуверенность, а если один ум не может решить задачу, нужно удвоить силы! Вскакиваю и цепляюсь за чешуйчатый локоть. Больно, фрэлл подери! Но пальцы потерпят.

От меня делают попытку избавиться:

– Не мешай!

– А ну-ка, рассказывай! Иначе не отпущу.

Элрон смерил меня взглядом, наверняка красноречиво высказывающим сомнения по поводу моих возможностей, но остатки света, заблудившиеся в чешуйках брони, позволили различить только, в какую сторону смотрит кузен.

– Пока Пустота не стала слишком плотной, можно постараться ее… наполнить. Другого способа нет.

– Наполнить?

Элрон кивает, отворачиваясь.

– Как?

– Неважно. Я попробую это сделать, а ты молись, чтобы у меня получилось.

– Сначала скажи, как ты собираешься действовать!

– Тебе лучше не знать.

«Да, любовь моя, это неприятное занятие… И очень печальное зрелище…»

Говори немедленно!

«Он будет наполнять Пустоту тем, что ему доступно… собой…»

Вдох останавливается в груди, и вовсе не из-за тугости воздуха.

Все верно. Голодную пасть можно только накормить, но не заткнуть. Стало быть, Элрон собирается отдать себя на съедение? Вместо того, скажем, чтобы пожертвовать мной? Хотя, я-то не могу стать достойной пищей…

– Почему ты хочешь это сделать?

– Потому что могу, – теперь он кажется совершенно спокойным, даже расслабленным – именно таким, каким и подобает быть существу, принявшему окончательное решение. – Мы все равно погибнем, попытаюсь я или нет. А так, кто знает? Вдруг тебе удастся выжить?

Мне? Но зачем? Элрону пристало бы думать о своей жизни, а уж никак не о…

– Хочешь меня спасти?

– Только не надо таращить глаза!

– Мне казалось, ты должен предпочесть совсем другое, но не приносить жертву ради…

Элрон усмехнулся:

– Все еще помнишь детские глупости?

Помню. Если напрягусь, смогу перечислить все обиды, заставлявшие злиться и глотать бессильные слезы. Но это часть того «меня», который родился и дожил до сегодняшнего дня.

– Это все, что у меня есть.

– Да, все, что есть… А я ведь ненавидел тебя именно за память. За дыры в ней. Пока не понял: прошлое должно оставаться в прошлом.

Прошлое? Какое? Чешуя тускнеет, и серо-синие глаза становятся последним прибежищем света в сгущающемся мраке небытия. Но не только. Еще они – замочная скважина, ключ к которой нет времени подбирать, но можно заглянуть внутрь и увидеть…

…Кажется, огонек свечи сам по себе плавает в воздухе, мерно качаясь из стороны в сторону, но это иллюзия, созданная усталыми глазами, – не надо было столько читать без перерыва. Хотя, а что еще прикажете делать? Ожидание утомляет еще больше, чем самый напряженный труд, а все дела давно сделаны, не осталось и самого завалященького.

– Ненавижу!

Он снова пришел. В который уже раз? Десятый? Сотый? Надо было развлечения ради ставить зарубки на столе. Ну, попортил бы вещь, так все равно скоро отвечу за все свои прегрешения.

– Убийца!

Хоть бы разучил что-то новенькое, малыш. Оскорбления и обвинения хороши своей новизной, а от повторений быстро теряют остроту и способность хоть чуть-чуть оцарапать сердце.

– Ты заплатишь!

Конечно. А разве я отказывался? Благо в кошельке судьбы еще звенят монеты, на которые удалось купить новую жизнь для Нэмин’на-ари. Как хочется взглянуть хоть одним глазком… Нет, не дозволено, сердце клинка начнет биться, только разрушив мою плоть. Можно было поторговаться, не спорю. Можно было выпросить и больше, чем мне досталось, но совесть не позволила. А спустя несколько дней после окончания торгов я узнал, что у моей совести есть живое воплощение.

Он стоит почти у самых дверей. Уверенности мальчика хватает лишь на то, чтобы переступить порог, а дальше она тонет в яростном бессилии. Да, вот он, убийца родного отца, сидит в нескольких шага поодаль, задумчиво поглаживая пальцами бока хрустального бокала, смотрит чуть исподлобья, ждет, когда… Нет, неправда. Я ничего не жду.

Тонкие пепельные локоны стальной стружкой обрамляют пока еще нежное лицо, на котором сверкают ненавистью вороненые клинки глаз. Хорошее лицо, сильное. Вернее, станет таковым. Когда-нибудь. Он вырастет красивым, сильным мужчиной. И мудрым. Наверное.

Жаль, но этого я уже не смогу увидеть…

…И все же увидел. Много лет спустя, пройдя сотни новых дорог, чтобы вновь вернутся к истокам. Значит, предыдущий «я» убил твоего отца, Элрон? Как печально… Он первый бросил вызов, но силы не были равны, а стало быть, исход был предрешен и известен Разрушителю с самого начала. Почему же он не ушел от сражения? Ведь мог же… А впрочем, возможность еще должна быть подкреплена желанием. Желание вообще самая замечательная вещь на свете, с ним можно одержать победу даже при отсутствии прочих необходимых средств. И кажется, у меня есть под рукой такоежелание…

– Я сейчас кое о чем попрошу, Эл. И хочу, чтобы ты обещал исполнить мою просьбу.

– Не зная, в чем она состоит?

– Именно. Если ты действительно хочешь отблагодарить меня. Обещаешь?

Он раздумывал недолго.

– Да. Так чего ты хочешь?

– Не вмешивайся.

– Во что?

– Просто стой на месте и не делай НИ-ЧЕ-ГО. Это тебе по силам?

– Что ты задумал?!

Да так, одну безделицу. Простейшая, в сущности, задачка оказалась, только недоступная пониманию тех, кто не имеет представления о том, что «дано». Наполнить пустоту, говорите? Как бы не так! Перетекая из одного места, материя тут же обедняет собой другое, можно целую вечность наливать бездонный кубок, но губам так и не удастся почувствовать вкус вина.

Наполнить? Нет, ни в коем случае! У меня есть другое решение. И желание его выполнить.

– Прости, но хватит и того, что от моей руки погиб отец. Тяжесть гибели еще и сына я на себя брать не хочу.

– Ты… вспомнил? – Голос Элрона рвется клочьями.

Улыбаюсь, хотя и понимаю, что кузен вряд ли может разглядеть движение моих губ. Ну и ладно, мне ведь некогда строить рожи.

Холод надвигается не слишком быстро, но заметно. Так зачем же ждать? Иду навстречу, ровно пять с половиной шагов, пока щеки не начинает щипать морозцем близкого разрушения.

Здравствуй, незнакомка. Позволь приветствовать тебя со всем возможным почтением, ведь как еще надлежит встречать близкую родственницу той, что незримо и неустанно сопровождает меня? Не скажу, что рад, иначе рискую прослыть лжецом, но и льстить не стану. Ты из дам, предпочитающих жесткость истины пуховым перинам лжи. Протягиваешь руку для поцелуя? Изволь, я согласен следовать правилам приличия. Но почему твои пальцы дрожат? От холода, наполняющего тебя? Не может быть. Тогда остается или нетерпение в предвкушении сытного обеда, или… Страх.

Да, ты боишься, я чувствую. И понимаю почему: оказаться посреди чужого и чуждого мира совсем одной – тяжкое испытание для любой отваги. Но если женщина попадает в беду, мужчина обязан прийти ей на помощь, не правда ли? Я мало похожу на рыцаря, это верно. Но зато могу победить твой страх и прогнать его. Навсегда. Ты хочешь перестать бояться? Хочешь?

Иди ко мне, малышка. Прямо ко мне и чуть дальше. В меня. Глубоко-глубоко. Там не будет ни страха, ни всего прочего, одни лишь сладкие сны в ожидании пробуждения. Хочешь видеть сны? Они будут красивыми, обещаю. И счастливыми, потому что ты больше не будешь одинока. Мы будем вместе. До конца времен и после него…

Невидимые иголочки коснулись кожи, отнимая ощущения, проникли вглубь, льдинками поплыли по кровяным ручейкам к сердцу, все быстрее и быстрее…

Видишь? Там, в конце пути тебя ждет дом. Твой дом. Только твой и ничей больше. Дверь давно уже открыта, постель готова, на плите греется медовое молоко. Я знаю, как ты устала, малышка, потерпи, сейчас твое странствие закончится, а все тревоги останутся за порогом. Ну же, входи! Что ты шепчешь, робко заглядывая мне в глаза? Дорогих гостей встречают иначе? Как я мог забыть… Конечно! Дай, обниму. Крепко-крепко. Добро пожаловать домой!

Но боги, как же ты холодна…

Растерянный взгляд доверчиво распахнутых глаз:

– Ты все еще мерзнешь?

Глупо задавать подобный вопрос тому, кто сидит на постели, подтянув колени к груди, сжавшись в комок и закутавшись в одеяло. Впрочем, Ирм, выросшая в суровых северных лесах, не способна меня понять. Среди прочего и потому, что далеко не каждая мысль находит отклик в остановившемся задолго до достижения зрелости сознании.

Хотя, разве это холод? Можно сказать, сейчас я лишь немного зябну, а вот когда чужеродная Пустота ворвалась в мое тело… Вот тогда мне было холодно!

Был не озноб, а жутчайшая тряска, словно я вдруг превратился в россыпь бусин, нанизанных на шелковые нитки слишком свободно, а потому при малейшем движении начинающих прыгать вверх-вниз, но не дружно, а вразнобой. Каждая пядь тела сотрясалась на грани разрыва, а кожу обильно орошал пот, столь же теплый, как вода в горном ручье, но лихорадка показалась мне даже желанной, когда… Закончилась, сменившись ледяным покоем.

Я мог шевелить пальцами, но не чувствовал их родства с собой. Плоть, в глубине которой прятались заполненные тягучей, странно сгустившейся кровью сосуды, ощущалась хоть и продолжением меня, но чужимпродолжением. Наспех пришитая поделка неумелого кукольника, не убравшего обрывки ниток и крупинки блесток, острыми боками изредка впивающиеся в плоть и подтверждающие: пока живу…

Смотреть на бледно-серую кожу самому без содрогания невозможно, потому и завернулся в одеяло поплотнее. О чем говорит мудрость предков? Согреть тело можно только изнутри. Но горячее питье не поможет, проверено. Нужно что-то другое. Или кто-то другой.

– Да, маленькая. Все еще.

Прозрачно-желтые, совсем кошачьи глаза огорченно вздрагивают.

– Тогда возьми теплое… Вот!

Она спрыгивает с кровати на ковер, туда, где тщательно вылизывает серую шерстку Шани, бесцеремонно хватает зверицу и протягивает мне:

– Потрогай, какая она! Горячая!

Дети в своей наивной настойчивости способны либо пугать, либо умилять. Либо дарить замечательные идеи.

– Не буду спорить, горячая. Но посмотри сама, маленькая, – мы слишком разные по размеру. Мне, чтобы согреться, нужна кошка… С тебя ростом, не меньше.

– С меня? – Девушка задумчиво теребит пальцами пухлую нижнюю губу. – Но таких кошек не бывает!

Бывают еще и не такие, но родители скрыли от тебя свои тайны. Наверное, в тот момент решение было самым правильным, однако теперь вполне может превратиться в свою противоположность – стать непреодолимым препятствием.

– А если на минутку представить обратное? Представить, что Шани вдруг взяла и выросла вдесятеро?

Ирм вертит покорно обмякшую кошку в руках:

– Вдесятеро – это как?

– Ну… Собрались вместе несколько пушистых комков и слились в один. Неважно. Просто представь, что она стала большой.

Восторг в каждой черточке лица:

– У-у-у! Совсем большой? Как я?

– Именно такой.

– Вот было бы хорошо! Тогда бы она смогла к тебе прижаться и согреть… Да?

– Но Шани, увы, не может вырасти больше. А вот ты…

– Я?

– Иди-ка сюда.

Она залезает обратно, устраиваясь совсем близко от меня, так близко, что ее дыхание ветерком скользит по моим щекам.

– Помнишь, я просил тебя выучить рисунки?

– Я выучила! – гордо сообщают мне.

– Замечательно! Так вот, внутри тебя есть нечто похожее.

– Внутри? – Она озадаченно вглядывается в раскрытую ладонь. – Почему же не видно?

– Потому что нужно взглянуть с другой стороны.

– С этой? – Рука переворачивается. – Тоже ничего нет!

Пресветлая Владычица, получится ли у меня задуманное? Больше всего на свете я не хочу причинять этому ребенку хоть малейший вред… Но и откладывать начало действий больше не могу, пора. Если на ровном месте едва не погиб, попав в невесть кем и на кого расставленную ловушку, не поручусь, что у меня имеется в запасе много времени.

– Сейчас увидишь, обещаю. А пока просто посмотри мне в глаза и скажи, какие они?

Ирм доверчиво распахивает ресницы пошире и обращает все внимание на предложенную цель.

– Зеленые. Темные. Глубокие, как…

В темноту всегда проще погружаться, чем в свет, но я ныряю в бесконечность наивного взгляда в тот же миг, как девушка проваливается в моюбездну. Мне легко, потому что золотистые радужные переливы воскрешают в памяти мягкие волны барханов, неспешную поступь каравана, волшебную вязь историй, которые рассказывают у вечерних костров, и жаркий румянец, посещающий лица юных красавиц, впервые познающих восхищение мужских взглядов.

– Смотри только мне в глаза, маленькая, иначе не сможешь увидеть!

Я смотрю…

Как можно существу, незнакомому со строением Кружев и Уровнями зрения, объяснить, насколько далеко следует уйти от реальности? Никак, только отразить доступную собственному восприятию картинку. Стать зеркалом, потому что мне так хочется и потому, что могу это сделать. Никто из моих родичей не снизошел бы до возни с ребенком, но если раньше я назвал бы причиной подобного поведения высокомерие, то теперь понимаю: дело совсем в другом.

Плоть дракона состоит из Прядей и составляет их, а потому не может вдруг оказаться самостоятельной и наделенной волей без границ и правил. В этом смысле все прочие живые существа, населяющие подлунный мир, много счастливее и в чем-то даже могущественнее тех, кто, казалось бы, парит в небесах невозможно высоко, совсем рядом с престолами богов. И я, обделенный почти всем, в действительности богаче любого из драконов, потому что… свободен. По-настоящему. Могу поступать, как велит сердце. Пусть разум будет злобно ворчать и кукситься – все равно сделаю то, что захочу. Вернее, попытаюсь сделать, поскольку не все желания находят свое материальное воплощение, но это и правильно! Пока не видишь воочию свою мечту, можешь продолжать наделять ее всевозможными чертами, можешь создавать чудо. Только внутри своего сознания? Да. И что с того? Волшебство сотворенной воображением мечты проникнет в твои сны, а там разделить реальность и вымысел совершенно невозможно…

Ты прекрасна, маленькая, видишь? Серебристые ниточки, унизанные бусинами узелков, это все – ты. Нравится?

Я… не знаю.

Смущение, робость, небольшой испуг? Следовало ожидать. Правда, со своими впечатлениями не сравню. Помню, впервые взглянув на Кружева, восторженно затаил дыхание от представшей передо мной картины. Страх пришел потом. Когда я осознал, что внутренняя красота неизмеримо хрупче внешней и нуждается в большей защите.

Самое главное, маленькая, у каждой из ниточек есть сестренка. Почти прозрачная, похожая на тень, как та, что возникает на снегу, когда ты встаешь на пути солнечных лучей. И такая же сверкающая… Заметила?

Да…

Подтяни близнецов поближе друг к другу, так, чтобы они соприкоснулись.

Но как это сделать? Не знаю.

Просто подумай об этом. Ты же видишь, как они похожи друг на друга? Они словно ты и твой брат, желающие оказаться рядом, быть вместе, но разделенные запретом.

Кто же им запретил?

Ты, маленькая. Вернее, ты просто не дала им разрешение встретиться. Не позволила и все.

Но я же…

Не знала об их существовании. Все правильно, маленькая. Но теперь-то знаешь, стало быть, можешь исправить несправедливость и сделать разлученных счастливыми. Ты ведь хочешь, чтобы они встретились?

Да!

Нити дернулись, устремляясь навстречу друг другу. Наверняка сейчас любой, вошедший в мою комнату, увидел бы вместо взрослой девушки туманный вихрь начавшегося Обращения. И сильно-сильно ударил бы мне по голове, а то и по другому уязвимому месту… Нужно торопиться, но нельзя спешить. Наблюдение за Кианом помогло мне представить механику изменений, но в отличие от прочих метаморфов Ирм не обладает конечным вторым обликом. Потому что его не существует, имеется лишь мешанина Узлов, которые… Следует расставить по нужным местам.

А теперь, маленькая, вспомни те рисунки, что я просил тебя выучить. Хорошенько вспомни! И посмотри на переплетения ниточек. Они ничего тебе не напоминают?

Ой… как похоже!

Похоже, но не совсем. Понимаешь, когда-то давно, когда ты еще не появилась на свет, но искорка твоей жизни уже загорелась в материнском чреве, подул сильный-сильный ветер и немножко перепутал ниточки… С тех пор они никак не могут вернуться на правильное место. А порядок всегда должен быть, согласна? Тебя же бранили за разбросанные игрушки?

Бранили…

Так вот, здесь тебе придется приняться за уборку самой.

Но как?

Нужно подвигать узелки. Они послушные, не бойся! И легко скользят по ниточкам туда-сюда.

Ой!

Да, именно так и скользят, но не увлекайся, этот толкнула слишком сильно, и он…

Ай! Больно!

Могу себе представить… Метаморфу необходимо терпение и внимательность, но разве следует ожидать от Ирм того и другого? Тем более Узлы надо останавливать своей волей, а не ждать, пока они сами упокоятся в предначертанном положении. А в сложившихся обстоятельствах…

Не буду! Они кусаются!

Маленькая, все не так страшно! Нужно только быть чуточку…

И не слушаются!

Разумеется, ведь ты дергаешь их из стороны в сторону как боги на душу положат.

Похоже, все мои намерения рассыпались прахом. Жаль… Но что я могу сделать? Выпустить Пустоту, чтобы та заставила Узлы сместиться? Нет уж, если Ирм сейчас уже больно, то столкновение с моей подружкой покажется девушке ужасающей пыткой. Что ж, придется возвращать все обратно и в очередной раз признать поражение. Свое? Если бы… Хотя, зачем лукавить? Главным образом потерпела поражение моя наивная уверенность в простоте достижения цели. Если бы я мог тропинкой воспоминаний вернуться в детство, найти слова и чувства, понятные ребенку… Не-е-ет! Не в моем прошлом искать спасения. Но запасное детство все равно взять неоткуда…

Ветерок тронул тихим звоном ближние Пряди.

Здравствуй! Ты новенькая?

Новенькая?

Ты давно уже здесь? А я и не ждала, что кто-то объявится!

Где – здесь?

Звон на мгновение затих, потом снова рассыпался вокруг незримыми хрустальными бусинками.

Ой, прости, я не догадалась! Ты ведь ненадолго… А зачем? Сюда по пустякам никто не приходит.

Я не знаю… Джерон не сказал.

Переливистый смех, счастливый и нежный.

Джерон?

Он обещал показать красивые узоры внутри меня, а потом сказал, что я могу сделать из них те, что видела на картинках…

И ты?

Я… не могу. Они не хотят слушаться. И кусаются больно!

А ты не заставляй их силой, вот и не будут кусаться!

Как же тогда делать?

Хочешь, научу?

А ты знаешь?

Конечно! Сейчас мы будем… играть!

Ветер сгустился, сжался в комочек, вспыхнул мягким светом, похожим на разлитые сливки, ворвался в Кружево Ирм.

Поймай меня!

Нити всколыхнулись, Узлы устремились за крохотным огоньком, уверенно и азартно снующим в лабиринте серебристых переплетений, а я растерянно моргнул, понимая: неизвестный пришелец показывает дорогу. Правильную дорогу.

Танец, становящийся все быстрее и быстрее… Такой быстрый, что очертания огонька уже невозможно различить. Я вижу длинную полоску с размытыми краями, то обвивающуюся вокруг Нитей Ирм, то снова парящую на просторе, над Кружевом, под ним… И мелькание Узлов, скользящих по хрупким тропкам, становится совершенно неразборчивым, пока… Все не останавливается, резко и неожиданно, как будто уткнувшись в стену.

А ты не верила! Видишь, все получилось!

Правда… И стало еще красивее! Но почему?

Потому что теперь ты – настоящая…

Удивление Ирм, слившееся с вновь обретенными, еще непривычными, но знакомыми задолго до рождения ощущениями, разорвало Единение наших сознаний. Девушка рванулась прочь, в реальность, на тот уровень, где могла полностью почувствовать произошедшие изменения, а я задержался. Потому что и должен был, и хотел сказать «спасибо» танцующему между Прядей огоньку.

Мы нарушили твой покой? Извини.

Скукотища здесь, а не покой! Никого толком и не встретишь… Ну ничего, скоро придет срок и я смогу отправиться туда, где меня уж заждались.

Мне нечем тебя отблагодарить, но если бы не твоя помощь…

Мы просто немножко поиграли. Совсем чуть-чуть. Жалко, что сюда нельзя брать кукол, я бы показала подружке свою. Она такая красивая! Особенно с твоим подарком.

С моим? Когда же и что я успел тебе подарить?

А ты уже забыл? Ну что же поделать, у тебя, видно, много забот… Хорошо, буду помнить за нас двоих! Крепко помнить!

Кукла. Подарок. На моей памяти была только одна, по имени Пигалица, для которой…

Юлеми?

Огонек весело закружился.

Вспомнил, вспомнил, вспомнил!

Я не забывал, просто не мог подумать, что…

Встретишь меня здесь?

Да. Ты ведь должна была уже уйти… к родителям.

Я уйду, очень-очень скоро! Совсем скоро, ты и вздохнуть не успеешь… И я так рада, что мы сможем попрощаться по-настоящему!

Я тоже рад. Ты не сердишься?

За что?

За обман. Я ведь не сказал тогда, что ты больше не проснешься.

Но я все равно не могла бы проснуться, правда? Зато мне снятся такие чудесные сны… А скоро я буду смотреть их вместе с мамой и папой!

Надеюсь, им тоже понравится. Только я об этом узнать не смогу.

Я найду кого-нибудь, кто тебе расскажет, обещаю… Но им обязательно понравится, не беспокойся!

Огонек метнулся в сторону, растекся мерцающим облачком, в котором проступил облик маленькой черноволосой девочки с глазами такими же голубыми и светлыми, как высокое небо.

Вдох, и остается только светящаяся пыль. Еще вдох, и ветер уносит невесомые крупинки души прочь, туда, где и положено обитать душам. Туда, где ушедшие терпеливо ждут оставшихся.

Рядом никого больше не остается, а значит, пора возвращаться. Пора выдернуть свой взгляд с глубины Изнанки, чтобы…

Утонуть снова, но уже совсем в других озерах: больших, круглых, с умильно суженными зрачками – кошачьих глазах. Утонуть, оглохнуть от басовитого мурчания и зарыться в густую, длинную, чуть колкую шерсть, в которой почти невозможно дышать, но так удобно прятать слезы.

Волны тихого рокота под мохнатой шкурой остановились, оборачиваясь напряжением мышц, и я на всякий случай покрепче обнял сильную шею Ирм: волнение кошки могло быть связано только с одним событием – появлением в комнате кого-то постороннего, а мне не хотелось становиться ни участником, ни зрителем сражений. К тому же я наконец-то смог согреться, но не настолько, чтобы охотно расстаться с живым меховым одеялом…

– Я всегда подозревал в тебе эту порочную страсть, – сожалеющим, почти скорбным тоном сообщил кузен.

– И чем же она порочна?

Переспрашиваю и только потом понимаю: сначала следовало бы уточнить, что подразумевается под словом «страсть».

– Своим наличием.

Разочарованно приподнимаюсь на локтях, выглядывая из-за кошачьей спины:

– Почему?

Ксаррон, вернувшийся к уютному черному цвету в одежде, сидит на спинке кресла. Да, именно таким образом, чем вызывает весомые подозрения в применении магических средств для поддержания равновесия, поскольку невозможно положить ногу на ногу, скрестить руки на груди и чувствовать себя уверенно с одной лишь точкой опоры, хотя и обширной. Пятой точкой.

– Потому что несколько затруднительно животному и… Хотя она миленькая.

Ирм угрожающе мявкнула, чем вызвала у кузена широкую улыбку:

– Еще и с норовом? Совсем замечательно! Где же ты ее раздобыл? Не припомню, чтобы в Домах появлялись кошки с таким окрасом…

– Не узнаешь?

Ксо сузил глаза:

– А должен?

Равнодушно зеваю:

– Как хочешь.

Не успеваю завершить новый вдох, как кузен уже оказывается на кровати, совсем рядом, причем Ирм удивлена не меньше меня, потому что перемещение происходит даже не мгновенно, а много быстрее.

Ксаррон, не давая выдохнуть, сдавливает мое горло, прижимая голову к подушке:

– Ты что наделал?!

– Я?

– Это ведь та девочка, верно? Та affie [58]?

– Угадал.

Он потрясенно отшатывается:

– Ты не должен был!

– Она все сделал сама, поверь, нужно было всего лишь заставить Узлы сдвинуться с места.

– Всего лишь…

Ксо недоверчиво косится на большую кошку, а та, осознав, что угрозы от пришельца не возникнет, тянется к лицу кузена, шумно втягивает влажным носом воздух и довольно подставляет подбородок ласке пальцев. Причем отнюдь не моих.

Минуту спустя следует странное признание:

– Я начинаю бояться тебя, Джер.

– Только теперь?

Попытка пошутить проваливается. Ксаррон мрачнеет еще больше, впрочем, не переставая почесывать кошку за ухом.

– Ты понимаешь, что произошло?

– Ничего необычного. Она могла обернуться. Ведь так? У нее было все для этого, кроме…

– Помощи.

– Ну да. И в чем трудность?

Длинный, протяжный вздох:

– Ты слишком быстро усвоил главное.

– Сначала меня ругали за тупость, теперь осуждают за быстроту соображения! Выберите уж что-то одно, ладно?

– Я не осуждаю. Я тревожусь.

– Есть разница?

Ксаррон ласково, но твердо отпихнул кошку в сторону:

– Есть. Если помнишь, я говорил: все вокруг тебя состоит из плоти драконов.

– Я помню. И не забуду никогда.

– Так вот, Джер, нам нет выгоды вмешиваться в то, что не является нашим продолжением. Пробовали, и не раз, но успеха не добились. В изменении себя самих мы не знаем границ, но существа вне Гобелена также наделены способностью меняться. По своей воле, и все же для них правила существуют тоже. Строгие правила. Считалось, что никто, кроме богов, не может действовать совершенно свободно… А что сейчас вижу я?

– Божий промысел?

Снова шучу и снова неудачно: изумрудные глаза сурово темнеют.

– Я вижу воплощение желания. Безумного, неосуществимого, нелепого, опасного и вместе с тем ставшего реальностью. Драконы владеют плотью мира, боги управляют волей населяющих его существ. Ты же… смешал все воедино.

– Ксо, это было совсем нетрудно!

Брови кузена придвинулись друг к другу еще плотнее, разрезая лоб острой складкой морщинки:

– Вот именно. Нетрудно.

– Ксо…

– И об этом скоро узнают. Хоть понимаешь, какие неприятности тебе грозят?

– Честно говоря, не задумывался. А разве грозят?

Ксаррон плавным движением стек с кровати и снова уселся на кресло, только теперь задействовал не спинку, а подлокотник.

– Кое-кто будет сильно недоволен.

– Можешь назвать имена?

– Сам узнаешь, если понадобится. Они не станут скрываться.

– Но в чем причина для недовольства?

– Ты так и не понял?

Честно признаюсь:

– Нет.

Кузен печально качает головой, но снисходит до объяснений:

– Как тебе удалось провести Обращение?

– Да я и не проводил… Просто объяснил, как надлежит действовать.

– Объяснил, как менять Кружева, как двигать Узлы, да? – Речь кузена прерывается коротким ехидным хмыканьем. – Не верю. Она не смогла бы понять. Значит, все происходило несколько иначе. Как?

Не вижу повода лукавить:

– Я показал ей Изнанку.

Гнетуще-молчаливая пауза заканчивается скорбным вопросом:

– И ты считаешь свои действия простыми?

– Да. Потому что…

– Джер!

Окрик Ксаррона заставляет меня зябко вздрогнуть.

– Мало того, что мы не имеем права рассказывать кому-либо о существовании Изнанки, это еще и совершенно бессмысленно, потому что мы не можем никого брать туда с собой. Понимаешь? Не можем. Самое глубокое Единение не позволяет создать настолько крепкую связь.

Пожалуй. Переплетающиеся друг с другом сознания образуют узор, подобный кружевам инея. Одно неосторожное движение, и все старания рассыплются мерцающими крупинками. Ирм в самом деле не могла шагнуть в глубины мироздания. Но тогда…

– Э… Я не уверен, что брал ее именно с собой.

– Как же она смогла увидеть?

– Через меня. В моем взгляде… – На язык просится простое и ужасающе точное сравнение: – Как в зеркале.

Повисла тишина, нарушаемая только причмокиванием кошачьего языка, приводящего в порядок и без того прекрасную шерстяную шубку.

– Хочешь сказать, ты нырнул, отразил Изнанку в себе и вернулся, чтобы…

– Я не возвращался. Я все время и оставался на Изнанке.

Ксаррон на долгую минуту закрыл глаза.

– Ясно. Не рассказывай об этом больше никому, договорились?

В высказанной просьбе не слышалось и тени настойчивости, зато присутствовало доселе не связываемое мной с кузеном чувство. Страх. Но я никак не мог выбрать одну из двух причин, его породивших: либо Ксаррон опасается моих дальнейших безумств, либо… Не меньших глупостей со стороны Драконьих Домов.

– Как скажешь… Кстати! Что с Элроном? Он не пострадал?

Надо было спросить о состоянии второго кузена сразу, но когда меня накрыла ледяная лихорадка, я почти потерял сознание и почти не понимал, что происходит вокруг, а по возвращении ощущений никто не удосужился и парой слов поведать о прошедших мимо событиях, ссылаясь на то, что мне нужен покой.

– Нет. Твоими усилиями. И по-хорошему, следовало бы закатить тебе такую оплеуху, чтобы помнил всю жизнь!

Обиженно распахиваю глаза:

– За что?

– За беспечность. Это было не твое сражение, Джер. Кто-то поставил ловушку на моего брата, и Эл либо выпутался бы сам, либо… Погиб бы, но не допустил твоей гибели. Тебе не следовало вмешиваться.

– Но я же мог!

– Ты рисковал слишком многим.

На деле выходит, что особого риска не было. Собственно, мне вообще не угрожала гибель, но лишь потому что… Я не стал воевать с Пустотой. Не стал разрушать. Отказался от занятия, предначертанного мне еще до рождения. А ведь если бы испугался и вздумал начать боевые действия, погиб бы наверняка, уведя с собой за Порог еще пару-тройку живых душ и бессчетное количество драконьей плоти. Но в миг принятия решения разве мне думалось о спокойствии мира? Отнюдь.

– Знаешь, мне было как-то не по себе от мысли, что невеста потеряет жениха сразу после обручения!

– И тем не менее. Счастье одной влюбленной пары – ничтожная цена за благополучие всего рода.

Рассуждения Ксаррона по обыкновению звучали разумно и правильно. Я сам чувствовал нелепость своего поступка, но… Почему-то не жалел о содеянном. И совершенно не раскаивался!

– Но я же справился.

– А был уверен в успехе?

Задумчиво морщу нос:

– Не до конца. Но шансы были хорошие.

– Шансы! – Кузен едва удержался от разочарованного плевка. – Тебе повезло.

– Везение тоже нельзя исключать из условий победы.

– В какой-то мере… Ладно, забудем. Только учти на будущее – втягивая Пустоту внутрь себя, следи за образующимися вихрями. Они могут причинить не меньший ущерб, чем сама ловушка.

Неужели я все-таки натворил бед?

– Элрон?..

– С ним все хорошо. Почти. По крайней мере есть кому скрасить его вынужденное пребывание в целебном покое, – ухмыльнулся Ксаррон. – Братец сам сглупил – вовремя не убрался с дороги. Но кому же он ее перешел?

Действительно, хотелось бы знать. Особенно принимая в расчет, что обручение драконов в последние столетия – редчайшее и драгоценнейшее событие.

– Ты еще не выяснил?

– Последнее противостояние драконов случилось так давно, что даже оставшиеся в живых участники уже считают все произошедшее больше легендой, чем действительностью. А подобными ловушками перестали пользоваться еще раньше… По общей договоренности, кстати. На Совете все Дома отказались от причинения вреда сородичам.

Интересная подробность. И если она неукоснительно исполняется, появляется другой вопрос:

– А как именно звучал отказ?

Кузен задумчиво потер переносицу.

– «Те, в чьих жилах течет одна кровь, да не прольют ни капли ее и не нарушат родственной плоти». Говоря проще, мы поклялись не убивать друг друга.

Родственная плоть, значит? Одна кровь? А если кровь драконья лишь наполовину? На ничтожную в своем могуществе и правах половину?

– Скажи-ка, Ксо, такую вещь… Драконов по Кружевам невозможно различить ни на Изнанке, ни до нее, верно?

– Да.

– И как вы чувствуете приближение друг друга?

– По натяжению Прядей, когда границы владений пересекаются.

– Но ваши воплощения могут свободно странствовать по миру?

– Вполне. Для них нужны только несколько ниточек связи, не более.

Так я и думал. Стало быть, все предыдущие логические построения можно легко и счастливо забыть, приступая к новым. Менее приятным, но более близким к истине.

– То бишь, если расстояние велико, вы не знаете, кто и где находится?

– Но это всегда можно выяснить, – возразил кузен. – Почему спрашиваешь?

– Есть одно сомнение. По поводу ловушки. Владения Элрона далеко отсюда?

– Пожалуй… – В голосе Ксаррона начали проступать нотки злого азарта.

– Тогда позволь утверждать: охотились вовсе не на твоего брата. Охотились на меня.

– Бред!

– Вовсе нет. Ведь ты сам говорил, что легко отслеживаешь мое местонахождение. И убийце также было несложно определить, где расставить ловушку.

– Но кому подобное могло прийти в голову?

– Родственники не очень-то меня любят, верно?

– Не любят, – подтвердил кузен. – Однако отдают себе отчет в необходимости твоего существования. Ни один из них не обезумел бы настолько!

А вот о безумствах я уже успел узнать довольно много. Достаточно много, чтобы допускать любые случайности и возможности.

– Хорошо. Зайдем с другой стороны. Если мое перемещение по Гобелену определяется вами легче легкого, то и пустотная сфера должна была вызвать схожие ощущения, не так ли?

– Определенно.

– Стало быть, осталось только узнать, чья плоть в основном составляла то место, где проходило обручение. И задать всего один вопрос…

Останавливаюсь, задумываясь над подбором слов, но фразу заканчивают вместо меня и, что греха таить, наилучшим образом:

– Почему.

Я никогда еще не видел Ксаррона таким мрачным и бесстрастным. Даже золото волос казалось потускневшим, словно лучики света, падающие на рыжеватые локоны, робко спрятались за набежавшей на солнце тучей…

– Я спрошу.

Обещание того рода, что не требует дополнительных клятв. Почти приговор. Не сомневаюсь, что кузен сдержит свое слово.

– И она ответит.

Она?!

– Убери зверя.

Качаю головой. Ирм, сжавшая челюсти на лодыжке Ксаррона, поднимает уши, ловя малейший звук с моей стороны. Знаю, чего ты ждешь, маленькая, – приказа атаковать. Разумеется, я не окажусь настолько беспечен, но похоже, кузен потерял уверенность в моей разумности.

– Не спеши, Ксо.

– А зачем медлить? Это сделала она, Джер. Никто не согласился бы пожертвовать своей собственной плотью для воплощения чужого намерения. Или ты…

– Я все понимаю. Правда. Только прошу не спешить.

Взгляд изумрудных глаз наполняется растерянным пониманием:

– Оправдываешь ее? Ну конечно! Ведь она…

– Не в этом дело. Клянусь!

Ксаррон считает, что раз уж Шеррит вызвала в моем сердце любовь, я буду всеми силами ограждать ее от заслуженного наказания? Хм… Заманчивая идея. Возможно, именно так и поступлю, и пусть хоть весь мир расколется на части! Но сначала мне нужно узнать одну простую вещь. Причину. Какие чувства и мысли могли слиться воедино в сознании дочери Дома Пронзающих, чтобы породить желание убивать?!

– Я не собираюсь торопиться, – зло прошипел кузен. – Торопятся другие, чувствуешь? В твоем Доме гости!

И верно, воздух натянулся струнами, по которым прошла легкая, но вполне ощутимая волна чужой мелодии. Кто-то пришел.

– Маленькая, отпусти его.

Кошка недовольно мотнула головой, но оставила в покое ногу Ксаррона. Тот с сожалением взглянул на поцарапанную клыками кожу сапога, потом на Ирм и погрозил ей кулаком. Кошачьи уши сразу же шаловливо прижались к голове, приглашая продолжить игру.

– Не хочешь узнать, кто осмелился явиться без приглашения?

– Разве нужно особенное дозволение, чтобы посетить наш Дом?

Кузен растерянно хлопнул ресницами:

– Ты не знаешь?! Ну, конечно, кто бы мог тебе рассказать… После твоего рождения Главы Домов настаивали… нет, требовали соответствующего обращения с Разрушителем. Думаю, можешь представить, какого именно. Магрит выступила против и взяла на себя… все, что могла, а может она, поверь, очень и очень многое. До войны не дошло, но размолвка состоялась. С тех пор другие Дома не поддерживают тесных отношений с Дремлющими.

– А твой?

Горький смешок:

– Я никогда не встал бы на сторону противников Магрит. Матушка по здравом размышлении тоже решила, что лучше присматривать за тобой по-дружески, а Элрону оставалось только смириться. Ох, как он был зол! Правда, успокоился быстро. Когда я намекнул, что…

– Что у него появился шанс отомстить убийце отца. Верно?

Ксаррон отвел взгляд.

– Я не обижаюсь. Ты, наверное, тоже не был в восторге, когда я родился?

– Да, – виновато подтвердил кузен. – Я очень любил тетушку Эли и не сразу принял очевидное: только с ее смертью может начаться новая жизнь. Для всех нас.

– Не будем сейчас вспоминать об этом, хорошо? Значит, никто из драконов не может войти в Дом Дремлющих, если его не пригласят?

– Войти может. – Улыбка Ксо стала похожей на угрожающий звериный оскал. – А вот выйти…

Он, более не удерживаемый ничем, метнулся в коридор. Не дай боги, натворит бед, ведь судя по смене настроения, поступок Шеррит вышел далеко за рамки всех законов, стало быть, кузен чувствует себя вправе… Нет, придется и мне пойти; в крайнем случае буду добиваться мира и покоя своими средствами. Пусть даже для кого-то покой окажется вечным.

Я остановился почти на самом верху лестницы и запахнул полы домашней мантии, дабы приобрести хоть сколько-то приличный для появления в обществе вид. Сестре и кузену, по большому счету, все равно, что на мне надето, но представать полуголым перед нежданным гостем не хотелось. Тем более гость-то был при полном параде.

Нагромождение чешуи, напоминающее доспехи, но куда плотнее, чем в исполнении давешних влюбленных. Мужчина, стоявший в центре зала, казался закованным не в один слой брони измененной плоти. Черноволосый, сероглазый, суровый, скорбный и напряженный – почти точное отражение Шеррит, за исключением непонятного мне чувства, заставляющего темно-лиловую чешую пылать ядовитым огнем. Страх, ненависть, угроза? Никак не разберу. Но точно знаю одно: Магрит, стоящая на нижних ступенях лестницы, не менее опасна. И похоже, пришлеца тоже не в силах обмануть спокойно сложенные на груди руки моей сестры и невинно-розовые отблески в мелких локонах и складках платья…

– Не скажу, что рада приветствовать тебя в своем Доме, Скелрон, но приличия обязывают. Однако следовало заранее известить нас.

– В том не было необходимости.

Какой странный голос: глухой и вязкий, словно туман, растекающийся вокруг.

– Разве? – искренне удивляется Магрит. – Договоренности, в которых и ты принимал участие, больше не исполняются?

– Обстоятельства заставляют действовать, а не бросать слова на ветер.

Теперь сестра не просто удивляется, а настороженно подбирается, готовясь к обороне:

– Обстоятельства?

– Покушение на честь Дома и жизнь одного из драконов – достаточный повод, чтобы отбросить старые принципы?

– Отказ от собственных слов не заслуживает уважения, – замечает Ксаррон, незаметно сменивший шелк домашней одежды на черно-изумрудную броню и занявший место рядом с Магрит.

– Ты все еще ошиваешься здесь? – Пришлец насмешливо кривит губы. – За столько лет ничего не добился, но не теряешь надежды? А я был лучшего мнения о твоей голове…

– Голова не имеет ничего общего с сердцем, и ты сам слишком явственно это показываешь. – Кузен оставляет без внимания оскорбление, нанесенное сразу двоим, но Магрит вряд ли будет недовольна. Случаются моменты, когда нет возможности заботиться о чести.

– По какой причине Дом Прознающих нарушил договоренность? Я слышала из твоих уст что-то про покушение… Тебя кто-то домогался, Скелли?

Серые глаза вспыхнули разъяренной сталью, но пришлец сумел справиться с чувствами:

– Моя жизнь, может, не стоит и пары монет, но жизнь моей единственной дочери бесценна, и я никому не позволю ее отнять!

– Пресветлая Владычица! – Магрит всплеснула руками. – На твою ненаглядную Шерри покушались? Кто бы мог решиться на такое?

– Кто?! – Он почти выплюнул это короткое слово. – Чудовище, которое когда-то давно ты не позволила уничтожить еще в колыбели!

Сестра не сделала попытки обернуться, потому что точно знала: я нахожусь рядом, а основное внимание следует уделять тонущему в океане ненависти незваному гостю.

– Мой брат никогда не нападает первым.

– Значит, моя дочь во всем виновата? Еще скажи, что она сама добивалась от него…

Последовала неловкая пауза, которую завершил Ксаррон:

– Чувств? Нет, не добивалась. Но ты же знаешь, Скелрон: сердечные дела – в руках богов.

– Я что-то пропустила, Ксо? Какие чувства? Что еще натворил Джерон? – В голосе сестры появилась растерянность.

– Видишь ли, Мэг… Я пригласил его на обручение Эла и Лоры. И все прошло просто замечательно! Но перед самим обрядом… Довольно и мгновения, верно? Он увидел Шеррит и… Остальное можешь представить сама.

– Вот как? Мальчик вырос…

Даже не видя губ Магрит, могу утверждать: она улыбается.

– Он не имел права делать предложение! – Мирный ход беседы снова нарушился вмешательством отца, недовольного личной жизнью дочери.

– Почему? – хором спросила другая сторона спорщиков.

– Потому что оно равносильно убийству!

Ты прав, Скелрон, и это понятно мне лучше всех присутствующих. Тысячу раз прав. Я даже не могу отпустить на волю свои чувства, потому что их свобода разрушит права на существование всех прочих – разрушит мир.

– Но ведь никто не умер, верно? Так что же мешает нам всем забыть и оставить в покое…

Однако предложение Ксаррона не возымело действия:

– И кто говорит мне об этом? Тот, кто сам прекрасно знает: в жизни дракона бывает только одна любовь!

– Если так, почему бы не соединить влюбленных? – спросила Магрит. – Пусть обряд не был завершен, но… Ведь он вполне может завершиться удачно.

– Я никогда не отдам руку Шерри этому… этому… Он…

Попытки Скелрона подобрать для меня оскорбительные определения были прерваны прозвучавшим от дверей зала спокойным и чуть насмешливым:

– Только не говори, что мой сын недостоин твоей дочери.

– Моррон?!

Белоснежная седина коротких волос, как и в прошлые наши встречи, словно взбитая и взлохмаченная невидимым ветром. Усталое и все же донельзя довольное лицо человека, завершившего долгое и трудное дело. Черная ткань костюма кажется слегка измятой, но не по линиям фигуры, как будто только недавно была одета, а до того пылилась в сундуке. Темные глаза совсем ввалились… Интересно, где был и что делал мой отец, если выглядит таким изможденным?

– Привет, Скелли. Как поживаешь? А впрочем, вижу, что не шибко счастливо… К сожалению, не могу успокоить или подбодрить, я пока еще не выдавал свою дочку замуж и не знаю, каково это.

– О замужестве не может быть и речи!

– Да неужели?

Моррон подошел, ласково поцеловал Магрит в лоб и занял позицию между ней и возмущенно вскинувшимся Скелроном.

– Шутишь?! Ты же сам понимаешь, что…

– Я не собираюсь вмешиваться в дела детей. И тебе не советую, пусть разбираются сами.

– Ах вот как ты заговорил?! Что я слышу в твоем голосе? Страх, вот что! Ты боишься, Мор, трясешься, как последний трус, потому и не желаешь признавать очевидного!

– Чего именно?

– Ваша беспечность зашла слишком далеко! Чудовище выросло, как вы не понимаете?! Оно выросло и скоро пожрет всех нас! Но начинать ему с моей дочери я не позволю! Лучше прямо сейчас…

– «Прямо сейчас» что?

Вопрос прозвучал почти невинно, но в исполнении Моррона подобный тон почему-то испугал меня больше, чем явная угроза. А вот пришелец был далек от внимания к тонкостям смены настроения.

– Уничтожить его! Я не требую, чтобы кто-то из Дома принимал участие, понимая ваши чувства, мне всего лишь нужно, чтобы вы…

– Рассчитываешь на свои силы, Скелли? А мне всегда казалось, ты ненавидишь сражения и не располагаешь необходимым опытом. Что-то изменилось за время, проведенное мной в Зале Свершений?

– Меня ведет долг отца, обязанного защитить своего ребенка!

– Долг отца? – Моррон задумчиво погладил вихры ладонью. – Могущественное оружие. Но оно есть у каждого из нас, верно? Померяемся силами?

Скелрон вздрогнул:

– Ты хочешь…

– Я не пропущу тебя.

– Ты…

– Хочешь убивать? Давай. Но сначала тебе придется проделать эту штуку со мной.

– Не дури, Мор!

– Почему бы и нет? – Мой отец пожал плечами. – Я люблю совершать глупости. Это наследственное и, как вижу, успешно передается от отца к сыну.

– Мор!

– У тебя есть только два пути: вперед или назад. Какой выберешь?

Странно, я всегда полагал, что с возрастом, то бишь с накоплением опыта, удачного и неудачного, любое существо становится… скажем так, разумнее и перестает поддаваться на уловки, свойственные детям. В частности, не ведется на «слабачка». Допускаю, что Моррон, которому надоели серьезные занятия, разрешил себе малость пошалить, но чтобы пришедший ради исполнения важного дела так быстро и охотно принял предложенные правила игры…

Скелрон не стал долго раздумывать, хотя именно ему и стоило взять передышку на тщательное взвешивание плюсов и минусов поступившего предложения. Нарушитель границ чужого дома, оскорбитель, оказавшийся против целой семьи, должен бы быть много осторожнее в своих дальнейших действиях. Но, видимо, упомянутый отцовский долг оказался сильнее доводов разума, и я невольно почувствовал облегчение, вспомнив, что сам никогда не обзаведусь детьми. Страшно подумать, на какие «подвиги» толкнули бы меня неприятности моих любимых чад.

Род Скелрона всегда славился легкостью обращения со временем, но больше в мирных делах, нежели в бою. Об этом упоминалось во всех прочитанных мною хрониках. Правда, в них же туманно намекалось, что стихия, подвластная Дому Пронзающих, обладает разрушительнейшей силой… Хроники оказались правы. Время – та же река, пусть незримая, но каждая струйка текущих в ней мгновений проходит через все живое и мертвое. И как заведено в природе, вода не должна течь вспять, дабы не нарушить равновесие мироздания. Но что случится, если время разъять на ручейки недавнего прошлого, наступившего настоящего и скорого будущего? Разъять и поменять местами?..

Вихри времени закружились вокруг Скелрона смертоносной спиралью, и там, где они задевали реальность, все рушилось, потому что лишенное прошлого не способно существовать так же, как и обделенное будущим. В воздухе застывал прах того, что только что было материей: ковер, паркетные доски, светильники исчезали в мареве сошедших с ума мгновений, а витки смерча становились все шире, подбираясь к Моррону, так и не сменившему позы и стоящему, задумчиво потирая друг о друга пальцы правой руки, чтобы… Вдруг щелкнуть ими.

В гуле беснующихся вдохов и выдохов, казалось, не должно было быть слышно и более громкого звука, но вместе с движением пальцев пришла тишина, спокойная и печально-насмешливая, в которой щелчок прозвучал, как гром, и время, разорванное, взбаламученное, вздыбленное… начало умирать.

Пепел минут закружился в воздухе горько пахнущим снегом, плавно оседая на изъеденную оружием Скелрона утварь, закрывая прорехи в коврах, забивая дыры в паркете. Моррон подставил ладонь, поймал несколько «снежинок», полюбовался на них и сдунул прочь – в хоровод сестренок. А я вдруг понял, почему мой Дом называется Домом Дремлющих. Потому что не стоит отнимать спокойный сон даже у собаки, не то что у дракона. И потому, что можно мешать мгновения, как угодно, но истина останется истиной: время было, есть и будет, а все несогласные с сим утверждением лишаются права плыть по незримой реке из прошлого в будущее.

Но больше всего прочего – больше таинств власти над временем, пространством и волей – мне хотелось знать, почему. Почему отец защитил меня? Только выполняя долг слова, данного своей любимой, или же… Нет, не позволю себе ТАК думать, ошибка в решении этой задачки приведет к слишком печальным последствиям. Лучше займусь другой. Например…

– Ты все равно не сможешь напасть! – огрызнулся побежденный, но не сдавшийся пришелец. – Твое оружие служит лишь для защиты!

– И служит великолепно, не находишь? А большего мне и не нужно, если могу защитить свою семью от любой угрозы.

– Самая страшная угроза – это твое отродье! И от него ты не защитишься ничем!

– А надо ли? – усомнился мой отец. – Магрит была совершенно права: Джерон никогда не нападает первым.

– В отличие от твоей дочери, – вставил Ксо.

– Моя дочь неспособна даже на…

– Зато замечательно строит пустотные сферы.

Моррон резко повернулся к племяннику:

– Что я слышу? В мир снова вернулось запрещенное знание? Но для чего Шеррит понадобилось прикасаться к… этой грязи? Неужели не было иного средства? Кого она уничтожила?

– Попробовала уничтожить, – поправил Ксаррон. – Без успеха, к счастью.

– Но твои слова означают…

– Она пыталась убить дракона.

– Моя малышка?! Ложь!

– Спроси у нее сам, Скелли. Ловушка была расставлена и захлопнута, и если бы все свершилось, как задумано, мы бы ничего не узнали. Только твоей дочери не повезло, не на того напала.

– Ксо, прекрати ходить кругами! – рявкнул мой отец. – Кто должен был умереть?!

– Джер. И Эл, раз уж попался под ноги.

Моррон застыл на долгий вдох, потом начал медленно сжимать правую ладонь. В кулак? Ох, не хотелось бы! Если щелчок приводит к столь впечатляющим последствиям, что случится, если все пальцы соберутся вместе?

– Это неправда! – Глухая глубина голоса Скелрона опасно приблизилась к визгу. – Я доберусь до каждого из лжецов и…

– Папа!

Она стояла чуть в стороне, словно вошла не через парадный вход, а со двора. Позвоночник выпрямлен, как спица, и, верно, столь же безжалостно пронизывает спину, потому что черты лица Шеррит мелко подрагивают, словно от боли, кипящей где-то в глубине плоти. Черные волосы распущены и тяжелыми волнами стекают по плечам вниз, заканчиваясь только у талии пронзительно-белого платья, туго стянутой узорным поясом. Более из украшений на девушке нет ничего.

– Это правда, папа.

– Шерри, драгоценная моя…

– Я пыталась его убить.

– Но зачем?! Почему?! – Отец несостоявшейся убийцы самым первым из присутствующих задал волнующий меня вопрос.

И ответ приходит, медленно, но уверенно покидая бледные прикушенные губы:

– Мне стало страшно.

Стало. И продолжает быть. Я вижу в ее взгляде то, что мешает мне дышать. Страх. Необъятный, как бездна. Неужели я настолько ужасен? Лучше бы был ненавистен…

Все, последняя подробность выяснена. Больше не о чем спрашивать и не на что надеяться. Остается лишь одно: тихо уйти, освободив от своей близости ту, которая… Будет вечно меня бояться. И теперь еще больше, чем раньше, потому что видела бессилие передо мной самого разрушительного из известного драконам орудий убийства.

Пресветлая Владычица, ну за что?! В чем я виноват? Почему страх поселился именно в тех глазах, где мне хотелось бы найти…

– Любовь?

Кошка, сонно распластавшаяся по постели, служит уютным ложем подростку, в незапамятные времена нарочно заблудившемуся между детством и юностью. Светлые косички снова торчат в разные стороны и торчат криво, словно их хозяйка меньше всего времени и желания уделяет своему виду. Тоненький палец задумчиво рисует на пушистых, мерно вздымающихся боках, неразборчивые узоры.

– Зачем ты пришла?

– Разве нужен повод, чтобы заглянуть к старому приятелю?

Вернее, к старой игрушке. Конечно, повод не нужен. Но я слишком привык к тому, что меня не тревожат попусту – все время требуется участие в разных сомнительных и странных событиях.

– Попробую поверить.

– Да уж приложи хоть немножко усилий!

Куда они спрятали мою одежду? Ага, нашел! И даже почистили и постирали… Надо будет сказать «спасибо» тем из мьюри, что снизошли до забот обо мне. Непременно надо сказать. И скажу. Но уже перед самым уходом.

– Чем-то расстроен?

– Нет.

– А почему никак не можешь попасть ногой в штанину?

Ей не нужно знать. Почему? Она и так знает. А если старается вызвать меня на разговор, сегодня, в первый раз за прошедшую Вечность, потерпит неудачу. Мне сейчас нужно думать, а не сорить словами:

– Все так, как и должно быть.

– Ага!

Она перевернулась на спину, сползла с кошки и погрузила босые ступни в ворс ковра.

По весне стает лед,

Осень плод принесет,

Заберет старый год

Ночь в запас, день в расход.

Шалый бег вольных вод

Судьбы вместе сольет

Там, куда заведет

От ворот поворот…

Где она раздобыла эту песенку? Уж не подслушивала же под дверьми какого-нибудь сельского домишки? А впрочем, все равно. Вроде собрал, что нужно, остальное приложится… Пора.

– Я хочу побыть один, Эна.

– Твое желание – закон для меня!

Пресветлая Владычица отвесила шутливый поклон, выпрямилась, повернулась и зашагала прочь, остановившись лишь на короткий вдох, чтобы добавить:

– Но не для мира.

1

Орлиное Гнездо, Гильдия Навигаторов, Постоялый Двор, Егеря — наименования подразделений Тайной Стражи Четырех Шемов. Поименованные службы занимаются каждая своим делом, не покладая рук и не снижая усердия. Впрочем, все их усилия направлены в большей мере на поддержание собственного достатка и укрепления негласной власти, чем на заботу о мире и порядке вокруг.

2

Найо — оборотни, способные принимать несколько обликов. Составляют Внутренний Круг Стражи Драконьих Домов.

3

Мьюр — в мужском роде, мьюри — в женском. Подвид домовых. Приставлены к хозяйству Драконьих Домов. Непревзойденные повара и библиотекари. С другими «домашними делами» справляются довольно ладно, но не шибко любят ими заниматься. Например, если требуется подмести пол, лучше заняться этим самому. В противном случае вам предстоит в течение получаса дышать пылью и выслушивать скорбные причитания о «неуважении к чужим способностям и наклонностям».

4

Кайрис (kayrahiss) — оружие сабельного типа, с небольшим изгибом достаточно широкого лезвия. Заточка по одной стороне — полностью, по второй — на длину ладони или двух. Гарда может быть разных размеров, но с непременным условием: не должна мешать перехвату клинка лезвием вниз или вверх. Длина клинка — немногим более двух локтей, рукояти — чуть больше, чем для обычного «двуручного» оружия. Удары — предпочтительно рубящие, но можно и колоть.

5

«Странно это сознавать, но сам по себе артефакт не является предметом, наделенным самостоятельными чудесными свойствами, как, впрочем, и амулет. Основная суть артефакта — изменение окружающей его действительности при собственной неизменности, потому что как нельзя два раза войти в одни и те же воды, спешащие по руслу реки, так нельзя, изменившись, вновь стать прежним, и в этом состоит главная печаль и главная прелесть жизни. Если вам дорог закат, не торопитесь отворачиваться, пока последние лучи солнца не угасли, ведь он больше не вернется… И артефакт искусственно оставлен в незыблемом состоянии, чтобы обеспечивать необходимое влияние. А достигать означенной цели можно разными путями, и о них подробнее говорят иные труды, чем этот. Главное, помните: любой, даже самый простой инструмент нуждается в умелых руках мастера, чтобы показать себя во всей красе. Так, любой неумеха извлечет из натянутых струн звуки, но мелодию, пленяющую разум и душу, мы услышим только, если лютня попадет к искусному музыканту…» («Вечерние беседы у Очага Познания», Большая Библиотека Дома Дремлющих, Архив)

6

«Для достижения скорейшего результата многие маги при создании артефактов грубо вмешиваются в исходный материал, меняя местоположения и связи тех или иных Прядей Пространства. На практике это приводит к тому, что первое же использование артефакта в полную силу вызывает возникновение бесконтрольных Внутрипластовых Потоков в ограниченном Периметре. Поскольку Пространство может выравнивать свои свойства и постепенно возвращается к изначальному состоянию, все, что находится в течение этого времени в Периметре Влияния, может претерпеть существенные изменения как на Глубинных, так и на Внешних Уровнях…» («Чаши весов или Основы разумного», Малая Библиотека Дома Дремлющих, Раздел практических пособий)

7

Шадды — песчаные кошки-оборотни. Глава Клана носит титул «шадд’а-раф».

8

Dan-nah — дословно, «хозяин». Слово происходит из Старшего Языка, а его истинный смысл теряется во мраке веков. Доподлинно известно лишь одно: этим титулом удостаивают только того, кто способен нести на себе груз ответственности за чужие судьбы, ибо быть «хозяином», значит не «властвовать», а «владеть».

9

Giiry — дословно, «малыш». Используется при обращении к нежно любимому чаду или просто, к кому-то нежно любимому.

10

На протяжении всей жизни оборотень совершает неисчислимое количество переходов из одного облика в другой, но только несколькие носят название Обращений: это — самое Первое, направляемое умелым наставником, и Второе (при неудачном стечении обстоятельств, Третье, Четвертое… но не более одиннадцати), которое также происходит при участии и под управлением сведущего единокровца в том случае, если оборотень не может самостоятельно принять другой облик.

11

Дословная цитата из труда «Вверх по Ступеням Обращения» (Большая Библиотека Дома Дремлющих, Раздел практических пособий)

12

byer-rat — дословно, «второй родитель». Обычай, по которому можно получить право участвовать в судьбе того, с кем не связан родственными узами. Используется довольно редко, и в силу этого наделяется чрезмерно большим значением, тогда как на деле присвоение звания «второго родителя» означает лишь то, что заботы о здоровье и благополучии ребенка возлагаются на кого-то, кроме отца и матери, которые, в свою очередь, эти самые заботы частично с себя снимают. Но не надо путать byer-rat с усыновлением, поскольку права передаются на ограниченное время для совершения какого-либо действия. В древности «вторым родителем» назначался, например, лекарь, которому поручалось лечение ребенка. В таком случае, во-первых, родители не несут ответственности перед богами за возможную гибель своего отпрыска, а во-вторых, сам лекарь, исполняя роль «отца», с одной стороны, имеет полное право поступать, как подсказывает ему разум, а с другой — обязательно прислушивается к голосу сердца, дабы не навредить.

13

«Поскольку все Три Уровня существования теснейшим образом связаны между собой, при надобности провести определение возможностей своего противника можно и не погружаясь на глубинные уровни. Иногда бывает достаточно взглянуть на материальное воплощение: по пропорциям тела, степени тренированности мышечного корсета, плавности движений и другим, сугубо внешним признакам не составит труда понять, какими ремеслами владеет тот, кто стоит против тебя. В случае же, если речь идет о существе, более сведущем в магии, нежели в общении с грубой силой, также не нужно торопиться достичь глубины: камешек, лежащий на дне ручья, виден нам и сверху, но если мы вознамеримся взять его достать, то и руку замочим, и время потеряем. Строение Кружева, определяющее магические и иные возможности противника, находит свое отражение на Втором Уровне, во взаимодействии со внешними магическими полями, и для опытного взгляда не составляет труда по напряжениям Нитей узнать необходимые подробности, не тратя лишних сил…» («Наука побеждать или Искусство достижения цели», Малая Библиотека Дома Дремлющих, Читальный зал)

14

Линн’д-ари — Глава Клана Лесных Кошек. По традиции и в силу особенностей природы, только линны женского пола могут менять свой облик, поэтому главенство в их семьях всегда принадлежит женщинам.

15

«Полагают, что кровные узы сильнее всех прочих, при этом забывая, что кровь — единственная из связей, не только не налагающая на ее носителя дополнительные обязательства, но и существенно снимающая обязательства прочие. Недаром же говорят, что дети не в ответе за дела своих отцов, да и те всегда могут отнести неблагодарность детей на отзвук далекого прошлого, когда отцы их отцов не гнушались разбоем и предательством… Узы же, возникающие между теми, кто не связан кровным родством, оказываются прочнее и долговечнее. Так, Узы Дарения соединяют Дарителя и Одаренного ответственностью за использование Дара, а Узы Долга требуют равного отзыва и у того, кому оказана помощь, и у того, кто ее принял, иначе быстро превращаются в Узы Ненависти…» («Вечерние беседы у Очага Познания», Большая Библиотека Дома Дремлющих, Архив)

16

h’evy — дословно, «дева», но в данном случае имеется в виду именно принадлежность к женскому полу и пребывание в детородном возрасте, а не собственно, предшествующая беременности невинность тела и духа.

17

F’yer — дословно, «старший». Используется при обращении к вышестоящим лицам.

18

«В том, что касается применения оберегов и иных магических практик для защиты души и тела, разные расы действуют по-разному. Так, например, люди предпочитают украшать свою одежду, иногда даже чрезмерно, заговоренными вышивками, полагая, что этим отпугивают злых духов. А вот эльфы, особенно в случаях, касающихся жизни и здоровья детей, напротив, избегают подобных мер. И эльфийская роженица никогда не наденет платье, если на нем есть или была хоть одна заговоренная строчка, потому что помимо свойства отгонять мелких сущностей, малейшая небрежность в исполнении может послужить уступом, на котором легко дождаться мига, удобного для нанесения удара…» («Краткий толкователь традиций и верований», Малая Библиотека Дома Дремлющих, Читальный зал)

19

«К прикладным вариантам применения портальных техник относится использование так называемого Зова, который, по сути своей является ничем иным, как закольцованным Порталом. Вызывающий строит несколько коридоров (конкретное число определяется количеством имеющейся Силы и мастерства заклинателя), которые свободно перемещаются в Пространстве до тех пор, пока на их пути не возникает объект, способный стать «излучиной» и повернуть коридор обратно. Как правило, особенности объекта и вносятся в рисунок Кружева, в те фрагменты, что ответственны за установление соответствия цели намеченной и достигнутой. Если Вызываемый соглашается проследовать в Портальный коридор (сильный и умелый заклинатель обычно не сомневается в результате, а вот тому, кто обделен материалами для строительства Портала, остается только надеяться и верить), на нем сосредотачивается вся остающаяся на тот момент Сила, коридор меняет свое направление, устремляясь в и исходную точку, к Вызывающему. Здесь существует опасность, что наведенный Портал не удержится в стабильном состоянии и захлопнется, обрекая Вызываемого на гибель, потому что Пространство, разорванное портальным коридором, будет стремиться затянуть свои раны. Другая опасность состоит в том, что поблизости просто может не оказаться того, кто пожелает ответить на Зов, и тогда все усилия (а они, поверьте, немалые) пропадут втуне. Поэтому Зовом пользуются либо уверенные в себе и своей удаче заклинатели, либо те, кому нечего терять…» («Дорогами Плоти и Духа», Малая Библиотека Дома Дремлющих, Раздел практических пособий)

20

«Перемещение в Пространстве всегда связано с воздействием на Пласты. Сущности имеют возможность пользоваться Межпластовыми Потоками, пронизывающими окружающий мир самыми причудливыми путями, либо создавать свои Потоки, часто именуемые Тропами, Создания же, лишенные доступа к Изнанке Гобелена, вынуждены использовать то, что имеют, но и этого, поверьте, иногда оказывается слишком много… Наряду с возведением Порталов есть и иной способ перемещаться на сравнительно небольшие расстояния, но затрачивая при этом и существенно меньшие усилия — двигаться по Смещениям Пластов. Суть процесса состоит в следующем. Любой Пласт Пространства неоднороден, что служит образованием внутри Пласта множества слоев, стыки которых стремятся уравнять свои характеристики, и за счет этого в целом Пласт — образование устойчивое и равновесное в каждой своей области, но ведь каждая область состоит из точек, количество которых может доходить до многих тысяч. А точки — самые удобные элементы для построения любых фигур… Умея видеть границы слоев, можно, при известной ловкости, насильно сместить один слой относительно другого и, пользуясь тем, что свободное Пространство всегда восстанавливает свое исходное состояние, переместиться из нетронутого слоя в смещенный, чтобы, отпуская «привязь», изменить свое местоположение…» («Дорогами Плоти и Духа», Малая Библиотека Дома Дремлющих, Раздел практических пособий)

21

Дословно, «судья». Более древнее толкование звучит примерно так: «тот, кто ищет звезду во тьме ночи и тень меж солнечных лучей».

22

Kellyn — вежливое обращение к инородцу. Предполагает признание если не «права на существование», то, по крайней мере, «права на ответ», что само по себе более почётно, ибо тебя признают достойным того, чтобы с тобой говорить.

23

Дословно, «мой повелитель», «тот, кто имеет право мне приказывать».

24

«Близость Источников и основных линий Силы не может не сказаться на составе и свойствах земли и вод, текущих по ней и под ней. Так, например, предрасположенность к определенному виду стихийной магии напрямую зависит от того, в Периметре Влияния какого Источника Силы появился на свет маг и его предки на семь колен назад. Точно так же, целенаправленно помещая существо в определенные условия обитания, можно усиливать или ослаблять заложенные в его крови качества, однако придать ей качества ранее не существующие невозможно, не прибегая к проведению Изменения. Впрочем, если торопиться некуда, можно рассчитывать на то, что смешение родов, проводимое под неусыпным контролем, рано или поздно приведет к желаемому результату…» («Обходные Пути Бытия», Большая Библиотека Дома Дремлющих, Раздел практических пособий)

25

«Если вам необходимо быть уверенным в том, что заклинаемый объект будет в точности следовать вашим указаниям (не желаниям, увы, потому что попросту не может их знать), требуется поддерживать Нити заклинания в одной и той же степени натяжения или, что гораздо точнее описывает суть, заботиться о том, чтобы поток Силы был неизменен в своей полноте. При этом не стоит думать, будто чем больше Силы направляешь по Нитям, тем надежнее связь: важно не количество, а неизменность свойств, потому что любые колебания потока приводят к перемещению Нитей относительно Узлов, а ведь всем известно, что если согнуть стальную проволоку несколько раз в разные стороны в одном и том же месте, она сломается…» («Советы и предостережения находящемуся в начале Пути», Малая Библиотека Дома Дремлющих, Читальный Зал)

26

«Смерть как процесс перехода от бытия к небытию обычно проходит в несколько стадий, последовательность которых не всегда строго соблюдается. В частности, изъятие или, как говорят романтики, «отторжение» души может происходить и задолго до угасания тела, и вместе с ним, и через довольно продолжительное время после. Все зависит от, как это ни странно звучит, силы духа смертного создания. Так, объятое страхом существо умирает во много раз скорее, чем борющееся, пока остается хоть малейшая надежда. Но дольше всего можно оставаться на Пороге, приведя внутри себя страх и отвагу в такое равновесие, которое лишает смысла и жизнь, и смерть — пользуясь этим способом, отшельники Восточного Шема по несколько сотен лет пребывают в состоянии неизменного покоя, постигая суть мироздания… Что же касается Кружева, оно сохраняет свои свойства и накопленную Силу в течение нескольких суток после того, как тело расстается с душой, поэтому, лишая жизни мага, следует позаботиться о том, чтобы уничтожить его След на каждом из Уровней, в противном случае возможно искажение творящейся поблизости волшбы именно за счет существования не ограниченного Периметром и неравновесного псевдо-Источника…» («Тропы Серых Пределов», Малая Библиотека Дома Дремлющих, Раздел практических пособий)

27

«Морок — разновидность иллюзий, применяется для отвода глаз. Позволяет скрыть от взгляда как любой предмет, так и живое существо. Во втором случае используется более сложная структура заклинания, поскольку его действие не должно прерываться при малейшем движении укрывающегося. Самые простые мороки наносятся непосредственно на подлежащий укрыванию объект, и создают в прилежащих слоях Пространства либо искажение, либо полноценное отражение необходимого вида. Более сложный (и требующий более высокого мастерства) — так называемый, рассеянный морок, который воздействует не на укрывающегося (которому может мешать близость активных чар), а на зрителей, формируя подложную картинку непосредственно перед их глазами…» (Анналы, Раздел «Заклинания искажающие и заблуждающие»)

28

Каждое из крупных поселений (чаще всего — город, хотя встречаются и исключения) заводит у себя Чародейскую Гильдию, существование которой скорее дань традиции, нежели насущная потребность. Гильдейские маги имеют право практиковать и брать учеников, однако прежде им надо заслужить одобрение Совета высшего учебного заведения (и по совместительству — главного рассадника магии) — Анклава, расположенного в сердце Четырех Шемов, Саэнне. Помимо наблюдения за исполнением Кодекса и проникновения в суть волшбы первозданной и чистейшей, маги Анклава имеют недурную статью дохода за счет того, что экзаменуют новичков и тех, кто желает получить либо свидетельство об изученных науках, либо разрешение на применение того или иного вида магии. Потому что даже для того, чтобы занять место деревенской ведьмы, надо прежде выправить нужную бумагу. Нарушителей карают «псари» — специально обученные и вооруженные агенты Анклава. (Подробнее см. «Уложение о чародействе и ликах его» (составлено под неусыпным надзором Его Магичества Анциуса Огнедержца, Саэннский Анклав, год 123 от окончания Долгой Войны), имеется в каждой Городской Гильдии и доступно для чтения за умеренную плату).

29

Виграмма — общеупотребительное название разрешительного документа; в данном случае — разрешение на ведение магической деятельности. Выдается представителем Саэннского Анклава.

30

Здесь и далее дословные цитаты из трудов «Тропы Серых Пределов», «Поднятие праха» и «Пепел против пепла», Малая Библиотека Дома Дремлющих, Раздел практических пособий, Архив)

31

«Считается, что растение, именуемое в народе полуденником, благодаря особенной нежности листьев способно распознать витающее в воздухе дыхание болезни, в результате чего обзаводится траурными каемками. Трудно сказать, имеет ли этот факт логическую причину или же целиком и полностью остается на совести шутника, наделившего полуденник описанным «чудесным свойством», но в лекарском деле известны случаи, когда именно наблюдение за изменением окраски листьев этого растения позволило вовремя установить приближение мора…» («Зеленый покров земли», Наставления по травничеству)

32

Большинство городов Западного Шема находятся в ленных владениях знатных особ, но поскольку те предпочитают коротать время поблизости от королевского престола, надеясь поучаствовать в случайном дележе пирога власти, в крупные города эти господа назначают своих управителей — мэнсьеров, следящих за порядком и исполнением законов.

33

Колм — треугольный парус, крепящийся на лежачей мачте. Используется для маневрирования и тихого хода.

34

Фесса — быстроходный корабль малой грузоподъемности. В «Объединенном Судовом Регистре» записан в класс «Призрак». Хорош для разведывательных и курьерских целей.

35

Ламма — рыболовецкое судно. Класс «Трудяга».

36

Dan (в женском варианте — daneke) — дословно, «господин». Вежливое обращение, распространенное в Антрее — городе-государстве в южной провинции Западного Шема.

37

Дословная цитата из официальной речи Управителя Гильдии магов Антреи на прошлогоднем отчетном совещании, устроенном Ее Величеством по многочисленным заявлениям пострадавших сторон.

38

Хэс — искаженное и сокращенное от haаzen — «вторгшийся без дозволения».

39

Амитер — старший офицер, в чьи обязанности входит руководство Постом Стражи в отдельном регионе, в данном случае — Постом Городской Стражи в одном из районов Антреи.

40

Ххаг (H’hagg) — мелкий и чрезвычайно зловредный морской демон, обожающий портить рыбачьи сети и прилеплять на днища кораблей ракушки.

41

Если хотите подробнее узнать о способах общения на расстоянии, прослушайте в Академии курс лекций по прикладному применению упорядоченных структур. Правда, читающий его Мастер Эрими — человек, любящий занаучивать даже самые простые вещи.

42

«Порталы, как средства перемещения, в самом общем случае разделяются на Общие, сиречь, предназначенные для пользования любым желающим, независимо от принадлежности к тому или иному народу, магических способностей и прочих качеств, и Кровные, сиречь, личностные, которые настраиваются при своем построении на пользование одной, строго определенной персоной, что призвано затруднить доступ к Тайным Путям лиц, не имеющих допуска…» («Наставления Мастеру Пути», академический курс лекций)

43

giiry — дословно, «малыш» или «малышка». Обычно употребляется родителями по отношению к детям, но часто используется и любовниками.

44

Кайана — торговое судно, в «Объединенном судовом регистре» отнесена к классу «Щекастых».

45

Габбар — южный демон, чье тело объемистое состоит из песчинок. Славится неугасающим аппетитом к заблудившимся в пустыне караванам.

46

«Заячьи тропки» — Порталы, которые переносят на сравнительно небольшое расстояние — в пределах прямой видимости, соответственно, для их возведения необходимо только ясно видеть место, в котором нужно оказаться. Заклинание сравнительно простое, не требует длительной подготовки, и его силы обычно хватает на пять-семь «прыжков», поэтому поставлено на вооружение в Городской страже и выдается патрулям или «гончим».

47

«Ночники» — факелы для освещения наиболее крупных и значимых улиц города.

48

«Кокон мечты» – одно из немногих чудес, явленных природой. «В южных морях, на островах, от коих даже до мыса Архуб плыть не менее недели, живут мохноногие пауки. На вид они невзрачны, и мало кто, пройдя мимо, заметит, как мелкая тварюшка с рвением, достойным иных мастеров, плетет шелковистую нить из собственного брюха. Жизнь тех пауков мало отлична от жизни пауков северных и западных, но в смерти своей они превзошли всех прочих. Когда пауку приходит время умирать, вокруг него собираются сородичи и оплетают уходящего своими нитями, пока вместо него в середине паутины не окажется погребальный серебристый кокон. Но если выждать день и еще полночи, и разрезать усыпальницу пополам, вы ничего не найдете внутри, однако истинное волшебство состоит в другом: если страстно чего-то желаешь, но не можешь достичь, разживись таким коконом и вдохни в него свое желание – оно непременно исполнится!…» («Диковинные создания и творения. Собрание описаний». За трех «быков» вам позволят ознакомиться с содержанием этой книги в любой городской библиотеке при условии, что вы не будете сморкаться между страницами, даже если найдете на них следы, удостоверяющие, что до вас этим же недостойным делом занимались и другие любопытствующие читатели).

49

Tah’very – дословно, «истинное чудо». Так называют артефакт, сотворенный без посредства магии, одними только природными средствами. Подобный предмет ценится во сто крат дороже прочих, потому что рожденный без чар не сможет и погибнуть, столкнувшись лишь с волшбой.

50

Харца (ударение на последний слог) – водяное растение с мясистыми листьями, используется в качестве приправы, вкус имеет довольно приятный, но чрезмерно острый, потому добавляется в пищу небольшими порциями и только любителями, коих не так уж много. В народную речь вошла в качестве обозначения предмета, совершенно не обязательного для поддержания жизни, но вызывающего у отдельных людей непреодолимое желание заполучить.

51

Саньер – титул мелкопоместного дворянина, не дает права на содержание личной гвардии, и не слишком уважается королями ввиду того, что не может поставить войска для нужд их величеств, буде венецносные особы сподобятся начать военные действия.

52

«…Разумеется, каждому живому существу, и наделенному властью – более всего, время от времени желается получать прибыль без затрат силы, знаний и прочих средств, самые могущественные из коих приятной тяжестью оттягивают кошелек. Леность вкупе с ненасытностью творят настоящие чудеса. Некогда было подмечено, а потом и введено в обиход весьма простое изменение свойств Прядей Пространства, требующее для своего осуществления лишь верного расчета. Каждая мысль, как известно, обладает способностью колыхать своим полетом близлежащие Пряди, но еще большее волнение создают изреченные слова. Чем они чаще и с большим чувством повторяются, тем сильнее волнуется Пространство, порождая шторм, который рано или поздно оборвет часть Прядей и прибьет к другому берегу, нежели тот, на котором они находились раньше. Таким путем можно даже создавать могучие артефакты, но необходимо соблюдать одно непреложное условие: вера не должна угасать до того мига, как Пряди сорвутся с мест. Иначе ничего не получится, ибо мир, почувствовав слабину духа, тут же вернется к своему прежнему, равновесному состоянию…» («Обходные Пути Бытия», Большая Библиотека Дома Дремлющих, Раздел практических пособий).

53

«Душа и тело занимают одно и то же место, отведенное им богами в Пространстве, сплетаются из одних и тех же Прядей. Кружево телесное и Кружево душевное обвиваются друг о друга с момента зарождения жизни, и к тому часу, когда приходит пора переступать Порог, успевают оставить друг на друге чувствительный след, который становится заметным, как только душа уходит в Сферу Сознаний. Очертания изначального рисунка изменяются, образуя полости и выемки в тех местах, где влияние души при жизни было особенно сильным, и чародеи, способные читать Кружева, могут воспользоваться созданными без их участия, но к их выгоде изменениями. В частности, получающиеся полости можно заполнять подобиями разума, дабы время, пока тело сохраняет свои свойства, было использовано наилучшим образом. Или, если удается не позволить душе уйти далеко, можно силой либо посулами вернуть ее в покинутое место, заполнить пустоты и получить пусть не прежнее существо, но способное владеть предоставленным телом…» («Пепел против пепла», Малая Библиотека Дома Дремлющих, Раздел практических пособий).

54

Ферос (искаженное от f’yel-hross) – длинный боевой посох. Довольно редкое в повсеместном применении оружие, поскольку позволяет использовать все свои достоинства только на открытом пространстве. Иногда нарочно утяжеляется железными кольцами или частично выдалбливается и наполняется камешками или железными же шариками – для усиления удара.

55

«…Главной опасностью при Обращениивсеми без исключения признается появление в Периметречужеродных предметов: довольно иной раз и листочка, слетевшего с дерева, чтобы Кружево обращающегосянарушилось совершенно непредсказуемым образом. Однако если материя, соприкоснувшаяся с плотью метаморфа, будет соткана из неподвижных Прядей, никакого риска для обращающегося нет, поскольку Пряди, скрепленные хотя бы одним своим окончанием со скоплениями других, сохранят свойственное им Кружево в неизменности. Что же касается живых существ, которые, как известно, не сидят на одном месте, или сгустков материи, нарочно направленных в границы Периметра, то они способны нанести большой вред. Разумеется, при обратной смене облика есть возможность вновь разделить слившихся в единое целое, но крайне важно, чтобы сам обращающийся осознанно отторгнул не принадлежащие его плоти части…» («Вверх по Ступеням Обращения», Большая Библиотека Дома Дремлющих, раздел практических пособий).

56

«Не секрет, что всякое живое существо соткано из Прядей точно так же, как горные утесы, воды морей и высокие небеса, а потому в происхождении своем и в завершении существования живые и мертвые сравниваются между собой. Спутанные нити материи, составлявшие тело при жизни, начинают распускаться, как только его владычица – душа уходит за Порог. Узелки рвутся, концы Прядей, более не удерживаемые формой и лишенные содержания, колышутся на ветрах Пространства, и наступает то непродолжительное время, когда смерть может приносить пользу одним только своим свершением. Время, особо ценимое некромантами, поскольку творимая ими магия охотно питается Силой, текущей по освобожденным Прядям…» («От завершений к началам», Малая Библиотека Дома Дремлющих, Читальный зал).

57

«Удел мужеского рода – вечно следовать по цепочке битв от звена к звену, удел женского рода – облегчать тяготы своих спутников, потому имя мужчины – его путь через лабиринты Судьбы, имя женщины – свет, не дающий сбиться с пути…» («Предания истинные и мнимые», Малая Библиотека Дома Дремлющих, Архив).

58

Affie – дословно, «необернувшийся», «остановившийся в шаге от Обращения».

Content

Вероника Иванова
Осколки. Трилогия.

Книга 1. Право учить. Повторение пройденного

Часть первая. Семья.

Часть вторая. И другие звери.

Книга 2. Свобода уйти, свобода остаться

Пятый день месяца Первых Гроз

Шестой день месяца Первых Гроз

Седьмой день месяца Первых Гроз

Восьмой день месяца Первых Гроз

Девятый день месяца Первых Гроз

Десятый день месяца Первых Гроз

Одиннадцатый день месяца Первых Гроз

Двенадцатый день месяца Первых Гроз

Тринадцатый день месяца Первых Гроз

Четырнадцатый день месяца Первых Гроз

Пятнадцатый день месяца Первых Гроз

Книга 3. Право учить. Работа над ошибками

Часть I. Духи и души

Часть II. Плоть, изменчивая и неизменная.

1