Ле Карр Джорджия

Соблазни меня (ЛП)

Джорджия ле Карр.

Серия «Банкир миллиардер#4»

«Соблазни меня»

Блейк Лоу Баррингтон

Я провожу по щекам и подбородку и кладу бритву на место, смотрюсь на себя в зеркало. Я пришел в этот мир именно таким — обнаженным. На мгновение я хмурюсь, глядя на себя. Прошлой ночью мне опять снился сон, где я был маленьким, и мои руки были в крови, пытаюсь вспомнить детали, но как всегда ничего.

Нет, он не исчез насовсем, он никогда не исчезнет, будет возвращаться вновь и вновь. Он скрывается у меня где-то внутри в подсознании, не напрягая меня днем.

Я отмахиваюсь от моих размышлений и у меня возникает такое чувство будто внутри что-то разломилось и стало жутко неудобно, направляюсь в душ. Прикрываю дверь. Льющаяся вода похожа на мощную живительную силу, я жду, пока она нагреется, чтобы шагнуть под горячий струящийся каскад. Этот поток устремляется на меня, вода настолько чувствительная и незлопамятная, всепрощающая.

Я закрываю глаза, и вода смывает все мои грехи.

Слышится стук в дверь.

Я оборачиваюсь и открываю ее. Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга. Ее распущенные взъерошенные волосы локонами опускаются на плечи. Она выглядит идеальной, делает шаг внутрь, и я открываю ей свои объятья, чтобы окружить своими руками.

Боже, я люблю эту женщину.

Она наливает жидкое мыло в ладони и натирает мою грудь.

— Ты сама напросилась, — говорю я ей.

— С того дня, как встретила тебя, — отвечает она мягко.

Я улыбаюсь.

В ответ она посылает такую же улыбку. В облаке пара от горячей воды, ее глаза совершенно темные. Они медленно двигаются вниз по моему телу, намыливая его жидким мылом, и останавливаются на моем члене, который полностью жесткий и готов для нее.

Я разворачиваю ее, и она ловко упирается руками о матовое стекло, опустив голову и прислонившись лбом, приподняв бедра немного вверх, предоставляя мне полный доступ. Я погружаюсь в нее, она ахает, хватая ртом воздух. Я люблю этот непроизвольный звук, вырывающийся из ее горла. Я всегда помню ее удивление, и мне необходимо его слышать, любой звук срывающийся с ее губ. Звук — это начало и конец моего обладания ею. Он принадлежит мне, я хозяин его. Когда она перестанет издавать его, во мне что-то умрет.

Наши влажные тела соприкасаясь, агрессивно шлепают друг о друга, пока я жестко и быстро трахаю ее. Необходимость погружаться в нее глубже и глубже заставляет приподнять ее ноги над полом. Я врезаюсь в нее быстрее и быстрее в ее шелковистую сжимающуюся киску до тех пор, пока не взрываюсь глубоко внутри нее.

Разворачиваю лицом к себе, и мы смотрим друг на друга, оба тяжело дыша, как будто только что участвовали в гонке за первое место. Потом опускаюсь на колени перед ней и раздвигаю ее киску губами, начиная довольно жестко сосать клитор, наблюдая, как она извивается и беспомощно стонет. Я знаю, что хорош в этом, и она быстро кончает, пронзительно крича. Я встаю и ставлю ее обратно под мощную струю воды.

Вода льется на нас, словно мощный дикий поток, и я целую ее, в сладкие и теплые губы. На какое-то мгновение я явно теряю себя в сладости этого поцелуя, она медленно приходит в себя. Я хватаю ее за руку.

— У твоего сына великолепное чувство времени, — говорит она со смехом, выскальзывая от меня и открывая дверь Я прислушиваюсь, но ничего не слышу, кроме ее шагов выходящих из ванной и тянусь за полотенцем.

У матерей особенный слух.

Я выключаю воду, быстро на сухо вытираю себя и тащусь в смежную комнату. Пока я одеваюсь, иногда Лана приносит сюда Сораба, но не в этот день. Моя одежда уже повешена и ждет, когда я ее надену, пара носков любовно лежит на радиаторе. Они теплые на ощупь, гораздо теплее, чем мое замороженное сердце, я быстро натягиваю их на себя.

У меня запланирована ранняя встреча с Индией Джейн, с организатором свадеб. Я сообщил Лане, что не хочу, чтобы она принимала участие в планировании свадебной церемонии, потому что я не хочу, чтобы у нее был сумасшедший стресс, свойственный невестам, но на самом деле это верно лишь отчасти. Правда заключается в том, что я хочу, чтобы эта была такая свадьба, которую Лана никогда не сможет организовывать сама, не только потому что она не умеет, а просто ее воспитание даже не будет знать с какой стороны подойти, чтобы показать всю ту показную расточительность, которую я имею в виду, но и потому, что один из нас слишком супер-испорчен и хочет нечто сверх подобное для себя. Лана просто не такая.

Она не знает, что ее свадьба будет самым величайшим событием, произошедшим в высшем обществе в этом году. Приглашения будут только для избранных и будут цениться на вес золота, если можно так выразиться. Не потому что я этого хочу, я готов жениться на Лане хоть в ванной комнате завтра, и мне на это совершенно насрать, но я прекрасно знаю, что все стрелы будут тогда направлены на нее. Если будет что-то меньшее, чем шикарная широкомасштабная свадьба, упадет важность и значимость самой Ланы в глазах общества. А ей это совсем не нужно. Эти высокомерные ведьмы только и мечтают, чтобы притеснить ее. Но я заставлю каждую из этих высокомерных сучек принять ее как равную, даже если это будет последнее, черт побери, что я сделаю в своей жизни.

И для пущего эффекта даже моя мама не будет приглашена.

Да, она ужасно разозлиться, но переживет. Для некоторых это может показаться слишком резким, но вы не знаете мою мать. Она способна испортить всю свадьбу одним тщательно продуманным и высказанным словом! Она может сказать вам фразу, которая будет иметь эффект взорвавшейся ручной гранаты, я даже не хочу задумываться о нюансах ее колкостей.

Кроме того, не вижу никакого реального повода, приглашать ее: я уже воочию вижу, на что будет похоже ее отношение к Лане. Даже могу представить, как ее ухоженные руки сложены на коленях, лицо озаряется сардонической усмешкой, и она проворно начинает объяснять Лане узкую взаимосвязь между высшим обществом и низшим. И Лана никогда, в глазах моей матери, не сможет уйти с этой позиции покорного смиренного подчинения, низшего сословия.

Поэтому — она не приглашена. И если, на то пошло, тоже самое касается и Маркуса. Их отсутствие явно продемонстрирует остальным, что если кто-либо из них хочет принять чью-либо сторону или начать подлизываться, то лучше им выбрать сторону Лану.

Я надеваю пиджак.

А настоящее дело вот в чем:

Я знаю, что Лана хочет, чтобы я рассказал вам свою версию событий, но если быть до конца честным, вы действительно хотите услышать о свадьбе, с мужской точки зрения? Свадьба ведь для девочек. В ту минуту, когда Индия Джейн раскочегаривает свой подбородок в ее обычной английской экспрессии, сдерживая свой напор и начиная обсуждать соответствующие уровню свадьбы бутоньерки, мои глаза стекленеют.

Конечно, Билли была самой лучшей персоной для подружки невесты, но что она думает о свадьбах, и людях, грешащих этим, не стоит повторять, Лане нужна была еще одна подружка — поэтому, мы остановились на Джулии Сугар. Я только однажды видел ее и то мимолетно, не могу сказать, что знаю ее достаточно хорошо, но Лана вместе с ней выросла и очень хорошо отзывается о ней, а я верю инстинктам Ланы, поэтому я согласился, чтобы она бала ее подружкой на свадьбе.

Я понимаю, что вы ее не знаете, но вы уже купили билет на шоу и можете с таким же успехом присоединиться к нам с радостным сердцем в связи с таким знаменательным днем. Никогда же не знаешь, может вы все же получите удовольствие.

Молодой мистер Сораб Баррингтон почтит за честь ваше общество

на свадьбе на приеме своих родителей

Ланы Блум

и

Блайка Лоу Баррингтона

в Старой Церкви Уобёрн, Бедфордшире в воскресенье 18 мая 2014 в 2 p.m.

с последующем приемом в Wardown Towers

Просьба сообщить о своем прибытии

Индии Джейн Пеннингтон

Buckingham Palace Road, London, SW 1 1AA                   Форма одежды повседневная

1.

Джули Сугар

Да, это правда: я ненавижу Лану Блум.

Но верно также и то, что я согласилась быть ее подружкой невесты.

Причина почему я согласилась играть роль подружки невесты на удивление проста — у нее есть то, что я хочу, также, как и причина почему я ненавижу ее тоже не слишком сложная. Все началось с зависти много лет назад. Понимаете, у нее было все, а у меня нет, но я очень хотела, чтобы у меня это тоже было.

Уже в детстве она отличалась совершенством и красотой, которые невозможно было не заметить, прямые черные волосы и самые большие, самые невинные голубые глаза, которые вы когда-либо видели, в то время, когда я была уродливой, неуклюжей вещью, увенчанной причудливой копной кудрей. Она была превосходно сформирована, я ... Ну, мое прозвище было Жирная, и только когда окружающие находились в добром расположении духа — Толстуха.

У меня не было трагедий в жизни, у нее же они случались постоянно, такое впечатление, словно «трагедия» были хорошо обученным животным, которое следовало за ней по пятам. Ее мать всегда умирала, но все-таки поправилась. Однажды ее отец отправился на работу и больше не вернулся к ним домой. Педофил попытался похитить ее. В общем трагедия случалась за трагедией и этому не было конца.

Ох, и еще мне следует добавить, что Билли Блэк, самая крутая девчонка в школе и единственный человек, с которым я до смерти хотела подружиться, стала ее лучшей подругой. Но, думаю, моя настоящая ненависть к ней началась, когда…

— Джули, — кричит моя мать снизу.

— Что? — ору я в ответ.

— Я принесла тебе пончики.

— Я спущусь и возьму их, — кричу я, быстро скатываясь с кровати и приземляясь на пол с глухим стуком. Я слышу ее тяжелую поступь, прошествовавшую в гостиную. Я отпираю дверь, бегу вниз по лестнице и останавливаюсь на последней ступеньки, отсюда я могу видеть кухню и гостиную.

Я замечаю на кухонном столе тонкий, белый бумажный пакет с пончиками. В гостиной я вижу женщину, огромную женщину. В последний раз, когда она сама себя взвешивала, она была почти четыреста фунтов. Это было почти год назад.

Она выглядит наподобие горы жира, удерживаемого тонким слоем кожи, мертвецки бледной и натянутой с таким усилием, что можно увидеть все просвечивающиеся вены, молодость и трудоспособность в них умерли, обслуживая огромные потребности ее тела. Она с размаха рухает на диван. Пружины жалобно стонут, но три подушки услужливо расплющиваются, принимаю форму ее массивного зада.

Одетая в серую футболку, которую она носит без лифчика, и напоминающую по своим размерам палатку, через которую выделяются две широкие расплющенные горы, покоящиеся на животе. В том месте, где кончается на руках бесформенная футболка, начинаются ее мясистые локти, переходящие в руки, словно в булавы, и взгляд падает ниже на неуклюже растопыренные жирные красные сосиски-пальцы, сжимающие засаленный бумажный пакетик, прижимая его к груди. Ее руки просто не могут подняться выше. Она наклоняет голову вперед и погружает лицо в первый из трех Ямайский Патти, который она купила, они специально для нее в булочной делают его в два раза большим.

Это и есть моя мать.

Она поднимает голову, ее губы покрыты слоем жирной коричневой подливки, рот набит едой, а щеки выпирают. Она жует ровно три раза и проглатывает.

— Все на кухне, — говорит она.

— Да, я вижу. Спасибо, — отвечаю я, но не двигаюсь.

Она кивает, откусывая еще один кусок теста и переводит взгляд к экрану телевизора. Потом она потянется за двухлитровой бутылкой колы и будет пить прямо из горлышка. Она выпивает целую бутылку в день, не отрываясь от телевизора, она тянется за бутылкой.

Я иду на кухню, которая напоминает невероятный свинарник. Много дней подряд стоит грязная посуда, которую стоит помыть, везде лежит отпечаток слоя жира и грязи. Плита также покрыта не только слоем жира, но и вся в пятнах, грязь заполонила все, невозможно найти ни одного чистого места. На полу линолеум тоже покрыт каким-то дерьмом и помойное ведро уже давно пора вынести, здесь жутко воняет.

Я задерживаю дыхание.

Когда я была подростком, я приходила домой из школы и мыла и убирала, но потом у меня сложилось такое впечатление, будто моя мама и брат предпочитают жить в грязи, потому что было просто невозможно все время убирать въевшуюся грязь. Я перестала убираться в тот момент, когда мой брат принес собаку.

Потом это стало уже невозможным.

Наш дом стал походить на один из тех домов, как в шоу по ТВ «Как очистить Ваш дом», где две хлопотуньи эксперты по уборке, Ким и Агги, приходят в ужасно грязные дома, чтобы помочь сделать там уборку. Иногда я смотрю это шоу для того, чтобы убедиться, есть ли дома действительно грязнее, чем у нас. Я видела только один раз – когда они пришли к той женщине, у которой, кажется жило пятьдесят кошек в подвале, это было просто ужасно, хуже, чем наша квартира.

Я хватаю бумажный пакет со стола и, стараюсь больше до ничего не дотрагиваться, несусь вверх по лестнице, запираю за собой дверь и оглядываю комнату. Все в чистых оттенках розового безупречно, безупречно чисто.

Я делаю глубокий вдох и аромат зеленых яблок еле уловимый освежитель воздуха заполняет мои легкие, направляюсь к ящику моего столика. Достаю тарелку и ставлю ее на тумбочку, достаю пончик из бумажного мешка. Пончики с джемом моя самая любимая вещь в целом мире. Когда я был еще ребенком, могла съесть за один присест целый пакет Сейнсбери из шести штук.

Я кладу бумажный пакет на тарелку и пончик сверху, сажусь на кровать и смотрю на него. Он посыпан слоем сахарной пудры и в месте моего укуса, виден красный джем. Я думаю, как поднесу его ко рту. Мягкие крупинки сахара, тонкая жареная кожица, великолепное тесто, и липкая сладкая струя джема попадает на мой язык. Слюна заполняет мой рот.

Я с трудом проглатываю. Я помню, как моя учительница физики однажды сказала, что желание поесть инстинкт механизма эволюции. Новорожденный младенец знает, что нужно повернуть голову в сторону соска. Без пищи человеческий род умер бы.

Дрожь проходит по всему моему телу.

Я открываю ящик прикроватной тумбочки и из коробки одноразовых перчаток извлекаю одну. Я натягиваю ее на правую руку и сгибаю пальцы, чувствуя, как натягивается перчатка. Этой рукой я беру пончик и сжимаю его так сильно насколько могу, джем пятнами падает на бумажный пакет. Я сжимаю пончик в кулаке, превращая в бесформенную массу и шмякаю о бумажный пакет, и смотрю на него совершенно без эмоционально.

Отвратительно.

Похоже на антирекламу для курения, где показывают, как тушат сигарету в яичнице. Никто не будет желать подобной вещи, даже я. Я в очередной раз переборола эволюционное желание поесть. Снимаю перчатки и раздавливаю их на разрушенном пончике, превратившемся в бесформенную массу на бумажном пакете, кидаю все это дело в мусорную корзину.

Достаю блокнот из ящика, аккуратно вырываю страницу, отрываю небольшой кусочек и сую его в рот. Я тщательно прожевываю и медленно глотаю довольно безвкусное месиво. Я ем пять страниц прежде чем муки голода отступают, закрываю блокнот и убираю его на место. Чувствую себя очень довольной, подхожу к весам и встаю на них, делаю глубокий вдох и опускаю глаза.

Они стоят на отметке восемь.

Хорошо.

Я смогла похудеть и вес теперь остается постоянным.

Очень хорошо.

Я должна сегодня очень осторожно употреблять калории, потому что завтра мне предстоит обед с Ланой и Билли. Я смотрю на подоконник, на котором оставила свадебное приглашение от Ланы, сделанное на заказ и украшенное бисером по всей стороне конверта.

Затем я поворачиваюсь к стене напротив моей кровати, которая полностью увешана фотографиями Джека Айриша. Некоторые я увеличила.

Ах да! Это другая причина, почему я ненавижу Лану Блум. На мой тринадцатый день рождения, все мое тринадцатилетнее сердце глубоко и бесповоротно влюбилось в Джека. И по сей день я глубоко влюблена в него.

К сожалению, он ошибочно предполагает, что безумно влюблен в Лану.

2.

Я просыпаюсь рано на следующее утром и мне не нужно отходить от сна, потому что тут же вспоминаю, что мне предстоит. Сегодня я не пойду на работу, потому что обедаю с Ланой и Билли, и после этого, мы вроде бы пойдем с Ланой на ее четвертую и скорее всего последнюю примерку свадебного платья. Билли и я также впервые примерим наши платья подружек невесты. Я выпрыгиваю из постели. Мне сегодня так много предстоит сделать. Я натягиваю мой спортивный лифчик, надеваю черные леггинсы, собираю волосы в хвост высоко на голове.

Быстрый взгляд на прикроватные часы. Около 7.00.

Раскладываю коврик для йоги на ковре и накрываю сверху полотенцем. Сажусь и начинаю делать разминку — медленно и усиленно растягиваюсь. Ложусь на спину и делаю упражнения на пресс, но увеличив в два раза свое обычное количество, убеждаясь с каждым подъемом в положение сидя, что мои мышцы нещадно болят. Я начинаю энергично прыгать вверх, глотнув немного воды из пластиковой бутылки, мое сердцебиение быстро увеличивается, но все равно довожу прыжки до пятьсот раз на месте. Я останавливаюсь и тяжело дышу, выжидая тридцать секунд. Тогда продолжаю прыгать в таком же темпе еще тридцать секунд, таких остановок и прыжков я делаю семь подходов.

Теперь я вся потная, с меня просто течет, мои мышцы болят и у меня нет сил. Я надеваю наушники, музыка просто грохочет в ушах, и еще двадцать минут без остановок занимаюсь аэробикой, кладу наушники и медленно опускаюсь на коврик нагружая себя тридцать минут Калланетикой. Я делаю по сто раз каждый микрокомплекс упражнений. Мои мышцы испытывают уже жгучую боль, но я стараюсь не обращать на них внимание, пока не доделаю весь комплекс до конца. Я поднимаюсь, вытирая капающий пот полотенцем.

Я ощущаю себя бодрой, сильной и... готовой.

Взяв ведро, наполненное очищающим раствором, закрываю за собой верь в комнату, хотя знаю, что все еще спят, и иду в ванную. В течение примерно пятнадцати минут, так я делаю каждый день, чищу раковины, унитаз, душевую кабину, плитку на стенах и пол до блеска. Покрасневшая и разгоряченная, я захожу в душ и включаю кран ледяной воды, первое чувство — всегда шок, от колючих струй, которые обрушиваются мне на голову и плечи, заставляя задыхаться. Прежде чем зубы начинают стучать, кручу кран с горячей водой. Удовольствие неописуемое.

Намывшаяся и вымытая, я выходу, вытираясь чистым полотенцем, обернув одно вокруг тела, а другое — на голову я пробираюсь обратно в свою комнату. Сейчас уже почти восемь тридцать. Все спят, поэтому в квартире тихо и спокойно, если приложить ухо к любой из дверей спальни, то можно услышать медленный, тяжелый храп.

Я сажусь перед зеркалом и нежно вытираю волосы, к ним нельзя относится резко и грубо, иначе можно повредить стержень волоса. Когда я убираю полотенце, волнистый иссиня-черный взлохмаченный беспорядок отражается в зеркале. Я укладываю волосы, рассматривая корни, появляется ли мой настоящий цвет, мягкий коричневый, который превращается в золотистый сироп и летнюю пшеницу, но его не видно. В течение многих лет я с помощью химии выпрямляла волосы, но несколько месяцев назад они начали выпадать, поэтому теперь каждый раз я использую горячие щипцы.

Я втыкаю щипцы в розетку, зажигается огонек, и выдавливаю на ладонь защитный крем десять-пенсов-за тюбик, который подходит моим волосам. Включив фен на среднюю температуру, начинаю сушить. Я аккуратно перебираю пальцами, потому что только прошлой ночью, сделала себе акриловые ногти, и совершенно не хочу их испортить. Они такие красивые, длинные и розовые, и очень хорошо смотрятся на фоне моих черных волос. Я обожаю их, но не могу делать их все время, потому что работаю флористом.

Когда волосы совсем сухие, я выпрямляю их посредством нагревшихся щипцов. Спустя двадцать минут мои волосы блестящие, спускающиеся черным занавесом на шесть дюймов ниже плеч. Нанеся немного воска на кончики, поворачиваю голову из стороны в сторону, так же, как показывают в рекламе шампуня. Все я готова — занавес покачивается в той же самой рекламе.

Приподнимаю веки, вставляя мои цветные контактные линзы, быстро моргаю несколько раз, чтобы они как следует встали на место. Смотрюсь на себя в зеркало. Моя собственная радужная оболочка сейчас стала голубого цвета.

Голубые глаза и черные волосы такие же, как у Ланы.

Наклоняюсь вперед и отвинчиваю колпачок у бутылочки с кремовой основой, наношу тонким слоем влажным спонжиком, тщательно очерчиваю область около ушей и волос, чтобы не было видно явной границы. Затем накладываю компактную пудру, внимательно смотрюсь в зеркало с увеличением, проверяя качество своей работы. Все безупречно.

Теперь можно краситься. Первое — глаза. Опираясь локтем на туалетный столик, медленно тонкой при тонкой кисточкой провожу вокруг глаза, делая небольшую стрелку вверх, потом — другой глаз. Теперь мои глаза выглядят, как у Ланы, такие же большие и ровно накрашенные.

Следующее — четыре слоя туши, и легкими перистыми мазками делаю цвет бровей подходящий моим волосам, немного кладу еле заметных розовых румян. А теперь — самое трудное, карандашом для губ я мастерски рисую свои губы, придавая им объем, линии безупречны. Накладываю блеск, увеличивая визуально губы, мне так хочется сделать инъекции коллагена, которые делают все знаменитости. Но я не могу себе этого позволить.

Я слегка откидываюсь на спинку стула и смотрюсь в зеркало, чувствуя себя счастливой, что сделала идеальное лицо, которое может увидеть весь мир. Я одеваю белый кружевной топ, отделанный розовыми и белыми полосками пиджак и темно-розовую мини-юбку.

Застегиваю блестящее, из трех рядов ожерелье из стеклянных бус, соединенное металлической пластиной и смотрящееся, как кольчуга на шее. Если бы я увидела его в витрине магазина то, никогда не купила бы, и, если быть совершенно честной, оно явно не очень соответствует моему наряду, но Герцогиня Кембриджская одела одно такое в поддержку Движения к Свободе Манделы, и все газеты и журналы называли его достойным, потрясающим заявлением новым стилем. Поэтому я и поспешила в Zara и отстояла очередь, чтобы купить его, как раз вовремя, потому что оно было предпоследним и стоило всего лишь £19.99, для Герцогини это тоже не плохо...

Но я испытываю горечь, потому что не могу предположить, во что Лана будет одета сегодня при таком количестве денег, которое она теперь имеет. Вероятно, придет увешанная вся бриллиантами. Я одеваю пару белых туфли-лодочки в нежно-розовый горошек, в них не совсем удобно ходить, потому что они не жмут, но плохо разношены. Они дешево стоили и выглядели точно также, как пара лодочек у Пэрис Хилтон. Медленно и не спеша, чтобы не споткнуться, я иду к зеркалу, и смотрю на себя в зеркало, трепеща от волнения и неуверенности, которая поселилась внизу моего живота.

Я подавляю свою неуверенность — «Ты не жирная уже».

Беру флакон с духами и распыляю его в воздухе, над головой, медленно покачиваюсь и делаю так три раза. Мало того, я перестаю дышать и распыляю на тело и вокруг себя.

Кладу кредитную карточку и мобильный в маленькую белую сумочку Луи Виттон (конечно, поддельную) и встаю перед зеркалом. Мои глаза выражают сплошное любопытство, взгляд опускается на талию — осиная талия.

Не плохо.

Я поворачиваюсь спиной и через плечо смотрю на свое отражение. Это французский зад, кстати, который я «обнаружила» в журнале «Мари Клер». Материал плотно прилегает к моей с таким трудом созданной аппетитной маленькой заднице.

Совсем не плохо.

3.

Glamour (‘glaeme) по-американски гламур существительное.

1. Магия или колдовство особенно обманчивое своим очарованием, опасной красотой или обаянием. Связано с заклинанием колдуна, наводящего таинственные загадочные, наполненные магнетизмом чары, представляющие собой искусственную подделку, и демонстрация макияжа, красивой одежды и т. д. 2. Устаревшее. магическое заклинание, чары, созданные специально, чтобы приворожить и создать обманчивые иллюзии, вызывающие своего рода наваждения, в которых настоящие вещи искажаются, для подавления воли и управлением подвергшегося чарам человека, чтобы манипулировать им.

Я могу себе позволить такси, поскольку мне не придется оплачивать ланч, поэтому я машу рукой. Водитель, молодой парень из низов, бросает быстрый взгляд в зеркало и говорит, что я похожа на букет цветов.

— Ты даже пахнешь, как они, — говорит он.

Я сдержанно отвечаю:

— Спасибо.

— Я люблю девушек, которые одеваются неторопливо. Сегодня трудно отличить женщин от мужчин, потому что все носят футболки и джинсы, словно униформу.

Я совершаю ошибку, посмотрев в его зеркало заднего вида, он внимательно смотрит на меня. Я отстраненно улыбаюсь.

— Может быть, мы могли бы встретиться и сходить выпить куда-нибудь?

Каким образом, я бы встретилась с таксистом, если ненавижу мат, но именно такие идиоты как они, липнут ко мне. Чертовый дебильный кретин.

— Спасибо, но у меня есть парень, — сдержанно отвечаю я.

— Не обижайся на парня, если он просто попытался... — он с сожалением качает головой, как будто имел какой-то шанс встретиться со мной.

Я поворачиваюсь к окну и остаток пути сознательно смотрю в него, на проплывающий пейзаж, пытаясь больше не встречаться глазами с таксистом, пока в тишине переживаю свой приступ гнева. Итак, Лана получает миллиардера, а я получаю водителя мини-такси, заигрывающего со мной. Когда мы прибываем к месту назначения, он с вожделением смотрит на меня, пока шарит в кармане, пытаясь найти сдачу.

— Вот, любовь моя.

Я забираю сдачу, потому что не собираюсь давать ему чаевые.

Он отъезжает, и я подымаю глаза на здание, которое производит неизгладимое впечатление. Вестибюль чистый, весь блестит, но ничем не примечательный. Я поднимаюсь на лифте, прохожу вдоль бежевого коридора, освещенного настенными бра, и останавливаюсь напротив апартаментов номер четырнадцать, звоню в звонок. Sash’s Ecuador гремит изнутри. Я жду несколько минут, но никто не открывает дверь, достаю мобильный.

— Я стою за дверью.

Билли открывает дверь в бюстгальтере и трусиках.

— Ты пришла раньше, — перекрикивает она музыку. — Чувствуй себя как дома. Съешь что-нибудь, что найдешь в холодильнике и осмотрись пока, но, если тебе будет скучно приходи ко мне в спальню. — Оставив дверь открытой, она исчезает в конце коридора, я направляюсь в гостиную, оглядываясь вокруг.

Ох! Вау.

Я была в комнате у Билли, когда она жила с мамой, которая была многоцветной и комфортной, но все-таки немного беспорядочной. Но здесь все по-взрослому —соблазнительно и элегантно. Похоже на одну из тех утонченных парижских квартир. С пальмами в бронзовых горшках, с тахтой и низким диваном, на которых вышит павлин, распускающий хвост, ярко-розовые диванные подушки, хрустальная свинья на журнальном столике и гобелены на стенах.

Одна стена оклеена обоями с яркими колоритными птицами на извилистой лозе на темно-синем фоне. Занавески до пола с толстыми зелеными, синими и розовыми кисточками толщиной с палец. В укромных уголках стоят бронзовые из лазурита лампы, которые ночью создают мягкое янтарное свечение для Билли.

Огромное элегантное кресло выделяется в конце гостиной, за его спинкой толстая драпировка, намекающая на уютную столовую с зеленым мраморным столом и ярко-красными стульями. Я стою какое-то мгновение, впитывая чужеродность обстановки, и в зеркале отражается красивая с замысловатой резьбой серебряная ваза, наполненная фруктами, все это вызывает жуткую зависть, наполняющую мое сердце.

Не только Лана, но даже Билли теперь живет, как королева.

Может если я сближусь с Ланой, то ее жених миллиардер купит мне тоже квартиру, похожую на эту? И может тогда у меня всегда будет ваза, наполненная фруктами?

Я иду в сторону французских дверей на балкон. Здесь стоят бамбуковые растения в горшках и фонтанчик с камнем, журчание и плеск успокаивают. Я смотрю вниз с удивлением на открывающийся вид канала, красивых домов, ресторанов и баров. Какая огромная разница всего лишь от поездки на такси. У меня такое чувство, как будто нахожусь в другой стране. Здесь нет никаких следов ужасных каменных джунглей!

Я хватаюсь за металлический поручень, и мне становится так грустно.

Я беру себя в руки, разворачиваюсь и иду по коридору, ступая по ворсистому ковру. Открываю первую дверь в детскую, в которой стоит детская кроватка и навалено много игрушек. Похоже, здесь иногда ночует сын Ланы. Я закрываю дверь и двигаюсь к следующей — спальня. Здесь находится стол с разбросанной кучей эскизов, подхожу к нему и смотрю на ее наброски. Билли же сказала, что я могу осмотреться. Такая разноцветная детская одежда, словно попугаи, украшает множество страниц. С удивлением я замечаю, насколько она красива. Билли что создает детскую одежду?

Диск с музыкой либо закончился, либо Билли ее выключила. Я выхожу из комнаты и тихо закрываю дверь, и также тихо прохожу в ванную комнату, стены и потолок, отделаны серым с прожилками мрамором. Но больше всего меня поражает блестящее сидение для унитаза из красного дерева, массивное и широкое, и я предполагаю, что оно должно быть антикварное. Следующие несколько шагов приводят меня к порогу потрясающей безупречной кухни, в которой даже затирка между плитками пола, и та сверкает чистотой. Либо Билли никогда не готовит, либо она трет и моем все, как скотина. Зная Билли, я скорее предположу первый вариант.

На кухонном столе лежит только банка детского печенья, в раковине пусто и сухо. Все гранитные поверхности чистые и блестят так, как две новые булавки. Я открываю холодильник — коробка с недоеденной пиццей, несколько плиток шоколада и пакет апельсинового сока. В морозилке бутылка водки и лоток с кубиками льда. Я закрываю дверцу холодильника и направляюсь в спальню к Билли, комната воняет лаком для волос.

Билли ставит баллон и поворачивается ко мне, сейчас ее волосы сине-зеленого цвета, и удивительно, но ей вроде бы идет.

— Ты налила себе чего-нибудь выпить? У меня есть водка.

Я отрицательно качаю головой.

— Все нормально.

Плохо то, что у нас будет китайская еда, потому что она содержит MSG — вещество, с которым проводили исследования, кормя крыс, чтобы они быстрее набирали массу. Я пробегаю взглядом по телу Билли. У нее тип — певицы Пинк, такая же крепкая и мускулистая. Наверное, Билли даже не задумывается, что находится всего в одном шаге от начала набирания веса, так по крайней мере говорят мои книги. Я удивленно смотрю на ее ноги, покрытые волосами, она ловит мой взгляд в зеркале.

— Не волнуйся, я побрею их перед тем, как надеть платье подружки невесты, — говорит она, забавляясь моим неприкрытым удивлением.

— Я..., — О Боже, она наверное думает, что я желаю ее.

Билли смеется над выражением моего лица.

— Прости, но я не сплю со всеми подряд девушками.

Внезапно все годы тяжелой работы, по улучшению самой себя, словно оставили меня и глубоко в душе, мне показалось, что ничего не изменилось. Я по-прежнему толстый непривлекательный ребенок с прической, выглядевшей, словно у меня психическое расстройство, над которым все также издеваются и преследуют, потому что чудовищно уродливая. Кровь ударяет мне в голову, и я в какое-то мгновение представляю, как бросаюсь на нее, впиваясь в глаза своими ногтями, которые стали похожи на когти.

Затем Билли подмигивает мне, и я понимаю, что это просто шутка, чтобы скрасить как-то неудобный момент. Она не хотела меня никак обидеть, в конце концов, это именно я грубо пялилась на ее обнаженное тело. Осознав это, обида отступает. Она была именно тем ребенком, с которым я всегда хотела подружиться, потому что Билли была самой крутой девочкой в школе. Другие дети всегда были беспощадны со мной, но ни Лана, ни она никогда принимали участия в их издевательствах.

Я улыбаюсь в ответ.

— Ты действительно сделала это место по-настоящему красивым.

— Легко сделать что-то прекрасное, когда у тебя имеется неограниченный бюджет.

— Правда? — мой голос звучит недоверчиво. — Тебе разрешили обустраивать все, как ты хотела?

Билли кивает и откладывает фен.

— И Блэйк на это согласился? — спрашиваю я с любопытством. Я только однажды на вечеринке встретила его, когда он пришел за Ланой. Он был отпугивающим, как ад. Словно выточенный из камня, он стоял среди нас, надменно пренебрежительный, излучая собой полную сексуальную привлекательность. На мгновение наши глаза встретились, он окатил меня словно ушатом ледяной воды и не найдя ничего интересного пренебрежительно перевел взгляд. Было совершенно очевидно, что все мы намного ниже его. Он не остался надолго.

— Банкир? — спрашивает Билли, в ее голосе звучит снисходительность и даже какая-то неприкрытая нежностью. — Он может быть бесчувственным, но всегда оставался добр ко мне, и он любит Лану. — Она замолкает. — На самом деле, я никогда не встречала мужчину, который мог столь страстно любить. Он любит ее больше всего в мире.

Волна, раскаленной до бела зависти, поднимается внутри меня. Каждый раз у Ланы все получается. Она не только заманила в свои сети миллиардера, но сразила его на повал. Я делаю огромное усилие над собой, чтобы сохранить улыбку на губах.

— А что насчет сына?

— Он готов отдать свою жизнь за мальчика, но, если Сораб и Лана будут тонуть, и он сможет спасти только одного, он не колеблясь примет решение, и неважно, чего ему будет это стоить, он всегда выберет Лану.

Я храню молчание, восхищаясь, что, наверное, это должно быть бесценно, иметь такие чувства, потому что никто никогда не любил меня, не говоря уже о таком. Билли открывает шкаф и достает пурпурно-красную футболку, на которой зеленым написано: «Я могу сказать да», джинсы цвета спелого банана. Она быстро одевается, натягивает ботинки под леопардовый рисунок с красными подошвами и, хватает мужскую черную кожаную куртку с вешалки, поворачиваясь ко мне.

— Идем?

Мы ловим такси, и оно высаживает нас у ресторана, в котором Билли и Лана часто встречаются, чтобы поесть дим-сам. Лана звонит сообщая, что немного опоздает. Мы не ждем ее и входим внутрь. В ресторане отсутствует естественное освещение. Стены, покрыты черным лаком, ковер у нас под ногами цвета сажи, и сам ресторан освещен только точечными светильниками над столами, выделяя белые скатерти среди всеобщей темноты, словно белые лилии в пруду. Мы садимся за наш столик, и я выбираю место, лицом к двери, потому что хочу сразу же увидеть Лану, когда она войдет.

Приходит официантка, предлагая меню и спрашивая, чтобы мы хотели выпить.

— Водку, — весело отвечает Билли.

— Китайский чай, — медленно произношу я.

Я только успела сделать свой первый глоток, когда появляется Лана, неся малыша. Все головы поворачиваются в ее сторону. Нож впивается в мое сердце, потому что именно она и является самым живым воплощением иллюзорного качества — гламура.

4.

У него дурацкое имя, Сораб. Я назвала бы его Брэд. Он и выглядит как Брэд, с яркими голубыми глазами в окаймлении длинных загибающихся ресниц и самым серьезным лицом, которое я когда-либо видела у ребенка.

— Простите за опоздание, — запыхавшись извиняется Лана, и обходит вокруг стола, целуя в щеку сначала Билли, а потом меня. От нее чуть-чуть пахнет духами, и ее губы такие мягкие, когда прикасаются на мгновение к моей коже. Как ни странно, но поцелуй моего заклятого врага не вызывает у меня внутреннего содрогания, на самом деле, какая-то моя часть даже радуется.

Билли и я заверяем ее, что на самом деле она не опоздала, мы только что сами пришли. Пока она сажает Сораба на детский стульчик и дает ему несколько ярких игрушек, и Билли суетится с ребенком, я исподтишка наблюдаю за ней через свое меню. По правде говоря, я пребываю в полном шоке.

Я ожидала увидеть на ней одежду от дизайнера Маноло Бланик и бриллианты, но она одета в бежевый кашемировый джемпер, доходящий до бедра, черные узкие джинсы и в непритязательные, на плоской подошве сапоги для верховой езды, которые пестрят на страницах конных журналов. Они выглядят ничего из себя не представляя, но по стоимости всей одежды равна акрам земли.

— Девчонки, вы что заказываете? — спрашивает она, открывая меню, и блеск от массивного камня в обручальном кольце ослепляет меня.

— Совершенство! — восклицаю я. — Сколько карат?

Лана выглядит немного смущенной.

— Десять.

— Вау! Можно мне посмотреть?

Она протягивает мне руку, и я удерживаю ее изящные пальцы, кожа шелковистая, не грубая. За свои я чувствую смущение. Мои широкие обрубки исцарапаны шипами роз, а костяшки стерты от постоянного засовывания в горло, вызывая рвоту. Сейчас даже мои красивые розовые ногти выглядят броско и вызывающе.

От ресторанного освещения овальный розовый бриллиант выглядит настолько ослепительным, что от его блеска почти невозможно оторвать глаз. Чтобы показать все красоту и безупречность розового бриллианта, он установлен в огранке, не имеющей ни одного украшения. Я узнаю дизайн, потому что видела его раньше.

— Это Repossi, не так ли?

Лана выглядит удивленной и впечатленной.

— Да. Откуда ты знаешь?

— Видела в журнале.

— Ты очень наблюдательна, Джул? Оно сделано на заказ, и относится к коллекции «Скажи мне — «Да».

— Очень, очень красивое.

— Спасибо.

Я отпускаю ее руку, застаревшая зависть подымается во мне, портя мне настроение.

Появляется официантка, и Лана заказывает зеленый чай, который тут же хочу заказать и я. Его название звучит как-то более эксклюзивно, нежели тот китайский чай, который я заказала. Я помечаю себе, что нужно запомнить название и заказывать его в будущем.

Мы делаем заказ основных блюд и у нас забирают меню.

— Ваша свадебное приглашение действительно очень красивое.

Лана улыбается.

— Я рада, что тебе понравилось. Мне хотелось, чтобы Сораб тоже как-то принял в этом участие.

— Лично я думаю, что вам следует пригласить крутых зомби. Даже смерть не сможет отпугнуть нас, чтобы не присутствовать на таком событии, — говорит Билли.

— Ты можешь сделать себе такое, когда будешь выходить замуж, — парирует Лана.

— Я никогда не выйду замуж. Мне не нужно общество, которое диктует свои условия и говорит мне, что мне необходимо пожениться. Я не люблю, черт побери, делать то, что мне не хочется делать.

— В самом деле? Ты никогда не хочешь выйти замуж? — спрашиваю я.

— Если я это когда-нибудь сделаю и выйду замуж, то это событие произойдет на пляже, и я буду босиком, и ни одного чиновника «скрепляющего брак» не будет в поле моей видимости. Не будет ничего — ни свадебного платья, ни торта, ни гостей. Просто солнце, море, песок, кокосовые пальмы и услужливый бармен.

Лана заливисто смеется.

— Как продвигается подготовка к свадьбе? — интересуюсь я.

— Ну, если говорить совершенно честно, я понятия не имею. Блейк запретил мне что-либо делать. Он говорит, что это только шесть часов из нашей жизни, и он не позволит мне из-за этого впасть в стресс и принимать антидепрессанты, разрушая четыре месяца нашей жизни. Меня лишь только приобщили к выбору места, согласованию списка гостей, и к моему свадебному платью.

Она вся светится, глядя на нас, совершенно не замечая враждебности, направленной по отношению к ней.

— Ах, так это ты выбрала небольшую церковь в Уобёрне и прием в Wardown Towers.

— Да, — она мягко улыбается.

— Почему? Почему не более гламурное место, например, Савой или Ритц?

Лана прикасается к щеке сына и улыбается ему, прежде чем переводит взгляд на меня.

— Wardown Towers — удивительное место. Его окружают сто девяносто акров парка с оленями, лесами, озерами и лугами. — Она останавливается и смотрит снова на Сораба. — Но реальная причина заключается в том, что я хотела бы, чтобы сестра Блейка не только присутствовала, но и чувствовала себя комфортно. Ей уже давно за двадцать, но в своем умственном развитии она ребенок. Поскольку Wardown место, где она живет, я подумала, что это идеальное место для всех. Кроме того, я всегда мечтала устроить прием в прекрасном весеннем саду.

Интересно, я ничего не нашла в Интернете об этой тупой сестре, когда изучала любовника Ланы. Кто она? И почему Лана прогибается, подстраиваясь под нее? Но я всего лишь говорю:

— Как это мило с твоей стороны.

С другой стороны стола Билли машет официантке. Я знаю, что она хочет заказать. Официантка подходит, и Билли указывает на свою пустую рюмку.

— Ну что, — говорю я небрежно. — Мы знаем кого-нибудь, кто придет на свадьбу?

— Ну, пара наших школьных друзей — Аманда, Нина, Сильвия, Джоди…

— Нет, я имела ввиду, кто придет из нашего района?

— Ах! Эм... Мэри…

— Жирная Мэри? — восклицает Билли.

— Да.

— Ты пригласила Жирную Мэри? — в шоке повторяет Билли.

— Да, пригласила.

— Зачем? — одновременно спрашиваем мы с Билли.

Лана делает глоток чая и смотрит на Билли.

— Иногда мой путь к тебе проходил мимо дома, в котором мы жили раньше, мне хотелось взглянуть на наш старый дом. Один раз Мэри шла по улице, и я перешла на другую сторону, чтобы не сталкиваться с ней, но она последовала за мной. Подошла ко мне, взяла за руку и сказала, что слышала печальную новость о внезапной смерти моей матери. «Скорбь — заставляет нас учиться любить», — сказала она мне.

— Я была в шоке. Разве эта та женщина, которая накачивается бутылкой шампанского, втискивается в платье из лайкры каждый субботний вечер и идет в бар, чтобы найти незнакомца для занятий сексом? «Я знаю, что ты думаешь обо мне, но эта вещь просто заставляет нас учиться в этом печальном мире», — сказала она. Я поняла, что очень сильно недооценивала ее, на самом деле она внутри намного целостнее. Мы стали друзьями.

Я смотрю на Лану и подавляю раздражение, поднимающееся внутри. Этот разговор пошел явно не в том направлении, как я планировала.

— Жирная Мэри придет. Кто еще из нашего района?

— Боже мой! — вдруг кричит Билли. Она выглядит совершенно ошарашенной.

— Что? – спрашивает Лана.

— Та женщина ест куриные когти?

Лана и я поворачиваемся в направлении ее взгляда. Действительно женщина держит палочками что-то, напоминающее темно-коричневую куриную лапку с когтями. Мне становится тошно, видя, как она по чуть-чуть откусывает конец лапки. Какие вещества могут быть в куриной лапке? Кожа, хрящи и жир. Фу! Я отворачиваюсь, потому что чувствую ком тошноты, поднимающейся из живота.

— Ради Бога, не пялься, — шепчет Лана.

— Лучше я буду голодать, чем есть такое, — заявляет Билли.

— Это считается деликатесом, — сообщает Лана.

Мне хочется заорать от разочарования. В очередной раз разговор меняет направление. И я понимаю, что у меня нет выбора, кроме как раскрыть свои карты.

— А как насчет Джека? Он придет? — спрашиваю я как бы невзначай, не показывая вида, что очень заинтересована.

Лана и Билли смотрят друг на друга.

— Джек приглашен, но я не знаю, придет ли он.

Я замечаю, что они обменялись взглядами, значит существует что-то большее, они о чем-то не договаривают, и я точно знаю, что должна выяснить это. Мне нужно оставить их.

— Мне необходимо сходить в туалет. Скоро вернусь, — говорю я, и плавно соскальзываю со стула. Я захожу за перегородку нашего столика и роюсь в своей сумочке. Потом приседаю вниз, притворяясь будто у меня что-то выпало, и пытаюсь это найти на полу, и в этот момент слышу каждое слово их разговора.

— Неужели он так и не связался с тобой ни разу? — спрашивает Билли.

— Нет. Я действительно надеюсь, что он придет.

— Ему тяжело, детка.

— Я всегда думала, что он будет вести меня к алтарю на свадьбе.

— Не важно, даже если он и не придет. Ты выходишь замуж за мужчину своей мечты.

— Я знаю, знаю. Я не хочу показаться эгоисткой, но я люблю Джека, и он всегда обещал быть рядом. Честно говоря, я даже не могу представить свою свадьбу без него. И... он обещал, что будет выдавать меня замуж, — у нее дрожит голос, и она говорит что-то еще, но я уже не могу расслышать, потому что рядом со мной на корточки присела глупая женщина.

— Эй, позвольте мне помочь вам, — быстро говорит добрячка, подбирая мой мобильный телефон и помаду с пола. Я готова ее ударит, потому что из-за ее вмешательства, я не слышу ни слова из того, что говорит Ланы и ответ Билли. Я вырываю свой телефон с помадой из ее рук, она удивленно качает головой на мое отвратительно грубое поведение.

Раздраженно она поднимается.

— Как угодно! — говорит она и удаляется от меня прочь.

Две женщины, громко разговаривающие на китайском, приходят мне на помощь, и у меня уже не остается выбора, кроме как запихнуть свои вещи в сумку и покинуть прикрытие. Меня раздражает то, что я пропустила самую важную часть разговора, когда направилась в сторону дамской комнаты. Я стою перед зеркалом и смотрю на свое отражение, мой мозг лихорадочно прокручивает услышанное. Итак, Лана и Джек поссорились? Мое сердце лопается от радости от этой мысли. Я проверяю зубы, провожу помадой по губам и возвращаюсь к столу.

Обе из них поворачивают свои улыбающиеся лица в мою сторону.

— Мы вспоминаем прошлое. Примерно в это время Билли не хотела ходить на физкультуру, поэтому сказала учительнице, что не может переодеться в шорты, так как ее ноги все в синяках, потому что ее избила мать.

— Откуда я могла знать, что социальные службы в тот же вечер постучатся в мою дверь?

— Мать заставила ее снять свои джинсы и показать двум женщинам свои ноги.

Билли морщится.

— Им лучше бы было увидеть мои ноги после того, как они уехали! Красные и ярко-багряные.

— В нашей квартире мы слышали шлепки и трепку, которую тебе задали, — добавляет Лана, весело смеясь вспоминая.

Я вежливо хихикаю, показывая интерес.

— По крайней мере, я не была плаксой, — Билли смотрит на меня. — Однажды Лана взяла ножницы и отрезала себе волосы, сделав такой ужас на голове, что ее матери пришлось поправлять его, оставив лишь их очень-очень короткими. В тот день она пошла покупать мороженое, и мороженщик ей сказал: «Держи, паренек». Что же сделала мадам? Она в гневе бросает мороженое на землю и бежит домой, вопя: «Он подумал, что я мальчик».

— Мне тогда было всего шесть, — защищается Лана, а потом... они обе смотрят на меня. Очевидно, ожидая услышать от меня истории из моего детства. Я моргаю. Мои рассказы. О нет! Ни при каких обстоятельствах я не буду вспоминать свой одинокий школьный ужас, самостоятельно выстраданный из-за того, чтобы была толстой. Мои губы начинают дрожать, пытаясь выпить чай. Вопрос сам собой всплывает в голове.

— Ты была в Иране целый год. На что это было похоже?

Мой вопрос отрезвляюще действует на Лану, заставляя ее спуститься на землю.

— Иран очень красивая страна, но когда я первый раз приехала туда, то была в очень мрачном настроении. Тогда я думала, что моя жизнь разрушена. Я был без ума влюблена в мужчину, который никогда не мог бы быть моим, и была беременна его ребенком. Я с трудом там выживала, без общения с нашими соседями, потому не умею говорить на фарси, но они всегда мне приветливо улыбались и это было приятно…

— Здорово! Правда ли, что они все в основном террористы?

Глаза Ланы гневно сверкают.

— Когда ты читаешь газеты и слушаешь новости будь осторожна. Ты слышишь ту или иную новость о том, что происходит в мире, потому что кто-то хочет, чтобы ты услышала ее именно так. Задумайся над этим, Джули, почему мы слышим, что Джастин Бибер задержан за некоторые незначительные нарушения по двадцать раз на дню? Что нет ничего более важного, что произошло в этот день?

Я хмурюсь. Задержание Джастина Бибера является важной новостью, ну, по крайне мере, я хочу знать об этом. Они специально повторяют эту новость, чтобы ее услышали много миллионные поклонники. Я бросаю быстрый взгляд на Билли, но она согласно кивает. Я кажусь себе среди них лишней.

— После того, как умерла моя мать, — продолжает Лана, — я увидела своих соседей, обычных иранцев совершенно, с другой стороны. Я испытывала грусть и боль и до этого, но, когда ее внезапно не стало, я растерялась. Я ничем не могла заняться, просто сидела и смотрела на стену целый день.

— Я знаю, ты не понимаешь, но с годами наши роли изменяются. Я не была уже больше ребенком, я была уже матерью, поэтому оплакивала ее, как мать плачет над своим ребенком. Я не могла смотреть на ее покалеченное тело, но соседи, они были потрясающими. Хотя она не относилась к их вере, потому что они все мусульмане, они стерли красный лак, покрасив ее ногти в бледно-розовый, припудрили лицо, накрасили губы ее любимой помадой, и положили в руки ее любимые четки.

Вероятно, воспоминания даются Лане очень болезненно, потому что в ее глазах блестят слезы. Наклонив голову, она какое-то время молча смотрит на скатерть.

— Они начистили мои туфли, Джули! А мужчины все организовали. На гробе была табличка с именем и внутри убрано все атласными кружевами, похороны происходили в солнечной часовни, на христианском кладбище, место на совершенно другом конце города. Все было сделано правильно, с большим уважением. Они даже положили одну из игрушек Сораба внутрь гроба.

Она качает головой восхищаясь людьми, которые я была уверена, верят, что на завтрак достаточно иметь стакан воды и смесь для блинчиков.

— В первые дни после похорон женщины приносили три раза еду мне, они взяли на себя заботу о Сорабе, нашли кормилицу, потому что у меня пропало молоко, они прибирались в доме, делали покупки и готовили. Они самые добрые, самые красивые люди, которых я когда-либо встречала, и если у тебя когда-нибудь появится шанс поехать в Иран, то ты сама решишь террористы они или такие же обычные люди, как мы с тобой.

Нам приносят еду, ее слишком много, но никто из них двоих, похоже, так не думает. Билли и Лана умеют есть палочками. Я же прошу вилку и ложку. Я наблюдаю, как Билли целиком погружает дим-сам в соевый соус и кладет в рот. Я беру блестящий белый пельмень, сквозь тонкое тесто видно... свинину, креветки и, наверное, мясо краба, кладу к себе на тарелку. Я чувствую такой голод, что во рту появляются слюни, но я все равно отрезаю крохотный кусочек и пробую его. На самом деле это очень вкусно, мои глаза изумленно округляются.

— Хорошо, не правда ли? — спрашивает Лана.

Я киваю и отрезаю еще кусочек.

Я медленно жую и наблюдаю за Ланой, которая достает из сумки небольшой пластиковый контейнер и ложку.

— Мы будем есть ланч? — говорит она высоким поющим голосом, многие так обычно разговаривают с младенцами и животными, повязывая слюнявчик ребенку. Он улыбается, она подносит наполненную ложку к его рту. — Если ты съешь все, то сможешь получить от тетушки Билли немного жареного мороженого.

Остальная часть обеда — это полный стресс, изнурительные мытарства, потому что я все время притворяюсь, что ем столько же, сколько и они. Поверьте, это настоящий подвиг, учитывая, что в маленькой пиале всего три штуки этих димов. Двое оказываются у меня в ладони под столом, а затем отправляются в мою сумочку. Несмотря на все их попытки втянуть меня в разговор, я чувствую себя обделенной и испытываю безумную ревность к их, безусловно, тесной дружбе. Прибывает жареное мороженое, и я вздыхаю с облегчением. Со своего места я чувствую аромат обжаренного теста с ванилью. Смелая комбинация ничего не скажешь, это заставляет меня напрячься. Малышу дают немного попробовать, мне кажется, он любит его. Как только мы заканчиваем десерт, Билли встает.

— Я пойду пососу чинарик, — говорит она, взяв пачку сигарет.

У меня появляется легкая паника от мысли остаться наедине с Ланой.

— От курения бывает рак.

— Здорово, но нет уж увольте меня умереть от скуки, — язвительно замечает она и уходит.

Я смотрю на Лану, которая вытаскивает из коробки влажные салфетки и протирает руки ребенку. В ужасе от неловкости за молчание, я ляпаю первое, что приходит в голову.

— Сколько ему сейчас лет? — как будто мне это интересно.

— Завтра будет четырнадцать месяцев.

— Он очень спокойный ребенок, да?

— Да, он копия своего отца. Первый язык Блэйка был молчание, — она с улыбкой поглядывает на меня. — Когда он был маленьким, то в большей степени молчал, и его родители стали беспокоиться, что с ним что-то не так.

— Как ты думаешь, у вас будут еще дети?

Лана светится.

— Конечно. Как минимум еще двое, но скорее всего трое.

— Да, — ее похоже не волнует, что от такого количества детей может испортиться фигура? Ну, у нее есть деньги, и поэтому она может пойти на это, а потом переделывать свое тело, как захочет.

— Вот видишь, все вытерли, — говорит она своему сыну, а потом обращается ко мне:

— Он ненавидит, когда что-нибудь у него грязное, — она начинает вытирать этой же салфеткой на столе. — У меня есть небольшой подарок для тебя, в благодарность, что ты согласилась быть моей подружкой на свадьбе, но я в такой спешке этим утром собиралась, благодаря все ему, — она бросает взгляд на сына, — что забыла принести его. Если у тебя ничего не запланировано сегодня на вечер, может быть, ты захочешь пойти со мной домой после примерки? Мы могли бы выпить чаю.

Я не могу в это поверить, потому что я умирала от желания, увидеть, где сейчас живет Лана. Но я заставляю свой голос звучать так, что как бы не слишком хочу.

— Ну, не знаю, возможно могла бы.

Лана оплачивает счет и наконец-то, мы выходим из ресторана. Я делаю глубокий вдох прохладного воздуха. Это первый и думаю последний раз, когда я посещаю с ними ресторан.

Bentley подъезжает, и мы все залезаем в него. Внутри у меня просто нет слов, чтобы передать весь этот комфорт. Я располагаюсь на мягком сиденье, и нас везут на девичью церемонию, называемую примеркой свадебного платья.

5.

Я краду секреты, ибо я изучила ритуал получения их.

В какой-то момент я могу становиться невидимой,

и люди забыв обо мне, начинают открывать

свой лабиринт тайн.

Джули Сугар

Лана исчезает в примерочной кабинке со швеей по имени Рози и ее помощницей, имя которой я не расслышала. Странно, но я признаюсь сама себе, что начинаю испытывать прилив возбуждения. Интересно, какое это свадебное платье? Большинство из них сшиты, как по шаблону и еще... конечно, присутствуют идеи невесты. Я пытаюсь представить, каким может быть платье Ланы. Очевидно, оно будет длинное до пола. Но я никогда не видела сшитое на заказ платье, которое бы перелетало через полмира дважды и требовалось четыре примерки. Как пояснила Лана в машине — первая примерка была, когда была только «основа платья», скелет, вторая — когда оно было наполовину сделанным, третья — когда оно могло почти на равных конкурировать, и четвертая и последняя примерка, когда его остается только застегнуть.

Проходят пять минут.

Сораб спит в своей коляске, а Билли, развалившись на одном из длинных диванов, играет со своим телефоном. Я хожу туда-сюда по огромному помещению, которое принадлежит другим дизайнерам, но дизайнеры Ланы, два австралийца, арендовали его на день. После полуденное солнце опускается по небу, распространяя мягкий серебряный свет. Я подхожу к окну и смотрю вниз на улицу.

Вид из окна представляет собой заднюю стенку серого здания, но я люблю Лондон. Каждый раз, когда я приезжаю сюда, начинаю чувствовать себя живой. Мой взгляд останавливается на двух мужчинах, стоящих внизу у фонарного столба, небрежно посматривая по сторонам. Я узнаю их, они были и в ресторане. Сзади я слышу мягкий шелест брюк Билли.

Я оборачиваюсь и смотрю на нее, но она по-прежнему возиться со своим телефоном. Я отхожу от окна, перейдя к длинному столу, стоящему в конце комнаты и смотрю на предметы, лежащие на нем. Мелок портнихи, эскизы, образцы тканей, изогнутая линейка, ножницы, сантиметр.

А я почему-то продолжаю думать про двух мужчин, стоящих на улице.

— Она выходит, — произносит Рози с сильным австралийским акцентом, открывая занавеску примерочной.

Билли подскакивает ближе и комично начинает петь: «Встречаем невесту». Но она останавливается на полуслове, замирает, обхватив руками свои щеки, когда Лана, немного опустив голову, из-за свисающей фаты, выходит из-за примерочной кабинки. Мой рот просто раскрывается от беззвучного возгласа. Платье настолько потрясающе изысканное, полностью видно, что от выдающихся кутюрье, и Лана, Лана какая-то невообразимо, невероятно прекрасная.

Я буквально никогда не видела ничего столь прекрасного в своей жизни.

Рози начинает описывать платье. Я с трудом слышу какие-то обрывки фраз — лиф сделан из французского кружева с замысловатой вышивкой, антикварные мелкий жемчуг, кристаллы Swarovski, ручной работы итальянский шелк.

Я лучше опишу его вам сама. Платье имеет воротник — тонкую ленту, обернутую вокруг шеи и небольшой вырез спереди. Лиф выполнен из французского кружева, с замысловатой вышивкой, украшенный антикварным мелким жемчугом и кристаллами Swarovski, а также итальянским шелком ручной работы. Материал настолько органично облегает все ее тело, что нигде не видно никакой ни складки, ни морщинки, это действительно реально здорово. Где-то наверху ее бедер оно превращается в бальное платье за счет тюли и множества, наверное, сотни слоев органзы. Такое мастерство несомненно поражает. Неудивительно, что ей понадобилось четыре примерки.

— Ох, Лана, ты такая красивая, — восклицает Билли, ее голос звучит несколько сдавленно.

Лана счастливо улыбается, и смотрит на меня.

— Это фантастика. Ты выглядишь...по-королевски, — с искренним восторгом пораженно говорю я, испытывая настоящее благоговение от ее вида. И именно в этот момент я не чувствую себя аутсайдером. Мы, как бы все вместе, участвуем в красивом ритуале. Словно трое друзей, которые отправились оценить свадебное платье Ланы, каким-то образом, она смогла соединить нас. Я на самом деле чувствую слезы, которые собираются в уголках моих глаз. Раньше никто никогда не приобщал меня к своим планам.

— Повернись, — командует Билли, Лана молча поворачивается.

Теперь моя очередь задохнуться от восхищения. Платье имело смелый вырез чуть ли не до ее маленькой пояснице, откуда неожиданно превращается в романтические лепестки розы. Все лепестки в большинстве своем искусно с большим талантом исполнены и точно представляют собой настоящую розу. Концы некоторых лепестков потерты, чтобы создать впечатление блестящей нежности. Слои ткани, в заключении, резко спадают вниз от верха низа юбки образуя шлейф платья, настолько смелый и превосходный.

У всех приглашенных гостей челюсть просто отпадет.

Двое портних помогают Лане взойти на возвышение, приподнимая шлейф платья с пола.

— Серебряная монета в шесть пенсов зашита в слои платья, — говорит нам Лана.

Рози с удовольствием кивает.

— Разве она не великолепна?

— Это вызовет восторг, уверяю тебя, лучшее платье, которое ты когда-нибудь носила, — заявляет Билли.

— Это самая ослепительная вещь, которую я когда-либо видела, — соглашаюсь я.

— Как вы думаете, вырез на спине не слишком низкий? — спрашивает Лана, слегка поворачиваясь, чтобы мы еще раз увидели ее спину.

— Абсолютно не низкий, — говорю я твердо.

— Блейку будет чертовски тяжело в церкви, — с каменным лицом добавляет Билли.

Лана прыскает от смеха, и он настолько заразный, что обе — я и Билли начинаем заливаться, словно легкомысленные подростки. Она выглядит такой счастливой. И впервые в своей жизни я не завидую этому ее счастью. Возможно, потому, что теперь, я как бы являюсь частью его. Это воспоминание останется навеки и будет периодически всплывать в моей голове.

Мы по-прежнему стоим, излучая теплые лучи прежних дружеских отношений, когда помощница Рози на металлических вешалках приносит платья подружек невесты. Мое платье было длинное из шелка до пола и органзы, окутывающее бедра и сужающееся книзу, словно русалка, с декольте и цвета, который я люблю больше всего — мягкий розовый, ну, вы можете себе представить, какого именно. Рози называет его, как румянец. Хотя Рози и ее помощница суетятся и поправляют совершенно попусту вокруг абсолютно идеального платья Ланы, мы примеряем наши платья и надеваем туфли, выполненные из такого же материала.

Выходим из примерочных кабинок, и Лана хлопает от восторга в ладоши. Я смотрю на себя в зеркало и вынуждена с ней полностью согласиться. Оба платья божественно прекрасные с кристаллами, разбросанными по лифу и груди. Эффект «румяной» органзы крутится вокруг шелка, окутывающего ноги, создавая почти воздушное облако. Наши взгляды, как по мановению, прикованы к трехслойной зеркальной поверхности органзы и кристаллам Swarovski, мы однозначно соответствует и дополняем прекрасно платье Ланы.

Впервые, я могу сравнить, как выгляжу рядом с Ланой. Мне всегда казалось, что я намного крупнее, особенно в тот момент, когда она сильно похудела и стала такой тоненькой, но теперь похоже, мы обе примерно одного размера. Возможно даже, я по секрету скажу вам, я немного тоньше. Прямо скажу, я воодушевлена своим открытием.

— Двое мужчин снаружи телохранители? — спрашиваю я.

— Да, — слегка смущенно признается Лана. — Но они в основном для Сораба.

И еще она обменивается с Билли мимолетным взглядом.

Здесь точно есть секреты. Я плавно делаю несколько шагов назад, и теперь больше не отражаюсь в зеркалах. Там только Лана и Билли, я же стала невидимой.

— Она снова пыталась связаться с тобой? — спрашивает Билли.

— Нет, но на прошлой неделе я увидела ее через дорогу. Она просто стояла и в упор смотрела на меня. — Лана вздрагивает от воспоминаний.

— Ты сказала Блейку?

— Нет. Что я могу сказать? Она не сделала мне никакого плохого. И не думаю, что собирается.

— Сколько раз я должна говорить тебе? Хватит судить людей по своим стандартам. Просто если ты не будешь что-то делать, не значит, что этого не будет делать кто-то другой. Она все равно будет пытаться навредить тебе. Ты должна сказать Блейку.

— Я не уверена, Билл. У него очень высокое мнение о ней. Они были друзьями с детства, и я боюсь, что он подумает, что я мелочная и ревнивая.

— Послушай, если ты не скажешь ему, то скажу я.

— Ладно, ладно, я скажу.

— О ком вы? — мягко спрашиваю я.

Обе девушки смотрят на меня несколько удивленно, они совершенно забыли, что я тоже здесь.

— Виктория, бывшая Блейка, — осторожно говорит Лана.

— Сумасшедшая бывшая Блэйка. Она, словно Клеопатра и змея, причем в одном флаконе, — великодушно добавляет Билли, но ее голос очень злой.

6.

Билли целует спящего ребенка, Лану и меня, именно в таком порядке, и садится в черное такси. Шофер помогает посадить Сораба в детское кресло, установленное спереди, потом Лана и я забираемся назад в автомобиль. Поездка к ней в апартаменты становится для меня менее комфортной, чем я предполагала, потому что впервые вижу, как Лана отвечает, на телефонный звонок Блейка. Я просто понимаю, что это он, по тому, как смягчается ее голос и небольшая улыбка играет на ее губах, поэтому отворачиваюсь к окну, делая вид, что не слушаю.

— Привет, дорогой. Да, мы все примерили... Нет, больше никаких примерок... Потрясающе красиво... мы едем домой. Я забыла принести Джулии подарок, поэтому взяла ее сейчас к нам... Ага... он спит... не ребенок, а золото. Как обычно, — он говорит что-то, и это заставляет ее засмеяться. Она молчит, слушает, потом хихикает и отвечает: — Mиннн...звучит, как выражались у меня на улице. Честно говоря, не могу дождаться. — Она чмокает и отключается.

Я поворачиваю голову, и вежливо улыбаюсь пластиковой улыбкой, ее телефон звонит снова.

— Ах, Боже мой. Ты не возражаешь, если я отвечу? Это организатор свадьбы.

— Конечно нет. Вперед.

Поскольку ее ответы в основном односложные, у меня полностью пропадает интерес к ее разговору, поэтому я просто пялюсь в окно. Интересно, на что будут похожи ее апартаменты. К тому времени, когда Лана в конце концов заканчивает разговор, мы уже подъезжаем к ее многоквартирному дому. Конечно, здесь и не пахнет отчаянием и низкой арендной платой. И, Боже мой, она живет прямо напротив парка. Мы вылезаем из машины и входим в здание. Внутри все очень шикарно и чувствуется присутствие огромных денег. Лана приветливо машет рукой мужчине азиатской наружности, сидевшему за стойкой регистрации, и у него на лице появляется такая огромная улыбка.

Мы входим в лифт, и в замкнутом пространстве с ней вдвоем, мне как-то несколько неудобно, от возникшего молчания. Я быстро поворачиваю голову в сторону ребенка, который крепко спит в своей коляске. Во сне он выглядит словно ангел. Я поднимаю глаза на Лану, которая наблюдает за мной.

— Мы почти прибыли, — говорит она, не испытывая и следа неловкости.

Я прочищаю горло, натягиваю сверкающую улыбочку, и поворачиваюсь, уставясь на отполированную дверь.

Лана вставляет ключ-карту в прорезь, и мы входим в апартаменты, которые я могла видеть только в журналах. Я ничего не могу поделать, у меня вылетает непроизвольный возглас удивления.

— Иногда я забываю, насколько это прекрасно, — говорит Лана, направляясь к столику у позолоченного зеркала, на котором лежит длинная серая коробка. Я наблюдаю за ней в зеркало, как она тянет за красную ленту и поднимает крышку. Я украдкой заглядываю внутрь. Мои любимые желтые розы, на длинных стеблях. Она тянется за конвертом, лежащим там же внутри и вытаскивает карточку, читает, улыбается, какой-то загадочной улыбкой.

— От Блейка?

— Да, — ее голос весь наполнен счастьем. — Я положу в кровать Сораба и устрою тебе экскурсию по квартире. — Она нагибается, чтобы забрать ребенка.

— Тебе помочь?

Она поднимает спящего ребенка на руки.

— Нет, я справлюсь. Я на самом деле боюсь того дня, когда я больше не смогу поднимать его на руки, потому что он будет очень тяжелым.

Молча, следую за ней в спальню мальчика. Нарисованные белые пушистые облака на стенах создают иллюзию, будто бы мы плывем по голубому небу. Здесь стоит белая кроватка, манеж и такое количество игрушек, которое в состояние заполнить игрушечный магазин. Я остаюсь стоять в сторонке, наблюдая, как Лана аккуратно кладет ребенка в детскую кроватку, снимает его обувь, и убирает со лба прядь волос, потом она поворачивается ко мне.

— Готова, все посмотреть сейчас?

Я киваю.

Она водит меня из комнаты в комнату, пока я разеваю рот от изумления и смотрю на все с изумленным взглядом, в то время, как внутри меня змея-зависти закручивает мое сердце со свистом. Мы были одноклассниками, жили в квартале муниципальных домов, похожих на бараки. Мы обе были крайне бедными. Однако, здесь у нее превосходная идеальная жизнь. Она имеет все, о чем любой может только мечтать. Она смогла получить это, а я нет.

— Мы не будем здесь жить после свадьбы. Я хотела бы иметь сад на заднем дворе, где Сораб смог бы играть, поэтому мы планируем переехать в дом на Кенсингтон-Палас-Гарденс.

Ага, конечно, район домов миллиардеров.

Мысли полностью улетучиваются из моей головы, когда Лана показывает главную спальню. Вау! Просто Вау! Мои глаза задерживаются на кровати, в которую могло бы войти три моих кровати. У меня возникает подспудное желание поваляться на этом красивом роскошном покрывале с таким изобилием подушек.

— Пойдем, — говорит Лана. — Твой подарок здесь.

Она открывает дверь, и мы оказываемся в гардеробной, раздвинув дверцы одного из шкафов, я ошарашенно пялюсь на целую коллекцию, ради которой можно просто умереть, дизайнерских сумок. Мои ошалевшие глаза выделяют сумку от Rene Lautrec. Я читала об этих сумках в журналах и видела фотографию Мадонны с одной из них. Они все сделаны вручную, в центре сделана вставка из кожи крокодила, специально выращенных на ферме американских аллигаторов, морского котика или же южноафриканского страуса. Я никогда не думала, что вот так воочию увижу одну из них. Словно в трансе я подхожу к ней, чтобы прикоснуться.

— Блейк подарил ее мне на День Святого Валентина.

— Такая красивая, — шепчу я, вспоминая о грубой открытке с пенисом, от водителя грузовика из соседнего магазина, подсунутой в почтовый ящик цветочного магазина, где я работаю.

— Да, но я надеюсь, что ты не думаешь, что это будет слишком..., — она вытаскивает коробку с верхней полки и протягивает ее мне.

Я смотрю на крышку, на которой стоит торговая марка Dior. Я замираю. Она купила мне настоящий Dior. Я поднимаю глаза на ее лицо, она выжидающе смотрит на меня, с улыбкой на лице.

— Давай, — торопит она, придвигая ее ближе ко мне.

Я беру коробку, снимаю крышку и вытаскиваю сумку из защитного чехла. Если это сон я не хочу просыпаться. Я поднимаю глаза вверх. Новая коллекция этого года. Я видела фото показа на Парижском подиуме в прошлом месяце в Marie Claire. Я перевожу свой ошеломленный взгляд от сумки на лицо Ланы, у которой глаза светятся от счастья, и вдруг яркий образ появляется в моем сознании.

Мне двенадцать лет, и я слишком быстро убегаю, насколько позволяет мне мое тучное тело. Мой брат в дождевике на два размера больше его, топает ногами позади меня. Я тяжело дышу, вернее задыхаюсь, пытаясь поймать ртом воздух, легкие горят огнем. Позади слышатся крики парней. Отморозков. Хулиганов. Они бросали в меня камнями.

— Эй, добьем ее, — кричат они.

Один камень попадает мне в затылок и мои ноги спотыкаются о что-то на земле. Я делаю шаг вперед и всем своим весом кувыркаюсь в воздухе, распластавшись на земле, лицо находится в сантиметре от земли.

Я чувствую слезы, которые жгут мои глаза. Я не буду плакать. Я не буду плакать. Я встану, и начну бороться с ними. Мои колени ободрала до мяса, ладони рук кровоточат. Легкие почему-то жутко болят, я переворачиваюсь и сажусь, понимая, что нахожусь в окружении глумящихся надо мной хулиганов. С отчаяньем я пытаюсь дышать. Я смогу побить их. Жаль, что я не злая собака, на подобии питбуля, который быстро их перепугал бы, порвал бы и заставил бы убежать отсюда. Но я не злая собака, поэтому оцениваю свою ситуацию — вокруг меня лежат камни, только галька. Это не те камни, которые мне нужны, и она не причинит им боли. Я смотрю на них, я не смогу противостоять им сегодня, поэтому сделаю все, чтобы они не попросили, и тогда они меня отпустят.

— Похоже эта толстая горилла сбежала из зоопарка, — жестоко говорит один из них.

И тогда появляется Лана, пробиваясь сквозь их круг, как ангел возмездия.

— Оставьте ее в покое, — кричит она, глядя снизу-вверх на мальчишек, которые в два раза превосходят ее по росту.

— Мы просто пошутили, — говорит Ясон, предводитель банды.

— Посмотри на нее, она вся в крови, — сердито отвечает Лана.

— Она сама споткнулась и упала из-за того, что она такая жирная, — бодро говорит один из мальчиков, они все смеются, как будто это самая смешная шутка, которую они когда-либо слышали.

— Пошли, мужики, — говорит Джейсон, и они уходят.

— Ты в порядке? — спрашивает Лана, протягивая мне руку, чтобы помочь подняться.

Я полностью игнорирую ее руку, более или менее привожу себя в порядок и, не сказав ни слова, убегаю. Однажды я стану тоньше тебя.

— Если тебе не нравится, то мы можем обменять эту сумку на что-нибудь другое, — как бы издалека я слышу голос Ланы. Кажется, она разочарована, думая, что мне не нравится ее подарок.

Вдруг я так счастливо улыбаюсь.

— Нет, мне очень нравится. У меня никогда не было ничего более прекрасного.

Она моргает и с облегчением улыбается.

— Слава Богу. Мне тоже очень нравится, но я не была уверена, что наши вкусы совпадают.

Мы улыбаемся друг другу.

— Мне просто любопытно, не хотела бы ты подправить макияж, и чтобы Брюс Ленхарт преобразил твои волосы? И чтобы отличный визажист сделал твое лицо? — на долю секунды ее глаза останавливаются на моих губах. Затем она снова улыбается. У меня мелькает мысль, может у меня смазалась помада, но я знаю, что с моей помадой все в порядке, или что-то не так с моим ртом. Мне кажется, что это оскорбительно так пялиться на него. Она может засунуть свой чертовый макияж…

Я отрицательно качаю головой.

— Ну, пожалуйста, Джул. Это увлекательно. Я выглядела намного лучше, совершенно другой, когда они закончили.

Но мне нравится, как я выгляжу. Я с трудом сохраняю свой соответствующий взгляд.

— Даже Билли согласилась.

Брюс Ленхарт? Идея кажется заманчивой. Селебрити выстраиваются в очередь к нему. Простая стрижка у него стоит больше сотни фунтов.

— Ну, если я схожу к нему, а он сделает что-нибудь, что я не смогу поддерживать?

— Мы попросим его сделать такую прическу, которую ты смогла бы поддерживать, хмм, ну, что скажешь?

Брюс Ленхарт? Кого я хочу обмануть? Конечно, я хочу, чтобы он уложил мне волосы.

— Согласна.

— Хорошо, — она широко улыбается. — Пойдем, выпьем чаю и поговорим о встрече на следующей неделе.

Мы двигаемся на просторную кухню, которая напоминает мне ту желтую кухню от известного дизайнера, но я забыла его имя сейчас, но видела ее в журналах. Но в отличие от кухни Билли, совершенно очевидно, что эта кухня полностью используется по назначению. Я сажусь на высокий табурет, лицом к столешнице по середине стоящего кухонного острова, пока Лана наполняет чайник водой. Раздается звонок ее телефона, она смотрит на вызов, и кажется, немного удивленной.

— Извини, мне нужно ответить, — говорит она и нажимает кнопку. — Брайан... Что?... Нет... все хорошо... дай ему пройти. — Она отключается и медленно задумчиво кладет телефон на столешницу. Закипает чайник, голубой огонек гаснет.

— Мой отец находится внизу, — говорит она тихим голосом, а глаза выглядят страдальческими. — Я не долго с ним, ты подождешь меня в комнате Сораба?

— Конечно, — быстро отвечаю я, соскальзывая с барного стула.

— Все хорошо?

— Да, да, я в порядке, — она кажется расстроенной. Телефон звонит снова, увидев от кого идет звонок, она быстро отвечает:

— Все хорошо. Нет, пожалуйста, не приходи, мой дорогой. Я в порядке... правда. Все будет хорошо... я обещаю... я тебя тоже люблю...конечно, так... увидимся вечером.

Раздается звонок в дверь, и она вздрагивает. Мы смотрим друг на друга. В ее глазах застыло странное выражение тоски и боли, которое неожиданно делает ее опять похожей на ребенка. Господи, я же ее ненавижу, так почему же мне хочется обнять ее и утешить? Я делаю шаг ей навстречу. Она отрицательно качает головой и исчезает в направлении входной двери. Какую-то минуту я еще стою в кухне, потом следую в коридор и вхожу в комнату Сораба. Я неуверенно замираю у двери, мальчик крепко спит. Если я оставляю чуть-чуть приоткрытой дверь, то ничего не увижу, но зато услышу все.

— Привет, пап, — ее голос какой-то далекий и звучит как-то странно, отличаясь от того, что я слышала весь день.

Я не узнаю голос ее отца, потому что это было очень давно.

— Посмотрите-ка, как ты выросла. Ты такая красивая, прямо как твоя мать.

— Мама умерла в прошлом году, — голос звучит как-то безжизненно.

— Я сожалею, Лана.

— Зачем ты пришел?

— Я прочел о твоей свадьбе в газетах.

— Да.

— Я знаю, что у меня даже есть внук.

— Он спит.

— Мы не будем ему мешать.

— У тебя есть внуки, кроме моего?

— Да. Двое.

— Мило, полагаю, ты общаешься с ними все время.

Возникает небольшая пауза.

— Да, — тихо признается ее отец. — Но теперь я здесь. Сораб это еще один малыш, который также будет видеть своего деда, но гораздо чаще!!!

Лана ничего не говорит.

— Я хотел бы отвести тебя, свою дочерь к алтарю на свадьбе.

— Ты не сможешь. Отец Билли будет отдавать меня жениху.

— Это позор, потому что это полностью моя привилегия.

— Папа, ты когда-нибудь думал, что будет со мной, если умрет мама, когда ты ушел?

Он не увиливает, и в этом надо отдать ему должное. И хотя я не вижу его лица, но слова получаются у него какие-то гладкие и обтекаемые.

— Если бы твоя мать умерла, тогда социальные службы бы связались со мной, и ты стала бы жить у меня.

— Каким образом социальные службы могли связаться с тобой, папа? Ты разве оставил контактный телефон?

— К былому возврата нет, Лана. Теперь я здесь.

— Они бы отдали меня под опеку, папа. Ты знаешь, что происходит с детьми на каком-либо попечении? К ним не относятся, как к своим собственным детям, и подвергают насилию! Похоже тебя абсолютно не волновало то, что ты сделал? Ты просто двинулся дальше и создал совершенно новую семью. Ни разу ты не пытался связаться со мной. Я тебе ничего не должна.

— Но я здесь.

— И зачем ты сюда пришел?

— Послушай, я заботился о тебе в течение многих лет. Это же что-то значит, и мы все-таки кровные родственники.

— Сколько, папа? — ее голос звучит очень холодно.

— Мне не нужны твои деньги.

— Папа, у тебя никогда не будет никаких отношений со мной. Лучшее, что ты можешь сделать — это сейчас назвать свою цену или же просто молчать об этом.

— Хорошо. Сто тысяч.

Мои глаза расширяются от ужаса, но Лана очень медленно отвечает.

— Согласна. Завтра эти деньги будут переведены на твой счет.

— Теперь, когда я думаю об этом, ты намного богаче, чем я мог себе представить. Ты можешь перевести двести тысяч?

Лана, должно быть, согласно кивает, потому что он начинает ее благодарить.

— До свидания, папа.

— Я не прощаюсь со своей собственной плотью и кровью. Ты увидишь меня еще, девушка.

Я слышу, как закрывается входная дверь и быстро выхожу. Лана идет по направлению ко мне, остановившись на расстоянии пяти шагов. Ее плечи сгорблены, лицо бледное, но она все равно пытается держать себя в руках.

— Что же он хотел? – спрашиваю я.

— А как ты думаешь?

Я молчу.

— Ну, давай, наконец, выпьем чаю, — отвечает она, но ее настроение полностью изменилось. Она выливает воду, которую уже вскипятила в чайнике и наполняет его по новой. Кухня наполняется шумом льющейся воды. Вдруг она закрывает ее и опускает чайник на столешницу, делает глубокий вдох.

— Он никогда не любил нас, — шепчет она, ее глаза наполнены невыплаканными слезами. Я уговариваю ее присесть, и начинаю готовить чай, мы слышим, как открывается входная дверь. Прежде чем любой из нас делает хоть малейшее движение, на пороге кухни появляется Блейк. Какую-то минуту они пристально смотрят друг на друга.

— Как ты добрался сюда так быстро? — выдыхает она.

— Я был ближе, чем ты думаешь, — просто отвечает он.

С сильным всхлипываем она стремглав бросается к нему. Я становлюсь невидимой для них, они меня просто не замечают. Он прижимает ее к себе, обняв плотным кольцом рук.

— Прости меня, моя дорогая. Я виноват, — шепчет он ей в макушку. Она прижимается щекой к его груди и закрывает глаза. Полностью забытая ими, я наблюдаю за ними с жадным любопытством. Так вот каким этот великий мужчина, становится с ней — нежный, заботливым, словно она бесценная, незаменимая драгоценность. Это заставляет меня желать именно такой любви.

Лана медленно поднимает голову и смотрит ему в лицо. В его глазах появляется какая-то грусть, пока он смотрит на нее, словно это ему причинили боль, а не ей. Билли была права, он действительно, несомненно любит ее. Ни яхт, ни дорогих игрушек, ни вертолетов. Перед моими глазами сейчас совершенно реальная вещь. Им не нужен никто или еще что-либо, потому что они просто счастливы друг с другом.

— Он приходил за деньгами, — говорит она так тихо, что я почти не слышу ее.

— Я знаю, — мягко успокаивает он.

— Я пообещала ему их дать.

Он поднимает руку к ее лицу, и тыльной стороной ладони проводит по ее щеке, не спрашивая сколько, просто говорит:

— Ты знаешь, что он вернется еще за большей суммой.

— Когда я была совсем маленькой, он нес меня на плечах, и от этого мама смеялась, она так жизнерадостно смеялась. В конце концов, какая разница, любит он меня или нет? Это же не означает, что мне следует любить его меньше?

— Может мне стоит сделать так, чтобы он получал какое-то содержание?

Лана кивает.

— Да, дай ему денег. Разреши ему быть счастливым. У меня есть ты и Сораб, и мне не следует желать неприятностей кому-то еще? Мать простила его. Я нет, это чувство все эти годы поедало меня изнутри. Пусть ему будет хорошо.

Они не слышат, но я прочищаю горло, потому что ребенок уже проснулся, видно открыл свою дверь и сейчас топает по коридору, направляясь в кухню. Лана поворачивает голову в мою сторону.

— Боже мой, Джули. Прости. Я не для этого пригласила тебя сюда, чтобы ты стала свидетелем моей семейной драмы.

Но я смотрю не на нее, а на Блейка, глаза, которого стали холодными и застывшими, как только оторвались от Ланы. Он достает телефон из кармана.

— Том отвезет тебя домой, — говорит он и начинает набирать номер, скорость, с которой Том ответил, поражает. — Том, ты можешь забрать Джулию в вестибюле.

Ребенок все еще сонный появляется в дверях.

И я снова вижу, как лицо Блейка становится совершенно другим, как бы разглаживается, даже стальные плечи немного опускаются.

— Посмотрите-ка, кто пришел, — говорит он, сев на карточки и открывает свои объятия. Малыш топает к нему, также раскинув руки, словно миниатюрная копия Франкенштейна. Его маленькие ручки обвивают шею отца, который тут же целует его в макушку и поднимает высоко в воздух, заставляя визжать от восторга.

Лана поворачивается ко мне.

— Я позвоню тебе завтра, и мы договоримся по поводу поездки к стилисту, — говорит она. Я забираю свой подарок со столешницы, и мы направляемся к входной двери. Я чувствую себя как-то странно, мне не хочется уходить. Я хочу остаться и окунуться в те глубокие интимные моменты и в то счастье, свидетелем, которого случайно я стала. Я не хочу возвращаться в мой дерьмовый дом, в мою неотзывчивую, несчастную семью, заплывшую слоями жира.

— Спасибо за подарок, — я улыбаюсь, сжимая коробку в руке.

Лана улыбается в ответ, открывая входную дверь и провожает меня к лифту. Нажимает кнопку, лифт прибывает очень быстро. Двери со свистом открываются.

— Завтра созвонимся, — снова говорит она, и двери закрываются.

7.

В следующий раз я вижу Лану через неделю, в четверг. Она посылает за мной Тома, чтобы привезти к ней в апартаменты. Я сижу внутри чистого с еле уловимым запахом кожи Bentley, одев мои лучшие джинсы, топ с рисунком розовых маргариток, ярко-розовый жакет и босоножки с розовыми бантиками.

— Мне нравится твой топ, — говорит Лана, открыв дверь.

— Спасибо, — отвечаю я, чувствуя себя несколько сконфуженной. Ей что не нравятся остальные мои наряды? На Лане одето белое платье и темно-красные туфли на танкетке. Ей идет белый, поскольку он красиво контрастирует с ее волосами. Она выглядит спокойной и сдержанной.

В квартире присутствует женщина средних лет, она знакомит нас, это няня и ее зовут Джерри. Она приятно улыбается мне, и направляется обратно в комнату Сораба, собирать его на прогулку в парк.

— Привет, — говорю я, завидев ребенка.

Он смотрит на меня как-то официально, с этим ребенком не легко найти контакт. Он до жути похож на взрослого человека. Лана права, он такой же, как его отец. Няня уводит его, и Лана ведет меня на кухню.

— Я вчера испекла морковный пирог. Хочешь кусочек?

— Это было бы прелестно, — говорю я, садясь на именно тот же высокий стул, на котором я сидела в тот раз. Чай уже готов, поэтому она ставит чашку и блюдце передо мной и разливает чай, пододвинув ко мне сахарницу и кувшин с молоком.

— Мне нравится черный чай, — говорю я с улыбкой, и подношу чашку к губам.

Наблюдаю, как она отрезает кусок морковного пирога и кладет его на тарелку. Он выглядит пропитанным, не сухим, крошки падают на фарфор. Я вижу внутри грецкие орехи и подумываю, может стоит сказать ей, что у меня аллергия на орехи, и тут же я понимаю, что хочу попробовать ее пирог. Возможно, он будет паршивым. Она обходит вокруг кухонного островка и ставит тарелку передо мной. Я нарушаю чуть-чуть свое обещание худеть и следить за едой, и подношу кусочек ко рту. Черт, он действительно чертовски вкусный. Сладкий и пропитанный, как и должен быть. Есть ли что-то, что эта женщина не делает так хорошо?

— Ну? — спрашивает она, садясь на высокий стул рядом со мной, кладя себе на тарелку огромный кусок пирога. — Тебе нравится?

— Вкусно, — правдиво отвечаю я. Она тепло мне улыбается, чем вызывает у меня ответную улыбку.

Я отламываю еще один небольшой кусочек.

— Ты напоминаешь мне, — говорит она, — тех французских актрис из черно-белых фильмов, которые любила смотреть моя мать. Они обычно отламывают крошечный кусочек от булочки или багета, или что там они едят, и изящно кладут его в рот.

— Правда? Ты смотрела черно-белые фильмы? — Как скучно. Я отламываю еще один кусок.

— Иногда. Они классные.

Мы потягиваем чай, поэтому устанавливается тишина.

— Чем ты занимаешься весь день? — спрашиваю я.

— Ну, Билли и я планировали создать свой бизнес детской одежды.

Я киваю. Понятно, это как раз объясняет те красочные рисунки, которые я обнаружила у Билли в квартире.

— Но, — продолжает она, — я поняла, что это пустая трата времени. Я могу понять причину людей, устраивающихся на работу, которую они ненавидят, или открыть собственное дело, чтобы заработать деньги, но у меня слишком много денег, чтобы я смогла их потратить. Я открываю детский благотворительный фонд. Я начну в Великобритании, но в конечном итоге он будет организацией, представленной во всем мире. Он будет называться «Дитя», меня беспокоит эта проблема. Я не хочу, чтобы моя организация была похожа на другие, в которых слишком мало доходит непосредственно до конечного пункта.

Она вся светится от этой идеи. Я читала, что Леди Гага вложила в благотворительность более двух миллионов, и выплачивает по одному гранту на пять тысяч долларов, а сотни тысяч уходят на расходы.

Она отстраняется от меня, чтобы взглянуть на настенные часы, и я хватаю большой кусок пирога, убрав под стойку, сжимая кулак, чтобы превратить его в шарик.

— Могу я воспользоваться твоей ванной?

— Конечно. Там что-то не так с туалетом в гардеробной, поэтому воспользуйся в спальне. Ты еще помнишь, где она находится или мне нужно тебе показать?

— Нет, нет, я помню.

— Хорошо, — говорит она, и отправляет очередной кусок пирога в рот.

Я захожу в ее ванную и выбрасываю шарик в унитаз, быстро мою руки, и возвращаюсь назад в спальню. Ее ноутбук открыт, но экран темный, мигает только синий огонек. Я медленно подхожу к нему и двигаю мышкой по коврику. Экран оживает, открывая странное зрелище — сайт о секс-магии и тайных культах! Что за...? Да?

Я читаю первый абзац под странным названием «Изумрудные скрижали».

«В далекие времена были мужчины, которые погрузились во мрак, и использовали

темную магию, взывающую к их сущности из Великой бездны под нами.

Двигаясь дальше в своем бесформенном цикле, они предстояли невидимыми

для детей землян. Только через кровь человека они смогли стать видимыми и жить в этом мире».

Темная магия? Существа из Великой бездны под нами? Бесформенные и близкие? Ритуалы, основанные на крови! Что, черт возьми, Лана делает на таком сумасшедшем сайте? Рядом с ноутбуком лежит открытый блокнот. Я узнаю почерк Ланы и пробегаюсь по строчкам.

Братство Эль. Эль = Сатурн. Поклонение Сатурну одна из старейших секретных религий. Их символ — один глаз. Почему один глаз является символом на американском долларе?? Символы воспринимаются людьми на подсознательном уровне. Поэтому современные СМИ и индустрия развлечений заполняются идиотскими символами? Селебрити терпят неудачу, пытаясь донести публике, понимание истинного смысла, или они марионетки? Оккультные символы и образы есть везде, в кино, на телевидение, музыке и моде, но люди слепы к ним. Первые и самые важные посвящения почти во всех культах связанны с сексуальной магией — это акты содомии детей!!!! Педерастия и педофилия — это основа всего!! Восходит к Нимроду и египетским посвящениям. НЕ МОГУ перейти на следующий уровень без этого шага. Отец Блейка! Жертвоприношения детей — это всемирное явление. Каждая культура в какой-то момент в истории поклонялась ему. Почему? Есть ли долгосрочные планы? Ил управляется только невидимой рукой? Кто такие дети теней? Что они хотят от нас? Нужно больше ответов. Не могу найти! К кому обратиться?

Я не вижу смысла в ее заметках. Почему Лана занимаюсь исследованием сексуальной магии, и такими темными вещами, как жертвоприношение детей? Почему здесь упоминается отец Блейка? И акты содомии детей! Почему она вообще интересуется такой ужасной темой?

Я бегу к двери и спешу по коридору. Лана сидит, как и сидела на своем месте, ее тарелка пустая, поэтому она потягивает чай.

— Доедай свой пирог, — говорит она. — Нам стоит уже идти, иначе опоздаем.

Я молча сажусь, мой ум работает с удвоенной силой. Я доедаю пирог, не чувствуя его вкуса.

Как только мы садимся в машину, звонит Блейк. Я понимаю это, по ее смягченному голосу, и она периодически хихикает. Я затрудняюсь, что-либо сказать об этой вступающей в брак влюбленной по уши девушке-женщине, о тех ее темных исследованиях, которые я обнаружила в ее ноутбуке. Если это всего лишь маска, которую она надевает, то я полна решимости выяснить, что происходит на самом деле. Когда она заканчивает разговор, я интересуюсь будут ли папарацци на свадьбе.

— Нет, Блейк объявил место, где будет происходить свадьба, закрытой зоной. Только для близких друзей и семьи.

— Как и у тебя не будет девичника?

— Я просто не хочу, чтобы мои друзья засыпали меня подарками. У меня уже есть все, что я когда-либо могла хотеть!

Вау! Как восхитительно так говорить.

— А как насчет мальчишника? Он тоже не хочет?

— Блейк не хочет мальчишника, и, хотя он не против, чтобы я провела ночь вне дома с девчонками, но я ненавижу оставлять его на ночь. Я так редко вижу его, что просто не хочу уходить.

— А почему Блейк не хочет мальчишника?

— Он говорит, что мальчишники — эта форма утешения людей, которые думают, что жертвуют своим заветным положением ради любви. Он знает, что не жертвует ничем.

— Он действительно много работает, правда?

— Да, очень много.

— Я думала, богатые люди проводят все свое время распивая шампанское и едя икру, изредка посещая оперу.

— Отец Блейка не хотел, чтобы его дети жили на проценты от целевых фондов. Их учили, что даже величайшие империи могут быть поставлены на колени, если король и его свита погрязнет в роскоши и праздности.

Что-то мелькает в глазах Ланы, когда она упоминает отца Блейка. Что, я не знаю...пока.

Том довозит нас до Selfridges, и Лана подводит меня к прилавку с косметикой, за которым стоит азиатского вида девушка, вежливо улыбаясь. Лана нас знакомит.

— Давай, поколдуй, — говорит она. — Я вернусь через полчаса.

Сначала Айша фотографирует меня.

— Зачем это?

— Обычно женщины, которые привыкли делать очень сильный макияж чувствуют себя, словно голыми и недовольными, из-за того, что я сделала с ними, но они реагируют совершенно по-другому, сравнивая себя со снимком.

Я сижу на высоком табурете, она стоит передо мной.

— Ты носишь цветные контактные линзы?

Я киваю.

— Они для коррекции или просто для красоты?

— Для красоты.

— Хорошо.

Подойдя к тумбочке, она достает антисептические салфетки для контактных линз, и контейнер с раствором для хранения. Протягивает мне салфетки и контейнер, я удаляю свои линзы.

— У тебя такие красивые карие глаза, — говорит она. — Какой позор, скрывать их за этими линзами.

Потом она смачивает ватный тампон лосьоном для снятия макияжа и начинает протирать мое лицо. Когда она полностью очищает, делает шаг назад и внимательно смотрит на меня.

— Твои брови гораздо светлее. Это не естественный цвет твоих волос?

— Да, — я морщу нос.

— Зачем ты красишься? У тебя прекрасный цвет.

Больше она не говорит не слова, просто спокойно приступает к работе. Лана возвращается, как только она заканчивает, ее рот превращается в удивленную букву «О» и глаза сверкают от восторга.

— Ах, Джул, — восклицает она. — Ты выглядишь сногсшибательно.

Айша фотографирует меня еще раз и разворачивает стул к зеркалу. Я смотрюсь на себя.

Мне не нравится.

Девушка, которая смотрит на меня из зеркала, слишком открыта, слишком молода. Слишком беззащитна. Айша дает мне две фотографии. Каждая из них рассказывает свою историю. Одна — суровая с черными бровями, поддельными голубыми глазами и густо накрашенными губами, а другая — блестящими и нежными глазами. Я знаю какую из них я предпочитаю. Я смотрюсь в зеркало.

— Я предполагаю, что так не буду делать, — говорю я неуверенно.

Лана приближается ко мне.

— Джули, ты прекрасно выглядишь. Я никогда не видела тебя более прекрасной.

— Правда?

— Да. Послушай, давай сделаем тебе прическу, а потом ты сможешь определиться.

Лана оплачивает мой макияж, и мы выходим. Я мельком смотрю на себя в одно из зеркал и, возможно, Лана права. Я все же выгляжу лучше. По-другому, но лучше.

Внутри парикмахерской витает еле уловимый аромат от кондиционера, брови Брюса Ленхарта взлетают чуть ли не до волос.

— Что вдохновило вас на это? — спрашивает он, проводя руками по моим волосам.

— Мортиша Адамс, — тихо говорю я. Я не собираюсь никому рассказывать, что Лана является моим вдохновением.

Он скрещивает руки на груди.

— Ваши волосы очень сухие. Вы выпрямьляете их, да?

Я киваю.

— Они вьются.

— Волнистые.

— И долго вы красите волосы?

— Года.

— Давайте приступим к работе.

Работая, он параллельно объясняет, что пытается вывести очень вредные химические вещества из структуры волос, но он не сможет вернуть обратно мой естественный цвет. Но постарается как можно больше вывести химии, затем положит средний коричневый краситель, добавив три оттенка, которые подчеркнут мое лицо, и в результате я стану темно-русой.

Затем он отрезает хороших четыре дюйма поврежденных кончиков. К тому времени, как он кончает заниматься моими волосами, мне абсолютно непонятно, как я выгляжу. Я совершенно не похожа на себя, но вижу, что существо, смотрящее на меня из зеркала, привлекательное. С мягкими завитками, которые касаются моих щек, и притягивающимся взглядом к блестящему цвету.

Это... это, ну, я думаю, это довольно...сексуально. Я выгляжу сексуально. Лана подходит ко мне, встретившись с моими глазами в зеркале. Она улыбается и утвердительно кивает.

— Ты супер, — говорит она с глубоким удовлетворением, и я прекрасно понимаю, что это самый высокий комплимент, который я когда-либо получала от кого-либо. Потому что на самом деле, я не просто тайно ненавижу ее, я тайно восхищаюсь ею.

8.

Канун свадьбы. Том приезжает, чтобы забрать Билли и меня и отвезти нас в церковь на репетицию. Церковь сделана из древнего серого камня и имеет несколько странный и причудливый вид. Мы представляемся Индии Джейн, свадебному организатору, которая обладает шикарным голосом, строгими глазами, и обаянием, которое она источает, словно сочится из каждой ее поры. Как только все пребывают, она приступает к репетиции, ставя нас на определенное место и высчитывая наши шаги с впечатляющей быстротой, но я так взволнована, чтобы уделять всему этому полностью свое внимание, которое, честно сказать, никак напрямую меня не касается. Завтра я увижу Джека! Я пытаюсь представить себе этот момент, как он отреагирует на мое платье мечты и полностью измененную.

Я едва лишь обмолвливаюсь парой слов с Ланой, потому что Блейк ни на минуту не выпускает ее из поля своего зрения. Однако, я знакомлюсь с сестрой Блейка. Взрослой, красивой женщиной, которая совершенно открыто и бесхитростно улыбается, но ведет себя, как ребенок. В самой процессии, она идет с корзиной цветов за девочками и няней Сораба, которая несет его. Он держит подушку с сплетенными кольцами-пустышкой.

Я также знакомлюсь с друзьями и свидетелями жениха, кроме шафера, который по всей видимости прошел свою часть отдельно, потому что сейчас присутствует на похоронах и поминках. Интересно, каково это участвовать в похоронах, а на следующей день быть свидетелем жениха на свадьбе.

Наконец-то, я и Билли садимся в Bentley и останавливаемся у Wardown Towers, где нам предстоит ночевать, Лана подбегает к нам и сообщает пре неприятнейшее известие.

Я провела некоторые исследования и обнаружила, что в Wardown Towers находится одна из крупнейших и самых замечательных коллекций произведений искусства, естественно, в частных руках, и Wardown Towers считается самым грандиозным поместье в Бедфордшире. В нем даже имеется свой собственный зоопарк, но я чувствую себя полностью разбитой и наполненной горечью. Все впустую.

Джек не придет на свадьбу.

Свадьба

9.

10.00 утра я в Wardown Towers. Билли и я провели здесь ночь, потому что в четыре часа дня по полудню Лана станет миссис Блейк Лоу Баррингтон. Я оставляю их в комнате с визажистом и парикмахером, а сама спускаюсь вниз по впечатляющей винтовой лестнице, прохожу через множество приемных и выхожу на каменный дворик. Прекрасный вид ухоженного сада, видневшийся вдалеке, являющийся частью земельного владения, лучшего и самого зеленого в английской сельской местности.

Я вижу нескончаемый ручеек рабочих, словно муравьев, текущих в большой белый шатер. В основном они несут цветы и какие-то растения, но также заполненные подносы и коробки всевозможных размеров. Я направляюсь туда и останавливаюсь у входа шатра.

Внутри него кипит работа.

Очень веселый мужчина, Лана сказала, что скорее всего из Беверли-Хиллз, суетится вокруг, отдавая приказания. Я оглядываюсь кругом в полном изумлении. Шатер, как в стране чудес, превращается в золотой с черным и кремовый. Потолок украшен сотнями ярдов жатого черного бархата и выглядит, как гигантская черная раковина. Гирлянды освещают все его изгибы. Шесть огромных, трехъярусных люстр свисают с этого роскошного декадентского потолка.

Сцена в конце этого огромного зала сделана в виде изгороди, окруженная магнолиями, которые были разделены на стволы, ветки и цветы, чтобы была возможность доставить их самолетом из Америки. Рабочие устанавливают их, сшивая степлером. На какую-то секунду, во мне просыпается дух флориста и мне становится жалко эти прекрасные деревья и цветы, которые прослужат всего несколько часов, для такого важного случая, а потом завянут и умрут. Неоправданное расточительство этих прекрасных деревьев возмущает. Это все, что я прочитала в сплетнях о селебрити, но я страстно желаю быть частью всего этого. Они всего лишь деревья, успокаиваю я себя, выращенные исключительно для этой цели. Их великий момент жизни будет именно здесь, когда они станут частью фантастического сада, который создает и оплачивает банкир миллиардер для своей невесты, потому что она хотела свадьбу в весеннем саду.

И у нее он будет.

Я перевожу взгляд на стены, обтянутые свободно спускающимися кремовыми драпировками, усыпанными зелеными ветками и бесчисленным количеством цветов (я имею в виду именно бесчисленное множество) белых цветов. Количество цветов и листьев на стенах может только конкурировать с количеством цветов на трех длинных обеденных столах, стоящих в конце помещения. Я тянусь к одной из роз и слегка сжимаю бутон. Всегда можно заметить разницу между высоким и низким сортом, если сжать ее. Эта явно — самого высокого качества.

Все столы уже сервированы — тарелками, столовыми приборами и бокалами. В центральной части находится элегантные канделябры, увитые стелющимися экзотическими цветами, которые окружены гроздьями маленьких незажженных свечей.

Позже я увижу реальный эффект.

Середина шатра предназначена для танцев и покрыта кремовым с золотым ковром. Нет столика для подарков, потому что Лана и Блейк предложили своим гостям вместо подарков, сделать пожертвования в фонд «Дитя» или в другие благотворительные фонды. Слева от меня находится длинный стол, на котором лежат затычки для ушей в кремовой коробочке, если вас совсем достала оглушительная музыка, зарядная станция для телефонов, удобные тапочки, если ваши ноги устали от высоких каблуков, миниатюрные бутылочки солнцезащитного крема, спрей от насекомых, бумажные веера и уютные палантины для женщин в случае внезапной вечерней прохлады.

Внимание к деталям поражает.

Я выхожу из шатра и направляюсь в комнату, где мы трое готовимся к предстоящему торжеству. Открываю дверь, Билли сидит в банном халате с макияжем, и у Ланы тоже сделан макияж и теперь занимаются ее прической. Мои волосы уже уложены.

Тут же снимает видео-оператор, а фотограф щелкает издали.

— Вы следующая, — говорит мне визажист.

— Хорошо, — отвечаю я, сажусь на стул возле окна.

Жирная Мэри входит в комнату и закрывает за собой дверь. На ней персиковое платье и такая же шляпка. Честно признаться, она действительно выглядит очень даже неплохо.

— Да лучше мне ослепнуть...девчонки, вы видели шафера жениха? — спрашивает она и возбужденно машет руками.

— Вэнна Вульфа? — со смехом спрашивает Лана.

Мэри протяжно свистит.

— Даже его имя — само совершенство. Один взгляд на него, и я точно знаю, что он будет фантастическим любовником.

— Откуда ты можешь это знать? — с любопытством спрашиваю я.

— Послушай, любовь моя, я побывала в кровати с достаточным количеством мужчин, чтобы понять, у кого все стоит, но нужно подгонять, а кому просто нужно вытирать сопли, а у кого руки, созданные играть блюз и умопомрачительные движения.

Я смотрю на нее не понимая. Что еще за черт руки, созданные играть блюз? Я была только с тремя парнями, и все три раза были полным и безоговорочным провалом. Я была пьяна, и он был пьян. Первый раз мне было шестнадцать, и он даже не использовал презерватив. Он обещал убрать свой член до того, как кончит, но он не сделал этого. Он извинился, но каков мудак! То, что он сделал непростительно. К счастью, для меня это не закончилось венерическим заболеванием или девятимесячным ударом.

Второй раз это было три года спустя. Я была на вечеринке. Он был уверен, что я сплю с Джеком и был очень любопытным. Он засунул руку в мои трусики и стал толкаться пальцами внутри меня, честно говоря, я этого не ожидала, было больно. Но я была опять пьяна, поэтому он сильно возбудился, и предложил заняться сексом с презервативом, но он сказал, что не хочет кричащую малышку, поэтому ничего не одел, потому что хотел, выплеснуть свое семя на мой живот. Так он и сделал. И то, что он выплеснул мне на живот было липким и неприятным, я ненавидела это. Он пытался потом предложить встретиться еще раз, но я отказалась.

Следующий парень был в клубе. Опять я была очень пьяна. Он был ди-джеем. Он поставил меня спиной к себе и вошел жестко на всю длину. Это было захватывающе. В моей сумочке был презерватив, и мы использовали его, но потом мне было очень стыдно. Я чувствовала, как будто я предала Джека. Я знаю, это звучит глупо, но так я чувствовала себя.

Жирная Мэри подходит и садится на кровать, повернувшись к Лане.

— Кто он?

— Его...отец использовал...для работы на семью Блейка, — объясняет Лана, но я не пропустила паузы перед отцом и работой.

— Чем он занимается?

— Его отец был… дворецким. Но Блейк и Вэнн очень близки, они росли вместе, поэтому словно братья.

— Чем он занимается сейчас?

— Мне кажется, он пытается быть художником. Он живет в Париже.

Мой мозг сразу же выхватывает слова «пытается быть», и я понимаю, что он беден. Беднен, как церковная мышь.

— Оооо, что бы я только не сделала, чтобы провести одну ночь, с его горячим телом, — мурлычет Жирная Мэри.

Лана смеется.

— Тебе несказанно повезло, Мэри. Блейк сказал мне, что он любит женщин с полными фигурами.

— Так сегодня вечером этого Импозантного самца мне послала сама судьба, — говорит она голосом паука «черная вдова», мы все смеемся.

— Ты ужасный шлюха, — говорит Билли.

— Шлюха несколько жестко. Сатана, вышедший на охоту, более аппетитно.

Раздается стук в дверь. Все еще смеясь, Билли идет открывать.

— Привет, — говорит она, но ее голос вдруг меняется. Мы все поворачиваем головы.

— Привет, — отвечает мужской голос, и я чувствую, как мое сердце замирает.

Ой! Мой Бог! Боже мой! Мужчина, стоящий у двери, никто иной, как мой Джек.

Мой желудок делает сальто. Я с трудом выдыхаю и пытаюсь сделать соответствующее лицо. Билли открывает дверь шире, и я вижу, его в дверной проем. Я никогда не видела его в костюме, и, Боже ж мой, он так невероятно красив, что слепит мне глаза. Но при ближайшем рассмотрении он вроде тот же Джек, и вроде бы и нет. Африканское солнце сделало его кожу коричневой, но его глаза. Они тусклые и грустные. Он понял, что ему не следует находится в Африке?

Я никогда не смогу забыть, что пока сидела, ожидая вызова в кабинет стоматолога и, читала журналы, рассматривая фотографии. Перелистывая страницу за страницей, я наткнулась на тот знаменитый снимок ребенка, представляющего из себя болезненный скелет, ползущего по пыльной, пустынной дороге в сторону центра спасателей. За ребенком двигался по тротуару стервятник, выжидая, когда он умрет. Позже я много нашла об этом фотографе в инете, и я не удивилась, когда узнала, что, в конце концов, он покончил жизнь самоубийством.

Глаза Джека расширяются от восхищения, когда он видит Лану. Она встает, зажав рот рукой. Несколько секунд все замирают, но потом она летит через всю комнату к нему, чтобы очутиться в его объятиях, я видела несколько раз, что так они всегда встречались, но в двух метрах от него она останавливается. Похоже именно об этом говорили Лана и Билли в ресторане. Значит они поссорились?

— Здравствуй, Лана, — говорит он. Его голос такой же, как и прежде.

— Ты пришел, — шепчет Лана, ее рука по-прежнему прижимается к животу.

— Конечно. Я же обещал вести тебя к алтарю, — говорит он, и улыбается. И на секунду он кажется прежним Джеком.

— Ах! — лицо Ланы выглядит таким расстроенным, она закусывает нижнюю губу.

— Прости, Джек, но ты не отвечал на мои письма. Я думала, что ты не придешь. Отец Билли будет отдавать меня жениху.

Он медленно качает головой.

— Нет, не он. Я. Это сюрприз от Блейка.

И только после этих слов, я понимаю, что он одет в той цветовой гамме, как и все мы. Платочек, торчащий из нагрудного кармана его пиджака цвета румянца. Этот маленький кусок материи соотносится с моим.

Лана радостно обвивает его шею руками.

— Ах, Джек. Ты чуть не испортил мне свадьбу.

Он обхватывает ее за талию, она приподнимается на цыпочках и целует его в щеку.

— Я так рада, что ты здесь. Так рада. Спасибо, огромное спасибо, что пришел.

— Я всегда буду здесь для тебя.

Лана урывается носом в его грудь.

— Не испортите ваш макияж, — кричит леди-стилист в панике.

— Пожалуй, мне лучше уйти и дать вам закончить одеваться. Я вернусь за тобой, когда ты будешь готова.

Лана отрывается от него, он быстро окидывает взгляд остальных в комнате.

— Дамы, — говорит он и уходит.

Лана смотрит на Билли.

— Ты знала?

— Конечно, — беззаботно признается Билли.

Лана берет мобильник и звонит Блейку, единственное слово, которое она говорит ему это «спасибо».

Я не слышу его слова в ответ, но Лана вдруг весьма интригующе говорит совершенно серьезным тоном: «Я рассматриваю это, как сексуальный шантаж». Затем она садится назад перед зеркалом, и выглядит, как самый счастливый человек на земле. Ее глаза светятся так, витает такая улыбка на губах, словно у кошки, которая получила сливки.

К тому времени, когда парикмахер делает последний локон в волосах Ланы, я уже полностью уложена и одета. Билли и я стоим рядом и наблюдаем, как стилист аккуратно вставляет диадему матери Ланы в волосы. Немного потускневшая дешевая диадема, в общем ничего особенного, но стилист видно действительно искусен, потому что украшает ее маленькими бусинками, и из-за этого она выглядит романтичной и волшебной. Мы помогаем Лане надеть платье. Она выглядит еще более потрясающей и прекрасной, с прической и макияжем. Аккуратно девушка опускает вуаль на голову Ланы.

— Ты выглядишь настолько вкусно, что тебя хочется съесть, — говорит Билли.

— Лучше бы мама была здесь.

Билли улыбается и осторожно приподнимает вуаль над ее лицом. Фотограф тут же щелкаем фотоаппаратом. Это действительно прекрасный момент.

Приходит Джек.

— Ты готова? — спрашивает он.

Лана кивает.

— Ты выглядишь потрясающе. Я так горжусь тобой. Блейк самый счастливый мужчина, — он улыбается, но глаза у него несчастные.

Я беру букет невесты (он сделан исключительно из кал и лилий), чтобы потом передать в руки Ланы.

— Время идти, — говорю я, мой голос пропитан сахаром и корицей, но никто не обращает на меня внимания. Я выхожу без Джека, который даже не заметил, что я была там.

Позже. Мое время придет позже.

10.

Невеста уже в пути. Я не стала садиться в тот же автомобиль, где разместились Билли, Лана и Джек. Я ушла раньше, поэтому села в другой. По всей дороге до церкви стоят дорогие автомобили с водителями, припаркованные на обочине. Я вбегаю вверх по ступенькам, чтобы побыстрее попасть внутрь и посмотреть на красивых людей. Здесь я смогу увидеть любую знаменитость. Прямо из дверей льются звуки скрипок.

Церковь преобразилась полностью, вот что могут сделать родословные деньги. Даже я, которая жадно просматриваю сотни фотографий гламурных свадеб, опешила от того великолепия, которое можно сотворить за огромные деньги.

Предыдущим вечером храм был преобразован в фантастический сад. Все ниши заполнены магнолиями и каждая спинка скамьи украшена зелеными ветками. Тропические лианы, увитые цветами и листьями, свисающие вниз со сводчатого потолка, создают иллюзию садовой дорожки, в проходе между рядами. Пол покрыт зеленым дерном и везде разбросаны лепестки цветов. Живые изгороди из цветов окружают алтарь.

Ах! Вот где закончат свой срок сорок тысяч роз, прилетевших из Эквадора и Голландии, стоимостью £125,000. Задняя часть церкви поражает больше всего, потому что там появилась стена с еле различимым образом распятья. Я дотрагиваюсь до каменного столба, который теперь закрыт, словно роскошным толстым цилиндром из цветов, и задумываюсь о символе распятия, гвозди вколоченные в плоть и свето-волоконные диоды, идущие по дереву.

На лавки везде лежат цветные шапки и утренние костюмы, но поскольку невозможно узнать никого со спины, я возвращаюсь на улицу, чтобы дождаться приезда Ланы. Я стою на верхней ступеньке, когда подъезжает, оформленный в кремовых расцветках Rolls-Royce.

Ой, Лана!

Как же тебе повезло.

Первым выходит Джек, потом Билли из противоположной задней дверцы. Джек помогает выйти Лане, и он вместе с Билли поднимает ее шлейф. Солнце светит, словно специально на них, и я ловлю себя на мысли, что мы вместе росли. Во мне появляется какая-то не объяснимая радость, перемежающаяся со смехом, потому что я вдруг чувствую насколько их всех люблю.

Я спускаюсь к ним по ступенькам. Лана волнуется и дышит какими-то урывками, и Билли напутствует ее:

— Постарайся не напортачить. Придерживайся существующего плана.

Это заставляет Лану нервно улыбнуться. Мой Джек предлагает ей руку, и Билли мягко опускает, поправляя шлейф, который стелется, словно белое облако, следуя за ней.

Индия Джейн делает взмах рукой, и как было на репетиции, появляется няня с Сорабом.

Да, я не особо люблю детей, но этот ребенок выглядит таким сладким в своем мини-смокинге. Красивые девушки, рассыпающие цветы занимают свое место в процессии, и сестра Блейка, которая, кажется, с трудом сдерживает свое волнение, занимает место за ними. Мужчина в темном костюме что-то говорит в рацию и дает отмашку рукой.

— Готовы? — спрашивает Джек.

Лана молча кивает, потому что не в состоянии говорить. Ну, на самом деле, я не знаю, действительно ли она не в состоянии говорить, я просто поставила себя на ее место, и подумала, как бы я себя ощущала на ее месте. Она делает глубокий вдох. Билли встает за Ланой, я перед Ланой, и мы отправляемся в путь. Именно тем шагом, как отрабатывали на репетиции.

Я иду по проходу под звуки Canon in D, с поднятой головой, но напряжена и смущена, потому что все глаза устремлены на меня. Я не создана и не привыкла быть центром внимания. Я занимаю свое место и выдыхаю с облегчением. Все прошло хорошо. Я поворачиваю голову, чтобы взглянуть на Блейка и мой взгляд цепляется за шафера, который не смог приехать на репетицию, потому что присутствовал на похоронах и поминках, несостоявшийся художник, и тот, кого Жирная Мэри считает, что он имеет руки, созданные играть блюз и прозвала его Импозантным самцом. Он такой же высокий, как и Блейк и его прямые до плеч рыжеватые волосы завязаны в хвостик. Я не люблю мужчин с длинными волосами. Ленивые хиппи.

Он вдруг подмигивает. Мне!

Несколько секунд я с удивлением пялюсь на него. Свадебная процессия начинает двигаться, Марш Принца Датского (непроизвольный звук трубы) в исполнении Джереми Кларка, наполняет церковь и, я с трудом отрываю взгляд от этого мужчины и перевожу в сторону входа.

Невеста стоит, уже готовая войти в церковь. Все головы поворачиваются. Удивленные возгласы восхищения и одобрительное бормотание наполняет помещение. Правда, каждый возглас одобрения заслуженный. Некоторые женщины для того и рождаются, чтобы быть невестами. Лана — одна из них. Она выдерживает несколько секунд, потом медленно идет по проходу, словно сказочное белое видение.

Я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на Блейка. Он не предпринял никаких усилий, что соблюсти этикет. Не скрывая восхищения, он полностью повернулся спиной к алтарю, ожидая прибытия своей невесты, и с блаженной улыбкой наблюдает за движущейся процессией Ланы по проходу. Как скала, которая так долго находится под лучами солнца, что ее поверхность начинает отдавать тепло, все его существо излучает любовь. Парящую невинность в своей глубине. И гордость. Такую гордость. Он напоминает мне мустанга, который не был сломлен.

Когда она подходит к Блейку, Джек осторожно приподнимает вуаль, легонько целует ее в щеку, и отходит. Наконец-то он освободился от нее. Мое сердце бьется сильнее. Однажды он будет моим.

Остальная часть церемонии для меня была, как в тумане.

Свадьба идет дальше, но мне она кажется, как обрывки из сна. Знаете, когда вы долго чего-то ждете, а потом это проскальзывает сквозь ваши пальцы, словно песок. Лана шепчет: «Согласна», и Блейк собственнически надевает кольцо на ее безымянный палец, (я где-то читала), что это идет из Древней Греции, вена этого пальца напрямую связана с сердцем. Поцелуй настолько экстравагантный, явно затянувшийся и спускающийся на шею Ланы, и это заставляет меня думать: собственность. Затем все заканчивается. Жених и невеста отправляются рука об руку к алтарю. На ступеньках церкви мы позируем фотографам. Я стараюсь придвинуться ближе к Джеку.

Мой план полностью срывает шикарный голос организаторши:

— Празднование будет продолжаться вниз по дороге, в шести милях отсюда, — объявляет она с каким-то милитаристским блеском в глазах. Я вполне представляю ее, как она ловко отделяет голову с плеч, мачете, вытирает кровь с рук и приспокойно садиться попробовать кусочек свадебного торта.

11.

Высокопоставленные гости толпятся на подстриженной лужайке, где попивают винтажное розовое шампанское, закусывая канапе, и ожидая, когда их позовут в шатер капельдинер. Играет квартет. Я ставл. на коктейльную салфетку с классной монограммой мой любимый напиток, и решаю вернуться обратно в дом. Улыбаясь, пробегаю мимо людской стены, охраняющей лестницу. Оказавшись наверху, я не иду в свою спальню, в которой останавливалась прошлой ночью, и не собираюсь идти в комнату, где мы готовились к свадьбе. Вместо этого я иду в комнату, в которой остановилась Лана. Я толкаю дверь и, к моему удивлению, она открывается.

Я проскальзываю внутрь и прикрываю за собой дверь. Оглядываюсь, кровать застелена. На прикроватной тумбочке лежит что-то похожее на журнал. Я направляюсь к нему, открыв, узнаю почерк Ланы и быстро пролистываю страницы. Открыв страницу наугад, вижу вверху цитату, начинаю читать:

Мы строим наши храмы для завтра,

сильно, как мы умеем,

И мы стоим на вершине горы,

свободные от самих себя.

Лэнгстон Хьюз

Когда я возвращаюсь из церкви, Блейк уже проснулся. Должно быть, он услышал автомобиль на подъездной дорожке, и поэтому ожидал меня в гостиной. У него под глазами залегли синеватые тени, и мое сердце рвануло к нему. Он слабо улыбнулся, как будто он не знал, как реагировать на меня. Я подошла к нему и положила свою щеку на его грудь. Он принял душ и пах чистым и свежим. Он уткнулся носом в мои волосы.

— Я проснулся и увидел, что тебя нет, — сказал он, его голос не похож на обычный, более мягкий.

— Ты подумал, что я сбежала?

— Ты никогда не сможешь убежать от меня, Лана. Я найду тебя даже под землей, ты моя.

— Я ходила в церковь.

— Да, Брайан сказал мне. Я думал, ты не веришь в Бога.

Я смотрю на него снизу-вверх, в его словах слышится печаль.

— Если кратко, то там испытываешь невероятную грусть, но испытываешь и счастье. Для темноты там может быть свет. Я хотела присоединиться к доброте Бога, хотела попросить его о помощи.

— Ох, Лана. Ты и все верующие этого мира молитесь и молитесь, и все ваши миллиарды не отвеченных молитв, похожи на жалкое оплакивание. Твоего Бога не существует, — отвечает он очень грустно.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что, тогда бы мир не был бы таким, как он есть. И даже если он действительно существует, он наверняка не Властелин мира.

Я смотрю в его лицо, которое уже стало менять свои очертания, будучи главой династии Баррингтонов.

— Почему ты так говоришь?

— Оглянись вокруг, Лана. Вся планета — земля, воздух и моря — отравлены абсолютной жадностью, ваша еда токсична, вы подчиняетесь социопатам, которые ведут войну с боевыми действиями без ущерба для себя совершенно безнаказанно, обещая мир, в то время как само человечество балансирует на грани вымирания. Как ты думаешь, кто управляет всем этим? Твой Бог любви и света, или мой?

Мои глаза внезапно отрываются от страницы, потому что я слышу чьи-то шаги. У меня все внутри холодеет, они идут сюда. Черт. Рывком я закрываю дневник и оглядываюсь вокруг. Шаги становятся все ближе. Я не могу спрятаться под кроватью, потому что боюсь испортить свое платье. Я бегу к платяному шкафу. Везде платья Ланы. Я шагаю в него и тяну за собой дверь, но до того, как она закрывается, в комнату входят Лана и Блейк. Я закрываю дверь очень, очень медленно, лишь на дюйм оставив открытой. Я молча молюсь, чтобы у них не было повода заглянуть в шкаф, при этом через маленькую щель я могу видеть, что происходит в комнате.

— Ну, что за сюрприз? — спрашивает Лана, в ее голосе звучат счастливые нотки. Счастье сюрреалистично после того, что я прочитала в ее дневнике, там она была расстроена и несчастна, очень несчастна.

— У меня есть для тебя платье.

— Платье? — повторяет она и выглядит удивленной.

— Mмннн.

— Какое платье?

— Я принесу, оно в шкафу, — говорит он и идет ко мне.

Дерьмо, черт побери, полное дерьмо. Я закрываю глаза, думая, что я им скажу, что по ошибке пришла сюда, а на самом деле искала туалет.

И вдруг он поворачивает и направляется к другому шкафу. Я глубоко выдыхаю. Мое сердце стучит, как сумасшедшее. Слава Богу я выбрала этот шкаф, не тот. Я вижу, он возвращается к Лане с зеленым пластиковым чехлом, который держит перед ней.

— Давай, посмотри.

— Окэй, — она расстегивает чехол и вскрикивает, увидев его содержимое. Ее глаза возвращаются к Блэйку. Одной рукой она прикрывает рот.

— Там было только одно в магазине, где ты его взял? — спрашивает она.

Он пару секунд молчит и осторожно вытаскивает платье. Оно белое с воротником стойкой, с тремя инкрустированными листьями, вырезанными на груди и боковым разрезом.

— Где ты его взял? — заторможено повторяет Лана.

— Я откопал одно из закромов и сказал Лауре, что я хочу точную копию. Такой же материал, такой же цвет, такой же вырез, точно такие же камни, и, если был пропущен хоть один стежок в оригинале, я хотел бы скопировать и его тоже. Им пришлось отправиться в Париж, чтобы подобрать материал.

Лана смеется, от удивления, но видно, что ей приятно.

— Боже! Сколько же оно стоило?

— Ты не захочешь знать.

— Я не могу поверить, что ты пошел на все эти мытарства.

— Ты написала в дневнике, что тебе оно очень понравилось. И мне было жалко, что я разорвал его. Ты была такой красивой в тот вечер.

— Ах, дорогой, как я тебя люблю, — говорит она, в ее голосе слышатся наворачивающиеся слезы, она начинает обмахивать лицо руками. — Ты собираешься испортить мой макияж.

Блейк кладет платье на кровать и притягивает ее к себе, они прекрасно смотрятся вместе.

— У меня тоже есть для тебя сюрприз, ты получить его сегодня, — говорит она.

— Да? Что это?

— Это сюрприз.

— Ты же знаешь, я не люблю сюрпризов, они заставляют меня нервничать.

— Это хороший сюрприз.

— Ты действительно хочешь увидеть меня страдающим в день моей свадьбы?

— Ладно, — смягчается она. — Я дам тебе одну подсказку, если ты не получишь его, то будешь страдать.

— Давай.

— Глубоко.

— Горло, — говорит он самодовольно.

Она бьет его в грудь, и он смеется.

— Ах, ты все испортил. Надеюсь, ты счастлив теперь, ты испортил сюрприз первой брачной ночи.

— Где ты научилась это делать?

— Билли и я посетили специальные занятия в Лондоне, — она многозначительно смотрит на него.

— Билли захотела научиться делать глубокий минет?

— Да, она сказала, что всегда хотела заниматься фелляцией.

Блейк смеется, и я поражена, каким молодым и полным жизни он вдруг становится.

— Эта девчонка неисправима. Что случилось с ее мускулистым парнем?

— Не знаю. Он сказал, что позвонит через месяц, но так и не появился. Оказалось, что это было всего лишь свидание на одну ночь.

— Ужасно. Он ей нравился, не так ли?

— Да, — задумчиво говорит Лана, — нравился.

— Она найдет кого-нибудь другого. Во всяком случае, в брачную ночь у меня есть сюрприз и для тебя.

— Какой?

— Я не буду рассказывать и портить сюрприз.

— Что? Ты заставил меня испортить мой.

Он лукаво смеется.

— Скажи хотя бы одно слово.

— Шоколад.

— Белый, молочный или темный.

— Темный.

— Но я не люблю темный.

— Ты не та, кто будешь его есть.

Заразительный смех вырывается из Ланы.

— Ах! Ты — хищник.

— Я ничего не могу поделать, когда чувствую запах легкой добычи.

— Легкой добычи! — вскрикивает Лана. — Я покажу тебе позже. Пойдем. Люди начнут думать, что мы что-то задумали.

— Пусть думают, что хотят. Побудь со мной еще минуту.

В ее голосе слышится смех.

— Окэй, но только минуту.

— Какие трусики на тебе надеты?

— Белые, как свежевыпавший снег, крошечные, кружевные, с лентами, скользящими вниз по моим бедрам. Они такие малюсенькие, что мне приходится наклонять голову, чтобы разглядеть их.

— Один лишь взгляд?

— Давай не будем добавлять слово «приклеился, как банный лист» в список прилагательных, правда?

— Как насчет того, если я сорву зубами только твои ленточки?

— Как насчет того, если я положу тебя на свои колени и отшлепаю?

Он запрокидывает голову и начинает так хохотать, у него из груди вырывается мужской, рокочущий громкий смех.

— Это будет день миссис Баррингтон.

Когда он останавливается, она берет его лицо в ладони и слегка целует в губы.

— Ах, Блейк. Ты сделал сегодняшний день таким особенным.

Он целует ее в ухо.

— Нет, это ты, кто делает сегодняшний день особенным. Сегодня, миссис Блейк Лоу Баррингтон, я готов даже смириться с техникой, которую вы освоили с Билли.

— Давай, давай смейся. Я кое-какие вещи изучила в Лондоне. Ты будешь страстно хотеть, чтобы я применила свою технику.

— Я уже сейчас страстно хочу, — он склоняет голову к ее шее, и заставляет ее постанывать.

— Перестань. Ты возбуждаешь меня.

— Как насчет по-быстрому перепихнуться, а? Я никогда не имел дело с замужней женщиной.

Лана делает шаг назад и хлопает его по руке.

— Уймись, а то мне придется рассказать мужу.

— И что ты ему скажешь, миссис Баррингтон?

— Я скажу, что встретила неотразимого мужчину, который пытался соблазнить меня обещаниями шоколада, но я не поддалась.

— Я хочу, чтобы все эти люди отправились домой и как можно скорее.

— Ну, нет, давай вернемся.

— Ладно, — нехотя соглашается он.

Они уже подходят к двери, когда Лана замечает свой дневник.

— Подожди, — говорит она, — я лучше уберу его под замок. Я не хочу, чтобы кто-нибудь случайно прочитал о тех вещах, которые с нами были.

— После медового месяца тебе понадобится новый, — дразнит он, пока она кладет его в ящик прикроватной тумбочки, запирает и опускает ключ в карман его брюк. Они закрывают за собой входную дверь, я тихо жду, пока их шаги становятся не слышными, потом выползаю из шкафа.

Вау, Вау, Вау!

Во-первых, я всегда думала, что Билли лесбиянка. Что она делала одной ночью с мускулистым мужчиной? Билли и Лана взяли уроки сексуальных техник? Глубокий минет. И причем тут шоколад? И что за странности пишет Лана в дневнике. Его Бога и ее Бог... что бы это все могло означать?

Жаль, что у меня нет шанса разузнать что-то большее. Я пытаюсь открыть ящик, но он однозначно заперт, двигаюсь к кровати и касаюсь белого платья. Материал мягкий и гладкий, я беру его в руки. Оно такое красиво. У меня никогда не было ничего, настолько красивого и, наверное, никогда не будет. Опять я испытываю какой-то резкий, стремительный виток зависти, похоже, что этот демон, никогда не будет долго почивать в забытьи и не умрет во мне.

Я открываю входную дверь, осматривая коридор, спускаюсь по маленькой лестнице, пересекаю длинный коридор, который выводит на огороды. Оттуда я стремглав несусь вдоль высокой кирпичной стены по направлению к шатру, вхожу через служебный вход, иду к нашему столику, меня сопровождает неодобрительный взгляд Индии Джейн, словно говорящий — почему вы еще не на своем месте.

— Где ты бродишь? — бубнит Жирная Мэри.

— Мне нужно было срочно отойти.

— Класс, — комментирует Билли, в этот момент громкость музыки понижается, и тамада объявляет:

— Дамы и господа, поприветствуем мистера и миссис Блейк Лоу Баррингтон.

Мы все встаем и громко хлопаем, приветствуя красивую пару. После их появления, остальное не очень заслуживает внимания, поскольку выносится нежнейшая баранина на шампурах превосходной обжарки с луком шалотом, все поглощены именно едой.

Шафер встает и начинает свою речь:

— Я попытаюсь быть кратким, — говорит он вальяжно, — поскольку я не хотел бы вторгаться в заветный отрезок времени, «Я согласен» и «Ты лучший».

Гости взрываются смехом. Похоже, что он знает свое дело. После комплиментов невесте и подружек невесты, он благодарит нас за то, что мы пришли на свадьбу и завершает свою речь словами:

— Я хотел бы предложить тост за Лану и Блейка! Чтобы до конца жизни их совместный путь был полон радости, удивительного смеха и любви.

Мы все дружно поднимаем бокалы.

12.

Я заметила ее сразу. Ее невозможно было не заметить, она источает царственные манеры и полное презрением ко всем удачливым женщинам, которые украшают страницы журнала Hello! Я восхищаюсь ею, и делаю несколько шагов вперед по направлению к ней, как бы между прочим она мимолетно, еле уловимо делает взмах рукой официанту, который проходит мимо с подносом, он останавливается перед ней, она берет бокал красного вина, не сделав глотка, начинает двигаться ко мне. Только когда она находится в десяти шагах от меня, я осознаю, что она целенаправленно идет не ко мне, а к Лане.

Я слышала, как Блейк извинился несколько минутами ранее и отправился в мужскую комнату, сейчас Лана разговаривает с блондинкой, которая поздравляет ее. Эта женщина, мне кажется, немного пьяной. Лана звонко смеется от того, что эта женщина, наклонившись говорит ей. Я оглядываюсь, чтобы взглянуть на светскую львицу с бокалом в руке, которая приближается и находится всего в нескольких шагах, но выражение ее лица вызывает у меня мурашки на спине. Ее взгляд горит такой ненавистью, которую она даже не собирается скрывать. И я не успеваю отреагировать, потому что дальнейшие события развиваются слишком быстро.

Я только слышу, как Лана вскрикивает, и в ее голосе звучит страх. Светская львица уже загораживает от нее подвыпившую женщину, и стоит прямо перед Ланой. Мельком взглянув на нее, я понимаю кто она на самом деле — Клеопатра и змея в одном лице, бывшая Блэйка, которая наблюдала за Ланой издалека. Виктория!

Да, если быть честной, я завидую Лане и всем тем вещам, которые теперь у нее появились, но сейчас, наблюдая за происходящим, я ощущаю себя ее другом. Инстинктивно я чувствую, что она находится в опасности, и первая мысль, которая приходит мне в голову, попытаться защитить ее. Я понимаю, что должна что-то предпринять, и хочу, но я словно оцепенела. Я не знаю, что такое быть храброй или отважной, никогда в жизни я не была такой.

Блеск в глазах светской львицы выражает угрозу, она словно нож, который готов разрезать все, что видит.

— Думаешь, ты такая умная. Ты даже не понимаешь, что попалась в нашу маленькую сеть. Он делает то, что делают все... такие вещи, от которые у тебя побегут мурашки по всему телу.

— Нет, он не такой, как остальные, — шепчет Лана, но ее голос полон ужаса.

Виктория отвечает моментально, даже не задумываясь, и ее ответ подобен кинжалу, впивающемуся в тело.

— Неужели ты действительно настолько ослепла, или ты просто умышленно тупая пизда?

На секунду все вокруг замеривает, ощущается замешательство. Вдруг Виктория резко наклоняет свой бокал, и красное вино в виде изящной дуги льется вниз, нет, нет, не на ее красивое платье, а на платье Ланы. Бокал беззвучно падает на ковер, откатившись в сторону.

Я хочу крикнуть, что она мерзкое животное, но я тоже пребываю в каком-то заторможенном шоке, так же, как и Лана. Такое поведение стало настолько неожиданным. Лана стоит с совершенно белым, как полотно лицом, словно парализованная, в то время, как эта женщина-дьявол источает убийственную ярость, отражающуюся в ее глазах, поднимает руку, чтобы ударить Лану по лицу. Но ее рука так и не опускается. Мужчина, стоявший неподалеку, и выглядевший подвыпившим, молниеносно хватает занесенную в воздухе руку Виктории.

Он скручивает ее руки, прижимая к себе, она пытается вырваться и лягаться, но похоже, что у него хватка, как замок. В эту минуту она выглядит настолько отталкивающей, как и любая скользкая змея, которую вы случайно обнаружили под камнем. Даже полностью скрученная, Виктория продолжает пристально смотреть на Лану. Черты ее лица исказились, шипя, как ядовитая змея, она все равно тянется к Лане, и брызги слюной прямо ей в лицо. Они смотрят друг на друга в упор. Концентрация ненависти, висящая в воздухе, шокирует.

— Ты его не знаешь и никогда не сможешь узнать, — хладнокровно и довольно-таки громко говорит она, ее глаза победоносно блестят, несмотря на то, что мужчина начинает тащить ее к выходу.

Лана молча смотрит на нее в полном шоке, будто не может понять насколько может быть порочна другая женщина. Ее руки заметно дрожат. В этот момент, впервые в жизни мне ее жаль. Все окружающие ее люди смотрят на ее унижение со смесью жалости и любопытства, словно ротозеи, которые снижают скорость при возникшей аварии на дороге, чтобы просто поглазеть.

Бедная Лана. Ее красивая свадьба совершенно испорчена. И платье, которое она так любила, несомненно не подлежит восстановлению. Я вспоминаю ее слова, «Я буду бережно его хранить, вдруг моя дочь захочет одеть его когда-нибудь».

Подбегает другой мужчина в костюме, очевидно, тоже из службы безопасности, чтобы помочь, стерву скручивают двое и чуть ли не выносят. И последнее, что она кричит, от чего замирает мое сердце и волосы на затылке встают дыбом.

— У него кровь на руках. Кровь детей, — визжит она, как сумасшедшая.

Ее слова кажутся, чуть ли не ударяют Лану под дых, она вздрагивает и еле удерживается на ногах.

— Когда-нибудь я убью тебя, — это последнее, что кричит Виктория, прежде чем она переключает свое внимание на охранников, которые тащат ее прочь. — Отпустите меня, ты, блядь, пизда уродливая. Убери свои грязные руки от меня прямо сейчас. Ты знаешь, кто я?

Она по-прежнему сыплет бранью и оскорблениями, пока ее не выводят на улицу, потом все замолкает, наверное, ей зажали рот.

Никто не движется. Напряжение в шатре становится настолько ощутимым, что музыка вдруг кажется слишком громкой и как-то режет слух. Еще один мужчина отрывается от замороженной публики и идет к Лане, глаза у него настороженные и колючие.

— Ты в порядке? — мягко и тихо спрашивает Джек, но его голос совершенно не соответствует холодному свету в его глазах.

Лана молча кивает, рядом с ней появляется шафер, и Джек молча кивает, направляясь в сторону мужского общества.

Вэнн Вульф обнимает Лану за плечи и с добротой смотрит на нее сверху-вниз. Краем глаза я вижу, как Билли спешит в сторону Ланы. Она выглядит ужасно разъяренной, у нее даже залегли жесткие складки вокруг рта. Но она внезапно останавливается, и я наблюдаю за ее взглядом, Блейк прямиком направляется к Лане.

Его глаза внушают ужас, челюсть сжата так, что мышцы на шее вздулись. Я никогда не забуду выражение нерушимого намерения, в этом месте для него больше никого не существует, только Лана. Когда он подходит к ней вплотную, шафер уходит, она поднимает на него свои потрясенные глаза.

— Она никогда не остановится? — задыхается она, в ее глазах читается боль, и они такие огромные.

— Никто не причинит тебе зла, и ни один волосок не упадет с твоей головы, пока я жив, — говорит он ей ласково. В его глазах светится глубокая и сильная любовь, которая исходит из всего его существа.

Ее глаза наполняются слезами.

При виде ее слез даже у меня глаза на мокром месте от пережитого ужаса, который невозможно описать. Как все поменялось, в мгновение ока. Я вспоминаю, какой счастливой она была, когда мы утром готовились к свадьбе.

— Мое платье…, — шепчет она хрипло.

— Может быть воссоздано до последнего стежка. Вспомни..., — напоминает он ненавязчиво, что я пугаюсь. Как может мужчина с такими холодными глазами быть до такой степени нежным и ласковым? Мне кажется это немыслимым. Словно загипнотизированная, я наблюдаю за ними, он просто смотрит ей в глаза и что-то настолько глубокое и тайное происходит между ними, что я никогда не смогу этого понять. Весь их внешний вид выражает полное понимание и сопричастность, то, что знают и понимают только они. Слезы, которые переполняли ее глаза секунду назад, вдруг исчезли. Он нежно вытирает сначала одну ее щеку, потом другую.

— Слава Богу, что у тебя водостойкая тушь, — говорит он.

Должно быть эти слова, понимают только они, потому что Лана шмыгает носом и слабо улыбается.

— Вот это моя девочка, — говорит он, и поднимает руку, словно сам является ребенком, который пытается спросить у учителя разрешения ответить на урок. На самом деле, это оказывается жест, дающий команду продолжению вечера. Тут же весь свет гаснет, кроме мерцающих огоньков, которые похожи на бриллианты на бархатном черном потолке. Два прожектора загораются и начинают метаться по шатру, пытаясь найти пару молодоженов, но мне кажется, что на самом деле это специально.

Лана выглядит возбужденной и удивленной, в хорошем смысле слова.

В полной темноте звучит медовый, глубокий баритон Барри Уайта, «Мы, наконец-то, соединили их вместе, не так ли?», и слышится его сексуальный смех.

Он замолкает и слышится шум бегущей воды, потом вибрирующий звук диджеридо, который преследует меня, продолжая отдаваться в ушах, вступает фортепиано, и... я знаю эту песню... конечно... Рианна, совершенно точно, шелковистый голос рассекает тьму «Shine bright like a diamond».

Внутри света от прожекторов, Блейк своей большой рукой берет нежную руку Ланы, другую — опускает на ее маленькую талию, а потом вертит ее вокруг себя, и они открывают вечер своим первым танцем молодоженов под потрясающую музыку и режиссуру пасадобля. Их движения настолько идеально совпадают, словно они слились в единое целое, и здесь, показывают нам всю свою жизнь, происходящую в танце.

Все молчат, не слышно не единого движения. Все не могут оторвать взгляд от великолепной пары — двух очень красивых людей, кружащихся вокруг друг друга на танцевальной площадке. Их движения настолько тягучие, легкие, и несомненно идеально соответствуют каждому, что напоминают, что-то величественное.

Он поднимает ее в воздух, и время останавливается. Под мерцанием света, она словно замирает в воздухе и потом возвращается на пол, они скользят, двигаясь так, как будто являются одним телом на двоих, двое влюбленных делают настолько грациозные, волшебные движения, что это завораживает. Блейк вертит Лану, и пока она вращается, он ловит и целует ее. Я смотрю, в упор на них. Невозможно описать всю красоту танца, который они сотворили. Музыка замолкает, и толпа словно ожила и выдохнула, и взрывается аплодисментами.

Я отрываю от них взгляд и ищу в толпе Джека, как только я нахожу его, сердце замирает в меня в груди. Айриш стоит словно пригвожденный у танцпола, его лицо напоминает маску жуткой тоски. Его глаза смотрят на целующуюся парочку. Он по-прежнему безумно и глубоко по уши влюблен в Лану. Такая несправедливость поражает меня, как удар в живот, потому что я тоже испытываю боль в сердце.

Три прожектора скользят на сцену и — О, Боже мой! — живая Рианна, стоит в ярком свете, звезда, в узком расшитом блестками костюме, аплодирует и улыбается. Толпа взрывается аплодисментами, задыхается и сходит с ума от удовольствия и восхищения.

— Да, это я, — говорит она и смеется.

Она показывает рукой в сторону Ланы и Блейк.

— Я зашла поздравить молодоженов. Давайте все поприветствуем мистера и миссис Блейк Лоу Баррингтон.

Все начинают хлопать, как заведенные и слышатся возгласы. Я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на Лану, она зажимает рот рукой, но не от ужаса, от восторга. Чувствуется, что она не знала о таком сюрпризе. Блейк обнимает ее за талию и смотрит на нее снисходительно. И именно в этот момент, Лана уже становится не униженной невестой на своей собственной свадьбе, из-за простого жеста банкира миллиардера, который подняв руку, все преобразил вокруг. Она снова представляет собой персону, которой хотела бы быть каждая женщина.

— Благодарю вас, — кричит Рианна в микрофон. — Может нам стоит продолжить эту вечеринку?

— Да, — слышится гул голосов гостей в ответ.

— Мне кажется, я не совсем расслышала.

— Да, — звучит более громкий ответ.

Она показывает толпе, что готова ее забодать, поставив руки на голову, и выставив два пальца вперед, раздается смех и гул еще больше увеличивается, шесть танцоров выходят на сцену, окружая ее и начинают танцевать, как только она поет следующую песню Don’t Stop The Music.

Я отвожу взгляд от сцены и вижу, как Билли подходит к Лане и Блейку, словно они репетировали это заранее, Блейк отпускает Лану вместе с Билли, проведя пальцами по ее руке, и нежно целуя в щеку, разрешая ей уйти из шатра. Со своего места, я вижу насколько сильна нерушимая вера и понимание этой троицы, и застарелая зависть поднимается во мне опять. Я настолько обескуражена, предполагая, что скорее всего они пойдут обратно в дом, чтобы Лана смогла переодеться. Возможно, она оденет то, красивое белое платье с аппликацией из листьев и разрезом сбоку.

Я внимательно всматриваюсь в Блейка, как только его жена уходит со своей подругой, его лицо становится каменным. Один из охранников подходит к нему, и начинает что-то говорить, он наклоняет голову и внимательно слушает, по-прежнему следя за Ланой глазами. Бедный парень все еще продолжает ему что-то говорить, когда он начинает двигаться в направлении, куда поволокли Викторию, он достает мобильник и что-то спрашивает. Весь его вид говорит о жестком контроле, пытаясь не выпустить своего непримиримо, бушующего зверя. Ему явно не стоит попадаться на пути.

Я бы хотела последовать за ним и посмотреть, что произойдет с Викторией. Влепит ли он ей звонкую пощечину? Но я настолько потрясена произошедшим, и тем, что она хотела ударить Лану. Я жажду, чтобы он ответил ей тем же.

На сцене Рианна, и ее танцоры превосходно исполняют свой номер. Я сканирую помещение, которое сейчас заполнено танцующими людьми. Пожилая леди в мягком сером костюме вытирает глаза и тянется к коробочке с берушами.

Я знаю, что должна просто оставить все, как есть. Отпустить эту ситуацию, но я не могу. Я иду к Джеку. Я хочу встретиться с ним, чтобы он усидел меня совсем другую, новую. Возможно, если он увидит меня новую, он сможет передумать и постепенно влюбиться в меня. Я продвигаюсь вдоль стены шатра, пока не останавливаюсь рядом с ним.

13.

— Привет.

Он смотрит вниз на меня, и какую-то долю секунды я вижу вспышку досады, промелькнувшую у него в глазах, сменяющуюся узнаванием, а затем неподдельным удивлением.

— Джули?

— Мммм... — я смотрю на него невинно из-под ресниц, как обычно делала Леди Диана. Я надеюсь, что произвожу впечатление ранимой и кокетливой, как и она.

— Ты выглядишь по-другому.

— По-другому, лучше или хуже?

— Наверняка, лучше.

Я чувствую, как внутри меня растекается волна гордости и удовольствия от его слов. Мое сердце начинает биться быстрее. Я преисполнена решимости заполучить этого мужчину.

— Мне надо поговорить с тобой. Пойдем, — говорю я, хватая его за руку, и веду за собой в коридор, открываю первую попавшуюся дверь справа от меня, заглядываю внутрь, пусто, и тяну его за собой.

— Что случилось?

Я поворачиваюсь, чтобы прикрыть за нами дверь, мое сердце колотиться уже где-то в горле. В комнате царит полумрак, потому что портьеры наполовину закрывают высокие окна, и в углу горят всего лишь две лампы. Я рада, что здесь не так светло, потому что мои щеки пунцовые. В полумраке среди величественной мебели, я пытаюсь судорожно вспомнить, что я планировала сказать, и черт побери, ничего не приходит в голову.

Голова полностью пустая.

Я чувствую, как страх ползет по спине, когда поворачиваюсь к нему лицом. Он смотрит на меня с любопытством. Я с трудом сглатываю. Кровь так сильно стучит у меня в ушах, что я даже слышу ее рев. Единственное, о чем я в состоянии думать, как сильно я его люблю. Я люблю этого мужчину уже так давно, люблю в нем все, поразительно молчаливые паузы, в которые он периодически впадает. Они всегда будут его частью, которая никогда не будет известна, не его матери, не Лане, не мне. Но мне нравится, что в нем будет что-то свое, до конца не известное.

Я люблю, как он вскидывает вверх челюсть, когда становится агрессивным. Мне нравится, что все уважают его, и его волосы, причесанные назад без пробора, и его измученные голубые глаза. В моих снах они пылают страстью и желанием. Я смеюсь, когда смеется он. Я люблю, люблю, люблю все в этом мужчине, и он может полюбить меня в ответ. В конце концов он должен влюбиться в меня.

Он обнимет меня своими руками, и не будет необходимости в словах. Я изо всех сил зажмуриваюсь. Где же, ох, куда же подевались слова, которые я так тщательно репетировала?

— С тобой все в порядке, Джул?

Голос Джека пробивается через мои запутавшиеся мысли. Я не люблю ругаться, но блядь, блядь, черт, блядь! Мои глаза тут же открываются, он смотрит на меня озадаченно, но заинтересовано.

— Да, я в порядке, — выпаливаю я.

— О чем ты хотела со мной поговорить?

Я открываю рот, и закрываю его снова. Тысячи незаконченных предложений проносятся у меня в пустой голове, каждое само по себе создает еще большую путаницу.

— О чем? — повторяет он более настойчиво, беря мою руку в свою.

От прикосновения его пальцев я начинаю сильно дрожать. О мой Бог, о мой Бог, наконец-то произойдет то, что все время я вижу во снах. Он собирается заключить меня в свои объятия.

— Джул? — Джек делает шаг ближе, и мне кажется, что он со своим добрым сердцем беспокоиться за меня. Даже в полумраке он замечает, как напряглось мое тело. Я настолько нервничаю.

Я открываю рот, и слова вылетают сами, прежде, чем я могу понять.

— Я люблю тебя, — и понимаю, что скорее всего этого не следовало говорить.

В комнате устанавливается настолько мертвая тишина, что я боюсь даже дышать. В данную минуту он выглядит, как девятилетний мальчишка, которому в лицо бросили бюстгальтер. Недоверие, отразившееся на его милом лице, заставляет меня чуть ли не давиться от смеха из-за создавшейся ситуации. Он хмурится, и что-то мелькает у него в глазах, но я не успеваю понять эту эмоцию. Прежде чем я в состоянии привести себя в чувство, и осознать последствия сказанного, я оказываюсь полностью сражена его знаменитой улыбкой. Улыбка, которая заставляла всех девушек в школе, падать чуть ли не в обморок. Он не отбрасывает мою руку, но очень галантно, несколько старомодно подносит ее к губам и целует.

— Ты никогда не будешь счастлива, став женой бедного мужчины.

— Но я люблю тебя.

Он аккуратно дотрагивается пальцами до моих губ.

— В один прекрасный день ты встретишь того, кто идеально тебе подойдет, возможно, даже богатого мужчину своей мечты. И тогда ты будешь благодарить свою счастливую звезду, что у этого дня не было продолжения.

Мне не нравится его тон, которым он говорит. Это неправильно, все стало как-то неправильно. Даже если бы он сказал, что ненавидит меня, было бы лучше, чем этот тон, словно я обиженный ребенок, которого нужно успокоить. Я этого не допущу.

— Она же замужем сейчас. Ты не сможешь никогда ее заполучить. Но я здесь, пожалуйста.

Мои слова произвели на него эффект, словно я влепила ему пощечину. Он отстраняется от меня. Раньше я никогда не видела в глазах любого мужчины столько горя, наверное, может быть, кроме, моего отца.

— У тебя есть своя любовь, а у меня своя, — говорит он печально, и отворачивается, чтобы уйти.

Я хватаю его за рукав.

— Постой, Джек.

Он поворачивает голову, его голос звучит тихо и уныло.

— Я не хочу ранить тебя, Джул. Пожалуйста, давай сделаем вид, что мы никогда не заходили в эту комнату.

— Но ты можешь попробовать полюбить меня.

— Я никогда не смогу полюбить тебя.

У меня невольно отпадает челюсть. Может быть, позже мне будет стыдно, но сейчас я не могу остановиться, поэтому продолжаю:

— Сможешь, — упрямо настаиваю я.

Он качает головой.

— Откуда ты знаешь? — требую я ответа, и мой голос звенит, срываясь на истерику. — Ты даже не пытался.

Джек смотрит на меня взглядом, наполненным жалостью. Он не хочет меня, и даже не желает дать мне шанс. Хотя бы, чтобы просто доказать ему, что я недостаточно хороша для него. Моя голова становится тяжелой и гудит от растоптанного достоинства, поэтому я выпускаю всю накопившуюся ярость уязвленного самолюбия. Я должна выпустить ее, даже если это убьет меня.

— Надеюсь, ты не ждешь ее, потому что Блейк никогда ее не отпустит. Ты никогда ее не получишь, — мстительно кричу я.

Даже в полумраке, я вижу, как его лицо становится мертвенно бледным.

— Я не жду ее, я завтра уезжаю.

— Что? Ты только приехал сегодня, и завтра уже уезжаешь?

— Да, я нужен в Африке, а не здесь.

— Ты нужен здесь. Ты мне нужен.

— Я здесь исключительно, чтобы сдержать обещание, данное Лане, станцевать на ее свадьбе, — говорит он, и берется за дверную ручку, тихо поворачивая ее.

— Ах, ты, ты..., — я не могу подобрать слово, которое бы его еще больше обидело. Мои руки так напряжены, что стиснуты в кулаки и дыхание слышится как-то урывками. — Дурак! — кричу я в закрытую дверь.

Неподалеку я просто падаю в кресло, из-за моей собственный выходки, появляется какая-то дикая слабость в теле, что подгибаются колени. Я чувствую себя такой растерянной, он не хочет меня. Я все это сделала зря? В моей груди больше нет ярости, только странная, холодная пустота, я ставлю руки на колени и обхватываю свое лицо ладонями. Господи! Какие мерзкие вещи я ему наговорила, он, наверное, ненавидит меня теперь. Меня все время теперь будет преследовать его ужасное выражение лица, когда я бросила ему эти слова, что он никогда не будет с Ланой. Как я жалею, что с такой злостью произнесла их тогда, но я теперь уже никогда не смогу их вернуть.

Мой взгляд падает на картину, изображающую сидящую старуху в большом белом платке, ее лицо полностью испещрено глубокими морщинами и чепец, обильно украшенный лентами. Я смотрю на ее морщинистый рот и по какой-то безумной причине, мне хочется просто кричать во все горло.

— Черт, я все испортила. Я потеряла его, — рыдаю я, уткнувшись лицом в свои руки.

— Ничто не заставляет мужчину, предпринимать какие-то быстрые действия, чем отчаяние, — произносит глубокий мужской голос из глубины темной комнаты.

Я замираю в замешательстве и испуганно поворачиваю голову в сторону, откуда послышались слова.

14.

Шафер вальяжно лежит на огромном диване. И у него очень белые зубы, которые блестят в темноте. Стыд, который я раньше никогда не испытывала, сжимает мое горло и заставляет гореть лицо. Что может быть хуже? В данную минуту, Импозантный самец стал свидетелем моего унижения.

— Вы подслушивали частный разговор. Вы должны были обозначить свое присутствие, — сердито обвиняю я его.

— Я хотел бы обозначить свое присутствие, но ваш разговор повернул несколько не в ту сторону, и я не смог объявить о своем присутствии, — отвечает он, и его слова звучат вполне разумно, но в его глазах явно видны смешинки, он смеется надо мной.

— Ах! Почему вы себе позволяете насмехаться надо мной?

— Я не насмехаюсь над вами. Мне просто кажется, что ваш процесс соблазнения просто пошел не в ту сторону.

Какую-то минуту я обдумываю, наверно, мне стоит развернуться и выплыть из комнаты с высоко поднятой головой. Но вопреки себе самой, прямо скажем, я заинтригована, поэтому направляюсь к нему.

— Что вы имеете в виду? — требовательно и надменно спрашиваю я, презрительно глядя сверху вниз, так можно смотреть на кого-то, кто стал свидетелем, когда вы сами сделали из себя полную дуру при самых ужасных обстоятельствах.

Он указывает рукой в сторону кресла с высокой спинкой напротив него, а я опускаюсь, не планируя долго задерживаться. При ближайшем рассмотрении, он выглядит бесподобно, словно один из тех австралийских мальчиков, предпочитающих всему серфинг, должно быть, за счет светлых, словно выгоревших на солнце, волос. Он однозначно симпатичный, но не на столько, как Джек. Мой Джек такой красивый, что иногда мне больно смотреть на него.

Кончик его хвоста касается щеки, он садится и отбрасывает его за спину. Он кладет свой кулак на подлокотник, который полностью покрыт золотистыми волосками, и меня настолько поражает сходство его руки, с львиной лапой. Не в смысле формы, но просто по ощущениям. Сейчас его рука выглядит такой спокойной, безвредной и ожидающей, но следующий удар может запросто распороть мужской живот и вытащить кишки. До этого он лежал, вытянувшись на диване, а сейчас пытается надеть свои ботинки.

— У тебя дыра в носке, — замечаю я.

Он совершенно не смутившись усмехается.

— Я оставил мои вязальные спицы в Париже.

Хиппи и нахал. Ладно, проехали!

— Что ты имел в виду, когда говорил, что у меня все пошло не в ту сторону?

— Когда существует численное превосходство противника, то упрямый и простодушный мужчина будет сражаться лицом к лицу в открытом противостоянии, пока не будет убит. Умный человек будет реагировать по-другому, разработает стратегию, найдет слабые места соперника и воспользуется ими. Как на войне, так и в любви. Сексуальный контакт подразумевает, цветочную битву между мужчиной и женщиной.

— Цветочную битву?

Он кивает.

— Каждую ночь, к последнему Императору Маньчжурской династии приводили богато разодетую девушку. Табличка с именем, которой появлялась перед дверьми его опочивальни, так он выбирал новую наложницу из трех тысяч девушек, которые мечтали очутиться у него в кровати. В 1856 небесный князь выбрал наложницу с именем Ехонала.

Ехонала — наложница с именем Ехонала. Идея интригует. (Yehonala — Орхидея Ехонала, которая родила принцев и в последствии стала вдовствующей императрицей).

— Обычай предполагал, что одалиска, должна была прибыть на спине евнуха, покрытая только лишь красной шелковой простыней. Он должен был положить двадцати однолетнюю девственницу в ногах кровати, что символизировало ее полное подчинение воле Господина Десять Тысяч Лет, ей приходилось ползти на четвереньках к нему. Все голые девушки становились любовницами по воле своей собственной судьбы только на одну ночь.

Изысканный самец делает паузу, я наклоняюсь вперед, когда он снова начинает рассказывать, его голос звучит бархатисто.

— У них была одна ночь, чтобы приворожить распутного Бога-Императора, чьи вкусы были настолько разнообразны и, по некоторым данным, извращенны. Красота, в данном случае, не могла принести пользы, так как каждая девушка в гареме избиралась за свою хорошую внешность. Интеллект тоже — он мог найти сотню разных умных мужей для обсуждения мирских проблем. Юмор — у него во дворце была армия профессиональных шутов.

Вопреки самой себе, я совершенно очарована рассказом. Я чувствую, как напрягаюсь, чтобы не пропустить ни единого слова, которые он выдает мне, словно плетет ковер.

— Никто не знает, что она совершила в первую ночь, амбициозная девушка за те пять лет, что томилась в пределах красных стен, фактически, как пленница, не удостаиваясь мужского взгляда, и император не был даже в курсе о ее существовании. Она неустанно изучала искусство любви. И все строго охраняемые техники, тайные секреты и практики женского очарования стали подвластны ей. Эти знания и сексуальное мастерство сделали ее неотразимой в предоставленном удовольствии пресыщенному Императору, и после этой ночи никто не мог теперь занять ее место в кровати Императора в качестве сексуальной партнерши. Две тысячи лет спустя ее воспел китайский поэт Чанг Хенг: «Нет радости, которая была бы способна выразить восторг той первой ночи, это никогда не забудется, в старости нам будет, что вспомнить».

— Император был полностью одурманен ею и оставался таким до самой смерти. Вот так, ее навыки одной ночью, привели в конечном счете к крушению многовековой Маньчжурской империи, и приходу женщины к власти. Ехонала претендовала на престол и стала в Китае очень известной императрицей. Она стала называться, как «Женщина-Дьявол из Китая».

Вэнн перестает говорить и смотрит на меня. Мои глаза опускаются на его руки. Они тоже покрыты золотистыми волосками, большие, квадратные, резко очерченные, мужские, красивые. Очень красивые. Из моего мозга улетают все мысли. Какого черта я делаю? Я сижу здесь сложа руки, и спрашиваю голосом, наполненным недоверием:

— Как может девственница, не имея ни одного сексуального контакта, такое сделать с мужчиной?

Он улыбается.

— Скорее всего, секс, на самом деле, это не совсем то, что ты думаешь?

Я хмурюсь. Я вспоминаю, как мне было шестнадцать, жуткая боль, при половом контакте, разрывала меня напополам. Я помню, как он вышел из комнаты и сказал своим друзьям, «Словно трахаешь подушку, парни». Они рассмеялись. Я пересилила себя и тоже вышла, и сделала вид, что внутри я не умираю. Память возвращает опять ту, острую боль. Я наклоняю голову.

— Ну, тогда что?

— Секс начинается из головы.

Я опять хмурюсь, задумавшись.

— Давай, позволь мне тебе показать. Закрой глаза и не открывай их, пока я не скажу.

Я смотрю на него внимательно, он кажется таким спокойным и расслабленным. Он не сдвинулся ни на дюйм со своего места на диване, и похоже даже не собирается. Какой вред может мне причинить всего лишь маленькая демонстрация? Я закрываю глаза.

— Представь бутон белого лотоса. Ты знаешь, как выглядит лотос?

Я открываю глаза и смотрю на него, приподняв одну бровь.

— Я флорист.

Кончики его губ взлетают вверх, рука делает взмах, призывая, чтобы я опять закрыла глаза. Я закрываю.

— Представь себе, что этот бутон лотоса очень специфический, он может входить в тебя...

Меня немного внутренне трясет, даже от одной мысли.

— Я беру цветок лотоса со стеблем и дотрагиваюсь им до твоего лба. Мгновенно лоб открывается, поглощая сначала кончик, а затем и весь бутон. Я вытягиваю лотос, и веду им к основанию горла. В очередной раз твое тело приветствует его, впитывая в себя, иду ниже до середины груди. Опять же твое тело поглощает его и отпускает. Медленно, спускаюсь ниже, к твоему пупку. Лотос скрывается в нем и затем появляется снова. Сейчас он опускается к твоей киски, я осторожно вставляю его внутрь. Сначала кончик, но после того, как ты свыкаешься с ним, ввожу весь бутон полностью, даже самую широкую его часть. Ты узкая, но все равно можешь принять его. Я вытаскиваю его, и сейчас он парит над твоим анальным входом.

Я с трудом сглатываю, но не позволяю ему выдать мои чувства.

— Верх бутона входит в твою попку очень медленно, потому что ты не привыкла к нему, я вставляю его все глубже и глубже, пока твое тело полностью не поглотит его.

Я открываю глаза и сверлю его глазами.

— И?

— Ты сидишь в луже.

Я краснею от такого жуткого смущения, потому что это правда. Его голос, звучавший в непривычной обстановки, подтверждает, что я разговариваю с мужчиной, которого совершенно не знаю.

— Сексуальная уверенность — это аллюр, перед, которым мужчина устоять не в состоянии. Ты хочешь научиться искусству магии секса?

Я поднимаю голову и смотрю ему в глаза. Лана и Билли изучили глубокий минет и еще какие-то вещи. Я больше всего на свете хочу Джека. Если чтобы заполучить его, мне придется пройти путь Ехоналы, то так тому и быть.

— Да.

— Хорошо, — говорит он, улыбнувшись как-то по-волчьи. Его имя явно ему очень подходит. Вульф! Я не понимаю, почему я раньше этого не заметила. Он роется в кармане и выуживает ручку.

— Я обычно не ношу ни одного листочка, но в этот раз я работал над своей речью шафера, — из другого кармана он достает сложенный листок бумаги. — Лучшее мужское выступление, — говорит он и отрывает с края маленький уголок, и что-то пишет на нем.

— Двенадцать сеансов, три раза в неделю, начиная с понедельника в 7.00 часов вечера, — говорит он и протягивает его мне.

Я беру огрызок бумажки, наши пальцы соприкасаются, и по моей руку бегут мурашки и покалывание от контакта с ним, это настолько потрясает меня, посылая горячую волну через мое тело. Я быстро отстраняюсь, должно быть это разряд статического электричества от многочисленных слоев органзы на моем платье. Смутившись, я поспешно опускаю глаза на бумажку с адресом: Bread Street в Лондоне.

— Сколько будет стоить...стоимость обучение? — я не поднимаю глаза, ожидая услышать его ответ.

— Мой член в твоем маленьком ротике.

Я тут же поднимаю на него взгляд, чтобы увидеть выражение его лица. Он усмехается. Полностью и совершенно уверенный в своем собственном превосходстве. Я чувствую, как у меня начинают гореть щеки, и еще чувствую себя ужасно грязной и шокированной, и какой-то прикованной к этому месту, а также у меня совершенно отчетливое ощущения, что он подсадил меня на крючок, потому что меня зацепило. Он и я будем заниматься сексом. Ну, конечно, же.

— Такова жизнь, — скажет Билли.

Я никогда в своей жизни не делала ничего настолько из ряда вон выходящего. Сейчас, по-моему, самое время дать задний ход, но я этого тоже не делаю. Я не хочу. Меня как-то странно возбуждает и волнует перспектива заняться сексом с этим Львом-мужчиной. В конце концов, я же еще не с Джеком. Кроме того, я делаю это, как раз, ради Джека. Эти занятия ничем не будут отличаться от тех уроков, которые прошли Лана с Билли. Может быть, он научит меня этому тоже.

Не имея ни одной умной мысли в голове, которую бы стоило озвучить, и не в силах понять странную проницательность его смеющихся глаз, я опускаю взгляд на клочок бумаги, как будто внимательно изучаю его крупный, наклонный почерк.

— Ты позволишь мне нарисовать тебя?

Я пораженная поднимаю голову.

— Ты хочешь нарисовать меня? — шепчу я.

Его глаза поблескивают, и он чувственно и по-доброму смеется.

— Да. Пухлые губы и миндалевидные зеленые глаза — очень необычное сочетание, — он переводит взгляд на мой рот.

Я ощущаю его взгляд, как будто он физически дотрагивается до моих губ, у меня внизу живота появляется странное трепетание. С первого взгляда, он меня никак не впечатлил, но определенно что-то доминирующее есть в этом мужчине.

— У меня не зеленые глаза.

— Но сейчас они такие.

— Ах! Ну, я думаю, мне пора идти, — мямлю я, вскакивая на ноги вся возбужденная и пылающая жаром. Может мне следует его предупредить о Жирной Мэри? Неа... пусть страдает.

— Увидимся в понедельник, — звонко говорит он, и смех до сих пор звучит в его голосе.

— Увидимся в понедельник, — бросаю я через плечо, выбегая из комнаты, в которой мне отказали в любви всей моей жизни, и волк мне сделал непристойное предложение! Это интригующее и, безусловно, возбуждающе.

15.

Видно для забавы Индия Джейн наняла гадалку, которая ходит между столиками. Я наблюдаю за ней, как она кивает кому-то и направляется к нашему столику. Она видно изображает из себя цыганку, с пестрым шарфом, повязанным вокруг головы, кольца-серьги свисают до плеч, гофрированная белая блузка, пышная юбка, красные чулки и черные туфли. У нее смуглый цвет лица, крючковатый нос, глаза, как бусинки с хитринкой. Они направляется непосредственно ко мне.

Она делает движение вперед, протягивая свою темную руку, при этом она смотрит на меня уверенно и непоколебимо, как-то странно даже. Я не хочу давать ей свою ладонь, чтобы она смогла что-то по ней прочитать. Я — похититель чужих секретов, которые хранятся у меня в голове. Я прячу и сцепляю руки за своей спиной, как ребенок, и она как-то странно улыбается.

Кто-то за столиком со смехом говорит:

— Давай, Джули, это всего лишь веселье.

Но ее глаза в упор смотрят в мои, и я не вижу не намека на развлечение, которое все пытаются изобразить. Словно загипнотизированный кролик, я протягиваю ей руку. Она берет ее, поворачивает ладонью кверху и медленно проводит другой рукой по моим линиям на ладони. Кожа на ее руках грубая, она опускает глаза на мою дрожащую ладонь.

— Ты получишь его, если не откажешься.

Я сильно краснею. Откуда она знает о Джеке. Она сейчас раскроет все мои секреты. Я же чувствовала, что не должна была позволять ей смотреть мою ладонь, я пытаюсь вырвать ее, но она удерживает, словно в железных тисках.

— Я вижу, ты отправишься с ним в путешествие... и дети... две девочки. Очень хороший мужчина. Сильный... Высокий, — ее глаза сужаются. — Безотцовщина. — Затем она хмурится, и поднимает свои глубокие черные глаза на меня, в них сквозит какое-то испуганное, почти боязливое выражением. — Злой умысел попытается соблазнить тебя, чтобы ты прикоснулась к нему. Не разрешай этого.

На этот раз я одергиваю руку, и она спокойно отпускает.

— Теперь дай мне монетку, чтобы ты ничего не была должна мне, — командует она.

Я смотрю на нее, выражение ее лица непоколебимо. Ни у кого другого за столами она не просила монетки. И потом у меня нет монетки. Я поворачиваюсь к мужчине, сидящему рядом с Билли.

— Можете дать мне монетку, пожалуйста?

Он смеется, достает денежку из бумажника и протягивает ее цыганке, та качает головой.

— Это должно исходить от нее, — он передает мне монетку, и я отдаю ей. Цыганка кивает и переходит к следующему столику.

У меня так сильно стучит сердце, потому что я так воодушевилась, что с трудом могу присесть. Я соединяю покалывающие ладони вместе и потираю их друг об друга. Она сказала, что, если я не откажусь, то получу своего Джека. Все остальное, что она сказала слишком подходит под его описание. Хороший мужчина. Высокий. Сильный. Безотцовщина. И она увидела меня путешествовавшей с ним. Это означает, что я поеду в Африку? Такая перспектива вызывает у меня волнение. Я совершенно не понимаю ее предупреждение о злом умысле, я всегда осторожна, поэтому в уме делаю скидку на ее предсказание, как имеющее одну незначительную неточность.

Настало время для счастливой пары, разрезать высокий, шести-ярусный торт, Боже мой! который был выполнен в виде потрясающего светящейся настольной лампы Тиффани с абажуром, отбрасывающим тень. Это так красиво и уникально, что кажется позором, разрезать его. Они, естественно, разрезают и уменьшают его, и я не остаюсь, чтобы наблюдать за этой картиной. Такие счастливые моменты всегда вгоняют меня в депрессию.

Я иду вдоль десятка мерцающих огоньками китайских фонариков совсем маленького размера, сделанных из белой бумаги и направляюсь по дорожке в сторону оранжереи. Мне нужно уйти от шума и искрящейся радости этой вечеринки, чтобы подумать о Джеке и обо всем, что сегодня произошло. О том, как я могу заполучить его обратно, поэтому останавливаюсь у пруда и смотрю на рыбок, поблескивающих в воде. Интересно, рыбы вообще когда-нибудь спят?

— Привет.

Я поворачиваюсь. Это Лана. В мягком свете от фонариков она выглядит очень красиво. Почему она последовала за мной? Она — невеста, сверкающая звезда этой вечеринки. Принцесса сегодняшнего дня.

— Ты в порядке?

— Да, конечно. А почему ты спрашиваешь?

— Просто какое-то мгновение, ты выглядела немного потерянной.

Эти слова (ты же знаешь, я не люблю ругаться), но эти слова, блядь, заставляют мою спину выгнуться. Я не чувствую себя потерянной. Я смеюсь, звук вырывается какой-то неестественный, я мысленно ругаюсь еще больше.

— Нет, я в порядке.

— Мне кажется, что ты нравишься Вэнну.

Пошла ты! Я не хочу, Вэнна, я хочу Джека. Я так раздражена от ее слов и раздражение просто выплескивается из меня, и мне плевать, что это ее день, в конце концов. Она была невестой сегодня, а все мы были исключительно предназначены, чтобы вращаться, словно планеты вокруг солнца, вокруг ее великолепного тела.

— О, замечательно. Огромное спасибо. Для себя ты схватила миллиардера, а мне припасла слугу.

Ее заговорщицкая улыбка от моих слов превращается в шок, в ее глазах появляется растерянность, в них больно смотреть. Она напоминает ребенка, которого уже ударили, но теперь решили поцеловать. Внутри меня появляется отчаянное чувство стыда, я сама на себя сердита, и в этот момент я ненавижу себя. Потому что напоминаю себе, самую ужасную сучку в мире. Я, действительно, ненавижу себя за это, я честно не хотела этого говорить, но они сами как-то вылетели из моего рта, прежде чем я поняла, что такие уродливые мысли бродят у меня в голове. Просто, в тот момент, когда она подошла я находилась в моем собственном мире, в моем собственном раненном мире. Жаль, что она решила последовать за мной. Сейчас я очень бы хотела забрать свои слова обратно.

Мы внимательно смотрим друг на друга.

Я слышу какой-то звук от дверей. Мы обе поворачиваем головы, Блейк изучая смотрит на нас, его глаза переходят от одной к другой, потом останавливаются на мне. Я вижу выражение холодной ярости в них. Он понял, что я расстроила его куклу, поэтому он становится устрашающим, как черт. Отлично, теперь я еще разозлила и миллиардера. Не будет мне никакой квартиры в Маленькой Венеции. Черт побери их обоих. Я задираю подбородок, не собираясь извиняться. Но Лана решает все исправить сама, наверное, правильно. Она делает шаг ко мне и кладет руку на мою. Ее крутое обручальное кольцо касается моей теплой кожи.

— Я сожалею. Мне не следовало вмешиваться?

Какую-то минуту я просто смотрю на нее и чувствую истинное превосходство и то, что превзошла ее. Она слишком великодушна, поэтому пытается сделать все правильно. Зачем? Я не знаю и мне, собственно, наплевать. Я наклоняюсь вперед и обнимаю ее. Она такая тоненькая, я никогда не обнимала такого хрупкого человека. Если подумать, то вообще никогда не обнимала никого, конечно, кроме моей матери, но это было очень давно, даже тогда я не смогла полностью обхватить ее тело своими руками. Мы отрываемся друг от друга, и мне кажется, что она испытывает облегчение.

— Давай, пообедаем вместе, когда я вернусь, — предлагает она.

Я слишком подавлена, чтобы ответить, поэтому просто киваю.

— На самом деле я пришла, чтобы дать тебе вот это, — она протягивает мне свой букет.

Я беру его, и понимаю, что комок в горле не дает мне возможности даже поблагодарить.

— Мне надо идти. Я позвоню тебе, когда вернусь.

Я знаю, что она куда-то летит, это сюрприз от Блейка, который скрывает от нее место конечного пребывания, а Билли будет жить в апартаментах Ланы с Сорабом, но через неделю Билли и Сораб вылетят в Таиланд, чтобы встретиться с парой для недельного отпуска.

— Да, пожалуйста.

Она широко улыбается.

— Хорошо, при встрече, видимо, я утомлю тебя своими новыми фотографиями.

Я слабо улыбаюсь, она разворачивается и идет к Блейку, они берутся за руки. Я наблюдаю за ним, его все внимание направлено на Лану. Он даже не оглядывается на меня, просто берет ее за руку и уводит ее подальше, от меня супер-стервы. В дверях Лана оборачивается.

— Он не тот, за кого ты его принимаешь, — говорит она, и они идут по освещенной фонарями дорожке. Я наблюдаю, как они проходят под гирляндами китайских бумажных фонариков, пока не скрываются в своем прекрасном ухоженном саду. Но с этого места я вижу, что гости уже зажгли бенгальские огни, их сотни, и они размахивают ими вокруг себя, радуясь. Аплодисменты и возбуждающее оживление свадебного ликования начинает увеличиваться. Это очень красивое завершение превосходного дня. Жаль, что я пришла сюда одна, вероятно, мне следует задержаться со всеми остальными.

Вдруг начинают звучать первые аккорды мелодии, которая, словно стрела, пронзает мое сердце, потому что я знаю эту мелодию, и сильный, мягкий голос Джона Ньюмана начинает петь в микрофон: «Know I’ve done wrong, left your heart torn». Я улыбаюсь от души, потому что это одна из моих самых любимых песен. Он поет припев, совершенно классным, характерным только ему способом: «Мнееееее необходимо знать сейчас, узнать теперь, сможешь ли ты полюбить меня снова?» Я опускаю взгляд на букет, зажатый в моей руке, подношу к лицу и глубоко вдыхаю легкий аромат.

— Поздравляю, Лана, — печально шепчу я.

Мне не удалось стать такой же, как ты…

16.

Император спросил: «Как я смогу узнать, близка ли женщина к получению оргазма?

Простая Девушка ответила: «У женщины есть пять признаков и пять желаний. Пять признаков: «Первый — она краснеет, и мужчина может приблизиться к ней».

Записки из Опочивальни

Я нажимаю на кнопку рядом с табличкой, на которой стоит цифра двадцать пять.

— Да, — отвечает мужской сквозь треск.

— Это Джули Сугар. У меня...э...назначено.

Несколько секунд стоит тишина, и мне кажется, что он забыл и если честно, то явно не ожидал. Но мы же договорились в понедельник? Или я перепутала день? Может он имел ввиду следующий понедельник? А может он просто забыл?

— Поднимайся на лифте на верхний этаж.

Звучит зуммер, и я толкаю тяжелую дверь, фойе встречает меня высокими зеркалами и цветами. Я поднимаюсь лифте на пятый этаж и иду по синей ковровой дорожке, стучу в дверь, и он почти сразу же открывает ее. Он одет в выцветшую, забрызганную краской футболку и очень старые, порванные черные джинсы, который как влитые сидят на его мускулистых бедрах, мои глаза явно не хотят отрываться от них. На нем нет обуви и волосы спутаны, как у Дэвида Гаррета в полном беспорядке на концерте. Шелковистые пряди вырываются из хвоста, перекинутого на плечо.

Сексуальный.

На самом деле этот мужчина очень горяч! У меня во рту все пересохло. Сейчас мне кажется, что Жирная Мэри права насчет его сексуального мастерства... Мои глаза возвращаются назад к его лицу. В тусклом освещении той комнаты я совершенно не заметила его глаз, но, Боже, какие у него глаза! Окаймленные густыми ресницами и какого-то просто удивительного цвета. Мне почему-то казалось, что они синие, но это не так. Они однозначно зеленовато-голубые, как океан в жаркий день на Барбадосе. Но в них не отражается ни одной эмоции, словно закрыты щитом. Почти полностью равнодушные. Странно. Что случилось со смеющимися глазами этого мужчины?

— Я работал и думал, ты не придешь, — говорит он.

— Почему ты решил, что я не приду?

Он пожимает плечами.

— Люди обещают, но не доходит...э... до встречи..., — он замолкает.

Я осматриваюсь вокруг, просторные большие апартаменты, оформленные в современном, но не индивидуальном, но типично мужском стиле. Выделяющийся из золотистого камня камин, черные кожаные диваны, стеклянный журнальный столик, дорогая встроенная звуковая система и огромадных размеров плазменный экран. Ни одного зеленого растения, в комнате нет, так же, как нет и ничего личного — ни фотографий, ни подушечек, которые выделяются из этого мужского аскетизма, нет даже никакой коллекции, стоящей в стеклянном шкафу. Нет ничего, чтобы как-то говорило о самом хозяине, но эти апартаменты расположены в городском районе, где недвижимость стоит бешенных денег.

— У тебя красиво.

— Это не мое, они принадлежат Блейку. Я просто пользуюсь этим временно. Единственные вещи, которые принадлежат мне в этих апартаментах — моя одежда, диски, краски и холсты и Смит.

— Что ж, в любом случае, приятно, — я подхожу к стеклянной стене, которая тянется от потолка до пола и смотрю вниз, на Лондон, прекрасный вид.

— Кто такой Смит?

— Смит, — зовет он, и огромный кот, один из тех высокомерных, с длинной шерстью, жутко дорогих шиншилловых парод, заходит в комнату и прямиком идет к хозяину, чтобы потереться о его ноги. Он нагибается и гладит его. Я не могу отвести глаз от его золотисто-коричневой руки, двигающейся по мягкому меху, и почему-то тут же вспоминаю слова Жирной Мэри, что он обладает руками, способными играть блюз на гитаре. Я подхожу к коту.

— У него такого же цвета глаза, как и у тебя, — восклицаю я.

Он краснеет от моих слов, как девчонка! Первый раз в жизни, я вижу мужчину, который бы покраснел от моих слов, мне кажется это таким милым. Но чтобы спрятать выражение своего лица, он нагибается, поднимая кота.

— Цвет мой, но по форме его глаза больше похожи на твои, — отвечает он, наконец, встречаясь с моим взглядом. Теперь моя очередь покраснеть. Есть ли что-то в этом мужчине, на что я буду реагировать обычным, нормальным образом. Кот и я теперь находимся почти на одном уровне. У него на руках, он похож на серое облако, такое мягкое и пушистое. Смит с любопытством смотрит на меня невероятно красивыми выразительными глазами.

— Он давно у тебя?

— На самом деле он принадлежал моей бывшей, которая решила уехать в Америку и не брать его с собой. Она не хотела, чтобы он напоминал ей обо мне.

Я перевожу взгляд от кота в сторону лестницы, которые ведет к закрытой двери. Вэнн прослеживает за моим взглядом.

— Там моя рабочая студия, никогда не заходи туда.

Мои глаза расширяются от удивления.

— Не входить? Ты что Синяя борода?

— Да, Синяя борода, поэтому не входи, — его лицо становится мрачным, по-видимому он серьезно относится к этому.

— Хорошо. Что мы будем делать?

— Сначала ты должна принять душ.

Что? Я вспоминаю, как сижу рядом с Мелиссой Брумастер, и она презрительно смотрит на меня. Мелисса Брумастер, блядь, первоклассная сука на все двадцать четыре карата. «От тебя пахнет», — громко осуждающе говорит она, и девочки вокруг меня начинают хихикать. «Ты, что никогда не моешься?» Ее курносый нос с отвращением морщится. Я опускаю голову, потому что мне нечего ответить, так как понимаю, что она полностью права. Я толстая, поэтому сильно потею, и так же, как и остальная часть моей семьи, я не слишком часто моюсь, поэтому от меня действительно воняет. В моем сознании накрепко засело, как потом меня дразнили дети, мне до смерти больно от этого даже сейчас.

— От тебя пахнет, как от витрины с парфюмерией.

Да, похоже это не связано с Мелиссой Брумастер. Может, он в действительности не любит запах духов! Странный мужчина.

— Во что мне переодеться?

— Есть новый махровый халат, висящий за дверью.

Он указывает пальцем в сторону двери, я направляюсь к ней, и слышу за спиной смешок. Ублюдок. Ванная комната такая же, как и все остальное в апартаментах. Почти не жилая, чистая и ужасно мужская, в черно-белом мраморе. Я аккуратно складываю свою одежду на тумбочку, и вхожу в душевую кабину. В отличие от тонкой струйки душа в моем доме, этот явно последняя новинка из предметов роскоши. Он настолько чувствительно мощный, это лучший душ, который мне удавалось когда-либо принимать. В белом паре на запотевшем стекле стены я рисую сердечко, проткнутое стрелой, с одной стороне пишу Джули, с другой — Джек.

Я выхожу из кабинки немного нервничая, одеваю пушистый махровый халат, висящий за дверью и чувствую себя маленькой девочкой, завернутой в большое полотенце, и еще какой-то ужасно уязвимой. Смотрюсь в зеркало и понимаю, что еще не совсем привыкла к этому новому взгляду, и в моих глазах появилось что-то еще. Блеск, которого не было раньше.

У меня такое ощущение, будто я собираюсь войти в сказку. И зеркало является вратами, перед которыми героиня останавливается, прежде чем сделать первый шаг по трудному и опасному пути в поисках запретного плода. Плод, который разбудит спящего Джека.

Мой пульс стучит чуть ли не у меня в ушах, когда я выхожу в гостиную, где играет тихая музыка. Вэнн, по-видимому, тоже побывал в душе, потому что его волосы до сих пор влажные, и он одет в голубые джинсы и белую футболку. Кот свернулся калачиком на подушке рядом с ним. У Вэнна совсем плоский живот и напоминает мне точенный пресс Джека, только у Джека кожа бледная, как алебастр, и у него — золотисто-коричневая.

— Ты голодна?

— Я уже ела, — лгу я.

— Тогда ты можешь понаблюдать за мной, как я ем. Я умираю с голоду, — говорит он с усмешкой, и подбрасывает себя с дивана. — Могу я угостить тебя чем-нибудь?

— Я буду зеленый шартрез, пожалуйста.

— Зеленый шартрез?

— Да, ты никогда не слышал о нем?

В его глазах появляются смешинки.

— Слышал. Его пила бабушка Блэйка, не думаю, что кто-нибудь пил его еще.

Я это сказала исключительно из-за того, что где-то прочитала, что это был любимый напиток Королевы-матери. Он совсем другой нежели шампанское, и было бы глупо просить шампанское, зеленый шартрез было самое причудливое название, которое мне хорошо запомнилось. Я хотела, чтобы он подумал, что я была изысканной.

— Ты можешь выбрать между пивом, или белым или красным вином.

— Тогда бокал белого вина, пожалуйста.

Безуспешно пряча улыбку, он идет в направлении кухни, я следую за ним и вижу, как он открывает холодильник.

— У меня только сухие вина. Тебя устроит?

— Великолепно.

Он достает бокал из кухонного шкафа, наполняет его наполовину, и подходит ко мне, протягивая. Я молчу беру у него из рук, и он делает большой глоток пива из своей бутылки.

— Ты уверена, что не хочешь ничего съесть?

— Однозначно, — отвечаю я, усаживаясь на высоком вращающемся стуле, и наблюдая за ним, как он умело жарит стейк. Я рада, что больше не ем красное мясо, в мясе полно жира. Но все-таки запах жарящегося мяса заставляет мой желудок заурчать. Я делаю глоток вина, от вина толстеют тоже, говорят, что в нем содержится сотни калорий, но я не верю этому, должно быть намного больше. Мне на самом деле не нравится вкус вина, но я решила перебороть свою нелюбовь. У него здорово получается готовить, быстро и эффективно, похоже он, наверное, часто готовит для себя.

Пока он жарит мясо, мы беседуем. Он спрашивает, чем я зарабатываю себе на жизнь, рассказывает, где ему пришлось побывать и выясняется, что он фактически путешествовал по всему миру — Индия, Бирма, Борнео, Таиланд, Африка, Южная Америка и Европа. Ему всего двадцать пять, но, повидал много разного и среди всего прочего, такие вещи, которые я не могла предположить, что существуют. В Пекине он посетил опиумный дом, который почти не поменялся за сто лет. Он лег на жесткий топчан, и красивая девушка выкатила крошечные шарики наркотических средств, поместив их в его трубку. В Бирме он жил в захудалом отеле, кишащим гигантскими тараканами. Дальше он рассказывает, что живет в мансарде в Париже, и не хочет переезжать, потому что любит свою спальню, которая напоминает ему картину Ван Гога комната в Арль с одной кроватью и комодом.

Когда еда готова — стейк, картофельное пюре и салат, он кладет ее на тарелку и идет, держа в другой руке вилку и нож.

— Пойдем за стол в гостиной.

Я сажусь напротив него. Он разрезает кусок мяса, выглядевший таким сочным. Запах сливочного масла картофельного пюре наполняет мой нос, и тут же рот наполняется слюной. Это безумие. Он кладет кусочек в рот, я вижу его ровные, белые, идеальные зубы. По-видимому, он явно голубая мечта любого ортодонта.

— Ты уверена, что не хочешь?

Я сжимаю губы, и отрицательно качаю головой.

— Я не ем красного мяса.

Это становится сущим мучением, потому что он зацепляет немного пюре своей вилкой и подносит ее к моим губам. Я смотрю ему в глаза, в уголках которых появились морщинки. Отказываться будет грубо, поэтому я открываю рот. Вилка скользит внутрь, я соединяю губы. Пюре просто тает на моем языке, оно настолько вкусное, что хочется закрыть глаза и полностью насладиться его вкусом, но я сдерживаюсь. Я чувствую вкус масла и немного сока от мяса, так давно я не пробовала столь вкусное и богатое картофельное пюре. Я позволяю ему полностью растаять на своем языке и вздыхаю с истинным удовольствием.

Он опускает вилку в свое пюре на тарелке, выражение его лица меняется, в уголках глаз больше нет смешинок, они становятся темными. Он смотрит вниз на свою тарелку, чтобы я не смогла прочитать его взгляд. Мне становится любопытно, почему. Он быстро ест и больше не предлагает кормить меня. Потрясающий вкус пюре и запах пробудили мой аппетит. Мне хочется, чтобы он дал мне еще пюре на своей вилке, в нем не должно быть много калорий, но он больше этого не делает.

— Позволь мне умыться, — говорю я, чтобы что-нибудь сделать в конце концов и соскальзываю с кресла.

Его рука молниеносно ловит мое запястье, словно электрический разряд проходит по моей руке. Это второй раз, когда я чувствую такое. В первый раз я думала, что это было вызвано статическим электричеством, которое образовалось между слоями органзы моего платья. Сейчас органзы нет и в помине; потому что мы оба одеты в хлопок. Он отпускает мою руку, и я борюсь с желанием потереть в том месте, где он коснулся.

— Не стоит, — говорит он, поглаживая подбородок и хмурясь, отодвигая тарелку в сторону, и достав бутылку пива.

— Разве ты не собираешься доесть?

— Смит доест, — резко отвечает он и встает. — Давай начнем.

Я чувствую, как на меня накатывает паника.

— Начнем? Разве у нас не будет какой-то теории сначала?

— Секс основан исключительно на практике, Сугар, — медленно растягивая слова говорит он.

— Тогда мне нужно сначала напиться.

Он оборачивается и смотрит на меня, прищуренными глазами.

— Я никогда не занималась сексом трезвой.

— Никогда?

Я отрицательно качаю головой.

Он тоже качает головой, но только в изумлении.

— Мы должны исправить это.

— По крайней мере в этот, первый раз, — умоляю я его.

— Ладно, бери свой бокал.

Мы идем в гостиную. Вечерний свет, льющийся из окна, превратил комнату в красно золотую, солнце на горизонте светится в виде большого красного шара. Он садится на диван, и я выбираю один из смежных с ним. Я не могу понять, почему я вдруг так нервничаю, может быть, из-за него. Он опасный мужчина. Его ноги широко разведены в стороны, заявляя права на все пространство.

Я делаю огромный глоток вина, он молчит. Я делаю еще один большой глоток. И еще. Потом еще один последний, и выпрямляю спину. Он смотрит на меня с нескрываемым любопытством, как будто я какое-то не понятное для него существо.

— Еще?

— Нет, — я не ела и мне достаточно чуть-чуть, когда дело касается алкоголя. Через несколько минут буду уже пьяной в стельку. На самом деле, действие алкоголя уже начало проявляется в моих венах, у меня чуть-чуть кружится голова и я становлюсь храброй.

— Иди сюда, — говорит он.

Я встаю и направляюсь к нему, чтобы присесть рядом.

— Ближе, — приглашает он. — Покажите мне, на что ты способна.

Я хмурюсь.

— Мне казалось, что ты собирался научить меня каким-то вещам, которые делала Ехонала и все такое. Ты знаешь методы соблазнения?

— Это наш первый раз, здесь не нужны никакие методы. Первый раз, когда ты идешь в постель с любым мужчиной, присутствует фактор новизны, который просто ведет тебя. Но я не имею ввиду совсем первый раз.

Смело я кладу руку на его бедро, тут же возникает какое-то странное ощущение у меня в животе. Должно быть чувство вины. О Боже! Джек. На какой-то миг я совершенно забыла о нем. Я мгновенно отодвигаюсь и облизываю свои губы.

— У тебя есть презервативы?

— Конечно.

Я гляжу на него сквозь опущенные ресницы.

— Возможно, мне потребуется еще выпить, — говорю я, хотя мой язык уже начинает заплетаться от алкоголя.

Он отрицательно качает головой.

— Мы можем хотя бы приглушить свет?

17.

— Пойдем, — говорит он и, вставая, тянет меня за руку. Я встаю, покачиваясь и чуть-чуть спотыкаясь. Он наблюдает за мной с нескрываемым любопытством, и на моих губах появляется сама собой блестящая смелая улыбка. Вэнн ведет меня к себе в спальню, закрывает жалюзи из темного дерева, нажатием кнопки на стене, и комната сразу же окунается в темноту.

— Для тебя так достаточно темно? — мне слышится сексуальные и нежные нотки в его голосе.

— Думаю, да.

— Расслабься, это всего лишь секс.

— У тебя есть девушка?

Он замирает, но это почти незаметно.

— Хватит вилять, Сугар.

Я не сразу понимаю, что он уже находится позади меня, его руки оборачиваются вокруг моей талии. От него исходит запах шампуня и мыла, запах чистоты. Его теплое дыхание опускается на мою шею. Я едва улавливаю запах пива, мяса, и пюре, которые он перед этим съел. Слабый запах пива напоминает мне о том злополучном времени с Кейтом, который хрипел мне что-то на ухо и выплеснул свои мокрые помои на мой живот.

— Я не могу сделать это, — шепчу я, и пытаюсь вырваться.

— Представь, что я это он, — говорит Вэнн, и я замираю.

Я представляю, как будто вхожу в сказку, в которой мне необходимо войти в запретный сад, где можно сорвать этот запретный плод. Для того, чтобы я смогла пробудить Джека от глубокого сна, и только так он сможет вырваться из лап злой королевы. Я чувствую, как его руки развязывают пояс халата и машинально хватаюсь за края. Он медленно убирает мои руки, обхватывая своими шершавыми ладонями, под халатом у меня ничего нет.

— Твои губы говорят «нет», но твое тело умирает от желания, Сугар, — его голос звучит низко и соблазнительно.

Соблазн затопляет меня, дыхание становится беспорядочным, и я отпускаю концы халата, который падает на пол. Я разворачиваюсь к нему лицом, его руки грубые, но теплые. Он охватывает меня за талию, одной рукой движется вверх, сжимая мою грудь. Я закрываю глаза и представляю, что это Джек, но у меня ничего не получается, потому что точно знаю, что это Вэнн. Вэнн слишком огромный, слишком притягивающий, слишком с золотой кожей, слишком индивидуальный, слишком возбуждающий меня, я не могу притвориться и представить его кем-то другим.

— Джек, — шепчу я, словно произнесенное имя позволит уменьшить или увеличить Вэнна.

Вэнн ничего не говорит, просто опускает свои губы на мои, пока руки сжимаются у меня на талии, и крепко притягивают к его сильному накаченному торсу, я тут же ощущаю, как что-то твердое упирается в живот. Приятель, у тебя большая эрекция там.

Он захватывает мою пухлую нижнюю губу своими, притягивая ближе к себе, приподняв мой беспомощный подбородок. Он начинает меня целовать и его губы такие мягкие, нежели я ожидала, его поцелуй похож, словно он дегустирует мои губы, нежно, задумчиво, почти пробуя на вкус.

Он раздвигает языком мои губы и... Ох! Вэнн, Боже! Такой горячий и бархатистый язык.

Мы целуемся. Мы целуемся.

Мне безумно хочется секса с незнакомцем в темной комнате. Чертов соблазнитель! Я не сексуальная кошечка, но я чувствую, желание, возбуждение и что-то еще. Мое тело все наполнено огненными вспышками желания, отдающего мне в голову.

Чертовка просыпается во мне, которая жаждет получить свой трофей. Ей совершенно наплевать на Джека и на мою великую любовь к нему, единственное ее желание, чтобы это странный незнакомец трахнул ее. Причем жестко. В этом обширном и безлюдном помещении она знает, что может кричать так сильно, как хочет. С этим незнакомцем, который стал свидетелем ее полного унижения, ей уже не нужно притворяться той, кем на самом деле она не является. Она даже может быть уродиной, но в этой темной комнате нет никого, кто бы мог ее осудить.

Она обхватывает руками чужую сильную шея и толкает ее нагое тела к жесткому торсу незнакомца, лихорадочно затягивая его язык в свой рот. Но он отстраняется, поддразнивая ее и контролируя захватывающий темп поцелуя, заставляя томиться чертовку в ожидании.

Поэтому я прикусываю его нижнюю губу, и прохожусь зубами по ней, заставляя его ахнуть от удивления и удовольствия. Он обхватывает меня за ягодицы и еще жестче притягивает к себе, я очень возбуждена, и Вэнн стонет с понимания.

Теперь глаза чертовки привыкли к темноте, и я могу четко разглядеть лицо своего любовника, его глаза полны похоти, звериной похоти.

— Ты плохая, Сугар.

Чертовка понимающе улыбается, он одним легким движением поднимает меня на руки и несет к кровати, положив, он начинает расстегивать ширинку брюк. Чертовка прижимает ступни ближе к ягодицам, разведя широко колени, теперь мои киска полностью открыта, также, как и складочки, готовые, испытать боль, и чтобы их растерзали в очередной раз.

Нагой он просто не описуем. Я имею в виду, что он очень большой, я никогда не видела, чтобы у мужчин был такой огромный член только в журналах, и никогда не думала, что один из них попадется мне, его руки опускаются по обе стороны от меня, и он проходится языком по моему горлу, двигаясь дальше к груди. Его губы, обхватывают мой сосок, и он начинает медленно посасывать его.

— Ой, — вырывается у меня, удивляясь от незнакомых ощущений, которые вызывает, прилив чистого желания, между ног становится жарко. Я так жажду, чтобы он продолжал, потому что никогда не чувствовала ничего подобного ни с одним другим мужчиной, кроме Джека, разумеется, и то в фантазиях.

— Тебе нравится?

— Да, — шепчу я в темноту. Я не должна просто лежать здесь, мне нужно что-нибудь делать с ним. Но я не знаю, что мне делать с моей вибрацией, которая распространяется по всему телу. На самом деле, у меня нет ни первой, ни одной подсказки, как соблазнить этого искушенного, сильного незнакомца, который явно очень опытный и изощренный мастер. Я наблюдаю за его действиями широко распахнутыми глазами.

Он все продолжает сосать, это такое удовольствие, настолько изысканное. Я закрываю глаза и мои губы изгибаются сами собой, вдруг мои веки молниеносно распахиваются от вспышки боли, потому что он укусил меня! Вэнн кладет палец мне на губы.

— Ш-ш-ш...

Сосок пульсирует от боли, в этот момент он кладет ладонь мне на живот. И я чувствую непреодолимое желание соединить свое тело с его шелковистым гладким мускулистым. Я хочу почувствовать, как он движется, потираясь о мою кожу, как он входит и выходит из меня. И находясь в алкогольном тумане я опускаю руку вниз, проходясь по шелковистой коже с выпирающими мышцами живота, еще ниже, ниже... Эрекция, объемная, моя. Странно, как по-собственнически я ощущаю эрегированную плоть этого незнакомца.

Я смотрю ему в глаза, в комнате стало темнее, поэтому невозможно разобрать что скрывается в его взгляде. Только слабый отблеск. Он похож на волка или на какое-то другое животное, выходящее ночью на охоту. Мои ноги деревенеют от желания. Он берет мою руку в свою и заставляет провести по своей собственной киски. Господи, я насквозь мокрая.

— Сочная Джули, — говорит он, его голос звучит на две октавы ниже.

И вдруг я не могу больше томиться напряженным ожиданием, внутри меня растет такой свирепый голод, я просто жажду, чтобы его сильная большая влажная эрекция наполнила меня. Чертов стержень. Я хватаю его за пальцы и просто толкаю их внутрь своего входа, глубоко, насколько я могу это сделать. Мои движения становятся одержимыми, в отличие от меня, я не настолько жадная. Я оказалась права — двух пальцев не хватает, мне необходимо, чтобы этот мужчина, наконец-то, похоронил свой член глубоко внутри моего входа.

Мои руки сами собой тянуться к его массивному, жесткому и шелковисто-гладкому члену. Я жажду освобождения, которого я никогда не имела ни от одного вбивающегося в меня члена. Я начинаю двигать руками вверх и вниз по стволу. Необходима смазка, Джули. Смазка.

Последние двое хотели, чтобы я отсосала у них, мне не нравится делать минет.

А) члены совершенно невкусные по-настоящему.

Б) я просто не сильна в этом.

В) это не красиво, когда капают слюни, а потом еще и сперма.

Д) я не получаю от этого никакого удовольствия.

Так что нет, благодарю. Лана же научилась глубокому минету и... наверное мне тоже следует, хотя бы один попробовать, прежде, чем я возьму у Джека. Я передвигаюсь к его члену, он хватает меня за горло, и спокойно говорит:

— Сейчас я угощаюсь сладкой девушкой, — шепчет он мне на ухо, проводя пальцем по моему животу к моему лобку.

Вдруг кровать прогибается еще больше, он упирается локтями в матрас, приподнимая ладонями мои ягодицы и используя пальцы, чтобы раздвинуть мои складочки, и опускается ртом. Сейчас я напоминаю себе чашу, из которой он собирается пить, но он не пьет, а сосет меня, так школьники сосут ириски. Жадно, с наслаждением, используя весь рот, решив вытянуть весь вкус, заглатывая все до последней капли.

И я просто стону, извиваясь и мычу, как какое-то тупое животное.

Я также начинаю плакать всякий раз, когда он входит в меня своим языком. Мой голос кажется мне чужим, как будто он принадлежит совершенно незнакомому человеку. Вэнн движется от клитора до входа и обратно, и так снова и снова, пока мои открытые глаза не видят что-то прекрасное и красивое перед собой. Мне кажется, что мой оргазм никогда не кончится и будет продолжаться вечно. И моя голова зарывается глубоко в подушку, а тело выгибается и скручивается, он вставляет пальцы внутрь и начинает поглаживать и массажировать мой вход, продвигаясь глубже, пока в ответ у меня не появляется бесконтрольная пульсация и покалывание по всей коже. Я понимаю, что это начало очередной кульминации. Одной, которая еще не закончилась, но началась другая в другой части моего тела.

— Два, — говорит он.

Мои ноги, словно желе. Мне непременно нужно будет выразить благодарность Жирной Мэри.

— Откройся больше для меня, — говорит он, и я слышу шорох разворачиваемой фольги. Больше? Сейчас? Да, малыш.

Через минуту он толкается членом внутрь, но так медленно, что мне хочется заорать. Черт, он продвигается миллиметр за миллиметром. И когда он достигает конца, он делает одно движение и выходит, и, я клянусь, я начинаю громко кричать. Мой клитор набух и просто трепещет. И как только я думаю, что, сейчас дойдя до конца, он начнет двигаться, он опять вытаскивает свой член. Медленно, но верно проходя миллиметр за миллиметром. И все повторяется по новой, в одной и той же последовательности, пока я представляю из себя бескостную, бессмысленную массу, состоящую из нервных окончаний и жаждущей плоти.

Техника сенсационная и ужасно страшная. Теперь я понимаю, что я совсем не такая, какой себя считала. Я втайне думала, что была совершенно фригидной, я считала, что секс со всеми своими запахами и выбросами на самом деле отвратителен. То, что со мной делали эти три парня даже не может называться сексом. Это совсем другая Лига. Его язык, бархатистый и шелковый находит свой путь в мой рот.

Я сосу его.

Сильно.

Нанизывая его толстый член, я двигаюсь в унисон с ним, поощряя, как он ласкает им мой клитор. Это напоминает мне эротическое танго. Ах, какие ощущения. Я чувствую себя целой снова. Моя душа прижимается к его, словно мы связаны на уровне, не поддающимся определению, превращаясь в единое четвероногое животное.

Я знаю, что кончаю, но я не подготовлена к свирепости взрыва, который готов разорвать меня саму. Так взрывоопасно, что все мое тело содрогается и вибрирует одновременно, и мои внутренности чувствуют себя так, будто они раскалились и внутри меня расплескивают свой жар.

Но он не останавливается и не дает мне времени, чтобы прийти в себя, он продолжает двигаться в моей расплавленной активной зоне. Его движения настолько стремительные и настойчивые, что я начинаю двигаться вместе с ним. Это уже больше не похоже на занятия любовью, а скорее напоминает чистой воды траханье. И пусть остальной мир катится ко всем чертям.

Затем он делает одну вещь, я никогда не могла подумать, что смогу на нее среагировать. Он шепчет мне в ухо всего лишь одно слово — возбуждающий призыв: «кончи».

И, черт меня побери, как будто у меня есть какая-то кнопка и я его кукла, которая является его собственностью, и как будто я действительно являюсь какой-то частью четвероногого животного, связанного с ним, я стону, выгибаясь и скручиваясь, мои бедра начинают конвульсивно дрожать, отправляя меня в мираж наслаждения. Где-то на периферии моего сознания, я чувствую, как он взрывается внутри меня. Я постепенно возвращаюсь в этот мир, он упирается на локти и внимательно смотрит на меня, я затуманенным взором вижу его глаза. Вау! Честно говоря, я даже никогда не предполагала, что так может быть реально. Если я такое чувствовала с этим незнакомцем, я просто не уверена бывает ли лучше, что же я буду чувствовать с Джеком?

В полумраке его глаза кажутся такими темными. Он до сих пор находится внутри меня, я не двигаюсь, чтобы не происходило между нами — это тонкая грань. Мы даже еще до конца не смогли отдышаться. Мы обменялись жидкостями и чувствами, коснулись души друг друга, но не будет никакого свадебного торта, никакого шатра, полного цветов, ни тостов с шампанским, не гостей. Для нас это всего лишь краткая интерлюдия, мимолетная, как звук детского смеха, когда вы случайно заглядываете к соседу, а затем тишина. Мне кажется эта мысль какой-то странно горькой.

— Я люблю Джека.

Я говорю вслух, и это напоминает шокирующую жестокую пощечину. Он замирает, сейчас слишком темно, чтобы увидеть выражение его лица. Вэнн выходит из меня и переворачивается на спину рядом.

— Ты хочешь пить? — его голос звучит отстраненно, словно мы вежливые незнакомцы, встретившиеся в поезде, и он меня спрашивает: «Это место занято?»

— Да.

— Я пойду, принесу, — говорит он и подымается, чтобы сесть.

— Постой, давай я схожу.

Я подбираю махровой халат с пола, одеваю и на полусогнутых ногах выхожу из спальни. Мне нужно уйти от него, нужно время, чтобы осознать, что он сотворил с моим телом. Такой эксперимент испугал меня. Я стою в гостиной и смотрю через стеклянную стену в ночь, на небе появилась растущая луна, а звезд нету.

Я буду просто круто, сексуальной. Он совершенно не интересен мне, и поэтому я смогу делать с ним что угодно, а также говорить что угодно, и это не будет иметь никакого значения. Теперь я понимаю, что приняла верное решение. Он — превосходный учитель, я смогу у него очень многому научиться.

Прохожу мимо обеденного стола, его тарелка все еще здесь, но мясо исчезло. Видно, кот приходил за ним. Я смотрю на пюре. Холодное, слипшееся пюре. Я не решаюсь, вспомнив про сливочное масло и, калории. И кот, скорее всего, лизнул его. Я разворачиваюсь, чтобы уйти, и останавливаюсь, поворачиваю обратно. Пальцами я зачерпываю остатки пюре и кладу в рот. Я не почувствовала вкуса, просто глотаю противный комок.

Я облизываю свои пальцы и смотрю на стол. Наверное, теперь он поймет, что это я доела, поэтому счищаю остатки еды в мусорное ведро, споласкиваю тарелку и ставлю ее в посудомоечную машину. Затем наполняю стакан водой и быстро покидаю кухню, подальше от места преступления. Кот сидит на своей подушке, наблюдая за мной устрашающе яркими глазами.

— Слава богу, ты не можешь говорить, — говорю я ему.

Я чувствую у себя холодный комок картофельного пюре и странное чувство вины. Завтра я буду хорошей.

18.

Когда я возвращаюсь, в комнате горит одна лампа, стоящая на прикроватной тумбочке, а он лежит, подпирая подушки.

Я сажусь на кровать и передаю ему стакан, странно никаких проблем не возникает, я не чувствую разрядов электричества.

— Спасибо.

Я наблюдаю, как он пьет. Он выглядит очень красивым в этом мягком свете. Я отвожу взгляд и оглядываюсь. Напротив, кровати находится металлический шест. Удивленно я смотрю на него.

— Это шест для стриптизерш?

— Ага. Эта квартира сдавалась в аренду большой шишке в городе. И когда он съехал, шест все равно остался.

— Угу, съемщик должно быть предложил ему покинуть это место, как только обнаружил его?

Он небрежно пожимает голым плечом.

Я перекидываю ноги на кровать и опираюсь спиной на подголовник.

— Город мальчиков, наркотиков, шлюх и проституток. Он должно быть устраивал здесь вечеринки.

— Танцовщицы на шесте не проститутки. Я знавал несколько из них, у них золотое сердце.

— Ах! — У меня возникает укол ревности. Где же он с ними встречался?

— Впрочем, — добавляет он, — лучшие танцоры — это своего рода артисты, которые превратили свои тела в настоящее произведение искусства. Ты должны попробовать как-нибудь. Это очень сильно возбуждает мужчин.

Я смотрю на него.

— Ты думаешь, мне стоит научиться танцевать на шесте?

— Почему бы и нет? Джеку это может очень даже понравится.

— И ты думаешь, что мое тело достаточно хорошо для него.

— Лучшие танцоры на шесте пышные женщины, но у тебя получится.

— Как ты думаешь, Лана красивая?

Он хмурится.

— Лана? Жена Блейка?

— Mмнн.

— Да, очень, но слишком тонкая на мой вкус.

— Она худее меня?

— Нет, ты тоньше.

— Правда? — Я чувствую теплоту внутри своего живота. — Я тоньше, чем она?

— Первый раз, когда я тебя увидел, мне захотелось тебя накормить.

Я смотрю на него с любопытством.

— Почему тебе нравятся толстые девушки?

— Они кажутся более чувственными. Их душа часто более щедра на ласки.

Следующий вопрос кажется очевидным.

— Тогда почему же ты спишь со мной? — его ответ не так очевиден.

— Встань и сними свой халат, — говорит он очень тихо, но в голосе слышатся стальные нотки.

— Нет, — моментально отвечаю я, не колеблясь.

— Мое желание, чтобы ты была голой, когда я этого хочу, — Он смотрит на меня, не мигая. Снова я вспоминаю охотника. Безжалостного. Он охотится на меня, не двигаясь с места. Я хочу опять ответить нет, но посмотрев в его глаза, которые обещают мне, что если я сниму свою одежду, то для меня это может оказаться более приятным. Ему удалось разбудить меня от долгого сна и теперь я хочу еще.

Я встаю и развязываю халат, который падает вниз, но не могу выдержать его обжигающего пристального взгляда. Мои руки инстинктивно закрывают грудь и треугольник волос между ног. Он крадучись подползает вперед по кровати и, стоя на коленях, убирает мои руки, удерживая мои запястья по бокам тела.

— Никогда не закрывай себя. Ты родилась, чтобы быть обнаженной.

Он отпускает мои запястья, опускается на колени, гордый и голый, как в день, как он родился, и разглядывает мое тело, пока я борюсь с желанием прикрыть себя руками снова.

— Ах, прекрасная, — шепчет он наконец, и приближается своим ртом к моему соску, захватывая его.

Я ахаю.

Он сосет.

Меня бросает в дрожь и вырывается стон.

Он зарывается лицом между моих грудей, его ресницы отбрасывают тени на щеки.

— Как ты можешь доставить удовольствие, если несчастна в своем собственном теле? – спрашивает он нежным голосом.

Я прикусываю нижнюю губу, потому что он пробудил во мне сильное желание. Грудь, которую он сосал, ноет и покалывает. Как будто он услышал мое желание, потому что его рука скользит между моих ног, и я выдыхаю, раздвигая ноги. Он убирает руку и отодвигается.

— Руки за голову.

Я повинуюсь и от такого положения моя спина непроизвольно выгибается, выставляя грудь вперед, заставляя меня чувствовать себя более уязвимой, и каким-то непонятным способом еще более делая меня нагой. Все мое тело горит от желания и сгорает от стыда от такой открытой позиции. Он ничего не делает, просто продолжает в упор смотреть на меня, пока складки между ногами не начинает набухать и покалывать от напряжения. Я стою перед его взором, чувствуя себя больше, чем голой и беспомощной.

— У тебя самая красивая грудь, какую только можно вообразить. Твердая, полная, округлая с розовыми сосками, настолько идеальной формы, что кажется, как будто это подделка.

Это я знаю, потому что это чистая правда. Моя грудь — это мой лучший актив. Она точно такая, как он описал: розовые соски, полная и округлая, без прогиба вообще. Он обхватывает одной рукой грудь и нежно начинает массировать ее. Я беспомощно содрогаюсь.

— Мне необходимо поиметь тебя снова.

Вторую руку он опускает ниже, и вставляет два пальца в мои ноющие складки. Пальцами, которые находятся внутри меня, он притягивает меня к себе. Я ахаю от неожиданности. Рука, находящаяся внутри меня — это изысканно, у меня возникают грязные и эротичные мысли по поводу моей киски. Он облизывает внутреннюю поверхность моего бедра, у меня начинают трястись коленки.

Все происходит моментально. Другой рукой он обхватывает меня за талию, я отрываюсь от пола, и оказываюсь на кровати, на спине. Он раздвигает мне ноги и, собранную мою же жидкость распределяет по клитору, кружа вокруг него. Мои бедра сами собой приподнимаются, голова вдавливается в подушку, позвоночник выгибается.

— Ты готова полностью подчиниться мне?

— Да, да.

Он улыбается, какой-то странной улыбкой. Затем он накрывает мой рот ладонью. Я смотрю на него с ужасом, и мое тело готовится дать отпор, но где-то глубоко внутри себя я знаю, что бояться нечего, но страх все равно поднимается во мне.

— Давай не будем будить соседей, — говорит он, погружая пальцы в меня и продолжая играть с клитором. Но, кажется, он действует по своему собственному плану. Два раза мое тело сжимается и начинает вибрировать, пытаясь найти освобождение, но в этот самый момент он вдруг останавливается. Меня охватывает разочарование.

Я начинаю приглушенно хныкать.

Снова он смотрит на страдания, отражающиеся у меня на лице, и улыбается, продолжая играть с моей киской, из которой уже вытекает такая горячая жидкость, намокая простыни подо мной. Я чувствую его жесткую восставшую эрекцию у себя на бедре, и начинаю крутиться из стороны в сторону, выгибаясь, сжав руки в кулаки. Я смотрю на него умоляющими глазами, прося войти в меня и закончить эти мучения.

— Позволь мне кончить.

Он отрицательно качает головой, наклоняясь вперед, и облизывает мой сосок.

— Позволь мне, — безумно рыдаю я под его рукой. Все мое тело горит и вибрирует.

— Подожди, — говорит он.

И продолжает мучить меня снова и снова — двигаясь и останавливаясь, двигаясь и останавливаясь, Бог знает на сколько долго, пока мое тело не начинает бурно содрогаться. Спазмы, идущие откуда-то из глубины, так жестоки, что я пребываю в шоке и боюсь их. Я смотрю на него испуганными глазами. Что он делает с моим телом?

— Стой, — шепчет он. — Это настоящая сексуальная энергия, которой обладают люди. Эту энергию древние использовали для сексуальной магии. Бояться нечего. Она начинает двигаться от основания твоего позвоночника.

И действительно, спазмы настолько сильные, что мое тело так сотрясается и выгибается, что кажется будто оно отрывается от постели. Теперь уже он не в состоянии меня удержать. Я кричу неудержимо, ужасно, при его руке, прикрывающей мне рот. Удовольствие неописуемое. Вибрации настолько велики, я пытаюсь сделать большой глотков воздуха, слезы текут по моим щекам. Моя киска сжимается и вибрирует. Я не чувствую себя уставшей или опустошенной, наоборот меня наполняет какая-то неописуемая радость, словно я наглоталась каких-то качественных таблеток экстази. Я смотрю на него сквозь слезы, полностью испытывая шок о пережитого.

— Вау!

Он улыбается.

— Да, такое делала Ехонала.

— А ты? — спрашиваю я, и даже мой голос звучит по-другому.

— Без самоотверженности даже самая лучшая техника бесполезна.

Он наклоняется вперед и целует мой волосатый лобок, и вытаскивает свой палец, и я, моментально жажду его обратно, внутрь.

— Ты останешься на ночь?

Боже, я действительно хочу остаться, и позаботиться об этом. Этот вид удовольствия явно является взрывоопасным и вызывает привыкание.

— Мне нужно домой, потому что утром на работу.

— Я отвезу тебя, — спокойно отвечает он, и отодвигается, начиная одеваться.

Как он сразу же переключился на другое, заставляет меня почувствовать себя немного неуверенно. Я быстро собираю одежду, разбросанную по полу и загораживаюсь ею.

— Я только переоденусь в другой комнате.

— Окэй. Встретимся в гостиной.

Я смотрю на себя в зеркало и думаю о Джеке, чувствуя себя виноватой. Пока я была в постели с Вэнном, я ни разу не вспомнила его, я быстро одеваюсь. Когда я вхожу в гостиную, Вэнн уже ждет меня.

В лифте краем глаза я смотрю на него, и вижу, что, прислонившись к хромированным перилам, он наблюдает за мной. Он приподнимает бровь. Я вспоминаю, как его пальцы находились внутри меня и что они со мной вытворяли, быстро отвожу глаза к мигающим цифрам этажей. Я ненавижу лифты, поэтому, как только двери открываются, я стремглав выскакиваю.

— Сюда, — говорит он на улице, указывая на абсолютно новый полноприводный Jaguar CX, открыв мне дверь и вежливо ожидая, пока я туда забираюсь.

— Блейка?

— Конечно.

— Красивый. Он действительно делает что-то хорошее для своих друзей, не так ли?

— У Блейка нет друзей. Нет никого, кому бы он смог доверять.

— Но он доверяет тебе.

— Только потому, что мы росли вместе. Ты голодна?

Я умираю с голоду.

— Неа.

— Тогда, я надеюсь, ты не будешь возражать, если я заскочу и куплю готовую куриную шаурму.

— Нет.

Я продиктовала ему свой адрес, остальной путь мы не особенно разговаривали, пока не добрались до Beauchamp Place. Он припарковался и поворачивается ко мне.

— Ты уверена, что ничего не хочешь?

— Уверена.

— Окэй, я буду через минуту.

Я наблюдаю, как он широким шагом переходит дорогу, и входит в ресторан под названием Maroush. Через пять минут он направляется ко мне, держа в руке две белых упаковки, опускается на сиденье и открывает один пакет. Он что планирует съесть здесь в машине, передо мной?

Он отрывает верхнюю часть белой бумаги, открывая лепешку с начинкой, в которой завернут куриный шашлык. Запах. О Господи. Мой нос наполняется запахом чесночного соуса, я пропустила ужин и получила целый вагон секса. Он машет этой лепешкой перед моим носом. Я знаю, что, если не обращать внимания на муки голода, то они уйдут сами собой через какое-то время, но не с ароматом еды, которая находится перед твоим носом.

— Попробуй.

Я смотрю на него с недружелюбным выражением.

— Давай... это лучшее в Лондоне, — искушает он.

Ладно, один укус. Я сглатываю слюну, беру пакет и откусываю маленький кусочек. Божественно, Господи. Это настолько вкусно, что я поднимаю глаза к небу. Я протягиваю еду назад и вижу, что он открывает уже другую упаковку.

— Я купил тебе одну, в том случае, если ты передумаешь.

Мне не нужны другие приглашения, потому что мои зубы сами вгрызаются в шашлык, жуя и глотая, пока ничего не осталось, кроме бумаги. Я смотрю на него почти с удивлением.

— Ты была голодна, не так ли?

Черт. Я просто съела весь шашлык в час ночи, который теперь осядет внутри меня в виде чистого жира.

Он запускает двигатель. Дороги совершенно пустые, поэтому мы быстро подъезжаем к моему многоквартирному дому.

— Я провожу тебя до двери.

— В этом нет необходимости. Видишь ту дверь? — говорю я, указывая на дверь на третьем этаже. — Это мой дом.

Мы обмениваемся номерами телефонов.

— В среду в семь. Не ешь перед тем, как приедешь и захвати с собой какую-нибудь одежду и необходимую мелочь, которая может понадобиться тебе утром. Там есть много пустых шкафов, которые ты сможешь выбрать.

— Хорошо, — говорю я и выскакиваю из машины.

Он ждет, пока я бегу вверх по трем лестничным пролетам. Я машу ему рукой, прежде чем вхожу в дом и закрываю дверь. Все спят. Я иду на кухню и наполняю стакан водой, кладу соль, и выпиваю три стакана. Потом я бегу до ванной и вызываю у себя рвоту, из меня выходит все жирное мясо. Слезы текут по моим щекам, но я чувствую, что мне снова хорошо.

Спускаю воду в туалете, чищу зубы, распыляю освежитель воздуха и ложусь спать.

19.

В 9.10 я выхожу из дома на работу. По пути вижу двух мужчин, расклеивающих рекламный постер на щите, с парой глаз смотрящих на тебя на сером фоне и заголовком: «Мы видим все незадекларированные доходы». Постер от Ее Величества Департамента по Сбору Доходов. Он предназначен, чтобы вселить страх Божий в людей, которые уклоняются от уплаты налогов.

Людей вроде меня, которые как бы работают по шестнадцать часов в неделю, но на самом деле гораздо больше. Черт с ними, думаю я. Они на самом деле сводят меня немного с ума. Полный бред, что налоги используются для увеличения доходных статей государства. Представьте себе повесили постер в таком бедном и депрессивном районе, а все эти гигантские многонациональные корпорации уйдут безнаказанно от неуплаты налогов в миллиарды долларов.

Насколько я могу судить, они просто запугивают таких маленьких людей вроде меня. Я не похожа на тех, кто разрушает экономику. Подумай об этом. Если бы я официально показала реальное количество часов, которое работаю, то они бы выставили налог не только мне, но и малому бизнесу, в которой я работаю. После чего мой работодатель не смог бы себе позволить пользоваться моими услугами и прогорел бы. Кроме того, им совершенно не нужен мой маленький вклад в их спасение. Они доказали это, внезапно волшебным образом найдя миллиарды для спасения крупных банков. Подоходный налог — это налог на труд. И я не настолько глупа, чтобы платить налог на труд.

Я отпираю дверь магазина «Sasha’s Flowers» и выключаю сигнализацию, включаю свет и проверяю компьютер может пришли какие-нибудь заказы в течение ночи. Нет. Надеваю фартук, вытираю пыль и мою полы, меняю воду в ведрах с цветами, когда появляется Сепфора.

Она останавливается в дверях и смотрит на меня прищуренными глазами.

— Что ты с собой сделала? — спрашивает она.

— Ничего.

— Ты вся светишься.

Я начинаю сильно краснеть.

— У тебя был секс прошлой ночью, не так ли?

— Нет, не…

— Да, ты точно занималась сексом. Посмотри на себя, ты вся красная, как хрустящий пакет Уолкер.

— Ладно, был. Но я не хочу говорить об этом.

— Так это не тот парень?

Сепфора единственная кто знает о Джеке.

— Нет, — бормочу я.

— Милая, если мужчина может заставить тебя выглядеть так прекрасно, ты должна бортануть того парня, и заполучить этого мужчину!

Позволь я расскажу тебе о Сепфоре. Все ее волосы, заплетены в тоненькие мелкие косички, у нее фигура в виде песочных часов, которую часто можно увидеть по видео в рэпе, ее ягодицы высокие и округлые, что можно поставить на них тарелку и съесть свой ужин. Ее мать назвала ее в честь жены Моисея. Да, я тоже не знала, но видимо она была негритянкой! На мемориальной доске, висящей на стене в магазине Сепфоры, есть часть стиха из песни песней 1:5: «Я черный и красивый».

Дело в том, что Сепфора совершенно не стесняется свой черноты. Она не пытается выпрямлять волосы, изменить цвет кожи или сделать что-нибудь еще, чтобы «отбелить себя». Она всегда говорит все, как есть. На самом деле, ничего не бесит ее больше, чем белые люди, которые думают, что делают ей одолжение используя слово «негр» вместо ниггер в ее присутствии.

— Потому что это просто означает, что в голове вы все равно произносите это слово, а говорите совсем другое. Черные люди имеют чип размером с Африку на плече, потому что их кровь помнит те времена, когда они продавались как волы. Но несмотря на цвет их кожи, они такие же, как и ты, девочка. Только меньше в дерьме.

Я выбираю цветы, которые хочу использовать в цветочной композиции и кладу их на деревянный стол в задней комнате магазина. Я начинаю со стебля розовой розы (желание) и следующим идет олеандр (предостережение).

В моей голове звучит голос Вэнна: «Давай не будем будить соседей».

20.

Я чувствую себя несколько странно, взяв с собой сумку с вещами к мужчине. Когда я вспоминаю об этом, то получается, что он практически пригласил меня переехать к нему. Я приезжаю в Вэнну, видимо он закончил работать и переоделся. Я запомнила его слова по поводу не пользоваться никакими духами.

— Сегодня прекрасный весенний вечер, слишком хороший, чтобы проводить его в помещении, думаю, мы могли бы выйти куда-нибудь поесть.

— Окэй.

— Я знаю один фантастический Индийский ресторан.

Индийская еда. Ни за что, от нее не только очень полнеют, но она обжигает весь пищевод.

— Какашка на тарелке? Нет, спасибо, — говорю я очень твердо.

— Что?

— Это то, на что похожа индийская еда. Понос на рисе.

Он смотрит недоверчиво.

— Ты представляешь всю индийскую еду, как какашка на тарелке?

— Да.

Он качает головой.

— Тебе нужно заново многому научиться, Сугар.

Мне нечего сказать, остается только идти с ним. И он ведет меня к своему другу в ресторан, на соседней улице с Piccadilly Circus и заказывает пол порции всего, как мне кажется, что есть в меню. Я сказала, что мне достаточно укусить один раз, чтобы понять вкус. Он не заказывает никакого алкоголя.

— Он притупляет чувства, — объясняет он. — А сегодня вечером у тебя итак будут сенсорной перегрузки.

Я делаю глоток негазированной минеральной воды.

— Так откуда ты узнал все то, что делал со мной?

— Еда не допускает таких бесед.

Я улыбаюсь, хорошо, я в игре, если она закончится также, как той ночью.

Красивая официантка проходит мимо нас, но он даже не смотрит на нее.

Я приподнимаю брови, он делает тоже самое в ответ. Я улыбаюсь, его улыбка вежливая, но насмешливая.

Всевозможные разновидности блюд появляются перед нами на столе — курица маринованная в тамаринд, раскаленная свинина с качампули, сочное каре ягненка, обсыпанное черными кунжутными семечками с карри, тандури креветки в топленом масле с лаймом. Молча, откусываю кусочек с обжаренной кости в оранжево-красном амритсари соусе. Следующее идет рыба, маринованная в йогурте с острым картофелем, сделанным по старинному древнему кашмирскому рецепту.

Иногда я закрываю глаза, чтобы в полной мере оценить необычные вкусы и запахи. Когда я пробую тигровые креветки, маринованные в зеленом перце и горчичной пасте, приготовленные внутри зеленого кокоса, прежде чем проглотить из моих глаз начинают слезиться, я быстро запиваю стаканом горячей воды. Старый индийский трюк. Только горячая вода прекращает горение гортани. Он работает. На моем языке остается лишь вкус имбиря, чеснока, лайма, красного перца, ажгона, индийский щавеля и тишина, наполненная эротическими фантазиями.

— Десерт?

Я качаю головой, с меня более чем достаточно.

— Манго кулфи, — предлагает Вэнн.

Прибывает мороженое, он берет ложку и кладет ее мне в рот. Наши глаза встречаются, и не могут оторваться друг от друга. Впервые за этот вечер я глотаю, не чувствуя вкуса.

В конце концов, я признаю, что ни одно из блюд не было похоже на «какашку на тарелке».

— Никогда не игнорируй целую культуру подобным образом, — говорит он.

Он не включает свет, но свечение от луны отливает бронзой на его теле, пока он стягивает с себя рубашку. Я насыщаюсь видом мускулистых рук и плеч, широкой груди, подтянутого живота. Приподнявшись на колени, я тянусь к нему и прикасаюсь кончиками пальцев к его животу. Его глаза полуприкрыты и горят желанием. Мои пальцы двигаются к ремню его джинсов, я расстегиваю кнопку и хватаюсь за молнию.

Но я начинаю нервничать и одергиваю руку, он берется за низ моей футболки и снимает ее через голову, быстро, совершенно меня обескуражив, расстегивает мой бюстгальтер. Моментально опускает молнию на моих джинсах, толкает меня на кровать, стаскивая их за концы брючин, отбрасывает в сторону, зацепив двумя пальцами мои трусики тут же стягивает их вниз.

— А вот как это делается, — гортанно шепчу я.

Он хихикает и пересекает комнату, открывает дверь одного из встроенных шкафов. Я приподнимаюсь на локтях и с любопытством наблюдаю за ним. Он достает какой-то деревянный предмет, который выглядит около девяти дюймов в длину, толстый с одной стороны и заостренный с другой. Я напряженно сажусь.

— Ты же не собираешься вставлять это в меня?

Он смеется.

— К тому времени, как я закончу, ты будешь жалеть, что я его убрал.

— Я не какая-то девушка со странностями, — мой голос звучит очень резко, хотя я встревожена, но на самом деле в тайне мне очень интересно. — Я здесь исключительно для того, чтобы узнать, как соблазнить Джека.

— Очень альтруистично, — говорит он сухо. — Этот... инструмент... для массажа ног.

Я выдыхаю и ложусь на спину. Матрас прогибается, и он садится, скрестив ноги, прежде чем взять в руки мои ступни.

— Первое время массаж будет болезненным, но в итоге ты будешь жаждать его. В древние времена только наложнице, выбранной для ночи с состоятельным военачальником, делали такой массаж ног. Он делался всем девочкам страстно желающим, чтобы их выбрали на ночь.

Он хватает мою лодыжку и, подняв ее к губам, целует подошву. Этот жест невероятно сексуальный, и я чувствую, как начинаю мгновенно реагировать. Медленно, он проводит тупым концом по моим ногам. Это не плохо. Очень приятно на самом деле. Я быстро меняю свое мнение, когда острый конец встречается с моей кожей и острая боль поднимается по моей ноге. Я пытаюсь вырвать свою ногу, но он держит ее очень крепко.

— Ты хочешь привязать мужчину к себе?

Я неохотно киваю.

— Тогда ты должна научиться этому способу. Если ты не можешь вынести это сама, как ты собираешься реализовывать это?

Я кусаю губы и соглашаюсь пройти весь путь до конца.

— Даже если ты станешь умолять меня остановиться?

— Даже если.

Но боль становится настолько ужасной, что я прекращаю паясничать и просто начинаю кричать, умоляя его прекратить.

Он ничего не говорит, продолжая делать свои манипуляции этим пыточным инструментом, пока, наконец, не останавливается. Я с облегчением первый раз нормально вздыхаю полной грудью. Тогда он хватает мою вторую ногу.

Но в конце концов это заканчивается, и я лежу в мокрой луже пота, но как ни странно все-таки живая. Все мои нервные окончания настолько чувствительны, что, когда он берет мою ногу, и начинает сосать нежно, пульсирующий большой палец, с таким наслаждением, моя спина так сильно выгибается, и я не хочу, чтобы это прекращалось. Никогда.

Он снимает с себя джинсы и трусы, одевает презерватив и ложится на меня сверху.

— Как ты себя чувствуешь?

— Боль прошла и приятно во всем теле, но в основном просто облегчение.

Он негромко смеется.

— Вот что мне хотелось увидеть: расслабленную и возбужденную, но не по годам развитую женщину, — он нагибается и целует сосок одной груди. — Готова?

— Да.

— Это называется летающий Дракон, тебе, наверное, эта поза известна, как миссионерская, — он кладет руки мне под колени и поднимает их до тех пор, пока подошвы моих ног не встают на кровать, мою киска полностью открыта перед ним. Я приподнимаю бедра, очень желая, чтобы он погрузился в меня. Он ставит рук по обе стороны от меня.

— Два глубоких, восемь неглубоких. Входить нужно мягко, — говорит он, и вставляет свою напряженную плоть медленно в меня на всю длину. Я сжимаю свои мышцы вокруг его члена, пытаясь затянуть его еще глубже в себя. — Выход резкий, — говорит он, и так неожиданно вытаскивает его, что я начинаю орать. Он опять входит мягко, и просто действует в своем неумолимом ритме.

Два глубоких, восемь неглубоких, входит мягко, выходит резко. Вместе мы погружаемся все глубже и глубже в какое-то странное место, где я никогда не была, но отчаянно хочу его узнать, там темно, тепло и мое тело наполняется вибрацией, я впадаю в дикий экстаз.

Я чувствую его большие, но нежные руки на своем теле. Он переворачивает меня на живот, поставив на колени, лицом вниз, мои ягодицы задраны вверх. Он широко расставляет мои ноги.

— Эта позиция называется Походка Тигра. Не каждая женщина может наслаждаться ею, толчки глубокие.

И действительно он сразу же погружается настолько глубоко, что мне кажется, что он дойдет до моего горла. Но мне нравится. Мне нравится, как он наполняет меня внутри и растягивает. Я чувствую, как его член вколачивается с хлюпаньем в мои густые соки. Снова и снова он толкается в меня с определенным ритмом, который отличается от предыдущей позиции. Пять коротких, восемь глубоких. Он останавливается и разворачивает меня, только когда мои соки начинают течь вниз по ногам.

Приподняв мои ноги, чтобы колени касались груди и ягодицы были высоко подняты в воздух, он жестко упирается на мое тело, и яростно входит в меня. Я думала, что его член глубоко входил в меня раньше, но в этой позиции он достает до моего центра. Я ахаю от ужаса, прежде чем понимаю, что все мое тело начинает сжиматься от спазм, наверное, такое испытывают роженицы. Меня захлестывает волна, которая поднимает на гребень куда-то в высь. Я лечу одна без него, всегда одна. Но это прекрасно то, куда я лечу.

Когда мое путешествие заканчивается, я вижу, что он, склонившись надо мной, наблюдает.

— Ты сладкая.

— Ты так и не кончил, — обвиняю я его.

— У меня есть фантазия, Сугар. С тех пор как я увидел тебя, я хотел кончить тебе в рот.

— Я не уверена, что у меня хорошо получиться сделать минет.

— Нет секрета хорошего минета. Просто соси его так, как если бы ты захотела высосать его насухо. Прокачай его до смерти.

Он снимает презерватив. Я встаю на колени, оказавшись напротив его живота, и обхватываю губами его жесткий член. Он выдыхает надо мной. Я прислушилась к его совету и сосу так, будто от этого зависит моя жизнь. Я поднимаю глаза, он смотрит на меня совершенно остекленевшим и нечитаемым взглядом, удерживая мою голову двумя руками. Я не отвожу взгляд, наблюдаю за ним, выражение его лица меняется, из горла вылетает рык, голова запрокидывается назад, и горячая сперма брызжет мне в рот.

У меня даже не возникает мысли отвести мою голову назад или выплюнуть сперму, я глотаю. Это всего лишь белок. А я люблю протеины. На мгновение я с шоком думаю о своем поведении, потому что обычно я так привередлива, мало того, я проглотила все и облизала его еще горячий член, как будто это леденец, слизав все до последней капли.

— Твой рот такой теплый и сладкий, что я хотел бы засыпать с моим членом у тебя во рту, — говорит он.

Мгновенно, я беру наполовину жесткий член обратно в рот, но он тянет меня вверх к себе.

— Мое сердце просто замерло, — говорит он.

— Это забавно, как и мое.

Мы улыбаемся друг другу. Его губы нежно и интимно касаются моих век, у меня выскальзывает вздох удовольствия. Он усиливает хватку на моей руке, и я начинаю дрожать, страстное желание поднимается по моим венам. Этот мужчина мой. Какого черта я думаю об этом? Это всего лишь краткое соглашение с ним. Это действует на меня, как ведро холодной воды, выплеснутое мне в лицо. Джек – мой, а не он.

Он просто учит меня... некоторым вещам. Все, чему я научусь с ним, я собираюсь повторить с Джеком. И это будет выглядеть намного лучше и сильнее, потому что я люблю Джека. Я отстраняюсь от него, отодвигая свое тело от его, и валюсь на подушку рядом.

— Если Ехонала была девственницей, тогда кто научил ее? — мой голос звучит холодно.

— Ехонала воспринимала занятие сексом, как искусство кульминации человеческих эмоций. Для достижения правильной сексуальной алхимии она потратила годы самоотверженного посвящения, изучения и практики. Прежде чем она вошла в спальню и легла на красные шелковые простыни императора, она знала, что должна стать мастером своего искусства.

— Искусства секса.

— Да. Во времена Ехоналы были женщины, которые могли взять в рот фисташковый орех и яичный желток, подержать их и выплюнуть целый орех и целый желток. Сегодня каменные яйца используют в качестве дешевого сексуального трюка. В то время они помещались внутрь тела и использовались в качестве сопротивления, с помощью которого мышцы влагалища и таза укреплялись и растягивались в сочетании с серией сложных упражнений. Адепт мог делать массаж мужского пениса в противоположных направлениях. Ехонала могла обучаться другим строжайше охраняемым секретам, которые открывались только императорским наложницам, и она практиковалась на искусных созданный бронзовых мужских органах.

— Откуда ты знаешь все эти вещи?

Он молчит.

— В основном из Индии и Китая, некоторые из монастыря в Тибете. У меня будет несколько книг, я попросил прислать друга, они появятся здесь в ближайшие пару дней. Ты можешь изучить их, если захочешь.

— Спасибо.

Но у меня есть еще один вопрос, который я хочу ему задать.

— Так твоя семья работала на Баррингтонов?

Мгновенно я чувствую, как он напрягается, тон его голоса становится отчужденным и неуловимым.

— Да.

— И вы все росли вместе?

— Mмннн.

Я поворачиваюсь на бок к нему лицом.

— И какова была жизнь там?

Он вздыхает.

— Почему ты хочешь это знать?

— А почему бы мне не хотеть узнать про мир, состоящий из известных особ, финансовых магнатов, звезд, светских вечеринках и необычной жизни?

Он смотрит на меня с каким-то пессимистическим выражением.

— Ты насмотрелась шоу Кардашьян, не так ли?

— Конечно. Лучшее шоу на ТВ. Теперь, расскажи мне о Баррингтонах и не забудь ничего важного, — требую я.

— Их жизнь была похожа на инкрустированную драгоценными камнями клетку, — резко отвечает он.

— Почему ты так говоришь?

— Потому что, так оно и было. Маркус, Блейк и Куинн жили в великолепных резиденциях, набитых мебелью Людовика XV, обшитой тканями династии Бурбонов, бесценными гобеленами, севрским фарфором и ели из тарелок золотого сервиза с фамильным гербом. Более тридцати человек работали в доме — дворецкими, гувернантками, поварами, лакеями, горничными, медсестрами, шоферами, по крайней мере, еще шестьдесят были заняты на ферме, конюшне и в саду.

— Дети сидели за столом с прямой спиной, смотря вперед, они должны были четко соблюдать этикет, лакеи в ливреях и безупречно белых перчатках стояли у каждого за стулом. Еда всегда была высшего качества, приготовленная известным французским шеф-поваром. Тысячи тратились на единственную рыбу, но их меню не отличалось разнообразием. По понедельникам была рыба, дичь была во вторник, в среду было мясо, в четверг опять рыба и так далее. Все контролировалось, начиная во сколько они просыпались, когда ложились спать, что они ели, во что одеты и чем занимались. Каждый час должен был быть расписан. Это было очень строгое воспитание.

— Все яйца Фаберже, все деньги и золото не делают жизнь менее удушающе безупречной или бесконечно скучной. Очевидный факт, что их детство было наполнено материальной роскошью, но при этом полное пренебрежение к ним, как личностям. Такое воспитание также подразумевало, чтобы они не должны были испытывать боль от эмоций, при этом нанося им более глубокую травму, которую все равно никто не поймет. Блейк как-то сказал мне, что его единственными друзьями были лошади.

Я смотрю на него с удивлением.

— Почему? У него не было настоящих друзей?

— По пальцам можно пересчитать, и даже тех они встречали лишь изредка. В конечном счете они поняли, что отличались от всех остальных. Очень сложно доверять кому-либо, когда знаешь, что почти каждый человек, который дружит с тобой, хочет обогатиться за твой счет.

Я сразу же вспомнила, когда Лана сообщила Блейку, что ее отец хочет денег, он даже не удивился, похоже, что, он ожидал этого. Но я все-таки хотела услышать об их вечеринках.

— Разве они не устраивали фантастические приемы в саду, куда приходили прекрасное одетые люди?

— Конечно. Баррингтоны, как и все другие семьи, старались превзойти друг друга в щедрости и роскоши. Я помню, как садоводы устанавливались вишневые деревья вокруг обеденного стола, чтобы гости могли сами срывать фрукты с дерева.

Мне все больше нравится его рассказ.

— И кто были все эти гости?

— Они представляли собой пьянящую, безрассудную смесь богатых и утонченных художников и королевской красоты, мозгов индийских махараджей и льстивый политиков. Они пришли, чтобы увидеть все мыслимые удовольствия. Это было удивительное зрелище из людей, одетых во все свои бриллианты и самые грандиозные прекрасные платья, поднимающихся вверх по лестнице в бальный зал. Но чаще всего я вспоминаю, как становилось темно и мрачно, после того, как уходили все эти гламурные люди, и выключались люстры. Что-то удушающе было в этом существование. Это было место, из которого хотелось сбежать.

21.

Четверг, после того, как я ушла от Вэнна, кажется мне самым скучным днем в моей жизни. С того момента, как мой будильник выдернул меня от сна, я хожу весь день как зомби, и испытываю радость, когда моя голова касается подушки — день закончился. Я просыпаюсь в пятницу, испытывая какое-то чистое волнение. Адреналин разливается по моим венам, я бегу на работу, потом ухожу по раньше домой, стремглав кидаюсь в домашние дела, принимаю душ, одеваюсь, а выскакиваю из своей комнаты, как летучая мышь из ада.

Стоя на перроне я с нетерпением бросаю взгляд на табло, сообщающее, что поезд прибудет через четыре минуты. В поезде я прикрываю нос ладонью, потому что нищая девушка попрошайничает мелочь. Я поспешно достаю несколько монет из переднего кармана джинсов, совершенно не глядя бросаю ей, она ползает по полу собирая.

Когда я подхожу к подъезду его дома мои руки трясутся, я смотрю на ключи, которые он дал мне в четверг утром. Я поднимаюсь в апартаменты, закрываю за собой дверь и останавливаюсь на мгновение на пороге. Все освещено лучами вечернего солнца и стоит тишина. Не видно даже кота Смита, но сверху раздается какой-то шорох. Я поднимаю глаза, дверь закрыта, видно, он работает. Он дал мне совершенно четкие инструкции – «Если ты приходишь, и я работаю, не беспокоить. И никогда не поднимайся наверх».

Я чувствую себя немного странно без Вэнна в этой идеальной по чистоте квартире. Направляюсь в гостиную и обнаруживаю книгу с запиской. Книга называется «Записки из Опочивальни». Я читаю:

Она прибыла. Скоро увидимся. :kiss

Я невольно улыбаюсь на его маленький поцелуй. Сажусь на большой черный кожаный диван с ногами и открываю ее. Через какое-то время я начинаю громко хохотать, потому что книга полна фотографий цветов с описанием поз для секса. Пенис — это желтовато-зеленый стебель, а киска описывается, как вход для желтовато-зеленого стебля в перламутрово-красную сокровищницу, но что действительно заставляет меня хохотать во весь голос, когда речь начинает идти о благоухающей мышки.

Я слышу, как наверху открывается дверь, но не поднимаю глаз, а продолжаю чтение. Через несколько минут хозяин и кот появляются напротив меня, я все равно не отрываюсь от книги. Диван рядом со мной проседает, и у меня перед глазами появляется мужская рука, расстегивающая мою блузку.

— Ты действительно хочешь вставить свой желтовато-зеленый стебель в мою благоухающую мышку? — спрашиваю я, еле удерживаясь от смеха.

— Безумно, — отвечает он, и мы оба смеемся.

— Ты действительно хочешь уйти?

Я отрицательно качаю головой. Правда заключается в том, что с тех пор, как я открыла для себя такой секс, я хочу заниматься им постоянно. Даже сейчас с двумя расстегнутыми пуговицами, мне кажется, что он что-то не закончил и я хочу продолжения.

— Окэй, я пока схожу в душ, а ты можешь начать готовить еду.

— Я не умею готовить.

Его брови приподнимаются.

— Правда? И чем же ты планируешь кормить Джека, когда он придет домой с работы?

Я хмурюсь, потому что никогда не думала об этом. В моих мечтах мы никогда не занимались такими обыденными делами, как приготовление еды.

— Хорошо, я отправляюсь в душ, а потом мы приготовим что-то вместе. Пора тебе научиться.

Я улыбаюсь.

— Отличная мысль, Бэтмен.

Он кивает, поднимает себя с дивана и уходит в сторону спальни. Смит пристально смотрит на меня и спрыгивает с дивана, опускаясь напротив. Я застегиваю блузку и возвращаюсь к чтению, чтобы узнать о взбирающихся черепахах, спаривающихся цикадах и прыжках обезьян.

Мы готовим курицу с рисом. Рис высыпается из пакета в кастрюлю, это будет очень легко повторить, но курица — это совсем другое дело. Он готовит ее по какому-то марокканскому рецепту с целой кучей ингредиентов. Но у меня возникает мысль, что готовка — это на самом деле веселое занятие. Вэнн представляет из себя отличную и веселую компанию.

Когда еда уже готова, мы накрываем стол и Вэнн зажигает свечи, то что, мы приготовили, оказалось очень вкусным.

— Ты продал много картин?

— Я никогда не продавал картин.

— Ни одной?

Он отрицательно качает головой.

— Нет.

Я хмурюсь.

— А тебе не кажется, что стоит задуматься и заняться чем-то другим, если никто не хочет покупать твои картины?

— Я просто никогда не пытался продавать свои картины.

— Почему?

— Я уничтожил их все, которые когда-либо нарисовал.

Я смотрю на него с удивлением.

— Почему?

— Они не были достаточно хороши, — его голос звучал настолько одухотворенно и с какой-то внутренней силой, но я не могу понять его.

Я беру на вилку кусочек курицы и кладу в рот.

— К чему ты стремишься?

Он кладет вилку.

— Я хочу, чтобы искусство что-то значило.

Я смотрю на него непонимающе.

— Ты что-нибудь знаешь об искусстве?

Я отрицательно качаю головой.

— Мое знание искусства начинается и заканчивается с восхищения Моной Лизой, как одной из самых величайших картин.

— Уничтожение искусства как такового началось в 1917 году, когда невежественный дадаист Марсель Дюшан, повернул писсуар на девяносто градусов от нормального положения и назвал это искусством. На самом деле это был вызов сторонников анти-искусства. Искусство, говорил он, должна быть обоссанным, и дураки те, кто стоит на страже искусства, потому, что вот оно, он обнял писсуар и увидел всю красоту в том месте, куда следует мочиться.

Мои брови вопросительно приподнимаются.

— Правда? Писсуар считался искусством?

— Этим одним своим поступком он отвратил все искусство от стремления к прекрасному, приведя к чувству отвращения. Зрителю начинают преподносить что-то уродливое, безвкусное, угнетающее, сделанное без каких-либо технических навыков, и просят любоваться. Он должен быть интеллектуальным обывателем, а не деятелем искусства. Сделав это новым искусством мира все художники должны были повторять его эксперимент, боготворить свои собственные экскременты в виде мочи, показывать теленка разрубленного пополам, маринуемого в рассоле, выставляя его в витрине; или череп с бриллиантами, золотых рыбок смешивать в миксере или в блендере. Так что современное искусство превратилось полностью в дегенерата, единственная цель которого, опошлить все или разрушить.

— Но правда настоящая красота — редкость, и сотворить ее еще труднее. Далеко не старомодная идея, что красота может принести страдания и разрушить. Люди чувствуют и тянутся к красоте. Во всех аспектах нашей жизни мы поклоняемся красоте: в виде людей, моды, фотографий, домов, природы, фильмов. Я могу сказать, что мы одержимы красотой. У меня совершенно простая цель. Я хочу создать будоражищую, ужасающую красоту.

Я смотрю на него, на его страсть, с которой он мне рассказывает. Он выглядит очень красивым, даже больше, чем я думала. В этот момент, когда он говорит, я восхищаюсь им. Я, наверное, так же отношусь к цветам? Возможно. Нет. Наверняка нет. Я люблю цветы, но легко могла бы жить без них. Я совершенно не заморачиваюсь по поводу лучшего предложения работы, потому что полностью счастлива составлять букеты, конечно, не самые лучшие, которые могла бы сделать. Я никогда не разрушу эту посредственную договоренность. Сепфора убьет меня, если я попытаюсь это сделать. Он, напротив же, стремится сотворить что-то великое, и похоже он будет пытаться, пока не сделает это.

— Ты действительно любишь искусство, не так ли?

— Искусство — это единственное, что помогает мне уйти от всего этого дерьма. Можно забрать все мое имущество, но никто не сможет у меня отнять мое искусство.

— Так как же ты зарабатываешь деньги на жизнь?

— У меня есть небольшая сумма денег, оставленная мне, Блейк управляет ими, — и у него на лице появляется безучастная маска, мне становится жаль, что я спросила его о деньгах. Он был прекрасен, когда говорил об искусстве.

После ужина мы загружаем посуду в посудомоечную машину, и Вэнн кормит Смита. Затем он поворачивается ко мне.

— Готова поэкспериментировать?

Я ухмыляюсь.

— Похоже мне стоит выйти за дверь.

Он хватает меня за руку и бежит в спальню, смеясь, там он останавливается.

— Я хочу стриптиз.

Я начинаю снимать мой топ и от этого начинаю смеяться. Это просто не для меня.

— Когда ты разденешься, у меня есть план. Не выпендривайся.

— Вот тебе легко говорить, ты не раздеваешься так.

— Хочешь, чтобы я устроил тебе стриптиз?

Я прыгаю на кровать и кладу руки за голову.

— Дамы и господа, Вэнн Вульф будет раздеваться прямо сейчас.

Глядя мне в глаза, он хватается за низ футболки и тянет ее через голову, голова возвращается в исходное положение грациозно и вызывающе. Я свищу. Игнорируя меня полностью, он снимает свои ботинки и отбрасывает их в сторону. Я поднимаю бровь, чтобы отвлечь его, но он только улыбается и кивает, как бы говоря мне, что разгадал мою игру.

Носки идут вслед за ботинками, по одному летят в сторону. Потом он разводит руки, разворачивается в пол оборота, играя мышцами на торсе, и расстегивает коричневый кожаный ремень, медленно вытягивая из петель, позволяя ему намотаться на палец. Вы думаете, что я умираю от смеха, держась за живот, нет, потому я нахожусь в плену, я заворожена этим действием.

Перед глазами у меня стоит одна картинка, как он погружает свой член глубоко в меня.

Он расстегивает кнопку, затем молния опускается вниз, появляется выпуклость в белых трусах. Выцветшие джинсы начинают сползать вниз, ниже, еще ниже. Моя киска тихо всхлипывает. Он поворачивается ко мне лицом, в нем не видно не позерства, ничего. Просто стоит, выжидая, как пантера, в своих боксерах. Я стараюсь отыскать недостатки. Он слишком широкий? Нет. Его бедра слишком узкие? Неа. Волосы слишком длинные? Возможно. Но в итоге все несовершенства, как будто предназначены подчеркнуть все его совершенство, и я чувствую трепетание возбуждения. Неудержимая невероятная вибрация проносится по моему телу, парализуя. Я знаю, откуда она начинается, она проносится по моим конечностям и врезается прямо между ног, находясь в ожидании, словно убийца.

— Чего ты ждешь? Сними их, — мой голос какой-то хриплый и мурлыкающий.

Он неожиданно прыгает на кровать, напугав меня, я совершенно не интеллигентно визжу.

Он опирается спиной о подушки, закинув руки за голову.

— Некоторые вещи надо заслужить.

Прилив чистого вожделения наполняет меня, дрожь накатывает какими-то волнами

— Я не шучу, — говорю я и снимаю его нижнее белье.

Его глаза поблескивают от возбуждения. Как попугай, которому предлагают арахис, я облизываю его член, словно тающее мороженое, снизу-вверх. Он толстый, соленый, бархатистый на моем языке, мне нравится. Не содержащий калорий. Это ментальная татуировка. Голос в моей голове – «Сохрани его свет и сексуальность, Сугар». Я обхватываю его губами и кружу языком вокруг головки.

— Я хотел бы быть твоим ангелом.

Для меня его слова тяжелы.

— Почему?

— Сделать так, чтобы ты увидела и поняла.

— Что увидела?

— Не берите в голову. Мы не на одной волне.

Ну вот и прекрасно, я не хочу ни о чем говорить, потому что в моей киске происходит просто шторм, пытаясь найти выход.

Затем я возвращаюсь, чтобы бездумно сосать большой, солоноватый бархатный ствол. Он переворачивает меня и начинает делать свое дело, освобождение приходит, словно полное умопомешательство, причем в большом количестве.

Чао, всем.

22.

«Я мечтаю рисовать, и я нарисую свою мечту».

Винсент Ван Гог

Когда тебя накрывает жуткое чувство голода, то трудно устоять. В тот день по дороге к Вэнн я ощущаю жуткий голод. Я прибавляю скорость идя к Tesco, хватаю две пачки чипсов в газетном киоске по пути, потому что не в состоянии ждать слишком долго, мне необходимо что-то засунуть себе в рот. Я со свистом проношусь по супермаркету, испытывая полную панику, сваливая в свою корзину все, что угодно, на что падает глаз. Теперь, как мне кажется, у меня есть все. Я имею в виду все.

Пожилая женщина на кассе, улыбается доброй улыбкой.

— Вечеринка?

Схватив свой пакет, я просто несусь в апартаменты Вэнна. Я вхожу и пытаюсь успокоиться. Он работает наверху, и я знаю, что не спуститься вниз еще несколько часов. Я сажусь в столовой за столик и, открыв свой тайник, я начинаю выхватывать первое, за что цепляется рука. Быстро, как будто я несусь куда-то, набивая рот, почти не жуя заглатываю. После соленого следует сладкое, сладкое заедается соленым, соленое и за ним сладкое. Я устраиваю гонку с едой. Быстрее. Быстрее. Когда я почти набила себе живот, я отваливаюсь на спинку дивана. Мои глаза падают на еду, оставшуюся на столе. Похоже внутри меня еще много свободного места. Я балую себя снова едой. Пока я не набиваю себя так, что даже не могу дышать. Я прислоняюсь спиной к дивану. Паника проходит...

Я чувствую себя пресыщенно самодовольной, великолепно комфортно, потому что я могу съесть целую пачку печенья, пол шоколадного торта с помадкой, целую коробку пирожных с кремом, половину бадьи мороженого, пять пакетов чипсов, половину холодной пиццы и макароны с сыром. Я готова рассмеяться от всего этого.

Иду на кухню и пью столько воды, сколько в меня может влезть, передвигаюсь в ванную, наклоняю голову над унитазом и все, из меня выходит все, что я съела. Я опускаюсь на пол, слезы текут по щекам, вокруг стоит отвратительный запах моей собственной рвоты, дверь открывается, и появляется Вэнн. Он ничего не говорит, просто смотрит на меня.

В своей голове я слышу шипение, так шипит известняк в пещерах. Я в полном ужасе, что увижу отвращение и неприятие на его лице. Поэтому у меня в голове крутиться мысль, что мне нужно что-нибудь придумать для оправдания. Я открываю рот, чтобы начать, но он в два прыжка оказывается рядом со мной, присев на корточки, и кладет пальцы мне на губы.

— Я видел стол в гостиной. Все в порядке.

И я опираюсь спиной на стену, испытывая облегчение от того, что мне не нужно лгать. Облегчение от того, что другой человек теперь тоже знает. Облегчение от того, что именно он, а не Джек. С ним это не имеет такого значения, с ним я могу быть самой собой, и не бояться показать свое истинное лицо — пусть даже и уродливое. Он принимает меня такой, какая я есть. Такой, какой я являюсь на самом деле. У меня нет необходимости притворяться или скрывать что-то.

— Раньше я была очень толстой, — шепчу я.

— Другие дети были жестоки?

— Агрессивные.

— Мнннн...

— Я боюсь, что они нанесли мне вред невидимый, но обширный.

— Нммммм...

— Я не делаю это все время. У меня нет булимии или чего-нибудь еще.

— Я знаю. Во второй половине дня и вечером тяжелее всего, да?

— Да.

— Тогда уровень сахара в крови опускается. Прости меня!

— Тебе не за что извинятся, Сугар, — он встает, спускает воду в туалете, берет лицевое полотенце и идет к раковине. Я наблюдаю, как он открывает краны с горячей и холодной водой, подставляет палец под струю, опять регулирует краны, и только тогда мочит край полотенца, подходит ко мне, садится на корточки и аккуратно вытирает мое лицо.

Я ощущая себя немного растерянно. Кто-то однажды сказал мне, что именно в мелочах люди раскрывают свою истинную природу. Любой желающий может сделать красивый жест, типа светового банера со словами: «Я люблю тебя», но человек проявляется не совсем уж в таком великом жесте, а в том, если он даст тебе тарелку со спелыми вишнями, если ты хочешь вишен. И то, что он сначала попробовал теплая ли вода, это было красиво.

Еле слышный голосок в моей голове произнес: «Из него выйдет отличный муж для какой-нибудь счастливой девушки». Я мысленно одергиваю себя, не позволяя этой мысли развиться во что-то другое, и тут же говорю себе. Я люблю Джека. Джек — это моя мечта. Я любила Джека всю мою жизнь, и я выйду замуж за Джека. Никому не за что в мире я не отдам своего Джека.

Он убирает пряди волос с моего лица.

— Тебе нужно что-нибудь сделать, чтобы закончить этот...ритуал?

— Да, мне нужно почистить зубы. Желудочная кислота разъедает эмаль зубов.

Он встает и протягивает руки, я кладу свою в его ладонь, и он тянет меня вверх. Я подхожу к раковине, он садится на край ванны, пока я чищу зубы. Я выплевываю и встречаюсь в зеркале с ним глазами.

— Ты прекрасна, Сугар. Каждый дюйм тебя. Не позволяй никому говорить обратное. Я спустился, чтобы позвать тебя. Я хочу нарисовать тебя.

— Ты разрешаешь мне войти в твою студию?

Он улыбается.

— Но ты не должна смотреть на холсты. Таков уговор.

— Я не буду смотреть. Но однажды ты покажешь мне, правда, ведь?

— Может быть. Я работаю, и, похоже, это выглядит хорошо, — отвечает он с сияющими глазами.

Сначала он заставляет меня выпить большой стакан воды, потом ведет меня вверх по лестнице, открывает дверь, и мы входим в полностью стеклянную комнату, даже потолок стеклянный. Естественный свет льется повсюду, наполняя все пространство. Я оборачиваюсь на него.

— Это самая превосходная студия.

Он кивает, но выражение его лица становится совсем другим здесь.

— Снимай одежду.

— Что, в таком ярком свете?

— Ты родилась, чтобы быть обнаженной, Сугар. Нет ничего прекраснее, чем обнаженное человеческое тело, — его голос звучит низко и настойчиво. Совершенно неотразимо. Я внимательно смотрю ему в глаза. — Особенно твое.

Я хочу поинтересоваться, почему особенно мое, но не могу, потому что полностью загипнотизирована его взглядом. Он ведет меня к маленькому диванчику, на котором наброшен красный плед и раскиданы такого же цвета подушки.

— Ты будешь желанной, обласканной и одержимой, то что доктор прописал, и немного стыдливой, — говорит он мне.

Он засасывает мою нижнюю губу, пока она не наливается кровью и не опухает, затем отклоняется в сторону, чтобы посмотреть на меня и удовлетворенно кивает. Начинает меня намеренно медленно раздевать. Он снимает верх, целуя мою шею.

— Красивая, — бормочет он, проходясь губами по моему горлу. Затем бюстгальтер падает на пол, он рассматривает торчащие соски, потом поднимает на меня взгляд. Его глаза ожили, в них присутствует свет, его руки опускаются на мои джинсы. Он стягивает с меня, опускаясь на колени.

Я смотрю вниз на него, и у меня возникает очень сильное желание придвинуть свои бедра к его лицу, я сжимаю кулаки. Трусики легко спускаются, далее обувка и маленькие розовые носки.

Я стою перед ним голая, словно цветок.

— Разведи ноги, — говорит он, и я подчиняюсь. Он зарывается лицом между моих ног и лижет мокрую щель. Мой рот открывается.

Художник всматривается в мое лицо, и его губы поблескивают от моих соков.

— Вот, именно это выражение, то, что я хочу.

Он укладывает меня на диван, раскинув мои руки на подушках, раздвинув мои ноги, заставив согнуть в коленах. Это очень возбуждающе, вернее, самая возбуждающая вещь, которую я когда-либо испытывала, лежать перед ним с раздвинутыми ногами, и он стоящий надо мной и жадно пожирающий взглядом мою мокрую, блестящую от соков, открытую киску. Мое сексуальное возбуждение усиливается, но не от ожидания того, что могло бы произойти, а от того, что я совершенно раскрыта перед ним.

— Не двигайся и сохраняй это выражение, — говорит он и уходит рисовать.

Мне не нужно интересоваться, не будет ли его картина порнографической, я и так знаю, что нет, потому что он относится к искусству, как к одной из самых важных вещей. Он работает почти целый час, и мы молчим. Затем окунает кисти в скипидар, вытирает их тряпочкой, накрывает пленкой свою палитру и подходит ко мне.

Он кладет ладонь на мою пульсирующую киску.

— Я собираюсь поглощать тебя, пока ты не закричишь, — он опускает свой рот, и сосет меня так сильно, что я ахаю.

Вэнн поднимает голову, смотря мне в глаза.

— Хочешь, чтобы я остановился?

Я ни слова не говорю, просто притягиваю обеими руками его голову к моей киске. Он лижет и сосет каждый дюйм, постепенно поднимаясь все выше, словно кошка, приближаясь к моему лицу, набрасывается на мой рот, я чувствую свой собственный вкус, он пожирает меня, как сумасшедший или словно какое-то безумное животное. В данный момент в наших «уроках» отсутствует полный контроль.

И занятия сексом представляются каким-то буйством, потому что он врезается в меня с такой силой, словно это наказание или его неспособность контролировать безрассудное желание, вызванное мной. Я вся горю, и трепещу, когда чувствую, как лава вулкана наполняет мою кровеносную систему. У меня такое чувство, как будто все отверстия и поры моего тела открылись и дышат только им.

Он сползает вниз к моей киске, сосет и кусает, пока я до такой степени чувствительна, и у меня появляется такое ощущение, будто он не в состоянии насытиться мною. Минуты длятся, как часы. Я моментально кончаю, он выходит из меня и впервые кончает на мой живот. Его семя, как густые горячие капельки дождя, в отличии от той ужасной холодной гадости, которую выплеснул на меня парень, когда я позволила.

Он опирается на локоть и смотрит на мой живот, покрытый его спермой. У него взъерошенные волосы, опухшие покрасневшие губы, которые застыли между моих разведенных ног, взгляд, наполненный страстью, остекленевшие наполовину прикрытые глаза, и на мой бездействующий рот, он еле дотрагивается пальцами до моей щеки.

— Я сплю с моей музой, — говорит он мягко.

Все еще не отойдя от оргазма, я с трудом улыбаюсь.

Когда мы спускаемся вниз, то уже становится темно. Он собирается принять душ, но я останавливаюсь в гостиной, запахнувшись в халат, и смотрю через панораму стеклянных стен на ночное небо, которое сегодня совершенно ясное, но на небе не видно звезд.

— Что ты делаешь? — шепчет он мне в волосы.

— Смотрю на звезды.

— Ты единственная женщина, которую я знаю, кто ценит звездами.

— Меня всегда удивляет, что они являются далекими солнцами. Они такие холодные, — мягко говорю я. — Часто я открываю шторы и смотрю на них. Я знаю, что за тысячи миль они все те же звезды, которые смотрят и на Джека, и это заставляет меня чувствовать себя ближе к нему. Мы связаны через них, и я засыпаю со спокойствием в моем сердце.

— Ты читала маленького принца?

Мне стыдно, что я так мало знаю по сравнению с ним.

— Нет.

— «И ночью, когда ты будешь смотреть на звезды... на одной из звезд буду жить я. Я должен уйти к звездам. И однажды, когда вы посмотришь на звезды, ты вспомнишь меня».

— Что это значит? — выдыхаю я. Я знаю, что он пытается мне донести какую-то глубокую мысль, но мой мозг не в состоянии ее переварить.

Его поверхностное дыхание в мое ухо, его запах, тепло его крепкого тела, прижатого к моему... все смешивается вместе, вызывая теплоту сильного возбуждения, распространяющегося внизу моего живота. Но я действительно хочу знать, что он имел виду говоря о звездах, но он всего лишь берет прядь моих волос и медленно вертит их на пальце.

И целует меня.

Желание узнать тайну о звездах отступает, но не уходит, потому что я знаю, что это важно, там содержится какое-то скрытое сообщение. Подсказка.

Голос намного громче звучит в моей голове: «Ты здесь исключительно для того, чтобы узнать, как соблазнить Джека».

Джек! Конечно, Джек. Моя настоящая любовь.

23.

Я захожу в апартаменты, дверь студии закрыта, видимо Вэнн работает, Смита тоже нигде не видно. Я сразу же направляюсь в душ, чтобы смыть с себя жуткий запах метро, пот и отчаяние людей, пребывающих в нем.

Я замечаю, что Вэнн оставил записку, приклеенную на компакт-диск.

Я впервые услышал это на открытом воздухе в ресторане в Таиланде. Это напоминает мне тебя.

Я ставлю компакт-диск в музыкальный центр и нажимаю кнопку «Play». Комната наполняется красивыми звуками гитары, хай-хэтом и бубном.

Сахар, милая, дорогая, ты моя сладкая девочка ...(Sugar – фамилия Джули Сугар, пишет по-английски также, как sugar – сахар)

Это оригинальная версия 1969 «Сахар, милочка», и она заставляет меня улыбаться и наполняет радостью мое сердце. Я вспоминаю и в такт киваю головой, кружась вокруг устройства. Забавно, я первый раз так счастлива в своей жизни.

Мне приходит мысль, что я тоже должна отправить ему что-нибудь в ответ. Я знаю, что его любимый поэт — Уильям Батлер Йейтс. Я сажусь за Google и натыкаюсь на стихотворение «Он жаждет небесного плаща» я заучиваю наизусть последние три строчки наизусть и улыбаюсь сама себе. Позже, когда мы вместе будем лежать в постели, я прочту ему их, и сделаю ему сюрприз.

Но я бедняк и у меня лишь грезы,

Я простираю грезы под ноги тебе,

Ступай по ним легко, мои ты топчешь грезы...

Еще слишком рано, чтобы начать готовить (да, я научилась готовить, и довольно хорошо), поэтому направляюсь в спальню, сажусь на кровать, завернувшись в пушистый халат и открываю журнал. Я люблю глянцевые журналы, и буквально не могу дождаться, когда они выйдут из печати. Мое сердце бьется в предвкушении. Но в последнее время для меня журналы перестали содержать свое волшебное очарование — заглянуть в жизнь богатых и знаменитых, поэтому я вяло перелистываю страницы, прислушиваясь к звукам, не откроется ли дверь студии. Я смотрю на часы: 5.30.

Я поднимаюсь с кровати и направляюсь обратно в гостиную. Дверь в студию почему-то остается плотно закрытой. Я непроизвольно начинаю двигаться под музыку, потом просматриваю его CD, мне ничего не знакомо. Я продолжаю кружиться под музыку, но вдруг сверху я слышу звук открывающейся двери. Он стоит несколько минут на верху, наблюдая за мной внизу.

— Это как раз любимая часть музыки. Спасибо.

— Пожалуйста, пользуйтесь, — говорит он немного с каким-то американским акцентом, и я понимаю, что он мне очень даже нравится, потому что по звучанию, он очень мягкий и легкий на слух. Вэнн спускается по лестнице. — Что ты делаешь?

— Пытаясь найти что-нибудь хорошее, чтобы послушать. Нет ли у тебя чего-нибудь массового? Типа Джастин Тимберлейка или...?

Я умолкаю, потому что он вздрагивает и смотрит на меня с выражением, которое я не совсем понимаю. Он подходит прямиком ко мне, выбирает диск, ставит его в проигрыватель, и подносит ко мне наушники.

— Закрой глаза, и слушай, внимательно слушай.

— Что это?

— Это песня, которую я хочу, чтобы играла на моих похоронах.

Я застываю.

— Давай, — призывает он.

Я закрываю глаза и слушаю — начинают струнные инструменты, затем вступают индийские барабаны, а потом английские слова песни. Снова и снова повторяются эти слова, не могу остаться. Несмотря на все не может остаться. Индийский голос причитает, но красиво. Aaaaaooooooaaaaaa. Нет необходимости прощаться. Не с друзьями или семьей. Все воспоминания проходят круг, за кругом. Голос полон тоски. Снова красивые причитания. Aaaaaoooooaaaaa. Долгая дорога. Не могу остаться.

Песня очень грустная, я не часто сталкивалась с такими грустными событиями в жизни. Сняв наушники, у меня возникает мысль – «Это слишком глубоко. И он хочет, чтобы она играла на его похоронах. Где же я буду тогда? Что же не будет нас». Непривычная эмоция приносится через мое тело, и полностью отражается на моем лице.

Мы смотрим друг другу в глаза и что-то проходит между нами, как будто я поняла какой-то секретный код. Вэнн находится внутри Джулии? Я отстраняюсь от него. Наверное, тогда я буду с Джеком, и опять я чувствую себя сильной. Пожалуй, я не буду читать ему стихи сегодня, не стоит все так запутывать, и идти по неверному пути.

Я внимательно смотрю на него.

— Разве у тебя нет Леди Гаги? — спрашиваю я.

На его лицо опускается маска.

— Нет.

24.

Лана вернулась из медового месяца. Она пригласила меня встретиться в Wardown Towers за чаем. Последний раз я была здесь накануне свадьбы Ланы, тогда я приехала с Билли и было уже темно, поэтому не обращала внимания на окрестности. Сейчас я сижу на заднем сидении Bentley одна, поэтому с интересом смотрю на окрестности, мелькающие за окном. Охранник у пропускного пункта знаменует начало долгой дороги, проходящей по пахотным полям, обрамленным дикими цветочными лугами. Примерно через милю по частной собственности мы двигаемся вдоль длинной, высокой кирпичной стены огорода. Вдали на приличном расстоянии виднеется симметричный пруд, с подстриженной живой тисовой изгородью, окружающей клумбы.

У парадной двери в серой униформе меня встречает почтенная женщина и проводит через крыло дома, где мне так и не удалось побывать в тот раз и посетить самую большую оранжерею, которую мне когда-либо доводилось видеть. Крыша очень старая и имеет V-образную форму, пол застлан большими каменными плитами. Кругом присутствуют в изобилии пальмовые деревья, а виноградные лозы создают впечатление тропического леса. Здесь кажется намного прохладнее. Стеклянный потолок очень высокий, из открытой двери доносится запах жимолости.

Лана одета в старую зеленого бутылочного цвета толстовку и джинсы. Она делает субстрат для растений в садовых перчатках, видно заслышав шаги, она оборачивается и глядит на меня, улыбаясь. Даже здесь, стоя в старом фартуке и без следа макияжа, она выглядит умопомрачительно красиво.

Странная вспышка понимания, словно молния, проносится у меня в голове. Я люблю ее, и я всегда любила ее.

— Что ты делаешь с собой? Ты выглядишь совершенно превосходно, — говорит она, и ее голос наполнен искренностью, она обнимает меня.

— Привет. Ты загорела, — говорю я робко, и обнимаю ее в ответ.

— Я подумала, что мы могли бы выпить чаю здесь, поскольку ты очень любишь цветы, — она показывает на накрытый стол из кованого железа. — В любом случае, это меньше похоже на мавзолей, которым представляется сам дом, со всеми мрачными картинами и портьерами, которые полностью не открываются, из-за того, чтобы защитить произведения искусства от солнечного света.

— Да, я видела портрет сурового мужчины с аристократическим носом и темными, злыми глазами. У меня было такое чувство, словно его глаза следили за мной, пока я была в комнате.

— Ах, этот портрет должно быть отца-основателя династии Баррингтонов, удивительно проницательный и скрытный человек. Видимо, он обладал непревзойденным талантом зарабатывания денег. Это про него говорят, что он играл с королями, как дети играют с куклами.

— Ой, а что за те два совершенно жуткие чучела совы?

Лана кривит рот.

— Это домашние животные. Они принадлежали какому-то предку.

Мои глаза становятся огромными.

— Правда? Вот что значит быть богатым человеком, когда домашнее животное умирает, они просто делают из них чучела и ставят в качестве украшения.

Лана смеется.

— Да, у богатых присутствуют странные обычаи. Сейчас эти чучела сов находятся на том месте, где они любили садиться на насест, когда были живы.

— Я видела фотографию другого предка Блейка в цилиндре с хлыстом, верхом на гигантской черепахе.

— Это дядя он немного не в себе, — объясняет Лана. — Он помешан на животных, и он, тот, кто создал зоопарк. Однажды он отправился в Букингемский дворец в карете, запряженной зебрами.

— Я думала, что зебр невозможно приручить.

— Зебры шли под руководством лошадей, — рассказывает Лана.

— Я не могу поверить, что мы говорим о какой-то ерунде. Давай, расскажи мне лучше про свой медовый месяц. Куда ты ездила? Что видела?

Лана смеется.

— Блейк отвез меня в пустыню.

— Это и есть грандиозный сюрприз? Пустыня?

— О, Джули, это было так невероятно красиво. Мы присоединились к настоящему каравану верблюдов, которые ходили еще в древности. Когда становилось слишком жарко, мы ехали под паланкинами. Это было замечательно. Погонщики верблюдов были настолько вежливы и гостеприимны. Днем они пели свои песни, а на ночь собирались вокруг костра и рассказывают всевозможные истории.

Она радостно хлопает в ладоши.

— Блейк знал, что я всегда хотела увидеть дождь в пустыне, и он организовал облака над нами, которые разразились дождем в тот вечер. Это было восхитительно. Правда. Мы сидели в нашей палатке и смотрели на дождь, а потом занимались любовью под дождем. Это был самый возбуждающий и восхитительный секс в моей жизни.

Я смотрю на нее и думаю, что должна попросить Вэнна заняться со мной сексом под дождем.

Что-то отвлекает Лану от меня, она смотрит в направление оранжереи, я оглядываюсь и вижу двух павлинов.

— Пойдем, — торопит она. — Похоже, они собираются танцевать.

Мы выходим на улицу из стеклянного дома, идем в сторону, и останавливаемся напротив павлинов. Лана подносит палец к губам. Мы стоим в ожидании несколько минут, наверное, она ошиблась, потому что они не расправляют хвосты. Лана оглядывается на меня с унылом видом, пожимая плечами.

— Ладно, — говорит она, и мы собираемся вернуться, пока мы медленно идем к оранжерее у меня возникает какое-то странное ощущение, и я поворачиваю голову, один из павлинов раскрыл свой великолепный хвост. Я трогаю Лану за руку. Мы обе поворачиваемся и стоим, как вкопанные, потому что нам удалось застать самое редкое зрелище, когда такое великолепное существо танцует для своей второй половинки. Как ни странно, но я по-прежнему продолжаю удерживать руку Ланы, я не хочу прерывать с ней контакт. Танец заканчивается, и Лана смотрит на меня сверкающими глазами.

— Это было зрелищно и запоминающее, правда ведь?

Не в силах говорить, я киваю, потому что чувствую, что нам удалось разделить что-то действительно особенное. Я чувствую с ней какую-то связь, которую не испытываю ни к какому другому человеческому существу. Колючки ревности полностью растворились.

— Помнишь, как те парни гнались за мной и бросались в меня камнями?

Лана смотрит на меня нахмурившись.

— Да, вспоминаю.

— Зачем ты пришла мне на помощь? Они могли бы причинить тебе боль.

— Я знаю, но они бы не посмели. Они все боялись Джека.

Я убираю свою руку, потому что застарелая боль опять вернулась. Как все у нее просто и замечательно — быть обласканной, любимой и защищаемой моим Джеком.

— Он присматривал за тобой, не так ли?

— Он был моим братом, — говорит она просто.

Он был влюблен в тебя, ты дура, хочу я закричать.

— Давай лучше пить чай, — но вместо этого говорю я тихо.

— Да, давай. Ты должна попробовать булочки от шеф-повара, он делает самые вкусные булочки, которые я когда-либо ела.

Мы садимся за стол, и Лана нажимает звонок.

— Сестра Блэйка живет здесь одна?

— Да, на данный момент, но она будет жить с нами, когда мы переедем в наш дом на следующей неделе. Сюда она будет только приезжать на выходные, чтобы присмотреть за своими животными.

— Почему о ней ничего нет в инете?

Лана кладет руки на стол, ее обручальное кольцо поблескивает.

— Видимо, потому что она из очень старинного рода. Такие семьи скрывают своих родственников, за которых им стыдно, или они могут как-то угрожать их социальному статусу.

— Правда?

— Даже у королевы были две двоюродные сестры, тайно заключенные в психиатрической лечебнице, и Палата Пэров объявила их обоих умершими в связи с информацией, которую сообщила сама семья. Эта история появилась на свет, когда журналист в 1986 году обнаружил, что у одной из женщин, похороненной в могиле, имеется только пластиковая бирка с именем и серийным номером, а другая двоюродная сестра оказалась жива.

Еда прибывает — торт, окруженный нежными сэндвичами, булочками, пирожными с кремом и пирогами. Лана наливает чай.

— Ты должна попробовать сэндвичи с огурцом, пока я не приехала сюда, я никогда их не ела. Они чрезвычайно вкусные.

Я беру один и впиваюсь в него, Лана оказалась права. Огурец настолько мелко порезанный, что кажется очень легким, маслянистым и вкусным.

— Что случилось с Викторией?

На лицо Ланы опускается холодная маска при упоминании имени этой женщины.

— Она была заперта в месте, где дверь имеет окно.

Я в полном шоке.

— Просто из-за того, что она разрушила твое свадебное торжество, вылила бокал вина на свое свадебное платье и чуть не ударила тебя?

Лана смотрит прямо мне в глаза, которые выражают более сильную ее сущность, с которой мне не приходилось сталкиваться.

— У нее было четыре лезвия, приклеенных к пальцам. Она не хотела, ударить меня, Джули. Она хотела искромсать мое лицо, изуродовав меня навсегда.

У меня отпадает челюсть.

— Боже мой! — мысль, что такое почти не случилось в тот день, вызывает у меня нервную дрожь.

— Блейк выглядел так, будто собирался убить ее в тот же вечер. Я боялась, что он причинит ей вред.

— На самом деле это придумал ее отец, потому что он понял, что Блейк просто стал для нее навязчивой идеей, и если он ее не запрет, то она попробует сделать что-нибудь еще, и это может закончиться ее тюрьмой. Она проходит лучшее лечение, которое вообще возможно купить за деньги.

— Кто-то может просто так сойти с ума?

— Возможно, но в ее семье есть психические заболевания. Ее бабушка перенесла серьезный нервный шок, и много лет провела в частной клиники, лечась у известных психиатров, но так полностью и не восстановилась. На грандиозном общественном званном ужине в Нью-Йорке она шокировала всех, поедая розы, которые предназначались в качестве украшения стола.

Я встречаюсь с ее глазами.

— Тогда, это объясняет многое, и неудивительно, что она говорила все эти сумасшедшие вещи о Блейке.

Впервые с тех пор, как я знаю Лану, ее глаза становятся полностью холодными и ничего не выражающими.

— Да, ее срыв был очень неудачным.

25.

Как только я вхожу в апартаменты, сразу же понимаю, что Вэнна нет. Квартира кажется более пустой, чем обычно. Интересно, где он. Возможно, он выскочил вниз к газетному киоску. Смит подходит ко мне и начинает тереться своим лицом о мои ноги. Я поднимаю его на руки и бросаю взгляд наверх. Странно, но дверь в его студию слегка приоткрыта. Я опускаю Смита на пол и поднимаюсь вверх по лестнице.

Я даже слишком не приближаюсь к двери, просто дотягиваюсь до дверной ручки.

Но я так отчаянно хочу увидеть картину, как он нарисовал меня, но я резко отдергиваю руку. Я не могу так поступить с ним, поэтому быстро делаю шаг назад. Впервые за всю свою жизнь, я сопротивляюсь своему собственному любопытству и отказываюсь потворствовать своим склонностям подглядывать. Я бегу вниз, как только добираюсь до подножия лестницы, Вэнн открывает входную дверь.

Он останавливается, и медленно поворачивает голову в мою сторону. Мы молча разглядываем друг друга. В первый раз я читаю в его глазах какое-то негласное сообщение, у меня перехватывает дыхание в горле. Это похоже, как будто мы говорим друг с другом, но только глазами в полной тишине. Он рассказывает мне о чем-то, и я отвечаю ему что-то. Мне кажется, что я на самом деле ему что-то говорю, но что-то совсем не то, что-то совсем неправильное. Я опускаю глаза, полностью смутившись. Какого черта только что произошло? Я слышу его шаги по направлению ко мне.

— Покажите мне свои руки, — говорит он.

Я подымаю их к нему.

— Я не смотрела, Синяя Борода, — слабо шучу я, а в голове до сих пор все перепуталось от этого обмена взглядами без слов.

Он смотрит мне прямо в глаза.

— Я знаю.

— Откуда ты знаешь?

— На твоих руках нет никаких следов.

Я смеюсь.

— Честное слово, откуда ты знаешь, что я не смотрела?

— По твоим глазам.

Я озорно хихикаю и начинаю расстегивать его ремень на брюках.

— И я... хочу большую вкуснятину.

Ему нравится смотреть на меня, когда я стою перед ним на коленях, и ему нравится то, что я делаю с ним. Я покорно опускаюсь на колени и трусь щекой о его член. Он ощущается, словно теплая, гладкая стеклянная скульптура, купающаяся в лучах утреннего солнца. Не существует более совершенных и превосходных вещей, чем его член. В какой-то момент, словно все начинает происходить как в замедленной съемке, мы опускаемся прямо на прохладный деревянный пол, и Смит наблюдает за нами издалека. Движения его пальцев внутри меня настолько умелые, но при этом похотливо грубые. Он в упор смотрит мне в глаза, пока трахает меня.

— Сколько я должен облизывать тебя, прежде чем прикоснусь к твоей душе? — шепотом спрашивает он.

Я нахожусь слишком далеко, чтобы отвечать.

Мы оба лежим на спине, тяжело дыша, уставившись в белый потолок, я поворачиваю лицо к нему.

— Лана пригласила нас на ужин.

— Ты хочешь?

— Почему бы нет?

— Хорошо, договорись с ней.

— Я уже договорилась на следующую среду.

— Блейк нашел мне агента. Он посмотрел пару моих полотен, подумал, что они хороши, и договорился о выставке из шестнадцати картин на «Серпентине».

Мои глаза загораются.

— «Серпентин»? Разве это не самое шикарное место, где демонстрирует работы только самые лучшие художники?

— Да, но мои работы не настолько хороши, скорее это место я получил благодаря возможностям Блейка.

Я ложусь на живот и подпираю голову руками.

— Я надеюсь, ты не собираешься отказываться. Ну, и что, что Блейк посодействовал и в состоянии предоставить тебе маленькую подмогу. Каждый нуждается в прорыве в своей жизни, даже если твои работы недостаточно хороши, ты же не провалишь экзамен, в конце концов?

— Нет, я не собираюсь отказываться.

Он лениво улыбается, и я опускаю подбородок ему на грудь.

— Вэнн?

— Mннн?

— Почему ты сохраняешь волосы такими длинными?

— Потому что это естественный процесс — они растут. Почему тебя не интересует, почему другие мужчины остригают свои волосы, вместо того чтобы их отпускать?

Я корчу ему рожицу.

Он посмеивается.

— Волосы на самом деле имеют очень важное значение, а не то, в которое нас заставляет верить культура, имея чисто внешнее предпочтение. Во время Вьетнамской войны войска специального назначения военного департамента прочесывали резервации индейцев, чтобы отыскать молодых людей с выдающимися способностями слежения, своего рода экспертов в способностях скрытных действий и выживания в любых условиях.

— Но однажды в этих условиях с этими мужчинами произошла удивительная вещь. Таланты и мастерство, которым они обладали, казалось, таинственным образом испарились. Новобранцы, став рекрутами не смогли выполнить задание, как ожидалось. Обширные интервью и контрольные тестирования доказывали без тени сомнения, что, когда мужчин побрили под их военные стрижки, они не могли больше «чувствовать» врага или «читать» едва уловимые знаки. Когда мужчинам позволили опять отрастить волосы, их способности «чувствовать» вернулись обратно. Волосы — это продолжение нервных окончаний, типа антенн.

— Это правда?

Он усмехается.

— А ты не веришь?

Я бью его по руке.

— Зачем тебе искусство слежения?

— Чтобы отслеживать девушку с пухлыми губами и зелеными глазами.

— У меня глаза не зеленые.

— Ты все время так говоришь.

— Вэнн?

— Mнннн...

— Почему братья Блейка не пришли на свадьбу?

Я пока еще ощущаю его рядом, но он всегда отстраняется, когда мы начинаем обсуждать Блейка или его семью.

— Я не знаю.

Я мгновенно понимаю, что он лжет.

— Ты поддерживаешь контакт с ними.

— Иногда с Маркусом.

— И какой он?

— Он сильно изменился, после того как умер его сын.

В Интернете, по которому я бродила, даже не было никакого упоминания.

— Ох, сколько же ему было лет, когда это произошло?

— Одиннадцать месяцев.

— Что случилось?

— Смерть в колыбельки, — он внезапно садится. Я тянусь рукой, чтобы опустить его рядом, он позволяет мне это сделать.

— Я сожалею. Наверное, это было ужасно.

— Да, — вздыхает он поворачивает ко мне лицо.

— Вэнн?

— Да.

— Ты веришь в Бога?

— Я не знаю верю или нет. Он дал нам так много пороков, и ушел бессловесно.

— А как ты думаешь, Блэйк верит в Бога?

— Почему ты спрашиваешь? — его голос спокойный, но я чувствую, как его тело внезапно напрягается.

— Просто интересно.

— Лана что-то сказала тебе?

— Нет.

Он кладет голову на свои руки.

— Ты снова что-то разнюхиваешь, Джули Сугар?

Я стала красная, как рак.

— Я вроде бы читала заметки Ланы, — я не сказала ему, что это был ее дневник.

Его лицо становится угрожающим.

— Любопытство сгубило кошку.

— Я не кошка. Ладно, хорошо, — говорю я, вставая и бросая в него его одежду, и собирая свою, — мне надо идти практиковаться.

Видите ли, я учусь на шесте. Каждый день я запираю дверь в спальню и практикуюсь. И надо сказать, что у меня на удивление хорошо получается, так как я уже много лет подвешиваю себя на руках в дверном проеме у себя в комнате и делаю калланетику, и от этого у меня стали очень сильные руки и гибкость гимнастки.

26.

Мы сидим за столом и просто завтракаем в воскресенье утром, когда я поворачиваюсь к Вэнну и спрашиваю:

— Как насчет БДСМ? Ты собираешься меня чему-нибудь учить?

Он смотрит на меня поверх края своего стакана.

— Зачем? Тебе интересно стать сабмиссивом?

— Я не знаю, смогу ли. Что это такое?

— Это игра.

— Я люблю игры. Нужно попробовать и я скажу тебе, нравится ли мне это.

Он перестает улыбаться, его глаза меняются, темнеют. Совершенно сознательно он отставляет свой стакан с апельсиновым соком на середину стола, берет в руки пакет молока и, держа его прямо перед собой, медленно наклоняет, пока молоко не выливается на стол. Я смотрю на разрастающуюся лужу на столе. В какой-то момент он перестает лить, в пакете еще что-то осталось. Я поднимаю глаза на него. Его глаза, смотрят настороженно, не выражая никаких эмоций. Повисает тишина, и я разрушаю ее первой:

— Ну?

— Сотри это, — говорит он.

— Что?

— Мне не нужно повторять, не так ли? За этим последует наказание.

Мгновение я чувствую себя в замешательстве. Это именно та вещь, из-за которой на каждого одевают ошейник? Хочу ли я быть его маленькой рабыней? Ответ очевиден и приходит мгновенно. Не хочу. Наверняка не хочу. Но я разрешу ему поиграть немного и посмотрю, куда эта маленькая игра приведет. Я тянусь за бумажными полотенцами.

— Не полотенцем, — его голос резкий, словно удар хлыста.

Я медленно поворачиваюсь к нему, наши глаза сталкиваются в своих эмоциях, в его — явно читается нетерпение. Что он хочет от меня? Чтобы я вылизала стол своим языком? Сама мысль уже несексуальна и отталкивающая.

— Чем?

Он откидывается назад и скрещивает руки на груди.

— Своей киской.

И вдруг я мгновенно становлюсь вся мокрая. Сама идея шокирующая, но невероятно, невероятно эротичная. Я цепляюсь за клочок белого кружева и сдвигаю их вниз, переступаю.

— Дай их мне.

Я нагибаюсь, чтобы поднять их и подхожу к нему, смотря прямо в его глаза, кладу комочек кружев в протянутую руку. Он убирает их в карман брюк.

Сажусь на стол, слегка разведя ноги, чтобы он мог видеть, как я медленно скольжу промежностью по разлитому молоку, что-то мелькает в его глазах, пока я продолжаю чувственно вытирать всю жидкость. Молоко холодит мою кожу. И в какой-то момент я останавливаюсь и поднимаю на него глаза.

Он медленно кивает.

— Ты, — говорит он, с легким оттенком восхищения в голосе, — превосходная ученица. Ты никогда не делать больше, чем тебе говорят.

Я ничего не отвечаю, удерживая себя в таком положении.

— А теперь раздвинь ноги, — приказывает он.

Молча, я раздвигаю свои бедра, выпрямив ноги, удерживая их на весу, как делают танцоры. Моя киска похожа на устрицу, вся блестит и белая от молока, и смотрит бесстыдно, непристойно. Молоко капает с волосиков на поверхность стола.

— Шире.

Я раздвигаю еще дальше, я очень эластичная, поэтому могу развести их еще шире, большинство девушек на такое не способно. Полностью открытая перед ним, я жду. Интенсивность его взгляда заставляет мою плоть покалывать, и я чувствую себя такой похотливой и испытываю просто невероятную потребность быть заполненной и немедленно принять его в себя, я чувствую, как еще больше возбуждаюсь только от одного его взгляда, а он даже не прикоснулся ко мне.

— Открой свои губы и покажи мне розовые внутренности.

Кровь начинает пульсировать у меня в клиторе. Я развожу в стороны пальцами свои пухлые губы, обнажая блестящие внутренности, у которых, по-моему, только одно на уме, хотя ума у них нет, это у меня. Я замираю в ожидании.

Он постукивает пальцами по столу.

— Ты возбудилась?

Он знает, что я не смогла бы остаться спокойной.

— Да.

— БДСМ 101. Игра, где наказание следует без уважительной причины, затем блаженное вознаграждение за выполнение инструкций и ожидания, если ты хорошо себя вела. Знаешь, что за награда тебя ждет?

Я отрицательно качаю головой.

Он погружает два пальца глубоко в мои складки, согнув их, начинает массировать какой-то внутренний нерв, который манит такими божественными вибрациями все тело, подводя к кульминации. Я откидываю голову назад и стону.

— Тебе нравится так, миленькая кошечка?

— Да, Боже, да, — хриплю я.

Он беззлобно смеется.

Я начинаю двигать бедрами ему навстречу, чтобы его пальцы входили глубже в мою киску, и вдруг он убирает их. Я открываю глаза и смотрю на него.

— Кто сказал тебе, что ты можешь двигать своими бедрами?

— Прости, — я никогда не хотела так получить большее и продолжение, как сейчас. Я смотрю вниз на его брюки, в которых отчетливо выпирает его эрекция. Я знаю, что, если потрогаю его член, он будет горячим и пульсирующим, даже через ткань. И головка, моя любимая часть, немного похожая, как миниатюрная шапочка, будет такой атласной.

— Иди и ляг лицом вниз на подлокотник дивана.

Я соскальзываю со стола и ложусь на подлокотник. Я беспардонно задираю юбку к талии и открывая свой голый зад, задрав его еще выше вверх. Я стараюсь расставить мои ноги так, чтобы выглядеть более соблазнительной, насколько это возможно конечно, думая естественно о предлагаемой киске, но эта странная позиция очень обнаженная и уязвимая.

Возможно, даже немного унизительная. Позиция определенно готовая умолять.

Я его место для траха или то, что он, в конце концов, захочет. Я чувствую себя шлюхой, его шлюхой с любовными фантазиями. Потеря контроля и ответственности за свое собственное тело странным образом действует на меня возбуждающе и представляется фантастически интересным. У меня появляется ощущение, что мы не на равных, что в какой-то момент я превратилась в безликое, анонимное тело, в объект для его удовольствия, который должен подчиняться и делать все, что ему заблагорассудится.

Фантазии крутятся у меня в голове, и они все связаны с его эгоизмом, создающий жаркий бассейн у меня между ног. Мои собственные соки стекают по ногам, а он по-прежнему не двигается.

Ожидание убивает меня.

Наконец, стул отодвигается. Восхитительная дрожь проходится по всему моему телу. Я слышу его шаги, остановившиеся у меня за спиной. Мне кажется, что он стоит там уже века, неподвижно замерев и глядя вниз на меня. В комнате становится очень тихо, не единого движения, словно время замерло и остановилось. Я хочу что-нибудь сказать, но откуда-то знаю, что мне запрещено. Я не должна двигаться или перемещаться.

— Раздвинь ноги.

Два слова твердые, как галька. Я мгновенно подчиняюсь, потому что должна. В какое-то мгновение я стала его маленькой секс рабыней. Теперь я словно распятая морская звезда, с открытым розовым глазом. Я чувствую, как воздух вокруг меня начинает двигаться, и он проводит пальцами по моим влажным складочкам, запуская два в вход. Кровь приливает к голове — это сильное впечатление. У меня начинает кружится голова, как будто я собираюсь кончить, глаза непроизвольно закрываются, он убирает пальцы.

— Китайский философ однажды сказал: «Бейте свою женщину часто, вы можете не знать почему, но она будет».

Пока я пытаюсь приучить свою похоть к запутанному уму философа, его ладонь тяжело опускается вниз на мою задницу. Когда его рука поднимается и прохладный воздух касается моей кожи, я чувствую острую боль и пронзительно кричу, пытаясь вывернуться, но его руки крепко удерживаются меня за ноги, совсем без ласки, похожие на руки моей матери, которая однажды, когда я была еще ребенком, не задумываясь попыталась перебежать дорогу. Руки такие сильные, что я не могу двинуться с места, моя голова придавлена к подушке.

— Отношения — это возможность попробовать себя в постыдных фантазиях, — его голос звучит настолько спокойно, разумно и бесстрастно, что я перестаю бороться.

Он проходится языком вдоль моего позвоночника, целуя в лопатку.

— Как хочешь. Хочешь побыть в своей фантазии или хочешь выйти из нее сейчас? — его голос шелковистый, обволакивающий, вкусный.

Во мне пробуждается страх, но в то же время я не насладилась еще этим новым болевым аспектом, о котором он мне вещает, и в конце пути должна быть награда.

— Хочу увидеть.

— Поэтому ты больше не будешь кричать, как резанная, и хныкать, да?

Боже, это поворот на сто восемьдесят градусов, как он может так быстро сделать свой голос таким холодным и невыразительным. Я поднимаю голову и смотрю ему в глаза, его лицо так близко ко мне, но глаза красивые, неулыбчивый, непостижимые для меня.

— Нет, — тихо говорю я.

Он перемещается позади меня, и я чувствую, как его большие руки нежно гладят место жжения на попе. Потом он убирает руку, и слышится хлопок по другой ягодице, ощущение, как будто по мне пронесся разряд электричества. Воздух покидает мои легкие. Я впиваюсь в подушку зубами, чтобы заглушить крик. Черт побери, как может такая боль быть сексуальной? Моя обнаженная кожа шипит, как будто ошпаренная. Я не испытываю возбуждения, но осознаю все настолько сильно, как никогда раньше. Моя задница так сильно горит, что слезы текут из глаз. Хватит, перестань, я уже умираю от боли, и хочу закричать, но не могу. Он остановится сам, и я буду вознаграждена.

Я начинаю считать шлепки. Шесть. Кончиками пальцев ударяет по моему влагалищу. Я чувствую, как неожиданный и мощный спазм проносится прямо через все мое тело. Семь. Я хочу повторения этого удара. Желание получить еще такой удар, заставляет меня извиваться, подставляя мою задницу. Восемь. Сейчас он устраивает порку у основания моих половинок. Вибрация выстреливает в мой пах, все мои нервные окончания так напрягаются, что начинают вибрировать. Моя задница полностью горит, как будто на нее вылили ушат кипятка, боль расходится кругами от нее по позвоночнику и к моей киске. Моя кожа становится липкой от пота. Я уже не в состоянии принять гораздо больше, но я до сих пор жду удара его кончиками пальцев. Девять. Может быть, он остановится на десять. Он должен остановить на десять. Десять. Вот и все. Несомненно, это конец. Одиннадцать.

И тогда он останавливается. Я не двигаюсь, потому что на самом деле чувствую себя униженной. Слезы не перестают течь из глаз. Но я же хотела этого. Я сама спрашивала его об этом, но слезы не останавливаются. Я чувствую себя полностью использованной и поруганной, словно шлюха или проститутка. Даже хуже, зная, что мне понравилось все — внимание, боль, его пальцы, в болезненно извращенном виде.

Я слышу звук открываемой фольги, как его брюки падают вниз, и вдруг мои слезы останавливаются, а моя киска раскрывается, как цветок, и мои соки вытекают из нее, и я вздрагиваю от странного удовольствия, которое словно выстреливает из нее, отдаваясь по всему моему телу. Я по-прежнему лежу совершенно неподвижно, затаив дыхание, ожидая, как его полный толстый член с силой войдет в мою истекающее соками влагалище.

Я испытываю такое облегчение, когда он погружается в меня, заканчивая наказание самым лучшим какое можно только представиться способом. Именно этого я так долго ждала. Я знала, что все закончится именно так. Я чувствую себя такой заполненной, такой целостной. Я приподнимаю свою задницу вверх к горячему, пульсирующему члену, не обращая внимания на боль, которая мне уже нравится, и возникающая от движений моей оголенной больной кожи о его кожу.

Он вбивается в мой мягкий центр, так я встречаю это утро.

Движения моего клитора, трущегося о диван, перемешивается с болью от его тела, ударяющегося о мой болезненный низ, и его член скользящий и двигающийся в мокрых, сливочных выделениях, делает меня готовой лопнуть, словно мыльный пузырь. Я испытываю головокружение от эротического удовольствия, кусаю подушку, потому что у меня вырываются долгие рыдания, отражающиеся в вибрациях экстаза.

Я не знаю кончил ли он. Мне все равно, потому что я знаю, что это только мое собственное потрясающее удовольствие — мое вознаграждение. Удивительная награда настолько обнажила и осветила мои обнаженные эмоции и даже порка моего маленького зада позволило мне принять новую степень высоты и глубины.

Я чувствую ужас и несравнимо потрясающий кайф, и полностью себя живой.

Я чувствую себя насыщенной и запачканной одновременно.

27.

Я беру на вторник отгул, чтобы проведите день обнаженной, развалившись в кровати Вэнна. Пока он рисует меня, я наблюдаю за ним. Он надувает губы, когда рисует, и его сосредоточенность и самоотверженность искусству заключается в том, что я больше не человек, а всего лишь предмет. Но когда он заканчивает, он подходит ко мне, неся с собой запах скипидара и краски, и восхищается мной, глядя на меня темными, страстными глазами. И каждый раз, когда он видит, что я готова, насыщает свою грубую потребность. Мне нравится валяться здесь, на кровати, не думаю ни о чем, только чувствуя его глаза на себе, будучи объектом его полного внимания. Раздается звонок моего телефона, я не двигаюсь, только поворачиваю голову, что увидеть кто звонит.

Лана.

Я сажусь на кровати, Вэнн хмурится.

— Прости, но я должна ответить.

— Джули? — говорит Лана, в ее голосе слышатся нотки паники.

— Да...

— Послушай. Только не волнуйся, но Джек был ранен.

От это известия мой мир переворачивается с ног на голову.

— Что?

— У него все в порядке. Блейк выслал за ним самолет, его привезти сюда. Он ранен, но с ним все в порядке, сейчас он в больнице, и за ним присматривают лучшие врачи. Ты хочешь к нему сходить?

— Конечно, — мой голос дрожит от волнения, Лана диктует адрес.

Я завершаю разговор и смотрю на Вэнна, который смотрит на меня в упор с выражением страха в глазах.

— Кто?

— Джек. Он ранен и находится в больнице. Я должна поехать к нему.

Я соскакиваю с кровати, но Вэнн хватает меня за запястье.

— Я отвезу тебя туда.

Я смотрю на него и понимаю, что это будет выглядеть уж чересчур, испытываю чувство вины. О Боже. Я люблю Джека. Какого черта я делаю с этим парнем? Пока я трахалась с ним и получала удовольствие, бедный Джек мог погибнуть. Я делаю шаг в сторону от него, как будто он — сам дьявол, но при этом ничего не могу с собой поделать.

— Нет, тебе не следует идти со мной, я не смогу этого вынести и чувствую себя виноватой.

Он бледнеет.

— Ты ничего плохого не сделала.

Я чувствую, как слезы катятся по моим щекам.

— Да, но я все равно так чувствую себя, но это не важно сейчас, — я хватаю свой халат, просовывая в него руки и выбегаю из его мастерской.

Время, проведенное, пока я добираюсь до больницы, для меня стало самым ужасным. Наверное, мне следовало поинтересоваться у Ланы, насколько плох Джек и куда его ранили, но в тот момент я была в таком шоке, что не могла связно мыслить, и сейчас я застряла в подземки без приема wi-fi.

Лана ждет меня уже в больнице, и когда я замечаю ее, то не испытываю никакой злости к ней, наоборот, мне кажется, что даже счастлива, видеть ее здесь. Я бегу к ней навстречу и обнимаю, мне хочется зарыдать, но у меня ничего не получается.

— Как он?

— Он был ранен в плечо, и потерял много крови. Мог погибнуть, но, Слава Богу, этого не произошло. Блейк вытащил его оттуда вовремя, — она удивленно качает головой. — Я не знала, что Блейк все это время наблюдал за ним.

У меня отпадает челюсть.

— Почему?

— Потому что он мой лучший друг.

Я отхожу от нее и присаживаюсь на одно из мягких кресел. Боже мой, такая любовь. Какая любовь! Ко всему привыкаешь, к захватывающему массажу ног и всем этим техникам, но сможет ли Джек когда-нибудь полюбить меня так же? Я закрываю глаза, и чувствую холод внутри.

— Выпьешь чего-нибудь?

Я киваю.

— Кофе, — я никогда не пью кофе, но сейчас он мне просто необходим. Я в каком-то ступоре наблюдаю, как Лана подходит к стойке ресепшен и просит принести кофе. Я подумала, что, как обычно нам принесут кофе из автомата, которые всегда стоят в больницах, в которых я бывала, но санитар катит перед собой тележку, заставленную кофейником, двумя чашками, сахарницей, молочником и тарелкой с печеньем.

Я беру чашка с блюдцем трясущимися руками, так что они дребезжат, делаю маленький глоток и понимаю, что не в состоянии больше выпить, потому что чувствую себя совершенно разбитой. Молча ставлю чашку с блюдцем на поднос.

С трудом сглотнув, спрашиваю:

— Когда мы сможем увидеть его?

— Сейчас, пойдем.

Она направляется по коридору, и останавливается перед дверью, открывая. Мы заходим внутрь и первое, на что я обращаю внимание, насколько он бледен, и второе — его глаза тут же обращаются к Лане, а потом останавливаются на мне.

— Привет, Джули.

— Привет, Джек, — я подхожу к кровати. — Как ты себя чувствуешь?

— Я буду жить.

Я чувствую руку Ланы на своем плече, пока продвигаюсь вперед к нему, она подталкивает меня к стулу, стоящему возле кровати.

— Я оставлю вас на минутку, мне нужно позвонить Блейку, — говорит она и выходит за дверь. И впервые я испытываю какое-то странное ощущение, мне не хочется, чтобы Лана оставляла меня с ним наедине. Может быть из-за того, что испытываю чувство вины пред Джеком, потому что все это время была с Вэнном, и из-за тех грязных, ужасных вещей, которые я делала с Вэнном — брала в рот его член и получала удовольствие от того, что сосала его, пока он не изольется горячей спермой мне в рот.

— Ну, что ты вытворяешь?

Стыд очищает мое лицо.

Его брови поднимаются.

— Что ты натворил?

— Ничего. Ты имеешь в виду, как это произошло?

Он отворачивается от меня в сторону окна.

— Я был не осторожен, — его голос ровный, но звучит как-то глухо, отстраненно.

— Ты собираешься вернуться?

— Нет.

— Слава Богу, там слишком опасно. Ты мог бы умереть.

— Мог бы, но я этого не сделал.

Его ответ полностью потрясает меня, и мне кажется, что он предпочел бы умереть.

Я открываю рот, чтобы что-то ответить, но пока не знаю что, дверь открывается и заглядывает его мама. Она словно не замечает меня, бросившись к кровати и всхлипывая. Джек берет ее руку в свою, я молча поднимаюсь и выхожу из палаты. В коридоре я ощущаю себя полностью потерянной, я не знаю в каком направлении мне двигаться по коридору, поэтому иду наугад, и оказываюсь в тупике, поворачиваю назад. Я не могу найти Лану нигде, поэтому захожу в лифт и выхожу из больницы. На улице дневной свет мне кажется слишком ярким, шум — слишком сильным. Я поднимаю глаза к небу и вижу двух толстых голубей, сидящих на крыше, медленно направляюсь в сторону подземки, чувствуя себя совершенно разбитой. Раздается звук, пришедшей смс-ки от Вэна, но я даже не открываю ее.

Когда я отпираю дверь в свою комнату, то останавливаюсь на пороге в шоке, разглядывая свою собственную обстановку, как будто увидела ее впервые. Все розовое и такое детское, словно эта комната принадлежит пятилетнему ребенку. Я вспоминаю о красных атласных простынях, которые заказала в Интернета, конечно, моя мечта были шелковые, но они оказались слишком дорогими, поэтому я остановилась на атласных. Вэнн явно будет удивлен, когда их доставят в его квартиру. Интересно, он догадается положить их на свою кровать, или оставит их не распечатанными?

Я бросаю взгляд на стену, заполненную фотографиями Джека, и испытываю некоторое удивление, потому что здесь на них он выглядит более живым, чем в больнице. Мне вспоминаются его слова: «Мог бы, но я этого не сделал». Что случилось с моим Джеком? И то отчаяние, и скорбь в его глазах, когда он отвернулся и уставился невидящим взглядом в окно.

Я хожу по своей комнате и лежу на своей кровати, и смотрю на розового кролика, который у меня был чуть ли не с детства. Какого черта я обдумываю? Это так чертовски ужасно.

Этой ночью нет звезд на небе, хотя Джек и в Лондоне. Я думаю о Вэнне и его опустевших апартаментах. И мне становится так грустно, потому что сейчас я точно знаю, что не вернусь к нему.

Я облажалась, причем облажалась по-крупному.

28.

— Ой! – вскрикиваю я и опускаю розу, начинаю сосать свой палец.

— Ты переживаешь из-за своего парня в больнице? — кричит Сепфора из передней части магазина.

— Он уже не в больнице, он настоял, чтобы его выписали, — бормочу я автоматически, и смотрю на свой палец. Я не думаю о Джеке, когда вижу капли крови, появляющуюся на подушечке, я смотрю на нее и не замечаю ничего.

В этот момент я, словно оглядываюсь на дорогу, и словно она исчезла в никуда, минуту назад я так четко видела ее, а теперь вдруг она исчезла, все растворилось в ничто, пропало в никуда.

Дороги нет! И ее никогда там и не было.

Я заканчиваю досаждать розам, обрезая стебли по диагонали, положив их в металлическое ведро и оставив на хранение в темном углу. Очищаю столешницу от всякого мусора, и ставлю их в прохладное темное место в окутанным солнцем магазине. Сепфора добавляет каллы к изысканным красным и темно-розовым розам.

— Сеп, ты не возражаешь, если я уйду пораньше?

— Насколько пораньше?

— Ну, прямо сейчас?

— Сегодня пятница, но у нас нет запланированных поставок, поэтому думаю, что можешь.

— Спасибо Сеп. Я отработаю на следующей неделе.

Сепфора машет рукой.

— Иди, иди, иди к нему.

Я достаю свой мобильный телефон из фартука и набираю номер Джека, он отвечает на первый же звонок и голос его звучит сварливо.

— Джек, я могу навестить тебя?

— Я думаю, что можешь, — соглашается он неохотно.

— Великолепно. Увидимся через двадцать минут.

Мама Джека открывает дверь.

— Ах, это ты, — говорит она, и я не могу винить ее за это, потому что в течение всех этих лет я сама же и вредила себе, создавая вокруг себя определенный имидж. Она впускает меня, показывая гостиную и удирает обратно в сторону кухни. Джек лежит, вытянувшись на диване, читая шпионский триллер, оставленный матерью. Он откладывает книгу, и я сажусь напротив него.

— Как ты себя чувствуешь?

— Болеть очень скучно.

Я не собираюсь ходить вокруг, да около, и тратить по пусто время, поэтому сразу же спрашиваю:

— Джек ты не мог бы поцеловать меня?

Он весь напрягается.

— Ох, ради бога, Джули, перестань. Мы уже все выяснили это раньше.

— Я знаю, но на данный момент не важно, что ты думаешь.

— Нет?

— Нет. Это не связано с сексом.

— Правда?

— Да, правда. Рассмотри это, как эксперимент. Ты можешь закрыть глаза, — я делаю паузу. — В конце концов, ты можешь притвориться, что я являюсь кем-то другим.

— Зачем?

— Мне просто нужно узнать, но я не узнаю это, пока не поцелую тебя.

— Хорошо.

Я улыбаюсь и встаю, подхожу к дивану и встаю на колени рядом с ним. Он поворачивается лицом ко мне.

— Готов?

— Не спрашивай. Просто сделай это, — рычит он.

Я ставлю ладони по обе стороны от него, стараясь не дотрагиваться до него, и нежно опускаю свои губы на его, прикрыв глаза. Его губы открываются навстречу мне, и вы знаете, я не очень люблю материться, но блядь, этот парень умеет целоваться. Его поцелуй имеет все прибамбасы соблазнения, мастерски кружа языком вокруг моего, поддевая его и нежно посасывая. Я окончательно теряюсь от столь явной красоты его поцелуя, который выглядит настолько романтично и сексуально, так, наверное, целуются кинозвезды в фильмах, поглощенные настоящей возбуждающей страстью — ничего, ноль без палочки, просто пшик, ничто. Ничего не вздрогнуло, ничто не всколыхнулось. Я отодвигаюсь.

Он выжидающе смотрит на меня.

— Ну? — мы оба ничего не испытали при этом.

— Спасибо, Джек. Ты очень мне помог, — я беру его лицо в ладони и целую его в лоб. — Мне надо идти. Выздоравливай, — говорю я и бегу к двери.

На улице я испытываю такое возбуждение и освобождение, что мне хочется прыгать на месте и вопить во все горло. Почему у меня возникла мысль, что то, что я имею с Вэнном можно продублировать с кем-то другим? Только сейчас, именно в этот момент, я понимаю, насколько особенная химия существует между мной и Вэнном.

Я просто несусь домой, кричу приветствие маме, взбегая вверх по лестнице. Я закрываю за собой дверь и бросаю взгляд на стену, посвященную Джеку, и начинаю безудержно смеяться. Какой же дурой я была. Все это время я была полностью сосредоточена на любви к Джеку, что даже не заметила, как влюбилась в Вэнна. Я переодеваюсь в красное платье, которое Вэнну очень нравится, крашу губы под цвет такой же красной помадой и выбегаю из дома.

В метро я не могу сдержать улыбку, которая расплывается на моих губах сама по себе, видно от моей глупости, или от моего счастья. Я представляю, как Вэнн отреагирует на мое известие, потому что знаю, что он любит меня. Знаю, что он очень сильно любит меня, и от этого моя улыбка становится еще больше дурацкой. Пожилая женщина встречается с моими глазами, быстро отводит их в сторону.

— Все хорошо, я не сумасшедшая. Я просто только что узнала, что влюбилась, — говорю я ей.

Она улыбается в ответ. В конце концов, это не чертовое окружение Лондона вызывает у меня это одиночную улыбку, а мое сердце.

Я рывком открываю входную дверь в дом Вэнна и стремглав несусь к лифтам. При выходе из лифта, моя сумочка цепляется за бордюр, падает, открывается и все высыпается на пол. Я сажусь на корточки, чтобы собрать этот беспорядок.

Судьба — странная штука, должна я вам сказать.

Как только вы выходите из парадной двери, у вас появляется выбор повернуть направо или налево, и именно этот выбор и способен полностью изменить вашу жизнь. Я не знаю, как сложилось бы мое будущее, если бы моя сумка не зацепилась за поручни и ее содержимое не вывалилось наружу. Но в течение нескольких секунд, пока я собираю с пола все рассыпавшиеся вещи, я поднимаю глаза и вижу Лану, выходящую из соседнего лифта. Она замечает меня и похоже чувствует себя немного обескураженной, наверное, поэтому направляется ко мне.

— Привет, Джули. Ты приходишь или уходишь?

Что, интересно, произошло бы, если бы я ответила прихожу? Вместо этого я почему-то говорю: «ухожу».

В ее взгляде явно читается некое облегчение.

— Может мы сходим на ланч на следующей неделе?

Я чувствую, как волна гнева подымается внизу моего живота. Какого черта она делает здесь? Ей что недостаточно миллиардера? В конце концов, это мой мужчина.

— Да, давай, — я нажимаю на кнопку лифта, двери тут же открываются.

Она не следует за мной, все-таки какая наглость с ее стороны. Она просто стоит, улыбаясь мне, а я автоматически улыбаюсь ей в ответ, но, черт возьми, она что крутит роман с моим мужчиной? Двери закрываются перед ней, и у меня словно вырастают крылья за спиной, я выхожу, когда лифт останавливается, и как гончая несусь вверх пять лестничных пролетов, притормозив только перед дверью пожарного выхода, тяжело дыша.

Когда мое дыхание восстанавливается, что происходит на удивление быстро, я двигаюсь по коридору, ведущему к апартаментам Вэна, перед входной дверью я снимаю туфли и поворачиваю ключ в замке, тихонько проскальзываю внутрь. На цыпочках я крадусь к маленькой нише, ведущей в гостиную, чуть ли, не вжавшись в шкаф, наблюдаю за ними. То, что я слышу совершенно не похоже на то, что я ожидала!

— Я так сильно его люблю, что очень хочу помочь, но он ничего мне не рассказывает, — говорит Лана, ее голос полон смятения и отчаяния.

— Не потому, что он не хочет, он не может. Он не может ничего вынести во вне, из своего окружения и то, что там происходит.

Она возбужденно вышагивает, то появляясь, то исчезая из моего поля зрения.

— Он может выйти из этого окружения?

— Из него нет выхода, это окружение не имеет выхода. Кроме того, он не хочет выходить, потому что это поставит тебя и Сораба в положение серьезной опасности. Он за милую душу готов пожертвовать собой ради этого.

— Я могу войти в это окружение? — она почти шепчет, и в ее голосе слышатся нотки ужаса.

У меня просто волосы встают дыбом от ее голоса.

Вэнн какое-то мгновение молчит, потом отвечает:

— Никогда.

О чем, черт возьми, они говорят? Внезапно, я вспоминаю те ее сумасшедшие заметки, которые видела о братстве Эль, и тут же всплывают в памяти, те невероятные вещи, которые ей кричала Виктория на свадьбе.

— Что же мне делать? — отчаянно спрашивает Лана.

— Борьба между добром и злом стара, как мир, она никогда не будет выиграна ни одной из сторон. Если ты ввяжешься в это ты потеряешь саму себя.

— Мне не следует ничего делать, так что ли?

— Совершенно неважно, что ты делаешь, братство продолжит в том же духе держать великих мира сего за яйца в пользу Эль. Тебя не пригласят, также, как и меня. Блейк будут приглашать всегда в качестве почетного гостя, но он не пойдет туда... из-за тебя. Из-за твоей любви к нему, которая простирается за пределами этого окружения.

— Но моя любовь к нему за пределами окружения не может остановить кошмаров.

— Кошмаров?

— Каждый раз, когда у него особенно напряженный день, ночью ему снится кошмар. Он начинает кричать, как ребенок. Он сказал мне, что в памяти остались только какие-то неясные, размытые обрывки и смутные видения, но он вспоминает, что когда был маленьким мальчиком, то принял участие в ритуале и убил другого ребенка.

— Первое правило возвращения контроля над этим — это вспомнить саму историю.

— Что ты имеешь в виду?

— Блейк никого не убивал. Ребенок, сущность которого программируется обычно никогда не делает этого. Он просто просыпается в одурманенном состоянии с окровавленным ножом и мертвым ребенком рядом, и начинает кричать и плакать, звать свою мать, и так в течение нескольких часов.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что, когда мне было семь лет, я стал случайным участником ритуала. Меня совершенно случайно заперли в том же помещении, где проходила церемония. Я видел все, что они делали. Я видел, как маленькое тело напряглось, когда его проткнули ножом. Я чувствовал себя таким запачканным, но не мог отвести глаз. Когда они ушли, я сидел в полном оцепенении в течение нескольких часов. Когда проснулся другой мальчик и начал кричать, я хотел выйти и успокоить его, но даже тогда я знал, несмотря на свой маленький возраст, что, если как-то обозначу свое присутствие, то буду мертв, и инстинкт самосохранения пересилил все. Но тот шок, который я пережил, был несравним ни с чем. Он окончательно изменил меня, окружающий мир стал самым страшным местом для меня. Нет ни одного, кому бы я мог доверять после этого. Я знал, что они заставили пройти именно этот ритуал и Маркуса и Блейка.

— Они никогда не делали это с тобой?

— Нет. Я не соответствовал их канонам. Они выбирают своих жертв очень тщательно.

— И как они выбирают их?

— Эти знания тебе не пригодятся.

— Ты можешь мне сказать что-нибудь еще?

— Об остальном даже не стоит и говорить. Только единственное помни, что они хотят, чтобы ты верила ему, а соответственно и им, но он не верит. Он никогда не верил и никогда не будет им доверять.

— Я провела некоторые исследования о них, и…

— Нет.

— Что?

— Держись подальше от них. Они существуют с незапамятных времен, и они останутся здесь, даже когда нас с тобой уже не будет в живых. Ты не сможешь победить их. Когда ты пристально довольно долгое время смотришь на что-то, то как бы соединяешься с этим, даже, если ты борешься, ты все равно становишься единым целым. Держись подальше от них. Оставайся такой же непорочной, именно это они ненавидят больше всего, ненавидят — чистое, непорочное сердце. Когда ты невинна, они не смогут прикоснуться к тебе. И чем дольше Блейк будет смотреть на тебя, тем чище он будет становиться. Ты пришла в эту жизнь не для того, чтобы бороться с ними. Ты пришла в этот мир, чтобы защитить своего сына и каждого ребенка, которого сможешь защитить, используя свою благотворительность. Иди и скажи Блейку, что он не делал ничего плохого.

— Я скажу, — Лана подходит к нему, привстав на носочки, целует его в щеку. – Спасибо тебе, Вэнн.

Он ничего не говорит, просто ласково смотрит на нее.

Она направляется к двери, а затем опять оглядывается на него.

— Ты сказал Джули, кто ты на самом деле?

— Нет.

— Она может показаться, что у нее ветер в голове, но ты можешь ей доверять. Я доверяю.

Она идет к двери, когда дверь за ней закрывается, я выхожу из своего укрытия и останавливаюсь при входе в комнату.

— И кто ты? — спрашиваю я, но я уже знаю ответ. Конечно, знаю. Мне кажется, что для всех это настолько очевидно у кого есть глаза. Как же я сразу не догадалась в первый же день.

29.

«Непокоренный»

Но всё же трудностей и бед

Я, как и прежде, не боюсь.

Уильям Эрнест Хенли

Я, Куинн Адам Баррингтон

— Ты брат Блейка, не правда ли? — обвиняет она ошеломленно, почти шепотом.

На ней одето красное платье, мне нравится, когда она в красном. Сейчас я с трудом уже вспоминаю те дни, когда она носила исключительно все в оттенках розового. Она очень сильно изменилась. У нее распущенны волосы, и красная помада на губах. В отблесках мягкого освещения ее кремовая кожа дает отблеск, словно отполированная слоновая кость у рукоятки меча, который висит в кабинете отца.

Она моя прекрасная любовь. Я чувствую тяжесть на сердце. Почему не я сказал ей? Меня все время что-то удерживало, и я даже знаю что. Да, я точно знаю, что.

Я наклоняю голову и говорю:

— К вашим услугам.

— Почему ты не сказал мне?

Я пожимаю плечами, потому что рассказать ей, означало сделать себя полностью беззащитным, уязвимым.

Она неожиданно ярко улыбается и устремляется в комнату.

— Это уже не имеет значения, потому что сегодня я поняла, что люблю тебя, — говорит она взволнованно.

Я столбенею, я по-настоящему цепенею, потому что теперь я точно знаю, причину, по которой никогда не сообщал ей, кто я. Но на удивление быстро я оттаиваю и прихожу в себя, не испытывая боли. Может быть, позже. Определенно позже, я буду вспоминать ее слова и думать о том, как бы я хотел, чтобы они были правдой. Сейчас я похож на мужчину, который заталкивает внутрь львиный рык, готовый вырваться из моей груди. Страдания настолько велики, как будто кто-то подгоняет их кнутом, но странное без эмоциональное состояние берет верх надо мной, я не чувствую ничего, но главное я не чувствую боли. Я всегда знал, что эта боль не сильная, но что она может быть такой поверхностной? Даже я не ожидал такого.

— Почему? Потому что я не из семьи прислуги, как ты думала первоначально, поэтому ты решила, что меня любишь, — мой голос звучит с сарказмом, я никогда не слышал его таким. Слишком многое она во мне пробудила.

Она хмурится, ее лицо становится совершенно белым.

— Ты слышала нас. Я направился к тебе на свадьбе, но услышал, как пренебрежительно ты отзывалось обо мне, думая, что я сын прислуги, я ушел.

Она облизывает губы, и ее глаза полны отчаяния. Я смотрю на них совершенно спокойно, испытывая лишь любопытно. Как далеко она готова зайти?

— Ты все неправильно понял, — умоляет она. — Я полюбила тебя прежде чем поняла, что ты брат Блэйка.

Я недоверчиво приподнимаю бровь.

— И для этого я приехала к тебе, чтобы сообщить об этом, — ее голос поднимается, начиная звенеть, и слышатся нотки отчаяния.

Я ничего не говорю, потому что мне нечего сказать. Я бы очень хотел, чтобы она полюбила меня таким, каков я есть, а не из-за фамилии моей семьи. Но вот уже несколько недель я живу исключительно этими иллюзиями. Я так надеялся, что она нечто большее, чем все остальные, и что она могла бы стать нечто большим для меня. То, чего я больше всего боялся произошло.

— Поверь мне.

— А что насчет Джека?

— Сегодня днем я точно поняла, что не люблю его и поэтому пришла к тебе.

— Какое удивительное совпадение.

— Я говорю правду, Вэнн... я имею в виду...Куинн.

Вау, а она действительно прекрасная актриса.

— Не называй меня так.

— Почему ты не хочешь быть известным, как Баррингтон?

— Потому что я хочу быть признанным художником исключительно из-за своего таланта, а не из-за моей фамилии и наследства, — на самом деле, я никогда не скажу ей настоящую причину, из-за которой я не хочу ассоциироваться с этой фамилией.

— Я люблю тебя.

Я смеюсь.

— Ну, я не знаю. Мы хорошо провели вместе время и теперь все кончено. Я уезжаю в конце недели.

Она отступает назад, как будто я ударил ее, и ее глаза становятся просто огромными. Она права, они действительно не зеленые, в них есть золотой и коричневый цвета, зелеными они становятся только, когда она испытывает страсть, наполняющую ее тело.

— Ты уезжаешь? — на выдохе спрашивает она. Это уже не похоже на актерскую игру, она действительно шокирована, потому что не ожидала такого поворота.

— Ага. Я закончил здесь.

Несколько секунд она просто молча смотрит на меня, стоя с открытым ртом. Я жажду рвануть к ней и заключить ее в объятия, но я не двигаюсь с места. Я в упор смотрю на нее, на мою прекрасную сладкую девочку. Она резко разворачивается и бежит к двери, и выходит, не хлопая, а тихо прикрыв ее за собой.

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох, мои мысли в полном беспорядке. Какая-то часть меня советует кинуться за ней и вернуть ее, и пусть все продолжается, как было. Но другая часть — знает, что вернуть уже ничего нельзя, не будет ничего, как было раньше, потому что она теперь знает кто я, поэтому у нас будет просто жалкое подобие того, что я действительно хотел бы иметь. Все к лучшему, уговариваю я себя. Я не хочу, чтобы она притворялась, что любит меня, я не хочу находится в тени, отбрасываемой Джеком. У меня в голове начинает звучать песня —

«Мама, возьми у меня этот значок,

Я больше не могу его использовать...

Становится темно, слишком темно, чтобы увидеть...

Такое чувство, что я стучусь в небесные врата…

Тук... тук... тук...»

Звонит телефон.

Я отвечаю и слушаю, как Блейк сообщает, что приказал моему торговому агенту Круа, поставить минимальную цену на картины: маленькие картины — £150,000, побольше — £250 000. Эти головокружительные цены... от самонадеянности захватывает дух.

«Abyssus abssum invocate» — бездна бездну призывает (Музыкальный альбом – Behemoth

Дата выпуска: 16 мая 2011 г.).

Опять срабатывает утверждение, что деньги решают абсолютно все. Я вспоминаю «Крик» Мунка. Его ужасное видение, основанное на глубокой проницательности, заставляющее содрогаться от отчаяния человеческой сущности, свелась к ценнику: 120 миллионов долларов. Неискренность картины, заморозила меня тогда, и этот же озноб, я чувствую и сейчас. (Имеется в виду картина Эдварда Мунка «Крик» (1895), которая ушла за $ 119 922 600 на торгах в Сотбисе импрессионистов и современного искусства, 2 мая 2012 года финансистом Леоном Блэком.)

Наверное, раньше я бы взорвался и сказал бы брату отвалить, не лезть в мои дела. Но сегодня мне было все равно, меня это не сильно волновало.

— Их никто не купит по таким ценам, — тихо говорю я.

— У нас уже есть покупатели за такую цену.

Мы молчим, каждый видно думая о своем.

— Ты художник, я — бизнесмен. Позволь мне решить, за какую цену их можно продать. Понимание ценности — это главное. Может Баррингтон желает приобрести всю коллекцию...

— Ты ее еще не видел.

— Она хороша?

— Это лучшее, что я создал в своей жизни, — потому что спал со своей музой.

— Для меня этого достаточно.

— Тогда, увидимся завтра в семь тридцать?

— Да, до встречи.

— Ах, ты должен будешь отвезти Джули домой.

И вдруг боль ударяет мне прямо в солнечное сплетение. Ох, черт побери, вот эта боль и пришла.

— Хорошо.

— Вот и отлично, потому что я пообещал Лане, что договорюсь об этом. До встречи.

Я с размаха ударяю телефон о стену, он разбивается на мелкие кусочки. Я стою спиной к стеклянной стене и оглядываюсь вокруг. Здесь я был по-настоящему счастлив. Медленно иду на кухню, открываю холодильник. У нее есть определенная привычка, оставлять недопитый стакан апельсинового сока в холодильнике. Я хочу прикоснуться к отпечатку губ, который сохранил это стакан и выпить глоток ее недопитого сока. Сок холодный и какой-то безвкусный. Я ставлю его назад на полку, и чувствую, что мне необходимо выпить, тянусь за бутылкой пива, и замираю на пол пути. Я не хочу пива, я бы с удовольствием выпил целую бутылку коньяка, который любил мой добрый дедушка, поэтому закрываю холодильник и поднимаюсь наверх, в студию.

На пороге я останавливаюсь и смотрю на пустое помещение, потому что все картины, упакованы и стоят у стены, чтобы завтра предстать перед обществом. Я направляюсь к мольберту, заваленным красками и кистями, именно они помогают мне утешится и унять боль, которая присутствует во мне постоянно, но та боль не такая, как сейчас. Я смотрю на незаконченное полотно, стоящее на мольберте, с которого она загадочно улыбается мне. Я прохожусь пальцами по ее нарисованному рту, который смог запечатлеть на холсте. На кончиках пальцев остаются влажные следы краски. Я беру тряпку и вытираю руки, направляясь к раковине, наблюдаю, как течет вода из крана и вдруг отдаю себе отчет, что большая керамическая раковина совершенно не вписывается в эти дорогие современные апартаменты, и мне приходит в голову мысль, что, скорее всего, Блейк установил ее.

Он хотел, чтобы эта квартира напоминала мне студию в Париже, ему пришлось много приложить усилий, при полном спокойствии, чтобы я приехал сюда и жил хотя бы какое-то время. Но я никогда не ценил этого. Я мою руки и спускаюсь вниз, пересекаю совершенно тихое и пустынное помещение, вхожу в спальню. Кровать не заправлена. Я подхожу к стороне, где всегда спала Джули, и чувствую ее запах на подушке. Так пахнет только она, нотками манго и кокоса, это шампунь, который она использует? Я опускаю голову на ее подушку.

Мои глаза скользят по шесту для приватного танца, и у меня как будто открываются на него глаза, я понимаю сейчас, почему предыдущий жилец не решился остаться, он сказал, что расстался, так же, как и я, и скорее всего поэтому он в такой спешке съехал отсюда, оставив шест позади.

Она репетировала танец для меня на этом шесте, теперь я никогда его не увижу. Я встаю и, как зомби, словно в оцепенении, подхожу к нему. Там, где точно она обвивала его своими ногами, я принюхиваюсь, но чувствую только запах металла и полировки с примесями цитруса. Я опускаюсь на пол и смотрю в потолок, у меня такое ощущение, что я последний человек на земле, оставшийся в живых.

Я совершенно одинок.

30.

Джули Сугар

Я бреду пешком до подземки, в каком-то оцепеневшем состоянии. Все произошло катастрофически неправильно. В вагоне метро я стою вместе с другими пассажирами. Мужчина в костюме в тонкую полоску, уступает свое место беременной леди, я наблюдаю за ними совершенно безучастно, как будто смотрю фильм. Она опускается на сидение и встречается со мной взглядом. Улыбается. Я автоматически улыбаюсь в ответ. На своей остановке я выбираюсь из вагона, и какое-то время остаюсь стоять на платформе, хотя поезд уже ушел, потом направляюсь к выходу, прикладываю свой билет к турникету, и выхожу в серебряный свет вечера. По дороге домой на моем пути попадаются собачьи какашки, я удивляюсь, как мне удастся не вляпаться в них, открываю входную дверь, и слышу крик мамы:

— Это ты, Джули?

— Да, — отвечаю я и снова удивляюсь, насколько спокойно звучит мой голос. Я поднимаюсь вверх по лестнице и вхожу в свою комнату, опускаюсь на кровать и смотрю на стену, завешанную фотографиями. Я вижу, как Джек, улыбаясь смотрит на меня, а здесь он щурится, здесь — смотрит уныло, потом — смеется, наблюдая за солнцем, здесь — с сигаретой, зажатой между губами, здесь — сидит напротив паба, и, наконец, фото, которое мне никогда не нравилось, но все равно его хранила, с девочкой, сидящей у него на коленях, которая целует его в щеку.

Странно.

Очень-очень странно.

Возможно ли, что даже сегодня утром я поцеловала не Джека, а его фото, и почему я так была убеждена, что влюблена в него? Я на придумывала сама себе сказки, и настолько в это поверила, что отказывалась думать о ком-то другом, несмотря ни на что. Теперь то я знаю, что была совершенно ненормальной уверовав, что я влюблена в Джека. Какой же дурой я была? Я чувствую такую горечь от моей собственной глупости. Я сажусь, прижав руку к груди. Могу я понять и довериться тем чувствам, которые ощущаю сейчас? Они такие разные.

Я любила Джека головой, потому что у него были голубые глаза, и он был такой красивый и статный, и такой убийственно крутой, все девушки были от него без ума, и каждая хотела бы быть с ним, любить его, ведь он был врачом и в итоге чувства к нему оказались плодом моего собственного воображения.

Я люблю Вэнна всем моим телом и сердцем. Мне нравится говорить с ним, мне нравится, когда он рядом, я люблю целовать его и целоваться с ним, я люблю заниматься с ним любовью, мне нравится, что я становлюсь мокрой только лишь от одного его взгляда, мне нравится есть с ним, я люблю слушать его музыку, смеяться, когда он рядом, и мне нравится, что ему совершенно наплевать на деньги и знаменитость своей фамилии.

Мне нравится, что он не рвется, как все из нас, тратя постоянно все свое время, пытаясь заработать кучу денег. Он просто отошел от всего этого, не оглядываясь назад. Большинство людей готовы продать свою душу ради этого. То, что я чувствовала к Джеку, кажется такой мелочью и совершенно не существенным, по сравнению с тем, что я чувствую к Вэнну. Все мое тело вибрирует от этих чувств. Теперь я понимаю, что чувства, которые я как бы испытывала к Джеку на самом деле были в большей степени основаны на ревности, которую я испытывала к Лане, пытаясь иметь все, что имеет она. Внезапно я чувствую головокружение и озноб, как бывает во сне. Я думала, что это была страсть и похоть, но оказалась любовь. Эта вещь не поддается осмыслению. Она просто есть.

Я в него влюблена.

Я по уши влюблена в Вэнна.

Я не могу сама себе сказать, когда я в него влюбилась, да это и не важно. Важно, что я его люблю. Глубина этой новой тоски настолько сильная, и боль настолько глубокая, что та девчонка, которой я была еще пару недель назад, превращается в пыль. Он первый мужчина, который заставил меня ощутить саму себя, он наполнил меня, сделал целостной. Мои страхи с ним испарились. Я больше не страдаю обжорством, потом склоняя свою голову над унитазом, принял это в себе. И я до сих пор так и не оценила великолепие этого мужчины.

Конечно, он, тоже испытывает ко мне какие-то чувства. Я вспоминаю, как он подмигнул мне в церкви у алтаря, потом, как он сидел в полумраке гостиной на свадьбе, как пригласил в свои апартаменты, и ту первую ночь, когда я так грубо, словно он слуга, попросила его притвориться, что он Джек, как он присел рядом со мной на пол в туалете и вытирал мое лицо, хотя от меня разило блевотиной, как он предложил отвезти меня в больницу, чтобы я смогла увидеть Джека. Ни один мужчина не будет делать такого для женщины, если он ее не любит до безумия! Я причинила ему ужасную боль.

Насколько сумасшедшая жизнь. Я-то думала, что он стыдится своей бедности, а получилось, что он стыдился своего неизмеримого богатства.

Я подхожу к стене, снимаю фотографии — одну за другой, вспоминая о том, как они у меня оказались. Господи! Какой глупой я была. Я стою на стуле и снимаю верхнюю, снимаю все до единой и кладу их кучкой на кровать, на стенах остаются следы от синей изоленты. Мне хочется разорвать все фотографии на мелкие кусочки и забыть, что когда-то я была такой завистливой и глупой, но не могу. Я собирала и хранила их так долго, что они стали частью меня, и потом они рассказывают мою собственную историю. История о том, как я позволила разрушить свое счастье, поглощенная своей навязчивой идеей.

Я сажусь на кровать и понимаю, что должна сказать Вэнну все. Все. Я могу попробовать вернуть его обратно, я не сдамся. Я поеду с ним в Париж или Прованс, или туда, где ему лучше будет рисовать. Он будет рисовать, а я буду торговать на рынке под открытым небом овощами, рыбой или мясом. У нас будет деревянный стол, на котором я буду готовить это все для продажи. Будут огромные окна, открывающиеся наружу, возможно, даже со ставнями. Я буду готовить, и мы вместе будем есть и заниматься любовью, и будем счастливы. Зимой мы зажжем большой костер во дворе и будем смотреть, как падает снег, делая все пепельно-белым.

Раздается звонок телефона. Это Лана.

— Привет.

— Да.

— Что с тобой, Джул?

— Ничего.

— Твой голос звучит немного странно.

Рыдание так и подступают к горлу, я пытаюсь проглотить, но остается комок.

— Я в порядке, правда, — я с трудом пытаюсь посмеяться.

— Послушай, Блейк еще в течение двух часов будет отсутствовать. Почему бы тебе не приехать ко мне? Хочешь, я пошлю за тобой Тома, или ты предпочитаешь взять такси, тогда я заплачу за него?

Слезы бегут по моим щекам.

— Я возьму такси, но ты не будешь за него платить, — рыдаю я.

— Ах, Джул. Может мне стоит приехать к тебе?

— Нет, — всхлипываю я. — Я приеду.

Я смотрюсь на себя в зеркало — я становлюсь полной уродиной, когда плачу. Телефон снова звонит и Лана сразу же говорит:

— Не бери такси. Том очень близко находится к Килбурн, и он уже едет за тобой. Он позвонит тебе, как только подъедет к твоему дому, и ты спустишься к нему, хорошо? — ее голос звучит так по-доброму, что я хочу зареветь еще больше.

— Хорошо, — всхлипываю я.

В машине я не плачу, просто смотрю, уставившись в окно. Как странно, что во всем мире у меня есть единственная подруга, которую я так ненавидела раньше. Я прибываю на широкую, засаженную деревьями улицу, патрулируемую вооруженными группами офицеров, потому что она выходит к восточной стороне Кенсингтонского Дворца. Здесь же находится российское посольство, и здесь же проживает стальной магнат Лакшми Миттал. Это Лондонский квартал миллиардеров, новое местожительство Ланы. Каждый белый особняк окружен просторным великолепным садом, но я не замечаю ничего. Том въезжает через ворота в великолепный поместье, новый дом Ланы.

Я выхожу из машины, и Лана сама открывает высокие входные двери. Она спускается по ступенькам вниз и взяв меня под руку ведет в дом. Я оглядываюсь вокруг совершенно ошеломленная. Дом такой красивый, похож на дворец. Даже днем массивные люстры, свисающие с высоких потолков, полыхает светом, а мраморный пол блестит, как зеркало. Она проводит меня в роскошную гостиную, заполненную обычными атрибутами богатства, но я слишком расстроена, чтобы обращать на них внимание. На полу лежат игрушки Сораба, раскраски и карандаши, словно он на минуточку вышел.

— Проходи, садись, — говорит она.

— А где Сораб?

— Джерри повела его на улицу, мне показалось, что тебе захочется побыть со мной наедине.

Я киваю, заходит женщина в черно-белой форме, дружески улыбается мне и кивает.

— Ты хочешь что-нибудь выпить или перекусить? — спрашивает меня Лана.

Я молча отрицательно качаю головой, у меня ничего не полезет в горло.

Женщина молча кивает и уходит. Лана ведет меня к большому дивану и садится рядом.

— Что случилось, Джул?

Я смотрю в ее прекрасное лицо, делаю глубокий вдох и говорю:

— Я тебя ненавидела в течение многих лет.

Она шарахается от меня назад, словно я ее ударила, и ее рука отскакивает от моей.

Я упорно продолжаю.

— И я завидовала тебе очень долгое время. Видишь ли, мне казалось, что я была влюблена в Джека, но он видел только тебя, поэтому я безумно ревновала. Мне кажется, что я тоже стала слегка одержима тобой. Когда я была ребенком, то даже иногда молилась, чтобы ты сдохла.

— Ох.

— И это еще не все. Когда я приходила последний раз в твои апартаменты, я просмотрела твои записи, лежащие у ноутбука, и в день свадьбы я пошла в твою комнату и прочитала твой дневник. Мне жаль, мне действительно очень жаль, потому что я понимаю, что ты никогда не испытывала ко мне ничего, кроме добра, а я была такой эгоистичной, мелкой сукой.

Она сжимает руки на коленях и минуту ничего не говорит, потом смотрит на меня, ее глаза мерцают.

— Ты вычитала что-нибудь интересное в моем дневнике?

Я сконфуженно улыбаюсь.

— Я не успела много прочитать, потому что ты вернулась в комнату.

— И ты спряталась в шкафу?

Я ахаю.

— Ты знала?

— Клочок твоего платья торчал между дверей шкафа. Там могла находится только ты или Билли. Я предположила, что это была ты, потому что Билли бы выбрала нырнуть под кровать.

Я начинаю смеяться с каким-то облегчением. Мне стоило ей давно уже во всем признаться, мне стало как-то легче от моего признания. Это чувство такое приятное, что я наконец-то чувствую себя чистой.

— А теперь расскажи, что случилось?

— Тогда, когда ты встретила меня в доме Вэнна, я не собиралась уходить, я как раз пришла, поэтому я прокралась вслед за тобой и подслушала ваш разговор.

— Зачем?

— Я не знаю. Это было каким-то безумием, но мне показалось, что у тебя роман с Вэнном.

Лана молча смотрит на меня.

— Прости. Я не знаю, что на меня нашло. Я знаю, что ты любишь Блейк до одури. Во всяком случае, я призналась Вэнну, что влюблена в него, но он не верит мне. Он подумал, что я сказала это, потому что узнала, что он — Баррингтон. Он сослался на мои слова на свадьбе, которые услышал, что я назвала его слугой семьи Баррингтонов, поэтому отказывается верить, что я могу влюбиться в него, если бы он не был богат. Но я клянусь своей жизнью, Лана, мне наплевать миллиардер он или у него нет ни гроша в кармане. Я по-настоящему люблю его.

— И когда ты узнала, что любишь его?

— Мне казалось, что я поняла это, когда направилась сегодня днем домой к Джеку, и попросила его поцеловать меня в качестве эксперимента... и ничего не почувствовала. Что мне делать, Лана? Он говорит, что собирается вернуться в Париж.

— Не сдавайся Джул. Я знаю, что он бережно относится к тебе.

Слово «не сдавайся» вызывает в моей памяти картинку. Единственная вещь, которая никак не подходила была безотцовщина, но, если Вэнн — брат Блэйка, то он был без отца.

— О, мой Бог, гадалка была права.

— Гадалка?

— На твоей свадьбе.

Лана смеется.

— Она была просто для развлечения. Я не думаю, что она на самом деле способна на что-то.

— Что она тебе сказала?

У Ланы на лице отражается выражение — ну это же очевидно.

— Она сказала, что я нашла свою вторую половинку, и у меня будет трое детей, два мальчика и девочка. И она сказала, что мне не следует после тридцати пяти лет идти плавать. Она увидела у меня впереди яркую и счастливую жизнь. А что она тебе сказала?

— Она сказала мне не сдаваться перед сильным, высоким, без отца мужчиной, и что зло попытается прикоснуться ко мне, но я не должна допустить этого. Она не пояснила, что это такое, но интригующе было то, что она заставила меня дать ей монетку, чтобы я была ей ничего не должна. Как будто она боялась, что я смогу ей каким-то образом навредить.

Выражение лица Ланы меняется, тень пробегает от тех секретов, которыми она обладает, оно становится бледным. Сейчас перед мной сидит женщины, которая писала тот дневник.

— Что она имела в виду, как думаешь?

— Я не знаю, Джули. Если ты слышала мой разговор с Вэнном, то должна понимать, что я знаю чуть больше чем ты, — Лана берет мою руку в свою. — Но Вэнн прав, и есть много вещей, которые скрыты, и лучше им оставаться скрытыми.

— Лана, почему ты всегда была так добра ко мне, когда мы были еще детьми?

Она пожимает плечами.

— Не знаю. По какой-то странной причине, я всегда воспринимала тебя, как сестру.

— Правда?

Она кивает.

— Ты придешь завтра на выставку?

— Я не знаю, захочет ли Вэнн, чтобы я была там.

— Захочет. Блейк предложил ему отвезти тебя назад, и он согласился.

— Правда? И он отвезет меня? — мое сердце готово лопнуть от счастья.

— Да, правда. Что ты оденешь?

— Большая часть моей одежды немного не налезает на меня сейчас, но я зайду в магазин завтра.

— Может мне стоит заказать несколько коктейльных платьев, которые доставят сюда, и ты сможешь выбрать?

Я смотрю на нее в полном недоумении. Хотела бы я?

— Черт возьми, да!

Она улыбается.

— Может у тебя есть какие-нибудь предпочтения в цвете?

— Да, красный.

31.

Вы знаете, единственную вещь,

которая доставляет мне удовольствие?

Это когда приходят мои дивиденды.

Джон Д. Рокфеллер

Еще не совсем темно, когда Том приезжает за мной, Билли уже сидит в машине, завидев меня, она улыбается.

— Выглядишь потрясающе, — говорит она.

И похоже она действительно это и подразумевает, я краснею от удовольствия и удивления, потому что ее слова вызывают у меня ассоциацию словно от поцелуя женщины — мягкие губы, шелковистая кожа.

— Спасибо, Билли. Так случилось, я не думала, что когда-нибудь смогу увидеть тебя такой красивой.

И чистая правда. Она одета в мини-платье, все состоящее из серебряных висюлек, и каждое ее движение заставляет их колыхаться и поблескивать, она выглядит такой умиротворенной и расплавленной, словно на ней одета «вода».

— Это подарок от Ланы.

Я согласно киваю, конечно, подарок. И впервые я не чувствую никаких отрицательных эмоций к Лане, только какое-то трепетное чувство любви, потому что я не собираюсь конкурировать с ней, наверное, впервые в своей жизни. У нее есть Блейк, у меня нет Вэнна, но возможно будет. Может, действительно цыганка была права и умела предсказывать. По крайней мере, я не буду терять надежду.

Том высаживает нас у галереи «Серпентин». Я ужасно нервничаю. Небо загорается мириадами разноцветных всполыхов от салюта. Как только я выхожу из машины, ко мне подходит женщина.

— Мисс Сугар?

— Да, — она так сильно надушена, чтобы мне кажется, что ее запах в состоянии просочиться даже через сталь. Когда-то я тоже так же душилась. Да, когда-то, когда была совсем другой.

— Пойдемте. Вы почетный гость.

Билли подмигивает мне.

— Давай, вперед, — говорит она. Раньше я была бы счастлива и, конечно, бы пошла за ней не задумываясь, оставив позади и Билли, и Лану, но теперь я стала несколько другой.

Я крепко хватаю Билли за руку.

— Куда я, туда и ты.

Билли усмехается. Мы направляемся к парадному входу, у которого столпилось очень много изысканно одетых людей.

— Своей хваткой, ты перекрыла мое кровообращение, — шепчет Билли мне на ухо.

Я расслабляю пальцы.

— Прости.

— Без проблем, — улыбается она. – Мне просто еще пригодятся мои пальцы.

Ее ответ заставляет меня улыбнуться.

Вэнн направляется к нам.

Билли легко щелкает пальцами.

— Ты найдешь меня в баре, я буду пить там.

Я даже не поворачиваю голову в ее сторону и, похоже, она и не ждет моего ответа. Боже мой! Неужели мужчина способен выглядеть настолько шикарно? Я никогда не видела Вэнна в смокинге, он просто великолепен. Он обладает настолько доминирующем присутствием, что может просто спокойно стоят в помещении вообще ничего не делая. Я наблюдаю, как он подходит ко мне, неторопливо, целенаправленно, полностью уверенный в себе, так лев бродит по саванне. Когда он останавливается передо мной, я понимаю, что он словно не в своей тарелке, в его глазах нет ни смеха, ни жизни.

— Ты выглядишь красивым, — мягко говорю я.

— Спасибо. Ты выглядишь именно так, в вечернем платье, как я себе и представлял.

Больше он ничего не добавляет, но я краснею, как школьница.

Появляется официантка с зеркальным подносом, заставленным разнообразными канапе. Свободной рукой, она указывает, искушая нас взбитым кремом и анчоусами, муссом из омаров, голубым сыр с грушами-пашот.

От одной мысли о еде, меня начинает подташнивать, мы оба там Вэнн и я вежливо отказываемся. Подходит официант с бокалами шампанского, и мы оба одновременно тянемся за ним.

Вэнн смотрит на меня.

— Ты звезда сегодняшнего вечера, смотри не опьяней.

Я смотрю ему в глаза.

— Я звезда?

— Да. Я хочу, чтобы ты увидела картины прежде, чем они будут доступны для публики. Пойдем, — говорит он, и кладет руку мне на спину, подталкивая в сторону пространства, перегороженного красными канатами.

Я удивленно моргаю, стоя перед первой картиной.

Это, черт побери, я! На этом холсте. И... я полностью прекрасная, словно я смотрюсь в зеркало. Не прекрасная, как человек, но в виде изображения. И... я немного крупнее, чем на самом деле. И еще я потрясающе, восхитительно красивая. Я вспоминаю его слова – «Ты будешь желанной, обласканной и одержимой, то что доктор прописал, и немного стыдливой».

Как я могу вам описать искусство Вэнна? Могу лишь сказать так, как говорят о всем великом искусстве — не передать словами. Неописуемо.

Я стою с бокалом в руке, прибывая в полном шоке.

Мое состояние я могу охарактеризовать лишь одним словом — пережить это. Я перехожу от картины к картине, Вэнн, следует за мной, словно молчаливая тень, я не вздыхаю и не ахаю, я вообще ничего не говорю. Я не могу вымолвить ни единого звука. До конца своей жизни, я буду счастлива, что увидела эти картины и не издала ни единого звука, потому что любой звук нарушил бы магический язык его искусства. Вэнн смог создать яркую историю, которая разговаривает с моей душой.

Среди его мазков и штрихов цвета, я вижу Блейка, Смита, я вижу цветы и черепа, я различаю мантии китайских конников, змей и журавлей. Я вижу Ехоналу и себя, причем себя я вижу везде. В каждой картине присутствую я: то с глазами, горящими от страсти, то мечтательная, злая, то жесткая и хитрая. У окна, окутанная солнечным светом, в разноцветных бликах и узорах с большим раскрытым полу прозрачным веером у своей груди.

И я вижу Вэнна.

В каждом диком, радостным всплеске цвета я вижу его мечту, его стремление к свободе. Только оно настолько важно для него, только оно имеет для него огромное значение, и ради него он не сдался семье, и именно это искусство он назвал «вне времени». Я испытываю такую гордость за него.

Черепа, змеи, зловещего вида цветы, все преображается в объекты будоражищей, ужасающей красоты. На одной картине ребенок, глаза которого выражают шок. Фрагменты боли вибрируют по всему полотну, как будто сама картина плачет. Вам не удастся просто повесить ее на стену и не смотреть на нее. Она будет призывать вас, взглянуть на себя, взывать к вам своей ужасной красотой, искушая, словно Медуза-Горгона.

Я двигаюсь к следующей и понимаю, что во всех его картинах присутствует какая-то лирическая тоска, которая скрывает в себе что-то темное. Иногда она проявляется в образе рога, которого явно недолжно здесь быть. Иногда в виде острых углов кубиков или одинокого глаза, отстраненного и наблюдающего. Я тут же вспоминаю символ жестокого Бога Эль.

Наконец, мы подходим к последней картине, «главному блюду» выставки.

Я не могу оторвать глаз.

Только не сердитесь на меня сейчас, потому что мне необходимо описать вам эту картину. Она потрясающе эротична и невероятно красива в исполнении, но в ней присутствует что-то еще. Почти чувствуется, будто картина ожила и живет, глядя на тебя, нежно мурлычет. Скрытая загадочность и эмоции, как бы выхлестываются наружу и превращаются в вполне осязаемую энергию, от которой мой желудок сжимается. Я испытываю такое же чувство, когда читала заметки Ланы. У меня возникает неприятное ощущение, что в картине что-то спрятано, и я не могу этого разглядеть, также как я ничего не могу узнать о вещах, которые хранятся в темноте.

На картине я сижу в саду, который выглядит настолько пышным и волшебным, что зритель видно подумает, что это должно быть Рай. Я обнаженная, мои ноги широко раздвинуты, голова слегка наклонена, рот приоткрыт, и глаза таинственно прикрыты в приглашении, но это не бесстыдное приглашение любого наблюдателя, чтобы войти в меня. Они не посмеют, потому что большая кобра обвивает мое тело и ноги. Ее капюшон раскрыт и пасть агрессивно открыта, она яростный охранник, охраняющая мой вход.

Я вспоминаю его слова: «Красота может быть опасной, она может измучить и даже раздавить, и может стать ужасающей красотой».

Картина называется «Адам и Ева». Казалось бы, я — Ева, а Адам — Кобра, но здесь и находится скрытый смысл: настоящее полное имя Вэнна – Куинн Адам Баррингтон. Внизу картины есть маленькая карточка: «Не для продажи».

Я не поворачиваюсь к нему и не говорю, что картина прекрасная, чтобы не удешевить ее значение, высказываясь о ней в вслух. Пусть все останется так, и пусть он думает, что его искусство оставило меня безмолвной.

— Мое искусство появилось не на пустом месте. Оно пришло, как вспышка ... после тебя. Спасибо.

Я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на него. Он выглядит невыносимо грустным. Я очень хочу обнять его, но знаю, что сейчас это будет неправильно. Позже. У меня есть планы на этого мужчину. Я не знаю, что он видит в моих глазах, но отходит назад.

— Давай вернемся. Я представлю тебя всем.

Я киваю, и мы выходим из огороженной экспозиции, возвращаясь к сверкающей толпе. Лана подходит ко мне, у нее на шеи висит подвеска с умопомрачительным большим розовым бриллиантом в виде капельки. После приветствия она отходит, и я улыбаюсь и киваю, улыбаюсь и киваю, я не отношусь к тем людям, которые любят посещать все возможные экспозиции и выставки. У меня все время в голове прокручивается и стоит перед глазами его последняя картина «Адам и Ева» — то выражение, отображенное на моем лице, преувеличенно пухлые губы и ужасающая свирепость Адама между моих ног. Вэнн пытается удержать меня рядом с собой, но я обращаю внимание, что все эти люди хотят поговорить именно с ним. Некоторые женщины даже смотрят на меня косо. Они тоже хотят стать звездами, и видно предполагают, что я монополизировала его. Через некоторое время, косые взгляды становятся совсем утомительными, и я отрываюсь от Вэна. Мои ноги сами собой ведут меня назад к картинам.

Его картины заставляют меня вспомнить, высказывание, еще со школьных времен, Оскара Уайльда «Выявить искусство и скрыть художника — цель искусства».

Я начинаю сначала осматривать экспозицию, но сейчас с другими людьми, перешепчивающимися обо мне, тихое бормотание стоит в воздухе, обсуждая воздействие его картин, к счастью, менее интенсивное. Сейчас мои ощущения не такие, как первый раз, не настолько перегружены, и я могу больше впитать и понять. До меня доносятся обрывки разговоров.

— Цвета напоминают Эда Байнарда в его картине «Цветы, которые говорят», но фон похож на Мураками.

Женщина заявляет, что они «страшные, и чувствуется какая-то неизбежность, как на дороге, которая ведет к аварии, и ты в ужасе, но все равно это притягивает тебя». Мужчина, говорящий помпезным голосом, заставляет меня остановиться и прислушаться. «Отлично, но слишком много раболепного внимания к красотки».

Он как раз относится видимо к тем интеллектуальным снобам, которые объявляют банку с экскрементами, как инновационным произведением великого искусства. Вэнн показал то, что и хотел показать, что красота является не легкомысленной вещью, в виде симпатичной открытки или обертки шоколада с картиной Моне. Вэнн пытался донести, что красота, может и способна приводить в ужас. Вам не захочется смотреть на череп, несущий зло, или плотоядный цветок, но ведь они тоже прекрасны. Вэнн стал мастером красоты, странной красоты.

Ко мне подходит мужчина и встает рядом.

— Итак, вы — муза.

Я смотрю на него. Ему где-то около тридцати или чуть-чуть побольше, весь его вид говорит, что он потрясающе успешный в своих способностях, что сделает его совершенно бесполезным на необитаемом острове. Но здесь, он словно принц, с двумя бокалами шампанского. Он из типа тех парней, которые с удовольствием установят шест для стриптиза у себя в спальне.

— Сэм Шепард, — представляется он. — О чем они говорят? Что не видят унитаза.

Я улыбаюсь, думаю про себя, что Вэнн бы засмеялся, оценив шутку, позже я расскажу ему об этом.

— Последняя картина... интересна, не правда ли? Вы думаете в ней есть какой-то скрытый смысл? Общественный комментарий на нашу распутную жизнь? Или... — его глаза вдруг меняются, начиная раздевать меня. Я цепенею от неистовства в его взгляде. Никто никогда не смотрел на меня так. — Не хотели бы вы иметь полный кошелек денег, и ужин со мной в Париже?

Вдруг рядом со мной появляется Вэнн. Я выдыхаю, так от его слов у меня просто перекрыло кислород. Сэм улыбается Вэнну.

— Я спросил мисс... — он мельком смотрит на меня. — К сожалению, не совсем расслышал ваше имя, какой тайный смысл скрыт в той картине, и есть ли он вообще.

Вэнн поднимает подбородок, и я замечаю краем глаза, как напрягаются его скулы. Он не улыбается и выглядит рассерженным. Я ловлю себя на мысли, что никогда не видела его таким, хотя и осознаю, что в основном видела его только снисходительным или страстным. Такой новый Вэнн вызывает у меня недоумение. У меня полный сумбур в голове, и еще то, что говорит этот человек, точно зная, что я с другим. Это трудно, не связывать меня персонально с Вэнном.

— Тебя это так волнует?

— Я бы хотел купить ее.

— Она не продается.

— Я готов заплатить больше, гораздо больше, чем цена, которую предложат другие.

— Не продается, — повторяет Вэнн плотно сжав губы и обняв меня за плечи, и начинает отворачиваться, чтобы уйти.

— Триста тысяч, — громко говорит Сэм. И сейчас я прекрасно понимаю, что он просто пьян.

Вэнн подталкивает меня вперед, когда другой тонкий голос, из толпы говорит:

— Однозначно пять миллионов.

Возникает удушье, я чувствую, что мне не хватает воздуха.

Вэнн останавливается и оборачивается, чтобы взглянуть на обладателя голоса, все головы поворачиваются туда же. Невысокий худой мужчина, полностью одетый во все черное. Его лицо тонкое, заостренное и смертельно бледное, глубоко посаженные глаза блестят, словно темные драгоценные камни. Он кажется каким-то маленьким и незначительным, но я вдруг начинаю бояться его. Я не могу объяснить, почему у меня появляется такой сиюминутный и безотчетный страх, но я чувствую, как Вэнн напрягся. Стоит долгая напряженная тишина, которая кажется бесконечной. Я знаю, что выражение «можно услышать, как муха пролетит» — старое и избитое клише, но оно действительно очень подходит для данного момента.

Я ощущаю движение воздуха рядом с собой, и вижу Блейка, вставшего рядом. От него исходят волны мощи и неимоверной силы, он словно непоколебимая скала, в виде поддержки Вэнну. Я чувствую, как Вэнн расслабляется, и мой страх, отшелушивается от меня, как старая кожа. Это самое удивительное ощущение, иметь кого-то вроде Блейка «на своей территории», если можно так сказать, потому что точно знаешь, чтобы не случилось, он выйдет победителем.

— Монфорт, — холодно говорит Блейк.

Монфорт приветствует его легким поклоном головы, уголки его рта кривятся, в нем есть что-то очень злое даже гротескное. Я чувствую, как мурашки бегут у меня по спине и меня начинает колотить дрожь.

— Поздравляем. Это прекрасная картина... мистер Вульф. Мы гордимся вами, — он преднамеренно усилил паузу, потому что прекрасно знает, что Вэнн является Баррингтоном.

— Спасибо.

— У вас есть мое предложение, если вы все-таки решите продать картину.

Вэнн кивает.

Монфорт обращает свое внимание на Блейка.

— Ваш отец был бы доволен вами. Заезжайте ко мне в сигарную комнату.

— Если выкрою время.

В этот момент я четко понимаю то, что сказал Вэнн Лане, является абсолютной правдой: «Братство продолжит в том же духе держать великих мира сего за яйца для пользы Эль. Тебя не пригласят, также, как и меня. Блейка будут приглашать всегда в качестве почетного гостя…»

Мужчина в черном недовольно кривит губы, у него появляется жесткое выражение, его темные глаза останавливаются на мне.

— Я желаю вам хорошего вечера, мисс Сугар, — затем он поворачивается и уходит, исчезая словно бесшумная черная тень.

— Молодец, Вэнн, — мой взгляд возвращается к ним, Блейк улыбается своему младшему брату. И в этой улыбке такая гамма чувств. Вэнн заметно успокаивается, вокруг нас толпа начинает шептаться и приходит в движение, все приходит в норму. Лана пробирается сквозь толпу, она морщит лоб от волнения и страха.

— Все нормально?

Блейк обнимает ее за талию и игриво рычит:

— Конечно. За исключением того, что ты не была рядом со мной. Где ты была?

— Я застряла с той женщиной, которая хотела поговорить о «Дитя».

— Наказание за успех скучающих людей, которые привыкли пренебрегать тобой, — отвечает он с низким смехом.

В эту секунду Лана переводит взгляд от Блейка, к Вэнну, потом ко мне, и обратно к Блейку. Вэнн пожимает плечами, я качаю головой, а Блейк невинно улыбается.

— Прекрасно, — со смехом отвечает Лана. — Не рассказывай мне сказок.

32.

— Тебе не холодно?

Я отрицательно качаю головой, потому что вся горю внутри.

Он отпускает мою руку.

— Позволь мне вызвать для тебя такси.

— Отвези меня к себе домой.

— Все кончено, Джули, — его голос звучит ровно. Он никогда не называл меня Джули. Я всегда была у него Сугар. Но вы же знаете меня, я легко не сдамся. Никто не может обвинить меня, что я не борюсь, даже можете и не пытаться.

— Мы можем в последний раз заняться сексом?

Он начинает отрицательно покачивать головой.

— Тогда зачем ты устроил здесь все это с этим Сэмом?

— Потому что он бы разрушил тебя.

— Почему ты думаешь, что он хотел меня? Я всего лишь белые отбросы общества из муниципальной недвижимости.

— Снуп Догг не черный. Он Снуп Догг. Ты не Джули, в которую можно вставить, а Ева с картины.

Мне неожиданно становится холодно настолько, что холод пронизывает меня до костей. Я обхватываю себя руками, потому что во мне растет боль от необходимости в нем, и она увеличивается, словно мох на моей коже.

— Мы всегда остаемся теми, кем мы есть, независимо от того, насколько мы пытаемся казаться другими.

Он смотрит на меня с грустью, потому что видно по его глазам, он уже принял решение. Он отходит на шаг от меня. Но я не сдамся, цыганка мне все предсказала.

— Почему «Адам и Ева» не для продажи?

— Потому что она принадлежит тебе, — тихо отвечает он.

— Разве ты не хочешь оставить…?

— Нет. Я не хочу иметь воспоминаний о тебе. Ты можешь продать ее, и купить маленькую квартирку, как у Билли.

Я пытаюсь удержаться от слез, потому что я совершенно не хочу маленькую квартирку, как у Билли. Я хочу жить с тобой в мансарде в Париже или еще где-нибудь. Это, что конец? Я не могу до конца осознать эту мысль. Боль распространяется по всей моей груди и вырывается наружу в моих словах:

— Ты уезжаешь. Разве будет плохо, если мы проведем последнюю ночь вместе? Я пришла на твою выставку. А ты разве не хочешь увидеть мой танец? Я так упорно его репетировала.

Он ничего не говорит.

Господи, если бы я могла протянуть руку в прошлое и все изменить. Господи, если бы только я не была такой упрямой и такой противной.

— Прошу тебя.

— Если ты слишком долго будешь затягивать с концом, то он всегда будет очень плохим для всех действующих лиц, — говорит он.

Я знаю, что умоляю его, но мне плевать, я слегка касаюсь его руки.

— Это мой прощальный танец. Ты не можешь отвергнуть меня из-за того...

Он снимает с себя пиджак и накидывает мне на плечи.

— Хорошо, — пиджак сохраняет тепло его тела и его аромат, и я вжимаюсь в него. Видно это еще один дорогой подарок от Блейка. Мы молчим, пока едем в машине, и пока идем к входной двери. Он кладет ключи от автомобиля на столик у двери. Появляется Смит, и приветствует его, потираясь о брюки, белые ниточки его меха остаются на черном материале его штанин. Смит ласково трется головой, урча. Я прохожу в комнату и аккуратно вешаю его пиджак на спинку стула. Комната наполнена запахом цветов, корзины с цветами стоят везде, и поздравительные конверты по-прежнему лежат закрытыми в них.

— Хочешь что-нибудь выпить?

— Нет.

— У меня есть зеленый шартрез.

Мои глаза широко открываются, я с удивлением смотрю на него. Что? Когда он успел купить? Наверное, это хороший знак для меня. И мои губы сами собой растягиваются в улыбке. Я полностью влюбилась в этого потрясающего дьявола.

— В таком случае, я выпью бокал.

Я сажусь на диван и наблюдаю, как он наливает мне выпивку, его плечи напряжены. С трудом выдерживая мой взгляд, он направляется ко мне с бокалом, в котором светится янтарная жидкость.

— Что ты пьешь? — Я не знала, что он что-то пьет еще, кроме пива.

— Бренди.

Он садится на тот же диван, и нас разделяет расстояние в фут. В один лишь паршивый фут. Я точно определяю размер. Я подношу бокал к губам, отлично понимая, что он внимательно наблюдает за мной, и делаю маленький глоток. Дерьмо, напоминающее лекарство от кашля. Я обхватываю ладонями бокал.

— Зачем ты его купил?

— Не знаю. Я увидел его на полке в магазине, и я просто купил его.

— Просто купил?

Он вздыхает.

— Да, просто. Тебе нравится?

Я морщу нос.

— Нет.

Он негромко смеется. Совершенно не прекрасным и неотразимым рокотом, который поднимается от его живота, но я все равно очень радуюсь, потому что это первый раз, с того момента, как мы разошлись, я слышу его смех.

— О’кэй. Ты теперь на девяносто процентов насладилась этим.

Момент легкого разговора проходит очень быстро, так же, как и возник сам собой.

— Прикончи свой бренди. Я хочу принять быстрый душ, и переодеться в нечто более соответствующее, — говорю я, вставая.

Его глаза темнеют, я стою, глядя на него сверху вниз. Кто-то однажды сказал, что любовь — это все равно, что примерять обувь, которая должна идеально сесть по ноге. Он идеально подходит. Просто превосходно. С первого же раза я пыталась «одеть» его. Но по ошибке сняла, и кто-то случайно выставил его обратно в витрину, и теперь я пребываю в полом ужасе, что кто-то другой может «забрать» его.

Я наклоняюсь к нему и дотрагиваюсь подушечками пальцев до его нижней губы. Он принадлежит мне, мне и только мне. Раньше он бы уже взял палец в рот и посасывал. Сегодня он просто смотрит на меня и не предпринимает никаких действий. Я остро ощущаю свою утрату, у меня начинает кружиться голова, поэтому я выпрямляюсь. Я не буду больше умолять, я еще не начала танцевать. Он простит меня, потому я буду танцевать и ползти к нему, и сегодня вечером я буду Ехоналой.

Мои ноги сами собой идут в сторону ванны, и в тишине комнаты слышится только цоканье каблуков. Я чувствую его наблюдающий взгляд на своей спине, пока я не заворачиваю за угол. Сегодня я буду использовать свое тело именно так, как его и следует использовать, для соблазнения.

Я снимаю сексуальное маленькое платье на бретельках, которое я выбрала вместе с Ланой, и вешаю на дверь. Затем я принимаю душ и насухо вытираюсь, мое тело светится в электрическом свете. Я бросаю взгляд в зеркало. Мой живот все еще подтянутой и ровный, но теперь у меня появились изгибы, пышные формы. Я повожу плечами и грудь красиво колышется. Я поворачиваюсь спиной и смотрю на мой округлый зад, который стал еще лучше. Я вспоминаю тот день, когда он поцеловал мою попку и заявил, что она греховно сексуальная.

— Ее вид заставляет мой член пульсировать, как сумасшедший, — сказал он. Воспоминания настолько яркие. Но честно говоря, сейчас у меня уже нет той одержимости по поводу своего внешнего вида. Тогда я так не выглядела, потому что тогда я была одержима исключительно своей внешностью и Джеком. Сегодня же я одержима только Вэнном, и бешенным желанием понравится ему. Сегодня я кувшин, наполненный и используемый.

Я расчесываю волосы и оставляю блестящие локоны, которое небрежно спадают у меня вниз по спине. Сегодня мое тело будет представлять нарисованную картину... для тебя. Во-первых, я крашу свои губы алой помадой, утягиваю свое тело в красное бикини, и повязываю на шею красную бархатную ленту, достаточно плотно, что она слегка сжимает мое горло. С помощью кисти и черной подводки я рисую родинку, чтобы привлечь внимание, чуть выше моей верхней губы.

Но когда я смотрю на себя в зеркало, я не вижу ничего, кроме слишком тугой ленты, в виде странной эротичной полоски красного цвета, которая рассказывает свою собственную историю: историю эгоистичной маленькой девочки, которая превратилась в женщину в руках самоотверженного мужчины, открывшего ей мир удовольствий, жертвую своим собственным.

Я натягиваю новые черные ботфорты, которые я отрыла на Camden Town и привязываю черные ленточки, которые будут удерживать их на ногах.

Итак, сейчас мы увидим, достаточно ли он всему научил меня, чтобы я смогла соблазнить мужчину, которого хочу.

Я накидываю махровой халат и пересекаю тихие апартаменты.

33.

Никто не зажигает лампы, чтобы спрятать ее.

Вместо этого ее ставят на подставку,

и она дает свет каждому в доме.

Матвей, 19:3

Я стою перед дверью в спальню мастера, которую он оставил слегка приоткрытой. Делаю глубокий вдох и открываю ее. Свет приглушен. Он снял галстук, расстегнул несколько пуговиц, и полулежит на постели, ожидая меня. Он поворачивает лицо, как только я вхожу. На мгновение я пораженно замираю — кровать покрыта красными атласными простынями, как я и хотела.

Я закрываю дверь и нажимаю на четвертый переключатель с левой стороны. Прожектор освещает шест. Его глаза перемещаются к шесту, потом возвращаются ко мне, пока я иду к стереосистеме. Мой CD по-прежнему стоит первым. Я включаю его и подхожу к кровати, его взгляд полностью прикован ко мне. Пока он не появился, я спала, но сейчас я проснулась. Не улыбаясь, я расстегиваю мой халат, который спадает к моим сапогам.

Туда, туда в прыжок страсти. Он хочет меня, и мне необходимо это видеть — тлеющие угли в затухающей золе.

Вступает музыка. Эль танго де Роксан.

Сначала пианино, потом резкие звуки скрипки. Громкие аплодисменты. Более мелодично звучат скрипки, затем вступает хриплый, прокуренный голос, разрезающий: мужчина, который влюбляется в нее. Сначала было желание. Потом. Подозрение, сменяющееся гневом. Предательство. Ревность, да, ревность съедает вас, и может увести вас и свести с ума! Я двигаюсь прямо к шесту уверенной и изящной походкой, как испанская танцовщица. Соблазнительница.

Я подтягиваюсь на шесте в тот момент, когда раздается хрипатый горловой громкий крик «Роксаннннна», выполняю идеальный поворот вокруг шеста, крепко удерживаюсь, и бросаю себя в энергичную низкую воронку, крутясь вокруг шеста, из-за чего мои волосы летят в лицо. Приземлюсь с широко разведенными ногами, изгибаюсь и по кошачьи подползаю к шесту. Делаю переворот назад на руках, ноги приземляются в виде V-образной позиции и вытягиваюсь всем телом на шесте, ухватившись за него обеими руками, я начинаю поднимать себя вверх, вися вниз головой.

«Ты не должна надевать красное».

Мои руки двигаются вверх, перехватывая шест и подтягивая себя выше, в то время, как моя голова опущена к полу, словно созревший стебель пшеницы на ветру. Мои движения элегантны и полны красоты, потому что я видела их. Это как бальные танцы — вся грация происходит от того, насколько погружается танцор в танец, прежде, чем сделать следующий шаг.

«Ты не должна одевать это платье сегодня вечером».

Я добираюсь до самого верха, в тот момент, когда комната наполняется скрипучим голосом «Роксанннаааааа». Зажимаю стальную палку своими бедрами, холодный металл прижимается к моей киске, и я нахожусь высоко над ним, резко отпускаю руки и разрешаю своему телу скользить вниз, спина прямая, вниз головой, и мои волосы струятся водопадом локонов.

«Ты не должна по ночам продавать свое тело».

Впервые с тех пор, как я начала танец на шесте, наши глаза встречаются и не могут оторваться друг от друга. В его глазах полная темнота, но я замечаю другое и это заставляет весь воздух выйти из моей груди. Взгляд бушующих глаз Баррингтона полон невыносимого голода, но там есть что-то еще, что-то такое темное и обнаженное. Сильное желание, которому невозможно сопротивляться и пытаться обуздать его. Любая попытка сделать это сродни безумию.

Его глаза говорят мне, что я богиня, что он не ожидал увидеть такой глубины, такой мощи и такого мастерства. Они смело блуждают по моему телу. Намеренно медленно я вытягиваюсь вверх, и перестаю думать о нем. Я концентрируюсь только на музыке, пока я занимаюсь любовью с шестом.

Его глаза на твоем лице.

Я обвиваюсь вокруг шеста, повторяю ползучие движения змеи, скользя вниз по опоре, пока не опускаюсь на колени, держась за головой руками за шест и упираясь в него спиной.

Его губы ласкают твою кожу.

Я поднимаюсь, соблазнительно держась за опору, высоко тяну носок, и обхожу вокруг него. И когда Вэнн думает, что я собираюсь сделать кувырок, подняв мою задницу в воздух, я всего лишь соблазнительно покачиваю ею, потом переворачиваюсь на девяноста градусов и касаюсь пола до того, как плотно обеими руками обхватить металлическую палку, и отрываю ноги от земли. Мое тело сейчас полностью распластано перпендикулярно шесту. Держась только руками, хорошо, что они у меня сильные, я медленно кружусь вокруг металлической стержня, мои ноги расставлены далеко друг от друга, так же, как и руки.

Я не могу этого выдержать.

Как только музыка начинает набирать темп, я увеличиваю свою скорость, воздух бьется мне в лицо, мои ноги раздвинутые, как ножницы, летят в воздух, колени сгибаются, ноги двигаются все выше, я кручусь все быстрее и быстрее, и внезапно переворачиваюсь с ног на голову, продолжая при этом крутиться, как юла.

Почему мое сердце рыдает?

Целый оркестр, состоящий из скрипок и виолончелей, сходит с ума, рыдая, в самом драматическом месте всей баллады. Я выполняю поворот с согнутыми коленами и выравнивая себя в вертикальное положение на шесте, двигаюсь вверх по шесту и обратно, совмещая погружение и подъем.

Только не обманывай меня.

Я наверху и готова к финалу, широко разведя ноги, сохраняю эту позицию, при которой только крошечная полоска мокрой красной сетчатой ткани закрывает мой вход, и жду следующего такта, чтобы завершить свой идеальный номер. Когда я слышу первые звуки, ослабляю хватку и начинаю свободное падение вниз головой. Это смертельное падение, даже сквозь музыку, я слышу его вздох облегчения.

И, пожалуйста, поверь мне, когда я говорю, что я люблю.

В двух футах от пола я сжимаю бедрами шест и останавливаю свое падение. Я нахожусь вниз головой, перпендикулярно полу, удерживаясь только своими сильными ногами и одной рукой, другую вытянув над головой. На внезапный бой тарелок я отпускаю руку и падаю плашмя на землю. Тишина. Затем звучит гитара. Потом ей подпевает скрипка.

Медленно, я начинаю как бы свернувшись в ковер, катиться к нему, останавливаясь каждый раз под темп музыки, так, наверное, Клеопатра раскатывалась в ковре перед Марком Антонием. Музыка становится все громче и темп увеличивается. Каждое мое движение наполнено покорностью, соблазнением, очарованием, я напоминаю себе животное, которое предлагает себя своему самцу. Я достигаю подножия кровати.

Время выбрано идеально. Многие голоса смешиваются, чтобы сформировать крещендо.

Роксанннааа, Роксанннааа…

Я тяжело дышу, скорее не только из-за того, что я сейчас проделала, но и от страстного желания. Он возникает на краю кровати и обхватывает своими большими руками художника вокруг моей груди и тянет меня сильно вверх, так, наверное, русалок вытаскивали из океана.

— Мне необходимо, чтобы мой рот очутился на твоей мокрой и невероятно вкусной киске.

— Откуда ты знаешь, что я мокрая? — тяжело выдыхаю я, лежа на спине.

— Потому что моя маленькая киска в сапогах, — говорит он очень тихо, сдвинув мои трусики вниз по ногам, — я видел это..., — и я отчетливо вижу мокрое пятно на ткани, мое тело начинает дрожать. — Очень голодная киска, покрытая соками. — Он собирается нырнуть головой к моим бедрам, но я дотрагиваюсь ладонью до его горла, также, как он остановил меня в нашу первую ночь.

— Нет, теперь мой черед, — говорю я, поднимаясь и меняя позицию. Широко раздвинув ноги, я сажусь ему на грудь на его очень дорогую рубашку. Я понимаю, что это не совсем эротично, это всего лишь мое внимание, мое восхваление его, которое не может надоесть ни одному живущему мужчине.

Я сдвигаюсь вниз и расстегиваю ему брюки, на нем одеты белые боксерки.

— Белые? Ты знаешь, я не могу сопротивляться тебе, когда ты в белых трусах, — выдыхаю я.

Одинокая пульсирующая жилка бьется у него на виске. Господи, как же я была такой глупой? Все время мои настоящие чувства к нему теперь выглядели для меня, словно я удивленно таращила глаза саму на себя. Все время я все глубже и глубже влюблялась в него, но моя собственная упрямая глупость заставляла сосредоточиться только на Джеке.

Я наклоняюсь вперед и беру его член своим горячим влажным ртом, засасывая его все глубже, что он упирается целиком в мое горло. Мог ли он сделать что-нибудь другое, кроме как напрячься и взорваться в глубине моего рта? Медленно я начинаю расстегивать его рубашку, открывая теплую кожу.

— Ты взрываешь мой мозг..., — говорит он, и мастерски расстегивает мой бюстгальтер, но пот удерживает его на моей коже. Он снимает его и мои груди выскальзывают наружу, массирует, зажав соски двумя пальцами. — Мне необходимо, ощутить свой рот на этих чувственных губках киски.

Я упираюсь на колени, широко разведя ноги на его груди, и двигаю свою промежность к нему. Моя киска своей близостью дразнит его, он поднимает подбородок, чувствуя запах моего возбуждения, я смотрю на него сверху вниз.

— Неужели тебе нужны эти бывшие набухшие губы?

Он жадно опускает глаза на мою промежность, внутри моих сапог, пальцы на ногах загибаются от предвкушения.

— Они выглядят немного... эээ ... используемыми.

— Были использованы, испробованы и приводили в восторг, причем три раза в неделю.

— Иди сюда и сядь мне на лицо.

Я передвигаюсь на коленях к его рту и замираю над его лицом, складочки моей киски полностью открыты, пульсируют, молча моля об освобождении. Я чувствую, как внутри моего тела начинает просыпаться дрожь. Соки похоти вытекают из меня, как будто внутри кто-то повернул кран.

— Не нежничай с ней, — приказываю я.

Он проводит языком, и я поднимаюсь на коленях выше, чтобы он не достал. Вэнн хватает меня за бедра, и тянет к своему рту.

— Оооо..., — моя голова сама собой откидывается назад. Шелковистое тепло его мастерского рта посасывающее, потом сосущее жестче, убивает меня. Внутри все мои внутренности начинают гореть, словно в огне. Я вцепляюсь руками в спинку кровати, как будто от этого зависит моя жизнь.

— О Господи. Ох, Вэнн..., — я не могу больше сдерживаться. Я скрежещу зубами от того, как оргазм заполняет каждую клеточку меня, везде кожа покалывает, и я вижу белую вспышку.

— Слишком быстро, — рычит он и опрокидывает меня на кровать, садясь. — На четвереньки. — Я повинуюсь мгновенно, моя внутренняя шлюха мяукает от удовольствия. Краем уха я слышу звук разрываемой фольги.

— Нет.

Он замирает.

— Я на таблетках.

В следующую секунду я чувствую, как его головка дотрагивается до моей мокрого входа, у меня вырывается стон, а потом мой вход обхватывает его член, он хватает меня обеими руками за бедра и начинает двигаться, словно у него гон, как у животного, неся нас обоих ввысь.

Черт побери, у моей киски начинаются спазмы, и я падаю вперед, слыша его рваное дыхание позади себя, он падает на меня сверху. Наши тела скользкие от пота. Я крепко сжимаю свои мышцы, чтобы удержать его семя внутри себя, но оно беспомощно просачивается наружу.

— Господи, какая же ты красивая.

— Я не хочу, чтобы ты за мной ухаживал, — мой голос хрипит и, кажется, чужим, я дышу тяжело и быстро. — Я хочу, чтобы ты брал меня снова и снова.

И он делает это. Снова и снова. Пока небо не начинает светать, мы оба лежим, свернувшись калачиком рядом друг с другом, потому что у нас нет больше сил, и спим.

34.

Сначала собери факты, а уж потом

искажай их как тебе угодно.

Марк Твен

Я наблюдаю за ним спящим.

Напряжение на его лице, которое было вчера вечером рассеялось. Он такой красивый, что мне хочется заплакать. Вэнн открывает глаза, они кажутся добрыми и задумчивыми, и еще не привыкли к окружающей обстановке, его губы шепчут мое имя.

— Джули.

Легкая улыбка отображается на моих губах.

Буквально несколько секунд мы молча смотрим друг другу. Это странный момент, который нас соединяет, как в тот первый раз, когда наши глаза впервые встретились в церкви, когда я была подружкой невесты, а он шафером, и он подмигнул мне при всей переполненной церкви. Затем он намеренно прерывает наш контакт, отворачивается и садится, откинув волосы со лба. Я изо всех сил зажмуриваюсь, я не сдамся. Открыв глаза, касаюсь пальцами до его спины, он тут же застывает.

— Джули..., — начинает говорить он.

Я сажусь, простынь спадает с моего тела, и зажимаю его рот ладонью. Его глаза перемещаются к моей обнаженной груди.

— Прежде чем ты скажешь еще что-нибудь, я хочу показать тебе кое-что.

Он непонимающе моргает и кивает головой.

— Спасибо, — говорю я.

Мы одеваемся, садимся в его машину и едем в Килбурн. Я прошу его остановить возле моего дома. Поднимаемся по лестнице, потом по коридору, все молча. Мой желудок закручивается от страха. Я так нервничаю, что меня начинает подташнивать. Перед дверью своей квартиры, я останавливаюсь и вставляю ключ. Как только я открываю дверь спертый и затхлый воздух ударяет нам в нос. Я смотрю на Вэнна, его лицо сообщает мне, о чем я и так могла догадаться — шок вперемежку с отвращением.

— Это мой дом.

Он с трудом сглатывает, я веду его в гостиную. Моя мама тоже шокирована от нашего появления, и не знает то ли ей встать, то ли что-то сказать.

— Вэнн, это моя мама. Мама, познакомься это Вэнн.

Вэнн подходит к ней и берет ее мягкую пухлую руку в свою.

— Пойдем, — говорю я, ведя Вэнна наверх в свою комнату, отпираю входную дверь. — Это моя комната.

Он проходит за мной в мою безупречно чистую спальню. Я поворачиваюсь, наблюдая за ним, как он закрывает дверь, прислонившись спиной к ней, и оглядывается вокруг с какой-то осторожностью.

Я указываю на стену, на которой остались кусочки голубой изоленты.

— На этой стене было полно фотографий Джека, некоторые даже были в размер плаката, но позавчера я сняла их, мне хотелось порвать их всех на мелкие кусочки и выбросить, и притвориться, что я никогда не была настолько глупа, но я так и не решилась, потому что тогда бы это означало, что я впустую потратила столько лет своей жизни. Они в том ящике.

Я указываю на самый нижний ящик моего комода, его глаза прослеживают направление. Он кажется ошеломленным.

Здесь и сейчас, я скажу ему все честно.

— Я поцеловала Джека в пятницу.

Мои слова заставляют его перевести взгляд назад на меня. Кобра яростно поднимает свою голову.

— Я позвонила ему и сказала, что зайду, и попросила его поцеловать меня. Он хорошо целуется, я целовалась с ним, но самое интересное, знаешь, что? Я ничего не почувствовала. Абсолютно ничего, — я умоляюще смотрю прямо ему в глаза. — Вэнн, о тебе одном я думаю все дни, ты один, кому я отвечаю на поцелуй, даже когда не хочу этого. Ты единственный, кого я люблю. Эта катастрофа с Джеком основывалась на моем возбужденном создании. Это была просто фантазия, придуманная одинокой, жутко, жутко несчастной девушкой.

Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но я останавливаю его ладонью, выставленной вперед.

— Есть и еще кое-что, что ты совершенно не знаешь обо мне. Я не слишком хорошая подруга Лана. Вернее, даже можно сказать, что, когда ты встретил меня, я завидовала и ненавидела ее, по крайней мере, я думала, что ее, но на самом деле, я ненавидела себя. Я ненавидела в себе все.

— Помнишь, однажды ты спросил меня о моем отце, и я сказала, что не хочу говорить о нем? Мой отец был пьяницей. «Ты ведешь себя как скотина», — говорила моя мама с усмешкой, когда он не мог вписаться в дверной проем. Он избивал мать и брата, но меня не трогал, он меня очень любил. Иногда, когда очень сильно напивался то, ложился на диван, поднимал одну руку, чтобы я могла карабкаться по ней вверх и вниз, мне было тепло и хорошо с ним.

— Но однажды, когда он особенно яростно всыпал матери, она собрала чемодан, и мы уехали домой, пока он спал. Мы временно разместились в доме, где были кровать и завтрак на Кромвель-Стрит. Потом мы переехали сюда. Отсюда бежали все сломя голову, построить что-то лучшее, но в этом доме было полно других разрушенных людей похожих на нас — проституток, лиц, ищущих хоть какого-то убежища, матерей-одиночек и их детей.

— Мы завтракали, когда мой отец приехал к нам и вошел в дверь. Он покачивался, как всегда, и смотрел на нас большими, стеклянными глазами, как у привидения, он смотрел на нас глазами пьяницы. «Я пришел за Джулией», — сказал он, и моя мать сделала очень странную вещь — она посмотрела на меня холодными, нечего не выражающими глазами и произнесла сквозь зубы: «Позвольте ей выбрать. Хочешь ли ты остаться со мной или уйти со своим отцом?» Я посмотрела в ее ничего не выражающие глаза и сказала: «Я хочу остаться с мамой». Мой отец развернулся, спотыкаясь и зашагал прочь. Мне кажется, что о своем решении я пожалела еще до того, как он вышел из двери, но я ничего не могла сделать. Больше я никогда его не видела, до тех пор, пока мне не исполнилось пятнадцать, тогда пришла весь, что он умер в канаве. Я так и не смогла простить себя за это решение, потому что знала, что могла бы уехать с ним. Он очень нуждался во мне. Матери я была не нужна, у нее был мой брат, и мне всегда казалось, что без меня, ей было бы еще лучше.

— Это не твоя вина, Сугар. Твой отец был взрослым мужчиной.

— И есть еще одна вещь, которую я хочу тебе сказать. Не думаю, что ты сможешь изменить мою жизнь, отдавая мне эту картину и думая, что ты можешь так легко отделаться от меня, потому что я никогда не продам эту картину. Она будет всегда со мной до последнего дня моей смерти. Если ты действительно хочешь изменить мою жизнь, то ты можешь взять меня с собой куда угодно.

— Ты поедешь со мной в Париж?

Я пребываю в полном шоке от его предложения, и мой рот сам собой открывается.

— Повтори это еще раз, — шепчу я.

— Поехали со мной в Париж.

— Правда?

Он улыбается.

— Ты все же беспокоишься обо мне.

Он притягивает меня к своему жесткому телу, и начинает целовать мою шею.

— Беспокоюсь? — говорит он шепотом. — Насколько же ты слепа? Я без ума от тебя, сладкая девочка. (Sugar – фамилия Джулии Сугар, но в обычном контексте переводится, как сахар – sugar). С той первой ночи, как увидел тебя. И ты каждый раз вгоняла нож в мое сердце, когда я знал, что ты со мной, но желаешь быть с ним.

— Мой бедный любимый. Прости, что я была так жестока к тебе. Иногда я чувствовала невидимые нити, которые тянули меня к тебе, но я была, так безумно упрямая в своей любви к Джеку. Правда, когда я пришла в себя то, забыла его.

— Я даже начал ненавидеть этого парня.

— Ты ведь простишь меня?

— Нечего прощать. Я люблю тебя.

Я почувствовала, будто мое сердце сейчас разорвется у меня в груди. Его губы оставляли сладострастные поцелуи вниз по моей шеи.

— Мне кажется, я стала немного плохо соображать. Итак, — я отстраняю свою голову, и смотрю ему в глаза. — Я хочу знать все. Признайся мне, что ты чувствовал с самого первого момента, когда мы встретились.

— Когда я увидел тебя в первый раз в церкви, я едва мог поверить своим глазам. Я потратил годы, путешествуя по миру, ища что-то такое, чтобы моя кровь стала снова гореть, и перенести эти ощущения на холст в жизни. Но ты стояла там, совершенно не представляя, насколько ты прекрасна. Я почти решился пригласить тебя на танец, когда я понял, что у меня появилась лучшая возможность встретиться с тобой.

— Это было похоже, как будто сама судьба сказала мне: «Вот она». Но когда я пришел попрощаться, то услышал твой разговор, и как ты назвала меня сыном слуги, тогда я думал, что, возможно, ошибся. Я был в полной уверенности, что ты не придешь, поэтому, когда услышал твой голос в домофон, испытал настоящий шок. Я решил сыграть такого прикольного Вэнна. И я играл до тех пор, пока не протянул тебе вилку с пюре, потому что видел, что ты испытываешь голод по еде, по вниманию, по любви. С этой секунды я больше был не в состоянии сопротивляться тебе. И в тот первый вечер я не учил тебя, как быть Ехоналой, потому что сам был Ехоналой, а ты была Императором. У меня была всего одна ночь, чтобы впечатлить и соблазнить тебя.

— Ты можешь не сомневаться, потому что тебе это удалось на все двести процентов. Я была настолько поражена тому, что ты заставлял меня чувствовать. Ты претворил секс во что-то прекрасное.

Он тихо посмеивается.

— Настолько прекрасное, что ты вытворяла на шесте прошлой ночью?

Я вдруг начинаю краснеть от смущения.

— Это было немного бесстыже, не так ли?

— Полностью согласен, — усмехается он. — Поэтому мне хочется, чтобы сегодня вечером ты повторила представление.

— Это еще заслужить надо, — говорю я строго, поддразнивая.

— Разреши мне увидеть. Мой агент сказал мне вчера, что Комиссия в Гетти Сентре готова выставить серию картин, написанную в том же духе?

— Ах! Вау! Я так горжусь тобой.

— Я бы не смог это осуществить без тебя, Сугар.

— Вэнн?

— Mннннн.

— Кто такой Монфорт?

Он тяжко вздыхает.

— Ты боишься его, не так ли?

— Да.

— Почему?

— Только дурак, которому не было что терять, не боялся бы их. У них нет ограничений.

— Тогда почему Блейк не боится его?

— Потому что Блейк — один из них. В строгой иерархии братства Блейк является гораздо более выше и более мощнее, чем Монфорт. Но из-за того, что Блейк не занимается вопросами, стоящими на «повестке дня», он изменяется. И то, что он так безумно любит Лану, означает, что он стал очень уязвимым. Они нашли его слабое место и начинают бить по нему. Но прошлой ночью Блейк вышел победителем.

— Но ты сказал, что любовь Ланы к нему, спасет его?

— С Блейком или без него вопросы, существующие в «повестке дня» будет осуществляться, но из-за Ланы и его любви к ней, он обнаружил в себе человечность, из-за которой теперь потерян для братства.

— И какова повестка дня?

— Зачем ты хочешь это узнать?

— Это ведь как-то связано с преднамеренным отравлением земли и вымиранием человечества, не так ли?

Секунду он выглядит удивленным.

— Это ты вычитала в дневнике Ланы? — с опаской спрашивает он.

Я киваю.

— Но почему? Ведь они сами, и их дети и внуки все равно будут жить на этой земле?

— Ответ лежит прямо перед тобой. Они всегда прячут все на виду. Думай. Какое воздействие является более неумолимым и неудержимым, чем все остальное? Оно пронизывает индустрию развлечений, политику, военные достижения и научные круги. Неважно кто ты или где ты есть, ты будешь подвергаться этому воздействию. Ты видишь его в рекламных роликах, музыкальных клипах, фильмах и слышишь в дискуссиях на самом высоком уровне.

Я хмурюсь.

— Я не знаю, о чем ты.

— Ты смотришь музыкальные клипы все время, не так ли?

— Да.

— Lady Gaga, Will I Am, Jay-Z, Beyonce, Rihanna... Что общего у всех этих отполированных роликах? Что они восхваляют?

Раньше бы я не задумываясь сказала бы, удивительные дизайнерские одежды, запоминающиеся мелодии, фантастические танцевальные движения с блестящей хореографией. Но новая Сугар знает, что это все не те вещи.

Я отрицательно качаю головой.

— Не сдавайся так легко, Сугар. Это всего лишь маленький тест, чтобы увидеть, насколько успешно осуществлялся контроль.

Ключ к разгадке должен лежать в именах, которые он мне дал. Я стараюсь думать об уничтожении планеты, и вспоминаю клипы — Леди Гага выходит из яйца, Бейонс одета в униформу полиции специального назначения, Уилл Ай Эм предстающий роботом в видео и Рианна мигающая символически одним глазом, и тут приходит мысль обо всем этом в виде озарения.

— Полицейское государство и роботы?

— Молодец, — но выражение его лица совершенно безрадостное. — Продвижение сверх человека под видом мужественного и интересного проекта, но на самом деле смысл этого явления обширен и ужасен, он похож на расщепление атома, которое может двигаться в двух направлениях. Здесь напрочь отсутствует желание или поиск путей развития всего человечества, потому что всего один процент населения владеет более чем половиной мировых богатств.

— ...Истинная цель — изменить геном человека, который бы смог выжить и под ядовитым небом, как два класса: новый человек-руководитель, в действительности, человек-хищник, и те, кто останутся от успешной стратегии депопуляции в результате генной инженерии и отколовшиеся рабы. Двумя словами «повестка дня» — это стремление к божественности, жить сотни лет и править при безраздельном господстве.

— И мы ничего не можем с этим сделать?

— А что ты хочешь сделать, сладкая девочка? Рассказать каждому? Они только объявят тебя ненормальной или уличат в тайном сговоре. Это же я и сказал Лане, если ты начинаешь бороться с ними, ты становишься под стать им. Ты помнишь, как инквизиторы сжигали ведьм? Внутри тебя происходит та, настоящая битва. Если бы каждый человек в отдельности, подталкиваемый бездельниками, на земле отказался поднять оружие, чтобы причинить боль другому человеку во имя демократии или «свобода», или еще какого-нибудь дерьма, которым они оправдывают свои способы убийства, этот мир был бы раем.

Наконец, только теперь я понимаю растерянность и уязвимость Ланы, когда увидела ее заметки. Я боюсь. Обними меня, хочу я сказать, но я не делаю этого, потому что не хочу портить свое счастье. Нет, нет, и еще раз нет, я не буду сейчас думать на эту тему, подумаю об этом завтра. Я смогу вникнуть во всю эту ситуация потом, потому что завтра будет совсем другой день. Сейчас я хочу просто любить этого мужчину всем сердцем.

Все-таки, наверное, на моем лице отражается скорбное выражение, ибо он начинает целовать мою щеку, и говорит:

— Единственное, что нам подвластно — это прожить жизнь на полную катушку. Мы не знаем, но можем оказаться последними людьми, живущими и умирающими в этом мире.

Я улыбаюсь с любовью к нему, глядя на него снизу-вверх, с облегчением понимая, что, слава Богу, он не Блейк. Ему не нужно постоянно оглядываться и смотреть кто стоит за спиной. Лана явно храбрее, чем я. Пока я не могу сказать имею ли я силы, чтобы рисковать своим мужчиной в зловещих махинациях таких, как Монфорт.

В машине я набираю номер Ланы, она отвечает сонным голосом.

— Мне не грозит плавать в одиночку, когда мне исполнится тридцать, — говорю я ей.

Несколько секунд стоит полная тишина, затем до нее видно доходит, и она взрывается смехом.

— Ах, это замечательно. Я так рада. Он с тобой сейчас?

— Да.

— Ладно, расскажешь мне все позже, ты не забыла на следующей неделе мы идем все ужинать?

— Отличная мысль.

— Скоро увидимся, детка.

— Лана?

— Да.

— Ты же знаешь, что я люблю тебя.

— Мне всегда казалось, что мы сестры.

Лана Баррингтон

Непокоренный

(Непобедимый)

Не важно, что врата узки,

Меня опасность не страшит.

Я — властелин своей судьбы,

Я — капитан своей души.

Уильям Эрнест Хенли (прим. пер.)

Я завершила разговор, и на моем лице отразилась улыбка. Потянувшись, я перевернулась и зарыла лицо в подушку Блейка. Ах! Этот запах моего дорогого главы семьи. Сегодня воскресенье, и шеф-повар выходной, поэтому Блейк готовит завтрак, я готовлю обед, и на ужин мы, как обычно, куда-нибудь сходим. Ранним воскресным утром Блейк проводит время с Сорабом. Я поднимаю голову и нажимаю кнопку радио-няня, стоящей на кухне. Голос Блейка слышится искаженным и немного резким. Он даже не представляет насколько часто я, лежа в постели, слушаю его монологи. Сумасшедший парень, он разговаривает со своим пятнадцатимесячным сыном о своих сделках и бизнесе.

Я смотрю на часы, слишком рано, чтобы звонить Билли.

На самом деле, я умираю, чтобы услышать, чем все закончилось между ней и Джеромом Роузом. Честно говоря, он удивил меня. Билли описала этого мужчину, который ее подцепил в клубе, где все употребляли наркотики, заставив меня поверить, что он был грубым, конченным парнем, который отвел ее в ничем не примечательную, плохо обставленную квартиру, но Джерон, пришедший на выставку, был одет в дорогой костюм, ботинки ручной работы, и говорил просто шикарно. И когда он обратился ко мне, я поняла, что у него было высшее образование, потому что говорил он очень обходительно. На самом деле, он был настолько учтивым, очаровательным и загадочным, что ассоциировался у меня с Джеймсом Бондом, у меня возникло явное ощущение, что он мог быть галантным шпионом или кем-то еще.

— Так чем же вы занимаетесь, мистер Роуз?

— Пожалуйста, называйте меня Джером.

— Джером.

— Собственностью, — ответил он с понимающей улыбкой. — Я покупаю и продаю недвижимость.

— И это хороший рынок на данный момент?

— Потрясающий.

Его голос звучал настолько добродушно и успокаивающе, что хоть убей, я не могла себе представить, что этот мужчина ходит в клуб, похожий на «Fridge» и соблазняет девушек с татуировкой паука на шеи. Он пришел ни один, а с женщиной, которая собственнически закручивалась вокруг его широкой груди, и смотрела на Билли, взглядом, бросающим кинжалы, но я заметила его взгляд, с которым он смотрел на Билли. Он смотрел, Билли бы это описала, словно электро-веник, который ему воткнули в задницу, но я заметила, как на краткое мгновение его глаза осветились огнем дикой радости. Он взял руку Билли и задержал ее в своей на секунду дольше, чем требуется, но видно для того, чтобы сказать:

— Прошло достаточно много времени.

— Не уж то? — холодно ответила Билли.

— Случается, что ты можешь выиграть в лотерею, но потерять билет.

— Трус никогда ни хуя не выиграет, — сладко пропела Билли.

— Представь меня, дорогой, — попросила женщина рядом с ним, ее голос звучал, как мед, но в нем чувствовалось угрожающее предупреждение. Я абсолютно уверена, что в нем слышалось «Веди себя хорошо».

Тень набежала на его глаза, и какую-то секунду он выглядел, словно заблудшая душа.

— Конечно, дорогая. Это неподражаемая Билли, Билли познакомься с моей невестой, Эбени.

— Очень рада, — произнесла Эбени приторным голосом, но глаза ее отчетливо давали понять, что это моя территория. Уходи, найди себе кого-то другого.

Я встаю с постели, быстро чищу зубы и спускаюсь вниз по лестнице. Каждый раз, когда я иду по этой фантастической великолепной лестнице, мне с трудом верится, что я здесь живу, что это мой дом, потому что он на самом деле оформлен на мое имя. Я иду по мраморному полу и вхожу на кухню.

Сораб, восседает в своем высоком стульчике, наблюдая за отцом огромными глазами. Блейк разбивает яйца, как только я появляюсь на пороге, они одновременно оба оборачиваются, глядя на меня, и мое сердце наполняется гордостью — мои прекрасные парни.

Сначала я целую сына.

— Доброе утро, дорогой, — говорю я, потом подхожу к Блейку и целую его. — Я так сильно тебя люблю.

— Покажи мне, как сильно?

— Это не честно, так рано выворачивать мне руки.

Он громко смеется.

— Лана.

Мы оба поворачиваем головы в сторону Сораба, потом с удивлением переглядываемся друг с другом.

— Он сказал «Лана»? — спрашивает Блейк.

Я начинаю взахлеб смеяться.

— Я не могу в это поверить. Другие дети начинают лепетать, а мой сын сразу назвал мое имя.

Я подхожу к Сорабу, и присаживаюсь на корточки, чтобы мое лицо было на одном с ним уровне.

— Мама, — говорю я.

— Лана, — громко и настойчиво повторяет он.

— Ты упрямая штучка, не так ли? — я беру его на руки, он такой теплый и душистый, что я утыкаюсь в него носом, от него исходит запах молока. Когда-нибудь этот запах исчезнет, честно, я боюсь этого дня. — Звонила Джули с отличной новостью. Она с Вэнном кажется уладила свои разногласия.

Блейк отрезает немного сливочного масла и кладет его в кастрюлю, стоящую на плите.

— Ты думаешь, что это хорошая пара, не так ли?

— Благословенная небесами. Что мы будем сегодня делать?

— Хочешь немного позагорать?

Я сажаю Сораба обратно на стульчик.

— Что?

— Мы улетаем в Иль-де-Груа на выходные.

— Как так? Я не готова.

— Тебе понадобятся всего лишь бикини и некоторые туалетные принадлежности. Джерри встретит нас в самолет в два часа, Том будет здесь через час.

— Ты серьезно?

— Я никогда не шучу по поводу важных вещей.

Я с удивлением качаю головой.

— Давай. Будет весело.

— Ты никогда не задумывался, как бы сложилась твоя жизнь, если бы Руперт не пригласил меня в тот ресторан тем вечером?

Он вздрагивает.

— Лучше об этом не говорить.

Я подхожу к нему, прижавшись к нему всем телом, и чувствую его мгновенную реакцию.

— Ты жесткий и уже готов!

— А ты мокрая!

— И что ты собираешься с этим делать?

— Ты увидишь, после того, как я соблазню тебя лангустами и шампанским, и когда ты будешь лежать на песке, а солнце будет палить на твое голое тело, волны будут плескаться у твоих ног.

— Mнннн..., — и я чувствую запах горелого масла.

Он просто улыбается и снимает сковородку, переставив ее на другую конфорку.

Я поднимаюсь на цыпочках и целую его в кончик носа.

— Почему бы тебе не пойти в сад с Сорабом, а я тем временем приготовлю завтрак?

Он нежно проводит пальцем по горлу, его глаза наполнены страстным и яростным огнем.

— Пока я не встретил тебя, я никогда не встречал никого, кто был бы... настолько невинным. Ты никогда не поймешь, что случилось бы со мной и кем бы я стал, если бы мы не встретились в тот вечер, потому что ты слишком хороша... слишком чиста, слишком невинна, чтобы понять это. Даже, если я попытаюсь тебе объяснить, ты не поверишь мне.

— Но мы ведь встретились, — с улыбкой отвечаю я ему.

И за окном ярко светит солнце.

“В течение тридцати лет, мы будем еще иметь технологические средства для создания сверхчеловеческого интеллекта. Вскоре после этого человеческая эпоха закончится».

Вернор Виндж, Технологическая сингулярность.

«Сохранить человечество 500,000,000 в постоянном балансе с природой».

Скрижали Джорджии

http://en.wikipedia.org/wiki/Georgia_Guidestones

Бонусный материал

Блейк Лоу Баррингтон

Я знал, что что-то произошло. Знал, когда шел, ну, вам, наверное, знакомо такое чувство, словно кто-то дышит тебе в спину, я даже испытывал покалывание на шеи. Я побежал в сторону шатра все быстрее и быстрее. Но прежде, чем мне удалось добраться до входа, я уже услышал голос Виктории, которая истерически кричала. Какая-то медленно ускользающая часть моего мозга сказала мне, что ее не приглашали. Сквозь толпу, я увидел Лану, стоящую в загубленном платье, с руками, опущенными по бокам. И ее лицо... О Боже, ее лицо было совершенно белым, обессиленным, с опустившими уголками губ.

Совершенно опустошенное.

Я чувствовал себя мужчиной, выходившим из тридцатилетней комы. Мой разум совершенно был не в ладах с моим оцепеневшим телом, но отлично осознавал крах моего сердца и рев крови в барабанных перепонках, и демона, закручивающегося в моем животе.

У меня было все всего лишь несколько минут назад. Это было поразительно, насколько эффективно и тщательного спланированная свадьба была сравнена с землей. Более полного позора Лана бы не смогла испытать. Какой счастливой она была всего лишь мгновение назад.

Моей единственной инстинктивной реакцией было подбежать к ней, и увести ее подальше от этого бардака, в который превратилась наша свадьба, подальше от всех этих глаз, «чистых» тунеядцев, собравшихся вокруг нее, которые тайно радовались видеть ее униженной.

Я с яростью ненавидел их всех, но…

Но бесстрастная часть меня, которую мой отец безжалостно взрастил, подсказывала, что Баррингтон так легко не сдается. Я находился здесь, в окружающей обстановке, и она напоминала мне, как пуля попадает в оленя, который бросается из последних сил, спотыкаясь, пытаясь убежать, но падает сраженный. И тут появляюсь я, который по идеи, как маг, должен из шляпы вытащить не разлетающихся ворон, взмывающих в воздух от звука выстрела, а живого оленя, который не испытал всего ужаса, когда был ранен. Мне необходимо было показать мою любовь к ней, чтобы она смогла блестеть и затмить все.

Глубоко вдохнув, я двигался к ней, сожалея, что мои ноги не могли передвигаться быстрее, но по крайней мере, они в состоянии были двигаться. По-видимому они существовали сами по себе и хотели добраться к Лане, как можно быстрее. Мой взгляд уловил, как Куинн, защищая ее положил ей руку на плечо, видно, она даже и не почувствовала его прикосновение.

Она смотрела в толпу широко открытыми, стеклянными глазами. Она искала меня! У меня слезы навернулись на глаза, потому что из-за меня ей причинили боль снова. Моя голова была ватной, как будто я находился под водой, но при этом я дышал огнем. Я убрал поглубже свою вину.

Я снова все исправлю, потому что обещал.

Наконец, я предстал перед ней.

Куинн убрал руку, и глазеющая во все глаза шумная толпа самодовольно растворилась, превратившись в ничего не значащие тени. Лана в шоке подняла на меня взор, и мы приковались друг другу, не в состоянии отвести взгляд. Я понимал, что она была смертельно ранена, как тот олень, но еще дышала, кажется дышала. Я ясно видел в ее глазах весь позор, который ей пришлось пережить, и ее страстное желание уползти, уйти, спрятаться. Ее глаза умоляли меня увести ее от этого позора. Но мы не будем убегать и прятаться, моя жена будет возвышаться над всем этим.

— Она никогда не остановится? — хрипло произнесла она. Ее глаза были настолько огромные, как у ребенка, которого ударили, когда он на самом деле не сделал ничего плохого, но ему по-прежнему больно, и он находится в замешательстве и страхе перед окружающим миром.

— Никто не причинит тебе зла, и ни один волосок не упадет с твоей головы, пока я жив, — и в моем голове не слышались ни нотки ужаса и страха, который я испытывал на самом деле. Я показывал свою силу и неприступность, и это придало мне еще больше сил. Я взял ее руки в свои и постарался передать ей свою силу через руки, которой я обладал, я чувствовал, как она перетекала в нее.

Слезы наполнили ее глаза и грозили пролиться вниз.

— Мое платье…, — прошептала она хрипло.

— Может быть воссоздано до последнего стежка. Вспомни..., — напомнил я нежно и просто смотрел в самую глубь ее глаз со всей любовью, на которую был способен. Ты мое сердце, моя жизнь и весь мой мир, говорил мой взгляд. Разве ты не видишь, что все это ерунда? Ничто. Есть только ты и я, и наша любовь. Я полностью одурманен тобой. Могут исчезнуть все эти люди хоть завтра, но мы по-прежнему останемся счастливыми. Кого волнует их мнение?

— Слава Богу, что у тебя водостойкая тушь, — сказал я.

Она шмыгнула носом и слезы исчезли.

— Вот это моя девочка, — сказал я и поднял руку, этот жест относился исключительно к организаторам свадьбы. Мгновенно все огни погасли, остались только некоторые огоньки, мерцающие у черного потолка. Два прожектора начали шарить по помещению в поисках нас.

Она с удивлением взглянула на меня, потому что наш танец предполагался позже, но сейчас был идеальный момент. Я спокойно улыбнулся ей в ответ.

В полной темноте прозвучал медовый, глубокий баритон Барри Уайта, «Мы, наконец-то, соединили их вместе, не так ли?», и послышался его сексуальный смех, и Лана улыбнулась мне. Ее красивые заплаканные глаза блеснули, и мне от этого полегчало на душе. Я так любил ее, что чувствовал, как моя грудь расширилась от этого чувства.

— Люблю тебя, — произнесла она одними губами.

.

Когда послышался вибрирующий звук, отдававшийся эхом от стен, продолжил отдаваться в ушах, она поставила ноги в исходную позицию. Клавиши фортепиано и затем шелковистый безошибочный голос Рианны прорезался сквозь темноту «Shine bright like a diamond».

Внутри света от прожектора, я взял ее нежную маленькую ручку в свою, опустив вторую ей на талию, затем я начал кружить ее, так мы начали танцевать наш первый танец. Наши движения были настолько идеально совпадающими, что все вокруг замерло, ни один человек не был в состоянии пошевелиться.

Я знал, что мы неплохо смотрелись вместе, но под софитами, скорее всего мы смотрелись особенно. Я посмотрел в глаза Ланы, проникнутые духом танца, и весь остальной мир растворился вокруг нас, уйдя на второй план. Остались только я и она, моя девочка. Просто мы. Она быстро повела бедрами из стороны в сторону, один раз, второй, третий, затем позволила своему телу припасть к моему.

Я поймал ее и поднял высоко в воздух, держа на весу, и наши глаза встретились. И в этом моменте было что-то магическое, словно сверху опустилась переливающаяся волшебная пыль. Я вернул ее на землю, и мы выполнили большой изящный круг, который тренировали под руководством Плазаола. Я поднял ее руки высоко над ее головой и закружил так быстро, словно она вошла в глубокий штопор. Пока она была еще во вращении, я поймал ее и поцеловал самым длинным и глубоким поцелуем, наполненным чем-то, чего никогда раньше не было. Музыка смолкла, и завороженные зрители ожили, разразившись аплодисментами, они не могли противостоять такой красоте.

Она обернулась с удивленными глазами в сторону толпы, а мои глаза искали среди них Билли. Я встретился с ней глазами, она стояла в стороне, совершенно не улыбаясь, напряженно скрестив руки на груди. Я слегка кивнул ей головой, она тут же поняла мой знак, и начала пробираться к нам через толпу. Три прожектора одновременно осветили сцену, показав радостно хлопающую Рианну. Завидев знаменитость, которая соответствовала моему статусу, безрассудная толпа ахнула от удовольствия и удивления.

— Да, это я, — сказала звезда и засмеялась, указав рукой в нашу сторону. — Я зашла поздравить молодоженов. Давайте поприветствуем все мистера и миссис Блейк Лоу Баррингтон.

Я вежливо улыбнулся, посмотрев на Лану, которая стояла, прижав руки ко рту, чтобы не закричать от восторга. Для нее это тоже было сюрпризом. Все хлопали и выкрикивали поздравления. Я обнял ее за талию и смотрел на нее сверху-вниз с гордостью. Пусть все видят, что они ничего не смогут сделать, чтобы как-то навредить нам. Она находится под моей защитой, она мое достояние, моя собственность.

— Благодарю вас, — прокричала Рианна в микрофон. — Может нам стоит продолжить эту вечеринку?

— Да — ответили гости.

— Я не совсем расслышала вас.

— Даааа, — громче прокричали в ответ голоса более четко.

Танцоры уже появились на сцене рядом с ней и начали свой танец. Она уже начала свою следующую песню «Don’t Stop The Music».

Билли стояла рядом с нами, я убрал руку с Ланы, и она посмотрела на меня с улыбкой, наполненной благодарностью. Билли переплела с ней пальцы, нежно поцеловала ее в щеку и повела из шатра.

Тут же, пока я наблюдал за удаляющимися девочками, один из охранников подошел ко мне. Наклонив к нему голову, он сообщил мне, что Виктория использовала приглашение, адресованное некоей даме Фелим. Ярость бурлила во мне, разливаясь по моим конечностям, как только Лана скрылась из виду, я по мобильному позвонил Брайану, который сообщил, что они находятся в музыкальной гостиной в западном крыле.

Я направился через лужайку к дому. Мужчина охранник в костюме с Bluetooth, видневшимся в ухе, стоял у двери, как только я приблизился, он тут же открыл ее. Брайан и еще какой-то мужчина стояли по обе стороны дивана, на котором спокойно сидела Виктория, видно ожидая меня. Оду ногу она засунула под себя, а другой слегка покачивала, завидев меня она надменно улыбнулась.

— Ты отказался меня пригласить, поэтому я пригласила себя сама.

Я взглянул на стол, на который Брайан выложил четыре лезвия, затем перевел взгляд на ее руку, заклеенную лейкопластырем. Она намеревалась порезать Лану. Внутри меня поднялась такая волна ярости, что испугала даже меня самого, словно пронзительные и ужасные крики павлина, которые поражают тебя своим ужасом, но ты не можешь отказаться, чтобы не смотреть на него. Я посмотрел в ее спокойные, благовоспитанные глаза, в конце концов, я никогда своим врагам не доставлял такого удовольствия, показывая свои настоящие эмоции. И, естественно, я не собирался показывать сейчас.

— Я хотела сделать ей подарок, — сладко пояснила она.

Я опять взглянул на мерцающие лезвии, и почувствовал, как ярость только увеличивается во мне, мне хотелось задушить ее голыми руками.

— Ты можешь сесть в тюрьму, — жестко ответил я.

Она захихикала.

— Нет, я нет.

Я посмотрел на нее, недоумевая, пытаясь понять, смысл ее выражения. Она притворяется сумасшедшей?

— Давай сбежим. Машина уже готова?

— Ты черт побери с ума сошла? — зарычал я.

— Помоги мне, Блейк. Не позволяй им забрать меня у тебя. Они хотят из-за моей любви к тебе отправить меня к психиатру, — шепнула она вдруг, и ее выражение лица стало совершенно пустым, а в голосе послышались истерические нотки.

Я видел это ее выражение раньше. Уродливые воспоминания всплыли в голове, когда я вернулся в тот раз к ней, пришедшей в себя. Всего лишь секунду это выражение появилось на ее лице, но тогда я не хотел этому поверить.

Это была полностью моя ошибка, я стал слишком мягким. Даже в работе я перестал немедленно наносить удар по самому уязвимому месту. Это становилось интересным и даже захватывающим, разрастаясь в своеобразную игру для меня. Иногда, я одерживал верх, а мой противник даже не видел мою победу, потому что я как бы отступал и казался ослабленным.

Я подошел ближе, потрясенно разглядывая то состояния, в котором она находилась. Я не мог почувствовать ее душу, ее личность, как будто она ушла, и там осталась только эта пустая тварь, наблюдающая за мной. Как только я приблизился достаточно близко, ее глаза блеснули, и в них промелькнуло что-то темное, угнетающее, одурманенное, но тут же исчезло. И я понял, она была очень опасна, я даже никогда не представлял себе насколько.

Она относилась к одержимым и невменяемым преступникам.

Я продолжал стоять, потому что в некотором роде чувствовал себя ответственным, но пришел к выводу, что не в состоянии находиться с ней в одной комнате, не говоря уже о том, чтобы проявлять какое-то сочувствие. Я больше никогда не хотел ее видеть, поэтому стал поворачиваться к двери, но она молниеносно, словно пружина, подпрыгнула с дивана, и с глухим стуком приземлилась мне на ноги, крепко прижавшись к моей ноге, как обезьяна. Я посмотрел на нее вниз ошарашенно и брезгливо.

— Я первой выбрала тебя. Она не получит тебя, — зарычала она, как дикое животное.

Я испытывал непреодолимое желание пнуть ее по ребрам, и услышать их треск. Но она сказала то, от чего мое хладнокровие улетучилось полностью.

— Мы оба уродливые, — просипела она, и в ее глазах не было радости. Она стала такой сморщенной, маленькой, окружив себя, как это не печально, своей ядовитой ненавистью.

И вдруг мой гнев рассеялся, потому что я понял, что она права. Мы оба действительно уродливые, и единственно прекрасная вещь, которая присутствует в моей жизни — Лана и сын, которого она выносила в своем теле. Я снова посмотрел на Викторию, пытаясь вспомнить какие-то моменты, когда мы были обручены. Тогда в моей жизни ничто не пело и не плясало, но сейчас всплывали какие-то штрихи, дополняющие серость той картины, на которые я тогда даже не обращал внимание. Ее насмешки по поводу фаянса, ворчание на не соответствующее вино, она надменная в красном пальто и охотничьих сапогах, желающая поклонения и по существу видно озабоченная этим вопросом, при этом сама, по-видимому, ведет исключительно праздный образ жизни.

Лана изменила во мне все.

Я перевел взгляд на Брайана. Им потребовалось несколько минут, чтобы оттащить ее подальше от меня.

Она кричала ругательства и оскорбления, пока я выходил из комнаты. Все это было намного, намного более серьезно, чем я думал. Я выбрался на свежий вечерний воздух, достал свой телефон, просмотрел свою записную книжку. Вокруг пространство освещалось фонарями, из шатра доносились звуки музыки и празднование шло своим чередом.

Отец Виктории быстро снял трубку, его голос звучал удивлено.

Продолжение следует «Жертвоприношение любви» 5, заключительная кн и га.

Content

Ле Карр Джорджия Соблазни меня (ЛП)