Сергей Гомонов

ПАРИ С БУДУЩИМ

В Индии считается: пока танцует бог Шива на вершине горы Кайлас, Вселенная существует.

Но в эпоху, когда своим танцем хвалится богиня Кали, его супруга,

Шиве остается лишь броситься ей под ноги, дабы жертвою своей умерить разгул смерти…

Часть 1 — Агни

— Ума! Стой! Не делай этого! Ума, ты слышишь меня? Ума, что со связью? Ты меня слышишь?!

— Всё идет нормально. Продолжай!

— Ума, не разгоняй его больше! Я теряю контроль. Нет! Стой! Остановись немедленно!

— Ты в меня веришь?

— Ты это ты, техника — это техника! Она не…

— А я в тебя верю, Агни.

— Нет, стой!

То были ее последние слова. «Я в тебя верю, Агни». В следующий миг — ослепительная вспышка в миллион солнц. Может быть, этого она и искала?..

Опустошение. Полное опустошение…

* * *

Всю зиму древний бабушкин барометр предсказывал «великий дождь». Его почему-то повесили в моей комнате, под настенными часами, и всякий раз, собираясь на дежурство, я натыкался на смешные надписи на дореволюционном русском — с ятями и ерями. Отец сказал, что для этого механизма нет разницы — великий дождь или великий снегопад. Однако же и снегом в нынешнем году погода нас не порадовала. Так, выпало что-то непонятное и застыло, а на дороге сбуровилось в серую кашу из песка, соли и льда.

Но на днях доморощенный метеоролог в круглой рамке из вишни, притворяющейся красным деревом, сбрендил окончательно. С первых же чисел весны он начал предвещать «бурю».

И только когда случилось то, что случилось, когда в сценарий моей жизни кто-то вписал совсем уж невероятных персонажей, я понял: бурю он предвещал мне. Но понял слишком поздно.

Потом, после всего произошедшего, тот зловещий дом у пустыря все-таки снесут. Наверное, так сработает древний обряд жертвоприношения, подогнанный под современные реалии. Но меня все это — и суета городских властей, и непонятная зеленая штука в небе, что преследовала меня с детства, и коварное землетрясение, и уж тем более погодные аномалии — к тому времени интересовать не будут совсем.

01

— Слышь, а ты щелкни нас вот отсюда!

Едва выпрыгнув из АЦ в морозную тьму ночи, я был снабжен переключенным в режим фотосъемки ментовским телефоном, и команда из троих служителей закона лихо построилась передо мной. Им приспичило запечатлеться в героических позах на фоне пожара, как будто это они сейчас полезут тушить возгорание вместо нашего расчета, а мы тут ради любопытства примчались по их вызову.

Да, к слову. «Мы»', то есть — официально — наш пожарный боевой расчет, той ночью состоял из четверых человек: самым шумным был начальник, Николаич, самым ворчливым — водитель автоцистерны, Петр Рыба, а мы с Женькой, рядовые, соблюдали субординацию и, как обычно, лишний раз на рожон не лезли.

В кабине Рыбы голосом диспетчера надрывалась рация, требуя доложить категорию сложности, однако Николаич отвечать не торопился. Проходя мимо ментов, замерших передо мной в ожидании щелчка, он между делом брякнул:

— Один режиссер комедий всегда говорил: «Внимание! Мотор! Жопа!»

Парни заржали, и я тут же нажал кнопку, запечатлев бригаду хохочущих дежурных, плечо и край капюшона уходящего Николаича, два жигуленка-подснежника позади них и — самое главное! — сарай, полыхающий в ночи ярким пламенем. Знаю, знаю, фотограф из меня никакой, но я к ним и не напрашивался.

— Давай с нами! — предложили мне по возвращении мобильника законному владельцу, но я отмахнулся, и они продолжили все так же без меня, отпуская в процессе фотосъемки шуточки разной степени остроты.

— Чё тут у вас не проехать нигде? — буркнул Рыба. Наш водила и так-то не подарок по характеру, а тут добавь еще лишние десять минут блужданий по дворам в попытке проехать к месту пожара да занудные вопросы диспетчера.

Менты развели руками. А куда еще жителю личную машину ставить? Вот и бросает у подъездов где придется…

В морозном воздухе дым поднимался в звездное небо неторопливыми сивыми клубами. Сарай горел знатно. Деревянный и ветхий — спасать его было уже бессмысленно.

— Денис, иди глянь, что там! — крикнул мне Николаич, взмахнув рукавицей в сторону огня.

Они с Женькой тем временем доставали рукав, а Рыба пристал к ним с вопросами, нужен ли гидрант. Вот меня и отправили оценить — гидрант или пена.

Шагая по мелким, подмерзшим ночью сугробам и обходя наставленные нашими малообеспеченными гражданами джипы и малолитражки-иномарки, я подобрался к тому сараю. Он стоял чуть на взгорке и был предпоследним в ряду таких же развалюх, выстроившихся через дорогу от жилого дома. За сараями был спуск, и в этом закутке, точно за горящей постройкой, показалась крыша металлического гаража.

— Вот хреновина… — ругнулся я и пошел докладывать об увиденном.

Николаич подтвердил справедливость моего высказывания, добавив от себя еще чего покрепче и заковыристее, а затем помотал головой в ответ Рыбе. Ну, пена так пена. Мало ли чего там, в том гараже, может стоять. Да хоть канистры с бензином! Рванет — так весь квартал этой деревянной разносортицы туши после этого…

— Хорошо хоть ветра нет, — пробормотал Женька и потащил «Пургу» по моим следам. — А то уже давно бы… всё тут фестивалило…

Фотографироваться наряду надоело. Вызвавшие нас менты надели шапки, забились греться в свой «бобик», но не уехали — остались наблюдать. Все происходящее чрезвычайно их развлекало. А у нас третьи сутки дежурства и пятый вызов за эти дни.

— Резво, резво! — командовал Николаич.

Из ближнего подъезда сонно выползли жильцы — человек, кажется, пять или шесть. Даже пожар не вдохновлял их в третьем часу ночи выписывать кренделя в поисках своей тачки. Представляю, каково им — из теплой и мягкой-то постельки! Сам бы сейчас рухнул, и до полудня…

Заводились, задним ходом отъезжали, освобождая место. А не поздновато ли спохватились? Наверняка ведь стояли у окон и все это время прикидывали — может, само потухнет?..

Ан нет, само не рассосалось!

Когда пошла пена, огонь принялся неистово огрызаться. Честно говоря, хоть я и не новичок, но от маленького сараюшки такого не ожидал. Снаружи возгорание не выглядело настолько агрессивным.

— От падла! — пробормотал Женька, на всякий случай делая пару шагов назад. — Чего у них там напихано?

Пламя выпрыгивало из едва приметных щелей, кувыркалось, подныривало, ползло боком, словно пес-подхалим, и снова ярилось, грозя перепрыгнуть на соседние сараюшки. Угол крыши одного уже слегка тлел, поэтому Женька первым делом забросал пеной этот опасный участок, а потом снова накинулся на очаг.

Николаич обернулся, стоя уже почти в проеме бывшей двери сарая, и крикнул мне:

— Стрельцов, подь сюды!

На пути к нему я ощутил, как в нагрудном кармане рубашки под комбинезоном и толстой многослойной курткой завибрировало. Черт, опять телефон переложить поближе забыл… Кого прорвало в три часа ночи?

Отвечать я, понятно, не стал. Мобильник судорожно дернулся напоследок и стих. Мы с начальником стали попинывать уже обугленные, но не спешившие обваливаться доски сарая, и в небо фейерверком помчались густые рои суетливых мелких искр. Дыма стало вдвое больше, огонь вроде как начал сдаваться.

Наверное, я увлекся процессом, потому что оказался на шаг впереди Николаича и уже занес было ногу долбануть по очередной перекладине, как вдруг отчетливо почувствовал импульс: пригнись!

Едва я это проделал, ни мгновения притом не сомневаясь, в углу что-то грохнуло, и надо мной — там, где секунду назад еще была моя голова — со свистом пролетел и врезался в ствол ближнего тополя неопознанный полыхающий объект.

— Блин! — выдохнул я, медленно распрямившись и готовясь в любой момент пригнуться снова.

От такого и шлем мог не спасти. Помню, мальчишками мы жгли костры и швыряли туда куски шифера. Бабахало примерно так же — весело, дальше некуда! Дураками были…

И тут пришло осознание: только что непонятное предчувствие спасло меня от увечья, а может, даже от смерти. Оно казалось интуицией, но в глубине души я ощущал, что команда мозгу поступила извне. Просто маскируясь под мои собственные мысли.

Хребет лизнуло холодом. И это несмотря на то, что вокруг все плавилось от запредельных температур.

— Чё там у вас? — крикнул Женька из темноты.

— Да Стрельца тут чуть конвективным потоком по стене не размазало, — схохмил Николаич и добавил, нарочито коверкая суржик: — Шоб нэ лез поперед батьки у пэкло.

Женька встревожился:

— Э, хорош вам прикалываться, мужики! Нам тут до кучи еще неотложки не хватало!

И тут же послышался ворчливый голос Рыбы:

— А Бог троицу любит! Где ноль-один и ноль-два, там и ноль-три!

— Рыба, молчать! — не сговариваясь, но на удивление стройным хором заорали мы втроем.

Рыба — глазливый черт. Бывает, как ляпнет что-нибудь, так оно и сбывается. Да ладно бы еще доброго чего наляпал…

Я стоял и чувствовал, как медленно оттаивают приросшие к земляному полу бывшего сарая ноги, а страх пузырьками суррогатного шампанского с шипением уходит из крови. Кто-то давно мне говорил, что прошедшая мимо, но совсем-совсем рядом смерть — это вроде боевого крещения в нашем деле. Но тогда я не внял, и только теперь вот — дошло…

«Он должен был вернуться на станцию еще в прошлом цикле. Прошло уже сорок восемь минут!» — откуда-то со стороны, но в моей собственной голове прозвучали слова, полные отчаяния.

«Но он там, Ума. Взгляни сама. Может быть, он просто хочет сделать что-то еще? Может быть, мы не все предусмотрели с этим парнем?»

«Почему он не подает никаких сигналов? Почему картинка статична? Это обрыв связи — вот почему, Агни! Я отправляюсь к точке входа. Он не менял маркер?»

«Нет», — отвечаю я.

«Значит, я попаду в начало цикла. Координируй меня. Я все проверю»…

Таинственный диалог вихрем промелькнул на задворках сознания и растаял, а я встряхнулся, избавляясь от остатков испуга.

Черные доски еще исходили паром, но огонь был потушен окончательно. Мы стали сворачиваться. Добраться до того гаража пламя так и не успело. Ну очень уж не хотелось проверять свои подозрения о его содержимом, да еще на собственной шкуре! И так хватило на сегодня по горло.

Когда мы возвращались, менты снова повылезали из своей машины и подошли к нашей ацешке.

— Что скажешь? — поинтересовался сержант у Николаича. — Поджог все-таки?

Начальник прищелкнул языком и уклончиво ответил фразой из анекдота, что, мол, работа у нас такая — отмачивать там, где кто-то отжег. Он у нас юморной мужик и умеет увернуться от прямого вопроса.

— Да ладно! — посмеявшись со своими ребятами, продолжал сержант. — Ну ведь поджог же! Я вон в том доме живу, и соседка на днях рассказывала, как сюда с телевидения приезжали, всё тут зачем-то снимали, руками разводили… А?

Что-то сильно любопытный и разговорчивый мент нам сегодня попался. Как любит говорить Рыба, не к добру.

— Слуш, сержант, я заключение напишу, а там уж пусть дальше разбираются — ваши или из прокуратуры, я уж там не знаю.

— Да какая прокуратура — сарай, блин! — фыркнул мент. — Ты еще МЧС приплети. Никто с этой фигней разбираться не будет, бумажку от ваших получат и закроют дело. Я тебя так, не для официоза, спрашиваю. Как спеца.

— Ну если как спеца и не для официоза, то вот тебе ответ: если мэрия скажет, что тут будет банк — тут будет банк. И не парит! Я ясно выразился?

С этими словами начальник полез в машину, а следом за ним забрались и мы с Женькой. Вывозил нас Рыба оттуда нервными рывками, по каким-то колдобинам из нерастаявшего льда и грязи. Не люблю я с ним дежурить, да и никто не любит…

Женька стянул с головы трикотажную шапочку, утер ею лоб и на ощупь кое-как пригладил слипшиеся от пота волосенки мышиного цвета.

— Сегодня у нас какое? Четырнадцатое? — вымолвил Артем Николаич — так полностью звать нашего РТП. — Ё-моё, уже четырнадцатое…

Мы вздохнули. Еще три года назад 14 марта отмечали день рождения Степки Еремеева всем составом…

— Степухе бы сегодня тридцатник стукнул… — сказал Женька, а мне почему-то подумалось сдуру: а может, это Степа меня предупредил пригнуться?

Я в мистику не то чтобы не верю, просто считаю, что во всем есть своя причина, пусть даже лежащая не в области физических величин, но имеющая логику. А призраки давно умерших, которых почему-то все еще беспокоит благополучие оставшихся в этом мире, мне кажутся все-таки больше плодом воображения сценаристов. Если все это существует, то существует оно совсем по другой причине и нашими проблемами интересуется мало. Но ведь что-то все равно было, я мог бы поклясться в этом!

Три года назад, в марте, Степа Еремеев погиб при тушении пожара в одной из общаг. Там были нарушены правила пожарной безопасности, некоторые двери с лестницы в коридор были намертво заколочены. В задымлении, ночью, это и подвело бойцов Степкиного расчета. Но выжили все. Кроме него. Еремеев не сгорел, его успели вытащить на воздух, но до больницы не довезли…

Женька поглядел на часы, и тут меня осенило: мне же кто-то звонил!

Кое-как добравшись до телефона, я посмотрел пропущенный номер и вздрогнул. Звонили из дома. Сердце бешено запрыгало. Когда ты знаешь, что все в твоей семье ложатся спать не позже часа ночи, а кто-то звонит почти в три, волей-неволей подумаешь о самом плохом.

Руки тряслись, пока набирал ответить, и даже Женька, сидящий напротив, заметил это, уставился с вопросительной физиономией.

Трубку подняла бабушка. Уф! Ну конечно! И как же я сразу-то не подумал о ней!

— Алё! Алё, Дениска? — раздался в ухе ее солидный каркающий баритон. — Где ты ходишь?

После недавнего инсульта — врачи назвали его «легким» — ходить и говорить бабушка могла, но иногда путала слова, день с ночью, а меня могла назвать и Дениской, и Володей — именем дяди, ее младшего сына, который сейчас живет на Севере. Потому ее и забрали к нам из поселка.

— Ба, сейчас ночь, иди ложись! — настоятельно сказал я.

— Ты в налоговой был?

— Нет! У меня дежурство, понимаешь?

— А, дежурство… — она помолчала, переваривая информацию. — А когда съездишь?

— Утром сменюсь — и съезжу в твою налоговую. Честное слово, ба! Иди ложись, всех сейчас перебудишь!

Я поймал себя на том, что сам шиплю в трубку, чтобы кого-нибудь не разбудить, а мужики с насмешкой смотрят на меня и переглядываются.

— Все, ба, отбой!

Она, конечно, поговорила бы еще, но я отключил связь.

— Чё, Стрелец, с налоговой напряги? — подмигнул Артем Николаич. — Утаиваешь свои миллионы от государства?

— Да это с бабуленцией у меня… пуф-ф-ф… напряги…

— Что, совсем плохая? — в голосе начальника прозвучало сочувствие.

Я затолкал мобильник в карман робы:

— Да нет, но иногда дуркует, — и поморщился, вспоминая ее неосознанные выходки.

Жутко это, когда вроде бы человек тот же самый, а уже не тот. Вспоминаешь его здорового, веселого и понимаешь, что ничего уже не вернется, как было.

Странный сон

Нет ничего хуже прерванного сна. Устаешь сильнее, чем если бы не спал совсем. Вот и у меня иногда бывали после длительных дежурств провалы в какое-то странное состояние, которое ни явью не назовешь, ни территорией сновидений.

Едва я рухнул на свою койку в дежурке, все перед глазами замерцало, запорхало, заискрило. Огненные точки стали сливаться в силуэты людей — и вот мы с пацанами на пустыре за частным сектором жжем костер, рядом валяются куски шифера, который еще предстоит бросить в пламя ради нескольких громких хлопков. Я точно помнил, что именно в этот раз один из осколков отлетит и поцарапает ногу приятелю-соседу Игошке, но тогда я еще об этом не знал и теперь не должен был ничего менять. Это была как будто игра, в которой я был маленьким телесно, но взрослым в сознании.

Мы сидели на длинном бревне, костер, в который какой только гадости ни напихали, чадил в нашу сторону, но пересаживаться было лень.

Тогда я вытягиваю вперед сложенный в кукиш кулак и произношу мантру:

— Куда фига, туда дым, куда фига, туда дым!..

Густые клубы словно бы натыкаются на прозрачную преграду. Задумываются. И медленно отворачиваются от нас в том направлении, куда вытянута моя мальчишески тонкая рука.

— Ну ты этот… Повелитель огня! — восхищенно исторгает Игошка.

Мне смешно, потому что это срабатывает почему-то всегда и у всех. Но Игошке простительно — он среди нас самый маленький и смотрит на нас снизу вверх. И тогда я делаю то, чего в реальности не было: встаю и что есть сил запускаю шифер в дальний бурьян.

— Ты чё? — возмущаются друзья. — Где мы теперь искать будем?!

— Хорош фигней страдать, пацанва, — произношу я слова, которых, конечно же, я тогда не говорил, однако после сегодняшнего взрыва в сараюшке мечтал сказать.

Самое странное, что я отлично осознаю: это сон, и я могу в нем делать все, что пожелаю. Но при этом я верю, что делать это все смог бы и в реальности.

Разведя руки в стороны, я начинаю смотреть в сердце пламени, туда, где самое светлое пятнышко. А про себя приказываю: восстань! Пламя покоряется, и мальчишки с воплями рассыпаются в разные стороны, когда над углями с небо встает гигантская огненная фигура джинна, но среди пляшущих рыжих языков зыбкого образа можно угадать птичью голову — то ли кречета, то ли ворона, толком и не разобрать.

— Ну что, Агуня, покажешь отрокам, на что ты способен в гневе? — спросил я его.

Все скрывается в пламени, и я понимаю, что нахожусь уже совсем в другом месте. Здесь сумеречно, но сумерки эти какие-то давящие, неестественные. Они созданы не из-за того, что закатилось солнце и пришел вечер — здесь так будто бы всегда. И при этом очертания всех предметов резкие, отчего больно глазам. Какие-то ветки, трава, кустарник — все видно, каждый отросток, каждый лист. А еще я чувствую, что за мной давно и упорно следят.

«Он пришел!» — доносится до меня чья-то смятенная мысль.

Из сумрака выплывает лицо пожилого мужчины, который пристально меня разглядывает, и я неведомо как, однако немедленно узнаю, что это кто-то из моих родственников, причем на сегодняшний день еще не родившийся на свет. И меня не смущает, что незнакомец старше меня раза в два — он старше даже моего отца!

«Скажи, скажи скорее, почему это случилось?» — встревожено вопрошает он меня, но губы его неподвижны, а на лице отражается не только волнение, но и какой-то суеверный ужас. Одновременно я понимаю, что давно и упорно следит за мною кто-то другой.

«Почему это произошло?»

«Что произошло?» — пытаюсь спросить я и не могу: мышцы лица, губы, язык не повинуются мне.

И тут будто что-то подтолкнуло меня взглянуть на собственную руку. С трудом приподняв ее, я вижу, что она костлява и покрыта тленом, как если бы принадлежала гниющему трупу.

Я заорал и проснулся. Но моего вопля никто не услышал, потому что отрывисто и противно вскрикивала сирена тревоги.

— Твою мать! — одеваясь, ругался Николаич. — Сбесились они сегодня там, что ли?!

Было все еще темно. Наверное, проспали мы всего ничего…

И вот мы снова, как в кабацком угаре, несемся куда-то по городу, и снова матерится на каждом ухабе Рыба, а рация заливается вопросами нашего супер-пупер-исполнительного диспетчера, который, в отличие от нас, явился на дежурство только вчера днем, выспавшимся и бодреньким, как тамагочи[1] после кормежки.

Не могу точно сказать, что это было — глюк или что похуже, то есть реальный объект, — но, едва раздирая слипающиеся веки, я однажды взглянул в промежуток между домами у набережной и тут же проснулся. Там, если мне не изменяет чувство перспективы, примерно над рекой, ближе к противоположному берегу, в небе светился небольшой изумрудный шар, перехлестнутый по экватору неровным алым поясом. И самое странное, что такой же в точности я уже видел раньше, намного раньше…

— Жень! — я толкнул щиколоткой ботинок коллеги. — Смотри туда!

Но машина, как назло, уже миновала просвет между домами, и здание закрыло своим глухим серым фасадом вопиющий результат моих трех полубессонных ночей.

— Куда? — проснулся Женька, моргая и напоминая по приметам фоторобот вынутого из гроба упыря.

— Блин. Проехали… В прямом смысле.

— А чё было-то?

В следующем просвете между домами не оказалось ни летающих сфер, ни других каких-нибудь явлений, выбивающихся из разряда нормального. Где-то там, в темноте, спокойно текла себе река, а над нею конопатилось редкими звездами холодное ночное небо.

— Ты НЛО видел когда-нибудь? — аккуратно спросил я Женьку.

— Не-а! Но мамка рассказывала, у них под Тамбовом недавно летало что-то. Да у них там вечно что-нибудь летает. А ты что, НЛО увидел?

Я предпочел отмазаться по-умному:

— Прям. Фигня какая-то примерещилась на том берегу — думал, может, и там горит чего…

— Да типун те на язык! — вмешался Артем Николаич. — Хватит с нас уже того, что было!

Призвав на помощь здравый смысл и решительно отметя внутренние возражения о хваленом чувстве перспективы, я объяснил свой глюк самым простым доводом. Видимо, это было что-то вроде новой кафешки на набережной, а ее хозяева ради выпендрежа соорудили на крыше светящуюся вывеску — может быть, в форме круга, а может, даже и шара. А я, уже однажды, в детстве, видевший похожую зеленую штуку, с легкостью принял за то же самое вычурный рекламный прибамбас. Психика, как говорит мой отец, — программа навороченная. А уж мой отец, поверьте, знает, о чем говорит.

Моя же психика, наверняка прилично расстроенная нездоровым образом жизни, глухо поворчав на такой приштопанный белыми нитками аргумент, переключилась на более важные события: мы подъезжали к складам, откуда поступил сигнал о возгорании. Но ни дыма, ни огня видно до сих пор не было.

— Странно… — сказал Николаич и наконец соизволил удостоить ответом диспетчера: — Пока очага не видим.

— Какая категория сложности? — с настойчивостью попугая уточнил тот.

— Андрей, у тебя там пластинку заело? Я же тебе говорю: не видим очага возгорания!

Дорога вильнула, спускаясь с небольшого склона, и глазам нашим представилось сюрреалистическое зрелище.

Вместо построек там и тут торчали обгорелые руины по обе стороны от подъездной дороги. Сама дорога была черной от сажи, снега не осталось. Но никаких следов дыма, да и вид такой, будто сгорело тут все несколько дней назад.

Женька потер красные глаза и снова поморгал:

— Стрелец, ты видишь то же самое, что и я?

— Ага… — вырвалось у меня независимо от моего волеизъявления.

— Чё за хрень? — Николаич выпрыгнул первым и теперь стоял посреди ночного марсианского пейзажа, растерянно озираясь. — Петр Кириллыч, ты нас куда надо привез-то хоть?

Рыба от возмущения даже слова забыл. Он хоть и работал прежде пожарным инспектором, а водилой стал относительно недавно — жена настояла, чтобы не спился, лично к начальству прибегала, мол, за рулем пить нельзя, вот пусть и крутит баранку, — но город знал, как свои три волосины на макушке. В то же время и Артема Николаича тоже понять можно: приезжаем по сработке — а тут одни угли.

— Ну-к, парни, айда осмотрим, — поразмыслив, решил начальник.

И мы с Женькой потопали вслед за ним по смерзшимся черным комьям льда, каким-то ошметкам, обломкам, а вокруг стоял отчетливый запах гари, но не свежей, а уже успевшей частично выветриться из отсыревших материалов.

Осторожно заглянули в один из проемов. Здесь дверь была деревянной и выгорела полностью. Через пару метров от входа вниз вели ступени. Мы посветили туда — все черно и беспросветно. Осталась только кирпичная кладка, все остальное, способное сгорать, превратилось в пепел, как после ядерной войны. Спускаться, понятное дело, не стали.

Такая же картина была и в других кирпичных хранилищах. Металлические же ангары хоть и почернели, казались более или менее уцелевшими. Женька потянул на себя створку ворот, и ангар легко распахнулся. Даже в прыгающих лучах фонариков стало видно, что товары отсюда вывозили уже после пожара, оставляя те упаковки, которые невозможно было спасти. Брошенные, оплавившиеся, ящики и коробки так и валялись на полу или на искореженных адскими температурами стеллажах.

Даже ковылявший вслед за нами Рыба неестественно молчал, что лишь добавляло смятения в наши души.

— Там, в конце, должен быть домик охраны, — проронил Артем Николаич, выбираясь из очередной развалюхи. — Пошли.

Мы безропотно, как детсадовцы на прогулке, засеменили за начальником. Домик действительно был. И самое главное, что он был… целым.

Николаич загрохотал кулаком в дверь:

— Пожарный расчет! Есть кто в хате?

В окне зажегся свет. Женька посмотрел на меня глазами глубоководного кальмара и толкнул в бок локтем, как будто я мог не заметить.

Дверь открыл заспанный мужик лет под сорок, почесывая живот под толстовкой. Мы тотчас вломились в помещение, да он и не стал сопротивляться людям, похожим на инопланетян. Хотя немного удивился.

— Когда был сигнал? — допрашивал его Николаич.

— Какой сигнал? — мужик оглянулся на пульт.

На мониторах отображались склады. Но… все они были целехоньки!

— Артем! — шепнул Женька. — Артем Николаич, смотри туда!

Праведный гнев начальника угас, так и не успев воспламениться. Он тоже увидел изображение на экранах.

Тут за нашими спинами послышался вопль Рыбы. Водила зашел последним и остался в дверях, поэтому раньше всех успел оглянуться и увидеть:

— Смотрите! Там…

Женька и Николаич, оттолкнув меня, выскочили наружу.

— Всё целое! — крикнул Женька.

Что-то заставило меня обернуться на охранника. Тот почему-то сидел в кресле перед мониторами и вроде бы дремал, откинувшись на подголовник. Я не знаю, что такое в его позе заставило меня отвлечься от бурных событий на улице и сделать шаг обратно, к пульту.

Одна его рука лежала на автомобильном руле, вторая — безжизненно, на коленях, не сжимая, а как-то поддерживая, словно подставка, раздвинутый сотовый телефон-слайдер. Сидел мужик в автомобильном кресле, пульт выглядел как приборная панель иномарки, а кожа спящего имела отчетливо розовый, а оттого пугающий и неестественный оттенок. Не знаю, зачем, но я взял с его окоченевшей ладони слайдер, нажал на среднюю кнопку, и дисплей высветился заставкой — полуголая блондинка с гипертрофированной грудью и губами.

Тут глаза трупа распахнулись, и я заорал…

…На всю дежурку противно рыкала сирена тревоги, Женька, протирая глаза, толкал меня в плечо:

— Ничё ты разоспался! Давай, вставай, у нас сработка!

— Где? — беззвучно прошептал я и сел, боясь услышать хоть слово про Селезинские склады.

— Да в магазине на Фрунзенской. Давай, не тяни, и так еле тебя добудился!

Гора упала с плеч. Но на всякий случай в машине я попросил:

— Женька, ты ткни меня кулаком в поддых, да посильней!

— Ты чё? — удивился он.

— Да так, хочу убедиться, что опять не сплю. Только что была такая фигня — вроде проснулся, а на самом деле это мне приснилось, что проснулся…

— А, у меня так тоже бывало. Да ты сам себя за ляжку щипни, тут главное, чтобы больно было.

Я вздохнул:

— Сам — не получается, это как в поддавки играть. Я один раз так хорошо себя ущипнул, искры из глаз посыпались даже. Оказалось — во сне.

— Ну ты спа-а-ать! — закатился смехом подслушивавший наш диалог Артем Николаич.

Тут Женька и двинул мне в «солнышко», в тот момент, когда я этого не ожидал. Дыхание как отсекло, по телу боль электрическая, ни охнуть, ни выругаться.

— Чё, сойдет? — с невинным видом осведомился этот черт.

Ну да, уж теперь я мог быть уверен, что не сплю.

Единственное, что совпало с моим сном — сработка тоже оказалась ложной. Правда, магазин стоял целехонек, это что-то там у охраны забарахлило, вот они с перепугу и подтвердили вызов.

Всю дорогу назад нам пришлось выслушивать митинг Рыбы о том, что всю великую державу распродали под магазины, посадили дураков эти магазины охранять, а мы теперь езди к каждому и думай о благополучии этого ворья, гори они все синим пламенем, и так далее, и тому подобное. Когда набирающая обороты и изысканные выражения проповедь пошла по третьему кругу, Николаич не выдержал и попросил водилу заткнуться, а тот сообщил, что всегда знал, что мы все втайне сочувствуем «дерьмократам» и сами тоже не против ухватить себе кусок проданной страны.

Николаич беззвучно взмолился кому-то там на небесах:

— Слушай, Петро, а мы еще тайно синагогу посещаем, ты не знал?

Женька захлопнул лицо ладонью и тихо застонал в сторонку, а я что было сил закусил губу. Ну его к черту, Рыбу этого, мужичонка он мстительный, увидит, что ржем — найдет, как отыграться при случае.

И уже до самой пересменки нас никто не трогал, не будил.

«Детектор троллей»

Пару лет назад я завел себе блог. Кто-то пуделя заводит, кто-то паука или змею, а я вот завел себе в Интернете страничку из тех, что принято называть дневником, но на которых пишут все подряд. А я решил транслировать туда анекдоты николаичева производства или курьезные случаи в нашей профессии: это как-то больше походило на дневник, чем те непонятные дергающиеся, сверкающие и переливающиеся картинки, вываленные скопом на страничку, которые попадались мне еще задолго до того, как я обзавелся собственным уголком. Сначала, как многие, был просто молчаливым читателем, а потом эта зараза добралась и до меня. Мне осталось лишь оправдываться нехваткой времени на то, чтобы возиться с собакой или еще каким-нибудь домашним питомцем, наличие которых наш Николаич всегда прямодушно называл «гемором»… и был, в общем-то, прав. Впрочем, он и Интернет называет тем же самым словом. Ну да это дело вкуса.

Свой загончик я нарек, с точки зрения постороннего, наверное, несколько претенциозно — «Агни». Хотя его содержание никоим образом не касалось ни Рериха в частности, ни индуизма в целом. Просто этот набор букв приятно отдавался в каждой клетке моего тела, был каким-то родным, как собственное, с младенчества загнанное в подкорку имя. Однако себе как пользователю пришлось брать другой никнейм, поскольку блогеры с псевдонимами agni, agni86 и еще с десятком вариаций имени индуистского бога огня на этом ресурсе уже существовали. Поэтому я назвался школьным прозвищем — strelets: как ни странно, ник оказался незанят. В общем, некий strelets создал блог под названием «Агни» и в качестве аватарки поместил уменьшенный портрет-картинку на фэнтезийную тему. Там был изображен черноволосый мужик лет сорока с резковатой, почти демонической внешностью. Колдун-чернокнижник какой-нибудь, наверное. Или негодяй. Но чем-то меня та картинка привлекла, и strelets стал моей маской. В результате я так привык к этому образу себя (хотя он внешне — почти полная противоположность меня реального), что, однажды увидев «колдуна» в хорошем разрешении на полноценной картинке, оказавшейся обложкой книги, воспринял его ну прямо как родного!

Постепенно николаичевы байки стали пользоваться некоторой популярностью в узких кругах блогеров, и у strel'tsa появилось несколько друзей, которые заглядывали на новые материалы, размещенные под тегом-рубрикатором «Николаич жжОт и тушит». Однажды среди моих виртуальных гостей мелькнул странный молчаливый персонаж с невнятным набором латинских букв вместо никнейма и эпатажным названием странички — «Детектор троллей». При этом ни выводить так называемых «троллей» на чистую воду, ни хотя бы просто писать комментарии он не стремился, и в его дневнике висела единственная запись — точнее, не запись, а картинка-абстракция. Потом его, вероятно, удалили из-за бездействия, и некоторое время его странный псевдоним оставался в моем профиле безжалостно перечеркнутым, покуда не исчез окончательно. Спустя некоторое время этот тип появился снова и поспешил записать меня в друзья. И, как в прошлый раз, подпись его представляла собой абракадабру, только, кажется, с другим набором букв. А раздел и аватарка выглядели в точности так же.

Обычно подобные проявления бывают свойственны программам-ботам. Это такая штука, говоря простыми словами, которую умельцы запускают в сеть с тем, чтобы не затруднять себя, любимых, рассылкой рекламного мусора вручную. К вам на улице приставали мальчики и девочки с кипой каких-то листовок, перекинутых через локоть? А в подъезде почтовый ящик набивали всякой макулатурой, предлагающей то скидки, то за кого-нибудь голосовать? Ну вот это примерно то же самое, только в Интернете. Только мусор убрать проще. Если, конечно, это просто спам, а не подложенная свинья в виде вируса.

«Детектор троллей» отличался от них тем, что нигде не писал ни слова, не оставлял никаких следов и вообще вел себя чрезвычайно загадочно. Поэтому для себя я решил, что это все-таки не программа, а такой вот странный человек, и надолго о нем забыл.

Стоит ли удивляться, что мой таинственный посетитель исчезал и появлялся еще несколько раз, перечеркнутый и вновь, и вновь восстававший из пепла?!

И вот пару месяцев назад он меня удивил. Один давний взаимный приятель с этого ресурса прислал мне личное сообщение с вопросом — кто такой varuna? Сначала я не понял, о чем он говорит, и ответил, что Варуна — это древний бог воды у индусов. Приятель прислал мне смайлик с уверением, что пользоваться поисковиком он умеет и что даже кое-что помнит из школьного курса античной истории.

«Я спрашиваю про varuna у тебя в друзьях — кто он такой? — добавил он во втором послании. — И загляни в его блог, сам поймешь, о чем я».

Заинтригованный, я нажал ссылку, ведущую в мой профиль, нашел нужный ник и шагнул на его территорию.

Блог по традиции назывался «Детектор троллей», а вот его хозяин в очередной раз поменял псевдоним. И на этот раз — явно неспроста. А еще к посту с картинкой-абстракцией добавился второй, текстовый, пост, что меня и удивило, ведь прежде мой троллененавистник вообще не проявлял никакой склонности к графомании.

И следующее, что завладело вниманием — это моя собственная аватарка с «колдуном», вставленная в его текст.

«Я часто ощущаю его взгляд в толпе, — гласила запись. — Вот этот человек, вот он — на фото — идет все время позади. Когда останавливаюсь я, останавливается и он, когда я оглядываюсь, он, предугадав, отступает так, что я не могу его увидеть. Еще ни разу не удалось мне захватить его врасплох. Но я до мелочей, до малейшей черточки знаю, как он выглядит, и он тоже это знает. Он всегда смотрит. И молчит. В этом молчании есть что-то тревожное, угрожающее. Всмотрись и ты. Тебе тоже покажется знакомым этот угрюмый незнакомец, способный довести до параноидального страха! Вчера он подошел чуть ближе, мне даже послышалось его дыхание за спиной»…

Черт, вот это было действительно чем-то, мягко говоря, странным! Но я первым делом подумал, что у этого пользователя просто не все дома. Точнее, тараканы-то как раз на месте, а вот кое-кого из хозяев — явно не хватает.

С тех пор я нет-нет да заглядывал на страничку «Детектора», и через некоторое время с нее исчез текст о моем «колдуне», а вместо него добавилась коротенькая запись:

«Агни, Агни, как же ты угадал его?»

Следующий шаг Варуны — цитирование фрагментов из статей по психологии, многие из которых я в подростковом возрасте уже видел, а некоторые даже читал, таская из библиотеки отца. Но что касается выбора тем, то мой загадочный собеседник склонялся к выкладкам о способности мозга воспринимать, интерпретировать и доводить до сознания отнюдь не всё, что видят глаза, а лишь ту часть мира, на «волну» которого настроен. Все остальное остается за бортом. Именно поэтому животные с их незашоренным восприятием и совсем маленькие дети видят и понимают гораздо больше нас, взрослых людей.

Помню, меня очень заинтересовала история человека, получившего тяжелую черепно-мозговую травму при падении с велосипеда, но выжившего, хотя связи между полушариями его мозга были полностью разрушены. Поэтому он мог одной рукой делать одни движения, а другой — другие, совершенно разные по типу и динамике. При этом он всё видел как бы наполовину: пол-лошади, нарисованной на бумаге, пол-яблока на столе…

Была еще одна выдержка об эксперименте с котятами, которым с того момента, как у них открылись глаза, стали показывать либо только горизонтально, либо только вертикально ориентированные предметы. В конце концов та часть подросших кошаков, которым настоятельно демонстрировали исключительно вертикаль, в упор не видела ничего горизонтального: звери кувыркались со ступеней, ударялись о перекладины на ножках стульев. А в другой экспериментальной группе все было в точности до наоборот: котята налетали на косяки, на ножки мебели. И переучить их после всего этого было очень трудно. Потому что мировоззрение — штука навязчивая.

Я нашел на You Tube ролик группы «Несчастный случай» и отправил ему в комментарии ссылку на него. Это та самая песенка, где «Я понял, это намек, я все ловлю на лету, но непонятно, что конкретно ты имела в виду».

Общаться напрямую Варуна откровенно не желал. Вместо этого он сделал очередной пост, увенчав его видеороликом с записью фильма о еще одном эксперименте. Подопытным показывали канделябр с множеством деталей — завитушками, свечами различной длины. Затем втайне от них (но открыто для зрителя) этот канделябр заменялся совершенно другим — и по форме, и по длине и толщине воткнутых свеч. Этот новый канделябр ставили на край шахматной доски и направляли отбрасываемую им тень так, чтобы она пересекала все поле. После этого, демонстрируя людям только тень на черно-белом поле, экспериментаторы предлагали описать форму предмета, который эту тень отбрасывает. Шестеро из семи стали описывать первый увиденный канделябр, «достраивая» в сознании недостающие эпизоды тени, скрадываемые черными клетками и искажаемые белыми. И только седьмой сказал, что затрудняется судить по тени, что это такое, потому что на старый канделябр оно не похоже, а новых деталей из-за пестроты фона он на тени разобрать не может.

Это подвигло меня сдаться и написать Варуне в личку:

«Хорошо, я готов признать себя слепым. Какие предложения?»

У меня был тайный замысел. Я подправил кое-что в настройках блога и теперь мог увидеть идентификационный адрес компьютера человека, который написал бы мне приватное или публичное сообщение. Однако Варуна просто… исчез. Его не было очень долго, и я уже решил, что это очередной повод сменить ник и обновить дневник.

И вот, приехав нынче домой позавтракать, после трехдневного дежурства, зевающий и злой на необходимость рвать когти в налоговую по поводу проданной бабы Тониной квартиры, я включил чайник и плюхнулся в любимое кресло перед компьютером. Исключительно ради того, чтобы в ожидании бесцельно побродить по сайтам новостей, проверить почту и, конечно, заглянуть в свой дневник.

Чайник давно щелкнул, а я сидел, как чумной, перед монитором и таращился на снимок, выложенный у себя Варуной. Это был изумрудно-зеленый светящийся шар, перехлестнутый по экватору алым поясом. И никаких пояснений. Внутри у меня что-то дрожало — наверное, те самые поджилки, о которых для красного словца поминают в книжках. И еще я не мог пошевелиться. И еще мне казалось, что какой-то всеведущий шпион засел у окна в доме напротив или там же, но на крыше между антеннами, или, в конце концов — на дереве, держит бинокль и фиксирует каждый мой шаг.

Вот так, Денис Викторович, и начинается она. Паранойя.

Зеленый шар с алым пояском

Я машинально дожевал бутерброд, даже не заметив, с чем он был, запил его кофе. И только у порога, когда уже застегнул куртку, вспомнил, что надо взять паспорт и, наверное, документы, связанные с продажей той злополучной квартиры бабы Тони. А еще — письмо из налоговой, из-за которого бабушка забила тревогу.

Она как раз вышла из своей комнаты и встала у двери, немного удивленно разглядывая меня.

— Володя?!

— Я не Володя, ба! Я Денис.

— А я уж подумала — чего это Володя из школы так рано вернулся? А ты далеко ли?

— Баб Тонь, ты же сама настаивала, чтобы я съездил в налоговую. Вот туда и еду.

— А, к этим кровососам! — прогудела она своим породистым старческим баритоном. — Чеснок купи.

Я не сдержался, хохотнул:

— Да ладно, ба, я уж как-нибудь осиновым колом обойдусь.

Она непонятливо взглянула на меня:

— Я говорю — на рынок потом зайди, чеснока с полкило купи, кончился! И хлеба возьми, тоже четвертинка с утра оставалась, а то и меньше.

— А, точно, я же последний стрескал! Всё куплю, пока, я побежал!

— Подожди, деньги достану!

— Баб Тонь, ну ты чего?! У меня есть.

Мне сложно было понять путь, которым следовали ее мысли по лабиринтам отравленного болезнью мозга. То она рассуждала четко и ясно, как в былые времена, то вдруг начинала собирать такую ахинею, что мне хотелось поскорее убежать. Что я и сделал, быстро захлопнув за собой входную дверь.

И пока ноги несли меня к остановке, я раздумывал над тем, что же хотел сказать «Детектор троллей» тем снимком. Может быть, это просто совпадение? В принципе — не исключено, конечно. Только очень уж подозрительное совпадение: сначала все эти статьи о психологии и психике, потом мой странный сон, напомнивший о лохматых годах, когда я ходил пешком под стол, и в итоге тут же, как последняя печать на обходном листе — фотка зеленого НЛО. В точности такого, каким я видел его в возрасте пяти лет в Гудауте, всего за год до того, как в Абхазии началась война.

Конечно, я мало что помню с тех времен, только то, что в этом городишке росли пальмы, еще какие-то необычные деревья, стоял сказочный аромат моря и цветов, а по дорогам спокойно расхаживали коровы и козы: водители притормаживали, аккуратно объезжали их и невозмутимо продолжали путь. Мне рассказывали, что именно там, в Гудауте, один местный житель предложил родителям прокатить меня верхом на его круторогом баране, и ради смеха я был посажен на «попону» и даже сфотографирован. Только вот те события стерлись из моей памяти вместе с пропажей отпечатанного снимка…

Это был последний раз, когда мы с папой и мамой отдыхали все вместе у Черного моря.

Почему-то в тот год отцу на работе не дали путевку, и мы поехали «дикарями». Это оказалось куда интереснее, чем в скучища в санаториях-пансионатах. Во всяком случае, для пятилетнего пацана, каким я тогда был.

По вечерам, когда ласточки стихали в удивительно слепленном гнезде под крышей нашего домика, а на небо быстро-быстро высыпали звезды, торопя приход ночи, нам, разморенной жарою ребятне, позволялось пару часов поиграть перед сном во дворе. Гнездо я тоже помню, а еще эти мелькающие в отверстии треугольнички раскрытых клювов и нетерпеливый писк птенцов.

Стало уже почти совсем темно. Мы носились вокруг виноградной беседки, и вдруг кто-то из ребятишек стал показывать пальцем вверх. Мы все задрали головы.

Над нашим двором в небе висело несколько белесых шаров. Располагались они полукругом. Я тогда еще не умел считать или умел, но плохо, поэтому сейчас не смог бы с уверенностью сказать, сколько этих шаров было в дуге. Они не двигались в стороны, просто как будто уплывали верх, все выше и выше, теряя при этом свечение.

Конечно, мы с воплями кинулись к родителям, все выбежали из домиков, даже, кажется, наша хозяйка. И вроде кто-то бросился за фотоаппаратом, кто-то оживленно затарахтел об инопланетянах — а мы, пузатая мелочь, восторженно прыгали и размахивали руками.

— Пап, а это правда ино-пан-теляне? — спросил я, когда загадочные объекты растворились в небе, а мы ушли в домик.

Я спрошу об этом еще не раз, и категоричность отца с возрастом будет ослабевать. Но тогда он лишь снисходительно усмехнулся:

— Денька, ну какие инопланетяне?! Это газетчики сказки рассказывают, чтобы публику развлекать. Просто какие-нибудь световые эффекты в атмосфере…

(Позже были варианты: испытания физиков, преломление лучей закатившегося за горизонт солнца и так далее.)

Мама просто пожимала плечами. Она, кажется, не сильно противилась идее инопланетного визита. А у детворы и подавно все последующие дни только и разговоров было, что о прилете зеленых человечков, особенно у ребят постарше меня.

И все-таки лишь я один тогда увидел это явление еще раз. Налопавшись накануне вечером каких-то ужасно сладких абхазских фруктов, ночью я ощутил дурноту и понял, что меня вот-вот вытошнит прямо в домике. Я едва добежал до смердящей деревянной постройки в глубине сада. Сделав свои дела, дрожащий от слабости повернул и побрел по узенькой тропинке обратно, но внезапно почувствовал, будто за мной кто-то наблюдает. Я и сейчас хорошо помню это мерзкое ощущение, а потом на глаза мне попался висящий в стороне, за соседским участком, большой изумрудный шар. Он приятно — а вовсе не ядовито, как могло бы показаться из-за зеленого свечения — переливался в ночном небе и был опоясан неровной алой «лентой» точно посередине, по экватору.

Нет, меня никто не похищал, со мной не вступали в ментальную связь, меня не гипнотизировали. Зеленых уфонавтов я тоже не видел. Впрочем, уфонавтов других цветов — тоже. Шар повисел-повисел и стал медленно отплывать сначала в сторону, а затем вдаль и вверх. Отодвинулся за два квартала от нас, начал меркнуть, потерял все оттенки зеленого и алого. Тут я и понял, что недавняя армада шаров сначала выглядела так же, как этот — то есть, все были зеленого цвета — а мы почему-то застали их уже уплывающими прочь. Хотя кто знает: может быть, они и не спускались так низко, как спустился мой?

Чтобы не забыть увиденное, а утром не перепутать сон с явью, как это у меня иногда бывало, я стянул дома со стола газету и ручку, которой отец разгадывал кроссворд. Вынеся трофеи во двор, где под крышей беседки светила лампочка, я на полях нарисовал по памяти, как умел, только что увиденный шар с его непонятным поясом. А цвета, разумеется, просто запомнил.

Уснуть не получалось долго: то живот крутило, то подкатывала тошнота, то снова и снова вспоминался НЛО. Зато какой радостью было увидеть утром рисунок на странице газеты и убедиться, что это был не сон! По приезде с моря в наш настоящий дом я уже спокойно нарисовал шар цветными карандашами в альбоме — может быть, эта картинка валяется до сих пор где-нибудь в глубине шкафа с моими детскими книгами, который стоял теперь в комнате бабы Тони. Вернее, баба Тоня теперь живет в прежней моей комнате.

Потом, на протяжении 90-х, начался просто разгул этих штук. То там, то здесь, в наших СМИ и забугорных появлялись фотографии или рассказы об увиденных «тарелочках». Самые глазастые очевидцы умудрялись рассмотреть на них то иллюминаторы и ракетные дюзы, то осветительную технику, то еще какие-то прибамбасы космического назначения. В детстве я верил взрослым и считал, что они видели это и в самом деле — все-таки, однажды я и сам стал свидетелем чего-то необъяснимого. Скепсис пришел со временем, когда уж очень много стало откровенных фальшивок в погоне за сенсацией.

А еще в народе практиковали состязания «кто придумает наилучший мотив, заставляющий уфонавтов попадаться людям на глаза».

Домыслы были всякие. И что злые пришельцы нарочно так влияют на психику землян, что те под их балалайку устраивают перевороты и войны: как раз так совпало, что все эти проявления НЛО хлынули потоком в основном перед тем, как произошла смена политического строя. И что это секретные изобретения врагов, что-то вроде спутников-шпионов. Я, конечно, понимаю, что самые важные военные разработки у нас хранились на абхазских бахчах или среди загорающих отпускников, но все же интересно — почему их шпионаж не был доведен до логического финала. Ага, представляю так: абхазская сиеста, июльская жара, мухам лень жужжать, и тут вдруг посреди хозяйкиного сада, прямо из-под беседки, начинает вздуваться холм. Земля осыпается, и в небо стартует ракета типа той, на которой летал Гагарин. И все стоят, обалдевшие, разинув рот, а неподалеку на холме досадливо плюются оставшиеся не при делах пришельцы на своем кислотном драндулете. И тишина!

Чуть позже, лет в четырнадцать, как раз когда Ельцин под Новый год пост сдал, а Путин пост принял, мне доводилось слышать еще более любопытные версии. Они представляли собой сплав первых двух. Пришельцы были роботами, изобретенными яйцеголовыми по приказу Пентагона и обученными приемам психотронного воздействия. Их посадили в тарелки (которые тайно строгали у себя в секретных бункерах во время «космической гонки» фон Браун сотоварищи, пользуясь наработками времен Третьего рейха) и отправили разваливать Союз, а потом спаивать первого президента переименованного государства. Сторонники этой версии, помнится, чуть не подрались со сторонниками учения о том, что на самом деле гуманоидов создали в Германии еще в конце позапрошлого века, да так искусно, что отличить их от настоящих людей было невозможно. Сажать в тарелки не стали (не было еще таких технических приспособлений), а дали денег, посадили на бронепоезд и отправили делать революцию против царизма.

Все истории о контактах и контактерах закончились полным крахом. Был пущен слушок: где-то там, в НАСА, признались, мол, вся эта уфологическая гонка являлась мистификацией, не было никаких НЛО, не вскрывали никаких инопланетян, все было сфабриковано и подкинуто, чтобы отвлечь налогоплательщиков от тяжелых дум и мечтаний о странном. Этот слушок подхватили интернет-пользователи и журналисты, распространили по набравшей силы всемирной сети, а также в СМИ — и дело по «тарелочкам» можно было считать закрытым.

Все бы хорошо, если бы не одно «но».

Если бы я не видел тогда собственными глазами вереницы бесцветных объектов и зеленого шара в пока еще мирном абхазском городке Гудаута…

Коллеги графа Цепеша

Руська, бывший одноклассник, позвонил мне за три остановки до моей. Чем, собственно, и вернул меня в реальность, напомнив о том, что вот-вот нужно выходить и тащиться на рандеву с налоговиками. Просто после ночей на дежурстве я находился в какой-то прострации, когда время растянулось для меня безбрежно. Кажется, путь до налоговой отнял уже тысячу лет, а на самом деле я ехал всего с четверть часа…

Мы с Русланом Аникиным просидели за одной партой с пятого до одиннадцатого класса. И самолетами-модельками обменивались, и DVD друг у друга в гостях совместно смотрели, сравнивая, у кого на экране лучше передаются цвета, и ожесточенно при этом споря. Потом Руська подался на факультет журналистики, а меня непреодолимо понесло в пожарно-техническое училище, по окончании которого я без всяких отговорок пошел в армию, где провел год жизни. Встречаясь позже с общими друзьями, Руська гордо заявлял о своей профессии и снисходительно кривился в мою сторону: «А этот, блин, — пэтэушник, позор родителям!» Мы шутливо метелили друг друга кулаками под ребра, после чего он неизменно уточнял, как именно расшифровывается аббревиатура «ПТУ» моего учебного заведения, хотя все знакомые и без него давно это знали. Просто у Аникина всегда была короткая память, и поэтому он мог по сорок раз повторить одну и ту же хохмочку в одной и той же компании. Однако эта забывчивость нисколько не умаляла его успеха у противоположного пола, да и наших приятелей она только веселила.

— Ой ты гой еси, Стрелец-батюшка! — обрушил он на меня свое жизнелюбие. — Какие планы?

— Вообще или только на эту жизнь?

— Это как?!

Хоть был Аникин журналистом, но легко велся на какой-нибудь бред, сказанный серьезным тоном. После подобных фразочек Руська зависал чуть ли не на полминуты, силясь познать сакральный смысл сказанного. Хотя сегодня из нас двоих по определению тормозить должен был я.

— Аника-воин, прием! — зная, что это прозвище злит его, я все же вспомнил школьную дразнилку, и, судя по недовольному пыхтению в микрофоне, вывести его из ступора мне удалось. — А чего тебе до моих планов?

Он быстро переключился на суть дела:

— Да хотим с мужиками вечером в клуб… есть повод…

Я не стал гадать, напрягая мозг воспоминанием, когда у Руськи день рождения. И облажаться не хотелось, если окажется, что сегодня, а я сам не вспомнил и не поздравил. Но что делать: сонная голова отказывалась работать, как положено.

— Что за повод?

— Приедешь — узнаешь, — последовала загадочная фраза, призванная послужить безотказным рекламным крючком.

Но со мной прием не прошел:

— Рус, я вообще-то с дежурства, три дня не спавши…

— Ага-ага, слышали — «вдруг завтра бой, а я уставши»! Чё ты как старый дед, Дэн?! — возмутился он, и как раз в этот момент троллейбус, в котором я ехал, открыл двери на предпоследней остановке. — Отмазки какие-то гнилые! Кинуть меня хочешь — да еще в такой день?! Да?

Теперь я уже был уверен, что не день рождения: смутно припомнил, что у него когда-то осенью, а не весной.

— Ты выражайся ясней, Аникин: что за день?

Я почувствовал, что он действительно готов обидеться, и это меня удивило: не так уж часто мы общались после школы, чтобы это обязывало меня бежать к нему по первому зову. Скорее бы уж я бросил все и побежал, позвони мне кто-нибудь из ребят-коллег.

— Я, Стрелец, между прочим, устраиваю мальчишник. Для тебя это достаточно веский повод?

Так, там небо на землю не упало часом? Чтобы перебравший полгорода красоток бабник-Аникин вдруг взял да и пошел на такой неожиданный поступок, как свадьба?! И это в двадцать-то пять, когда он всегда бил себя кулаками в грудь, что если к сороковнику нагуляется — это хорошо.

— Э-э-э… Ну ты скосил… наповал! Черт ушастый… Куда подъехать и когда?

— К десяти в «Неоновую барракуду». Это где раньше возле нашей школы была пивнушка, а потом типа казино с этим, как его…

— Помню, тушил.

— Чего?!!

— Шучу я, Рус. Приеду.

Собственно, «моя» остановка была также конечной этого маршрута. К налоговой нужно было идти еще минут пять, и все пути пролегали по растаявшим в кашу неасфальтированным тропинкам. Сначала я выискивал места посуше. Недолго. В итоге плюнул и зашагал по глиняному месиву, невольно отыскивая глазами в небе источник громоподобного звука, словно разрывавшего тяжелый купол серого неба. Оглушающий рокот шел отовсюду, но, выйдя из-за хрущобы на более или менее приличный тротуар, я наконец увидел, в чем дело. Далеко в стороне, над полигоном за чертой города, в небе нырял зеленый истребитель. Он находился далековато, но, если мне не изменяет зрение, это был МИГ-23. Он то круто закладывал пике, то уже, казалось, над самыми верхушками деревьев лесополосы изворачивался и набирал высоту — именно тогда рев усиливался, разносясь по округе и оповещая всех о проходящих у военных летчиков учениях. Цвет самолета вызвал у меня улыбку, я ведь последний час только и делал, что прокручивал в сонной голове воспоминания о зеленом же НЛО из Гудауты!

Может быть, не вглядывайся я в небо из-за маневров МИГа, то и не заметил бы одной странности. Летом к нам в город нередко прилетали хищные птицы, похожие на небольших орлов. Они парили среди суетливых стрижей, часами таская в когтях и задумчиво колупая по кусочкам тушку какой-нибудь изловленной крысы, а то, бывало, присаживались отдохнуть на крышу многоэтажки. Но это было летом, и я никогда не встречал их в другое время.

А сейчас крупная птица кружила почти надо мной, вися на воздушных потоках и не двигая крыльями. Как дельтаплан.

Я отметил про себя это событие, подумал, что, видно, пернатый хищник и есть предвестник скорого лета, а потом, забыв уже и про истребитель, и про орлана, перепрыгнул две ступеньки широкого крыльца и очутился в мрачноватом вестибюле налоговой.

— А где у вас… э-э-э… кабинет 118? — пришлось заглянуть в уведомление.

Вахтер (или охранник), зевнув и окинув меня высокомерным взглядом, лениво махнул в сторону лестницы. Ходят всякие — с щетиной и красными глазами, всё им рассказывай еще, да показывай!

Я мельком глянулся в высокое, но узкое зеркало за вахтерской будкой и на всякий случай стянул с головы черную трикотажную шапку, которая в дополнение к небритости и налитым кровью сосудам в глазах придавала мне вид еще более подозрительный и маргинальный. Ко всему прочему появилось ощущение, что кто-то идет за мной, но при этом старается, чтобы я его не заметил. Так уже бывало много раз и прежде, но ничем плохим не заканчивалось, потому я и теперь предпочел не обращать на это внимания. Чувство притупилось, но полностью не ушло.

В указанном кабинете было гораздо светлее, чем внизу. Чиновники сидели, отгороженные от посетителей барьером, поверх которого тянулся прозрачный щит из стеклопластика, так что принимать документы от населения они могли только через неширокую щель между столешницей на барьере и нижним краем оргстекла. Впрочем, посетителей, если не считать меня, в сто восемнадцатом кабинете не было.

Правый угол помещения занимал допотопного вида шкаф, сверху донизу заваленный бланками, и приколоченный к стенке стенд с образцами заполнения различных форм заявлений. В комнате было жарковато, несмотря на раскрытые настежь форточки, и мне пришлось расстегнуть куртку.

— Утро доброе, — подойдя к первому попавшемуся окну, поприветствовал я инспектора, женщину средних лет с каким-то брезгливым выражением худого лица, и протянул развернутую распечатку из конверта. — Тут написано, что нужно обратиться в этот кабинет…

Чиновница, отстранившись, на дистанции пробежалась глазами по строчкам. Я уже начал чувствовать себя блохастым и не прошедшим санобработку бомжем, которого занесли, понимаешь, черти в приличное место.

— Ну и чья это была квартира? — процедила она.

— Моей бабушки.

— А вы тогда зачем пришли?

— Официально ее оформляли на мое имя. Когда приватизировали. Только я там никогда не жил, там всегда жила и была прописана бабушка.

— Мужчина, да какая разница, кто там жил и был прописан! — возмутилась она. — В свидетельстве регистрации права что обозначено? Что вы владелец?

— Ну… да…

Я почувствовал себя крайне тупым и протянул ей листок свидетельства, который она с той же брезгливостью проигнорировала, лишь взглянув на расстоянии.

— Так и говорите. Где договор о купле-продаже? Угу. Сделки до миллиона не облагаются налогом, вам нужно просто заполнить декларацию…

Мне отчетливо послышался тихий смешок за спиной, я даже обернулся и, естественно, никого не увидел.

— А вы не поможете ее заполнить? Я в этом совсем не разбираюсь.

Инспектор посмотрела на меня, как злая училка на первоклашку, описавшегося во время урока.

— Мы не заполняем посетителям документы! Вон там образцы, в шкафу — формы. Нужно заполнить на трех листах в двух экземплярах. Не забывайте указывать код региона, а то вечно прете с пустой клеткой. И не путайте, там на одной странице код региона, на другой — количество документов. Подпишите также, сколько копий и каких документов будет приложено!

Испытывая отчаянное головокружение, как бывает, если сдуру слишком надышишься дымом или если потеряешь много крови, я отполз к шкафу. Там долго и честно раскапывал нужное, но нашел только один лист и застрял уже на этапе поиска двух оставшихся страниц формы. Сдался.

— Извините, — сказал я, снова подходя к моей чиновнице, — я не могу ничего найти, кроме одного листа из трех, вот этого.

— Мужчина, ну я же сказала вам сверяться по образцу! Это не та форма! Там вот здесь должен быть пропечатан такой квадратик для кода! А вы мне что показываете?

Я отогнал от себя незваные фантазии о том, как заполняю «Пургу» святой водой вместо пены, как заталкиваю насадку между оргстеклом и барьером, а потом, осеняя чиновников крестным знамением и отчаянно сквернословя…

Эх! Мои сладостные мечты развеялись при звуке второго фантомного смешка. Кто-то хихикал, откровенно потешаясь надо мной. И по-прежнему комната была пуста, только что-то смутно мелькнуло за моим отражением в оргстекле. Я оглянулся, никого не увидел и списал это на причуды туманной головы.

— Так, ладно. Давайте представим, что я только что вошел, — внутренне призывая себя к терпению (и еще раз к терпению), предложил я, а чиновница при этом посмотрела на меня как на психа. — Здравствуйте, мне от ваших доставили письмо, нужно заполнить декларацию, но я не умею, а вы не хотите. Что нам делать в такой предреволюционной ситуации?

Она слегка-слегка улыбнулась. Все-таки и у налоговых инспекторов где-то глубоко внутри еще теплится чувство юмора.

— Молодой человек, во дворе этого дома есть две аудиторские фирмы, обратитесь к ним, и там вам все заполнят, как положено. Конечно, за отдельную плату, но быстро.

— Так с этого и надо было начинать! — вскричал я на радостях и помчался вниз.

За то время, пока я возился с поиском бумажек, в вестибюль первого этажа успела набежать толпа. Приглядевшись, я заметил, что практически все в этом собрании — пенсионеры. Даже проскакивая мимо, я ощутил на себе накаленность царившей там атмосферы. Дедушки и бабушки ожесточенно переругивались друг с другом, воинственно сверкали глазами и создавали целые враждующие коалиции. Ну просто стар-варс какой-то! Войны престарелых, то есть.

Радуясь, что меня не зацепило ничьим джедайским костылем по хребту, я выкатился на свежий воздух и с облегчением увидел через дорожку от входа большую железную будку, в каких обычно торгуют колбасами и сыром. Но на этой было написано «Аудиторы». От меня валил пар, хотя на улице стало уже совсем не холодно, а по тротуарам весело побежали ручейки талой воды.

На крыше этой будки, как ни в чем не бывало, сидел и с любопытством поглядывал на меня орлан. Не знаю, был это тот самый орлан, которого я заприметил в небе, когда шлепал сюда, или же другой, но зрелище из ряда вон. Птица оказалась и в самом деле крупной — не какой-нибудь коршун или ястреб. Скорее всего, просто удрала из зоопарка — и как я сразу не догадался?

Оформить мне декларацию взялась одна из трех сидящих в будке девиц. Постукивая длинными, накрашенными разноцветным лаком ногтями по клавиатуре, она коротко задавала мне вопросы, я коротко на них отвечал. При взгляде на свидетельство регистрации права девушка заметно изменилась в лице.

— Вы жили там раньше? — шепотом спросила она у меня.

— Нет, — и я повторил свою исповедь на тему владения той квартирой. — А что случилось? — уж слишком перекосило аудиторшу.

— Д-да… ничего.

Она снова защелкала по клавишам, и пальцы ее подрагивали. После оплаты мы расшаркались и распрощались. Покинув будку, я невольно взглянул в окошко и заметил, что девица что-то говорит двум своим коллегам, а те прямо улеглись всем туловищем на ее стол и слушают с округленными глазами.

Орлана на крыше уже не было.

Когда я, отделавшись от налоговой, с чистой совестью и незамутненным сердцем снова вышел на крыльцо, то сразу увидел мою аудиторшу. Та стояла под деревцем рябины и, явно нервничая, курила. Кивнув ей, я хотел пройти мимо, но она вдруг оживилась и, поправляя наброшенную на плечи дубленку, подалась в мою сторону.

— Вы только не смейтесь, — начала она, и я сразу понял, что сейчас услышу что-то нелепое: все несуразицы начинаются именно с этой оговорки. — Мы живем с мамой в бывшей коммуналке, еще полгода назад с нами жил папаша. Они в разводе уже много лет, но все никак не могли разъехаться: любой размен был невыгоден со всех точек зрения. Ну, вы понимаете…

Я кивнул. Она глубоко затянулась, выдохнула. Мне вспомнился плакат у нас в дежурке, нарисованный еще Степухой Еремеевым: «Здесь не курят! Наша профессия обеспечивает канцерогенами любого желающего в тройном объеме!»

— Пил он страшно. Становился буйным, было дело — за нож хватался… и мать гонял тоже. Менты руками разводили. Дело, типа, житейское… Не знали мы, как он него отделаться… Законными путями, конечно! — она как-то хмуро улыбнулась и отвела глаза. — И вот так вышло, что мать наконец нашла вариант, который всех устроил. Хоть и поселок, но городского типа, не на подселении, отдельная квартирка, сам себе хозяин. Папаша согласился туда переехать, и нам хватило на однокомнатную после размена. А что, с доплатой, конечно, зато в центре…

Мне уже хотелось поторопить ее, но девица сама поняла, что пора уже подходить ближе к теме:

— Сгорел тот дом на прошлой неделе.

— Какой? — от неожиданности моргнул я.

— Вот по тому самому адресу, который у вас в свидетельстве указан. Где папаша мой жил. Из-за него и сгорел: эта скотина, прости господи, запросто мог с папиросой в зубах, бухой, закемарить. Сколько раз мы с матерью успевали затушить, чуть дымом потянуло. Всё боялись, что сожжет нам однажды квартиру…

— Бывает.

Меня сложно было пронять подобными откровениями. Бывало, что мы в год выезжали на пожары «по пьяни» до сотни раз. Хотя девицу я понимал: пусть и пропойца, но все же отец…

— Мы туда на опознание ездили с матерью, — не спешила отпускать меня аудиторша. — Хотя что там опознавать — все выгорело… там такое было… Но я не о том. У меня мать верит во всяких экстрасенсов. Вот после этого она и побежала к одной бабке. Та отцову фотку глянула, карты раскидала и сказала, что все так и должно было случиться. Прежде, говорит, тот дом оберегал огненный хранитель, вот и было все нормально. А потом, говорит, хозяин сменился — и нате вам. Смешно, а мать призадумалась. Боится, что это проклятие и что по наследству может передаться. Мне то есть. Знаете, я той бабке тоже не сильно-то верила, пока к ней одна моя подруга не сходила. Вот говорят — все они психологи, вытягивают их клиента информацию, а потом ими же сказанное и повторяют чуть другими словами. И тут прямо какое-то роковое совпадение: приходите вы и садитесь прямо ко мне с этой декларацией.

— У меня тоже совпадений много последнее время, — усмехнулся я. — Наверно, период такой наступил.

— Да не том дело. Эта экстрасенсша мне вас нагадала. Через мать. Сказала ей, мол, к дочери явится бывший владелец квартиры, которая сгорела. Как видите — так и вышло.

Это было лихо. Но, по большому счету, тоже случается.

— Так я могу вам чем-нибудь помочь?

Аудиторша пожала плечами:

— Да нет, наверное. Чем же вы можете помочь, если, тем более, там и не жили. Это только ваша бабушка могла бы…

— Вряд ли. Она немного не в себе теперь, все путает. Инсульт был…

Девица сочувственно поджала губы и кивнула, одновременно выбрасывая окурок в урну:

— Извините, что задержала вас.

— Ничего. Это было любопытно. Соболезную вам в связи с…

— Да не стоит! Чего душой кривить — долго он небо коптил и там терпение испытывал… До свиданья! — и она запрыгнула в свою будку…

…Услышав, как я вожусь в прихожей, баба Тоня крикнула из своей комнаты:

— Чеснок принес?

Дался ей этот чеснок! Забыл, конечно!

— Нет, ба! Весь потратил в жестоком бою с упырями. Я высплюсь — схожу, честное слово!

Обнаружив, что перед уходом я от растерянности так и не выключил свой компьютер, я сел за стол, чтобы выключить теперь — не люблю спать под шум техники. И тут увидел, что аутлук принес мне в клювике оповещение о полученном в личку письме на сайте дневников. Сердце бодренько перестукнуло в предчувствии. Я зашел в свой блог и прочел сообщение от varuna: «Не отказывайся сегодня от приглашений старых друзей! Твой гороскоп благоприятен для встреч». Айпишник отправителя отобразился во всей красе. Это был идентификационный адрес моего собственного домашнего компа.

Моя родня

В компьютерах я смыслю мало и никогда от этого не страдал. Обычный среднестатистический юзер, над которыми так любят потешаться крутые программеры. Однако моих познаний хватало на то, чтобы понять: быть такого не может. Ни при каких обстоятельствах другой пользователь не смог бы оставить сообщение с моего айпишника.

Но я так устал за прошедшую ночь и чокнутое утро, что попросту махнул на весь этот бред рукой. Будет день и будет пища, как говорится. В конце концов, почему бы не быть на сервере дневников сбою, который и привел к подобной путанице? Надо будет поспрашивать у сведущих людей, возможен ли такой вариант.

Я накрыл ухо второй подушкой, чтобы хоть немного приглушить дикторские голоса из включенного в бабушкиной комнате зомбоящика — в новостях как раз рассказывали о крупном возгорании в столице и о подвигах «огнеборцев» из МЧС. Не знаю, кого как, а меня коробит это пафосное прозвище, выдуманное неизвестным затейником-журналистом для обычного, нормального пожарного. Тоже мне еще… «оракул пера», блин! Но это ты, strelets, наверное, уже придираешься к людям.

С этой мыслью я окунулся в ватное озеро сна.

— Видишь ли, я сам с удовольствием испепелил бы эту мразь, — слегка поворачивая ко мне лицо, говорит (будто бы отвечая на ранее заданный вопрос) молодой мужчина в странной одежде: на нем дымчатого оттенка комбинезон с множеством гаджетов и дополнительная пара рук-манипуляторов, настолько чувствительных, что их сложно отличить от натуральных конечностей. — Но история лишила нас с тобой этого удовольствия, и ради итога нам придется не только примириться с его существованием, но даже и оберегать его от покушений до тех пор, пока не наступит время икс…

Себя я не вижу, только слышу собственные слова:

— Я, кажется, устал от всего этого…

— Да, — он со смехом хлопает меня по плечу одним из манипуляторов, да так, что я покачнулся. — Нам всем через тысячу пройденных циклов полагается двухнедельный отдых. Иначе начнутся сбои. Нельзя столько времени подряд наблюдать извращенцев, даже иногда защищать их и не подвинуться умом. Тут я с тобой согласен.

— Тысячу циклов?! У меня нет и двадцати!

— Поэтому придется потерпеть. А теперь идем, я познакомлю тебя с остальными членами группы. Уму, наверное, ты уже встречал на станции, а вот Савитри…

Картинка замутилась…

Понимая, что сплю, я меж тем продолжал серьезно относиться к происходящему, но ничего меня не удивляло. Когда в комнату плавно, будто океанская манта, вторглось неведомое существо, я никак не мог его разглядеть. В глазах начиналась щекотка, да такая противная, что мне стоило немалого труда ее переносить, зажмуривая веки. Существо воспринималось скорее сознанием, без посредства обычного зрения. В реальном мире такой образ назвали бы монстроподобным, но в мире грез он меня нисколько не напрягал. Когда до меня дошло, что попытки разглядеть его обходятся себе дороже, пелена пала: я стал отчетливо его видеть, при том не видя.

Создание напоминало скорее громадный и тонкий лоскут бекона, закрученный конусом, чем манту, как почудилось мне поначалу. Оно, несомненно, вступило со мной в диалог, поскольку я, не слыша ни слова, ярко чувствовал, что наполняюсь какой-то информацией. Только доступа к этой информации у меня до сих пор не было.

— До тебя тяжело достучаться, — покончив с прежней беседой, наконец обратилось лично ко мне загадочное существо. Но, кажется, говорило оно по-прежнему бессловесно, просто у меня появилась возможность улавливать и понимать его фразы. — Еще сложнее было снова тебя отыскать, вайшва.

Я ощутил вдруг, как мои губы сами собой приоткрылись для ответа ему:

— Почему же тогда я видел Гаруту?

Оно ничуть не удивилось моему вопросу:

— Потому что меня ты еще не видишь, почтенный. Между прочим, старшие братья никак не могут взять в толк, что так напугало тебя тогда.

Мне было непонятно, о чем говорит оно, но еще непонятнее было то, о чем говорю я сам. Существо между тем продолжало:

— Ты рассеиваешь себя. Если всякий раз отнимать из священного костра по одной искре, угли погаснут, вайшва. Ты не подумал об этом, когда…

— Ты говоришь сейчас от имени старших братьев, ади?

— Нет, почтенный, я пока потушил маяк того берега, и они меня не видят, равно как и ты. Я говорю о том, что понимает моя душа. Даже один из дерзких ятта — а все они, почтенный, обнаглели отныне до крайности! — смеет испытывать тебя после всех смертей, которые ты когда-то принял и позже разгорелся вновь. И скоро тебе будет тяжко противостоять твоему ятта. Он набирает силу темной веры среди всех этих неприкаса…

— Но у меня ведь есть ты, не правда ли? — тот я, который заговорил, перебив собеседника на полуслове, внезапно рассмеялся, хотя мне-молчащему смешно не было. Я вообще не врубался в смысл их диалога, но был лишен всех прав на собственное мнение и голос. Да у меня не было даже возможности шевельнуть хотя бы пальцем!

Ох и везет же мне эти дни на дурацкие сны и события!

— Да, я у тебя есть. Но это ненадолго, вайшва. Я здесь только для того, чтобы соединить берега и проложить курс от маяка к маяку. Могу подсказывать, но защитить при надобности не сумею. Тебе надо торопиться. Будет знак, ты поймешь.

Похожее на свернутый в конус пластик бекона, существо отступило к шифоньеру и погрузилось в зеркало на дверце, словно в воду.

И вовремя, потому что вслед за этим я почувствовал, как кто-то осторожно убирает с моей головы подушку и ласково прикасается к волосам.

— Денис! Дени-и-ис! — негромко протянул мамин голос, и я совсем очнулся. — Привет! Ты будешь с нами обедать?

Что? Это я проспал целых два часа? А мне казалось — минут десять от силы…

— А… мам… — я протер колючую физиономию, и щетина электрически затрещала. — Угу, я щас… щас…

В голове еще все плыло и покачивалось, как после легкого похмелья.

Мама степенной павой покинула мою комнату, улыбнувшись мне от двери перед тем как выйти.

О, так я еще почти ничего не рассказывал о нашей семейке! Абхазские воспоминания не в счет. Наша семейка стоит того, чтобы о ней рассказать.

Мой отец, Виктор Алексеевич Стрельцов, профессор, преподавал в университете на факультете антропологии. Однажды, лет пятнадцать назад, он взял меня с собой в Москву на новогодние каникулы, в результате чего я поклялся, что больше с ним никуда не поеду. Каникулы насмарку: папа каждый день таскал меня по музеям. А музеев в Москве — ходить не переходить. В моей десятилетней голове тогда смешались не только кони, люди с залпами тысячи орудий, но и доисторические кости всяких тварей с цифрами дат рождения известных и не известных мне тогда поэтов и писателей. Я думал, за те семь дней он вытрясет из меня всю душу и вынесет из головы мой опухший от переизбытка информации мозг. Но что удивительно, спустя некоторое время я вдруг обнаружил, что в памяти осталось очень много после тех музейных лекций. У меня даже получалось извлекать из нее какие-то факты, почерпнутые в той поездке. Особенно четко запомнился музей на Никитском бульваре, где мы с папой долго рассматривали бронзовую фигурку танцующего Шивы и старинную астролябию…

Потом, пару лет спустя, я умудрился, играя в футбол с пацанами во дворе школы, переломать правую ногу в двух местах. Сложный перелом вылился в несколько месяцев стационара, где я, прикованный к больничной койке, лежал с вытяжкой и тоскливо смотрел сначала на облетающие кроны деревьев, затем на голые ветки, постепенно покрывшиеся инеем, снегом, льдом, а после — на робкую зелень, что пробилась из почек под весенним солнцем. Навещавшие меня одноклассники жутко завидовали моей «уважительной причине» прогулов, а я понял, что безнадежно отстану по всем предметам и уже никогда их не догоню. Это читалось в глазах вздыхающей мамы. Мне откровенно светил второй год и еще куча всяких неприятностей в нагрузку к второгодничеству, однако папа решил проблему кардинальным образом.

Удивляя медперсонал, каждый день ко мне заявлялись чудные посетители. Чудные — с ударением на предпоследней гласной. Я-то их всех знал с детства — ни один праздник не проходил без папиных и маминых друзей, которые за долгие годы дружбы стали едва ли не членами нашей семейки. Все они были или учеными (с папиной стороны) или деятелями искусства (с маминой — она и по сей день преподает вокал в местной консерватории). И если кто-то думает, что все они страшные зануды и сухари, то он глубоко ошибается из-за незнания основ доценто-профессорской психологии. Во всяком случае, у такого человека, как Виктор Стрельцов, зануд в друзьях не могло быть просто по закону притяжения подобного подобным. Даже если бы я никогда и не слышал от папы баек об их студенческих похождениях, то все равно с легкостью мог бы вообразить, что вытворяли эти ученые жены и мужи во времена их общей юности. Хех! При их-то фантазии и энергичности!

Историю я никогда не любил и просто прочитывал и пересказывал на уроках параграфы, чтобы отвязаться от нашей Воблы. А ей большего было и не нужно. Посмотреть на эту дисциплину другими глазами мне помог дядя Игорь — Игорь Сергеевич Кирпичников, читавший папином универе курс лекций по культуре Древнего Мира. Много позже папа признался, что Игоря Сергеича с детства преследовало прозвище Кирпич, но вовсе не из-за фамилии, как можно было бы ошибочно подумать, а из-за квадратной челюсти: казалось, что у него надуло двусторонний флюс у зубов мудрости.

— Знаешь ли ты, что есть такое — государство?!! — патетически вещал Кирпичников, растопыривая руки на манер огородного пугала и размахивая ими — неважно, что у двери при этом собирались все дежурные медсестры крыла и, шушукаясь, хихикали, как школьницы на линейке. — Не знаешь?!

Я не спешил его останавливать заявлениями о том, что историю древности мы прошли еще в пятом классе. Мне было чертовски забавно наблюдать за тем, как Игорь Сергеевич входит в раж. Если бы не хрипловатый бас, своим напором профессор Кирпичников напоминал бы Радзинского, которого теперь так любят отечественные пародисты за его характерный тембр и вдохновенную распевность.

А Кирпич уже почти кричал:

— Вот встань, Денис! Встань-встань!

В моем случае это звучало как призыв к свершению чуда. Прямо «встань и иди». Недоумевая, я уставился на него. Игорь Сергеич приутих, растерянно поглядел на мою подвешенную к сооружению и забинтованную почти до самого таза ногу, кашлянул.

— Ну ладно! Ты! — решил он и повернулся с этими словами к другой жертве его азарта — десятилетнему пацаненку Мишке с переломом ключицы.

Миша опасливо поднялся со своей койки, ожидая от Кирпича какой-нибудь каверзы.

— Вот! — вскричал папин друг с таким видом, будто в том, что паренек встал, была его собственная, Кирпичникова, заслуга. — Как вас зовут, молодой человек?

— Миша! — шмыгнул носом Миша.

— Почему, Миша, ты стоишь?

Тот захлопал редкими светлыми ресницами:

— Так вы же мне сказали встать!

Кирпич по-лошадиному замотал громадной головой, а медсестры у двери снова прыснули от смеха.

— Нет-нет, я спрашиваю тебя, почему ты, Миша, стоишь и не падаешь? Почему он стоит и не падает, Дениска?

— Чувство равновесия хорошее, — отозвался я.

Профессор тяжко вздохнул из-за нашей тупости и махнул рукой Мишке садиться.

— Костяк! — опять накопив пыла, выкрикнул он. — Он не падает, потому что в нем есть костный каркас — скелет! Вот таким же костяком, не позволяющим обществу упасть, является государство! Итак, открываем параграф «Древний Рим»…

В таком духе у нас проходили почти все исторические лекции, и вскоре этот предмет начал вызывать у меня настоящий интерес. Еще вдохновеннее были его пересказы древних мифов разных народов. Кирпич обожал разыгрывать их в лицах (в своем единственном лице, если быть точным) и еще больше любил, когда ему задавали вопросы по теме или даже сверх темы. Это у него была университетская привычка. И однажды его любовь к мифологии очень помогла мне в житейском вопросе.

Это было уже позже, когда мне исполнилось пятнадцать, а нога моя уже почти полностью восстановилась, и я уже даже не прихрамывал после пробежек на физре.

Угораздило же меня тогда влюбиться в девочку из соседнего дома, звали ее Юлька, и я полгода вертелся вокруг нее, полагая, что галантно ухаживаю, как принято у взрослых. Позже выяснилось, что это очень смешило и саму Юльку, и Юлькиных подружек, с которыми она щедро делилась всеми новостями, особенно о своих победах на романтическом фронте. Одним словом, первое и полное амурное разочарование погрузило меня тогда в такую глубокую депрессию, что родители начали подозревать неладное, принялись следить за мной — а ну как выкину какую-нибудь суицидальную глупость? До сих пор не имею понятия, каким образом они доискались верной причины моей апатии ко всему, но тут на помощь, не будучи ни психологом, ни психиатром, снова пришел Кирпич.

Помню, сидим мы с ним на крыше нашей двенадцатиэтажки, я угрюмо молчу, а Игорь Сергеич, как пацан, попинывает грязный сдутый мяч, невесть как оказавшийся на такой верхотуре. Первым молчание нарушил он.

— Знаешь, кто такой Шива? — спросил он, хотя сам же не так давно гонял меня по истории и истории искусств.

Я кивнул и пожал плечами. Нашел, о чем поговорить…

— Когда однажды на священной горе Химават его тесть, Дакша, устраивал жертвоприношение, Шива не был приглашен на праздник, — заговорил Кирпич. — Дакша ненавидел своего зятя, избранника дочери, Сати. И когда жертву делили между богами, Дакша не учел зятя. Оскорбленная этим пренебрежением отца, Сати, которая присутствовала на празднике, бросилась в жертвенный костер. Напуганный этим, бог огня, Агни, тут же вскочил на своего овна и помчался к Шиве со скорбной новостью.

Кирпичников проникался собственным повествованием, и вот уже не он, а грозный Шива в его лице громит легионы богов в отместку за смерть жены, а сотворенное им чудовище Вирабхадру, тысячеглавое и клыкастое, обращает свет во тьму, наказывая за безразличие. И в страхе бежит в неведомом направлении Агни, который считал себя виновным в невольном принятии страшной жертвы.

— Когда же боги попросили прощения у Шивы, разрушитель сменил гнев на милость. Он оживил всех убитых, и только отрубленную голову ненавистного гордеца-тестя не стал искать, а вместо нее водрузил на плечи Дакши голову козла.

Я невольно хихикнул. Как вот откуда пошло любимое нашим народом обзывательство!

— Покарав виновного, Шива погрузился в глубокую скорбь и удалился на священную гору Кайлас. Через несколько столетий душа Сати получила новое воплощение. Она родилась в теле прекрасной Парвати, и памятью сердца по-прежнему любила Шиву. Но он не узнавал ее, слишком погруженный в траур по любимой. Богам же нужен был сын Шивы и Парвати, который по пророчеству должен был убить Тараку, предводителя враждующих с богами асуров. Как же родится мальчик, если Шива не хочет признавать никакую женщину и не узнает своей любимой в новом теле Парвати?! Тогда боги решили подослать к нему Каму, чтобы тот пустил стрелу любви в сердце скорбящего Шивы. Однако же, увидев Каму, Шива разгневался и, раскрыв свой третий глаз во лбу, испепелил бога любви. И с тех пор люди зовут Каму Ананга, то есть Бестелесным.

Вот так всегда — вечно достается этим самым… козлам… отпущения. Я снова хихикнул и уже не пытался вернуться к прежней хмурости. Кирпичу удалось расшевелить меня, как бедному Каме — скорбящего Шиву. Хотя меня все еще злило то, что этими индийскими божками мне, переживающему такую трагедию, заговаривают зубы.

— Сати же, потеряв надежду, подвергала себя всевозможным телесным испытаниям. Она мучила себя жаждой, зимой же поднималась в горы и дрожала там от стужи. И вот однажды в ее хижину явился молодой брахман. Сати-Парвати же, радушно приняв жреца, накормила его и предложила отдохнуть с дороги. «Почему ты, о прекрасная, пытаешь себя покаянием? Неужели не найдется человек, которому ты отдала бы свое сердце?» — спросил брахман. Парвати вздохнула: «Тот, кого я люблю уже вторую жизнь, не замечает меня, не узнает и не хочет принять». «И кто же это?» — удивился юноша. «Это Шива». И тут же преобразился брахман, приняв истинный облик — облик Шивы. Он объявил, что узнал свою прежнюю жену и снова хочет видеть ее своей супругой в новом воплощении. Так вскоре у них родился сын Сканда, который положил конец войне, уничтожив асура Тараку. И вновь воцарилась гармония во Вселенной, и вновь боги стали властны над временем и пространством.

И вдруг Игорь Сергеич, замолчав, встал напротив меня. Ловко подбросив стопой отживший свое мяч на подставленную ладонь, он вдруг ни с того ни с сего сделал заключение:

— Мой дед после войны с фашистами пятнадцать лет искал угнанную ими в плен семью бабушки. А бабушка искала его. И когда нашли — вот это была встреча так встреча. Вот это, я понимаю, любовь. А у тебя сейчас так… с гормонами что-то…

Вот я тогда взбесился! Как же я наорал на Кирпича с его проповедями, а потом — впервые в жизни — на отца за то, что тот осмелился вмешаться в мою личную жизнь! Но тот день на крыше оказался для меня переломным. Дурь быстро пошла на спад, и месяц спустя я уже с легким сердцем признался сам себе, что Кирпич был прав. Я попросил прощения у них с отцом, а те только посмеялись, поскольку и не обиделись на мой всплеск. Но попросил их впредь «спасать» меня исключительно по моей просьбе.

Но все же вернусь к тем месяцам, проведенным в палате со сломанной ногой. Репетиторство Натальи Кирилловны, маминой подруги-театроведа, проходило под гораздо меньшим градусом накала, чем у Кирпичникова. Будучи женщиной ироничной, но сдержанной в проявлении эмоций, она позволяла себе лишь ненавязчивый юмор для смягчения гранита такой сухой науки, как русский язык. Литературу преподавала мне она же и спрашивала при этом со всей строгостью, как будто я был ее студентом, причем далеко не самым любимым. И это тетя Наташа, та самая тетя Наташа, которая носилась со мной с малолетства, приходя в гости, и визитов которой я всегда ждал с некоторым нетерпением!

Иногда мне казалось, что в своей непроходимой глупости и неспособности к гуманитарным наукам я не запоминаю ровным счетом ничего из ее слов, а Наталья Кирилловна попросту зря тратит свои силы и время на такого олуха. И лишь когда в конце весны на контрольном диктанте, куда я приковылял на костылях, худющий, с дистрофическими мышцами, грамотей-Руська принялся одним глазом «ночевать» в моем листочке, до меня дошло, что программу мы с тетей Наташей опередили года на полтора. И в литературе тоже. Чем мне было заниматься долгими днями в палате? Тут и классике обрадуешься. Хотя, признаться, классику я все равно так и не полюбил. Однако мог впихнуть ее в себя, словно холодную лапшу в курином супе, и разобраться, какие великие идеи вкладывал тот или иной автор, подробно описывая количество пуговиц на кителе персонажа или цвет занавесок на окне.

Короче говоря, благодаря многочисленным ученым друзьям своих родителей, я не только не отстал от одноклассников из-за своей травмы, но и обогнал их примерно на год. Первым учеником я становиться не хотел, поэтому тщательно скрывал от учителей свои знания, чтобы не начали спрашивать как с отличника. Школу я окончил с двумя тройками в аттестате, но нимало этого не стыдился. Это Руське важна была серебряная медаль, а нам, холопам, и так хорошо.

Что же до самих родителей, то они достойны отдельной повести.

Папа всегда был уверен в своем предназначении ограждать свою жену от малейшей агрессии окружающего мира. В этом он доходил до фанатизма. Бесчисленное количество раз он вытаскивал меня в подъезд стирать со стен матерные надписи, оставленные кем-то из соседей или их гостями. Отец боялся, что это непотребство попадется на глаза маме. Как будто мама никогда не ходила по нашим улицам и не смотрела по сторонам, на заборы и фасады хрущевок, во дворах, облюбованных шпаной…

— Но она же ездит на лифте и никогда не проходит через этот этаж! — всякий раз тщетно убеждал его я: честно сказать, мне было лень устранять чужое свинство, как какому-нибудь лоху, с которых вечно стрясают мелочь и мобилы. Тем более уничтожить надписи не всегда получалось водой и порошком, эти уроды часто пользовались краской из баллончиков. И тогда их извращения приходилось оттирать растворителем, а то и закрашивать поверх краской-эмалью под общий цвет подъездных стен.

— Ну и что? — папа был непреклонен. — А если лифт сломается, и Яе придется идти пешком? И она ЭТО увидит!!!

Яей он стал называть маму вслед за маленьким мной: в детстве я не выговаривал ее имя — Яна — и произносил «мама Яя». А им показалось это смешным и с тех пор так и закрепилось в семейной традиции.

Мне, наверное, нужно было просто раз подкараулить этого долбанного пикассо и поломать ему пару конечностей, и однажды я даже попробовал это сделать, услышав гульбу на тот самом «люмпенском» этаже. Однако они или почуяли мой настрой, или просто были не в нужной кондиции, но после того вечера стена, как ни странно, осталась чистой.

Так я понял, что если когда-нибудь уволюсь из пожарной службы, путь в маляры мне открыт, и там я буду чувствовать себя своим человеком.

Еще папа никогда не отпускал маму в магазины и тем паче — на рынок. Это уж свят-свят-свят! Там же могут и обхамить, и обсчитать!

Короче говоря, была бы у него возможность, он уже тридцать лет, сколько они живут в браке, держал бы маму в барокамере, засунув себе за пазуху и не выпуская из виду ни на минуту. Как будто она прибыла к нам с другой планеты, где царит государственный строй «нирвана» и зло искоренено как явление.

— Какое счастье, что ты у нас родился мальчиком! — не раз вздыхала мама, если рядом не было отца, и в голосе ее слышалось искреннее облегчение.

В детстве я не понимал смысла этой фразы, а просто гордился тем, что я не девчонка-плакса, а будущий мужик. Это же круто! Но мама имела в виду другое. И все читалось в ее добрых, но скорбных голубых глазах. Теперь-то я представляю, что устраивал бы в этой семье папа, родись у них дочь, а не я!

Отец не чинил мне препятствий ни в каком из моих устремлений. Когда встал вопрос о дальнейшем образовании и будущей профессии, я так сразу и заявил им, что вовсе не намерен идти по стезе науки или искусства.

— А что же тебя интересует? — лишь спросили родители.

И тогда я поведал им о своих планах насчет пожарно-технического училища. Признаться, я немного робел перед началом этого разговора. У меня были опасения, что с отцом случится инфаркт, а с мамой — нервный срыв после моего заявления. Поэтому беседовали мы об этом, крепко сидя в удобных креслах на лоджии и любуясь умиротворяющим закатом.

— И стоило ли тогда терять два года на десятый-одиннадцатый, — невозмутимо пожала плечами мама.

То ли на них так подействовал душистый чай с мятой и мелиссой, то ли родители и в самом деле были настроены предоставить мне полную свободу действий, но никаких сцен не последовало. Они лишь переглянулись, и папа пошутил:

— Тогда отвыкай от своего пристрастия смотреть на огонь!

— Почему? — удивились мы с мамой.

— Если долго смотреть на огонь, тебя быстро уволят из пожарных.

И никаких укоров, драм или хотя бы попыток мягко переубедить. То же самое — с армией. У отца были знакомые со связями, и при желании можно было отмазаться от этой повинности. Однако этот год службы нужен был мне для будущей работы, и я пошел служить с той же холодной решимостью, как совершают браки по расчету. Как фиктивная супруга, армия все же оказалась ко мне благосклонна. Может быть, я имел слишком деловитый вид и уверенность в своем выборе, так не свойственную обычному растерянному новобранцу, но никакого «продувания макарон»[2] деды и земели мне не устраивали. Я спокойно отслужил положенный срок и спокойно дембельнулся, уже через месяц почти забыв об этом факте автобиографии.

— Не жалеешь? — не так давно все же поинтересовался отец, подразумевая мою специальность. Кажется, в глазах его блеснуло любопытство: конечно, я казался ему удивительным явлением, когда сделал все это не из дурацкого юношеского протеста, а осознанно, хотя имел возможность и без всякой протекции заниматься более интеллектуальным трудом, не связанным к тому же с вредностью для организма и риском для жизни в целом.

— Да нет. Прикольно.

— Прикольно! — папа фыркнул, и мы рассмеялись в две глотки.

Теперь, стоя перед зеркалом в ванной и бреясь, я пытался перевести разговор из своего сна с бредового на человеческий. Надо же, как бодренько «я» там плел этому беконообразному существу, которое называл «ади». И оно ведь тоже как-то специфически обращалось ко мне и говорило о каких-то загадочных старших братьях, которые якобы о чем-то там недоумевают… События сна быстро улетучивались из памяти, как пар от кастрюли при включенной над плитою вытяжки. Радовало только ощущение, что я отлично выспался, несмотря на два часа беспокойной дремоты.

Что бы ни случилось, какой бы политический строй ни приключился в стране и какая погода ни стояла бы на дворе, родители приезжали на обеденный перерыв домой. За стол всегда садились в нашей просторной кухне с «шахматным» полом и непременно под лопотание телевизора, который при этом смотрели редко.

Так было и сегодня. Когда я, вымывшийся и свежевыбритый, присоединился к их компании, один из каналов показывал один из моих любимых фильмов, но, увы, уже самый конец.

«Охотника на оленей» я пересматривал раз десять, не меньше, и он мне не надоедал, а игра актеров потрясала. Сейчас я застал сцену, где герой Де Ниро находит героя Уокена в одном из игральных притонов Сайгона.

Роберт в костюме гражданского, с мятущимся взглядом и твердой решимостью вырвать друга из заведения игроков со смертью. Кристофер — в простой рубашке с расстегнутым воротом и алой повязкой на голове. Смертники обматывали головы шарфами, чтобы в случае выстрела мозги не разлетались во все стороны.

— Помнишь, как ты любил лес, деревья, Ники? Помнишь? Ты же так любил горы! Ники! Ники, это я, Майкл! Давай уедем, вернемся туда, в лес, к деревьям! — торопится говорить Майкл, заглядывая в невидящие глаза выжженного изнутри друга, а вокруг орут болельщики, делая ставки на чужую и трижды никому не нужную жизнь.

Лицо Ника вдруг озаряется воспоминанием. Губы его начинают что-то бормотать — кажется, он хочет выговорить имя человека из прошлого, того прошлого, которое давно вытравил из себя ежедневными осечками револьвера и наркотиками.

Сквозь равнодушную маску вдруг проступает прежний рубаха-парень, и серые глаза его на несколько секунд воскресают:

— One shot[3], Майкл? — c мечтательной улыбкой спрашивает он, пытаясь поднести ствол к виску.

— One shot! — подтверждает Де Ниро, мягко, но настойчиво отклоняя его исколотую руку с револьвером на стол. — Уедем, Ники! Уедем со мной!

Продолжая все так же по-детски улыбаться, Ник высвобождается, твердо втыкает ствол в обмотанный алым висок… я отворачиваюсь. Потому что, как всегда, звучит выстрел, и я уже знаю наизусть, что будет дальше, и мне почему-то не хочется сегодня смотреть на сцену, где Де Ниро отчаянно кричит над мертвым другом, который даже не успел понять, что произошло.

— Тяжелый фильм, — сказала мама, придвигая мне тарелку. — Нашли что посмотреть перед обедом…

Действительно — и как это папа не переключил на какой-нибудь канал для карамельных домохозяек?!

— Ты ел что-нибудь утром? — продолжала она, глядя на меня.

— Ну да, — я отломил кусочек горбушки и сунул за щеку. — Бутер.

— Бутер?! Это еда, по-твоему?!

— А что же это?

Она никак не может привыкнуть к моей гастрономической неразборчивости. Меня на завтрак всегда устраивал бутерброд, и я никогда не страдал по отсутствии каши или какой-нибудь там глазуньи с беконом… Хм, тем более, что бекон мы сегодня уже проходили, пусть и во сне.

— Ох, когда же ты уже хоть немного научишься готовить? — посетовала мама.

— А я и так умею, — загибая пальцы, я начал перечислять: — Считай! Кофе. Кофе с сахаром. Кофе с сахаром и молоком или сливками. Чай. Чай из пакетика. Чай из пакетика по второму разу. Бутер с колбасой. Бутер с сыром. Бутер-хоть-с-чем-нибудь. Яичница. И коронное блюдо — какая-то горелая фигня.

— Это ты про шашлыки? — не удержался папа, припомнив мне вершину моего кулинарного искусства на даче у Кирпича.

— А! Точно! Это были шашлыки!

Тут мама устремила взор поверх моей головы, а за нею следом и отец. Я, в отличие от них, сидел спиной к двери, и мне пришлось развернуться.

Кутаясь в халат, позади меня стояла баба Тоня. Сколотые гребнем на затылке, ее темно-русые с проседью волосы неаккуратно топорщились во все стороны, как будто она только что подскочила с подушки и сразу же примчалась сюда.

— Володя, так ты купил чеснок, как я просила?! — с порога набросилась она на меня.

Блин.

— Мама, а для чего тебе чеснок? — поинтересовалась моя мама у своей. — Есть же еще головки две-три!

— Мало! Я их уже вынула. Надо еще!

— А зачем много? Он же высохнет!

— Высохнет — свежий купим! — уверенно каркнула бабушка и снова воззрилась на меня. — Володя, не слушай Яну, сходи и купи с полкило, а можно и больше!

По экрану побежали заключительные титры фильма. Мама с папой сделали вид, что их тут нет. Типа — твоя бабушка, ты и разбирайся, ага.

В дверь настойчиво позвонили. Ну, поесть мне сегодня не дадут точно! Как сидящий с краю, я отправился открывать.

На площадке стоял один из моих коллег, я даже помню его в лицо, но имени не знаю. А подъезд основательно заволокло дымом.

— Здоров, — сказал он мне, тоже, видимо, узнавая по физиономии. — Тут у вас в какой-то из квартир задымление. Не знаешь, у кого может быть?

Я подумал про наших люмпен-пикассо и мстительно представил себе картину, как мои коллеги выламывают им двери топориками, поскольку тех не оказалось дома либо они там оказались, но в беспробудно спящем (от пьянки или наркоты) состоянии.

— Наведайся в восьмидесятую.

— А чё там, притон какой?

— Неведомо! — развел я руками.

Наверное, он уже пробежался по их вечно загаженной площадке.

Закрыв дверь, я едва не наткнулся на стоявшую у меня за спиной бабушку. Она была похожа на призрак. На такое очень и очень навязчивое привидение. Это как в хреново сделанных ужастиках: закрываешь холодильник — а за дверцей монстр в уголочке.

— Вот говорю же тебе — сходи за чесноком!

Я плюнул и, накинув куртку прямо на футболку, в домашнем трико и с мокрыми волосами отправился на микрорынок, чертыхаясь из-за отключенного пожарными лифта.

Иначе ведь не отстанет.

Визит в прошлое

Отбившись от бабы Тони, которая, заполучив вожделенный чеснок, стала, напевая, развешивать головки по углам во всей квартире, я смог с грехом пополам дообедать с папой и мамой.

— Какие планы? — поинтересовался отец, видя, что я куда-то собираюсь.

— Сначала на кладбище. Сегодня три года…

— Степан? Охо-хо… Ему бы сегодня же и тридцать было… Вот судьба: в один и тот же день… Передай Лене привет.

— Угу, передам. А потом, вечером, Аникин звал на мальчишник…

— Руська?! — не меньше моего удивился папа. — На мальчишник? Этот шалопай? Ну, дает!

Я кивнул. По квартире разливался дурманящий мозги аромат чеснока: кажется, баба Тоня не просто его развешивала, но и предварительно расковыривала, чтобы воняло посильнее. На голодный желудок от таких запахов рехнешься. Но обсуждать это с родителями мы не стали: ну ничего же уже не поделаешь, умственного здоровья несчастной бабушке не вернешь. Надо просто запастись терпением и поменьше обращать внимание, как все время советует мама.

Едва я коснулся кнопки звонка квартиры Еремеевых, Лена, Степухина вдова, распахнула передо мной дверь, будто дожидалась, стоя у глазка. Из комнаты донесся радостный писк четырехлетней Светки:

— Дени-и-и-исик!!!

Им обеим оставалось лишь накинуть верхнюю одежду — и они будут готовы ехать. Мелкая обезьянка выпрыгнула в коридор, хитро сощурилась и, сложив пальцы в какой-то загадочной комбинации, выкрикнула:

— Тыдысь!

— Что это с ней? — обратился я к печальной Ленке.

— Да мультиков пересмотрела.

Светик мотнула белокурыми кудряшками и, явно копируя какого-то персонажа, подбоченилась:

— Мы — фиксики!

— Ты суп доела, фиксик?

— Я Симка!

— Суп доеден?

— Не-а!

— Сейчас уже дяди подъедут, они тебя ждать не будут. Останешься дома одна.

— Ула-а-а-а!

— Без телевизора, — добавила Ленка. — Отключу свет на щитке!

Светика тут же как ветром сдуло, а из комнаты донесся торопливый лязг ложки о тарелку.

— Жестко ты с ней.

— А иначе не понимает.

— Они сейчас все такие. Индиго, говорят.

— Избалованные они, — огрызнулась Степкина вдова. — Ни в чем отказа не знают, любые капризы на щелчок пальцев. А вместо того чтобы по жопе им ремнем — психологические изыскания, видишь ли, тонкая психика, ищи подход к этим индигам! На шею сели и ноги свесили…

Я засмеялся:

— Ты как бабушка на лавочке: «Поганая молодежь слушает всякую фигню — от то ли дело мы!»

Ленка мрачно посмотрела на меня:

— Свои появятся — посмотрим, что запоешь. И не смотри на меня так. Когда я не на работе, мне не для кого выряжаться, — правильно истолковала она мой взгляд.

Ну что поделать, если в этот мой приезд Ленка выглядела еще хуже, чем в прошлые. Казалось, что она морит себя голодовкой и под бесформенными ужасными свитерами носит вериги, а по ночам истязает себя кнутом. Абсолютное равнодушие к собственному виду. Ну ладно у мужиков такое бывает, мы и в самом деле не сильно дружим с модой и зеркалами, но у красавицы-Еремеевой?..

Еще в школе — мы учились с нею в параллельных классах — за Ленкой табунились толпы ухажеров. Причем не столько из-за достатка ее родни, сколько из-за очаровательной внешности и обаяния. Я, к примеру, о том, что ее семейка богата, узнал только после их со Степкой свадьбы. Но там, с ее родителями и их амбициями, своя история. Хреновая.

— Ладно, забей, — прервал я Ленкины оправдания. — Я тут Светику книжку принес. Только не знаю, понравится ей такое? Она у тебя вообще книжки слушает?

— Она у меня — слушает! — чуть обиженно, с напором, ответила Ленка. — И алфавит, между прочим, учит.

— Да я не хотел обидеть. Просто у нас парни жалуются, что их мелочь к книгам — никак.

— Это потому что телевизор много смотрят.

— Зомбоящик.

— Ага, зомбоящик. А что за книга?

Я протянул ей пакет с книжкой-панорамкой о приключениях Чиполлино. Просто никаких больше идей насчет подарка их со Степкой дочке мне в голову не пришло. В прошлый раз это был полуметровый мягкий заяц, от которого она, бедная, шарахнулась, как от привидения…

Но увидев название, Ленка просияла, улыбнулась мне, слегка приобняла в знак благодарности и потянула за собой в зал.

Центральное место в этой комнате занимала громадная фотография в полстены. И если бы не черная рамочка, никто не мог бы и заподозрить, что с этим жизнерадостным парнем стряслась какая-то беда.

Степуха был рослым — за метр девяносто — атлетически сложенным мужиком с дурашливыми зелеными глазами и русой шевелюрой. Знакомые нам представительницы прекрасной половины человечества в один голос называли его красавчиком, и Ленке, кажется, это льстило. Был бы он актером — играл бы русских витязей: я легко мог представить его в богатырском шишаке, кольчуге, с булавой в одной руке и щитом — в другой. Да, и обязательно верхом на мохноногом тяжеловозе. Но он был Степухой Еремеевым и в чем-то таким же прибабахнутым на голову, как я. Может, это и сблизило нас с ним? Мы подружились уже после моего возвращения из армии, в дежурке, а прежде друг друга не знали: он хоть и учился у нас, но окончил школу раньше на пять лет. Тогда подобная разница в возрасте была решающим фактором в компанейских отношениях. Когда мы, младшеклассники, еще в куколки-машинки игрались, он девчонкам свидания назначал. И сдружило нас с ним то, что мы оба как-то неравнодушно относились к нашей профессии, а приятным бонусом стала его любовь к Ленке, с которой я без всяких амурных поползновений общался еще со школы. Не скажу, что она мне не нравилась как девушка, просто у меня была внутренняя уверенность, что у Ленки другая стезя. А я часто руководствовался интуицией.

Иногда у меня возникает подозрение, что шныряют среди нас невидимые глазу контролеры. Ходят по пятам за каждым из нас, фиксируют количество счастья на душу населения. И как только кто-то из простых смертных покажется им непозволительно счастливым, сразу же подают сигнал «куда положено». Так и вижу эту анонимку: «Сим уведомляю, что Еремеевы Елена Сергеевна и Степан Александрович присвоили себе со вселенских весов слишком много дефицитной продукции, именуемой счастьем. Вполне возможно, со спекулятивными целями! Просьба разобраться и принять меры. С уважением, Анонимус». Посмотрели эти «где положено» на весы: ага! Чаша с тремя граммами оставшегося на всех счастья болтается где-то под небесами, а вторая, та, на которую щедро навалили горя, аж землю продавила. И тут же высылают директиву, прилагаемую к бандероли с популярным продуктом, который лопатами нагребли со вторых весов: «Урезать норму!» И контролеры-анонимусы уж постарались, никаких пакостей из бандерольки не пожалели!

Мне трудно вообразить более дружную пару, чем были Еремеевы. Я еще не встречал двух людей, настолько подходящих друг другу. И еще никогда я не бесился так от горя и бессильной ярости, как узнав о гибели Степки и поняв, что будет с Ленкой, когда до нее дойдет эта весть. На нашей планете триллионы самых омерзительных насекомых, которые не знают горестей и без зазрения совести лишают покоя, а то и здоровья других живых существ, им никакого зла не причинивших. Так почему бы «кому положено» не удовлетворить свою кровожадность, отсыпав для пары-тройки миллиардов какого-нибудь таежного гнуса продукции с нижних весов? Понемножку, много не нужно. Но каждому лично в лапы. Глядишь — и уравновесились бы чаши, если это для кого-то так важно! Я не сторонник веры в очищение испытаниями и в благо покорности. Уж слишком это нелогичная теория для мира, от и до выстроенного на математической логике. Пусть логике, не всегда понятной разуму на каком-то этапе развития, но, как показывает история, вполне постижимой на этапе следующем.

Обычно я старался обо всем этом не задумываться. Иначе пламя бунта разгоралось внутри, готовое испепелить и «контролеров», и «весы», и «кого положено». Будь в том смысл, я не подавлял бы ярость. Но смысла не было. Я не только дотянуться до них до всех — я и увидеть-то их не мог! А и увидел бы и дотянулся, Степуху бы это не вернуло.

— Время от времени мне кажется, что я его слышу, — тихо призналась Ленка, глядя на фото в ожидании, когда дочь дохлебает свой суп.

Я промолчал. К чему потакать скорбящему, множа тем самым его иллюзии?

И тут вдруг в доме напротив кто-то приоткрыл фрамугу. Клонившееся к западу весеннее переменчивое солнце подмигнуло, раскололось в окне еще на один зайчик, и золотистый блик одним прыжком заскочил на фото Степухи. Отразившись от стекла рамы, он засиял в точности посередине лба покойного, как камень в венце или…

Ленка сдавленно вскрикнула, шарахнулась в сторону, но до кресла не дотянула и мешком осела прямо на палас. Светик непонятливо оглянулась на нас, увидела мать, спрыгнула со стула:

— Ма-а-ам?

Я помчал на кухню, первую попавшуюся чашку наполнил водой из холодного крана и вернулся к Ленке.

— Лен, ну нельзя так, — напоив ее из своих рук, я остался сидеть рядом с ней. — Слышишь? Надо жить.

Светик без лишних церемоний обняла мать со спины за шею, сдавив Ленкино горло так, что она придушенно закашлялась.

— Смотри-ка, Светик…

— Я Симка!

— Смотри-ка, Симка, — я протянул этой клюшке книжку про Чиполлино. — На, иди почитай, не виси на маме!

Моя тактика прошла успешно, и этот ураган с кудряшками унесся рассматривать трофей. Ленка потерла отдавленное горло.

— Лен, ну это же солнечный блик! Там окно открыли, в вон том доме, я видел!

— Я знаю.

Она не плакала. Она и без этого походила на чахоточную больную в предсмертной стадии.

— У меня в горле в последнее время иногда случается спазм, — глухо объяснила Ленка. — Дыхания не хватает, ноги слабеют, и я вот так падаю. Сейчас так было… Но это скоро пройдет, не обращай внимания.

— Давай я свожу тебя к врачу?

Состояние ее психики беспокоило меня уже не на шутку. В прошлый мой приезд, перед Новым годом (накануне «дежурства с осложнениями», как всегда в этот период), выглядела она гораздо лучше.

Ленка невесело рассмеялась и похлопала меня по руке:

— Ты, хороший, Денисик. Но дело не в этом. Врачи мне не помогут. Я была у психологов, психиатров — это шарлатаны. Они делают деньги ни на чем, с таким же успехом можно сразу постучаться в психушку, и там тебя обработают теми же препаратами, которые выписывают эти гады… Ты видишь меня сейчас?

Я кивнул. Она криво усмехнулась:

— Это я «соскакиваю» с очередного их «лекарства». Никогда больше — ни ногой! Я просто собрала всю эту гадость скопом и выбросила в мусоропровод… Не хочу стать овощем, сама справлюсь.

— Лен, ну а вдруг что-то с сердцем?

— Да, с ним — «что-то», — согласилась она, упираясь рукою о подлокотник кресла и вставая. — Оно сдох…

Ее фраза перекрылась требовательным воплем дверного звонка. Наверное, прибыли мужики.

Я не ошибся: это были Николаич и Женька.

— Ну вы чё, не готовы еще? — расшумелся начальник, врываясь в прихожую. — Я думал, они уже у подъезда навытяжку построились, а они и не телятся еще! Там, между прочим, Рыба всем оставшимся сейчас мозг вынесет. Головной и спинной. Давай, давай, давай, одевай Веточку! — подогнал он заторможенную после приступа Ленку, с силой поворачивая ее и задавая направление в сторону комнаты, а когда она удалилась, шепнул мне: — Чё, совсем плохая?

Я поджал губы, Женька покачал головой. И так все видно.

На могиле Еремеева

Последние три года в этот день наше руководство выделяло нам всем — всем, кто близко знал Степуху — ведомственную «газельку»-микроавтобус. Мы собирались, заезжали за его девчонками и отправлялись проведать-помянуть на кладбище. Вот так теперь мы справляли его день рождения, роковым образом совпавший с днем смерти.

«Газелька» наша ничем особо не отличалась от обычных городских маршруток, только без дурацких надписей в салоне. Лена со Светиком на коленях сидели напротив меня в хвосте микроавтобуса. Кнопка с интересом таращилась в окно задних запасных дверей или разглядывала дядек, которых с прошлого года, конечно, уже забыла, а Лена безучастно смотрела куда-то в пол и молчала.

А мне вспомнилось, как мы со Степкой и с нею ходили однажды по грибы. Ленка была тогда глубоко беременна Светланкой — куртка не застегивалась на животе, и походочка пингвинья — но отчаянно увязалась за нами. Они вообще со Степкой были почти неразлучны вне работы, как предчувствовали… В грибах она разбиралась ровно столько же, сколько и я, то есть по нулям, и увлекла ее только возможность приключения.

Степка потешался над нею и называл пингвинчиком или матрешкой всякий раз, если ему приходилось поднимать ее с корточек, когда она присаживалась, чтобы срезать очередной (как правило, несъедобный) гриб, а самостоятельно встать не могла. Время от времени Еремеев тащил жену на руках, если считал, что слишком уж долго она испытывает свои силенки. А в перерывах просвещал нас грибными темами: пацаном его на лето всегда отправляли в село к дедам, и там он в течение трех месяцев неустанно носился с такими же оторвами, как он, по лесам и лугам, а потому знал все народные приметы и прочие премудрости, недоступные немощному горожанину.

— Ух ты! Что тут у нас! — в очередной раз восхитился Еремеев, разглядывая находку любимой женушки. — Отличнейший способ словить глюков! — заключил он, вертя в руках довольно крупный гриб бурого цвета и с характерной «юбочкой» на ножке. — Только таких надо еще штук пятнадцать и высушить, перед тем как заваривать.

— Мухомор, что ли? — удивился я, поражаясь непохожести этого экземпляра на классический образец.

— Ну да! Он самый!

Ленка не поверила и возмутилась, коварно прищурившись:

— Да что ты врешь?! Мухомор красный с белыми какушками на шляпке, а этот на недожаренный оладий похож! И его вон гусеницы пожрали сбоку, а они ядовитые грибы ведь не едят!

— Хочешь попробовать? — заржал Еремеев, протягивая жене ее добычу, но Ленка отпрянула:

— Да ну тебя на фиг!

— Мухомор не смертельно ядовитый, он га-лю-ци-но-ген! Чтобы отравиться им до глюков, надо несколько штук таких целенаправленно сожрать, да и то не помрешь, — как для дураков, объяснил для нас Степка. — Может, тем гусеницам покайфовать захотелось, наркошам старым?

— Как же — не ядовитый! — не верила она, морща нос, а я уже чувствовал, что приятель нарочно куражится, и молчал.

Вместо дальнейших споров Степка отломил шляпку, действительно похожую на бледный оладий, сунул ее в рот и стал жевать. Я вот нисколько не удивился, когда он это сделал!

— Ты что делаешь?! — опешила Ленка.

Я покосился на нее. Вот уж и правда безбашенный: сейчас она возьмет да родит тут с перепугу. Ну и парочка…

Тут Степка схватился за горло, издал задыхающийся хрип и аккуратненько так повалился на жухлую траву, суча ногами.

— Степка, позволь сообщить тебе: ты — балбес, — сказал я, наблюдая этот цирк, а Ленка поверила и с воплем кинулась к нему.

Она даже не сразу поняла, что этот черт лежит и ухохатывается, спохватилась только тогда, когда он сплюнул в сторону пережеванную кашицу. Чего и следовало ожидать.

— Дурак! — заверещала Ленка и заколотила его кулаками, а Еремеев, вытирая слезы и продолжая валяться на траве, только ежился, уворачивался от ее гнева, прикрывался локтями и просил не бить по его самому больному месту — то есть, по голове. — Дурак, и шутки у тебя идиотские!

Я подавил смех, подумав, что на ее месте сейчас разыграл бы в отместку Степку. Сам бог велел, как говорится, и даже сильно фантазировать было бы не нужно. Причем разыграл бы куда круче, чем он ее. Как — не скажу. Она все равно не догадалась. А было бы прикольно, но только если бы Степка поверил.

Когда Ленка успокоилась, он потянул ее к себе, заставил улечься рядом и, раскинув руки, сообщил куда-то в небеса:

— Смотри! Елки-палки, красотища какая!

— А что это у тебя с горлом?! — обняв его было, снова подскочила Ленка.

И в самом деле: все горло Степухи было темно-синим — сплошной кровоподтек. Зрелище не из приятных.

Еремеев сел, мазнул пальцами по кадыку, взглянул на руки. Ладони тоже оказались синими.

— Блин! Черемуху раздавил, свитер изгваздал…

Похоже было на то, что под высокий ворот его свитера каким-то образом затесалась ягода с одного из деревец, под которыми мы в тот день проходили, между делом ощипывая каждый по штучке — по две. И во время своего дурацкого розыгрыша, хватаясь за горло, Степка ее раздавил.

— Кстати, — сразу же забыв о выпачканной одежде, подметил он и вытер руки о траву, — если и правда отравитесь каким-нибудь мухомором, ищите растение с такой кругленькой черной ягодкой, — Степуха скрутил большой и указательный пальцы между собой, показывая размер ягодки. — А если цветет, то лиловым колокольчиком. Это белладонна… ну или, проще, красавка. Надо ее лист покурить, дымом подышать — и полегчает сразу. В ней есть атропин, он нейтрализует некоторые токсины. А вообще, дятлы вы мои неученые, до смерти отравиться можно только поганками. Особенно бледной. Но надо иметь много ума, чтобы жрать поганки.

— С тебя станется! — сквозь зубы процедила Ленка, подавая ему руку и вставая с его помощью с земли, а Степка, беззаботно смеясь, погладил ее живот, чмокнул в висок и сказал:

— Ладно, все фигня! Кому суждено сгореть, тот поганками не отравится…

Я поймал себя на том, что лишь с воспоминанием этой его фразы улыбка скатилась с моего лица. А так все это время я глядел на Ленку со Светиком и улыбался. Их со Степкой дочка, которую они сразу же после Ленкиного УЗИ, где выяснилось, что у них девочка, назвали Светланкой, родилась через две недели после той грибной прогулки. И ей было полтора года, когда Степухи не стало. Конечно же, отца она совершенно не помнила…

Обычно всегда в этот день на могиле Еремеева лежал снег, но сегодня она темнела мокрой землей. Ближе к лету на ней расцветут сначала ландыши, потом нарциссы, а после — ирисы, посаженные Ленкой и его мамой. А сейчас лишь несколько прошлогодних листочков березы налипли на мраморный памятник да несколько сосновых веток упали на плиту. И еще по соседству появилось свежее захоронение какого-то древнего дедка. И Степка, улыбаясь, смотрел на нас из своей овальной рамки, а под фотографией прямо в мраморе было выгравировано: «Еремеев Степан Александрович», и даты: 14/III/1981 — 14/III/2008.

Погода изменилась, набежали тучи.

«Привет! — мысленно сказал я ему, как живому. — Еще два года — и ты уже всегда будешь младше меня»…

Дурацкая мысль, но уж пришла такая…

Ленка заменила и зажгла свечку в маленькой лампадке в изножье могилы. Мужики выставили на ничейный металлический крашеный столик пару бутылок водки, выложили какую-то снедь для закуси, гирлянду вставленных один в другой пластиковых стаканчиков. Поглядывая на отцово фото, Светик положила прямо на памятник две алые гвоздики. Она ничего не понимала, просто ей всегда говорили, что этот красивый улыбающийся дядя — ее папа, и она любила его так, как дети любят сказки и волшебных героев. Мне вспомнились заключительные кадры «Охотника на оленей». Я был тут единственным, кто просто стоял и, ничего не делая, думал о своем.

Кто-то сунул мне в руку стакан, на четверть заполненный водкой. Николаич пролил немного ее на могилу, по обычаю. Я не хотел пить, но отказываться не стал и одним глотком влил в себя жгучую жидкость. Просто не верю, что от всех этих обрядов умершему становится легче. По мне так лучше просто молча постоять и повспоминать светлые моменты из безоблачного прошлого…

Вместе с горячей волной, хлынувшей по жилам, нахлынули новые воспоминания.

Мы сидели у костра на даче у Степухиных родителей. Все давно уже спали, даже отважная Ленка, уложив крикливую Светланку, отрубилась прямо на диванчике возле кроватки, а мы с ним вышли смотреть на звезды и тянуть коньяк.

— А ты знаешь, что раньше мертвых чаще сжигали на погребальных кострах, чем закапывали в землю? — ни с того ни с сего спросил Еремеев, поворошив угли и подкинув в огонь пару чурбачков.

Искорки наперегонки сорвались в небо и растаяли между скоплениями звезд рукава Млечного Пути.

— Не самая лучшая тема под коньяк, Степух, — промямлил я.

Глядя в это величественное небо, хотелось думать о вечном, а не говорить о смерти. Но Степке что-то не давало покоя. Может, он предчувствовал?..

— Да ладно, — засмеялся он. — Все там будем, отвар бессмертия еще не изобрели.

— Амриту, — подсказал я, вспомнив театр одного актера в лице Кирпичникова.

— Чего?

— Это из древнеиндийских мифов. Напиток богов так назывался — амрита. Он давал им бессмертие и все такое.

— А! Забавно, а звучит как «умри ты!» — блеснул эрудицией Степуха.

— Слух проверь. Это в переводе с санскрита «бессмертный»: «а» — отрицание и «мрита» — смерть. В нашем языке много слов, которые и по звучанию, и по значению похожи с ихними.

Степка, по-моему, пропустил мимо ушей мою воодушевленную лекцию, слово в слово повторяющую объяснения Кирпича, и снова повернул тему в свою колею:

— А я, знаешь, хотел бы, чтобы меня кремировали, когда я того. Не хочу гнить в земле, и без меня ее порядком загадили…

Я поморщился и послал его на три веселых буквы, чтобы не болтал всякую чушь. Он хмыкнул:

— Что, страшно?

— Да идешь ты и пляшешь, Еремеев! Достал ты меня всякой хнёй! Не рано ли тебе на эти темы трепаться?

Тогда я и в страшном сне не мог помыслить, что нет, не рано. Но разговор тот происходил только между нами, я ни с кем им не делился, и Степку похоронили не так, как он втайне ото всех хотел. И я до сих пор чувствую себя немного виноватым, что не так и не осмелился никому сказать…

Пошел первый в этом году дождь. Не замечая его, Ленка стояла и держала за руку сонную дочку. Бледная, с растрескавшимися губами, в старом пуховике. Я подошел к ним, поднял Светку, Ленку охватил свободной рукой за плечи и оглянулся на Артема Николаича. Шеф намек понял и заторопил остальных в обратный путь.

По дороге в город мы заняли другие места — ближе к водителю, у основной двери. Я держал на руках уснувшую девочку, а Ленка закемарила у меня на плече, до этого долго глядя в окно.

Мы миновали железнодорожную станцию, выскочили на взгорок, нырнули вниз, под серпантин новой автострады. Километрах в трех отсюда уже начнется Селезинский бор, а перед ним, возле дороги, будут те самые склады, что приснились мне вчера. Вот уже показалось озерцо, которое жители ближайшего поселочка называют Ведьминым, на картах же оно обозначено просто как котлован. Местечко неприглядное и какое-то унылое. И неудивительно, что заброшенное здание в полукилометре от поселка и котлована местные тоже окрестили с суеверным подтекстом — Чертов сарай. А может, название пошло от другого слова, смысл которого позже стал суеверным. Может, изначально, после очередного пожара, кто-то в сердцах и высказался об этой развалюхе: «Вот чертов сарай?!» Теперь уже не узнать.

Однако при ближайшем рассмотрении Чертов сарай не такая уж мелкая постройка. Вообще-то это огромный дом, помещичья усадьба позапрошлого века, признанная историческим памятником и потому уже множество раз счастливо избежавшая сноса.

Уродливое, перекошенное во все стороны здание было обернуто забором из сетки-рабицы, что не являлось ни малейшим препятствием для проникновения внутрь бомжей или ребятни, которой захотелось поискать приключений на известное место. Одна только наша бригада тушила Чертов сарай раза три за последние пару лет. Особенно охотно загорался он в середине лета, и не обязательно это происходило из-за поджога бродягами. Усадьба вообще вела себя странновато. Особо впечатлительные Руськины жертвы (так одноклассник называл всех своих респондентов, как здравомыслящих, так и полностью ушибленных головой) не раз присылали ему в редакцию душещипательные истории о появлении над осточертевшим «историческим памятником» каких-то странных летающих предметов, причем в основном в темное время суток, хотя бывали и исключения. Аникин пересказывал эти истории при встречах друзей или одноклассников и предполагал, что где-нибудь в карьере или в Ведьмином озере происходит утечка неведомого веселящего газа, который в определенном количестве и начинает вызывать зрительные галлюцинации у жителей поселка.

Из-за пожаров и аварийного состояния на Чертов сарай не раз жаловались в мэрию с просьбой снести его к чертовой же матери, но власти упорно игнорировали все сигналы и пожарные рапорты. Наверное, рука у них не поднималась отдать приказ о сносе этого восьмого чуда света.

Проезжая усадьбу, я вглядывался в ее пустые глазницы. Она грудой лежала посреди пустыря, как останки коня Вещего Олега, и таила в себе что-то очень плохое.

Тут завозилась дремлющая Ленка, и я слегка пошевелил плечом, чтобы ее разбудить:

— Лен! Хорош спать, Лен! Вопрос есть.

— М-м-м? — протянула она, поднимая голову с меня.

— Ты моего одноклассника Руську помнишь? Аникина Руслана.

Она задумалась:

— Что-то как-то смутно…

— Выше меня, черноволосый… Ну, у него еще погоняло Нео было в школе…

— Похож на Киану Ривза, что ли?

— Ага, как я на Джонни Деппа. Он по «Матрице» одно время прибивался до потери пульса, носил такой же плащ, как у них там, очки, причесон под Нео.

— Ну вот ты говоришь, у меня вроде что-то такое всплывает, а лицо не вспоминается. А зачем я должна его помнить?

— У него сегодня в «Неоновой барракуде» мальчишник, идем со мной?

Ленка посмотрела на меня своим фирменным взглядом, предназначенным ввергнуть собеседника в думы о состоянии его мозга:

— Свихнулся? Это ж мальчишник! С чего я-то туда попрусь?

— Давно ты, видно, не была в ночных клубах, Аленосик!

Она не выдержала и засмеялась. Ее всегда разбирал смех, когда я так ее называл, а называл ее так только я.

— Ну кому там какая разница, кто с кем и зачем туда пришел? Мы с тобой придем сами по себе, потом подключимся к Русу, немного потусим с ним и снова станем сами по себе. Я хочу, чтобы ты развеялась.

— Ну… нет… Нет! — но было видно, что она уже в сомнениях. Сомнение — это не согласие, но ведь и не отказ!

— Аленосик, не будь занудой! — менторским тоном произнес я, и от этого она вообще хрюкнула в ладонь, склоняясь к коленям, чтобы никто этого не увидел. — Ты совсем уже старушенция!

— Чего?!

— Да, да! Сегодня, между прочим, я впервые понял, что ты моя ровесница. Визуально осознал, так сказать!

— Почему — впервые? — не догоняла Ленка.

— Вот! И тупишь уже, как старая маразматичка! Еще головой потряси! Да ты даже не на двадцать пять, ты на все… двадцать шесть выглядишь. Поняла?! А там и тридцать не за горами, бабуля!

— Ах ты козел!

— Тихо, Светика разбудишь!

— Все равно козел.

— И страшная стала, как баба-яга! Одни мослы торчат… зубы, наверное, уже все выпали. Выпали, да? Покажи!

Она что-то прошипела, но сдержалась, лишь треснув меня вместо ответа кулаком по коленке.

— А у меня рефлексы проверять не надо, я еще молодой, по клубам хожу! — (Ну, мы благоразумно опустим тот факт, что еще сегодня утром меня самого Руська обозвал старым дедом за нежелание идти на их тусовку!) — А кто в заточении сидит, тому уже на пенсию пора, чулки вязать.

— Да не хочу я с этими дятлами глохнуть под их дурацкую музыку, Денис! Они все равно дятлы, им пофиг, а мне еще нет!

— Лен, да ты думаешь — я хочу? Но Руслан обидится, точно знаю, — (А еще мне вспомнилось загадочное послание varuna, иносказательно советующее мне не отказываться от приглашения одноклассника.) — А ты скрасишь мою горькую обязанность. Подсластишь, так сказать, пилюлю. Как жена декабриста.

Ленка вздохнула. И, вздохнув, скрепя сердце согласилась.

Топ-топ-модель

Когда я вечером заехал за Ленкой, то едва ее узнал. Чтобы заставить меня забрать слова о возрасте обратно, она, кажется, выпила эликсир преображения. Даже на их свадьбе со Степкой, да что там — на выпускном даже! — она не была красивее и моложе, чем сейчас.

— Здрасссь, — прикололся я, чуть вжимая голову в плечи. — А Лена дома?

— Козел! — никак не желая менять пластинку, она ухватила меня за рукав и втянула в прихожую, и я понял, что за «старушку» и «баб-ягу» прощен. — Я правда не сильно вызывающе выгляжу? — так и эдак вертясь перед зеркалом и оглаживая себя спереди, сзади, по бокам, тревожно спросила Ленка. — Платье не слишком…

— Отлично ты выглядишь. Я бы тебе вд… Ой! — я сделал вид, что осекся ненароком, и хлопнул себя по губам, а вдобавок получил шутливый подзатыльник от Ленки. — Не, совсем не вызывающе. Сексуально, стильно, классно. Наконец-то узнаю красавицу-Пушкарную!

Она расцвела и бросила еще один самооценивающий взгляд в зеркало.

— Светика родителям отдала?

— Куда же еще? На нянек я не зарабатываю…

Речь шла о родителях Степухи. Ленкина семья была против их брака с Еремеевым. Богатые и кичливые, из тех, кто еще в советские времена занимался фарцовкой и умел крутиться себе на пользу при любом строе, не слишком образованные, но в какой-то момент вдруг начавшие претендовать чуть ли не на аристократичность, Пушкарные прочили своей очаровательной младшей дочери выгодную партию, а уж никак не «простецкого голодранца». Ленкин отец так ей и сказал тогда: «Не порвешь с этим отребьем — мы тебя не знаем, у нас не будет младшей дочери, и все. Когда этот твой ковбой тебя обрюхатит и кинет и ты явишься с протянутой рукой — я первый тебе плюну в ладонь, учти!» Ленка не порвала. Мужик сказал — мужик плюнул. Кажется, ее родня уехала из города, но мы узнали об этом только по слухам: Пушкарные не сочли нужным даже оповестить дочь о своем отъезде. Ну, все верно: у них ведь уже не было младшей дочери…

Вторыми родителями Ленке стали Еремеевы, и они были единственными, кому она безбоязненно могла сдать Светика «на хранение». Внучку они обожали: и саму по себе, и как продолжение погибшего сына. Тем более Светланка удалась в их породу — крупная, она даже родилась, по Ленкиным словам, больше четырех кило, ладная, зеленоглазая и белокурая — истинная будущая валькирия! Такую в школе за рост дразнить не посмеют, быстро огребутся по первое число, со Светкиным-то боевым характером!

Я помог спутнице накинуть короткую шубку, которую она, наверное, впервые за три года вытащила из какого-нибудь дальнего-дальнего шкафа, и отворил перед нею дверь. Ленка, специально виляя пятой точкой и цокая каблучками сапожек-ботфорт, с гордо вздернутым носом выплыла в подъезд.

Еще в лифте мне позвонил диспетчер и сообщил, что такси у подъезда. Я заметил, что в квадратике, отображающем степень зарядки аккумулятора, осталось последнее деление. С этой чесночной вонью в квартире все мысли в ужасе вылетают из головы, а ты вылетаешь вслед за ними из квартиры: что угодно, лишь бы скорее на свежий воздух. Поэтому поставить телефон на зарядку я попросту забыл.

В такси я часто поглядывал на Ленку, до того она была хороша. Давно я не видел ее такой сногсшибательной, как сегодня вечером!

У нас с нею одинаковый цвет волос. Кажется, по-научному он называется светло-каштановым, но я не силен в определении оттенков. Сегодня днем у Ленки на голове был облезлый крысиный хвостик, и волосы смотрелись так же стремно, как у распустившихся домохозяек в американских фильмах. Ну то есть стремно в квадрате. Не знаю, когда она успела побывать в парикмахерской и привести в порядок волосы и ногти, но сейчас рядом со мной на заднем сидении находилась королева с ультрасовременной прической в виде каскада блестящих локонов. Недаром же говорится, что женщина способна соорудить на скорую руку и буквально из ничего три вещи: салатик, прическу и скандал.

А еще у Ленки опять, как в прежние времена, обнаружилась прекрасная фигура и мерцающий тайной взгляд. Вот что значит — правильно поддразнить даму! Так что отставить вериги, красотка, теперь-то я проконтролирую, чтобы такой ты была всегда! Иначе будешь у меня безвылазно ходить в старушках и бабках-ёшках.

— Ты сегодня опупенно красивая, Ленка! — шепнул я, когда она чуть замешкалась в растерянности на пороге клуба, осторожно взял ее кисть и, едва коснувшись губами, поцеловал холодные от волнения пальцы. — Все будет путём, вперед!

Вышибалы-охранники посторонились перед нами и, думая, что делают это незаметно, проводили Ленку оценивающими взглядами, в основном изучая нижнюю часть спины и ножки. Черт с вами, любуйтесь, для того она и наряжалась, чтобы любовались.

Подхватив нашу верхнюю одежду, гардеробщик показал подниматься на второй этаж, где уже снизу были слышны раскаты музыки.

Для начала, чтобы адаптироваться к грохоту и к самому месту, мы устроились на стульчиках-насестах за высокой стойкой бара. Чтобы говорить друг с другом, приходилось наклоняться к самому уху собеседника и кричать. Но Ленке здесь, кажется, понравилось. Во всяком случае, слинять отсюда она не рвалась.

— А тут и стриптиз бывает! — подметила она, указывая в зал.

Я оглянулся через плечо. Посреди танцпола возвышались два круглых подиума, и в середине каждого из островков торчал хромированный шест для стрип-танцев. А чего удивляться, если нас… ну хорошо, если меня сюда зазвал сам бабник-Нео… то есть Руська Аникин. Кстати, где он сам?

Нам подали по бокалу пива. Ленке почему-то захотелось именно пива, а про коктейли она сразу высказалась в том ключе, что это мерзкая мерзость с запахом и вкусом шампуня. Я посмеялся над ее непосредственностью, но в душе согласился. Она права: тут нам не Майами, и манго с фейхоа у порога клуба не растут, чтобы все эти напитки могли быть натуральными. А будь они натуральными, и без того бешеные цены на алкоголь в «Неоновой барракуде» выросли бы минимум в три раза. Так что Ленка заказала светлого, а я темного.

— Можно твой портер попробовать? — спросила она.

— Да хоть все пей, — я подвинул к ней запотевший ледяной бокал, озираясь в поисках Руськиной банды.

— Теперь я буду знать все твои мысли! — довольная, как своровавшая сметаны кошка, зализывая остатки пены в уголках губ, сообщила Ленка.

— Не будешь: я оттуда еще не пил. А сейчас вот выпью — и буду знать твои!

— Только попробуй!

Черт, от этого грохота, именуемого музыкой, я к концу мальчишника опухну! И лучше нам с Ленкой действительно не узнавать мыслей друг друга, а то скажет — сам вытащил развеяться и сидит ноет.

— Смотри!

Я проследил за ее взглядом. Вот интересно: почему мы никогда не разглядываем других мужиков в общественных заведениях, а они, женщины, изучают друг друга как под микроскопом, стоит им оказаться вместе? Ну или, в конкретном случае, учитывая расстояние между субъектом и объектом, — как в бинокль?

Вдоль танцпола, еще малолюдного, летящей походкой манекенщицы экстра-класса продефилировала роскошная платиновая блондинка с аппетитными формами, густой гривой до пояса и ногами от ушей. С подачи Задорнова стало модно смеяться над понятием «модель». Претендующие на остроумие то и дело цитируют его: «Модель человека!» А по мне так нормальное слово, отображающее суть: это очень красивая, ладная, стройная и высокая женщина, на которую непреодолимо оглядываются, когда она проходит мимо, все более или менее дееспособные прохожие мужского пола. И, разумеется, женского. Только не так откровенно и совсем с другими эмоциями. Поэтому заинтересовавшая нас с Ленкой незнакомка целиком и полностью подпадала под определение «модель». А кому не нравится, хоть красной девкой обзовите — не думаю, что красотке будет от чьего-то мнения холодно или жарко.

Но Ленка, будучи сама красоткой и не страдая комплексом неполноценности, разглядывала ее исключительно в познавательных целях. Во всяком случае, в ее глазах я не уловил и тени зависти.

— Прикольное платье! — обратила она мое внимание на одежду блондинки, а вот я бы сам через минуту уже и не вспомнил, что было на той надето.

На незнакомке было короткое черное кожаное платье с застежкой-молнией впереди и что-то вроде черного, тоже кожаного, ошейника. Вид у леди-вамп был провоцирующим, но что странно, не вульгарным. Может быть, потому что в ней не было ничего искусственного — сделанного лица, силикона, безумной раскраски. Все в рамках хорошего вкуса, даже одежда. А я раньше стереотипно считал, что кожу любят или рокеры, или любители садо-мазо.

— Наверное, это какая-нибудь московская топ-модель, — заключила Ленка, не менее, между прочим, шикарная в своем ярко-синем облегающем платье, с аккуратной девической грудью и таинственным взором светло-карих глаз.

— Топ-топ-модель, — я прошагал двумя пальцами по стойке, имитируя походку блондинки, и мы, пригнувшись, прыснули. — Хочешь размяться?

— Под эту музыку, что ли?! Не-а!

— Ну, вальсы Шуберта тебе тут все равно не поставят. Идем.

Разминаться я особенно не хотел, но сидеть мне надоело. К тому же у меня сегодня была идея-фикс как следует расшевелить вдову моего друга. Может, единственного настоящего друга в жизни, который стал таковым слишком поздно — из-за пресловутой разницы в возрасте…

Мы вышли, Ленка опасливо покосилась на шесты, но испытывать ее терпение и тащить на подиум я не стал. Да и трезвые мы слишком для шестов.

Танцевала она симпатично. Не хуже остальных девчонок, тусящих на танцполе. Смотреть на ее грациозные движения было очень приятно. Не будь она вдовой Степки… Стоп! Ни шагу дальше! По отношению к покойному другу это было бы бесчестно. Это было бы предательством.

— А что сам не танцуешь, меня вытянул?! — разгорячившись, Ленка прижалась ко мне, чтобы я мог услышать ее.

— Я танцую!

Нет, ну я же и правда танцую! Как умею…

Ленка расхохоталась (эх, давно я не слышал ее веселого смеха, теперь наслаждаюсь им!), но приставать и дергать меня по поводу танцев не стала. Кажется, она наконец-то решила уйти в отрыв и ни о чем плохом не думать. Закрывая глаза, моя спутница с удовольствием извивалась под бешеную музыку, подхватывала водопад волос, обрушивая их на плечи, крутилась вокруг своей оси…

— И кто это у нас тут зажигает? — услышал я левым ухом, одновременно почувствовав хлопок по плечу.

Это был, конечно, Руська. Спрашивал-то он меня, а вот глазами стрелял в Ленку. И, кажется, не узнавал ее.

— О, какие люди! — проорал я в ответ и с чувством пожал его руку. А потом мы с его подачи даже обнялись. Крестные отцы мафии, блин. С этого момента я уже понял, что Руська основательно поддатый: черта с два его, трезвого, заставишь обниматься с мужиком!

— Познакомишь? — кося лиловым глазом, да все в Ленкино декольте, спросил без пяти минут жених.

— А сам не узнал, что ли? Это Лена Пушкарная из параллельного!

— Пушкарная?! — обалдел Руська. — А я-то где был тогда?! И где были мои глаза?

— Я знаю, где они будут сейчас, если ты не прекратишь разглядывать ее грудь! — злобно проворчал я ему в ухо, несмотря на то, что еще пять минут назад подумывал о том, как хорошо было бы, если бы Ленка подцепила тут себе нормального парня. Но это же нормального парня, а не бабника-Руську, не сказать грубей.

— Да ладно, ладно, ко мне-то можешь не ревновать, Ромео… то есть этот… Отелло!

— Лен! Лена!

Она открыла глаза и только тут заметила этого третьего-лишнего. Удивилась. Улыбнулась: сначала как-то нерешительно, а потом, узнавая, все шире и шире:

— Руслан!

— Да, вот этот самый Аникин, — представил я, хотя в сущности это было уже и не нужно. — Камраде Нео.

— Увидела — сразу вспомнила! — прокричала Ленка сквозь долбежку в колонках. — У нас по нему полкласса девчонок тащилось, даже Ирка.

— Ирка? — наклоняя к ней голову, чтобы ничего не упустить, переспросил Аникин.

— Подруганка моя. Маленькая такая, шустрая, хорошенькая. Все время бегала в оранжевой кофточке с Сейлор Мун.

Так мы и орали в напрасных попытках перекричать то, что в этих местах принято было называть музыкой. Но как бы там ни было, влияние этой музыки на настроение стало ощущаться очень быстро. И не надо никаких напитков-энергетиков — нервная система сама вставала на дыбы от этих децибел.

Руська предложил пойти к их столику в баре, Ленка оживилась и легко приняла приглашение. Он развернулся, чтобы взять ее под ручку, но тут в него неловко врезался проходящий мимо тип со стрижкой-полубокс и характерной для жлобов физиономией. Уже и без того чем-то раздраженный, тип злобно глянул на источник преткновения.

— Извини, братан! — сказал Аникин, прикладывая ладонь к груди. — Не нарочно!

Хотя вообще-то извиняться должен был этот австралопитек. Для таких «извини» равносильно прогибу.

Проурчав себе под нос что-то вроде «живи пока» — Руська не услышал, услышал стоявший за ними я — жлоб отправился восвояси, пробивая себе дорогу среди танцующих и даже не допуская мысли, что танцпол можно было бы обойти «посуху».

Ленка, кажется, этого инцидента не заметила, а я на всякий случай пронаблюдал, где зависает с дружками австралопитек. Таких всегда нужно держать на заметке, чтобы потом не было неприятных сюрпризов. Дворовый негласный закон, о котором Руська почему-то, кажется, забыл. Но ему простительно — он изрядно навеселе.

— Твоя девушка? — чуть приотстав от Ленки, спросил он: я все так же шел замыкающим.

— Нет. Жена друга. Вернее, вдова.

— Да ты чё? Я его знал?

— Вряд ли, он учился в старших классах. Степа Еремеев.

— А, ну да, не знал такого. А она клёвая… Попка такая, ножки, все при ней! Ты только не подумай чего, я в эстетическом смысле!

Говоря о попках-ножках, он делал движения, обрисовывающие грудь, которой у него, естественно, не наблюдалось. Конечно, исключительно в эстетическом! Так и запишем: Аникин говорит о женщинах только в эстетических смыслах!

Сисадмин Вольдемар

Столики в баре были сдвинуты между собой, и за ними гуляло человек двадцать мужиков разного возраста, но примерно одной кондиции.

— Это все журналисты? — уточнил я, обнаруживая три-четыре знакомые рожи, которые я где-то когда-то уже видел в компании Аникина.

— Да нет, не все. Тоже в редакции работают.

Здесь было куда тише, чем в зале. При желании можно было даже общаться, не слишком напрягая голосовые связки. Но, оглядев присутствующих, я сделал вывод, что общаться с ними мне хочется не слишком.

Увидев Ленку, мужики приосанились, со всех сторон в ее адрес полетели комплименты и предложения занять то или иное место за столом, в результате чего ей пришлось бы расклонироваться на двадцать Ленок.

— Пошли все вон, она с Дэном! — пресек их поползновения Руська, картинным жестом отбрасывая рукой чуб, нависший надо лбом.

Все вроде успокоились, но стоило нам сесть, самые ближние товарищи стали наперебой ухаживать за Ленкой с вопросами-цитатами из бедного Булгакова. Да-да, с теми самыми — о предпочтениях потребления вина в зависимости от времени суток. Несчастный классик, тебя задергали!

— Литераторы хреновы! — тут же, словно прочитав мои мысли, сообщил Руська, наливая себе что-то из красивой большой бутылки с незнакомой этикеткой не на русском и даже не на английском. — Да расслабься, Стрелец, они все импотенты. Ленка твоя с подружками будет в большей опасности, чем с этими алконавтами. Ты-то как? Молодец, кстати, что все-таки пришел! Такими мероприятиями манкировать нельзя! — он снова съездил мне со всей дури между лопаток.

— Да, насчет мероприятия. Как тебя угораздило? Ты же пари держал, что до сорока — ни-ни!

Руська помрачнел:

— Давай-ка дербалызнем, — буркнул он и еще до того как я поднял свой бокал, стукнул о него краем своего, а затем немедленно осушил. Тут же лицо его прояснилось, и он перевел все в шутку: — Это, помнишь, как герой Буркова в «Иронии судьбы» все время: я не пьянею, я не пьянею? Так и моя… будущая… «Я не залетаю, я не залетаю!»

Я не сдержался. Хотел сдержаться, но не смог. Хохотал так, что Руська, кажется, снова разозлился. Вот как выглядит охота на охотника, однако!

— Хорош ржать! — наконец выдал он. — Ты, знаешь, тоже не застрахованный!

— Да и ладно, я-то зароков не давал, крест во все пузо не рисовал. Как хоть невесту зовут?

Руська закатил глаза:

— Ты не поверишь! Людка.

Меня снова прибило на смех. Приятель выглядел так, будто мечтал о прилете карлы Черномора. Ну или на худой конец — о притязаниях на руку и сердце невесты каких-нибудь фарлафов-рогдаев-ратмиров.

Ленка, кажется, немного скучала. Ей подсел на уши один из Руськиных импотентов-литераторов — наверное, вещал об упадке русской культуры на просторах «Неоновой барракуды», или о чем там они всегда начинают вещать, когда кто-нибудь хоть на секунду по ошибке проявит интерес к их речам? Делая вид, что внимательно его слушает, Ленка меланхолично похрумкивала чипсами, в обилии рассыпанными по столу. Это была единственная закуска к спиртному. Ну, мальчишник же!

Пока я отвлекся на нее, к Руське с другой стороны от меня подошел какой-то нелепый парень в застиранной клетчатой рубашке, надетой поверх футболки, и в джинсах, тоже настолько затасканных, что выглядел он бомжем. Хорошо хоть от него не несло. Одутловатое лицо, скрывающее возраст: он мог быть и нашим ровесником, и сорокалетним дядей, — обросло рыжеватыми волосами, и эту растительность очень трудно было квалифицировать как бороду и усы, уж слишком редкой она была. Сальные, того же цвета, что и на лице, волосенки, забранные в хвостик на макушке розовой девчачьей резиночкой, густотой тоже не отличались. Те, что из резиночки выскочили, топорщились над ушами, а при ближайшем рассмотрении было видно, что ссыпавшаяся с них перхоть ровным слоем покрывала воротник и сутулые плечи. Интересно, и кто же может позволить себе ходить по солидной фирме эдакой образиной? Не иначе как это у них самый-самый главный шеф?

Но Рус разговаривал с ним слишком уж вальяжно, так что мнение мое сразу изменилось. Но ведь это не журналист, упаси господи?!

— Кто это? — спросил я, когда клоун отошел.

— Да системщик наш, — Руська покосился ему вслед. — Вольдемар.

— Володя, что ли?

— Да не дай бог ты так его назовешь! Порвет, как Тузик клистир! Он Вольдемар! А того, кто зовет его иначе — Вовой, Вованом, Вовиком, Володей, «Володенькой-открой», — он проклинает по интернету во веки веков! Причем делает это круче, чем любой колдун-вуду, имей в виду!

— Ну, меня бабушка тоже иногда Володей зовет — вроде, еще не помер…

— Тебя? Володей? Зачем? — заинтересовался Аникин.

— С дядькой путает. С головой у нее… нелады. Ладно, вот Вольдемар-то твой мне и нужен! — сказал я, вставая.

— Ты куда?

— Я на минуту. Не возражаешь? — и я прихватил с собой бутылку и свой недопитый бокал.

— Стрелец, стой! Погоди, чего скажу! Дэн!..

Но, полный решимости, я отмахнулся и заметил только, как, садясь на место, засмеялся бывший одноклассник. Причину его поведения я узнал только несколько дней спустя.

Вольдемар восседал особняком от всех и с безучастностью высшего демона инфернального пантеона взирал на остальных, тихой сапой между тем напиваясь.

— Привет, Вольдемар! — бодренько сказал я, присаживаясь на один из пустующих возле него стульчиков.

Он взглянул на меня так, как, наверное, смотрел бы антивирусник на «троян», если бы было чем смотреть.

— Чё сказал? — спросил он, хмурясь.

— Не злись, давай лучше выпьем. Я Денис, одноклассник Руслана.

— Мега… — буркнул Вольдемар, но от крутой халявной выпивки не отказался. — Ну и чё те надо-нах, Денис, одноклассник Руслана?

— Да я у тебя проконсультироваться хотел по твоему профилю.

— Я по понедельникам не консультирую.

Я посмотрел на часы:

— А по вторникам? Если что, я могу и через час подойти… — и привстал, делая вид, что забираю пойло.

— Говори уж, чего там у тебя, — пошел на сделку с самолюбием Вольдемар, подставляя свой бокал, из которого пахло пивом.

Подробно описав суть проблемы, я задал заветный вопрос:

— Так мог ли кто-нибудь удаленно подключиться к моему компу и под моим айпишником отправить мне сообщение?

— А в доме еще машины есть?

— У отца. Но он, когда на работе, полностью комп вырубает. Даже обесточивает. Привычка.

Вольдемар поморщился, как будто услышал от меня вопиющее, кощунственнейшее оскорбление.

— Ладно. У тебя разрешен удаленный доступ?

— Нет, отключен.

— Точно? Смотрел? А то вы, ламеры хреновы, иногда сами не видите, чего жмете.

— Точно смотрел. И защита у меня нормальная стоит.

— Защита, — презрительно фыркнул Вольдемар, разглядывая мерцающую неоновую акулу на стене, — в аптеке продается. Без рецепта. Чтобы поменьше всяких-нах дебилов рождалось. Ну раз доступ не подключен, то никто к тебе и не подключался. Знакомых, кто дома у тебя бывает, тряси. Скорей всего, что кто-то из них.

— Да в том-то и дело, что никого ни в это время, ни за три дня до этого у нас не было. Только свои.

— Братьев-сестер нет?

— Да нет! Отец этим заниматься не будет, мама только кино посмотреть может или, там, пасьянс раскидать, а так к этому делу абсолютно равнодушна. Бабушка… то вообще. Короче, некому. Я перед уходом из дома сегодня утром проверил почту — ничего не было. Сообщение о личке появилось потом.

— Да банальная задержка на сервере! Это ж техника… Она, конечно, поумнее некоторых ламеров, но тоже не идеальна. Написали с неделю, например, назад, потом сбой пошел. Иногда теряется, а иногда вот так аукается. Тебе вот повезло — аукнулось-нах…

Об этом я, честно говоря, не подумал. Однако тут же вспомнил:

— Да нет, в том сообщении была фраза, написать которую до звонка Руськи он не мог.

— Чё хоть за фраза? Сформулируй?

— «Не отказывайся сегодня от приглашений старых друзей»… — как вспомнил, пересказал я. — И что-то там такое про гороскоп.

Вольдемар покачал громадной башкой, и пальмочка на его макушке закачалась:

— Ну ты ло-о-ох! Да это разводилово какое-то, спам! Ломанули твоего френда и с его аккаунта начали мусор слать.

— Слушай, давай договоримся, что ты все-таки будешь мне верить, Вольдемар?

Его заплывшие глазки вспыхнули яростью, но я вовремя и ловко подлил ему в бокал из волшебной бутылочки. Тогда он фыркнул, и я продолжил:

— Я точно знаю, я просто уверен, что это не спам и что письмо написано осмысленно, в связи с Руськиным приглашением! Были и другие вещи, ну да ладно, это к делу не относится, — я решил не говорить Вольдемару про зеленый шар — это привело бы к тому, что он окончательно записал бы меня в умственно неполноценные. — А можно ли как-то отследить действия, производившиеся у тебя на компе?

— Ну, можно. Прога-шпион есть специальная… Только ее-нах устанавливать надо было до, а не после, — он посмотрел на меня, и лицо его стало задумчивым-задумчивым. — Ну, в твоем случае — вместо…

Я не стал обижаться и налил ему на посошок. Прощаться и раскланиваться не стал — хватит ему и выпивки, уж больно заносчив парень. Конечно, он ничего не прояснил, но теперь я хотя бы точно мог знать, что атаки хакеров на мой злосчастный комп (кому он, на фиг, нужен-то?!) не было. Одновременно с этим все запутывалось еще сильнее, и матушка-паранойя, коброй подняв голову, снова завела гимн про шпионов на соседней крыше.

Увидев меня, Ленка успокоилась и под столом сжала мне руку, проявляя радость по поводу моего возвращения. Мне стало приятно, хотя я понимал, что просто являюсь спасением от занудства импотентов-литераторов, которые напрягали ее скучными темами.

— Поговорили? — осторожненько осведомился Рус.

— Ага, поговорили.

Он заметно удивился, но выспрашивать подробности того, как мне это удалось не стал.

И тут — наверное, это сон и я вот-вот проснусь! — в бар вплыло чудо. Истинное чудо, при виде которого заглохли наконец даже выпавшие из большого секса алкаши-литераторы.

Неторопливой походочкой к нашему столику приблизилась… та самая топ-топ-модель.

— Ну что, Русланчик, все отлично. Ты можешь готовиться к сюрпризу, — произнесла она глубоким голосом, от звука которого у меня тут же началось учащенное сердцебиение. И, кажется, не у меня одного — у всех присутствующих. Не считая, разумеется, Ленки. Когда вывеска и звучание совпадают в своем совершенстве, тогда, черт побери. Даже мужики начинают любить ушами!

— Пасиба, Стеллочка! — разлился елеем Аникин, целуя унизанную браслетами загорелую ручку. — Я так польщен твоей заботой, солнышко, ты даже себе не представляешь! Что бы я без тебя сегодня делал?

Ничего себе знакомые у Руськи!

Стеллочка взглянула на нас с Ленкой. В ее хоть и не идеальном, но тем самым и привлекательном лице, лишенном тени высокомерия, мелькнул интерес.

— Привет, ребята! — сказала она нам.

Ответ застрял у меня где-то в районе надгортанника.

— Стелла, это мой одноклассник Денис, а это его… подруга друга… жена друга… вдова его друга… Короче, это Елена. Она училась в нашей же школе, только в «а» классе.

— Да? А вы с Денисом в каком? — с легкой иронией уточнила дива, которой, как мне показалось, до синей лампочки, кто из нас кто, но которая из каких-то соображений старалась этого не проявлять.

— Мы — в «в», — не услышав насмешки в ее тоне, простодушно объяснил Руська. — Это Стелла, наш топ-менеджер. Как вы понимаете, Лена, Денис, она звезда рекламного отдела фирмы.

— Топ-топ-менеджер, — почти беззвучно добавила Ленка, пройдясь двумя пальцами по моей ляжке.

Стелла была, наверное, постарше нас, хотя внешне выглядела ровесницей. Ее зрелость читалась в движениях, в манере речи, в умении себя подать. Все же в Ленкином поведении, хоть она и успела испытать все тяготы взрослой жизни, до сих пор присутствовало много девчачьего легкомыслия по сравнению с Руськиным топ-менеджером. Но я не могу сказать, что это сравнение играло какую-то роль. Я сравнивал их без всякой задней мысли: они обе были мне симпатичны, только в отношении Стеллы я мог себя не одергивать при каждой осечке.

— Где работаешь? — подсаживаясь к нам и закидывая ногу на ногу, спросила блондинка Ленку, а Аникин, улучив момент, прошипел мне на ухо:

— Ее на самом деле зовут Дашкой, а фамилия у нее — настоящая, в смысле девичья — Малявко. Дарья Малявко. Она даже замуж фиктивно выскакивала, чтобы фамилию сменить, а то у всех ее родственников — еще хлеще: по отцовской линии, кроме Малявко, еще какие-то Сивокозы, а по материнской — Слюнины и Бильботкины, прикинь!

— Ты чё учил их, что ли? — подивился я Руськиной памятливости.

— Да как такое не запомнить! Зато сейчас она у нас Стелла Вейде: за латыша выходила и фамилию после развода оставила.

Тут блондинка и Лена посмотрели в нашу сторону, и Рус тут же снова расплылся масляной лужицей:

— Выпьешь с нами чего-нибудь, о, очаровательнейшая?

— Нет, нет, Русланчик. Ты обо мне не переживай, я сама разберусь. А кем ты в «Нирване» работаешь? — продолжая разговор с Ленкой, отвернулась очаровательнейшая Малявко-Вейде.

— Я дизайнер… по рекламным макетам в основном, но и иногда…

Стелла издала восхищенный возглас:

— Так это мы с тобой переписываемся уже два года?! Ты Елена Еремеева?!

— Так ты и есть та самая Стелла Вейде?! — в свою очередь воскликнула обрадованная Ленка.

— Ну всё, нашли друг друга два одиночества… Как тесен мир! — продекламировал Аникин, наливая из волшебной бутылочки, которая, по-моему, заканчиваться даже не собиралась. Или он как-то незаметно жестом фокусника подменяет их в процессе пития? После этого Руська снова припал к моему уху и прожужжал: — Никогда не носит нижнего белья! Протестировано лично!

Вовремя я успел проглотить Руськино пойло, иначе поперхнулся бы до смерти! Вот ведь гад озабоченный, так и норовит что-нибудь эдакое ляпнуть. Я же теперь о ее бесконечно длинные ножки все глаза поломаю…

Девушки как раз обсуждали какую-то там типографию, и прислушавшийся к их разговору Аникин заскучал:

— Сейчас стриптиз будет, это Стеллка мне такой сюрприз придумала.

— Что, стриптиз — тоже она?! — спросил я убитым голосом Шурика из «Кавказской пленницы», с похмелья узнавшего о развалинах древней часовни, и живо представил себе, как эта белокурая красавица-спортсменка начнет крутиться на шесте и доведет меня до апоплексического удара (если, конечно, этот трепач не наврал).

— А?! — он уставился на меня, потом захихикал, когда дошло. — Да ну окстись, окаянный! Это специально обученные люди!

Я облегченно выдохнул и посмотрел на топ-топ-менеджера их фирмы. А на ее фоне, пожалуй, померкнет любая стрип-танцовщица…

Стриптиз со всеми вытекающими

Весь клуб вдруг как-то экстренно оказался на танцполе, окружив два островка-подиума плотным кольцом. Полагаю, если бы в местах возгораний кто-нибудь затевал стриптиз, вызванные расчеты тоже прибывали бы на пожар в считанные секунды.

Я пробежался взглядом по лицам присутствующих. А вот и наш нелюбезный австралопитек, точно напротив нас, по другую сторону подиума. Стоит и слушает какого-то не менее подозрительного, чем он сам, субъекта. Ёлки-палки, да их там целая шайка-лейка — человек пятнадцать, как минимум, если не считать девиц!

Тут музыка стихла, а потом заиграл торжественный Мендельсон, от которого Руську аж перекосило. Две хорошенькие барменши в ободках с меховыми ушками на голове, призванные тем самым изображать кисок, под свист и улюлюканье толпы напротив вкатили в зал огромный — просто гигантский! — торт.

Стелла и Ленка наконец-то расстались: блондинка извлекла откуда-то микрофон и по трем ступенькам взбежала на один из подиумов. Я поймал себя на том, что жду, когда она как-нибудь, по забывчивости, вдруг наклонится в своем коротеньком платье. Однако вместо этого она встала, тесно прижав ножки одна к другой, как примерная девочка, читающая стишки на стульчике перед Дедом Морозом, и поднесла микрофон к сахарным устам:

— Всем доброй ночи! — прозвучал ее бередящий душу и прочие эрогенные зоны голос. — Сегодня мы провожаем в последний путь…

Ленкина рука в моей ладони ощутимо похолодела и сжалась. Я ободряюще обнял ее за плечи, а ведь по наивности надеялся, что она наконец-то перестала бесконечно думать о…

— …самого перспективного нашего холостяка, гордость редакции, кумира рекламного отдела и грозу всех городских чиновников Руслана Аникина! Руся, вся женская половина фирмы всегда будет помнить тебя! А как забыть, когда такой плейбой зажал тебя в уголочке на лестнице или подарил на Восьмое марта твои любимые духи, не ошибившись и ни с кем не перепутав?! Итак, господа, мы его теряем! Но все же до того, как им сполна насладится счастливица, которую мы все, конечно, ненавидим, но будем делать вид, что любим, из-за которой стройные ряды холостяков теперь не досчитаются одного марафонца, до этого скорбного момента мы хотим напомнить ему, что потеряет он, так несправедливо обошедшись с нами!

Барменши сняли верхушку торта, и из него, удивительным образом не запачкавшись кремом, как Петрушка на пружинке выскочила девушка в ободке с более длинными, чем у барменш, ушами. Одета она была секретаршей.

И пока зайка-секретарша взбегала на соседний островок под начинающуюся музыку, Стелла обернулась и, отыскав в толпе меня, подмигнула. Я сначала подумал, что это она Ленке, однако та на топ-топ-менеджера не смотрела, следя за па танцовщицы. Блондинка подмигнула мне еще раз, кивнула и улыбнулась.

Медленно, но верно теряя элементы одежды, стриптизерша начала подходить к публике, и между двумя сторонами затеялось соревнование — кто больше банкнот засунет в сверкающие трусики «зайки». Причем Руська ни в какую не хотел сдавать позиции австралопитеку, чем злил того неимоверно. Честно говоря, мне все это не нравилось, но вмешиваться в дела Аникина я не стал. Если он считает, что в случае чего сможет замесить со своими евнухами-литераторами эту криминальную компашку — флаг ему в руки.

Стелла сделала мне ручкой и указала пальцем на бешено вращающийся под потолком шар из стеклянной мозаики. На него то и дело попадали разноцветные лучи прожекторов, и вот сразу же после жеста блондинки так совпало, что весь диско-болл вдруг залило зеленым, а дергающийся лучик стробоскопа хитрым образом прочертил вокруг него орбиту, оставив красноватый отсвет. Я замер, недоумевая.

Тут наконец танец закончился — и, как я понял, победой Аникина. Стриптизерша подхватила детали разбросанной по подиумам одежды и, легкая, босая, припорхнула под крылышко к виновнику торжества, слегка прикрывая маленькие грудки скомканным тряпьем. Рожу и реакцию австралопитека я увидеть не успел: ко мне внезапно подошла Стелла. Посмотрев на нас, Руська ненавязчиво подхватил под ручку Ленку, которая не стала сопротивляться, только лишь как-то печально и, кажется, с легким укором взглянув на меня, и в сопровождении двух девчонок гордо удалился в бар, сопровождаемый коллегами-собутыльниками.

Тут же заиграл медляк, и Стелла, не спрашивая ни о чем, изящным движением положила руки мне на плечи. Мы были с нею одного роста из-за ее чудовищных каблуков и могли смотреть друг другу в глаза на одном уровне. Я слегка замешкался, небезосновательно полагая, что сейчас облажаюсь, потому что не умею танцевать, и она хозяйски положила мои ладони на свои бедра. Меня как будто окатили сверху кипятком: из-за гада-Руськи я ни на секунду не забывал о том, что таится (а вернее — чего, возможно, нет и в помине) под кожаным платьем красотки.

— Как я выгляжу? — вдруг спросила она, пока я отчаянно подавлял свои фантазии, безнадежно ощущая, как все теснее и теснее становятся мне джинсы.

— Потрясающе, — искренне ответил я, надеясь, что она ничего не заметит — лишь бы только не прижималась!

В голубых зрачках запрыгали искорки:

— Да я не о том. Я знаю, что ты рад меня видеть, — она со смехом потерлась о меня бедрами, отчего на несколько секунд перед глазами померк свет, а дышать стало нечем. — Ты просто опиши мою внешность. Мне интересно.

— В смысле? — выдавил я в полубессознательном состоянии.

— Ну какой ты меня видишь?

— Это такой прикол?

— Нет. Тебе трудно это сделать?

— Не трудно. Ты высокая блондинка… Очень красиво сложена…

— Это я уже поняла, — мурлыкнула она мне на ухо, прижимаясь все плотнее, — а что еще? Во что я одета?

Благодаря Аникину, я мог бы теперь сообщить ей также и то, во что она не одета. Я перечислил детали ее гардероба, включая туфли на ходульных каблуках.

— Ого! В этот раз мне повезло! — внимательно меня выслушав, заключила Стелла.

На танцпол выбралось уже немало парочек, и мы с партнершей затерялись в толпе, отчего я почувствовал себя гораздо раскованнее.

— А в какой раз не повезло и в чем? — уточнил я, замечая, что с ее подачи мы стали медленно, но верно подвигаться в сторону выхода.

— Знаешь, старость не радость. Состаришься — поймешь. И летать с непривычки сложновато, — рассмеялась она, делая вполне успешные попытки в откровенном соблазнении, и поманила пальцем в укромный уголок у окна, чуть в стороне от туалетных комнат, в смежном коридоре. Вероятность, что сюда кто-то заглянет, была невелика — разве только такие же желающие уединения…

— Почему ты показала мне на диско-болл? — из последних сил собирая в кучку расплескавшиеся остатки мыслей, спросил я.

— На диско-болл? Я?! — удивилась она. — Ты что-то путаешь, дорогой, — и больше уже не говорила ничего, потому что мы начали бешено целоваться, как двое сорвавшихся с цепи узника, не знавшие ласк несколько десятилетий кряду.

Первым делом я, естественно, проверил, не соврал ли Аникин. Он не соврал. От столь интимного прикосновения Стелла глухо застонала и призывно завертела бедрами, торопливо помогая мне расстегивать все молнии, которые были на ее и на моей одежде.

И, черт побери, в самый-самый захватывающий момент на ремне у меня дико завибрировал и закурлыкал мобильник. От неожиданности мы даже отпрянули друг от друга, и тогда в голову мою успела запрыгнуть одна-единственная, но очень даже здравая для такого состояния мысль: кто ты и кто она? Может ли такая, как Стелла, без всякой задней мысли отдаваться такому, как ты? Ты ведь даже не плейбой типа Аникина и для нее ты никто — ни ступенька в служебной лестнице, ни кошелек. Опомнись, кретин, ей что-то от тебя нужно, вот и все!

В динамике загрохотала музыка, сквозь которую послышался взволнованный голос Ленки:

— Денис, ты где?

Я не нашел лучшего варианта ответа, чем:

— Здесь.

— Денис, приходи скорее, тут разборки!

Кроме музыки, на заднем плане я расслышал вопли и мат.

— Вот черт! — прошептала Стелла, застегиваясь. — Как я это упустила?! Там же были ят… Тьфу! Не ходи за мной!

И она рванула в зал. Не знаю, за кого она меня приняла, но «не ходи за мной» звучало несколько унизительно. Задернув молнию на джинсах, я побежал следом. Хотя, судя по тому, что уже творилось в зале возле бара, мы с блондинкой могли бы ввалиться туда и совершенно голыми, и никто не обратил бы на это внимания.

Прибывшие чуть раньше нас, вышибалы клуба растаскивали дерущихся, не скупясь на пинки и тычки, но помогало это не слишком. Да и охраны, как выяснилось, было маловато для заварухи, мгновенно принявшей столь глобальные масштабы. Женская половина посетителей с визгом разбегалась, благоразумно покидая клуб.

— Кончай тут нереститься, индюк тольтекский! — орал один из Руськиных евнухов-литераторов и, удирая по залу от своего врага — приятеля того австралопитека — швырялся в него кусками стриптизного торта. — Убейся об стенку, дурак! — взвизгнул он, когда догнавший его перемазанный тортом и крайне обозленный жлоб намахнулся кулаком. Передумав, тот просто толкнул литератора, как девочку, взашей. Бедняга маленьким лебедем проскакал до стены с переливающейся голубой акулой, стукнулся лбом о панель и красиво распределился на заляпанном паркете в позе морской звезды.

Зал имел такой вид, будто во время нашего со Стеллой отсутствия кто-то спрятал в торт противотанковую мину, а потом она сдетонировала.

Уклоняясь от пролетающих мимо предметов и Руськиных коллег, расталкивая пары закрывающих путь и дубасящих друг друга противников, я лихорадочно искал Ленку, думая, что она могла затаиться под каким-нибудь столиком в ожидании меня. Почему же она сразу, как все остальные девицы заведения, не побежала к выходу, как только началась вся эта катавасия?

Возле бара мы столкнулись со Стеллой:

— Ты что тут делаешь? — крикнула она.

— Ищу Ленку!

— Я сама найду, ничего с ней не будет! Уходи!

— Ага, щ-щ-щас!

И мы снова разбежались.

Измазанные кремом, с кусками торта в волосах и на плечах, кругом возились, мутузя один другого, уже совсем неотличимые друг от друга мужики. Свинство, однако, объединяет и уравнивает!

Как бы я ни пытался в своих поисках избежать вмешательства в эту дурацкую свару, не получилось.

Я нос к носу столкнулся с дерущимися Руськой и австралопитеком. Мгновение — и оба рухнули мне под ноги, покатились по измазанному кремом, залитому пивом и посыпанному чипсами полу. Телефон у меня на поясе снова завибрировал (звука в этом дурдоме было не слышно). Не успел я его выхватить, кто-то навалился мне сзади на плечи и со всей дури долбанул кулаком по голове. В глазах помутнело, но я рефлекторно ухватил его руки у локтей, нырнул вперед и перебросил через себя. Краем глаза успел заметить, как во второго атакующего меня же типа прилетел откуда-то со стороны высокий стульчик, и он выбыл из строя, не добравшись до меня. Пару раз пнув переброшенного недоделка под ребра, я успел увидеть, как из того угла, откуда швырнули стул, Стелла показала мне большой палец и тут же куда-то исчезла. Вот лихая баба! С такой и в разведку не страшно.

Катящиеся обратно Руська и австралопитек едва не сбили меня с ног. Я успел поймать лысого за шиворот и отодрать от приятеля, уже основательно помятого, перепачканного и с разбитой в кровь мордой.

Австралопитек ловко извернулся и припечатал мне скулу чем-то твердым, так что искры посыпались из глаз. Однако Аникин уже слегка очухался, смог прийти на помощь. Вдвоем мы скрутили этому примату руки, повалили ничком на пол, и Руська содрал с него два кастета, а я, чертовский злой от боли, познакомил ребра отморозка со своими туфлями. Жалко, на мне не было сейчас рабочих ботинок с толстенной подошвой!

Рев кругом стоял такой, что мы не услышали предупреждающих криков вызванного на подмогу отряда быстрого реагирования.

Кончилось все тем, что не успевших разбежаться — нас с Аникиным в том числе — похватали, без сортировки повязали (поди разбери среди этих монстров, кто там есть кто!) и поволокли к фургонам у входа в клуб.

То, что Ленка рядом со мной, я понял уже только в милицейской машине. Она не причитала, только платочком промакивала мне ссадину на скуле.

— Ты куда пропала? — охрипшим голосом буркнул я, понимая, что злиться на нее нельзя и что, исчезнув, она в сущности поступила правильно: уединяясь со Стеллой, я ведь не сказал Ленке, где меня искать.

Стелла… Что-то такое странное она бросила, выбегая из нашего с нею закутка… И вообще она странная…

— Меня стриптизерша увела с собой в подсобку. Это из-за нее тот хмырь полез на Руслана! — пояснила Ленка.

— Ты бы хоть позвонила!

— Так я звонила! Ты трубку не брал!

Ах, ну да! Мне же как раз в тот момент и присветили по башке, а потом добавили по физиономии…

— Ты меня прости, Денисик! Я сейчас понимаю, что нельзя было тебя звать. А тогда я с перепугу не подумала. Эта девчонка быстрее сообразила, хвать меня за руку — и огородами, огородами!

— Правильно позвала, не болтай чепухи!

Ленка отняла платок и подула мне на щеку:

— Ссадина такая… Фингал буде-е-ет!

Я махнул рукой. Чай, не на выставку. Родители, конечно, оторопеют. Последний раз я дрался в школе — во всяком случае, так, что следы оставались на моей собственной физиономии. Да уж, заваруха в «Барракуде» отчетливо напоминала мне стрелку школоты…

— Лен, а ты-то зачем сюда подсела? Ехала бы домой, я бы тебе позвонил!

— Ага, конечно! Прямо уже еду!

Я хохотнул:

— Ну ты жена декабриста!

Она фыркнула и снова принялась терзать мою бедную скулу, полагая, вероятно, что таким образом рана заживет быстрее или фингал будет меньше.

Селезинские склады

Вот уже почти два часа мы дожидались, когда нами займутся ребята в форме, но до нас у них все никак не доходили руки.

Самых неадекватных тусовщиков — особенно австралопитека, который даже с довеском из двух крепких парней справа и слева и завернутыми за спину руками умудрялся дергаться и орать в наш с Руськой адрес всевозможные угрозы, вплоть до обещания «найти и урыть», — для успокоения сунули в обезьянник. Парочку особо разошедшихся и затеявших драку уже со служителями порядка отходили резиновыми дубинками.

Мы же, спокойные, остались дожидаться своей очереди в приемнике, возле поста дежурного. Я с неудовольствием думал о том, что застрял тут надолго: у меня не было с собой никаких документов, а это значит, они могут задержать до трех суток до установления личности. И провести все свои законные выходные в предвариловке мне как-то не улыбалось.

— Я тебя найду! — вкрадчиво, чтобы не слышали менты, тянул свою волынку австралопитек, держась за решетку и сверля меня взглядом. — Ты у меня кровью умоешься, сцука! Я те всю батарею в обратную сторону оттопырю! Найду-у-у тебя! Найду, падла…

Счастливый уже тем, что не слышал этих завываний своего пылкого оппонента, Руська дрых, свесившись на подоконник и заляпывая его сукровицей, которая сочилась из разбитой физиономии и рта. Мне-то наплевать, а вот сидящая рядом со мной Ленка явно переживала и нервно сжимала мою руку повыше локтя.

— Лен, все нормально, — сказал я наконец. — Тебе не надо было сюда идти, я же говорил.

— Почему он угрожает, а эти и ухом не ведут? — возмущенно шепнула она, косясь на стражей закона, неторопливо бродящих то туда, то обратно по отделению и перебрасывавшихся не особо информативными фразами друг с другом. — Они что, забыли о нас?! Сколько можно нас тут мучить?

Я сдержал улыбку, тронутый ее святой наивностью.

В конце концов даже австралопитеку надоело ныть, и он отцепился, уйдя куда-то вглубь камеры. Многие задержанные из «Барракуды» уже дремали, кое-как устроившись на узких деревянных скамейках вдоль стен. Задремала и Ленка, привычно устроившись у меня на плече. Я же, обвыкнувшись, начал даже получать некоторое удовольствие от наблюдения за местной публикой.

Самым харизматичным тут был изрядно опустившийся бородатый мужичок с выбитыми передними зубами, а оттого шепелявый. Бомж или не бомж, не знаю, но попахивало от него не фиалками.

Мужичок сидел в уголочке под стендом с фотороботами «Их разыскивает милиция» и, кривляясь, стебался то над нами, то над дежурным или входящими-выходящими ментами. Нас, задержанных, он считал богатеями, которые зажрались и бесились с жиру. Да уж, я всегда знал, что все в этом мире относительно. Вот и меня кто-то счел нуворишем…

Время от времени дежурный лениво советовал ему заткнуться, но дядька за словом в карман не лез:

— А шо, правду, шо ли, брешут, шо ваш тут вщех шкоро переименуют в полишаев?

Мент зевал и продолжал заполнять какие-то бланки, игнорируя и сидящего перед ним уже с час «барракудовца», дело которого сейчас заводил. Глядя на это, я нерадостно думал о том, что если он столько возится с предъявившим документы клиентом, то что же будет с беспаспортным мной, если хотя бы к утру очередь дойдет до нас с Леной. А ей ведь наверняка завтра (сегодня!) на работу… Вот дуреха!

— Были вщю жышть ментами, теперь штанете понтами! — надрывался бродяга, от удовольствия подпрыгивая на месте и распространяя вокруг себя невыносимую вонь застоявшейся мочи.

— Ты, мля, нарываешься? Хочешь, чтоб тебе почки опустили? — без особенных эмоций уточнил у него дежурный.

Шепелявый залился визгливым смехом:

— Напужал ежа голой жопой! Ты ищо в штаны шрал, когда дяде Толе пощки опуштили, поял?

— Оно по вони и чувствуется! — огрызнулся один из «золотых мальчиков» клуба, попавший в облаву, скорее всего, по недоразумению. — Слушай, заткнись уже, козел, надоел ты!

— А ты меня не жатыкай, шопля желеная, не жатыкай! Ты шнащяла проживи ш моё, а потом и будешь тут шкалитьщя, ешли будет, щем, поял? — ни секунды не промедлив, выдал тираду бомжик.

Я покосился на дремлющую Ленку. Конечно, она все это продолжала слышать даже сквозь чутки сон. Как бы чувствовал себя мой папа, если бы на нашем с нею месте оказались они с мамой? Это ведь не лозунг обдолбанного пикассы «Кастян — пидар!» в подъезде со стены соскребать…

И тут снова проснулся мой мобильник. Похоже, это была его лебединая песня, сопровождаемая сигналами разряженного аккумулятора.

Я услышал усталый голос нашего диспетчера Тани:

— Стрельцов, срочно выезжай в дежурку.

— Не могу. А что случилось?

— Как это не можешь?! — растерялась Таня: наверное, за все время работы она впервые слышала от бойца пожарного расчета подобный ответ.

— Я в ментовке, без документов, и тут все как-то жутко затягивается. Так случилось-то что?

— Ну ты даешь… Случилось — горят Селезинские склады. Максимальная категория сложности, стягиваем туда все силы, — в голосе прозвучала нотка укора.

— Черт! — вырвалось у меня. — Тань, у меня сотик садится, сейчас разъединится…

— Какое отделение? — устало вздохнула она.

Я сказал, и четко в эту секунду в динамике наступила гробовая тишина. Дисплей погас, отключился и сам телефон, пискнув на прощание. Не знаю, успела ли Татьяна услышать координаты…

— Что случилось? — шепнула Ленка, подтягивая к щекам ворот наброшенной на плечи шубки: пока нас в зале брали тепленьких, она предусмотрительно успела получить в гардеробной нашу одежду, иначе даже не знаю, как она чувствовала бы себя сейчас в выстуженной дежурке.

— Да… там пожар… крупный вроде…

Она вгляделась в мою явно перекошенную из-за отека на скуле физиономию:

— Ты что-то не договариваешь, эй!

— Да ладно, Аленосик, не бери в голову! — попытался отшутиться я, но это не сработало.

— Говори быстро! — скомандовала она, грозно сдвигая брови.

— Мне вчера снились последствия этого пожара. ДО того, как там все загорелось. Во сне я видел выгоревшие склады так правдоподобно, как это бывает в реальности после таких пожаров…

Ленку буквально затрясло. Даже губы, с которых давно стерлись остатки помады, побелели от страха.

— Давай сейчас устроим тут дебош? — предложила она шепотом. — Пусть нас посадят на пятнадцать суток, и ты никуда не поедешь!

— Гениальная идея! — хохотнул я, отчетливо представив себе, как эта девочка-припевочка выхватывает из-под десятка задержанных скамейку, выносит ею окно, а потом рвет на груди свое коктейльное платье с воплем: «Век воли не видать, пятерик мотать на Петровской киче!».

— Ему весело! — не зная, какой она только что предстала в моей разбуянившейся фантазии, выдохнула Ленка. — Посмотрите на него!

Тут открылась боковая дверь, ведущая, насколько я успел разглядеть за время нашего здесь пребывания, на лестницу. Из нее высунулся молодой прыщавенький сержантик:

— Стрельцов тут кто?

Я поднял руку.

— Стрельцова отпускай! — едва взглянув на мою кривую рожу и даже не поморщившись, обратился он к дежурному.

— А с девицей чего? — он кивнул на Ленку.

— Это моя жена, — быстро ввинтил я, не моргнув и глазом, только она зыркнула на меня он неожиданности. — Она здесь ни при чем.

Сержант махнул рукой и скрылся за дверью.

— Свободны, — буркнул нам тогда дежурный.

Под завистливыми взглядами проснувшихся Руськиных коллег мы с нею беспрепятственно покинули отделение. Аникин же, пьяный, по-прежнему дрых на подоконнике. Ох и красавец! Вот обрадуется его Людмила, увидев сие на пороге!

Я поймал для Ленки попутку, но прежде чем сесть, она мне строго-настрого наказала:

— Ты обязательно мне позвони, когда там все закончится! Обещаешь? Нет, ты мне пообещай!

— Обещаю-обещаю! — отозвался я, напрочь забыв про свой разряженный телефон, и наклонился к водителю: — Мужик, я, если что, номера твои запомнил. Так что смотри там, без глупостей. Лады?

— Денис! — укоризненно воскликнула с заднего сидения утонченная Ленка.

— Да все будет в лучшем виде! — заверил необидчивый толстячок, смеясь. — Не обидим!

Едва Ленка укатила, ко мне подлетел один из красных носорогов с номерами нашей части. Видимо, его экипажу было поручено подхватить меня по пути. Парни с любопытством разглядывали мой фингал и не скупились на шуточки. Переодевшись в дежурке, я подсел уже в другую АЦ. Ехали мы по короткой дороге, минуя объезд, — то есть, совсем не так, как было в моем вчерашнем сне, — и путь наш теперь лежал мимо Чертова сарая. Усадьба смотрелась еще более зловеще, чем днем. Никогда раньше не видел ее при свете почти полной Луны, а нынче ночью было ясно и звездно. И уже отсюда со стороны Селезинского бора виднелось багровое зарево.

Пожар был просто гигантских масштабов. Признаться, за пять лет службы я на таких еще не бывал.

Здесь уже торчали телевизионщики, корреспонденты и операторы путались под ногами у моих коллег, откровенно их раздражая. Поодаль наготове стояли машины «скорой» и даже две желтых «реанимации» с надписью-зеркалкой. Там же — несколько милицейских «бобиков». А светло было, как днем.

На тех участках, где огонь начинал сдаваться, вверх поднимались громадные тучи дыма. Артем Николаич, едва увидев меня, тут же ласково сматерился и объяснил тактику действий.

— И смотри у меня, Стрельцов, не геройствуй, как вчера! — предупредил он в конце. — Какая хреновина там только не горит! Я хочу, чтобы вон те, — он мотнул шлемом на кареты скорой помощи, — сегодня уехали отсюда пустые. Всё понял?

— Угу.

— А чё с рожей?

Я шмыгнул носом:

— Бандитская пуля.

— Сильно датый? А то, может…

— Артем Николаич, да я уже не то, что не датый, а трезвее всех трезвЫх…

И это не было преувеличением. От всего случившегося адреналин и тестостерон в моей крови, наверное, пережгли всё, что являлось посторонними примесями — и в первую очередь алкоголь.

— Ну смотри, парень, смотри!

Иногда Николаич в самый неподходящий момент может включить наседку и доставать своей опекой сверх меры. И стал он таким после гибели Степки, хотя это произошло вообще не в его смену.

Склады мы тушили несколько часов кряду в режиме нон-стоп. Под многослойной курткой и комбинезоном я был весь мокрый от пота, тело горело и ныло от усталости, но откуда-то брались всё новые и новые силы. Точно так же прибывали и резервные автоцистерны, сменяясь одна за другой. Телевизионщики уже собирались уезжать, когда им на радость рванул склад с китайской пиротехникой, заполонив все небо беспорядочными взрывами фейерверков. Мы же на всякий случай забирались под прикрытие наших носорогов: чертовы ракеты летели во все стороны, как ошалелые.

Но в конце концов, сообразно крылатой фразе с соломонова кольца, прошло и это. Николаич велел сворачиваться.

Пророчество

Чтобы перевести дух, я поплелся в сторону огражденного турникетом асфальтированного пятачка, с которого сейчас с чувством выполненного долга отбывали тивишники и медики. Мечта Николаича сбылась: сегодня не пострадал никто, если не считать одного придурочного спецкора, который умудрился попасть под струю из водомета и промокнуть на холоде до нитки. Я был в курсе, потому что это был Женькин водомет и все произошло на моих глазах. Бранился Женька знатно! А спецкора спешно засунули в одну из «скорых» — отогреваться.

Слегка отойдя после этой гонки, я вспомнил, что обещал звякнуть Ленке. Впрочем, мелькнуло и сомнение: она давно уже спит, придурок, человеку завтра (сегодня, блин, сегодня!) на работу, какого черта звонить и будить? Но Ленку я тоже знал неплохо. Не разбужу я, она, когда проснется сама, отыщет меня и прибьет насмерть, а перед этим опозорит — обещал и не сделал! Надо звонить…

Проклятый мобильник больше не включился. Иногда, полежав выключенными, они на последнем издыхании еще могут недолго поработать. Но сегодня явно была не моя ночь… или утро…

Тут неподалеку, на турникете же, я увидел курящего мужика. В свете многочисленных фар я разглядел его лицо, и оно отчего-то показалось мне смутно знакомым.

— Извини, телефоном не разрешишь воспользоваться? Мой сдох…

Мужик оценивающе взглянул на меня и без лишних разговоров протянул свой мобильник. Увидев заставку на слайдере, я обомлел: там красовалась фотка полуголой силиконовой блондинки. Что-то очень нехорошее заворочалось в памяти, но разбираться я не стал и набрал домашний номер квартиры Еремеевых. Сложные номера сотовых мой мозг попросту не запоминает. Ленка, кстати, тут же схватила трубку.

— Кто? Кто это? — прокричала она и, лишь услышав мой голос, успокоилась: — Господи! Слава богу! Сейчас же приезжай сюда, слышишь? Домой тебе в таком виде не надо! Слышишь?

Возражать я не стал. Заехали в дежурку переодеться, а потом Рыба подвез меня к Ленке. Хоть он и вредный мужик, но в личные дела знакомых никогда не влезает, не сплетничает и не задает вопросов. Надо мне к Еремеевой — значит, надо. И ходи оно конем.

Когда Ленка открыла и когда я наконец оказался в домашней обстановке, организм сдался. Я готов был свернуться на коврике в прихожей и заснуть, но хозяйка проявила беспощадность, загнав меня в ванную под душ, а после, уже чистого и одетого в какие-то шмотки Степухи, подвергла истязанию, пытаясь чуть ли не заговорами полечить раскуроченную физиономию.

— Нет… — с досадой сказала она, — так просто не пройдет, это на несколько дней…

— Ленка, да хрен бы с ним, нашла о чем страдать. Иди, спи, тебе завтра на работу. Убедилась, что я жив-здоров? Ну и всё!

— Как будто я впервые не сплю ночь перед работой. Забыл, какой Светка была совсем маленькая? Она нас со Степой двоих ушатывала, причем легко! Так что я привычная.

— Ты не привычная, Аленосик. Ты чокнутая. За что я тебя и люблю. Всё, я на боковую, иначе сейчас просто сдохну.

И я уже прошел было в комнату, где она мне постелила, как одна мысль осенила меня молнией, и я завис прямо в дверях, а Ленка врезалась мне в спину и удивленно захлопала глазами.

— Этот мужик… — пробормотал я, лихорадочно сгоняя мысли в один табун и даже толком не вникая в то, о чем говорю, — этот мужик…

— Который? Денис, ты меня пугаешь! Какой мужик?

— С телефона которого я тебе звонил… Вот блин! Это же был охранник Селезинских складов! Тот самый!

— Охранник — и что в нем такого?

— Ленка, я видел его вчера во сне. Мертвым.

Она замерла.

— Но… вы же все потушили?

— Мы все потушили. Но, судя по всему, он должен задохнуться в машине… выхлопными…

— С чего ты это взял?

— Это розовая смерть, ее ни с чем не спутаешь. От окиси углерода кожа у отравленного становится розовой. Черт, какой же у него был телефон?

— Денис, но ведь это только сон? Почему ты…

— Это только сон, дочка, бывают только сны, — отболтался я, бросаясь к обычному телефону и набирая Николаича. — Артем Николаич, это всё тот же Стрельцов.

— Ну никакого от тебя продыху! Что еще учудил?

— Да я ничего. Николаич, скажи, а действующие лица на таких мероприятиях фиксируются где-то? Ну, скажем, охранник этих складов где-то фигурирует? Можно его выцепить?

— Опера, наверное, зафиксировали. А нам-то это зачем?

— Николаич, кровь из носу нужно узнать номер этого мужика. Я сегодня случайно… э-э-э… свой телефон у него забыл. Второпях. Понимаешь?

— Какой-то ты сегодня бешеный, Стрельцов. Ты там на досуге наркотой, часом, не балуешься, не?

— Не! Вот те крест!

— Ладно, будь на связи, перезвоню по определившемуся номеру.

Он тоже не спросил, какого лешего я делаю в квартире Еремеевых в такое время. А может, навскидку просто не узнал номер.

— Спасибо, Артем Николаич! Наркотикам но пасаран!

— Да не за что пока еще.

Пока ждали звонка, мы с Ленкой ушли на кухню пожевать: почему-то у обоих на нервной, видимо, почве вдруг открылся страшный жор. Ленка была в домашнем, без боевой раскраски, уютная, но в ней не осталось ничего от затюканной вдовы-домохозяйки. Если мне не померещилось, она даже немного со мной кокетничала.

Николаич перезвонил минут через двадцать.

— На тебе твой номер. Зовут его Ковалец Игорь Константинович.

— Артем, я твой должник!

— Свои люди — сочтемся.

Я торопливо набрал номер Ковальца. Мужик, похоже, видел уже десятый сон и после побудки, судя по голосу, был крайне недоволен. Хм это еще ладно, Игорек, сейчас ты вообще обратишься в фаллический символ, когда услышишь то, что я тебе скажу!

— Я сегодня у вас телефон просил, помните? Ну, тот самый пожарный я!

— Ну, помню, и чё? — неприязненно процедил Игорь.

— У вас машина — «Ауди»? С меховыми чехлами на руле и водительском кресле?

Он напрягся:

— Ну, допустим… А в чем дело?

— Выслушайте меня, ладно? Это будет звучать дико, но вы просто дослушайте до конца и делайте соответствующие выводы. Еще вчера ночью я увидел во сне вас, вашу машину и ваш мобильник. Телефон я узнал по заставке — она точно совпала с той, что мне приснилась. Я хотел бы вас предупредить: не заводите машину в гараже, если находитесь в ней. Никогда!

— Вы это к чему? — с подозрением спросил Ковалец.

Ё-моё, он тупой, что ли? Я терпеливо повторил:

— Игорь Константинович, я уверен, что сон приснился мне неспроста и что я просто обязан вас предостеречь. Не садитесь в прогревающуюся машину в закрытом помещении, понимаете?

Этот кретин решил упереться рогом в землю. Я помню только первую часть его красноречивой тирады. А потом меня накрыло. Минуты три выпали из моей памяти начисто.

Когда я «вернулся», телефон уже был отключен, а Ленка взирала на меня полубезумными глазами. В них стоял такой ужас, что даже зрачки казались неправдоподобно расширенными и дикими.

— Мне реально надо выспаться, — я потер глаза, в которые какая-то сволочь насыпала песка и накапала серной кислоты.

— Ты… ты… вот это сейчас — что это было? — дрожащим шепотом спросила Ленка, и я понял, что это была не просто краткая потеря сознания, а что-то похуже.

Когда мы выяснили, что выглядело это, будто меня переключали на другую программу, как зомбоящик, и она поверила, что я не прикидывался, последовал удивительный рассказ.

Когда этот Ковалец начал обзывать меня психом — а Ленка сидела близко и слышала часть его выкриков — на ее глазах со мной случилась резкая метаморфоза. Я застыл с прижатой к уху трубкой, потом слегка двинул головой. И она узнала это движение! Узнала и обалдела. А я, двигаясь, как… Степуха, говорил голосом Степухи и его же интонациями.

— Слушай, мужик, — сказал тот, странный, я, — вот все бы ничего. Будь ты кем другим, то и распоряжался бы своей жизнью на собственное усмотрение, сечешь? Но ты не зазнавайся: сам-то ты только так, проходное звено, не избранник. Ты просто не имеешь права сдохнуть до октября этого года. Потом — делай что пожелаешь, а до октября не смей! Кстати, как там здоровье у твоей любовницы Верочки?

— Откуда… а?.. Откуда ты…

— Свози ее на курорт, а до октября пусть починит свой организм. Это все, что от тебя требуется. На самолетах летать не бойся: авиакатастрофа — не твоя судьба. А вот с дурацкой привычкой греть тачку в гараже завязывай хотя бы до октября. Хочешь, я пришлю тебе подборку фото с протоколов осмотра жертв, погибших от отравления окисью углерода. Они все такие розовые — это из-за карбоксигемоглобина, ты в курсе, да? Вообще на трупы не похожи. Прислать? Подскажи номер электронки! Кстати, а знаешь, как происходит отравление? Ты же не сразу умрешь. Сначала ты поймешь, что надышался. У тебя возникнет закономерное желание встать и выйти из гаража. И тут ты вдруг осознаешь, что не в силах пошевелиться. То есть вообще. А мозги твои еще будут работать. Ты будешь выть, понимая, что находишься внутри трупа, и никто тебе не поможет даже в том случае, если подоспеет «скорая», потому что сделать прямо на месте полное переливание крови нереально. За то время, как отключится твое сознание, ты умрешь тысячу раз от ужаса перед смертью. Но в остальном смерть эта безболезненна. Ну и как тебе перспектива умереть таким образом, мужик?

После этих слов я, по рассказу Ленки, дал отбой и очнулся.

— И все? — уточнил я.

Она слегка покраснела, смутилась и отвела взгляд. Я подбодрил ее.

— Ты точно этого не помнишь? — на всякий случай уточнила она.

— Да нет же, Лен!

Ленка вздохнула:

— Перед тем как очнуться, ты уставился на меня Степкиными глазами, вот так вот нежно-нежно погладил по руке… и сказал… ты сказал… «Умачка, бедная моя Умачка! Ну ничего, мы вытащим вас обоих!» Не знаю почему, но он один на один часто называл меня Умачкой…

Она готова была разреветься.

— Аленосик, вот я называю тебя Аленосиком: теперь ты веришь, что я — это я? Давай по кроваткам? Утро вечера мудренее.

Я ощущал уже такую усталость, как будто на паях с Архимедом, раздобывшим наконец рычаг и точку опоры, переворачивал Землю, и едва дошел до их со Светиком спальни, где Ленка мне постелила на своей кровати, самоотверженно решив лечь в зале на раскладном диванчике. Сопротивляться я не стал: сил не было даже на разговоры.

Едва коснувшись подушки, я вырубился и, кажется, даже какое-то время проспал, как и хотел, без всяких снов, в сингулярности черной дыры, где замирают время, пространство и свет. Но потом снова случилась какая-то аномалия.

Сон включился, как ненавистный телевизор в комнате у моей бабуленции. Начался он сначала на звуковом уровне: я услышал женский голос:

— Денис! Денисик, ты спишь?

А потом заработало и зрение. Но тело мое мне опять не принадлежало, я им не управлял, хотя в этот раз мог хотя бы наблюдать из сна.

— Мне страшно, — сказала Ленка, включая настенное бра надо мной. — А там еще эта фотография… я все лежала и вспоминала, вспоминала… ему бы сегодня… вчера… ему ведь тридцать бы уже было, представляешь! И еще эти твои слова, движения…

Мои губы помимо воли спящего меня растянулись в улыбке по воле кого-то иного. Я приподнял свою и не свою руку и ладонь к ладони соединил с Ленкиной рукой:

— Умачка! Все будет хорошо. Мы вас не оставим. Мы присматриваем за вами, пока вы тут. Ты мне веришь?

— Не называй меня так! Мне начинает казаться, что ты — это он. Я знаю, вы все хорошие ребята, и ты, и твои коллеги — Николаич, Женя, Петр, Костик… Вы очень нас со Светиком поддерживаете…

— Да я не об этом! — снова услышал я собственный смех и голос. — Ну да ладно, ты только не плачь! Мне плохо, когда ты плачешь.

— Не буду. Не буду, — пообещала она, утерла кулачком глаза и, забравшись ко мне под одеяло, прижалась сбоку.

То, что я ощущал в клубе, обжимаясь с бешеной Стеллой, было чепухой по сравнению с тем, как отреагировало мое тело на близость Ленки. И самое странное заключалось в том, что оно уже ведало ее природу. А оттого я хотел ее еще сильнее, чем если бы это было впервые. Я знал все ее тайны, а она отвечала так, будто знала все мои. И это было так не похоже на то, что происходило с той блондинкой, как будто с той и с другой были два разных я. Если первые секунды я еще сопротивлялся наваждению, навеянному сном, то потом забыл об этом и думать.

А когда она, вздохнув и снова прижавшись ко мне, мирно заснула, на меня наконец снова снизошла сингулярность. Небытие — что может быть вожделеннее? Ну, после сна про Ленку, само собой…

Проснулся я поздно. Хорошо и тихо было в их со Светиком спальне — даже в середине дня никаких посторонних звуков с улицы, никаких тебе скрипов или перестуков по дому. И еще темно: окна оставались задернуты плотными шторами.

Уже с ясной и трезвой головой я вспомнил подробности сна. Стыд и позор! Позволить себе эротические сновидения с участием жены… вдовы лучшего друга. Куда я качусь… И почему после этого наваждения осталось такое приятное, просто чудесное послевкусие?

С грехом пополам оправдавшись тем, что спящий мозг за свои дурные фантазии отвечать не может и что на него произвела огромное впечатление вчерашняя Ленкина метаморфоза из домохозяек в королевы, я привстал на локте и сладко потянулся. Так, стоп. Точно помню, что перед тем как заснуть, я ничего с себя не снимал и уж тем более — до полной наготы…

Взгляд упал на прикроватную тумбочку в изголовье. На ней лежал исписанный листок бумаги:

«Убежала в «Нирвану», звонить и будить не буду. Горячие бутеры в микроволновке, перед употреблением подогреть. Спасибо за все — кажется, благодаря тебе я опять начинаю жить. Мне было очень хорошо с тобой этой ночью. Пока! До встречи! P.S. Но все же не называй меня Умачкой, особенно во время ЭТОГО. Ладно? Мне нравится Аленосик, ты с ним неподражаем! Ну все, целую! Аленосик.:)))».

Дочитав это, я медленно опустился обратно на подушку и натянул одеяло на голову. Тысяча молний распотрошила меня на кусочки. Это все-таки не было сном… Так какого же хрена я натворил?!

Определенно: я — скотина.

Майя, или Как правильно пить текилу

Ссадина на скуле зажила удивительно быстро, несмотря на Ленкины сетования, и вскоре, приближаясь к зеркалу, мне уже не приходилось мысленно читать мантру «Свет мой зеркальце, заткнись, я побриться подошел».

После очередной серии дежурств, а иначе — дней через пять после пожара на Селезинских складах, я все же решил довести до конца расследование относительно личности и местонахождения varuna, который с тех пор на связь так и не выходил. «Детектор троллей» был единственным, за кого я мог зацепиться в понимании происходящего. Ну, мне так, во всяком случае, казалось. Интуитивно.

И вот, на счастье, мой выходной наконец-то совпал с общепринятыми выходными, и я тут же рванул к Руське.

Бывший одноклассник распахнул дверь тем же широким жестом, каким по пьяни раскрывал всем душу. Будь на моем месте какой-нибудь алчущий отмщения муж, которому супруга совместно с Аникиным наставили рога, Руська с порога получил бы кулаком в глаз. Я не удивлюсь, если он даже не посмотрел в глазок перед тем как отпереть — такой уж характер был у приятеля.

На Руське был совершенно пошлый халат откровенно китайского производства, открывающий волосатую грудь и не менее волосатые ноги, и зеленые шлепанцы. В отличие от моей, его физиономия все еще носила следы побоев. Впрочем, ему и досталось тогда гораздо больше, чем мне. Аникин посмотрел на меня с некоторой завистью и неодобрением, как на дезертира с поля боя или удачно уехавшего заграницу эмигранта.

— Ты куда тогда свалил? — буркнул он, несмотря на все снисходя до рукопожатия.

— Да так, по работе. Там, знаешь, небольшой пожар организовался, меня и вытащили… — объяснил я, замечая торопливо мелькнувшую в конце коридора женскую фигурку не то в купальнике, не то в нижнем белье.

— Пожар у него организовался! А я потом полдня этим доказывал, что не верблюд. А кое-кто мог бы приехать и поддержать, между прочим! Дать свидетельские показания, что это на нас навалились те уроды.

— Ну, во-первых, свидетель из меня хреновый, поскольку начало драки я как раз и пропустил. А во-вторых, для уточнения им проще забрать отснятые материалы видеонаблюдения, как это сейчас делается…

Добавлять о том, что как-то не догадался приползти полумертвым в ментовку ради спасения Руськи в тот вторник, пятнадцатого, я не стал.

— Да ну тебя, друг называется! — и любезно завершил обличительную речь словами: — Ладно, заходи, раз все равно приперся.

Да, эта черта в Аникине с возрастом так и не исчезла. Иногда он на полную мощь врубал инфантила и начинал пороть всякую чушь. Типа, все кругом виноваты в его бедах. Все козлы, он один Д'Артаньян.

— На, утешься, — я протянул бутылку любимой им текилы, за которую во имя достижения своей тайной цели выложил приличную (для моего бюджета) сумму. Я знал Руську как облупленного и мог предсказать его поведение заранее, поэтому задобрить его нужно было именно таким вот жестом, ни больше, ни меньше.

Мы прошли в зал.

На диванчике, в таком же точно, как у хозяина, пошлом халатике, поджав ноги сидела молоденькая девушка и листала журнал. И что-то подсказало мне, что эта киса-брюнетка ну никак не Людмила, невеста Аникина.

— Привет, — сказал я. — Извините, что нарушил ваш междусобойчик. Но я буквально на минуту!

— Да садись, чего уж, — проворчал Руська, выставляя бутылку на круглый журнальный столик и извлекая из бара три фужера.

Я поискал глазами какой-нибудь стул, но таковых в комнате не оказалось. Вместо этого пришлось подкатывать к столику «таблетку»-пуфик.

— Знакомься: Элла.

Ясно, подумал я, очередная Фекла или Дуня. И фамилия у нее не иначе как Вырвиглаз или Корейко.

— А это Денис, одноклассник мой бывший…

Киса улыбнулась и состроила мне глазки. Руська просто не успел еще просветить ее насчет моей профессии.

— А как же… — я нарочно не договорил, вместо этого с намеком пошевелив бровями.

Аникин отмахнулся:

— Не было бы счастья, так несчастье помогло! Людка тогда как увидела меня, расписного, на пороге, так и вылетела отсюда пробкой. В пару секунд шмотки собрала!

— Но она же, вроде… ну, ты говорил…

— Слухи о залете, как оказалось, тоже были сильно преувеличены с известной целью! — радостно засмеялся приятель, потирая ладони и нисколько не стесняясь своей гламурной гостьи, от которой я только что так тщательно шифровал свои вопросы.

— Ты у нас, Аникин, как какой-нибудь дон Педро из латиноамериканского мыла. Всё-то у тебя страсти кипят, крышку срывают.

Мы чокнулись. Вообще-то нормальные люди пьют этот напиток так: проводят по ободку фужера долькой лимона, а потом обмакивают смазанной частью в соль. Благодаря этим ухищрениям текила пьется легче и приобретает интересный оттенок вкуса. Но Руське возиться было лень, да и не факт, что лимоны обитали в его холостяцком холодильнике, а гламурная киса вряд ли стала бы портить маникюр ради ублажения каких-то двух придурков.

— Дэн, — пояснил Руська для нее, — у нас пожарный. Настоящий.

Громадные черные глазищи кисы распахнулись.

— Ж-ж-жесть! — прокомментировала она.

— Не то слово! — мне стало весело. — Жуть и мрак!

Руська прочувствовал тему сразу и заржал. Где он их только таких находит?..

— У меня к тебе дело, — я решил заканчивать с предисловиями и приступать ко второй части «марлезонского балета».

— Ну, ты разве ж просто так, без задней мысли, к старому другу заглянешь? — снова включил обиженного мальчика Аникин. — Ну и чего там у тебя?

Он ко мне не заглядывал вообще, но я решил не спорить и продолжил:

— Мне нужен твой совет, как найти подход к этому вашему системщику, к Вольдемару?

Аникин обалдело поглядел на меня:

— Ты правда, что ли, его Вольдемаром тогда назвал? А я-то думаю, чего этот пень на меня волком смотрит! — Руська захохотал, сгибаясь пополам и стуча кулаками по оголившимся коленям. — И как только он тебя там за это проводами не придушил?! — простонал он. — Во… Вольдемар! Я ж прикололся, а ты и поверил!

— Аникин, хорош ржать, не то проводами задушу тебя я, — после этого я взглянул на смеющуюся Эллочку. — А она пройдет по делу как сообщница.

— Ладно, — смилостивился Руська. — Зовут его действительно Владимиром. В фирме он Вовик, а для тебя — Владимир Анатольевич… Ладно, ладно, просто Володя, шучу!

— Тупые у тебя шутки, Аникин! Ох тупые! Так он действительно такой всемогущий, или Винду удачно переустановил — и бог программирования?

— Нет, таких, как ты говоришь, у нас не держат. Там квалификация ого-го. А подход к нему найти не трудно. Вот что-нибудь такое же ему купи, — он кивнул на текилу. — А главное — все время покорно соглашайся, что ты ламер конченный, и пой ему дифирамбы, он это любит. После энного количества стопарей станет добрым и сговорчивым. Дерзай!

Тут брюнеточка, углубившаяся было снова в журнальное чтиво, с восторгом воскликнула:

— Руся, а тут в твоем журнале пишут, что в следующем году будет конец света! Вот: «Майя предсказали второй Всемирный Потоп 21 декабря 2012 года»!

— Ну они же его себе предсказали, — небрежно бросил реплику Аникин, едва взглянув на подружку.

— Почему себе? Они не только для этой своей… Африки… Они пишут, что для всего мира будет конец! — заспорила киса.

Я уже собирался уходить, но порывистая активность юной красотки меня остановила. Она так славно складывала маленькие пухлые губки бантиком, так хлопала ресничками, что не умилиться было невозможно.

— Ну, одно время и в просвещенной Европе считали, что Земля плоская, а мир заканчивается на востоке — страной самураев, а на западе — Геркулесовыми столпами.

«До которых вы сейчас и договоритесь», — так и подмывало завершить Руськину фразу, но я смолчал, решил не стервить, и вместо этого попрощался.

Неожиданно эта парочка изъявила желание меня проводить до дверей.

— Чего это от тебя чесноком за версту несет? — поморщился Аникин, когда я натянул куртку. — Ну и вонь!

Я уже хотел ответить, но тут Эллочка ни с того ни с сего возьми да и спроси:

— Дэн, а ты когда-нибудь кого-нибудь спасал?

— В смысле? — я даже не сразу понял, о чем она.

— Ну как пожарный кого-нибудь вытаскивал из огня?

Это она у меня интервью, что ли, пытается взять? Может, киса — Руськина подмастерье, будущая журналистка? Надо с этой братией ухо держать востро, а то понапишут какой-нибудь ереси, так меня парни на работе потом засмеют.

— Да нет. Слава богу — не доводилось.

Ситуаций, когда надо кого-то спасать из огня, к счастью, на моем опыте не случалось. Так, вывели один раз с Женькой из задымления нескольких школьников, но то же не из огня, да и особой опасности там не было. Вот в той общаге, я понимаю, ребятам пришлось тогда идти на крайние меры, чтобы вытащить нескольких застрявших на балконе жителей, которые не могли справиться с заваренной доверху решеткой. И что отвлекло Степуху в сторону от остальных коллег — неизвестно…

Мы попрощались, и я вышел в подъезд, но тут Руську осенило:

— Стрелец, а ты у меня ничей телефончик узнать не хочешь?

— Ты же мне уже его аську записал!

— Да я не про Волдемор… тьфу! Я про другой телефончик, — Аникин подмигнул. — Она, кстати, на днях о тебе спрашивала. И чем только ты такую телочку пронял — смотреть, блин, не на что! — окинув меня презрительным взглядом сверху вниз, Руська поморщился. — Да еще и амбре это чесночное! Шарман! Баб этих не поймешь…

— Ладно, потом как-нибудь. Пока!

— Покедас! — буркнул приятель, скрываясь за дверью.

Наверное, Стелла его отшила, и за это он такой злой на меня. Руська любит быть в центре внимания и чувствовать себя непревзойденным.

А я почему-то искал, но не обнаруживал у себя интереса к топ-топ-модели. И вообще меня больше беспокоило то, под каким соусом лучше объясниться с Ленкой насчет моего непростительного поступка. Мало того, что я чувствовал себя предателем Степкиной памяти, так еще и не знал, какие подобрать слова, чтобы извиниться перед Ленкой и не обидеть ее этим. Но молчать, не звонить и избегать бесконечно тоже нельзя. Она тактичная, сама не дозванивается, но мое молчание уже наверняка отметила и переживает. Нет, надо будет что-то предпринять. Я так не могу. Будь на ее месте кто другой — может быть, и не беспокоился бы. Но Ленка занимала в моей жизни какое-то особое место. Какое — я еще толком не разобрался. Но относиться к ней легкомысленно было невозможно. И это сильно грузило меня последние дни.

Но намеченная цель все же перевела мои мысли в другое русло. Я стал прикидывать, как договариваться с Вольдема… с Володей о том, что задумал.

Взлом по науке

Сисадмин авторизовал меня в «аське» уже через минуту после отправки запроса и неприветливо поинтересовался, какого… скажем так — черта… мне нужно. Надо же — запомнил! Я напечатал, что очень нуждаюсь в его профессиональной помощи, но для этого хотелось бы пообщаться в реале. И для затравки, естественно, забросил крючок с наживкой, дескать, за мной не заржавеет. Заодно извинился за Вольдемара. В ответ на это Володя выслал мне ржущий и катающийся смайлик-lol, а следующим постом объяснил, что все просек еще в клубе и в отместку уже во вторник отлучил Руса от «Одноклассников», «В Контакте» и «Фейса». Мы договорились, что я могу прямо сейчас подъехать к нему домой.

Войдя в полутемный подъезд панельной девятиэтажки, на площадке я натолкнулся на ожидавшую лифта тетеньку с двумя большими пакетами. Хоть я и не тимуровец, но папино воспитание периодически подпинывает меня оказывать помощь дамам в переноске тяжестей. Я уже открыл было рот сказать об этом своем намерении тетеньке, но, наткнувшись на ее полный подозрительности взгляд, остыл. Такая уж особенность у наших женщин осаживать всякого коня на скаку и вперед пожарного лезть в горящую избу, боязно и предложить что-нибудь эдакое, еще съездит пакетом по лбу, решив, что ее хотят ограбить.

Только в лифте, где оказалось гораздо светлее, чем на площадке, я узнал этот взгляд-буравчик поверх очков в тяжелой оправе. Узнала и она меня.

— Тамара Святославовна?! Здрасьте!

— Здравствуй-здравствуй, Стрельцов. А я все стою и думаю: чего это Денис не здоровается, в школе ведь был таким воспитанным юношей.

— После солнца к темноте глаза не привыкли, я вас не сразу разглядел, Тамара Святославовна. Давайте мне ваши сумки!

— Да брось, Денис, они не тяжелые.

— Давайте-давайте!

Руданова Тамара Святославовна была у нас русичкой, и за прошедшие годы, к сожалению, краше не стала: всё та же громадная голова с тусклыми рыжеватыми пучочками волос, завитых мелким бесом и коротких, лошадиное лицо с тяжелой нижней челюстью и «брылями», близко посаженные глаза, отсутствие талии и груди.

— Где ты теперь? — поинтересовалась Тамара. Конечно же, в школе между одноклассниками мы всех учителей, кроме физрука, называли по именам, без отчеств. Физрука — наоборот. По отчеству, без имени: Федосыч. Уж очень нас оно забавляло.

— В пожарной охране.

— Вот какой молодец! Честно говоря, пока ты не вышел из больницы после перелома с внушительным багажом знаний, Денис, я и не думала, что из тебя выйдет толк!

А уж если учесть, как этот багаж мне понадобился в моей нынешней работе, так я и вовсе Онотоле 80-го уровня!

Интересный фактик: представители одних низкооплачиваемых профессий всегда бурно приветствуют представителей других, когда узнают об этом. Любопытно, как отреагировала бы Тамара, соври я, что являюсь бизнесменом или менеджером, пусть даже из категории «офисный планктон»? Вот бабульки в нашем подъезде все как одна люто ненавидят тех, кто приезжает в наш двор на крутых тачках, причем как местных, так и залетных. Эдакой закаленной в комсомольских организациях и на партсобраниях классовой ненавистью. Когда у моего отца в конце 90-х завелась сначала подержанная «вольво», а потом такая же бэушная «тойотка-камри», они поначалу косо смотрели и на него. Но потом, вероятно, провели межподъездное заседание и на общем товарищеском голосовании вынесли решение: «прохвессору» — можно! За-слу-жил!

— Читаешь хоть что-нибудь после школы? — продолжала допрос Тамара.

Уф!.. Что ж я читал-то в последнее время? Ну не делиться же с ней впечатлениями по поводу книг одного современного отечественного фантаста: наверняка его имя висит у нее в черном списке прямо над кроватью, и, просыпаясь в холодном поту после кошмаров, она еженощно вписывает туда очередную персону нон грата, поскольку в последнее время развелось их немеряно.

— Да… так, понемножку… — промямлил я, стараясь не конкретизировать и отвечая по возможности пространно. Ну не люблю я эту классику, черт побери! Ничего с собой поделать не могу — не люблю со школы, где едва этой классикой не подавился. Не моё это. — А! Вот, вспомнил: учебник по программированию недавно читал! И по органической химии! Очень познавательно!

Она вздохнула, но подвергать критике мое читательское меню не стала, поскольку вряд ли что-то смыслила как в программировании, так и в химии. Сказала только:

— То ли вся молодежь теперь на этом железе помешалась? Вот мой скоро прирастет к своей коробке: на работе за компьютером сидит, домой придет — опять сидит. Даже ест и спит за компьютером!

В голове мелькнуло подозрение. Едем мы с нею на один и тот же — седьмой — этаж, кто-то из ее домашних компьютерозависим… А еще такую же крупную голову с лошадиным лицом я видел недавно, только на мужском туловище, и это был…

Двери разъехались, глазам предстала намалеванная прямо на побелке стены цифра «7».

— А ты, Денис, к кому? — наконец догадалась поинтересоваться Тамара Святославовна.

— К программисту Володе.

— К моему оболтусу, что ли?! Так вы знакомы?

— Не так, чтобы очень…

— Проходи, — отперев дверь ключом, посторонилась она. — Пакеты там, в прихожей, на крючок привесь!

Навстречу нам выплыла массивная и еще более неопрятная, чем в клубе, фигура Вольдемара. И на этом небольшом контрасте сразу стало понятно, что тогда он нарядился в свой парадно-выходной вариант одежды.

— Опаньки! А как вы так… кучно? — удивился он, потянув носом воздух: — Чеснока, что ли, накупила?

— Ах! — всполошилась Тамара. — Забыла! Вот собиралась же купить — и все-таки забегалась и забыла!

Помешались они все на этом чесноке, что ли?

— Это от меня, — признался я, снимая благоухающую куртку. — У меня дома бабушка после инсульта уже в маразм впадает. Сегодня у себя из внутренних карманов целую жмень выгреб. Никак не мог понять, откуда эта вонь… Так до сих пор и не выдохлось, да?

— Не хочу тебя огорчать… — политкорректно начала Тамара, но ее громкоголосо перебил неотесанный сынулька:

— Какой там выдохлось — глаз выпадает! Давай, проходи бегом вон в ту комнату, только куртку тут где-нибудь кинь, а то сдохнем к чертям. Ма, придумай чё-нить, чтоб в желудок забросить, ладно?

— Очнулся, не прошло и полдня!

— Да я недавно проснулся…

— Да уж знаю! Где холодильник хоть — помнишь?

— Ну, ма, не придирайся, разогрей, а? Там у нас разговор важный, короче…

Она что-то проворчала, но Володя прикрыл дверь и махнул мне рукой на стул возле его кожаного кресла, возвышавшегося, естественно, напротив монитора. Я выставил перед ним бутылку дорогущего коньяка. Надеюсь, в их местном супермаркете не имеют привычки разливать всякую бурду в бутылки из-под крутых марок алкоголя…

После этого Володя снизошел пожать мне руку:

— Ты откуда маму знаешь?

— Тамара Святославовна учила нас русскому и литре.

— Мега! Ну что, сочувствую. Сколько раз пересдавать бегал? — он подмигнул. — Ну ладно, ты тут размещайся, чувствуй себя это… ну, как дома, короче! Я посуду притащу.

Он выскочил, а я огляделся. Нормальная комната программиста: всюду раскуроченные корпуса системников, начинка, провода… Кактус вот на подоконнике. Несколько дочерна загорелых чашек на столе возле «клавы». В общем, по всем приметам, вход сюда Тамаре Святославовне строго воспрещен…

…Ох, помню, и гоняла она нас по своим предметам! Руська, естественно, ходил у нее в любимчиках, хоть за глаза и называл бабой Лерой в честь Валерии Новодворской, с которой у Тамары Святославовны действительно было что-то общее. Все остальные ученики у Рудановой числились либо олухами царя небесного, либо кандидатами во второгодники. Особо выдающиеся личности — кандидатами в мастера-второгодники. К счастью, я для нее был просто олухом, и как-то особенно Тамара Святославовна меня не выделяла: серый середнячок.

Однажды — классе, кажется, в шестом, или когда там проходят «Дубровского»? — она решила провести тотальный опрос по теме и вызывала к доске одного олуха за другим кандидатом. Вопрос был несложным: достаточно было подробно охарактеризовать одного из персонажей повести. Но весь класс с перепугу переклинило на одном и том же эпитете — «добродушный — и мы лепили его, повторяя друг за другом, ко всем без разбора героям книги, включая самодура-Троекурова. Выглядело это примерно так:

— Троекуров… э-э-э… ну, он… э-э-э… доброду-у-ушный, он был помещиком, у него была дочь Маша… э-э-э… а еще он любил животных!

— Особенно собачек, — едко так вклинивалась закипающая Тамара Святославовна.

— И кошек, наверное, тоже любил, — не чуя подвоха, радостно подхватывал отвечающий.

— …с медведЯми! — остервенело хлопала по столу журналом учительница. — Садись, Коробейник, два!

— За что-о-о?!

— За издевательство над классикой! Садись, говорю, кандидат в мастера! Так, дЕвицы красные и вьюноши бледные с взором горящим, значит, так. Еще хоть кто-нибудь к кому-нибудь — тем более, к Кириле Петровичу! — применит это дурацкое словечко, пеняйте на себя: душевной беседы с Таисией Марковной вам не избежать! Парамонов, к доске!

Таисия Марковна была нашей грозной директрисой, и в ее кабинет за душевными беседами как-то никто из нас не стремился…

…Володя протолкнулся в помещение, держа две тарелки и спиною отворив дверь. Я поспешил отказаться от трапезы, потому что успел перекусить дома.

— Поздно, карапузики! — выставляя снедь на стол с бутылкою во главе, отозвался он. — Уплочено! Ну, давай дернем за встречу! — и, распробовав коньяк, одобрительно кивнул: — А неплохо так! Видно, что толк знаешь!

Не скажу, что я в самом деле разбирался в спиртном, как ас. Просто взял наугад по принципу — раз дерут втридорога, значит, есть за что. Но признаваться в своем невежестве я Тамариному сынульке не стал. В отличие от Володи, который, судя по всему, ни в чем не мелочился, я свою порцию потягивал медленно. Напиваться мне совсем не хотелось.

— Ты жуй и рассказывай, что там у тебя снова? Всё с этим своим задротом с блогов задуряешься, что ли?

Настроение у него было просто радужным. Не то что в нашу прошлую встречу.

— А ты смог бы незаметно взломать моего камрада? — огорошил я Вольдемара.

— На хрена?! — забыв жевать, отчего изо рта у него вывалилась на колени долька жареной картошки, спросил он. — Больной, что ли?!

— С утра был здоровый, разве что солнце по дороге напекло. Володя, мне очень нужно узнать конфиденциальную информацию об этом пользователе. В том числе айпишник, с которого он регистрировался. Это можно сделать? Ну — в принципе?

— Сделать, конечно, можно всё-нах. В принципе-то. Вон, как в амеровских фильмах показывают — даже базу данных Пентагона ломануть, и ништяк. Вопрос: стоит ли овчинка выделки?

— Стоит.

— Ну… вообще-то это противозаконно, — сощурил он отечные, как у матери, глазки-буравчики. Очки надеть — будет вылитая Тамара Святославовна. Только почему-то небритая. — Взлом — это статья…

Это он так набивает себе цену, понял я.

— Да ладно, Володь, кто бы говорил! Уверен, с твоими мозгами ты и не таких юзеров ломал.

— Ну, ломал, — скромно согласился Вольдемар, махнув вторую рюмку и качая головой в знак недовольства моей, недопитой. — По приколу ломал. Не гадил. Просто на форуме с друганами лингамами мерились — кто кого вскрыл и как.

— Тут тоже гадить не нужно! Даже наоборот: чем незаметнее, тем лучше.

— Ладно, показывай, кто там тебе не дает сна-покоя, — и он уступил мне место за своим святая святых.

Я вошел на ресурс и быстро отыскал ему блог «Детектора троллей». Прочитав название, Вольдемар только фыркнул, однако комментировать не стал. Никаких обновлений в дневнике varuna не значилось.

— Вот, — сказал я и пересел обратно на свой стул.

— Угу, — он отставил опустошенную тарелку. — Ну, поиграться можно, чего ж…

Не откладывая в долгий ящик, Вольдемар полез в какие-то свои программы, а я почувствовал вибрацию в чехле на поясе. Вибрация тут же перешла в мелодию, которую я со вторника определил на Ленкин номер. Мгновение замешкавшись, я ответил:

— Привет, Лен.

— Денис, привет, извини, могу я тебя немножечко поэксплуатировать? Очень-очень-очень надо!

— Да не вопрос, что нужно делать?

Она вздохнула, засмеялась:

— Приехать для начала. Я не смогу рассказывать это по телефону. Сможешь минут через сорок добраться в аэропорт?

Я посмотрел на часы: почти четверть третьего. Она меня заинтриговала, и голос вполне себе жизнерадостный. Аэропорт…

— Давай, Аленосик, к трем я буду как штык. Где там тебя искать?

— Я сама тебя найду. Спасибо тебе большущее! — обрадовалась Ленка и дала отбой.

— Володя, мне нужно ехать.

— Валяй, — отозвался он, уже с головой погрузившись в цифровой мир.

— До свидания, Тамара Святославовна! — крикнул я с порога, открывая дверь в подъезд.

— Всего доброго, Денис! Заглядывай еще, буду тебе рада!

Сестрица Аленушки

Дожидаться лифт я не стал, почти вприпрыжку сбежал по ступенькам и, полной грудью вдохнув теплый весенний ветерок, вышел во двор.

Казалось бы — прошла всего какая-то неделя с тех пор, когда ночами еще морозило, а под ногами хрустело ледяное крошево. И вот, едва припекло солнце, стал подсыхать асфальт, на клумбах выстрелили нежно-зеленые ростки, а в воздухе головокружительно запахло каплями весны. И хотелось, как Маугли из мультика, то ли куда-то бежать, то ли вопить от необузданного беспричинного восторга.

И даже пень

В апрельский день

Березкой снова стать мечтает!

— донеслось из раскрытого окна многоэтажки, где жили Тамара Святославовна и Вольдемар.

Вот-вот, пень — это практически про меня! Даже не заметил, как пришел самый желанный, щедрый на мечты и иллюзии сезон! Только мне, похоже, грозит стать не березкой, а дубом, потому что я так и не выдумал правильные слова для объяснений с Ленкой Еремеевой, к которой сейчас лежал мой путь. Любая формулировка выглядела просто дебильно: «Лена, извини, я погорячился. У меня, знаешь ли, иногда случается секс в состоянии аффекта!» Блин. Любитель устраивать себе проблемы…

Так ничего хорошего не придумав и по дороге, я уже через полчаса был в аэропорту. Отойдя чуть в сторону от остановки, начал выискивать глазами Ленку. Внезапно две прохладные ладони легли мне на веки, и послышался смешок. Как смогла подкрасться?..

— Приветик! — сказала она и потащила меня к скамейке, где послушно сидела поглощающая леденец на палочке Светланка. — В общем, так. Ко мне прилетает Алиса.

— Кто?

Ее лицо с сомнением вытянулось, и она внимательно взглянула на меня. Примерно как доктор-психиатр на пациента.

Ага, ага: Элис? кто такая Элис? Вот придурок, да прекрати ты уже думать, как ей что-то там объяснить, иначе выглядишь законченным идиотом! Алиса — это же её…

— Алиса, — терпеливо пояснила Ленка, — это моя старшая сестра. Денис, знаешь что? Давай-ка поговорим? Чувствую — надо.

Я кивнул, и мы уселись справа от Светика.

— В общем, так. Я вижу, что тебя напрягает то, что между нами было в понедельник.

— Вторник.

Вот кто меня за язык дергал? Ой, придурок!

— Что? Ну да, вторник. Неважно. Так вот, давай договоримся: ты мне ничем не обязан. Я не хочу, чтобы из-за такой чепухи ты начал избегать моего общества…

— Это не…

Стрельцов, заткнись уже и слушай, что говорит женщина. Эта тактика еще никого не подводила!

— Ты — один из немногих друзей, которые у меня остались и которыми я дорожу. Я отлично понимаю все твои чувства: ты винишь себя из-за Степы, считаешь, что повелся на инстинкт, и… ну что там еще навыдумывал? Так вот, я не девочка-малолетка и не была нетрезвой, поэтому прекрасно осознавала, что делаю, и если бы что-то было не так, то ничего бы не произошло. Это раз. И два: давай впредь будем относиться к тому эпизоду как… м-м-м… ну, скажем, к оздоровительной процедуре, — она хмыкнула. — Врачи говорят, что это полезно для организма и психики. Вот и давай будем считать, что это такое лекарство.

— Угу, БАД, — поддакнул я, чувствуя, как после грамотно изложенных умницей-Ленкой доводов гора упала с плеч. — Ладно, Пушкарная, раз мы решили расставить все точки над i, то буду считать, что это мне попросту приснился супер-эротический сон с твоим участием. Кстати, будешь смеяться, но до прочтения твоей записки я был в этом на сто процентов уверен.

— Ого! — засмеялась она. — Я — объект вожделения почти что одноклассника!

— Да, и отныне я буду вожделеть тебя тайно, а ты ходи, как дура, без подарка.

Мы не утерпели, фыркнули и расхохотались уже вдвоем. Отсмеявшись, Ленка благодарно пожала мою руку.

— А теперь о деле. Извини, что дернула — надеюсь, не оторвала от чего-нибудь важного?

— Нет-нет, фигня. Ну так — пару планет не успел спасти от нашествия шляпохвостов, подумаешь!

— В игрушку резался, что ли?

— Шучу я, Лен. И вообще: если ты позвала, значит, это важно.

— Так вот, ко мне из Москвы сейчас прилетает сестра Алиска…

— А что это она вдруг воспылала тебя увидеть?

— Вот это мне и самой интересно. Алиска и в Москве так и живет с родителями. Подробностей не знаю, она только сообщила время прилета. А ты мне нужен в качестве…

— Носильщика чумоданов?

— Зачем так говоришь, э? — сымитировав кавказский акцент, она лукаво глянула на меня из-под челки. — Нет, в качестве бой-френда. Моего. Ну и чтобы мы показали, что все у нас тип-топ-траляля, ферштейн?

— Ферштейн, а с какой целью нам это нужно делать? — полюбопытствовал я.

— Не хочу, чтобы Алиска с такой жалостью на меня смотрела и всякий раз своим взглядом давала понять, мол, теперь-то ты локти, дура, кусаешь, что от семьи отвернулась!

— А ты кусаешь? — посмотрев ей в глаза, спросил я на полном серьезе.

— Нет, — Ленка нахмурилась. — И никогда не жалела, что выбрала Степку, а не их. И вообще-то это они от меня отвернулись…

— Вот именно, Лен.

— Но я не хочу давать им повод злорадствовать! Алиска нормальная девчонка, но ведь она все равно расскажет им, что тут у нас творится, и… он… я даже представляю, что он ответит.

Она так и не могла заставить себя называть папашу отцом. Значит, все это еще очень болело у нее в душе, как бы она ни бодрилась. Мне в этот момент стало больно и самому, как бы в унисон, захотелось сказать ей что-нибудь такое… Но не с моими способностями к подбору правильных слов, а то еще ляпну какую-нибудь ерунду! Поэтому я спросил только, как действовать мне по ее плану.

— Ой, да просто изображаем пару, которая еще не зарегистрирована, но живет вместе какое-то время… Делаем вид, что все у нас безоблачно. Только сильно часто с поцелуями не лезь, — предупредила Ленка. — А то это будет неправдоподобно!

Гм! Это она размахнулась… Ей-то несложно изображать с кем бы то ни было семейную пару, у нее какой-то опыт в этом есть. А мне?..

— Все хорошо, Денис, расслабься, веди себя естественно!

— Лен, ты в курсе, что эта фраза — лучший способ заставить человека зажаться? Она надолго прилетает?

— Не знаю, она ничего толком не сказала.

— Я это к тому, что раз мы «пара», то предполагается…

— Нет-нет, тут все в порядке, я продумала. Ночью у тебя будут дежурства, ну и вообще — свои дела, по которым ты Алиске не должен отчитываться, да она и не станет доискиваться. Мы же все вроде как взрослые люди.

— Ладно.

— Спасибо! Я знала, что ты настоящий Чебурашка!

Услышав знакомое имя, Светланка навострила уши.

— Не так: Чебурафффка! — поправил я, вспомнив прикол из новой комедии, и Ленка, смеясь, с чувством чмокнула меня в щеку.

Для мелкой клюшки это послужило сигналом к наступлению. Она тут же полезла к нам обниматься и хватать липкими от леденца руками.

Тут в здании аэропорта объявили о прибытии московского рейса. Мы снялись с места и втроем отправились в зал для встречающих.

Алису я раньше видел лишь мельком, к тому же так давно, что совершенно не помню.

— Вон она! — шепнула Ленка. — В красном манто!

Спасибо, что назвала цвет, поскольку я с трудом представлял себе, что такое манто. Алиса была единственной пассажиркой в одежде красного цвета, и не заметить ее было трудно. Она оказалась на полголовы выше Ленки и значительно полнее.

— Ой! — засмеялась Ленка. — Ты такая беленькая, даже непривычно!

Алиса поиграла прядью крашенных волос и улыбнулась, не забыв одновременно быстрым оценивающим взглядом скользнуть по мне:

— Под белого раббита. В честь нынешнего года. Пойдемте в багажное отделение!

И мы отправились к ленте за ее вещами.

Получив свои чемоданы, Пушкарная-старшая наконец-то расслабилась.

— Уф! Всё на месте. Я уже не могу с этими уродами. Недавно летала в Швейцарию, так мне, представляете, багаж не на тот рейс отправили. Сутки потом его ждала! Ну да это частая история.

Чемоданы, естественно, были поручены носильщику. То есть мне.

— Ну привет, что ли, сестренка! — воскликнула Алиса, раскрывая объятия. — Хорошо выглядишь. Только худющая, как селедка. На диетах, что ли, сидишь? Брось, диеты нынче не айс! Сейчас в теме женщины в самом соку!

Ну, я бы так не сказал, сверяя их с Ленкой. А я и не сказал. Благоразумно промолчал, катя за собой Алискины чемоданы и разглядывая сзади фигуры таких непохожих между собой сестер: у нас было настолько тепло, что Пушкарной-старшей пришлось снять свое манто и нести его перекинутым через руку.

— Танька-то как подросла! — она коснулась ярко наманикюренным пальцем Светланкиного пятачка, и та смешно сморщилась.

— Она Света, — суховато подсказала Ленка, отворачиваясь в сторону.

— Ой, прости Христа ради! — Алиса сделала вид, будто шлепает себя по губам, но делать этого не стала: помада! Как же у них все сложно-то, у тетенек, правда, Светик? Вот радуйся, пока маленькая, радуйся. Тебя я еще хотя бы понимаю. — Это я другую племяшку всё в голове держу! У кузины нашей, у Лорки, дочка перед самым Новым годом родилась. Танюшкой назвали. Такая цыпа-цыпа-цыпа — ням-ням!

Ленка, в общем-то, никак особо на это известие не отреагировала, а Светик бегала от меня к ним и просила прокатить на чемодане. Когда Алиса разрешила, клюшка влезла верхом на правый, уцепилась за ручку и велела трогать.

— Колесики отлетят, — предупредил я, потому что будущая валькирия и ростом, и весом потяжелее своих четырехлетних сверстниц.

— И черт с ними! — равнодушно махнула рукой Алиса. — Выброшу, куплю новый! Пусть ребенок катается. А ты кем работаешь, Дэн?

Честно говоря, я не очень люблю, когда меня так называют. Особенно посторонние. Не потому, что имя иностранное, тут у меня комплексов и других заморочек нет. Просто мне кажется, что оно мне не катит — как пальто на жирафе, блин. Ну вот не любит же Володя-системщик, когда его Вольдемаром кличут!

— Он тоже пожарный! — вмешалась Ленка, не успел я раскрыть рта. Побоялась, что я представлюсь помощником мэра города, что ли?

— А, — пресновато улыбнулась Алиса. — Ну это ничего, лишь бы человек хороший. Ну и где тут ваша машина?

— Так сейчас поймаем! — бодро откликнулся я, включившись в игру и радуясь возможности подразнить ее.

И кто там только что называл нас взрослыми людьми?..

Алиса предсказуемо выпала в осадок и молчала, пока мы не сели в машину местного бомбилы.

Пока сестры общались, я на переднем сидении думал о своем. Мне было немного удивительно, что Ленка ведет себя с Алиской так, будто никакого предательства по отношению к ней семья Пушкарных не совершала. Порвали так порвали, чего теперь ездить? И какие могут быть компромиссы после того, как Ленка прибежала к ним с первой и единственной за все это время просьбой — побыть несколько часов с полуторагодовалой Светкой, которую нельзя было тащить на кладбище из-за сильного холода и снегопада в день Степкиных похорон, — а эти моральные уроды дали ей от ворот поворот, даже не пустив на порог?! В итоге с внучкой осталась измученная горем Степухина мама, и ей так и не удалось проститься с сыном, как положено.

Я понимал, что сейчас Ленкой движет любопытство и желание выяснить, что привело к ней сестру после стольких лет бойкота, но настолько притворяться невозможно. Было заметно, что она искренне радуется приезду Алиски. Впрочем, и та, кажется, камней за пазухой не имела. Но кто поймет их, женщин?

Все мы, по сути, правим навстречу буре. Они по-своему, мы — по-своему…

Еще немного о вещих снах

— У тебя нет планов на ближайшее время? — шепотом спросила меня Ленка, слегка отстав от сестрицы, рванувшей к подъезду, едва остановилась наша попутка.

— Есть, — сказал я, извлекая из багажника Алискины чемоданы. — Изображать с вами счастливую семейку.

Она с облегчением выдохнула и шлепнула меня по руке за розыгрыш. А я уже ни в чем не сомневался. Пусть идет как идет. Лучше сделать и жалеть, чем не сделать и все равно жалеть. Посмотрим, что выйдет из Ленкиной затеи.

Вломившись в квартиру, Алиса первым делом бросилась в уборную с воплем: «От аэропорта терплю!» Чем-чем, а чопорностью Пушкарная-старшая не отличалась.

Помогая Ленке снимать у вешалки в прихожей верхнюю одежду, я вдруг ощутил, что мне непреодолимо хочется поцеловать ее в шею, с которой она только что сдернула тонкий шарфик. Удержав ее сзади за плечи, я наклонился и коснулся губами едва заметной родинки у нее на шее. Ленка замерла, а потом медленно обернулась ко мне. На лице ее было выписано глубочайшее изумление: мы ведь вроде как договорились всего лишь играть для Алисы, а главный зритель сейчас в уборной и ничего этого не увидит.

— Ты чего? — прошептала она.

— Не сдержался, извини.

— Ты смотри, не дразни меня! У меня с того дня что-то в башке переклинило, я вспомнила, что и этим нормальные люди в жизни занимаются. Хотя бы иногда. Так что со вторника как вспоминаю, так на стенку и лезу!

— Спасибо, что предупредила, — фыркнул я.

Она тоже фыркнула, и, ткнувшись носами — она мне в плечо, я ей в макушку, — мы тихо захохотали.

— Ма-а-ам! — разуваясь и пыхтя от усердия, протянула Светланка. — А я кушать хотю!

— Да, да, сейчас будем! Она у меня еще не кормленная и не спавшая. Совсем от рук отбилась.

Тут к нам снова присоединилась Алиска — и пошло-поехало. Ленкина сестрица успела перебрать всех их общих знакомых, выспрашивая, кто, что да как. Ленка, одной рукой впихивая ложку за ложкой в бунтующую дочку (Светик рассчитывала на пирожные-мороженое, а маманя ее борщом-борщом пичкает!), второй ловко строгала салатики. И одновременно отвечала на Алискины расспросы! Я, конечно, скучал, потому что не знал почти никого, о ком они сплетничали, да и вообще скорость их речи не по силам моему восприятию, но вида не подавал и смиренно ждал, когда Светик закончит трапезу, чтобы занять себя хотя бы возней с нею.

Алиса, как я заметил, избрала очень выгодную тактику. Она создала видимость оживленного диалога, но при этом выдавать информацию заставляла Ленку, а сама почти ничего о себе не рассказывала. На вопросы сестры о родителях Алиса отвечала как-то уклончиво — может быть, не желая лишний раз травмировать психику родственницы подробностями их жизни?

— Ну, ты же их сама прекрасно знаешь, о чем тут говорить! — пожимая плечами, приговаривала она. — Нас спасает только то, что в Москве у нас большая квартира, не чета той, что была в этой дыре. Расползаемся по комнатам и неделями друг друга можем не видеть. Я так вообще дома не питаюсь, да и ночую, знаешь, от раза к разу. Лен, так ты примерь то, что я тебе привезла. Настоящая Италия. Я на глаз покупала, на свой страх и риск. Выбираю и думаю: вдруг ошибусь размером, вдруг она поправилась там, нормальной бабой наконец стала? Да куда там! Ходит, костями гремит!

— Мои милые кости! — воспользовавшись случаем исполнить и свой номер в этом спектакле, ввернул я, обнимая Ленку за тонкую талию и притягивая к себе.

Алиса завистливо поджала губы и сделала вид, будто ничего не заметила. А я и не кривил душой, между прочим. Просто к месту пришлось. И Ленка мой маневр оценила, благодарно сжав пальцами руку. Потом она ушла минут на пять и вернулась в элегантном деловом костюме-тройке.

— Под эти брючки надо высокий каблучок! — тут же подметила сестрица, вставая и поправляя отложной воротничок ее белой блузки. — А?! Хороша! Ну как я классно угадала — глаз-алмаз, да?

Я согласно кивнул, не сводя глаз с позирующей Ленки. Она, конечно, дурачилась, но вертелась не хуже какой-нибудь профессиональной манекенщицы. Разве только ростом не вышла немножко.

— Спасибо, Алиска! — расчувствовавшись, обняла она сестру.

Та даже пустила слезу:

— Ты прости папашу, Ленка. Он гордый ужасно. Ты тоже девочка с характером. Оба принципами не поступитесь, если чего решили. Но где-то глубоко-глубоко в душе он все равно тебя любит и переживает, как ты тут.

Вот блин, а позвать сюда Станиславского! НЕ ВЕ-РЮ!!! Мне даже стало досадно, так она все испортила чертовой фальшью. Теперь я точно был уверен, что у Алиски есть какие-то виды на Ленку. И наверняка не совсем чистоплотные.

А Ленка или поверила, или просто хорошо очень сыграла. Тоже расплакалась. И только когда она резко пресекла попытки сестры поговорить о Степе и его гибели, я догадался, что все-таки сыграла. Иначе позволила бы. И еще я понял, что нужен был ей не только для пускания пыли в глаза Алиске, но и как якорь, не дающий уплыть в пучину собственных эмоций. Со мной ей было проще оглядываться и смотреть на ситуацию другими глазами. Так иные мужики, что не прочь напиться в компашке, тащат с собой балластом жену: именно ей потом достается удовольствие волочить его до дома, избавив от риска проснуться утречком в вытрезвителе и с пустыми карманами. Ну что ж, в опорном пункте эта жена декабриста уже со мной побывала, так что теперь моя очередь помочь ей.

Время пролетело незаметно. Светланка, не спавшая днем, стала клевать носом еще в начале десятого, но при Ленкиной попытке увести ее спать в ультимативной форме заявила, что хочет, чтобы мы укладывали ее вдвоем. Ленка извинилась передо мной взглядом и просительно подвигала бровями. Я еле сдержал смех.

— А я, пожалуй, в душ, ребятки! — сообщила незакомплексованная Алиса. — Нет, Ленуся, полотенце не нужно: все свое вожу с собой! Даже пену для ванны!

Светка, хоть и хорохорилась, заснула мигом. Ленка покосилась на меня:

— А на «дежурство» тебе не пора ли?

— Не-а, — нахально заявил я, и она удивленно захлопала ресницами. — У меня сегодня выходной.

— Да ты что? — поймав волну, в том же духе подхватила Ленка.

— Угу. И если меня отсюда не выгонят…

— …а тебя не выгонят…

— …то я расскажу тебе сказку, которую не успел рассказать валькирии. Хочешь, я расскажу тебе сказку, Аленосик?

— А хочешь — я расскажу тебе сказку?

— А давай рассказывать друг другу сказки… — медленно пробормотал я в ее губы, и она, медленно отклоняясь на подушку, потянула меня за собой.

Осознанный поцелуй был, однако, куда слаще тех, понедельнично-вторничных. Я вообще не могу понять, что было тогда. Наваждение какое-то, ей-ей. Такое же, как с блондинкой-Стеллой — из серии «черт попутал». Безумные дни.

Ленка разошлась, но я все-таки был здесь ради контроля ситуации, и мне пришлось сдержать ее напоминанием о плещущейся в ванной сестрице. Она прерывисто вздохнула, глаза ее блестели азартом. Человек-эмоция! Надо ее переключать.

— У тебя больше не было спазмов, Лен?

— Один раз — кажется, в среду или в четверг, точно не помню — накатило. Но я вовремя взяла себя в руки, подышала глубоко, успокоилась. И, знаешь, само отлегло, без таблеток. Я даже удивилась. Раньше просто валилась с ног, и все.

— Ты выкарабкаешься.

— Почему ты решил остаться сегодня?

Ох и любопытная…

— Я сказочник потому что.

— И все-таки? Ты же вроде еще днем стеснялся…

— Я не стеснялся.

— Ну а как это назвать?

— Просто я тогда еще не разобрался…

— В чем?

— В себе, в ситуации.

— А сейчас — разобрался?

— Почти.

— Ну, ты иногда посвящай меня в итоги своей мыслительной деятельности, — усмехнулась она, садясь и охватывая свои коленки обеими руками. — А то все так стремительно меняется…

— Тебе идет этот костюм.

— Только поэтому ты не пожелал разлучить меня с ним?

— Еще потому что (если ты, старушенция, забыла из-за своего склероза), у тебя там, в ванной, плавает одно тело…

— Тело?

— Ну да — Тело, я бы сказал! Ну, вот и как-то оно, знаешь, неудобно выйдет, если это Тело выйдет…

— Тьфу, дурак!

Тут в дверь тихонько постучались, и вслед за тем послышался громкий шепот:

— Эй, народ!

— Тело вышло! — вполголоса прокомментировал я, указывая на силуэт в полупрозрачном стекле, и Ленка прыснула, зажимая рот ладонями.

— Народ, вы дочку уложили? Я хотела спросить… Да идите же вы сюда, ну чё я орать буду? Девку разбужу еще!

Мы вышли к ней в зал, где она уже постелила себе на раскладном диванчике, готовясь лечь пораньше с дороги.

— Мне завтра нужно будет съездить в один банк… Это филиал московского. Может, в Интернете посмотрим, как от вас туда добраться?

— Завтра же воскресенье! — в один голос воскликнули мы с Ленкой.

— А вот представьте: до обеда они все равно работают! Только находятся у черта на куличках.

— Да мне не жалко, давай посмотрим, — Ленка подвинула стул и села за компьютер.

Впервые за весь вечер я вспомнил о Вольдемаре и «Детекторе троллей». Может, он уже что-то нарыл и отписался мне в «аську»? Но будет глупо, если я сейчас начну тут при Алисе настраивать программу, которая, если уж по легенде я живу с Ленкой, должна быть уже установлена на этом компе.

— Вот они, — открыв карту города, Ленка мигом нашла сестрицын банк. — Ничего себе они забрались!

Я заглянул через ее плечо и отметил про себя, что здание у набережной мне снилось в том сложносочиненном сне со сгоревшими Селезинскими складами и мертвым охранником. Это был один из двух домов, между которыми над рекой, если вспомнить сон, зависал зеленый НЛО.

Тут мне позвонили, и я вышел в коридор. Это был отец.

— Деня, привет. Ты подъедешь сегодня?

— Нет, пап.

Он, наверное, все-таки услышал в динамике отголоски женского смеха, доносящегося из зала, и в голосе его появилась улыбка:

— Ну, ясно. Тут бабушка буянит, все время о тебе спрашивает. Твердит, что ты в опасности.

— Ох, ёлки-палки… Валерьянки ей может? Или доктора вызвать?

— Да пока справляемся. У меня к тебе просьба… если, конечно, вы там ничего не запланировали. Мы с мамой хотели завтра с утра съездить в тот магазин…

— Восьмимартовский?

— Да. Вот я и хотел попросить тебя подъехать часикам к одиннадцати и присмотреть за бабой Тоней… Наверное, без сиделки все-таки не обойтись, придется искать.

— Пап, без проблем, буду в одиннадцать.

— Спасибо, Деня. Лене привет.

Я даже запнулся от неожиданности:

— А… откуда ты знаешь?

— Бабушка сказала. Ну и смех вроде ее. Что, ошибся?

— Д-да нет, но… гм!

— Хорошо вам там всем провести время, пока!

— По…ка…

Бабушка сказала… Это шутка такая? Откуда баба Тоня может знать про Ленку, если я сам еще в три часа пополудни не знал о том, какое приму решение? Или они общаются? Надо спросить. Вдруг это бабушке что-то в голову стукнуло, она решила срочно отыскать внуку девушку и убедила Ленку? От женщин не знаешь, чего и ждать. Хотя эта теория заговора еще более забавна, чем та притча во языцех насчет инопланетян и нежелания коварных властей сносить Чертов сарай.

Я настроил на телефоне будильник и вернулся в зал.

Алиска, зевая, на прощание помахала нам пальчиками. Мы с Ленкой замотались в пледы и вышли из спальни на балкон полюбоваться звездами и половинкой убывающей Луны, что серебрила крыши.

— Ты что, знакома с моей бабушкой? — поинтересовался я, когда Ленка забралась ко мне под второй плед и обняла за пояс.

— Чего? — она отстранилась и подняла голову, заглядывая мне в глаза.

— Не знакома?

— Нет. А у тебя разве есть бабушка?

— Ну, в общем, да. И мне нужно будет съездить к ней завтра утром. Кстати, а она о тебе знает.

— Откуда?!!

— Вот и я задаю себе тот же вопрос. Она вообще странно себя ведет после этой своей болезни, — я постучал указательным пальцем над переносицей. — Лен, а как ты вообще относишься к пословице «Что бы ни случилось — всё к лучшему»?

Ленка задумалась, шмыгнула носом, как будто замерзла, но, кажется, это не от расстройства.

— По-моему, это слишком циничная пословица, — наконец заявила она, снова поднимая на меня взгляд. — Она мне не нравится. Я не считаю все происходящее правильным. Есть еще одна, похожая: «Всё, что не убивает, делает меня сильнее». Она из той же оперы. Ци-низм.

— Но почему? Закалка, испытание на прочность…

— Ты ведь спрашивал мое мнение…

— Если бы ты могла что-то изменить… ну, попасть в свое прошлое и поменять — что бы ты изменила?

— Четырнадцатого марта 2008 года я налила бы своему мужу в чай настойку с мухоморами, — медленно проговорила она в пространство. — У него начались бы мультики, и он не смог бы пойти на смену. Ему засчитали бы прогул, были бы еще какие-нибудь санкции… Может быть, уволили бы с этой вашей проклятой работы. Но сегодня… вот тут… сейчас… мы стояли бы с ним. У прошлого нет сослагательного наклонения. Всё, что произошло, то произошло.

Во мне слегка шевельнулась обида. Нет, всё так и должно быть, я же никогда в жизни не смогу даже частично заменить ей Степку, да и не стремлюсь к этому. Но как-то она это сказала, будто меня тут не было…

— Обиделся, — тут же пробормотала она, не спрашивая, но утверждая. — Он снился мне. Прошлой ночью.

Я вздрогнул:

— Степка?

— Да. Все эти три года я, засыпая, молилась, чтобы он мне приснился. И этого не случалось. А прошлой ночью мы с ним сидели на пригорке над котлованом, там, где еще эта жуткая усадьба, как ехать к нему на кладбище…

— Чертов сарай.

— Да. Над этим сараем висело что-то такое круглое, зеленое… Не слишком большое, но и не воздушный шарик… И во сне я подумала: а все ведь смеются над теми, кто видел НЛО, а оно — вот, пожалуйста. Степка рассказывал мне о тебе. Ты знаешь, до его смерти мы не часто говорили о тебе. Даже слишком редко, как мне кажется теперь. Я хотела бы знать о тебе больше. И вот Степка у Чертова сарая говорил мне о тебе. Однажды вы с ним возле какого-то института, куда вас вызвали, искали гидрант. Гидрант находился в люке, вы точно определили, где этот люк на карте, но в реальности люка не было. А потом выяснилось, что дурацкий чертеж был с погрешностями, что люк был в двух метрах от того места… просто на нем стояла тачка из тех, что бросают с осени до весны или до приезда эвакуатора…

У меня перехватило дыхание. Все было в точности так, как она рассказывала. Я тогда только поступил в нашу часть, и Степуха взял меня под свое шефство. Он еще не знал, что мы окончили одну и ту же школу и что я хорошо знаком с Ленкой, которую он до этого всего лишь однажды, случайно, увидел во дворе ее дома и влюбился с первого взгляда.

— А перед тем как мне проснуться, он сказал еще одно. Чтобы мы держались друг друга и оставались на одной стороне баррикад при любых обстоятельствах. Все это, по его словам, в большей степени зависит от меня и очень важно для миссии… Он даже сказал ее название, этой миссии… простое… А я, представь, забыла! Знаешь, я уверена, что это всё приснилось мне неспроста. Это не обычный сон, тут что-то другое…

Да, тут что-то другое, Лена. Нет сомнений, что тут что-то другое…

И я это выясню.

Столкновение

Проснулись мы до будильника. Светик уже вылезла из постели и втихаря от матери включила себе мультики по телевизору.

— Ты говорил, что тебе зачем-то надо будет съездить домой, — не открывая глаз, пробормотала мне в ухо Ленка.

Ее рука лежала поперек моего туловища. Я аккуратно переложил ее и, усевшись, стал одеваться.

— Тщ-щ-щ! — Ленка вдруг схватила меня за локоть и привстала, указывая на экран телевизора. — Смотри и слушай!

Я оглянулся. Светланка разрывалась между мультиком и нами, тревожась, как бы ее не отлучили от созерцания.

Показывали старый советский мультфильм по мотивам греческого мифа о Прометее, снятый по канонам того времени — с горьковским пафосом буревестника и обличением несправедливости олимпийских богов.

— Вот как звучало ее название: миссия «Прометеус»! — шепнула Ленка.

«Прометеус»? Интересно, что хотело сообщить Ленке ее подсознание этим сном? Надо будет дома перечитать миф. Освежить в памяти, так сказать, потому что из лекций Кирпичникова я помню лишь канву: титан Прометей из каких-то одному ему ведомых соображений решил облагодетельствовать темные народные массы и подарил им священный огонь богов. На что, соответственно, боги обиделись, почуяв запах жареного: сегодня люди поймут, что огонь объясним и запросто добывается вполне земными методами, а завтра догадаются, что никакие они не боги и что им просто выгодно держать дикарей в повиновении… Сказка ложь, да в ней намек, как сказал классик. За Прометея не вступилась ни одна из тварей дрожащих, которых он облагодетельствовал. Всё как в жизни…

— Что будешь на завтрак? — весело упорхнув на кухню, поинтересовалась Ленка.

Дверь в зал была прикрыта, но чувствовалось, что Алисы в квартире уже нет.

— Всё, что угодно, только — умоляю, Аленосик! — без чеснока!

— Ха! Ты тоже его не любишь?

— Ма-а-ам, а я кашу не люблю!

— Молчать! Мелким слова не давали! Речь вообще про чеснок!

— Светик, а я вот тоже кашу буду. На этих условиях ты согласишься съесть тарелку со мной наперегонки?

— М-м-м… эм… Да! Только с вайеньем!

— Лен, две каши в студию! А кто еще не любит чеснок, ты говоришь?

— А это у нас на работе. Шеф… Слушай, Денис, иди сюда, где ты там?

— Я в ванной, умываюсь. Говори, мне тут хорошо слышно!

— Наш шеф увлекается аюрведой. Вычитал где-то, что в чесноке присутствует какое-то активное вещество, сильно притупляющее ментальную деятельность.

— Это как? — сплюнув воду, уточнил я.

Типа, съел чеснок — пустил слюну? Так и представил себе эту картину.

— Ну, снижает концентрацию, внимание, способность логически мыслить в сложных задачах, убивает творческое мышление. Как-то рассказывал, что военным летчикам перед испытаниями даже запрещают есть блюда с чесноком. Там у вещества название есть, он говорил. Длинное такое. Вот оно, вроде как, мозги и выносит.

— А что же тогда всюду трубят о пользе чеснока?

— Так трубят о его противовоспалительных свойствах, он инфекцию убивает, аппетит стимулирует, все так и есть. Просто когда надо какие-то сложные вещи обдумывать, его, если верить шефу, употреблять нельзя. За что купила, за то продаю. Я чеснок все равно люблю. Ай!

— Что такое?

— Молоко чуть не сбежало.

Мы позавтракали. На часах было уже почти десять.

— Когда вернешься? И вернешься ли? — провожая меня, спросила Ленка.

— Не знаю. Еще позвоню, — я натянул куртку.

Ленка засмеялась:

— Говоришь — чеснок не любишь, а вчера у тебя от куртки так им пахло, что хоть святых выноси. То-то Алиска нос морщила!

— Потому и не люблю. Лен, а сегодня — не пахнет?

— Нет, кажется — выдохлось.

— Ну, слава богу. Пока! — я чмокнул ее в щеку и вышел в подъезд.

Раньше я никогда не обращал внимания на так называемые «приметы». Они же обычно «плохие», эти «приметы», а во что веришь, то и сбывается. Поэтому я не только в них не верил — я их игнорировал в принципе. Вот, говорят, кот черный перебежал дорогу. Ну, перебегал мне перед экзаменом. Я знал тогда всего три билета по физике, по тем временам ЕГЭ еще не внедрили, и сдавали мы все по старинке. Один из выученных билетов мне попался. При этом никаких манипуляций по обезвреживанию «негатива» я не производил, только про себя со смехом отметил, мол, только черному коту и не везет.

И тут я не подумал ни о чем таком, когда неподалеку от остановки меня хорошенько окатила из лужи проскочившая на всех парах иномарка неопределенного цвета. Чертыхнувшись вслед лихачу, я уселся под навесом на лавочку, окружившую ларек, и принялся смахивать потеки с куртки и джинсов, пока все не присохло. Даже бутылку фильтрованной воды в том же ларьке купить пришлось, такая въедливая грязь, оказывается, наполняет наши придорожные лужи.

Тут к остановке подлетела маршрутка, высадила троих пассажиров и умчала вслед за облившей меня иномаркой. В одной из высадившихся я узнал Алису. Ленкина сестра как раз открывала свой телефон, заходящийся громкими позывными. Меня она не увидела, а я хотел было выйти и поприветствовать ее, но что-то меня остановило. Уж слишком озлобленной выглядела Алиса. Я задвинулся подальше за ларек, а она уселась спиной ко мне на перила остановки. Никого больше поблизости не было, и голос она не понижала:

— Не нравится мне всё это, Витя, понимаешь? Я-то почему… а я тебя спрашиваю: почему я должна этим заниматься? Еще ничего не известно, и какого хрена ты взял мне эти долбанные билеты? — Алиса замолчала, нервно тряся закинутой на ногу ногой, потом раздраженно, рывками, выдернула из кармана пачку сигарет, закурила. — Ладно. Ладно, — явно психуя, она отшвырнула за плечо белокурую прядь. — Ну как, как… Нормальная она. Снова тут себе кавалера нашла. Да нет, будешь смеяться: такой же, что и первый, — она хихикнула, провела пальцем под носом, глубоко затянулась. — Да, да. Восьмой раз замужем за алкоголиком — не проблема алкоголика…

Меня это позабавило. А как ты мило нам вчера улыбалась, детка! Все-таки я был прав в своих догадках о ее корыстных побуждениях. Жаль, конечно, но я был прав…

— Да получила я твои деньги. Ты позванивай моей маме, как там у них дела. Если что-то изменится в лучшую сторону… Как что может измениться в лучшую сторону?! Вить, ты ушибленный, да? Это значит — или он из комы выйдет, или врачи как-то определенно скажут, что вот-вот выйдет… Да, тогда я сворачиваю лавочку. Ленка хорошая, невинная девочка. Она моя сестра — в первую очередь. Что бы там между нею и родителями ни было. Да, блин, да, я готова поделиться с нею, твою мать! Потому что эта вот твоя подачка… — она неосознанным жестом презрительно подбросила на коленях дамскую сумочку и прихлопнула ее затем ладонью сверху, — она в сравнении… Ладно, ладно, я не кричу. Сейчас на остановке. Куда?! Черт, да я устала, Витя, я проездила больше часа в этих вонючих ваших маршрутках! Ну а я при чем? Ну вот так, протупил он с завещанием, да, и что теперь мусолить это? Твой тоже не вечный, между прочим. Ну написал — и молодец! А мой не написал. Козёл старый, да. Ладно, я ловлю машину, сил нет уже в маршрутках трястись. Жди, скоро буду.

Алиса бросила наполовину скуренную сигарету в лужу, спрыгнула с перил и, решительно подойдя к проезжей части, вытянула руку, чтобы проголосовать приближающейся «мицубиси». Иномарка тут же заморгала правым поворотником и припарковалась возле Ленкиной сестрицы.

Когда Алиса, усевшись на заднее сидение, умчалась, я еще долгое время не мог заставить себя подняться. Услышанное шокировало меня, как удар тока.

Ну и семейка! Образец гуманности и прочих положительных человеческих качеств!

Картина маслом получалась такая: с Сергеем Пушкарным что-то случилось, и случилось оно внезапно, поскольку он даже не успел составить завещание. Но он не умер, и у его любящих наследников еще есть ниточка надежды. А почему их так напугало отсутствие завещания? Дайте-ка подумать! Ну неужели же из-за того, что по закону в этом случае его прямыми наследниками, то есть наследниками первой очереди, как говорится у юристов, являются не двое, а трое: его жена и обе дочери?! И никаких судебных тяжб, как в случае с завещанием. Ленка, конечно, пачкаться не стала бы, но они-то судят по себе.

Ох, Ленка, Ленка… И угораздило же тебя родиться в такой семейке! Прямо какая-то критическая ошибка в перераспределении душ! Им нужна была вторая, младшая, Алиса — и никого не пришлось бы отлучать от фамильного лона.

Я решил, что не буду пока ни во что вмешиваться, просто понаблюдаю. Если, дай-то бог, Пушкарный очухается, то Ленка от меня ни о чем не узнает, а Алиска просто свалит по-тихому в свою Москву раскручивать папана на завещание. И скатертью дорога. Ну а если они попытаются дурачить ее в случае смерти Сергея Палыча, то открою ей все, что мне стало известно. И пусть решает, как ей поступить с вероломной сестрицей.

В небе парил орлан, выслеживая ему одному заметную добычу среди нас, на земле. Хорошо птичке — кружи себе целый день и не думай ни о чем постороннем…

Усевшись в подъехавший старый «Икарус» нужного мне маршрута, я набрал номер отца:

— Уже еду. Как там баб Тоня?

— Кажется, спит. Всю ночь буянила — рвалась тебе позвонить, представляешь?

— Мне? Зачем?

— Я толком не понял. Она бормотала, что ты что-то выкинул из карманов… Из ее карманов, что ли? Ты выкидывал что-нибудь у нее из карманов?

— Из её — нет… — проговорил я, лихорадочно думая: она ведь имела в виду этот треклятый чеснок, но откуда же ей стало известно, что я вычистил куртку?

— Яю напугала. Ей, видимо, повсюду вампиры мерещатся, насмотрелась телевизора и этих дурацких передач. Теперь говорит, что тебя могут увидеть какие-то существа — наверное, те самые вампиры…

— Ясно.

— Под утро требовала с нас слово, что ты никуда не поедешь.

— Ясно. Я скоро буду.

По фасаду магазинчика, мимо которого мы проезжали, скользнула тень крупной птицы. Я сощурился и приставил ладонь ко лбу. В лучах утреннего солнца, низко-низко над улицей, летел все тот же орлан. И он уже не парил, он мчался вслед за «Икарусом». Мистики не бывает, и между тем уже второй раз за последнюю неделю я видел эту птицу так близко от себя.

Внезапно снаружи послышался скрежет тормозов, вопли гудков и людей, удар, грохот, хлопок, а через мгновение резко свернувший наш «Икарус» клюнул носом и встал.

Со своей стороны я успел различить, как слева от нас на оживленном перекрестке столкнулись боками легковушки «мицубиси» и «Нива». Иномарку просто впечатало в наш автобус, зажало между ним и отечественной колымагой, а одновременно с хлопком охватило пламенем.

Наш водитель открыл все двери, и я, пожалуй, первым вылетел наружу. Обежав «Икарус» сзади», подобрал с асфальта отлетевший от «Нивы» бампер и высадил им заднее стекло загоревшейся машины. Шофер «японки» как раз в это время вылезал через разбитое переднее окно и кричал мне, что в салоне у него пассажирка. Это я видел и без него, потому и полез в «мицубиси».

В салоне истошно орала женщина. При ударе ее сдавило между креслами, и она, бесцельно размахивая в пламени руками, пыталась спастись. Я рыбкой нырнул в машину. Потом послышался Голос. Именно Голос.

«Замещение кислорода, вайшва! Обычная процедура, не суетись! Время под контролем, вспоминай и действуй!»

Так. Молекулярная решетка. Черт, я ее вижу! Ладно, это потом. Надо, чтобы осталось меньше десяти процентов кислорода. Меняю… Так! Азот. Есть! Аргон! Да… Углекислый газ! Ну, этого добра… Еще бы глобальной заменой…

«Тебе еще, может, волшебную палочку и кольцо всевластия?» — насмешливо переспросил Голос.

Вручную до десяти процентов опускать — это сколько времени нужно!

«О времени не переживай, Агни! Я же сказал: время под контролем. Работай, сколько требуется!»

Я не знаю, что со мной было и кем или чем я тогда был. Видеть я мог лишь молекулярные структуры всего, что меня окружало.

Пламя умерло. И я снова вернулся к привычному образу видения.

«Он качнул весы!»

Пассажирка обеими руками охватила мою шею, а сзади меня за ремень джинсов выволок водитель сгоревшей тачки.

«Вайшва, хочу предупре…»

Разрывающий скрип ввинтился в мозг иглой. Голос потерялся.

«Он качнул весы!»

Как в сказке про репку, водитель «мицубиси» тащил меня, а я тащил обгоревшую пассажирку. Тянут-потянут…

В стонущей от боли женщине я с трудом узнал Алису.

— Сейчас! Потерпи, сейчас нас отвезут в больницу! Эй, кто-нибудь!

Я подхватил ее на руки. Вокруг, оказывается, набежала целая толпа. Донеслись звуки сирены, и за светофором я увидел мелькнувшую белую крышу «скорой». Как кстати они тут очутились!

«Он качнул весы!» — что есть сил надрывался какой-то кляузник-Анонимус.

Алиса потерялся сознание, и я с нею на руках забрался в карету скорой помощи. Пока занимались ею, на меня внимания не обращали, но потом фельдшер — медведеобразный мужик лет сорока с очень добрыми глазами — попросил меня оставить координаты.

Пока мы разговаривали, я поглядывал на перебинтованную Алису. Все-таки успела обгореть, хоть и действовал я, кажется, быстро… Для женщины это трагедия не меньшая, чем лишиться конечности. Хоть она и пройдоха, но такого не заслужила. И, получается, я впервые реально вытащил человека из огня — впервые за всю службу.

На моем веку были разные случаи, но, как правило, спасать там было уже некого. Это так называемые «возгорания по пьянке». Выламываешь двери в горящую квартиру, и, если не успела до конца сработать задействованная вентиляция, то отскакиваешь куда-нибудь в сторону от прямого взрыва обратной тяги, потом тушишь воспламенение и начинаешь озираться. Как правило, после такого от виновника пожара остается мало чего. Максимум — обугленный скелет. Первый раз, увидев такое, я, отбежав, долго блевал в стороне от совещавшихся старших коллег. Со временем привык и я.

— Сильно отравилась? — спросил я, кивая на Ленкину сестру.

— Не думаю, — покачал головой фельдшер. — Просто не успела, судя по ожогам. Выкарабкается. На работу твою сообщим, — усмехнулся он, — пусть поощряют.

— Не надо на работу. У меня выходные.

— Ну так тем более!

— Я серьезно: не надо. Давайте запишем, что просто мимо проходил, хорошо?

Николаич сначала, конечно, поощрит. А потом насмерть задолбают на пару с Рыбой перечислением того, что я делал не так, и наставлениями, как нужно это делать правильно. Что до оперирования с молекулярной решеткой, что я и сам себе никак не могу до сих пор объяснить, то при наших об этом лучше вообще не заикаться. Отправят в психушку проверять здоровье. Скажут — надышался.

В палату интенсивной терапии меня не пустили — отправили сначала отмываться от копоти, а потом заполнять с дежурным какие-то данные. Сплошная бюрократия. Пока девушка за перегородкой что-то строчила в большом журнале, я позвонил отцу и предупредил, что задержусь немного из-за непредвиденных обстоятельств.

— Бабушка проснулась. Кричит, чтобы ты не приезжал.

— Па…

— Да, теперь требует, чтобы мы ехали за тобой все вместе.

— Па, я недалеко, через пятнадцать минут уже буду. Успокойте ее как-нибудь.

— Кто здесь Денис? Фамилию не знаю. Есть такой? — послышался голос в коридоре.

Я оглянулся и увидел женщину преклонных лет. Наверное, медсестра.

— Это я.

— Алису Пушкарную вы сопровождали? Пойдемте.

— Как она там?

— Доктора говорят, ожоги легкой степени, опасности нет. Все заживет, следов не останется. А ты, она говорит, ее вытащил? Молодец!

Наверное, всякий, кого достают нелепой и бесконечной похвалой, рано или поздно начнет раздражаться. Или в их представлении, человек моей специальности будет стоять в сторонке, смотреть, как что-то горит, и истерически визжать?

— Только вы там недолго общайтесь: все-таки интенсивка, тут вообще не положено посторонним, это уж мы так, навстречу вам пошли!

— Хорошо.

Алиса лежала под капельницей, вся в бинтах, но взор был ясным:

— Спасибо тебе, Денис! — тихо заговорила она. — Вы с Ленкой меня простите, сволочь эдакую. Это мне за дело! Это не просто так. Она переживать будет, так ты ей скажи, что я тварь. Я хотела откупиться небольшой суммой, чтобы она на наследство не претендовала, если папаша окончательно скопытится. У нас же буквально в четверг отец попал в аварию. Ехал с загородного участка домой и въехал. Специально затемно дернулся, чтобы в пробках не застревать… А у него ни завещания, ничего. Вот мама, я и мой жених Витька решили сделать так, что я приеду и Ленку чуток поморочу, а там или ишак, или падишах, что называется… Вот неспроста нас с папашей так согнуло… Бог не Тимошка — видит немножко… Так и есть! Я как оклемаюсь — в церковь схожу, исповедуюсь, причащусь…

Я не знал еще, как к этому относиться. Она, вроде, и раскаивалась, и к Ленке неплохо относилась, хоть и считала юродивой, но и переменить свое мнение насчет их семейки вообще и нее в частности у меня не получалось. Стала бы она вот так же виниться перед Ленкой, не случись того, что случилось?

— Слушай меня, — я постарался вложить в голос и взгляд как можно больше внушительной жесткости, потом резко ухватил белый пластиковый стульчик и сел на него верхом возле Алисиной каталки. — Ты ничего и ни при каких обстоятельствах не говоришь Ленке про все эти ваши затеи, поняла?

— Но я же…

— Слушай! Меня! Ленке хватило того, что вы устроили ей из-за Степы. И она ни разу не говорила плохого слова о вашей любящей семейке. Не знаю, что было у нее на душе, но ничего дурного о вас не слышали ни я, ни Степа. Она потеряла сначала вас, потом мужа. Как ты думаешь, это хорошо отразилось на ее здоровье?

— Нет, но… — всхлипнула Алиса.

— Молчи! Только недавно она начала оживать, поэтому не смей посвящать ее в ваши шкурные интриги. Со своей стороны я тоже не скажу ничего.

Она отвела взгляд и мелко закивала.

— Сейчас я узнаю у персонала, когда она сможет тебя проведать, и позвоню ей. Но не вздумай распускать сопли и каяться, поняла? Она должна верить, что у нее есть нормальная сестра. Хотя бы мнение о себе оставь доброе после всего, что натворила! Поняла меня?

— Да.

— Ну, значит, ты еще не окончательная сволочь, как говоришь. Будем считать, что вам с Ленкой просто немного не повезло с родителями.

Я заставил себя улыбнуться, тронул Алису за плечо и вышел из палаты.

«Он качнул весы!»

Чтобы не опоздать к одиннадцати, я поймал такси и отзвонился Ленке, с великой осторожностью подбирая слова. Конечно же, она все равно всполошилась! Но я и не рассчитывал, что такая весть может быть воспринята ею равнодушно.

— Ей ничего не угрожает, Лен.

— Это правда, или ты меня успокаиваешь?

— Правда, Лен, правда.

Правда и то, что я ни в жизнь не признался бы ей, будь оно неправдой.

Когда я уже подходил к дому — такси пришлось отпустить при въезде во двор из-за шлагбаума, — в душе шевельнулось неприятное чувство. Оно даже кольнуло сердце и запорхало напуганным колибри в районе солнечного сплетения. Причуды бабуленции довели меня уже до того, что возвращаться в родную квартиру попросту не хотелось.

Во дворе прогуливались мамаши с колясками, двое подростков лениво трепались, сидя на детских качельках, а пара бабушек-старушек сплетничала у дальнего подъезда. Воскресное утро загнало большинство наших соседей к телевизорам и компам.

Кстати, надо сразу же проверить «аську»! Наверняка есть какие-то известия от Вольдемара!

Заранее приготовившись к вдыханию чесночных миазмов, я шагнул в подъезд, и едва входная дверь за мной замкнулась, из-за внутренней в полутьме выступила приземистая и широкая мужская фигура.

— Говорил я тебе, что найду, падла? — прошипел голос, по которому я узнал австралопитека из «Неоновой барракуды».

Я успел лишь инстинктивно отпрянуть. Всего ничего.

Щелчок, глухой удар, совпавший с огненной болью в правом боку… и что-то горячее обволокло всю правую сторону тела… И я вижу бетонную плиту пола близко-близко… это потому что стою на коленях… Зачем? И уже не больно… только не могу вздохнуть…

«Джей Рам!»[4]

И ладонь упирается во что-то холодное и мокрое. Хлопает за спиной дверь. Где-то рядом… или очень далеко… где-то играет знакомая музыка… Ленка… Да, это музыка моего телефона, настроенная на Ленку… Ленку? Все плывет, сознание путается…

«Джей Рам! Если я умру от болезни, а не от пули, то не считай меня Учителем, Ману!»

«Держите его! Это он стрелял в дедушку!»

«Ты не виноват, твою руку направило невежество. Ты не виноват, а я должен был уйти именно так! Прощай и постарайся жить теперь чистым. Я прощаю тебя!»

Левым боком я чувствую твердый пол и холод, но не вижу больше ничего, кроме напуганных смуглых лиц. Удар и слабый отголосок боли в костяшках безвольно упавшей руки.

«Джей Рам!»

По ту сторону стены

Я блуждал по лабиринтам коридоров Чертова сарая. Мне необходимо было что-то отыскать, но я лишь плыл в полутьме, потерявший самого себя.

«Что, если извлечь его сейчас?» — женский голос.

«Вспомни, что получилось со мной. Нет, это исключено. Связь ослаблена до минимума и грозит разрывом. Девяносто девять шансов против одного, что он еще и потеряется в переплетениях вероятностей, — мужской. — Следи за состоянием, работаю».

«Я тебе уже говорила, Шива, что вы с ним одинаковые безумцы?»

«Да. Много раз. Не отвлекайся».

Сквозь эти голоса в духоту склепа прорывался стеклянно-металлический лязг, раздражающий писк, переходящий из ровного свиста в отрывистые сигналы, короткие фразы незнакомых голосов.

Я брел по коридорам с черными обгорелыми стенами и грязными потеками на остатках оконных стекол, я брел по усыпанному штукатуркой полу… Я брел…

— Давление снова падает!

— Да, это потому что опять кровотечение. Ненавижу четвертую группу! Ненавижу! Еще ни разу не было без сюрпризов с четвертой!

— Сколько уже влили?

— Пятый контейнер пошел. И понадобится еще.

— Ставь сто сорок тыщ «контрикала».

— Трех часов не прошло с предыдущего.

— Выбирать не приходится. Давай, пока кровь везут. Скоро подъедет Александр Михалыч…

— Черт, все вены черные!

— Руки у вас кривые, вот и вены черные. Вводи через катетер.

Слова, которые я слышал, оформлялись у меня в облачка неведомых букв, собиравшихся в тучки слов и проливавшихся мне на голову болью, удушьем и дурнотой. Меня тошнило. Хотелось, чтобы они все заткнулись и перестали насылать на меня эти тучи.

Тихо похрустывала штукатурка, тикали часы, а бабушкин барометр, возникавший во всех углах усадьбы, упрямо предвещал бурю.

«Этого паскуду-ятту ищут, Савитри?»

«Уже почти нашли, но устранить его физически, как прошлого, увы, не удастся. Он поймал момент, когда Агни качнул весы»… — прошептал женский голос.

«Как же меня бесит эпоха, в которую добрые дела наказуемы! Как же она меня бесит, Савитри! Вот вычеркнуть бы ее из истории! В темпоральную петлю ее — и забыть! Они зовут ее эпохой Кали, представляешь?! Они зовут ее эпохой Кали! Они даже не представляют, что несут!»

«Шива»…

«Да?»

«А если нам просто вернуться к исходной? Там, где маркер»…

«Диско-болл?»

«Ну да»…

«Хм… Это было бы выходом, если бы конфликт не зародился раньше».

«Да, я не поймала их первое столкновение».

«Мы не можем вмешаться в уже начатый процесс. Если бы ты не затерла прошлый маркер, что на набережной»…

Женщина вздохнула:

«Да, ужасный промах. Я переориентировала его для повышения точности, но эта проклятая вариативность»…

«Теперь не о чем сожалеть, Савитри. Как там его состояние?»

«Критический пик. У тела-носителя тромбоцитопения или близко к тому».

«Работаем, Савитри, работаем!»

Я видел то, что видят эти двое. Странные, множащиеся микросхемы, молекулярные скопления — затем рывком выход в черный вакуум, мириады звезд, стремительное перемещение — затем черная дыра, переход… микросхемы, молекулярные цепи… Еще сильнее кружилась голова и мутило.

Пить! Господи, как же хочется пить! Воспаленные стены Чертова сарая напоминают мне пустыню Тар. Я увяз в штукатурке, и она, точно солончаковый нанос, затянула меня по пояс. Я не мог пошевелиться. Больно-то как, господи!

Кто-то стонет. Это я?

— Кровь привезли!

В окно влетает крылатая тень и, набрасываясь на меня, остервенело рвет крючковатым клювом правый бок. Мне бы закричать, но нет сил, и только воздух с шипением покидает грудь, опаляя сухую гортань.

— Александра Михалыча зовите. Давление снова падает.

— Кровотечения нет.

— А давление падает…

Кто-то там все время что-то кричит… кто-то стонет… Это мучительно! Замолчите уже, дайте мне спокойно уйти!

«Шива, началось расслоение!»

«Вижу. Надевай манипуляторы!»

«Ты пойдешь? А если…»

«Савитри, никаких «если». Поняла меня? Молодец. И держи виман в этой зоне, максимальное отклонение — десять градусов!»

Штукатурка сыплется и сыплется с потолка, погребая меня. Вдруг все сводит спазмом невыносимой боли.

— Это агония! Александр Михалыч! Скорее!

— Двадцать один тридцать три! Быстро запишите! — громкий и повелительный мужской голос. — Да хоть на нем пишите! Вика, «мезатон». Миллилитр, в мышцу, и быстро!

Что-то тяжелое сдавило грудь. Отпустило. Снова сдавило. Отпустило. Спазм. Ощущаю, как дергается мое тело. Да-да, мое тело под насыпью штукатурки в Чертовом сарае… Спазм. Бух-бух… Бух-бух… Чьи-то руки, давившие на грудную клетку, наконец отпускают меня. Бу-бух-бубубух… бу-бух-бубубух…

— Завелось?

— Вика, этот катетер введи под ключицу. Ну что я вас — учить тут всех должен?!

— Хорошо, Александр Михалыч!

— Двадцать один тридцать восемь. Отметь и это!

Голоса уплывают. Я парю среди ослепительно-белого сияния. Как хорошо! Наконец-то я там, где должен быть — наконец-то я дома…

Темнота.

Небытие без времени и содержания.

И снова свет — желтый, теплый, игривый. Он приходит в облике конопатого мальчика Игошки, с которым мы в детстве валяли дурака с кострами и шифером. Я понял: солнце — это Игошка.

— Ну и наплясались мы с тобой вчера! — слышится веселый и знакомый мужской голос. — Думал — Махмудом Эсамбаевым стану. Чародеем танца. Дал ты нам жару…

Мысли все еще перепутаны между собой, как лучи Игошки… то есть, тьфу, как волосы солнца… Пить, как же хочется пить!

Медленно приоткрываю один глаз и встречаюсь взглядом с солнцем, висящим в чистом высоком окне без штор. Савитри! Щурюсь, и рот сам собой расползается в улыбке, после чего я слышу женский смешок.

— Смотрите — улыбается!

— Да это наркоз еще не отпустил, — отвечает мужчина. — Ну что, везунчик, со вторым рождением тебя!

Кто-то наконец-то догадался встать между окном и мной, чтобы я смог открыть глаза.

Рядом сидел молодой мужчина, на вид — лет тридцати. Он был в бирюзовой блузе с короткими рукавами, того же цвета брюках, шапочке-пилотке на голове и приспущенной на подбородок маске-респираторе. Глаза зеленые, ресницы и брови довольно светлые, но густые, и оттого на теленка немного смахивает, но тело поджарое, без намеков на полноту — словом, не увалень-телок.

— Пить! — шепнул я.

Мужчина оборотился к тумбочке, взял с прямоугольного хромированного подноса щипцы, прихватил ими ватный тампон, смочил в стакане с водой и прикоснулся к моим губам. Я попытался схватить и выдернуть вату зубами, поскольку пить хотелось ужасно, я бы согласился, если бы у меня забрали полжизни, только бы напиться сейчас воды — любой: теплой, холодной, чистой, из лужи… Но доктор тут же отвел руку с щипцами и смоченным тампоном в сторону:

— Ну не бузи, не бузи! Зря мы над тобой сутки скакали, что ли? Не надо тебе пока много пить. Вика!

— Да, Александр Михайлович?

Только тут я понял, кто закрывал от меня солнце. Это была молодая женщина в светлой одежде и смешной полупрозрачной шапочке на голове. Вот кто потешался над моей непроизвольной улыбкой!

— Вика, попить ему дашь часа через три, не раньше.

— Хорошо, — уважительно кивнула Вика.

— Ты, Денис, в рубашке родился, да. На десять минут позже бы тебя привезли — и все.

— А что было? — я очень смутно вспоминал какие-то обрывки и никак не мог собрать их в единую картину.

Тогда Александр Михайлович рассказал мне ту часть истории, которую знал. Остальные пазлы восполнили мои родственники и знакомые уже гораздо позже.

Катерина Федоровна, соседка с первого этажа, была у нас старшей по подъезду. Как раз в минуту нашей встречи с австралопитеком она собиралась в магазин и, одеваясь, стояла в прихожей. Поскольку перед уходом из дома она имела привычку выключать все электроприборы, в квартире стояла полная тишина. Именно благодаря этому соседка услышала какую-то подозрительную возню в подъезде, странный вскрик и знаменитый «Венский вальс» Шуберта, который я однажды ради шутки настроил рингтоном на номер Лены Еремеевой, да так и оставил насовсем. Выждав с полминуты (музыка не прекращалась), Катерина Федоровна осторожно поглядела в дверной глазок и, само собой, ничего не увидела. Тогда она решилась и приоткрыла дверь. На площадке не было никого, а к тому моменту оборвалась и музыка. Соседка прищурилась и присмотрелась к чему-то темному, лежащему у выхода в полутемном же подъезде. Сначала сослепу подумала — кто-то поленился вынести мусор и бросил мешки у двери. Подошла поглядеть и с ужасом узнала меня. По ее словам, подо мной уже разлилась целая лужа крови, перекрывая пути к выходу.

— Денис! — дрожащим голосом окликнула она меня, но я не шевелился.

После этого Катерина Федоровна, переборов страх, попыталась меня перевернуть. Она забыла все свои детективные сериалы, где строго-настрого запрещалось затаптывать следы на месте преступления и трогать жертву. О том, что я, возможно, уже труп, соседка в ту минуту даже не подумала. «Решила, что сознание потерял, работа-то у него страсть какая опасная, чем только они на пожарах не дышут, бедолаги!» — признавалась она потом товаркам во дворе. И только когда до нее дошло, что эта лужа крови натекла у меня вовсе не из носа или рта, а откуда-то из правого бока, где на толстовке расплылось громадное багровое пятно, соседка запаниковала. Австралопитек перед уходом выдернул нож у меня из-под ребер, поэтому место, куда входило лезвие, Катерина Федоровна сходу не определила, прореха в ткани была невелика. Надо отдать должное, паника не помешала соседке броситься домой и вызвать скорую, а после этого позвонить моим родителям.

Боюсь даже представить, что пережили они, услышав это. Знаю, что выгнать их из больницы врачи не смогли даже на ночь. Мама с папой просидели в приемной до самого утра, пока Александр Михайлович не вышел к ним лично и не объявил, что я остался на этом свете. А тем временем все остальные, кто меня знал, во главе с Ленкой, Николаичем и Руськой уже мчались в пункт переливания крови, чтобы возместить истраченные на меня запасы. Там выяснилось, что у Аникина кровь брать нельзя из-за перенесенной в детстве желтухи, а Ленку и слушать не стали после того, как Николаич шепнул тамошним докторам о ее самочувствии и недавних срывах. Женька потом рассказывал, что она раскричалась, назвала всех лиц мужского пола, находившихся на тот момент в больнице, подлыми шовинистами и, кровно обиженная на Николаича, покинула заведение. Полагаю, для медиков это послужило лишним подтверждением ее психической неустойчивости, и, пожав плечами, они как ни в чем не бывало продолжили свою работу.

Аникин тоже впоследствии любил вспоминать, как он отреагировал на сообщение следака. Дело было так.

Пырнув меня складным ножом — вот что это был за щелчок! — австралопитек спокойненько вышел на улицу. Озадачивать себя уничтожением улик он тоже не стал, то ли по природной тупости, то ли от ощущения безнаказанности. Просто кинул окровавленный ножик с залапанной рукоятью в едва зазеленевшие кусты возле дома, напротив окон Катерины Федоровны. То есть выгляни она в ту секунду, то увидела бы это даже при своем плохом зрении.

Что бы там ни говорили о медлительности наших правоохранительных органов, все всегда зависит от человека. Моим делом занялся Иван Савин, энергичный парень, мой ровесник, и уже через час после доставки меня в больницу следователь вышел на Руську и других моих знакомых. Но первым в его списке значился Руська — может быть, в том ему помогла интуиция, а может, подруги шокированной Катерины Федоровны, которые гоняли нас, школьников, с вечерних посиделок во дворе: разве может толпа подростков сидеть тихо, без музыки и девчонок, которые, кокетничая, визжать могут так, что без микрофона перевизжат любого Витаса?!

Руська же, решив, что это я его так «прикалываю» в отместку за Вольдемара, и забыв, что до первого апреля еще добрых десять дней, поднял беднягу-следака на смех. Тот сначала даже впал в ступор при виде неадекватно ржущего Аникина, который, уточняя, куда именно меня пырнули, заливался только еще более громким хохотом. И только минут через десять — когда Иван Савин показал ему корочки следователя и пару фотографий из моего подъезда — до него дошло, что это не шутка. Тогда-то и пришла очередь впадать в ступор Руське.

— Есть у вас знакомые левши?

— Э-э-э… да не припоминаю… Вот только я… Но вы же не будете меня подозревать, надеюсь?

Следователь странно посмотрел на него, и по его лицу сразу стало видно, что такого, как Руська, — точно не будет. И даже выпишет ему индульгенцию от имени врача районной психиатрической клиники, что подозревать Руслана Аникина — не надо, отныне и присно и во веки веков. Он хоть и буйный больной, но для общества не опасен.

Через несколько вопросов Аникина наконец озарило, и он рассказал о происшедшей в «Неоновой барракуде» драке ночью с понедельника на вторник, особенно выделяя отметелившего его австралопитека.

Понимая, что след взят и что первым делом нужно отрабатывать именно эту версию, не распыляясь на других знакомых, следователь Савин ринулся в тот участок, куда нас, тепленьких, привезли тогда с танцпола. А там уже на блюдечке да с голубой каемочкой ему предоставили и «пальчики», снятые с австралопитека (вероятно, на всякий случай — там достаточно поглядеть на рожу, чтобы тут же принять решение сделать ему дактилоскопию), и его ФИО (да-да, у него было настоящее, человеческое ФИО!), и адресок.

Звали австралопитека Кульпатовым Георгием Кирилловичем, 1979 года рождения, судим не был, но дважды привлекался и удачно отмазывался. Продырявив меня, он не счел нужным не только спрятать нож, но и куда-нибудь уехать. Так с его родного адреса и вывели под белы рученьки. В машине он попробовал усладить слух оперативников в берцовых ботах и с дубинками матерщинной прозой собственного сочинения, что чрезвычайно их воодушевило и подарило возможность размяться.

— Может, пристрелить мудака? — философски размышлял один из бойцов, разглядывая плюющегося на полу машины австралопитека, которого не пробивали даже берцы и аргумент «дубинкой по пояснице».

— Не, Савин не оценит, — отговорили его остальные. И тем самым спасли Кульпатову жизнь.

— А стоило бы… — вздохнул оперативник, сдавая задержанного в предвариловку. — Дурака учить — только портить. А так — сколько жизней бы сберегли, на потом… Все равно ж гаду много не дадут, пацан вроде выжил…

— Еще неизвестно. Может, и не выжил, — зевнул один из напарников.

Это они обо мне.

Когда же я проснулся в палате интенсивной терапии, реаниматолог Александр Михайлович Красиков, он же зав. травматологией городской больницы, вкратце, не мучая мой полуспящий мозг, объяснил, что из-за внутренних повреждений им пришлось что-то удалить и что-то заштопать, что было обширное кровоизлиние в брюшную полость, но чудовищными усилиями его удалось остановить.

Я потрогал повязку на животе, наткнулся на выходящую из моего бока пластиковую трубку. Она была спущена за край кровати.

— Дренаж, не надо трогать! — мягко, но настойчиво отстраняя мою руку от бинтов, предупредила Вика. — Он пока нужен.

Однако я с интересом младенца принялся обследовать себя дальше, наткнулся на какую-то штуку, прилепленную пластырем под ключицу. Кажется, это была игла, но боли я не чувствовал. Я вообще не чувствовал никакой боли и решил, что все прекрасно и завтра меня уже выпишут домой.

— Если что, зови меня, — сказала медсестра.

— Да что может быть!

— Спи, пока можешь.

С этими загадочными словами она удалилась.

Что конкретно она имела в виду, мне пришлось осознать спустя пару часов, когда действие обезболивающих закончилось.

Сначала я твердо решил, что стерплю и не стану лажаться перед красоткой-медсестрой. Подумаешь — отрезали там что-то. Чем таким особенным отличается желчный пузырь от аппендикса? У нас в классе нескольким, помню, аппендицит вырезали. Неделька дома — и со справочкой в школу, на дальнейшие свершения.

Закусив наволочку, я топил стоны, а потом и вопли в подушке. Но когда перед глазами потемнело и поплыли желтые медузы, я понял, что надо сдаваться, пока не поздно. Боль меня переупрямила.

— Ну и зачем терпим? — рассердилась Вика, впрыскивая мне что-то в подключичный катетер, и боль тут же стала ослабевать. — А если болевой шок? — поглядев в мои честно распахнутые глаза, из которых желтые медузы уплывали в какое-то свое подпространство, постепенно позволяя мне видеть окружающий мир, Вика не выдержала и засмеялась: — Вот тоже еще — герой!

— Нашего времени?

— Ой, уж молчал бы, чем рисоваться! В следующий раз не смей терпеть и сразу зови!

— Вика, а тут у вас медбратья есть? — спросил я, очевидно, заливаясь краской стыда: щекам стало горячо.

— Ну, есть. А тебе зачем?

— Мне бы… как-нибудь… ну, это…

— Утку, что ли?! Осьпидя, да так и говори! Я тут для чего, по-твоему?

Блин. Вот всю жизнь мечтал, чтобы симпатичная девчонка, у которой при другом раскладе перед выпиской выклянчил бы телефончик, подсовывала мне под задницу судно для нетранспортабельных пациентов! Лежать прикованным к кровати мне было не в новинку. Но когда я в нежном возрасте валялся со сломанной ногой, возились с нами или пожилые тетеньки, или парни-санитары, чтобы не травмировать нашу пацанячью психику.

К моей великой радости, через неделю такого позорища — а у доктора Красикова губа была не дура и в свое отделение он набирал исключительно молоденьких медсестренок модельной внешности — мне разрешили передвигаться самостоятельно. Первые дни ощущение было, как будто кто-то таранил меня бревном в поддых. Есть такое выражение — «гол, как сокол». Это не про ощипанного сокола, а про отесанное бревно, служившее нашим предкам стенобитным орудием. Поэтому я мог образно считать себя крепостью, которую берут приступом и таким вот «голым соколом» таранят в живот. То есть, в ворота. И ко всему прочему, сильно тянули швы. Но постепенно я переборол и это неудобство, выучившись ходить, чуть кривясь на правую сторону.

Когда Александр Михайлович убедился, что температура по вечерам у меня больше не поднимается, а помирать я не собираюсь, он перевел меня в общую палату. В первый день я, конечно, обрадовался: человеческое общение, не надо сидеть сычом… Но это только в первый день.

А потом…

Таинственный varuna

— Стой! Не шевелись! — раздался окрик, едва я перешагнул порог палаты номер 15.

Я замер, ухватившись за ручку двери.

На меня в упор смотрел щупленький дядька с большой проплешиной надо лбом и тонким крючковатым носом. Он сидел на койке в позе лотоса, а соседи по палате, еще четыре человека, переводили взгляды с него на меня и обратно.

— Стой-стой-стой! Я посмотрю твою ауру!

Поморщившись, я все-таки пошел дальше, к свободной кровати, и, положив пакет с вещами поверх одеяла, сел.

— Ревматизм! — ткнув в мою сторону пальцем, радостно осветился дядька.

— Язва, — ответно тыкая пальцем в него, буркнул я.

Его худющая физиономия вытянулась:

— И кто из них меня сдал?! — наверное, он имел в виду медиков.

— Аура ваша, блин.

Я сбросил с ног шлепанцы и вытянулся на постели. Мужик — просто копия нашего соседа по площадке, вечного трезвенника-язвенника дяди Виталия: тот же землистый цвет лица, ввалившиеся щеки и глаза, кислая мина, костлявая худоба. К Кашпировскому не ходи — всё на физиономии нарисовано.

«Экстрасенс» завозился на своей койке, делая вид, будто не слышит посмеивающихся мужиков.

— Ну а я-то — угадал? — не выдержав, спросил он.

— Не знаю. А что такое ревматизм?

Мужики грохнули. Но я и в самом деле не знал, что такое ревматизм и еще куча разных болезней. Я и свой-то диагноз… «чего-то-там-эктомия»… до сих пор никак не мог запомнить.

Вот так и произошло наше первое знакомство с йогом Трындычихом, как его за глаза называли другие пациенты из нашей и не только нашей палаты, в миру — с Дмитрием Иванычем Полошихиным. Был он воинствующим оптимистом и ярым последователем пары Малахов плюс Порфирий Иванов. Первый, если верить пародиям, пил и мазал на себя всякую гадость, а второй бегал зимой и летом босым и без штанов. «Моя язвень!» — трепетно, почти нежно, именовал наш разговорчивый йог свою болячку.

Но не из тех людей был Дмитрий Иваныч, чтобы ограничиться шапочным знакомством! Он с удовольствием делился с нами как своими диагнозами, так и методами их лечения, а также давал множество советов по лечению наших — то есть соседей по больничному отделению — недугов. И делал это Трындычих при каждом удобном ему случае — выходя ли из процедурного с прижатым к ягодице клочком ваты, или же наслаждаясь больничной баландой в палате. Мнение других по этим вопросам его никогда особенно не интересовало. В том числе, желают ли его выслушивать.

— Я, можно сказать, непотопляемый! — такими словами обычно предварял автобиографию йог Трындычих. И понеслась душа в рай. Таких болтливых мужиков я в жизни не встречал. — Поэтому чего уж там эта твоя холецистэктомия, малец! Ерунда на постном масле! Отнесись к этому позитивно: у тебя теперь никогда не будет холецистита, камней, непроходимости желчных протоков или дискинезии сфинктера Одди!

Соседи по палате восхищенно вздыхали: «И откуда это он всё знает?!»

— Во всем должен быть оптимизм! Язва моя ой как меня доканывает, а я ничего, не горюю. Полжелудка оттяпать грозятся, а мне разве жалко? Жирдяи — те по собственной воле, за кровные деньжата, желудки ушивают, чтобы жрать меньше, а мне и тут повезло. Если что-то происходит — оно всегда к лучшему! Не бойся, больше, чем сможешь унести, на твои плечи не наложут!

Я тоже старался относиться к этому позитивно. Не к болезням, а к той чепухе, которую он начинал изрекать, едва раскрыв рот. В конце концов ведь и это пройдет, кого-нибудь из нас выпишут вперед, и как же мне тогда станет хорошо!

Был у него в нашей палате и оппонент — ехидный дедок семидесяти трех лет, помещался он на кровати, что стояла у двери. Он почему-то жутко не любил того самого Порфирия Иванова и постоянно поддевал им Трындычиха:

— А что ж твой Порфирий-то восьмидесяти с небольшим лет отроду лапти отбросил? Ай? У меня батёк, царствие ему небесное, в позапрошлом только годе богу душу отдал, дак и то по дурости — калоши на босу ногу по морозу напялил…

— Ага! — обрадовался Трындычих. — И пневмонийка! А вот Порфирий — тот босым…

— Да кого там «пневмонийка»?! Резина калош замерзла, скользкая стала, он на гололедице-то и грохнись на спину наотмашь. Так то ж ему девяносто четыре было! Он у меня и войну прошел, и махру курил, и вмазать всегда не дурак был. А как он ел, так к нему народ со всего поселка сбегался поглазеть! Всё — и первое, и второе, и третье — в одну тарелку выльет, «Сила!» — говорит. Потом все это ложкой, значить, и хлебает. Вот только глуховат был малость — контузило его на войне, еще с тех пор.

И начинались затяжные пререкания, из-за которых мне хотелось выбросить свою койку в окно и спрыгнуть следом за нею. Когда мне сняли швы и бок перестало тянуть, я просто сбегал в другую палату, но долго сидеть там не удавалось: кто-нибудь из медперсонала являлся да выгонял со словами: «Своего места нет, что ли? Вечно вас не доищешься! Картежничают они тут».

А ехидный дедок в отсутствие Трындычиха подмигивал нам и по секрету всему свету делился новостями, мол, резать собираются язвень этому нашему черту.

Так прошел почти месяц, и я тайком подсчитывал дни, когда меня наконец решатся выписать.

В последней декаде апреля в больницу наведался Николаич.

Перед его появлением я уныло таращился в окно и старался не слушать треп соседей. На стене дома напротив меняли рекламу, старую уже свернули и теперь расправляли новую. Передо мной открывался охристого оттенка с детских лет знакомый рисунок: голый мужик о четырех ногах и четырех руках, растянутый внутри круга и квадрата, также последовательно вложенных друг в друга. А потом — надпись: «Банк «Золотое сечение». Божественная гармония ваших счетов!'. Над этой рекламой в народе смеялись, мол, открой там счет — и останешься ровно в том, в чем этот мужик, Мавроди гарантирует. И тут…

…Прямо посреди зала вращались две сферические решетчатые центрифуги. Их вращение было необычным: наращивая скорость оборотов, прозрачные шары словно бы исполняли какой-то сумасшедший танец. Внутри центрифуг, зафиксированные в специальных пазах за голову, кисти и щиколотки, кружили во всех направлениях две спящие женщины. «Это визуализация фантазии?» — шепчу я и пытаюсь взглянуть на своего спутника…

— Стрельцов, на выход! — проходя мимо, крикнула в приоткрытую дверь одна из дежурных медсестер.

Меня сразу насторожило, что начальник приехал один, обычно всегда являлся в сопровождении кого-нибудь из наших парней. И лицо было слишком мрачным для хорошо мне знакомого Артема Николаича. «Ну, — подумал я, — сейчас чего-нибудь отожжет, отмочит и потушит». И не ошибся.

— Не знал, что тебе нести в передачу, — оправдываясь и оттягивая начало главного разговора, проворчал он. — Маманя твоя говорит — тебе то нельзя, это нельзя… Не хлопец, а диетический список!

— Николаич, да я же не голодаю тут. Нас кормят нормально. Спасибо, что сам заглянул! — чувствуя, как при каждом движении болтается на мне отцова пижама, я пожал Николаичеву пятерню. То-то он на меня с таким сочувствием таращится! Папа и ростом меня пониже, и телосложением худосочнее… ну, раньше был. А сейчас вещи его размера висели на мне, как на школьном анатомическом экспонате. Так бывает, если время от времени еда вызывает то колотье в боку, то тошноту. Доктора убеждают — пройдет и все наладится. И я как-то не грузился.

— Разговор у меня к тебе, Денис, — сообщил начальник. — Давай-ка сядем.

Я с колотящимся сердцем сел на диванчике у лестницы. Неужели что-то стряслось с кем-то из наших?! Николаич уселся рядом. Четко параллельно, не разворачиваясь друг к другу, мы и сидели. Только иногда головы поворачивали.

— В общем, нельзя тебе больше с нами, в основном составе, работать будет, — заявил он.

Я сначала пропустил это мимо ушей и перевел дух: отлегло, когда понял, что со всеми ребятами порядок.

— Это как? — спросил я, еще не понимая, куда он клонит.

— Времени у тебя на больничном будет много. Ты подумай-ка о другой работе, полегче.

— Николаич ты это вообще-то о чем?

— Иванов мне сказал, что не хочет из-за тебя под суд идти, если какая-нибудь проверка нагрянет. Не имеет права тебя в бойцах оставлять… и я не имею.

— Но… Артем, черт возьми, блин!..

Не контролируя себя в тот момент, я подскочил и заковылял перед ним из стороны в сторону. На душе творилось такое, что лучше бы никому и не знать.

— Это же не инвалидность, Николаич! Мне наш доктор рассказывал, что эта долбанная… как ее? Экто… эктопия… эктомия? Короче, что это самая заурядная операция, понимаешь?

— Но в твоем-то случае, парень, не все так просто!

— Ну да, да, у меня чуть сложнее. Но только чуть! Печень не задета, заражение крови задавили, осложнений никаких. Зачем меня куда-то переводить-то? Костяну вон в прошлом году аппендицит вырезали — его же никто взашей не погнал!

— Да причем тут «взашей», Стрельцов?! — Николаичу, видно, и в самом деле нелегко было говорить мне все это, и он начал раздражаться. — Аппендицит это фигня, мне его еще в детстве отчикали. А про нашу специфику не мне тебе объяснять. Тут и здоровые-то загибаются — забыл, как поликлинику в прошлом году в минус тридцать тушили, а потом лед из трусов вытряхивали?! У тебя, считай, теперь одного жизненно важного потроха нет, и мы ж не звери какие! Доктор твой не рекомендовал, понял? О чем тут еще говорить?

— Артем Николаич!

— Всё, молчи! Ты и не жил еще совсем, чтобы… Короче, Стрельцов, мля, разговор окончен!

— Артем! — я готов был встать… да какой там встать: рухнуть!.. перед ним на колени. — Ты же понимаешь, я не смогу без этой работы! Понимаешь ведь?

— Ты чё, Стрельцов, тронутый, да? — он пошевелил пальцами у виска и поморщился.

— Да.

— Ну так тем более тебе обратно нельзя, раз ты тронутый. В общем, так: отец у тебя ученый, сам ты хлопец умный, даром, что с приветом. Разве ж батя тебе занятие не подыщет по духу? Да ну брось! Привыкнешь! Человек ко всему привыкает.

— Человек, может, и привыкает!..

— А ты, типа, покемон? Из интеллигентной семьи, до пенсии с брандспойтом бегать собираешься?

— Ты же бегаешь!

— Так у меня и выбора ни х… не было! — матернулся он от расстройства. — Я из пролетариев, мать ихнюю! А ты дуркуешь, и всё тут!

— Да не дуркую я, и ты прекрасно это знаешь!

— Ладно. Есть еще вариант. Хочешь — переведем тебя в инспектора? Будешь ездить по учреждениям, народу, как Рыба раньше, мозги трахать. Налоговиков натянешь, а? Ну давай, соглашайся! — он принужденно засмеялся и, поднявшись с диванчика, аккуратно ткнул меня кулаком в плечо: — Едрить твою налево, одни мощи! Прикоснуться страшно!

Наверное, я посмотрел на него таким взглядом, что он осекся на полуслове и больше агитировать в пожинспектора не стал. На глаза мне наворачивались жгучие слезы, и я едва их сдерживал.

— Все равно общаться как и прежде будем, Денис, — смягчился начальник (или уже бывший начальник?). — Сам знаешь, мы своих не бросаем. Но травиться тебе на возгораниях противопоказано. Посадят нас с Ивановым, случись что с тобой, понимаешь ты, нет, дурья башка? Хоть о нас-то подумай, если на себя похрен. Всё, бывай!

И он сбежал. Просто сбежал.

Черт, мне совестно сознаваться, но из песни слова не выкинешь. В тот вечер и ночь я, как девка, прорыдал в подушку, чем огорошил, вероятно, всех соседей, потому как даже йог Трындычих не вещал, как обычно, на всю палату, а говорил тихим шепотом и передвигался на цыпочках. Такое со мной прежде было только раз в жизни — когда погиб Степуха.

— Ты знаешь чего, — подсев ко мне утром за завтраком, решил окончательно отравить мое существование Дмитрий Иваныч, — ты все же не расстраивайся, чего бы там у тебя ни было! Вот один умный человек хорошую мысль сказал однажды: «Свершить что-то вы сможете лишь тогда, когда потеряете всё!» Знаешь, кто это был?

— Геннадий Малахов? — басом пробурчал я, пряча от него глаза.

— Это Че Гевара говорил! — вмешался подслушивавший нас ехидный дедок, оппонент йога.

— О! Точно! — впервые согласился со своим извечным противником Трындычих и, воздев палец, так торжественно поглядел на меня, как будто после их с дедкой слов я должен был, как минимум, вскочить навытяжку и с патриотическим накалом затянуть на всю палату «Аста сьемпре, команданте». Еще просветители на мою голову выискались — мало мне было в прошлый раз Кирпича…

Я покивал им, лишь бы они поскорее от меня отстали. Команданте из его любимой революции никто не гнал, если уж на то пошло. И если он со своей астмой Кубу завоевывал, то неужели мне кто-то запретит без несчастного желчного тушить пожары?!

В обед ко мне прибежала Ленка и притащила неизвестно где раздобытый нетбук, тоненький черный Asus. Интересно, кто же это у нее из знакомых такой добрый, что расщедрился одолжить неизвестно кому вещичку ценой в десять тысяч, не дешевле?

— Что-то случилось? — разглядывая меня, спросила она. — У тебя глаза красные. Ты не спал? Болело?

— Нет, Лен, ничего не болело.

И я с неохотой передал ей наш вчерашний разговор с Николаичем.

— Фух! — с облегчением выдохнула она. — Ну, это-то я уже знаю.

— Знаешь? И как давно? — заподозрил я их в сговоре.

— Со вчерашнего вечера. С твоими общалась. И это очень хорошо, что ты уходишь из расчета, Денис!

— Хорошо?!

В общем, мы с нею поругались. Злой, я поднялся в палату. Даже нетбук забирать не хотел, но Ленка в последний момент успела сунуть его мне под мышку. Нет, ну это же надо?! Она обрадовалась, что я отлучен от любимого дела! Никакого понимания, только это вечное бабское оханье и попытка подгрести под себя всё и вся, чтобы, как наседка, опекать и квохтать. То-то я буду счастлив от такой жизни! Еще эгоистом обозвала. Долбанным.

Между тем, эта размолвка сыграла благотворную роль. Я решил для себя, что просто так они от меня не отделаются, и, умиротворенный этой мыслью, переключился на игрушку — то есть, на нетбук.

Первым делом настроил «аську» и проверил сообщения. Несколько штук были банальным спамом и четыре — от Вольдемара.

«Здоров, strelets! [лол-смайл] Я тут нарыл кое-что для тебя, — от 19 марта. — А ты в курсе, что сегодня обещают суперлуние? Я полез на крышу смотреть!»

«Эй, strelets, ты где?» — от 20-го, вечером, в то время я полутрупом лежал на хирургическом столе.

«Тут Аникин все рассказал, — в понедельник, 21-го. — Держись!»

Последнее его сообщение было позавчерашним и содержало номер телефона:

«В общем, strelets, позвони, когда сможешь».

Я сделал это незамедлительно. Осведомившись о моем состоянии, Володя тут же перешел к делу:

— Я узнал айпишник твоего Варуны. Тебе продиктовать или в «асю» кинуть?

— Кидай. Ну и как — с моего компа была регистрация?

— Нет.

— А-а-атлична!

— Я вычислил локализацию. Это поселок Артанай. Везучий ты — прямо под боком. Я подозревал, что это может оказаться вообще в другом полушарии…

Я посмотрел высланные им цифры номера, которые мне ни о чем не говорили. Скопировал и посмотрел через определитель местонахождения по IP-адресу. Верно: Артанай, 40 км от города. Всего-то.

Но не это главное. Главное то, что в Артанае до инсульта жила баба Тоня. Там у меня есть несколько неблизких знакомых. Неужели это развлекается кто-то из них? С другой стороны, а как этот «кто-то» узнал меня среди сотен тысяч русскоязычных блогеров, если больше никакой активности в Интернете я никогда не проявлял и реальное свое имя нигде не светил? «Котэ следит за тобой», что ли? Или очередное «совпадение»? Ну, уповать на последнее в моем случае уже смешно. Но что, что тогда?!

— Спасибо, Володь. Я твой должник.

— Погодь-ка, а ты адресок не желаешь узнать? — насмешливо откликнулся сисадмин.

Я оторопел. Он что, маг и чародей?

— А… ты узнал даже точный адрес?

— Обижаешь, Стрелец! Я узнал даже фамилию юзера!

— Ты гений.

— Я мега-гений, но сейчас это не так уж важно. Улица 15-й Сивашской стрелковой дивизии, дом 8… - (С каждым его словом в солнечном сплетении что-то сжималось все теснее и теснее.) — …квартира 16. Владелец — Бирюков Андрей Васильевич, слесарь с 28-летним стажем. Вот теперь — всё. Теперь — ты мой должник.

Вольдемар усмехнулся и, не дожидаясь оваций, отрубил связь.

Андрей Бирюков был отцом моего ровесника Никиты, с которым мы в детстве изредка общались, когда с мамой приезжали проведать бабушку. Но было это и в самом деле так давно и редко, что я даже не уверен, помнит ли меня сейчас Никита Бирюков. Жили они этажом ниже.

Вслед за этим в голове всплыл другой фактик: восьмой-то дом по улице 15-й Сивашской в Артанае сгорел несколько месяцев назад из-за въехавшего в квартиру бабы Тони алкаша, который любил смолить папиросы прямо в постели, будучи подшофе.

— Смотри, как забегал! — наблюдая за мной, воодушевленно расхаживавшим туда-сюда по палате, отметил дедок-спорщик, и йог Трындычих снова ему поддакнул. И это подозрительное единодушие — второй раз за день! Не иначе как в Муромских лесах не досчитались одного медведя!

— А с утра-то сдыхля сдыхлей был! — подхватил мужик у окна. У этого моего соседа был смешной малоросский говорок и полная, очень полная супруга, таскавшая ему целые сумки снеди.

— Ну, что я говорил насчет свершений! — заметил йог.

— Это не ты говорил, — все-таки ехидно поколол его дедок, — это Че Гевара.

— Я, — гордо подхватил Трындычих, — и Че Гевара!

Домой!

Выписали меня с условием соблюдения постельного режима. «Ага, щ-щас», — подумал я, но согласно кивнул и улыбнулся своей лечащей врачице.

Я так мечтал попасть наконец домой, что не стал звонить отцу, надел выданную мне сестрой-хозяйкой куртку прямо на пижаму и двинул своим ходом. Благо, больница находилась всего в двух кварталах от нас.

С непривычки мне пришлось пару раз остановиться. Оказалось, я еще не настолько выздоровел, чтобы совершать длительные переходы, и это было странно, потому что в больнице без особого труда и колотья в боку поднимался по лестнице.

После той размолвки мы с Ленкой не общались. Однажды я попробовал ей позвонить, и она сбросила вызов. Что ж, хочет показывать характер — ради бога. Но я ее не обижал и виноватым себя не чувствовал, хотя, когда звонил, готов был извиниться и предложить примирение.

И все-таки вернуть нетбук нужно, поэтому, добравшись до своей квартиры, я уселся на тумбочку в коридоре и набрал ей эсэмэску.

«Вечером заеду!» — отписалась она, и больше ни слова.

В своей комнате я обнаружил кое-что новенькое. Пока меня не было, родители купили необычный стул и поставили его возле стенки, где висел бабушкин барометр. Походил он скорее на маленькое кресло, созданное помешанным на фэнтези мастером: среди этих вырезанных в дереве завитушек органично смотрелся бы какой-нибудь остроухий эльф или гоблин. Стул был скорее красивым, изящным, но что-то в нем меня настораживало.

Я пощупал его спинку, подлокотники, провел пальцем по одной самой сложной завитушке в орнаменте, попробовал передвинуть. Стул оказался неимоверно тяжелым — то есть, из самого настоящего дерева, покрытого прозрачным лаком. Тягать тяжести мне строжайше запретили на ближайшие полгода, и я послушно оставил попытки стронуть его с места, потому что все-таки не терял надежды вернуться в строй как можно быстрее и продолжать работать на прежнем месте.

Интересно, на какой распродаже мама приглядела этакую диковину? А главное — мне-то оно для чего? И без него тесно.

Связки чеснока в доме висели по-прежнему во всех углах, но уже выдохлись. Дверь щелкнула, из своей комнаты выглянула баба Тоня, заморгала, уставившись на меня. Я вышел к ней в коридор.

— Володя? А, Дениска, ты, что ли?

— Баб Тонь, а Бирюковых ты помнишь?

— Тех, что внизу живут? А как же не помнить, тем более Никитка вчера о тебе спрашивал!

Я не стал разочаровывать бабушку хронологическими реалиями, она жила в каком-то своем мире 15-20-летней давности, и ей там было уютно.

— И часто обо мне спрашивает Никита, баб Тонь?

Она задумалась, зевнула:

— Иногда бывает. Ладно, Воло… то есть Денис… пойду я посплю, поздно уже совсем. И ты не полуночничай, завтра опять школу проспишь.

Я ушел в ванную и с наслаждением забрался под душ. Да, надо как-то спланировать поездку в Артанай. Только вот под каким предлогом мне навестить Никиту Бирюкова? Найти-то их — это еще полбеды: наверняка погорельцев временно расселили в казенное жилье, как это у нас заведено, и в поселке всё про всех знают. А вот на вопрос «чего приперся?» ответа пока не было. Не скажу же я с порога, мол, здравствуй, Варуна, вот мы и встретились! Пошлет меня Никита подальше и будет прав, а я ничего не узнаю. Тут дипломатия нужна… ну или на худой конец автомат системы Калашникова.

После душа мне стало совсем хорошо и спокойно. Покосившись на нелепый стул, я подобрался к зеркалу и наконец-то полностью рассмотрел шов под ребрами. Рубец был ровный, еще ярко-розовый, со следами проколов хирургической иглы, но уже почти не отдавал болью во время прикосновения.

Ленка, как и обещала, приехала вечером, после работы. Она по-прежнему злилась на меня за ту ссору и на примирение не шла, сохраняя холодность и оставаясь на пороге в прихожей.

— Видимо, придется мне топать на какой-нибудь Интернет-форум, Аленосик… — вздохнул я, удрученно кивая.

Она вопросительно вздернула бровь:

— Форум?

— Да… Я буду просто вынужден спрашивать у других людей совета, как помириться с любимой девушкой.

— С любимой? — кривовато улыбнулась она, и в тоне прозвучал сарказм.

Интересно, все девушки так реагируют на признание, или это свойственно только Ленкам?

— Конечно, — не уловив подвоха, раскрылся я и тут же получил хук слева:

— Любимых девушек не ставят на один уровень с мебелью, с их мнением считаются, — суховато объяснила она, по-прежнему держа дистанцию. — Где нетбук?

Я принес. Она развернулась, чтобы уходить, но я удержал ее за локоть:

— Как Алиса?

— Нормально. В пятницу выписалась и улетела домой. Всё, пока.

Я довольно резко прихлопнул уже открытую было дверь и уперся ладонью в косяк, перекрывая Ленке выход:

— Лен, ну в чём дело? Ну хочешь, я…

— Стрельцов, у меня нет времени. Я не шучу.

— Угу. Вот так…

Стрельцов, значит. Отлично, Еремеева.

— Ты хорошо подумала?

— Да. Я не собираюсь дважды наступать на одни и те же грабли.

— Ты о моей работе?

— Я о твоей работе. О твоей идиотской работе! Пусти!

Я убрал руку и, стараясь выказать как можно больше равнодушия, удалился в комнату. Дверь за спиною лаконично щелкнула.

А может, я и в самом деле долбанный эгоист, как она тогда сказала? Нападение австралопитека-Кульпатова отношения к моей работе, конечно, не имело. Но после этого происшествия вмиг постаревшее лицо мамы было намеком, чего ей обычно стоят мои дежурства, любое из которых может закончиться чем похлеще. Родители никогда не выпускали из памяти трагедии со Степкой, просто они не говорили об этом со мной. Но подозреваю, что, встретившись тогда в больнице с Ленкой, они подняли больную тему, и из искры возгорелось пламя. Это естественно, когда вместе оказываются сразу несколько единомышленников. А уж кто больше Лены мог ненавидеть мою специальность? Жаль, что я понял это слишком поздно. Наверное, не стоило и начинать такие отношения — она не примирится с каждодневным риском, а я не смогу работать кем-то другим. Просто не смогу. Да, наверное, я все-таки долбанный эгоист.

— Простите меня, — сказал я родителям, когда они вернулись домой и бурно порадовались моему возвращению.

— Боже мой, Денис, ты в себе ли?! — мама пощупала мне лоб. — Что за разговоры? О, господи, как ты оброс! Тебе пора стричься! Совсем лохматый!

— За что же нам нужно тебя прощать? — уточнил мой корректный папа.

В коридоре послышался шум, и к нам выбралась баба Тоня, заспанная и в халате поверх ночной рубашки. Видимо, ей тоже было невтерпеж узнать, отчего это кается внук.

— Ну, в первую очередь за то, что я эгоист. Но это я не со зла, честное слово!

Все старшее поколение переглянулось и закатилось в приступе неудержимого хохота. Баба Тоня исключением не была. Насмеявшись от души, мама промокнула платочком уголки глаз и сказала:

— Помнишь, когда ты был маленьким, то чуть не устроил в гостях у бабы Тони потоп?

Бабушка закивала: прежние времена она помнила отлично, не то, что нынешние.

— Потом, когда тебя однажды в садике спросили, кем ты хочешь стать, когда вырастешь, ты сказал, что пожарным. Я даже где-то в тетрадке записывала все твои смешные реплики, только вот давно ее не видела…

— Эм… нет, не помню. Я так сказал?

— Ну да, так и сказал! А когда тебя спросили, почему именно пожарным, ты ответил, что тогда сможешь спокойно лить сколько угодно воды назло бабушке, и она не сможет тебя отругать.

— Ругала я его знатно! — согласилась баба Тоня. — Он же Бирюковым всю квартиру залил, а у них ремонт свежий!

У меня в голове тут же сложилась картинка: пылая жаждой мести за испорченные новые обои, Бирюков-старший (или младший) выдумывает долгоиграющий план, как можно меня развести, выжидает двадцать лет, словно граф Монте-Кристо в застенках замка Иф, и воплощает в жизнь со всей яростью обиженного и оскорбленного квартировладельца! Представив себе Бирюковых (особенно старшего, который слесарь) в цилиндре и во фраке, я не сдержался и тоже хрюкнул от смеха в ладонь. К счастью, никто не понял правильной причины: родственники решили, что я смеюсь над своим малолетним заявлением. Просто очень уж прикольно выглядел в гипотетическом цилиндре вечно поддатый Андрей Васильевич.

— Ну-с, вот так и сбываются детские мечты! — потирая руки, сказал папа и предложил начинать ужин.

— Ох, лить воду ему сам гороскоп велел! — усаживаясь с нами за стол, засмеялась бабушка.

— Это почему?

— Он же Водолей!

— Да?! — удивился папа, вглядываясь в меня так, как будто ему сообщили о присвоении мне Нобелевской премии. — Не знал. А я тогда кто?

— Ты — Близнецы, — спокойно ответила мама.

И пока они с бабушкой посвящали нас в тонкости зодиаков, мы с отцом, не сговариваясь, закатили глаза к потолку: обычно у женщин такие темы надолго.

— Ужас! — шепнул папа. — Как они всю эту ерунду запоминают?! И зачем?

— Еще по годам есть, — на всякий случай предупредил я его.

Выговорившись от души, мама и бабушка перешли на более актуальные и даже чем-то интересные мне темы — чем меня кормить, чтобы не обидеть врачей. Но когда я услышал будущее меню, то понял: лучше бы они продолжали говорить о гороскопах. Вспомнил с горя старый детский мультик: «Я не козел, траву не ем!» Но их разве переубедишь? Врач ведь написал, блин!

— А зачем вы купили этот странный стул? — в надежде сменить тему спросил я.

— Какой стул? — не поняла мама, и рука ее, не донеся вилку до рта, замерла в воздухе.

— Тот, что стоит у меня в комнате. Фольклорный такой стульчик. Типа, эльфийский трон.

Они с отцом недоуменно переглянулись:

— Мы никаких стульев не покупали!

— Позвольте вам не поверить! — сыронизировал я, меж тем теряясь при виде их лиц: кажется, они не притворялись.

Отец поднялся:

— Посмотрю.

Мы все отправились в мою комнату, и старших я пропустил вперед, зайдя последним.

— И где? — спросила мама.

— Вон… же…

Никаких стульев под барометром не было. Ни эльфийских, ни самых обычных.

Я подошел к тому месту, где он стоял еще двадцать минут назад. Стула не было. Не было! А в последний раз я взглянул на него, когда услышал, как с приходом родителей открывалась входная дверь, то есть еще двадцать минут назад эта штука была на месте. Родители озадаченно переглядывались, и мне не нужно было этого видеть: я ощущал их тревогу позвоночником. Пытаясь мне хоть как-то помочь, бабушка заглянула под кровать и развела руками.

— Это наркоз… — кашлянув, тихо сказал отец, с намеком посмотрев на мать, и та понимающе кивнула.

— Вы о чем? А?

— Тебе вводили кетамин. Он так действует, что ты не засыпаешь полностью и слышишь, что происходит, но не чувствуешь боли и при этом у тебя возникают слуховые и зрительные галлюцинации. Он повышает артериальное давление, поэтому тебе во время операции вводили его. Вообще это психоактивное вещество. Наркотик.

Я опустился в свое компьютерное кресло:

— Но… это же было давно?

Вот откуда были те голоса, Шивы-Савитри, странные видения. Все очень просто: мне впрыснули тогда галлюциноген, и я, как выразилась однажды Ленка, просто смотрел мультики, пока надо мной шаманили врачи.

— Индивидуальная реакция организма непредсказуема, — вздохнул папа, присаживаясь напротив меня, на кровать, и по обе стороны от него уселись мама и бабушка. — Это как расширение сознания при медитации. Кто-то делает это осознанно, с кем-то происходит случайно, при постороннем воздействии — так, как с тобой. А у кого-то никаких эффектов и последствий.

— И я что, всю жизнь теперь буду ловить глюки, что ли?

— Я думаю, это временно. Но как пойдешь к врачу, ты ему об этом расскажи, Деня.

Да, да, всё сходится. Всё, кроме одного: многое из того, что я только что причислил к галлюцинациям, приходило ко мне во снах и в реальности и раньше — до того, как меня пырнул Кульпатов.

Клубочек разматывается

Оно случилось первого мая. Умываясь утром, я ощутил, как плавно уходит из-под ног пол, и на всякий случай присел на край ванны. Щетки в стакане на полочке звенели, полотенца на сушилке покачивались.

«Землетрясение?» — мелькнула мысль.

Землетрясения в наших краях — явление, в общем-то, нечастое. Но из той категории, о которой говорят «редко, но метко». Последний раз нас качало лет десять-двенадцать назад. Помню, все классы нашей смены в спешном порядке вывели на спортивную площадку перед школой, а потом долго и нудно объясняли правила поведения в таких случаях. Я запомнил, что надо быстро, не пользуясь лифтом, покинуть здание, выйти на открытую местность и ждать развития событий, а если не успел выйти — встать в дверной проем. Глядя теперь на раскачивающиеся полотенца, я подумал — а не пора ли с вещами на выход?

Не прошло и минуты, как избушка Бабы-яги утихомирилась, поджала курьи ножки и уселась на прежнее место, словно ничего не было. Дом как дом, снова притворяется неприступной твердыней.

В своей комнате я сделал специальную, прописанную мне лично Александром Михалычем зарядку для мышц пресса и для лучшего заживления рубца, а потом начал одеваться: мой автобус уходил с автовокзала в Артанай через сорок минут.

За ту неделю, что я после выписки провел дома, произошла еще одна странность. Нет-нет, «эльфийский трон» в квартире мне больше не мерещился, барометр по-прежнему предсказывал бурю — и плевать, что уже целый месяц, не меняясь, стоит солнечная погода без всякого намека на усиление ветра. Как говорится, доктор сказал: «В морг!», значит, в морг.

Странность проявила себя на сей раз в том злополучном нетбуке. Точнее, в его возвращении к нам после того, как я лично в руки передал его Ленке. Кстати, с тех пор мы с нею не виделись — я лишь пытался сначала вызвонить ее, а потом дождаться у подъезда их дома, но бесполезно. Она как будто угадывала мои намерения и не появлялась. Я досиживал у нее под окнами до тех пор, пока правый бок не начинал страшно ныть от боли, и уходил домой отлеживаться. Если бы не это, проявил бы куда больше упорства и добился своего. Мне казалось, нам обязательно нужно с нею поговорить, я делал скидку на ее нервозность и трудные обстоятельства жизни. Да, так мне казалось. Но именно что казалось — и это была ошибка.

Буквально позавчера я обнаружил нетбук на подоконнике в кухне. Первым делом подумал, что это другой комп, и предположил, что отец купил его себе, а собираясь утром на работу, забыл. Но при ближайшем рассмотрении я заметил множество деталей, что убедили меня: передо мной тот самый нетбук, с которым мы провели вместе пару недель и к которому я привык достаточно хорошо, чтобы узнать. Его владельцем почти наверняка была женщина. Мужчины обычно сдергивают защитную пленку, а вот дамы (я говорю о наших, российских, женщинах) более бережливы и аккуратны с техникой, особенно взрослые, прошедшие закалку дефицитом былых лет. Поскольку Ленка сказала, что нетбук не ее, то я решил, что владелица — это кто-то из ее подруг по работе: всё равно я никого из них не знаю, чтобы делать предметные выводы. И вот на этой защитной пленке было несколько едва различимых царапинок, расположение которых я поневоле запомнил за те дни, когда им пользовался. Повторить такие вещи невозможно при всем желании.

Уяснив, что это тот самый нетбук, я ухватился за другую вероятность: он ведь может мне попросту мерещиться, как дурацкий «эльфячий» стульчик. Именно поэтому я положил его на видное место, периодически проверяя, не исчез ли он так же внезапно, как появился, а едва отец вернулся домой, спросил, видит ли он то же самое, что вижу я.

— Вижу, это нетбук, — сказал папа.

— Твой?

Он поджал губы и отрицательно покачал головой.

— Тогда, может, мамин?

— С каких пор Яя стала увлекаться этими игрушками!

Ну да, в самом деле: маме хватало и папиного компа — разложить пасьянс или найти и распечатать ноты из Интернета. Другой пользы от компьютеров она не видела и тратить деньги на такую, с ее точки зрения, чепуху не стала бы.

Только после этого я отправил Ленке sms:

«Ты ничего у меня не забывала?»

Ответ пришел только через четверть часа. Отрицательный, понятное дело.

«Тогда как у нас в доме снова очутился тот самый нетбук?»

На это она не ответила вообще. Тогда я ей позвонил на мобильник.

— Я немного занята, — с напором прожужжала Лена сквозь зубы, сильно приглушая при этом голос — так делают, когда их беспокоят во время важного разговора или если рядом кто-то спит. Я и подумал, что неугомонная Светланка пробегала в садике тихий час, а по возвращении домой раньше времени повалилась спать. Но я снова ошибался.

— Лен, где тут у вас специи? — окликнул ее какой-то мужчина на втором плане.

— Посмотри в шкафу над мойкой! — крикнула она и уже мне, с вызовом, добавила: — Ну и чего ты хотел? Говори уже скорее!

А я еще не мог говорить. Ярость стиснула мне горло, как удавка, тело помимо воли заколотила дрожь. В ту минуту мне хотелось бы ей сказать многое, но я горжусь тем, что сделал в итоге: переведя дух, сосчитал про себя до пяти и после этого изумительно спокойным тоном осведомился:

— Извини, я на секунду. Чей все-таки это был нетбук?

— Одного моего знакомого.

— Того, чей голос я только что слышал?

— Да, именно так. И я отдала его ему.

Вот лгунья. Ничего ты ему не отдавала, и комп — не его.

— Ты что, заходила к нам? Как-то же эта вещь оказалась снова в нашей квартире? Как?

— Послушай, ты сказал, что отвлечешь меня на секунду. Я не знаю и не обязана знать о том, какие вещи и как появляются в вашей квартире. И раз ты не понимаешь намеков, то скажу прямо: не звони мне больше никогда.

— Хорошо.

Я оборвал связь и удалил ее телефон из списка. В конце концов и моему терпению пришел конец. Одно дело пытаться примириться, чувствуя себя морально взрослее, сильнее и умнее, другое — зная, что тебя и в самом деле ни во что не ставят. Второй вариант отношений меня не устраивал никак.

Блин, ну что же так хреново на душе? Наверное, расковыряй мне сейчас кто-нибудь шов под ребрами, было бы не так больно, как из-за этого звонка. Сопли или не сопли, но, назвав ее тогда любимой девушкой, я ведь не преувеличивал нисколько…

Еле сдержался, чтобы не швырнуть чертов нетбук в стену. Еще раз сосчитал — уже до десяти — и вынес его в прихожую, на тумбочку.

— Если кто-нибудь придет за ним — вон он, там, — предупредил я родителей и закрылся у себя.

Ночью не спалось. Я, как дурак, ворочался, пока не закололо в боку, и около трех, сдавшись, сел за свой комп. В крайнем случае, подумалось мне, посмотрю какую-нибудь развлекательную киношку.

Аутлук, загрузившись, выплюнул уведомление о личке на блогах. Я невольно прикусил губу и ринулся читать письмо.

Varuna прислал мне всего два слова:

«Не верь!»

Айпишник снова был мой. И я уже не удивился этому обстоятельству.

Меня заинтересовало другое: чему именно во всем этом хаосе я не должен верить? Тому, что Еремеева отдала нетбук своему мифическому знакомому? Ну, тут даже не нужно призывать Капитана Очевидность: аргумент — в прихожей на тубмочке. Тому, что у меня галлюцинации, и «эльфийский трон» — наваждение? Тому, что я — это я, а мир вокруг меня реален, а не является майей, иллюзией, как полагали древние индусы? Крутой ребус, спасибо тебе, varuna, ты сильно помог мне во всем разобраться, зачёт!

Под утро после двух комедий, содержание которых не то что выветрилось у меня из головы, а даже никогда туда и не попадало, я заснул.

Нетбук мне больше не попадался. Когда я проснулся далеко за полдень, в прихожей его уже не было. Родители как раз обедали и удивились, что я все еще заспанный и хмурый.

— Ну и кто за ним приезжал? — спросил я.

— За кем? — уточнила мама, разливая суп по тарелкам.

— За нетом, — я большим пальцем указал через плечо за спину, в коридор.

— Никто не приезжал. Витя, что, забрал кто-то компьютер?

— Я не видел, — пожал плечами отец.

Тут бабушка, до этого отрешенно глядевшая в экран кухонного телевизора, оживилась:

— Это такая плоская черная коробочка на тумбочке у входа?

— Да! — в один голос отозвались мы втроем.

— Это компьютер был?! — ахнула она.

— Ба…

— Мам…

— Антонина Вацлавовна… — снова одновременно, но уже каждый на свой лад, тревожно проговорили мы.

— Баб Тоня, куда ты его дела? — боясь услышать ответ, уточнил я.

— А я-то думала, что она в прихожей на выброс валяется! Вчера вечером вместе с мусором и спустила вон… в трубу эту, как ее?..

Я дунул в кулак, постучал им себе по лбу, ужаснулся:

— Ну ты ж знаешь, ба: выносить мусор вечером — плохая, блин, примета!

— Да?! — удивилась она. — Нет, я не знала!

После этого я ринулся вниз проверять бак, но по закону подлости именно этой ночью к нам наведывалась мусоросборочная машина, и контейнер стоял, удручая своей пустотой. Да, после майских праздников придется разориться на новый нетбук: нынче предпраздничная суббота, уже наверняка ничего не работает, а завтра и подавно…

Чувствуя себя виноватой, бабушка пыталась всучить мне какие-то деньги, но я отмахнулся и ушел бродить по городу. Настроение поднялось только после звонка напарника, Женьки:

— Здоров, Стрелец! Чего поделываешь?

— Да вот… смотрю… — философски-задумчиво проговорил я в трубку. — У Чапая опять пулемет скоммуниздили…

— У какого Чапая? — обалдел он.

— У нормального. Бронзового. Ты чё хотел-то?

— Тьфу, ты про этого! Я грешным делом подумал — глючишь.

— Ну, спасибо тебе за доверие, дорогой товарищ.

— Стрелец, у меня для тебя хорошие новости, ты у нас ваще везунчик! Николаич идет к Крокодилу за тебя челобитную подавать, прикинь!

— Что, прямо к Иванову?

— Прямо к нему на дачу, тот его Первомай, типа, справлять на шашлыки позвал!

Вот это да! Независимый и колкий на язычок Артем Николаич ради меня решил поклониться Крокодилу! Да я ему по гроб жизни уже за одно это теперь обязан буду!..

…И вот, вспоминая о событиях вчерашнего и позавчерашнего дней, я сижу в автобусе, который вот-вот должен прибыть в Артанай, где наконец удастся разъяснить загадку, мучившую меня несколько последних месяцев. Та девица, из аудиторской фирмочки, дочка алкаша-поджигателя, подсказала, что погорельцев и дома номер 8 временно расселили в общаге при строительно-монтажном управлении поселка. Поэтому рыскать по всему Артанаю в поисках бывших бабушкиных соседей мне не придется.

Вот все-таки интересно, каким таким макаром Никита Бирюков выходил на связь с моего айпишника, причем тогда, когда я был дома? Что за цель он преследует, активно доставая меня в блогах? И вообще — никогда бы не мог заподозрить в нем таких способностей. Или это он так славно притворялся туповатым, чтобы не выделяться на фоне родимого батюшки?

То самое СМУ и общежитие погорельцев я нашел быстро: остановка находилась всего в полукилометре от их квартала. Повезло мне и на подходе к крыльцу встретить знакомую, тетю Веру, она тоже прежде жила в восьмом доме, на первом, кажется, этаже.

— Вот это ты, Дениска, вымахал! — задрав голову и разглядывая меня, восхищалась маленькая и кругленькая бабушкина соседка. — Только бледный какой-то. Ты все в пожарных?

— Ага.

— Вот где ж ты был, когда нас-то вон оно как?! — она чуть игриво подтолкнула меня тыльной стороной кисти в бок и как нарочно попала прямо по шву. Желтые медузы оживленно затанцевали перед глазами в черном омуте, но я собрал всю силу воли, не подал вида и, переведя дух, быстро пришел в себя. Черт, такая маленькая, а рука тяжелая!

— Теть Вер, а мне бы Никитку Бирюкова повидать, из 16-й. Не помните, в какой они комнате поселились?

Она вылупила на меня круглые зеленовато-карие глаза и без того навыкате:

— Ой, так ты чё же без звонка приехал? Женили Бирюковы сынка своего и в город их с женой сплавили! Теперь он там живет.

Тьфу ты, подумал я. Хотел взять его врасплох, а сам туда и попал…

— А что Андрей Васильевич и…

Имя-отчество Никиткиной мамы я, к своему стыду, забыл напрочь.

— С утра его видела, дома был. А идем, проведу тебя мимо вахтера. А то они у нас тут злые все сидят, как полканы.

Тетя Вера не преувеличила: просканировав меня мрачным взглядом, сидящий на вахте дедулька что-то недовольно буркнул на ее фразу «Молодой человек со мной!», однако препятствовать нам при прохождении через допотопную «вертушку» не стал.

— Ну вот, тебе на пятый, в пятьсот десятую комнату. Только ты это… в обход иди: тут у нас двери всюду заколочены намертво, топором не снимешь.

— Зачем?

— А кто их поймет? Чтоб, видать, если враг просочится, то уйти не сумел, — засмеялась она. — Ну, иди, тебе вон туда. А я, если что, тут вот, в двести восьмой. Заходи на чай.

— Спасибо.

— На третьем открыта дверь на лестницу в противоположном крыле, на четвертом — опять в том же, и центральная. Черт ногу сломит. Ну, давай, Денис, удачи.

Поубивал бы тех, кто это сделал! А из-за их заскоков при пожаре гибнут люди. И плевать им, что план эвакуации на первом этаже в холле висит, а там все эти двери обозначены как открытые… И с проводкой у них везде караул… И огнетушителей в упор нигде не видно… Черт, может, Николаич был прав и мне правда пора подаваться в пожарные инспектора с моим скверным характером?

Добравшись до двери с надписью 510, я постучал.

Чертов сарай

Бирюков-старший смотрел футбол и потягивал пиво. Поэтому, само собой, не слишком обрадовался моему появлению.

— Ты хто? — спросил он, изучая меня мутноватыми глазками.

— Я внук Антонины Вацлавовны, Денис.

— А-а-а! Пани Каминьской внучок! — пьяно гоготнул он. — Ну, ты проходи, не смотри на тесноту, присаживайся. Сейчас уже доиграют.

— Кто играет? — из вежливости поинтересовался я. Из вежливости, потому что футболом совсем не увлекаюсь — биатлон мне как-то ближе.

— Наши с татарами. Садись там, — Андрей Васильевич махнул рукой.

Открываясь, дверь подтолкнула меня в спину. Кто-то за нею нерешительно замер, потом снова попробовал приоткрыть. К тому времени я уже успел отстраниться, освобождая место входящему. Вернее, входящей.

Это была мама Никиты. Это от нее Бирюков-младший унаследовал раскосые глаза и плоский профиль. Насколько помню его подростком, смотрелся он забавно: лицо якута, голубые глаза, веснушки и мелко-мелко закрученные рыжеватые волосы, похожие на шапку. Такого трудно не заметить в толпе.

В руках у Бирюковой находилась дымящаяся сковорода.

— Ой! Денис?! А ты к Никитосу? — обрадовавшись было, тут же огорчилась она, понимая, что я зря прокатился.

— Да вот… хотел о компьютере с ним посоветоваться… Помню, он вроде разбирался… — промямлил я, озираясь по сторонам в поисках компа, но среди наставленной как попало мебели не нашел.

— Кто? Никитка? Ну, кажется, малость разбирался. Только он его на новую квартиру забрал, нам-то эта штука к чему?

— Много у вас сгорело?

— Бог миловал, дымом только пропахло все — матрасы, одеяла… А так вытащить успели. Мы, все соседи, не раз уж сетовали, что Вацлавна твоя так не ко времени приболеть вздумала и переехала. Я уж своему злыдню говорить устала: вот будешь пить, гад, так же кончишь, как алкаш сверху, да еще и квартиру подожжешь.

— Обещают вам квартиру?

— Да нам много чего обещали и обещают. Обещанного три года ждут, на четвертый забывают… Поужинаешь с нами?

— Да нет, спасибо, — я покосился на что-то жирное и скворчащее у нее на сковороде, чувствуя, что от одного запаха этого блюда комок тошноты подкатывает к горлу. — Я из дома.

— Ну хоть по бокалу чая? Или покрепче чего? А то ведь праздник, злыдень вон с утра уже назюзился.

— Чая, угу. Спасибо.

Тут Бирюков-старший радостно заорал «гол!» и повел носом:

— О, мать, уже чевой-та настряпала! Маладца! — он размашисто хлопнул ладонь о ладонь, растер их, как на морозе, после чего, довольный, подсел к столу. — Так чё приехал-то, парень?

— Андрей! — нахмурилась супруга и просемафорила ему бровями, но тщетно, потому что он даже не поглядел в ее сторону.

— Хотел с вашим Никиткой насчет одной приблуды посоветоваться…

— Ты чё, охренел? Он же женатый теперь, какие, в пень, приблуды еще?!! У него баба знашь какая — как про эту вашу приблуду узнает, таких дюлей ему взвесит, до пенсии на аптеку работать будет!

Обалдевшая от моего заявления Бирюкова сначала приобрела вполне европеоидный вид, переводя совершенно круглые глаза с меня на мужа, а потом осторожно начала ему поддакивать. Я сначала, признаться, даже не понял, что такого ляпнул, но потом дошло. Это хорошо еще, что я ничего не начал заливать дальше, как собирался — про новый девайс, который многие пользователи — и я не исключение — иногда называют девицей…

Но зато теперь я мог быть уверен, что к розыгрышу с Варуной слесарь Бирюков касательства не имел никакого.

— Андрей Васильич, вы меня не так поняли, «приблуда» — это устройство такое… вспомогательное… для компа!

Он недоверчиво посверлил меня затекшими глазками, изрыгая пивной дух и ненавязчиво поикивая:

— Лапшу мне вешаешь?

— Нет, правда. Честное пионерское!

— Млин! Пионэр выискался! — гоготнул Бирюков и расслабился. — Пиво бушь?

— Не.

— За рулем, что ли?

— Ну… почти. У меня сегодня смена, поэтому нельзя… как бы… Просто хотел кое-что для компа себе купить, а Никитка вроде в этом деле рубит, ну и…

— Весь в бабку свою, — покачал головой Андрей Васильевич, небрежно указав рукой в мою сторону. — Вот ведь карга старая — а туда же: а это как, Никитос, пашет?.. а там чего?.. а тыцнуть куда теперь?

Я смолк, соображая, о чем речь, а Бирюков тем временем откупорил желтыми зубами очередную бутылку «Жигулевского».

— А… — попробовал заговорить я.

— Ну, не кашляй! — он чокнулся с моей чашкой чая и приложился к горлышку.

— В смысле — баба Тоня приходила к Никитке и спрашивала его про комп? Вы серьезно?

Бирюкова неопределенно повела плечами и кивнула. Ополовинив бутылку, Бирюков с наслаждением крякнул.

— Ну ясен пень — баба Тоня! Не архи… же этот… стратих воинства небесного, прости хоспади! Совсем с глузду съехала старая перечница: втемяшилось ей в этом ящике лазить выучиться! То-то Никитос ржал. Говорит, наверно, дура старая нашла себе молодого полюбовника в этом вашем… как его… тыр-пыр…

— Интернете, — подсказала Бирюкова.

— Ага, в нем. Даже показал его фотку один раз, когда ее не было. Черный, страшный, горбоносый, в сыновья ей годится. Патлы распустил, рожа как у мафиозника! Сумасшедшая бабка у тебя.

Я сглотнул, отчетливо представив себе аватарку со своим харизматичным «колдуном». Мысли метались так, что облекаться словами не хотели и застревали в глотке. Бабушка?! Которая вчера невзначай выбросила в мусоропровод нетбук стоимостью в…

Или не выбросила?!

— А своего компа у нее не было? — наконец выдавил я.

— Да какую-то хрень она потом себе купила… Тоже Никитоса с собой таскала, чтобы присоветовал чё получше. Фитюлька, а не комп, вон — с книжку размером! — он мотнул головой на «задачник» с ответами для кандидатов в участники передачи «Кто хочет стать миллионером?». Задачник выравнивал изъяны пола, подложенный под одну из ножек старого шкафа. — Дерьмо стали делать, а не технику! Раньше ведь как? Если телевизер, так телевизер! А сейчас эту хрень на стенку повесил, как картину, и ходишь мимо. А забарахлит если? Ну вот как ты ему по башке дашь, если мельтешить начнет, скажи? Вот точно те говорю: некуда бабке твоей свою пенсию девать! Мне как Никитос цену сказал, я чуть копытами кверху там же не рухнул.

— Да уж — ты бы, конечно, лучше все это пропил, алкаш! — проворчала жена.

— Молчи, мать, твоя армия на кухне, в мужской базар не лезь! — разошелся Андрей Васильевич.

— Я вот те щас как не полезу! — пригрозила Бирюкова, поднимаясь со стула, смахивая в тарелку остатки еды со сковородки и многозначительно покачивая опустевшей посудиной у него перед носом. — Сразу протрезвеешь у меня!

— Ладно, убедила.

Так это был нетбук бабы Тони… Последнее сообщение с «Не верь!» было от бабы Тони… Черт, Варуной была она же! И какая связь может быть между нею и Ленкой, если та незаметно от меня вернула ей комп, а мне врала, будто ничего не знает?!

Но… зачем все это? И, опять же, — как? Как она вышла на мой блог, моя бабуленция, страдавшая маразмом и любовью к чесноку?!

— Извините… Поеду я уже… на работу скоро…

— Денис, а тебе, может, Никитин телефон записать?

Я кивнул, едва ли поняв смысл ее вопроса, машинально забрал бумажку с записанным номером, кивнул на прощание и выбежал вон.

Статьи по психологии… галлюцинации… чеснок… ее отчаяние, когда я ехал тогда домой, чтобы подменить родителей… Рехнусь.

Судя по вывешенному на остановке расписанию, ждать маршрута до города стоило не раньше, чем через два часа. Дорога удручала пустотой: ничего, что можно было бы причислить к транспорту…

Выхватив мобильник, я начал было набирать домашний номер, но вспомнил, что родители, уезжая на юбилей, захватили с собой бабушку, так что дома сейчас никого нет. Набрав отца, выслушал доброжелательный отчет робота о том, что абонент занят или находится вне зоны доступа. Мамин был отключен. Я стоял у дороги и листал список контактов, разыскивая Ленку, и не сразу сообразил, что на днях удалил ее не только из этого списка, но и вообще отовсюду — из входящих, исходящих, отвеченных, неотвеченных… Ну что за напасть! В памяти возникали только первые три цифры ее номера.

Вдалеке показалась машина. Мне подумалось, что если нам по пути, то в городе я смогу оказаться гораздо быстрее, чем если стану дожидаться рейсового автобуса. Правда, когда автомобиль приблизился и оказался до невозможности раздрызганного вида «копейкой» явно старше меня, надежды мои доехать на нем поблекли.

— Садись! — пригласил водила, отлично поняв причину моих колебаний, из-за которых я даже не рискнул голосовать. — С ветерком доедем, не ссы. Мой офигенчик еще нас с тобой переживет! — он похлопал рукой по спинке соседнего кресла, на которое, по его идее, я должен был сесть. — А то можешь и цивильный мотор подождать, они тут раз в два дня, бывает, ездят!

Уловив в его тоне обиду, я поспешил сообщить, дескать, мне не надо шашечки, мне ехать, и сел. Только после этого заметил, что на заднем сидении топорщится что-то крупное.

Я оглянулся. Там лежало… «эльфийское кресло».

— А откуда…

И тут же у меня завопил телефон. Водила убавил звук в магнитоле, чтобы не мешать мне, но убавить грохот дышащей на ладан развалины не мог, и я едва расслышал Женьку:

— Стрелец, ты теперь у Николаича в должниках торчишь, в курсе?

К своему стыду, из-за всех этих событий я вообще забыл о Николаиче и его сегодняшнем пикничке на даче Крокодила. А ведь мой начальник, как выяснилось со слов Женьки, кинулся там грудью на амбразуру… точнее, на ящик с пивом, отстаивая мои шкурные интересы! Женька живописал эти картины в своем стиле — то есть необычайно красочно и с подробностями. Жаль, я слышал его только через два слова на третье, да и то лишь на ровно заасфальтированных участках трассы.

Как я понял, Иванов долго сопротивлялся, говорил, что если со мной что-то будет не так, то нагрянет комиссия, и его тогда сразу же снимут с должности за халатное отношение к здоровью подчиненного. Но пропорционально тому, как пустела амбраз… то есть, как из ящика убывала бутылка за бутылкой, у него возникло и стало крепнуть желание все-таки выслушать, что там скажет в мою защиту Артем Николаич.

А Николаич разливался соловьем. Это он умел так же, как жечь и тушить. Припомнил и тот случай с горящим сараем, когда интуиция подсказала мне уклониться — ведь заметил! — и мое неистовое желание работать по этой специальности. И даже подбавил мистики, мол, да этот Стрельцов не борется с огнем, Геннадий Ильич, он с ним договаривается. В итоге Артем и «Туборг» невероятно сложными альпинистскими тропами довели Крокодила до пика сговорчивости, и там, на вершине, он вынес вердикт: а хрен с этим твоим заклинателем-пироманом, пусть работает! Николаич там же, не отходя от начальника ни на шаг, уговорил его сразу, пока не протрезвел и не забыл, подмахнуть касающиеся меня документы, что Иванов и сделал, причем скорее для того, чтобы просто отвязаться. Скрепив апофеоз встречи рукопожатием, хозяин и гость уже с чистой совестью в последнем рывке одержали безоговорочную победу над последними «Туборгами» в ящике.

— Спасибо… — пробормотал я, с ужасом осознавая, что никак не могу сейчас обрадоваться этому известию на полную катушку.

— Случилось чё-то? — насторожился Женька. — Голос у тебя странный.

— Нормально.

— И грохочет там у тебя что-то постоянно. Салют, что ли? Светло же еще!

— Это я домой еду. В машине. Я перезвоню, как приеду.

— Ну, давай. С праздничком тебя.

Уф, хорошо, что Женька так вовремя позвонил! Я ведь уже почти спросил водилу о своем глюке! Представляю, что подумал бы обо мне мужик, поинтересуйся я насчет «эльфийского» креслица на пустом заднем сидении…

А чертов фольклорный стульчик подпрыгивал себе, когда «копейка» спотыкалась на ухабах, и растворяться в воздухе не спешил. Тут перед глазами побежали строчки из блога varuna: «Человеческий мозг в состоянии интерпретировать лишь то, с чем уже знаком. Всё остальное, воспринимаемое зрением, он или не распознает в принципе, или подменяет чем-то, что, как ему кажется, можно расценивать в качестве аналогии».

— Чё ты там все время разглядываешь? — не удержался водила, косясь на меня.

— Да вот смотрю — не оставили ли чего на дороге, — не слишком ловко отшутился я, и он, кажется, опять обиделся.

— Ничего, вот загоню его завтра на шиномонтажку — еще посмотрим, кто его потом обгонит! — пообещал этот оптимист, нежно поглаживая руль своего «офигенчика».

И вот мы уже приблизились к уныло черневшему в одиночестве Чертову сараю.

— Тебя где высадить? — спросил мужик, и тут под нами что-то хлопнуло. Это походило на выстрел.

«Копейку» начало заносить, но водитель свое дело знал, и мы, переводя дух, живые и невредимые остановились у обочины.

— Ну ни хрена себе! — высказался он, как будто виноват в этом был кто-то посторонний.

— Слушай, а как ты вообще техосмотр прошел? — поинтересовался я, вслед за ним выходя из машины и с облегчением отмечая, что «фольклорный» стульчик наконец-то исчез.

Вместо ответа тот матернулся, полез под капот, потом закатился под колеса, снова под капот.

— Колесо, что ли? — спросил я.

— Да нет вроде… Не пойму. Ну-к, заведи-ка, а я послушаю его.

Я попытался завести, однако «офигенчик» презрительно чихал, выказывая свое отношение к нашим дальнейшим планам. Мужик махнул рукой:

— Ну всё. Сели. Дальше только на буксире…

Я посмотрел на часы. Проще будет пешком дойти до станции «Селезинский бор» и на первой же идущей в город электричке без дополнительных приключений добраться домой. А то с моей везучестью в последнее время что-то не по себе стало ходить по нашим просторам.

— Ладно, давай, — я пожал ему руку. Хотел заплатить, но водила, уже извлекший из багажника трос, досадливо отмахнулся.

Вечер выдался погожий. Солнце припекало так, что в ветровке мне стало жарко. Я шел вдоль трассы, раздумывая о своей вероломной бабуленции, и любовался пейзажем, а возле Чертова сарая решил срезать путь. Грязь тут уже высохла, и по проселочной дороге можно скостить минут пятнадцать до станции.

Здешнее население так активно справляло Первомай, как будто последний раз в жизни: все окрестности словно вымерли. Не было слышно даже привычного для поселка лая собак.

И тем более я удивился, увидев возле руин усадьбы девочку лет десяти, отчаянно пытавшуюся преодолеть сетку-рабицу, заменявшую Чертову сараю забор. Девчонка была пухлой и неуклюжей, поэтому ограда никак не хотела ей подчиняться. Бедняга трагически подвывала и, размазывая кулаками ржавчину по конопатым щекам, снова и снова пыталась взять сетку штурмом.

— Ну и зачем тебе туда? — спросил я. — Ты знаешь, что там все сыплется?

— Зна-а-аю! Ы-ы-ы-у-у! Там мой Йо-о-о-оршик! — возвестила она гласом раненой сирены. — Он вон там проскочил и в дом убежал, а я там не проле-е-езу!

— Кто такой Йо-о-оршик?

— Не Йоршик, а Ёршик! — шмыгнув носом, поправила меня девчонка. — Это мой щенок.

— Может, позвать его. И он сам прибежит?

— Я звала, но он не бежит. Он тупой. Он там где-то тявкает, а назад не идет. А если он заблуди-и-ился?

Да, немудрено там заблудиться. Бывал я внутри этой недосгоревшей развалюхи: то сквозные дыры в полу, то завалы на этажах…

— Ох, только не плачь. Давай так. Жди меня здесь, не вздумай лезть за мной.

В глазах девчонки мелькнула радость, и она охотно кивнула.

Я перебрался через сетку, на всякий случай еще раз показал девочке оставаться на месте и не подходить ближе, и вошел в дом.

Здесь воняло сыростью, сортиром, мокрой гарью и чем-то еще, чему я не находил названия. Оно, как сладковатый запах мертвечины, раздражало гортань и пробуждало тревогу. Но это было чем-то другим…

То там, то здесь встречались размоченные картонки, на которых наверняка ночевали кантующиеся тут в холода бомжи. Несколько следов от затушенных кострищ — так они здесь грелись и именно так время от времени устраивали пожары.

Пол под ногами дрогнул, и Чертов сарай застонал всеми своими гнилыми перекрытиями, будто восставший покойник из фильма ужасов.

В конце коридора послышалось звонкое «гав!» Тогда я спешно направился к источнику звука. Мне даже померещилось, что за поворот проскользнул щенок йоркширского терьера — это такие любимые всеми женщинами глупые собачки, которые в детстве похожи на плюшевые игрушки, а вырастая, превращаются в подобие длинношерстых болонок, только темной окраски. У Женьки и его жены была такая зверюшка, и поэтому я хорошо знал, как выглядят йорки.

Кажется, щенок решил поиграть со мной в прятки.

— Пёс! Как тебя там? А, Йоршик! Фью-фью-фью! Куть-куть, иди сюда, глупое животное, я дам тебе что-то вкусное! Ёрш, ко мне, собака серая! — то ласково, то строго, чувствуя под ногами нарастающую вибрацию, звал я. — Ну и куда тебя понесло, дурень?

И снова сильный подземный толчок. С окна возле меня сорвался ставень и рухнул наружу.

Девочка, молодец, послушно ждала меня, стоя вдалеке на тропинке. Ее слегка прикрывал зазеленевший куст сирени, но какое-то несоответствие заставило меня приникнуть к самому окну и всмотреться в девичью фигурку.

Какая, на фиг, девочка?! Поглядывая то на усадьбу, то в сторону Ведьмина пруда, то на небо, там стояла… блондинка… топ-топ-модель… Стелла Вейде! Я с силой протер глаза. Это что, очередная галлюцинация?!

Тут за спиной у меня послышался громкий треск обвала, истошный псиный вой, прервавшийся так резко, что надежд на спасение глупого йоркшира не осталось. Вслед за тем — звонкий цокот падающих кирпичей и шуршание штукатурки.

Чертов сарай плясал, как шхуна в девятибалльный шторм. Я хотел выпрыгнуть в окно, однако следующим толчком меня скинуло на пол. Потолок начал угрожающе проседать, и я инстинктивно заполз в нишу под подоконником.

Все завертелось, комнату накрыло колючей пылью.

Теряя сознание, я успел лишь услышать знакомый смешок — в точности такой же я слышал тогда, в налоговой…

В глаза ударил свет. Ярко-изумрудный свет с алым проблеском молнии…

Часть 2 — Шива

Да… Наше будущее уже не то, что прежде…

— Она погибла. По моей вине.

Шива оглядывается, в синих глазах удивление и непонимание:

— Кто?

— Ума. Это я виноват, не смог ее остановить.

Он никак не может осознать услышанное:

— Это… у тебя шутка такая дурацкая? Эй! Ну-ка прекрати! Ты переигрываешь. Сейчас же признайся, что это розыгрыш!

— Она разогнала ускоритель, и от перегрузки система взорвалась.

На месте эпицентра взрыва, там, где прежде находился ее виман, теперь медленно ворочалась карликовая черная дыра в пространство-времени. Искусственно созданный коридор сейчас отображали все экраны, а система требовала нейтрализовать угрозу. Шива просто еще не успел всего этого увидеть, придя в себя по завершении очередного цикла. Первого на нашей практике, прошедшего с осложнениями.

— Полное развоплощение с переходом… — опуская руки и манипуляторы, бесцветным голосом пробормотал он, и на лбу его, под обручем, пролегла поперечная морщина. — Зачем?..

— Она во что бы то ни стало собиралась извлечь тебя оттуда и превысила лимит… И в этом полностью моя вина как координатора, Шива. Я должен был догадаться, зачем она…

— Прекрати. Может быть, все не так… Давай посмотрим вариативные ходы…

— Я смотрел.

— Еще раз! — повысил он голос.

— Я все смотрел. Мне нужно это исправить, Шива. Только мне. Она доверилась моему опыту, а я не…

— Постой!

Призыв Шивы стихает за моей спиной, гаснет и растворяется в небытии…

* * *

Как приходят в себя нормальные люди после обморока? Большинство — в карете скорой помощи. Иные — дома, на собственном диване. Самые невезучие — посреди тротуара под обстрелом десятков взглядов, обладатели которых не в состоянии определиться: пьян этот упавший, или же ему действительно стало плохо и нужно что-то предпринять по его спасению.

Я — висел в черной пустоте. Не падал, не перемещался, не взлетал — просто висел, не чувствуя собственной тяжести. Висел в невесомости. И мной медленно овладевала паника. Именно она была эмоцией, позволившей осознать, что я все-таки жив, во всяком случае — мыслю и оттого существую. И оттого же паникую, забыл в свое время добавить Декарт.

Жив-то жив, но где я? Вот это нужно выяснить в первую очередь.

И тут прямо из пустоты передо мной вырос шар. Да-да, тот самый, зеленый с алым экватором. Я ощутил потребность коснуться его ладонью и, не в силах противостоять опасному порыву, сделал это.

Шар тут же расслоился на тысячи тысяч деталей. Они казались пазлами большой и пока не понятной мне картины. Разноцветная мозаика трепетала, пазлы вращались на месте, создавая передо мной постоянно меняющийся экран.

Я всмотрелся. На каждом кусочке этой мозаики был виден определенный значок, каждый из этих значков наверняка что-то символизировал. Все символы различались между собой — во всяком случае, одинаковых я не разглядел. Их смысл также был мне неизвестен.

Рука моя сама собой потянулась к экрану. Я пытался сопротивляться, отдернуть ее, но тщетно — она словно мне и не принадлежала! В сознании вспыхнуло понятие: «Выбор». Выбор чего?

Тут я догадался: да это же просто очередной сумасшедший сон!

И едва мое второе «я» получило свободу, все мое тело передернуло, как от разряда тока. Из ладони вырвалась широкая струя пламени. Она испепелила все пазлы экрана, оставив единственный.

Картинка приблизилась — на самом деле она оказалась просто огромной! — и, покачиваясь, словно зеркало для исполинов, повисла передо мной. Да, да, и я видел в ней свое крошечное отражение. Песчинка на фоне безграничного космоса, вот чем я был в ее равнодушном зеркале. Где-то в глубине космоса, в вихре галактики, на гигантском алтаре мерцало пламя, зажженное прилетевшей стрелой.

Символы наконец-то стали досягаемы для моего разума.

Это карта небесного Таро. «Жертвенник». Восьмерка Жезлов.

Мой выбор. Моя стезя.

В память хлынула черная пустота, сжирающая все на своем пути.

«Счастливого просветления, вайшва!»

Пробуждение

— Агни! Да просыпайся уже, Агни, сколько можно дрыхнуть!

Быстрая, едва понятная мне из-за скорости речь мужчины дополнилась не менее быстрой речью женщины:

— Он всегда любил поспать! Как это у них там говорится — сдать на пожарного, — и она хмыкнула.

Счастливое просветление наступило. Я с трудом, но продрал глаза и почти одновременно с этим сел.

Передо мной стоял Степуха. Вполне себе живой. Вскочив было, я почувствовал, как слабеют ноги, и тут он вдруг ухватил меня за плечи… черт возьми!.. четырьмя руками! Две дополнительные выскочили откуда-то из-за его спины.

Кажется, я издал писк дохнущего упсника[5] и что было сил рванулся прочь от чудовища с внешностью Степки.

— Да стой же ты, провалиться тебе на месте с этими вашими затеями! — выпалил он тираду мне вслед, и я налетел на запертую дверь абсолютно не знакомого мне помещения. А в первую-то секунду мне показалось, что я проснулся в нашей родной дежурке! — Агни, стой, идиот, пока тут все не переломал! Савитри, скажи ему что-нибудь, он невменяем!

— Агни, успокойся!

Это прозвучало сверху и, резко задрав голову, я медленно сполз по двери на пол. Под самым потолком раззявленной пастью светился круглый экран — прореха в какое-то другое место. И на этом экране виднелось лицо молодой темноволосой женщины с экзотической внешностью и не менее экзотической прической.

Я ничего не мог понять. Кто они? Почему они оба так быстро говорят? Где мы находимся? Что вообще случилось со мной, и как я тут оказался? Пространственным переносом, что ли?

В голове моей бушевала буря. Наверное, та самая — предсказанная бабушкиным сломанным барометром.

Этот чертов Громозека[6] снова приблизился ко мне и подбоченился той парой рук, которая росла, как положено, — из плеч. Вторая сложилась за спиной крыльями падшего ангела. На притворяющемся Степкой мутанте был дымчато-серебристый комбинезон, подогнанный по фигуре и усеянный различными карманами, цепочками, петлями и прочими неведомыми приспособлениями, а довольно длинные светлые волосы перехватывал серебристый же обруч с круглым дымчато-синим камнем посреди лба. Все остальное — насмешливый взгляд ярко-голубых глаз, чуть удлиненное, но приятное на вид лицо, статная фигура — было Еремеевским.

— Вы кто? — спросил я и почему-то догадался, что говорим мы все трое не по-русски, однако на вполне мне понятном языке.

Степуха, прищурившись, посмотрел наверх:

— Савитри, я тоже так тормозил, когда вернулся? — выдал он пулеметной очередью.

— А то! — отозвалась экзотическая красотка из-под потолка. — При том, что мне хватило ума снять манипуляторы, когда я встречала тебя.

Несмотря на бешеную скорость речи, голос ее звучал приятно, с сексуальной хрипотцой. Знакомый, кстати, голос…

Степуха хлопнул себя ладонью по лбу над дымчато-синим «глазком» и засмеялся:

— Прости, вайшва, я забыл о них, — он снова растопырил свои мутантские конечности, вызывая у меня бурное сердцебиение и состояние легкой паники. — Но теперь уже ничего не поделаешь. Ты их увидел, и с этим нужно смириться!

Постепенно я начал привыкать к скорости его речи. Словно заметив это, Степка начал говорить еще быстрее прежнего:

— Я не тороплю тебя, Агни, адаптируйся на здоровье. Ты значительно растерял частички себя, когда затеял эту глупость, и я понимаю, что на восстановление у тебя уйдет больше времени, чем у единожды воплощенного.

— Непривычно, — произнесла Савитри, явно разглядывая меня. — Прошло меньше недели, а он ведет себя так, как будто это совсем другой человек…

— Если понимать под ним его сознание, то да, он почти другой человек. Но его мозг должен разогнаться и вспомнить то, что в нем было заложено до циклизации.

Я слушал их, как прибитый угольным мешком. Мне становилось все жутче. Наконец я прервал их беседу, а то, кажется, им понравилось поминать меня в третьем лице.

— Степуха, это что, тот свет?

— А похоже? — он слегка вскинул бровь.

— Не знаю, я там не был.

— Врешь. Документально зафиксировано: четыре раза.

— Что… зафиксировано?

— Твои смерти. Четыре.

Эти четыре он показал всеми четырьмя руками, выпростав из кулака на каждой по одному пальцу.

А, я понял. Это не тот свет. Это психушка. Угу, Гаврилова Поляна, она самая. Меня сюда из Чертова сарая свезли: я, похоже, во время землетрясения прямо там умом и подвинулся… или по башке чем-то прилетело при обвале. Вот и псих-напарник мне, чтоб не скучно. Не Наполеон, но что-то такое, с явными отклонениями… А та, под потолком, — дежурная санитарка… Чудненько, как говорит наша диспетчер Таня. Видимо, сильно меня чем-то стукнуло по темечку…

— Почему он похож на Степку? — уяснив все это, спросил я экзотическую санитарку и указал на второго пациента. — Или это вы меня чем-то накачали, и у меня теперь глюки?

Они переглянулись и начали смеяться. Неудержимо и весело.

— Вот уроды вы, — сказал я им. — Нашли, над чем поржать. Степуха мне лучшим другом был, а вы, твари бездушные, зубы скалите. Ну и хрен с вами, я вас больше слушать не хочу. Чем вы меня накачали, фашисты? Опять какой-нибудь калипсол, да?

Поднявшись с пола, я поплелся к тому, что было, кажется, моей койкой. Ну неслабо же меня проняло! Таких галлюцинаций в стиле «жесткий хай-тек» мне еще не доводилось видеть. Вся палата — один большой глюк из голливудских студий, где снимаются фильмы о далеких-далеких галактиках в далеком-далеком будущем. Это вам не «эльфийский стульчик»…

Наверное, действие наркотика заканчивалось, и теперь я ощущал только безмерную апатию и усталость. А эти двое о чем-то совещались на своем тараторящем языке, причем теперь уже на такой скорости, что все звуки слились для меня в единый неразборчивый лепет. И все же интересно — что за дрянь дает такой эффект и как быстро на нее подсаживаются? Превращусь я в овощ или сяду «на иглу», вот в чем вопрос.

— Агни, — позвал меня глючный Громозека, когда я улегся, отвернувшись от них в сторону несуществующей стены с несуществующими светящимися панелями. — Подожди. В какой-то степени я действительно этот твой Степка, понимаешь? Это не розыгрыш, поверь. Мы знали, что тебя будет сложно вернуть к нормальному функционированию, но не думали, что ты окажешься таким непрошибаемым. Твое сознание вместо того, чтобы раскрыться, создает кучу «левых» объяснений и постоянно ставит преграды, не позволяя тебе сориентироваться и понять. Вот что, оказывается, бывает после пяти воплощений в той дурной эпохе! Вы там все настоящие бараны перед воротами бойни.

Я вздохнул и взгромоздил поверх головы, на ухо, то, что отдаленно походило на подушку. Надеюсь, когда этот наркотик отпустит, оно действительно окажется подушкой…

— Хорошо. Это я говорил с Умой. Это был не сон. Это был гипноз, понимаешь? Она видела нас с нею возле заброшенной усадьбы как бы во сне, но я действительно говорил с нею… с Леной. Говорил, обставив все так, будто это сон. Иначе она сошла бы с ума. И заблудился я в том общежитии неспроста. Я все расскажу тебе, но только ты не препятствуй нам, Агни. И тогда ты все вспомнишь сам. Ну, может быть, не все сразу, но…

— Иди к черту, — почти нараспев ответил я, пытаясь тем самым убаюкать себя и прекратить этот бред.

— Бесполезно, Шива, — заключила санитарка под потолком. — Он сейчас неспособен адекватно воспринимать информацию. Говоря простым языком, сейчас он как нельзя ближе к помешательству.

Да-а-а-а?! С какой стороны от рубежа, интересно? По-моему, я уже давно — того. То есть — там…

— Савитри, у нас нет времени. Я не знаю, что предпринять и как к нему пробиться. Я никогда не ставил перед собой подобных задач и не умею их решать. Попробуй ты. Ты женщина, ты интуитив…

Ого, кажется, я уже понимаю даже то, что они говорят со сверхзвуковой скоростью! Это, интересно, прогресс или деградация?

— Есть одна мысль. Перейди в приват.

Они стихли. Ну вот, даст бог — сейчас наваждение рассеется, и я увижу свою палату, примотанного к койке Громозеку в смирительной рубашке, да и себя примерно в таком же образе.

Я, может, и уснул бы от неимоверной навалившейся на меня усталости, если бы меня не трясло от перевозбуждения, а сердце не прыгало так от страха или побочных эффектов неведомого препарата.

— Бедный мой! — вдруг проговорил женский голос прямо над моей подушкой. — Агни, Агни…

Меня сдернули с постели. С одной стороны я был пленен мутантом-Громозекой и всеми его четырьмя руками, с другой — той самой санитаркой, которая как-то успела материализоваться в нашей палате и оказалась физически сильной девушкой, крепко ухватившей меня под локоть.

Они куда-то меня тащили, я упирался, как мог, не переставая удивляться разнообразию собственных галлюцинаций и их логичности. Наконец мы прибыли в небольшую комнату, уставленную какими-то приборами непонятного предназначения. Мутант и санитарка с силой усадили меня в глубокое кресло, сделанное так, будто его специально подгоняли под мою анатомию.

— Маркер в четырнадцатом, — бросил четырехрукий, словно невзначай. — Курс 4-30, отклонения 2 градуса. Контролируй!

Я не понял ни слова, но руки мои в какой-то миг дернулись к матовой темной панели, и от этого движения она ответно замерцала, словно включаясь.

— Контролируй, я сказал! — рявкнул Шива. — Ее жизнь под твою ответственность.

Сознание вспыхнуло, на мгновение померкло, а потом я ощутил, что с немыслимой скоростью надеваю на голову такой же обруч, как у многорукого, и тот подключается к моему сознанию, вскидываю ладони над сенсорами… Панель полыхала. В воздухе над нами развернулось призрачное видение — космос, тысячи каких-то струн, звездные образования, и я знал, что это такое, и одновременно не знал…

— Да! — закричала санитар… Савитри. — Да!

— Ты гений! — признался ей многору… Шива.

Я их… вспомнил. Оставив в покое панель, я повернулся вместе с креслом в их сторону:

— Вы? Ребята, я ничего не… А Ума?

Я вспомнил ее последние слова, и меня обдало холодом. Из-за этого я, как подброшенный, вскочил на ноги:

— Я же не вернул ее!

Кроме этого, в память мне не приходило больше ничего. Просто знал, что тут я — дома. Но что здесь и как — ничего не вспоминалось. Мысли мешались, события двоились. Но это меня уже не пугало сумасшествием. Я точно знал: за всем этим кроется что-то иное.

— Твое тело все вспомнило, Агни, — Савитри подошла ко мне привычно скользящей походкой, обняла и со вздохом облегчения прижалась щекой к моей груди. — Я уже почти отчаялась.

Я гладил ее по черноволосой голове и смотрел на заулыбавшегося Шиву:

— Но мне все равно все еще хочется набить тебе морду, — предупредил я его.

— За что? — удивилась Савитри, заглядывая мне в глаза.

— Ленка там из-за него чуть не…

— Это не Ленка, Агни, — сказал Шива. — Это Ума. Не дошло до тебя еще? Ты разыскал ее, Агни. В пятой своей жизни ты ее разыскал.

— Я промахнулся тогда? — снова скользнуло какое-то воспоминание: я подхожу к голограмме и разглядываю черную дыру в пространстве, а потом пробел, вспышка и пустота…

— Более чем. Мы с Савитри с ног сбились. Потратили на розыск четыре дня. Вообрази себе — четыре дня! При учете (если, конечно, ты это помнишь), сколько у нас текущих незавершенных дел, а все это время селекционеры подкидывали нам головоломку за головоломкой.

— А, наши дражайшие «старшие братья»! — снова что-то такое мелькнуло в голове, выдавая сразу результат и явно опуская за ненадобностью промежуточные звенья логической цепочки.

— Да, они самые! Савитри, между прочим, загнала три Гаруты в этой беспрерывной и беспримерной гонке.

— О, да! — засмеялась она. — Загнала их насмерть, если так можно высказаться о Гаруте.

Я вспомнил распростертые в небесах крылья последнего орлана. Значит, до него было еще два, и их я не помню.

— Нам уже намекали сверху, что мы ставим миссию под угрозу. Буквально позавчера. Но я послал их подальше. Если не вытянуть оттуда Уму и тебя, то какой вообще смысл в «Прометеусе» и всей этой возне? Гори оно синим пламенем, когда прошлому приходится приносить такие жертвы!

— Да, да, у меня тоже не раз возникала ассоциация с защитниками диких животных, которые попали к этим самым животным прямо в джунгли, — добавила Савитри, не отпуская моей руки. — Шива действительно наорал на них, представляешь? Наверное, в правительстве объявлено чрезвычайное положение.

Шива снисходительно махнул настоящей своей правой рукой:

— Не преувеличивай. Все не так плохо. И, как выясняется, все это обязано было произойти — иначе не было бы никого из нас и ничего, что мы имеем вокруг нас. Вот такой, Агни, парадокс организовался, пока вы с Умой прогуливались по старому недоброму прошлому. И вот тут-то как раз все шатко. Именно в этом отрезке таится наибольшая опасность для нашей цивилизации.

Я решительно ничего не понял из его слов.

— Ладно, — догадался он о моем замешательстве. — Все своим чередом. Сначала восстановим в памяти то, что ты уже и так знаешь, а потом подгрузим то, что выяснилось в твое отсутствие.

— Согласен.

И в знак окончательного примирения мы пожали друг другу руки. Две. Правые. Собственные. Манипуляторы сложились у него за спиной в замок и перебирали сплетенными пальцами в режиме ожидания. Я вспомнил, до чего сам не любил этот гаджет и с каким трудом мне удавалось с ним справляться при необходимости. А Шива его обожал и за многие годы работы привык, как к родным рукам. Недаром он забыл их снять перед встречей со мной.

— Но что случилось, когда ты был Степкой? Как ты погиб? И почему?

— Это уже другая история, как я сказал. Она связана с ятта.

«Побочный эффект создания сур», — молнией мелькнула в голове подсказка-определение для этих тварей.

— Ты хочешь сказать, что эти выкидыши творения могут представлять для нас какую-то опасность?

— Более чем, Агни. Еще неделю назад мы об этом даже не догадывались, уж слишком привыкли к тому, что ятта — это синоним дебилизма в крайней его стадии. А в их среде выявился Стяжатель.

— Это как?

— Это аккумулятор их общей энергии. Мы зовем его Стяжателем. Ты там называл его, насколько мне известно, Колдуном и даже пользовался портретиком, в точности отображавшим его внешность. И он не только далек от дебильности… Я сказал бы, что на шкале измерения возможностей интеллекта он занимает строго противоположную ей позицию.

— Порази меня молния, если я понимаю хоть что-то из того, что ты говоришь! — и я не преувеличил; в ответ на это Савитри только вздохнула, а Шива удрученно кивнул:

— Да, да, я знаю… По возвращении вчера мне тоже было несладко, но с тобой не сравнить: у меня не было за плечами четырех насильственных смертей. Поверь, приятель, я очень тебе сочувствую и готов помочь во всем. И Савитри, разумеется, тоже. Давай проделаем все, вернувшись к самому началу, если не возражаешь…

Беседа с профессором Аури

Последний тест меня доконал. После тридцати позиций с математическими вычислениями, каждое из которых для чего-то подытоживалось демонстрацией верного ответа, на ум ничего больше, кроме ручного огнетушителя ярко-красного цвета, не приходило. А что еще я мог вообразить в ответ на финальное предложение сходу назвать первый попавшийся инструмент и его окраску? Хоть огнетушитель с трудом можно отнести к инструментам, мне в мысли пришел именно он. И после тридцати бесцельных операций по сложению, вычитанию, умножению и делению мне, честно говоря, этим огнетушителем хотелось кого-нибудь… Впрочем, я спокоен, я спокоен!

Кому мы, пять несчастных технарей, ожидающих распределения, так не угодили, что нас уже который по счету день в течение десяти-двенадцати часов гоняют по совершенно невозможным вопросам, мало связанным с нашей профессией?! Предлагаемые тесты пригодились бы, как мне кажется, психологам или соцработникам…

Только нам, пятерым, выпала эта горькая участь. Я узнавал: остальные «молодые специалисты» вуза давно уже заполнили анкеты и разъехались, получив первую в своей жизни работу. Надо сказать, среди них были такие зубры, что мне, середнячку, и не снилось…

Впрочем, и наша пятерка весьма разнообразна по своим способностям, иначе я начал бы опасаться, не является ли это тестирование последним шансом устроиться хоть где-то. Вон тот, не помню его настоящего имени, только прозвище — Глашатай, — не просто зубр, а зубр в кубе: эрудит, с макушки до пяток нафаршированный энциклопедическими знаниями. А Энгер, мой приятель, наоборот — еще слабее меня во всех дисциплинах профиля. Галианна же при всей ее прилежности и остроумии слишком эмоциональна и вполне может от волнения запороть решение, особенно когда решать нужно на время. И, наконец, Рашель — такой же середнячок, как я, с мужским складом личности, даже одевается так, что с первого взгляда можно перепутать с парнем. Но с чувством юмора у нее большие проблемы. Оно есть. Но лучше бы не было вообще.

Словом, мы, все пятеро, абсолютно несхожи. Так по какому принципу?..

Наконец нас попросили покинуть аудиторию. Испытывая муки голода, мы ринулись в нашу столовую.

— Ой, не знаю, что я там наотвечала! — всю дорогу переживала Галианна. — Интересно, я верно выбрала синюю флейту в последнем вопросе?

Только-только усевшись за стол, мы переглянулись.

— Я представил красный молоток, — признался Глашатай.

— Я тоже, — кивнул мой приятель, и Галианна, закрыв рот ладонью, охнула:

— Значит, я ошиблась! Вот так и знала! Кажется, я, ко всему прочему, еще и сбилась при счете…

Рашель дернула бровью и свысока воззрилась на нее:

— Сбилась при счете? Там же были элементарные вычисления, и никто не устанавливал таймер!

— Я переволновалась! — Галианна сделала страшные глаза, как будто хотела загипнотизировать Рашель, чтобы заставить ее замолкнуть.

— Тебе, деточка, надо бы принимать успокоительное.

— Ну, раз ты такая умная, то что выбрала ты? — коварно сощурившись и поджав губы, спросила Галианна.

— Я вовсе не утверждаю, что я «такая умная». А выбрала я… — она по очереди окинула всех нас лукавым взглядом, — красный молоток — а-ха-ха-ха-ха! Красный молоток!

Рашель громко хохотала, небрежно шлепая руками по плечу то меня, то Глашатая, поскольку мы имели несчастье сесть по обе стороны от нее. И ей было совершенно безразлично, как нам пришлась ее очередная шуточка. Да, да, это была шутка от Рашель. Если еще кто-то не понял. Я же говорю: с чувством юмора у нее проблемы — он весь именно такой.

Оглушенные Рашелью, Энгер, Глашатай и Галианна забыли спросить мой итоговый ответ, и я порадовался, что не пришлось позориться. Теперь было совершенно очевидно, что верный ответ — красный молоток.

— Я умру, пока дождусь результатов! — повторяла Галианна даже за едой. — Вдруг меня отбракуют?

— Чтобы переживать по этому поводу, надо хотя бы знать, куда отбракуют, — выдвинул дельную мысль Энгер, и я с ним мысленно согласился, а он почувствовал волну: — Согласен, Агни?

— Угу, — я кивнул.

У нас с ним было отличное взаимопонимание с самого детства, а когда в старших классах мы начали пользоваться сенсорными обручами, то иногда и вовсе без слов читали мысли друг у друга.

— Вот-вот! — подхватила Рашель. — Может, это еще мы отбракуем их предложение! С чего это они взяли, что мы бросимся на него, как собаки на кость?

Галианна мечтательно вздохнула и закатила глаза к потолку столовой:

— А я хотела бы работать в министерстве, в их техотделе!.. У моей подруги там брат, он надышаться не может на свое местечко! Так, говорит, шикарно, и платят хорошо.

А мне было все равно. Я любил возиться с техникой, мне легко давалась химия. Дома меня в шутку даже называли заклинателем железок и стихий. Куда распределят, туда распределят. Откажут из-за неверно пройденного последнего теста — ни на миг не огорчусь. Я не гений, но устроиться где-нибудь на стажировку смогу без трудностей. А потом уже сам смогу выбирать, куда обратить свой взор — на министерство ли или еще куда. Смущало меня что-то нынешнее «распределение вслепую».

— Вы это… поменьше болтайте, — пробурчал вдруг Глашатай, как будто нарочно говоря неразборчиво, себе в воротник.

— А что такое? — прошептала впечатлительная Галианна.

— Есть у меня мысль, что подслушивают нас с вами все двадцать четыре часа. Не знаю, как именно.

— Сейчас всё возможно, — пожал плечами Энгер, неуклюже стараясь казаться по-прежнему беззаботным и после опасений Глашатая. — Ну так а что же теперь — молчать все время, что ли? Может, они хотят выяснить, какие мы вне аудитории? Не только профессиональные качества узнать, но и какие мы личности…

— Настоящий триллер! — хохотнула Рашель, а Галианна впервые за все те годы, что я их знаю, выразила с ней согласие и подхватила мысль:

— Может, они на последнем этапе запрут нас в темной комнате и будут ждать, пока мы не подеремся? Проверяют на психологическую стойкость?

— И кого отбракуют, по этой версии? — криво усмехнулся эрудит-Глашатай, основывавшийся на оголенной логике.

— Ну… проигравшего, например, — замялась Галианна. — Или, наоборот, того, кто первым полезет в драку. Тест на стрессоустойчивость.

— Первый вариант исключен, иначе они априори не отбирали бы в кандидаты женщин, — махнул рукою он.

Тут уже нахмурилась Рашель:

— Это еще с какой стати?

Глашатай и ухом не повел:

— С такой, что в этом случае женщина заведомо проиграла: мужчина всегда физически сильнее.

— Че-е-его?! А ну, давай, давай-ка проверим! — поднялась с места Рашель, подворачивая рукава туники.

Я знал, что девушка она очень тренированная, и обнажившиеся мускулы на ее руках были тому подтверждением. Тощий и сутуловатый Глашатай против нее выглядел сущим хлюпиком. Да что там кривить душой, таким он и был. Физически. Да и в спортзале я его не видел ни разу, не знаю, как он сдал нормативы…

— Еще чего! — презрительно бросил он в ответ на вызов Рашель. — Я еще не развил мысль, а ты лезешь в бутылку.

— Ну-ну, развивай свою мысль, — разрешила она и нависла над ним, притопывая ногой.

— С вашего позволения, я пересяду, — он подвинул ее и спокойно пересел на свободный стул возле Энгера. — Второй вариант также исключен: ни один нормальный мужчина не полезет в драку с женщиной. Даже если женщина полезет в нее первой. Таким образом, женщина проиграет и во втором случае: она первой полезет в драку и проявит «стрессонеустойчивость», если им важен именно этот пункт. Здесь очевидно что-то иное.

Внезапно на всю столовую прозвучал голос нашего декана:

— Дипломникам Галианне и Агни срочно явиться в экзаменационный сектор. Повторяю…

— Всё, — побелела Галианна и сжала кулачки на коленях. — Отбраковали!..

Я тоже так подумал, но особенного сожаления не испытал и без всякого трепета поднялся из-за стола.

— Оптимистка ты наша! — снисходительно похлопав сокурсницу по плечу, сказал Глашатай. — Иди уже. Может, не все так плохо.

Энгер знаком показал мне держаться и мысленно, взглядом, прибавил заверения в солидарности. Но было видно, что эти трое считают нас выбывшими из игры и в душе довольны.

— Я боюсь, — шепнула мне Галианна в лифте. — Жутко боюсь!

— Ну перестань, не убьют же нас, — я засмеялся и пожал ее ледяную руку.

— Я сама себя… уважать перестану, — сквозь стиснутые зубы парировала она, никак не желая принимать утешения.

— Да брось, Галия. Над нами ставят какой-то эксперимент, как над лабораторными крысами, и никто не удосужился сказать, ради какого куска сыра мы все это делаем…

— Да, странно… Наверное, во мне слишком много честолюбия…

— Эмоций в тебе слишком много.

— Ну да. И эмоций… А ты всегда такой спокойный…

— Просто нет повода волноваться.

— Откуда ты это знаешь?

— Гм… Чувствую… и логически понимаю.

— А я логически понимаю, но внутри все переворачивается.

Лифт раскрылся, и мы увидели перед собой декана собственной персоной. Вот это уже был сюрприз так сюрприз: чтобы ради нас он покинул свой кабинет и лично прибежал встречать?!

— Идемте, молодые люди. Следуйте за мной.

Он повернулся, даже не удостоверившись, тронулись мы с места или нет. В его тоне не было ни капли сомнения. Галианна уже открыла рот спросить, отчисляют нас или нет, но я вовремя приложил палец к губам. Она выдохнула, прикрыла глаза и обреченно кивнула.

Мы остановились возле аудитории, где проходили последний тест. Декан указал на ее двери и на двери помещения напротив:

— Молодые люди, с вами обоими хотят пообщаться лично. Вы, Агни, пройдите сюда, а вы, Галианна, — сюда.

Мне досталась вторая комната, где я еще не был. Впрочем, она ничем не отличалась ото всех остальных экзаменационных аудиторий.

За столом преподавателя сидела худющая женщина лет пятидесяти с колючим взглядом темных глаз и острым подбородком. У нее было интересное лицо, в котором словно бы смешались черты всех некогда существовавших особняком рас, но при этом не доминировала ни одна из них. Ее предки в незапамятные времена совершенно очевидно были и негроидами, и монголоидами, и европеоидами — все просматривалось в этом по-своему замечательном лице.

— Дэджи Аури, — представилась она коротко и показала мне сесть по другую сторону стола. — Мне хотелось бы задать вам несколько вопросов в частном порядке.

Я так и не смог вспомнить, попадало ли мне когда-нибудь на слух это имя. Довольно необычное, как и она сама, я запомнил бы наверняка…

— Простите, можно уточнить: а как я должен к вам обращаться?

Она улыбнулась, проявив несколько тонких, словно сеточки, морщин на смугловатом лице:

— Если вас интересует ученая степень, то я профессор…

Что-то в ней было не так. Она сидела, отстранившись от стола, хотя педагоги, как принято у нас во время собеседований, всегда слегка склонялись в сторону визави. И еще я хорошо видел каждую черточку ее внешности, но никак не мог почувствовать присутствия. И это настораживало.

— Как вы относитесь к истории, Агни?

Этого вопроса я ожидал меньше всего.

— К истории? Никак. Я занимаюсь немного другими вещами, профессор.

Наверное, фраза прозвучала слишком дерзко в устах вчерашнего студента, если Аури и в самом деле была профессором и привыкла к почтению. Но еще свеж был в моей памяти красный огнетушитель…

— Я задаю вам этот вопрос не как студенту, — терпеливо покачала она головой и заговорила чуть медленнее. — Как обычный человек — что вы испытываете при звуке слова «история»? Навскидку, без обдумывания!

Снова тест? Надеюсь, этому когда-нибудь придет конец…

— Войны, куча разных дат, фамилии, имена… Мрачное что-то, тяжелое… Отрицательное…

— И?.. Ну скажите же уже, скажите это!

— И красный огнетушитель! — выпалил я, и после этого мы с профессором Аури рассмеялись.

— Теперь выпустили пар?

— Пожалуй. Но это неправильный ответ… Я сожалею…

— Кто вам сказал, что неправильный? — изумилась она.

— Я так понял, что правильный — красный молоток? Разве нет?

Профессор хмыкнула, но развивать тему последнего теста не стала:

— И что же, история вам не мила?

— Почему же? Я слишком плохо ее знаю, чтобы не любить или наоборот. Мне скорее не милы историки, профессор. Извините, если вы историк, но вы хотели моего мнения.

— Я… ну да, отчасти я историк. Только отчасти. С настоящим историком сейчас говорит ваша сокурсница, а у вас, думаю, все впереди. И почему же вам так не милы историки, Агни?

— Потому что пытаются подогнать любые исторические события под свои представления, политические взгляды и под свое время.

— Как вы сказали? — развеселилась она. — Подогнать исторические события под свое время?! Надо же! Сами того не ведая, вы отрекомендовали их именно так, как они того заслуживают!

Не знаю, что хорошего она усмотрела в звании конъюнктурщика, но мои слова явно пришлись ей по душе. Аури снова впилась в меня колючим взглядом:

— Я наблюдала за вами все это время, Агни. Да, да, именно за вами. Подсказывает мне интуиция, что именно вы-то нам и необходимы… Вы прекрасно держитесь в экстренных ситуациях, не рассеянны, не впадаете в панику, шум вас не отвлекает, но при этом вы не проваливаетесь с головой в свое занятие, способны реагировать адекватно обстоятельствам. Я сказала бы, что вы нам идеально подходите, но вот профессор Виллар все же настаивает на том, что нужно послушать и девочку. Он готов даже переформировать группы «наджо», если девочка подойдет нам больше, чем вы… В последнем я сомневаюсь, но…

— Профессор Аури, — заговорил я, когда она смолкла, — я, конечно, польщен доверием вашего… учреждения… Но, мне кажется, Галианна нуждается в этом месте сильнее меня. В ней больше рвения, и поэтому она может оказаться куда полезнее…

— Вы готовы уступить, не зная даже, от чего отказываетесь? Или… тут замешано что-то из области романтики? Простите, что вмешиваюсь, но нас это касается напрямую… в данном случае.

— Нет, нет. Никакой романтики! — заверил я ее. — В том-то и дело, что я не имею ни малейшего представления о том, для чего нас так тщательно отбирают. Знаете, мои родители живут у моря…

Аури кивнула. Ну конечно — наверняка они выяснили о кандидатах все, вплоть до названия фирмы подгузников, которые мы носили в младенчестве.

— Я с детства привык прыгать в воду со скал и камней: в наших краях берега не радуют песочком. Так вот, у нас было правило: сначала проверять дно, куда собираешься прыгать. Все поморы следовали и следуют этому неукоснительному правилу. А вот сейчас я не знаю, что за дно в том море, куда меня пытаются столкнуть. И мне это не нравится. Я хотел бы хоть немного контролировать собственную жизнь.

— Поэтому вы готовы уступить Галианне? — с ехидцей уточнила профессор. — Пусть измерит глубину вместо вас?

— Во всяком случае, она к этому рвется. А я нет.

— И вам совсем не любопытно?

— Почему же, любопытно.

— Но вы готовы отказаться и никогда так и не узнать, в чем суть? И это все в пользу девчонки, к которой даже не испытываете особых чувств?

— При чем же тут чувства, профессор?

— Это ребячество хоть как-то оправдало бы вашу оплошность. До сих пор у вас все шло гладко — и вдруг вы выдаете мне такой пассаж. Сказать, что я удивлена, это все равно, что назвать звезду класса Антареса «желтым карликом».

— Сожалею.

— Да боже мой. Не сожалейте, не то я расплачусь.

Ее тон звучал все более насмешливо. Она явно потешалась надо мной.

В какой-то миг глаза Аури вспыхнули темным пламенем:

— Вы способны на жертву, Агни?

— Это уже было в тесте номер…

— Я в курсе. Ответьте мне в лицо — способны ли вы на жертву?

Кажется, я понял, что именно с нею не так.

— Я не знаю, профессор. Скорее всего, что нет. Я слишком привязан к своей жизни.

— А на риск?

— То же самое.

— Вы умеете держать язык за зубами?

— Пожалуй, что да. Но не уверен, что смогу сохранить доверенную мне тайну, если — умозрительно — подвергнусь пыткам при допросе. Мне трудно переносить боль.

— Способны ли вы дружить?

— Думаю, да. Но слишком хорошо вижу свои и чужие недостатки, чтобы чересчур обольщаться дружбой. Я дружу с некоторой оглядкой.

— Вы — обыватель, верно?

— Самый заурядный из них.

Она откинулась на спинку стула и расхохоталась:

— Прекрасно! Вы можете идти, я вас больше не задерживаю.

Я поднялся и, минуя стол, сделал шаг в ее сторону, якобы пожать руку на прощание. Аури отпрянула:

— Мне надо было сразу вам сказать… А вы очень наблюдательны. Да, мы с профессором Вилларом не смогли прилететь к вам на встречу, и это, — она небрежно взмахнула руками вдоль собственного туловища, — всего лишь голограмма, а нас разделяют весьма приличные расстояния. Но до сегодняшнего дня нам казалось, что эта модификация программы совершенна…

Шутки ради я все же провел рукой по тому месту, где, присутствуй профессор здесь, находилось бы ее плечо. Кисть беспрепятственно прошла сквозь мираж, даже не создав обычной для таких случаев зыби на изображении.

— Эта модификация совершенна, профессор. Но у живого человека есть одно качество, на которое не способна ни одна голограмма. Это индивидуальный запах.

Аури улыбнулась:

— Вы правы. Обмануть технаря — слишком легкомысленная затея с нашей стороны, признаю. Всего доброго.

— До свиданья, — сказал я, в душе уверенный, что «прощайте». И еще было немного грустно, что мне так и не удалось узнать их секрет.

Двери передо мной раскрылись, из аудитории напротив в ту же минуту вылетела Галианна и с размаху кинулась мне на шею, что-то радостно и неразборчиво пища.

— Поздравляю, поздравляю! — сказал я, слегка покружив ее по коридору.

— Меня взяли! Я не могу поверить, Агни! — Галианна остановилась и обеими руками помахала на себя, чтобы остыть. — Я думала, что меня вызывают для отчисления…

— Оптимистка! А ты… — во мне шевельнулась надежда, — ты не спросила, чем тебе придется заниматься?

Может быть, она по секрету и намекнула бы мне, что там было за дно под этой «скалой»?

— Да мне все равно! Я готова хоть полы у них мыть!

— Где — «у них»?

— Ну, в министерстве, конечно! Ах, до сих пор поверить не могу! И этот профессор такой суровый, бровастый, как глянет — у меня напрочь речевой аппарат отказал!

А, значит, весь этот сыр-бор был всего лишь из-за приема в министерские железячники… Не знаю, много ли я потерял, но от этой интриги я ожидал большего сюрприза… Но при чем же тут ученые, история, жертвы?

Мы даже не заметили, откуда и когда возник наш декан:

— Агни, зайдите ко мне.

И, на прощание кивнув Галианне, мы с ним отправились в учебный сектор. Честно говоря, мне было неуютно. Сейчас он с сожалением скажет, что я не прошел отбор, отдаст мне учебную карточку и отправит на все четыре стороны. Да, я мог бы вести себя и менее дерзко с профессором, несмотря на все ее провокации. Но что ж теперь жалеть? Зато Галианна получила это заветное местечко. Я не ошибся, именно об этом она и мечтала.

— Присаживайтесь.

Я не впервые был в деканате, но заходить в его кабинет мне до сих пор не приходилось. Если кому расскажу — не поверят: в углу, у окна, возвышалась во весь рост голограмма скелета какого-то хищного динозавра. Он стоял, неестественно выпрямившись, и мы с деканом едва доставали его нижней челюсти.

— Тираннозаурус рекс! — с довольным видом прокомментировал декан, проследив за моим взглядом. — Царь динозавров! Самый крупный хищник своего времени: его рост превышает рост современного человека на четверть, представляете?

— Да. Очень хорошо, что они уже вымерли.

Что-то очень уж он жизнерадостен. Вроде я ничем ему не насолил, чтобы так радоваться моему провалу, и прежде он неплохо относился ко всем в нашей группе, когда вел практикум по механике.

— Что ж, я поздравляю вас, Агни. Конечно, теперь вам будет не до нас, но я надеюсь, что иногда вы будете вспоминать свою «альма матер» и навещать нас. Я пообещал, что не слишком задержу вас, но мне не терпелось выразить вам свою благодарность. В нашем городе вы первый, кому оказана эта честь…

— Профессор Фину, о чем вы, если не секрет?

— Как это — о чем?! Разве профессор Аури вам не сказала?

— Вы хотите сказать, голограмма профессора Аури…

— Ну разумеется! — засмеялся он, что-то ловко наливая в два фужера из темной бутыли, похожей на кувшин сказочного джинна. — Держите! За ваше будущее. И за наше будущее.

Мы по старинке чокнулись краешками фужеров. Я все еще пребывал в тумане.

— Да неужели же она вам и в самом деле ничего не сообщила, Агни?! Ох уж эта Аури! Мы с нею учились, вы не знали? Да, вы летите на «Трийпуру».

У меня перед глазами тут же возникла карта земного шара, мыс, выдающийся глубоко в Южный океан из нашего континента и у самого его основания — громадный курортный мегаполис, отстроенный на руинах древнего, невероятно древнего гигантского города, тысячу лет назад поднявшегося из-под воды при очередном климатическом обмелении бассейна. По легендам, именно там в незапамятные времена боги создали свой оплот, впоследствии захваченный и утопленный антибогами. Именем того мифического города был назван и отстроенный заново.

Значит, мне придется работать в Трийпуре? Декан прав: вырваться навестить их и родителей из такой дали мне будет нелегко. Разве что иногда. Но в чем почетность работы в Трийпуре, я так и не понял. Она не была культурным или техническим центром…

— Сейчас же поезжайте домой и срочно собирайте все необходимое. Через два с половиной часа за вами заедут. Жаль, что всё решилось вот так, в последний момент, и мы не успеем как следует проводить вас, но обстоятельства…

— Объясните мне, профессор Фину, так работа в Трийпуре — это и есть то вакантное место, ради которого нас…

— Да-да, Агни! Допивай скорее, времени мало. Да, это и есть то место. Только не «в» Трийпуре, а «на» «Трийпуре».

— Очередная языковая реформа?

— Нет. Просто «Трийпура» — это станция. Знают о ней немногие. Космическая станция, расположенная на лунной орбите. А чем именно они занимаются — нам, смертным, знать не положено, — усмехнулся он и вытолкал меня из кабинета: — Поздравляю, Агни, отныне вы в рядах бессмертных! Покажите там, чего стоят выпускники нашей «альма матер»!

Окончательно лишенный способности соображать, я направился к лифту.

Станция «Трийпура»

При выходе с посадочной площадки меня встречала молоденькая девушка. Все то время, пока я ехал в ее сторону на мобильной полосе, озираясь по сторонам, она с мрачноватым видом стояла за прозрачной переборкой.

Станция «Трийпура», куда меня доставили с группой отгулявших отпуск здешних инженеров, находилась на орбите Луны. Вращаясь вокруг своей оси, гигантский рукотворный спутник беспрестанно гнался вслед за спутником естественным, но все время отставал от него на одно и то же расстояние. Сама Луна в обзорниках станции выглядела всего лишь раза в два крупнее, чем с поверхности Земли, так далеко мы были от нее здесь. Но вид ее все равно завораживал — может быть, по той простой причине, что я никогда прежде не покидал пределов нашей родной планеты.

— Привет, — сказал я, стараясь половчее спрыгнуть с полосы и предстать пред очи красотки этаким бравым молодцем: она ведь и в самом деле оказалась красоткой, когда я рассмотрел ее поближе. — Вы от профессора Аури?

Девчонка окинула меня неприветливым взглядом:

— Ты Агни?

— Да.

Мы откровенно рассматривали друг друга. Она — с не понятным мне вызовом, я — с любопытством. Мне почему-то сразу бросилось в глаза, что волосы у нас с нею одного и того же цвета, хотя обычно на такие детали я внимания не обращаю. И мало того что одного цвета — у нее они тоже были слегка волнистыми, и наверняка ей также составляло немалого труда заставить их не топорщиться вихром над правым виском. Именно в том месте у меня они внезапно меняли направление роста, норовя улечься в обратную сторону. Похожий завиток я наблюдал и над правым виском у этой девушки.

Ничего больше не говоря, встречающая с явным раздражением почесала плечо, а затем направилась к небольшому электрокару, и вскоре мы мчались по узкой внутренней трассе, больше похожей на лифтовую шахту. Страннее всего мне показался дизайн этой шахты: от обеих стен и даже сверху к нам тянулись непонятные устройства, которые… напомнили мне гигантские кактусы разных видов. Но я и в страшном сне не мог бы помыслить, что так оно и есть. Рассмотреть их как следует не удавалось из-за огромной скорости, с которой мы передвигались.

— А как ваше имя? — не дождавшись, когда она хотя бы из элементарной вежливости представится сама, спросил я.

Через силу, как будто отвечать ее вынуждали под пытками, девчонка процедила:

— Ума.

Какое-то время помолчав, она вдруг спросила:

— Ты кактусы любишь? — и снова, морщась, почесала то же самое плечо.

— Кого?! — не поверил я собственным ушам, как не верил всю дорогу своим глазам, взгляд которых то и дело выхватывал колонии гигантских растений.

— У меня разве плохая дикция?

— Если ты про обычные колючие кактусы, которые растут в пустынях, то не люблю. А что?

— Да ничего. Их тут у нас никто не любит.

И это все, что она посчитала нужным мне сообщить за всю дорогу до сектора «Бета». Всего их, секторов, здесь было три, как заложено уже в самом названии станции. «Альфа», «Бета» и «Омега». В «Бете» безраздельно властвовала знакомая мне по голографическому собеседованию профессор Дэджи Аури.

Между прочим, вживую она оказалась еще более эпатажной особой, чем в проекции. Едва электромобильчик затормозил на стоянке у въезда в сектор, навстречу нам выскочило существо, при виде которого я так и прирос к креслу.

На Аури — а «существо» являлось, несомненно, ею — был черный комбинезон, какие всегда носят техники-железячники: с защитными вставками повсюду, где только можно их вставить, различными заклепками и отделениями для гаджетов, карманами, кольцами и крючочками для удобного распределения подручных инструментов. Но если на рукаве куртки Умы была нашита эмблема в виде зеленого шара, обвитого плоской алой змеей, изогнувшейся в виде восьмерки, то нашивка профессора выглядела как схематическая хищная птица, что распростерла крылья над этим же, только очень сильно уменьшенным шариком, будто бы охотясь на алую змею. Но все эти детали, равно как и сам комбинезон, чем-то из ряда вон, разумеется, не являлись. Тем, что превращало Дэджи Аури в музу свихнувшегося художника-сюрреалиста, были гоночный шлем с опущенным забралом и манипуляторы, дополнявшие руки и вооруженные режущими предметами. Клянусь, издалека всё это смотрелось умопомрачительно! Собственные конечности профессора были защищены толстыми кожаными перчатками. В правой руке она сжимала мачете, в левой — что-то вроде садовых ножниц. Такой же набор инструментария наблюдался и в манипуляторах, только наоборот: в правой — ножницы, в левой — мачете. На ногах — высокие ботинки, фиксирующие низ узких брючин комбинезона.

Она плыла к нам подобно древней богине смерти и разрушения, щелкая всем своим арсеналом и жизнерадостно что-то втолковывая по связи Уме. В отличие от своей спутницы, я этой трансляции не слышал и вообще не сразу узнал профессора Аури. Эффектно, словно танцор на льду, описав возле нас дугу на встроенной в подошвы ботинок антигравитационной подушке, она сложила за спиной манипуляторы и притормозила прямо у моей двери.

— З-здравствуйте, профессор Аури, — проговорил я, когда она наконец сняла шлем и сделала мне ручкой. Своей собственной. Предварительно подвесив секатор на поясной ремень и сдернув толстую перчатку, чтобы скрепить наше личное знакомство рукопожатием.

— Ну вот вы и осуществили свою затею — пожать мне руку! — посмеиваясь, заметила она.

Спасибо, что руку, а не лезвие мачете…

— Да, теперь-то я вижу, профессор, что вы точно не голограмма.

— Это вы ориентируетесь по запаху? — вскинула брови Аури.

— Н-нет… скорее — по виду…

— О, пусть вас это не удивляет! По сектору «Бета» иначе не побегаешь! Ну выходите, выходите! Спасибо за помощь, Ума. Извини, что выдернули тебя в твой единственный выходной, но так получилось. Я смотрю, ты потеряла бдительность? Держи.

Почесывая плечо, Ума молча кивнула, взяла что-то маленькое из ладони профессора, дождалась, когда я выберусь из машины, и, развернувшись, сразу же нырнула в следующий тоннель.

— Похоже, я чем-то разозлил вашу сотрудницу, — проводив электрокар взглядом, сказал я профессору.

— Ну-у-у! Не торопитесь, не спешите с выводами, вайшва! Здесь скороспелые решения не в почете!

— Как вы… ну, это слово?..

— Вайшва. Так у нас здесь озвучена должность техника-координатора. Идем-идем! Время дорого! Думать, конечно, у нас тут надо уметь очень быстро, но все же от результата всегда зависит чья-то жизнь. Поэтому любую идею приходится перепроверять и пересчитывать. И не одному, как правило, человеку, а всему коллективу, задействованному в цикле. Ну, это я вам еще объясню в процессе обучения. Сейчас не забивайте мозги ненужной информацией и постарайтесь не отставать.

С этими словами она снова растопырила все свои конечности, зловеще клацая секаторами и поигрывая изогнутыми мачете. Инферно…

Как я ни спешил за нею, легко скользящей на антигравитационной прослойке, что-то меня все-таки отвлекло. Я зазевался буквально на пару секунд, и этого хватило, чтобы свернуть не туда, в какой-то проулок, и…

Всё мое тело прошила боль от сотен иголок, впившихся в кожу. Я буквально впечатался в стену из переплетшихся между собой кактусов — плоских, столбовидных, шарообразных, древоподобных, с трехгранными раскинувшимися в стороны ветвями, усыпанными цветоносами, лысых, ошипованных, обманчиво пушистых… Кажется, тут столпились представители сразу всех разновидностей, нарочно поджидая такого ротозея, как я.

Стараясь не издавать никаких звуков, я начал медленно отлепляться, выпутываться из их загребущих лап. Было и смешно, и стыдно, и досадно и, в первую очередь, ужасно больно. А при каждом движении в меня впивались десятки новых и новых иголок.

— Разве Ума вас не предупредила?

Послышалось щелканье и свист лезвий, а вместе с тем глухие мокрые удары и шелест иголок, облепивших отрубленные ветки, что так и летели в разные стороны.

Через пару секунд я стоял перед профессором Аури, вытаскивая из себя и из одежды колючки.

— Не предупредила о чем? — почти простонал я, понимая, что эти кактусы — еще только цветочки, простите за каламбур. Уж слишком легко относилась к их соседству профессор, чтобы считать кактусы самой большой проблемой станции.

— О наших плантациях, — подсвечивая себе встроенным в шлем фонариком, она извлекла остатки колючек из моих щек и досадливо прищелкнула языком: — Проклятье! Несколько глохидий сломались прямо под кожей, вам будет немного неприятно…

— Что, простите, сломалось?

— Глохидии, — Аури положила на ладонь перчатки маленькую, выковырянную из меня иголочку и протянула руку вперед. — Так они называются по-научному.

— С ума сойти, — я едва сдерживался, чтобы не чесать исколотые лицо, кисти, плечи, — а как по-научному называются практиканты, помершие после общения с этими вашими… глохидиями?

— Ну, ну! Не драматизируйте! Мы тут все постепенно к ним привыкли. Некоторые меры безопасности, умение ориентироваться в переходах и бдительность — и никакие глохидии вам не страшны!

И пока она упоенно отдавалась велеречию, я оглянулся и как следует рассмотрел своих будущих врагов.

Проулок основательно зарос кактусами всех видов, какие, наверное, только существуют в природе Земли. Здесь были и громадные, раскидистые, с плоскими лапами, утыканными иглами — очень длинными и очень тонкими и хрупкими. Были и округлые, прокрытые милым пушком, просто кролики, а не кактусы. С виду. Воткнувшись в тело, этот пушок так же ломался, как колючки у плоских, оставляя самое острие микроскопической иголки внутри, и извлечь его было невозможно. Ощущения были незабываемыми, если кому доводилось покувыркаться в стекловате, он меня поймет. Попадались ребристые, жесткие кактусы-шары всех размеров, некоторые прикидывались паиньками, выставив нежные белые и розовые цветочки-трубки вам навстречу.

— Главное — не трите глаза, Агни! — предупредила профессор, за рукав вытягивая меня в основной коридор и всовывая в руку ампулу. Кажется, что-то подобное она выдавала только что встретившей меня Уме. — Опунции — это вот эти самые высокие из кактусов, похожие на ослиные уши — умеют выстреливать иглами даже на расстоянии, и вы не сразу почувствуете на руке боль от укола. А если попадет в глаз — вообще караул. Вот однажды такую иголку мне вытаскивали в течение…

— Но что они тут делают, профессор? — оправившись от шока, я снова смог говорить.

— О, это побочный эффект! Вот эта ампула вам поможет. Окажетесь в своей каюте — немедля раздевайтесь и намажьте содержимым все поврежденные участки. Иначе воспаление вам обеспечено, а времени лечить вас — нет.

Огонь разливался в исколотых щеках.

— Тогда почему же вы их тут все не изведете?! Они тут, наверное, раза в два здоровее, чем на Земле…

— И не только здоровее, но и подвижнее! — хохотнула Аури, упорно стремясь вперед по коридору, но теперь не отпуская меня, и я едва поспевал на ней легкой рысцой. — Мы иногда думаем — а не обзавелись ли они тут зачатками какого-никакого интеллекта?

— Вы шутите?

— В целом да. Но изводить их никак нельзя: кактусы — полезный побочный эффект. Полезный для борьбы с издержками нашей работы. Скоро вы сами все узнаете. А сейчас давайте все-таки поспешим.

Она прибавила скорости в своих антигравах. Мне пришлось бежать за ней уже во всю прыть до самых лабораторий, от них — к ее кабинету, а затем — к лифту.

— Вот сюда вам нужно будет приходить каждое утро после завтрака, Агни. А вот этот лифт ведет в спальный квартал сектора «Бета». Сейчас я покажу вам вашу каюту, там вы переоденетесь… ну, сначала — полечившись, разумеется, — Аури снова кивнула на ампулу, которую я в нетерпении сжимал в кулаке, терзаясь от жжения и зуда во всех исколотых местах. — Кроме того, сейчас время обеда, поэтому встретимся в моем кабинете… примерно через час. Вам хватит, чтобы обжиться?

— Вполне.

— Ну вот и отлично. А вот и ваши апартаменты. Если что — всегда буду на связи по коммуникатору. Обращайтесь.

Аури отступила обратно в разверстую пасть лифта. Хорошенько оглядевшись в коридоре, я короткими перебежками кинулся к своей каюте, стукнул всей поверхностью пылающей ладони по изображению ладони сенсорной, ввалился в раскрывшиеся двери и, раздеваясь на ходу, помчал в душевую.

Там перед громадным — от пола до потолка — зеркалом я смог оценить масштабы урона, нанесенного мне идиотской флорой, которую тут зачем-то холили и лелеяли. Тело было покрыто красной сыпью, на лице буграми проступили волдыри. Не иначе как на иголки этих проклятых кактусов намазан какой-то яд.

— Ненормальные трийпурийцы… — сквозь зубы поругивался я, размазывая по себе вещество из ампулы. — Психи! Они бы тут еще динозавров разводили!

В первые секунды при соприкосновении с кожей жидкость жгла нестерпимо, а потом боль стала стремительно сходить на нет, сыпь — исчезать.

Так… что там насчет динозавров? Вот это я не подумав ляпнул! И тут же вспомнился скелет тираннозавра в кабинете декана Фину… Только этого не хватало — поселиться на станции с сумасшедшими учеными, которым пришло в безумные головы вывести генетического монстра, скрестив гены кактуса и звероящера! С них станется…

В отвратительном расположении духа я вышел в комнату номера. Естественно, будучи совершенно голым.

— Теперь все в порядке? — с придыханием поинтересовался невероятно приятный женский голос.

От неожиданности я чуть не подскочил, схватил первое, что попалось под руку — а это была моя сброшенная на пол куртка, — обернул ею бедра и стал озираться в поисках незваной гостьи.

— Э-э-это кто?.. и где вы?

— Ваша система бытового обслуживания. Я здесь.

Осветительный витраж пошел рябью, и сквозь него в комнату выскользнула крупная змея. Да, да, просто робот, СБО, только почему-то снабженный неоправданно сексуальным тембром голоса. Вблизи уже стало видно, что туловище «змеи», как у любого бытового робота, состоит из многих тысяч мелких шариков-магнитов, которые при каждом ее движении — а точнее, для совершения каждого движения! — менялись друг с другом местами. Тело пресмыкающегося словно текло, скользя по полу. Добравшись до меня, СБО разделилась пополам. Одна часть магнитов осталась на полу, выстроившись пластинкой в один слой шариков, а вторая, верхняя, отталкиваясь при помощи одинаковой полярности от нижней, приподнялась на некоторую высоту. Змейка значительно истончилась, но это не помешало ей вытянуть «голову» почти до уровня моего лица и сладостно прошептать чуть ли не мне в губы:

— Добро пожаловать на «Трийпуру», Агни! Я счастлива видеть тебя!

Я отпрянул. Кажется, тут рехнулись не только люди, но и техника…

Тем временем магниты снова перестроились и метаморфировали в обычный куб, переливающийся оттенками ртути и платины. Каждый шарик в нем беспрестанно вращался вокруг своей оси. Разговаривать с кубом, который мирно лежал на полу, не делая попыток дотронуться до меня, было куда спокойнее.

— Как ты уже понял, я буду служить тебе верой и правдой.

— Знаешь, мне достаточно и правды, — поспешно заверил я СБО. — Я могу узнать перечень услуг, которые предоставляют здешние бытосистемы?

Своим сногсшибательным голосом она принялась перечислять весь спектр, а я на всякий случай поскорее натянул на себя одежду. После одного из обозначенных кубом пунктов я понял, для чего ему запрограммировали такой голос. И не удержался, спросил:

— Что, даже это?!

— Некоторым нравится, — нейтральным тоном ответствовала система. — Не у всех на станции есть пара для удовлетворения естественных физиологических и коммуникативных потребностей.

Чтобы не засмеяться, пришлось закашляться. Бред какой-то. При виде этой штуковины моя физиология требует как можно скорее влезть в ее программу, все там перетряхнуть и заставить ее работать так, как работают все нормальные СБО на Земле.

— Могу постучать по спинке, — мгновенно преобразившись в состоящую из тысяч серебристых шариков нагую девушку, система потянулась ко мне.

— Сидеть, — я вытянул ладонь перед собой и на всякий случай отодвинулся еще. — Ты там это… вернись в свою кубическую… и-ипостась. И оставайся там.

— Будут какие-нибудь указания?

— Да. Как тут раздобыть чего-нибудь пожевать?

— Сию минуту.

СБО направила несколько импульсов, активируя стенные панели, из которых трансформировалась мебель. Когда столешница оказалась в горизонтальном положении, на нее из глубины стены выехало несколько подносов с пластиковыми контейнерами, внутри которых находился мой обед.

— Приятного аппетита, — умильно и сладенько промурлыкал куб, не спеша покидать комнату. — Если будет необходимо индивидуальное меню, заказ необходимо сделать заранее, направив его через меня.

— Хорошо, — я развернул стул спинкой к столу и уселся на него верхом, как всегда делал это дома, когда меня никто не видел. — Ты лучше расскажи мне, чем тут занимаются.

Робот слегка подвис, а потом сокрушенно объяснил:

— Ты поставил задачу некорректно. Эта информация не вложена в мою программу…

Хм, значит, вложить в СБО сведения из журнальчиков определенного толка — легко, а снабдить ее важной для работника информацией — что вы, что вы, вы меня не за ту приняли!

— Слушай, а давай ты у меня будешь Сорбонной? И аббревиатура из твоего техпаспорта задействована, и красиво!

— Что есть Сорбонна? У меня отсутствует информация по Сорбонна! — встрепенулся куб и еще более отчаянно закрутил шариками.

Я удивился бы, если бы эта информация в ней присутствовала.

— Так в старину в одной из стран называлось несколько учебных заведений для особо умных студиозусов.

Куб сразу же вытянулся змеей, свернулся несколькими кольцами и, приподняв морду, подпер ее изящно изогнутым хвостом, словно девичьей ручкой:

— Я внесу это в свою память, Агни, но объясни мне сначала, что такое страна?

— Это если континент или остров раздробить на кусочки…

— Зачем?

— Не перебивай!

— Извини.

— Раздробить, дать название, отделить от другого кусочка условной границей и посадить много народа ее охранять.

— Границу?

— Да.

— Условную?

— Ну да.

Кончиком «хвоста» она озадаченно почесала «затылок»:

— Не понимаю. Но внесу в память, если ты так желаешь. Сорбонна так Сорбонна. Право же, это ничем не хуже…

— Сорбонна, хватит умствовать, ладно? Странно тебя запрограммировали, если честно… очень странно.

— Если хочешь, можешь апгрейдить меня по своему усмотрению. Во мне сейчас заложена лишь базовая программа действий и диалогов.

— Да, конечно. Но пока мне некогда. Мне нужно переодеться во что-то более серьезное, чем это, — я показал на себя, подразумевая одежду, которая не выдержит никакой критики, попадись мне снова на пути кактусовая колония.

Змея повернула голову в сторону панели у витража, и та сразу же выехала, перегородив часть каюты. Это была узкая гардеробная с длинной-предлинной штангой, на которой сиротливо покачивалась вешалка с комбинезоном. В точности таким же, какой был на Дэджи Аури, только без всяких эмблем на рукаве. Рядом на специальных распорках покоились обруч-сенсорник, шлем, перчатки и манипуляторы, а под ними, на подставке, ботинки с высокими голяшками.

— Твои вещи будут распакованы и распределены сразу после доставки, — пообещала Сорбонна.

— Хорошо.

Я надел на себя все, кроме шлема и манипуляторов.

— Это обязательно, Агни, — со вздохом возразила змея и, невзирая на мое бурчание, помогла надеть на спину и присоединить к сенсорнику искусственные руки; они оказались тяжелее, чем я думал, и управлять ими вот так сразу было непросто. — И еще оружие, если придется выпутываться из зарослей. Кстати, на станции произрастают не только кактусы. Есть здесь и очень запутанный кустарник. Мачете и ножницы будут не лишними.

— Я буду выглядеть, как Аури!

— Поверь мне, это не самое плохое сходство! — с мудрым видом ответствовала змея, делая вид, будто оглядывает меня с ног до головы. То есть, она и в самом деле оглядывала, но глаз у нее не было, равно как и морды. Поэтому на меня уставился муляж, плотоядно при этом улыбаясь змеиной пастью и время от времени выкидывая наружу тонкий, в один ряд шариков, блестящий язычок.

— Нормально все надел? — я повернулся перед нею вокруг своей оси.

— Ты божественно неотразим!

Я поперхнулся. На этот раз Сорбонна все-таки добралась до меня и постучала кончиком хвоста между креплением манипуляторов, четко мне по хребту. Не очень приятные ощущения, когда тебя лупит по спине сотня-другая мелких магнитов. Даже защитные вставки на комбинезоне не способны полностью нейтрализовать такие шлепочки.

— Вот это сейчас что такое было?

— Я постучала тебе по спине.

— Нет, до этого?

— Ах, это. Иногда — ну, я так запрограммирована — бывают такие моменты, когда во мне включается программа для особых отношений.

— С чем это связано?

— Аудиальные раздражители.

— А если человеческим языком?

— Ты говоришь какое-то словосочетание или фразу, а программа реагирует определенным образом.

Кажется, она намеревалась снова перевоплотиться в обнаженную девицу и уже сделала некоторые приготовления.

— Э! Э! Стой-стой-стой! Сорбонна! Возьми себя в ру… В общем, успокойся! Деактивируйся!

— Я вся внимание! — женщина-змея воззрилась на меня.

— Значит, так. К моему возвращению подготовь список слов, на которые вот так реагирует твоя дурацкая программа. Договорились?

Кажется, последнее слово было лишним: Сорбонна снова встрепенулась и подалась в моем направлении:

— Разве я могу отказать тебе, мой ангел?

Я ринулся в закрытые двери, забыв даже про вездесущие бешеные кактусы, которые запросто могли отрасти в коридоре, пока я разглагольствовал с СБО. Двери предупредительно раскрылись, а на пороге меня уже поджидал предупредительно спустившийся сверху воздушный вагончик. Нет, все-таки что-то не так с этой бытосистемой… Хоть на станции, похоже, живут одни сумасшедшие, что неудивительно при условии изоляции от родной планеты, но мне как-то не верилось, что все настолько плохо. Ладно, в свободное время займусь ее воспитанием.

Даже не думал, что космическая станция может быть настолько красивой. Проплывая в полупрозрачной капсуле над улицами и площадями города-станции, я диву давался тому, как много внимания уделяли его обитатели эстетике. Сорбонна не обманула: кроме кактусов, здесь росло еще много всяких деревьев, кустарников и цветов, а над ними порхали всевозможные птицы и даже бабочки. Света, естественного солнечного, только рассеянного света здесь было для них предостаточно. Кое-где мне попадались даже громадные бассейны, которые живописности ради превращали в озера, и я не удивился, увидев небольшой грот и водопадик.

— Идемте, Агни, — сказала Аури, едва я заглянул в ее кабинет.

В лабораторной части сектора она носила только комбинезон, манипуляторы и легкий вариант сапог.

— Да, здесь кактусов нет. Можете расслабиться, — подтвердила она мои догадки, и я с облегчением сложил за спиной дополнительные руки, пусть это далось мне совсем не с той легкостью, с какой управлялась своими профессор. — Только вы, пока не научились пользоваться ими как положено, старайтесь не вооружать их ножами.

Я кивнул, и вскоре мы вошли в громадный зал, напоминающий обсерваторию.

— Тихо, — велела Аури. — Стоим тут и разговариваем тихо-тихо. Сейчас вы увидите главное — то, ради чего и выстроена вся эта станция.

Тренажер «Тандава»

Прямо посреди зала вращались две сферические решетчатые центрифуги. Их вращение было необычным: наращивая скорость оборотов, прозрачные шары словно бы исполняли какой-то сумасшедший танец — вальс, или как там подобное называли в дремучие века? Сиртаки? Нет, не силен я в этих плясках прошлого…

Внутри центрифуг, зафиксированные в специальных пазах за голову, кисти и щиколотки, кружили во всех направлениях две спящие женщины. Мне показалось это диким, и я невольно взглянул на Аури. Но та по-прежнему оставалась невозмутима и даже слегка улыбалась, а в ответ на мой немой вопрос только и сделала, что приложила палец к губам.

Отвлекшись от распятых «танцовщиц», которых было уже почти не видно из-за бешеного вращения устройств, я стал изучать остальных, кто находился в зале.

У гигантского пульта стоял широкоплечий мужчина в черном комбинезоне техника и с непременными дополнительными руками-манипуляторами. Скорость его действий была едва уловима для глаз. Во всяком случае, я даже гипотетически не мог предположить, что именно он там наколдовывает.

С трех сторон от оператора в воздухе нависали голографические экраны, и каждый транслировал что-то свое.

На первом, как мне показалось издалека, медленно менялась кристаллическая решетка ртути. Ромбоэдрическая структура постепенно становилась кубической. Кубической гранецентрированной. На третьем курсе мы называли практические работы по преобразованию ртути в золото «алхимическим мракобесием». Кто-то из заучек объяснял подоплеку этой хохмочки тем, что, дескать, в древности дикари пытались проделать замещение путем перегонки вещества при нагревании с добавлением примесей — химическим методом. Словом, несуразностей в опытах дикарских естествоиспытателей было множество, и называли этих странных людей алхимиками. Но из учебного курса мне так и не удалось понять, для чего им столь сильно нужен был этот мягкий и непрочный материал, которого полно, как грязи, а особого применения ему не найти. Ртуть и та куда полезнее…

Второй экран отображал бесконечное продвижение в черном тоннеле, по краям которого изредка промелькивали яркие точки или светящиеся облака газа. Вверху картинки перемигивались цифрами неведомые показатели, а внизу этот коридор был схематически представлен в наружной проекции. Начало и конец этого коридора фиксировали зеленые шарики-маячки, а положение наблюдателя внутри тоннеля — пульсирующей звездочкой, которая медленно, но верно, отдалялась от одного шара, приближаясь ко второму.

И, наконец, по мере того как центрифуги начали сбавлять обороты, останавливая танец, на третьем голографическом экране все четче проступали изображения-тени человеческих фигур и очень — очень! — медленная, неразборчивая речь. Голограмма становилась явственнее, и вот уже будто часть иного пространства ворвалась на территорию космической станции.

— Это визуализация фантазии? — шепнул я своей спутнице, но Аури снова приложила палец к губам и сделала большие глаза, указывая ими на экран.

Теряясь в догадках, я стал смотреть на виртуальную постановку. То, что это чья-то забавная фантазия, не подлежало сомнению: уж слишком нелепы были одежды людей на голограмме, их речь и антураж. Вероятно, постановка с историческим уклоном…

На окно убогой темной комнатушки тяжело опустилась крупная бурая птица со светло-серой головой. У нас, у поморов Северной Атлантики, их зовут орланами.

Почистив крыло массивным, хищно изогнутым клювом, птица боком, приставными шагами упрыгала по подоконнику на карниз. Хозяин комнатушки, пожилой лысоватый мужчина с непропорциональной фигурой, то есть худой, но с брюшком, ничего не услышал: слишком уж громко шипело и булькало у него в колбах и ретортах на длинном дощатом столе.

Не прошло и минуты после того как орлан убрался, и в дверь уверенно постучались.

Хозяин вздрогнул. Ему не хотелось открывать, однако стук повторился еще настойчивей. Затем некто за дверью подал голос. Язык, на котором говорил нежданный гость, был очень груб и медлителен. Никогда подобного не слышал…

Орлан снова заглянул в окно, высунувшись из-за карниза. После этого фокус картинки изменился: теперь экран отображал вид комнаты в том виде, каким бы она предстала наблюдателю с той стороны окна. Я опять вопросил взглядом Аури, и на этот раз она тихонько шепнула:

— Да, да, птица — это Гарута. Средство передвижения, разведка, плюс дополнительное наблюдение.

— Наблюдение за чем?

— Тс-с-с! Позже! Сейчас просто внимайте. Все объяснения — своим чередом!

Если это можно назвать сопровождающим комментарием, то не повезло профессору со мной. По своей врожденной недогадливости я не понял ни одного ее слова касательно какой-то Гаруты. Разведка? Хм…

Тем временем хозяин каморки уже успел открыть дверь.

Визитером оказался молодой мужчина, одетый хоть и небедно, в стиле какой-то древней-предревней эпохи, но все же как-то неопрятно: сотканные из неэластичного материала, длинные чулки на его ногах морщили, собираясь складками над забавными высокими башмаками, видавшими виды в точности так же, как и несвежая мятая шелковая сорочка. Главной же приметой гостя было то, что почти все одеяние его, кроме плаща, было черного цвета, даже поношенная сорочка. А вот плащ — тот выглядел серым и неказистым, особенно в сочетании с роскошным бархатным беретом набекрень, украшенным брошью, что скрепляла три орлиных пера.

Войдя, незнакомец первым делом посмотрел на меня. То есть на наблюдателя в окне, транслировавшего все сюда, в этот зал, на голографический экран.

— Она даже не знает, как выглядит, — тихо засмеялась Аури, кивая на правую остановившуюся центрифугу, в которой спала женщина и возле которой уже стоял четвертый участник этой странной команды, одетый как медик. Он наблюдал за приборами возле центрифуг. Признаться, его я заметил только что.

— Кто не знает?

— Дамира. Сегодня она танцует сцену.

— А что значит — «не знает, как выглядит»?

— Иногда приходится танцевать вслепую, не видя реципиента. Это тоже нужно уметь, поэтому сегодняшний прыжок они усложнили. Но, кажется, Дамира справится. Умная девочка. Моя студентка в прошлом, между прочим. Смотрите, смотрите, а то сейчас все пропустите.

Мне не было интересно: я не понимал ничего, что происходило на голограмме. Однако ослушаться профессора не решился и молча перевел взгляд обратно на экран.

Незнакомец в берете долго говорил-уговаривал, хозяин же глядел на него с опаской, то и дело косясь на дверь, будто боялся еще чьего-то вторжения. Словно бы устав объяснять, черный гость двинулся к столу с колбами и ретортами, а пожилой «алхимик» почти прыгнул вслед за ним, готовый отбивать свое имущество, если подозрительный собеседник вздумает покуситься на что-нибудь из его добра.

Молодой мужчина сложил руки на груди, оглядел все это булькающее и дымящееся хозяйство на столе, хмыкнул и погладил острую черную бородку, а после этого разразился тирадой на своем жутком лающем языке. В ответ «алхимик» совершил странные манипуляции: сложил пальцы щепоткой, ткнул ею себя в лоб, потом в солнечное сплетение, затем — по очереди — в левое и в правое плечо. Вероятно, это принесло ему облегчение, дед стал бодрее, и его губы растянулись в улыбке, когда он увидел, что гость хохочет. Тот, развеселившись из-за жеста хозяина, подошел к одной из колб и с дурашливым пафосом провел ладонью над варевом. При этом он нет-нет да взглядывал в сторону орла в окне, будто на самом деле шутил с нами, а не со своим пожилым и суеверным визави.

Краем глаза я заметил на соседнем экране остановку процесса замещения в кристаллических решетках. Теперь на виду оказалась только одна. Это была решетка желтого металла под названием «золото», из-за которого наши сумасшедшие предки во времена оны столько воевали между собой.

Качнув головой в черном берете, незнакомец лукаво покосился на оцепеневшего хозяина. Дед стоял, приоткрыв рот и не веря собственным глазам: в мутноватом растворе, похожем на мыльную воду, тускло-желтым поблескивало то, чего раньше там не было и в помине.

— Дамира, Дамира! Ну как же так — без подготовки! У него же, по легенде, слабое сердчишко, а ты вот так сразу!.. — с укоризной в тоне проворчала Аури.

Дамира (если в правой центрифуге лежала именно она) оставалась неподвижной и не подавала признаков жизни. Однако док, стоявший рядом с ней, был спокоен за ее состояние.

— Что она сделала? Или он? Или она? — я несколько запутался, хотя отчасти понял, что Дамира и этот черный в берете связаны между собой, как в виртуальных играх геймер[7] связан со своим чером[8].

— Она прямо у него на глазах провела реакцию замещения. И, как видишь, презентует ему созданное из ртути золото. Вот я и говорю — она не подумала, какое впечатление это произведет на одного из одержимых золотой лихорадкой людишек?!

— А зачем она все это делает, профессор?

— Ну, я так понимаю, это симулятор «Инквизиция». Дамире нужно заставить старого алхимика приютить у себя и воспитать одного мальчишку, что живет под мостом вместе с бродягами. По замыслу, потомки этого беспризорника потом сыграют определенную роль в истории и внесут лепту в создание нашей нынешней цивилизации. И если мальчик не выживет — а он сейчас вроде бы болен и нуждается в срочном лечении — то и их будущее, а наше настоящее, под вопросом.

Глазами орлана Гаруты я увидел, как собравшийся в путь алхимик и чер Дамиры вышли на узкую мощеную улочку, залитую помоями, которые выплескивались прямо из окон.

— Для чего нужен симулятор? — шепнул я Аури, утешаясь лишь тем, что экран не транслирует сюда витающие там запахи.

— Для тренировки, естественно! — усмехнулась она, разводя сразу и руками, и манипуляторами.

Я встряхнул головой в надежде, что там все уляжется в нужном порядке, а вместо хаоса мелькнет лучик догадки. Но увы.

Остробородый и в самом деле привел алхимика к мосту и, перевесившись через перила, указал куда-то вниз, в темноту набережной. Птица, парившая над ними в вышине, устремила взгляд в тот пятачок суши под мостом и быстрым, плавным приближением сфокусировала кадр — то, чего невооруженный человеческий глаз не смог бы проделать и с более близкого расстояния. Там, в уголке у чахлых кустов, виднелась куча ветхого тряпья, остатки костра, кости, очистки и другой мусор. Потом мы снова увидели алхимика и его спутника. Алхимик согласно кивал. Остробородый вытащил из-за пазухи темный матерчатый мешочек, наполненный чем-то тяжелым, вложил в руки деду и, закутавшись в серый плащ, зашагал прочь. Экран померк.

— Она справилась с заданием? — спросил я профессора.

— Не знаю. Сейчас посмотрим, — Аури побарабанила пальцами по нижней губе, напряженно всматриваясь в рассеивавшийся мрак голограммы. — Никогда не знаешь, чего ждать от этих симуляторов.

— Лучшим аргументом был тот мешочек, что она дала ему в самом конце?

— Дикого человека легче подбить подписать сделку о продаже его души мифическому темному духу, чем уговорить сделать доброе дело. Хотя аргументом может быть один и тот же мешочек и слиток золота в пробирке.

И снова появился орлан. Нахохлившись, он сидел на перилах того же моста и смотрел вниз. Судя по сгустившимся сумеркам, дело шло к ночи, а значит, с момента прошлой трансляции прошел значительный промежуток времени. Нормальные орланы в темноте не летают, но Гарута нормальным орланом не был. Он должен был подтвердить успешное окончание миссии чера Дамиры. Или неуспешное.

Под мостом горел костер, возле которого грелись люди в лохмотьях. Внезапно все они, как по команде, насторожились и повернулись к источнику звука: под мост забрался чужак. Бродяги залаяли, как разъяренные псы. Послышался голос, который я, кажется, узнал. Так и есть: в круг света от пламени костра выступил все тот же алхимик. Несмотря на то, что речь его была такой же отрывисто-резкой, звучала она умиротворяюще. Алхимик указал пальцем на кучу тряпья, затем вытащил из кармана блестящие кругляши и подбросил их вверх, над толпой бродяг. Покуда те месили друг друга, каждый тщась вырвать добычу из рук соседа, дед наклонился к спавшему на тряпье мальчонке лет пяти-шести, поднял его на руки и унес в темноту.

Птица сорвалась с места. Вспыхнул зеленый шар с алой орбитой. Коридор…

Экраны гасли один за другим. Доктор возле центрифуг оживился, стал отключать приборы, высвобождая пленниц-танцовщиц. Техник у пульта сдернул с головы сенсорный обруч, на котором так же медленно, как голограммы, угасал «глаз», бросил его на столешницу и с облегчением потянулся.

— Ну, все неплохо, профессор, — обращаясь к Аури, сказал док.

— Относительно. Но этот цикл я вам четверым засчитаю. Девчонки молодцы. Давайте, выбирайтесь из «Тандавы» и ступайте ко мне в кабинет — есть разговор.

Проснувшаяся Дамира легко выпрыгнула из центрифуги. Ее напарница чуть замешкалась, чтобы сладко потянуться. Тем временем Аури повернулась ко мне:

— Ну и какие впечатления, Агни?

— Неслабая у девушек вестибулярка!

Дальнейшее запечатлелось в моей памяти смутно, как в бешеном хороводе. Или на тренажере, который Аури назвала «Тандава». Профессор передала меня здешним инженерам-техникам, и мне принялись показывать аппаратуру, водя из одного зала в другой, вдалбливая, что как работает и что для чего нужно. Сама Дэджи Аури благополучно скрылась по своим делам, так и не объяснив мне, для каких целей им нужны подобные тренажеры. В детстве я, конечно, тоже любил вот так же позабавляться в электронной шкуре чера в виртуалках, но детство все-таки прошло, и вряд ли меня пригласили на «Трийпуру», чтобы участвовать в игрушках.

Мои гиды — они называли себя «ассистами», то есть чьими-то помощниками — сменялись, как в калейдоскопе. Я уже не запоминал ни лиц, ни имен. Это были и женщины, и мужчины. Все они взахлеб рассказывали о многочисленных приборах, о каких-то циклах, было видно, что многим их занятие очень и очень нравится. Но моя голова пухла от избытка информации, а плечи и спина ныли от тяжести манипуляторов, которые оказались гораздо увесистей, чем выглядели. Поэтому ближе к полуночи по земному времени надо мной сжалились и повелением всевластной Аури отпустили отдыхать.

Позабыв про кактусы, я дотащился до своей каюты и, лишь увидев в душевой опустошенную ампулу, вздрогнул. Да, на «Трийпуре» нужно все время быть начеку: она не терпит невнимательности, как капризная красотка.

Кстати, о красотках…

Я осторожно выглянул из-за двери душевой. Сорбонна где-то притаилась и не спешила с предложением услуг. И очень хорошо, поскольку заниматься сейчас ее перепрограммированием мне не улыбалось нисколько. Я еле передвигал ногами, а глаза слипались.

Кровать выехала из стены в точности так же легко и быстро, как появлялись в каюте остальные предметы обстановки. Заиграла тихая ненавязчивая музыка, но я приказал ей смолкнуть, что было исполнено в то же мгновение. Ну ладно, спасибо, что сама техника слушается. А уж с системой бытобслуживания разберусь поутру…. То есть, по пробуждении.

Тело задрожало в истоме близкого сна, веки уже не поднимались. И тут…

— Приятных снов, мой ангел!

Она откуда-то выползла! Подкараулила и выползла!

Я со стоном взгромоздил на голову вторую подушку, придавил к уху рукой, натянул покрывало до подбородка. Где-то вдалеке мне померещился смех. Смеялось одновременно несколько человек.

Провались оно всё!..

И меня закружило в водовороте сна.

Асура-ятта

Снились кактусы. Много, очень много кактусов, и они подбирались ко мне с садовыми ножницами, мачете и кхукри[9] в лапах и с придыханием повторяли: «Дай-ка мы пострижем тебя, Агни! Ты будешь неотразим!»

Когда я сообразил, что бежать дальше некуда, да я и не в состоянии это сделать, ноги мои увязли в каком-то болоте, образовавшемся прямо посреди станции. А когда я подумал, как же здесь может быть болото, если кругом космос, тут же выяснилось, что это вовсе и не болото, а сток, причем ведущий прямо в вакуум. То есть меня сейчас вытянет наружу без скафандра! Я стал хвататься за секаторы, мечи и холодные игольчатые ветки обступивших меня кактусов, заорал, проваливаясь все глубже в отверстие…

— С добрым утром, шоколадный! — встретил меня сладкий женский голосок, и я почти ему обрадовался. Но ненадолго. Потому что это была Сорбонна.

Воспользовавшись моим шоком, тем, что я подскочил, отбросив подушку и покрывало, она перекинулась из формы девицы в форму змеи, обвилась вокруг моего туловища и, перегнувшись из-за плеча, заглянула в лицо.

— Молнию тебе в печенку! — пытаясь отодрать ее от себя, я лишь напрасно разрывал соединение магнитиков, составлявших ее змеиное тело, но они, когда рука проходила насквозь, срастались вновь. При этом все шарики находились в непрестанном вращении, щекоча меня и противно защипывая волоски на коже. — Сорбонна, место, проклятая железяка!

Змея обиженно скривила пасть, мокрой тряпочкой соскользнула с меня и, плюхнувшись на пол, заползла под кровать.

— Так, а теперь живо: кто тебя настроил на эту программу?

Под кроватью посопели и пробухтели:

— Это базовая про…

— Еще раз: кто тебя настроил на эту программу?

Мне снова показалось, что где-то вдалеке смеются. Быстро огляделся. Вроде никого.

Я подполз к самому краю и, перегнувшись, осторожно заглянул под кровать:

— Я жду!

Сорбонна лихо переоформилась в громадного спаниеля, после чего виновато выползла наружу. Уверен, будь у нее возможность сымитировать настоящие собачьи глаза, мое сердце дрогнуло бы без сомнения. Ну нет, ею явно кто-то управляет. Вчера я побывал во многих местах, и всюду СБО вели себя как нормальные роботы, да и голос у них был абсолютно нейтральный. Ни о каких «программах сексуального вспомоществования» не шло и речи. Впрочем, мне сразу показалось это подозрительным, теперь же я был просто железно уверен, что это чей-то идиотский розыгрыш. Интересно, кто может заниматься подобной чепухой на этой серьезной исследовательской станции?

— Сорбонна! Имя!

— Чье? — проскулил «песик», валяя дурака и заискивающе помахивая хвостиком.

— Того, кто встроил в тебя программу всех этих кривляний!

Покривлявшись еще, Сорбонна села, не по-собачьи, а как-то по-медвежьи — тяжело ухнула на задницу, вздохнула и сказала:

— Шива.

— Так. Шива. И кто такой этот Шива?

— Я не знаю. Эти данные он убрал из моей памяти, мой яхонтовый!

Снова смешок издалека. Дайте же мне кто-нибудь мачете!

— Готовься. Сейчас будем перепрограммироваться, моя магнитная.

— А может, сначала завтрак? — с надеждой уточнила СБО.

— Да, а на завтрак ты сейчас реши-ка задачку про завтрак, — сказал я, включая программу управления, и в воздухе развернулись данные Сорбонны в голографической проекции.

Только тут я воочию убедился, что дополнительная программа была просто нашлепкой на базовой — кто-то даже и не собирался прятать концы в воду, и если бы я еще вчера не поленился заглянуть в ее потроха, то…

— Хочу задачку!

— Два отца и два сына съели за завтраком три яйца, причем каждый из них съел по целому яйцу. Как такое может быть?

И пока она тормозила, я в полном молчании начал извлекать из нее прогу-паразит. У большинства источников пути внедрения были зачищены и заблокированы, но в одном месте я случайно нашел лазейку и очутился в филиале чьего-то хранилища. Правда, особого изобилия информации там не было. Я мельком увидел единственный файлик, прочитал краткое описание: «Дело о пропавшем суре».

— Хреновина какая-то…

— Ай-нэ-нэ-не надо, изумруд ты мой аметистовый! — взмолилась Сорбонна. — Не стирай всё! Я ведь стану скучной и нудной СБО, как тысячи других на станции!

— Я того и добиваюсь. Еще не хватало, чтобы всякая железяка… Кстати, а задачку ты решила?

— Конечно, яхонтовый, она ведь про яй…

— Молчи, молния тебе в печенку!

И с этими словами, перекинув на всякий случай тот бредовый файлик о неком пропавшем суре на кристалл своего обруча-сенсорника, я окончательно уничтожил в настройках Сорбонны программу загадочного Шивы.

Собачка тут же приняла форму обычного скучного куба и замерла в ожидании распоряжений. Клянусь, в какой-то миг у меня даже шевельнулось сожаление, но я тут же безжалостно отогнал его, вспомнив проделки свихнувшейся машины.

— Задачка решена?

— Безусловно, хозяин Агни.

Голос я оставил ей женский. Но только не тот, что был прежде. Спокойный безэмоциональный голос, как положено обслуживающему роботу.

— Да неужели? И каков ответ?

— Ответ кроется в том, кем доводятся друг другу близкие родственники мужского пола, относящиеся к трем поколениям. Яйца за завтраком ели сын, отец и дед.

Я вздохнул с облегчением:

— Уф! Ну вот — теперь отлично! Всегда говорил, что сексуальная озабоченность вредит функциональности мозга, — взял полотенце и, закрываясь в душевой, добавил: — Даже у роботов!

Куб не шелохнулся.

Итак, что мы имеем? Я принялся чистить зубы, подытоживая вчерашние впечатления. Есть такая программа-тренажер, в виртуальность которой периодически погружаются работники «Трийпуры». Программа весьма и весьма навороченная: чтобы работать в ней, требуется команда из четырех, в худшем случае — из трех человек. Основная работа ложится на плечи так называемого «вайшвы» — инженера-техника, делающего для коллег доступным игровое пространство тренажера. Вайшва открывает коридор перехода, устанавливает маяки и маркеры (это те самые зеленые шары, которые я уже видел и на голограмме, и на эмблемах, украшающих рукава старожилов станции). Кроме того, вайшва ведет непрерывное наблюдение за черами игроков, в случае критических ситуаций обязан вмешиваться и решать проблему. У техника еще много-много прочих обязанностей. Как мне втолковали, заниматься всем этим в будущем предстоит и мне.

Вспомнились сияющие энтузиазмом глаза некоторых работников. Гм! Как может нравиться ежедневное муторное погружение в синтетический мир? И не по одному разу! Может, они здесь какие-то сектанты? Я читал, в прошлом так назывались незаконные религиозные общины, которые манипулировали теми, кто в них вступал. А вдруг в изоляции от Земли на станции все посходили с ума и деградировали до состояния троглодитов?

Ладно, с этим как-нибудь разберемся.

Далее. «Тандава». Собственно центрифуги. В них упаковывают двоих чероводов, подключая их через сенсорники к программе-симулятору. Определенная последовательность, ритмика и скорость движений «Тандавы» заставляет сознание Танцора и Дублера скорее настроиться на переход, тело входит в особое медитативное состояние и погружается как будто в летаргию. Кто-то успел сказать мне, что оболочка человека словно пустеет на этот период, и при необходимости ее можно погрузить в анабиоз — впрочем, добавили тут же, такой необходимости до сих пор не возникало, а это больше полувека работы «Трийпуры».

В общем, их занятие в самом деле похоже на обычное прохождение квестовых игр, только в виртуалках для погружения в игру сознанием необходимо погрузиться телом в емкость со специальным проводящим гелем, а здесь — поплясать на центрифугах…

Танцор выполняет основную функцию: он входит в контакт с избранным для сюжета персонажем и ведет его к намеченной цели. Сознание его временно подключается к сознанию (то есть псевдосознанию) другого игрового персонажа, чера. На протяжении цикла — так тут называют период однократного выполнения игрового квеста — Танцор доминирует над своей «куклой».

Дублер Танцора занят наблюдением. Он либо находится в неком существе, о котором мне толком еще не успели ничего рассказать, либо перемещается в Гаруту — ту самую птицу, орлана, которая следила вчера за алхимиком и его гостем. Иногда активно вмешиваться приходится и Дублеру, не только технику. Если, понятное дело, что-то идет не так. Меня пламенно заверили, что «не так» что-то идет весьма и весьма редко, поскольку тренажеры созданы именно для того, чтобы потом всё шло так, как нужно.

Ну и, наконец, Док. Это четвертый член команды, медик, обязанный на протяжении всего цикла пристально контролировать физическое состояние Танцоров.

И ко всему этому фуэте с присядкой — куча аппаратуры. Чтобы разобраться в ней, мне наверняка понадобится не одна неделя. Со стороны, признаться, все это выглядело крайним сумасшествием, а все почему? Потому что я не видел за всеми этими манипуляциями никакого практического смысла. Или же его пока что от меня скрывают?..

— Ну, я понимаю, когда танцовщики бегают на цыпочках, чтобы не будить зрителя, — опершись ладонями на умывальник, сказал я своему отражению в зеркале, — но когда они сами же себя, крутясь, усыпляют — в этом есть какое-то нарушение логики, ты не находишь?

Я плеснул в лицо несколькими пригоршнями холодной воды, взбодрился и пошел одеваться. Завтракать не хотелось абсолютно.

После вчерашнего многочасового ношения тяжелых манипуляторов, которыми я и владел-то не очень, мучительно болели плечи и лопатки. Дополнительные конечности надеваются вместе с корсетом для распределения их веса, но помогает эта уловка не слишком. Подключаешь их к сенсорнику, и тот подает тебе в мозг сигналы о движениях двух «лишних» рук так, как будто они твои собственные. Но я, признаться, постоянно путался, поскольку все равно не мог полностью ощущать их как часть своего тела. Дело привычки, как убеждали меня мои гиды-инженеры, но скоро ли разовьется эта привычка?..

Я застегнул корсет манипуляторов. Сенсорник отреагировал сигналом, и я, разминаясь, подвигал сначала правым, затем левым манипулятором. Взял ими нож и секатор. Стоя у зеркала проверил, насколько точны их движения, потому что если у тебя за спиной пара вооруженных, но плохо тебе повинующихся рук, пиши пропало.

Экипировавшись таким образом, я надел комбинезон и ботинки, пристегнул ремень с ножнами от мачете и крючками для секаторов и, не вызывая воздушный вагончик, отправился к лифтам. По дороге вспомнил про шлем, но возвращаться не стал. Ха, да что нам эти кактусы! С четырьмя колюще-режущими орудиями в арсенале меня охватило эйфорическое чувство непобедимости.

И зря.

Потому что едва я ступил в прибывший на мой уровень лифт, сокрушительный удар в живот отбросил меня на несколько шагов назад и свел все нутро в полыхающий огнем клубок боли. Но даже в этом состоянии я учуял запах озона, который не спутаешь ни с чем.

Ослепший от боли, я прокатился по настилу, чтобы увернуться от следующего нападения невидимого пока, но громко рычащего врага. В те секунды я почему-то думал, что это розыгрыш очередного местного идиота. Создал геномутанта и науськал на новичка. А сам стоит в сторонке и посмеивается, сволочь.

Но озон…

Едва алая пелена боли спала, я вскочил. И понял, что увертывался не напрасно. Меня преследовало обезьяноподобное чудовище, при этом вокруг него клубилось что-то вроде черного тумана, да и его очертания были сильно размыты и едва узнаваемы. То, что это примат, я решил автоматически. Это могло быть чем угодно. Чем угодно, только не мутантом из плоти и крови.

Монстр снова пошел в наступление, я махнул сразу всеми своими руками, в ярости готовый искромсать эту мразь на мелкие кусочки. И мачете, и лезвия громадных ножниц беспрепятственно прошли сквозь пустоту, а вот сшибло меня чудовище вполне физически. И я снова отлетел на несколько шагов, кувыркнулся, разве что на этот раз успел сгруппироваться и не ослеп от боли. Когда монстр таранил меня, он превращался в вытянутую каплю и врезался мне в солнечное сплетение толстой стороной этой капли.

Я предпринял еще несколько попыток отбиться от твари своим оружием, и все без толку. Но я натренировался уходить от его ударов.

Уровень норадреналина в крови достиг предела и взорвался в голове сверхновой звездой. Страх и растерянность испарились. Я пришел в ярость. Ладоням вдруг стало нестерпимо горячо, и я неосознанно взмахнул руками, чтобы избавиться от жгучей боли. Память о нескольких мгновениях схватки просто стерлась. Вроде бы только что я скакал из стороны в сторону перед монстром или же полировал комбинезоном пол коридора неподалеку от своей каюты — и вот уже стою, слыша страшный угасающий вопль, чувствуя запах гари в смеси с незнакомой вонью, видя рассеивающийся дым на том месте, где только что бесновалось чудовище.

Рядом валялись брошенные мной мачете и секаторы. Те, что до этого я держал манипуляторами, взять удалось без проблем. А вот теми, которые прежде сжимал в своих собственных руках, я едва не обжегся. Рукоять ножа и рычаг садовых ножниц сильно раскалились, и пришлось отбросить их снова. Только после этого до меня дошло, что во время боя тело рефлекторно сделало все, как нужно, потратив на это какие-то мгновения. В спокойной обстановке я мог бы достигнуть похожего результата путем многочасовой кропотливой медитационной работы по преобразованию вещества. Но то же в спокойной!..

Дожидаясь, когда остынут железяки, я с бешено колотящимся сердцем уселся прямо на пол. Откуда-то из-под рукава слева бодро сочилась кровь. А вот и он — порез. Глубокий! И комбинезон техника не уберег от ранения. Похоже, я полоснул себя сам, неуклюже взмахнув оружием в манипуляторах, когда летал тут от пинков твари.

Да кто ж она такая?!

Вспомнив эту клубящуюся иссиня-черную пакость со смутным обликом гигантской, одного роста со мной, обезьяны, я тут же вскочил на ноги.

— Что это с вами, Агни?! — изумилась Дэджи Аури, увидев меня на пороге своего кабинета, куда я бросился в первую очередь. За разъяснениями. — Присядьте! Вы весь в крови!

И она кинулась к выехавшей из стенной панели аптечке. Я мазнул запястьем под носом. А, так вот почему что-то хлюпало, а во рту такой противный вкус!

Заткнув мне ватой ноздри, профессор стала обрабатывать рану на моей руке, распорядившись не тратить времени попусту и рассказывать, что случилось. И, кажется, она прекрасно знала, что все это я схлопотал вовсе не в драке с каким-нибудь здешним обитателем, с которым чего-нибудь не поделил. Шестое чувство подсказывало, что она догадывается, но ждет подтверждения.

Страшно гундося, я изложил ей краткое содержание недавней потасовки.

— …И еще я чувствовал, что оно просто исходит тупой агрессией.

— Как вам удалось его так стремительно уничтожить? — Аури аккуратно наложила стерильную повязку на порез и внимательно заглянула мне в глаза.

— Ну-у… в общем, я специализировался у нас там, на дополнительных курсах, в преобразовании стихий. У меня лучше всего получалось замещение огненной. Прямое и обратное…

— Понятно.

— Но раньше я не смог бы сделать это так быстро и эффективно…

Профессор кивнула:

— Стресс, мобилизация всех сил организма. Поэтому и кровь, — она указала на мой заткнутый нос. — Надо же, за все время существования станции это случалось прежде лишь раз…

— Что — это?

— Нападение асура-ятты. Теневой стороны сур Исполнителей. Но в свете некоторых событий я не удивляюсь тому, что этого притянуло именно к вам.

— Подождите-подождите! — что есть сил затряс я головой, и в носу снова что-то щелкнуло, противно засаднило; Аури поспешно заменила промокший насквозь ватный тампон свежим. — Можно не так быстро? Суры… Асуры… Что это вообще такое?!

— Спокойнее, молодой человек, спокойнее. Этак вы кровью изойдете от любопытства! Суры создаем мы, в секторе «Бета», они нужны Исполнителям из «Омеги» в качестве проводников во время прохождения цикла.

— То есть сура — это Гарута?

— Нет, сура — это сура. Гарута, скажем так, просто средство передвижения и наблюдения, такой технический прибамбас. Сура же не видим для человека. Он способен действовать и сам по себе, и быть носителем для сознания Дублера.

— Он физический или не физический объект? — вспомнив размытые контуры мерзкой твари, сразу же спросил я.

— Нет, не физический точно… скорее ментальный. Но при контакте вполне может имитировать физические характеристики, и человеку будет казаться, что он ощущает его вес, форму, консистенцию, если хотите.

— Но ведь сура, вы сказали, невидим?!

— Да. Но есть очень восприимчивые люди. Они не смогут распознать истинного вида суры, но их мозг способен подменить его чем-то иным, знакомым. Аналогом. Мнимой внешностью. Может быть, не без ментального вмешательства самого суры, который диктует и в то же время подстраивается под воображаемые характеристики. Это очень интересное и загадочное существо… если его вообще возможно назвать существом. Естественно, что оно дружественно нам и в какой-то степени так же зависимо от нас, как мы в своей миссии — от него. Сколько мы изучаем его как явление, столько и убеждаемся, что во многих областях это создание высшего духовного порядка. Если люди снабжены правом выбора той или иной стороны, то сура уже давно эту сторону избрал и развился в нечто, нам еще не понятное на нашей ступени эволюции разума. Но не все так просто и не все так гладко. Его возвышенности, как оказалось, есть простое и, что прискорбно, физически закономерное объяснение. Мир дуален. Во всем. В каждой мелочи. В макро- и в микроскопическом. Вы понимаете, к чему я клоню?

Меня снова передернуло от воспоминании о призрачной обезьяне.

— К тому, что для равновесия у него есть антипод… как там его?

— Асура, — кивнула Аури.

— Нет, вы как-то сложнее его называли!

— Асура-ятта. Давайте по порядку. Асура не совсем то же самое, только в принципе. Знаете, почему станция переполнена кактусами и почему они так расплодились? Аналитики профессора Виллара нашли объяснение и этому феномену. Кактус — самое, так сказать, «водянистое» растение. Он способен накапливать воду — это усовершенствовалось в процессе эволюции. Вода же особым образом влияет на суры и асуры. И диаметрально противоположно действует на них. Сура получает из ее молекул положительную, полезную ему энергию. Асуру же та влага, что находится в этих колючих растениях — и, заметьте, именно в них! — дестабилизирует, а при большом скоплении кактусов — уничтожает. Именно поэтому мы не спешим избавляться от неприятного соседства и именно поэтому нас не беспокоят побочные эффекты нашей работы.

— Но ведь это было уже и до меня!

— Да. И точно так же — в районе, где кактусовые плантации разрежены. Он сумел прорваться и напасть на одного из сотрудников. Но это было очень давно, в самом начале функционирования проекта… Тогда все это было еще совсем мало изучено и…

— А что было с тем сотрудником? — перебил я профессора.

Она помрачнела:

— Насколько мне известно, тревогу он поднять успел…

— И?..

— Он не выжил, — со вздохом закончила Аури.

Я нервно рассмеялся:

— Веселая перспектива.

— Это исключение из правил, Агни, а не закономерность!

Вместо ответа я показал ей два пальца, намекая, что таких исключений история «Трийпуры» насчитывает уже две штуки.

— Где ваш шлем?

— Причем тут мой шлем?!

— А при том, что в нем во включенном состоянии постоянно синтезируется диметилсульфоксид. В очень небольших количествах — наше обоняние его почти не улавливает. Подобные синтезаторы встроены также и в стены, включены постоянно и в безопасном режиме.

Вот то-то мне все время мерещился едва заметный странный запах — с того самого момента, как я оказался на станции! Только теперь до меня дошло, что это был очень слабый запах чеснока.

— Диметилсульфоксид мы используем для анабиоза, в качестве криопротектора, и у нас была возможность на опыте убедиться в его эффективности против асур. После чего мы разработали целую систему защиты.

— Он их тоже разрушает?

— Нет. Но тоже дестабилизирует. Отвлекает их агрессию от потенциальной жертвы. Асура как бы не видит мишень… словно та в шапке-невидимке.

— В шлеме-невидимке, вы хотели сказать?

— Ну вот вы и пришли в себя! — улыбнулась в ответ Аури. — Все-таки я была права в отношении вашей психологической устойчивости.

— Тестов вам было мало? — огрызнулся я.

Она расхохоталась до слез:

— Вы такой взрослый — и верите в сказки про эффективность тестов? Агни! — в ее тоне прозвучала укоризна, и она со вздохом утерла глаза. — Все эти тесты были нужны только для отвода глаз. Мы наблюдали за вами, за вами одним, за вашим поведением в стрессовой ситуации, умением выполнять монотонную скучную работу или же, напротив, скрупулезную, но на скорость. Впрочем, Виллар и в самом деле подумывал о кандидатуре вашей сокурсницы… ну да там песня с другим припевом, — Аури небрежно махнула рукой.

— Так вы мне скажите, профессор: за каким… э-э-э… ради чего нужно так рисковать жизнью в этих ваших виртуальных квестах? Я не понимаю! Это же бред!

— Для вас пока — бред. Вы же не знаете главного. Я только сегодня собиралась рассказать вам о миссии «Прометеус».

— Что это такое?

— «Несущий огонь истины». Этот проект, Агни, связан с передвижениями в прошлое. С темпоральными скачками, которые у нас здесь называются циклами. То, что вы видели вчера — только тренажер. Настоящая наша деятельность направлена на выявление парадоксов времени и устранение погрешностей, которые в результате неправильного развития способны привести к уничтожению современной цивилизации. Опасность, Агни, таится не в будущем. Она подкарауливает нас в прошлом. Слушайте…

Парадоксы времени

Черноволосая, рыхлая, похожая на квашню, она медленно переступала опухшими ногами и едва скрывала мучительные гримасы при каждом шаге. Ее недуг превращал в пытку любое движение.

— Еще немного, ваше величество, — повторял Бирон, тревожно поглядывая на принесшего дурную весть караульного офицера. — Мы уже почти пришли.

Почти пришли… Словно ей неведомо, где во дворце находится тронный зал и сколько еще ковылять до него… На троне, во всех регалиях… У страха, ведомо, глаза велики — причудилась им царица!

Перед троном, в полном царственном облачении, статная и величественная, стояла монархиня и, не глядя на вошедших, что-то беззвучно говорила и говорила.

Анна Иоанновна резко остановилась. Мутно-голубые глаза ее полезли из орбит. Она глядела на саму себя, полную сил и будто не знавшую, какими пытками может выкручивать тело эта проклятая хворь. Да, у трона стояла императрица — и в то же время не она: и волосы гуще, и стан стройнее, и ясный взор. Такой она сама была… когда-то… в окружении шутов да сплетниц…

Двойник точно бы и не видел вошедших, продолжая кому-то о чем-то говорить.

— Дерзкая! — выкрикнул Эрнст-Иоганн, указывая пальцем на самозванку.

Вторая Анна Иоанновна и бровью не повела. Тогда истинная царица двинулась с места и, доковыляв до своей копии, тихо и устало спросила:

— Кто ты?

Та вдруг умолкла, во взгляде мелькнула тревога, и в какой-то миг она повела взглядом по залу, словно выглядывая источник опасности.

— Зачем пришла? — понимая, что женщина ее заметила, едва слышно проговорила императрица.

Вперившись взглядом в Анну Иоанновну, двойник слегка вздрогнул и начал отступать к трону. В глазах его стоял ужас, рука, дрогнув, коснулась груди. Потом самозванка отрицающе затрясла головой.

И тогда, обращаясь к караулу, Эрнст-Иоганн Бирон вскричал:

— Стреляйте в нее! Это дерзкая обманщица! Вот ее величество, а это самозванка, стреляйте в нее!

Залп! Но не пролилось ни капли крови. Вторая Анна как сидела, так и растворилась в воздухе, словно слившись с троном.

Императрица взялась за виски и прошептала подскочившему к ней фавориту:

— Это смерть. Это моя смерть.

Он повел ее обратно в спальню:

— Не нужно думать о таком, ваше величество!

— Я… я помню, Эрнст… Тогда я думала, что это от духоты… То празднество… накануне Рождества… я речь тогда держала в тронной зале, топили жарко… Я говорила, говорила, и тут вдруг все помутилось у меня перед глазами. И прямо вижу — как бы зеркало передо мной… А в том зеркале я — ликом страшна, стара, тучна и безобразна… И отражение будто бы вопрошает меня о чем-то. Мне дурно сделалось, но скоро полегчало… Это была моя смерть.

* * *

Изображение померкло, и ученые зашептались.

— Вы все видели эту запись, — взял слово профессор Лире, завкафедрой темпофизики. — Теперь можно уверенно утверждать: наше вмешательство в прошлое повлекло за собой искажение пространственно-временного континуума. Некоторые события меняют свою очередность или наслаиваются, как вы только что видели, друг на друга.

— Но, позвольте, — возразили ему, — мы ведь не можем остановить этот проект! Как известно, именно благодаря ему — тому, что мы получили возможность корректировать события прошлых эпох, — существует наша цивилизация. Вряд ли в верхах одобрят такой…

— Я даже не заикаюсь о заморозке проекта, — махнул рукой Лире. — Хотя и осознаю, что некоторые манипуляции над собой время не терпит. Из-за них в тот период оно ускорило свой бег так, что год шел за день, а день — за минуту. И все же закрыть проект, как мы все понимаем, уже невозможно. Да и не было возможно с самого начала: все оказалось предопределено в этой замкнутой цепочке вероятностей… Поэтому нам необходим проводник, некое стабилизирующее начало, которое прекратит возмущения и минимизирует подобные накладки в хронологии. И у меня даже есть человек, который готов заняться созданием такого проводника, мои дорогие коллеги!

Профессор переместил взгляд и направил его куда-то вдаль, над головами собравшихся. С последнего ряда, сутулясь, поднялся худой и болезненный молодой мужчина, который до этого скромно отсиживался в полутьме дальнего угла аудитории…

* * *

— Вы видите перед собой создателя сур, Агни, — теперь уже профессор Аури остановила запись, и я словно дважды вынырнул из полного событий сна. — Хотя, конечно, это не совсем правильный титул — «создатель».

— Почему не совсем?

— Нельзя создать и без того существующее. Он нашел способ привлекать суры сюда, нам в помощь. Их настоящий создатель — Вселенная. Попытки проникнуть в секреты времени предпринимались на протяжении всей известной нам истории человечества. Сначала — чтобы открыть категорию времени, ведь древние видели, что все меняется в течение череды множества рассветов и закатов, расцветает, увядает и гибнет, чтобы затем снова расцвести. Это была величайшая тайна мироздания. Когда же люди приняли эту категорию как дополнительное измерение, им стало любопытно, почему то или иное событие, незначительное в своей основе, может в итоге причинно-следственной эволюции порождать настоящие стихийные бедствия. Особенный же интерес вызывал вопрос: а что было бы, если бы отправная точка была изменена? Это был неиссякаемый поток идей для фантастов прежних времен! Время пробовали на зуб, перекатывали за щекою, как леденец, его кроили и перешивали, будто старую одежду. Но, к счастью, все это оставалось лишь разгулявшейся фантазией древних людей. Буйной, но неосуществимой. А хотите позавтракать, Агни? — вдруг спросила она и тут же подозвала свою СБО: — Нам что-нибудь позавтракать.

— Принято, — покорно отозвалась система и унеслась выполнять заказ.

— Как ваш… э-э-э? — профессор покрутила рукою у носа.

Я даже забыл, что сижу с ватными тампонами в ноздрях. Засмеявшись, она протянула мне маленький хромированный поднос, куда бросала отработанные медикаменты, обрабатывая мне рану на руке. Я выбросил вату, и Аури кивнула, убедившись, что кровь больше не идет. Зато, будто вспомнив обо мне, заболел порез под повязкой.

— Дальше, профессор! — гладя ладонью бинт, поторопил я собеседницу, чем вызвал новый прилив ее веселья.

— Вижу, вижу, вам не терпится все узнать поскорее. Но, может быть, сначала позавтракаете? Я уверена, что вы сбежали из номера голодным, а тут еще эти раны…

СБО тем временем сервировала столик. Оттуда доносились головокружительные ароматы свежей выпечки и каких-то свежезаваренных трав наподобие липы и мяты. Отказаться было выше моих сил, значительно подрастерянных после драки с «призраком».

Макая румяный рогалик в чашку с травяным чаем, Аури продолжила рассказ. Следя за ее тонкой, почти костлявой рукой, я мысленно унесся вслед за повествованием на несколько десятков лет назад…

— Эта история отстоит от нас нынешних более чем на полвека. Однажды, по обыкновению наблюдая за работой орбитального ускорителя частиц, один практикующий астрофизик с кафедры темпоральных наук Восточного университета обнаружил, что машина фиксирует некие дополнительные показатели. Самое неожиданное заключалось в том, что их источник находился очень близко к планете.

— Что это было?

— Переизбыток высокоэнергетических электронов.

— Но это же…

— Да, и чувствительные приборы всегда улавливали эхо аннигиляции антиматерии. В этом, конечно, нет ничего удивительного. Но здесь система начала определять координаты объекта и распознала его как невидимое космическое тело. Причем расположенное внутри Солнечной системы, — Аури взмахнула длинным пальцем: — И даже более того, Агни: расположенное в опасной близости к Земле. Естественно, это вызвало страшный переполох в научных кругах. На Южный полюс рванули сотни астрофизиков. Однако загадочный объект, который был классифицирован как некий прокол в пространстве, оказался нестабилен и исчез еще до того, как его успели толком изучить. Тогда опыт был повторен. Словом, не вдаваясь в подробности и забегая вперед, я скажу, что это был первый в истории человечества рукотворный темпоральный коридор. То, чем мы пользуемся ныне ежедневно, основательно удалившись от нашей планеты.

— И что же, кто-то рискнул тогда нырнуть в черную дыру и выжил?

Профессор усмехнулась:

— Конечно же, нет, Агни. Практически сразу для этих целей была создана программа «Гарута». Проходя сквозь коридор, она давала людям возможность наблюдать то, что уже давным-давно минуло и забылось. С помощью устройства, принимающего на том конце обличье хищной птицы, ученые смотрели на прошлое так же в точности, как мы смотрим визуализацию фантазий на голограмме, сидя на диване дома и попивая горячий кофе.

— А как же была решена проблема коллапса? Ведь такой коридор не смог бы просуществовать сколько-нибудь значительное время и самоуничтожился бы в течение считанных секунд, разве не так? Да и Гарута должна была погибнуть, оказавшись в гравитационной сингулярности…

Черные глаза моей собеседницы весело и даже как-то молодо заиграли:

— А почему вы решили, что Гарута — материальный объект? — тонко улыбнулась она.

— А что же тогда есть Гарута?

— Информация. Она запаковывается здесь и раскрывается уже по ту сторону коридора. В прошлом. Она не несет в себе физических характеристик, ей не страшна разрушительная сила сингулярности: это не свет, не звук, не атом.

— Но ведь до сих пор было неясно, уничтожает черная дыра информацию или нет, и большинство склонялось, что она искажает и уничтожает все, что бы в ней ни оказалось! — возразил я, шапочно знакомый с некоторыми материалами по этому вопросу, но никогда с ним напрямую не сталкивавшийся.

— До сих пор, мой юный друг, это все были лишь теории, и тогда мы впервые получили возможность наглядно убедиться в их правомерности. И убедились. Черная дыра — во всяком случае, тот рукотворный коридор, созданный людьми и обладающий характеристиками черной дыры, — проводит информацию, а не уничтожает ее. Подробнее же об устройстве самой Гаруты вам непременно расскажет ваш будущий куратор, он же — предшественник. А сейчас давайте вернемся к нашим асурам.

Я охотно кивнул. Асуры занимали меня более всего.

— Так вот, коридор, вы совершенно правы, был тогда крайне нестабильным. Гарута могла успеть передать какие-то сведения, могла не успеть, и тогда ресурсы оказывались потраченными впустую. Переход мог схлопнуться сразу же после прохождения сквозь него Гаруты, а мог оставаться некоторое время действующим. Хотя я немного погорячилась. Нельзя назвать опыт пустой тратой ресурсов. Благодаря этим экспериментам мы успели узнать очень многое о свойствах пространства-времени, причем узнать такое, чего раньше не знали. А затем… затем к профессору Лире зашел один из его неприметных сотрудников и сообщил, что может решить проблему с нестабильностью коридора и хронологической путаницей в прошлом. Его открытие было также связано с информационным полем: он нашел способ проявлять такие положительные сущности, как суры. Проявлять и направлять для работы в коридоре и мире прошлого. Сура выставляет так называемые энергетические маяки на этом и на том концах «норы», стабилизируя коридор на весь период циклизации, а сам уходит в прошлое и остается там насовсем.

— То есть вернуться оттуда сура не сможет?

— Нет, никогда… Ну… почти… никогда… — быстро взглянув на меня и пряча затем глаза, отозвалась Аури.

— То есть — может.

— Гипотетически — нет. Но, возможно, существуют исключения. Как в любом правиле. Вы же, как молодой специалист, наверняка знаете эту непреложную истину и вот только что убедились в ее действенности с этим сбежавшим яттой…

Кажется, эта женщина чего-то недоговаривала. Что ж, я тут новичок, и неизвестно, приживусь ли. Профессора можно понять: ее никто не уполномочил раскрывать секреты первому встречному. Секретный правительственный проект, о котором знают немногие, не может стать достоянием каждого встречного и поперечного. Впрочем, они и без того уже рассказали мне слишком много — как мне кажется, обратного пути у меня нет.

— Исследуя различные эпизоды обозримого прошлого, — продолжала Аури, допивая свой чай, — темпоральщики обнаружили множество нестыковок с известной нам историей. Впрочем, история — та еще наука. Но вы же понимаете, что самые важные факты были переданы не слишком искаженными. Можно приврать в деталях, но когда событие целиком является ложью, что влечет за собой некий парадокс, это настораживает.

— И какой парадокс был обнаружен?

— События, Агни, развивались вообще не так, как нам было известно уже много веков! И последствия этих событий все до единого вели к тому, что нашего мира, — она повела руками вокруг себя, — нашей цивилизации не могло существовать как следствия тех причин, что были заданы прошлым.

— Как так? Но мы же существуем! — от бурных попыток осознать сказанное во лбу над переносицей снова заломило, и я невольно мазнул пальцами под носом.

— Да. И существуем лишь с тем условием, что в один прекрасный день некий астрофизик из Восточного университета наткнется на неожиданные показатели и вся эта канитель приведет к созданию «Трийпуры», где такие, как мы с вами, проводим работу над ошибками. То есть…

Я подхватил, осененный догадкой:

— То есть правнук переносится в прошлое, оказывается во временах юности своего прадеда и спасает его от смерти, но при этом он каким-то образом узнал, что деда должны были зарубить топориком и…

— Вот-вот-вот!..

— И получается, — медленно продолжал я, размышляя на ходу, — что круг замкнулся: топорик занесен, прадеду грозит неминуемая смерть, но тут всегда появляется правнук и выбивает топорик из рук убийцы. Откуда взялся потомок — непонятно, ведь пращура должны были убить. Поэтому появление на свет потомка нереально… Однако оно произошло в результате того, что он сам же когда-то в будущем попадет в прошлое и… Бр-р-р! Профессор, можно мне холодной водички?

СБО подлетела ко мне, с готовностью поднося бокал с ледяной водой, которую я тут же, не вставая, перегнувшись в сторону, вылил себе на затылок и, фыркая, встряхнулся. Аури хмыкнула.

— Вы все правильно поняли, Агни. Это и есть суть того парадокса, чью власть испытываем на себе мы все.

— Знаете, профессор, мне так хорошо было, когда я всего этого не знал! — признался я, растирая ладонями лицо.

— Очень даже отчетливо представляю. И в этом вы не исключение. На моем веку не было еще ни одного человека, кто обрадовался бы известию о таком вот плачевном нашем положении. Да что там — с иными истерика приключается!

— Значит, все эти… приспособления… нужны только для исправления событий в реальном прошлом?

— Не то чтобы для исправления. Танцоры всего лишь задают корректный вектор, по которому далее эти события развиваются в нужном нам ключе. Если в дальнейшем требуется еще одна или не даже одна корректировка в этом направлении, то снова организуется цикл и снова подключаются Танцоры…

— Все так просто?

— Все крайне непросто. Над каждым циклом работают сотни человек. До изнеможения. Ради пары часов Танца. Они просматривают каждую мелочь на нужном участке прошлого. Любая ничтожная ошибка чревата непредсказуемыми последствиями.

— А если эта ошибка уже как раз и заложена в корректируемый отрезок, поэтому никаких последствий до сих пор и не происходило и на самом деле ничего корректировать и не нужно?

— Они… происходили… Ну, или произойдут — так вернее.

— В будущем?

Аури поджала губы и помычала, вращая руками и подбирая верные слова:

— Как бы вам так сказать? И в будущем, и в прошлом. Тогда, когда прошлое станет будущим… Но это… считайте, Агни, что это всего лишь гипотеза и я вам ничего о ней не говорила, — она снова отвела взгляд.

Нет, тут однозначно что-то кроется!..

— В общем, полвека назад была создана станция «Трийпура» — тройственный союз, состоящий из… — она принялась отгибать пальцы: — В первую очередь, это аналитики Виллара (сектор «Альфа»). Во-вторых, мои инженеры, то есть ассистенты Исполнителей, ответственные за техчасть (сектор «Бета»). И собственно Исполнители-Танцоры (сектор «Омега»). Решено было отвести станцию далеко от Земли, зафиксировать на лунной орбите. И это не столько из-за ничтожного риска, связанного с созданием темпоральных коридоров, сколько из-за информационного фона, который сильно мешал бы формированию сур, поскольку они сами есть детища инфополя…

Пока Аури говорила, я вспоминал свои первые впечатления от станции.

Мы подлетали к ней, когда Земля еще не встала между «Трийпурой» и Солнцем. Лучи освещали ее, выхватывая этот ослепительный многогранный кристалл из черноты космоса. Это был прозрачный ромбоикосидодекаэдр[10] размером с крупный астероид, и он едва заметно проворачивался вокруг своей оси, как любое небесное тело.

Он все рос и рос, а наш катер, казалось, уменьшался по мере приближения к гигантской станции. Вскоре я уже мог разглядеть, что внутри большего кристалла находится меньший, соединенный с ним лабиринтами мостов и тоннелей, а под меньшим угадывается еще меньший, напоминающий ядро этой искусственной планетки. Немного позже мне удалось узнать, что каждый вложенный кристалл космической «матрешки» — не что иное, как секторы «Альфа», «Бета» и «Омега». Причем «Омега» располагалась на внешнем уровне, тогда как сурово засекреченная территория «старших братьев» — аналитиков профессора Виллара — внутри так называемого «ядра». «Бета», самый густонаселенный сектор, занимал прослойку между внешним и внутренним уровнями. И это было оправдано посреднической функцией ассистов — инженеров профессора Дэджи Аури, многие из которых помогали во время циклов группам Танцоров-Исполнителей из «Омеги» и в то же время плотно сотрудничали с аналитиками из «Альфы». В общей сложности, на «Трийпуре» проживало чуть меньше семидесяти тысяч человек — и это был оптимальный минимум, устоявшийся за полвека деятельности станции…

Тем временем Аури вновь включила голограмму.

— Смотрите, Агни, это дневниковая запись профессора Виллара. Как раз здесь он рассказывает о первых проявлениях асура-ятта.

Виллар отчего-то вызвал во мне неприязнь. Возможно, причиной был не он сам и не его слегка обрюзглое надменное лицо и беспокойные глаза, а некий тип, тенью шнырявший позади него. Я всегда считал, что дневник, пусть даже виртуальный — дело интимного характера, не терпящее наблюдателей, во всяком случае, во время записи. Там же постоянно присутствовал какой-то толстенький невзрачный субъект, и он, точно приклеенный, всюду следовал за Вилларом.

— Кто это? — спросил я, но Аури лишь небрежно отмахнулась, мол, смотрите.

«…Я говорю об устойчивых деструктах. Не просто об асурах, а об асура-ятта, — продолжая тему, начатую ранее, рассказывал Виллар на записи, а его спутник вслушивался, навострив уши. — Тот, что однажды ускользнул от перехода и, оставшись на станции, напал на нашего инженера, был первым представителем устойчивых деструктов. Они агрессивны и не обладают разумом»…

«Да бросьте! — вдруг с усмешечкой влился в его монолог загадочный спутник. — Развеются».

Виллар не подал и вида, но мне почему-то почудилось, что он сдерживает кислую мину и резкий ответ на глупую реплику наблюдателя. Вместо этого профессор суховато бросил: «Возможно!» — и отключил съемку.

— Честно говоря, даже «старшие братья», ежедневно общающиеся с Вилларом, не знают точно, кто этот Шутте, — призналась Аури, возвращаясь к моему вопросу о напарнике руководителя «Альфы». — Мы все здесь решили воспринимать его кем-то вроде привилегированного клоуна при профессоре, тем более что этот законспирированный господин иногда позволяет себе то глупые, то, напротив, слишком остроумные и злые высказывания… Хотя, конечно, ходят слухи, что Шутте — подставной человечек от правительства, направленный сюда наблюдать за работой «Трийпуры»…

Она еще этого не сказала, а я уже и сам склонялся к версии о том, что Шутте — соглядатай из политических сфер, не имеющий особого отношения к науке или технике. Тогда нет ничего удивительного в беспокойном взгляде Виллара и его скованном поведении.

— Впрочем, какая разница, кто такой Шутте! Мы чересчур заболтались, а нам давно пора работать, Агни…

— К вам посетитель, хозяйка, — сообщила ей услужливая СБО.

— Да? И кто бы это? А-а-а-а! — Аури расплылась в улыбке, едва увидела заглянувшего в кабинет мужчину средних лет, высокого, с проседью в темных волосах и, судя по глубоким и длинным морщинкам в углах ярко-голубых глаз, жизнерадостного. — Вот и отлично! Передаю вам новичка из рук в руки… вашего преемника… Почти что в целости и в относительной сохранности.

Мужчина оглядел меня, оценивающе приостановился на распоротом рукаве комбинезона и бинте с проступавшими пятнышками крови и протянул мне руку:

— Ну, привет, что ли, герой! Рад знакомству. Я Варуна.

Предшественник

Он вгрызся в меня взглядом:

— Огонь, воздух или вода? Постой, сам разберусь!

— Вы… разбирайтесь где-нибудь за пределами моего кабинета, — деликатно напомнила Аури и вышла в коридор замыкающей, с красноречивым видом пропустив нас с Варуной вперед. — Удачного дня, вайшвы!

Едва она скрылась в секторе лифтов, Варуна снова уставился на меня:

— Так-так-так! Эти золотые искры в глазах… сухощавость… Полнокровность — руки горячие, а кровь, скорее всего, жидкая и быстрая, так и кипит в жилах, правда? — он подмигнул. — Сдержанные движения, но упаси небо выпустить тебя на волю! Итак… огонь? Ну, конечно же, огонь!

Под его напором я даже слегка отступил, готовый зашипеть и начать уже куда-нибудь испаряться, пока не смыло. Варуна засмеялся и хлопнул меня по плечу:

— Хорошо, что огонь, хорошо. Тебе будет проще. Огня эти твари боятся куда сильнее, чем воды, так что за ребят я буду спокоен. Но сначала придется тебе подучиться. Идем, не будем терять время.

Мы вошли в свободный зал.

— Ты ведь из поморов, Агни?

Я кивнул.

— Ну да, тоже имя односоставное, хорошо развитые плечи, как у всех пловцов… Где твои близкие остались?

— На севере Средиземного. А ваши?

— А я из Трийпуры. Из той Трийпуры, — пояснил он, усмехнувшись, и сквозь прозрачный купол указал пальцем в сторону видимой сейчас отсюда половинки Земли. — У нас тут большинство работников родом из приморских городов. А ты знаешь, что Трийпуре уже многие десятки тысяч лет? Она несколько раз поднималась из воды и снова погружалась в периоды обмелений и повышения уровня океанов. Но последнее обмеление высвободило ее полностью, и ученые утверждают, что теперь это надолго. Вода, конечно, размыла в ней почти все постройки древней-древней цивилизации, но кое-что она пощадила…

— Например? — я, признаться, был слабо информирован об артефактах Трийпуры.

Варуна потянулся, разминаясь. Разговаривая со мной, он попутно отлаживал систему, включил «Тандавы» и запустил их вращаться вхолостую, в режиме прогона.

— Так, эти в норме. Ты что, и в самом деле не видел тот знаменитый еще с прошлого века снимок? Статуя из трийпурийского музея!

— Какой снимок?

Он спрыгнул с подиума ближней центрифуги и отряхнул руки:

— Танцующие мужчина и женщина — так назвали эту статую археологи. Мрамор был сильно поврежден. Ну и кое-кто отнесся к находке скептически, утверждая, что это не статуя, а вымытый морем камень, естественным образом приобретший такую вот причудливую форму… Когда ее нашли неподалеку от руин, она стояла, как зачарованная, на равнине, занесенной илом, но ничто так и не смогло похоронить ее под многотысячелетними наслоениями. Может быть, там и в самом деле присутствует какая-то, пока для нас недосягаемая, магия?

— А может, это и в самом деле не статуя? — он сумел втянуть меня в эту тему, и я уже отчетливо хотел посмотреть на эту скульптуру — почему-то информация о ней прошла мимо меня, такое со мной случается нередко: все уже давно всё знают, а я как будто в анабиозе проспал.

— Конечно, можно закрыть глаза на очертания и сочетание фигур. Природа способна и не на такое. Но на поясе мужчины очень тщательно изображен прицепленный меч в ножнах, и его форма сохранилась лучше всего. Для всех это до сих пор не разгаданная загадка. Агни, ты мне лучше расскажи, что это за история? — Варуна указал на забинтованную мою руку. — Что-то очень уж не похоже на проделки всеми нами любимых кактусообразных!

— Как объяснила мне профессор, это асура-ятта.

— Ятта на станции?! — двинувшийся было к приборной панели, мой собеседник резко встал и развернулся.

— Да. В секторе, где я живу, мало кактусов, а вдобавок ко всему я не надел свой шлем.

— Ясненько. И ты его, значит, сжег.

— Испепелил, — хмыкнул я, поддакнув.

— Суров, суров! Ну что, давай, полезай, куда больше нравится, — Варуна развел манипуляторами, указывая на центрифуги.

— Что, так сразу?!

— А чего с ними миндальничать? Полезай-полезай, каждый техник-координатор обязан всецело испытать это на собственной шкуре. Полезай, Агни, там все просто.

Мне в который уж раз подумалось, что все они здесь с прибабахом. А если я сдуру что-нибудь тут у них сломаю? Я же толком еще не знаю все эти устройства, а от незнания можно таких дров наломать!

Центрифуга выглядела шарообразной клетью лишь снаружи. На самом деле это была сфера из совершенно прозрачного пластика, разлинованная «параллелями» и «меридианами» креплений, проводников, разъемов и сенсорных контактов. Именно эта конструкция и создавала видимость решетки.

— В центре есть пазы, ставь туда ноги! — подсказал мне мой инструктор.

Пазы я уже увидел. При воспоминании о вчерашних вращающихся девушках комок подкатил к горлу, и я с трудом сглотнул. Спина под комбинезоном взмокла.

— Теперь вставь руки в крепления над тобой и отрегулируй по своему росту их натяжение, это важно! Не дрейфь, парень, там просто так ничего не поломаешь.

Это порадовало. Поломать же себя я особенно не боялся, мне было скорее любопытно, что будет дальше.

Не прошло и минуты, как я был прочно закреплен внутри «Тандавы». Что-то со спины подсоединилось к моему обручу-сенсорнику, и я почувствовал прикосновение к сознанию. «Это я», — мгновенно пронесся сигнал, одновременно воссоздав образ Варуны.

— А если меня тут вытошнит? — на всякий случай поинтересовался я вслух. В детстве меня часто посещали приступы «морской» болезни. Смешно для помора, но ведь и проявлялась она не при качке на волнах и не при езде на наземном транспорте, а во время перелета по воздуху. С возрастом симптомы прекратились, но мало ли что.

«Ты ничего не почувствуешь», — ответил Варуна, бесцеремонно забравшийся в мое оперативное сознание.

Только после этого испытания мне стало понятно, насколько наивно я судил о процессе. Но ведь я был совершенно не знаком с принципом работы «Тандавы»!

Центрифуга тронулась с места, поплыла. Мир качнулся и полетел там, за пересечениями «параллелей» и «меридианов» прозрачного глобуса. Музыка невероятной красоты достигла моего слуха. Никогда я не слышал ничего прекрасней! Тело вдруг отозвалось и подключилось к ритму завораживающей мелодии. Я летел среди мириад светил. Музыка ускорялась, и я с восторгом ощущал, что владею своим телом как никогда прежде — оно слушалось первой же моей не проявленной мысли еще до того, как та проявляла себя, я опережал время на доли секунды. Море! Я скользил по морю на кончиках пальцев ног. Рядом стремительно ныряла стайка дельфинов, проносившиеся над ними чайки сопровождали меня в сказочном полете. Ритм торопил меня, приводя в неописуемый восторг. Кто, кто создатель этой гениальной песни?! Мантра не стихала, и, оттолкнувшись от поверхности моря, я взлетел в бирюзовое небо, закружил вместе с потоками теплого бриза. Хотелось смеяться и петь. И никогда больше не останавливаться, потому что самое главное в жизни — это Танец бытия!

Глухая тьма обрушилась на меня без предупреждения. А затем мозг пронзила короткая фраза: «Задержи преследователя!»

Я сделал шаг вперед, покидая тьму. И тут же шарахнулся назад из возникшего из ниоткуда коридора. Мимо меня с топотом и лязгом пронесся узкоглазый человек в пышной и яркой одежде, один из рукавов его был распорот и болтался на руке. Улепетывал он во все лопатки, на ходу пытаясь выдернуть из ножен оружие. За ним мчался второй, тоже узкоглазый, похожий на первого, как близнец, только одетый не так помпезно. И этот второй свирепо размахивал коротким и узким мечом. Легко сказать — «задержи преследователя»! Я-то сам не вооружен вообще!

Единственное, что мне удалось нащупать, судорожно охлопав себя по бокам в поисках несуществующих, как оказалось, ножен, — это легкий шелковый мешочек. В нем хранилось что-то сыпучее и хрустящее.

— Черепашье яйцо[11]! — кое-как сдернув мешочек с пояса, я с силой швырнул его в физиономию поравнявшегося со мной злодея.

Преследователь дернулся в сторону, успел отбить мешок рукой, и тот, раскрывшись, выпустил в воздух целое облако неведомой пыли. В узких глазах мужчины загорелись грозные огни, и я снова отступил, забыв, что лично мне, Агни, ничего не грозит и что все это только симулятор.

В этот миг убегавший вельможа обнажил наконец свой меч и, воинственно крича, побежал к нам. Противник уже замахнулся на меня, когда клинки их со звоном столкнулись. Злоумышленник не смог удержать оружие.

Все они здесь как говорили, так и двигались удручающе медленно по сравнению с нами — может быть, именно это и помогло мне вовремя сообразить, что нужно делать. Случись это у нас, я наверняка потерял бы драгоценное мгновение и упустил убийцу.

Со всех сторон по коридору с топотом неслась стража этого (дворца?), но нам, троим, было уже не до сражения. Мы неудержимо чихали от едкого порошка из моего мешочка, и глаза у меня горели так, точно я насыпал в них красного перца.

Так, чихавшего, злодея и увели под желты рученьки.

Не знаю, чем закончилась эта сцена для того, кто послужил мне аватаром, но очнулся я внутри центрифуги. Приятная усталость, как после нескольких часов физической работы, разливалась по телу.

— Поздравляю! У тебя даже без подстраховки первый цикл пройден на отлично! — резюмировал Варуна, помогая мне выбраться наружу. — Полагаю, профессор не воспротивится, когда я ей об этом доложу.

— Это что — и есть цикл?! — поразился я.

— Тренировочный. Но мы засчитываем новичкам и тренировочные. Без них не получились бы настоящие, ведь это репетиция перед боем! — мой инструктор потащил меня к панели управления. — А засчитываем мы эту работу затем, чтобы отпуск наступил в положенное время. Доводить работников до переутомления тоже не в наших интересах, как говорит Дэджи. Но это только слова! Все равно устаем, как собаки. Отпуск — это святое. Сам поймешь очень скоро.

— А вы не рассказываете работникам смысл сцен, в которых они участвуют?

— Как это не рассказываем?! Все инсталляции обязательно обсуждаются, и не один раз! Кстати, как раз сейчас этот исторический эпизод прорабатывают в «Альфе», а мы обкатываем варианты решения проблемы. Твой — самый неожиданный, — он тихо, с пришепетыванием, засмеялся. — Обезвредить наемного убийцу мешочком с порошком из гриба — нетривиальный ход!

— Ну так расскажите мне, кто были все эти люди, особенно мой аватар! — потребовал я, и, судя по всему, именно это он и собирался сделать, подводя меня к голографическим экранам и включая только что сделанную запись.

— Ты, то есть придворный лекарь, сейчас спас виртуальную копию будущего китайского императора Цинь Шихуанди[12]. Наемник должен убить его отравленным клинком. Что он и сделает, если мы не вмешаемся. Хотя, конечно, вмешиваться надо ювелирно. В этом смысле твой трюк с толченым грибом — наиболее удачное решение, — Варуна снова хохотнул. — Я, честное слово, ожидал, что в сумбуре ты впадешь в панику и устроишь им там огненное шоу дракона.

— И почему этого императора так необходимо спасать?

— Потому что, если его не спасать, он будет убит.

— Порази меня молния, логично! Но что с того? Сдохнет какой-то деспот-император в лохматом-прелохматом прошлом — нам-то какое дело?!

— Агни, Агни! Вот не нравится мне ход твоих мыслей! По известной нам истории он должен выжить. Иначе это будет совсем другая история, понимаешь? И она покатится дальше уже в другом ключе… и наращивая обороты. И нам в ней не будет места. Уяснил? Неужели профессор всего этого тебе не рассказала?!

Мне по-прежнему было сложно сопоставить все это, соединить концы одних парадоксов с концами других. Я зажмурился и потряс головой. Варуна хлопнул меня по плечу:

— Ничего! Все начинают с того же, с чего и ты. Постепенно вольешься. В общем, смотри теперь всё то же самое, но в записи, а я буду комментировать. Так проще.

— А переход, кстати, был приятный, — вспомнил я свой полет в центрифуге. — И музыка…

— Ну-тк! Еще бы!

Голографическая запись отображала беседу двух плосколицых бородатых мужчин, которые, как и те, в инсталляции, показались мне близнецами. Один из них подал второму короткий узкий меч, и тот, в физиономию которого я только что бросал шелковый мешок, с опаской принял оружие.

Варуна прокомментировал их невнятное бормотание:

— Так получилось, что наследник царства Янь — ты видишь его перед собой — однажды оказался в заложниках у вана царства Цинь, а именно у будущего императора Шихуанди. И это несмотря на то, что в прежние времена парни были приятелями. Стоило же Ин Чжену — Шихуанди — заполучить власть, дружба отошла на задний план и быстро позабылась. Наследник Дань стал у него пленником. Не в силах простить унижений бывшему другу, сбежавший в свое княжество Дань задумал отомстить. Но никто из наемных убийц не желал связываться с Шихуанди и его воинами-охранниками, согласился лишь самый отчаянный, Цзин-Кэ, — мой инструктор сверкнул указкой в сторону фигуры второго мужчины, пока еще не схваченного (с моей помощью!) телохранителями императора, и я почувствовал себя омерзительно. Получается, я только что помог спасти жизнь предателя и будущего тирана ценой жизни отчаянного парня, которого теперь, разумеется, казнят. По моей вине. Ну и работка! Будто уловив мои мысли, Варуна вскользь улыбнулся и продолжил. — Дань заказал у лучшего оружейника царства Чжао специальный меч и покрыл его клинок ядовитым составом. Достаточно было просто оцарапать кожу Шихуанди, и смерть наступила бы незамедлительно…

На голограмме к двоим присоединился третий. Да что такое, почему они все одинаковые?! Этот отличался лишь одеждой, совсем незначительно — ростом и практически незаметно — густотой бородки: он был повыше, а бородка была пожиже, чем у тех двоих. Кажется, они спорили.

— Для подстраховки Дань выбрал в напарники Цзину-Кэ лихача У-яна. Цзин отказывался, ему не нравилась эта идея и не нравился не слишком-то умный, зато чересчур наглый У-ян. Однако Дань настоял. И сделал это напрасно, сорвав в итоге всю операцию…

— Это он сам настоял, или ему насто…

Варуна обрадовался и, взмахнув рукой, живо перебил меня на полуслове:

— А вот теперь ты мыслишь в верном направлении! Покушение выглядит крайне безалаберно подготовленным, ошибки громоздятся на ошибки. Конечно, это настоял не сам Дань. Разумеется, в дело пошло внушение. Гипноз. Воздействие на его собственное сознание воли нашего Танцора. Этот этап мы уже проработали. Похожий уровень сложности был связан с покушениями на одного политического лидера из другого полушария и из другого времени. На него было совершено более сотни — вообрази себе! — покушений, и все окончились ничем. Случайность, конечно! — он хмыкнул и с иронией добавил: — В детстве мудрые колдуны заговорили мальчика от напастей.

— И кто это был?

— Что тебе скажет его имя, если ты никогда особо не интересовался историей? Он помер тысячи лет назад на своей Кубе глубоким стариком, когда «Трийпура» перестала поддерживать в нем жизненные силы. Но время от времени нам приходится возвращаться и подправлять там кое-что. Этот старикан задает нам работы, уж попомни мои слова — и тебе от него перепадет, — он указал пальцем на застывшее изображение троих древних китайцев. — Давай вернемся.

Фигуры снова задвигались. Теперь наемник, которого я уже худо-бедно узнавал и выделял из остальных по одежде и манерам, стоял перед пожилым суровым мужчиной.

— Это циньский беглый генерал Фань Юй-ци. В свое время Шихуанди успел нагадить и генералу, репрессировав и полностью истребив его семью — отчего, собственно, тот и запросил политического убежища у яньцев. Сейчас мы наблюдаем разговор Цзина-Кэ с опальным полководцем. Юй-ци оказался замешан в план Даня — то есть не сам Юй-ци, а его генеральская голова, увидеть которую отрубленной Шихуанди будет рад и для этого даже подпустит к себе ряженых послов — Цзина и У-яна. Восточные нравы тех времен нам понять трудно. Так, например, в Японии оскорбленный мужчина мог заявиться на порог к оскорбителю и вскрыть сам себе живот, чтобы навлечь таким образом позор и презрение к хозяину дома, своему обидчику. Мало того, после этой малоприятной процедуры — называлась она харакири — он не умирал сразу, а мог некоторое время пролежать в луже собственной крови, наматывая кишки на деревянную палочку.

— Очень аппетитные подробности, но к чему они? — я кивнул на голограмму, где китайцы все еще болтали на своем отрывистом медленном языке.

— А к тому, что именно сейчас Цзин-Кэ предлагает генералу покончить жизнь самоубийством с тем, чтобы появилась возможность отомстить его лютому врагу Шихуанди. Он рассказывает ему план, и генерал, сочтя это делом чести, убивает сам себя. Отрубив трупу голову, получив от Даня карту Янь и спрятав отравленный меч, Цзин и У-ян, переодетые послами, отправляются в Цинь. Вручить будущему Шихуанди карту Янь значило осуществить официальный акт передачи земель под его протекторат, а голова человека, которого Цинь Шихуанди считал изменником, должна была послужить дополнительным доказательством добрых намерений яньских «дипломатов». Отравленное оружие Цзин-Кэ завернул именно в свиток с картой.

Я увидел очертания необычных зданий, в три яруса, ярко-алых с золотом, похожих на три лодки, большую, поменьше и еще меньше, что поставили друг на друга кверху днищем и скрепили посредством хитрых архитектурных конструкций. Их окружало много сочной зелени парков и лужаек, рукотворные водоемы с золотыми рыбками, изящные лестницы и беседки.

— Итак, нижние помещения дворца отведены охране. Подниматься в верхние покои вана Циня без его на то приказа воины не имели права…

Настоящая картинка дворца сменилась объемной схемой, ее-то и растолковывал мне Варуна, то и дело посверкивая указкой то в одну точку постройки, то в другую.

— Престол, на котором Цинь Шихуанди принимает дипломатов, находится здесь. Вокруг в комнате — пятнадцать человек придворных. Все без оружия — таковы циньские законы, запрещающие вельможам вооружаться в присутствии верховного правителя. Отряды охраны, как я уже успел сказать, здесь. Здесь комната придворного врача, — Варуна с ухмылочкой подмигнул мне. — Именно оттуда ты и выходил, нос к носу столкнувшись с Цзин-Кэ и храбро улепетывавшим от него Шихуанди.

Изображение снова стало «живым», с людьми, их движениями и голосами.

Спутник Цзин-Кэ, тот самый наглый У-ян заметно перетрусил, даже в записи я ощущал его страх. Он дергался, прятал взгляд, и это привлекло внимание Шихуанди.

— Как и ожидалось, этот идиот поставил операцию на грань провала. Шихуанди только чудом не поднял тревогу, лишь велел двоим придворным вывести У-яна из покоев. Тогда Цзину-Кэ пришлось выкручиваться. Все пошло не так, как они планировали: Цзин убивает Шихуанди отравленным мечом и присоединяется к У-яну, который в это время крошит безоружных вельмож, как цыплят. Таков был план. После удаления струсившего У-яна от этого алгоритма не осталось ничего.

Цзин раскрыл ларец с головой генерала. Многим придворным стоило великого труда сдержать гримасу отвращения: мертвая плоть уже начала разлагаться в жаре. Но Шихуанди довольно кивнул, бросив короткий взгляд на останки врага, а затем протянул руку, чтобы получить карту. Замешкавшись, Цзин подал свиток и успел ловко подхватить выскользнувший из него меч. По комнате пронесся общий вскрик, Шихуанди вскочил и шарахнулся в сторону от выпада Цзина. Лезвие лишь рассекло рукав его церемониального убранства. Придворные заметались в панике, никому не пришло в голову заблажить и привлечь внимание охраны снизу.

Погоняв вана по залу, Цзин наконец выскочил вслед за ним в коридор. Тут из боковых покоев выступил худощавый старикан в длинной одежде…

— А вот дальше мы еще не приняли к действию ни одну из версий, — признался Варуна. — Одно доподлинно известно: врач должен вмешаться, иначе Цзин догонит и все-таки прикончит Шихуанди. Ему достаточно лишь поточнее швырнуть в него меч, остальное доделает яд… О, вот как раз и твои коллеги, Агни! Что ж, а мне пора на рабочее место, — он взглянул на часы. — Увы, но я не смогу уделять тебе слишком много внимания в твоей практике. Впрочем, я и так вижу, что ты справишься!

Я оглянулся. В зал вошло несколько человек. Кажется, кого-то из них я уже видел вчера, кого-то нет. С Варуной они здоровались приветливо, а на меня посматривали с любопытством, как будто спрашивая: ну и чего от тебя ждать?

Вскоре мы нашли общий язык.

И так начались будни, в течение которых стало понятно, что моя первая удача в том цикле была случайностью. Меня подстерегали всевозможные накладки и сбои, я собирал их щедро, да что там — они сами сыпались на голову, как спелые абрикосы с большого дерева. Но Варуна и Аури не унывали, следя за моими результатами. По их словам, никто не становился профи в первый же день. Посему в этом режиме прошло больше полугода, а потом началось самое интересное, перевернувшее мою жизнь окончательно и бесповоротно.

Шутте и мой выходной

Многие считают, что вдохновение нужно только людям творческих профессий — поэтам, музыкантам, художникам, — а технарям оно якобы не обязательно. И ошибаются. Потому что технарю с моей специальностью без подсказок невидимого гения и шагу не ступить. Во всяком случае, у меня имелось множество приемов для вызова странного нечто, отвечающего за мое вдохновение. Оно было норовистым и несговорчивым. Иногда для его появления достаточно было прогуляться в одиночестве или устроить заплыв, а в другой раз ему уже требовалось что-нибудь экстремальное. Мне оставалось лишь угадывать его капризы — иначе я попросту не смог бы справляться с каждодневной рутиной на учебе и теперь — на стажировке. Которая, между прочим, длилась почти восемь месяцев: на календаре обозначалась вторая половина марта, а я прибыл на станцию прошедшим летом.

И вот мой занудный гений решил, что хватит с меня восторга созидания, когда не нужно есть, пить и спать, когда ты работаешь над какой-то программой всю ночь в головокружительном порыве, а утром выныриваешь из этого состояния — со стеклянными красными глазами и счастливый, как идиот, самый счастливый идиот на свете. Выныриваешь, вздыхаешь полной грудью, валишься спать. Потом, отоспавшийся, включаешь свою программу, проверяешь, все ли работает, радуешься, какой ты молодец… и после этого тебя накрывает пустота и апатия. На пару дней. Тогда ты способен лишь механически выполнять привычные действия или просто спать. А потом… А потом снова аккумулируешь в себе нашептываемые твоим гением идеи, открываешь внутри своей головы новые потайные ходы для неожиданных мыслей, чтобы через некоторое время снова засесть на всю ночь, как одержимый, как маньяк…

Словом, через восемь месяцев стажировки на «Трийпуре» мой таинственный подсказчик забастовал. Я плавал в бассейне, прыгал с высоченной вышки на глубину, закрывался и в одиночестве просиживал по полночи в душевой, слушая музыку — и всё, чтобы вызвать его… Бесполезно. Он требовал тайм-аут, и мне ничего не оставалось, как смириться и признаться Варуне, что пока я способен лишь на механистическую работу.

— Что, в предчувствии праздника? — хмыкнул мой инструктор, нисколько не удивляясь, и подмигнул. — Да ты не один такой — почти все расслабились. Пары выходных дней тебе хватит?

— Выходных?! Дней?!

Удивился я оттого, что за все эти месяцы у меня не было еще ни одного свободного от работы денька. А теперь аж целых два! Так ведь можно и помереть от передозировки счастья.

— Давай так: мы сейчас сходим в «Омегу», продиагностируем там «Тандаву» — и я тебя отпускаю отсыпаться. Идет?

Еще бы не шло!

— А что там с ней?

— Не знаю. Но у моих работа вста…

Тут внизу по коридору (мы с Варуной зависали на подъемнике, налаживая систему распылителей, так не вовремя забарахлившую в основном крыле «Беты») прошли несколько человек. Двоих я узнал сразу, хотя вживую увидел впервые: это были профессор Виллар и его неразлучный спутник Шутте. Последний то семенил рядом, то забегал вперед, извивался всем своим тучным туловищем и, кажется, истошно паясничал. Остальные четверо стыдливо отводили от него глаза и делали вид, будто ничего не замечают, а сам Виллар сосредоточенно хмурил лоб. По обеим сторонам от них шли закамуфлированные парни, я насчитал шесть человек, вооруженных колюще-режущим оружием, скрытые под плотными комбинезонами и шлемами, тогда как все ученые были одеты весьма легкомысленно для местных закоулков с подстерегавшими там кактусами. Похоже, закамуфлированные были их телохранителями.

Варуна замолк точно в тот момент, когда Шутте вроде как вскользь поглядел на нас, вскинув голову. На широком лице профессорского спутника проступила какая-то поганенькая улыбочка, и он что-то шепнул своему сюзерену. Виллар тоже посмотрел в нашу сторону, легко вскинул палец и небрежным жестом подманил к себе одного из телохранителей, который, выслушав распоряжение, кинулся к нам.

— Ах, Грегораш, ах, старается! — с язвинкой, которой я за эти восемь месяцев от него ни разу не слышал и даже не знал, что он на нее способен, проронил мой инструктор, поигрывая монтировкой и щуря правый глаз.

— Грегораш — это кто такой? — шепотом уточнил я, и, не глядя на меня, Варуна неохотно пояснил:

— Грегор Шутте, клоун нашего досточтимого профессора. Точнее — Эрих-Грегор Шутте. Он, видите ли, любит, чтобы его со всеми регалиями…

— Его что, вообще все тут «обожают»?

На это Варуна не ответил, только поморщился. Телохранитель поднялся на запасной платформе и забормотал что-то моему инструктору. Толком мне удалось различить лишь слова «совещание» и «профессор». Варуна кивнул, телохранитель поехал вниз.

— Так, Агни, ты у нас сегодня за старшего. Давай, дуй сейчас в «Омегу», восьмой ангар… Найдешь его рядом с центральным залом. Там надо разобраться с поломкой в «Тандаве».

— А вы?

— На совещание. Скажешь им, что Виллар вызвал, когда вернусь — не знаю.

И он последовал за унесшейся к лифтам толпой. Я даже не успел уточнить, кому это — «им». Обычно мы работали в том секторе уже после смены, когда наджо — Танцоры-исполнители — уже расходились по каютам после тяжелого дня. Поэтому никого из «Омеги» я еще не знал. Как любил говаривать Варуна, «техник обязан быть двужильным, вкалывать за себя, за меня и еще вон за того парня». Так и получалось. Но я быстро привык, и мне это даже нравилось.

Когда распылитель снова заработал и я уже собрался спускаться, в сознании очень четко прозвучала мысль: «Держись подальше от Шутте!» Это была тональность моего гения-вдохновителя, не узнать ее было невозможно, однако никогда прежде он не обращался ко мне подобным образом — напрямик. Скорее просто посылал нужные идеи, которые можно было принять за собственную фантазию. Что ж, ему лучше знать, от кого нужно держаться подальше, да я и не рассчитываю, что мне придется слишком уж часто сталкиваться с шутом профессора и с самим Вилларом.

Однако мысли эти не шли из головы. Я уже добрался до «Омеги» на маленьком одноместном каре, отыскал восьмой ангар, увидел препарированную по линиям «меридианов» центрифугу, а все думал о предупреждении моего гения. «Тандава» стояла, подобно раскинувшему лепестки лотосу, и я вскочил в ее центр. «Шутте, Шутте»… Кажется, мой вдохновитель очнулся от спячки и наконец-то изволил помогать. Это очень хорошо, что очнулся: судя по виду устройства, поломка тут основательная.

Скрестив ноги, я уселся в середине центрифуги и начал, как меня всегда поучал Варуна, с тщательной диагностики. «Шутте, Шутте»… Да чтоб тебе… Чтобы отбиться от навязчивой мысли, я начал мычать под нос разные мотивчики, и работа заспорилась. Неполадка проявила себя быстро, устранить ее оказалось несложно — проще, чем померещилось на первый взгляд. Покончив с этим, я собрал лепестки «Тандавы» обратно в сферу и активировал устройство. Центрифуга послушно закрутилась, можно складывать инструменты и уходить. Но мне всегда до зубовного скрежета хотелось поближе рассмотреть виманы, стоящие в ангарах наджо-исполнителей, а Варуна обычно торопил. Теперь свободное время было, никто не стал бы мешать.

Самое главное, чем отличался сектор «Омега» от «Альфы» с «Бетой» — это присутствие в его залах летательных аппаратов, из-за чего они и назывались не залами, а ангарами. Как я уже упоминал прежде, этот сектор был внешним, и теперь совершенно ясно, почему. Каждый виман находился внутри прозрачной капсулы, которая сообщалась с прозрачной трубой-коридором и внутренним люком под потолком ангара; дальше было еще три отсека и — наружный люк. Выход в космос. Каждый из тринадцати ангаров сектора оснащался двумя такими виманами — для Танцора и его ассистента, а каждый виман — небольшой центрифугой внутри, в точности такой же по функциям, как обычная «Тандава». Чаще всего для наибольшей эффективности Танец требует присутствия исполнителя прямо у входа в созданный пространственно-временной тоннель, и Танцор с напарником отправляются туда в персональных виманах. Тогда, при особо сложных операциях, стационарная «Тандава» может послужить еще одному помощнику, стать которым способен любой из команды — хоть техник-вайшва, хоть медик. Именно поэтому в секторе «Бета» всех нас без исключения гоняли на тренинги. Все должны хотя бы немного, но уметь делать всё.

Я полюбовался на четкие, хищные очертания корпуса вимана. Он стоял, словно замерший до поры черный доисторический ящер. Вытянув острую морду на удлиненной шее, властитель небес мелового периода положил крылья вдоль массивного тела и присел, подогнув под себя когтистые лапы. И если чуть прищуриться, то в полутьме ангара виман таким и казался — хищной летающей рептилией. И, признаться, мне очень хотелось оказаться внутри аппарата и…

Тут за спиной что-то громыхнуло, раскатившись эхом по залу, и я чуть не вздрогнул.

Оказывается, здесь был кое-кто еще. В большой полупрозрачной колонне в центре ангара находился целый зооуголок, а я его сразу и не увидел. И кто-то из его обитателей вдруг решил обратить на себя мое внимание.

В одном из отсеков стояло большое колесо, и в нем сейчас отчаянно мчалась, оставаясь неизменно на месте, смешная рыжая белка с сероватым хвостом и растопыренными, с кисточками, ушами. Заметив меня, она невесомо соскочила со своего аттракциона и снова громыхнула кормушкой — проголодалась, наверное. В соседних отсеках лениво потягивались белые крысы, кролики, еще какие-то зверушки. Лязгали лесенки, поилки, качели…

— Как там поживает Сорбонна?

Я снова слегка дернулся от неожиданности. В полированном, словно стекло, пластике колонны отражался четырехрукий человеческий силуэт позади меня.

В темно-сером комбинезоне с эмблемой на рукаве, которой отмечены все наджо, высокий и атлетически сложенный, у входа, подбоченившись, стоял светловолосый парень. Так вот он, автор того идиотского розыгрыша с моей системой бытобеспечения!

— Ты Шива?

— А ты живописно смотрелся в раскрытой «Тандаве», — не утруждая себя ответом, заметил Танцор. — Особенно когда сидел, подобрав ноги. В точности так, какими нас рисуют наши подопечные из древности. Теперь понимаю, откуда у них подобные фантазии!

— Ну так ты Шива?

— Да, Агни, я Шива.

— А что за подопечные из древности?

— Неужели папа Варуна ничего тебе о нас не рассказал? Нет? Значит, решил устроить сюрприз. Наша группа занимается этносами, которые в древности заселяли Трийпуру и прилежащие территории, — (Шива, как и Варуна в свое время, протянул манипулятор, указывая им в сторону черного неба за пределами станции, где далеко-далеко голубел тонкий серпик Земли — планеты, по которой я скучал уже чуть ли не до слез.) — Это не значит, что мы не выполняем и другие поручения, в другие времена… Но все же наш конек — это Древняя Индия и Тибет.

— Вы на них собаку съели? — ввернул я вычитанный где-то архаичный оборот, почти утративший ныне свой первоначальный смысл.

— Собаку?! — удивился Шива. — Нет, нет, Кореей мы практически не занимались, это к команде десятого ангара!

Я засмеялся, не смог сдержаться. А он так и не понял причины, таращился на меня ярко-синими глазами. Наверное, заподозрил, что я несколько неадекватен.

— А где сам папа Варуна? — осведомился он, на всякий случай проверяя работоспособность восстановленной мною «Тандавы».

Я объяснил.

— Неужели он думает, что я поставлю вместо него за пульт профана? — и Шива, явно вспылив, окинул меня столь красноречивым взглядом, что без перевода было понятно: профан — это я. — Как, он предполагает, мы будем сегодня работать?!

— Ну, мне пора. Всё, что зависело от меня, я выполнил, с этой минуты у меня выходной. Пока!

Танцор резко обернулся:

— Постой!

Я, уже собираясь уходить, встал и, намекая ему на свое нетерпение, стал притопывать ногой.

Не обращая никакого внимания на мои красноречивые жесты, Шива подошел к пульту и стал открывать один за другим, один за другим, один за другим… порази меня молния!.. десятки голографических слепков:

— Здесь несколько хараппских сцен, здесь Ашока — два эпизода с ним, причем высокой сложности, — он перебирал слепок за слепком, гася прокомментированный и вынимая на его место очередной, светящийся. — Это… это нашествие бактрийцев — пять. Гаутама Сиддхартха… тоже пять… На каждую — по несколько часов!..

Взмахнул манипуляторами, развеивая оставшиеся (в огромном количестве) голограммы, а собственные руки сцепил на груди, в раздражении барабаня пальцами по локтям:

— Когда я должен все это станцевать, а главное — с кем? А отчет, если кто не в курсе, сдавать не позднее кануна Дня Солнца! И шкуру с меня будет драть Аури. С меня, а не с вайшвы, потому что наш папа Варуна уже практически ушел на заслуженный отдых!

После этого он добавил несколько выражений, мне не понятных, но очевидно крепких — просто на незнакомом языке.

Пожонглировав отверткой и пинцетом в одной руке, я старательно выказал спокойствие и холодность гранитного памятника:

— От меня что-то требуется?

Шива даже не заметил, что его так искусно пытаются поставить на место:

— Я уже не говорю о побочных сценах, накопившихся еще с осени! Когда все это делать? Он пропадает часами, натаскивая тебя в «Бете», а мы здесь перебиваемся ассистами профессора Аури. А они — дубы зеленые, слегка отесанные. Причем отесанные, как правило, со стороны кроны, то есть ее содержимого. Где они только вас, таких тупых, находят?!

Он говорил так быстро и вызывающе, что у меня появилось стойкое желание двинуть ему кулаком по морде. Но я все же сдержался и продолжил свой путь, более не останавливаясь, хотя он все высказывался и высказывался, адресуясь к моей спине.

— Ладно, Агни, до встречи на празднике. Приятно было познакомиться, — снизошел он под конец монолога.

— Не могу сказать, что взаимно, — отозвался я, выходя в коридор, а створки схлопнулись, отсекая меня от придурка-собеседника.

Неужели мне и в самом деле придется работать под его началом?! Тогда я тут долго не протяну…

День Солнца на Луне

Когда мы с двоюродной сестрой-одногодкой были детьми и подростками, то общались в одной компании — на праздники и по будням. Особенно на праздники. У нас была очень дружная команда.

Сначала День Солнца мы отмечали все вместе, со своими родителями, на одном из островов в море, а затем продолжали гулянку уже только с ровесниками — взрослые возвращались в город. Остров Солнца был оборудован именно для этого праздника. Каких только аттракционов там не было! И каждый год для нас выдумывали что-нибудь новенькое, обставляя подготовку необычайной таинственностью.

Теперь, страшно скучая по Земле, я часто видел во сне всех наших на этом острове. С ним были связаны самые яркие и хорошие воспоминания. А тут я был отрезан от всего мира. «Трийпура» походила на космическую тюрьму, а все мы — на ее добровольных затворников.

И все же в весенний День Солнца, знаменующий конец старого и начало нового года, меня ждал сюрприз. Проснувшись, я увидел в обзорнике что-то коричнево-серое, с ржавыми или, наоборот, темными пятнами, заслонившее собой весь космос и медленно плывущее. Я даже не сразу сообразил, что это изъязвленная кратерами поверхность Луны, ведь издалека она кажется аккуратной, серебристо-серой и светящейся, а вблизи в ней таится что-то жуткое.

Получается, во время условной ночи «Трийпура» вплотную подошла к естественному спутнику нашей планеты и зависла на его орбите, по-прежнему медленно вращаясь.

— Что все это значит, Сорбонна? — спросил я свою СБО.

Она выехала из ниши и объяснила:

— Здесь принято отмечать праздник на лунной станции в бассейне Эйткена.

— Что за бассейн такой?

Ответ последовал незамедлительно: после того, как я поработал с программным оснащением моего бытового помощника, Сорбонна раз и навсегда прекратила прикидываться неосведомленной:

— Кратер в южной части Луны с той стороны, которая никогда не бывает обращена в сторону Земли. Там, на самом его дне, размещается секретная станция, изначально выстроенная на случай аварийных ситуаций с «Трийпурой». Раз в год мы используем ее в качестве плацдарма для проведения праздника Солнца. Людям психологически необходимо иногда ощущать под ногами твердую землю…

— …по которой они смогут скакать, как кузнечики?

— Оборудование станции «Эйткен» увеличивает силу лунного притяжения почти в шесть раз.

— А, это в корне меняет ситуацию. Острые ощущения — это наше всё…

Признаться, ее объяснение было не самым понятным. Во всяком случае, для меня. На «Трийпуре» в точности такое же искусственное притяжение, а назвать поверхность Луны «твердой землей под ногами» можно разве что с большой натяжкой. Но я решил не занудствовать и не придираться. Не одному мне хочется побывать дома, но никто ведь не ноет. На Луне так на Луне. Праздник так праздник.

Бессчетное множество виманов было готово к отправке. Они доставили нас на дно кратера.

Вот только пусть никто не думает, как опрометчиво перед этим думал я, что опускаться на дно кратера — все равно, что погружаться в бездонную дыру, наблюдая ее отвесные стены и темень под ногами. Мы даже не заметили, как виманы, скользя над поверхностью планеты, легко перемахнули горную гряду — выброс породы после падения астероида — и снова заскользили параллельно почве на относительно небольшой высоте. Спуск был пологим, мы почти не замечали, что погружаемся в лунное море. И если мне сначала был интересен пейзаж снаружи, то очень быстро он приелся из-за своего однообразия и какой-то пугающей неопрятности. Мы летели экипажем с двумя другими техниками, но для них это было не впервые, и всю дорогу они проболтали, ни разу не взглянув на мелькающие за обзорными панелями ландшафты. А ведь когда смотришь на Луну с Земли, в душе рождаются столь романтические ощущения! Вот так я убедился в очередной раз: некоторые загадки должны оставаться загадками…

Да, из-за отсутствия воздуха тут все было неправдоподобно четким. Смотришь вдаль — все видится с той же резкостью, что и вблизи. Мозг воспринимал это с трудом, но тоже лишь поначалу. Потом привык.

Мы подлетели к огромному темному камню-монолиту высотой с дом в двести этажей, не ниже. По сравнению с нами это была ржаво-коричневая скала, криво нависавшая над белой равниной — дном Эйткена. Из-за белого цвета поверхности здесь было не так мрачно, как могло бы, ведь лучи солнца почти не проникают в кратеры близ полюсов. И все же тут присутствовала какая-то едва заметная подсветка, иначе было бы совсем темно. Высокие горы вдалеке, окружавшие эту равнину со всех сторон, являлись всего лишь краями исполинской воронки. Однако кое-где они исчезали: Луна настолько меньше Земли, что местами эти горные гряды уходят за горизонт.

— А что это белое? — полюбопытствовал я.

Один из моих коллег, человек бывалый и большой любитель пояснять, с удивлением посмотрел на меня: как это я могу такого не знать?

— Водяной лед в соединении с породой, конечно!

— Водяной?!

— Разумеется. Только в таком виде вода и есть на Луне!

— А что за скала?

— Укрытие. Сейчас сам увидишь, подлетим ближе.

В скале виднелся громадный светящийся провал — вход в пещеру. Масса скалы и эта ротообразная серебристая дыра угнетали. С непривычки было жутковато, но я заставлял себя наблюдать, не упуская ничего. Виманы, все как один, устремлялись туда, некоторое время полого спускались в просторный светлый лаз и вскоре оказывались на дне пещеры, возле прозрачного купола, скроенного на манер самой «Трийпуры». Несколько люков одновременно раскрывалось, пропуская очередную партию прилетевших, а затем закрывалась, а остальные виманы висели в ожидании, точно шмели над цветком. Когда нейтральная зона освобождалась, приглашали следующих. Поток не прерывался: нас на «Трийпуре» было очень много.

— Ну вот, ничего сверхъестественного! — прокомментировал все тот же техник, насмешливо поглядывая на меня: наверное, угадал мой страх перед гигантскими нагромождениями из камня. А может, просто вспомнил себя, когда тоже был новичком…

Скрытая станция и внутри мало чем отличалась от «Трийпуры». Было заметно, что проектировали ее одни и те же инженеры-архитекторы. Разве что уровней здесь было всего два и освещение в них было искусственным, а не прямо от Солнца, как у нас. Кроме этого, единственного, остальные дни в году здесь обитали роботы, а им живительный солнечный свет не нужен. Так, во всяком случае, пояснил тот самый мой сосед по экипажу.

— Танцоры говорят, что после этого праздника бывает очень занимательно работать в древних эпохах. Во временах, когда про Луну знали лишь то, что она маленький светящийся шарик, приколоченный к хрустальной сфере небесной тверди.

Второй сосед, самый старший из нас, был не слишком разговорчив, но при этих его словах усмехнулся:

— Через несколько тысяч лет и наши далекие потомки будут потешаться над нынешними заблуждениями, — пообещал он. — В некоторых вопросах мы без сомнения будем выглядеть не лучше тех невежественных религиозных фанатиков, что веровали в хрустальные сферы и небесную твердь.

— И, заметь, заставляли веровать в это же всех вокруг!

— Это как водится. С тех пор изменилось мало!

— Хватит болтать, философы! — оповестили нас по внутренней связи. — Выгружайтесь!

Это был веселый голос Варуны, перепутать его с чьим-то другим было бы невозможно.

Мы высадились на площадке, круглой и ярко освещенной, а виманы погрузились в доки, скрывшись под полом порта. Старожилы направились к многочисленным аркам в тоннели переходов, и я вместе с ними.

Узнавал я не всех. По той простой причине, что привык видеть окружающих в рабочих комбинезонах, а сейчас большинство из них было в нарядных костюмах и платьях. Я тоже оделся, как принято в особых случаях на Земле — в меру торжественно, но без излишеств, — и понял, насколько сильно отвык от этого. Наверное, не узнавали и меня: Варуну, во всяком случае, мне пришлось окликнуть, и он долго отыскивал меня в толпе, не раз проскальзывая блуждающим взглядом по моему лицу, но не останавливаясь, пока я не махнул для ориентировки рукой.

— Ну как? — полюбопытствовал он вместо приветствия.

— Необычно. И тяжеловато.

— Перемудрили с гравитацией. Слегонца так. Тут, в бассейне, она и без того сильнее, чем в основном на Луне, так еще и настроили стандартную. Вот и получилось в итоге… С Шивой ты ведь уже знаком?

Варуна указал на идущего внутри соседнего коридора Танцора. Все ветки пешеходных тоннелей просматривались насквозь, сделанные из полностью прозрачных материалов, и в конце концов сообщались в единое русло. Мы были уже неподалеку от выхода в громадный, сияющий праздничными огнями зал-приемную, где беспрестанно метались лифты-подъемники, доставляя пассажиров на второй уровень.

Оставивший у меня неприятные воспоминания, Шива был в том же одеянии, в каком я видел его тогда, и не соизволил даже отстегнуть манипуляторы. В компании праздничных гуляк он смотрелся как ворон среди канареек.

Выныривая из прозрачных «рукавов», сотрудники приветствовали друг друга и отвешивали комплименты: мужчины — женщинам, и наоборот. Все были весьма в приподнятом настроении. Все. Кроме, кажется, Шивы.

— Ты еще не переоделся?! — воскликнул Варуна. — Успеешь?

Тот кивнул:

— Мы твои должники, папа Варуна.

— Отчитался?

— Да! Полностью. По всем циклам за тот год. Но с таким скрипом, что до сих пор зубы ноют.

— Давай сегодня не будет подробностей о работе?! — взмолился мой наставник. — Отчитался — и хвала стихиям!

— Да я молчу, молчу. Хватит в нашей команде и одного зануды, — Шива наконец изъявил желание заметить меня, но не без подвоха: подмигнул в мой адрес и кривовато усмехнулся.

Я не стал поддаваться на провокации, смолчал.

— У вас, Шива, будет очень колоритная команда, — пообещал Варуна, попутно здороваясь с какими-то девушками, стайкой выпорхнувшими у меня из-за спины и помчавшимися к подъемникам. — Насчет зануды очень сомневаюсь, а вот один трепач у вас гарантированно уже есть, — и он вернул Танцору его намек, подмигнув и снисходительно хлопнув парня по груди тыльной стороной кисти. — Еще увидимся, молодые люди: вынужден вас оставить.

С этими словами вайшва поспешил к высокой и худощавой Дэджи Аури, едва узнаваемой в искрящемся темно-синем платье. Пока я созерцал чудесно преобразившуюся руководительницу «Беты», Шива обратился ко мне:

— Что насупился? Настроение не очень?

— Нет, — я смерил его нарочито независимым взглядом сверху вниз, — собеседник.

Он засмеялся. Без обиды или сарказма, очень просто и жизнерадостно:

— Тебя это так цепляет?

— Нет, меня это вообще не цепляет. Что ж, рад был снова увидеть, но мне пора, — и, натянув улыбку, я попытался ретироваться.

— Не торопись, у меня есть к тебе пара вопросов, — не приемлющим возражений тоном сообщил он и указал в небольшую рекреацию у искусственного водопада, что шелестел среди искусственной же зелени. Туда мы отошли, чтобы не мешаться на пути у следующей волны визитеров с «Трийпуры», и уселись друг против друга в прозрачные до невидимости кресла. — Ты уже знаешь, что с нового года тебя переселяют в наш сектор, а папа Варуна передает тебе все свои дела?

Ну и кто после всего этого зануда?.. Пропал праздник!

— Он хорошо отзывается о тебе как о технаре, но говорит, что ты не любишь участвовать в цикло-тренингах. С чем это связано? — устроил допрос Шива, слегка подаваясь вперед и пристально глядя на меня ярко-синими глазами.

Я поморщился. Лучше (и печальнее) всего запомнился мне один из циклов, где все от начала и до конца было условным: страна, строй, правитель, народ… Ничего этого никогда не существовало в исторической реальности. Цикл был придуман исключительно ради психологической подготовки будущего Исполнителя, но, даже зная это, я умудрялся из раза в раз заваливать сцену «Противостояние зодиака».

Это была страна Водолея, а ее врагами были не инородцы или иноверцы, а представители других одиннадцати знаков, под которыми имели судьбу родиться. И — можете не верить — откровенный абсурд такой вражды все равно не мог отвлечь меня от главного! По замыслу, мое сознание перемещалось в тело охранника водолейского правителя, и я должен был обезвредить наемного убийцу, подосланного то ли Львами, то ли Овнами. Одном словом, это была рядовая сцена, мало чем отличающаяся от уже пройденного мной «Спасения Шихуанди». Но у меня, что называется, не поднималась рука остановить злоумышленника.

Варуна всякий раз возмущался и внушал: «В этих делах мы не имеем права полагаться на собственные убеждения о справедливости и нынешние представления о морали. Там, тогда — всё по-другому, Агни! Запомни: миссия «Прометеус» по отношению к прошлому категорически безнравственна. И не думай, что подобные мерзавцы существуют лишь в тренировочной программе: реальность подбрасывала сволочей и похуже этого типа. Просто все время держи в голове одну мантру: все они уже давно рассыпались в прах, а вот если мы будем слишком много деликатничать с их тенями, то сами же себя загоним в ловушку, из которой не будет выхода. И рассыплемся прахом сами, но уже здесь и сейчас!»

Я честно пытался уговорить себя, но никак не мог состыковать в голове тот факт, что мы имеем дело с настоящими, живыми людьми из другого времени, с тем, что все они давно покойники и не стоит их былая жизнь ничего, если они не были задействованы в колесе исторических событий. Мое сознание, мое упрямое эго не могло смириться с подобным положением вещей. Не были эти люди прахом и тенями! Ни тренировочные — плод фантазии разработчика, ни реальные — из настоящих сцен. Они были людьми. Такими же, как мы. Потому что если согласиться с тем, что они тени и прах, то нужно признать и ту возможность, что когда-нибудь наши потомки в точности так же отнесутся к нашему времени, попросту втаптывая в грязь тех, кто не важен, по их мнению, для истории.

«Ты не прав. Каждый человек прошлого так или иначе важен, — убеждал меня мой инструктор. — Именно поэтому у наших «старших братьев» из сектора «Альфа» столь тщательный подход. Любой нищий может в переплетении причинно-следственных связей оказаться ключевой фигурой!»

Но не убеждало и это. Потому что тысячи других — фигур, не признанных в процессе расследования ключевыми — не принимались в расчет, с их жизнью могло произойти все, что угодно — и никому не было до этого никакого дела. Зато преступников холили и лелеяли, если они были «нужны»: оберегали от смертельных болезней, от покушений, от несчастных случаев. Тратили на это массу сил из наших, работников «Трийпуры», ресурсов. И мое убеждение лишь крепло. Я начинал ненавидеть своих репетиционных подопечных и всякий раз, погружаясь в сцену, запарывал ее полностью. А если скрепя сердце все же делал так, как требовалось, то после рабочего дня подолгу сидел под душем с комком тошноты в горле и ненавидел уже себя. И ночью снилась всякая дрянь.

— Совесть, значит, мучает! — усмехнулся Шива, дослушав мою исповедь.

Сам не знаю, почему — наверное, накипело желание выговориться хоть перед кем-нибудь посвященным, — но я поделился с ним даже самым сокровенным, то есть своими размышлениями. И опомнился, когда дошло, кто сидит передо мной. Однако Танцор не стал издеваться, и усмешка его не была высокомерной. Он повернулся ко мне, внимательно слушая, а когда я закончил говорить, пожал плечами и очень серьезно, понимающе сказал:

— Видишь ли, я сам с удовольствием испепелил бы эту мразь. Но история лишила нас с тобой этого удовольствия, и ради итога нам придется не только примириться с его существованием, но даже и оберегать его от покушений до тех пор, пока не наступит время икс…

— Я, кажется, устал от всего этого…

— Да, — он немного принужденно засмеялся, хлопнул меня по плечу одним из манипуляторов, да так, что я покачнулся в своем кресле. — Нам всем через тысячу пройденных циклов полагается двухнедельный отдых. Иначе начнутся сбои. Нельзя столько времени подряд наблюдать извращенцев, даже иногда защищать их и не подвинуться умом. Тут я с тобой согласен.

— Тысячу циклов?! У меня еще нет в учетке и двадцати!

— Поэтому придется потерпеть. Селекционеры из «Альфы» стараются не зря, поэтому нам остается лишь ждать, когда они скажут «ату», и воплощать в жизнь обкатанный сценарий. Со временем привыкаешь, и все становится уже не так тяжело. Знаешь, я думаю, ты нормальный парень. Притерпимся. А теперь идем, я познакомлю тебя с остальными членами группы. Уму, наверное, ты уже встречал на станции, а вот Савитри — вряд ли…

Я оглянулся и встал, а он уже повлек меня за собой в общий зал. К нам направлялись две девушки — повыше и пониже ростом. Та, что была повыше за счет тонких каблучков, оказалась Умой, которую я и в самом деле видел прежде, по прилете на «Трийпуру», только сегодня она улыбалась и была в красивом наряде — уж не знаю, как назывались отдельные его детали, но всё вместе на ее стройной фигурке смотрелось шикарно.

Та, что была немного ниже Умы, не шла, а как-то удивительно скользила вкрадчивой походкой, будто воздух был заполнен не видимыми мне преградами, и она плавно, привычно пробиралась между ними, следуя к намеченной цели. Странным, экзотичным в ней было всё — от прически, одеяния и обуви до отсутствующего взгляда диковатых дымчатых глаз.

— Эй, Агни! Очнись-ка! — вдруг услыхал я голос Шивы и заливистый, девчоночий смех Умы. — Ты каталепсией часом не страдаешь, вайшва?

Оказывается, разглядывая вторую девушку, я выпал из реальности и совершенно этого не заметил. А она даже не смотрела на меня. Она вообще ни на кого не смотрела. Взгляд ее был направлен куда-то вбок, как будто она нарочно стремилась спрятать глаза от собеседников. И в то же время все эти странности не то что не отпугнули меня, а в большей степени заинтриговали. В ней было что-то неправильное, какая-то загадка. Та самая. Пресловутая.

— Савитри. Она наш док, — отрекомендовала смуглянку Ума. — А я — напарница вот этого, — она слегка ткнула Шиву локтем в бок. — А ты будешь с нами, как я понимаю, вместо папы Варуны?

Не знаю, почему они все так упорно называли его папой, но я предпочел не расспрашивать и только кивнул. В ответ на это со стороны Савитри меня прямо окатило волной неприязни. Она просверлила меня взглядом, а сама даже не повернула ко мне своих удивительных глаз.

— Чтобы через пятнадцать минут был готов! — распорядилась Ума, недовольно потеребив ремешки на комбинезоне Шивы. — Начальство уже там!

— Слушаюсь, командир! — насмешливо откликнулся он.

— Идем!

Ухватив под локоть грациозную Савитри, которая так и не проронила ни единого звука, разбитная девчонка уволокла ее в толпу.

— Теперь ты знаешь всех в команде.

— Да, и все вы тут просто потрясающе радушны.

— Брось! Разве тебе никогда не доводилось побывать в шкуре новичка? Так бывает всегда! Когда я прибыл сюда, нас с Умой подсунули Варуне и Савитри, которые как раз провожали на отдых двух пожилых Танцоров. На их место мы и пришли. Как теперь ты на место ее отца.

Я насторожился:

— В каком смысле?

— В самом прямом. Савитри — дочь Варуны. Он что, и этого тебе не говорил? Ну, дает! Ничего не говорил о своей обожаемой дочурке?! Мы работаем с ним бок о бок уже третий год, а Савитри и того дольше. Конечно, она будет недолюбливать любого, кто займет место ее обожаемого папочки!

— Спасибо, что предупредил.

— Это мой гражданский долг. Всё, я переодеваться. Придумали тоже, правда?! Чем их не устраивает комбинезон, самая классная одежка!

И, разведя на прощание всеми четырьмя руками, Шива удалился быстрым шагом. Интересно, я один тут не люблю манипуляторы и всегда рад возможности их снять?..

* * *

Праздник завертелся каруселью. Гости «Эйткена» собрались на разных ярусах вокруг гигантского манежа. Все, происходящее на нем, одновременно дублировалось огромными голографическими трансляциями, поэтому не в обиде были даже обитатели самых отдаленных уровней.

Сначала были традиционные поздравления от Виллара и Аури. При этом профессор «селекционеров», как забавно назвал ученых «Альфы» Шива, даже в этот момент не смог избавиться от присутствия за спиной своей тени — Эриха-Грегора Шутте. А тот позволял себе кривляться и пародировать слова Виллара об итогах года и о проектах на будущее. Но все, по-видимому, к этому привыкли и не обращали внимания. Аури же объявила, что по сложившемуся обычаю тринадцать пар Танцоров «Омеги» сейчас покажут, на что они способны и без центрифуг.

Зазвучала музыка. Тринадцать танцев разных народов древности были приготовлены для почтенной публики — красивые и смешные, изящные и намеренно угловатые…

Мы оказались за одним столиком с Варуной и еще несколькими техниками его возраста. Меня так и подмывало расспросить наставника о его дочери, но я почему-то не решался.

Он оживился, когда на манеже оказались Ума и Шива. Танцор переоделся, туго стянул светлые волосы в хвост на затылке, и теперь это был уже совсем другой человек.

Рваный, дерганый темп аккомпанемента был полон энергии и страсти — и они начали свой танец. Все взгляды впились в голограмму. Я подумал, что это, наверное, танец древних жителей Индии, на которой специализировались они с Умой, но Варуна назвал его «танго» и упомянул «Америго-латина».

Эти двое по праву назывались ведущими Танцорами «Омеги». Они заводили публику так, как не смог никто до них. Ума играла Шивой, то прикидываясь покорной невольницей и падая в его объятия, то становясь самой собой: властной искусительницей, отвергающей его во имя своего каприза. Да и роль Шивы была тут непроста. Идя на поводу у партнерши, он одновременно вел свою линию. Играя Умой, был нежен, но напорист, отверженный же — не оставлял ее, пока не добивался расположения снова. История чьей-то безрассудной любви была рассказана без единого слова за считанные минуты огненного танца. Даже я, далекий от этого вида искусства, смог понять все, а уж как буйствовала публика! Им аплодировали, вскакивая со своих мест, тысячи зрителей, и от этого запросто можно было бы оглохнуть, если бы звуки не глушила специальная регулирующая система.

После еще нескольких представлений — были у нас и иллюзионисты, и любители рассмешить публику фельетоном — начался праздничный ужин, а значит, и хождения друг к другу в гости, с одного яруса на другой. В какой-то момент я обнаружил, что к нам забрела Савитри. Она не стала присаживаться, а вместо этого обняла отца сзади за шею и так замерла, положив щеку ему на плечо. Тут-то я и понял, как сложно мне будет заслужить ее расположение в их команде…

— Давай как в тот раз! — заговорщицки поманив нас, сказал один из приятелей Варуны и мотнул головой в сторону.

— Теперь там куча роботов, — ответил Варуна.

— Подстраховались, гады!

— Впрочем, это можно и…

— Пап, а может, все-таки не стоит повторяться? — вдруг перебила загадочная Савитри, и я с изумлением узнал ее голос.

Им говорила при первой встрече моя сексуально озабоченная система бытобеспечения, которую ради глупой шутки перенастроил Шива. Сомнений нет: та же легкая хрипотца, заставляющая млеть при самых первых звуках, тот же тембр. Значит, в заговоре участвовал едва ли не весь состав группы…

— Пока все хомячат за обе щеки — айда с нами! — Варуна состроил мне рожу, приглашая в какую-то очевидную авантюру.

— А что было «в тот раз»? — на всякий случай поинтересовался я.

Неприязнь Савитри стала уже основной волной узкого диапазона, которую она только и была способна излучать в мой адрес. Как же ей не хотелось, чтобы я «айда с ними»! И назло дочери Варуны я согласился, хотя никто не стал мне объяснять, чего они натворили тут в прошлый визит. Взыграл во мне бес противоречия.

— Ну ты что! — увещевал Савитри мой наставник. — Не понимаешь разве? Я же в последний раз! Как можно не проделать такое!

— И новичку боевое крещение! — подхватил зачинщик мероприятия, кивнув на меня.

— Ну и хорошо! — внезапно и легко согласилась девушка, по-прежнему не глядя ни на кого. — Тебя подвергнут наказанию и оставят на следующий год. Так что накроется и твоя пенсия, и ваша с мамой поездка в Австралию!

Спустя какое-то время меня и еще одного техника оставили в одной из пограничных рекреаций — наблюдать за обстановкой и докладывать. Сами же авантюристы в составе из четырех человек, считая подобревшую Савитри, отправились к подъемникам. Я понял, что они стремятся на нижний уровень.

— Так что они собираются делать? — шепнул я напарнику.

— Тс-с-с!

Он затащил меня в искусственную «беседку». Мимо нас по коридору прошествовали профессор Виллар и его растолстевшая тень — Шутте. Судя по раздраженному тону обоих, они о чем-то пререкались.

Конфликт

Я прислушался. После некоторых сегодняшних фраз Эриха-Грегора Шутте мне стала понятна неприязнь к нему всех обитателей «Трийпуры». Этот тип способен был брякнуть первое, что пришло ему в голову, а хорошее туда приходило, похоже, редко. Но я понимал, что этот тип играет, увы, не последнюю роль в судьбе «Трийпуры», и хотел понять, в чем заключается эта роль.

— Не вижу смысла! Она уже выживает из ума! — теперь его голос не был слащаво-ёрническим, как на манеже: Шутте заговорил резко и еще более противно. — Ее руководство…

— Я им доволен! — отозвался Виллар.

Они как раз миновали беседку. Из-за густой искусственной листвы я увидел искаженное злостью лицо профессорского клоуна. Да такой клоун приснится — заикой проснешься!

— Бедный маленький Жанно! — передразнил Виллара Шутте, словно вспомнив, что ему по должности положено кривляться. — А не берешь ли ты в расчет, что старая ведьма копает под тебя? Да она спит и видит себя на твоем месте. Тогда она возьмет под контроль весь проект и сведет его на нет! Ты прекрасно это понимаешь, Жанно! Ты слышал ее речи!

— Грегор, прекрати, я не желаю продолжать этот…

— А, я забыл: ученые нисколько не согласуют свои интересы с интересами государства. Ты…

— Ты просто… Ладно, давай на этом остановимся…

Их голоса стихли за поворотом.

Я оглянулся на своего соседа, но тот развел руками и поморщил лоб. И все же я был уверен, что ему известно гораздо больше, чем он хочет показать. Например, то, о ком говорил Шутте с такой ненавистью.

— Понимаешь, некоторым людям, чтобы не зазнаться до отрыва от реальности, требуется якорь, — объяснил приятель Варуны. — И с самой древности таким якорем служили придворные шуты. Они имели право говорить власть предержащим всякие гадости, и им за это ничего не было. И дураками они звались только на словах.

— То есть Шутте не дурак.

— Он нужен профессору как консультант по многим организационным вопросам. Это всё, что я знаю. Это всё, что известно о Шутте на «Трийпуре». Подожди, мне нужно о них предупредить парней.

Он сообщил Варуне, что Виллар и его клоун направляются, возможно, в ту же сторону. Вся наша шайка затаилась. Когда опасность миновала, мы догнали остальных. Оказывается, конечной целью авантюры был ангар, где стояли виманы, на которых мы сюда прибыли несколько часов назад. Нескольких обслуживающих роботов эти безбашенные отправили в спящий режим. Мы с приятелем Варуны застали машины уже обездвиженными, а наших — готовыми к продолжению безумств.

— Погнали! — лихо сверкая молодецким взором, велел мне Варуна, и вслед за Савитри я забрался в его машину, отчаявшись получить ответ, к чему все это.

Остальные трое загрузились во второй виман.

В этот раз мы уже не стелились по-над землей, как при полете сюда, а стремительно взмыли в воздух, едва замаскированная пещера выпустила нас наружу.

— После витка встречаемся у этой скалы, — предупредил соперников мой инструктор. — Кто последний, тот проставляется!

— Ну, готовься тогда! — посоветовали ему из второго вимана. — Тебе все равно скоро проставляться!

И мы наперегонки помчались к горной гряде на горизонте.

Я покосился на Савитри. Та дисциплинированно сидела в кресле по правую руку от отца и молчала.

— А если нас заметят с Земли? — поинтересовался я, когда понял, что гонщики намерены обогнуть спутник — то есть, показаться и на той стороне, которую видно с нашей планеты.

— Не переживай, они там сами себе что-нибудь придумают. Веселее было, когда лет восемь назад во время гонок произошел темпоральный сдвиг. Наши тени, судя по всему, стали видны в далеком прошлом, и это вызвало там такой ажиотаж, что некоторые уфологи прямо бились в истерике.

— Уфологи?

— Термин из тех времен. Это были любители инопланетян, с трепетом ожидающие их пришествия на Землю. Уфологи пытались подвести научную базу под свои наблюдения. Догадливые считали, что Луну используют в качестве станции. Ошибались они только в одном — в том, кто использует. Они считали — инопланетные или даже иногалактические пришельцы.

— А наблюдали просто порывы?

— Угу. Просто порывы континуума. Тогда спираль времени сошлась уже почти в точку, ткань мироздания истончилась до минимума, позволяя себе всевозможные темпоральные парадоксы, время же летело у них с немыслимой скоростью: год как час. Не удивлюсь, если виной всем этим бедам были наши игруны на «Трийпуре», они же не сразу отладили работу системы. Ты ведь видел запись?

— С дневником Виллара?

— Ну да. Все эти эксперименты не проходили даром. Каких только чудес ни наблюдали тогда наши предки!

— Но они были такими медлительными! Как они жили в настолько противоречивых условиях?!

— Жили они быстро и недолго. А работали медленно. И непродуктивно. И за свою жизнь не успевали ничего, только суетились, а были и такие, кто скучал от безделья, не находя себе применения. Короче говоря, если нас сейчас увидят во время такого порыва, можешь помахать их луноходу рукой. То-то будет фурор! — Варуна улыбнулся дочери. — Чего нахохлилась? Мы пока не так уж быстро летим, не бойся! Вот дальше — рванем так рванем!

Она лишь вздохнула и демонстративно подперла щеку ладонью. Ей с нами было неинтересно. Или, скорее, со мной — мое присутствие ее раздражало.

— И что будет, когда нас хватятся? — полюбопытствовал я, наконец-то увидев высоко над горами Землю. Тень на ней от Луны сегодня была минимальна, и тоска схватила за горло, не давая продохнуть, а на глаза чуть не навернулись слезы. Как же я хотел домой, на этот синий, в белых кружевах облаков, родной шарик! Он ведь так близко, почти рядом!

Услышав мой вопрос, Савитри фыркнула и злорадно потерла ладони. А Варуна пожал плечами и как ни в чем не бывало ответил:

— Ну… что будет, что будет… Пистон опять нам вставят, что будет! И ты получишь, не сомневайся!

Кажется, перспектива какого-то «пистона» Варуну не смущала. Но очень радовала его дочь.

— А теперь рванули!

Я подключил свой сенсорник к системе управления вимана, и тут же передо мной развернулись виртуальные изображения. Поскольку мои спутники проделали то же самое, такая в точности картина открылась и перед ними. Справа на голограмме мы все время видели виман наших соперников. Слева — карту Луны и меняющиеся координаты. И когда Варуна включил ускорение, голограммы замутились и замелькали. Но через пару секунд все наладилось. Я следил одновременно и за реалом, и за виртуальной проекцией — это была уже отработанная привычка техника-координатора.

Мы с бешеной скоростью мчали к Северному полюсу планеты, и для нас не менялось только черное небо — все остальное проносилось, едва замеченное. Даже земной шар хоть и медленно, но уплывал в сторону по мере того, как мы покрывали гигантские расстояния. И вот уже, хватив через верхушки гор очередной гряды, мы снова перекатились на обратную сторону спутника, вот уже в черноте неба опять засверкал прикованный к «селеностационарной» орбите шарик «Трийпуры», ожидавшей нашего возвращения…

В какое-то мгновение виман дернулся, как будто споткнулся. Если бы мы не были зафиксированы в своих креслах, то это было бы последним, что нам довелось почувствовать в жизни. Машину завертело по оси. Бурое — черное, бурое — черное, бурое — черное… Мне поплохело. И тут же через сенсорник в сознание ворвалось тревожное: «Внимание! Астероидная угроза! Внимание! Астероидная угроза!»

— Какая еще… проклятье! — выругался Варуна, стабилизируя виман. — Какие еще астероиды?!

Я поскорее отвлекся от своих ощущений и почему-то первым делом поглядел на Савитри. Лицо девушки обрело цвет Луны в полнолуние, а пустые дымчатые зрачки жутковато расширились.

— Это не астероиды… — выдохнула она едва слышно.

— Варуна, ей плохо!

Тот лишь краем глаза взглянул на дочь, занятый управлением, но ничего не предпринял. Когда мы сбросили скорость, он перевел виман в режим автополета и повернулся к ней:

— Что ты увидела?

— Это был не астероид, — прошептала Савитри. — В нас стреляли.

— Кто?! — в один голос спросили мы.

— Я не знаю. Там кратер, много магнитной руды… Из-за этого… не всё видно…

— Агни, просмотри запись. Прямо сейчас. Всю!

Девушка вздрогнула несколько раз, обмякла в кресле и закрыла глаза. Варуна ласково провел ладонью по ее взмокшему, но по-прежнему серебристо-бледному лицу. Я же, подключив свой браслет, добыл из кристалла архив, куда бортовая система транслировала запись всего полета. То, что мы проскочили, не заметив, она должна была сохранить.

— Полетали, порази меня молния! — озвучивая мои мысли, проворчал инструктор.

— Вы что там ползете? — впервые за все время соединились с нами наши соперники. — Мы уже на месте, видели вас при обгоне.

— У нас тут… Короче, ждите там! — буркнул Варуна.

— Помощь нужна? — насторожились на втором вимане, заподозрив по его интонации неладное.

— Ждите там! — настойчиво повторил он.

— Ладно. Но мы на связи!

— Ну что ты ковыряешься, Агни?!

— Я ищу!

Я лихорадочно просматривал запись тех секунд. Вот!

Кратер. В нем — явно искусственные конструкции: постройки, механизмы. Местами их экранировали высокие горы из застывшей лавы. Пришлось замедлить воспроизведение почти до минимума скорости.

Неожиданно камера фиксирует странное движение со стороны конструкций. Один из механизмов плавно взмывает в воздух, отводит крылья-«лепестки» назад… И вот, искажая пространство, к нам катится неуловимая для глаза и отображенная, как марево в пустыне, волна, которую система безопасности вимана считает астероидной угрозой и проделывает вираж, тем самым спасая нам жизни. А «волна» катится дальше — камера продолжает ее фиксировать, несмотря на то, что виман вращается вокруг своей оси, как бешеный волчок, — и на горизонте расщепляет на незримые частицы верхушку громадной горы. Ее просто не стало. Она испарилась. Одновременно за горами по другую сторону от нас скрылась та громоздкая и опасная конструкция, что совершила этот выстрел (это было уже дополнением с другой камеры).

Я смог только повести зрачками в сторону Варуны. Он сделал то же самое — в мою. Все мышцы тела просто окоченели и не повиновались.

— Что это было? — прошептал-прохрипел я, если столь четкими эпитетами можно наградить то сипо-карканье, что вырвалось из моей пересохшей глотки.

— Баллиста, — голос моего инструктора был немногим лучше.

— А откуда она у древних людей? — (Я почему-то был тогда твердо уверен, что мы споткнулись о порыв в пространство-времени, про который рассказывал Варуна перед началом состязания.)

— Это не древние люди. Похожую баллисту изобрели гораздо позже, да и то… — он замолчал.

— Что — «да и то»?

Варуна помялся, но ответил:

— Да и то в эпизоде, канувшем во временную петлю. Потом расскажу как-нибудь. Давай отсюда валить, приятель.

— Ей лучше? — я кивнул на Савитри.

— Да, она сейчас просто спит. Набирается сил.

— Что такое с ней было?

— Когда ей приходится смотреть, она тратит на это много, очень много сил. Она задействует все клетки мозга. За это и расплачивается — вот так…

Мы наверстывали упущенное, все быстрее и быстрее разгоняясь в сторону Эйткена.

— Вы что-нибудь поняли, Варуна? То есть, вы хотите сказать — сейчас был порыв в какую-то временную петлю, и оттуда нас пытались сбить?

— Может быть… — явно раздумывая о чем-то другом, бесцветно отозвался он. — А может быть, и нет…

Я догадался, что он и сам ничего не понимает в том, что случилось. Кровь бурлила, сердце плясало, обваренное, словно кипятком, жутким осознанием близко промелькнувшей смерти.

— Значит, слушай сюда внимательно! — снова переведя виман в режим автоматического управления, а всех нас — в абсолютный приват, Варуна с серьезным лицом повернулся ко мне. Прежде я не видел его мрачным, это было впервые. — Никому о случившемся ни слова. Ни им… — (Он подразумевал приятелей, с которыми затеял это состязание.) — ни остальным.

Я кивал. Савитри начала приходить в себя, зашевелилась. Варуна повторил то же самое для дочери, она лишь невнятно взмахнула рукой и что-то простонала.

— А если это опасно и требует расследования? — шепнул я.

— Конечно, требует. Я передам сведения Дэджи, и только ей. И еще. На будущее. Если тебе нужно будет кому-то довериться, Агни, то знай, что существует лишь четыре надежных человека: Аури, Шива, Ума и Савитри, — Варуна погладил дочь по руке. — И это всё!

— А вы?

— Если ты не забыл, я ухожу на пенсию, как только передам тебе все дела. И связи у нас не будет.

— Понятно.

Картинка простой и бесхитростной жизни трийпурцев пошла трещинами и рассыпалась в мелкое крошево. Я не хотел открывать глаза на реальность, но остановить ее проникновение в мой уютный мирок было уже невозможно. Она хлынула в меня под напором, как вода из лопнувшего резервуара.

Что там сказал Варуна друзьям, я не знаю, но на станции «Эйткен» нас за полтора часа отсутствия даже не хватились. Бывалые техники так искусно вывели роботов из строя, а потом не менее искусно разбудили, что система не сочла нужным поднимать всех на ноги. Ну, хоть это прошло без осложнений!..

Праздник был в самом разгаре. Мы с Савитри следовали за Варуной и старались, чтобы по нашим физиономиям не было заметно подавленности. У девушки это получалось плохо, да и на себя я в зеркало не смотрел — может, на моем лбу тоже большой пиктограммой был выведен сигнал тревоги. Зато теперь дочь Варуны перестала посылать в мою сторону сигналы лютой неприязни. Ей явно стало не до меня.

В одном из залов для солидных сотрудников — читай: начальства — я заметил мелькнувшую в своем искристо-синем платье Аури. Но входить туда без приглашения было бы подрывом субординации, и Варуна устроил у входа целую пантомиму, чтобы выманить профессора в рекреацию. Наверное, он планировал поведать ей о произошедшем, пока все заняты собой и не обратят на нас ненужного внимания.

Наконец профессор нас заметила и сделала нетерпеливый жест, зазывая нас вовнутрь. Мы смешались с небольшой группой людей, оживленно что-то обсуждавшей у фонтана. Черные глаза Аури смеялись, но, сложив руки на груди, она пыталась сохранить подобающую ее научной степени серьезность и невозмутимость.

В громадном кресле, похожем на трон, восседал профессор Виллар, важный, похожий на императора Шихуанди, разве что без всей этой китайской помпезности в одеянии. Возле него, как водится, крутился Шутте, похожий на толстого ужа, и отчаянно острил.

Оказалось, кто-то из сотрудников на досуге баловался рисованием, и вот к главному празднику в году он написал абстрактную картину, которую и преподносил сейчас Виллару в качестве подарка.

— И что сие? — вытягивая руки и откидывая голову, профессор пытался разглядеть рисунок.

— Это танцовщица, профессор, — пояснил автор. — Стилизация под Древний Восток. Только, минуточку, вы ее сейчас боком держите. Так… вот! Вот! Так правильно!

— Ну, это что-то прямо очень… смелое, — усомнился Виллар.

— Мой уважаемый Жан-Огюстен, — мятный голосок Шутте змием-искусителем вполз в их диалог, — как говорится, дареному коню в зубы не смотрят!

Аури не выдержала и со смехом возразила, проведя длинной костлявой рукой вдоль пестрого полотна:

— Но это, прошу прощения, как бы… кобыла!

— …и под хвост не заглядывают, — ни секунды не смутившись, парировал клоун Виллара.

— Ладно, убедили! Спасибо за старания! — профессор пожал руку художнику. — А вы у нас… кем, простите, будете?..

— Я из ассистентов.

— Из новеньких?

— Ну, не совсем… Я…

— Вот то-то я вас и не узнаю! — не дослушав и перебив, воскликнул Виллар и отдал картину Грегору Шутте. Прошу прощения: Эриху-Грегору Шутте. — Вы молодец, я приветствую творческое начало, столь необходимое при вашем роде занятий!..

Художник приободрился.

— Думаю, в секторе «Бета» данное произведение искусства будет более уместно, — продолжал руководитель «Альфы», бросая взгляд на Аури.

Ее длинное лицо вытянулось еще сильнее:

— Ну что вы, Жан, право слово! — она аккуратно отодвинула от себя картину, протянутую клоуном Виллара. — Мы не заслужили такой чести. А над вашим рабочим столом она займет приличествующее ей место! Ну и, в конце концов, дареное не дарят!

— Да ничего, ничего, — вмешался и сам автор полотна, — я нисколько не против!

— Да нет же, как можно! — расшаркиваясь. Аури все же не забывала отстранять от себя назойливого Шутте.

— Ну, вы-то не слишком придерживались этого постулата в личной жизни, любезнейшая профессор Аури, — мурлыкнула «тень» Виллара, улучив момент, когда вдруг наступила тишина. — Разве не так?

Аури развернулась к Шутте:

— Извольте пояснить!

Мне, изрядно утомленному их великосветскими изысками речи и уже почти потерявшему нить беседы, вдруг стало как-то неуютно. Я ощутил в воздухе запах и привкус озона близящейся грозы, а посмотрев на мечущую молнии Аури, убедился, что так и есть: ненастье не за горами.

— Ну как же, как же, вы разве не передарили свой подарочек на воспитание государству? Во имя, так сказать, грядущей карьерки?

— Эрих, замолчи! — прошипел Виллар, багровея не то от стыда, не то от ярости.

— Эрих-Грегор, пожалуйста, ко мне обращаться! И — что? Я не прав, Жан-Огюстен? Разве я не прав?

Аури сложила руки на груди, гордо откинула большую черноволосую голову и усмехнулась:

— Продолжайте, продолжайте, любезный!

Но я, стоя почти у нее за спиной, заметил, как она впилась ногтями в собственные локти.

— Ну так отрицайте, Дэджи! — насмешничал Шутте. — Говоря одно, вы поступаете совсем иначе! Не помните, как это называется в миру? Нет? Ну так я подскажу. Первый слог: «хан»…

Окружающие зароптали. Виллар как-то беспомощно шнырял глазами, как тогда, на дневниковой записи. А из глотки чувствующего себя хозяином положения клоуна-соглядатая так и сыпались отрывистые фразы, и голос был уже не мятно-карамельным, а злым и резким. Как там, у беседки.

— Второй: «жес»… Ну? Продолжите? Третий…

Я не выдержал первым. Кажется, оттолкнул по пути саму Аури. Схватил мерзавца за воротник и что было силы вмазал ему кулаком по зубам, замахнулся еще, но меня задержали, стали оттаскивать, кто-то охал, кто-то одобрительно восклицал, а меня трясло от бешенства, и все происходило будто не со мной.

И в какой-то миг я увидел окровавленную рожу Шутте. Он улыбался. А потом его губы зашевелились, и я неведомо как услышал: «Ты такой же, как я!»

— Ну что вы, в самом деле, как мальчик, — укоризненно бубнила Аури, прижимая носовой платок к разбитым костяшкам моего кулака. — Вот от вас, Агни, я такого не ожидала…

— Зайдете ко мне по возвращении на станцию, — процедил в мой адрес Виллар, следуя за уводимым под руки Шутте: самые рьяные сотрудники суетились вокруг клоуна так, будто ему, по крайней мере, проломили череп.

Я кивнул. У входа показались Шива и Ума. Они недоуменно разглядывали нас, и за их плечами напирали любопытные, сбежавшиеся на подозрительный шум.

— Уволит, с него станется, — пробормотал кто-то в толпе возле нас. — И не таких увольняли!

Варуна ободрительно положил мне ладонь на плечо.

Обратно мы летели впятером, полным составом команды. Сначала все молчали, потом Шива повернулся в мою сторону и, показав большой палец, высказался:

— Пусть только попробуют уволить! Тогда и я уйду.

Я не поверил ушам.

— И я, — подхватила Ума.

Все — Варуна в том числе — посмотрели на Савитри. Та, не глядя на нас, вдруг потянулась через кресло отца и пожала мне руку:

— И я уйду, если попробуют, — шепнула своим потрясающим голосом.

У меня тут же унялась боль в рассаженных костяшках, а я почти растаял от благодарности к ним ко всем за поддержку. Даже если их обещание саботировать работу окажется просто сотрясанием воздуха, как всегда происходило и происходит в реальной жизни.

— Представляю себе, что тут будет, — покачал головой Варуна. — Потерять за раз целый боекомплект ведущих Исполнителей — это, скажу я вам, круто даже для такого самодура, как Виллар! А мне вот теперь стыдно: какого хрена это сделал не я?! Старый олух… Жуть до чего стыдно. Агни, я хочу, чтобы ты знал и не составил превратного мнения о профессоре Аури. У Дэджи на Земле есть сын. Много лет назад, когда ему было меньше лет, чем вам сейчас — восемнадцать или девятнадцать — перед нею встал вопрос о работе на «Трийпуре». Ее сын не был склонен к техническим наукам и отказался лететь с нею. Он остался доучиваться, а Дэджи отправилась сюда. Видятся они теперь редко, как мы все со своими близкими… И ее, конечно, это угнетает, тем более из-за такой долгой разлуки между ними появилось неизбежное отчуждение. Поэтому-то она так легко и повелась на провокацию негодяя. Это в стиле Шутте — перевернуть все с ног на голову и утрировать, выдать полуложь-полуправду за истину и провозгласить ее во всеуслышание.

— Я в профессоре Аури и не сомневался.

— Ну и правильно. Она добрая тетка, — заулыбался мой наставник. — А тебя взяла под крыло, потому что ты ей, видно, очень напоминаешь ее сына. Не такого, какой он сейчас, а тогдашнего. Сейчас-то ему уже хорошо за сорок, наверное. А в юности действительно было что-то общее, насколько его помню…

Я едва сдержал себя от нетактично-удивленного вопроса, сколько же тогда ей самой. Мне-то всегда казалось, что чуть больше пятидесяти.

«Трийпура» еще не успела отбыть к своей обычной точке прикрепления на орбите, как я сидел в своей каюте и собирал немногочисленные вещи. Где-то у меня в кристалле были на всякий случай записаны формы различных, принятых здесь и только здесь, заявлений. В том числе на увольнение. В связи с секретностью проекта, отделаться стандартной отпиской было невозможно.

Я решил не терять времени даром и принялся искать нужные документы. Поиск занял не одну минуту: не очень важные сведения я могу запихнуть, сам не ведая куда. Они же не очень важные! Сколько уж корил себя за это, но велика сила привычки. Вернее, безалаберности. Но когда-нибудь я исправлюсь, честное слово!

Усмирив свою ворчливую совесть, я наконец нашел то, что искал. И тут рядом с названием этой папки мелькнуло название файлика, о существовании которого я давно позабыл. Это был тот документик, который я зачем-то сохранил у себя, перепрограммировав Сорбонну. «Дело о пропавшем суре», судя по дате, было создано почти 25 лет назад. Стараясь отдалить неприятную возню с увольнением, я без всякой задней мысли открыл текстовое «Дело о…» и равнодушно пробежался глазами по пиктограммам. В файле повествовалось о том, как четверть века назад созданный для работы сура внезапно исчез. Причем в неизвестном не только направлении, но и времени. Были предприняты поиски, но все напрасно. История обрывалась ни на чем — на полуслове. Так и знал, что какая-то чушь. С этой уверенностью я безжалостно пометил файл как мусор, отправил на удаление и, заполнив форму об уходе по всем правилам, отправился в сектор «Альфа» — на ковер к профессору Виллару.

Откровения, откровения…

Что сразу же бросилось в глаза при посещении сектора «старших братьев», где прежде мне бывать не доводилось, — это охранники. Здоровенные особи сурового вида, закамуфлированные в комбинезоны техников. Их инородность нам просто вопила о себе. В расслабленном режиме — отсутствующий, взгляд особей становился крайне заинтересованным, стоило этим лбам уловить малейшее движение. Круглыми глазами парни уставлялись на его источник, и тебе следовало ощущать себя полевой мышью в поле зрения совы. Они словно обшаривали тебя и просчитывали наперед десять твоих шагов, пропуская вперед только после очистительной исповеди.

По дороге меня остановили несколько раз, уточняя, для чего я посягнул на их территорию. И всякий раз мне удавалось пройти лишь после того, как они связывались с профессором и получали от него разрешение.

Теперь-то я наконец понял, почему наши так не любят сюда ходить, несмотря на то, что здесь вообще нет кактусов…

Кто-то, возможно, и улыбнется, узнав, что на пороге кабинета Виллара я почти нос к носу столкнулся с Шутте. Которого, к тому же, никто не охранял. А вот мне было не до улыбок. Профессорского любимца, как выяснилось, я помял прилично: и без того пухлые губы его раздулись раза в два сильнее, верхняя заклеена пластырем, а нос нелепо перекосило набок. И все же он ехидненько оскалился — ого! так там еще и зуба нет! — потер короткопалые ладошки и прошепелявил:

— Корпоратифщик удалша!

У меня даже не мелькнуло мысли извиниться. Шутте картинно посторонился, пропуская меня в каюту, и еще сделал вот так ручонками — прошу, мол, проходи! И я вступил в клетку ко льву.

Профессор Виллар, а вернее, его голограмма (я уже научился с первого взгляда отличать иллюзию от оригинала), восседал за громоздким старомодным столом и угрюмо поглядывал на меня из-под широких темных бровей. Я уже хотел визуализировать перед ним свое прошение об отставке, как вдруг он указал подбородком в сторону кресла:

— Присядьте.

Я уселся в ожидании унылой нотации и машинально потер рассаженный о шуттовские зубы кулак. Лучше бы сразу уволил. Любят эти ученые лишнюю болтовню…

— Где вы учились, Агни?

Весьма странный вопрос для человека, который лично принимал участие при зачислении меня в сотрудники «Трийпуры».

— Средиземноморская высшая техническая Академия, — отрапортовал я. — Фак-кон-вещ… Простите, факультет «Конвекции в веществах и молекулярного преобразования».

Услышав малоприличное студенческое сокращение, профессорская голограмма конфузливо кхекнула и качнула головой. Это я по привычке. Да и ладно, семь бед — один ответ.

Но Виллар решил сделать вид, что не обратил внимания, и настойчиво переспросил:

— Вы лучше мне скажите, вайшва, что за заведение было в древние времена на территории вашей Академии? Знаете?

— Конечно, профессор Виллар! Сорбонна.

— Вот именно. Сорбонна! Вот именно.

Голограмма встала и принялась прохаживаться по каюте туда-обратно. Сначала я вертел головой, пытаясь за ним следить, но потом мне надоело, и я стал разглядывать обстановку, где все говорило о пристрастии хозяина к древнему и вычурному. Да это и не удивительно: Виллар ведь был историком и, судя по рассказам Аури, весьма погруженным в свою дисциплину. Мы, студенты, таких преподавателей за глаза величали маньяками и побаивались. Кто его знает, может, он за малейшее пренебрежение к своему ненаглядному предмету готов убить на месте? Вон у Виллара тут сколько тяжелых предметов — канделябры какие-то, шкатулки… на стене даже дубинка с зубцами висит… морген… моргенш… В общем, мне этого слова не выговорить, но бьет она, подозреваю, неслабо.

Впрочем, Виллар же сейчас голограмма! Значит, хотя бы покалечить не сможет…

А он все гнул свое:

— Там училась профессор Аури, вы осведомлены?

— Да.

Профессорская копия резко остановилась и на каблуках развернулась ко мне:

— Вы прочли?

— Э-э-э… — я не на шутку растерялся. — Что прочел?

— Историю о неудачном эксперименте с сурой?

Ну надо же! Я ведь только что удалил этот ненужный, как мне казалось, файл!

— А, это! Да, профессор!

— И что скажете?

— А я должен что-то сказать?

— Ну, какие у вас соображения на этот счет?

Никаких соображений у меня не было: я вообще не раздумывал на это тему до последнего момента. На всякий случай решил уточнить:

— Можно вопрос? Откуда вы узнали, что эта история попала ко мне и что я её прочел?

Он нетерпеливо отмахнулся:

— Ну так у вас есть соображения по этому поводу?

— Я не думал по этому поводу, профессор! У меня были дела поважнее.

— Да?! — удивился Виллар, вздергивая на лоб черные кустистые брови. — И какие же, позвольте узнать?

— Ну… составление формы об уходе.

— Об уходе за чем?

— Об уходе откуда. Из проекта «Прометеус». Ведь я уволен?

— Кто вам сказал эту чушь?

— Но я же…

— Вы же что же?

Вместо ответа я символически потыкал себе кулаком в челюсть и указал глазами на двери. Виллар поморщился:

— Ну, напились, ну, побуянили, с кем не бывает…

— Но я не напи…

— Так у вас, наконец, есть хоть какие-то идеи о том, где может находиться этот проклятый сура?! — выкрикнул он, слегка подпрыгнув.

— Да почему у меня должны быть об этом какие-то идеи?! — тоже, не выдержав накала его эмоций, возопил я.

— Ну так идите и поразмышляйте на досуге! И делитесь размышлениями только со мной и только напрямую… без всех этих… — он вскинул руку и повращал пальцем, — технических прибабмасов! Покажите мне вашу… объяснительную!

Я развернул визуализацию заявления об уходе.

— Гм… «Прошу расторгнуть со мной…» Угу, ага… А, вот! Причина интересная: «конфликт с Э.-Грегором Шутте»! — торжественно, почти нараспев продекламировал Виллар. — Да вы мастак писать заявления, вайшва Агни! Идите и не грешите больше!

Так, немного поорав друг на друга, мы и разошлись. Мне вообще не было понятно, что всё это значит. Более странных аудиенций у меня еще не было никогда: в мыслях уже уволенный, я не испытывал должного трепета пред грозой всей «Трийпуры», он же чего-то от меня добивался и явно покривил душой, спустив мне с рук настолько непростительный поступок в отношении его клоуна-фаворита. Наверное, мне следует посоветоваться об этом с кем-то поопытнее.

Аури в ее кабинете найти не удалось, но мне сказали, что она отдыхает в своей каюте и просила не беспокоить. Все-таки до чего же комфортно себя чувствуешь в секторе «Бета» по сравнению с «Альфой»! Если, конечно, подобающе одет — в антикактусный бронекомбинезон со шлемом — и достойно вооружен.

Про наказ Виллара о чем-то там поразмыслить я, признаться, тогда забыл. Мне не хотелось идти к себе в каюту: я был слишком взвинчен. Ноги сами направили меня в «Омегу», в ангар номер восемь.

У прозрачной колонны с зооуголком одиноко стояла Савитри. Свет в зале был потушен и включился лишь по моему требованию. Док даже не оглянулась — наверное, ее сенсорник был настроен сейчас на круговой обзор:

— С щитом иль на щите? — произнесла она.

— Чего?

— Да ничего. Я пошутила. И так видно, что ни щиты, ни мечи у вас в ход не пошли.

— Даже моргенш… штерны не пошли. А что ты тут делаешь в темноте?

Я подошел к самой колонне и встал возле дочери Варуны.

— Смотрю. Думаю. Никак не могу поймать одну мысль… Она не дает мне покоя, но и не дается, чтобы я ее поймала и могла как следует обдумать. Вот видишь эту клетку?

Девушка, не глядя, указала на загончик с белыми, серыми и черными лабораторными крысами. Проснувшись, они потягивались и отчаянно зевали, показывая розовые пастишки и рыжие резцы.

— Иногда я пересаживаю бельчонка в другой контейнер, а в его колесо кладу крысу, — продолжала Савитри, изучая, как мне казалось, носки собственных праздничных туфель. — Иногда спросонья она начинает перебирать лапками, бежать в колесе. Потом до нее доходит, что на самом деле она никуда не бежит. Побродив по беличьей клетке, она забирается в уголок или обратно в колесо, но только затем, чтобы снова заснуть. Они очень ленивые и практичные животные…

— Как люди? — уточнил я.

— Люди — просто ленивые.

Одна из крыс — черная с белым брюхом — опираясь о решетку, вытянула морду, чтобы укусить за хвост сидящего на жердочке повыше белого крысюка. В самый ответственный момент он почуял неладное и поглядел вниз. Черно-белая крыска тут же сделала вид, что просто так изящно потягивалась, а когда он потерял к ней интерес, все-таки тяпнула его за ляжку. Крысюк взвизгнул, подпрыгнул, но самка благоразумно затерялась среди соседок.

— Да, они сообразительны, как ни один другой грызун, — засмеялась Савитри. — Вот я и пытаюсь понять: что заставляет нас и белок мчаться на одном и том же месте в этом колесе и что не дает остановиться, как это делает любая крыса? Мало того: стоит единственной крысе в новой группе познакомиться со свойствами этого колеса, тут же о нем узнают и все ее неопытные собратья. Вслед за нею они уже даже не пытаются его вращать. Это у них как озарение, нисходящее через одну особь и транслирующееся сразу на всю группу…

— Вот бы нам так… прозреть… — размечтался я, думая при этом о другом — о том, с чего бы это суровый Виллар вдруг так легко оставил меня без наказания? Все-таки я уронил авторитет его клоуна в присутствии многих свидетелей. Или Шутте — в самом деле всего лишь зарвавшийся коверный, который вообразил себя вершителем судеб? А как тогда быть с голосом моего «внутреннего гения», предупреждавшего не иметь никаких дел с компаньоном профессора?

— Да, вот эту задачу мне как раз и хочется решить, — отозвалась девушка.

— Ты специализируешься на психологии?

— В том числе и на ней…

— Савитри, а можешь поставить диагноз?

— Нет.

— Ну хорошо — просто предположить, с чем может быть связан один сон.

— Твой?

— Ну да. Иногда мне снится, что наша станция поменяла форму. Будто бы я смотрю на нее из космоса, и она уже не сферической формы, а просто круглая и плоская… как колесо, — я показал на прозрачную беличью игрушку за перегородкой. — И вращается, как бешеная.

Савитри прикрыла рот тыльной стороной руки и хохотнула в сторонку:

— Могу предположить, что ты зря перепрограммировал тогда свою Сорбонну — она бы тебе помогла.

Я с досады прищелкнул языком:

— Да ну тебя! Вообще-то это серьезно. Ты вот начала рассказывать про свои опыты, и я сразу вспомнил сон…

— Значит, ты чувствуешь больше, чем видишь и осознаёшь. Мы все здесь как белки, прикованные к этому проклятому колесу… Гонимся за какой-то целью, а вот догоняем ли?

— А для чего тебе весь этот зоопарк? Там, смотрю, еще и кролики…

— Да, и змеи, и хамелеон, а с другой стороны есть пара мартышек, но они уже спят. Я врач. Наблюдая за неразумными, пытаюсь проникнуть в тайны устройства разумных, — водя пальцем по пластику перегородки, девушка улыбнулась.

И тут я все испортил:

— Савитри, а почему ты никогда не смотришь на тех, с кем говоришь?

Она как-то дернулась, приподняла плечи, повернула лицо в мою сторону и впилась дымчатым взглядом мне куда-то в скулу или мочку уха. Вспыхнула и всё с той же неповторимой манерой походки юркнула прочь из ангара.

А я так и остался стоять, перебирая догадки — что же такого сказал.

Сенсорник просигналил о приват-вызове, и это был Варуна:

— Ты где, дуэлянт?

— В вашем ангаре.

— Э, братец, неправильно говоришь. В вашем ангаре! Давай-ка в спортзал, разомнемся. Есть к тебе разговор.

И я отправился на место постоянного паломничества всех трийпурийцев. Спортзал был сверхпопулярен, потому что большинство населения станции представляло собой молодежь, и нам часто хотелось куда-нибудь девать излишки энергии. Но сегодня, после праздника, громадная секция пустовала — только Варуна трусил на беговой дорожке в ожидании меня.

Недолго думая, я тоже сбросил ботинки, комбинезон и манипуляторы, а потом в майке и легких брюках, босиком, запрыгнул на соседний тренажер.

— Аури ничего не знает ни о каких военных установках на Луне, — сказал мой наставник. — Мы поговорили с ней.

— Значит, это все-таки проявилось из прошлого? — наслаждаясь легкостью и бегом, уточнил я.

— Да вот как-то не похоже… Не характерно для порыва, я бы так сказал…

— А что характерно для порыва?

Он перешел на шаг:

— Невозможность контакта. Они видят нас, мы видим их, но физический контакт невозможен. То есть даже начни они с перепугу стрелять, наш виман никак не отреагировал бы на их баллисту, а ее удар не принес бы нам никакого вреда, поскольку произошел тысячи лет назад. И это только первая примета порыва.

— А вторая?

— Вторая — как правило, маркер. Его изумрудное свечение невозможно не заметить, он обязательно появится где-то на границе порыва. В этот раз не было и маркера… Поэтому я уверен, что лунный кратер действительно обитаем. Но вот чья же там техника, хотелось бы знать! Мне — особенно хотелось бы, я же оставляю тут вас…

— Что сказала профессор Аури?

Варуна повел плечом:

— Что будут разбираться, что еще она может сказать…

Я прибавил темп. Мой наставник же, напротив, пошел еще медленнее по своему полотну. Судя по мокрой майке, он пришел сюда намного раньше меня — вероятно, тоже выпустить пар. А у меня еще не выступила и первая испарина.

— Варуна, вы упомянули о какой-то петле времени в эпоху таких же катапульт…

— Не уверен, что таких же, но модус операнди[13] у них схож.

— Вы обещали при случае рассказать. Можно считать, что сейчас тот самый случай?

Он фыркнул и, покрутив рукой, как будто хотел изобразить ползущую змею, рассмеялся:

— Ужом, ужом! Ну как тут от тебя отбояриться?! Есть сведения, что скачок во времени совершался и в древности, в результате нарушения работы некоего полумифического прибора, о котором сейчас мало что известно. Предположительно это было устройство для мгновенного перенесения в пространстве, и оно отчего-то вышло из строя. И вот в результате того скачка во времени образовалась так называемая «петля», в которую и ушла одна из множественных веток развития событий. Темповояжеры и их мир по сей день находятся внутри вселенной-петли. Но это лишь гипотеза.

— Как же мы узнали о петле, если находящиеся внутри нее не могут сообщаться с другой веткой?

— Видишь ли, в чем дело… Могут. Могли, во всяком случае. Но ни к чему хорошему это не привело, потому что в те времена и жители нашей ветки были дикарями. Они, в общем-то, рванули туда только затем, чтобы заполучить новые территории, потому как тогда никакого учета за численностью населения не велось. Так вот, в той войне и применялись похожие по описанию баллисты. Конечно, если всё это не просто легенда…

— Странно.

— Что?

— Странно, имея «Тандаву» под рукой, не узнать до мелочей такие важные сведения…

— В том-то и дело! Всё, что относится к петле — это область затемнения. Петля не позволяет переброску суры, полностью исключает создание переходного коридора. Да никаких действий она теперь не позволяет! Такое впечатление, что пространство-время там вывернулось по отношению к нам наизнанку. Приобрело противоположные качества. Как материя и антиматерия, как суры и асуры… Поэтому период Зеркальной войны для нас — темное пятно.

— Какой войны?

— Зеркальной. Или Войны Теней. Потому что по ту и эту сторону миры населяли двойники, то есть одни и те же люди, существовавшие в различных ипостасях[14]…

— И как они там, в петле, живут? Всё время проживают одно и то же?

— Если и так, то они об этом не подозревают. Это наподобие зацикленной записи музыки.

— Колесо…

— Колесо Сансары, — Варуна кивнул и снова побежал. — Колесо вечного, но бесплодного перерождения…

Я посмотрел под ноги себе и ему и вспомнил белку, вот так же, как и мы сейчас, бегавшую в своем колесе на одном и том же месте. Да, не хотел бы я оказаться в мире из временной петли… С другой стороны, кто сказал, что мы здесь не сидим в такой же петле, а они, антиподы, не считают нас узниками темпорального парадокса?

— Савитри надеется найти способ прояснить сознание людей, — вспомнив наш с нею разговор у зооуголка, сказал я.

— Да, это у нее идея-фикс. Знаешь что… Ты приостановись-ка… — Варуна оперся локтями на поручень и подался в мою сторону. — Ты приглядывай за ней, когда я улечу домой. Ее нужно иногда останавливать, чтобы не увлекалась.

— Постараюсь, но только я для нее не авторитет.

— Это еще неизвестно, кто для нее авторитет, кто нет. Она не может видеть, во что ты одет и какие маски прицепляешь, чтобы понравиться, например, девчонкам. Но видит суть. И от этого зависит, кого она подпустит к себе ближе, а от кого вообще сбежит.

Что-то, предчувствию подобное, шевельнулось в душе.

— Почему она не может видеть, во что я одет? — насторожился я, пытаясь ухватить догадку, но не успел, и Варуна ответил:

— Она слепорожденная. Мы ничего не смогли поделать, сколько ни пытались. А когда поняли, что она гораздо лучше видит иным способом, чем могла бы видеть глазами, то и вовсе перестали ее мучить, таскать по врачам, обследованиям. Тем более, медики не могли установить причину, а многие серьезные светила и подавно считали, что это не отклонение и не болезнь, а просто уникальное проявление способностей мозга. У нее врожденное умение воспринимать окружающее непосредственно сознанием. Она видит всё и сразу — позади, сверху, снизу — ей не нужен для этого свет, она увидит в дыму и в тумане так же, как в чистом прозрачном воздухе. Но своим, особым, образом. Я даже толком и не представляю, какими она рисует себе всех нас.

Теперь понятно, почему она так обиделась на мой глупый вопрос. Вот я дурак!

— Но просто так ничего не дается… — с горечью продолжал отец Савитри. — Ради этого девочка задействует возможности мозга на все сто процентов. Ты ведь понимаешь, к чему это может привести?

Я покачал головой. Он только вздохнул:

— Мы умираем не потому, что у нас изнашиваются органы. Любой орган в наше время можно заменить выращенным трансплантатом с собственным ДНК, практически любой недуг — вылечить. Но заменить мозг, сохранив при этом полноценную личность человека, медицина бессильна. И, наверное, будет бессильна всегда. Тут что-то сверх. Что-то непостижимое, незаменяемое. Может быть, это заложено в наш код, чтобы мы не смогли преодолеть старение и смерть тела? Обновление клеток замедляется, а для мозга это гибель. Когда сгорает мозг, а тело умирает, то личность-сознание должно искать новую оболочку. Видимо, на этом зиждется базовый принцип круговорота жизни. Бессмертия и вечного двигателя быть не должно. У всех умирание происходит в глубокой старости естественным путем — постепенно. А вот Савитри иногда, если ей приходится сильно напрячь все ресурсы организма, сжигает нейроны и глиальные клетки мозга с немыслимой скоростью. Иными словами, умереть она может в любой момент, если процесс пойдет по нарастающей и если его не прервать. Просто не успеют обновиться клетки…

— Уф… я не знал, что всё это так…

— Об этом мало кто знает — только круг доверенных лиц, которых я рекомендовал тебе: Аури, Шива, Ума… Больше никто. Она не хочет, чтобы знали. Остановить ее нетрудно, просто нужно вовремя это сделать… Поскольку меня рядом не будет, поручаю эту миссию тебе. Но не сочти это обузой, всё гораздо проще.

— Хорошо, я всё сделаю.

— Ты уже переехал в наш сектор?

— Еще нет.

— Ну так иди собирайся! Завтра уже работать!

И я с удовольствием вспомнил, что вещи свои предусмотрительно собрал, ожидая увольнения.

Кайлас

Это была моя первая настоящая циклизация, и меня чуть ли не лихорадило. На самых серьезных экзаменах я не испытывал и десятой доли того страха. Лишь абсолютное спокойствие Варуны придавало мне уверенности, что все должно пройти удачно.

В секторе «Омега» и рабочее место техников было оборудовано иначе, чем в тренажерках. Нам выделили специальную комнатку, в которой вайшву ничто не отвлекало от работы. Да и связаться с ним, когда он закрылся в звукоизолированном своем кабинетике, возможно только в привате.

Варуна объявил, что притягивать суру из инфосферы с сегодняшнего дня мне предстоит самому, он будет лишь наблюдателем и — в случае крайней необходимости — подсказчиком. Притягивать, настраивать волны, направлять суру в коридор — это мои обязанности…

Шива и Ума, оба в танцорских комбинезонах, сосредоточенные, слаженно запрыгнули каждый в свой виман. Савитри, которая с самого утра избегала меня из-за вчерашней бестактности, забралась к подруге и помогла ей снарядить «Тандаву». Шива управился самостоятельно и начал разгонять двигатель. Я наблюдал за ними из своей «будки», ожидая лишь команды на призыв проводника.

Минувший год, оказывается, не прошел даром. Руки уже знали, что делать, и легко носились над панелью управления, словно без моего вмешательства касаясь необходимых сенсоров. Я научился справляться даже с манипуляторами, но до ловкости Варуны, который с ними будто родился, мне было далеко. Да и не любил я искусственные конечности, как ни пытался выработать в себе привычку.

Сейчас появится проводник! Только бы получилось! Зачем я читал тот документ о пропавшем?.. Надо узнать… Пожалуйста, получись!.. Потом спрошу Варуну… Только бы без накладок!.. И коридор! Сура и коридор…

Обрывки мыслей метались в моей голове. Вспоминались все истории о сурах, которые я когда-либо слышал. Вдоль хребта волнами катился холод, меня слегка потряхивало от страха.

— Не мандражируй! — шепнул мне по приват-связи Варуна. — Пока всё делаешь верно!

Виманы тем временем уже заскользили вверх по прозрачному «рукаву». Створки люков раскрывались, воздух выкачивался из доков, потом, после закрытия, закачивался снова… Все это отображалось на одной из моих голограмм — за всеми, до единой, я должен был успевать следить.

— Сура пошел! — прозвучал веселый голос Шивы.

Краем глаза я уловил, что «Тандавы» с Танцорами начали раскручиваться, виманы же летели в заданном ими направлении. В вимане Умы за их состоянием непрерывно наблюдала Савитри. Наши с нею обязанности были чем-то похожи: мы оба контролировали сложнейшие системы. Только она — биологическую, а я — техническую.

И вот почувствовалось присутствие нечто. Показатели на приборах сначала словно взбесились, затем вернулись к исходным позициям, но уже отображая некоторую погрешность в состоянии информационного поля. Процесс начался.

— Ну давай же, пожалуйста, давай! — сквозь зубы отчаянно твердил я.

Под обручем коже было горячо, лоб горел, а по вискам катился пот, который мне даже некогда было смахнуть.

Я не увидел суру. И не должен был увидеть — это неподвластно никому. Просто что-то вдруг отозвалось на мои мольбы: «К твоим услугам, почтенный!» — и тепло, возникшее в груди, покатилось по жилам, а тело стало невесомым, готовое к полету или танцу.

Наверное, так не радуются даже рождению первенца, как обрадовался я этому невозмутимому приветствию суры. Моего суры!

— Спасибо! — я шепотом поблагодарил его, а с его стороны исходила необычайная благожелательность. Не с чем сравнивать: мне впервые довелось вступить в контакт с настоящим сурой.

А затем по спине опять прокатилась ледяная волна. Студеной ненавистью обожгло меня с головы до ног, как тогда, на второй день моего знакомства со станцией. Несколько мгновений — и все прошло. Ну что ж, и ты заходи, раз пришел, асура…

Я тщательно проследил, чтобы тень не просочилась из ангара в сектор. Мое вмешательство только разожгло злобу асуры, но ему пришлось отступить и отправиться к уже формирующемуся вдали от станции коридору времени.

— Отлично! — заметил Варуна. — Хоть с этим к тебе не придерешься!

Он сидел рядом, но я был слишком занят, чтобы посмотреть на него или ответить. Да и не думаю, что Варуну обрадовало бы, начни его ученик отвлекаться и глазеть по сторонам. Он вообще старался не проявлять своего присутствия, но я знал, что каждое мое действие подвергается неустанному контролю.

Тем временем сура-проводник установил маяк на нашем берегу тоннеля. Второй он поставит на берегу иного времени, когда поможет добраться туда сознаниям Танцоров. Сейчас они как раз перемещались внутри темпорального коридора, а их тела остались в виманах, вращающимися на центрифуге.

Едва вспыхнул второй зеленый огонь маяка, я переместил фокус в другого наблюдателя и теперь начал слежение через Гаруту, спрятанную в Великих Азиатских горах. Деактивированный орлан, услугами которого наши пользовались уже не первый цикл, сидел на утесе, с двух сторон прикрытый скальными выступами. Стоило мне разбудить его, орлан встрепенулся, покрутил головой. На тренингах я быстро научился управлять им, и теперь, в настоящем цикле, мне тоже не составило труда сориентироваться на местности. Гарута легко, с прискоком, достигла края уступа… Голова слегка закружилась от высоты. Рывок — мы с птицей прыгаем в заснеженную бездну… И вот орлан возлежит на гриве ледяного ветра, ухватив ее струи-пряди раскинутыми широко в стороны мощными крыльями. И будто бы я сам летел сейчас над неприступными вершинами, но страха и головокружения уже не было — был восторг.

Вдали показалась равнина, а мы держали путь к одной из гор близ цветущей долины. Северный и западный склоны этой горы напоминали вогнутую линзу. Впрочем, это и в самом деле были рукотворные линзы, о которых мне еще придется упомянуть далее, иначе информация о нашей деятельности в этих краях и в этих временах будет неполной.

Гора возвышалась над другими и отличалась от них оттенком камня. На вершине ее неукрощенный ветер катался в сухом снегу, мотая гривой и тонко, зло визжа. Но Гарута перемахнула зону метели, особым образом сложила крылья и приземлилась, позволяя мне разглядеть, что в одном из плоских участков вершины имеется обширное углубление. И даже поземка опасливо обтекала этот кратер, точно не смея к нему приближаться…

Теперь отдалимся и посмотрим все в целом, как учил папа Варуна. Я усмехнулся. После знакомства с Шивой мне все чаще приходится ловить себя на том, что зову наставника так же. Правда, не вслух…

Характеристики места. Итак, приборы показывают: на горе Кайлас сейчас помимо моего суры и Гаруты находится еще что-то разумное. Так и должно быть. Проводник явился сюда, чтобы поднять из анабиоза биокукол для вселения Шивы и Умы. Их аватары созданы трийпурийцами внутри эпохи для удобства, но в состоянии бездействия они тут лишние. Пройдя цикл, куклы всегда поднимались в свой бункер и засыпали до следующей миссии. В этом медитативном состоянии жизнь тел, лишенных сознания, почти останавливалась, как в летаргии.

А чтобы вместилища не были потревожены любопытными аборигенами исследуемого времени, с живущими неподалеку народностями провели серьезную религиозно-культурологическую подготовку. Если рассказать о ней вкратце, людям внушалось, что Кайлас — это трон бога разрушения: покуда тот медитирует или танцует, миру ничего не грозит, но если его потревожить, случится беда вселенского масштаба. С местными обитателями эти постулаты сработали идеально, но от иноверцев можно было ждать подвоха. Исключить сюрпризы помогло вполне материальное изобретение наших инженеров-физиков. Как говорится, вера — это хорошо, но топор всегда эффективнее.

Подходы к вершине охранялись кольцом инфразвуковых колебаний. Как я уже упомянул, склоны самой Кайлас и некоторых окружающих ее гор были искусственно вытесаны в форме линз. И хотя это было заметно даже невооруженному глазу, опасаться разоблачения не приходилось. Во всяком случае, в ближайшие тысячелетия. А линзы эти, расположенные в определенных точках ландшафта, принимающие и транслирующие друг другу импульсы от колебания земной коры, вкупе создавали резонансную частоту, которая влияла на человеческую психику как сигнал смертельной опасности. Те, кто пытался бросить вызов «богам», подобравшись к невидимому кольцу, начинали испытывать прилив необъяснимого ужаса. Их мозг воспринимал то, что не улавливало ухо. Каждый орган тела начинал вибрировать, вопить о приближающейся катастрофе неведомой природы и силы, а мозг давал единственную интерпретацию: бежать отсюда прочь! И «осквернитель» в страхе покидал запретную зону. Со временем камень где-то разрушится, поэтому в более поздние эпохи эффект линз уже не будет столь разительным. Но более поздние эпохи нас уже и не интересовали — биокуклы Танцоров будут выведены из игры в богов задолго до появления первых ученых новой формации и летательных аппаратов сродни виманам.

Я снова вернулся в Гаруту. Нужно было подогнать ее поближе к куполу над кратером и включить видение через оптическую защиту. А все для того, чтобы убедиться в целости и сохранности кукол, ведь в них через считанные мгновения будет поселено сознание Шивы и Умы. Мера перестраховочная, но входящая в обязанности координатора. Как множество других — мелких и кажущихся лишними.

На дне этого неглубокого кратера проявились две фигуры — мужская и женская. Причем сидели они прямо на металлической крышке гигантского люка, скрестив ноги и расслабленно, ладонями вверх, выложив кисти рук на колени. Только приглядевшись можно было увидеть, что куклы сидят не сами по себе, а заключены в прозрачные же вертикальные капсулы, заполненные криопротектором. Вещество, препятствующее разрушению тканей организма во время анабиотического замораживания, заменяло сейчас и все жидкости в телах биокукол. И пробудить их от многолетнего — если не векового! — сна предстояло суре, а отследить — мне, прячущемуся в Гаруте.

Первым подал признаки жизни мужчина (а куклы в точности копировали внешность Умы и Шивы): он слегка пошевелил рукой. Затем начала просыпаться и женщина.

Я вышел, чтобы проверить показатели и настроить маркер. С этого момента можно было экономить время, сокращая для себя периоды реальных событий в прошлом, а при необходимости — возвращаясь к исходной сцене. То есть — к пробуждению биокукол. В том случае, если в дальнейшем их действия не будут заключать в себе критические ошибки, маркер можно передвинуть на более поздний срок. Так сказать, «пересохранить» происходящее с нового старта. В общем, «перемотать» можно хоть полжизни, хоть целую жизнь исполнителя в цикле: для их организма в «Тандаве» минут всего лишь секунды от момента входа в коридор до выхода из него, и лишь сознание в ускоренном режиме проживет годы в прошлом.

Когда через пятнадцать секунд прозвучало оповещение, куклы уже выбрались из своих капсул. По меркам той реальности прошло почти двое суток. Они уже успели переодеться: в растворе они сидели, одетые в облегающие комбинезоны, теперь же на них были необычные костюмы. Почувствовав мое присутствие в Гаруте, Ума оглянулась и слегка помахала мне рукой.

Повеселил меня вид Шивы. Его светлые волосы были собраны в смешной пучок на макушке, а вывалившиеся из этого пучка пряди в беспорядке болтались по плечам, укрытым пятнистой шкурой какого-то зверя. Ко всему прочему, его сенсорник имитировал глаз: самого обруча было почти не видно, зато посреди лба посверкивал замечательный аквамариновый зрачок. В зубах висящей у него на шее змеи-ожерелья крепился пульт управления хранилищем тел и ангаром. Коммуникатор был встроен в один из множества браслетов. Их и в самом деле было великое множество — и на запястьях, и на щиколотках. Одним словом, его образ навевал воспоминания о праздничном дереве мечты, на которое совершили набег целые толпы школьниц, загадавших кучу желаний. Одежда Умы казалась проще и понятнее, чем-то похожая на костюм Савитри, когда мы только-только познакомились на лунной станции «Эйткен».

Шива оттянул от груди ожерелье и придавил пальцем голову змейки. Земля дрогнула под лапами Гаруты, пошатнулись и стоявшие на мостике биокуклы. Люк под ними разошелся пополам. Из ангара, спрятанного в подземелье, в небо взмыл виман. Хотя нет, этот аппарат был намного меньше наших виманов, да и форма его выглядела неуклюжей — летающий инжир, иначе и не назовешь! Но принцип передвижения был в точности таким же, как у нас — летали они почти совсем бесшумно и с огромной скоростью.

Гарута поднялась и, взмахивая тяжелыми крыльями, зависла возле машины. Я внимательно оглядел окрестности и передал в коммуникатор Шивы:

— В окрестностях все чисто. Старт разрешен.

Виман опустился обратно в «кратер». В его корпусе открылся люк. Прямо с мостика, будто с пристани, биокуклы, пригнув головы, шагнули в полость аппарата. Я с облегчением вздохнул. Теперь можно немного расслабиться, основная работа перелегла на плечи Танцоров.

— Неплохо, — высказался в привате Варуна. — Но есть недочет: пока марионетки просыпались, ты должен был связаться с медиком и узнать о состоянии ребят.

— Вот порази меня гром! — прошептал я с ужасной досадой: мне-то, гордому вызовом первого в жизни суры, мнилось, что я учел все и сработал идеально!

— Для первого раза это мелочи, — великодушно утешил меня мой инструктор. — В этой миссии все обкатано так, что разбуди ты их среди ночи, они все сделают как нужно. Но иногда нам поручают и «левые» циклы. Там уже не марионетки, а живые, реальные люди. И к их сознанию Танцору нужно прирасти, а чтобы он смог прирасти, вайшва и док обязаны его как следует к этому подготовить и держать под неусыпным контролем.

— У нашей звезды идиосинкразия к некоторым политическим деятелям прошлого, — вдруг вмешался в разговор знакомый голос, от которого по всему телу помчались неуместно эротические мурашки; Савитри, оказывается, нас подслушивала! — Его приходится вгонять в транс, чтобы прилепить к такому типу.

— Значит, я не один в своей беде, — усмехнулся я, догадавшись, что речь о Шиве.

— Ну, как сказать… — загадочно протянул Варуна. — Хватит болтать, следи за показаниями.

Мохенджо-Даро, несмотря на невероятную древность даже для изучаемой нами эпохи, не говоря уж о нашем времени, оказался очень красивым, а самое главное — не так давно выстроенным — городом. Его создавали в едином архитектурном стиле, из мелкого кирпича. Улицы были вымощены плитами из обожженной глины, под ними, закованная в кирпичные же сточные трубы, пряталась городская канализация, благодаря которой нечистоты из каждого дома удалялись за пределы Мохенджо-Даро. Варуна рассказывал, что ездил туда в наше время и ему любопытно было сравнить настоящее и прошлое.

И тут я услышал деликатное обращение ко мне суры, который оставался в цикле и также наблюдал за Шивой и Умой.

— Вайшва, небольшое упущение. Возможно, придется вернуться к маяку.

Голос прошелестел подобно летнему ветерку, но сердце ёкнуло.

— В чем дело?

— Похоже, в расчеты закралась ошибка. Оказывается, вирус был занесен в город не торговцами из Хараппы. Его привез один из строителей Мохенджо, возвратившийся из Киша.

Я в растерянности оглянулся на Варуну. Неужели в «Альфе» могут так ошибиться во время планирования цикла?!

— Бывает, — учитель кашлянул в кулак и, шагнув вперед, коснулся моих плеч, чтобы я уступил ему место за пультом. — Пусти-ка. Тут дело серьезное. Шива! Получи инструкцию у суры.

Уставившись на голограмму, я заметил, как вначале замер, потом помрачнел и раздраженно топнул ногой Шива. Потом появилась Ума, он коротко что-то сказал ей, и она с невозмутимостью кивнула. Их окружало несколько очень смуглых людей, которые с удивлением взирали на негодующего исполнителя.

— Начинаю перенос к исходной, — негромко оповестил Варуна.

— А этот наш… как его там?.. где? — буркнул Танцор. — Бесит!

— Спокойнее. Он сейчас присоединится к вам.

Я чуть не подпрыгнул:

— Кто? Я?!

— Да, кстати, Агни, ты еще не в «Тандаве»?! Бегом!

Пока я упаковывался в стационарную центрифугу, Варуна дал мне указания:

— Ты вольешься в сознание незаконнорожденного брата правителя Киша. Отправишься в плен вместо него. Потом тебе отрубят голову, и ты быстренько вернешься сюда, а после этого мы продол…

— Чего?!!

— Давай-давай, танцуй! Нет у нас времени на болтовню. На месте сориентируешься, и сура подскажет, что надо делать и говорить. Там недолго!

И не успел я возмутиться тем фактом, что мне должны будут оттяпать, пусть не мою, но с моим сознанием внутри, голову какого-то брата чьего-то там правителя, как «Тандава» поплыла в своем завораживающем беге.

Кто вы, злобные лугали?

Как обычно в таких случаях, яркий свет солнца на пару мгновений ослепил меня. Потом мир прояснился. Я сидел на земле, у стены какой-то постройки, испытывая тошноту из-за омерзительного запаха, доносившегося отовсюду. Руки и ноги у меня были связаны — и в точности так же выглядели еще с десяток черноволосых бородачей, что сидели или лежали вокруг меня вперемежку с похрюкивающими бурыми свиньями. Вот откуда это невообразимое зловоние!

Присутствие суры я почувствовал: несмотря на жутко неудобную позу, миазмы и палящие лучи солнца, мне вдруг стало уютно и благостно. И в следующий миг меня озарило ниспосланной Варуной инструкцией. Именно озарило: я получил весь алгоритм будущих своих действий сразу, без лишних вербальных рассусоливаний.

С огромным трудом поднявшись на опухших ногах, я чужим голосом окликнул охранника — такого же дочерна загорелого и бородатого мужика, как те, что были моими соседями в свином загоне. Он подремывал на большой куче соломы у загона.

— Чего тебе? — сипловато спросил он.

Язык, на котором он изъяснялся, был понятен не мне, а сознанию того, в чьем теле я сейчас находился и чья память понемножку просачивалась в мою. И это, признаюсь, не слишком приятный процесс — ассимиляция с чужими воспоминаниями.

— Мне надо увидеть вашего лугаля, — отозвался я. — Это важные военные сведения.

Мужик дернул бровями и оглянулся на старшего охраны…

* * *

— Трудную задачу ты мне задал, — Бильга-мес[15] искоса взглянул на своего высокородного пленника и подумал о том, что вряд ли удастся избежать неминуемого, а ведь Ага и армия Киша еще нужны Уруку как защита от Месанепады, алчного и претендующего на северные земли правителя с юга. Не станет Аги — Урук будет как нагая девица пред толпой.

Лугаль Киша молчал. Будь боги на его стороне, сегодня он праздновал бы победу над непокорным владыкой Урука, посмевшим пойти против совета старейшин. И сомнений у Аги, как поступить с Бильга-месом, не появилось бы ни на шеум[16]. Бильга-мес попросту читал мысли, что предательски проступали на хмуром лице позавчерашнего союзника, вчерашнего врага и сегодняшнего военнопленного.

— Мой народ хочет, чтобы я поступил с тобой так, как ты хотел поступить со мной. Но я по-прежнему испытываю к тебе почтение, Ага, хотя сейчас ты мой пленник. Определи сам меру своего наказания. Как ты поступил бы со мной, лугаль Киша, в случае моего поражения?

Тот вздернул бровь и, оттопырив нижнюю губу, исподлобья сверкнул глазом на правителя Урука:

— Я сжег бы тебя на главной площади твоего же города, Бильга-мес.

И это было правдой. Бильга-мес нарушил закон, ослушался совета, призывавшего отрядить в помощь Кишу работников-строителей Урука. Ага никогда не простил бы неповиновения подчиненному лугалю.

— Пусть будет по-твоему, Ага, клянусь прелестями Шахмат! — воскликнул Бильга-мес, который ждал именно этого ответа, памятуя, как Ага не погнушался выпороть урукского посла прямо на глазах воинов, стоявших на стенах города. — Но пока ты можешь быть просто моим гостем, и все твои желания будут исполнены. Что ты хочешь напоследок, Ага?..

— Мой лугаль! — в комнату ступил солдат из охранной дружины дворца и склонил голову в ожидании.

— Говори! — велел Бильга-мес, отвлекаясь от беседы.

— Воин из Киша просит выслушать его, мой лугаль! Он клянется богами, что от этого зависит жизнь всего Урука, но наотрез отказывается говорить с кем-то другим, кроме тебя.

Бильга-мес кожей ощутил, как заволновался Ага. Не иначе как кто-то решил продать военные секреты Киша в обмен на жизнь и волю?

— Веди его к столу.

Лицо воина сначала исказилось отвращением, по тут же вновь обрело невозмутимость, он лишь поклонился в знак покорности. Значит, пленный слишком грязен.

— Веди, я не стану спешить, — повторил Бильга-мес.

Солдат понял намек и бросился выполнять. Что ж, придется Аге ответить еще на несколько вопросов, пока военнопленного заставят вымыться и переоденут для встречи с лугалем.

Спустя некоторое время покинув собеседника, Бильга-мес отправился в пиршественный зал. У оголодавшего кишца скорее развяжется язык, если поставить перед ним затейливые яства. Пусть даже это он сам изъявил желание стать предателем, но при последнем шаге, бывает, многие начинают испытывать муки совести и отказываются делиться сведениями.

Однако увиденное переменило все планы Бильга-меса. Перед ним стоял сам Ага. Только этот раненый с подвязанной рукой, мокрыми бородой и волосами, переодетый в белое канди длиной всего лишь до колена, не мог быть заносчивым правителем Киша: лицо мужчины тоже было суровым, но заметно моложе. И не таилась в нем злоба, а глаза смотрели прямо и открыто. Но не останься Ага в комнате для приемов, Бильга-мес, пожалуй, пришел бы в замешательство, увидев двойника.

— Говори, — произнес лугаль Урука, указывая на низкое кресло у длинного стола, что ломился от только что внесенной из кухни снеди.

Удивительный пленник остался на ногах.

— Мое имя Энке, — представился он. — Моим отцом был лугаль Эн-Мебарагеси.

— Так ты брат Аги?!

Энке опустил голову, но тут же снова поднял и так же, как Ага, двинул густой черной бровью:

— По отцу. Все знают об этом, но никто не смеет говорить.

Бильга-мес усмехнулся. Покойный Эн-Мебарагеси славился любвеобилием, и не в одном только Кише можно теперь отыскать многочисленных братьев-двойников Аги. А уж сестры у них наверняка под стать пылкой Шахмат!

— Ты военачальник?

— Да, я возглавляю… возглавлял дружину копейщиков.

— И что ты хотел мне сказать, храбрый Энке?

— Ты намерен казнить моего лугаля, правитель Урука. Я хочу предложить себя в замену.

— Постой-постой! — соображая, нахмурил лоб Бильга-мес. — Ты хочешь, чтобы тебя казнили вместо твоего старшего брата? Я правильно понял это твое «в замену»?

— Да.

Бильга-мес долго смотрел на кишца, пытаясь проникнуть в тайный замысел коварных врагов. Но на ум не шло ничего, и это взбесило лугаля Урука. Он схватил пленника за горло и с ревом придавил к стене. На шум в пиршественный зал ворвались воины охраны, однако Бильга-мес рявкнул им убираться. Энке не предпринял ни малейшей попытки отбиться, стоял и смотрел на злобствующего правителя, прижатый к ледяному камню.

— Говори, что вы там задумали?! Говори, или, клянусь змеей Пазузу, ты умрешь рядом с Агой!

— Если ты сломишь дух Киша, Урим вскоре захватит весь север, и лугалем твоего города станет Месанепада. Ты сам знаешь это не хуже меня.

Бильга-мес ослабил хватку, а после и вовсе опустил руки, освобождая Энке.

— Если ты тайно отпустишь моего брата, а вместо него сожжешь перед храмом меня, мы всего лишь потеряем Ниппур, и Месанепада назовет себя правителем Киша, который также падет. Но до твоего города он не доберется. Позднее ты сможешь отбить Киш у его сына. Если мой брат будет казнен, а войско наше останется в рабстве у Урука, ничто не остановит южан в их продвижении на наши земли. Ты сам знаешь, лугаль.

Правитель Урука встряхнул головой:

— Как ты узнал, что я отобью Киш у южан? Ты умеешь глядеть в воду? Я слышал о таких людях.

Энке только вздохнул. Бильга-мес и хотел бы не верить этому незаконнорожденному кишцу, да тот сказал верно. И шпионы докладывали о планах южан всё то же. Но вот о том, что еще только будет, — откуда может ведать простой смертный?

— Так ты властен предвидеть будущее? По звездам? По воде? Как ты выведал о моей грядущей победе над наследником Месанепады?

— Моя мать была рабыней у жрицы. Она рассказывала, что ее хозяйка могла видеть. Отец слушался советов своих священнослужителей и никогда не жалел об этом. Когда я родился, хозяйка матери воспитывала меня как собственного сына, и я знаю, что это была очень мудрая женщина.

Бильга-мес подумал и рассудил, что такое вполне может быть. Он не раз сталкивался с предсказателями грядущего даже вне храмов, а уж сама жрица недаром служит богам — они наделяют ее силами, неподвластными обычным людям.

— У вас с Агой не похожи голоса. Иначе я скорее предпочел бы казнить его, а тебя представить освобожденным Агой.

— Уж поверь мне, Бильга-мес, я делаю это не ради брата, — безразлично проговорил Энке. — Решай же поскорей и помни, что от твоего решения зависит судьба Урука.

Он держится так, словно его уже ведут к месту казни. Такую тоску в глазах Бильга-мес видел только у обреченных на смерть. Как же не хотелось отнимать жизнь у этого храброго и благородного воина! Энке стоит сотни таких, как его единокровный братец! Но он прав, каждое им сказанное слово — истина. Лугаля Киша необходимо отпустить, но и народ Урука должен видеть, что его воля исполнена и обидчик наказан Бильга-месом. Значит — жертвенная смерть двойника в обмен на свободу алчного Аги, змея Пазузу ему в зад!

— Я не желаю твоей смерти, храбрый воин, но выполню волю богов. Если так суждено, то умри славно, я сам воздам тебе почести как лугалю.

Энке вздохнул и не притронулся к еде…

…Переодетый простым солдатом, Ага был тайно отпущен вместе с пленной дружиной. Он удивлялся внезапной милости Бильга-меса и не напрасно подозревал заговор. Когда же, невредимые, воины воротились в родной Киш, Ага узнал, что один из командиров остался в заложниках у лугаля Урука. Это был Энке, побочный отпрыск Эн-Мебарагеси. В заложниках или… предателем Киша?..

…Ага так и не узнал, что его брат закончил свой земной путь на площади перед храмом в Уруке. Говорили, что в тот миг, когда вспыхнул огонь, глаза Энке словно прояснились. Ничего не понимая, озирался он по сторонам, пока пламя не лизнуло его босые ноги. Бильга-мес дал знак спрятавшемуся на крыше храма лучнику, и тот пустил стрелу в сердце обреченного, упредив мучения на костре.

* * *

Меня вернули, едва урукский палач поднес пылающий факел к горе хвороста. Удивляюсь, как не поломалась «Тандава» от моей дрожи, которую и после полной остановки я долго еще не мог унять.

— Ты чего?! — не понял Варуна.

— Я думал, мне надо будет присутствовать там до конца…

Меня трясло, я даже прикусил щеку и язык, клацая зубами.

— Ну ты даешь! Я же пошутил насчет башки! Мы не настолько ненормальные, чтобы расшвыриваться работниками!

— Агни, возьми себя в руки, — шепнула Савитри в приват. — Нужно еще немного помочь Танцорам — и цикл завершен.

— Я уже ничего не понимаю!

— Это бывает, — улыбнулась она. — Всё потом. Иди на мостик и работай! Позже я займусь тобой.

Когда все кончилось — честно говоря, дальнейшее происходило для меня словно бы в молочном киселе, где я вяз и ничего не видел, — и когда виманы с Танцорами плавно опустились на места парковки, пришел момент истины.

— Я все понял про Шумер, что и зачем они делали. Но как, гром и молния, как это связано с нашим циклом в Хараппской эпохе?! — привязался я к Варуне, пока Савитри ставила мне какую-то инъекцию.

— Идем, есть еще одно важное дело! — Варуна увлек меня за собой, с нами отправилась и его дочь. — Надо было сделать это еще вчера…

И очень хорошо, что мы ушли, не дожидаясь, когда Шива выберется в ангар и начнет разоряться.

Мы закрылись в небольшой, полностью изолированной каюте, которая была буквально набита медицинской техникой. Это единственный вид железяк, в которых я не понимал ровным счетом ничего.

— Ляг там и не мешай, — распорядился Варуна.

Савитри тем временем начала включать устройство за устройством, светодиоды вспыхивали и перемигивались. Было не по себе, но я лег в кресло, куда мне указали, и тут же оно стремительно уехало в тоннель, полный огоньков, а выход блокировался.

Послышался голос Варуны:

— Между древними культурами всегда существовал обмен. Они взаимодействовали, поэтому ученые впоследствии находили много общего у народов, живущих очень далеко друг от друга. Была такая связь между Хараппой, Мохенджо-Даро и жителями Междуречья. Причем она не ограничивалась одной лишь торговлей: древние цивилизации умели сотрудничать и в других областях. Конечно, при условии, что находились они друг от друга достаточно далеко и ни в чем не соперничали…

Тут я ощутил, как будто меня слегка приподняло над креслом — так, словно внутри мерцающего тоннеля отключили гравитацию.

— Сейчас может быть немного неприятно, — сообщила мне Савитри.

— Если вы решили, что меня все-таки нужно прикончить, то разрешите для начала попрощаться с близкими, — неуклюже отшутился я, почувствовав легкую тошноту и тяжесть в затылке.

— Словом, Бильга-мес пустил в ход всю свою дипломатию и заполучил на определенный срок архитектора и нескольких строителей из Мохенджо-Даро, — продолжил Варуна. — Пожалуй, это был беспрецедентный случай в древней истории. Сейчас это назвали бы «обменом специалистами». Сделал он это втайне от Киша, а когда до Аги дошли сведения о закулисных играх подчиненного ему правителя, он был возмущен и потребовал иностранцев себе для возведения некой башни и начала ирригационных работ. Ни к чему хорошему это не привело: Бильга-мес уперся, не подчинившись совету старейшин, народ и армия Урука поддержали его. Строители Мохенджо-Даро стали, так сказать, яблоком раздора в этом споре. Ага не потерпел неповиновения и затеял войну. Исход ты знаешь.

— И как это повредило бы Мохенджо-Даро, не принеси себя в жертву тот несчастный аккадец? — спросил я, сглатывая и стараясь дышать глубже, поскольку в невесомости дурнота лишь усиливалась.

— Твой несчастный аккадец при альтернативном развитии событий все равно вскоре погиб: после казни брата он пытался организовать побег невольников-кишцев из Урука и был сражен стрелой — только не в грудь, а в спину. А вот чему повредил бы этот альтернативный вариант… Он повредил бы не просто Мохенджо-Даро. Из-за этого впоследствии не смогла бы развиться цивилизация Древней Индии. Во всяком случае, такой, какой она нам известна.

— Не понял.

— Подумай чуть-чуть! Всё просто…

— Агни, разведи руки в стороны и замри.

— …Всё просто. Бильга-мес казнил бы пленного Агу и оставил бы кишцев рабами Урука. Войско Киша потерпело бы поражение от южан, следующим был бы Урук, еще недостаточно развившийся для того, чтобы самостоятельно отбиться от многочисленной армии лугаля Урима. Урук пал бы к ногам Месанепады так же, как и Ниппур, и Киш. Дальше должно было произойти то, что истории официальной, изучающей события в глобальном масштабе, неизвестно. А именно: кто-то из южан, будучи заражен серьезным вирусом наподобие гриппа, стал причиной эпидемии в захваченном Уруке. И хотя иностранцам из Мохенджо-Даро удалось бежать в свои края вместе с хараппским торговым караваном, один из строителей успел заболеть. Его соотечественники и хараппцы, и подавно не имевшие иммунитета к этому заболеванию, вымерли бы один за другим после их возвращения. Мохенджо-Даро должен был погибнуть многими веками ранее официальной (для нас) версии. И при такой расстановке сил его цивилизация не успела бы дать толчок к дальнейшему развитию индуистского общества. Все пошло бы иначе. Не так, как привыкли считать мы. Именно это нам и пришлось корректировать в таком вот заполошном режиме. Привыкай, подобное будет случаться время от времени.

— Это он еще ничего не знает про Кубу, — усмехнулась Савитри. — Теперь сложи руки на груди и открой глаза!

Я с удовольствием бы, но слепящий луч воткнулся в мой зрачок, и пришлось зажмуриться. Док терпеливо ждала, пока мне удастся справиться с болью в глазах. Наконец я поднял веки и вытаращился навстречу лучу. Слезы потекли на виски.

— А что Куба? — уточнил я, чтобы хоть немного отвлечься от этой процедуры.

Тут снова вмешался Варуна:

— Шива называет ее или шилом в заднице, или… как бы это сказать… Всё время забываю, как дословно звучит древняя поговорка, что там мешает плохому танцору…

— Папа!

— Не переживай, дочь! Я все равно не вспомню, как правильно! Просто нам подкидывают Кубу в качестве сверхурочных и даже не засчитывают в циклы.

— Почему это?!

— Понимаешь, Агни, когда руководство из «старших братьев» что-то решает единолично, оно перед нами не отчитывается. Ни перед нами, ни перед «Бетой».

— Но разве это справедливо?

— А ты до сих пор верил, что в мире существует справедливость? — иронично переспросил мой учитель.

Так. Отлично. Мне открываются все новые и новые причуды «Трийпуры»…

Невесомость резко закончилась. Я плюхнулся в кресло и выдохнул:

— Послушайте, я уже понял, что с этими циклами мы тут все уже сошли или вскоре сойдем с ума. Но кто мне объяснит, для чего меня сейчас засунули в эту хреновину? Что это такое?

— Я могу объяснить! — весело отозвалась Савитри. — По инструкции, мы должны снять с тебя мерки.

— Для погребальной капсулы? — черный юмор стал моим единственным товарищем в последние месяцы, а теперь и подавно зашкаливал.

— Нет. На тот случай, если тебе придется вылететь во время цикла на вимане и ты умудришься погибнуть.

Кто бы сомневался!

— Я и говорю — для погребальной капсулы?

— Нет. Для создания твоего нового тела.

Дело о пропавшем суре

Снились кошмары. Ну а что, скажите на милость, может еще сниться, когда тебя ставят в известность: тебя вот так вот запросто клонируют («Не клонируют, а дублируют!» — строго поправила Савитри, и мне, конечно же, сразу стало намного легче)?! А в случае твоей смерти переведут осиротевшее сознание из твоего любимого, дорогого и с младенчества знакомого тела в какую-то новую оболочку, пусть до последнего атома такую же, какой была старая…

Например, в одном из кошмаров мне снился повтор нашего разговора с доком и ее отцом накануне.

— И в чем же разница — клонируют, дублируют? — спрашиваю я, выкарабкиваясь из сканера и приходя в себя после приступа «морской» болезни, которую смело можно называть болезнью «полетной».

— Клонов выращивают путем физического копирования ДНК. С огромными ошибками, поскольку понять весь код мы все равно не можем, — терпеливо поясняет Савитри, продолжая заниматься своими приборами бок о бок с Варуной. — Поэтому клоны нас не устраивают. А вот перемещать с места на место, просто дублировать уже имеющуюся информацию в полном объеме мы научились успешно. Тело-дубль создается исключительно на информации, полученной от тебя живого.

Вот это новость! А клялись, что бессмертия не бывает…

— А зачем тогда вы уходите на пенсию, если можете жить и работать вечно? — спрашиваю я учителя.

И тут Варуна захрюкал от смеха:

— Так и знал, что ты додумаешься до этой глупости! Бессмертия, юноша, не бывает! Информация о тебе, внесенная в машину, теперь будет постоянно обновляться. В каком состоянии ты, не приведи небеса, окочуришься, в том же и восстанешь на «Трийпуре» — во-о-он в том боксе! — он указал куда-то в другой конец каюты, где, основательно загроможденный медтехникой, виднелся люк в другое помещение, сейчас темное. — Если у тебя будет насморк — поднимешься с насморком. Если тебе будет сто пятьдесят лет — встанешь старичком, какими становятся в сто пятьдесят лет. Чудес не бывает: изношенное тело обязано умереть, сознание для получения дальнейшего опыта должно переместиться в совершенно новое вместилище. Я ведь уже говорил тебе об этом, Агни! Реинкарнатор — не для вечной жизни, он для корректировки серьезных ошибок…

— Это просто такой прием, — вставила Савитри.

— Военная хитрость, — дополнил он.

— Как телепортация. Погибший и не заметит, что погибал. Просто раз — и окажется в другом месте. Вон в том боксе. И вспомнит, что секунду назад должен был умереть далеко от станции. И порадуется.

И Варуна завершил:

— Одновременно двоих тебя в этом измерении существовать не может. Тело создастся лишь в случае твоей гибели. Путем полного повторения информации, списанной с твоих ДНК и РНК. Всё, ребятишки, вызывают меня. Добивайте тут все самостоятельно.

Я оглядел приборы, тайком покосился на Савитри, но она, конечно же, заметила и дернула плечом, недовольная, что тайком.

— Ну, спрашивай! — с вызовом прозвучало разрешение.

— И… многим приходилось… ну, — я нерешительно покивал в сторону бокса, — п-пользоваться… дублем этим самым?

— Да пока никому! — обнадежила она меня. — Но внести в базу данных реинкарнатора параметры всех «наджо» станции мы обязаны. Это внутренняя инструкция для медиков групп. В общем, ты пока не спеши с погребальной капсулой. Так просто от нас не уходят, — и, повернувшись ко мне, зловеще подкинула в ладони какую-то металлическую трубочку.

— Тихо, тихо, я понял…

Я отступаю, проваливаюсь куда-то… и вот я уже в другом кошмаре…

Лечу в вимане. Мимо проносятся галактика за галактикой. Вы себе представляете скорость, при которой галактики именно проносятся? Я — нет. Но во сне все было так игрушечно и просто, что меня окружали мчащиеся куда-то скопления звезд, мириады скоплений — спиральных, шарообразных, растянутых, съедающих друг друга, с квазарами в центре и с черными дырами, громоздкие и маленькие…

И вдруг где-то в фюзеляже — по закону кошмарного жанра! — происходит разгерметизация. Это возникает у меня в голове — и вот в следующий миг разгерметизация происходит. Виман разлетается на кусочки. Поскольку я погиб, то начинаю искать свое тело-дубль на «Трийпуре», а найти тот бокс в секторе «Омега» не могу. Близкий к панике, вдруг понимаю, что оказался в чьем-то теле и даже могу им руководить. Но кто же я? Пухлые руки, пальцы, как толстые белые червяки… брюшко… второй подбородок. Подбегаю к зеркалу… И вот он — апофеоз кошмаров! Я — Эрих-Грегор Шутте, клоун профессора Виллара!

— Я Агни! — бросаюсь я к Уме, но она в ужасе убегает. — Я Агни, Шива!

— Да пошел ты! — презрительно бросает мне Танцор. — Агни не такой урод, как ты!

— Да я правда Агни! Честное слово! Я просто не нашел своего тела! Савитри, ну ты-то мне веришь? Ты же видишь всех насквозь! Савит…

Сигнал о чьем-то приходе спас меня от неминуемого разрыва сердца или кровоизлияния в мозг, от чего я был на волоске.

Меня подбросило, и я ринулся открывать, даже не подумав, что сплю всегда в одних трусах.

Обзорник представил мне стоящую по ту сторону двери Савитри, к которой я буквально только что взывал. Вот это совпадение!

Она нетерпеливо повторила вызов и потребовала:

— Открой, я тебя вижу, ты у двери.

Я открыл, ужаснулся, что стою полуголый, опомнился, что ей с ее «особым» зрением все равно, и, облегченно вздохнув, последовал за проплывшей мимо девушкой. Савитри направилась прямиком в спальню.

— Привет! А чего… случилось-то?

Она присела на корточки перед деактивированной Сорбонной.

— Если сюда явится отец, не говори, что я у тебя, — док осторожно протянула руку к спящему роботу. — Что это такое?

— Как что? Моя СБО!

— Странно. А почему она такая странная? — Савитри ощупала груду магнитных шариков.

— Потому что спит.

— Ты отключаешь ее?

— Ну да.

— Зачем?!

Я почесал за ухом:

— Как бы тебе сказать… Видишь ли, Савитри… Я имею обыкновение иногда разговаривать во сне… А Сорбонна имеет обыкновение реагировать на мой голос. И когда она мне отвечает, я, естественно, просыпаюсь. И не всегда потом сразу могу уснуть. Это несколько неудобно, поэтому на время сна я ее деактивирую!

Док хмыкнула и покачала головой:

— Не знала, что у тебя настолько расшатанные нервы! С виду не скажешь… Хотя сейчас, пожалуй, заподозрила бы тебя… — она помахала пальцами у виска. — Какой-то ты странный.

— Это не нервы. Это моя особенность. С детства. Родители рассказывали, что я могу болтать всю ночь, сам спрашивать и сам себе отвечать…

— О чем?

— Я не помню. Мама как-то рассказывала, но я тогда был маленьким. Сейчас уже забыл. Кажется, там было что-то мудреное. Ну да неважно. А ты чего от Варуны прячешься?

— Да… так, не имеет значения. А что, я тебя разбудила, да?

— Ну вообще-то да… Но это хорошо. Иначе я точно отбросил бы нижние конечности.

— Это почему?

— Мне приснилось, что я стал Шутте.

— А, тогда понимаю.

— Ты завтракала?

— Нет еще. И не хочу…

— Идем, идем! Сорбонна, а-а-активируемся! И два завтрака нам!

Сорбонна скомпоновалась в обычный кубик и покатила выполнять поручение. Я почти насильно усадил дочку Варуны за выехавший из панели столик в столовой зоне, а сам сел напротив:

— Не прими за бестактность, а какой ты ее видишь? — я кивнул в сторону хлопочущей СБО.

— Сейчас? Сейчас она похожа на изумрудный шар с алым обручем по экватору.

— Да? Интересно. Никогда бы не подумал… А какой она была, когда спала?

— Странной. Страшной. Какая-то бесцветная масса в тонких багровых паутинках. Я свою никогда не выключала и даже не знала, что она может становиться такой… жуткой, некрасивой…

— Это некрасиво?

— Мертвое всегда некрасиво.

Сорбонна сервировала стол. Я извинился и выбежал на минутку натянуть брюки и рубашку: неудобно все-таки в трусах за столом, да еще и при девушке, пусть даже гостья этого и не увидит.

— Приятного аппетита, — пожелала СБО и укатила себе в сторонку.

— Какими ты видишь людей? — снова привязался я к Савитри с расспросами, уж очень было любопытно поговорить на эту тему, тем более что сегодня она вроде и настроена на откровенность…

— Тебе же интересно узнать о себе? — уточнила девушка и надкусила гренок, явно стараясь делать вид, будто смотрит мне в лицо. Но поймать мой взгляд не могла.

Она была красивой и какой-то трогательной. Не беспомощной, но трогательной в своем желании зачем-то вести себя как все — обычные, заурядные люди. Наверное, ее задевало, что она отличается…

— Угадала.

— Тебя — именно тебя, больше никого — я вижу как спектр из семи цветов…

— А откуда ты узнала, как выглядят цвета?

— Когда мне снятся сны, я там вижу глазами. Вижу цвета, формы… Не знаю, откуда это все, но я знаю, что такое цвет и каким должен быть мир для зрячих.

— А для тебя? Какой он для тебя, когда ты не спишь?

— Он полон струн и спиралей. Я стараюсь не задевать их — это разные энергии. Лучше проходить между ними.

Тут-то я и понял причину ее странной скользящей походки. Так ходят дикие животные. Может быть, и они чуют эти «струны энергий»?

Савитри помешала ложкой травяной чай.

— Как тебе кажется, это хорошо, что я — спектр?

— Я не интерпретирую. Когда интерпретируешь, то становишься предвзятым. Я не пускаю туда свою голову, иначе она все исказит и переврет.

— Ну а если не головой? Если интерпретировать сердцем?

— Тогда надо молчать. Слова идут от головы. Поэтому они все искажают и перевирают. Если бы ты был таким, как я, и мог ловить мои мысли, ты бы меня понял напрямую. Без слов. А говорить я не хочу.

— По-моему, голова нам, людям, на то и дана, чтобы с ее помощью мы могли разрешать наши проблемы…

— Не в этом случае. Разум — просто инструмент. Но ты же не паяешь циркулем или ножовкой?

Мы засмеялись. Ловко она сравнила! Я поглядел на замершую в ожидании приказов СБО и вспомнил ее с голосом Савитри и заскоками от Шивы. А может, она была права тогда — голос менять не стоило? У Савитри он чудесен…

— Я тоже однажды видел не глазами, а как будто мозгом… Видел не цвет, а его отсутствие… у одного… м-м-м… скажем так, создания…

И я рассказал собеседнице историю с прошлогодним нападением асура. Савитри вздохнула и пожала плечами:

— Их я просто чувствую. Никогда не могла увидеть ни суров, ни асуров. Даже во сне.

— Как ты себе это объясняешь?

— Я не вижу двух цветов. Никогда. Белый и черный. Я знаю, что они есть. Но я их не вижу ни здесь, ни во сне. В центре груди у тебя нет ничего, но я не знаю, черное там или белое.

— Это как?

— Когда сливаются все цвета вместе, получается белое. Когда нет цвета вообще — черное. Я не знаю, соединяется ли спектр в середине твоей груди, или же, наоборот, его цвета бегут от центра в стороны. Не могу понять…

— Слушай… раз уж мы заговорили о них. Ты что-нибудь когда-нибудь слышала о некоем «пропавшем суре»?

Ее дымчатые зрачки плавно двинулись. Если бы я не знал, что она слепа, то подумал бы, что она смотрит прямо мне в глаза.

— Да. Хотя за четверть века это стало уже почти легендой «Трийпуры». Но мне рассказывал об этом папа. Он пытался расследовать дело о пропавшем, но ничего не получилось. А я тогда только родилась, поэтому спроси лучше папу.

— Как — родилась?! Разве ты не младше меня?

Савитри слегка улыбнулась:

— Спасибо за комплимент, но я тебя старше. Если мне не изменяет память или досье не врет, то месяцев на десять… лунных… Агни, какой-то ты взъерошенный! Неужели ты все никак не успокоишься из-за этого дурацкого сна?! — удивилась она.

— Взъерошенный? Я?

— Когда ты спокойный, все твои цвета одинаково интенсивны. А сейчас огненный никак не усмирится. Что это с тобой?

— А… Ну, может быть, после вчерашней циклизации?.. Просто чем больше я вникаю в наше прошлое, о котором никогда прежде не задумывался, тем отчетливее мне начинает казаться, что я все сильнее ненавижу людей…

— Это нормально! — беззаботно откликнулась Савитри и отхлебнула остывшего чаю. — Это пройдет.

— Мизантропия — это нормально? А если не пройдет?

— Пройдет. А для нынешнего этапа твоего развития это нормально. Так было у всех нас на «Трийпуре». Когда ты научишься прощать поступки наших предков, тогда полюбишь и современников.

— А почему ты уверена, что я этому научусь?

— Все научаются.

— Но ведь ты даже не знаешь, что там у меня в середке — черное или белое! Как ты можешь утверждать?

— Агни, какая разница, что там у тебя в середке? Прекрати паять циркулем!

— Я не смогу стать равнодушным к убийствам. К массовым убийствам. А наши предки только этим и занимались. И это не преувеличение, я сам все увидел в реальном прошлом, не в симуляторе!

— Прощение и равнодушие — это разные вещи. Если что-то уже сбылось и его нельзя изменить, что толку генерировать ненависть?

— Когда я ем, я глух и нем! — вдруг назидательно пробулькала Сорбонна. Терпела-пыхтела да и выдала.

— Брысь, — ответил я и снова повернулся к Савитри. — Почему же — сбылось и нельзя изменить? А мы чем занимаемся на «Тандаве»? И если допустить, что мы не пойдем по проторенной дороге, испещренной отпечатками колес…

— О, Галактика, мать моя, не иначе как тебя тренажерили на Древнем Китае?! — взмолилась док. — Все, кто прошел через это, начинают потом изводить «наджо» цитатами из Лао-цзы!

— Ну… был и Древний Китай… — потупился я.

— И что? Мы не пойдем по отпечаткам колес, а устроим темпоральную катастрофу, что-то изменив без согласования со «старшими братьями»?

Мне показалось, что в ее тоне было не столько осуждение, сколько подначка. И сразу вспомнились крыски и беличье колесо.

— Не знаю, Савитри. Но что-то вот тут, — я приложил ладонь к груди, — мне подсказывает, что мир изначально устроен справедливее, чем его делаем мы. Делаем, когда потакаем палачам, негодяям и предателям, не просто оставляя их жить, а возводя на престолы. И мне интуитивно кажется, что без нашего вмешательства все устроилось бы гораздо лучше. Не было бы эпохи плутовства и вымогательства, войн и катаклизмов, не было бы культа жестокости и неприятия любви. Люди сами разобрались бы, что для них лучше. Мы же поддерживаем какое-то извращенное, преступное равновесие. Не даем человечеству тех лет выйти из обезьяньего этапа развития: всё захапать, загрести под себя, поиметь; чужой — враг; кто наглее, тот и вожак. Так ведут себя обезьяны в стае, но ведь людям зачем-то дан разум, этот мощный инструмент для выполнения какой-то сложной работы, которую мы обязаны выполнить! А мы здесь самопровозгласили себя богами и вершителями человеческих судеб… Ты разве никогда об этом не думала?

Савитри опустила голову и смолчала. Я кивнул:

— Да конечно же, думала! Иначе не заводила бы этих мерзких обезьянок в ангаре, не ставила бы опыты с крысами в колесе!

Краешек ее губ слегка дрогнул улыбкой. Но и тут она ничего не сказала. А я собрался было продолжать пылкую декламацию, как тут снова прозвучал сигнал о чьем-то визите. Сорбонна радостно подскочила.

— Сидеть! Я сам!

Савитри ухватила меня за руку:

— Только не говори папе, что я тут и что вообще заходила к тебе!

Тц! Как она себе представляет вранье Варуне? Даже не собираюсь, вот еще глупость какая-то…

Это в самом деле оказался он.

— Привет, Агни.

Я посторонился, и он вошел.

— У тебя моя интриганка?

Мы заглянули за ширму, однако за столом Савитри не оказалось. Да и Сорбонна куда-то исчезла. Что-то мне это не нравится!

И не зря мне это не нравилось. Когда мы перешли в зону спальни, я чуть не споткнулся при виде того, что там творилось. И онемел.

Не знаю, когда док успела раздеться и прикинуться спящей, но успела моментально. А вот расшвырять снятую свою одежду вперемешку с откуда-то извлеченной моей Савитри явно помогала предательница-Сорбонна! Моя СБО, между прочим. Похоже, у них сговор…

Якобы проснувшись от наших голосов, девушка сладко потянулась, а покрывало едва не съехало при этом с ее груди. Савитри ухватила его в последний момент:

— О! Папа!

Теперь-то я понимаю, откуда берется древняя, как мир, присказка: она выскакивает сама собой в таких вот случаях.

— Это совсем не то, о чем вы подумали! — скороговоркой выпалил я, обернувшись к Варуне.

Учитель лишь фыркнул и прошествовал к постели.

— Жетон! — он протянул к дочери руку ладонью вверх.

Савитри насупилась, надула губы, досадливо обняла руками колени и замерла в протестующей позе.

— Я жду! — повторил Варуна.

Девушка засопела. Я стоял в сторонке, как бесплатное приложение, чувствовал себя дураком и ждал, чем же все это кончится.

— Ну что ты как маленькая? Отдай мне мой жетон, дочь, я не шучу!

Она полезла в свой браслет и отстегнула микро-жетон — накопитель информации о работе сотрудника на «Трийпуре». Мне такой выдали только вчера, перед первой настоящей циклизацией.

— Если бы не нужно было оставлять его при вылетах на станции, — признался, проходя мимо меня, Варуна, — я вживил бы его под кожу. Ты с нею держи ухо востро, — он указал большим пальцем за спину, на разобиженную дочурку. — Никто не знает, что там у нее на уме. Жду в ангаре. Через час новый цикл.

Когда он ушел, Савитри отыгралась на мне:

— Предатель!

— Он и так знал! — зачем-то начал оправдываться я.

— Уйди! Мне надо одеться!

— Да ладно, я уж постою. Могу отвернуться.

— У тебя на ширме зеркало.

Нет, ну откуда она, незрячая, это знает?

Удержавшись от колкостей, мол, не слишком-то ты переживала, когда обнажалась, я вышел в столовую зону. Одевалась она долго, не в пример тому, как все это скидывала. Ну, как известно, ломать — не строить.

Уже уходя, Савитри тихо сказала:

— Я просто не хочу, чтобы он уезжал.

Прости, понимаю, но тут я тебе помочь не в силах, как бы мне того ни хотелось. Это жизнь.

* * *

В конце рабочего дня мы с Варуной задержались в нашей каморке, и он принялся разбирать ошибки и недочеты, которые я допускал во время трех пройденных сегодня циклов и которые ему приходилось за мной корректировать. К этому времени я уже тихо ненавидел Древнюю Индию и только удивлялся, как у них хватает терпения заниматься ею изо дня в день не первый год.

— Привыкнешь. Ты еще Кубу не видел. То вообще!

Они все наперебой обещают мне, что я привыкну и стану профессионально устойчив к раздражителям. Но у меня на этот счет большие сомнения. Слишком много «но», а я так не люблю. Тут еще эта Куба, которой меня все почему-то стращают…

— А еще, Агни, ты пойми: читать мантры, молитвы, заклинания и совершать прочие иррациональные действия во время призыва суры совсем не обязательно. Он создается по собственной воле, нужный сура, он приходит всегда. Для этого достаточно комбинации технических приемов, которую ты знаешь наизусть и уже лучше меня! Инфополе беспредельно, и не было такого случая, чтобы не нашелся сура-доброволец на миссию…

Ну вот, он все-таки услышал мое мысленное бормотание! Стыдно, конечно…

— Но в целом я вижу, что тебя уже спокойно можно выпускать в свободное плавание, — подытожил Варуна. — Ориентируешься легко, автоматизм выработался. Импровизирование в непредусмотренных ситуациях подработать — и цены тебе как координатору не будет!

Тут-то я и вспомнил, о чем хотел расспросить своего предшественника:

— Савитри сказала, что вы расследовали дело о пропавшем суре и сможете меня просветить.

Варуна удивленно двинул бровью:

— И чем вызван подобный интерес?

— В один из файлов, которые я однажды выковыривал из своей СБО, каким-то образом затесалось упоминание «дела о пропавшем суре», но там все это было слишком кратко, да и читал я невнимательно, а потом удалил. А при встрече с профессором Вилларом он почему-то стал меня расспрашивать — что да как я думаю на этот счет. А я ни в зуб ногой.

— Гм… Надеюсь, он предупредил тебя о способе связи с ним, если появятся какие-нибудь идеи? — понижая голос едва ли не до шепота, серьезно уточнил Варуна. Я кивнул (ну что ж, если здесь так любят играть в шпионов, то поиграем), и тогда он продолжил уже спокойно: — Ну да, было это уже без малого двадцать пять лет назад. Я, тогда еще начинающий техник, вроде тебя вот, вернулся из отпуска. На Земле как раз родилась Савитри, и я ездил повидать их с Бхадрой… это жену мою так зовут. Вернулся и попал на станции в бурлящий котел страстей. Оказалось, несколько часов назад, готовясь к переходу, «наджо» первого ангара призвали суру. Но вместо того чтобы как положено вступить с ними в контакт, этот странный сура, вывалившись из инфополя, продолжил погоню за своей тенью-асуром. И такого нагнал страха на тень, что асура не знал, куда от него деваться…

Я отчетливо представил себе эту картинку. Похоже, даже среди уравновешенных и благостных суров есть свои бунтари, которые не хотят мириться со злобностью теней…

Дальше — больше. Недолго думая, сура погнал асуру к темпоральному коридору, игнорируя все обращения к нему техника-координатора первой группы. Похоже, два этих создания вступили в противоборство еще в инфосфере, до вызова, но были притянуты вызовом «наджо» и проявились в материальном мире, продолжая выяснять отношения.

Коридор, по словам Варуны, был проложен в эпоху Мезоамерики. Подверглись сура и его антипод переброске в другое время или нет — выяснить так и не смогли. Они как будто рассеялись в пространстве. Оба. Искали пропавшего суру всей станцией: если асура имеет обыкновение развеиваться после некоторого пребывания в нашем мире, то сура должен отчитаться о выполненной работе и вернуться в свою среду, где, как положено, обзаведется новой тенью. Тогда еще не было известно об устойчивых деструктах, которые могут причинить вред человеку на материальном плане.

Словом, эти двое не оставили никаких следов. Как сквозь землю провалились. «И хорошо бы, если так», — сказал тогда профессор Виллар, а Варуна услышал эту его фразу.

— По-моему, профессор подумал о чем-то своем, — сказал мой учитель. — Но дело замяли, суру так и не нашли, а информацию о неудавшемся цикле зафиксировали. К тебе, говоришь, попала? — он прищурился, а я пожал плечами. — А Виллар спросил о ней, да?

— Да, и я удивился, с чего у меня должны быть об этом какие-то мысли: я тогда еще и не родился!

— Ну, быть может, профессор рассудил: незамыленный глаз, свежие мозги, а ну как что умное в голову придет? Как сказал в древности один великий ученый, «если в первый момент идея не кажется абсурдной, она безнадежна»*.

________________________

* Альберт Эйнштейн.

— Понятно. Меня предположили генератором бредовых идей… — усмехнулся я. — А вдруг как в моем бреде отыщется рациональное зерно!

— Ну брось, брось! Еще поговорим, быть может, обо всем об этом.

Поговорить нам не довелось. Спустя десять дней мы провожали Варуну домой. Всей «Омегой» и большинством из состава «бетовцев». «Старшие братья» нас своим присутствием не почтили, но никого это не расстроило. Было не до работы: наш сектор непривычно переполнился праздными людьми, которые шумели, смеялись, болтали на отвлеченные темы и бродили из ангара в ангар.

И только одного человека из «наджо» не было на этих проводах. Мы с Шивой и Умой решили ее не беспокоить: Савитри заперлась в своей каюте и никому не отвечала. Даже отцу.

— Ты только не забывай, о чем я тебя тогда просил насчет нее, — сказал Варуна, когда мы обнимались с ним на прощание перед выходом на посадочную площадку, и похлопал меня по спине. — Давай!

А потом я еще долго провожал взглядом тающий в черноте космоса огонек межпланетного пассажирского судна…

Отпуск в Трийпуре

Моя тысячная циклизация была отмечена в жетоне-накопителе спустя год с лишним работы в должности координатора тринадцатой группы «наджо». На счету у старожилов восьмого ангара было чуть больше, но они единогласно решили дождаться меня и уйти в отпуск все вместе. Хотя какой там отпуск — четырнадцати дней разве хватит, чтобы отвлечься от всей этой круговерти?

В своих прогнозах Варуна оказался прав: постепенно мы сдружились с Танцорами. Особенно с Шивой. Савитри отрекомендовала мне его однажды как «психованного перфекциониста[17], с которым невозможно разговаривать и не разругаться и который способен довести до белого каления даже бытового робота». Она пошла в отца уже хотя бы в том, что тоже не ошибалась при характеристике коллег. Шива был педантичен сам и требовал такой же тщательности от других. Если что-то шло вразрез с его представлением о том, как должна быть выполнена работа, он устраивал грандиозный скандал.

Поначалу не проходило ни цикла, чтобы мы в результате не наорали с ним друг на друга. Хотя я старался изо всех сил и не халтурил, да и огрехи по большей части происходили не по моей вине. Однако для Шивы во всем всегда был виноват техник. Подозреваю, что он с удовольствием приписал бы мне ответственность и за пятна на Солнце. Примерно через месяц такой работы я подал ходатайство Дэджи Аури, чтобы она перевела меня обратно в ассисты «Беты». Поскольку после ухода Варуны главным у нас был назначен Шива, профессор его и вызвала к себе, чтобы обсудить ситуацию. Танцор вернулся от нее хмурым и вломился в мою каморку. Мне показалось, что сейчас он начнет все крушить и биться в припадке, однако Шива только наклонил голову и с неожиданной для него покорностью выдал:

— Агни… ты извини, если я что не так делаю. Эти все привыкли ко мне, не берут близко к сердцу, ну вот я и… Короче, давай мир? — он подал руку.

— Я не привыкну.

— Я понял. Буду стараться держать себя в рамках.

— На Уму и Савитри тоже не ори.

— А я разве на них ору?

— Орешь, и еще как.

— Ладно, не буду. Но как тебя угораздило написать эту чушь? «Перевести в ассистенты сектора «Бета»! — он снова завелся, но тут же сам себя и окоротил. — Да они же там все недоумки, Агни! Иначе мы не искали бы специалиста твоего уровня и с твоими способностями.

— Это ты мне леща подкидываешь? Все-то у тебя недоумки…

— Так оно и есть. Ну так остаешься?

— Я подумаю.

Тотчас на сенсорнике в центре лба у него вспыхнул синий огонек:

— Профессор, он остается.

От возмущения я даже потерял дар речи, а Шива как ни в чем не бывало покинул техкомнату. И ему было до той же синей лампочки, что руки я ему так и не пожал, а значит, могу передумать.

После этого случая он все же перестал корчить из себя властелина всея Галактики и выступал на порядок реже, да и то если были особо веские причины. За что Ума тайком вручила мне виртуальный орден освободителя от рабства. Который, между прочим, они состряпали вместе с доком в графической программе, но выглядел он почти как настоящий.

С Умой я часто устраивал заплывы в самом большом бассейне станции. Пловчихой она оказалась отменной и не раз обставляла меня по части кроля. Брасс, правда, давался ей хуже. Но соревноваться с нею было одно удовольствие. И вообще она мне нравилась как девушка, однако, глядя на их общение с Шивой, я догадался, что они друг к другу неравнодушны, а потому всякие мысли о поползновениях в ее сторону отбросил. Она же относилась ко мне очень дружелюбно и не раз со смехом вспоминала подробности нашего первого знакомства, когда в один и тот же день поссорилась с Шивой, получила распоряжение встретить меня и присмотреться к будущему сотруднику, а потом еще по неосторожности вляпалась в заросли кактусов и была из-за этого очень зла на весь белый свет.

А вот с кем я так и не смог однозначно определить отношения даже на исходе года, так это с Савитри. Они могли все вместе прийти ко мне в каюту и болтать допоздна, а она — засидеться и подольше. Мы с нею гоняли чаи, я занимался починкой чего-нибудь, а она до глубокой ночи что-нибудь рассказывала. И мне это очень нравилось, особенно слушать звучание чуть хрипловатого чувственного голоса. Иногда я досадовал: ну почему такие голоса даются женщинам, во всем остальном избегающим сексуальности? Савитри всех держала на расстоянии. Страха и зажатости в ней не было. Она просто вела себя очень странно, и к ней не решались подойти. Наверное, и я не решался. Просто не видел такой необходимости. Но болтать с ней по ночам и выходным мне нравилось.

Но иногда она вдруг обижалась на какую-нибудь незначительную, с моей точки зрения, фразу и переставала со мной общаться. Мой недоуменный вопрос «а что я такого сказал?» вызывал у Умы бурный приступ смеха. Ей он напоминал растерянность сломавшей что-нибудь Савитри: «Я ничего не нажимала, вообще не прикасалась!» По мнению Танцовщицы, мы с дочерью Варуны были в этом похожи.

— С нами она ведет себя так же, — успокаивала меня Ума. — Я знаю ее уже не один год, но так и не разобралась, что происходит в ее голове. Но сейчас она превзошла саму себя.

Всё прояснилось незадолго до отпуска, в одну из традиционных ночных посиделок у меня в каюте. Шива, зевая, ушел спать, а Ума осталась с нами. Болтать приходилось ей: я сопел над запасной приблудой от установки управления центрифугой, Савитри же мрачно молчала.

— Как же я хочу домой! — потянувшись, простонала Танцовщица. — Ужасно по всем моим соскучилась!

— А я — нет, — вдруг буркнула док, уставив невидящий взор куда-то в пол.

— Чего это еще?!

Я тоже поднял голову в недоумении. Она так страдала из-за отлета отца, а теперь — такое. Может, это она просто из вредности? Эта же мысль пришла и Уме:

— Да ладно тебе! Кого ты пытаешься обмануть? — и она подмигнула мне. — Варуна по тебе соскучился не меньше!

— Некогда ему там скучать. Он обо мне, наверное, и не вспоминает!

— Это еще почему?! — вырвалось у меня.

— Потому что у меня там теперь есть брат.

— В каком смысле?! — опешила Ума.

— В новорожденном. А чего бы, вы думали, папа туда так рвался…

Танцовщица восхитилась:

— Вот это да! Слушай, у вас же с ним такая разница в возрасте, что он запросто мог бы быть твоим сыном, а Варуне — внуком!

Савитри нахмурилась еще сильнее и пробурчала что-то о престарелых безумцах, не наигравшихся в куклы. В отличие от зрячих, привыкших хотя бы иногда заглядывать в зеркало, док за мимикой не следила, и из-за этого ее странное, часто меняющееся лицо смотрелось презабавно. Все эмоции читались на нем, как будто их выписывали крупными пиктограммами на чистом листе бумаги. И мне стало ее жалко. В том смысле, что Савитри была так сильно привязана к отцу и даже столько времени не решалась вслух заговорить о своем гипотетическом сопернике — младшем братишке. Нам на курсе психологии как-то объясняли, что похожий кризис случается в семьях, где заводят второго ребенка тогда, когда первому меньше шести. Но ведь не двадцати шести!

— Ладно, перестань ее дразнить, — оставив детали на полу, попросил я Уму, которая раззадорилась и начала поддразнивать закипавшую подругу, а потом поднялся на ноги.

— Вот поэтому я и не хотела вам говорить! — холодно высказала ей Савитри, после чего, поджав губы, умолкла.

Я подошел к доку и положил ей ладони на плечи. Она слегка вздрогнула, но высвобождаться не стала. Я состроил Танцовщице внушительную гримасу и только потом понял, что Савитри все равно заметит. Но док сделала вид, что не заметила, а молодчина-Ума сразу же изящно сменила тему.

Когда они уходили каждая к себе, Савитри чуть задержалась на пороге.

— Спасибо тебе, огонек! — скороговоркой пробормотала она, неуклюже ткнулась губами мне в щеку и почти побежала вслед за подругой.

Огонек! Ну надо же, выдумала…

* * *

И вот наконец-то мы отчаливаем на Землю!

Два года мечтал, грезил об этом событии — и вот ничего особенного не чувствую.

Когда отправлялся, думал, что семи дней на общение с родней и старыми друзьями будет мало, хотел изобрести повод, чтобы не ехать потом в Трийпуру в гости к Варуне и Савитри, как мы договорились с коллегами. Но на месте все оказалось иначе.

Домашние устроили мне грандиозную встречу на острове Солнца: еще бы, ведь два года они ничего обо мне не слышали. И если родители понимали причину секретности и не доискивались правды, то дедушкам, бабушкам, дядьям, теткам и кузенам с кузинами объяснить, что расспросы неуместны, было трудно. Хорошо, что вмешался отец и отбил меня у любопытных.

— У тебя все хорошо? — спросила мама, ласково, как в детстве, обведя ладонью мое лицо от виска, через подбородок и до другого виска.

— Да, все…

— Взгляд у тебя стал… настороженный, что ли?

— Ма, не выдумывай.

— Ну, точно все хорошо?

— Да говорю же! — огрызнулся совсем по-пацански: с мамой я почему-то всегда начинал чувствовать себя мальчишкой, а сейчас еще изрядно от нее отвык. Вот-вот, а еще над Савитри потешался!

— Ладно, ладно, я не пристаю. Тебя, между прочим, давно уже хотели увидеть однокурсники. Энгер, Галианна… Просили связаться с ними при первой же возможности.

Я покивал. Интересно, какими они стали? Хм… А я вот на станции о них даже не вспоминал… И что я им скажу? Они ведь тоже начнут вытягивать, что я, где да как…

На исходе второго дня, после встречи с друзьями детства, я уже понял, что отчаянно соскучился по своим с «Трийпуры». Здесь мне не о чем было говорить: общих тем и интересов не осталась, а трепаться о пустом было лень. Тоску по родителям я быстро восполнил, поболтав с ними накануне до рассвета. Но при этом и рабочей круговерти мне тоже не хотелось. Просто стало понятно, что меня тянет к новым друзьям, с которыми связала жизнь, с которыми я мог быть самим собой и не таиться, боясь сказать лишнее про работу.

Однако Энгер и Галианна настояли на встрече, и третий день отдыха я провел в их компании у моря.

Галианна трудилась в Министерстве и страшно хвастала своими привилегиями. Энгер предложил свои услуги Академии: теперь он читал лекции по преобразованию первокурсникам. Мне это казалось классным — уж куда лучше, чем спасать от справедливого возмездия всякую историческую мразь! — а вот бывшая сокурсница посматривала на него свысока. Она и в самом деле стала несколько заносчива и меркантильна.

— Зря ты отказался от такого места, Агни, — говорила она. — Конечно, спасибо, что уступил его мне, но, возможно, и тебе нашли бы занятие у нас.

— Ладно, я уж как-нибудь перебьюсь, — не открывая глаз и подставляя физиономию открытому яростному солнцу, лениво отозвался я.

Век бы так сидеть под шелест ракушечника в легких волнах! И ни о чем не думать, только дремать!

— Но все-таки, Агни, кем ты работаешь и где?

В отсутствии упорства ее не упрекнешь…

— Чиню орбитальные станции и спутники, — и я ведь почти не соврал, во всяком случае, насчет дислокации.

— Да ну ты брось! С высшим техническим?!

Мне захотелось ее подразнить.

— Ну да. Сидим так, бывало, с бытовыми роботами, комбинезоны все в масле, пьем текилу…

— Чего вы с ними пьете?

— Ну, когда текилу, а когда и техспирт, если перебои с поставками кактусов…

Энгер тихо повизгивал в своем шезлонге, но от удивления Галианна его не замечала. Ее глаза становились уже больше и круглее очков:

— Где сидите-то?!

— Ну как… в машинном отделении, понятно. Ноги так свесил, а там, внизу, в цеху, цистерны…

— Какие цистерны?

— Ну как «какие»! Там еще пиктограмма такая нарисована, — я соорудил из пальцев что-то напоминающее трехлопастный винт, и Галианна приступила к незаметному отодвиганию своего шезлонга от моего. — Мы ж потому текилу и пьем, чтобы страшно не было.

— Там еще и страшно?

— Дак еще бы — кактусы на каждом шагу растут! Вот мы их выжимаем на текилу и пьем ее, родную!

Энгер там, кажется, умер. Его шезлонг уже даже не шевелился. А Галианна успела отъехать на приличное расстояние, когда до нее наконец дошло:

— Ах ты… Ах вы!..

И мы с приятелем захохотали в полный голос. Энгер, весь потный от жары и смеха, скатился в песок и стал похож на песочного человека. Галианна швырнула в меня скомканным полотенцем и убежала плавать, Энгер погнался за нею. А я снова заскучал по своим. В смысле — по своим коллегам.

Вечером не выдержал и связался с Шивой:

— Как насчет того, чтобы нам съехаться пораньше?

— Да ты мои мысли читаешь! — вскричал Танцор. — А я только сегодня говорил Уме, что надо бы тебя спросить о планах, вдруг изменились! Когда приедешь?

— Да хоть завтра.

— Отлично! Встречаемся, где условились!

Настроение сразу подскочило. Меня там ждут! Немного, конечно, поскребла совесть от укоризненных взглядов родителей, после чего я встретил с ними и второй рассвет, хотя на этот раз говорить особенно было не о чем. Выручила нас мама, любительница рассказывать всякие забавные истории. Мне же хватило бы и просто смотреть на них с отцом всю ночь.

А утром, подремав часа полтора, я кинулся в аэропорт. Озноба, прохватившего меня вчера от сквозняка неприкаянности, как не бывало! Трийпура, готовься, к тебе едет еще один маньяк, помешавшийся на твоей тезке высоко в небесах!

* * *

Эту троицу я разглядел еще при заходе флайера на посадку. Все встречающие — люди как люди, стоят себе в павильончике, попивают прохладительные напитки.

Мои — рисовали на небе всякие идиотские приветствия, не смущаясь, что это зона для полетов. В воздухе висели уродливые улыбающиеся рожицы величиной со стадион, переливалась всеми цветами радуги пиктограмма с моим именем, звукоусилители разносили приветственные вопли далеко вокруг. Соседи по флайеру начали с подозрением коситься на меня, а когда пришло время выходить, сразу пропустили вперед.

Все трое были одеты в белое, и такими я их не видел еще ни разу. А они — меня. Видимо, тот сквозняк донес до меня корпоративные настроения, и я тоже вырядился перед отлетом в белоснежные брюки и рубашку. Поэтому, увидев друг друга вблизи, мы все согнулись пополам и стали хохотать. Ну просто стая альбиносов!

Солнце уже клонилось к закату, и в предместьях Трийпуры, где располагался местный аэропорт, стало не так жарко, как бывает днем в наших средиземноморских краях. Но я знал, что это впечатление обманчиво: к примеру, Шива успел тяпнуть здесь солнечной радиации так, что плечи и руки его были красными, а нос шелушился, как у подростка. Это вам не обезвреженные лучи на станции, настоящее светило спалит и жетона не попросит!

— Ну что, сейчас ты нас видишь? — спросил я Савитри и невольно уставился на тоненькую цепочку-браслет, охватившую ее правую лодыжку. Очень уж красиво смотрелись загорелые стройные ножки нашего бессменного дока! В своих одеждах-разлетайках они с Умой походили на статуи из периода Античности, которые спрыгнули со своих постаментов и решили побегать на воле. Представляю, если бы они в таком же виде носились по станции среди кактусовых насаждений…

— А почему я не должна вас видеть?

— Ты же говорила, что не видишь белого и черного!

— Белая у нас одежда, а не мы сами. А вижу я не одежду, а нас самих.

Я оглянулся на Шиву с Умой. Они стояли, обнявшись: он охватил ее рукой за плечи, она его — за талию.

— А вы давно приехали?

— Куда? — уточнил Шива.

— В Трийпуру.

Он сдвинул темные очки на кончик носа, смерил меня взглядом, покосился на Уму, хмыкнул и слегка встряхнул ее:

— Вообще-то мы здесь живем, только в центре города.

Я немного растерялся. На станции не принято особо распространяться о личной жизни, но тут, на свободе, кажется, стало понятно, что…

— Ну да, — улыбнулась Ума. — Мы с… этим вот… женаты, и давно. Всё жду удобного момента заслать его во времена рабовладельческого строя и поселить его там навеки. Для него это был бы рай! Не щекочи меня, феодал несчастный!

— Ты сначала определись — рабовладелец я или феодал.

— Ты счастливо сочетаешь в себе оба эти принципа.

— Вы намерены препираться тут до ночи или все же ехать ко мне? — подала голос Савитри.

Ну вот, сейчас мы приедем, она тоже представит мне своего парня, а то и мужа, и — привет, мой старый друг, сквозняк неприкаянности, даже словом перемолвиться мне будет толком не с кем: все заняты! Хотя нет, мы будем трепаться ни о чем и обо всем с Варуной! Я пожалуюсь моему мудрому учителю на кубинские страсти, а он, как всегда, станет меня утешать давно известными аргументами: что в каждый из месяцев года какая-нибудь из групп «наджо» уходит в отпуск и перебрасывает это дело из рук в руки соседям; переходящая красная Куба поэтому не засчитывается как проделанная работа, и вообще ее словно бы и нет. А возни там на миллион, уж очень сильно всем злоумышленникам (иди доброхотам, теперь и не знаю, как вернее) хотелось достать гаванского бородатого лидера эпохи войн, катаклизмов и переворотов. Поэтому покушения на него, отражаемые нами, проводились одной серьезной организацией с удивительной регулярностью и настойчивостью. В целом смотрелось это как поединок между двумя госструктурами, разнесенными во времени на тысячелетия. Потом мы, может, даже напьемся с учителем какой-нибудь местной спиртсодержащей жидкости, погорланим и разойдемся спать. Хотя что это я размечтался? У Варуны ведь тоже есть кому призвать его к порядку. Эх, старый мой друг, сквозняк неприкаянности, один ты меня понимаешь…

— Садись, что встал? — выдернул меня из невеселых размышлений Шива, указывая на приземистый белоснежный гравилет с эмблемой по борту в виде скачущего быка и пиктограммой «Нанди». Хорошая, кстати, марка, уважаемая моим отцом, сколько себя помню.

Мы уселись, и Шива погнал с места в карьер, иногда поднимая гравилет в воздух на приличную высоту. Тогда я успевал оглядеть окрестности — вполне, признаться, живописные и малолюдные.

— Сколько занял перелет от вас до Трийпуры? — поинтересовалась Ума.

Я поспешно оторвался от созерцания браслетика на ноге Савитри, которая сидела напротив меня, и ответил, что почти пять часов.

— Так быстро?! Я думала, это дольше…

— Ничего себе — быстро! Я уже не знал, куда деваться от скуки…

Не отвлекаясь от дороги, Шива хохотнул:

— Эге, привык на станции вот так вот — хоп!.. — он хлопнул в ладоши.

— …и на тебе маркер-маяк, а ты уже на месте! — подхватила Ума.

Я закивал:

— И сура — благостно так: «Чего изволишь, почтенный?» А я ему: «Во владения Варуны, ади!» Сура в мгновение ока переносит маркер — и вот мы уже жмем руки Варуне!

Тут же я почувствовал пристальное, даже напряженное внимание со стороны Савитри, хотя она по своему обычаю на меня не смотрела и молчала. Может, я что-то сказал не так? Сложно ее понять…

Дом Варуны оказался целым замком, выточенным в скале прямо на берегу у бухты. Широкие низкие ступеньки, также вытесанные в камне, лентой спускались от жилища к самой полосе прибоя, а сбоку от них, вдоль стены, проходил огороженный лепными перилами пандус. В закатных лучах дом был просто сказочен!

Шива бросил «Нанди» посреди пляжа, и мы пошли в замок.

— А-а-а, ну как же я тебе рад! — вскричал Варуна, увидев нас с площадки одного из верхних ярусов, и поспешил нам навстречу, а через минуту мы уже обнимались с ним и шутливо тыкали друг друга кулаком под дых. — Чего это вы все сегодня как привидения? Сговорились на маскарад?

Мы снова засмеялись, а Савитри заскользила вперед.

— Сейчас я познакомлю тебя с молодым человеком, — сказала она мне и скрылась в доме за легкими, колеблющимися на слабом ветру драпировками.

В груди нехорошо кольнуло. Ну вот, я так и знал…

А Варуна тем временем усадил нас вокруг низенького столика на веранде, представляющей собой одну из площадок, вырубленных на очередном этаже постройки. Драпировки заколыхались сильнее, за ними проступили сначала силуэты двух женских фигур, затем появились и сами женщины. У Савитри на руках сидел большеглазый ребенок, а следом за нею шла незнакомка, на которую этот ребенок очень сильно походил. Вторая женщина была значительно старше Савитри, но это никак не сказывалось на ее телосложении и походке.

— Моя жена Бхадра, — представил ее Варуна и, за руку подведя к нам, выдвинул свободное плетеное кресло. — Это Агни, а остальных ты знаешь.

Хозяйка дома кивнула мужу и приветливо мне улыбнулась. Вот какой будет Савитри лет через… много. Красивая! Только у Бхадры глаза черные, как созревшие маслины, а у дочери, как у Варуны, — светлые.

— Мой брат Апава, — добавила Савитри, легко подбрасывая мальчишку, звонко чмокая в лоб, а потом передала его матери.

— А что, разве новорожденные всегда выглядят так? — на всякий случай уточнил я, поскольку новорожденных мне видеть не доводилось, но все же здравый смысл подсказывал, что они не могут быть такими крупными.

— С чего ты взял, что он новорожденный? — удивился Варуна. — Ему уже полтора года. Я сам его новорожденным не успел увидеть! Ну, рассказывайте!

И Шива принялся рассказывать о делах на станции.

Они что, с ума все сошли? При посторонней?!

Наверное, я так красноречиво таращился на Бхадру, которая Шиву особенно и не слушала, что Варуна рассмеялся:

— Успокойся! Бхадра — свой человек. Мы и познакомились с ней, будучи ассистами. Правда, потом по моей вине ей пришлось покинуть станцию еще до начала карьеры…

— Ну, скорее уж тогда — по моей, — вмешалась Савитри.

— Ну, принципиально рассуждая — да, — согласился учитель. — Поэтому при ней обсуждать можно всё.

— Зато мама теперь — лучший врач на свете, — сообщила наша док, присаживаясь на корточки возле матери и по-девчоночьи нежась, когда та начала гладить ее по волосам.

Никогда не видел Савитри такой! Она меня удивляет все больше. И братец ей, кажется, уже не соперник, и не дуется она ни на кого. Вот что делают с людьми отпуск, солнце, море и родной дом!

— Но кое-что меня настораживает, — кратко изложив основную информацию, заявил Шива, и лицо его стало очень серьезным. — Косвенные признаки заставляют меня подозревать если не саботаж, то, во всяком случае, далеко не дружественное вмешательство в нашу работу.

А мне он ничего не говорил о своих подозрениях по этому поводу! Я обратился во внимание. Варуна тоже.

— Факты? — уточнил он.

Шива распрямился в своем кресле, а потом и вовсе пригнулся к столу, чтобы быть поближе к нам и говорить не слишком громко:

— Сначала я все списывал на неквалифицированную работу Агни. Накладки, подобные той, с Шумером, случались едва ли не через раз. Вроде бы и ничего непоправимого, но… Вот тут, в накопителе, я на свой страх и риск потихоньку увел некоторые записи — посмотри на досуге. Конечно же, я отправил рапорт Аури, и она добилась аудиенции с Вилларом и его селекционерами. Все они убеждали, что просчетов на их этапе не было. Значит, все переменилось уже в процессе, у нас? Может ли такое быть?

— Хм… — Варуна озадаченно потер подбородок и дернул головой вбок.

— Из-за излишне напряженной эксплуатации техника в нашем ангаре стала чаще выходить из строя. Агни, конечно, молоток, вовремя все устраняет, но это может случиться внезапно посреди цикла. А новой нам пока не обещают…

— У меня тоже недоброе предчувствие, — почти шепотом вмешалась Ума. — Мы обговаривали все это с Шивой, но решили не паниковать раньше времени и посоветоваться сначала с тобой. Что скажешь?

Учитель вздохнул:

— Да, не в добрый час я вас покинул… Надо думать, пока не знаю. Давай накопитель.

Савитри тем временем наливала нам какой-то прохладительный напиток и в разговор не вмешивалась. Бхадра тоже посерьезнела, хмуря черные брови.

Стемнело быстро. Договорившись встретиться с нами назавтра прямо с утра и покататься ради осмотра трийпурийских достопримечательностей, Шива и Ума уехали домой. Варуна отправился просматривать нелегально вывезенные Шивой материалы, Бхадра — укладывать спать сына, и в итоге мы остались на веранде вдвоем с Савитри.

— Умеешь водить летучку? — спросила она.

— Немного.

Я умел, но не слишком любил водить непослушный гравицикл, тем более в непроглядной темноте, которой славились местные летние ночи. Несмотря даже на почти полную луну, темно было, как в угольной шахте. Однако Савитри пообещала показать мне одно интересное местечко, которое не считалось достопримечательностью, но ей нравилось с детства. И мы поехали.

— Я вообще-то тоже умею водить, но родители переживают, — крикнула она мне через плечо, охватив меня обеими руками поперек туловища. — Они у меня ретрограды. Столько со мной живут — и все не верят до конца, что видеть можно не только глазами! Мы вот сейчас проезжали громадное старое дерево размером с виллу — ты его увидел?

— Да нет, конечно!

Куда уж мне — я придирчиво всматривался в дорогу, освещаемую системой гравицикла, мощности которой не хватало на окрестности.

— А я увидела, — с удовлетворением похвасталась моя спутница.

— Молодец! Ты, главное, говори заранее, куда поворачивать.

— Тут теперь всё прямо!.. А еще папа вбил себе в голову, что я могу слишком сильно «разогнать» свой мозг и погибнуть. Наверное, это он меня приравнивает к одной из своих штуковин, которые ломаются от перегрева…

— Он переживает за тебя, если ты не в курсе.

— Я в курсе. Но иногда он перегибает палку.

— А ты что думаешь?

— О чем?

— О накладках, на которые ему жалуется Шива!

— Не знаю, Агни. Они со мной не делились до сегодняшнего дня. Может быть, какой-то сбой в работе оборудования?

— Нет сбоя! — заверил я.

— Тогда не знаю. Я ведь не техник и не Танцор, у меня другие обязанности…

То, что Савитри именовала древними развалинами, мне в темноте представилось небольшой скалой с множеством раскиданных вокруг нее камней. Будучи много тысяч лет под водой, эта скала заросла поколениями кораллов, которые умирали и затвердевали, а следующие прикреплялись поверх и тоже со временем гибли. Поэтому угадать под наростами очертания постройки было для меня невозможной задачей. А вот док утверждала, что это именно постройка, причем развалившаяся, еще будучи новой. Возможно, из-за землетрясения или из-за критической ошибки самих строителей. Теперь и не узнать: в такие глубины времени нас на «Трийпуре» погружаться не заставляли.

Мы забрались повыше, нашли уступ и уселись на нем, свесив ноги в черный провал под нами. На лодыжке Савитри нет-нет да взблескивала при луне цепочка-браслет.

— У вас тут другой воздух. У нас море пахнет не так…

— Это потому что у нас не море, а океан, и растения другие. Сейчас всё цветет.

Я успел заметить, как по небу чиркнул, сгорая в атмосфере, метеорит. Захотелось словить момент, когда упадет следующий, и я, задрав голову, начал пристально вглядываться в звезды, пока не затекла шея. Пришлось поменять позу, опершись на локоть, и потереть позвонок.

— Когда-то давно, — сказал я Савитри, — у людей была примета: загадай желание, пока сгорает метеорит, и оно сбудется. Только успеть невозможно, это происходит мгновенно…

— Я знаю.

До меня дошло, что и она исследует небо. Но док снова была в гораздо более выгодном положении: для этого ей не нужно было запрокидывать голову. Я решил испытать судьбу и посоревноваться с Савитри, откинулся на спину, лег поудобнее и сцепил под затылком руки. Вот это другое дело, всё видно и ничего не затекает!

— Агни!

— М?

— А ты пошутил, или суры на самом деле обращаются к тебе «почтенный»?

— Нет, не шутил, правда. А что в этом удивительного?

— Один обращался или все?

— Ну, практически все, с кем удавалось говорить.

— Говорить? Они с тобой еще и общаются?

— Почему только со мной? Разве они не со всеми координаторами общаются?

Савитри повернулась ко мне:

— Они вообще не общаются как личность с личностью, в том-то и дело!

Для меня это было неожиданным открытием:

— Не знал. Они еще предпочитают, чтобы к ним обращались «ади».

— Ади?

— Да. Не знаю, что для них это обозначает, но им нравится.

— Нравится?! Суры разве проявляют эмоции?

— Это нельзя назвать эмоциями в человеческом понимании. Я просто чувствую это и телом, и разумом, и сердцем. От них всегда становится светло и тепло.

— Представляю, что тогда в противоположность им источают асуры… — проворчала Савитри. — Но я спрашивала отца — он не припомнит случая, чтобы сура допускал личностный контакт с собой…

— И что это может означать?

— Мне кажется, тебе есть что скрывать, огонек, — сказала она и вдруг вскрикнула: — Падающий метеор! Кажется, я успела!

— Загадать желание?!

Вот это скорость! Я и увидеть-то не успел…

— Да. Я успела!

— Ты, наверное, первый человек, которому это удалось!

— А что в этом сложного?

— Так ведь реакция мозга всегда на доли секунды запаздывает, расшифровывая зритель… А-а-а! Точно!

— Вот-вот! — обрадовалась Савитри. — Я же говорю: бедные вы и убогие! Я видела его еще до вхождения в атмосферу, в момент вхождения, раскаливания, распада на песчинки. За это время можно загадать не одно, а двадцать одно желание!

— И что загадала ты?

Тут она заупрямилась:

— Не скажу. Иначе не сбудется.

— Да брось ты! Еще признайся, будто веришь в эту чепуху!

— Я первый человек, которому удалось успеть. Вот на моем примере и проверим — чепуха или нет!

— Вот для чистоты эксперимента и скажи, что загадала. А то еще подтасуешь результат!

— Не подтасую. Мне и самой интересно.

Она вскочила и, легко перепрыгивая с камня на камень, стала убегать вниз. Я включил освещение в браслете, но за ней не поспевал, слишком тусклым был свет и крутыми — склоны. И поэтому нагнал ее только тогда, когда она остановилась. Что-то сверкнуло в ее руке. Она размахнулась и швырнула нечто блестящее в каменные осыпи внизу. Я догадался, что это цепочка с ее щиколотки.

— Зачем?

Она с таинственной улыбкой повернулась ко мне, хотя в лицо взглядом не попала, смотрела повыше головы:

— Жертвоприношение.

— Какое же это жертвоприношение? Я найду!

— Не надо, он все равно мне надоел.

— А мне нравился. Это не обсуждается. Жди здесь!

Мне до дрожи захотелось отыскать эту цепочку, чтобы появилась возможность надеть ее обратно, беспрепятственно прикасаясь к точеной ножке Савитри и не выглядя при этом наглецом.

Когда я понял, что иду уже не по тропинке среди камней, поросших кустиками, а по спускающемуся под землю тоннелю, прошло немало времени. Я направил свет вверх и различил над собой своды пещеры-коридора. Сначала была мысль вернуться, но…

Есть для меня что-то притягательное в пещерах и лабиринтах. Не так чтобы уж очень часто сталкивала меня с ними жизнь, однако если случалось побродить среди нерукотворных галерей, сердце мое начинало стучать быстрее. Вот и тут, вместо того чтобы предупредить свою спутницу или вообще вернуться — понятно ведь, что сюда не долетела бы никакая цепочка! — я пошел вперед. Решил для себя: как только пещера начнет сужаться, поверну обратно.

Сужаться она не собиралась. Коридор был один, но очень извилистый, и сначала я с затаенной тревогой ждал очередного поворота. Вскоре привык и расслабился. Вот тут-то меня и подкараулила ловушка.

Сначала послышался сухой шелест, и в яму ушла одна нога. Я не удержался, провалился по пояс, стал выкарабкиваться, но лишь сильнее обрушивал сыпучую породу. А потом лицо и уши залепило мелким каменным крошевом, и, на что-то неудачно свалившись, я ударился головой. Пришел в себя быстро, принялся отплевываться и фыркать, обрадовано заметил, что браслет не погас.

На приличной высоте в потолке этого подземного помещения зияла дыра. К ней вела громадная насыпь. По ней я, видимо, и скатился, сначала продырявив потолок, который одновременно являлся полом верхнего коридора.

Наверное, у меня была контузия: я не сразу услышал тревожные вызовы от Савитри, а когда ответил, она уже почти кричала:

— Что у тебя случилось?!

— Я куда-то провалился. И, знаешь, кажется, стою на поверхности непонятного устройства…

— Какого устройства?

— Не знаю. Оно сильно покорежено и довольно крупное, чтобы рассмотреть целиком. Но это точно не камень… и здесь нет ни ракушечника, ни кораллов, ни намывов…

— Ты выберешься, или лучше вызвать подмогу?

— Постараюсь выбраться.

— Я вижу, где ты. Сейчас приду.

— Савитри, оставайся там!

— Я осторожно.

Несколько раз съехав по раздробленным камням обратно на верхушку неведомого технического устройства — в том, что оно именно техническое, у меня не было никаких сомнений, — я наконец выпростал руку и ухватился за ладонь Савитри. С помощью дока удалось выбраться и отползти на безопасное расстояние от провала.

Савитри бегло осмотрела меня:

— Весь исцарапанный, но жить будешь.

Только тут я сам заметил, что с головы до ног покрыт ссадинами, а одежда изодрана в клочья, точно я снял ее с давно истлевшего мертвеца.

— И зачем я тебя, зрячего, отпустила в такой темноте? — ругала саму себя Савитри, без всякой подсветки прокладывая нам обоим путь к выходу. — Хороши мы будем, когда припремся в таком виде домой!

Меня больше заботило то, что же такое я там увидел и каким чудом оно уцелело после многих тысяч лет под водой: материал аппарата был хоть и погнут, но водной эрозии явно не подвергался, как будто стоял все это время запечатанный, в неприкосновенности. А ведь, наверное, именно так он и стоял?!

Она заставила меня свернуть на гравицикле к устью реки. Сказала, что смывать кровь надо пресной водой, а не в океане. Покуда я нырял в прохладной глубине, с грехом пополам отполоскала мои лохмотья.

— Спасибо, — натягивая штаны и застегивая то, что осталось от рубашки, сказал я.

— Не спеши. Теперь едем к океану.

Похоже, Савитри решила провести обряд омовения несостоявшегося трупа живой и мертвой водой. Правда, я так и не понял, какая вода в ее разумении была живой, а какая — мертвой. Но после всех процедур я почувствовал себя воскрешенным.

На цыпочках мы проникли в дом, надеясь, что никому из хозяев не придет в голову проснуться и столкнуться со мной нос к носу: это могло бы стать причиной сильнейшего нервного расстройства у бедняги. Савитри какими-то закоулками проводила меня до гостевой комнаты, и на пороге мы пожелали друг другу приятных снов. Как я свалился на постель, как уснул и снились ли мне приятные сны — уже не помню, но точно знаю, что кошмаров не было. Во всяком случае, до утра.

А вот уже утром привиделся мне Шутте. Он сидел на каком-то металлическом покореженном сундуке, маленький, будто гном, и покачивал коротенькими ножонками. Сундук был огромным, и мне приходилось смотреть на Шутте снизу, и солнце било прямо в лицо.

— Если ты видишь красный помидор, это значит, что в нем есть все цвета, кроме красного. Закон оптики — так устроено наше зрение. А вот если ты видишь черный, то каких цветов в нем нет?

— Никаких нет, — приложив руки рупором ко рту, кричу я вверх.

— А вот и неправда! Если ты видишь черный, то это значит, что там есть все цвета, кроме черного, но черный — это отсутствие цветов. Значит, ты видишь то, чего не должен видеть с точки зрения оптических закономерностей. Отсюда вывод: видя черное, ты видишь белое.

— Ерунда какая-то!

— Ну так сам подумай на досуге… Огонек! — он насмешливо фыркнул.

Тут сундук под ним начинает дрожать… и я просыпаюсь. Солнце выбрало в шторке микроскопическую щелку и через нее добралось до меня, ослепляя. А в дверь стучали.

— Тебе разогревать завтрак — или уж сразу доспишь до обеда? — после того, как я откликнулся, в комнату вошла Савитри.

— Ты рассказала Варуне?

— Да. Он собирается связаться с местными властями.

Я заглянул в зеркало. Да, если бы док не погнала меня ночью в море, все могло бы выглядеть и похуже, а так всего несколько подживающих ссадин да царапин, а на теле — мелкие синяки. Надеюсь, старшее поколение — а именно Бхадру — я своим видом не напугаю.

— Черное в белом, белое в черном… — пробормотал я, умываясь.

* * *

За оставшиеся от отпуска десять дней мы успели многое. У Варуны был личный виман — конечно, не такой, как на станции, а лишь средство для передвижения в атмосфере, но путешествовать в нем было гораздо быстрее, чем на пассажирском транспорте. Быстрее и, конечно, веселее.

Сначала мы изучили достопримечательности Трийпуры, а показать обещанную статую «танцующих» Варуна даже потащил меня в музей. Это невероятно, но на поясе фигуры, которая была повыше (человеческие очертания угадывались в ней отдаленно), действительно был высечен детально проработанный в мраморе меч, которому, судя по сохранности, не были помехой ни волны, ни вечность.

На развалинах уже работала археологическая группа, потом мы заметили, что туда стали подтягиваться люди из министерства — их можно было узнать по виманам, окрашенным в огненные цвета. Нам не говорили ничего. Но Варуне удалось узнать самый минимум информации: ученые склонялись к мысли, что коробка, на которую я свалился при осыпи в пещере, когда-то являлась частью сейсмологического устройства. Но что это за устройство, как и когда оно туда попало, никто, естественно, предполагать до поры до времени не пытался.

Учитель тем временем устраивал нам экскурсии по окрестностям, в незапамятные времена являвшимся территорией Древней Индии. Это было интересно уже хотя бы потому, что, специализируясь на древнеиндийской локации, мы могли сравнивать «тогда» и «сейчас». Особенно впечатляли остатки Мохенджо-Даро, дожившие доныне.

По поводу же загадочных сбоев во время циклизаций Варуна лишь развел руками и предположил, что это какие-то роковые совпадения.

— Продолжайте наблюдать и фиксировать, что тут еще посоветуешь…

И никто, кроме Умы, тогда, в те беззаботные дни, даже не допускал мысли, что всё это может закончиться очень плохо…

Последнее танго команданте

«Если я останусь лежать в лесу или меня подберут, возможны только две малорадостные перспективы — остаться гнить среди трав или попасть в качестве трофея на страницы «Лайф» с застывшим в агонии взглядом момента встречи с величайшим из страхов. Потому что, к чему скрывать, мне тоже страшно»…

Ну вот, на отдых отправилась группа седьмого ангара, а это значит, что нам придется подхватить кубинскую эстафету.

Чтобы быть в теме, я всегда старался узнать как можно больше информации об исследуемых эпохах. В последнее время мне в руки нередко попадались записи одной из ключевых фигур тех событий, я собирал сведения и пытался их анализировать. Иногда он был нам нужен для подселения сознания Танцора как человек, приближенный к объекту — лидеру, на которого обожали устраивать охоту. Но это было возможно лишь до определенного срока, потом убьют его самого, и, судя по пророческим записям, он это предчувствовал задолго до смерти.

Тот день не предвещал ничего дурного. В начале работы док по инструкции обследовала нас всех, а делала это она всегда тщательно и внимательно. Мы провели первую циклизацию по обычному распорядку — то есть, в Древней Индии. Пока была передышка перед следующей, Шиве пришло оповещение явиться к Виллару в «Альфу». Это ему совершенно не улыбалось, и он уехал на электрокаре, что-то ворча под нос, а через полтора часа вернулся еще злее:

— Сдается мне, профессор Виллар выживает из ума, — бросил он в ответ на наши недоуменные взгляды, и что-то в его поведении меня немного смутило. Я даже не понял, что именно.

— А если конкретнее? — спросила Ума.

— Вызвал срочно, а сам вынудил меня терять время и ждать его. Да еще в компании с этим своим клоуном… Мало того: на встречу не соизволил явиться лично, прислал голограмму, долго выспрашивал по поводу правления Чандрагупты, но реагировал вяло, как будто это его на деле совсем не интересовало. Клоун постоянно кривлялся, и у меня не проходил соблазн повторить твой подвиг и смазать ему по морде, причем манипулятором. Короче, я так и не понял, зачем Виллар меня вызывал… — удрученно развел всеми руками Шива, а я поморщился, представив, что было бы с физиономией Шутте, «смажь» ему Шива манипулятором, если тот и от моего-то не слишком бойцовского кулака прибегал к помощи дантиста и хирурга.

— Что там у нас на очереди? — спросила Ума.

Я заглянул в график:

— «Хабана Либре», номер 03-1961, покушение с ядом в ресторане.

Шива размял шею, покрутив головой от плеча к плечу, и зашагал к виману:

— Работаем!

Не нравилось мне что-то и в его походке. Довести Шиву до такого состояния не смогли бы даже «недоумки-ассисты», собравшись всей «Бетой». Он был не столько нервным, сколько каким-то рассеянным или растерянным. Походил на одного нашего лектора в академии, только тому было уже хорошо за сотню лет, и у него временами случались помрачения.

Тут вернулась убегавшая пообедать («Коли шефа нет, что время-то терять?!») Савитри, и мы, не откладывая в долгий ящик, начали цикл, чтобы поскорее отвязаться от неприятной обязаловки. На этот раз док полетела с Шивой, а Ума отправилась в одиночестве. Они всегда чередовались.

Сура завел их в эпоху быстро и уверенно — подозреваю, что он, именно этот проводник, уже работал с нами прежде в кубинской локации, а возможно, даже не один раз. Я увидел Гавану с крыши отеля-ресторана, где происходило какое-то празднество. Однако самого объекта наверху не было: голограмма отображает только тот участок, где находятся Танцоры. То есть потягивавший сигару Шива, который принял уже знакомый мне облик черноглазого бородача с лукавой улыбкой и клочковатой бородой, одетого в военную форму оливкового цвета, и Ума, присоединившаяся к сознанию его переводчицы, Тамары Бунке, среди своих носившей прозвище Таня, женщины не слишком красивой, но с ясными, выразительными глазами.

Я же наблюдал за ними глазами Гаруты, которая парила неподалеку от многоэтажной громады «Хабаны Либре».

— Что там? — пробормотал Шива, выпуская клуб сизого дыма.

— Фидель еще не поднялся. Продолжайте разговор с Полевым.

Он как-то странно встряхнулся, словно просыпаясь, и посмотрел на сидящего рядом с ним за столиком пожилого мужчину в сером костюме, потом — на переводчицу. Слегка нахмурился, вспоминая речь, отпустил на простор сознание оригинала, чтобы не мешать естественному ходу мысли:

— По профессии я врач, а сейчас вот в порядке революционного долга — министр промышленности. Вам, может быть, кажется это странным? А впрочем, думаю, что вас это не удивит, ведь… — тут Шиву словно переклинило, и он продекламировал с испанской напевностью на древнеанглийском: — «В смутные года идет всегда слепец за сумасшедшим»[18]. Ведь так? — белозубая улыбка команданте стала еще ослепительнее.

Борис Полевой вытаращился на него и слегка отпрянул, как здоровый от прокаженного, хотя Ума замерла с приоткрытым ртом и переводить не стала. Все же он писатель и немного знает иностранные языки. На миг я даже ощутил растерянность незримо присутствовавшего там суры.

— Ты что несешь, Шива?

Танцор услыхал меня, провел ладонью по лицу:

— Не знаю, он как будто сам это сказал, я даже не слушал, что он там несет… Ни хрена не понимаю…

Я усадил Гаруту на парапет, и обитатели ресторана тут же стали обращать внимание на странную большую птицу, которая нисколько не боялась людей. Все равно эпизод уже провален, нужно возвращаться к исходному. Ума встряхнула напарника за предплечье, тем самым еще больше изумив русского гостя:

— Шива, с тобой точно все нормально? Может, повременим с этим циклом?

— Нет, не стоит. Агни, передвинь-ка маркер к началу.

— Ну, смотри.

В конце концов, он у нас руководитель группы…

Всё заново. Только теперь к столику Шивы и его спутников подходит симпатичная брюнетка от соседней компании, улыбается, говорит что-то о совпадениях и своем дне рождения, и Танцор, перехватив инициативу, приглашает ее на танго. Ума шумно выдохнула и, разведя руками, покачала головой в сторону моей Гаруты.

Я вцепился в волосы всей пятерней: Шива лихо вертел партнершу, со знанием дела отплясывая па зажигательного аргентинского танца. Чем, в общем, привлек внимание всех посетителей. Многие из них восторженно аплодировали, но были и такие, кто смотрел с подозрением, поскольку знали главное…

— Ну что опять не так?! — взмолился наш перфекционист, когда сура по моему знаку снова остановил эпизод.

— Шива, — вкрадчиво сказал я ему, — твой чер не умел танцевать. Вообще. У него не было музыкального слуха.

— Ты хочешь сказать, что это я, что ли, делаю?! Это мой… Че. Он сам и танцует, я не вмешиваюсь в его действия, пока нет объекта. Я вообще не могу понять, какого дьявола тут творится! — и он, нарочно сбившись, неуклюже наступил партнерше на ногу: — Простите, сеньорита, тут пол слишком натерли, он скользит!

Девушка страдальчески скривилась, но вымучила извиняющую улыбку.

— Савитри, что у Шивы с параметрами?

— Отклонений не замечаю, — отозвалась док. — Что не так?

— Да всё не так!

— Рехнуться с вами можно! — пожаловалась Ума на современном языке, в очередной раз шокируя русского писателя. — Давайте уже или туда, или обратно!

— Обратно! — сказал Шива.

— Маркер к началу, — велел я.

Почему во второй раз появилась какая-то девица и вытянула его танцевать? Эпизоды должны быть идентичны…

Еще одна подобная накладка, и я вынимаю их всех оттуда, мы садимся в моей комнатенке и начинаем разбираться!

— Знаешь что, — сразу же, в самом начале попытки номер три, посоветовал я Шиве, — ты сигару отложи. Может быть, дело в ней.

— Ладно, давай так, — согласился он.

А то мало ли что там курил лихой команданте, чтобы смягчить приступы астмы! Эх, если бы я знал, что был тогда в шаге от разгадки, хотя суть заключалась вовсе не в составе табака…

Едва изображение из глаз Гаруты прояснилось и приблизило столики ресторана, я заметил, как Шива затушил недокуренную сигару в пепельнице, продолжая через переводчицу-Уму разговор с визави. Та неопознанная девушка — я нарочно посмотрел — сидела неподалеку, но в этот раз подходить не собиралась. Команданте благополучно закончил свою речь о несоответствии профессии и должности, о своем долге перед революцией и о примере вождя из страны Полевого, Таня честно перевела сказанное на русский. Я с облегчением вздохнул: кажется, на сегодня помехи закончились. Может, дело в протуберанце? Сегодня как раз был сильный выброс на Солнце…

Фидель всё не шел. Странно. Его планируют отравить в этом ресторане руками связавшегося с североамериканской мафией официанта-старожила, в обход волеизъявления нового президента Штатов — Кеннеди. В «Альфе» это выяснили, в «Бете» — прокатали сцену на много раз, у нас — сформировали окончательный план действий. Ошибок не было. Объект уже десять минут как должен быть на месте, вон и сам отравитель озабоченно поглядывает на столик Гевары, Бунке и Полевого и на часы…

Тут я услышал суру. Он мгновенно передал свою мысль:

— Объект не поднимется — он сейчас же срочно выезжает из отеля… и возле машины его застрелит какая-то неучтенная нами женщина!

— Шива! Срочно вниз, задержи объект: его застрелят. Женщина. Не выпускай из отеля под любым предлогом.

Я лихорадочно искал другой вариант, ведь изначальный был отработан до мелочей — и то начался с накладками, а тут нужно подыскивать альтернативу, и срочно. Дважды в один и тот же период «Тандава» не пустит уже никогда, все нужно проделать правильно с одного захода, сиди там хоть сто дублей подряд. Мы не можем провалить миссию.

Шива быстро подошел к охранникам ресторана, что-то им шепнул. Все вместе они кинулись вниз…

— Ади, дай картинку, — попросил я, тем временем снижая парящую Гаруту с внешней стороны здания, разглядывая малюсенькие автомобильчики внизу и пытаясь понять, какой из них будет роковым.

Сура развернул второе изображение — то, что видел он сам, следуя за Шивой и охранниками. Не дожидаясь лифта, те бросились вниз по лестнице.

Гарута. Объект выходит из здания.

Сура. Охранники уже в вестибюле, но Шивы с ними нет.

— Где Шива, ади?

— Он внезапно повернул обратно, — спокойно объяснил проводник.

Гарута. Из припаркованного рядом с машиной Фиделя автомобильчика выходит женщина, на руку намотан шелковый шарф… Птица уже почти внизу, парит над улицей. Кастро и его убийца сближаются…

Сура. Охранники один за другим с криками выламываются в двери, но женщина уже вскидывает руку с пистолетом, и глаза ее полны глухой решимости.

Гарута. Это всё, что я мог сделать в создавшемся положении — со всего размаха уронил тело орлана на голову убийцы, вцепляясь когтями в волосы, долбя клювом, хлеща по ее рукам крыльями. Крики. Выстрелы. Изображение кувыркается перед глазами: птицу в суматохе подстрелили. Смотреть через нее уже нельзя. Громы и молнии!

— Ади, устрани оттуда Гаруту и найди мне Шиву и Уму!

Ума-Таня металась вдоль парапета, пытаясь понять, что происходит и почему внизу стреляют. В ресторан как ни в чем не бывало вошел Шива, озираясь по сторонам.

— Это не Шива, — сказал сура. — Его там нет. Это сам Че.

— А где Шива?

— Я не могу его найти! Вывожу Уму!

— Нет! — закричала она уже из «Тандавы» в своем вимане. — Зачем вы меня вытащили?!

— Ума, возвращайся на станцию, — голос сорвался и, прокашлявшись, я повторил приказ.

Тут снова зашелестел в моем сознании сура:

— Я найду его, почтенный. Но на это мне понадобится время и свобода действий в перемещениях по временным отрезкам. В нынешней темпоральной локации его нет.

— Делай всё, что сочтешь нужным, ади! Ума, возвращайся на станцию. Сейчас же!

— Что делать мне? — спросила Савитри, о которой я, к стыду своему, во всей этой суматохе позабыл.

— Ты оставайся на месте, не смещай виман ни на градус, пока Шива не вернется!

— Поняла, — сказала док, и ее самообладанию можно было позавидовать.

Зато Ума паниковала. Загнав свой виман в ангар, она бросилась в мою комнатушку:

— Что там, Агни?

— От суры пока нет сведений.

— Что это? — она указала на голограмму.

— То, что происходит… происходило в отеле после попытки покушения.

— Но ведь этого всего не было в истории!

— Как видишь, было.

— Что говорит Савитри? Он жив?

— Ума, он жив, — ответила нам обоим док. — Я слежу за его состоянием, он в порядке, но пока не выходит оттуда.

Танцовщица схватилась за голову:

— Умоляю, сделайте что-нибудь!

— Мы делаем всё, — сказал я, успевая тронуть ее манипулятором за руку, чтобы хоть немного успокоить. — Просто сура испросил время для работы. Нужно набраться терпения, понимаешь? Нет повода паниковать.

— Я вернусь туда. Коридор еще открыт! — решительно вскочила она.

— Нет, рано. Давай оставим это на крайний случай.

Прошло несколько минут. Савитри беспрестанно докладывала о состоянии Танцора. Он был жив, но сознание его не возвращалось.

— Если оно не вернется через час, — сказала док мне приватно, — необходимо будет погрузить тело в анабиоз, иначе оно может погибнуть.

— Да, — ответил я, понимая, что надолго скрыть это от Умы все равно не удастся.

Ничего не менялось. Мучительно тянулись минуты. Сведений от суры не было, присутствия самого суры я тоже не ощущал, зациклившаяся картинка на голографическом экране повторяла одно и то же. Время, среднестатистически отводимое на цикл, давно вышло.

Изведясь окончательно, Ума вскочила:

— Он должен был вернуться на станцию еще в прошлом цикле. Прошло уже сорок восемь минут.

— Но он там, Ума. Взгляни сама. Может быть, он просто хочет сделать что-то еще? Может быть, мы не всё предусмотрели с этим парнем, с Че?

Она догадалась, что это всего лишь нелепые попытки ее утешить:

— Почему он не подает никаких сигналов? Почему картинка статична? Это обрыв связи — вот почему, Агни! Я отправляюсь к точке входа. Сура не менял маркер?

— Нет.

Я уже понял, что чему быть, того не миновать. Уму не остановишь, и она права.

— Значит, я попаду в начало того цикла. Координируй меня. Я все проверю заново и вытащу его до того момента…

— Она вылетела? — спросила в привате Савитри.

— Да. Может быть, это выход?

— Она собирается возвращаться туда без проводника?

Меня как молнией шарахнуло. В самом деле — без проводника!

— Ума! Стой! Не делай этого! Ума, ты слышишь меня? Ума, что со связью? Ты меня слышишь?!

— Всё идет нормально. Продолжай! — откликнулась она и, уже зависнув у входа в тоннель, начала вращать виман против часовой стрелки — это был резервный способ вернуться без суры, о котором нам говорили, помечая, что делать так можно лишь в самом крайнем случае. Однако сейчас был именно крайний случай.

— Ума, не разгоняй его больше! Я теряю контроль. Нет! Стой! Остановись немедленно!

— Ты в меня веришь? — спросила она, уже разгоняясь в центрифуге по часовой стрелке.

— Ты это ты, техника — это техника! Она не…

— А я в тебя верю, Агни.

— Нет, стой!..

И вдруг — ослепительная вспышка в миллион солнц. Я закрылся рукой, в моем сенсорнике вскрикнула Савитри.

Мы не сразу осознали, что случилось. Док опомнилась первой:

— Реинкарнатор, — прошептала она. — Бегом в реинкарнатор — и больше не выпускай ее никуда! Я займусь Шивой, уже пора.

Я все бросил и сломя голову помчался в тот бокс. Голова пылала. Проклятье, я свяжу ее ремнями прямо в реинкарнаторе, чтобы она больше не смогла ниче…

Бокс был пустым. Система даже не включалась.

— Савитри… — беззвучно выжал из себя я, и она услышала лишь чудом, но сразу перебила меня:

— Агни, он вернулся!

Тут же я ощутил и суру:

— Он в вимане, приходит в себя.

— Ума… — я больше ничего не смог ему сказать, но он всё уловил без слов.

— Она вошла за сорок дней до его гибели. В день своей смерти. В минуту своей смерти. Таню застрелили прямо в озере. Найти Уму после этого мне не удалось. Мне нужно возвращаться, почтенный.

— Да, ади…

Я сполз на пол. Ноги не слушались. Она не могла умереть, просто не могла, это все неправда. Почему не включился реинкарнатор?

— Мы на станции, — сообщила Савитри. — Он очнулся.

Я, спотыкаясь, побрел в наш ангар. Шива выбирался из вимана.

— Она погибла. По моей вине.

Шива оглянулся. В его синих глазах мелькнуло удивление и непонимание:

— Кто?

— Ума. Это я виноват, не смог ее остановить.

Он тоже не поверил:

— Это… у тебя шутка такая дурацкая? Эй! Ну-ка прекрати! Ты переигрываешь. Сейчас же признайся, что это розыгрыш!

— Она разогнала ускоритель, и от перегрузки система взорвалась.

На месте эпицентра взрыва, там, где прежде находился ее виман, теперь медленно ворочалась карликовая черная дыра в пространство-времени. Искусственно созданный коридор сейчас отображали все экраны, а система требовала нейтрализовать угрозу. Шива просто еще не успел всего этого увидеть, а когда увидел, поник.

— Полное развоплощение с переходом… — опуская руки и манипуляторы, бесцветным голосом пробормотал он, и на лбу его, под обручем, пролегла поперечная морщина. — Зачем?..

— Она во что бы то ни стало собиралась извлечь тебя оттуда и превысила лимит… И в этом полностью моя вина как координатора, Шива. Я должен был догадаться, зачем она…

— Прекрати. Может быть, все не так… Давай посмотрим вариативные ходы… Реинкарнатор…

— Я смотрел. Там пусто.

— Еще раз! — повысил он голос. — Дублер мог возникнуть не сразу!

— Я все смотрел. Мне нужно это исправить, Шива. Только мне. Она доверилась моему опыту, а я не…

— Постой!

Я бросился к «Тандаве»:

— Пока коридор не закрылся, Шива!

— Агни! — крикнула Савитри.

Пока коридор не закрылся. Если повезет, я догоню ее.

* * *

— Мне не повезло. Я помню лишь последнюю свою жизнь. Ту, которую не дожил.

Все это время Савитри сидела напротив меня на корточках, ухватив за кисти рук. Шива — чуть поодаль.

— Но куда ты тогда пропал? — спросил я, переводя взгляд на него. — Что с тобой случилось?

— Если бы ты выслушал это еще четыре дня назад, таких осложнений, возможно, у нас бы не было… Подождите пару минут, я сейчас вернусь.

Савитри положила голову мне на колени и вдруг заплакала. Это самое жуткое — видеть плачущим человека, который никогда прежде не показывал слез.

— Встань, встань, ну что ты… — забормотал я, притягивая ее к себе, обнял и стал гладить по спине. — Ну, перестань.

— Если бы я знала, что мечты сбываются таким образом, никогда не стала бы ничего загадывать той падающей звезде…

— А что ты ей загадала?

Она отерла глаза и всхлипнула:

— Что хочу хоть раз увидеть тебя таким, каким видят зрячие.

— И когда сбылась твоя мечта?

— Когда я была Стеллой Вейде в «Неоновой барракуде», огонек, и пыталась достучаться до твоего беспробудно спящего сознания.

Часть 3 — Ума и Савитри

А кто вернет нам веру в прошлое, скажите?

— В детстве меня учили гадать по ладони, — разглядывая мою руку, шепчет Ленка, чтобы не разбудить посапывающую в своей кроватке Светланку.

— И что ты видишь по моей?

— Вот это линия жизни. У большинства людей рядом с ней идет еще одна, тонкая или четкая, прерывистая или неразрывная. Это линия судьбы.

— Ну и где она?

— У тебя ее нет.

Признание Шивы

Я в замешательстве смотрел на Савитри:

— Топ-топ-модель — это была ты?! — и тут мне стало необычайно стыдно перед ней за то, что едва не случилось между Денисом и Стеллой в «Неоновой барракуде» в той, другой, жизни. — Но почему тогда ты не объяснила мне… то есть Денису, все сразу — про станцию, про «Тандаву»?

Она грустно усмехнулась и, осушив пальцами остатки слез, поднялась с моих колен:

— Как ты себе это представляешь? Ну-ну, сам подумай.

Да уж. Они, дети эпохи материализма, скорее обвинят инакомыслящих в сумасшествии, чем попытаются вникнуть в то, что им хотят объяснить. Уверен, Денис отмахнулся бы и покрутил у виска, как любой другой на его… на моем месте. Я и здесь-то не был слишком доверчив к «странной» информации…

— Ты зачем-то просила Дениса описать тебе твою… вернее, Стеллы… внешность…

— Да, подсоединившись, я не успела посмотреть на себя ее глазами в зеркало, только и всего. По описаниям Шивы, она была красоткой, потом я убедилась, что так оно и есть. Надеюсь, я, настоящая, похожа на нее хоть немного?

Я поджал губы. Надо же было до такого додуматься — стать Стеллой Вейде! С ее стороны это была настоящая провокация…

— Не обижайся, — сказала Савитри: она всегда как-то чувствовала мой настрой. — Это я виновата, но не со зла. С непривычки.

— С непривычки — что?

— Я не знала, что оно так влияет на… эмоции. Зрение. Настоящее.

До меня начало доходить:

— Ты серьезно?

— Да, — просто согласилась она. — Я этого хотела. Хоть раз увидеть. А когда увидела, то…

— То есть Стелла здесь ни при чем, ее поведением полностью управляла ты?

— Да. Она сама тебя бы и не вспомнила на другой день. Но я чувствую, что ты разделяешь сейчас себя и Дениса и поэтому злишься.

Она угадала. Это была какая-то патологическая, совершенно извращенная ревность к самому себе:

— Конечно, разделяю. Я всего лишь инородная нашлепка на личности того парня, и эту нашлепку он, к своему несчастью, приобрел при рождении. Тело-то мое вот оно, здесь! — я выставил вперед руки.

— А ты так уверен, что это твое тело?

Холодок пробежал по спине:

— Это тело-дублер? — дрогнувшим голосом уточнил я на всякий случай.

— Да нет же, я не о том, прости и помилуй! Я говорю — откуда у тебя гарантия, что ты не есть такая же нашлепка на сознании Агни или еще кого бы то ни было? Почему ты считаешь эту жизнь настоящей, а ту…

— Поверь мне, ту я тоже считаю настоящей, — тихо сказал я ей. — Но не совсем моей. Не могу я считать Дениса полностью собой, понимаешь? Хоть он выглядит в точности так же, и голос у него такой же, и…

— …и ниже он тебя и всех нас, здешних, в полтора с гаком раза! — послышался насмешливый голос Варуны. — Как и все население тех эпох…

Учитель в сопровождении Шивы шагнул в каморку.

— Но Савитри права — что, собственно говоря, такое есть мы? Плоть? Кости? Фантазии? Иллюзии и заблуждения? Электрические разряды между нервными клетками? Кто даст бесспорный ответ?

И мы крепко пожали друг другу руки.

— Какими судьбами? — спросил я.

— Аури кинула клич, когда все узнали про вашу с Умой беду. Я и прилетел по ее вызову ребятам в помощь. Ты был прав — оборудование у тебя в полном порядке.

— Но что тогда?

— Да есть версии. Пока рабочие. После озвучу.

— А вы, я так понимаю, от лица Денисовой бабушки завели дневник, подписали его своим именем и добавили Дениса в друзья?

— Ну-у-у… не только я. Это было коллективное творчество. Но дневник, ты прав, выдумал и назвал я.

— Вот, значит, откуда был чеснок, бесхозный нетбук, все эти бабушкины загадочные намеки…

— Обговорим это позже. Сейчас тебе нужно выслушать всё, что в запале не выслушал тогда. Отчаяние — плохой советчик…

Мы расставили кресла вкруг и расселись слушать рассказ Шивы о том, что произошло с ним в том злосчастном цикле.

— Когда я в облике команданте уже почти спустился в вестибюль «Хабана Либре», перед глазами все потемнело, пол ушел из-под ног…

* * *

Черная пелена спала. Он испытал пронзительную боль в правой ноге и стиснул зубы. Всё кругом было незнакомым: беленые стены какой-то хибары, низкий потолок, черная доска на стене, исписанная мелом, беспрестанное гудение мух и страшный смрад пропастины.

Шива привстал с пола. В дальнем углу комнаты лежали двое незнакомцев в рванине, окровавленных, но кровь на них и на полу уже почернела и засохла, и сразу стало понятно, что они мертвы, мертвы давно, гниют на жаре, облепленные мухами.

Разогнав насекомых, так и норовивших усесться на промокший бинт, и ощупав лицо связанными руками, Танцор пришел к выводу, что по-прежнему остается ассимилирован с сознанием команданте и в его теле. Но почему он здесь? Ведь только что он находился в Гаване, в лучшем столичном отеле и…

В комнату, зажимая нос одной рукой и неся миску в другой, вошла смуглая молодая женщина. Она испуганно поглядывала на Шиву, готовая в любой момент отскочить и сбежать.

— Не бойтесь, сеньорита, — произнес хозяин тела, в котором гостил и Шива, — я не ем людей, — он усмехнулся, — но с удовольствием съел бы похлебку, которую вы принесли.

Нехорошее подозрение шевельнулось в душе Танцора. Но не спрашивать же о том, какой теперь год и месяц! Хотя почему нет — что им обоим, с команданте, теперь терять?

— Что это за место? — облизывая ложку, спросил Че, принужденный к этому Шивой, хотя самому пленнику оно было уже не слишком интересно.

— Ла-Игера, сеньор.

«О, нет!» — мысленно простонал Шива и уже не стал более церемониться, задавая вопросы:

— Как вас зовут, красавица?

— Хулия Кортес.

— И чем занимаетесь?

— Я учительница, — она кивнула на школьную доску.

— А почему тогда ваши ученики пишут с орфографическими ошибками? — пленник с улыбкой указал на корявую надпись мелом: — «Я умею читать»: для чего в слове «умею» стоит ударение? Это школа? У нас на Кубе другие школы…

Хулия склонила голову, пряча глаза.

«Таня, Таня, Мимолетная Звезда, дошла она до места или нет? Нет!» — мелькало где-то на задворках сознания; Шива уже не знал, чьего именно сознания. Он говорил и говорил вслух о кубинском образовании, думая совсем о других вещах. Тут всплыло в памяти и переданное по радио месяц назад сообщение о трупе Тамары Бунке, найденном на берегу Рио-Гранде, и связанное с этим собственное недоверие. Зря не верил. Сегодня…

— Какое сегодня число, Хулия?

— Девятое октября, — забрав миску, она повернулась уходить.

— Подождите, Хулия. Могу я с вами немного поговорить? Тут дурно пахнет, я знаю, но…

Она кивнула, по-прежнему пряча глаза и прикрывая нос и рот.

Девятое октября. По истории, которую из-за многих циклизаций Шива помнил назубок, это последний день жизни команданте, а ровно сорок дней назад, тридцать первого августа, была убита связная — верная Таня. Как он мог тут очутиться? Почему молчат сура и Агни? Если Уму в точности так же закинуло на шесть с половиной лет вперед, то после гибели Бунке она должна вернуться на «Трийпуру» и поднять тревогу. Но ничего не происходит… Этот сбой, этот странный сбой…

Сердце колотилось, как бешеное. Он уже всё понял. Это конец. У него остается всего…

— Который час?

— Около десяти, сеньор.

У него остается всего четыре часа жизни. Что будет потом, если суры нет рядом, если не откликается координатор — Агни, а Уму вышвырнуло из локации? Он очнется в родном теле или проснется в реинкарнационном боксе, куда система телепортирует дубликат? А если останется тут, развоплощенный?

Он отчаянно думал, а тем временем выговаривал слова о революции, и по лицу девушки было видно, что ей это совершенно не интересно, что слушает она из вежливости или из жалости, видя, как отделали пленника солдаты, вымещая на нем гибель своих товарищей в перестрелках.

Хозяин тела, в котором находился Шива, еще на что-то надеялся. Он не мог до конца поверить, что его жизнь могут вот так взять — и оборвать. Ему в самом деле теперь страшно: что там, за порогом? Верно ли, что в согласии с атеистическим немецко-русским учением материалистов — небытие и вечная пустота? Или муки ада, которыми стращают христианские священники по всему миру? А если все же сознание переносится из тела в тело, как умеют делать индейские шаманы и как верят далеко в сказочной Индии, — что достанется тогда смертнику? Если верить только глазам, то он, врач, вскрывший не один труп, был близок к соблазну исповедовать самую первую теорию: души в этой груде разлагающейся плоти он не находил ни разу. Впрочем, разума, копаясь в мертвых мозгах, он тоже не находил, и в таком виде они не слишком отличались от мозгов какого-нибудь крупного животного — овцы, свиньи или обезьяны…

Шива старался не допускать своих мыслей к нему. Че неплохой в сущности, хоть и изрядно заплутавший парень, но это его жизнь и его смерть, его путь, к которому Танцор из будущего присоединился лишь по несчастливой случайности. Пусть переживет то, что должен пережить, пусть мучается от неизвестности — всё, как должно происходить в реальности с любым заслужившим подобное. Без вмешательства посторонних сил. Он атеист? Отлично — будет ему там сюрприз. Жаль только, не сможет оценить, не вспомнит ничего, разве что смутные тоскливые отголоски, от которых в детстве так щемит сердце, а по мере взросления перестает.

Ему, Шиве, надо искать выход, связь с координатором, с сурой, с Савитри или Умой, наконец. В противном случае сюрприз может получиться не только для команданте Гевары, но и для него. А оседать в этой дурной эпохе в планы Танцора не входило никак.

Шива точно знал, почти по минутам, что происходит там, снаружи. Там решается судьба этого лихого вояки, и палец судьбы вот-вот повернется к земле с зашифрованным приказом из Северной Америки: «500–600», то есть: «Приступить к ликвидации сеньора Гевары». Ни у кого не будет особенного желания выполнять его, и солдаты бросят жребий. Один из них вытянет длинную соломинку — он и станет палачом…

— Агни, ты слышишь меня, Агни? — в отчаянии зашептал Шива, с выпрыгивающим из груди сердцем слыша, как кто-то подходит к низкой двери его последней тюрьмы. — Агни, гром и молния, если вы с сурой сейчас же не вытащите меня отсюда, я не знаю, чем всё это обернется!

Кажется, ему предстоит на личном опыте узнать, что чувствует человек, когда его убивают.

В комнату вошел худощавый усатый боливиец. Глаза его бегали. В едином порыве со смелым команданте Шива заставил тело подняться со скамейки, невзирая на боль, слабость и подступающее удушье астмы.

Боливийский сержант не выдержал его взгляда, вышел. Значит, вот так оно все же и было…

«Всегда следует думать о массах, а не об индивидуумах… Об индивидуумах думать преступно, потому что интересы индивидуума ничего не значат перед лицом человеческого сообщества», — вот так думал и говорил когда-то давно тот, кто теперь уже знает, что его ждет. И как бы ни держался он, на пороге неизвестности команданте был именно им — индивидуумом, запертым наедине с собственным ужасом и отчаянием. Обычным человеком, от которого отвернулся его собственный фанатизм, так долго поддерживавший в нем силы.

Прошло несколько минут. Сержант вошел второй раз, нервно сжимая короткоствольную винтовку. Че поднялся снова, тяжело и со свистом дыша. И опять казнь не состоялась.

— Да какого хрена! — тихо выругался Шива.

— Кто ты? — наконец спросил Че, догадавшись, что это не его собственные мысли и слова.

Все происходящее так разозлило Танцора, что он не слишком остроумно огрызнулся:

— Тот, в кого ты не верил, Тэтэ!

Дверь с грохотом распахнулась.

— Мне жаль, команданте, — проговорил нерешительный боливиец, вскинул карабин и почти в упор выстрелил в него несколько раз.

Смерть ослепила и отхлынула. Шива приоткрыл глаза, не в силах пошевелиться на полу. Огонь в груди, в боку слева, в шее, но освобождение всё не идет к мятежному пленнику, лишь утекает кровь из ран, а все мышцы сводит нестерпимой, адовой болью последней горячки, скрючивая руки, ноги, позвоночник… «Добейте!» — подумал он. А где-то там, в воспоминаниях, чередою мчались какие-то люди и события. Улыбающиеся женщины, молодые и не очень. Невезучий черный песик. Друг Миаль. Он сам, в зеркале, бреющийся, и на фотокарточке, смеющийся, с сигарой в зубах. Дети разного возраста, радостно догоняющие то его, когда он одного с ними роста, то друг друга, и рост у него теперь гораздо выше. Светловолосая и веселая Алейда. Бесстрашная оптимистка Таня. Мужчины, знакомые и незнакомые. Сотни людей. Друзья и враги. Сражения и минуты покоя. Чужие страны, красивые и не слишком. «Добейте!»

Снова шаги, чьи-то ботинки перед глазами, выстрел, темнота, рокот мотора, тишина…

Когда Шива снова обрел способность видеть, то понял, что теперь он один. Один, и не может сдвинуться с места, не может даже шевельнуть пальцем, моргнуть. Но все видит через чьи-то неподвижные глаза: мимо медленно проходят бедно одетые люди, зажимая лица платками и тряпками, кругом стоят военные. Что всё это значит?

Он попробовал дернуться и сесть. Ощущения тела не было, но не так, как это бывает у парализованных, — во время миссий Танцору доводилось присоединяться и к таким. Не было вообще никакого ощущения жизни в этом теле. Но он продолжал находиться внутри! Тут Шива всё понял и застыл от ужаса перед тем, что сейчас происходит, кто все эти зрители, почему он остался один и не может двинуться.

То и дело щелкали затворы фотокамер, трещало нелепое устройство для киносъемки, всхлипывали какие-то женщины, отворачивались мужчины, чувствуя осмысленный взгляд открытых следящих глаз мертвеца и недоумевая, как такое может быть.

Может, когда идет слияние времен! Это катастрофа. Они провалили миссию.

Силой воли Шива подавил в себе естественный для любого живого человека страх оказаться похороненным заживо узником мертвой плоти. Но все же есть еще время, пока он не спрятан от всего мира, пока Агни и сура еще могут отыскать его среди живущих!

Волна зевак схлынула. Он услышал разговор фотографа, который приставал к военным с расспросами, для чего они убили аргентинца. Тому что-то невнятно отвечали.

«Мозг тела, в котором я обитаю, давно умер, — раздумывал Шива. — Тогда как же я способен анализировать происходящее? Для обнаженного сознания такие вещи недоступны, а я анализирую все как живой, мне страшно, как живому. Не значит ли это, что я не утратил связь с собственным телом, оставшимся в будущем, в моем вимане?»

И вот поток посетителей иссяк. Над трупами теперь суетились военные: на полу, справа от Че, лежали его убитые соратники, но они мало интересовали боливийцев, и их вскоре вынесли вон.

Словно магнитом, внимание Шивы притянуло к одному из офицеров. Он был черен, горбонос и пасмурен, слова печатал и возражений даже не предполагал.

— …И отрубить кисти рук, — офицер небрежно приподнял и тут же бросил безвольную руку мертвеца. — После этого их всех закопать в одной яме на аэродроме и заасфальтировать. Никаких могил, никаких памятников. Дактилоскопические данные у нас…

Он продолжал говорить, и тут Танцор увидел то, с чем никогда прежде не сталкивался. Черный раздвоился, как сиамский близнец, сросшийся в поясе с братом. Призрачный двойник наклонился прямо к лицу трупа и оскалился жуткой ухмылкой: глаза сквозили ненавистью. Шиву затрясло, будто от удара молнии. Тут же ему послышалась музыка, и она была настолько страшной, что живой на его месте умер бы или сошел с ума.

«Ты мне еще понадобишься, команданте, — твоя бессмертная слава и твои последователи, — прозвучало громче этой музыки, словно душераздирающая последняя нота набата. — И ты, Танцор, не спеши!»

— Заканчивайте тут, — соединившись со своим фантомным двойником, велел офицер и покинул провонявшую формальдегидом прачечную, которая стала моргом.

Странный фотограф неуклюже взобрался на стол и принялся целиться в труп объективом — сверху, в упор. Нога его дрогнула, и он едва не упал на мертвеца.

«Наджо, ты найден!» — ничто не сравнится с проявлениями суры, когда даже мертвый получает надежду.

«О, спасибо тебе!» — бессловесно вскричал в ответ Шива, услышав самую прекрасную в мире мелодию.

Сура больше с ним не общался. Танцор почуял, как что-то дернуло его вверх, сквозь тело этого фотографа, который все еще пошатывался, пытаясь восстановить равновесие. Фотограф вытаращил глаза: он почувствовал, но всё поймет по-своему. И нет Шиве больше дела до того, что подумает о произошедшем латиноамериканский фотограф в дремучем прошлом! Шива приходит в себя в «Тандаве» неподалеку от космической станции «Трийпура». Шива еще ничего не знает о том, что произошло с его командой…

* * *

— Нормально соображать я начал уже после того только, как Савитри завела наш виман в ангар и помогла мне выбраться из центрифуги. До этого всё путалось, события моей жизни перемежались с событиями жизни Гевары, и я с трудом отделял одни от других, — Шива опустил голову. — Я даже не сразу понял, о чем ты толкуешь. Потом мелькнула мысль, что это не на самом деле, а продолжение какого-то большого розыгрыша, и по сценарию ты должен меня обмануть, будто Ума погибла. У меня было ощущение, что мозг обретается в каком-до дурмане, и я связывал это с долгим провалом в прошлом…

Я взглянул на Савитри:

— Ты ему говорила?

— О чем?

— Что я спрашивал тебя о его состоянии в самом начале повторной циклизации?

— Да, она говорила, но я так и не понял, что ты имел в виду.

— В тебе было что-то странное. Жалко, я не сразу отдал себе отчет… Знаешь, у меня были подозрения, что с Вилларом что-то нечисто, и он тебя каким-то образом отравил. Но все осложнялось тем, что он был в виде голограммы, а значит…

Они с Варуной в упор сверлили меня взглядами. От Савитри же просто исходило пристальное внимание.

— Я действительно думаю, что с профессором не все ладно, — повторил я, поворачиваясь уже к учителю. — Два года назад вместо того чтобы выгнать меня за драку с шутом, он расспрашивал о суре — о событиях, которых я заведомо не мог знать. Четыре дня назад он вызвал Шиву и снова повел себя крайне странно.

— Подожди, не забегай вперед! — остановил меня Варуна. — Ты же еще ничего не знаешь о Стяжателе!

— Это асура-ятта, который способен пользоваться мозгами, в отличие от своих сородичей?

— Более чем. Давай мы все же расскажем тебе о том, что тут было без тебя и какие шаги мы принимали по вашему с Умой вызволению.

И они по очереди заговорили.

* * *

Шива нашел Уму довольно быстро. Ее сразу закинуло на двадцать лет позже смерти Тани, в теле которой она вошла в цикл. Она обрела воплощение в облике рождавшейся в тот момент девочки, младшей дочери четы Пушкарных, названной Еленой.

А вот со мной все было куда сложнее. Я промазал так, что новый сура, призванный на помощь уже Варуной, никак не мог отыскать моих следов. Дело было в неустойчивости устаревшего к тому времени тоннеля. На поиски меня у них ушло больше двух суток, и Шива ждал возможности свести наши пути в общую точку, чтобы присоединиться к нам и начать эвакуацию.

— Тебя отшвырнуло на много поколений назад, да еще и в другую локацию. Слава Вселенной, что хотя бы не в европейское Средневековье с его религиозными заморочками, иначе пламенем костров, куда бы ты с твоим характером и тягой к горяченькому непременно влетел, тебе выжгли бы остатки воспоминаний души, — говорил Варуна. — Но и так мы находили тебя уже в последний миг каждой твоей жизни… и теряли заново. Ты ускользал от нас, как будто специально. Все смерти твоих воплощений были насильственными, а это значит, что тебе все тяжелее было оставаться самим собой в последующей инкарнации. Сура нырял из эпохи в эпоху, но никак не мог с тобой сладить. В предпоследний раз он обнаружил тебя по грязным кляксам следов, оставленных ведущими на тебя охоту асурами. И тогда у него получилось просчитать, где и когда ты воплотишься в следующий раз. И нам это не подходило: ты был бы намного старше Умы и жил на другом краю земли. Не знаю, как всё это реализовал проводник, но он совершил гениальный обмен, и ты родился в теле ровесника Лены Пушкарной, в том же городе и чуть ли не в том же квартале, а тот, кто был бы Денисом Стрельцовым, отправился наслаждаться жизнью в далекую Австралию. Поэтому, Агни, ты никакой не нарост на личности Дениса: кроме тебя, других личностей в его оболочке не существует.

Итак, я родился, и с самого начала они контролировали меня, начав активнее проявляться по мере моего взросления. Однако сводить меня с ума никто не собирался, поэтому информацию они подавали очень медленно и в малых дозах, чтобы разум успевал адаптироваться ко всяким странностям и нелепостям, вплетавшимся в будни моей размеренной жизни.

— Мне не удалось попасть в категорию ваших ровесников, — подхватил рассказ Шива. — Но и критического промаха не было: я оказался старше вас с Умой всего на пять лет. Вскоре мы все перезнакомились, и она, хоть и будучи девушкой из того времени, с помощью чисто женской интуиции начала угадывать во мне меня. Для нее, конечно, это выглядело как чудо и только усиливало необъяснимую привязанность. Оставалось немного форсировать события и вытаскивать вас, прозревших, из той дыры, как слепых котят из пожара. Но опять же произошло непредусмотренное…

Я усмехнулся:

— Светланка.

— Ну да, — Танцор почесал кончик носа. — Ну а поскольку она была фактором совершенно не запланированным, но важным (позже объясню, почему), то переигрывать сценарий мы начали на ходу. Поскольку возвращаться к исходной стало опасно, мы решили проделать обратное. То есть попытаться передвинуть маркер ближе к финалу нашей жизни и развоплотиться позже, чем собирались.

— А как собирались?

Шива небрежно взмахнул манипулятором:

— Да мало ли возможностей случайно покончить с земным существованием? Совместная поездка на природу, водитель не справляется с управлением и… Это к примеру.

— Гм, спасибо. Хорошо, что Денис об этом не догадывался.

— Ну, зачем же нервировать население? И вот ведь какая фигня получилась, — высказался он на таком знакомом мне как Денису сленге, — не смогли мы передвинуть маркер вперед!

— Почему?

— Потому что не просматривается эта наша ветка. Вообще. Как с той петлей времени — папа Варуна ведь рассказывал тебе о ней? Всё, что было до этого воплощения — пожалуйста, гуляй туда-сюда сколько влезет. Здесь — как обрубило.

— Там таится узел, Агни, — сказал тогда Варуна. — Некое событие с неизвестной развязкой, от варианта которой зависит, как будут события в том мире развиваться дальше. Светланка и сын охранника Селезинских складов, который мог задохнуться выхлопными в гараже, в будущем должны сыграть в этом важную, если не ключевую роль. Вот тебе и пожалуйста, роль незаметного человечка в истории. А что там за событие, в этом узле, неведомо даже всевидящему суре.

Тут вмешалась молчаливая Савитри:

— И узел этот завязан искусственно.

— Кем? Стяжателем?

— Я всегда говорил, что Савитри в тебе не ошибается! — воскликнул учитель, а она вдруг заметно смешалась и покраснела. — Всё-таки мозги у тебя работают отменно! Да, именно Стяжатель! Эта сволочь переходила нам дорогу постоянно, из одного твоего воплощения в другое, следовала за тобой тенью в виде подосланных им соглядатаев-прислужников. Ультиматумов он нам не выдвигал, да и вообще никоим образом не предъявлял своих требований. Его действия для нас — и даже для суры — абсолютная загадка. Самое страшное в том, что Стяжатель сильнее любого суры и любого асуры. Он аккумулировал силы на протяжении сотен, а может, и тысяч лет, время для него ничто, в этой системе он не знает никаких преград. Как он там очутился, непонятно, выяснить это мы не сумели. Пока не сумели. Явно только то, что Стяжатель будто бы задался целью разрознить вас, удерживая в заложниках кого-то одного.

— Со мной у него получилось, — сказал Шива. — Я был выбит из игры совершенно внезапно.

— Какого черта ты полез в то крыло, да еще и снял маску?! — не выдержал я. Честно говоря, никогда не думал, что мне в реальности удастся задать Степке вопрос, который постоянно задавал в мыслях, стоило лишь вспомнить о нем.

— Мне слышался детский крик. Голос был так похож на Светкин, что я сломя голову бросился по коридору в ту сторону. Все было в дыму, иногда ребенок кашлял. И наконец я ее нашел. Она в самом деле была точной копией Светланы и уже задыхалась. Ничего не оставалось, как содрать маску и надеть на нее.

— А нас на этом эпизоде блокировало, — добавил Варуна. — Он качнул весы.

— Да что за весы, в конце концов?!

— Доброе деяние наказуемо. Эти правила ввел в своей эпохе Стяжатель. Могущество нашего суры прекращается в его темпоральных владениях, мы вынуждены подстраиваться под его законы.

— Да ведь не было никакого доброго дела! — почти закричал я, крайне раздраженный этими новостями. — Когда общагу потушили, задохнувшегося Степку нашли в коридоре. С ним не было никакой девочки или мальчика, он просто держал маску в руке, вцепившись в нее мертвой хваткой — говорят, в морге едва вытащили!

Савитри подошла ко мне и положила руку на плечо, как когда-то успокаивал я ее.

— Да, ребенка в коридоре не было. Мы здесь кусали локти, видя всё это, но вмешаться было невозможно. Как позже — с тобой. Тебя спасла случайность, твоя бдительная соседка, выглянувшая в подъезд. Шиве не повезло. Слишком серьезным было гипнотическое воздействие на подсознание. С появлением Светы они оба стали намного уязвимее — и он, и Ума. И для того, чтобы качнуть весы, подчас достаточно просто доброго намерения и связанных с ним действий. Стяжатель играет или на инстинктах, или на лучших, высших чувствах, использует любовь как орудие шантажа. Здесь он не ограничен в выборе средств. А мы ограничены. Мы сдали уже много позиций.

— Зачем тогда вы помогали мне, подсказывали, тормозили время, когда я вытаскивал Ленкину сестру из горящей машины? Вы же знали уже про весы после Степкиной гибели?

Варуна помотал головой:

— У нас не было выбора. Денис, не знающий возможностей преобразования веществ, был движим чувством долга, он действовал машинально — примерно как действует вайшва-координатор, когда дана команда старта. Авария была такова, что ты бы наверняка погиб вместе с той женщиной.

— Вилка, — пробормотал я, но чуткая Савитри услышала и переспросила, о чем я толкую. — Я говорю, двузубая вилка, когда выбор есть, но обе возможности ведут к поражению…

— Да, — согласились коллеги почти хором.

Я посмотрел на учителя:

— Вы сказали, что у вас есть рабочие версии насчет причины сбоев.

— И рабочие, и самые фантастические. Итак…

Что предположил Варуна

— Когда меня вызвали на станцию и я первым делом протестировал всю аппаратуру, никаких неполадок не выявилось, — начал свой рассказ Варуна. — Всё работало, как часы, даже через день после вашего с Умой исчезновения…

Пока Шива и Савитри безуспешно гонялись за моими тенями в прошлом, Варуна, всё проверив, отправился к Дэджи Аури.

Профессор уже второй день пребывала в сильно расстроенных чувствах. По ее распоряжению двенадцать ангаров занимались теперь нашими с Умой поисками и лишь один — выполнением текущей работы. Известие докатилось и до прилетевшего на одном катере с Варуной Жана-Огюстена Виллара. Поэтому, когда мой учитель вошел к Аури, руководитель «Альфы» в виде голограммы уже расхаживал по кабинету, а Дэджи, не глядя на него, что-то просматривала на своем инфокристалле, выслушивала возмущенные доводы и глухо молчала.

— Здравствуйте, профессор Виллар, — сказал Варуна.

— А вы что здесь делаете?! — воскликнул тот: во время перелета он техника-пенсионера на катере не увидел и теперь был откровенно изумлен.

— Варуна прибыл на станцию по моей просьбе, — тут же вмешалась начальница ассистов.

— Что за самоуправство, Дэджи?!

— Позвольте вам напомнить, профессор, — вдруг жестко произнесла Аури, поднимаясь из-за стола, — что Министерство наделило нас с вами одинаковыми полномочиями. Все это время я предоставляла первенство вам исключительно из собственных соображений, озвучивать которые, простите, не стану. И ваш министерский шут осознает это, я мешаю ему. Однако сейчас ситуация такова, что я беру свое законное право действовать по обстоятельствам и без предварительного согласования с вами нарушать установленный режим.

Голограмма хлопнула в ладоши:

— Очаровательно! Нет, это, правда, очаровательно! Прикажете удалиться, самодержавная? — в голосе Виллара прозвучали ядовитые нотки.

«Лучше уж тебе не удалиться, а удавиться! — подумалось Варуне. — Вместе с твоим шутом»…

Аури взмахнула костлявой рукой:

— Ну нет уж, вы так просто не отделаетесь! У нас есть к вам несколько вопросов. Так что прекратите истерику и сядьте.

Виллар поморщился, но отключаться все же не стал, только зыркнул на Варуну из-под кустистых бровей взором Зевса-Громовержца. Но техники у нас хорошо заземлены, поэтому эффект не сработал.

— Ну, спрашивайте, Варуна, — велела профессор.

Бывший вайшва повернулся к голограмме:

— Профессор Виллар, а нельзя ли подробнее узнать, с какими целями вы в день трагедии вызывали к себе в кабинет Танцора Шиву?

В глазах Громовержца молнии померкли, заклубилась туча непонимания:

— Еще раз?

Не поленившись, отец Савитри дословно повторил вопрос.

— Но я не вызывал Шиву к себе последние полгода! И в день, как вы выразились, трагедии меня на станции не было! — растерянно выдал наконец Виллар, помешкав с минуту от удивления. — Я отправлялся на Землю и возвратился почти только что!

— Вот те на! — Варуна скроил недоуменную гримасу; с такой же гримасой стояла в стороне и Аури. — А с чьей же голограммой тогда общался Шива?! Он уверен, что это были вы!

— Не имею ни малейшего представления! Вернувшись, я обнаруживаю, что работа стоит, а на станции царит какая-то вакханалия с этим поиском пропавших сотрудников! Почему вы подрядили на эти поиски все группы, профессор?! Разве недостаточно было бы одной-двух?! Впрочем, ладно, я все понял, самодержавная. Торжествуйте, вы дорвались до власти.

Аури тяжело вздохнула и с безнадежностью покачала головой. Для историка Виллара судьба каких-то двух людишек на фоне грандиозного строительства великого настоящего и не менее великого будущего не стоила ничего.

— Тогда нельзя ли нам переговорить с Эрихом-Грегором Шутте? — спросил Варуна.

— Я сам ищу его с момента прилета. Он не прибыл встречать меня, к тому же его не видели уже давно!

Варуна почувствовал, как сердце ёкнуло в груди, а воздух, извернувшись в глотке, едва не вышиб из него кашель. Шутте пропал?!

— Вы отправили кого-нибудь на его поиски? — спросила профессор, склоняя голову к плечу.

— К шуту этого болвана! Меня больше интересует, кто посмел использовать мою голограмму!

— Профессор, — сладенько мурлыкнула Аури и уселась в нишу между живописно свисающих цветочков, — а вам не кажется, что исчезновение вашего соглядатая, который отнюдь не является болваном, а очень даже умен и хитер, подделка голограммы и трагедия в восьмом ангаре могут быть связаны между собой?

— Связаны? — очнулся Виллар. — С какой это стати они связаны?

Да, люди науки иногда так далеко отодвигаются от реальной жизни, что, наступив на грабли, начинают вычерчивать и изучать траекторию полета рукоятки им в лоб и размышлять, как бы так наступить еще раз, но с меньшими потерями. Убрать или обойти препятствие они попросту не догадываются.

Теперь уже пришла очередь Варуны удрученно вздыхать и разводить руками. Но Аури не сдавалась:

— Как я понимаю, от вашего имени кто-то приглашает начальника «наджо» восьмого ангара на встречу в «Альфу». И это в разгар рабочего дня. Шива ожидает вас… то есть, думая, что вас… продолжительное время, в обществе вашего соглядатая…

— Прошу вас, Дэджи, — устало выдал, явно сдаваясь, Виллар, затем уселся где-то у себя в кресло, отчего прямо в воздухе смешно «уселась» и его голограмма в кабинете Аури.

— Хорошо, Жан-Огюстен: в обществе Шутте. Который, точно зная, что вас на «Трийпуре» нет, начинает развлекать сотрудника нелепой болтовней, будто нарочно отводя ему глаза. Отводя от чего — вот это вопрос! Я считаю, что он был в курсе затеянной кем-то аферы.

— А может быть, и в доле, — ввернул Варуна, не сводя глаз с совершенно обмякшего Виллара, до которого наконец начала доходить вся опасность создавшегося положения.

Аури продолжала:

— После странной беседы «ни о чем» с голограммой Танцор возвращается и приступает к работе. Шутте исчезает, и мы в суете из-за случившегося забываем и думать о нем. Вы по-прежнему не видите связи, Жан-Огюстен?

Профессор удрученно дернул плечами. Снова заговорил Варуна, подходя почти вплотную к голограмме:

— В результате этого цикла происходит критический сбой. Сбой, в котором нельзя винить их вайшву, поскольку он сделал все, что должен был, что мог и даже сверх того. Исполнитель застревает внутри танцуемой эпохи, его напарница, пытаясь помочь, гибнет.

— На кой же она полезла туда?! — не удержался Виллар. — Дура-девица!

— Она его жена. И я уверен, что моя жена поступила бы в точности так же, случись со мной подобное!

— Ему не понять, — махнула рукой Аури, — не старайтесь. Это все слюни и сопли, не более, да. В его жесткой науке нет места соплям, его кумиры столь суровы!

— Да ладно вам, — виновато проворчал профессор, — всё я понимаю… забыл просто, что они были женаты…

— Так вот, когда напарница погибла, реинкарнатор не сработал — бокс остался пустым.

— Почему?

— Да в этом-то нет никакой мистики. Ее сознание отсутствует в нашем времени, поэтому устройство не может сдублировать тело, покуда оно никому не нужно. Это грамотное устройство, работает оно правильно. А вот что совершенно непонятно — откуда эти сбои внутри эпохи? Шива жаловался мне на них еще год назад.

Виллар прикрыл лицо ладонью:

— Ваши предположения?

— Есть одно. Я думаю, количество асуров, перебравшихся туда, превысило неведомый нам лимит, и в конце концов случился коллапс. Ведь это только суры возвращаются к себе в инфосферу рано или поздно, а судьба их теней нам толком неизвестна. Когда-то они рассеивались, и мы рапортовали о чисто проделанной работе. Теперь, видимо, нет.

Аури, по-прежнему восседая в нише, качнула ногами в воздухе:

— А как, Варуна, можно объяснить то, что сбои были только у «наджо» в восьмом ангаре? Мы делали проверку — у остальных двенадцати групп все проходило без всяких накладок.

— Вот этого я не знаю. Просто выдвинул рабочую версию… И еще, мне кажется, Шутте как-то узнал об этом и свел счеты с обидевшими его ребятами.

Виллар повел шеей вбок, потом вспомнил, о чем толкует бывший техник, и кивнул, соглашаясь с его доводами.

— Только куда при этом девался он сам? — пробормотала начальница ассистов.

— Хороший вопрос. И еще я очень сильно надеюсь, что нам не придется включать сюда другой мотив…

— Думаете — Агни?.. — в один голос вопросили профессора.

— Будем уповать на то, что Шутте не в курсе. Ведь он — не в курсе, профессор Виллар? — с нажимом уточнил Варуна.

Тот пошевелил бровями, пожевал губами:

— Мне очень хотелось бы думать, что не в курсе. Но кто этих министерских крыс знает.

Варуна сдержал улыбку. Вот как заговорил профессор в отсутствие постоянной слежки! Или просто подыгрывает сейчас им? Мой учитель все же не до конца доверял руководителю «Альфы»: казалось, тот о чем-то догадывается, но ни в какую не хочет говорить правду…

— Так я не понял: Агни тоже погиб или нет? — спросил Виллар.

— Нет. Но когда он не возвратился через час, мои ребята погрузили его тело в анабиоз и приступили к усиленным поискам их с Умой.

— Успешно?

— Пока нет.

— Нужно объявить розыск Шутте, — решила Аури, спрыгивая с ниши. — Куда он денется со станции?..

* * *

— Куда бы он ни девался, девался он хорошо, — завершил историю трехдневной давности Варуна, глядя мне в лицо. — Вот уже третий день, как его ищут по всей «Трийпуре», и пока безрезультатно.

— Мне показалось, вы что-то упустили в вашем рассказе, — сказал я, отвечая ему таким же прямым взглядом.

— В самом деле? Где?

— Вы заговорили про какой-то «другой мотив» и замяли тему, скомкав концовку. Этот «мотив» касался меня?

— Почему ты так решил?

— После этой фразы вы не переставали смотреть на меня.

— А ты наблюдателен. Да, речь шла о тебе. Отчасти о тебе…

Меня как обожгло.

— От меня что-то скрывают?

Варуна и глазом не моргнул:

— Ничего, что могло бы нанести тебе вред, Агни.

— И все же?

Я чувствовал рядом молчание Савитри и Шивы. Кажется, их тоже интересовал ответ. Варуна уже открыл было рот, чтобы ответить, как вдруг мы все услышали по внутренней связи сигнал: «Обнаружен Шутте!» — и одновременно подскочили в мест.

Кажется, вся станция сбежалась на средний уровень. Сектор «Бета», наиболее заросший кактусовыми плантациями, оказался для бедняги-Шутте непроходимым лабиринтом. Он забрался в такие дебри, из которых так и не смог выйти самостоятельно. Я почему-то ожидал найти его труп, однако Вилларов клоун оказался живым. Хорошо ободранным, заросшим, даже похудевшим с голодухи за четыре дня, с безумно вращающимися глазами, но живым. Когда охранники из «Альфы», работая мачете и секаторами, извлекали его из тупика, Шутте скулил и плакал.

— Разве это Шутте? — привстав на цыпочки, шепнула мне на ухо Савитри.

— А что с ним не так? — шепнул я в ответ, и она слегка отстранилась.

— Всё не так. Я же вижу его иначе, чем вы. Раньше он был другим.

— Какого цвета?

— Не цвета.

— Формы?

— Я не могу тебе объяснить. Я не видела его в цвете. Он просто был не таким, как сейчас. А сейчас, если тебя интересуют его цвет и форма, он серый и плоский.

Его тем временем вывели на освещенную площадку в переходах между коридорами. Иголки торчали из него, как из дикобраза. Шутте бормотал какую-то чушь. Один из закамуфлированных охранников подогнал электрокар, чтобы отвезти соглядатая в центральный сектор, но тут, увидев парня — а тот был дюжим молодцем, — Шутте начал тормозить пятками на ходу и истошно кричать. Охранник спокойно смотрел на него.

— Ты! Ты! Опять ты! — орал клоун, от которого не осталось ничего от прежнего наглого провокатора. — Спрячьте меня, спрячьте! Уберите его от меня! Закройте в клетку! Свяжите! Иначе он всех вас убьет! А-а-а! Не надо! Закройте меня в реинкарнаторе!

— Рехнулся! — вздохнул кто-то рядом с нами.

— Или придуривается… — прожужжал мне в другое ухо Варуна, сильно приглушая голос.

— Нет, с ним в самом деле что-то произошло, — возразила Савитри. — Он изменился.

— Уйди! Изыди! — упираясь в руках сопровождающих, истерил Шутте, вылупившись на высокорослого атлета у электрокара. Охранник лишь усмехнулся и покачал головой.

Тут через толпу пробился профессор Виллар. Расталкивая нас, зевак, он кинулся к своему клоуну:

— Эрих-Грегор! Вы меня узнаете? Господин Шутте, вы узнаете меня? Что же делать… Эрих-Грегор, мы искали вас три дня, где вы были?

— В кустах он отсиживался! — весело молвил кто-то в толпе, и многие засмеялись, хотя в сущности ничего смешного во всем этом не было. Но мы же помним, как нежно любили на «Трийпуре» министерского соглядатая!

— Мне кажется, нам есть о чем поговорить с Эрихом-Грегором Шутте, не так ли? — заглушая гул, раздался звучный голос Дэджи Аури. Ей никого не пришлось расталкивать: ассисты расступались перед начальницей сами, и от лифта до площадки она прошла беспрепятственно, а встретившись со мной взглядом, тепло мне улыбнулась. — Профессор Виллар, не стоит увозить его отсюда. У нас есть к нему вопросы.

— Да вы взгляните, в каком он состоянии! Вы хотите, чтобы меня там… — Виллар вздернул указательный палец и беззвучно подвигал челюстями. — Да?! Вы этого хотите?

Дюжий охранник все еще стоял и, улыбаясь, дожидался решения старших.

— Мне плевать, профессор, — нежно объяснила Аури, разводя руками и манипуляторами. — Понимаете? В чрезвычайной ситуации, которая объявлена на станции, нет привилегированных. Поэтому Шутте пойдет сейчас с нами, — она кивнула в нашу с Варуной, Савитри и Шивой сторону, — и в моем кабинете ответит на несколько интересующих нас вопросов. После этого вы можете забирать его и делать всё, что пожелаете.

Виллар отступил. Детина в камуфляже пожал плечами и уехал на машинке, в которой едва помещался. Охранники, спасшие клоуна от кактусов, без труда развернули свою ношу и направили ее стопы к кабинету Аури. Профессор тем временем подошла ко мне и, взяв за локоть, осторожно, но крепко сжала руку:

— Рада вас видеть, молодой человек!

— Я вас тоже, профессор.

— Идемте, идемте. Эй, народ, ну-ка расступись!

И по свободному коридору между двумя стенками из людей, отошедших к стенкам настоящим, мы зашагали вслед за охраной и Шутте. За нами поплелся Виллар, которому не оставалось больше ничего, кроме этого.

Медиум

В своем кабинете Аури велела охранникам «Альфы» удалиться, а сама усадила обезумевшего Шутте в кресло, где он принялся вытаскивать из себя иголки, которыми был утыкан, будто кукла вуду.

Смерив меня взглядом, профессор Виллар прошел к своему клоуну и сел чуть поодаль.

Шива рассматривал соглядатая и чуть морщился, а Савитри держалась так, словно ей хотелось спрятаться за нашими с Варуной спинами.

— Эрих-Грегор, — произнесла Аури, когда все мы расселись, — вы осознаете, кто вы?

Толстяк отвлекся от своего занятия и вздрогнул, увидев нас:

— Где я?

— Вы у меня в кабинете.

Он почесался:

— А вы кто?

— Так вы помните, кто вы такой, или нет?!

— Конечно, помню, — жалобно мяукнул он, сжимаясь под грозным взглядом руководительницы «Беты».

— Кто вы?

— Я статист четвертой зоны Министерства.

— Постойте, какой статист?!

— Четвертой зоны.

— Курируют безопасность, — подсказал Виллар.

— Я знаю, что такое четвертая зона! — отозвалась Аури, даже не взглянув на коллегу. — Но почему статист? — тут ее осенило: — А сколько вам лет, Эрих?

— Д-двадцать семь.

Старшие переглянулись, а мы с Шивой и Савитри смотрели то на них, то на жалкого Шутте.

— Вы уверены, что двадцать семь? Подумайте, я не тороплю вас!

— Да, уверен! Конечно, уверен!

— Эрих-Грегор, ну вспомните же! — взмолился Виллар, переживавший о том, как будет отчитываться за Шутте перед своим начальством. — Вам сейчас почти пятьдесят четыре!

— Как так?! — соглядатай ощупал физиономию.

Если он и ломал комедию, то делал это мастерски, как положено настоящему лицедею. Но я все же был склонен верить тому, о чем утверждала Савитри, видя в нем теперь кого-то другого.

— Итак, с какой целью и кто вызвал четыре дня назад Танцора Шиву в кабинет профессора Виллара?

— А кто они такие? Ох, постойте! Что же я сижу? Я должен отчитаться перед господином Дэлургом!

С этими словами Шутте прытко вскочил на ноги.

— Стойте, стойте! — Аури с Варуной переловили его и заставили сесть обратно. — Министр Дэлург ушел со своего поста уже восемь лет назад.

— А я, кажется, понимаю! — сообщил вдруг Виллар. — Он почему-то отлично помнит события, случившиеся четверть века назад и не ориентируется в современных реалиях. Он все еще молодой статист в Министерстве, и на «Трийпуру» его командируют только пять лет спустя!

— Странно, почему именно этот период? — задумчиво потерла подбородок Аури.

— Можно я взгляну? — нерешительно предложила Савитри. — Симптомы напоминают инсульт, — и добавила в мой адрес: — Как у бабушки Дениса.

— Посмотри, Савитри, посмотри, — подбодрила ее профессор.

— Тогда мне нужно перевести его в наш сектор, вся аппаратура у меня в медкабинете.

Варуна удивился:

— Но зачем тебе в этом аппаратура, ты же…

— А просто так я понять его не могу, он выглядит странно.

С помощью карауливших у дверей охранников мы переместили Шутте на наш сектор. В кабинете Савитри шута уложили в устройство, отдаленно похожее на реинкарнатор, и док принялась за обследование. Минут через пять она развела руками:

— Нет, это не инсульт. Никаких физиологических повреждений, состояние организма соответствует нормам его возраста.

— Значит, повреждения только психические? — уточнил Виллар, поглядывая, как его компаньон выбирается из цилиндра.

— Пока не могу судить, — отозвалась дочь Варуны. — Приборы отклонений не зафиксировали.

— Сдается мне, обычными методами мы ничего не выясним.

С этими словами сам Варуна подошел к Шутте и, зачем-то оттянув ему нижние веки, заглянул в глаза.

— Что вы предлагаете? — профессор Виллар был начеку.

— Давайте рискнем?

— Что-о-о?!

— Давайте рискнем провести дознание методом группового гипноза?

— Да, я могу быть медиумом, — согласилась Савитри.

— Но обещай мне не переходить грань, ладно?

Савитри пожала плечами. Я понял, о какой грани он толкует, а вот Виллар встревожился не на шутку. Видимо, ему тут же померещились пытки каленым железом или дыба. Окончательно его довел Шива, который, поднявшись, смачно хлопнул в ладоши всеми четырьмя конечностями:

— Ну, приступим помолясь, как говаривал великий гуманист Торквемада! — и, подойдя к Шутте, уселся в подвинутое доком кресло.

Савитри усадила клоуна с другой стороны от себя и взяла их обоих за руки. Помолчав с минуту, она медленно заговорила своим волшебным голосом. Шива не сопротивлялся гипнозу, привычный погружаться в транс за годы общения с «Тандавой» и не боящийся измененных состояний. А вот с Шутте ей пришлось повозиться: он был слишком перепуган происходящим и изодран кактусами. Утомившись обращаться к его разуму и сознанию, док решилась на тот же прием, с помощью которого воззвала сегодня к моей памяти:

— Я обращаюсь к твоему телу, Эрих-Грегор Шутте!..

И Шутте тотчас поддался. Через несколько секунд, которые она отсчитала в обратном порядке, в трансе оказался и он.

— Эрих-Грегор Шутте и Танцор Шива! Вспомните подробно, что произошло четыре дня назад в 12.30 по станционному времени!

Савитри откинулась на спинку своего кресла и приподняла лицо к потолку.

— Я получаю вызов лично от профессора Виллара, — медленно заговорил Шива, касаясь пальцами переносицы. — Он приглашает немедленно подойти к нему. Это происходит во время перерыва между циклами. Я упреждаю об этом команду и отправляюсь в сектор «Альфа»…

Шутте задергался, оставаясь при этом на месте. Савитри пояснила:

— Я вижу Эриха-Грегора. Он подходит к столу и при помощи открытого огня — я не понимаю, что это именно за прибор — разжигает что-то наподобие курильницы. Оно дымится и…

— Ал-тарь… — пробормотал вдруг министерский соглядатай.

— От устройства исходит не очень приятный запах горящего растения, — не услышав его, продолжала Савитри, на лбу ее выступили капельки пота, а щеки покраснели. — Что это за растение, Эрих-Грегор?

— Я не знаю… не помню.

Девушка замерла, будто набираясь сил. Я взглянул на Варуну. Тот хмурился, но останавливать дочь пока не спешил. Хотя я видел, что ей плохо и становится все хуже.

— Я вхожу в кабинет профессора, — вступил со своей партией Танцор. — Что заметил сразу — странный запах, как будто что-то горело, но не прямо в комнате, а если бы натянуло воздухозаборниками издалека. Я оглядываюсь. Кабинет пуст. Тут за большой картиной разъезжаются створки двери, и из этого смежного помещения выходит Шутте.

— Запах усиливается? — проговорила Савитри.

— Да, запах становится сильнее.

— Я вижу, как Эрих-Грегор подходит к Шиве, — док покрепче вцепилась в руку дергавшегося Шутте. Он напоминал спящую собаку, которой снится погоня. — Шива что-то говорит ему…

— Я спрашиваю, где профессор Виллар. Шутте отвечает, что профессор задерживается, но вот-вот подойдет, нужно лишь подождать. Этот тип говорит без остановки, как будто задался целью заставить меня смеяться, но добивается противоположного. Я с трудом подавляю в себе раздражение.

— Спустя пятнадцать минут что-то начинает происходить… — Савитри примолкла, потом вдруг вздрогнула всем телом: — Не вижу, но я их чувствую! Прости и помилуй, да их множество!

— Кого?! — вскрикнули мы все, кто не был в трансе.

— Сотни, тысячи нитей! Они плывут в дыму курильницы, тянутся в Шиве, проникают в него, а он ничего не замечает!

— Что за нити? — переглянулись Варуна и Аури. — Что это за нити, Савитри?

— Я не могу понять. Я их только ощущаю. Они разрозненны, но, кажется, представляют собой что-то живое. Не одушевленное, но живое. И очень, очень отвратительное… Затем Эрих-Грегор выходит. Я начинаю слышать жуткую музыку, — она закричала и часто задышала, словно распятая между погруженными в транс мужчинами, но контакт рук не прервала, сдержалась. — Она ужасна, кто мог выдумать такой кошмарный мотив?! — отдышавшись, Савитри отерла пот с щек о плечи. — Шутте снова разжигает уже почти погасшую курильницу, а потом достает из стола профессора информационный кристалл… активирует голограмму…

Кажется, в этот раз вскрикнул и я. Шумно выдохнула Аури. Виллар как-то сжался. Только Варуна сделал жест, без слов гласивший: «Это я и подозревал!»

— Когда этот недоумок наконец убрался в смежную комнату, профессор Виллар включил свою голограмму и извинился за то, что вынудил ждать. После этого он начинает расспрашивать меня о том, как было бы лучше сыграть покушение Чандрагупты Второго на своего старшего брата с целью получения монаршей власти на севере Индии. Из комнаты снова выбирается этот клоун и начинает нести чушь, временами перебивая профессора. Но тот не обращает на него внимания. Я отвечаю, но чем дальше, тем больше осознаю, что мы попросту теряем время. В конце концов, с какой стати в подобных обсуждениях должны участвовать «наджо» — и даже не вайшва, а Исполнитель-Танцор?!

— Нити продолжают плыть, ложась на дым. Я чувствую, как они ускоряют свое течение… Шива и лжепрофессор продолжают о чем-то говорить. Я сейчас слышу только эту ужасную музыку… — Савитри снова утерла пот, склоняя голову то к одному плечу, то к другому и проводя щекой по ткани комбинезона.

Снова Шива:

— В конце концов я намекаю профессору, что лучше бы ему обсудить этот вопрос с подчиненными профессора Аури и с нею самой. Виллар соглашается и отпускает меня. Я ухожу к своему кару.

— Выждав немного, Шутте идет вслед за Шивой. Я все еще чувствую присутствие этих нитей и приглушенную музыку. Шива уезжает, Эрих-Грегор бросается к лифтам и чуть позже него оказывается в нашем секторе. Мы уже начали цикл в Гаване, и Шутте останавливается у двери нашего ангара. Шива, что ты ощущал все это время? Вспомни в деталях!

— Ничего особенного. Впрочем, одна странность все же была. Я никак не мог избавиться от злости. Обычно я отхожу очень быстро, но в тот раз готов был вернуться и избить этого клоуна. Очень жалел, что не съездил ему по морде у Виллара. А потом мы начали цикл в Гаване…

— Я продолжаю видеть Шутте. Он все еще у нашего ангара, — Савитри всхлипнула и покачнулась в кресле. — Вот он начинает озираться, чего-то пугается и мчится по коридорам. Как результат, он теряется, попадает в заросли в одном из тупиков и застревает там на четыре дня. Я продолжаю чувствовать нити, даже сидя в вимане вместе с вращающимся в «Тандаве» Шивой… Ах! Вот! Вот только что! Эти ощущения пропали! Система дает сигнал, что Танцоры достигли противоположного берега темпорального тоннеля… Я… приказываю вам, Эрих-Грегор Шутте и Шива: на счет «пять» вы проснетесь здесь и сейчас. Один…

Шива вернулся на несколько секунд раньше Шутте и первым делом спросил:

— Я не бранился?

По лицу Савитри текли струйки пота, а безжизненные обычно глаза лихорадочно светились.

— Остановись! — крикнул ей Варуна.

Она неловко, снопом, завалилась вбок. Мы подхватили ее почти одновременно — я и учитель.

— Всё! Хватит! Довольно! Стоп! — он похлопал дочь по щекам.

Савитри дернула ресницами, зрачки закатились, и она потеряла сознание.

— Отнеси ее в каюту и посмотри, чтобы с ней все было нормально, — велел Варуна, сгружая девушку мне на руки. — Как договаривались.

Я кивнул и торопливо понес ее по коридору в секцию жилых помещений. Мне хотелось поскорее вернуться и узнать, какова разгадка. Но в то же время меня тревожило состояние дока: вот уже второй раз я стал свидетелем того, что бывает при форсировании мозговой деятельности у Савитри. Она перенапряглась, хотя сложность задачи была средняя. И представлять не хочу, что может случиться, если она подключит всю мощь…

В каюте я уложил ее на кровать и укрыл пледом до подбородка. Кожа ее лица, смуглая от природы, теперь приобрела неестественную бледность и покрылась мраморными прожилками, как будто истончала до состояния кальки.

— Воды, — приказал я роботу-СБО, а сам, послушав, бьется ли сердце девушки — оно билось очень слабо, — принялся через плед растирать ее плечи, руки, туловище, ноги, чтобы разогнать кровь по жилам и согреть.

Это дало нужный эффект: веки задрожали, она снова всхлипнула, начиная приходить в себя.

— Выпей! — я приподнял Савитри с подушки, поддержав под лопатки, и напоил из принесенного роботом стакана. — Какая ты ледяная…

Она лишь что-то промычала, бессмысленно водя зрачками из стороны в сторону. Я стал растирать ей ладони, следя, как уплотняется, теряя прозрачность, кожа на лице, как обретает прежний цвет. Постепенно вернулся легкий загар и даже румянец, а под моими пальцами ощутимо затрепыхался пульс. Высвободив одну руку, Савитри осторожно, на ощупь, дотянулась до моего лица и стала касаться лба, носа, щек, губ. Тогда я поймал ее кисть и поцеловал в сплетение голубоватых венок на запястье. Девушка замерла, прислушиваясь к чему-то.

— Тебе лучше? — спросил я, снова пряча ее слабые руки под плед — согреваться дальше.

Она разлепила спекшиеся даже после выпитой воды губы и едва слышно ответила вопросом на вопрос:

— Ты ведь уйдешь, огонек, если я скажу «да»?

На самом деле я теперь разрывался на две части. Мне хотелось быть одновременно и там, и здесь.

Чтобы не врать, поскольку точного ответа не знал сам, я поцеловал ее, и на этот раз в губы, но так же невесомо, как в запястье. И, может быть, прибавил ей тем самым сил: Савитри выдернула руки из-под пледа. Ухватив меня за плечи, приподнялась и прижала свои губы к моим так чувственно, что мое недавнее намерение сломя голову лететь за разгадкой померкло, зато всколыхнулись совсем другие помыслы. Самое главное, что я наконец понял: именно этого, именно ее мне не хватало последние два года. Озарило, как откровение.

— Если не хочешь видеть мои мертвые глаза, — прошептала она, — погаси свет.

— Я хочу видеть тебя всю, — ответил я.

Не знаю, сколько прошло времени. Нас никто не беспокоил, не вызывал, и мы немного выпали из этой реальности. И глаза ее не были мертвыми: я смотрел в них в самые упоительные мгновения нашей близости, и там, на глубине, на самом дне дымчатых зрачков, сиял таинственный огонек, похожий на далекий маяк, к которому меня звали…

Потом я, положив голову ей на грудь, слушал тяжелый и частый перестук сердца, а она стала рассказывать о том, о чем не успел поведать в суматохе Варуна, и сердце постепенно выровняло ритм:

— Когда мы начали наблюдение за тобой в том приморском городке, все маркер-маяки сошлись, разместившись в форме дуги. Ты был еще совсем маленьким.

Наверное, я никогда не привыкну, что Дениса называют мной. Наверное, как и мне-Денису будет трудно вспоминать о себе на «Трийпуре»…

— Не ты один заметил маркеры, но нас это не беспокоило: люди твоей эпохи уже давно нашли для себя объяснение, что это такое. Мы поочередно переносили себя в сознание тех, кто играл ключевые роли в жизни Дениса. Мой отец к тому времени уже был на станции. Он и предложил в качестве одной из лучших кандидатур в ангелы-хранители Денисову бабушку. Мы знали, что у нее вскоре случится инсульт и она станет ходячим овощем, а потом умрет. Долго отсматривали линии вероятностей, не нарушит ли чего ее затянувшаяся жизнь, и насколько мы могли это сделать, выяснили, что нет. Мы поддерживали в ней жизнь и постоянно провоцировали мозговую деятельность, оттого все чаще у нее случались периоды просветления. Бабушка Дениса своим существованием давала нам простор для импровизации. Мы не боялись вызвать подозрения: что возьмешь с больного человека? Он имеет право на неограниченные причуды.

Как же мне не хотелось возвращаться в тот дикий, чужой, полный бессмысленной злобы мир! Даже ради того, чтобы спасти Уму. Но я знал, что придется, и я сам буду первым, кто заставит меня это сделать.

— В «Неоновой барракуде» я допустила просчет: слишком рано решила передвинуть маркер. Спешка до добра не довела. Я не заметила внезапного и незапланированного конфликта с асура-ятта. Такое ощущение, что события переиграли на ходу, и переиграли их не мы. Похожая ситуация была в том цикле с Фиделем и подосланной убийцей, в то время как его должны были не застрелить, а отравить. Переигрывать мы не могли: мы танцуем эту вашу эпоху набело, без черновиков. В этом и заключаются частые просчеты. Партия получается очень сложной. В общем, драка в ночном клубе все-таки состоялась. Так за Дениса зацепилась одна из теней Стяжателя. Как и многое, что ятта делают обычно, повеления Тараки они выполняют скорее на инстинкте.

— Как, ты говоришь, его зовут?

— Он сам себя так зовет. Таракой Трансцендентным.

— Он что, руководитель религиозной секты?

— Можно сказать и так. Религиозной секты монетопоклонников. Самой многочисленной секты на планете, — горько усмехнулась Савитри. — Сам понимаешь, персонаж он влиятельный, с огромными связями, подобраться к нему практически невозможно. Скорее ты пожмешь руку Папе Римскому в Ватикане, чем прорвешься к Тараке.

— Чего он добивается?

— Отец думает, что Завершающей войны.

— Как это? В нашей истории не было такой — она произошла в той самой временной петле, с обитателями которой когда-то в прошлом сражались авантюристы из нашего мира!

Савитри вздохнула:

— Папа говорит, что Тарака ведет все к тому, чтобы слить петли и добраться до того мира именно этим способом. Светлана и сын охранника Селезинских складов в будущем окажут серьезное сопротивление самому Стяжателю. Как именно — не видно из-за образовавшегося узла. Если этот узел не распутать, из него вырастет очередная временная петля, которая, возможно, сольется с уже известной нам…

— Для чего ему другой мир?

— Ты меня об этом спрашиваешь? Его игра нам непонятна. Степана он устранил, Дениса с Леной разъединяет правдами и неправдами… Такое ощущение, что он поставил цель выбить из игры всю нашу команду. Остальным, кто нам помогает, он не оказывает такого сопротивления. Во всяком случае, никого из Исполнителей не убивает и не морочит.

Тут я вспомнил эпизод между Денисом и Ленкой. Тогда он меня покоробил, а сейчас я не чувствовал и тени тех переживаний:

— Стяжателю не нужно и стараться: Ленка с легкостью все проделала сама, чтобы разбить их отношения с Денисом.

— Что характерно, ты в этом полностью уверен! — подметила Савитри, и я почуял подвох.

— А разве это не так?

— Нет. Тарака уже пошел ва-банк. Он пока не знает, что мы предотвратили гибель охранника, у любовницы которого через полтора года должен будет родиться сын. Стяжатель этого мальчика опасается наравне со Светланой. Он уверен, что охранник наверняка задохнется от угарного газа в собственном гараже, и этого ребенка не будет уже никогда. Мы обыграли его спасение осторожно, через твой сон, а после Шива присоединился к твоему сознанию и донес мысль до самой жертвы. Смерти не будет, и Стяжатель об этом пока не ведает. Теперь для начала он попытается просто разбросать Дениса с Леной в разные стороны. Лена доверяет лишь Денису, никого другого она к себе не подпустит, поэтому вряд ли у нее одной появятся возможности достойно поднять дочку и дать ей необходимое образование. Тарака убивает не всегда. Он слишком умен, чтобы попусту раскачивать весы: тогда ведь в ответственный момент можно и лишиться хода, а мы получим фору.

— Что ж, тут ты все-таки ошибаешься. Во всяком случае, у Еремеевой уже есть кто-то, кому она доверяет взамен Денису.

— Ты о фразе «Лен, где тут у вас специи»? — засмеялась Савитри, нарочно разлохмачивая мои волосы. — Ладно, смотри.

Она поискала что-то в информационном кристалле своего браслета и запустила голограмму — запись наблюдающего суры со стороны Ленки. Денис тогда думал, что она говорит с ним из дома, а оказалось, что она сидела на работе, в большом офисном помещении, и что-то делала на компьютере. Неподалеку, спиной к ней, за другим компом сидел парень в желтой майке и резался в стрелялку — любимое времяпрепровождение людей той эпохи, это самое время нисколько не ценивших. Увидев мой номер, высветившийся на мобильнике, Ленка помедлила, хмурясь. Потом выдернула клеящуюся бумажку и написала на ней маркером именно эту фразу: «Лен, где тут у вас специи?» Встала, подошла к соседу за противоположным столом, приклеила бумажку ему на монитор:

— Скажи это как можно естественнее и громче, когда я вышлю тебе смайлик по аське.

— С тебя пиво!

— Ладно.

Савитри выключила запись:

— На этот раз Тарака не стал искать каких-то оригинальных ходов. Просто позвонил ей и, шантажируя Светланой, велел порвать с Денисом.

— И она повелась?

— Она мать. Для нормальной матери жизнь ее ребенка стократно ценнее каких бы то ни было иных отношений. В таких случаях она уже не думает головой. Тарака знает, кого и чем купить.

Я с облегчением вздохнул. Хотя сама ситуация безрадостна, я был счастлив тем, что Ленка вела себя так не от бабской дурости. И это значит, что их надо вытаскивать оттуда как можно скорее. Но как быть со Светкой?

— Если мы вытащим Уму, у нее здесь сформируется тело-дублер. Но как вытащить из прошлого их дочь?

— Никак. Это невозможно. Девочка должна повзрослеть там и выполнить свое предназначение в своей эпохе. Нам необходимо охранять ее жизнь, а не вытаскивать сюда.

Потом Савитри вспомнила о недавнем гипнозе и о том, что мы узнали о Шутте.

— Ты тоже думаешь, что он притащил какую-то дрянь на станцию и заразил ею Шиву? — спросил я.

— Не заразил. Впоследствии Шиву я подвергла многоступенчатому обследованию — в нем больше нет ничего постороннего. А когда он начал цикл в Гаване — что-то было. Но так хитро спрятанное, что я ничего не почувствовала, а обследовать повторно посчитала излишним… Но Шутте определенно воспользовался Шивой как переносчиком неведомой информации, разыграв перед ним всю эту сцену. Только вот что потом лишило его разума?

Я не ответил. Молчание затянулось. Дыхание Савитри стало ровным и безмятежным. Так и есть: она заснула.

Аккуратно уложив ее поудобнее, я оделся и попробовал выйти на связь с Варуной. Он не отвечал. Аури — та же история. Молчал и Шива. Это было непонятно, ведь мы должны были продолжать миссию по спасению Умы, несмотря на все эти трийпурийские тайны и интриги с Шутте.

Решив, что все они могли собраться в ангаре и начать цикл без нас с Савитри, я отправился туда. Но нет. Во всех остальных ангарах кипела работа, в нашем же было темно.

Я поднялся в свою «рубку». Ни о чем не думая, включил систему. Пустые центрифуги закрутились. Но я не стал выводить маркер и создавать темпоральный тоннель. Нет. У меня вообще не было какой-то цели, я делал всё это скорее машинально, ни для чего. Хотя нет — конечно, интуитивная цель у меня была. Просто я не думал, что это сработает.

И все же оно сработало!

— Рад говорить с тобой, почтенный! Нынешний цикл будет необычным?

— Цикла не будет, ади. Я только хотел задать тебе вопрос.

— Я к твоим услугам, вайшва.

— Почему вы, ади, потворствуете нам, людям, в этих опасных забавах? Что заставляет вас являться на зов и становиться соучастниками преступлений?

Я ощутил печаль суры. Это было и светло, и горько одновременно. Я не могу точнее описать то состояние, которое он передал и мне:

— Являться на зов нас заставляют изверги.

— Кто это?

— Те, кого вы зовете асурами и тенями.

— Как они заставляют вас это делать, ади?

— Нам приходится следовать за ними, когда они извергаются в мир грубых форм, иначе здесь после первых же вызовов началось бы…

— Подожди! Ты говоришь — следовать?! Суры следуют за асурами? Не наоборот?

— Да, почтенный, — еще более грустно согласился сура. — Вы вызываете не нас. Вы всё это время вызывали и вызываете извергов…

В заложниках

— Как?! — я стоял, не в силах впитать в себя эту ужасающую информацию.

— Законы неизменны. Если что-то идет слишком легко, это может свидетельствовать лишь о неправильности действий. Изверги без колебаний соглашаются на перемещение в мир-палитру. Но не ради помощи ученым, разумеется, потому что радуга на палитре их не устроит, им нужен один цвет. Точнее, его отсутствие. И когда мы выдали свое существование, останавливая тени, ваши изобретатели решили, что создают нас. Они совершили маленький просчет, в самом финале умозаключений. Но этот просчет, как видишь, принес с собой тяжелейшие последствия.

— Но почему вы, ади, сразу же не сказали об этом людям?!

— Мы говорили. Нас не слушали.

— Вас попросту не слышали!

— Это не так. Нас может слушать только тот, кто желает слышать. Желает искренне и бескорыстно. Среди людей таких нет.

— Тогда самое главное: почему же первые изверги были безопасны, а теперь…

— Тут замешано время.

— Они адаптировались?

— Нисколько. Один из них умеет перемещаться по времени. Он достаточно умен, чтобы использовать для этих своих целей людей. И если прежде мы контролировали извергов, не позволяя им овладевать обличьем будущих исторических деспотов, то теперь всё усложняется с каждым часом.

— И теперь…

— И теперь одному из них доступно сознание самых отвратительных тиранов, существование которых на земле он старательно обеспечивал себе в качестве будущего плацдарма.

— Нашими руками, — поник я, закрывая глаза.

— Да. И руками своих сородичей-теней. Капля за каплей, цикл за циклом. Вы выстлали извергам дорогу в их рай. А знаешь, почтенный, что такое их рай?

— Догадываюсь. Мы во временной петле?

— Почти уже в ней. Осталось немного до того, чтобы петля замкнулась и навсегда зациклила события внутри себя.

Я прикрыл лицо ладонью. Мне было страшно.

— Если бы я знал раньше, ади… Куда девалась тень, за которой последовал ты? Я не заметил ее.

— Насчет этого изверга не беспокойся, почтенный! — от суры повеяло теплым ветерком, и я понял, что именно так он улыбается или даже шутит — конечно, если сурам доступна такая человеческая черта, как юмор. — Его обезвредил ты сам.

— Я сам? Нет, я никого не обезвреживал, ади! Вероятно, он проник на станцию и…

— Конечно, проник! — светящийся ветерок свидетельствовал уже о том, что сура заливается смехом. — И тут-то ты его и обезвредил, вайшва!

— Ты что-то путаешь! Когда, по-твоему, я успел бы это сделать, если…

— На второй день после прилета сюда, почти три года тому назад. Он напал на тебя в коридоре, и ты испепелил его! Разве ты этого уже не помнишь?!

Даже если бы это можно было забыть, шрам на руке освежил бы мою память о той стычке с гориллообразным черным призраком.

— Теперь они все скользят по времени? — прошептал я.

— Не все и не то чтобы скользят… но теперь им проще, вайшва. Значительно проще, чем было поначалу. Один из нас не справился со своей тенью, она была чересчур сильна…

Один и тот же вопрос полыхал огнем в голове: «Что делать? Что делать? Что де…»

Тут я почувствовал незримое присутствие второго проводника. Поприветствовав меня, он обратился к моему собеседнику. Их общение происходило не при помощи слов, но я отчетливо осознал: это сура, призванный координатором одной из наших групп. Вернее, явившийся вслед за призванным извергом… Если бы суры разговаривали, информация, которой они обменялись за пару мгновений, была бы невероятно обширна и передача ее вербально заняла бы многие дни. Охватить ее своим человеческим разумом единомоментно у меня не получилось. Сознания достиг лишь жалкий отголосок той беседы:

— Нам пора, почтенный, — «говорил» чужой сура моему. — Ты уже нейтрализовал своего изверга?

— Не я. Поэтому он больше не возникнет, почтенный, — отвечал ему мой сура.

И оба они направили свое внимание на меня. В точности так же я ловил осязаемое внимание от Савитри, когда воспринимаешь взгляд не зрением, а всей поверхностью кожи, всем своим существом.

— Желаем тебе обретения прежней силы, — благословили меня оба ади перед тем, как исчезнуть из нашего мира.

Кажется, они позволили себе сочувствие. Позволили себе показать его. Они были огорчены тем, что человечество уже сдало все позиции асурам, и я опять испытал судорожный озноб подступающей паники.

Шаги за спиной. Я не услышал, а именно ощутил их всей поверхностью кожи, как ощущал внимание Савитри и ади.

Шива не стал подниматься в мою «рубку». Он лишь мотнул головой, подзывая меня.

— Куда вы пропали? — спускаясь к нему, спросил я и сразу заметил, что на нем нет ни сенсорника, ни браслета-коммуникатора, а сам Танцор готов рвать и метать.

— Т-ш-ш-ш! Всё плохо. Заблокируй ангар. Мы не могли отвечать на твои вызовы: у нас отобрали все средства связи.

— Кто?! — обалдел я, тут же забыв, что еще пару секунд назад намеревался посвятить его в откровения суры.

Шива бегал по ангару и вручную активировал все возможные средства блокировки — вплоть до тех, что были предусмотрены на случай крупной аварии на станции.

— Мы приплыли, Агни. Это началось, — говорил он на ходу. — Хорошо, что вы с Савитри успели уйти. Как только мы перебрались обратно в кабинет профессора Аури, они вломились к нам.

— Так кто это был?!

— Охрана сектора «Альфа». Но по сути своей никакая она не охрана. Это военизированное подразделение, которое в секретном режиме ведет надзор на станции. Кто отдал им этот приказ, я не знаю. Они ворвались к Аури, угрожая оружием, отняли у нас все средства связи и вывели их из строя. Видишь, я теперь даже не могу дистанционно управлять ангаром! Пока нас вели в центральный сектор, я успел заметить, что за главного у них тот громила с имбецильной физиономией, который приезжал за Шутте.

И хотя в представлении Шивы имбецильными физиономиями обладали примерно две трети жителей станции, у меня в воображении сразу нарисовался портрет.

— Тот, с которым Шутте не захотел тогда ехать?

— Да. Клоуна прямо трясло от его вида. Что-то нечисто с этим великорослым недоумком. Они заперли нас с профессором Аури и папой Варуной в пустом кабинете в «Альфе», а Виллара и Шутте куда-то увели. Мы сидели и перебирали варианты развития событий. Мне не раз вспомнилась Ла-Игера и последние часы команданте, Агни… Поэтому я очень зол…

Теперь я напрочь утратил желание говорить о посторонних вещах, как то: разговор с сурой.

— Ты сбежал?

— Нет. Они отпустили меня. Без объяснения причин задержания и освобождения. Изъятые вещи не вернули. Приказали продолжать работу в обычном графике — то есть остановить все действия, связанные с тобой и Умой и заняться накопившимися делами.

Я зло рассмеялся:

— И что же они смогут поделать, если мы откажемся?

Вместо ответа он подвел меня к обзорнику и включил карту. Тут-то я и понял, почему так быстро покинули эти места суры.

Со стороны Луны, окружая «Трийпуру», подбирались военные крейсеры и неисчислимое количество персоналок, пилотами в которых, судя по извлеченным данным, были синтетические организмы. Эти, последние, конвоировали виманы наших Танцоров к станции, прекращая незавершенные циклы в эпохе моего Дениса и Уминой Ленки. Не тронули только одну — дежурную — группу, поскольку та выполняла миссию по расписанию. Однако мы успели заметить, что Исполнители той группы сами бросили цикл и вернулись вместе со всеми.

— Теперь ты знаешь, что это была за секретная катапульта на Луне, — сказал Шива, скрещивая руки на груди и в то же время раздраженно постукивая друг о друга кончиками пальцев рук-манипуляторов. — Нас изначально пасли, как отару овец.

— Я даже не знал, что у Земли такой громадный военный арсенал… Для чего им это? Всего лишь ради нас? — пробормотал я, и Танцор угрюмо кивнул:

— Люди никогда не изменятся в своей основе, ложь и лицемерие — наши псевдонимы. Если судить по известному нам прошлому, то разве возможно представить, что из гнилого рахитика когда-нибудь вырастет доблестный богатырь?

— Тогда зачем мы всё это делаем? Ученые что, наивно считают, будто трудятся во имя светлого настоящего? Или, того хуже, — будущего?

— Во всяком случае, четыре года своей работы здесь я считал именно так, а сомневаться начал одновременно с твоим у нас появлением. Так, видать, совпало.

Я смотрел на карту и наблюдал безрадостную картину. Многогранник «Трийпуры» медленно вращался под прицелом баллист, со всех сторон обложенный военными судами. Где-то в глубине станции, внутри ее «ядра» — скорее всего, автономного, на случай гибели внешних секторов, «Беты» и «Омеги», — сидят сейчас под арестом Аури с Варуной, и судьба их никому не известна. А в дремучем прошлом остался лежать под развалинами Чертова сарая мой чер Денис Стрельцов, и там же мучается от угроз Стяжателя бедная Ленка, с ума сходящая от страха за жизнь своей дочери. И мы, заложники маленького рукотворного шарика посреди равнодушной космической пустыни, уже ничем более не сможем им помочь…

Эти мысли промчались ураганом, и я захлопнул за ними дверь, чтобы не вернулись. В голове вдруг стало ясно-ясно.

— Экстренно сзываем все группы к нам в ангар, пропуск усложнить анализом рисунка сетчатки глаза, при малейшем подозрении проводим через генетическую проверку на лишнюю информацию кода, — мой голос звучал странно, не знакомо мне самому, словно бы со стороны, а тело и разум обволакивало ледяное спокойствие.

Шива не возражал, мы думали с ним в унисон. Он включил общую систему оповещения, и очень быстро к нам стали подтягиваться «наджо» из параллельных групп.

Я отозвал Шиву к себе в техкомнатушку:

— Скажешь им, что мы саботируем работу и выдвинем ультиматум: выпустить заложников из «Альфы» и убрать от станции свои пукалки. А потом…

— А сам почему сказать не хочешь? — прервал меня Танцор.

— Ты представительный и давно работаешь на станции.

Шива усмехнулся и пожал плечами:

— Не привык я к суфлерам, знаешь.

— Когда ты притворялся богами, политиками и революционерами, мое суфлерство тебя что-то не смущало! Вперед — и до победы!

Что я могу поделать: худо у меня с ораторским искусством, а сейчас не время проявлять косноязычие. Но и Шива еще не совсем собрался с мыслями. Мы не знали всех фактов, и это осложняло задачу.

Наконец в нашем ангаре собрались все полсотни Исполнителей, если считать нас с Шивой и вычесть отсутствующих Уму и Савитри. Стоял гомон, все задавали друг другу вопросы, ответы на которые не знали. Многие тревожно поглядывали на развернутую карту-обзорник, где светились крейсеры и персоналки, окружившие станцию, как стервятники полудохлого слона.

— Все вы увидели только что истинное лицо нашего настоящего — то есть закулисного — руководства, — заговорил тогда Шива, тщательно подбирая слова и оттого медленнее обычного. — Нас убеждали, что все жертвы, приносимые «Трийпуре»: потраченные на нескончаемую суетливую работу годы, бесконечный риск, разлука с близкими людьми, вынужденность скрывать от них род наших занятий или лгать им, — мы приносим во имя благополучия нынешней цивилизации. Честной. Мирной. Исповедующей единство духа, воли и разума. Нас убеждали, что иначе якобы нельзя: без мрачного прошлого не получить опыта для строительства светлого настоящего, поэтому алтарь ждет новые жертвы, будьте добры приобщиться. И мы приобщались. Мы мчались, как белки в колесе.

Танцор указал в сторону зооуголка Савитри, где именно в эти минуты бельчонок решил поразмять косточки на своем тренажере. Исполнители внимательно слушали его, скучившись вокруг нас у моей «рубки». По выражению на многих лицах я заметил, что для подавляющего большинства все это уже не открытие. Были среди них и пожилые, которым до пенсии оставалось всего ничего, и юнцы вроде нас. Да, быстро же стала изживать себя идеология на «Трийпуре» — и полвека не прошло!

Шива продолжал:

— Мне сейчас стыдно вспоминать свою наивность, но я долго верил, что иначе нельзя. Однако мои глаза поневоле видели то, что отличалось от красивых слов. Когда произошел несчастный случай и мы наконец занялись по-настоящему достойной деятельностью, наше теневое руководство этот простой разозлил. Как видите — они бросили на нас столько техники, что ею можно разнести в клочья саму Луну, не говоря уже о «Трийпуре». Пока они исключительно бряцают оружием. Как они поступят дальше — непонятно. Мы обязаны сделать наш ход и по возможности предупредить их силовое вмешательство. Дать понять, что просто так они своего не добьются.

— И как мы избежим компромиссов? — уточнила синеглазая Тэа, возглавлявшая седьмую группу.

— Скорее, мы просто не станем ничего делать. Вообще ничего. Во всяком случае, до тех пор, пока они не выполнят наши требования: вернуть из заложников Варуну и профессора Аури и убраться со своими драндулетами подальше от станции.

— Аури и Варуна в заложниках?! — пробежал смятенный ропот.

Тэа подбоченилась:

— Ты хочешь сказать, что нашим ответным ходом будет саботаж?

— «Омега» мы или не «Омега»? — подмигнул ей тогда Шива.

Они были поразительно похожи между собой и понимали друг друга с полуслова. Еще бы они не понимали, будучи не просто родными братом и сестрой, а двойняшками! Теперь я знаю, как будет выглядеть валькирия-Светланка Еремеева, когда вырастет… Если вырастет… Если вырастет, не застряв в очередной головоломной петле времени, которую нам всем уготовила таинственная сила, персонифицировавшаяся в Стяжателе.

— Что ж, гулять так гулять! — согласилась Тэа, сдергивая со лба обруч-сенсорник и встряхивая светло-русыми кудрями. Волосы ее свободно рассыпались по плечам, закрыли лопатки, и не я один как очарованный следил за преображением.

Глядя на Тэу, Исполнители, а особенно женщины, начали избавляться от надоевшей техники. И вот уже наш ангар превратился в банкетный зал на пятьдесят персон, кругом мелькали роботы бытобеспечения, сервируя столы. Мы затеяли пир во время чумы.

* * *

Гулянка была в самом разгаре. Имитировать алкогольное опьянение без единой капли спиртного поначалу удавалось далеко не всем. Но со временем командный дух охватил всех «наджо» сектора. Мы горланили песни, многие затевали драки, выглядевшие со стороны вполне натурально. Настолько натурально, что иногда заигравшихся приходилось растаскивать в разные стороны. Толпы праздных гуляк бродили из ангара в ангар — «по гостям». И нам было плевать, что все помещения совершенно одинаковы и это хождение не имеет практического смысла. Мы драли глотки, припоминая песни всех времен и народностей, с которыми когда-либо приходилось сталкиваться во время циклизаций. Особенно заливался Шива, чудовищно перевирая слова «нашей, пожарницкой». То есть — «Сон Степана Разина»:

Мне — ик! — малым-мало спало-о-о-ося! Ой!

Ой да во сне привиделось — ик!

А вокруг «Трийпуры» кольцами Сатурна вращалась надпись ультиматума Исполнителей. Наша с Шивой гордость и «апофеоз психологического абсурдизма», как он, биохимик-токсиколог по образованию, назвал сотни светящихся зеленцой мухоморчиков, составлявших буквы лозунга «Псилоцибина и свободы!» Кружась, чтобы надпись была видна всем обитателям крейсеров, мухоморчики время от времени обрастали иголками и становились кактусами. Взирая на происходящее внутри станции, наши оппоненты должны были отбросить всякие надежды по поводу того, что в «Омеге» остался хоть один «наджо», способный влезть в центрифугу и приступить к выполнению их проклятых миссий.

— Надеюсь, у них там снесло башни! — периодически любовался нашим совместным творением Шива, особенно когда надпись начинала обрастать иглами и светиться сильнее.

— А вы знаете, — совершенно пьяным голосом объясняла кому-то Тэа, — что многие религиоведы прошлого считали Прометея и Люцифера аналогами?

Мне-е во сне-е-е привидело-о-о-ось,

Бу-удто конь мой вороно-о-о-ой

Ра-а-азыгрался, расплясался,

Разрезвился подо мной!

О-о-о-о! Ик! О!

Разыгрался…

— Это ты к чему? — вопрошал тот, кого Тэа использовала в качестве ушей.

— К-как называется наша миссия?

— Ну, «Прометеус»!

— Есть еще вопросы?

— Есть! А причем тут Люцифер?

— Тьфу ты!

На-алетели ветры злы-ы-ые

Со-о восточной стороны

Ы-ы-ы!

Ой да и сорвали черну ша-а-апку

У-у-у!

С моей буйной головы-ы-ы!

— Друзья «наджо», а знает ли кто-нибудь правила игры в «преферанс»?

В общем, чем дальше, тем больше сектор «Омега» напоминал дом для душевнобольных, а не научно-исследовательский центр по изучению времени.

И вот когда мы были уже на пороге катарсиса, с нами на связь вышел профессор Виллар:

— Шива, позвольте узнать, что у вас происходит?

Шива с размаху откинулся на спинку кресла, дотянул-таки последнюю фальшивую ноту, икнул, мутно глянул на голограмму профессора и, покачивая головой, извлек из себя ответ:

— Пийом!

— Вы что там, с ума посходили?

— Ш-ш-ш! — Танцор приложил палец к губам, промазал, потом сложил большой и указательный пальцы почти вместе, поднес к одному глазу, посмотрел сквозь щелку на руководителя «Альфы»: — Чу-чуть!

— Там есть кто-нибудь вменяемый! Тэа?

— А? — та браво подскочила с коленок какого-то Танцора, с которым они мило обжимались в уголке, но пошатнулась и чуть не грохнулась, зато зачем-то отсалютовала на манер военных из древности. — Слушаю, пр-р-фсср!

— Откуда на станции алкоголь?

— И в самом деле — откуда на станции алкоголь, пр-р-фсср? — Тэа широко махнула руками. — Да тут вс-с-сюду алкоголь растет — только выжимай!

— Ик! — подтвердил Шива, не вставая.

— Но, пр-рфсср, мы хотим еще найти цветущий этот… Lophophora williamsii!

— Пей-ёотль! — перевел ее братец.

— Да! Обязательно цветущий! У вас там нету? Ай, у вас же там ни шиша нету! Давно мы не жевали мескалина! Ну, не плачь, — обратилась она ко мне и погладила меня по макушке. Я сидел в расхристанном комбинезоне, угрюмо скорчившись, на полу у клетки с одуревшей белкой. Зверюшка притворялась трупиком в своем колесе, впервые увидев такое столпотворение и услышав столько новых для себя звуков. — Не плачь, Агни! Мы найдем тебе пейотль, дай время! И белку твою реанимируем!

Точно не помню, но, кажется, Шива и Тэа учились вместе… Именно оттуда они притащили столько хитрых названий веществ, способных творить с человеческим организмом настоящие чудеса, самым удивительным из которых был мгновенный летальный исход.

Наверное, только я успел заметить, как, безнадежно махнув рукой, отключилась голограмма профессора. Остальные настолько увлеклись мечтами, что забыли о Вилларе, и прямо-таки изумились, когда не нашли его изображения на том месте, где оно было полминуты назад.

— Слинял! — константи… констатир-рвал Танцор, с которым недавно обнималась Тэа.

— Не видать нам любимого кактуса, — взгрустнули близлежащие наши коллеги.

— Я прокинулся, господа!

— Ремиз!

Голова гудела. Лучше бы мы действительно пили… Или жевали пейотль…

— Пас!..

…Я продрал глаза оттого, что меня сурово трясли, ухватив за расстегнутый ворот. Перед глазами возникло до крайности изумленное лицо Савитри. Потерев набрякшие веки, я огляделся вокруг. Гнездо разврата теперь больше напоминало сонное царство. Исполнители дрыхли, кто где упал. В позах, мало отличающихся от действительно пьяных. Один Шива гордо похрапывал в своем кресле, с которого, видимо, и не вставал, а вокруг него валялись карты. Причем не игральные, а Таро. Эти свихнувшиеся резались в преферанс гадальными картами… С кем приходится работать, о, Галактика!

— Что это? — прошептала док, пытаясь нацелить зрачки мне в глаза, но, как обычно, промахиваясь.

Я притянул ее к себе и, несмотря на сопротивление, быстро зашептал на ухо:

— Твоего отца и Аури удерживают в «Альфе». Тихо!

Она замерла и прекратила упираться. Я торопливо поцеловал ее в щеку, чтобы хоть как-то успокоить после такого известия:

— Они живы, живы.

— Зачем удерживают? — шепнула она.

— В качестве заложников. И мы сами здесь заложники.

— Кто это делает?

— Если бы мы знали точно…

— Но почему папу и Дэджи?..

— Видимо, чтобы вынудить нас работать. Ну и… нам ничего не оставалось, как… — я повел взглядом по пиршественному залу и подумал, что сейчас у нас у всех должна непременно раскалываться голова, и надо об этом не забыть, а еще…

— А профессор Виллар?

— Похоже, он не с нами, Савитри. Увы…

— Его убили? — ужаснулась она.

— Если бы… — мстительно пробормотал я, вспоминая его очумевшую при виде нашего разгула физиономию.

Но профессор оказался легок на помине. Он снова влез в наш междусобойчик, включив голограмму на том самом месте, куда мы пустили его (вчера?).

— Так что, протрезвели вы? Агни?

При этом голограмма корчила несусветные гримасы, которые я назвал бы заговорщицкими.

— Никак нет, ик! профессор! — я сгреб Савитри к себе под мышку и уселся поудобнее под тихо скрипящим колесом белки, а сам стал пристально следить за его мимикой.

Он явно пытался мне что-то сообщить, но я не мог понять языка его жестов, а Савитри не умела детализировать неживое проявление.

Тогда Виллар принялся ходить из стороны в сторону и читать нам нотацию о моральном облике. Время от времени он останавливался и указывал пальцем на одну из карт возле спящего Шивы. Первой был Шут. Ткнув в это изображение, Виллар тут же ткнул в меня, разливаясь соловьем о том, как должно вести себя Танцору и уж тем более — технику.

— Что означает Шут в Таро? — шепнул я Савитри.

— Не знаю.

— Он хочет нам что-то сказать. Ты можешь разобраться?

— Нет. Настоящий Виллар защищен экраном. Я его не чувствую вообще…

Следующей картой была Луна. А, ну это понятно! Я расслабился было, но Виллар сделал зверские глаза и отрицательно помотал головой. Значит, под Луной подразумевалась не Луна. Потом он показал на Суд, но сделал движение, будто хочет перевернуть ее кверху ногами. И последней он выделил карту с нарисованным колесом. А я сделал вывод, что за нами наблюдают, но не настолько удачно, чтобы видеть все манипуляции профессора, он же при этом выбрал правильный ракурс, чтобы подать какой-то знак.

Шут, Луна, Суд и Колесо Фортуны… Что это может означать?

— Пас! — переворачиваясь на другой бок, буркнул сквозь сон один из заснувших в «Тандаве» Танцоров.

— Борьба! Вот что отличает нас от животных! А вы совсем не боретесь со своими страстями! — рявкнул профессор, раздраженный моей недогадливостью, и покосился в сторону обзорника. — Сидите тут, пьянствуете!

— Мы требуем возвращения профессора Аури и Варуны!

— Начинайте назначенную вам работу! — он снова со значительностью вперился в несколько уже показанных мне карт.

— Только в том случае, если от станции отведут крейсеры!

— Не дождетесь! — выкрикнул Виллар и отключился.

— Савитри! Ты среди нас, по задумке, вроде как трезвая и здоровая. При первой же возможности поищи информацию о значениях следующих карт…

Небесное Таро

Я улизнул в медицинский сектор, едва понял, что проснувшиеся в превосходном настроении и здравии «наджо» намерены продолжать ломать вчерашнюю комедию. Мне же стало до озноба интересно, раздобыла что-нибудь Савитри о картах или нет, поэтому я во всеуслышание объявил Шиве, будто помираю с похмелья и пойду попрошу что-нибудь из медикаментов.

Док пребывала в затруднении. Уже вторую половину часа она пыталась пробиться к общей информации «Трийпуры», но стоило только ввести названия этих четырех карт, как ее выкидывало обратно.

— Что-то нечисто с этими картами, — пожаловалась она, выбираясь из кресла. — Не бывает такого, любой запрос обрабатывается. Кроме этого. Попробуй — может, у тебя выйдет лучше?

— Так, давай попытаюсь, — я запрыгнул в кресло вместо нее, и сидение тут же приобрело нужный размер и форму, подстраиваясь под мое телосложение и рост. — Значит, Шут, Луна, Колесо Фор…

— Суд и Колесо Фортуны! — поправила Савитри, усаживаясь рядом.

— Да, точно, последовательность вполне может иметь значение…

Сначала, сделав запрос, я очутился в темноте, потом ничего не произошло: снова открыл глаза в кресле для виртуалки.

— Что-то делаем не так… Ты не перестаралась с экранированием кабинета?

— Нет. Можешь проверить.

Я проверил. Она слегка обиделась из-за этого, но я должен был так сделать, и тут не до тонкостей отношений. Защита была средней. Наши попытки никто извне при этом не гасил. Скорее всего, мы сами неправильно формулировали запрос по картам. Но должны быть варианты: ты называешь слово, тебе предлагается синонимический ряд. А здесь — глухо. И происходящее еще больше утвердило меня в мысли, что за этим что-то кроется и перед нами ребус.

— Хорошо, давай подумаем, ведь наверняка есть у этих карт другие названия? — я снял сенсорник и переместился на ту сторону, с которой сидела Савитри.

— Агни, я не имею ни малейшего представления о Таро.

— О Небесном Таро… — вдруг вспомнилось мне.

— Что?

— Ничего-ничего. Это такой шар из тысяч пазлов, в них намешаны всевозможные символы, составляющие бесконечное число комбинаций. Мне это привиделось, когда вы с Шивой выводили меня из анабиоза…

— Может быть, не привиделось?

— Может быть. Я уже не могу быть уверен ни в чем. Ладно, так мы ничего не добьемся. Пойду поспрашиваю наших картежников — вдруг они посоветуют что-нибудь вразумительное… Идешь со мной?

— Нет, пожалуй. Знаешь, лучше быть, чем слыть.

Я понял ее. Да, наша так называемая пьянка — зрелище не для впечатлительных натур. Бедная Савитри до сих пор не могла прийти в себя. И наверняка страшно переживала за отца.

Шива и говорить не стал со мной насчет карт: он в них смыслил ровно столько же, сколько мы с доком. Указал на наших картежников, которые продолжали резаться в преферанс колодой Таро. Я подглядел в веер одного из них, но логики этой чудовищной новой игры так и не понял.

— Слушай, — пристал я к координатору двенадцатой группы, и он искоса поглядел на меня, отворачивая на всякий случай карты.

— Чего тебе? — буркнул вайшва: наверное, проигрывал и был не в духе.

— Вот названия четырех карт, — я показал ему бумажку с почерком Савитри, где она аккуратно записала четыре пиктограммы. — Есть у какой-нибудь из них альтернативные?

— Ну да. Еще «Колесо Судьбы» иногда говорят. Луна — Сумерки. А у Шута их вообще куча: и Дурень, и Безумец, но официальное — Дух Эфира.

— Как? — я почувствовал, как сердце затрепетало; сам ничего еще не понял, но что-то внутри меня опередило разум и восторжествовало: след взят!

— Дух Эфира.

— Девушки! — повернулся я к прекрасной половине Исполнителей. — Поцелуйте его кто-нибудь! Спасибо тебе!

Я пожал парню руку и хлопнул его по плечу, а девчонки без лишних вопросов окружили картежников. Дальнейшее осталось за спиной — я бегом ринулся в кабинет Савитри.

— Все заново! — на ходу крикнул я ей и запрыгнул в кресло.

— Узнал?

— Надеюсь, да!

На новый запрос, начинавшийся со словосочетания «Дух Эфира» система отреагировала не так, как прежде: символ вспыхнул и высветился в пустом черном пространстве. Следом я получил пакет информации о карте, и в памяти запечатлелась лишь одна характеристика: «Вы идете по дороге, свернуть с которой не удастся. Вас ведет по ней судьба. Во всех других старших арканах речь идет о зависимости вашего настоящего и будущего от вашей же воли, но нулевой аркан Духа Эфира — олицетворение кармической предопределенности». Безумный Шут брел по бревну, перекинутому через пропасть, и я видел его, движущегося из бесконечности в бесконечность. Глаза его были завязаны, а злая собака, тенью бегущая позади, все время кусала за пятки, отсекая путь к отступлению, и несчастный даже не мог указать твари на ее место.

Затем символ Шута погас, и наступило ожидание. Тогда я ввел пиктограмму «Луна» и был презрительно вышвырнут вон.

— Савитри, это какой-то код, пароль! — сказал я доку, которая внимательно следила за происходящим, сидя рядом со мной. — Значит, не Луна, а Сумерки.

— О чем ты?

— Второе название.

Последовательный набор «Дух Эфира» и «Сумерки» выдал уже начало цепочки взаимосвязей: «Аркан Сумерки — это блуждание твоей души без дороги, без понимания того, куда на самом деле бредет человек. Карта также говорит о твоих способностях к постижению тайных знаний». И я видел унылый ночной пейзаж запустения, освещенный луною. Где-то вдалеке выл волк, а там, над пропастью, шагал Шут со своей собакой…

На Суде я споткнулся снова. Карта замерла, словно дожидаясь от меня каких-то действий. Но она и не пропадала. Мне к тому времени уже надоел повтор одной и той же информации по первым двум арканам, и я, поскрипывая зубами, старался не выразиться в присутствии Савитри дурным словом.

— Ты уверен, что Виллар указал тебе именно Суд? — спросила она.

— Да, и…

Тут я отчетливо вспомнил тот миг. Профессор слегка вращал кистью руки!

Дух Эфира — Сумерки — Суд. Карта замирает, и я одним ударом переворачиваю этот пазл в пустоте. Она бешено вращается и повисает рисунком вниз. Тут же вспышка, картинка в виртуалке оживает…

Из могил на погосте полезли тени. Их было множество, их было не остановить. «Перевернутая карта Суд говорит об ухудшении ситуации, а не о возрождении к новой жизни. Она требует решительных шагов. Человек должен прекратить осуждать себя и суметь перевернуть карту обратно!»

Теперь в цепочке было уже три движущихся взаимопроникающих картинки. Все эти манипуляции почему-то так утомили меня, что я едва двигал руками.

Колесо Фортуны пожелало сделаться Колесом Судьбы. Я не возражал.

На вершине вертящегося на одном и том же месте колеса показывал мастерство эквилибристики танцор-Сфинкс. Само колесо вращала бешеная белка с выпученными глазами и растопыренными ушами, бестолково несущаяся в никуда. Изредка с одной стороны на устройство взбегал человек с головой собаки, телосложение и одежда его поразительно напоминали того безумца, что ковылял над пропастью, а голова — ту собаку, что не давала ему житья. И когда кинокефал взбегал к танцующему Сфинксу, от Сфинкса вниз, с другой стороны колеса, в страхе сбегала неведомая тень, черное чудовище-дракон — Тифон. Они никак не могли встретиться, псоглавый и человекоящер. «Аркан указывает на рутину, предвестницу скорых перемен. Он намекает, что если ты однажды взлетел, это не означает, что не можешь снова упасть вниз».

Картинки перетасовались, удвоились — каждая обрела свою перевернутую противоположность, отразившись в воде океана. Потом словно магнитом их притянуло друг к другу. Они обрели форму жезлов и, с лязгом столкнувшись над водной поверхностью, вспыхнули огненным шаром. И вот внутри шара я различил жертвенную жаровню на постаменте, в которую летели восемь пламенных жезлов[19]. Это была единственная карта, каким-то чудом образовавшаяся в результате смешения изученных арканов. Мне почудился в ней скрытый ответ.

— Есть результаты? — прозвучал тихий голос Савитри.

— Да. Тут появилась новая карта, но я не понимаю, что с нею делать… — ответил я из виртуальности.

— А ее можно вертеть?

— Алтарь? — я протянул руку к жаровне, и карта словно подвинулась ближе.

Коснувшись постамента, на котором стоял жертвенник, а осторожно взял его за угол и попытался провернуть слева направо. Алтарь поддался. Еще раз. И вот прямо в центре одной из поверхностей куба-основания стал виден глубоко вдавленный оттиск ладони.

— Если что, будь готова извлечь меня отсюда, — попросил я дока, ощутил прикосновение ее пальцев к плечу и решительно вложил свою ладонь в углубление.

Моя рука совпала с оттиском полностью. Тело пронзила мгновенная боль, но я успел подумать, что если закричу, Савитри прервет сеанс. И поэтому сжал челюсти до хруста, но стерпел.

В виртуале меня швырнуло вперед и вниз, и все это произошло в полной темноте и пустоте.

Тут я осознаю, что стою перед незнакомым мужчиной весьма преклонного возраста, он смотрит на меня, щурясь, потому что за спиной у меня солнце, оно слепит старика, и блеклые глаза его слезятся.

— Вы пунктуальны, — заговорил незнакомец, а я на мгновение оглянулся, чтобы понять, где я нахожусь.

Позади меня было большое окно, в которое светило перевалившее далеко за полдень солнце на фоне чистого голубого неба, а ветки дерева, растущего у здания, едва дотягивались до нашего этажа своими самыми молодыми побегами. Светло-зеленая мелкая листва на них трепетала от слабого ветра.

— Мы на Земле? — снова оборачиваясь к собеседнику, спросил я.

— Конечно, — он сделал знак отойти в простенок между окнами и приложил к глазам платок. — Простите. Да, я на Земле. Министр Мназон, к вашим услугам.

По этим фразам я понял, что нахожусь перед министром в виде голографической проекции, поэтому никакой тени от меня не падает, а солнечные лучи, беспрепятственно проходя сквозь изображение, слепили Мназона.

— Я должен вам кое-что передать. Но взять это сможете только вы сам. Пойдите сюда, господин Агни.

Министр коснулся браслета, и передо мной выросло что-то наподобие голографической арки. Она переливалась семью цветами. Я посмотрел на старика.

— Просто пройдите сквозь нее, — подсказал он.

Сделав это, я почувствовал покалывания в своем настоящем теле, которым до этого момента по привычке считал проекционное и заметил различия только теперь, осознав некоторую свою раздвоенность.

— Когда вернетесь, считаете полученную информацию. Доступ к ней есть только у вас.

— Министр, «Трийпура» захвачена…

— Да, я знаю, — вздохнул он. — Я и сам нынче нахожусь под арестом, и лишь благодаря организованному вами тайному каналу вы сейчас здесь, иначе наш контакт был бы невозможен.

— Вы под арестом?

— Да. Министерство захвачено, как и ваша станция.

— Почему военные взбунтовались?

— Это не военные. В большинстве своем это асура-ятты. Стяжатель находится на «Трийпуре». Он долгое время пребывал в теле одного из министерских людей, но совсем недавно оставил его.

— Это был Эрих-Грегор Шутте?

— Да.

— И вы знали об этом?

— Я - нет. Те же, кого он внедрил к нам и кто затем внедрил Шутте на «Трийпуру» — безусловно. Возвращайтесь, Агни. Возвращайтесь и ознакомьтесь с информацией.

— Эту информацию вам подбросил Виллар?

— Нет, эту информацию «подбросили» мне вы сами. Прощайте.

* * *

— Что дальше? — спросила Савитри, едва я очнулся.

— Шутте был носителем для Стяжателя.

Она замерла, переваривая услышанное.

— Тогда понятно, — сказала в итоге. — И где он теперь?

— Здесь, Савитри. Где-то здесь, среди нас, на станции. Сейчас мне нужно как-то добраться до информации, которую внедрили в мою проекцию.

— Информацию передали через голограмму?

— Да.

Она одобрительно хмыкнула, но ничего не сказала.

Я обратился к своему инфокристаллу, но он не выдавал никаких оповещений о новых данных. Вот славно! Теперь я обладатель информации, к которой даже не знаю, как подступиться!

— Савитри, я могу попросить тебя об одной вещи? Только ты должна дать мне слово, что не будешь слишком при этом разгоняться…

— Гипноз?

— Да. Но ты просто погрузи меня в него — и все. И если заметишь что-то подозрительное — тут же буди.

— Ладно.

Она была так собранна и серьезна, и я подумал, что надо бы как-то ее отвлечь от нехороших мыслей.

— Мы вытащим Варуну, — сказал я ей. — Министр сказал, что эту информацию каким-то образом подбросил ему я сам. Такого не может быть, но все-таки вдруг кто-то сделал это от моего имени, и она всем нам поможет выпутаться?

Савитри напряглась. Когда я попробовал обнять ее, она вдруг сжалась и отстранилась.

— Ты что?

— Министр сказал, что это сделал ты сам. Передал информацию. Самому себе… — медленно заговорила она. — Именно так действует Стяжатель…

Она прижала руку к губам, и я увидел, что запястье ее покрылось гусиной кожей, а в глазах, снова оживших, стынет ужас.

Тут до меня дошло.

— Ты думаешь, что я Стя… ты думаешь, что я асура, который… Но подумай сама…

А если она права? Если я всего лишь носитель этой мрази и сам до поры не подозреваю о собственной сущности? Савитри говорила, что в центре груди у меня пустота — а она не видит двух вещей: белого цвета и отсутствия всех возможных цветов… Я носитель асуры, который выбивает всех соперников, беспрепятственно перемещаясь по всей исторической реальности? Шутте переправил его мне пять дней назад через Шиву, и я стал тенью? Всё сходилось. Мысли метались, и среди них мелькали самые страшные — о том, что смогу сделать я, бесправный по сути человечишко, болванка, чтобы избавить их всех от присутствия Стяжателя, и в силах ли я буду сделать это с собой… Но если меня не станет, он всего лишь переберется в другого, для него это не препятствие…

И тут я услышал тихий голос. Да-да, я услышал прямо в своей воспаленной голове тихий голос, который не был, совершенно точно не был моими собственными мыслями:

— Может быть, ты уже прекратишь истерику, и вы начнете гипноз?

Голос отрезвил меня. Наверное, это был Стяжатель, и впервые за все это время он решил себя выдать.

— Я хочу узнать всю правду, — сказал я Савитри. — Какой бы она ни оказалась. Зафиксируй меня накрепко в кресле, а если заметишь что-то подозрительное — беги и блокируй кабинет. Блокируй намертво, на все уровни. Только не убей, это опасно.

— Я не смогу тебя убить, — ответила она, сутулясь, и повела рукой в сторону кресла. — Садись.

Кресло сжало меня в своих объятиях: Савитри активировала все фиксирующие устройства, предусмотренные конструкцией.

— Я начинаю.

Она заговорила, и я поплыл по волнам ее интонаций, не вслушиваясь в слова. Стало вдруг так же светло и радостно, как во время перехода в «Тандаве». «Мир — это иллюзия, иллюзия, иллюзия…» — звучал монотонный напев.

* * *

…Я должен догнать его! Если в этот мир попадет он, всё кончится катастрофой!

И я несся сквозь нестерпимое физическое пространство, сжигая последние силы. Непривычная среда ела меня, а извергам все нипочем.

Я тогда не знал еще названия этому полному препятствий пространству, состоявшему из упорядоченных структур и создававшему формы. Моя цель была все ближе, я ломился к ней, не разбирая пути.

Вот наконец он на расстоянии одного рывка. Мы сцепляемся, и я, подавляя его волю сетью своей энергии, осознаю, как же тяжело мне будет двигаться в обратном направлении, да еще и не одному…

Что же вы творите, жители грубого мира?!

Мой антипод верещит и выбивается. Он уже столько распланировал, что я захлебнулся информацией, случайно выдернув ее клок из него. Он будет играть на парадоксальности и иллюзорности этой вселенной. Он изогнет пространство и время, чтобы проникать в нужные ему места и эпохи…

Поблизости оказывается несколько местных обитателей. Если бы хоть один обладал развитыми возможностями управлять огнем, моя задача была бы решена сейчас же. Но…

Прочитав мои намерения, изверг неожиданно рассеял свою сущность — он приберег на этот случай резервных сил, — и я, вымотавшийся, не удержал его в сетке. Собравшись воедино, он… пропал.

Люди метались, они не видели и не слышали меня и не могли видеть или слышать, но поняли, что произошло что-то серьезное. Серьезное и плохое.

Я вышел за пределы пространства с препятствиями. Здесь, во всяком случае, пусто, тихо и можно разобраться с информацией. Изверг отметился в районе стратосферы нашей планеты и ушел вниз. Я примерно представлял, чего он добивается, но теперь он наверняка сменит прежний план, отбросив известные мне сведения и выдумав что-то новое.

У меня нет выбора. Я должен сделать так, как не делал еще ни один ади. Если я хочу остановить свою тень, то должен действовать так же, как по своему обычаю действует изверг. Только в этом случае мне удастся взять след. Для этого надо отследить переплетения нитей судеб трех миллиардов людей. Из них — пятисот миллионов еще не родившихся. И при этом есть шанс, что я найду того, чьей оболочкой воспользуется изверг, чтобы спрятаться от меня. Что там шанс — это моя обязанность. Иначе…

Я создал свое подпространство и ушел в него думать. Если я обзаведусь телом, то утрачу почти все свои нынешние возможности, зато кое-что и обрету. Ади не может слишком долго терпеть мир грубых форм, зато это может человек. Люди никогда не слышат ади, но если сильно постараться, то можно заставить услышать себя, будучи человеком. И, наконец, сделать что-то с извергом во плоти я смогу лишь в том случае, если и сам обзаведусь плотью. Но только не так, как это делает он!

А вот и тень…

…По коридору одной из наземных построек двигался коренастый молодой человек. Он имел какое-то поручение и спешил. Но вдруг некая тень, налетев, сбила его с ног… и исчезла. Поднимаясь с пола, мужчина встряхивал головой и непонятливо озирался…

Тень и ее носителя я нашел. Сосредоточился на лабиринтах его будущего пути, на связях с другими людьми, разрывах с другими людьми. Все было зыбко и изменчиво. Он вмешается в законы времени, и все станет нестойким, ненадежным: время будет то нестерпимо тянуться, то мчаться со скоростью мысли…

А вот и тот, кто нужен мне!

Нет, нет, это, конечно же, не он. Это его будущие родители. Он еще даже и не стал «им», до этого события шестьдесят земных суток, а уж до самого главного и первого свершения в своей жизни — и подавно где-то двести пятьдесят. Что ж, я подожду. Это хорошее убежище, ведь изверг ни на миг не забудет о том, что я ищу его. Агрессивная среда не повредит мне во время моего ожидания. Я потерплю, мальчик. Я постараюсь помочь вам всем, Агни. Слышишь? Да-да, Агни, ты будешь единственным, кто услышит голоса ади. Ты будешь мной, а я буду тобой, мой мальчик Агни, и я стану беречь тебя, как ты бережешь меня. Мы что-нибудь придумаем, Агни, мы найдем способ отвести беду от твоих глупых сородичей. Не грусти, когда-нибудь у нас появится случай поговорить — тогда, когда ты научишься слушать пропавшего ади!

* * *

— Савитри!

Она отшатнулась в недоумении, ведь я по собственному почину вышел из сомнамбулического состояния. Теперь мне было так легко, что я забыл о фиксаторах кресла и попытался встать:

— Ты все слышала? Я говорил это вслух?

— Да.

Она зажмурилась. Губы ее вдруг задрожали. Плача, она освобождала меня от пут одной рукой, а другой вытирала лицо.

— Ну что ты плачешь?

Савитри отмахнулась.

В голове было пусто и звонко. Я совершенно не представлял, что делать дальше, но сейчас меня это не беспокоило. Так чувствуешь себя в дурмане легкого опьянения. Это была эйфория, о которой мне так много рассказывали в былые времена.

— Идем, — сказала док, выплакавшись. — Идем к Шиве.

Это имя мгновенно отрезвило меня. Шива умеет быть убедительным даже на расстоянии.

Возвращение

— Значит, Стяжатель тогда прибегнул к какому-то фокусу, чтобы через меня пробраться в прошлое? — внимательно выслушав мой рассказ, уточнил Танцор.

— Да и фокус был несложный. Мы пользуемся диметилсульфоксидом в качестве химической защиты от извергов, а здесь изверг нанес ответный удар — намесил каких-то трав, чтобы расширить ваши с Шутте сознания: его — чтобы он свободно выпустил подселенца, твое — чтобы ты не заметил, как принял его же.

— «Каких-то трав»! — воскликнул Шива, всплескивая всеми руками разом. — О чем ты говоришь! Я узнал бы практически любое психоактивное вещество растительного происхождения по запаху!

— И их смесь — тоже? — уточнила Савитри, присевшая на столик в моей каюте, куда удалились мы втроем, прямо как в былые времена, только теперь без бедной нашей Умы. — Наверняка он знал, с кем имеет дело, и обставил все с большой осторожностью: курильница была в другом помещении, контакт с этим неизвестным веществом был слабым, но продолжительным, в смесь добавлено растение, перебивающее основной запах…

Он не стал спорить. Тем более что последствия были налицо.

— Он просто ассимилировался с тобой на информационном уровне, — завершил я, хотя для меня и для суры это вещество также оставалось тайной. — Поэтому выявить отклонения при обычном медицинском осмотре было бы невозможно. Наверное, я почуял неладное просто потому, что…

Шива и Савитри улыбнулись.

— Как прикажете теперь к вам обращаться, светлейший? — с иронией отозвался Танцор. — Ади? Почтенный?

Я почувствовал уже знакомый светящийся ветерок, но уже в себе самом. «Мой» сура рассмеялся им в ответ.

— Нам нужно действовать, Шива. В конце концов, Ума все еще там!

— Не можем же мы вечно изображать гулянку! — вставила док, поддержав мой аргумент.

— Н-да… Не можем… Но какие у нас перспективы… А перспективы у нас никудышные.

Сейчас было особенно заметно, как осунулся и потемнел лицом Танцор и какие круги под опухшими глазами у Савитри. Будто кто-то хлопнул в ладоши и черной магией состарил близких мне людей лет на десять.

— Если мы не дадим внятного ответа в ближайшие сутки, — Шива в упор смотрел на меня, — они сделают следующий ход. Ты догадываешься, Агни, что это будет за ход с их стороны?

Я кивнул и высказал вслух то, что еще со вчерашнего дня, когда началась вся эта инсценировка, вертелось в голове:

— Убить они никого не могут: реинкарнатор под нашим контролем. Это все равно, что просто передать пленников нам в руки.

— Так.

— Поэтому они, скорее всего, прибегнут к более страшному способу убеждения, — я посмотрел на Савитри, понимая, что произношу жуткие слова, и чувствуя, как переворачивается ее душа под непроницаемой оболочкой наигранного спокойствия.

— Так, — снова согласился Шива. — Шантаж с применением пыток на заложниках.

Док сжала кулаки, но не проронила ни звука. Но я видел, как дрожит завиток волос у нее за ухом и пульсирует венка на шее. А Шива поднялся, и глаза его почернели, как чернеет море перед штормом:

— У нас несколько часов на решение.

Я растер ладони, делая вид, будто разглядываю их с пристальным вниманием, потом поднял голову:

— У тебя есть предположения, кто из наших, — я кивнул в сторону ангаров, где «наджо» продолжали имитацию оргий, — сдаст позиции первым?

— Не предположения — уверенность. Как бы цинично ни было об этом говорить, — Шива отвернулся. — Сначала они устанут, затем засомневаются. Потом начнут разговаривать с остальными, постепенно уверенность исчезнет во многих. Для этого асурам даже не нужно будет вселяться в их тела. Это просто человеческая психология…

— Я не верю, — прошептала Савитри, глядя в никуда. — Наши не могут. Никто из наших не может…

— Могут! — вдруг со злой улыбкой резко повернулся к ней Танцор. — Ты плохо знаешь нашу историю, диди[20]? Или мало знакома с людьми?

— Подождите, — попросил я их, поскольку мне не хотелось отвлекаться на ненужный спор. — У нас времени впритык…

— Хорошо, тогда кто, по-вашему, будет этим первым предателем? — отступила Савитри.

— Эсмайл, — буркнул Шива.

Это был тот самый картежник, которого я отдал сегодня на зацеловку танцовщицам после его гениальных подсказок. Эсмайл, техник-координатор двенадцатой группы… Я прислушался к себе и не нашел возражений. Сура, та часть меня, о которой я узнал, которую пробудил и которая всё еще была мне в новинку, молчал. Кажется, это мудрое и загадочное существо может проникать глубже в пучину событий, чем человеческий разум. Вспомнился мимолетный облик Эсмайла, неосознанное движение, когда он закрывал от меня свои карты, недоверчиво приподнятое его плечо… Жесты говорят больше, чем тот отросток без костей, который предпочтительнее держать за зубами.

— Мы можем спрогнозировать будущее и отпустить их заранее, не доводя «до грани фола», — предложил я Шиве. — Отправить в сектор «Альфа» якобы в парламентерских целях, они останутся там…

— Всех не спрогнозируешь, — он был настроен совсем уж пессимистично. — Когда нам начнут транслировать то, что они будут делать с Варуной и профессором Аури, я даже за себя сомневаюсь, Агни. А они не остановятся, и ждать нам нужно именно этого!

Савитри прикусила губу.

— Значит, наша задача — сделать что-то такое, что собьет их программу, — сказал я. — Сделать обманный ход на опережение, пока они еще не слишком понимают нашу тактику.

— А ты сам-то ее понимаешь? — пробормотала Савитри. — Устроили тут…

— Устроили всё правильно, — перебил ее Шива. — Но постепенно они привыкнут к раздражителю. Тут нужно или огорошивать их бесконечно, или… Так что за обманный ход? — воззрился он на меня.

— Мы дадим согласие на продолжение работы.

— Ты думаешь, что в этом случае папу Варуну и профессора нам вернут?

— Нет, конечно. Но и пытать их не станут. А мы тем временем действительно начнем выполнять циклы.

— Под прицелом баллист, — развел руками и манипуляторами Шива. — Чего мы добьемся? Вернуться за Умой они тебе не позволят.

— Почему ты так считаешь?

— Они не подпустят проводника и его тень к коридору, ведущему в ту эпоху.

Мне стало любопытно, как долго еще он будет глупить. Сдерживая улыбку, я уточнил:

— И что за беда? Ну, и не пустят они какого-то проводника, что с того? Зачем он так уж нужен, этот гипотетический сура?

— Ты забыл, что бывает при переходе без помощи проводника?

— А кто тебе сказал, что переход будет осуществляться без него?

Вы когда-нибудь наблюдали за человеком, которого постепенно озаряет догадка? Смотрели ему в глаза, сдерживая смех и пытаясь не выдать решение головоломки до последнего мига? Вот так и я смотрел в проясняющиеся глаза Шивы, покуда он не вскричал:

— Громы и молнии им всем в печень! Без проводника! — он хорошо ткнул кулаком мне в поддых. — Ха-ха-ха! Один-ноль в твою пользу!

— Зови его просто — ади, — пошутил я, и «моему» суре, кажется, эта шутка пришлась по вкусу: мне на минутку стало веселее и легче. — Да, в нашем случае сгожусь и я. Поэтому, Шива, мы откроем четырнадцатый коридор. В стороне от всех. На свой страх и риск, конечно.

— А как замаскировать лишний виман?

— Вимана не нужно. Нужно будет только перетащить из «Беты» и обустроить дополнительный координационный пульт. Мы выйдем через стационарную «Тандаву»… если эти бабуины не разнесли их вдребезги все до одной… Я проведу Савитри на тот берег и установлю маяки по обе стороны. А еще для техников подставной группы нам будут нужны ассисты Аури.

Шива покривился:

— О, нет!.. Я ни за что не вручу им наши жизни! Только не эти тупые «беты»!

— От «омеги» слышу, — на пороге моей каюты возникла Тэа. — Мой брат — самовлюбленный шовинист, который незаслуженно возомнил себя «альфа-самцом». Не понимаю, как тебя столько терпела Ума! Так вот, — обращаясь уже к нам с Савитри, она даже сменила тон, — у меня есть несколько очень смышленых знакомых техников из «Беты». Пожалуй, я поручусь за них: это мои хорошие приятели.

— А как ты нас услышала? — удивился Шива, проглотив ее остроту.

— Ну, возможно, я просто подсунула тебе в карман съёмный кристалл со своего коммуникатора? — она завела голубые глаза к потолку и притворно вздохнула.

— Это к вопросу о том, почему никому нельзя доверять, — демонстративно указав на сестру всеми четырьмя руками, сообщил нам Танцор. — В древности она траванула бы родного братца какой-нибудь цикутой и потом вот так же невинно моргала бы глазками…

* * *

Савитри с боем уговорила Шиву выспаться. Все четверо суток, ныряя вслед за нами с Умой, они не смыкали глаз и постоянно вкалывали себе допинги, чтобы не спать, а теперь пришло время расплаты.

— Зомби! Ты похож на зомби! — ругалась док, беря его руку и нащупывая пульс. — Если бы ты мог увидеть себя так, как вижу я…

— Вот ты на себя и посмотри сначала!

— Я выспалась.

— Да и я вчера отрубился на гулянке! — перечил ей Танцор.

— Да, да, как будто там можно было выспаться, да еще сидя! — подпевала доку Тэа. — Пока мы всё будем готовить к запуску — иди и спи!

— Агни, изолируй от меня этих безумных тёток! — возопил тогда Шива и отступил вглубь каюты, ко мне, занимающемуся рабочей экипировкой.

Наконец-то водрузив на себя манипуляторы, я застегнулся и подошел к нему вплотную. Приятель был и выше, и старше меня, но в тот момент я почувствовал, что имею право ему указывать.

— Шива, кровать вон там, Сорбонну ты знаешь, если что будет нужно — обращайся к ней. Через восемь часов мы тебя разбудим.

Танцор сдался.

— А ты ее хорошо перепрограммировал? — с опаской осведомился он, разглядывая отключенную СБО.

— Если для тебя актуально, могу восстановить всё, как было благодаря вам, — припомнив их совместный розыгрыш, я не удержался от подкола.

Шива криво усмехнулся, освобождаясь от дополнительных конечностей и комбинезона. Выходя вслед за девушками, я успел увидеть лишь, как он ничком бросился на мою кровать.

* * *

Я сам вызвал на связь профессора Виллара. Пока наши и «бетовцы» сооружали четырнадцатое, скрытое, рабочее место в нашем ангаре, меня вдруг неотвратимо потянуло поговорить с руководителем «старших братьев».

Он не удивился, лишь слегка вздернул лохматую бровь, внимательно прислушиваясь к словам. Это из-за бровей он всегда казался угрюмым и сердитым, но сейчас я увидел на его лице усталость едва ли меньшую, чем у Шивы и Савитри. Мне даже стало совестно: пока я эти четыре дня продрых в анабиозе, все они на станции работали, не смыкая глаз. И, наверное, даже Виллар.

— Мы возобновляем работу, профессор, — сказал ему я. — Но мне хотелось бы узнать о судьбе вайшвы Варуны и профессора Аури.

— Назначьте координаты, я приду голограммой, — ненастойчиво и даже несколько равнодушно попросил он.

Предположив, что профессору лучше известно, как и что делать в создавшихся условиях, я открыл ему доступ к озеру-бассейну нашего сектора. Здесь с одной стороны из проулков выпирали постоянно подрезаемые заросли кактусов, с другой — безмятежно простиралась водная гладь, да еще и специальная система все время распыляла аэрозоль с диметилсульфоксидом в составе, из-за которого в коридорах постоянно витал едва уловимый запах чеснока. Пусть те, кто пасет Виллара, любуются милыми их сердцу реалиями.

Профессор не заставил себя ждать: когда я подошел в назначенное место, он уже прогуливался с тросточкой по краю бассейна.

— С ними все в порядке, — первым заговорил он, услышав мои шаги. — Их никто не пытает, мы даже можем с ними общаться… хотя, конечно, делаем это под контролем. Они просили передать вам, чтобы вы не поддавались панике. Я думаю, что вы… Агни, — Виллар сделал упор на моем имени, но мне показалось, что имел он в виду не совсем меня, — приняли правильное решение.

Он раскусил нашу затею? Или каким-то непостижимым образом уже знал о ней? Я смотрел ему в лицо и видел, что он посвящен. Или это намек, что тени нашли способ наблюдать за нами и подслушивать?

— Всё не так страшно, как вам представляется, — продолжал он, делая такие глаза, чтобы я понял: всё именно так, как представляется нам.

— Могу я задать вам один вопрос, профессор? — я сел на большой камень посреди клумбы в опасной близости от свесившейся из-за угла лапы кактуса.

Виллар кивнул и похлопал себя тросточкой по кончикам туфель.

— Чего вам не хватало?

— Мне?

— Нет. Вам всем. Чего вам не хватало в жизни, если вы затеяли всё это? — я развел руками по сторонам.

— Это вы, Агни, сейчас говорите?

— И не только.

Я не мог разделять, где мои мысли, а что подсказал сура. Он ведь не зря обещал, что мы будем единым целым и поможем друг другу. Сначала мне нелегко было свыкнуться с этим откровением, но по прошествии нескольких часов я прекратил рефлексировать на эту тему. Ведь прожил с этим Агни, ничего не зная, четверть века — так почему бы ему не продолжать жить, только будучи осведомленным?

— Здесь не было войн уже несколько тысячелетий. Здесь однажды свершилось чудесное с точки зрения социологии преображение человечества, о котором и не мечтали в эпохе войн и катаклизмов. В лучшем случае, о нем говорили как об утопии. О заветном и таком желанном Королевстве Завтра. Так чего не хватало нашим ученым, когда они только начинали вылазки в прошлое? Этого? — я мотнул головой вверх, где за прозрачной оболочкой «Трийпуры» в безвоздушной черноте зависали сотни военных суден.

— Не будьте столь строги, молодой человек. Кто бы знал наперед…

— Кто осмеливается ворочать прошлым, тот должен быть очень подробно осведомлен о результатах в будущем.

— Вы прекрасно знаете, что в будущее заглянуть невозможно.

— Да. Поскольку оно бесконечно вариативно. Зато очень возможно загреметь во временную петлю и начать бег внутри беличьего колеса, миллиарды раз сгорая в аду одних и тех же войн, забывая об этом и сгорая снова и снова.

Виллар только вздохнул, выражая свое со мной согласие.

— Лента Мёбиуса… А вот вы попробуйте просто делать то, что делаете! Глядишь, и выведет та кривая на нужную дорогу, — сказал он, помолчав, а потом вдруг нарисовал в воздухе лежащую на боку арабскую «восемь» — или древний символ бесконечности. — И зайдите ко мне непременно. Непременно! Буду ждать.

— К вам в кабинет?

— Да.

— Когда вы будете меня ждать?

Он усмехнулся одними глазами, и мохнатые крылья-брови сделали пару комичных взмахов:

— Вчера.

Голограмма с тростью растаяла в воздухе. Вместо нее над водой бассейна поплыла нарисованная только что призрачная петля. Ни начала, ни конца, и сторона всего одна…

* * *

Когда мы закончили с последней конструкцией, и один из «бетовцев», протеже Тэи, начал загружать предварительную запись нынешней обстановки в эпохе Дениса и Ленки, в ангар приплелся заспанный Шива.

— А мне врали, что привидений не бывает! — тут же громко прокомментировала его явление сестрица.

— Лучше б не спал, — буркнул Танцор. — Теперь башка трещит, как с похмелья…

— Это у тебя с непривычки, — между делом Савитри привычным жестом втолкнула ему в рот какую-то пилюлю и снова уселась возле меня. — Твой организм сильно удивился.

— Фот и нефефо его балофать! Фем запить?

— Не надо запивать, под язык ее.

— Гадость! — скривился он. — Ты нарочно всегда находишь для меня самые гадостные зелья!

Так, слегка встряхнув наше сосредоточенное общество, Шива угомонился и влился в работу.

Тем временем вихрастый Кама (так звали приведенного к нам ассиста из «Беты») развернул перед нами три голографические записи из разных локаций. На одном из экранов виднелся Чертов сарай и прогуливавшаяся вдоль дороги Стелла Вейде: фокус был снаружи, поэтому увидеть, что там, в руинах, творится с Денисом, не получалось. На втором я узнал Ленкин двор с этой незабвенной аркой и вечной меткой граффити-оригиналов «Цой жив!». Здесь пасся какой-то подозрительный тип. Подозрительным он показался мне, поскольку нет-нет да и поглядывал в сторону окон Ленкиной квартиры. Неспроста на него обратили пристальное внимание в «Бете». Третий экран отображал саму Ленку, возвращавшуюся откуда-то домой за руку с дочерью. Шива насторожился.

— Это одновременный слепок с трех разных точек, — объяснил рыжий Кама и поскреб в затылке. — У дома, в общем, один из ятта. Что ему надо — неизвестно. Понятно, что хорошего мало: эти твари имеют невербальную связь со Стяжателем, и, в общем, отследить, что там к чему, фактически невозможно. Ума с дочерью сейчас возвращаются из гостей, они были на даче у Еремеевых. Запас времени есть, но Уму необходимо задержать минут на пятнадцать, — ассист прекратил чесаться и обвел виртуальной указкой стоящую невдалеке, на пути Ленки, милицейскую машину. — Тут есть лазейка. Этим займется Шива.

Танцор пожал плечами. Будь там не Ума, а кто другой, наверняка поднял бы бунт на корабле по поводу «недоумков», предлагающих дурацкие решения. Но сейчас, похоже, он искал любую возможность повидаться с нею в реальной обстановке, пусть даже она его и не узнает.

— За это время вам с Савитри, — Кама обернулся к нам и указал на Чертов сарай, — надо добраться до ятты и обезвредить его. Задача несложная, по случаю праздника во дворе немноголюдно.

Что ж, значит, Денис мой выжил под завалом. Это обнадеживает.

— В общем, когда дам сигнал, Уму можно будет отпускать, — ассист взглянул уже на Шиву. — А вы дождетесь ее у дома и увезете домой к Стелле. Дальнейшие инструкции будут, когда появятся новые данные. Сейчас что есть, то есть. Возвращаетесь в ту временную точку, откуда были извлечены.

Не знаю, как Шиве, а мне этот бодрый толстячок показался профессионалом своего дела и неплохим парнем. И я решил, что Каме я свою жизнь, пожалуй, доверю с легким сердцем.

— Удачи! — на прощание сказала Тэа и обняла брата. — Мне пора.

Она побежала к своей группе — начинать цикл, — а Кама уселся за пульт. Три замаскированные «Тандавы» ждали нас, Шива направился к одной из них.

— Подожди, — попросил я, удерживая Савитри за локоть и отводя в сторону. — Мне нужно сказать тебе пару слов.

Она догадалась:

— Ты сомневаешься?

— Ну, в общем, мы сейчас сильно рискуем, и нам стоит попрощаться… На всякий случай.

— У тебя всё получится.

Мы отошли за центральную колонну с оборудованным в ней зооуголком и встали у клетки с белкой.

— Я не знаю, получится или нет. Как бы там ни было, мне хотелось бы, чтобы всё, что у нас с тобой было, произошло с нами… не так…

Савитри засмеялась, устремив невидящий взгляд куда-то мне в плечо:

— Тебе будет что вспомнить в твоем мире, сура.

— Я не сура.

— Так и знала, что сейчас ты начнешь отрекаться от самого себя.

— Просто мне на самом деле будет страшно встретиться с собой, настоящим, когда ади уйдет в свой мир.

— Это не больно, Агни.

Я усмехнулся, вспомнив знаменитые предсмертные слова Аррии[21]. А Савитри положила руки мне на плечи:

— Всё у тебя получится. Всё будет так, как должно быть. Сура знал, что делал.

Хотелось бы мне самому той же уверенности…

Я обнял ее и, закрыв глаза, жадно поцеловал в губы. Вдруг это и в самом деле в последний раз?..

* * *

Было плохо. Иногда казалось, что я больше не сдвинусь с места. Пространство будто пожирало меня. Я понимал, что то же самое всегда чувствуют мои собраться и всё же добираются до противоположного берега, но как же мне было плохо! Так и тянуло оглянуться на жизнерадостный зеленый маячок, отметивший причал родного берега! Но оглядываться нельзя — это смерть для тех, кто идет сейчас вслед за мной, не видя меня, но доверяя мне.

Коридор времени — странная штука. Если во времена Дениса и Ленки в фантастических фильмах изображали темпоральный переход посредством доносящихся извне отрывков фраз из разных эпох, то на самом деле тут не было ни каких-либо голосов, ни образов, ни запахов. Ты просто чувствуешь, как сыплется сквозь тебя прах времен, и это отчасти напоминает впечатление о первых похоронах, которые тебе пришлось увидеть и попрощаться с близким человеком. И это совсем не те благостные ощущения вояжа, которые ты испытываешь, «танцуя» в центрифуге и купаясь в лучах радости. Вот она — доля суры: поглощать боль и отдавать счастье…

А до противоположного выхода из тоннеля было еще так далеко!

Сам не помню, как очутился среди звуков, запахов и света. Шум от обрушения едва стих, когда я, отплевываясь и кашляя, начал отгребать от себя завалы цементных кусков и штукатурки в Чертовом сарае. Теперь мое имя снова Денис Стрельцов. Но кто я на самом деле, мне уже не забыть.

«Сжечь — не значит опровергнуть!»

Выбравшись со Светиком из вагона пригородной электрички, Лена посмотрела на небольшие станционные часы. Если Первомай водителям общественного транспорта не помеха, то до дому они с дочерью доберутся, пожалуй, еще засветло. Лена поморщилась. В последнее время ей все меньше хотелось возвращаться в свою квартиру. Вся радость уходила из сердца, стоило миновать короткий тоннель, ведущий во двор ее дома. А ведь ей казалось, что траур по Степке уже не так гложет ее душу, как раньше. А может, и не в Степе тут дело. Она не знала, в чем именно.

Этот, страшный, больше не объявлялся: она ведь после его угроз избегала встреч со Стрельцовым. И даже убеждала себя, мол, что бы ни делалось — к лучшему, для чего ей риск стать вдовой во второй раз с этой Денискиной сумасшедшей профессией?

Будто черная сеть оплела всё здание, где жили Еремеевы, и даже солнце светило здесь по-другому.

Дорогу к остановке они переходили наискосок. Автомобилей почти не было, людей — тоже. Только на другой стороне улицы стояла патрульная милицейская машина, а возле нее околачивались двое в форме и какой-то подозрительный тип, пытавшийся им что-то объяснять. Лена вспомнила историю с «Неоновой барракудой» и невольно забрала чуть левее, чтобы обойти эту компанию по широкой дуге. Не хотелось ей мелькать перед милицией.

— Девушка! — тут же, как назло, выкрикнул один из стражей правопорядка. — Девушка, задержитесь!

Понимая, что милиционер обращается к ней и улизнуть не удастся, Еремеева подавила в себе раздражение и неохотно повернула в сторону машины. Тут еще Светка, как назло, уронила книжку в пыль прямо посреди проезжей части, пришлось поднимать, отряхивать. Нет, если бы завтра не надо было на работу, Лена приняла бы предложение свекров остаться на их даче с ночевкой, до того неудачный был нынче день.

— Сержант Грачиков, — отрекомендовался милиционер, коротко дернув рукой в сторону своей фуражки, делавшей его и без того немаленькую голову несуразно огромной по сравнению с тщедушным тельцем. «Гном! — подумалось Еремеевой. — Бороды не хватает, бритый гном!». — Ваши документы!

Лена с ужасом поняла, что документы с собой не брала, а если так, то у патрульных есть все основания задержать ее до установления личности. Только этого ей не хватало сегодня! Не видят разве, что она с ребенком, который устал и клюет носом?! Одно слово — козлы. А этот еще и гном-козел…

— Понимаете, мы с дочкой едем с дачи, я не беру в такие места паспорт, чтобы не потерять, — заговорила она с сержантом таким тоном, каким говорят с больными — мягко и доходчиво. Ко всему прочему он был ниже нее ростом, и в каком-нибудь другом случае мог вызвать материнскую жалость и желание участливо погладить по фуражке. — А что случилось?

— Да тут нарушителя задержали, — бросив короткий взгляд на Светика, ответил Грачиков и указал большим пальцем за спину, через плечо. — Понятые нам нужны.

— Так я ведь ничего не видела!

— Девушка, нам не свидетели нужны, а понятые. Ну хоть какой документ есть при вас?

— Билет на электричку… использованный.

— Давайте пройдем в машину.

— Да не могу я в машину! У меня дочь на ходу засыпает, нам скорей домой нужно! Давайте я подпишу, что надо…

«Гном» задумчиво помял подбородок, почесал нос-картошку:

— А флюорография есть у вас?

— Что? — Лена решила, что ослышалась.

— Из поликлиники флюорография — есть?

— Зачем? — она даже перестала сопротивляться, зато Светланка, у которой сон как рукой сняло, с любопытством вертела головой, разглядывая то чужого дядьку, который что-то от них хотел, то свою изумленную маму.

— Ну как зачем. За здоровьем следить надо.

— Послушайте, вы шутите, наверное?

— Ладно, пойдемте, подпишете протокол задержания, но адрес и телефон свой мне оставьте! — поразмышляв, сказал сержант и повел их со Светой к машине.

Лена грешным делом подумала, уж не аферисты ли это, переодетые в милицейскую форму. Она читала в интернет-новостях о таких случаях. Лихорадочно нащупав в кармане мобильный телефон, она отсчитала две кнопки в верхнем ряду: на этой клавише быстрого вызова у нее был номер Дениса. В случае чего, может, догадается искать ее по сигналу от сотового.

— Вы вон там постойте, — велел второй милиционер, когда они втроем добрались до тротуара.

Ругаясь про себя на чем свет стоит, Лена кусала губы и смотрела, как охранники правопорядка поставили задержанного к капоту машины и начали охлопывать на нем одежду в поисках оружия. Мысли метались: не позвонить ли Денису прямо сейчас, пока не поздно? А если этот, жуткий, отслеживает ее звонки и исполнит угрозу?.. Но ни на секунду не появилось желания пожаловаться на шантаж стоявшим в пяти шагах от нее милиционерам. Для Лены они теперь были на одно лицо — и тот, неизвестный, и эти, в форме. Всё это походило на какой-то тягостный бесконечный сон, полный нелепостей и паранойяльной антилогики. Врагами казались все.

Между тем «гном» изредка посматривал на них со Светланкой, и почудилось Лене в этом взгляде что-то невероятно знакомое. А когда она попыталась прочитать подсунутые им записи, чтобы не подписать что попало, сержант даже подмигнул Светке, а когда та показала ему язык, стал смеяться.

— Вот тут вот мне еще телефончик свой черкните, — попросил он, выдергивая чистый листок из блокнота на пружинке. Но когда Лена уже протянула руку, чтобы взять листок, Грачиков словно к чему-то прислушался и, передумав, убрал блокнот вместе с вырванной страничкой: — Благодарю за помощь, вы свободны!

Даже фуражку приподнял, блеснув на прощание великолепной лысиной.

Лена подхватила дочь на руки, сумку с вещами подвесила на локоть и неловко побежала к остановке, потому что на повороте уже показался автобус.

— Елена Сергеевна! — ознакомившись, видимо, с ее подписью в протоколе, окликнул «гном».

— Ну что еще? Там мой автобус! — раздраженно прокричала Лена, задыхаясь от тяжести.

— А флюорографию сделайте! — он погрозил пальцем.

«Идиот какой-то!»

Когда она вскарабкалась на заднюю площадку подкатившего автобуса и, усадив Свету, упала рядом на сидение, руки просто не хотели разгибаться, мышцы ныли. Если этот слоненок сейчас заснет, до дому они точно не доползут.

* * *

Выбравшись из-под завала, я залез на подоконник и спрыгнул в траву у самой сетки. Необдуманный прыжок отдался в правом боку, боль скрутила меня в бараний рог, и я, созерцая хороводы звездочек, рухнул в траву. Сетка тут же заскрипела, возле меня кто-то приземлился.

Когда я пришел в себя, то разглядел человека в следующем порядке: сначала небольшие светлые кроссовки, потом джинсы-джинсы-джинсы (ноги от ушей!), ремень, затем между ремнем и майкой — узкую полоску тела и аккуратный пупок, выше — белую майку в обтяжку (взгляд поневоле на пару секунд застрял в районе груди), тонкую золотую цепочку на длинной загорелой шее… и наконец лицо!

Нависая надо мной, рядом стояла белокурая Стелла Вейде и, судя по всем подробностям рельефа выделяющейся под майкой груди, без нижнего белья. Традиционно.

— Ч-черт, — пожаловался я, старательно изгоняя неуместное здесь желание пялиться именно на этот рельеф. — Про дырку в боку забыл.

— У нас нет времени, — сообщила Савитри сахарными устами топ-топ-модели и своим собственным голосом, который затмевал все внешние прелести красотки-менеджера. — Я потом посмотрю тебя.

Силищи в ней было немерено. Ухватила меня за ладонь и вмиг помогла подняться на ноги. Распространяя вокруг себя клубы цементной пыли при каждом движении, я перелез через забор. Девчонки, потерявшей йоркшира, не было нигде.

— Ее вообще не было, — ответила Стелла-Савитри, на ходу пытаясь отряхнуть мою одежду. — Ты куда? Нам направо.

— А щенок был? Я же слышал его!

— Щенок — был. Но он давно уже тут околачивается, и хозяев мы не видели.

— Его засыпало.

— Жаль.

Машину она предусмотрительно оставила за кустами у одного из частных домиков. С дороги ее маленький серебристый «Ярис» видно не было — вот я, приближаясь тогда к Чертову сараю, и не заметил ничего подозрительного. Толстая девчонка была наваждением, а вместо нее мне морочила голову сама Савитри…

— Слушай, Стелла Батьковна, ты перестань так вилять… гм… тылом! Или иди сзади меня.

— А что? — она воззрилась на меня в точности так, как делала это без посредства глаз, когда была доком на «Трийпуре». Аж мурашки по коже. Вряд ли это умеет настоящая Стелла Вейде.

— А догадайся!

— Блин, товарищ Стрельцов, в отличие от вайшвы Агни вы решительно не подходите для этой миссии! Поскольку мысли ваши всегда пребывают на метр ниже того места, где они должны находиться!

Спорить я не стал, только пробурчал под нос, что кое-кто мог бы для таких миссий изредка надевать нижнее белье, и тогда мысли даже у товарища Стрельцова будут пребывать исключительно в отведенных для них местах.

— Подожди! — остановила она меня, когда я уже собирался садиться в машину. — Для начала посмотри на себя.

Я заглянул в боковое зеркало и поневоле затрясся от хохота. Физиономия была, как у нырнувшего в гипс хулигана из старой комедии про Шурика, всклокоченные волосы собрали в себя, кажется, все цементное крошево, какое только могла унести голова, а насчет одежды я и подавно промолчу. На левом виске краснела свежая ссадина.

— Это у нас с тобой уже становится традицией, — подметила Стелла. — Но моря тут нет, а барахтаться в пруду некогда. Поэтому — версия-лайт!

Она извлекла автомобильную щетку, вытащила бутылку с минеральной водой и беззастенчиво принялась меня чистить, как кавалерийского коня в стойле.

— Ладно, ладно, я уже сияю!

В качестве завершающего штриха Стелла заклеила промытую ссадину пластырем, затем мы прыгнули в «Ярис» и рванули к городу.

— Ну и как тебе? — спросил я по дороге.

Не отвлекаясь, Савитри уточнила, что именно.

— Как чувствуешь себя в этом облике?

— Даже не знаю, что сказать. Обоняние на нуле, слух слабенький, тактильное восприятие посредственное… Чувствую себя ущербной. Но через пару часов это пройдет, я привыкну.

— А я теперь про свой бок все время забываю…

— И ты привыкнешь, — флегматично откликнулась напарница.

— «Боже мой, какая же вы зануда»!

Мы мчались к Ленкиному дому. Савитри нет-нет да к чему-то прислушивалась: связь с нашим координатором у нас происходила через нее, а я существовал здесь как бы вне системы.

Бросив «тойотку» со стороны улицы, мы направились к арке во двор. Ятту, околачивавшегося у подъезда в ожидании приезда Лены, я узнал сразу. Неприметный крепыш моего примерно возраста, какой-то неприязни к нему я, как ни удивительно, не ощутил. Вполне вероятно, что некоторые из них теперь хорошо умеют скрывать свою истинную сущность.

Стелла походкой «от бедра» отправилась в сторону ятты. Он оторопел. Как хорошо я его понимаю…

Девушка энергично продефилировала перед ним, а там, под тесноватой футболкой, у нее при ходьбе всё обрисовывалось и заманчиво колыхалось, магнитом притягивая мужские взоры. Ятта, будто на аркане, засеменил вслед за нею, хоть Стелла в его сторону даже не взглянула. Полминуты транса — и крепыш благополучно шмыгнул вслед за нею в угловой подъезд. Выждав несколько секунд, я последовал за ними. Это был единственный подъезд в Ленкином доме, до сих пор не запакованный дверью с кодовым замком. Мелькнула мысль, что если я буду нерасторопен и этот черт успеет воткнуть мне в «солнышко» свой увесистый кулак, то моя спутница окажется в серьезной опасности: боль просто вырубит меня.

Сверху раздался стук разъехавшихся дверей лифта.

— Вам на какой этаж? — голос Савитри.

— С вами, девушка, с вами!

Забыв о нытье в боку, я взлетел на площадку. Савитри изящным движением выскользнула из-под граблей асуры и побежала выше на пролет. Готовый в любой момент уклониться от удара, я спросил крепыша:

— Ничего не хочешь мне сказать напоследок, ятта?

— Ты кто? — хмуро буркнул тип, расталкивая захлопывающиеся створки дверей и выходя из лифта. — Чё, проблемы нужны?

Потом произошло необычное: мои руки поднялись, будто сами собой, в воображении возникла сеть, и видеть всё окружающее я стал иначе — как под электронным микроскопом. Мир состоял из молекулярных структур, и только асура, бьющийся сейчас в незримой сети, не был материален. Чернущая тень. Ничуть не отличимая от той, которую мне… Агни… пришлось спалить на «Трийпуре».

Время замерло. На этот раз я осознанно совершил преобразование вещества. Миг — и тень вспыхнула в тысячеградусном пламени.

И вот мы с Савитри уже стоим над бессознательным телом парня возле опаленных дочерна почтовых ящиков, а до меня все еще доносится яростный вопль сожженного асуры и вонь рассыпавшихся белым пеплом газет. Пол задрожал под ногами, полуотломанные дверцы почтовиков жалобно скрипнули, качаясь от землетрясения.

— Знай свое место… — пробормотал я, цитируя фразу из старой-старой сказки. Сама сорвалась с языка.

— Идем. Шива уже отпустил девчонок, они скоро будут тут.

— Ты слышала его вопль? — я кивнул на бывшего носителя асура-ятты; после вспышки, которую я нарочно отвел в сторону от человека, у него лишь опалило брови и волосы надо лбом, да и то из-за моей неловкости. — Думал — оглохну…

— Нет. Я слышала только его мат. Меня умиляет их твердокаменная вера в собственную неотразимость. Что с ним будет дальше?

— Давай посадим его у стеночки, чтобы чего доброго не захлебнулся, и свалим отсюда.

Мы не без труда подтащили тело этого бычка к ближайшей стенке, привалили к холодному радиатору, а Савитри на всякий случай еще и расстегнула пуговицу у ворота его рубашки. Землетрясение как раз прекратилось.

— Так что с ним будет без соседства ятты? — повторила Савитри, когда мы выскользнули из злополучного подъезда.

— Скоро придет в себя. У него осталось незамутненное сознание младенца, — так подсказывала мне логика (или опыт суры). — Постепенно, быть может, разовьется до среднего уровня мышления.

— Шива мечтал вот так же испепелить австралопитека, который тебя пырнул, — призналась Савитри.

— Астралопитека, — скаламбурил я, памятуя об ареале их обитания. — Да, да, я слышал под наркозом ваши переговоры… Между прочим, мы с тобой сейчас снова качнули эти хреновы весы, Савитри…

Она кивнула. Что нам оставалось? Рано или поздно, но Тарака об этом все равно узнает. Этот, нынешний, Стяжатель еще не вернулся на «Трийпуру», не проник в одного из охранников «Альфы» и не затеял мятеж с захватом заложников, всё это будет позже. Около сорока пяти лет назад по местному летоисчислению он был принесен сюда Шивой во время цикла по спасению Кастро — и пропал. Что он делал в период между смертью Че и рождением Лены Пушкарной и Дениса Стрельцова — нам неизвестно. Мы знаем только то, что сейчас, тут, он выспренно зовет себя Трансцендентным Таракой и незаметно для обывателя меняет мир, соотносясь лишь с созданным собой же законом «качающихся весов». Или эти ограничения наложило на него само время? Кто знает…

Приезда Ленки и Светланки мы дождались в машине снаружи дома. Получив команду с «Трийпуры», Савитри открыла дверцу:

— Не звони мне здесь ни при каких обстоятельствах, — напомнила она. — Даже если мы задержимся.

Ради этой операции мы с нею оставили наши сим-карты от старых телефонов под кустом у Чертова сарая, а в Стеллиной машине нас ждали уже три новых, не засвеченных, мобильника. Благодаря этому мы рассчитывали выиграть некоторое время, пока Тарака будет нас искать обычными методами. У нас есть фора, которую в этой странной игре мы взяли сами.

Вышли они быстро. Маленькая валькирия сонно спотыкалась на ходу, обхватив обеими руками и прижав к груди большую книгу. Ленка встревоженно озиралась. Она обнаружила меня только после того, как вслед за дочкой села на заднее сидение.

— Эй! — вырвалось у нее.

В панике наша бедная Ума, ухватив Светика, попыталась дезертировать из машины, но Савитри уже стояла начеку у дверцы и затолкнула их назад.

— Тихо, тихо! — шепнула она. — Мы все сейчас тебе расскажем.

Уж не собралась ли она сгоряча рассказать ей про «Трийпуру»? Это был бы номер.

— Денисик! — обрадовалась Еремеева-младшая и перевалилась на переднее сидение обниматься со мной.

Стелла тем временем завернула в проулок и повела машину прочь от дома Ленки.

Та сидела, сложив ладони и закрыв ими нос. Глаза были круглыми от страха:

— Что же вы делаете? — простонала она спустя минут пять, глядя на меня, а я пытался усмирить не вовремя взбодрившуюся Светланку. — Тебя ведь теперь убьют, Денис!

— Это ничего, — ответил я ей, наконец заталкивая юного слоненка на ее место рядом с матерью. — Много будешь жить — сильно состаришься, — и подмигнул Светику.

— Нам с ней тоже угрожали…

— Лена, — серьезным и холодным голосом заговорила Стелла-Савитри, — я не стану говорить тебе всего. Только то, что отчасти прояснит для тебя ситуацию. У нашей фирмы и нашего директора большие финансовые проблемы. Ты здесь лично ни при чем, но! — она резко вскинула указательный палец. — Но ты однажды видела того, кого не должна была видеть. Того, с кем проблемы у фирмы, одним словом. У человека откровенная паранойя, но эта сволочь — крутая сволочь.

— Я думала, 90-е давно прошли.

Стелла бросила ироничный взгляд через плечо:

— 90-е прошли. Сволочи остались.

— А кого я видела?

— Вот давай мы только не будем уточнять! И без того проблем хватает.

— Тогда каким боком тут Денис?

— Вы же вроде встречаетесь? — равнодушно изрекла Стелла, а Савитри от себя добавила едва различимой язвинки. Едва различимой для меня, а Ленка ее не заметила. Как там говорил Шива? Безумные тетки? В чем-то он прав…

И хотя моя напарница наплела неслыханной чуши, Еремеева поверила. Ей хотелось верить, что кто-то поможет, и банальная лапша на уши показалась ей золотыми серьгами. После пережитого Ленку прорвало: она начала говорить и говорить. Рассказала про звонки Тараки, угрозы. Про то, как убегала с работы, чтобы проверить дочь в детском садике. Про мою бабушку, которой так не вовремя приспичило передать мне нетбук в больницу.

— Почитаешь мне? — шепнула утомленная маминым красноречием Светланка, исподтишка показывая мне свою книгу.

— А что там у тебя?

— «Незнайка в Солнечном городе»!

Ленка мгновенно переключилась с пятого на десятое:

— Светатун у нас недавно запала на «Незнайку».

— А я уже ничего оттуда не помню, — зевнув, призналась Стелла и плавно вырулила на загородную трассу.

— Тут рассказывается, что бывает, когда волшебная палочка попадает не в те руки, — продолжала просвещать нас Еремеева-старшая.

— Страшное дело, — согласился я.

— А что ты смеешься? — (Я не смеялся. Честное слово.) — У меня давно уже есть ощущение, что кто-то выпустил из зоопарка всех ослов, по приколу превратив их в людей. Как это сделал Незнайка… — она указала на дочерин увесистый фолиант.

— Аленосик, а ты ведь в чем-то права. Ослы на свободе — страшное дело.

— Да, страшное… Страшное… Но почему, за что?

Выговорившись, Ленка вдруг расплакалась. Увидев это, в унисон завыла и Светланка. Только предусмотрительная Стелла, не отвлекаясь от дороги, на ощупь вытащила из сумочки стеклянный флакончик с какой-то жидкостью и без единого слова протянула его назад. Я успел прочесть на этикетке слово«…валерианы». Следующим движением она извлекла упаковку бумажных носовых платков и невозмутимо отправила их по тому же адресу.

— Простите меня, простите! — шептала нам Еремеева, утираясь платочками и дрожащими руками капая валерианку прямо в колпачок, а Светик, скривившись, отодвинулась от нее и зажала нос двумя пальцами. — Я совсем рехнулась.

— Немудрено, — отозвалась Стелла. — Итак, некоторое время вы с девочкой поживете у меня в загородном доме. Там охраняемая частная территория, дачи всяких крутых… Ну, ты понимаешь. Теперь у тебя будет вот этот телефон, — она подала Ленке новый сотовый. — Взамен тому, что ты оставила дома. Но условие: никому, кроме нас с Денисом, не звони.

— Но…

— Да, они все будут волноваться, никуда от этого не деться. Мы найдем способ оповестить твоих близких. Но если всё получится, как нужно, никто об этом и не вспомнит.

Знала бы Ленка, насколько буквальным был смысл этой фразы!

* * *

Едва слышно работала сплит-система. За огромным, от пола до потолка, полукруглым окном открывался романтичный весенний пейзаж загорода. Веки наливались тяжестью.

— На счет «десять» ты заснешь и станешь говорить со мной целиком и полностью от лица ади, — тихо внушала Савитри, стоя позади и кончиками пальцев поглаживая мои волосы.

Напоследок я подумал о том, как хорошо, что Ленка и Светик в соседней комнате и что хоть какое-то время можно побыть за них спокойным. Вздох получился необыкновенно легким, после чего я куда-то провалился…

Молния, ударившая в часы

И снова передо мной висит гигантский шар из зеркальных пазлов. Я гляжу в них и пытаюсь прочесть по складывающимся картам будущее, однако Небесное Таро не поддается моим усилиям…

Вот доносится из ниоткуда:

«Но его-то за что?!»

«Сколько же раз я слышал эту фразу!»

Мне так больно, так больно в груди, и это боль утраты и бессилия. Она душит меня, и я знаю, что это какое-то невнятное пророчество. Но лучше уж ничего, чем столько тумана.

Затем я вижу в осколке зеркала нашу станцию. Вижу так, словно подглядываю в дверной глазок. Вижу суету среди коллег, но не слышу ни звука.

Так и не разобравшись, что происходит (или произойдет?) на «Трийпуре», я… просыпаюсь.

Укрытый тонким, но теплым одеялом, лежа на диванчике в той комнате, где Савитри начала гипноз, я пытаюсь вспомнить, что еще было, кроме этого сна, и понять, сколько сейчас времени. В комнате сумрак: высоченное окно плотно прикрыто шторами. Но «внутренний таймер» мне подсказывает, что проскочило несколько часов.

И точно! Отдернув штору, я сощурился от слишком яркого — утреннего! — света. Вчера, когда мы начали гипноз, уже смеркалось, а сейчас солнце в полную силу светит с другой стороны, и тени от деревьев такие длинные, и воздух настолько прозрачен, словно нет его вовсе: даже вдалеке все четкое, без привычной размытости.

На душе было скверно. Что-то случилось во сне, а я никак не мог поймать ускользающую мысль за хвост и допросить ее с пристрастием.

Немного заплутав среди коридоров Стеллиного коттеджа, я случайно ворвался в ее маленький спортзал. Топ-топ-модель уже топ-топала по полотну своего тренажера, и чувствовалось, что для нее это привычное начало дня.

— Привет, — сказала она, не оборачиваясь.

Я подошел, ступил на тугое полотно и, обняв со спины, молча приник щекой к ее затылку. Мне хотелось сейчас почувствовать в ней Савитри, и девушка поняла это, остановилась, мягко коснулась ладонью моей руки.

— Что-то случится, Савитри.

Она удрученно кивнула.

— Сура что-нибудь говорил?

— Только то, что для него все пути видятся еще смутно. Говорил, что чувствует беду с кем-то из близких тебе людей в этом времени.

Меня будто кипятком ошпарило: кажется, она права — сейчас я более Денис, чем Агни. Сразу подумал о здешних моих родителях, потом о Ленке со Светиком. Савитри молчала. Тело ее было разгоряченным от ходьбы и чужим, нисколько мне сейчас не интересным. Однако, обнимая Стеллу, я не терял связующей ниточки именно с моей маленькой чудаковатой подругой, на фоне которой всё отходило куда-то на второй план и таяло, даже безумная сексуальность красотки-менеджера и давняя моя привязанность к Ленке Еремеевой. Савитри ощутила, как я в смятении вздрогнул из-за страшной новости, и снова погладила мою руку:

— Кто бы из них это ни был, на «Трийпуре» выяснят и предотвратят, огонек.

Много ли они предотвратили со Степкой, подумал я, но ничего ей не сказал. Не хотелось ныть и генерировать плохие мысли. Надеяться нам приходилось только на себя. Мне казалось, что и на «Трийпуре» ныне всё очень зыбко, непредсказуемо и что вот-вот тоже случится непоправимое. Муторно и страшно было даже приближаться к этим мыслям, потому я не мог заставить себя развивать их подробнее. Во всяком случае, пока не мог.

После завтрака, прошедшего в полном молчании — если не считать болтовни Светика и бурчания огромного плазменного телевизора почти под потолком на стене, — Савитри ушла в Стеллин кабинет, а перед уходом кивнула в сторону зала. Я понял, что она имела в виду. Все-таки, в армии Денис прослужил не зря: обращаться с оружием его там худо-бедно научили. Поэтому я, как мы с Савитри договорились, пришел в зал, вытащил из сейфа два «Стрижа» и ОЦ-38, уселся на диван за журнальный столик и принялся проверять их состояние. Бесшумный ОЦ, как мне казалось, мог бы подойти Ленке, причем исключительно ради самозащиты, на крайний случай. Она не уронит его в панике от оглушающего выстрела, как это произошло бы с любым другим. «Стрижей» в случае надобности возьмем мы с Савитри. Я разобрал и собрал их все по очереди. Они были в идеальном состоянии — по крайней мере, на мой дилетантский взгляд. Откуда они у Стеллы, мне, признаться, даже не хотелось узнавать…

Ленка с дочерью таращились в телевизор, и если Светик что-то понимала в событиях фильма, то Ленкин взгляд остекленел и замутился, как будто ее только что вытащили из морозильной камеры и усадили на софу. Она вообще не выглядела живой.

— Мишной дядька! — сообщила мне Светланка, указывая на актера, игравшего в старой футуристической комедии о перемещениях то в прошлое, то в будущее.

Мотая из стороны в сторону седыми патлами, сумасшедший изобретатель машины времени метался у доски, чертя какие-то линии и объясняя сидящему перед ним парнишке, что такое альтернативная реальность и как с нею бороться. Подросток слушал с таким же недоумением, как сидящий в корзинке мохнатый пес изобретателя, но в отличие от собаки иногда кивал и что-то говорил.

— Лен, — позвал я.

Та очнулась.

— Можно тебя на пару слов?

Я хотел подготовить ее к возможному обращению с оружием. Вернее, для начала — подготовить к подготовке. И уже заранее представлял себе ужас в этих ввалившихся усталых глазах.

— Посиди тут, — велел я дернувшейся было за нами Светланке.

— М-м-м! — завредничала она.

— Посиди, — сказала уже Ленка твердым голосом.

— …и пока мы были в будущем, Бифф вернулся в 1958 год и передал «Альманах» самому себе! — воскликнул изобретатель в фантастическом кино.

Черт! Я отпустил Ленкину руку и, развернувшись, впился в экран. Раз десять, еще с детства, я пересматривал этот классный фильм, но впервые момент их разговора прошил меня, как током. Если у нас есть возможность перемещаться в определенную временную точку в прошлом, так какого бы дьявола мне не передать самому себе, что…

— …Во всем виноват я: если бы я не купил эту книгу, ничего бы не произошло!

— Ну ладно, — перебил покаянную речь парнишки ученый, — всё в прошлом… То есть в будущем! Как угодно! Но это показывает, что машину времени можно использовать во зло, и что ее нужно будет уничтожить, как только мы всё здесь поправим!..

Я слышал, у американцев есть такой термин — «ангел из библиотеки». Это когда мысль, терзающая, но не находящая решения, вдруг вспыхивает у тебя в мозгу с абсолютной четкостью и указанием выхода из лабиринта. Будто чья-то подсказка. И сейчас меня даже заколотило от предчувствия бытности совершенно нового (а может, уже объективно старого, но нового только для меня?) пути.

«Сура, это ты?»

Мне стало смешно. Сам по себе разговор со своим вторым «я» — психическая патология, а уж когда этого второго «я» подразумеваешь ангелом… Браво, Стрельцов, ты хотя бы догадываешься не говорить сие вслух! И спасибо, ади, что ты хотя бы не вступаешь в диалог…

Тут к нам вошла Стелла. По лицу ее я понял: что-то случилось. Непоправимое. То самое, о чем мы говорили утром.

— Как дела? — спросила она у Ленки со Светиком, принужденно улыбнувшись.

— Тыдысь! — просияла юная валькирия и показала ей большой палец.

— Ну и хорошо. Ты посмотри кино, а мы поговорим с мамой и Денисом о неинтересных вещах.

Стелла подкупила ее конфеткой и увлекла нас с Ленкой в зал.

— Мне сейчас звонил наш шеф, — сказала она. — Сказал, что Аникин погиб ночью. ДТП, по его сведениям. Несчастный случай.

— Русь-ка? — переспросил я занемевшими негнущимися губами, и почему-то понял, что не могу двинуться.

— Да, наш журналист Руслан Аникин. Возвращался из командировки, ну и какой-то пьяный отморозок вывернул на встречку и лоб в лоб врезался в его такси.

Ленка прикрыла рот ладонью, брови ее страдальчески изогнулись.

Боль ударила камнем в грудь, хлынула потоком через прореху прямо в сердце. Понеслись воспоминания. Вот мы с Русом бежим из школы по домам, а он, привирая по обыкновению, рассказывает о своей поездке в лагерь и кулачных победах над тамошним задирой. Вот он приходит ко мне в палату и разглядывает конструкцию, к которой прицеплена моя загипсованная нога, а потом предлагает ее разрисовать, как делали в каком-то фильме. А вот подкидывает мне шпаргалку на экзамене, когда мне достался билет, который я не учил: единственный невыученный из всех по закону подлости тогда мне и выпал…

Выяснили, называется… Предотвратили…

— Когда похороны?

— Ты уверен, что пойдешь туда? — уточнила Стелла, слегка щуря глаз.

— Какого черта… конечно, пойду. Теперь нет смысла прятаться.

— Думаете, это подстроено? — вмешалась Ленка.

Стелла пожала плечами, я ответил, что вряд ли это можно теперь выяснить.

Тарака совершил ответный ход, и им одним решил две задачи: отомстил за свою пешку-ятту и выманил нас. Мы не можем не пойти: у меня была уверенность, что только подчинившись его воле, мы сможем получить новые сведения и понять, как действовать дальше. Тем самым под ударом окажутся Ленка с ее дочкой, но он не станет рисковать и качать весы первым, потому что в этом случае будет наказан за поспешный ход и потеряет возможность стрелять в самое яблочко — в своего врага суру. В меня. Асура слишком хорошо понимает, что нельзя лишать врага всего, поскольку смертельно раненый зверь смертельно же и опасен. Для Стяжателя это всего лишь игра: он не теряет в ней своих родных и близких, не может потерять по определению: у него нет любимых людей. Его неуязвимость, а оттого — беспредельная подлость вызывает во мне приступы ледяного бешенства.

И лишь одна далекая звездочка не давала совсем угаснуть надежде. Если у нас все получится, смерти Аникина не произойдет. А может быть, не произойдет и смерти Степки… Настоящего Степки, а не аватара Шивы.

Шива. За все это время я впервые вспомнил, что ведь он тоже сейчас тут, в нашем времени, где-то недалеко. Вернуться на станцию до завершения миссии он не может, как не может покуда и присоединиться к нам.

Если всё у нас получится…

* * *

Руську хоронили в закрытом гробу. Когда подошла моя очередь бросить горсть земли, вспомнились похороны Степки, и я, бунтуя, едва не закричал: «Ну Руську-то, его-то, балбеса веселого, за что?!»

В ответ уши заложило оглушительным хохотом: «Сколько же раз я слышал эту фразу!»

— Сволочь, — беззвучно прошипел я сквозь зубы, но оказавшаяся рядом Стелла, кинув свою горстку на крышку опущенного в яму гроба, взяла меня за руку и отвела в сторону:

— Гаси эмоции, огонек. Они делают нас слабыми в такие моменты.

— Он ответил мне, Савитри.

Она осталась бесстрастна:

— Это хорошо. Значит, он изготовился и ждет нашего ответного хода.

— Савитри, ты сейчас говоришь о Стяжателе, который здесь, в этом времени. А ты не забывай, что есть еще Стяжатель, вернувшийся оттуда вместе с Шивой после гибели Степки, и он может влиять на события прямо там, на «Трийпуре». Понимаешь?

— Да.

Ей легче. Она никогда не знала Аникина, как знал его Денис Стрельцов. Для нее он всего лишь друг моего аватара, человек из повергнутого в прах прошлого. Ведь это втемяшивали в их головы на тренировках, до того как выпустить в беличье колесо «Тандавы»!

Мы с нею шли позади двоих мужчин: один был директором их фирмы, второй — главредом, непосредственным начальником Руськи, как мне шепнула Стелла.

— Да, Анатолий Яковлевич, кто лучше Аникина написал бы мне эту статью… — сокрушался главред. — Я хотел приурочить ее прямо ко Дню Победы, и только Руслан успел бы в такие сроки сделать все, чтобы комар носа не подточил. А теперь передал тему Игрицкому, и знаете, чего он мне накропал? С какого-то перепугу полез в неведомые дебри и понес ахинею о письмах Махатмы Ганди Гитлеру!

— А что, в самом деле были такие?

— Да были-то они были. Но кому это интересно?! Ганди вроде как хотел отговорить фюрера от боевых действий еще до начала Второй мировой, но Гитлер или совсем не читал этих посланий, или проигнорировал увещевания истинного истинного арийца…

Да, он так и сказал: «истинного истинного арийца».

Услышанное как-то странно отозвалось во мне. Как будто я уже где-то слышал об этих письмах и даже был в шаге от того, чтобы пересказать их содержание… Поистине странно!

Я ощутил на себе пристальный взгляд Стеллы. Нет, неправильно. Пристальный взгляд Савитри. Только она умела так смотреть.

— Что? — спросил я.

— Ты не хочешь еще кое о чем вспомнить под гипнозом?

— Например?

— О человеке по имени Мохандас Карамчанд Ганди?

— Зачем мне это нужно?

— Джей Рам, какой же ты упертый! — взмолилась она, воздевая руки к майскому солнцу, как ни в чем не бывало освещавшему тихое городское кладбище.

Я вздрогнул:

— Как ты сказала? Джей?..

— Джей Рам. О, Рама! Последние слова Ганди после того, как в него выстрелил Натхурам Годзи…

— Ну что, ребятишки, уже решили, что делаем дальше? — по моему левому плечу хлопнула чья-то рука.

Мы обернулись. Я успел заметить, что вторая рука того же мужика по-свойски лежит на правом плече Стеллы, а он сам, слегка нас раздвинув, протиснулся вперед. Это был низкорослый и головастый мужичок в милицейской форме. Я уже видел его на предварительном показе, на голограмме у Камы…

— Шива, — прошептала Савитри, — ну что там? Почему я не могу связаться со станцией?

— Я сам не могу, какая-то хренотень, — слишком бодро для столь дурной новости выдал очередной аватар Шивы. — Последнее, сказанное Камой, была какая-то невнятная тирада о том, что сейчас пульт закроют энергетическим щитом от посторонних глаз. Так что, вайшва, ты, скорей всего, не зря разбирал стволы: если в пьесе на стене висит ружьишко…

— Заткнись, ладно? — попросил я. — Мы вообще-то на похоронах.

— На похоронах иногда принято стрелять.

Если даже остро чувствующая Савитри не могла полностью понять меня, то что уж говорить о Шиве, который всегда отделял личное пространство от рабочего и до последнего времени никогда их не смешивал?! Для него Руська был тем же, чем для Стяжателя являлся тот ятта, которого мы уничтожили в подъезде Ленкиного дома. Шива и Савитри были чужими в этом времени, и оно было чужим для Шивы и Савитри. А для меня-Дениса с Умой-Ленкой — нет.

— Едем к тебе, — предложение милиционера к топ-топ-модели выглядело бы очень уж развязно в глазах непосвященного, если бы за нами кто-то наблюдал, но мы слишком отстали от остальной процессии и уже готовились ретироваться.

Стелла кивнула и указала на свою машинку за воротами кладбища.

* * *

Кама едва успел укрыться под дополнительной энергозащитой. Теперь связь с миссией ухудшилась донельзя, и ассист пытался отладить хотя бы минимальную проницаемость канала.

Толпа из «Альфы» вот-вот доберется до восьмого ангара. Маскировку обнаружат не сразу, но все равно счет идет на минуты. Успеть бы хоть завершить переброску «наджо» в обратном направлении!

Может быть, их убедят своей исполнительностью остальные группы, и восьмой ангар будут осматривать не так рьяно, чтобы найти добавочное звено? Официально ведь и отсюда направлены виманы, а Танцоры вполне легально занимаются своей текущей рабо…

— Кама, тревога, — просочился в узенькую прореху канала голос сестры Шивы. — Нас вернули на базу, а в виманы лезут охранники из «Альфы». Молния мне в печенку! Вообрази, они забираются в «Тандаву»! Эти гориллы что-то задумали, чтоб им там всем в вакууме полопаться…

— Я понял, Тэа, не рискуй больше. Отключаюсь.

Переведя дух, Кама снова принялся подбираться к своим Исполнителям. Надо извлекать их из эпохи. Пусть лучше провалится миссия, чем погибнут все члены восьмой группы, до самой смерти запертые в петле прошлого.

Он увидел, как в ангар ввалились охранники, человек семь, забегали из стороны в сторону, что-то разнюхивая. С ними был новый начальник — тот самый здоровенный улыбчивый парень. Вот только сейчас ему было не до улыбок.

Как и рапортовала Тэа, официальных исполнителей вернули в ангар, а в их виманы влезли охранники, упаковываясь в центрифуги. Здоровяк тем временем допрашивал вайшву подставной группы, и по его губам Кама прочел, что тот называет имена Шивы, Агни и Савитри. Как же быстро он их вычислил!

Вайшва лишь качал головой и отнекивался. Тогда один из сопровождающих здоровяка шагнул вперед и наотмашь ударил парня по лицу, а остальные неторопливо подступили и стали размеренно пинать техника ботинками. Так и не дождавшись результата, начальник охраны принялся обнюхивать каждый угол ангара и когда обнаружил защищенную энергокуполом пустоту, вскинулся, что-то крикнул своим. Они перестали избивать уже недвижимого вайшву, построились вокруг защищенной зоны и направили нейтрализаторы, как показалось Каме, прямо на него. Пара секунд — и купол исчез. Кама стоял у своего пульта, подрагивая, весь взмокший, но продолжал судорожные попытки связаться со своей группой. Его окружали три «Тандавы», в которых вращались спящие Шива, Агни и Савитри.

— Слив засчитан, — непонятно выразился здоровяк. — От лица Тараки Трансцендентного выношу благодарность за содействие! — напыщенно продекламировал он в адрес своих помощников. — Ну а вы чьих будете, голубчик? — это уже Каме.

— Да уж не твоих точно, — дерзко отозвался тот и вдруг, отшвырнув манипуляторами державших его громил, руками молниеносно отсчитал на пульте несколько пиктограмм.

Система отключилась и умерла. «Тандавы» остановились, и распятые внутри них тела безжизненно повисли на креплениях. Коридор времени, соответственно, сгинул.

— А, саботаж… — равнодушно высказался Тарака, и бровью не поведя, затем мощным рывком опрокинул центрифугу с Савитри, разломал ее и приложил пальцы к горлу девушки. Лицо его озарилось улыбкой: — Сдыхают!

Кама закрыл глаза и мысленно попросил прощения у погибающих коллег. Так они хотя бы смогут жить в той эпохе, а если бы коридор не закрылся, их и там сжили бы со свету примчавшиеся по следам асуры.

— Всё, сдохла, — сообщил Стяжатель и толкнул девушку кулаком в щеку. — К реинкарнатору. Сейчас вернем шалунишек.

Как только охранники покинули ангар, Кама бросился к «наджо», но все трое были уже мертвы. Тогда он побежал вслед за проникшими в медицинский блок асурами и с удовлетворением отметил, что они выстроились у двери бокса с реинкарнатором. Пока Стяжатель что-то им объяснял, ассистент на цыпочках удалился и помчал в свой сектор.

Щит Медузы

Это случилось во время гипноза. Может быть, находись я тогда в ином состоянии, всё сложилось бы по-другому. Хуже или лучше — не знаю, но по-другому.

Сначала нахлынула отупляющая тишина. Ты ничего не соображаешь, ты даже не хочешь ничего соображать и, тем более, делать. Все бросить, свернуться и заснуть навсегда в клубящихся пучинах инфозоны! Все осточертело! И при этом — глухое безразличие во всем твоем существе.

— Савитри, остановись! — прошептал я губами Дениса, обращаясь к возлюбленной Агни. — Остановись, мне нужно время!

Как будто мы им располагали, этим временем!

Но я понял: произошло то, что мы учитывали в одном из пунктов плана, хотя втайне надеялись на лучшее. И когда понял, мобилизовался — вытянул себя из липкого сиропа агонии, происходившей в другом месте и в другую эпоху, но с телом, в котором прежде жило мое сознание и с которым оно имело крепкую связь даже теперь.

Нас убили. Нашу миссию вот-вот расшвыряет в пространстве и времени…

Савитри услышала — замерла. Я начал судорожно просеивать через себя терабайты информации. Сверять, анализировать, безжалостно отбрасывать за ненадобностью, захватывать новые сведения. Миллионы путей разбегались от наших ступней в прошлое. А мне нужно открыть всего один, мне нужен единственный и безошибочный выход — только тогда я выведу нас всех из лабиринта!

И вот одна из смутных картин прошлого стала обретать краски и звуки…

* * *

— Что за сила творила тебя? Ведь ты столь мал, но в каждом сочленении твоем видна божественная гармония… Нет ничего ненужного, лишь то, что необходимо тебе, дабы жить…

И, едва не прикоснувшись к саранче кончиком тонкого хрящеватого носа, юноша вздрогнул. Разглядывая кузнечика, он позабыл о том, где находился.

Что его несколько минут назад пожелал увидеть родитель, он тоже вспомнил лишь теперь, когда тот сам решил спуститься к нему в мастерскую.

— Отец! Простите, я увлекся и… — бросив насекомую тварь в глиняную плошку к остальным образцам и распрямившись во весь свой немалый рост, юнец встретил входящего пожилого синьора. Мужчина кивнул в ответ на его почтительный поклон.

— Отчего Себастьяно клянется, что более не войдет сюда ни за какие блага мира? — с усмешкой спросил синьор, косясь на нечто укрытое полотном в глубине комнаты.

Молодой человек заступил вперед, тем самым преградив ему путь:

— Он поклялся в этом? Ну наконец-то! Себастьяно нечего здесь делать, и я не велел ему входить ко мне. Это все его постылое любопытство…

— Прекрати пугать слуг, сынок! Иначе некому будет следить за домом, всех распугаешь сво-и-ми… — сер Пьеро выковырнул из плошки сухую бабочку шелкопряда, разглядел, дальнозорко отстранив ее на ладони вытянутой руки, и небрежно кинул обратно, — своими изысканиями. Ну и вонь! К чему это все? — он кивнул на полки с валяющимися там и здесь трупами ящериц, змеек, жуков, летучих мышей и прочей нечисти: все они исправно разлагались в июньской жаре, однако юноше, похоже, не было никакого дела до нестерпимого зловония.

Между разговором старший из собеседников бочком-бочком подвигался к спрятанному под тряпицею диску и уже прицеливался ухватить двумя пальцами уголок полотна, чтоб заглянуть под него. Тогда младший, разгадав маневр батюшки, снова встал между ним и мольбертом.

— Простите, отец, это еще не готово для того, чтобы его показывать!

— А Себастьяно?!

— Я прогнал его. Он самовольно снял покрывало.

— И что такого он там увидел, ежели до сих пор бормочет молитвы и клянется Святой Мадонной, что не останется в нашем доме более ни на час?! Раззвонит по всей округе, и потом мне придется обещать двойную оплату этим бездельникам! И то навряд ли окажутся желающие служить у таких безумцев, как мы!..

Воспользовавшись тем, что в своем пылком монологе прижимистый, говоря откровенно, батюшка, жестикулируя, отвернулся, молодой человек возвел серые глаза к потоку и беззвучно помолился своему ангелу-хранителю. Кудрявый ангел по своей привычке лишь лукаво, чуть вкривь, улыбнулся тонкими губами и таинственно подмигнул. Он никогда не вмешивался, если дело не касалось искусства.

— Ну так что же он там увидел, Леонардо? — настаивал сер Пьеро, раздосадованный покорным молчанием сына.

— Уверяю, отец, ничего из того, что наплодило его разыгравшееся воображение. Я всего лишь копирую устройство сих тварей в портрете будущей химеры, — юноша кивнул на засушенных насекомых и рептилий.

— Но они же мертвы, их ловкость уже не видна в полной своей красе…

Молодой художник улыбнулся, вторя своему лукавому хранителю. У Пьеро да Винчи была хватка нотариуса, но сердце поэта. Он всегда понимал великую гармонию всего сущего, и, быть может, при меньшей расчетливости в самом деле мог бы стать служителем лиры.

— Я сначала изучаю их живыми. Просто в неволе они скоро умирают, как бы я ни старался их кормить. Но в мертвом тоже есть неслыханное обаяние неподвижности! Для моего замысла необходимо то и другое попеременно.

— Ах, вот оно что! Ну что же, я дождусь, когда вывеска твоя будет завершена. Только пообещай мне, что я увижу ее первым!

— Обещаю, отец, — с напускной, веселой торжественностью поклялся Леонардо и добавил себе под нос, когда да Винчи-старший уже покидал мастерскую и не мог его слышать: — Во всяком случае, первым из тех, кто имеет плоть и кровь.

Он усмехнулся. Вывеска! Стал бы он стараться ради вывески для какого-то трактира! Это будет настоящий боевой щит, одним своим видом повергающий в трепет врага. Выпад — парирование — уход! Художник бьется кистью! Леонардо прекратил шутливую дуэль и победно воздел над собой свое оружие, а его неосязаемый, но самый первый зритель, покачав головою, с усмешкой отвернулся…

Убедившись, что отец не собирается возвращаться, юноша рывком сорвал покрывало. Еще немного — и картина будет готова. Еще совсем немного, но спешить не нужно. Достаточно ли жуток взор химеры, выползающей из бездны?

Леонардо сложил руки на груди, отстранился, прищурился и для верности еще откинул русоволосую голову, чтобы охватить рассеянным взором весь щит.

И вдруг это случилось снова, теперь уже здесь! Но все в точности, как тогда, в доме матери, одиннадцать лет тому назад…

Пространство заколыхалось, замерцало солнце в окне, воздух задрожал горячим маревом…

…Он видит себя в карете, и хотя этому бородатому старику уже, наверное, лет тридцать пять, или сорок, а то и все пятьдесят — словом, старик, — юноша узнает в нем себя и слышит то, что слышит путник:

— le Cheval de Troie![22] — кричат на площади.

Десятки арбалетных стрел летят в статую гигантского коня — самого гениального, что когда-либо изваял человек.

— le Cheval de Troie! — неистовствуют французские солдаты.

И юноша видит, как старик в карете устало прикрывает лицо рукой, а лошади под свист кнута, храпя, несут экипаж прочь из большого города.

— le Cheval de Troie! Vous devez tirer dans la tete![23]

Картина быстро изменяется, уходят под землю постройки, и, взмахнув крыльями, фантазия летит на простор, в эти загадочные, подернутые туманной дымкой дали, за холмы и долы, за таинственный горизонт бытия… Словно во сне, слышит юноша всё те же голоса: «Le pere de la Terreur!»[24] Но уже не стрелы, а пушечные ядра язвят гигантскую голову человека неведомой расы, разбивая вдребезги ее каменные черты. И молчаливо взирают на их ярость и на странно одетых иноземных солдат вечные пирамиды сердца пустыни…

Леонардо обнаружил себя скорчившимся на низком табурете в углу.

— Мама! — прошептал он, как тогда, и опомнился: уж много времени она живет в лучшем мире и смотрит на него глазами безмолвного хранителя.

Не было сил даже пошевелить рукой, а в груди кололо так, что не вздохнешь. Это случилось опять, и он не понимал, отчего такое происходит с ним, а главное — что оно означает. И еще: неужели он, пятнадцатилетний мальчишка, когда-нибудь превратится в такого древнего старика, как тот, кого он видел сейчас в карете?! Вихрь вопросов пронесся в голове, оставаясь без ответа.

Со щита скалилась омерзительная химера, сотканная из частей тех тварей, что избрал для натуры молодой художник. И в ней до сих пор чего-то не хватало… Не хватало божьей искры, дабы срослись воедино разрозненные члены ужасающего существа.

Лукавый ангел хранил молчание.

Идея вспыхнула, словно возрожденная Господом звезда на небосклоне, и всё вдруг стало просто и понятно. Юноша вскочил, стянул волнистые волосы завязкою в хвост, чтобы не мешались, схватил кисть… и опомнился, когда картина была окончена. За окном царила непроглядная темень, светильники, невесть кем зажженные, догорали.

Утирая пот предплечьем перепачканной в краске руки, Леонардо отступил. Со щита Медузы, как он прозвал творение для себя, сползало адское чудовище, и вонь от дохлых мышей и ящериц была амброзией в сравнении со смрадом дыхания химеры. Всё было в ней правдиво — и оскал, и изворот тяжелого тела, и мохнатые паучьи лапы, и вытаращенные глаза, будто слепленные из сотен маленьких пчелиных сот…

А утром юноша очнулся от отцовского вопля. Заснув глубоко ночью у мольберта, Леонардо позабыл накрыть щит полотном.

Сер Пьеро со всех ног улепетывал из мастерской, проявляя неподобающую возрасту прыть.

— Отец! — со смехом крикнул ему вслед Леонардо. — Постойте, отец! Я же обещал, что вы увидите ее первым!

— Беги оттуда, сынок, беги! — отдалившись от дома на безопасное расстояние, тот обернулся, но держаться старался все ж поближе к стволу оливы. — Сюда, скорее! Беги ко мне!

Юноше стоило немалых стараний уговорить батюшку вернуться и рассмотреть чудовище поближе.

— Нет, я не смогу отдать это Паоло, — покачал головой успокоившийся сер Пьеро, разглядывая химеру, и в точности повторил вчерашние мысли своего отпрыска: — Твой щит достоин лучшей участи, чем быть вывеской на крестьянском трактире…

Но Леонардо более не интересовался судьбой своего творения. Ему теперь хотелось лишь хорошо выкупаться и уснуть на чистых простынях в отеческом доме, а не в своей провонявшей дохлятиной каморке.

* * *

«В начале февраля мы покидали мятежный Милан, занятый войсками Людовика, которого то ли в шутку, то ли всерьез французы прозвали Отцом народа. Мой друг, маэстро да Винчи, оказал мне любезность, пригласив совершить отъезд в его карете. Это сулило нам возможность предаться продолжительной и весьма познавательной беседе»…

Примерно так должен был выражать свои мысли Лука Пачоли, не окажись им в тот период я. А поскольку именно я и обосновался в сознании фра Пачоли, мне, говоря вслух, следовало облекать выдумку словами таким образом, чтобы не навлечь на себя ничьих подозрений. Поэтому поначалу приходилось быть немногословным и тренироваться, тренироваться. Мыслил же я, конечно, совсем по-другому и вдобавок лихорадочно искал способ достучаться до великого Леонардо, не покалечив его психику и не представ в его глазах тихопомешанным теологом-францисканцем, который чересчур заработался на математическом поприще. Кроме этого, мне нужно было разыскать остальных участников миссии — тоже погибших в далеком будущем Савитри и Шиву. Задача казалась неразрешимой, но я знал, что сура ничего не делает понапрасну, поэтому необходимо просто хорошенько подумать. Времени хватало: до июня 1517 года, когда умрет фра Пачоли, у нас в запасе еще много лет…

Трясясь в карете под щелканье кнута и глухой топот конских копыт, я глядел в окно на старый город. Смута и Мятеж — вот иные названия для Милана в последние недели, когда горожане бросались на иноземцев, иноземцы — на горожан, когда артиллерийские снаряды, попадая в жилые дома, обрушивали крыши на головы жителей, и людям приходилось прятаться по подвалам. Сколько народа здесь уже поражено влиянием извергов Стяжателя и сколько еще прибудет такого в составе новых партий французских войск Отца народа, которые вот-вот перевалят через Альпы в подкрепление авангарду?..

— Вы не переменили своего решения, мой друг? — заговорил вдруг маэстро.

Я так задумался о своем, сопоставляя факты, известные синьору Пачоли как очевидцу, с известными мне по истории, что даже вздрогнул при звуке его голоса:

— О чем вы?

— Сразу продолжите свой путь во Флоренцию?

Мне не пришлось отвечать: нас догнал верхом на лошади Джакомо, ученик да Винчи, и, перевесившись с седла, заглянул в окно со стороны учителя.

— Господа Мельци надеются увидеть вас у себя, мессер, — вполголоса проговорил юноша, мельком взглянув на меня. — Я видел, что они будут очень расстроены, если вы откажете…

— Да, они писали мне, и как раз об этом я сейчас и хотел сказать фра Пачоли. Ты опередил меня.

Я все еще в рассеянности из-за своих недавних раздумий уточнил, о чем именно идет речь. Маэстро объяснил, что семейство Мельци, с которыми мы давно состоим в дружеских отношениях, готово снова приютить всех нас на своей вилле Ваприо, у подножия Альп. И не просто готово, а ждет с нетерпением.

У фра Пачоли были, как мне известно, свои планы относительно преподавания в университете Флоренции, однако нынче они расходились с моими планами. Именно там, у Мельци, я получу возможность подобраться с нелегким разговором к Леонардо. Нет смысла отвергать удобный случай.

Да Винчи был уже далеко не тем юнцом, которого впервые разглядел сура, погружая нас в эпоху. Заметная морщина над переносицей прорезала высокий бледный лоб, резче очертился тонкий нос, взор стал скорее усталым, нежели пытливым, узкие губы скептически сжались, в длинных волосах и бороде — морозные искры седины. Он носил теперь короткий, вопреки нынешней моде, алый плащ и пышный берет, был медлителен и задумчив. Но я точно знал, буквально чувствовал: в его голове мысли рождаются с такой немыслимой скоростью и четкостью, что вся динамика нашего хваленого будущего меркнет в сравнении с этим удивительным процессом. Интересно, допустил бы Мастер создание «Тандавы», распорядись судьба иначе и позволь ему родиться в наше время? Что возобладало бы в нем — прозорливость гения или честолюбивое любопытство ученого? И я точно знал: пока не получу ответа на этот вопрос, заговаривать о главном с мессером Леонардо нельзя. После нашей переброски центрифуга должна быть наверняка уничтожена. Да, уничтожена, как советовал изобретатель в том фантастическом кино, которое снимут только спустя пять столетий…

— le Cheval de Troie… — пробормотал он, прикрыв глаза и пристроив голову поудобнее на подушке у задней стенки кареты.

— Что, прошу прощения?

Мастер, не поднимая век, махнул рукой — пустое, мол:

— Иногда мне снятся непонятные сны, друг мой. Я уверен, что не спал, но между тем объяснить это иначе, кроме как сном, невозможно. Не раз мне снилось то, что в точности сбывалось много лет спустя со мною же… Вот только что закрыл глаза — и вижу себя самого, лет в пятнадцать, в отцовском доме. А ведь тогда мне приснился этот день, и я помню всё, как сейчас…

— Это порывы…

— Как вы сказали? — он приподнялся с подушки, серые глаза ожили, сверкнув интересом.

Я понял, что машинально ляпнул то, чего говорить пока не стоило. Про временные порывы Леонардо должен узнать не раньше, чем я расскажу ему о «Трийпуре», роковой миссии «Прометеус» и асурах.

— Я сказал, что это всего лишь иллюзии, — с трудом, но все же выкрутился я[25]. — Не более того.

Мессер да Винчи не был тугоух и явно не слишком мне поверил, однако промолчал, прикрыв лицо ладонью. Он наверняка что-то уразумел, но по скрытности своей предпочел не озвучивать догадок. Уж слишком дорого стоило ему вольнодумие в юности.

Мы ехали по размытой зимними дождями дороге, глина летела из-под колес, да еще и Джакомо — ученик, которого Леонардо в шутку называл Дьяволенком[26] — от скуки нарезал круги возле нашей кареты, копытами своей лошади еще пуще разбрызгивая грязь во все стороны.

Подремав с четверть часа — а я часто замечал, что мессер да Винчи делает такие перерывы, даже когда работает, — Леонардо оживился, и мы начали обсуждать проиллюстрированный им «мой» математический трактат «О божественной пропорции».

— Ах, друг мой, я так и не успел показать вам сконструированный по тому чертежу многогранник… — посетовал он. — Эта модель пришлась по душе его высочеству более всех других.

— Вы о курносом кубе, мессер?

— Да, о нем.

— Вам, мне кажется, он тоже по душе, — аккуратно подметил я, ощутив легкий укол предчувствия верной темы, и вгляделся, не изменился ли мастер в лице.

Так точно — он видел и это во время временного порыва! Лишь на мгновение что-то эдакое промелькнуло во взгляде Леонардо, и я понял, что «сон» был ему еще тогда, лет десять назад, когда он сделал чертеж круга и квадрата, а внутрь поставил идеально прорисованную мужскую фигуру — знаменитого даже в эпоху Дениса Стрельцова «Витрувианского человека». И этот временной порыв был связан с появлением здесь нашей горе-миссии. Значит, я смогу найти с ним общий язык и рассказать о произошедшем, иначе «петля» не образовалась бы, закольцевав его прошлое и будущее! Это обнадежило меня, но я не перестал осторожничать. Будущее сейчас крайне нестабильно, в любой момент нас может выбросить в альтернативную ветку развития событий.

Почти всю дорогу до жилища Мельци мы проговорили о математике, и пару раз я ввернул в диалог провокационные фразы. Дескать, мне хотелось бы узнать, что будет лет через сто после нас. Леонардо лишь скептически сжимал губы и кривовато усмехался. Я видел, что понятие времени здесь воспринимается очень специфически. Если в эпоху, где жил Денис, сутки проскакивали незамеченными и все его современники постоянно суетились и куда-то бежали сломя голову, а в моем мире день растягивался или сжимался в зависимости от практической необходимости, то сейчас, среди неспешности событий, даже неделя казалась вечностью, а отношение к времени было очень неопределенным. Само понятие уже существовало, но у меня было субъективное ощущение, что даже люди просвещенные еще не совсем привыкли к этому открытию.

Когда же зашумела поблизости бурная Адда, непокорно прыгая на порогах и беснуясь в своем каменистом русле, мессер словно воспрянул из пепла. Удручающая, мятежная бытность Милана сменилась покоем полудикой природы, растаяла в прошлом, точно пятно от вздоха на поверхности зеркала. Находиться здесь, в Ваприо Д'Адда, было мастеру привычно и по душе.

Нам оказали пышный прием, во время которого дерзкий Салаино нет-нет да и подтрунивал над пафосом хозяина виллы, Джироламо Мельци, а тот лишь смеялся, и в конце концов высокопарность его речей иссякла. Стало по-домашнему уютно, как в прежние наши наезды. Я знал это через воспоминания самого фра Луки.

Тут послышался торопливый топот: с лестницы к нам сбежал сын Джироламо, девятилетний Франческо. Со времени нашего прошлого приезда его густые пшеничные волосы отросли и заметно потемнели, а светло-серые глаза остались прежними. Поздоровавшись с нами вскользь, он, глядя на синьора да Винчи, сумбурно затараторил о каком-то «дождемере». Отец попытался одернуть его, но Леонардо сделал рукой останавливающее движение и внимательно склонил голову к мальчику.

— Шарик! Шарик опустился сейчас на последнее деление кольца! — воскликнул Франческо.

— Какое кольцо, какой шарик? — раздраженно перебил его сер Мельци.

— Ч! — на сей раз Леонардо вскинул палец к губам и сверкнул глазами на хозяина дома, но в следующий миг смягчил свой жест улыбкой: — В свой прошлый приезд, друг мой, мы с вашим сыном соорудили для него одно приспособление. С помощью этой конструкции можно узнавать, какая будет погода через день-другой.

— Ах вот оно что! — сер Мельци засмеялся. — Теперь понимаю, каким образом он водил нас всех за нос!

Салаино хохотнул и, вгрызаясь на ходу в сочную грушу, потащил наверх сундук своего учителя.

— Это дождемер! — широко распахивая ясные глаза, пояснил мальчик. — Но сейчас он, кажется, сломался. Даже перед ливнем я не видел, чтобы шарик опускался так низко.

— Пойдемте посмотрим, — предложил Леонардо, словно забыв усталость с дороги.

Да и неудивительно: все же мессер да Винчи моложе фра Пачоли на целых семь лет! И я поволок тяжелые ноги пожилого монаха вслед за всеми, когда мы отправились в комнату Франческо.

Дождемером они с Леонардо звали гидрометр, самый первый прототип будущих метеоприборов. В изобретении маэстро все было гениально просто: шарик из воска и шарик из хлопка вместо чаш на «коромысле-весах». Сами «весы» крепились к кольцу со шкалой, отмечающей степень влажности воздуха. Сейчас хлопковый шарик опустился ниже последнего деления.

— Бениссимо! — проведя длинными пальцами по бороде, высказался Леонардо.

«Бениссимо» и «интересанте» — «замечательно» и «интересно» — были самыми частыми выражениями в словаре мессера, употребляемыми по мере значимости. Причем «бениссимо», как правило, выражало превосходную степень его оценки.

Итак, да Винчи сказал «бениссимо» и, несолидно присев на корточки перед прибором, принялся его разглядывать. А мне, признаться, стало как-то нехорошо. Я уже понял, что он сейчас скажет.

Прикоснувшись к шарикам, проверив крепление «коромысла» к медному кольцу и даже устойчивость прибора на столе, маэстро посмотрел на Франческо, а потом на нас с синьором Мельци:

— На вид конструкция исправна. Она предсказывает великий дождь или бурю…

Хозяин виллы перекрестился и поцеловал ноготь большого пальца. Мальчик растерянно захлопал ресницами:

— Потоп, мессер Леонардо?!

— Не настолько великий для потопа, — усмехнулся мой друг. — Но прополощет знатно. Что ж, — он легко поднялся на ноги и хлопнул в ладоши, — пока этого не произошло, я предлагаю небольшую прогулку по окрестностям!

Я постарался сделать самый что ни на есть незаинтересованный вид и поскорее отвернулся от прибора. Из жизни Дениса Стрельцова мне вспомнилась строчка стихотворения классика:

А он, мятежный, просит бури,

Как будто в бурях есть покой…

Это было некстати, поскольку вызвало у меня светлый образ русички Тамары Святославовны Рудановой и, как следствие, глупую улыбку. Надеюсь, что я смог вовремя взять себя в руки и никто ничего не заметил.

На протяжении всей прогулки мои спутники с тревогой поглядывали в небо, но до самых сумерек не было ни облачка, и солнце, клонясь к закату, отражалось в спокойных водах канала Мартезана. В конце концов Салаино заявил, что дождемер бессовестно наврал, в ответ на что обиженный за свое изобретение маэстро отозвался в том духе, дескать, неужели кто-то или что-то может врать бессовестнее одного бездарного чертененка, у которого вечно все валится из рук и из головы. Синьор Мельци, шагая рядом со мной позади мессера и его ученика, рассуждал о виноградниках, а я его почти не слушал. Точь-в-точь как маленький Франческо, я внимал своему другу, поглощая всю информацию, какая только поступала: слова, жесты, взгляд… Мне нужен был ответ на самый главный вопрос. Хотя в их препирательствах с названым сыном тоже была своя прелесть.

— А вы видели войну, сер да Винчи? — вдруг с горящими глазами полюбопытствовал мальчик, осторожно коснувшись рукава мессера.

— Спроси об этом лучше фра Луку, — уклонился тот. — Мне не хотелось бы сейчас говорить о самом великом из человеческих пороков, Франческо.

Ну вот, чуть что — сразу фра Лука. Кто из нас монах, а кто изобретатель всяких смертоубийственных приспособлений? Он ведь однажды показывал мне чертеж страшной колесницы, да и, памятуя всё оставшееся после него, что я видел позже, глазами Дениса и глазами Агни, трудно не заподозрить маэстро в противоречивости. Но я не ощутил в нем и тени лицемерия, как во многих, кого я знал, говорящих одно, а творящих другое. Здесь надо хорошенько разобраться…

Уже вечером, собравшись в гостиной на вилле, мы слушали, как Леонардо музицировал для нас. Свою лиру да брачио он впопыхах забыл в Милане при переезде, а у наших друзей в Ваприо нашелся лишь старый пятиструнный фидель, который ему пришлось сначала долго настраивать на лад. И, что примечательно, смычок мессер держал в правой руке, хотя дома свой инструмент он перекроил под левую.

— Что вы сейчас исполняли, друг мой? — спросил растроганный мелодией Джироламо Мельци.

— Это еще детская моя фантазия: положенная на музыку история глупой бабочки, — откликнулся Леонардо. — Я был тогда не старше вашего сына и однажды, наблюдая полет шелкопряда к свече, внезапно понял одну важную истину. Огонь и свет манят к себе, но с теми, кто не умеет разумно ими распоряжаться, они играют злую шутку, — он почему-то насмешливо посмотрел на меня, и в глазах его плясали золотые искорки пламени из камина. — Огонь может быть в домашнем очаге, покладистый и добрый, а может стать адской бурей из жерла огнедышащей горы, его можно использовать как во имя добра, так и во зло. Верно, фра Лука?

Я пожал плечами и смиренно покивал, соглашаясь:

— Пожалуй, что так, сер да Винчи. Свет Древа Познания доверить можно не каждому смертному.

Леонардо отвернулся и продолжил:

— Но, поскольку в детстве я долго не мог выучиться читать и писать, мне пришлось запомнить эту сказку в виде музыкальной строки.

— Вы не могли выучиться читать? — чуть слышно проговорил юный Франческо, будто не веря своим ушам.

— Да. Мне никак не давались начертания букв, я постоянно их путал, а если читал вслух, то переставлял местами, и слова теряли всякий смысл. Это было сущее мучение! — да Винчи рассмеялся и отложил инструмент.

— Как же вы справились? — чуть ли не хором спросили мы все.

Он помолчал, слегка дернув бровями, потом, припоминая, ответил:

— Я немного обманул свою недалекость. Кажется, в этом мне помогло зеркало. Эти проклятые буквы менялись, если я смотрел на них в зеркало, и мне было легче запоминать их искаженными. Я писал слова наоборот, потом усложнил задачу и стал писать сразу двумя руками, одновременно слева направо и справа налево. Писал как слышал, дробя слова не там, где это положено по правилам. Постепенно все встало на свои места, я уже не путал между собой ни те буквы, что аккуратно выписаны в манускриптах, ни те, что пишутся бегло в письмах, смог понимать прочитанное и запечатлевать выдуманное. Но отцу я об этом говорить не стал, иначе он усадил бы меня зубрить законы ради профессии. Иногда удобнее сказаться неграмотным, дабы грамотность твою не использовали во зло… — и мессер снова кинул в меня краткий, но пристальный взгляд.

— Поэтому вы продолжаете писать все шиворот навыворот и еле разборчиво? — спросил я, не отводя глаз.

— Бывает, что и это приносит пользу большую, нежели соблюдение каллиграфических норм.

* * *

На протяжении трех недель мессер занимался новым полотном, которое никому не показывал, и старательно избегал всех нас, кроме мальчишки. Даже развязный Салаино старался лишний раз не беспокоить учителя и часто отирался на кухне, таская сладости и норовя ущипнуть пышнотелую кухарку за бока.

Ожидаемой бури так и не случилось: если не брать в расчет нескольких дождливых дней, в феврале и начале марта осадков было немного, а с ветром их и вовсе не бывало. Но Франческо каждое утро докладывал: дождемер по-прежнему пророчит бурю.

Слухи до нас доходили самые неутешительные: французы прибывали и прибывали в Милан, и мы однажды даже сами видели проезжавший мимо владений Мельци отряд гасконцев-арбалетчиков. Правда, видели издалека, но впечатление он произвел на нас самое удручающее. Страну делили, словно праздничный пирог между жадными обжорами, куски ее выдирали друг у друга прямо из рук, и кровавая начинка разлеталась в разные стороны…

Я уже потерял надежду поговорить с Леонардо, когда все сложилось самым неожиданным образом.

— Как вы полагаете, фра Лука, — обратился он ко мне однажды вечером после музицирования в гостиной, — допустимо ли считать, что хрустальных сфер может быть на одну меньше, чем нам известно?

Он огорошил меня этим вопросом.

— Каких сфер, друг мой?

— Хрустальных.

Мне показалось, что мессер про себя смеется, и лишь после этого я понял, о каких сферах речь:

— Ах, этих! Нет-нет, ни в коем случае не меньше, но и не больше! Ибо сказано, что планеты переносятся на лунном кольце, Солнце прикреплено к солнечному, а дальше всех на звездной сфере кружат звезды, дабы освещать денно и нощно нашу богосотворенную Землю. Путать между собой эти кольца ни в коем случае нельзя, иначе окажись Солнце чересчур близко, оно сожжет наш мир!

— Видишь, Франческо, не удастся нам с тобой запустить змея так далеко, чтобы его не стало видно в мою трубу, — с деланным сожалением сообщил Леонардо сыну хозяина. — Ударится он о первую же хрустальную сферу и грохнется обратно наземь подобно возгордившемуся Икарусу. Видел, как по осени вываливаются из колец звезды и летят вниз, орошая собой Землю? Так же будет и с твоим змеем.

Синьор Мельци изъявил желание поглядеть в трубу Леонардо, поэтому мы забрались на плоскую крышу виллы. Нашим глазам представилась конструкция, которую я как Денис Стрельцов и как Агни мог бы назвать прототипом телескопа… Как математик я должен был изъявить любопытство и рассмотреть странное изобретение, а вот как монаху мне следовало бежать прочь и делать вид, будто я ничего такого не видел. Словом, я разрывался на части, не желая выглядеть чересчур невозмутимым и искушенным, как если бы наблюдал такие вещи ежедневно, но и излишним восторгом и любопытством стараясь не допустить фальшивой ноты. Мессер внимательно следил за выражением на моем лице, и я не сразу это заметил. Но позже взгляд его меня насторожил.

Я смотрел в холодное, щедро усыпанное созвездиями небо и представлял, что где-то там, неподалеку от Луны, изогнувшейся острыми рожками юного месяца, через тысячи лет будет вращаться станция «Трийпура», внутри станции — центрифуга «Тандавы», а в «Тандаве» — агонизировать мое тело, поверженное Стяжателем Таракой. Верилось в это теперь с трудом даже мне самому, и я могу вообразить, как воспримет мой рассказ коренной житель этой эпохи. О, как бы я хотел поверить в индуистского Майю! Беда только в том, что он — Танцор из третьей группы «наджо» и никакими сверхвозможностями бога иллюзии никогда не обладал…

Я уже дописывал последние строчки аккуратным почерком францисканского монаха, когда в дверь моей комнаты тихо постучали.

— Да, войдите!

Мессер, а это был он, вошел. На его руках и одежде виднелись следы краски, волосы были собраны в хвост, борода стянута тесьмой.

— Могу я задать вам пару вопросов, фра Лука? — спросил он, охватив себя руками и рассматривая меня так, словно впервые увидел. — Благодарю. Тогда скажите мне, чего вам от меня нужно — ведь вам чего-то нужно, не так ли?

Я с трудом глотнул и кивнул. В горле запершило, мне едва удалось сдержать кашель.

— Хорошо. Тогда кто из них направил вас следить за мной и доносить? А самое главное — по какой причине я снова оказался под подозрением?

Это было так неожиданно, что я все же поперхнулся и затряс головой.

— Говорите, фра Лука, — подав мне воды, Леонардо уселся на табурет рядом со столом, напротив меня, и положил локоть на клочок бумаги, которым я промакивал перо, избавляясь от лишних чернил. — Я уже привык терять друзей.

Догнать да Винчи

Он расхаживал из стороны в сторону. Попытка принять и осознать сказанное мной открыла в нем гейзер энергии. Наверное, он носился по комнате фра Луки, попросту чтобы не взорваться от обилия собственных мыслей.

Когда я рассказывал о будущем, о начале XXI века, подкрадываясь к главному издалека, он еще сидел на месте и вглядывался в мое лицо, откровенно выискивая в нем признаки безумия. Но, в отличие от любого смертного — и к своей чести, — Леонардо не проронил ни единого слова об этом.

Я начал с барометра. С того самого бабушкиного барометра, что висел в моей спальне и упорно предсказывал бурю. Я начал с жизни Дениса Стрельцова, чтобы не напугать мастера слишком уж фантастической для его понимания реальностью будущего. Будущего, которое Агни должен называть своим настоящим. Мне нужно было подготовить Леонардо к откровению, как готовили самого Дениса Стрельцова. Я рассказывал о странностях, происходивших — а вернее, еще не происходивших пока, в нынешней временной системе координат, — с парнем-пожарным, о его смутных воспоминаниях чего-то далекого и неведомого, а когда добрался до встречи в подъезде с убийцей-австралопитеком, мессер да Винчи лишь вздохнул и, проведя ладонью по лицу, прошептал:

— Боже правый, фра Лука, ну и сумбур был в этом вашем сне! Инкубо![27] — после чего поднял голову: — Мне такое не снится… Да, и еще! Как, по-вашему, — смертные перестанут есть и спать? Или сутки растянутся вдвое против нынешних, дабы люди могли всё успеть?

— Нет, просто суета того времени — это издержки научного прогресса… — остановив свою исповедь, пояснил я. — Вы еще не видели того, что творится на станции «Трийпура»!

— И что же — там в самом деле изобретут механизмы, способные отталкиваться от воздуха и летать, а с воздуха швыряться ядрами в дома врагов?

— Ох, мессер, поверьте: по сравнению с ядерной бомбой всё чепуха! Даже химическая атака.

Он нахмурился. Потом выдернул у себя из-под локтя измазанную чернилами бумажку, перевернул на обратную сторону, ухватился за перо и, нервно брызжа чернилами, молниеносно начертал схему своего «танка».

— Докажите!

С этими словами Леонардо толкнул ко мне изображение.

— Доказать что?

— Найдите ошибку в моей схеме!

Он немного сбил меня с толку переменой темы разговора, но я сосредоточился и, воспользовавшись знаниями и опытом Агни, рассмотрел рисунок. Две шестерни во вращающей колеса зубчатой передаче просто взаимно исключали, судя по их расположению, усилия друг друга. Система работала бы вхолостую, и устройство не двинулось бы с места. Я обвел чернилами эти две шестерни и отдал бумагу обратно. Глаза маэстро вспыхнули, он хлопнул себя по ляжкам:

— Продолжайте! — подскочил, заходил туда-сюда и больше уже не садился, но с тех пор то и дело перебивал меня уточняющими вопросами.

Похоже, решение задачи на чертеже послужило для меня в глазах мессера чем-то вроде средневековой индульгенции. Наверное, он решил, что в наше время все обязаны знать механику, как алфавит.

— Ваш рассказ изобилует нелогичными моментами, фра Лука, — сказал Леонардо, спустив пар и наконец-то остановившись. — Исключительно поэтому я верю вам! Но ежели вы и кто-то еще с вами — ипостаси других людей из иного мира, то чем же я смогу помочь вам здесь?

Кажется, я не ошибся в своих расчетах. Мессер да Винчи был единственным человеком этой, а может, и не только этой эпохи, который не стал цепляться за стереотипы и не сунул голову в песок. Гореть мне на костре, расскажи я все это самому фра Луке, будучи воплощенным в ком-нибудь другом!

— Я не фра Лука, — тихо поправил я маэстро.

— Знаю, — расцвел улыбкой Леонардо, и в ясных глазах его заплясали те же золотистые искорки, что однажды усмотрел у меня мой учитель Варуна. — Но вы не находите, что если я, оговорившись, назову вас при ком-нибудь постороннем вашим настоящим именем — Агни, — это может быть опасно?

— Да, вы правы, синьор да Винчи. Зовите меня лучше так, как привыкли. А помочь нам вы сможете следующим образом…

* * *

«Фра Луке Бартоломео де Пачоли, университет Флоренции.

Мой добрый друг, спешу уведомить, что Ваш прогноз, сделанный во время беседы на вилле Ваприо два с половиною года назад, оказался правомерным. Но я не писал столь долго, покуда положение мое здесь не стало определенным, поскольку не хотел обременять Вас своими неурядицами и обнадеживать пустыми обещаниями.

Сейчас, в Тоскане, я могу уже точно ответить Вам касательно того дела, ежели Вы вспомните о связи с дружественной Вам стихией и примените ее на практике. Слышал, что в эти два года Вы читали лекции в Пизе, Перудже и Болонье, а ныне обретаетесь в моем родном городе в ожидании известий от меня.

Я свел здесь знакомство с чрезвычайно интересным человеком, синьором Никколо Макиавелли. Хочу привести Вам одну из его записей, освещающих личность Его Высочества герцога, в услужении у которого я имею честь состоять:

«Обозревая действия Чезаре Борджиа, простонародьем называемого герцогом Валентино, я не нахожу, в чем можно было бы его упрекнуть… Тем, кому необходимо в новом государстве обезопасить себя от врагов, приобрести друзей, побеждать силой или хитростью, внушать страх и любовь народу, а солдатам — послушание и уважение, иметь преданное и надежное войско, устранять людей, которые могут или должны повредить, обновлять старые порядки, избавляться от ненадежного войска и создавать свое, являть суровость и милость, великодушие и щедрость и, наконец, вести дружбу с правителями и королями, так чтобы они с учтивостью оказывали услуги, либо воздерживались от нападений, — всем не найти для себя примера более наглядного, нежели деяния герцога, соединившего в себе силу льва и хитрость лисы».

Возможно, Вам вскоре придется озадачить себя целью поиска необходимого помещения для наших дальнейших изысканий, но назначить точную дату я покуда не в состоянии.

Посему, дорогой друг, примите мои заверения в преданности и наберитесь терпения.

Всецело Ваш,

Леонардо, родом из Винчи».

К письму прилагались два наброска, выполненных наскоро, но в той неподражаемой технике, которая так отличала руку мессера от любой иной.

На одном я увидел человека, который, будучи еще совсем молодым, выглядел лет на пятнадцать старше из-за густой бороды, неряшливо всклокоченных волос, каких-то изъязвлений на коже и странного, пустого выражения лица. В его потухших глазах, которые смотрели мимо зрителя, куда-то вниз, не было ни искры. Я словно видел перед собой нарисованное лицо покойника…

«То движение, которое задумано как свойственное душевному состоянию фигуры, должно быть сделано очень решительным и чтобы оно обнаруживало в ней большую страсть и пылкость. И в противном случае такая фигура будет названа дважды мертвой: мертвой, так как она изображена, и мертвой еще раз, так как не показывает движения ни души, ни тела»…[28]

Второй, тоже молодой, напротив — являл собой живость и ощущение лихорадочной деятельности. Он был чрезмерно сухощав, редковолос, но в черных его зрачках горела тревожная метка ищущего…

«Делай фигуры с такими жестами, которые достаточно показывали бы то, что творится в душе фигуры, иначе твое искусство не будет достойно похвалы»…

Как я понял, этот, второй, был тем самым господином Макиавелли. Потому что первый не мог быть никем, кроме Чезаре Борджиа, сыном Папы Александра VI. За спиной Чезаре именовали «бесноватым гишпанцем» или «красным быком»: дворянский род Борха с давних времен правил в Арагоне, неподалеку от Сарагосы. Из этой семьи вышел и наш герцог-бастард, к личности которого нам волей-неволей еще придется вернуться, потому что, переправляя своих друзей в эпоху Ренессанса, я как проводник был вынужден просчитать и совершить наиболее целесообразные исторические сцепки. Причем — невзирая на душевные качества наших аватаров. Когда на кону вопрос жизни и смерти — не до подобных тонкостей, как не до подобных тонкостей государям и нищим…

«Надобно понять, что такое человек, что такое жизнь, что такое здоровье, и как равновесие, согласие стихий его поддерживает, а их раздор его разрушает и губит»…

Стихий… Дружественная мне стихия… Мы уговорились с мессером обмениваться «тайнописью». Оказывается, Леонардо и за четыреста лет до революционного переворота на одной шестой части суши знал о том, что можно писать на бумаге «молочными чернилами», и те проступят по мере нагревания. По легендам, именно так обменивались информацией лидеры той роковой революции, а посему мы решили не мудрствовать лукаво и пойти тем же путем, но на полтысячи лет раньше. Причем писать соком цитрусовых или лука не рискнули, слишком уж яркий аромат они дадут, и это может вызвать подозрения. Молоко было оптимальным вариантом.

Я отложил в сторону наброски, поднес его письмо к свече и, стараясь держать на безопасном расстоянии от пламени, прогрел бумагу. Молочные загогулины потемнели, проступили между строк, написанных обычными чернилами. Леонардо не пожалел меня даже на этот раз: тайнопись пришлось расшифровывать с помощью зеркала и мастерства разгадывать ребусы. Он и тут дробил слова, где ему вздумается!

Два года назад, незадолго до отъезда из Ваприо, мы договорились о следующем. Когда мессеру придет приглашение от Чезаре Борджиа, он примет его, поскольку это для нас единственный шанс получить необходимые материалы, чтобы сконструировать хотя бы подобие «Тандавы». Здесь было много сложностей, едва преодолимых в условиях начала XVI века. Если получить сталь приемлемого качества еще можно было бы способом кричного передела, уже освоенного в эту эпоху, то насчет оборудования для вытачивания деталей устройства, насчет тончайшей электроники и энергетического оснащения будущей «машины времени» я не имел никаких планов. Затея казалась нереальной даже после того, как Леонардо выказал готовность помочь во всем, что только от него зависит. История со Стяжателем Таракой потрясла его более, чем если бы я объявил о пришествии Антихриста и представил все доказательства рождения сатанинского отпрыска. Но мы все же надеялись выкрутиться, по возможности заменяя какие-то детали аналоговыми и импровизируя в процессе сборки. Да, это было подлинное безумие. Но что нам оставалось кроме этого?

И теперь между строк я с невероятным трудом прочитывал зашифрованный отчет Леонардо о проделанной работе при дворе «бесноватого гишпанца».

Северная Италия, область Романья, город Болонья, лето 1502 года от Р.Х

Да Винчи прибыл ко дворцу на Пьяцца Маджоре уже далеко за полдень. Его проводили к герцогу Валентино, по пути как бы между прочим оповестив, что его высочество нынче не в духе. Леонардо не подал и виду, что его это как-то тронуло, однако разговор обещал оказаться нелегким.

Во дворце было душно, жарко, и тошнотворно пахло какими-то притираниями. Мессер различил запах лечебных снадобий.

Герцог Валентино, он же Чезаре из рода Борджиа, ожидал его, сидя у распахнутого стрельчатого окна высотою от пола до потолка. Лицо его было почти полностью закрыто черной маской, из-под которой выглядывала смоляная, чем-то вымазанная борода. Маска, словно на венецианском карнавале, повторяла черты человеческой внешности, прорези для глаз были оторочены каймой из сусального золота. Неподалеку на столике стоял кубок, пыльная бутылка вина и закупоренная склянка с серебристого цвета веществом.

— Мне сказали, Леонардо из Винчи, что ты мастак растолковывать сны, — без всякого намека на приветствие заговорил герцог, слегка взмахнув рукой в черной бархатной перчатке с кружевной отделкой.

— Позвольте, государь, но кто сказал? — удивился Леонардо, поклонившись его высочеству и стараясь встать так, чтобы чувствовать свежую струю воздуха из раскрытого окна.

— Важно ли, кто сказал? Сказали. Итак, я хотел бы узнать, отчего мне часто снится один и тот же сон. В нем я бегу по улицам неизвестного города и сам не знаю, чего ищу. Но остановиться не могу, ноги сами несут меня дальше и дальше. И вот я оказываюсь в порту, подбегаю к одному судну, к другому, но всюду ощущаю, что это не то, что мне нужно. Вдруг вижу: новая каравелла, огромная, с золотыми парусами. Ее спускают со стапелей, и я должен успеть попасть на борт. Я прыгаю, каравелла поднимается в воздух и парит над морем, как птица, а я перебираюсь на палубу, лезу по грот-мачте и, ухватившись за рей брамселя зубами, повисаю на нем. Тут тело мое начинает окутывать паутина, я умираю и просыпаюсь. Что скажешь, Леонардо из Винчи?

— Ваше высочество, мои успехи на поприще толкования снов несколько… м-м-м… преувеличены, — со сдержанной улыбкой опять поклонился Леонардо. — Я могу посоветовать вам чаще бывать на свежем воздухе перед сном, особенно когда приходится иметь дело с соединениями хидраргирос, — он кивнул в сторону склянки на столе.

— Не бойся обвинений в чернокнижии, Леонардо, я не дам тебя в обиду, — засмеялся герцог, откидываясь в кресле и сквозь прорези маски исподволь изучая гостя. — Можешь смело говорить обо всем, здесь нет убогих с их доносами, а уши у этих стен я давно отрубил и скормил храмовым свиньям.

— И все же я в самом деле никудышный толкователь сновидений, государь.

— Ну хорошо, забудем. Итак, я рад видеть тебя здесь, мастер Леонардо. Твоя слава бежит впереди тебя, и я знаю, что ты не только великий художник, но и инженер. Ради этого ты и был приглашен мной сюда.

Чезаре подобрался и, ухватившись за подлокотники, сел ровно. От внимательных глаз художника не ускользнула дрожь слабости в его руках, а вместе с тем и призвук иной, здоровой, силы, исходившей теперь из больного тела.

— Как поживает тот, кто подсказал вам выйти на меня, господин да Винчи? — внезапно переходя на уважительное «вы», меняя тон и скорость речи, спросил герцог. Он будто бы сразу стал вдвое больше, разросся и теперь скорее отдавал свой душевный свет, чем забирал чужой.

Так значит Лука, или тот, кто выдавал себя за Луку, не ошибся, назвав Борджиа вторым из троицы странников по времени.

— Тот, кто назвал вас Шивой, поживает неплохо, ваше высочество, но дальнейшее во многом зависит от вас. Насколько свободно вы можете говорить со мной от лица его друга?

— Присаживайтесь, мессер. Не слишком близко ко мне! Галльская болезнь[29], знаете, штука крайне неприятная… — круговым, небрежным жестом кисти Чезаре обвел свою маску и уронил руку обратно на подлокотник.

Леонардо кивнул, сел на скамью в простенке между окнами, слегка склонил длинноволосую голову к плечу.

— В последнее время помрачения находят на него все интенсивнее, синьор Леонардо, поэтому контролировать сознание герцога у меня получается достаточно часто и продолжительно. Становясь безумен, он обретает рассудок. Но иногда эта свинья приходит в себя и творит такое… — Шива стиснул зубы: — Ублюдок… Пока после обострений его дрянной хворобы он не в силах соображать, я вступаю в свои права, и мы с вами можем смело вести беседу. Знали бы вы, насколько поражены этой паутиной его мозги, мессер!

— Вы говорите о болезни?

— Нет, от болезни они у него просто медленно гниют. Я говорю об этой чертовой паутине, которая пронзила всю его сущность с самого рождения и до сих пор продолжает внедряться в каждую новую клетку тела… Метка деструкта… Агни ведь рассказал вам о них, об асурах?

— О, да. Да. Рассказал. Да, — Леонардо поморщился и слегка кашлянул, не в силах подавить неприязнь.

— Понимаю вас, самому противно. До этого случая мне еще не доводилось соседствовать в одном теле с деструктом во время циклизаций.

— Зато вы вполне успешно защищали их от покушений, не так ли?

Чезаре-Шива тяжко вздохнул:

— Мессер, вы абсолютно правы. И дозащищались… Ну так что же решил предпринять ади… то есть Агни? Кстати, как его зовут здесь?

— Этого вам лучше покуда не знать, — предусмотрительно уклонился от ответа Леонардо.

— Ну, может быть, и так…

— Он решил воссоздать здесь вашу «la Macchina infernale»[30], для чего нам потребуется много металлов и иных веществ, добыть которые без вашей помощи мы никак не сможем…

— Поэтому вы столь охотно откликнулись на мое предложение?

— Конечно.

Шива рассмеялся:

— Ну что ж, это придумано неплохо, узнаю затеи Агни! И куда предполагается поставлять «неучтенные» материалы, мессер?

— Во Флоренцию. Там мы оборудуем тайное помещение, в котором будет стоять сталеплавильная печь и иные необходимые для этого замысла приспособления.

— Прекрасно. Будьте так добры, мессер, подайте мне бумагу, перо и чернила, я выпишу вам пропуск.

И пока Леонардо задумчиво рассматривал из окна люд на площади Маджоре, Шива нацарапал следующее:

«Мы, Чезаре Борджиа, божьей милостью знаменосец и главный полководец Святой Римской церкви, всем нашим наместникам, кастелянам, капитанам, чиновникам, командирам, солдатам и подданным, каковым мы приказываем и предписываем на вечную память, чтобы они всюду предоставляли свободный проход и освобождали от всякого официального платежа за него и его провожатых, чтобы они дружески принимали и давали осматривать и измерять и хорошо обследовать, как он того захочет, предъявителю сего, нашему любезнейшему приближенному архитектору и инженеру Леонардо да Винчи, который по нашему поручению должен осматривать укрепления и крепости нашего государства для того, чтобы согласно с его указаниями мы могли своевременно перестроить их. Для этого ему должны быть предоставлены люди, сколько он требует, и оказана помощь, которая будет нужна. Причем мы хотим, чтобы по техническим работам, производящимся в наших владениях, любой инженер советовался с ним и повиновался его решениям, и пусть никто не осмеливается не повиноваться этому, если он не хочет подвергнуться нашему гневу. Дано в Болонье, дня десятого августа лета господня тысяча пятьсот второго. Чезаре».

— Дня деся-то-го ав-гу-ста… Угу-угу… Чезаре… — Додиктовав самому себе, Шива подышал на свой перстень и тиснул печать в конец документа. — Вы еще не задремали от долгого ожидания, мессер? Вот, возьмите и пользуйтесь на здоровье.

— Благодарю вас, — Леонардо с полупоклоном принял грамоту.

— Я старался. Надеюсь, без ошибок. В крайнем случае, изменим языковую реформу на принадлежащих герцогству территориях.

После этих слов он стал серьезен:

— Вся надежда на вас, дорогой маэстро Леонардо. Вся надежда на вас.

А затем снова обессилел, сжался, уменьшился и обрел былую ущербность.

Покидая палаццо, да Винчи взглянул на него напоследок, и под черными одеждами померещился ему жалкий труп, который отчего-то все еще двигал членами и мог говорить. Так было во время опытов: когда лягушке отсекали голову, она, мертвая, какое-то время дергала лапами и пыталась прыгнуть…

* * *

В то время как маэстро катался вместе с Борджиа и его армией по возрождающейся Италии, занимаясь фортификационными сооружениями и изо всех сил создавая видимость бурной военной деятельности, специально отряженные герцогом люди привозили в предместья Флоренции тайный груз, принимать и прятать который неизменно приходилось мне.

Так, вскоре я заполучил помещение, расположенное в одном из тайных подземных переходов между университетом и женским монастырем близ базилики Сантиссима Аннунциата, чуть в стороне от одноименной площади. Здесь было несколько достаточно больших комнат, и постепенно они превратились в хранилище сырья для будущей плавки. Через несколько месяцев Леонардо прислал сюда своих учеников во главе с Салаино. Пока одни возились с будущей печью, другие занимались привычными делами: рисовали, лепили, выполняли нехитрые заказы ради пропитания. Я продолжал преподавать в университете и корпеть над научной работой. И все мы как манны небесной ждали возвращения учителя, моего друга да Винчи.

А еще я перебирал способы, как выйти на третьего странника во времени, чтобы собрать нас вместе. Где скрывалась Савитри, я знал точно. Было непонятно, как заполучить ее, не вызвав при этом праведный гнев супруга той загадочной молодой дамы, в сознании которой она обитала, и не обратить на себя ненужное внимание общественности.

Птица «кортоне»

Заместитель профессора Аури по сектору «Бета» хмуро поглядел на вошедшую сестру Шивы, поглаживая магнитные холки двух псов, обличье которых приняли бытовые роботы и возлегли по обе стороны от кресла хозяина.

— Вайшва Йама, — приветственно улыбаясь, кивнула Тэа, и он по старой памяти ответил ей тем же, прогоняя тени со своего лица. — Едва прорвалась в ваш сектор. Кама вернулся?

— Да, и мы уже занялись поиском троицы.

— Полностью располагайте мной, вайшва. Пока Стяжатель не разлучит нас, — девушка невесело рассмеялась, не сопротивляясь, когда Йама взял ее за руку и принялся задумчиво, по очереди, пересчитывать поцелуями тонкие пальцы. Отпечатки времени покидали его лицо, и если при входе Тэа увидела перед собой мужчину, который мог бы сгодиться ей в отцы, то теперь, после их беседы, бывший техник-координатор из «Омеги» становился все моложе. Складки у рта и меж бровей разглаживались, взгляд темных глаз теплел. Он был удивительно переменчив, бывший техник-координатор их группы…

— Я знал, что ты придешь, ждал тебя, — признался Йама. — Часто думаю о тебе с тех пор, как перевелся к Дэджи.

Сестра Шивы вздохнула. Будучи ровесником Варуны, он пожертвовал собственной свободой, три года назад получив официальную возможность покинуть «Трийпуру» за выслугой лет. Но не покинул. Из-за нее, из-за Тэи.

— Прости, девочка, прости, тебе сейчас не до этих разговоров. Весь сектор ищет времянахождение пропавших. Можешь не сомневаться — мы просеиваем локал за локалом, эпоху за эпохой. Безостановочно…

Тэа прищурилась:

— А почему вы так свободно говорите со мной, не удостоверившись, в самом ли деле перед вами я?

Йама провел ладонью по ее щеке:

— Потому что, будь ты заложницей асуры, то не прошла бы в эти двери. Хотя нет, я неверно выразился. Ты — прошла бы. Асура был бы сожжен. Но даже если ему каким-то сомнительным чудом удалось бы миновать встроенную в дверях систему очищения, то есть еще вот… они…

Он с гордостью возложил руки на большие головы остроухих псов, которые равнодушно водили взглядом по сторонам, имитируя шумное дыхание настоящих собак и в точности так же спуская между клыков трепещущий язык. С той только разницей, что у роботов он был соткан из десятков мелких шариковых магнитиков.

— Йама, Йама! Я предпочла бы обманываться и романтически верить в вашу безрассудную отвагу!

— Да ну! — включаясь в игру, откликнулся заместитель Аури. — А в то, что я с завязанными глазами отличу тебя от любого другого по одному лишь дыханию, — в это ты верить не хочешь?

— Я пошутила.

— Девчонка, — с деланным укором покачал он головой.

— Знаете, вайшва, есть у меня одна идея, как найти наших бродяг. Она связана с последней Гарутой, которую папа Варуна четко ориентировал на сознание Пропавшего суры. Птица, как ни странно, все еще жива в той эпохе. Она может указать нам хотя бы примерное направление, когда искать.

Йама воодушевленно распрямился, и теперь его темно-карие, чуть ввалившиеся глаза уже сияли на грубоватом, но преисполненном какого-то древнего благородства лице:

— Тэа, а ведь это выход!

— Но при переходе она может погибнуть, и больше мы не сумеем воспользоваться ее указкой.

— Значит, нам нужно снизить вероятность ошибки до минимума.

— …И еще я предложил бы начать формирование локала для войны с Древней Трийпурой.

Они обернулись. В кабинет вошел рыжий толстячок Кама, слегка подпрыгивая от переизбытка идей. Псы лениво облизнулись и уложили морды на пол между длинных передних лап. Тэа поднялась с места и обняла его:

— Рада видеть тебя живым и здоровым.

— А там, у вас, все живы? — спросил он нерешительно, и на его круглом лице отразились воспоминания о том, как избивали Исполнителей в «Омеге».

Девушка опустила глаза и пожала плечами:

— Я ничего не знаю. Даже не полностью помню, как пробралась сюда. «Омеги» больше нет. Во всяком случае, в том виде, в каком мы привыкли к ней… Все «Тандавы» захвачены прихлебателями Тараки и переориентированы на времена доисторической Индии. Похоже, они намерены нанести удар оттуда…

— Ничего, балерина, мы еще поиграем в дартс на мишени из шкуры Стяжателя! Господин Йама, в общем, я за вами. За вами обоими!

— Да, я понял. Пойдемте. Попробуем осуществить ваши безумные затеи, молодежь…

— И если всё у нас получится, я исполню свое вам обещание, вайшва! — многозначительно поглядев на высокого и статного, как ее брат, Йаму, шепнула Тэа.

Он в ответ поцеловал ей руку:

— И мы с тобой будем вспоминать «Трийпуру», как страшный сон?

— Да-да, и возделывать виноградники у Египетского моря! — поддакнул Кама, торопя их и при этом опасливо поглядывая по сторонам. Его утешало только сопровождение из двух четвероногих роботов-чистильщиков матерого вида. Ходить по коридорам без особого риска теперь можно было лишь с такими телохранителями: им не страшны ни кактусы, ни асуры.

Но едва они повернули к лифтам, псы ощерились и выступили вперед людей, оттесняя их и глухо рыча на кого-то или на что-то за углом. Танцовщица и двое техников аккуратно выглянули из-за переборки.

В декоративной арке-нише, густо заросшей ядовитым молочаем, что-то шевелилось.

— На деструкта это не похоже, — пробормотала Тэа, которую Йама тщетно пытался затолкать себе за спину. В манипуляторах у него угрожающе лязгали громадные ножницы, а в правой руке он сжимал рукоять длинного кинжала. — Вайшва, если вы не заметили, я тоже вооружена! Не нужно со мной нян…

— Да подойдите же! — послышался раздраженный громкий шепот из зарослей молочая.

— Виллар?! — изумился Йама, не дослушав возмущений Тэи, но сдерживать ее перестал.

— Проклятье! — прошипел профессор. — Не я, а голограмма! Как, по-вашему, я смог бы разгуливать по станции, когда меня держат здесь под конвоем круглые сутки?!

— Останьтесь тут, — сказал спутникам заместитель Аури и, кликнув с собой одного робота, заскользил к арке.

Второй пес уселся охранять Тэу с Камой. Прислонившись к переборке, те принялись обсуждать последние события.

— Вы застряли там, что ли, профессор, в этих кустах? — уточнил Йама, все еще держа оружие наготове.

— Скорее, неудачно рассчитал координаты трансляции. Что там стряслось? В самом ли деле Стяжатель убил Исполнителей восьмой группы, как хвалятся асуры?

— Физически — да. Теперь всех…

Виллар измученно что-то простонал, утерся ладонью и присел на корточки, чтобы хоть так видеть собеседника из-под нависшего молочая.

— Не знаю, каким образом, но Агни необходимо вытащить сюда! — выдал он наконец.

— Пока у нас есть возможность извлечь его только посредством спиритического сеанса, профессор, и никак иначе, — развел руками Йама. — Скажите лучше, нет ли шанса освободить вас, Дэджи и Варуну?

Профессор покачал головой, вздрогнул, оглянулся:

— Кажется, ко мне кто-то идет. Запомните: хоть спиритически, хоть алхимически, хоть методом клонирования, но вам необходимо найти и сделать все, чтобы Пропавший сура смог еще раз оказаться в этом времени, пусть даже всего на несколько минут — большего не требуется! Он один знает, как действовать дальше, и его нужно вернуть. Не прощаюсь.

Голограмма дрогнула и растворилась в темно-зеленых ветках.

— О чем он говорил? — спросила Тэа, едва Йама вернулся и отключил скольжение.

Он передал наказ Виллара.

— А если они уже в этом… в «дне сурка»?

— Где? — в один голос откликнулись мужчины.

Девушка махнула рукой:

— Да это Шива после той миссии стал так называть петлю времени. Говорит, по мотивам одной фантазии… фильма, то есть. Из эпохи его аватара Сте-пу-хи.

— В общем, если даже они в «дне сурка», через Гаруту мы их определенно извлечем, — подхватил Кама. — Но самое главное сейчас — обеспечить хорошую диспозицию на Древней Трийпуре и обзавестись там индивидуальными «черами», как у Шивы и Умы. Только индивидуальными, чтобы ими никак не смогли воспользоваться асуры, если попытаются перехватить управление! Пока я нашел хорошую лазейку, туда Тарака еще не добивает — слишком запредельная древность. Мы должны успеть все к тому моменту, когда наш локал встретится с его локалом в нулевой отметке темпоральных координат. Войны, в общем, не избежать, это уже понятно. Но в наших силах устроить себе стратегическое превосходство.

— Нам хотя бы тактическое обеспечить… — вздохнул Йама, открывая перед ними кабинет Дэджи Аури — святая святых сектора «Бета».

* * *

— И что же она?

Я посмотрел на Салаино. Прикусывая кончик языка от старательности, ученик Леонардо уже пару часов расписывал что-то в углу недавно затеянной картины и на всем протяжении этих двух часов, почти не замолкая, подтрунивал над приятелем — Луини.

Томмазо, по прозвищу Заратустра, завладел плавильной печью и, похожий на мифического Вулкана, хозяйничал там, сверяясь с моими чертежами «адской машины», как ее величали все посвященные. Слушая легкую перебранку учеников да Винчи, он лишь ухмылялся в сторону и потряхивал всклокоченной головой. Я помогал Заратустре по мере сил и знаний кузнечного дела, вызывая легкое недоумение окружающих, которые, надо сказать, уже почти привыкли к экстравагантным выходкам пожилого монаха-математика.

— Ничего, — откликнулся Бернардо. — Сказала, что придет, но не то с сестрой, не то с подругой…

— И что же, ты так и не нашел в ней ни тени глупости, Бернардино? — легкомысленно подмигнув ему, Салаи опять скрылся за доскою на трехногом мольберте.

— Да пошел ты к дьяволу, Джакомо! Она умнее сотни таких, как ты!

— Если женщина не притворяется перед тобой дурочкой, это значит только одно: ты ей безразличен, малыш!

— Ох, беда с вами! — вздохнул Перетола-Заратустра, придирчиво разглядывая багряное мерцание заготовки и, крепче сжав клещи своей ручищей, уложил кусок металла на станок. — Давайте, святой отец, так ее!

Следуя советам Томмазо, я принялся колотить по заготовке молотком попеременно с его кувалдой. Выходила очередная часть пластины для будущей центрифуги. Мне даже не верилось, что я сам, собственными руками, творю то, что в далеком будущем привело всех нас к катастрофе. Это как если больной гангреной ковал бы пилу, которой ему же потом и отрежут гниющую ногу…

— А сдается мне, фра Пачоли, что и отсюда нам скоро улепетывать придется! — вдруг оставив в покое Луини, обратил ко мне взор Салаино.

Ох и беспутные у него глаза, у этого парня! И цвет, и разрез в самом деле напоминают глаза его учителя, да и лукавая заговорщицкая улыбка… Но нет в них и толики той мудрости, что видел я во взгляде маэстро. Если слухи не врут, то не врет и известная пословица о том, на ком любит отдыхать природа…

— Почему это? — опередив меня, ввязался в разговор Томмазо, а потом с грохотом припечатал кувалдой по остывающей пластине.

Салаи со значительностью воздел указательный палец:

— Чую: выслеживает нас кто-то. Сказать, кто, наверняка не могу, но нюх меня не подводил еще. Вызнали что-то про нашу Сантиссиму Аннунциату или нет, пока не знаю, но кружат, кружат где-то неподалеку, доносчики проклятые…

Я подумал о Стяжателе, и мне сразу стало как-то нехорошо: все-таки фра Пачоли не мальчик уже — скоро седьмой десяток разменяет, сердце пошаливает иногда, и мошки перед глазами витают…

Пришел в себя, когда на лицо полилась ледяная вода, а щеки заболели от хлопков. То Салаи с Заратустрой, усадив хворое тело монаха на топчан близ печи, принялись плескаться из внесенного с улицы ведра, причем Заратустра решил для пущего эффекта отходить меня своими лапищами по физиономии.

— Ты мне этак мозги вынесешь, Томмазо! — проворчал я.

Но Перетола гоготнул:

— Это ничего, только ума добавлю, фра Лука! Вон не читали записи мессера? Те, где он говорит, мол, самое первое, что ему в жизни вспоминается — это коршун, который сел к нему в колыбели на грудь, отворил клювом уста и надавал хвостом пощечин. Зато видали, какой умник вырос?

— Астро, ты же не коршун, — сочувственно вздохнул Салаино, часто-часто моргая и растирая мне кисти рук. — А дури в тебе столько, что любому ударом голову отвернешь и не заметишь.

Тут к нам с радостными воплями вбежали два подмастерья из соседнего помещения:

— Встречайте! Встречайте!

А вслед за ними уже входил мессер да Винчи, разодетый по-зимнему и, судя по огонькам в глазах, чрезвычайно счастливый видеть нас.

— Ну и жара тут! — воскликнул маэстро, легко высвобождая плечи из-под зимнего, отороченного мехом, плаща; на пышной черной шапке его, посверкивая напоследок, таял снег.

— А вы как хотели, сер да Винчи? — развел руками Заратустра и, прежде чем сунуться к Леонардо, вытер с них копоть о свой подфартучник. — Открытый горн, стало быть!

Это была бурная встреча. Даже мне, перепуганному подозрениями Салаино и мыслями о проникших сюда асурах из будущего, передалась всеобщая радость.

— Так что там… с Борджиа? — шепнул я мастеру, когда мы обнялись.

— Позже скажу, — изменившимся тоном ответил он и тут же во всеуслышание объявил о том, что нам с ним и с Заратустрой непременно нужно отлучиться.

Мы втроем вышли на морозец. Хотя назвать здешние потуги на холод морозом мне как Денису Стрельцову было бы трудно, снег все же припорошил округу и продолжал сыпаться на вычурные крыши старинного города, скрывая грязь улиц. Здесь запросто можно было увидеть развалившихся посреди дороги свиней или прохаживавшихся вдоль канав горделивых гусаков. Город шумел, поглощенный своей собственной жизнью.

— Сюда нам, — сказал Томмазо, и мы свернули в узкий проулок, не доходя до университетской территории.

— Проезжая Барбигу, — обращаясь, как я понял, ко мне, заговорил вдруг Леонардо, — видел я птицу… У нас на флорентийском диалекте их называют «кортоне»… И было у меня странное чувство, как будто она парит, сужая круги, следит именно за мною. Я нарочно либо шпорил коня, либо останавливался, а кортоне соответственно взмахивала крыльями и летела скорее, или же, неподвижно замирая в воздухе, начинала подниматься ввысь и кружила на одном месте.

— Как выглядит эта птица? — снова ощутив сердцебиение и хватая его за бархатный рукав утепленной куртки, взволнованно спросил я.

Леонардо, не сбавляя шага, извлек из карманной прорези в своем длинном черном колете кусок картона, нашел с краю более или менее свободный от рисунков участок и все так же на ходу в минуту набросал там очертания орлана.

— Гарута! — вырвалось у меня. Скрывая слезы счастья, я закрыл лицо ладонями: — Господи, они пробились, они нас ищут!

Художник лишь похлопал меня по плечу.

Мы пробрались в тайную комнату с другой стороны квартала, через задворки. Конечно, она сообщалась скрытой дверью с остальными помещениями мастерской, которые мы заняли в результате моего ходатайства перед настоятелем монастыря. Но знали об этом проходе через кузню лишь посвященные, поэтому Леонардо справедливо избрал пусть и дальний, но куда более надежный маршрут к нашей цели, хоронясь от любопытствующих глаз.

Две «Тандавы» стояли на своих местах, тускло поблескивая в полутьме. Третья лежала, распластав «лепестки», половины которых еще не хватало. Но эта часть была не самой сложной. Будет куда труднее в условиях эпохи Ренессанса полностью скопировать «начинку», отвечавшую за принцип работы «la Macchina infernale». На это уже и так ушли годы, а финала всё не видно. Однако Заратустра был сообразительным парнем, руки у него росли оттуда, откуда нужно, поэтому надежды меня не покидали. Конечно, показывать ему всего я не стал, и мессер да Винчи со мной согласился: поговаривали, что очень уж интересуется наш Томмазо «чернокнижными» учениями, а пройди он от и до через все этапы воссоздания машины времени, еще неизвестно, чем это может обернуться в дальнейшем.

«Еретиков» в Европе по-прежнему терзали и поджаривали. Католическая инквизиция, которую на рубеже второго и третьего тысячелетий новой эры псевдоисторики пытались обелить, сваливая все зверства исключительно на инквизицию протестантскую, а то и подавно на завышенное в документах число человеческих жертв, в действительности оказалась именно институтом мракобесия. За тупой и глухой обороной трусливого, озлобленного, оголтелого невежества здесь обреченно угасали всякие проблески здравого смысла. Будучи в теле монаха-францисканца, я успел разобраться в подробностях не понаслышке, и лучше бы в моей исторической подкованности на месте этого эпизода оставалось большое белое пятно — мне спалось бы крепче!

Так что старый приятель мессера был осведомлен лишь в том, что мы конструируем военную машину по заказу Борджиа. Я подозревал, что и сам Леонардо осознанно самоотстранился от сборки, поэтому и медлил с приездом, хотя Чезаре мог отпустить его от двора в любое время. Мессер бросил по сему поводу единственную фразу и больше уже о том не заговаривал: «Впервые не стремлюсь узнать всего, — сказал он мне в зашифрованном письме. — Я даже боюсь, как бы не просочились ко мне в голову опасные подробности нашего дела. Не то чтобы я сам себе не доверял, мой друг, но вы же знаете эту ученую блажь!»

Мы не в шутку играли с огнем, который когда угодно мог стать нашим палачом, укажи в сторону мастерской хоть один из горожан. Явятся по доносу с обыском, а там уж найдут и тайное пристанище, и «адскую машину». Но я понимал, и теперь наверняка, что Леонардо страшился узнать больше вовсе не из-за угрозы быть сожженным на костре по обвинению представителей Конгрегации доктрины веры. К этому риску он давно привык: здесь так жили все. И даже не своей ученой слабости — «блажи», которая якобы не позволит ему разрушить «Тандаву», — он боялся. Пугало его совсем другое: проговориться во время пыток о том, как работает устройство. Люди, особенно европейцы, просто не могут существовать, не переделав всякое великое открытие для военных нужд, и Денис с Агни в этом убедились на собственных шкурах не единожды.

— Да, похоже, — помолчав, сказал мессер и отвернулся от центрифуг. — Хотя во сне я видел и еще кое-что — очень большое сооружение, висящее в черноте среди звезд…

— Это вы саму станцию видели, Леонардо, — откликнулся я. — Гигантский многогранник… Знаете, мессер, если бы создание машины случилось в XX–XXI веках после Рождества Христова, в эпоху сложной электроники, мы были бы обречены. У нас не было бы возможности сделать тут даже одну микросхему. Когда я думаю об этом, то радуюсь, что открытие машины произошло много тысяч лет спустя, когда…

— Ни слова больше! — взмолился он, похожий на ребенка-сладкоежку, которого дразнят леденцами и пирожными, но которому старшие строго-настрого воспретили лакомиться кондитерскими вкусностями. — Я ведь просил вас, Лука: ни единым намеком! Никаких подробностей о funzione[31] этого аппарата!.. Лучше я расскажу о последних событиях. Ваш друг находился в большой опасности. В конце лета Папа отправился на виллу кардинала да Корнето, и герцог…

…Словом, Шива потерял контроль над сознанием Чезаре в самый неподходящий момент. Хозяин тела перехватил инициативу и не давал Танцору проявиться. Герцог Валентино явно был в ударе, так и сыпал остроумными фразами, улыбался и шутил. Поговаривали, что или он, или его понтификствующий папаша на этом приеме решили расправиться с врагами Борджиа своим привычным способом — подсыпанием яда в еду или напитки. Но якобы что-то там у них пошло не так, и скорпион обратил против себя собственное жало. Александр VI успел выпить смертельную дозу своего (или не своего?) зелья, а Чезаре словно вдруг опомнился и недопил. Кто помог ему опомниться и выжить, вопросов не вызывает, но молодой Борджиа все равно долго находился между жизнью и смертью. Были и другие версии: гнилая горячка, которую из-за сырой погоды подхватили все гости кардинала, но у Папы развилась скоротечная саркома, в результате чего после смерти его труп столь быстро разложился, что это вызвало множество кривотолков. А сын его переборол хворь, и как там все было на самом деле, теперь мог бы рассказать только он. Почувствовав улучшение, герцог вызвал к себе Леонардо. То есть беседовал с Леонардо уже, разумеется, Шива. Они оговорили крайний срок, когда у герцога еще будет возможность находиться на этом свете. Последняя возможность. Четыре года до того, как Чезаре убьют, у нас в запасе есть, и за это время мы должны достроить «Тандаву»…

— Более того, друг мой, — прибавил художник, пока Томмазо, делая вид, будто не пытается расслышать, о чем мы говорим, с лязгом и грохотом привинчивал один из сегментов центрифуги. — Мне представился случай свести знакомство с синьором Джокондо, о котором вы мне писали. Супруги его я, увы, не видел, но пришлось слукавить. Я предложил написать ее портрет.

— И он?..

— О, сер Джокондо — деловой человек. Он мало смыслит в искусствах, но сказал, что будет польщен, ежели его жену «увековечит настоящий художник». Да, так и сказал.

Я перевел дух. Мы оставались в просчитанной сурой ветке вероятностей и никуда не отклонились. Хотя, конечно, история с отравлением или лихорадкой Шивы меня насторожила: он должен был снизить риск до минимума, а сам при этом едва не погиб. Тоже мне, синегорлый глотатель амриты и мухоморов!..

Ночью мне не спалось. Сильно мерзли ноги: в монастырской комнате стоял жуткий холод, к тому же я все время думал о событиях полугодовалой давности — представлял, что случилось на вилле кардинала. Внезапно засвистел ветер, и сквозь вой вьюги донесся тихий стук. Зажигать лампаду я не стал. На фоне желтовато-серого неба сквозь мутное оконное стекло чернел силуэт птицы, которая, нахохлившись, мостилась на подоконнике снаружи.

Вздрагивая от промозглой сырости, я все же осветил келью и впустил Гаруту. Она, чуть расправив крылья, тяжело спрыгнула на деревянный стол и прикрыла глаза полупрозрачными нижними веками, когда я на радостях провел ладонью по ее обледенелой голове.

— Здравствуй, здравствуй, птица моя дорогая! Грейся! Иди сюда, к печи, тут еще не все угли прогорели!

— Здравствуй, Агни, здравствуй, — ответила чуть измененным голосом сестренка Шивы.

Выглядело это престранно: орлан разевал большой крючковатый клюв, а из зоба его доносился отдаленный женский голос.

— Тэа, ты это?

— Да, я. С таким трудом мы тебя нашли, вайшва! Рассказывай, если уверен, что никто нас здесь не слышит.

Забыв о холоде, я поведал ей о событиях последних лет, о недособранной «Тандаве», о Шиве-герцоге и о Савитри, заключенной в теле пока еще совсем не знаменитой флорентийской матроны. Гарута-Тэа слушала меня очень внимательно, переступая с лапы на лапу возле остывающей печки. Потом пришел ее черед, и так я узнал, что случилось с «Омегой» и нашими воплощениями из будущего. Впрочем, все это и так хранилось у меня в памяти в виде полустершегося сна.

— Агни, тебе нужно отправить Шиву и Савитри в далекое прошлое. Координаты запомни. А сам возвращайся на станцию, резервный реинкарнатор в секторе «Бета» подключен…

— Нет, Тэа. На момент моего перехода реинкарнатор надо будет деактивировать, иначе всё испортим.

— Ты уже продумал свой план?

— Да. И теперь, когда ты здесь и все мне рассказала, вижу, что его можно осуществить. Но для этого не нужно пока восстанавливать там мое тело.

Гарута кивнула и, взъерошив перья, встряхнулась:

— Какие выводы ты сделал о нынешних временах, Агни?

— Когда Леонардо удивился, узнав от меня о том, что потомки назовут нынешние дни Ренессансом, он сказал: «А выглядит мир так, словно Судный день грядет, уж никак не возрождение!» Я тогда ответил, что такие же чувства будут у людей и через пятьсот лет. Сейчас озираюсь и вижу, насколько проникли во все сферы жизни асуры Стяжателя…

Орлан покачал головой и огорошил меня ответом:

— Тут ты ошибаешься. В выбранной тобой ветке их считанные единицы, и они еще не слишком влияют на судьбу мира.

— Но кто же тогда ответственен за все эти ужасы, если не они?!

Тэа вздохнула:

— Иногда сами люди бывают хуже любого асуры…

— А Чезаре Борджиа?

— Асура-ятта, который доминирует в сознании герцога Борджиа, по своей извращенной изобретательности и в подметки не годится Чезаре-человеку. Всё не так просто, Агни. В том-то и беда. Не каждое тело может занять асура, не каждое сознание он способен подмять под себя полностью. Мы изучали Борджиа и сидящего в нем деструкта. Результаты поражают: иногда сам асура впадает в растерянность от разрушительных действий Чезаре. Он только блеклая тень этого страшного человека. Представляю, как нелегко там брату… И таких людей — не деструктов! — тысячи и тысячи! Их никто ни к чему не подталкивает, не соблазняет и не искушает. Они сами по себе таковы, Агни. Сами… — она замолчала, почистила перья, а потом спросила: — Покормишь меня?

Я вздохнул. Замкнутая на меня Гарута способна восполнять свою энергию лишь за счет моей. Никакая иная пища пользы ей не принесет. Именно поэтому так много орланов «Трийпуры» погибло в поисках меня, отправившегося тогда вслед за Умой.

Никаких сложностей я не испытал, просто вошел в начальное состояние для преобразования вещества и на том остановил процесс — как будто задремал без снов, а когда проснулся, то ощутил неимоверный упадок сил. Не мог и с места двинуться, зато Гарута теперь выглядела бодрой и здоровой.

— Если все так, как ты говоришь, — пробормотал я, едва ворочая языком, — то, может, к черту этот мир с такими людьми? Может, пусть они все катятся в преисподнюю вместе со своими проклятыми законами, подлыми выходками, тупостью, злобой и беспримерной похотью?

— Выспись хорошенько, Агни. Тогда выспится и сура, и ты перестанешь нести чушь, — посоветовала она, прежде чем улететь.

А я подумал, что Тэа права. В этом мире есть и люди, идущие дорогой Леонардо…

На другой день я прямиком отправился к его дому, где он жил и в прошлый свой приезд во Флоренцию. Всюду стояли не распакованные пока вещи — коробки, сундуки, мешки, — но зато первым делом он привел в порядок свою открытую студию на террасе заднего двора. Шагая через хлам, я пошел на звук голосов.

Они оглянулись. Студия была задрапирована черным шелком, сверху от яркого света ее защищал тонкий полупрозрачный полог, и под ним цвета были мягки и призрачны, как на всех картинах мессера.

Возле Леонардо стояла невысокая женщина в траурном одеянии. Она была очень молода и не слишком хороша собой. Кончик удлиненного носа нависал над короткой верхней губой небольшого рта, на щеке проступала ямочка легкой улыбки, которая не особенно ее украшала. Прелести ей добавляла только юношеская свежесть. Но я знал, что именно этот женский тип натурщицы предпочитает да Винчи.

Леонардо внимательнее всего стал приглядываться к ней, когда незнакомка отвлеклась на мое появление. В какой-то миг он не удержался и жестом факира, извлекающего карту из манжеты, взмахнул рукой у нее перед глазами. Девушка, моргнув, слегка вздрогнула и отстранилась.

— Простите, мона Лиза, — почтительно поклонился да Винчи, извиняясь за свою дерзость. — У меня возникли некоторые сомнения…

— Сомнения в чем? — бесстрастно спросила она высоким странным голосом.

Художник опустил глаза:

— В том, что вы зряча.

— Савитри… — прошептал я.

— Огонек! — затрепетали ее бледные маленькие губы.

«Когда я думал, что учусь жить, я только учился умирать»…

Во время одного из сеансов, уже весной, когда в студии находились мы трое, да еще вечно похрапывающая компаньонка-монашка Лизы, которую загипнотизированный сер Джокондо отправлял к художнику приглядывать за супругой, Леонардо вполголоса поделился со мной:

— Меня кое-что беспокоит, друг мой. В последнее время Заратустра проявляет чрезмерный интерес к вашей машине. Будьте уверены, он непременно станет напрашиваться на ее испытания…

Я смотрел на портрет и с каждым днем видел проступавшую сквозь лик синьоры Лизы дель Джокондо улыбку Савитри. Он угадывал это, как угадал ее недуг, он через тысячелетия привлекал ее истинные черты сюда, и нельзя было смотреть в бездну, разделявшую берега, но так хотелось стать свидетелем таинства!

— Вам в любом случае понадобится помощник, мессер. Вы не сможете манипулировать всеми системами управления машиной. Так почему бы не Заратустра, который разбирается в этом лучше других?

Он нахмурился:

— Томмазо — мой друг, и я знаю его много лет. Я доверил бы ему что угодно, даже собственную жизнь, но, поймите, здесь дело иного характера. Вы сами говорили, что у нас нет права на ошибку. А я чувствую, что если мы подпустим его к машине во время испытаний, это будет самый страшный промах в нашей работе.

— Что же тогда делать, мессер? Для контроля «Тандавы» вам будет необходима как минимум еще одна пара рук…

— Пару рук в помощь я найду. Джакомо хоть и прохвост, но когда появляется нужда в его помощи, можно в нем не сомневаться. Его руки, может, и не столь ловки в живописи, но стянуть с пояса кошелек так, что даже трезвый человек не заметит ровным счетом ничего, Салаино умеет виртуозно. Можем мы также рассчитывать и на его молчание, тем паче, что вряд ли он разберется в funzione по-настоящему. Но что делать с Заратустрой?

— А если переключить его внимание на другой род деятельности? — не двигаясь в заданной позе, вдруг подала голос Савитри, и на лице ее отобразилось девчоночье лукавство.

Леонардо вскинул бровь:

— Что ж, возможно, это выход.

— Мне жаль вашего времени, мессер… — вздохнул я.

Вот уже четыре года мы лишаем его полноценной работы, заставляя распыляться, создавать видимость, а то и выполнять поистине разрушительные задачи современных царьков. Чем дальше, тем сильнее я испытывал страшную неловкость. А тут еще несколько дней назад сильно обжег руку и не мог теперь ассистировать Перетоле в его кузнечных делах, поэтому сидел вместе с Леонардо и Лизой, между делом обсуждая дальнейшие наши действия — если, конечно, ее компаньонка-монахиня позволяла себе вздремнуть, как теперь.

Но художник лишь тряхнул седоватой гривой и снова погрузился в созерцание портрета. Иногда он долго стоял напротив полотна, смотрел, отстранившись, и не делал ни единого мазка. А иногда набрасывался на него с кистью, словно фехтовальщик на соперника, и в несколько минут создавал целый слой изображения, которое затем снова правил, переделывал, дополнял. Казалось, этот процесс вечен. Увы, я мало смыслю в живописи — примерно как сер Джокондо или любой другой филистер — и оттого не видел разницы между вчерашней Лизой на портрете и Лизой, претерпевшей «нападение» своего творца. Я недоумевал, зачем столько возни, хотя в глубине души осознавал свое невежество. Изменения становились мне заметны лишь после завершения очередного слоя, когда мессер покрывал краску специальным защитным лаком. Тогда казалось, что картина распахивает свою глубину, что в нее можно просто шагнуть, чтобы оказаться совершенно в ином мире. И, признаюсь, даже для меня существует великая разница между творением, на котором еще не до конца просохло масло, и его состарившейся ипостасью, что прожила пятьсот лет, выцвела, поблекла, покрылась сеткой трещинок…

Внезапно над пологом скользнула тень, через полминуты — снова. Это была крупная птица.

— Я на минуту!

Гарута ждала меня в палисаднике, прячась в виноградной беседке за кустом розы. На этот раз она затараторила мужским голосом:

— Это Кама. В общем, слушай. На вас там настучали, и очень доходчиво. Дело, Агни, принимает дерьмовый оборот: как ты знаешь, его святейшество Юлий II направил сюда инквизиторов из Святого отдела расследований еретической греховности. После ареста Чезаре Борджиа Папа пытается надавить на всех, кто был связан с герцогом. Сам понимаешь, что да Винчи тоже играл не последнюю роль при дворе бесноватого гишпанца. Поэтому сейчас по оговору одного из Микеланджеловых фанатов, решившего таким образом поддержать своего кумира[32], в вашу тайную мастерскую направлено несколько фанатов… э-э-э… Великого Конструктора… Ну ты, в общем, понял, — Гарута развела крыльями и смущенно, совсем по-человечески, помялась. — Из всех средств у меня только одно: выклевать кому-нибудь из них глаза. Но тогда вас точно обвинят в сложных отношениях с дьяволом, а на Сантиссиму Аннунциату наложат интердикт[33], и потом…

— Кама, я уже всё понял. Возвращайся, наблюдай и будь по возможности на связи, — сказал я и на ватных ногах, спотыкаясь через шаг, кинулся на задний двор.

— Савитри, у нас проблемы! — сказал я ей на нашем языке, потому что только что говорил на нем с Камой и от потрясения не успел переключиться.

Леонардо впился в меня непонимающим взглядом, а Джоконда опасливо покосилась на сладко причмокнувшую во сне компаньонку.

— Мессер, нам грозит церковный трибунал, — переходя на итальянский, я объяснил суть и масштабы грозящего бедствия, по сравнению с которым Заратустра с его скромными притязаниями теперь казался детской шуткой.

— Черт, — поморщившись, ответил Леонардо. — Простите, синьора.

— Ты мне поможешь, ади, — вскакивая с кресла, мона Лиза подошла к нам. — Садись на мое место. Похоже, придется пока снять ментальный контроль с «моего» благоверного, но это ничего…

И через пару минут я погрузился в транс, ставший уже таким привычным для нас с сурой…

* * *

Два священника в сопровождении вооруженного кавалерийского отряда из пяти человек — итого благословенное число «семь», — подгоняя своих коней и распугивая торговцев, скакали к площади Сантиссима Аннунциата. За ними с восторженным улюлюканьем мчались городские сорванцы, но, не поспевая, быстро отставали, уступая свое место коллегам из следующих кварталов. Прохожие старались свернуть с улиц в какую-нибудь подворотню, дабы не оказаться забрызганными с головы до ног летящей из-под копыт грязью и помоями, а жители домов — не высовываясь, осторожно — подглядеть в окно, что происходит.

Большой хищной птице было нетрудно сопровождать их, планируя с крыши на крышу и в общей суматохе оставаясь незамеченной. Если бы кто-то вдруг оказался рядом с нею, он онемел бы от ужаса и поседел, услышав, что кортоне разговаривает с кем-то на человеческом, пусть и неизвестном языке:

— Они уже сворачивают в проулок… Спешиваются… Остановились и молчат… Из дверей вышел Капротти. Он посмотрел на них и отправился дальше. Они его как будто не заметили… Джакомо свернул за угол и куда-то побежал… Продолжаю наблюдение…

* * *

— И козьего сыру не забудь! — крикнул вслед Салаино краснолицый кузнец, высовываясь в мастерскую.

— Ты мне еще с прошлого раза должен, Томмазо!

— Ничего, я помню.

— Я тоже! — хохотнул молодой человек и, поправляя на кудрях щегольской берет, стал взбегать вверх по лестнице.

При выходе во двор его окатило ужасом: напротив мастерской скорняка стоял небольшой, но грозный отряд из нескольких солдат, возглавляемых кондотьером, и среди них, опустив куколи чуть ли не до кончика носа, замерли два черных священника. Из-за угла на них таращились уличные мальчишки — и только они, да, пожалуй, лошади незваных гостей казались живыми. Сами же солдаты с инквизиторами походили на разодетые статуи.

Стараясь не обращать на себя их внимания, Салаино как ни в чем не бывало зашагал своей дорогой, и только повернув на соседнюю улицу, перевел дух, а потом со всех ног припустил к учителю. О заказе Перетолы он тут же забыл, едва увидал визитеров.

— Силы небесные, — бормотал он под нос, — с солдатами! Рехнуться можно!

У церкви хватало и собственных сил, чтобы арестовывать и тащить на допрос сопротивляющегося человека. К представителям светской власти, в частности — к военным — она обращалась крайне редко и неохотно. Местная инквизиция отличалась нравом скромным, афишировать свою деятельность не любила. Все знали испанцев-инквизиторов по именам: и ныне покойного Томмазо Торквемаду, и все еще здравствующего Диего де Деса, — но те, кто занимался подобным на территории, картографами изображаемой в виде сапожка, вторгшегося в Средиземное море, были едва ли кому известны даже понаслышке. Трибуналы проходили тихо, не привлекая внимания. Если казнили, то делали это за пределами городов.

Замешкайся Салаи при выходе, то увидел бы странное представление. Гости зашевелились вдруг все разом. Сначала стали переглядываться, потом — озираться, затем повернулись к своим лошадям. На их лицах отображалась опустошительная растерянность: никаких иных чувств она рядом с собой не терпела. С минуту приходя в себя, солдаты начали расспрашивать своего кондотьера, что они здесь делают, а кондотьер принялся допытываться того же у инквизиторов, которые в свою очередь разводили руками, шептали молитвы и крестились. Наконец все они сели верхом и убрались вон, причем разъехавшись в разные стороны.

* * *

Пребывавший на посту ординария флорентийской епархии архиепископ Ринальдо Орсини с недавних пор рассчитывал на кардинальский сан и переезд в Рим. Ему долго приходилось скрывать былую симпатию к учению оголтелого Джироламо Савонаролы, но после смерти Папы Александра VI Орсини почувствовал себя куда свободнее. У него были и личные причины ненавидеть покойного Родриго Борджиа — понтифика Александра VI, а также все его осиное гнездо, с вычурной иронией названное кем-то «семейством Борджиа». Превосходная семейка! Вспомнить хотя бы то, что невестка архиепископа, практически не скрываясь от мужа, косоглазого и забитого Орсино, блудила с пожилым Родриго и даже прижила от него дочь Лауру, дружила с Лукрецией Борджиа, которую подозревали в кровосмесительной связи с собственным папашей и братцем, и ни во что не ставила флорентийского родственника — то есть, его преосвященство Ринальдо… Когда ядовитое гнездо разорили, а Юлий II изъявил намерение приструнить всех сторонников Чезаре Борджиа, еще остававшихся на территориях некогда завоеванных им провинций, в том числе во Второй Флорентийской республике, архиепископ Орсини начал действовать.

Только вчера ему доставили анонимный донос на Леонардо, нескольких его учеников и Томмазо Перетолу, непонятно как вошедшего в доверие к художнику — по слухам, скептически и с иронией относящемуся к чернокнижию, алхимии и прочим подобным вещам. Не откладывая в долгий ящик, ординарий направил двух инквизиторов по указанному в оговоре адресу. Один из них, побеседовав со своим троюродным дядей, гонфалоньером Содерини, получил разрешение ехать на арест в сопровождении отряда патрульных. Поэтому теперь его преосвященство, сочиняя письмо в Ватикан по другому вопросу, нет-нет да вспоминал о деле неуловимого да Винчи и ощущал в себе нетерпение поскорее увидеть главного подозреваемого у себя в кабинете — а он собирался поговорить с художником с глазу на глаз. О Перетоле по прозвищу Заратустра он тоже вспоминал, но больше всего интересовала Орсини личность знаменитого маэстро из Винчи. Четверть века назад на Леонардо уже доносили, но потом возникла защитительная записка, последовали разбирательства, повторный донос того же анонима, отсутствие свидетелей и в итоге — окончательное оправдание. И если суть тех, первых, доносов на якобы имевшую место содомию среди молодых художников, в число которых входил и Леонардо, носила откровенно завистнический характер, а потому не вызывала особенного доверия дознавателей, то теперь всё оборачивалось куда серьезнее. Речь в записке шла о некромантии с кражею трупов, которой занимаются Леонардо и его ученики в мастерской, оборудованной в подземной галерее-переходе между университетом и базиликой Сантиссима Аннунциата. Место указано было настолько точно, что Орсини заподозрил в оговоре кого-то из близкого окружения самого да Винчи.

Когда, по его расчетам, арестованных уже должны были доставить к зданию архива, странная мысль посетила его. Непреодолимо захотелось вдруг перечитать тот самый донос. Орсини взял материалы дела и вытащил коряво исписанную бумажку. Глаза бегали по строчкам, а смысл написанного ускользал от разума. Записка будто таяла, чернила растворялись, как если бы попали под ливень. Его преосвященство поморгал, и все вернулось. Он начал читать заново — и снова содержание поплыло.

Где-то во дворе прокричал петух. Архиепископ поглядел в окно, где на фоне прозрачного весеннего неба кувыркалась стая голубей, и не заметил, как письмо в его опустившейся руке задело краешком пламени свечи. Бумага вспыхнула. Когда Орсини опомнился, спасать было уже нечего, но не это главное. Он совершенно забыл, что такого важного хранилось в этой бумаге. Его преосвященство слегка пошевелил кончиком пера сброшенный на стол пепел и обгорелый кусочек доноса, в котором еще сохранялась часть слова «уведомляю», а точнее, совершенно неприличная его часть. Из-за обгорелости «с» читалось с какой-то лишней закорючкой внизу, и его теперь можно было принять за другую букву — «g»[34].

Архиепископ потер лоб. Далась ему эта бумажка для вытирания чернил с пера! С чего он вдруг стал придавать ей такую значимость?! Сгорела — и бог с нею… Но что-то он хотел сделать… Ах, да, письмо в Ватикан!

Орсини сел на место и, обмакнув перо в чернила, старательно дописал послание, а затем неожиданно для самого себя задремал прямо в кресле.

* * *

«Остановись, Савитри!»

«Ади, нам осталось только убедить Содерини в том, что он отправил посыльных уведомить да Винчи явиться в Палаццо Веккьо!»

«Мы сделаем это чуть позже, а сейчас ты должна остановиться!»

«Чуть позже у меня может не остаться для этого жизни, ади. Ты знаешь. Поэтому продолжаем!»

А когда я перестал ее чувствовать, то еще видел вспыхнувшую посреди бела дня свечу, на которой моими стараниями был сожжен донос. Букву «с» тоже подправил я. Огнем, слегка лизнувшим ту часть слова. И это ничтожная толика того, что мне хотелось сделать со всей этой братией.

Из транса я выкарабкался сам. Когда личность Луки Пачоли снова облекла меня, точно сброшенное и вновь надетое платье, глаза прозрели. Я снова видел студию Леонардо, снова чувствовал запах красок и лака, снова слышал звуки.

Безжизненно запрокинув голову, с синеющими губами, Лиза, подхваченная художником, полулежала на ступенях, что вели из дома. Мессер тормошил ее, хлопал по щекам, касался длинными пальцами горла и звал меня:

— Очнитесь же, брат Лука! Друг мой, придите в себя, ей необходима срочная помощь! Вы меня слышите, фра Пачоли? У нее нет биения пульса!

Я скатился с кресла и подскочил к ним. Глаза моны Лизы были полуприкрыты, зрачки закатились, и, кроме жутко глянцевых белков с едва различимой красной сеткой сосудов, под веками не было видно ничего.

— Подержите, я принесу нюхательную соль! — Леонардо передал ее мне, а сам бросился в дом.

— Что здесь происходит?!

Только этого нам и не хватало: проснулась компаньонка Джоконды.

— Синьоре стало дурно, — ответил я подбежавшей монашенке, и мне было наплевать, что она подумает. Савитри уходила, покидая тело, которому отказывал сверхъестественно перегруженный мозг. Стой, пожалуйста, стой! Удержись тут еще минуту!

Как в прошлый раз, я тер ее руки, пытался завернуть в плащ и согреть, встряхивал пустеющее тело. Секунды отсутствия Леонардо показались мне часами, но вот он уже подсунул флакон ей под нос в надежде таким незамысловатым способом вывести из обморока. Квохчущая монашка доставляла массу неудобств и сильно нам мешала. Жаль, я не обладал способностями к гипнозу.

— Сядьте на место! — вдруг прикрикнул на нее мессер. Компаньонка Лизы вся сжалась и на согнутых ногах убралась к своему креслу в углу. — Что с Лизой, фра Лука? — шепнул он, когда монашенка уже не могла нас слышать.

— Есть опасность, что она сожжет во время такого сеанса все клетки головного мозга и умрет, — ответил я, ощущая, как дернулись пальцы на правой руке Джоконды и мысленно воздавая хвалу вонючей соли из запасов маэстро.

Леонардо поднес ей флакон еще раз. Теперь Лиза с отвращением отвернулась и застонала. Компаньонка прибежала на звук ее голоса, и снова поднялась суета.

Синьора приоткрыла светло-карие глаза. Зрачки были мутны, но, поймав мой взгляд, стали оживать.

— Агни… — беззвучно проговорила она, ухватив меня за локоть и силясь подняться.

— Что с вами, синьора? — не отставала монашенка.

— Все хорошо, Кьара, не беспокойтесь, не беспокойтесь.

— Я всегда знала, что эти занятия бесконечно вас утомляют, мона Лиза! Сегодня же доложу вашему супругу, чего вам стоят часы неподвижности. Воображаю, как болит у вас спина! Да и куда лучше — портрет давно готов!

Савитри беспомощно поглядела на меня и на Леонардо. Я понял, что переубедить Кьару и синьора Джокондо она в ближайшее время не сможет.

— Смею вас оспорить, мона Кьара: картина еще не окончена, — подбирая слова, мягко сказал художник.

— А зрителю всё виднее, синьор да Винчи! — упорствовала монашенка, строго складывая узкие морщинистые губы с небольшими, но заметными волосками «усиков» в углах и сверкая водянистыми глазами. — Я не позволю рисковать благополучием госпожи!

Леонардо развел руками и отступил. Насколько я замечал, с женщинами он старался не спорить никогда и ни о чем, лишь в обществе нас с Лизой-Савитри становился разговорчив и заинтересован.

— Вы сходите, Кьара, отдайте распоряжение кучеру, — велела Джоконда, не зная иного способа избавиться от навязчивости компаньонки, и когда Кьара наконец лишила нас своего общества, посмотрела на да Винчи: — Мессер, это ненадолго, мне нужно будет восстановиться, и я опять возьму их обоих под контроль.

— Так вы zahori[35]? — спросил он с любопытством.

Лиза улыбнулась:

— Нет, мессер, я просто пока еще живая иллюстрация истины о том, что если где-то убудет, то где-то и прибудет. Так вот, это ничего, что я не смогу больше приезжать: у вас все равно скоро не останется времени заниматься моим портретом.

— Почему?

— Вам придется стать соперником Буонаротти, — она пожала плечами, которые столь дивно соответствовали модным вкусам современников: были покаты и притом пышны, тем самым подчеркивая небольшой, но полный бюст и длинную гладкую шею без малейших намеков на выступающие ключицы и с едва-едва различимой яремной впадинкой посередине.

— Соперником Буонаротти?! С чего бы это… и — как? — все более удивлялся Леонардо.

Мона Лиза грустно улыбнулась:

— Вам с ним наперегонки придется расписывать дворец Синьории. По заказу гонфалоньера Содерини. Можете не благодарить: у меня в тот момент не было более удачных идей, сер Леонардо. Поскольку один из его сторонников подложил вам свинью, я решила ответить самому Микеланджело, но обратным. Отвечай на зло добром, не так ли? — тут она уже рассмеялась, потому что посмотрела на меня, а я и сам едва сдерживался, чтобы не захохотать от воспоминаний о записке-доносе. — Сначала Содерини пригласит вас, чуть позже — Буонаротти.

Не успел художник ответить, что по-прежнему ничего не понимает, как снова появилась мона Кьара и заявила, что к дому подъехали два кавалера и просили доложить о них хозяину. Тут же, едва не сбив ее с ног, в студию ввалился потный от бега Салаино и, не извиняясь, слово в слово повторил слова монашенки, а от себя добавил, что тех двоих он узнал: они с товарищами только что стояли у входа в мастерскую.

— Нам пора ехать, — вздохнула Лиза и застегнула плащ. — Прощайте. Я пришлю за картиной слугу, мессер.

С этими словами она, поддерживаемая под руку компаньонкой, удалилась. Леонардо кивнул ей вслед, после чего мы с ним вышли к уже известным мне кондотьеру и солдату.

— Сер да Винчи, — сказал кондотьер, а я проводил глазами карету Джоконды, — синьор Содерини изъявили просьбу увидеть вас в Палаццо Веккьо, и мы здесь, дабы составить вам эскорт.

Я отвернулся, пряча улыбку. Похоже, парень еще даже сам для себя не придумал объяснение собственной роли в этом странном деле. У солдата, между прочим, вид был не менее растерянный, чем у его командира. За нашими спинами стоял Салаино, и он, само собой, не понимал вообще ничего, разве что моя веселая физиономия развеяла его тревогу.

— Что скажете, мессер? — спросил я при прощании садившегося верхом Леонардо.

Тот, уже в седле, приподнял руки, возвел глаза к лазурным небесам, покачал кому-то в ответ головой и, берясь за уздечку, пришпорил коня.

Оставшись с Салаино вдвоем, мы переглянулись, а потом одновременно, с облегчением, выдохнув, утерли лоб рукавом.

* * *

Савитри восстанавливалась долго. Леонардо отправил ей со слугой портрет, а сам принялся за картонную версию будущей фрески «Битва при Ангиари». Свободное время он проводил в мастерской, где внезапно для всех воспылал прежней страстью к созданию летательного аппарата. Эта затея отвлекла Заратустру от «Тандавы», посему машину я дорабатывал в полном одиночестве. Пока маэстро с Перетолой мастерили прототип дельтаплана, полностью заняв им одну из комнат, я собирал последнюю центрифугу и настраивал систему.

Других доносов не было, но мы оставались начеку. По крайней мере, если Леонардо почти всю светлую часть суток находился пред очами правящей верхушки и своего врага-Микеланджело, крыть стукачам было нечем: мессер «не был, не замечен, не состоял», и подтвердить это могли теперь многие свидетели.

Однажды я увидел в его студии еще несколько портретов Лизы, набросанных углем на картоне. Разные ракурсы, поворот головы, поза — но всюду один и тот же взгляд и неверная, размытая улыбка маленьких губ.

— Мне иногда не верится, что она зряча, — однажды поделился со мной Леонардо. — Но бьюсь об заклад, я еще ни разу не видел такого лица и у слепых! И, сколько ни ломаю голову, я всё ж не могу понять — что такое запредельное предстает взору вашей спутницы, фра Лука?..

— Я сам… не могу этого понять, мессер, — признался я тогда. — Скажу только, что через пятьсот лет это не разгадают… Разве что портрет тот, который вы отослали семейству Джокондо, очень сильно отличается от того, что выставят в Лувре…

— В Лувре? Это, если я не ошибаюсь, какая-то французская крепость? Как же попадет туда моя картина?

— Пути Господни неисповедимы, мессер. А Лувр через пятьсот лет будет одним из величайших музеев Европы.

— Воистину неисповедимы… Моя «Мона Лиза» в величайшем музее Европы… Невероятно… Там столько недоработано!

— Но… мне кажется, в Лувре будет вывешена совсем другая картина. На ней другая Лиза, мессер!

— Как — другая?

— Сначала я думал, это связано со свежестью красок на только что созданной картине. Но нет! Там будет та же поза, те же руки, всё то же самое, кроме бровей… Однако в ней проступит что-то пугающее, что притягивает и отталкивает одновременно… как беседы о посмертии, о душе и бренной плоти, о том, что никому на самом деле неизвестно доподлинно, но что неизбежно узнает каждый, когда придет его срок…

— Вы хотите сказать, Лизу подменят подделкой?

— Нет, ваше авторство будет полностью доказано.

— Что же тогда? — он взял в руки один из картонов и вгляделся в эскиз. — Вы сказали — «кроме бровей». Что там не так с бровями, Лука?

— Их нет.

— Чем вы это объясните? Веяние моды? Она попросит еще один портрет несколько лет спустя и выщиплет брови?

— Нет, после 1506 года вы с нею больше не увидитесь. А насчет бровей… Мне не довелось побывать во всех эпохах во время работы на станции, но некоторые специалисты у нас рассказывали о том, что в Древнем Египте люди полностью сбривали брови, чтобы обезобразить себя по причине траура…

— Ну, то у предков коптов! Древние все были чудаки почище нашего…

— Да, прямая аналогия не прослеживается. Но иных причин я не знаю, мессер. Поживем — увидим.

— Хотелось бы. Могу представить вашу степень разочарования: вы приходите за ответом, а у меня самого одни вопросы!

Мы засмеялись. В разговорах с Леонардо я прежде побаивался тем, связанных со смертью. Боялся, что однажды он не утерпит и спросит — «когда?» И я не посмею ответить и при этом буду чувствовать себя негодяем: ведь я знаю, а для него это тайна за семью печатями. Но он не спрашивал и даже взглядом не подавал намеков. И однажды я понял, что мессер — не спросит. Человек, который ограничил себя в познании технологий будущего и сделал это волевым усилием, осознанием опасности такого анахронизма, не станет спрашивать о дате собственной смерти. Тогда всё встало на свои места, былая моя зажатость при общении с ним исчезла. Я не знал его полностью, но понимал и тех, кто шел за ним, и тех, кто его ненавидел.

Время шло, и вот в один прекрасный вечер я приехал к Палаццо Веккьо, застав там да Винчи. Сидя на лесах, он расписывал «Битву», а внизу несколько подмастерьев поддерживали огонь в небольших, обложенных камнем, очагах, призванных высушивать фреску. Не тревожа его, я просидел вместе с подмастерьями до ночи, наблюдая за его работой, разительно и принципиально отличавшейся от той, что я видел прежде. Спустившись и разглядев меня, Леонардо удивился и укорил: мол, нужно было подать голос.

— Я не имею исторического права вам мешать, — сказал я, когда мы уже шагали с ним к мастерской. — А теперь хочу поделиться: «адская машина» закончена!

— Святая Мадонна! — с восхищением, какого раньше никогда передо мной не выказывал, остановившись и ухватив меня за плечи, воскликнул художник. — Примите мои поздравления, мой друг! Одного мне будет жаль…

— Чего же?

Он отпустил меня и понурился:

— Я привык к Агни в обличии Луки и не знаю, смогу ли переносить настоящего Луку после того, как вы вернетесь к себе. Мы никогда не говорили с ним о том, о чем говорили с вами, к тому же в некоторых вещах он… слишком ограничен. И… знаете, тяжело расставаться с кем-то, кто, кажется, тебя понимает и кого, кажется, понимаешь ты…

— Вы преувеличиваете мои способности, мессер. Агни всего лишь обыватель из будущего, дрессированная обезьяна, обученная неизвестным здесь и сейчас фокусам, но мало понимающая их глубинный смысл. Тот, кого Лиза звала «ади» — не я, он как бы внутренний слой, сердцевина древесного ствола, к которой Агни не имеет никакого отношения, хотя сам является по отношению к нему этим самым «деревом». Он выручает нас, поставивших человечество на грань гибели, а я только проводник для него, покорный исполнитель, и знаю свое место.

— Ну-ну, — неподражаемым своим тоном ответил Леонардо, и, я уверен, утопил в бороде ту самую лукавую усмешку, которую приписывал и некоторым своим героям. По-моему, он всегда судил о людях, с которыми давно общался, куда лучше, чем они того заслуживали. И я в их числе. — Вы видели фреску? Что скажете?

— Смените краски.

— То есть?

— Вы спасете «Битву» если в верхней части стены выберете краски, которые просохнут быстрее и которые не будут отторгаться грунтовкой.

— Я уже думал об этом.

— Знаю.

— Ну вот, а говорите — дрессированная обезьяна.

— Я дрессированная обезьяна из будущего. У меня фора, мессер.

— Ладно, ладно, будет вам.

Отправление я назначил на другую ночь. Вышел на связь с оператором Гаруты и велел оповестить Шиву и Савитри. Гарутой управляла Тэа, и она не стала скрывать радости.

Первой в мастерскую приехала мона Лиза. Разумеется, тайком. Мы впустили ее через черный ход, и, оказавшись в комнате с центрифугами, она замерла:

— Не могу поверить, что тебе удалось! А где Шива?

— Он бежал из плена и, надеюсь, скоро будет здесь. Во всяком случае, это мне обещала его сестра.

К нам постучался и заглянул Салаино. Он должен был ассистировать учителю во время нашей переброски, а потом помочь ему уничтожить «Тандаву».

— Там ломится какой-то синьор в маске, представился господином Шивой. Он утверждает, будто вы все тут его с нетерпением дожидаетесь. Пускать?

— Безусловно, — спокойно ответил Леонардо, разглядывая пульт.

Салаино провел герцога через кузницу и впустил в тайную комнату. Лиза-Савитри уставилась на него с любопытством.

— Молния мне в чакру, ну вы и окопались! — воскликнул Борджиа, сбрасывая монашеский куколь и снимая с лица шелковую маску.

Широко расставленные, огненные черные глаза, густые, красиво изломленные брови, хитроватый прищур улыбки, прямой, чуть вздернутый нос, густые волнистые волосы смоляного цвета и клочковатая неопрятная бородка…

— Че… — вырвалось из приоткрывшегося от удивления рта Лизы, — …заре?!

«Постфактум априори»

— Что скажете, вайшва? Хорош портретик? Знаю, вас вполне устраивает, — поворачиваясь ко мне, Шива стянул и перчатки. — Обниматься не будем. Итак, какие у нас планы на ближайшие лет тысячу?

На его лице и руках виднелись отметины дурной болезни, уже не явные, но все еще заметные.

— Вас с Савитри ждут в фортификационной локации Древней Трийпуры, — сказал я. — Там для вас приготовлены аватары и всё необходимое, поэтому на банкете скучать не придется. А у меня еще есть кое-какие дела на станции.

— От вас с сиром да Винчи можно ждать только банкета для стрельбы из бруствера.

— Об этом я и говорю.

Леонардо усмехнулся, но в диалог наш вмешиваться не стал. Я подошел к пульту и в который раз уже проинструктировал их с Салаино о последовательности операций. У обоих все получалось вполне сносно, но меня от волнения грызла тревога: вдруг я впопыхах чего-нибудь упустил? Легкомыслие Леонардова ученика меня страшило, и даже уверенность мессера в ловкости его рук обнадеживала не слишком.

Тем временем Шива, раздевшись до исподней рубахи, в кожаных штанах для верховой езды и коротких сапогах легко запрыгнул в свою «Тандаву» и привычными жестами зафиксировал руки и ноги. Леонардо тронул меня за локоть, делая знак подождать, после чего восхищенно уставился на центрифугу с Танцором внутри.

— Прям как в вашей карусели у Лодовико Сфорца, учитель! — одобрил Салаино. — В точности по чертежу для Витрувия!

Мне стало тоскливо. Я обвел взглядом сырые и черные, но ставшие уже такими привычными, даже родными, стены подземной комнаты. Инстинктивно нашел глазами Савитри, которая, я знал, одним своим видом могла бы утешить тоску. Но мона Лиза и сама была в заметном расстройстве: слишком сложно сшитый наряд с жестким корсетом внутри мог бы стать не просто неудобным, но и опасным во время эксперимента. Она бесцельно, с присущей ей плавностью и грацией водила большими красивыми руками по складкам одежды, не понимая, как одновременно выжить при переброске и не опозорить гордую синьору в глазах посторонних мужчин, если придется ее раздеть, ведь мы-то переместимся, а Лиза очнется в незнакомом помещении с незнакомыми людьми.

— Ничего, ничего! — угадав ее затруднения, пришел на помощь мессер. — У меня есть средство, погружающее в дрему. Выпейте отвар сейчас, и не пройдет десяти минут, как всех вас сморит сон. Мы с Салаи успеем одеть синьору Джоконду, а также увезти вас до пробуждения подальше отсюда.

Боги мои, как же мне было стыдно! Леонардо обдумал то, о чем совершенно позабыл я. Какие еще проколы обнаружатся в последний момент?

Мы выпили зелье, напоили им закрепленного в пазах центрифуги Шиву и, пока оно еще не подействовало, занялись приготовлениями к переброске.

— Мессер, измените конструкцию дельтаплана, иначе Заратустра расшибется, — между делом успел шепнуть я художнику. — Аппарат должен быть треугольным, а не как у вас. Я ваш чертеж, простите, осмелился немного подправить… он у вас в доме, на камине… в моей Псалтири вложен. И еще. Взлетать и садиться можно только против ветра! Только так, мессер!

Он кивнул.

Лиза спряталась за занавес и вышла оттуда уже в одной тонкой белой рубахе до пола. Что до меня, я только разумом фра Луки и догадался, чего можно стыдиться в таком надежно упакованном виде. Грудь у нее была обнажена ничуть не более, нежели в платье. «Так в чем же тогда дело?» — спрашивал Агни, взывая к монашескому сознанию фра Пачоли, и получил ответ, когда Джоконда взошла на «Тандаву», словно на Голгофу, обреченно вдела кисти в обручи и ступни в пазы. Свет горящих ламп машины выхватил и обрисовал все подробности ее фигуры, только что вроде бы неприступно скрытые под широкой рубахой. Я посмотрел на ее босые ноги и содрогнулся. На станции фиксаторы были сделаны из пластичного металла, не способного нанести вред человеческой плоти. Здесь же мы с трудом легировали сталь, даже не замахиваясь на какие-то особенные ухищрения.

Обручи сомкнулись на ее лодыжках и запястьях, словно браслеты кандалов. Лиза слегка поморщилась.

— Можно попробовать чем-то их обмотать, — предложил я. — Но…

Она спокойным голосом перебила:

— Ты не хуже меня знаешь, что ничего лишнего в устройстве быть не должно. Ничего, потерпим и так. Прощайте, сер да Винчи! Теперь даже если и суждено нам умереть, я сделаю это с легким сердцем.

— Вы лучше живите долго, моя таинственная zahori, — попросил художник, — и пусть у вас все получится.

— Для полной правдоподобности нам кое-чего не хватает, — проверяя браслеты на прочность, заметил Шива из своей центрифуги.

— Чего не хватает? — насторожился я, но Танцор хохотнул:

— Ну как же — сура у нас есть, а где его оппонент?

Я перевел дух и буркнул, что оппонента мы как-нибудь отыщем. Леонардо подошел ко мне и, как вчера, положил ладони мне на плечи:

— Мое зрение ограничено устройством глазного яблока, мой мозг — теми примерами, что ему уже известны по опыту изведанного. Я не могу видеть так далеко, как мне хотелось бы, но смею надеяться, что наша с вами встреча и все последние годы — это самое важное, что произошло в моей жизни. Прежде я прикладывал немало сил, создавая то, что оказывалось никому не нужным, а здесь суеверно не создавал ничего, лишь стоял в стороне и смотрел, как происходит чудо, которое творит человек, пришелец из невозможной реальности…

— Это не так, мессер, вы не стояли в стороне, вы единственный, кто…

— Постойте, Агни, иначе я от огорчения забуду, что хотел сказать. Да, клянусь, эта машина будет уничтожена и не послужит во зло. Но поступите и вы, как должно. Почините этот мир, синьор механик.

Мы обнялись на прощание, и он спрятал глаза, отвернулся, быстро шагнул к пульту. Мне тоже было больно. Я смотрел на его высокую фигуру с гордо посаженной головой римского патриция, длинными седеющими волосами, пристальным взором умных светлых глаз и думал, что же такого произойдет с ним и для чего он напишет вторую «Джоконду». Ведь официальная история умалчивала это до дней «Трийпуры», а в эпоху темпоральных странствий, когда на загадку можно было бы получить внятный ответ, всем стало не до Ренессанса и не до райских кущ познания. Ну да это как обычно — нечему удивляться, ади, ты давно должен был привыкнуть к Витрувианскому человеку, распятому на рекламном транспаранте одного из множества банков в одной богом и людьми забытой эпохе…

Когда на руках и ногах защелкнулись челюсти стальных фиксаторов, центрифуга покачнулась, набирая обороты, а усыпляющий отвар начал свое действие, я вдруг отчетливо понял неуловимое для разума и все эти годы вертевшееся рядом откровение. Самым главным, что отличало Леонардо от остальных людей, что влекло к нему одних и что отталкивало других, была бесконечная, как само мироздание, Свобода. То, что пугает слабых и восхищает сильных. То, к чему стремятся все рабы, — а заполучив, большинство из них не знает, что с этим приобретением делать, и в слезах раскаяния бросается обратно под кнут. То, что многие, слепые духом и нищие разумом, отождествляют с вечными муками одиночества. Одиночества-кары, а не одиночества-Пути.

Для него свобода была таким же естественным состоянием, как для птицы кортоне ее полет.

— Прощайте, мессер! — прошептал я, засыпая под восхитительную музыку высших сфер, что создавалась «la Macchina infernale». — Может быть, где-то на извилистых дорогах вероятностей наши с вами воплощения встретятся снова, чтобы не узнать друг друга, но почувствовать, как необъяснимо заколотилось сердце, и услышать вот эту самую мелодию…

* * *

Асура бросился на меня первым, покинув сознание герцога. Я не ждал, что так скоро, был поглощен переживаниями Агни, этого вечно юного старика.

Нас вышвырнуло в межвременье и межпространство. Я успел увидеть его прошлое — на счастье, он при какой-то циклизации сразу воплотился в Чезаре и ничего еще не мог знать о Стяжателе. С его стороны нападение было рывком отчаяния. Оборона с моей — выполнением обещания Шиве. Истошно крича, деструкт сгорел в пламени ади, и я неожиданно для себя испытал что-то вроде сожаления. Вот парадокс! Асура, обитавший в человеке, был по сути лучше этого самого человека… Вот насмешка природы!

Теперь возникла новая сложность: я должен проводить своих спутников в одну эпоху, а сам затем переместиться в другую. Действие «Тандавы» ограничено циклом. Нужно успеть всё.

Я сотворил венецианскую гондолу цвета ртути. Я вообразил и воплотил в реальность подземную черную реку с осклизлыми каменными берегами. Я взял в руки весло и встал на корме; в центре лодки сел Шива, ближе к носу и глядя невидящим взором вперед — Савитри. Я оттолкнулся веслом от изумрудного шара-маяка, от тяжелой мертвой воды сначала справа по борту, потом слева, а волнышки разбежались слабой рябью, отмеряя проделанный путь, не помогая, но и не мешая. И тогда мертвенным светом озарился противоположный берег, замигал тускло-зеленый огонек в тумане. Мы медленно потекли к нему по шкале недвижимой реки…

* * *

Мой расчет был только на Варуну. За двадцать семь лет до печальных событий он прибыл на «Трийпуру» из отпуска вскоре после того, как я скрылся от работников станции, гоняясь за будущим Стяжателем. Это всё, что я знал о том периоде из рассказов отца Савитри.

Это время было для меня знаковым, ведь я впервые попал в мир грубых форм через «Тандаву». Я чувствовал эпоху даже на вкус, и чем-то родным повеяло от гигантского многоугольника, тягуче проступавшего из небытия в реальность. Он обрел форму, цвет, он влек меня к себе, словно маяк. Агрессивная среда вновь начала рвать меня на части. Варуна, мне нужно к Варуне, он уже должен был прилететь на станцию и узнать о чрезвычайном происшествии с сурой, который решил прогуляться. С Варуной мы решим, как быть дальше.

Лишь на миг я успел увидеть его лицо — еще совсем молодого голубоглазого парня с темными волосами и морским загаром — и вот мы уже одно целое. Я затаился в его сознании, как в убежище, переводя дух от боли и дожидаясь, когда они с тогдашними Танцорами закончат разговор. Сейчас будет самое трудное: с Леонардо я хотя бы разговаривал в облике другого человека, а тут мне, с одной стороны, нужно ясное сознание Варуны, а с другой — его доверие к моему рассказу. Вещи несовместимые, как части плана «Постфактум априори», который я наметил.

Зевнув, он отправился в свою каюту, где устало сбросил прямо на пол манипуляторы, ботинки и комбинезон, и голышом пошел в душ. Своими действиями он так напоминал меня самого в воплощении Агни, что я не смог не улыбнуться. Лицо Варуны в зеркале тут же расплылось улыбкой, и он выдавил на ладонь каплю шампуня. Наверное, мое настроение передалось и ему, но объяснил он его воспоминанием о домашних — Бхадре и маленькой дочке. Я слегка подглядел в его память: мне хотелось узнать, какой была в детстве Савитри. Но девочка была еще настолько мала, что задерживаться там не имело смысла.

— Не нужно таскать ее по врачам, Варуна, — обратился я к нему. — Она и без того умеет видеть, только по-своему. Не мучьте себя и ее.

Вайшва был так поражен, что мгновенно активировал защиту мозга, чего я не ожидал, даже не подозревая о таких способностях. Меня вышвырнуло вон, и озлобленный чуждый мир снова впился в меня, точно стая оводов. Всего мгновение — и вот я внутри чего-то, что еще нельзя называть сознанием. Меня закинуло сюда, как само собой разумеющееся. Понятно, я заброшен в своё временное убежище, которое сам же и избрал: это еще лишь эмбрион мальчика, который нескоро, когда узнает всё, будет упорно отделять меня от себя, не понимая главного…

Мешкать было нельзя. Я опять кинулся к Варуне, но тот был начеку. Вот откуда у Савитри такие способности подбираться к мозгу других людей: у кого-то нападение, у кого-то — защита. Даже внутри одной семьи.

— Варуна, мне нужна твоя помощь! — взмолился я. — Я тот сура, которого все ищут.

— Где ты? — он стоял под выключенным душем, обмотавшись полотенцем, и озирался.

— Я проводник, Варуна. Я рядом с тобой, но ты никогда не сможешь меня увидеть, разве тебе, координатору, это неизвестно?

— Что тебе нужно, если это так?

А ведь узенькую щелочку, чтобы слышать меня, он в сознании оставил, смелый человек!

— Чем дольше мы говорим, тем быстрее я погибну. Пусти меня, я обещаю ничего там не трогать.

— Где?

— В твоем сознании.

— Ну вот еще! Мне не слишком нравится вся эта затея с перемещением во времени, а уж на такие эксперименты…

— Варуна! — заорал я, включив в себе все человеческое, что только мог выдать благодаря многолетнему опыту воплощений. — Если ты сейчас не сделаешь, как я говорю, погибнем мы все: ты, твоя дочь, все ее друзья, профессор Аури и, скорее всего, профессор Виллар. Не говоря уже о самой человеческой породе!

Я мог бы поступить, как поступают изверги — втиснуться в эту «щелочку», посчитав ее приглашением. Но что-то щелкнуло во мне: я не стану подражать им, лучше испарюсь, дотла сожженный чужой вселенной.

И тут он посмотрел прямо на меня. Вздрогнул. Не знаю, что ему привиделось, но, поколебавшись еще пару секунд, он кивнул и открылся.

— Вы все так странно выглядите? — задал Варуна свой первый вопрос.

— Наверное, да. Нам с тобой надо придумать, как выбраться из очень скверной истории, Варуна…

Я начал демонстрировать ему в образах события будущего и только тут заметил, что они искажаются, обрываются, не попадают к нему целостно.

— Что это за калейдоскоп? — потряхивая мокрой головой, удивился вайшва.

— Постой, я попытаюсь пересказать.

Говорить было легче, он успел что-то уяснить, и тут меня снова перекинуло в Агни. Теперь это уже был не тот зародыш, каким я покинул его, кажется, только что. Мы оказались в другом времени. Его мозг уже сформировался, он видел свои сны — сны-тени, сны-звезды. Он видит мои сны, он будет единственным из людей, кто знает инфозону, мою родину… и его родину.

Я возвращался множество раз, успевал что-то сказать — и снова был закинут в свое тело, независимо от хронологии: то уже готовое к рождению, то еще на эмбриональной стадии. Словно само время не желало выдавать кому-то свои тайны. Так бывает с пересказом сна, когда помнишь лишь его части и никак не можешь связать, а собеседник слушает и теряется. Но я помнил всё — я просто не мог передать все из своей памяти в память Варуны, чем сильно его запутывал.

— Да чтоб мне сенсорника не видеть, как быть-то?! — рассердился он наконец. — Я мало что понял из твоей абракадабры, и прекрати уже скакать туда-сюда, иначе мы оба сойдем с ума.

— Трое, — угрюмо подсказал я, обреченно разглядывая его ноги, на которые он уставился. — Сойдем с ума мы трое. Есть еще мальчик, который родится через некоторое время на Земле. Его будут звать Агни. Когда он вырастет и выучится, вам нужно будет забрать его сюда и…

Бабах! Я опять в этом мальчике Агни. Ну что ж, хоть что-то сказать успел. Надеюсь, Варуна запомнит имя…

— Я уж думал, чего это ты загостился: целых три минуты никуда тебя не уносило!..

В мое отсутствие у отца Савитри произошел приступ черного юмора. Но зубоскалить было некогда:

— Давай еще раз. Запоминай всё без повторов, я в любой момент могу исчезнуть и уже не вернуться. Агни — это буду я. Нужно как можно скорее передать в будущее некоторые сведения, поставить в известность Виллара, Аури и одного человека в Министерстве, имя которого Мназон.

Варуна с иронией поглядел на свое отражение в бокале с водой и отпил из него пару глотков:

— Я рад, что ты хотя бы не рассчитываешь задействовать Совет планетарного управления…

— Если вы обратитесь туда, вас уволят по состоянию психического здоровья и заменят другими работниками.

Он остался невозмутим:

— Это понятно, я просто пошутил. А министерские — не уволят?

— Мназон, как я понял, знает Виллара, и у них будет возможность найти общий язык относительно меня. Мне же нужно будет лишь пробудить память Агни, когда его жизнь достигнет отмеренной точки.

— Сам я не смогу ему передать дословно то, что знаю? Нельзя?

— Можно. Просто не сложится. И память его нужно будет именно пробудить, а не объяснять на пальцах, кто он такой. Только тогда он позволит мне действовать через себя, как сейчас позволил ты. Поэтому особого смысла рассказывать не будет. Хотя… попробуй. Вариативность не исключена.

Исчезая-возвращаясь еще и еще, я кое-как дал ему инструкцию: будто бы невзначай подбросить Агни историю о Пропавшем суре, это запустит механизмы подсознания и начнет расчищать мне дорожку. Затем — добиться встречи с Вилларом, сказать о Шутте, которого вот-вот пришлют из Министерства на станцию и который с тех пор, играя роль шута при профессоре, сам будет наблюдать представление коверных — всего населения «Трийпуры». Виллар должен найти способ связаться с министром (или еще не министром на данное время?) Мназоном и создать «радугу», что-то вроде маркера памяти лично для меня, слепок моей сути, инфоматрицу, которая разбудит меня в Агни. Таков был план. Вроде простой, но если учесть способ, каким мне пришлось его поведать Варуне, то изматывающий до полусмерти. Чувствуя онемение апатии, я просто свернулся в уголочке и отключил связь с миром. Мир исчез, исчез и я, чтобы набраться сил под защитой отца девушки, которую обязан был спасти. Ради Агни? Ради себя. Мы давно уже с Агни единое целое, но он никогда этого не признает…

* * *

Наиболее отчетливо мне запомнилась встреча с Мназоном. Ему уже тогда было хорошо за пятьдесят, но он занимал только должность секретаря министра информации. Вот почему ожидать от него активной помощи мы не могли. Кроме того, я замечал, что и профессор Жан-Огюстен Виллар, еще молодой ученый аристократичной внешности, не слишком серьезно воспринимает всю эту историю. То есть он не отринул ее полностью, как отринуло бы подавляющее большинство, но и не мог видеть в ней реальность, которая обязательно осуществится. Так не верит больной в роковой диагноз, надеясь на врачебную ошибку. Но к чести Виллара стоит сказать, что он с уважением отнесся к рассказу Варуны и согласился принять необходимые меры предосторожности.

— Тогда, быть может, вы вернетесь, уважаемый сура? — глядя на него, спросил профессор меня — я как раз только что снова вернулся из тела Агни обратно на «Трийпуру». — Вернетесь, и мы отправим вас обратно в ваш мир, а с остальным справимся сами?

— Варуна, о чем он? — спросил я удивленно.

— Хочет уладить все до того, как это закрутится.

— Если это закрутится без меня, вам… Ладно, не передавай этого. Скажи, что я не могу вернуться туда, не подчистив кляксы, которые вы насажали при вызове изверга. Так и скажи, черт возьми!

Варуна так и сказал. Густые брови Виллара полезли на лоб. Пока он сомневался и пережевывал все «за» и «против», меня еще дважды выкинуло и вернуло. Правда, выкидывало самопроизвольно, а вот возвращаться всегда приходилось, напрягая волю. Тогда-то я и заметил, что как будто стал «стираться». Какие-то вещи вспоминались с трудом, какие-то — вообще не вспоминались. У людей такое происходит при повторных рождениях, а вот что случилось с моим сознанием, которое всегда лишь накапливало и никогда ничего не теряло, я не понимал. Мне стало страшно. Пока повреждения были невелики, а утраченные сведения — не слишком важны. Но если процесс начался, то дальше будет хуже. В настоящем времени на «Трийпуре» у меня нет живого тела, а в прошлом я присутствую лишь потому, что для ади и для извергов нет хронологической разницы. Я потому и попросил техников Гаруты не включать реинкарнатор и не восстанавливать Агни, иначе привычная обитель тянула бы меня в другой временной отрезок вопреки задуманному. Теперь я видел, как оно работает, и понял, что был прав в своих опасениях. Иногда мне казалось, что разум мой померк, мыслить логически было так трудно, что на это уходили все силы, и я подолгу уходил в бездействие, чтобы прийти в себя. То-то Агни теперь так дорожит своей обывательской «нормальностью»: после всего пережитого подсознание его хранит стольких скелетов, сколько не отыскать и в шифоньерах семейки Борджиа.

— Хорошо. Но прежде чем связаться с секретарем, мы должны проработать план, — наконец согласился Виллар. — Начиная с того, что должно послужить побудительным сигналом для суры, когда придет время?

Кабинет его уже тогда был забит всяческим антиквариатом, и взгляд Варуны, которым смотрел и я, случайно упал на изящный столик под старину или в самом деле старинный. На нем лежала колода карт.

— Да вот хотя бы некоторые карты Таро! — наугад сказал я Варуне и смутно вспомнил при этом, что уже когда-то эти карты были задействованы в моей судьбе.

— Таро? — задумался Виллар. — А если он однажды столкнется с ними до назначенного часа?

— А мы придумаем определенную последовательность… и неожиданный результат!

— То есть?

— Это будет Небесное Таро.

— Что это такое?

— Одна из разновидностей астрологических гаданий, как я понимаю… Господи, сура, ну что ты несешь? — передавая Виллару мои слова, наконец не выдержал Варуна. — Ну какие карты? Ну что за игры, в самом деле?!

Но профессор, на удивление, подхватил эту безумную идею:

— Что ж, а это мысль… Но ее нужно облечь в техническую обертку и защитить так, чтобы добраться до сути мог только тот мальчик.

Так был придуман первый алгоритм к расшифровке моих воспоминаний в сознании Агни. Второй мы преподнесли секретарю Мназону уже на блюдечке. Профессору пришлось схитрить, чтобы увезти на Землю Варуну, то есть фактически меня: второй раз за столь короткий период отпуск работникам «Трийпуры» не полагался. Во второй мы полностью встроили инфоматрицу моей личности, если так можно назвать то, что представлял собою я в этой вселенной. Она выглядела как дверная арка, но переливалась семью цветами солнечного спектра. Пройдя под этой радугой, голографическая проекция Агни должна была заполучить ключ, который потом активирует Савитри во время гипноза. К счастью, эти подробности я еще помнил отчетливо, а вот рассказать связно обо всем остальном по-прежнему не мог: всякая попытка стирала во мне все больше воспоминаний. Как их теперь собирать, неизвестно. Но нужно было чем-то пожертвовать в прошлом, чтобы потом не пропасть в будущем.

— Как вы будете выглядеть, когда придете за радугой? — спросил Мназон, глаза которого еще не слезились, да и голос не звучал, как надтреснутый кувшин.

Я ему что, Леонардо? С трудом, но удалось восстановить в памяти лицо взрослого Агни: и глаза его с золотыми искрами на дне зрачков, и привычка покусывать губы изнутри, когда задумывался, и густые, чуть вьющиеся с одной стороны у виска светло-каштановые волосы…

— Я не слишком способный мнемоник, — сказал мне Варуна, — но самое главное, кажется, я запомнил. Осталось только найти достаточно сильного медиума, который вытащит этот образ из моих мозгов и перенесет вовне.

— Обратись с этим к своей дочери, Варуна, — ответил я. — Лет через пятнадцать.

* * *

Уверенный, что выполнил свою задачу, я шагнул на воображаемом берегу в воображаемую гондолу цвета ртути. Кажется, после всех приключений от меня остался эскиз, по которому нещадно прошлись ластиком: моя память мутилась, я помнил всё полубессвязными эпизодами, как будто уже заточил себя в подсознании будущего координатора восьмой группы Исполнителей…

А ведь верно! Именно сейчас я «накладываюсь» сам на себя. Я в прошлом и я из будущего. Вот теперь всё ясно, но от этого ничуть не легче. Скорее убираться отсюда, из этого «сейчас», пока эскиз не превратился в чистый лист!

Когда лодка преодолела треть пути, я почувствовал ее странную дрожь.

— Я всё фантазировал, при каких обстоятельствах мы встретимся, — насмешливо проговорил кто-то, а затем проявился в центре гондолы.

Он не был ни Э.-Грегором Шутте, ни громилой-охранником. Передо мной сидел тот самый «колдун», которого я уже где-то видел (в тумане памяти всплыло имя Денис Стрельцов, однако ничего не объяснило).

— Грустно видеть, во что ты превратился, ади, — брезгливо поморщившись, вздохнул изверг Тарака.

Я без лишних разговоров съездил ему веслом по уху. Он свалился кверху ногами в черный омут реки Забвения, там заверещал, исчез, а в следующий миг вынырнул за кормой, чтобы, ухватив меня за лодыжки, сдернуть следом за собой.

Мы барахтались в шипящей воде. Он впился пальцами мне в глотку, а я впечатал ладонь в его физиономию и что было сил оттолкнул, покрепче сжав крючок «колдунского» носа и ощутив, как щелкнул хрящ. Сцепляясь и снова расцепляясь, пуская вверх мутные кровавые пузыри, мы шли ко дну.

И вдруг стало светло. Я снова увидел коридоры станции, и по ним меня волок черный сгусток энергии, замотав в черную же паутину. Это был сектор «Бета», а Стяжатель уверенно направлялся к засекреченному реинкарнатору, о котором я тут же вспомнил. Судя по тому, как прорвало плотину памяти, все происходило уже в настоящем времени — где погибли Шива, Савитри и Агни. Я пытался биться, но завязал в паутине еще сильнее. Она была липкая, как голос ее хозяина. Мы оба сейчас были в своей первозданной форме, и реальность снова вгрызлась в меня мертвой хваткой. А на Стяжателя не действовали ни кактусы, ни распылители диметилсульфоксида, ни сама вселенная. Он несся сквозь все преграды и вот уже ввалился в медицинский бокс, отшвырнул дока-ассиста — тот, теряя сознание, сполз по стене — и подключил реинкарнационную систему. Пока он отвлекся, я все же нашел прореху в его паутине и наполовину выбрался наружу, но в капсуле уже восстанавливалось тело Агни, попадать в которое сейчас мне было ни в коем случае нельзя. Я дотянулся до лежащего ассиста и просочился в него. Сразу стало легче, боль унялась. У этого парня были слабые задатки способностей к преобразованию вещества, поэтому, когда его сознание еще оставалось отключенным, я сам заставил его рефлексы работать, вскочил и отправил поток огня сначала в паутину, а затем в изверга. Тарака заорал, ринулся к капсуле, на ходу сбивая с себя пламя. Я оставил ассиста, прыгнул вперед и повис на Стяжателе, опутывая его своей сетью. Не успев открыть реинкарнатор, не на шутку перепуганный, тот пробился в межпространство и межвременье. И там я понял, что он вырвался и мчится впереди в неизвестную эпоху. Мне оставалось лишь следовать за ним, корректируя направление в соответствии с открывавшимися мне по выходе подробностями…

Впервые я очутился в прошлом, оставаясь, как ни странно, в своем собственном воплощении, а не на временном подселении в чужом. Это было начало XX века, и я помнил теперь всю, не прожитую пока этим человеком, жизнь.

Слепой художник

Взбивая ногами дорожную пыль, с десяток мальчишек нашего ашрама перетягивали друг у друга толстую веревку. Победа сомневалась: то она была готова перейти к одной ватаге, то уже, кажется, выбрала вторую, но в последний миг опять передумала. Веревка извивалась змеей в их руках и дрожала.

Я высыпал оголодавшим козам очистки и, прислонившись к ограде, закрыл глаза. Странное, смутное, из грязно-желтого тумана небытия возникло видение. Моя рука выводит строки: «Очевидно, что на сегодняшний день Вы являетесь единственным человеком в мире, способным предотвратить войну, которая может низвести человечество до состояния дикости. Стоит ли платить такую цену за достижение цели, какой бы значимой она ни казалась? Может быть, вы прислушаетесь к призыву человека, который сознательно отверг войну как метод, добившись при этом значительных успехов?»[36]

Сейчас, другому мне, казались нелепыми и эти строки, и высказанная в них надежда. Это будут не британцы, щепетильные британцы с их подчеркнутым презрением к «цветным» в колониальных странах. Это будет противостояние иного порядка, а сегодня о нем известно только мне.

Я посмотрел на мальчишек, упрямо пытавшихся перетянуть на свою сторону удачу, шоколадных от солнца и блестящих от пота. Наша борьба с Британией ныне представилась мне таким же наивным перетягиванием каната, как ребячья игра, в сравнении с той страшной, глухой ко всему человеческому силой, по каплям стекавшей в бездонный сосуд для жертвоприношений. Сила эта доселе скрывалась и зрела в самых жутких закоулках людского подсознания, уже чуждая жестокому, но уравновешенному миру зверей, однако же неспособная когда-либо назваться человеческой.

«Метод ненасилия способен нанести поражение союзу всех самых ожесточенных сил в этом мире. Если не британцы, то другая держава, вне сомнений, победит Вас Вашим же оружием. Вы не оставите своему народу наследия, которым он мог бы гордиться»[37]…

Они уже готовы принять своего антимессию, но если бы не память будущего, я и не думал бы об этом сегодня. Не думал бы, потому что не знал, и потому что сейчас, в 1919 году, мысли мои были посвящены расстрелу безоружных сикхов на площади Джаллианвалабагх, произошедшему в апреле и старательно скрываемому британскими властями на протяжении четырех месяцев. Так и было, так и было — тогда, в первый раз. Но в этой параллельной системе хронологии к своему «прошлому я» добавился «будущий я», и у меня возникла иная задача с далеко идущими последствиями.

То, что фюрером Германии станет не Стяжатель, сомнения отсутствовали. Тарака — тень, его стиль работы — влиять, оставаясь в укрытии и безопасности. Но он всегда выбирает оптимально подходящие кандидатуры, и Гитлер — одна из таких фигур. Суры и асуры действуют по одной схеме. Так же я, чтобы спасти нашу миссию, выбрал да Винчи.

На протяжении всех жизней, которые мне довелось провести среди людей, что-то извне постоянно подталкивало меня к верным ответам, что-то постоянно подкидывало мне подсказки, а в хитросплетениях случайных, казалось бы, событий безукоснительно проглядывалась тайная взаимосвязь. Я знаю теперь, что это мои собратья-ади, обреченные напрасно гоняться за тенями, выпущенными на волю, так или иначе пытались мне помочь. Каково было им, когда их съедала враждебная среда, служить ослепшим людям поводырями? Ни один из них не пожаловался мне при встрече. Ни один не изъявил укора этим сумасшедшим…

На сей раз я нарушу собственный обет и снова надену европейское платье. Но этого мало. Нарушу я и второй обет: быть полностью откровенным перед собой и другими.

«С одного выстрела, сура?»

«Без единого выстрела, Шива»…

— Осенью я еду в Германию, Кастурбай.

Она, та девочка, с которой нас поженили еще детьми, старилась вместе со мной. Сейчас я смотрю в ее смуглое круглое лицо с тенями прожитых годов, добрые влажные глаза с печальным взором, и чувствую, что есть в ней что-то от Савитри. И она становится оттого еще роднее.

— Бапу?! — удивляется она и прекращает прясть. — Как в Германию, Бапу? Зачем?

Я складываю ладони перед собой и подношу пальцы к губам. Мне будет трудно объяснить ей это, но она единственный человек, который в самом деле способен мне помочь остановить Тараку, а вместе с ним — того, кто через двадцать лет оружием и руками солдат своей страны уничтожит десятки миллионов жизней. Она всегда шла рядом со мной и смотрела в ту же сторону, куда смотрел я. Историю искалечили, когда открыли «Тандаву» и выпустили извергов. Мы должны вернуть всё это на прежнее место. Без единого выстрела. Ахимса.

— Послушай, если я скажу тебе что-то, чему трудно поверить сразу, но поверить нужно — ты готова будешь дослушать до конца и принять мои слова?

Я уселся на циновке напротив нее. Кастурбай склонила голову к плечу, поправила очки, глядя между тем на меня поверх стекол, и между бровями прочертилась морщинка.

— Сейчас в Мюнхене живет один неизвестный художник. Не удивляйся, что я о нем знаю: будем считать, я видел пару его работ. Он пейзажист-недоучка, у него неуравновешенный характер, из-за чего он срывался на людей в художественной академии, куда пытался поступить. Ему не отказали, а предложили стать архитектором, он превосходно рисует городские пейзажи. Но в силу своего болезненного самолюбия он отказался, резко ответил преподавателям, и во второй раз его уже не пустили на порог. Этот пейзажист прошел войну, он озлоблен и политизирован… Кастурбай, если, зная все это, сейчас ничего не предпринять, то через двадцать лет в мире свершится побоище, каких еще не видел белый свет. Мне был сон, поверь мне.

Она утерла сухие губы:

— Но, быть может, это всего лишь наваждение?

— Верь мне, Кастурбай. Это не наваждение. И еще. Художнику, о котором я сейчас говорю, интересна история культуры нашей страны, история нашего с тобой народа. Став политиком, он переврет ее так, как будет выгодно ему, если сейчас мы не воспользуемся последним шансом…

— Что же тут следует сделать? Не убить же? Вдруг все-таки этого не случится, а сон был просто сном, Бапу?

— Нет, не убить, конечно. Я хочу сделать по-другому. Когда-то я не получил возможности поговорить с ним, и он, скорее всего, не желал бы меня выслушать. Теперь же…

* * *

11 сентября 1919 года самый популярный вопрос у мюнхенских ценителей искусства звучал так: «Кто устроил эту выставку?» Это было неслыханное происшествие даже для привычной ко всему богемы из проигравшего мировую войну государства.

Поговаривали, некий чудак-меценат с Востока углядел в одном из начинающих здешних художников недюжинный талант и предложил этому… как его?.. Арнольду?.. нет, кажется, Альбрехту… или Адольфу?.. словом, неважно, как его имя, главное то, что один состоятельный… китаец?.. японец?.. а может, вообще индус предложил автору картин представить их на выставке. И не пожалел денег на огласку, назвав при этом себя всего лишь как жюльверновского персонажа — господином Немо.

Возможно, не будь все окружено такой зловещей таинственностью, на это странное мероприятия особого внимания никто бы не обратил. Но господин Немо — ходили слухи, он носил чалму, круглые очки с плоскими стеклами и совсем не по-европейски искренне улыбался всем встречным, — привлек сюда прессу и не поскупился даже на кинохронику. Это был доселе невиданный способ рекламы: до него на подобное не решались даже в отношении маститых творцов, да и к чему, ведь слава бежала впереди великих…

— Кажется, в этих картинах и в самом деле что-то есть… — сомневалась публика.

Отзывы были противоречивы. Кто-то завистливо шипел, будто шарлатану и прохвосту повезло стать протеже какого-то богатея.

— В их Индиях, душечка, вся земля наполнена драгоценными камнями, а эти обезьяны скачут голыми по деревьям! Одно слово — дикари и язычники, хуже жидов!

Иные соглашались, что в этих акварельных этюдах действительность отображена мастерски и с душою:

— Стоит лишь подтянуть техническую сторону… Но некоторые уже и сейчас — весьма и весьма!

Третьи упирали на то, что автору решительно не удаются человеческие портреты в отличие от «портретов собак»:

— Взгляните, он избегает рисовать взгляд, у всех людей на его набросках глаза или опущены, или отведены в сторону настолько, насколько это делает невозможным их увидеть, а в целом он предпочитает писать фигуры со спины или вдалеке!

И тут-то все наконец поняли главную идею анонса выставки, где открыто говорилось: «Художник, скрывающий глаза. Художник, чьи портреты не станут сверлить вас пристальным взглядом и не откроют своей души»… Это было честно, эпатажно и… в самом деле чертовски интригующе!

Через несколько часов после открытия на показ уже ломились, а картины подвергались бурному обсуждению. С каждым часом зрители все нетерпеливее требовали автора, но он не показывался и никак о себе не заявлял.

— В конце концов — а существует ли вообще этот герр Гитлер? — пронесся шепоток. — И что это еще за факир с Востока?

Присутствующие переглядывались.

Герр Немо тоже не торопился представить свое лицо объективам фотокамер.

— Может быть, этот белокурый красавец с черной повязкой на глазах, что на вывеске, и есть сам художник? — с подачи журналиста светской хроники размечтались молодые фройляйн.

На пресловутой рекламной вывеске и впрямь красовался блондин с буйной гривой длинных — не по современной моде! — волос, чувственными мужественными губами и плотно завязанными черным шарфом глазами. Сначала всем показалось, что это какой-то из нынешних молодых малоизвестных актеров. Постепенно мнение зрителей менялось. Все начали верить тому, что на плакате изображен сам художник.

Объявили о приезде профессора художественной академии Фердинанда Штегера.

— Мой друг, художник Макс Цепер, однажды представил мне работы этого молодого человека, — рассказал профессор подскочившим к нему журналистам, которые уже изрядно осоловели за столько часов неопределенности. — Самому мне видеть герра Гитлера не довелось, но я тогда сразу оценил его картины довольно высоко. Это совершенно незаурядный талант, который необходимо развивать. Начинал он у небезызвестного австрийского профессора Ашбе. Впрочем, герр Цепер сообщил также неутешительную новость о том, что Адольф воевал и попал в газовую атаку, в результате чего утратил зрение и пока не пишет картин, пытаясь восстановиться.

По рядам новоявленных поклонников прокатился стон сочувствия. Остальные зашушукались, но перебивать профессора не смел никто.

— Позже до меня дошли слухи, что юноше предложили обратить внимание на архитектурные специальности и оставить попытки развивать художественную карьеру. Но, простите, комментировать такое решение я не готов… Кажется, до повторного просмотра дело не дошло, он получил категорический отказ…

— Да-да, а я ведь уже слышала что-то этакое! — вскоре авторитетно убеждала окружающих полная дама с большими серьгами и прорисованными в ниточку дугами бровей. — Но до рассказа профессора Штегера у меня и в мыслях не было, что это он и есть. Но, кажется, этот художник слеп от рождения, а рисует на ощупь с трех лет.

— Гениально! — восхищались новые волны зрителей, которым доставались уже самые невероятные слухи о личности герра Гитлера. — Мне очень хотелось бы приобрести кое-какие его произведения!.. В самом деле — и я не отказался бы заполучить кое-что в свою коллекцию! Слепой художник! Я впервые слышу о таком феномене, господа!

— Но где же он сам и господин Немо?..

И только один человек в Мюнхене точно знал и где они, и кто они. Знал, и оттого пребывал в диком бешенстве. Его звали капитаном Карлом Майром, и человеком он был нынче лишь отчасти…

* * *

События последних шести месяцев развивались чересчур стремительно для XX столетия. Первого мая в мюнхенском районе Обервизенфельд прозвучало несколько винтовочных выстрелов. Стреляли из казармы «Макс-II», где располагался 2-й баварский пехотный полк, подчинявшийся правительству Советов и входивший в состав Красной Армии. В этом полку служил, в числе прочих, и некий ефрейтор Адольф Гитлер. Последние недели он расхаживал с красной повязкой на рукаве и охотно подчинился приказу стрелять по ворвавшемуся в Мюнхен баварскому фрайкору[38] оберста[39] Франца фон Эппа.

Когда «гнездо» так называемой «Баварской советской республики» было захвачено, сопротивление смято и раздавлено, а лидеры крайне левых казнены вместе с членами католического рабочего союза, эпповцами была учреждена следственная комиссия. Ефрейтора Гитлера арестовали с остальными, но на допросе он столь усердно доносил на своих сослуживцев, что обратил на себя внимание капитана Майра из «Союза борьбы за уничтожение процентного рабства», созданного экономистом Готфридом Федером. Самому Майру доложили о Гитлере подчиненные офицеры, проводившие допросы. Они получили ходатайства от начальников молодого ефрейтора, в которых особо подчеркивались его националистические и антисемитские взгляды.

— Мне нужно с ним встретиться, — сказал Майр.

Он просто искал оптимально подходящую кандидатуру для своей затеи. Стяжатель отлично знал настроения толпы из крошечной, но амбициозно-воинственной страны. Кажется, этот субъект (как там его?) был носителем нужных мнений, чтобы увлечь за собой правильно подготовленную, мастерски освежеванную, посоленную и поперченную биомассу в большую жаровню. Однако говорить с ефрейтором лично он не стал — ограничился присутствием на допросе.

— Хорошо, предложите ему стать доверенным человеком отдела прессы и пропаганды. Дальше станет видно.

В невротической горячности Адольфа было что-то, способное заворожить не только обывателя, но и личность вполне незаурядную. Карл Майр, чтобы понаблюдать за потенциальным агентом, устроил слежку. Ефрейтор выдавал себя за художника и писателя и легко добывал необходимую информацию. Он не лгал: выяснилось, что в прошлом он учился у художника из Австрии и всерьез намеревался поступить в художественную академию, но получил два отказа.

В конце июля Адольфа направили в команду по политпросвещению Лехфельда — лагеря для возвращавшихся с фронта солдат, кем еще недавно был и сам ефрейтор. И там он развернулся в полную силу, приводя людей, как свидетельствовал начальник лагеря, в состояние истинного воодушевления.

Перед рейхсвером же, над IV группой которого начальствовал капитан Карл Майр, как раз в это время встала сложная задача — заручиться поддержкой рабочей партии (ДАП). Однако рабочим было наплевать на антисемитские беснования федеровцев, и общего языка они найти не могли. Нужен был кто-то, кто растолкует им эту арифметику.

Майр наблюдал за Адольфом не только в работе, но и в быту. И окончательным доводом в пользу этого кандидата оказалось, как ни странно, более чем благосклонное отношение женщин к невзрачному, а иногда впадавшему в истерические состояния человеку. Увидев Гитлера на своих курсах и узнав, что именно им интересуется Майр, Готфрид Федер рассмеялся и воскликнул:

— А вы не замечали случаем в его шевелюре трех золотых волосков?

После этого Стяжатель для себя не называл Адольфа иначе как «mein Klein Zaches». Уж кто-кто, а он знал, что самки в таких вопросах не ошибаются, даже если внешне лидер вовсе лидером и не выглядит: инстинкты — вещь безотказная.

В конце августа Гитлер вернулся в Мюнхен и сразу же был привлечен к разработке пропагандистских рекомендаций по «поселенческому» и «еврейскому» вопросам. За две недели он сумел поставить себя так, что уже 11 числа первого осеннего месяца Стяжатель намеревался отдать ему приказ посетить на другой день собрание ДАП в пивной «Штернэккеброй», где тот провел бы лекцию и поглядел, что там творится.

Но именно 11 сентября, в этот ключевой для своей политической карьеры день, ефрейтор словно провалился сквозь землю. И даже уже узнав, в чем дело и где расположена выставка его картин, Карл Майр ничего не смог бы отныне поделать.

— Mein Klein Zaches, mein Klein Zaches… — сокрушенно повторял капитан, расхаживая по своей комнате поздним вечером и глядя в окно на темный Мюнхен. Лишь световое эхо с Амалиенштрассе напоминало, что город пока не заснул крепким сном и что, возможно, на той проклятой выставке все еще топчутся высоколобые негодяи, своими глупыми восклицаниями отнявшие столько пищи у асуров.

Как говорят у русских, свято место пусто не бывает. Замену можно отыскать любому. Маленькому говорливому авантюристу, к ногам которого через двадцать лет легло бы полмира, но который, не подозревая об этом, избрал участь «первого парня на деревне», — тоже. Увы, только назвать это полноценной заменой будет невозможно. Такой расклад в одни руки дважды не выпадает…

Стяжатель знал, что у Германии так или иначе появится свой фюрер, и все идет к тому. Но это станет уже совсем другой историей…

* * *

Сначала он пытался скрыть, что понимает английскую речь. Я шел за Адольфом от самых казарм, где было его временное пристанище, и нагнал в районе Мариинплац, когда он вышел из маленького художественного магазинчика, который выглядел так убого, что при взгляде снаружи здание сложно было заподозрить в принадлежности к прекрасному.

— Простите, сэр, — обратился я к нему, приблизившись, насколько это позволял европейский этикет.

Он взглянул свысока, задрав вытянутый нос, еще более выдающийся вперед из-за коротко остриженных черных усиков. Я вытянул из кармана давно заготовленный конверт:

— Это ведь ваше?

Прищурившись, Адольф поглядел. Кажется, ему удалось увидеть изображение на проштампованной марке. В глазах мелькнуло что-то неопределенное, но он тут же снова отстранился:

— Ich verstehe nicht was du mir erzahlst![40]

— Я пытаюсь найти человека, который это рисует, — по-прежнему на английском упорствовал я, твердо зная, что английский он понимает и даже может читать и говорить на нем, а вот мне выучить немецкий в самом деле не довелось. — Это ведь вы, мистер Гитлер?

Ему очень не нравилось то, что я ему улыбаюсь. На лице, пока молодом и даже благообразном, можно было прочесть такое знакомое выражение: «Эта ряженая обезьяна еще и говорит!» А я продолжал улыбаться, понимая, что рискую. Одно то, что «расово неполноценный» свободно разгуливает по бурлящему городу, могло навлечь на меня большую беду.

Адольф покачал головой и раздраженно взмахнул рукой, демонстрируя желание идти дальше. Я уступил ему дорогу, и он в своем кургузом сером плаще, старых ботинках и потрепанной военной фуражке направился восвояси. Ну что ж, у нас умеют ждать…

На третий день моей молчаливой осады он сдался. Сам подошел ко мне и прошипел сквозь зубы на ломаном английском:

— Какого черта ты шляешься за мной, кто бы ты ни был?!

— Простите, сэр, я вовсе не шляюсь за вами, а любуюсь красотами Мюнхена…

— Хватит скалиться! Тебя что, не пустили в гостиницу? — он оглядел мой костюм, который рядом с его затасканной полувоенной одеждой выглядел чересчур богато. Во всяком случае, дома я счел бы свой наряд нескромным и нелепым.

— Пустили, но мне все-таки хотелось бы поговорить с вами, сэр.

— Тогда говори немедля и проваливай. Мне не нужны сейчас такие спутники, как ты.

— Меня зовут Мохандас, и я из варны вайшьев, если вам это о чем-то скажет. Родом из Бомбея…

Представляясь, я выдавал отчасти правду и не замечал на лице Адольфа какого-либо интереса. Хотя, скорее всего, даже назовись я вице-королем, он воспринял бы это с той же степенью равнодушия. Но когда мой монолог затронул его творчество, взгляд водянистых глаз отобразил, как и в первый раз, что-то странное. Версия с попавшими ко мне на конвертах марками, где были его городские пейзажи, недоверия у него не вызвала, тем более что я дополнил ее рассказом о своей страсти к коллекционированию художественных ценностей.

— И тогда я подумал: если этот мастер может так изобразить город в миниатюре, то каковы же должны быть его крупные работы!..

Удивляюсь, насколько нетрудным оказалось искусство лжи в случае с Адольфом! Глядя в его акварельные зрачки, я внутренне холодел, и фантазия дорисовывала там отражения тысяч когда-либо виденных мною в будущем кошмарных снимков и кинокадров — документальная хроника деятельности существа, которое стояло сейчас передо мной и, что самое страшное, не было асуром. Трупы, трупы, трупы… При воспоминании о них произносить слова полуправды мне было легко и даже азартно. Нужно лечь костьми, но осуществить задуманное!

Капли воды и камень долбят постоянством — так сказал один мудрый эллин. Вскоре Адольф держался со мной уже менее враждебно и даже согласился пройтись по малолюдной улочке. Оказалось, он любил поговорить о художниках, и если его агитационные выступления были хотя бы наполовину такими же увлекательными, то я понимаю, чем он завораживал своих слушателей. И это несмотря на плохое английское произношение и не всегда верно подобранные слова. Я шел, изумлялся и все глубже проникался убежденностью, что решение мое было правильным.

Через пять дней Адольф не стыдился пройтись рядом со мной и по более оживленным местам Мюнхена. Помню, в детстве, еще до нашей свадьбы с Кастурбай, я поспорил с одним из приятелей, что приручу озлобленного пса, который бродил по округе и которого намеревались пристрелить, если встретят, все мужчины нашего городка: боялись бешенства. Через две недели эта собака ела у меня из рук — она оказалась вполне здоровой и не такой уж злобной. Теперь у меня было чувство, что история повторяется спустя много лет…

О моей стране Адольф знал мало и всё как-то однобоко, но, обладая поистине живым воображением и цепким умом, легко впитывал суть рассказов об истинном положении вещей. Кроме этого я цитировал ему «Махабхарату» и «Рамаяну», которыми когда-то с упоением зачитывался сам.

— Знаете, сэр, мне хотелось бы в благодарность за наши беседы устроить выставку ваших картин, — наконец подошел я к главному, и случилось это на шестой день нашего, если так можно выразиться, знакомства.

— Не думаю, что это возможно, — тут же нахмурился и опять отстранился Адольф.

— О, сэр, возможно всё!

— Я не располагаю такими средствами.

— Я располагаю.

И мне вспомнилось, как все знакомые, кому мы с Кастурбай доверили эту историю, внесли свою лепту в намечавшуюся поездку. Многие даже не задавали никаких вопросов, и за это я благодарен им вдвойне. Средств оказалось достаточно, чтобы разыгрывать в Европе чуть ли не раджу.

Когда выставка закончилась триумфом «слепого» художника, Адольф, который расхаживал среди публики, но так и не признался в авторстве, хотел со знаменитой немецкой педантичностью отдать мне часть денег, что я потратил на это мероприятие и что он выручил с продажи своих картин. Вместо этого я предложил ему уйти в отставку — он все еще значился на службе — и отправиться в путешествие по Индии.

Ведь Индия, как известно, просто рай для европейских авантюристов, жаждущих свести с нею знакомство!

20 лет спустя.

«Вардха, 23 июля 1939 г.

Господину А.Гитлеру, Парадип, штат Орисса.

Дорогой друг, прежде всего хочу выразить Вам сочувствие по поводу происходящего в Вашей родной стране, равно как в Италии и Аргентине. Не знаю, утешу ли Вас, но могу сообщить, что это далеко не самый худший вариант развития событий из всех возможных.

Теперь отвечаю непосредственно на изложенное в Вашем недавнем письме. Да, я осведомлен, что Вы работали вместе с историком Харапрасадом Шастри и в одном из пурийских матхов обнаружили до сих пор не известный манускрипт «Шива-пураны», а также видел Ваши непревзойденные эскизы и снимки. Хочу также выразить соболезнование из-за кончины профессора Шастри, это действительно большая потеря для науки в целом и санскритологии в частности. Сведения, о которых пишет профессор, ссылаясь на манускрипт из орисского монастыря, показались ученым крайне интересными, и в отделе археологии университета Калькутты ими занялись самые квалифицированные специалисты.

Кроме того, я с большой серьезностью воспринял Вашу гипотезу о существовании множества затонувших руин древних городов в Бенгальском заливе и приложу все силы, чтобы помочь Вам в этом исследовании.

Искренне Ваш, М.К. Ганди».

Улыбка Шивы

Я прибавил звук в автовизоре и, вскользь заметив себя в зеркале обратного вида, постучал кулаком по коленке. Судя по отражению, к возрасту Дениса Стрельцова добавилось лет двадцать, и я о прожитых годах ничего не знаю.

Меня вернуло сюда сразу после смерти человека, который, желая изменить мир, сам стал этим изменением. Вернуло со знанием того, что я не должен потерять из вида черный бронированный «Мерседес». Тот вальяжно встал у переезда, под предупредительным световым табло, оставив позади свой эскорт, усердно маскирующийся под случайных попутчиков.

Сегодня мой последний день. Последний день Дениса, которому не суждено разрешить свою задачу иным способом. Я знал это и уже попросил у него прощения. Мне нужно приблизиться к Стяжателю на минимальное расстояние и сделать то единственное, что могу в этой инкарнации. Испепелить его на месте. До сих пор выйти на асуру не удавалось, поэтому потерять шанс сегодня — это потерять мир навсегда. Есть еще отсрочка перед Завершающей войной, есть… Но всего несколько лет — и будет поздно.

Я отвлекся и посмотрел на голограмму автовизора. Меня удачно отвлекла от тяжких размышлений передача «Этот день в истории».

— Тридцать лет назад Папа Римский Иоанн Павел II во время своего визита в Индию посетил ашрам Махатмы Ганди, где по индуистскому обычаю возложил гирлянду к его статуе…

Ведущий менялся вместе со своей передачей и был ее неотъемлемой частью. Уже и голос не тот, уже не та осанка, и щеки повисли, и брюшко выступило под пиджаком — но он по-прежнему оставался лицом «Этого дня», поэтому повеяло вдруг на меня чем-то из юности, какой-то надеждой, отогнавшей мысли о скорой смерти…

На кадрах старой хроники старик-понтифик поднес гирлянду из цветов шафрана к изваянию Ганди и медленным, слабым движением опустил ее возле каменного посоха маленького, устремленного вперед человека.

«Скорее ты пожмешь руку Папе Римскому в Ватикане, чем прорвешься к Тараке», — прозвучал в ушах голос Савитри, и сказано то было тысячи лет вперед, в нашу с нею первую и единственную ночь.

— Затем Папа вознес молитву заповедей блаженств…

И в последний миг съемки я успел уловить, как Иоанн Павел II протягивает руку (на костяшку мизинца правой налип оранжевый лепесток) и слегка касается пальцами каменной кисти Махатмы. Голограмма уже сменилась, а я все сидел и неподвижно смотрел в одну точку — на табло, мигающее ярко-алым у переезда, — пока не вздрогнул от странного шума сбоку.

Мимо, качаясь и едва не скатываясь в кювет, пронеслась грузовая фура. Я успел разглядеть бешеные от ужаса глаза парня за рулем, пассажирку-блондинку и мотылявшуюся между ними подвеску под зеркалом — яркого павлина…

«Черт, в поле сворачивай!» — безмолвно проорал я им вслед.

Он пытался, но у него ничего не получалось, и машину снова выбрасывало на дорогу.

К переезду уже летел товарняк.

Время превратилось в желе… Я увяз в нем, и в памяти оставалась только рука понтифика на руке изваяния…

Замерзшим маятником раскачиваясь из стороны в сторону и ме-е-едленно-медленно цепляя машины, фура вгрызлась в автомобильную толпу эскорта Стяжателя, как ледокол в торосы, сгребла все легковушки перед собой и поволокла вперед, ими же и тормозя.

Алая надпись табло парализованно замерла, сменяя одно слово на другое. Секунды на часах едва отсчитывались…

Куча-мала волной накатила на «Мерседес», тяжело нырнула далеко за шлагбаум, встала… «Мерседес» продолжал катиться на рельсы…

…Грохот и оглушительный скрежет. Я выдохнул. Стремительно помчалась вдоль виска, по скуле, по щеке, к подбородку капля пота, сорвалась вниз. Побежали секунды. Пролетел мимо состав, разнося в стороны черные клубы дыма. Кругом кричали, выскакивали из машин, снимали на камеры…

На онемевших ногах я тоже вышел наружу, хлопнул дверью и побрел в сторону высокой светловолосой женщины из фуры. Она стояла на подножке и, таким знакомым жестом зажав ладонями нос, провожала взглядом состав, что визгливо притормаживал вдалеке.

Поле вокруг переезда заволокло дымом взорванного мерседесовского бензобака, куски разнесенной в клочья машины горели на шпалах, а по рельсам размазало кровь, такую же ярко-алую, как предупредительная надпись над шлагбаумом.

— Да что же ты, придурок такой, на мою голову навязался?!

Блондинка-пассажирка, неведомым образом оказавшись уже по другую сторону от фуры, с истеринкой в голосе напала на пацана-водителя. А девушка все сильнее мне кого-то напоминала…

— Раз в жизни попросила его с дачи подвезти — подвез!!!

— Да я ж нарочно, что ли? — парень неуверенно защищался локтями от ее увесистых затрещин, прятал голову и отступал в груду машин эскорта покойного Стяжателя. — Там тормоза накрылись…

— Да ты сам тормоз! Ты посмотри, ты посмотри туда, что ты наделал!

Он оглянулся, увидел окровавленные рельсы, спазматически дрогнул и, нырнув в канаву на обочине, вывернул в пыль содержимое желудка.

— Светланка, ну и зачем ты так на него? — спросил я. — Это же… Блин, черт побери! Да это же тупо несчастный случай! Поверить не могу…

Только тут она заметила меня. Зеленоватые глаза стали совсем Ленкиными, хотя еще секунду назад метали молнии Шивы-Разрушителя.

— Папа Денис! — обрадовалась она, на мгновение забыв о случившемся. — О, господи, куда же ты пропал? Мы весь город обыскали. Мама уже неделю вообще не отключает скайп-конфы с моргами и больницами, ты же знаешь, какая она оптимистка…

— Я не мог позвонить.

— Как не мог? На работе тебя все потеряли, дядя Руся всех своих знакомых полицашек задергал, а ты не мог позвонить?! Ну, ты даешь!

— Аникин жив?!

— Па, ну что ты такое говоришь? — возмутилась Светланка и, чуть не плача, повисла у меня на шее. — Почему дядя Руся не должен быть жив?

Да, да, я совсем ничего не знал об этой новой реальности, где не было Второй мировой войны и не погибло почти тридцать миллионов людей, где жив Руслан Аникин, а взрослая Светка Еремеева зовет меня отцом и, в точности как ее мать, от волнения трещит без остановки. А еще в этой реальности совсем глупо и бесславно лишился своей очередной жизни асура Тарака, называвший себя Трансцендентным, и я стою, как посторонний, до сих пор не в состоянии поверить избавлению.

— Что это за парень? — я указал на выползшего из канавы шофера фуры.

Кругом суетились какие-то люди, но мне сейчас было плевать на их эмоции. Нас тут было трое — и всё. И я хотел знать имя третьего.

— Это Лёха, сын бабушкиной соседки по даче. Из-за этого урода погибли, наверное, хорошие люди…

Я покосился на горящие остатки «броневичка» Стяжателя, на его собственные клочки, размазанные по рельсам, и покачал головой:

— Насчет твоей последней фразы… Видишь ли, Светланка, я думаю, три утверждения из четырех в ней неверны.

— А какое из них тогда верное?

— О том, что они погибли. Подожди-ка, — я отстранил приемную дочь и подошел к горе-водиле.

От парня несло блевотиной, но он казался вменяем.

— Алексей?

— Д-да?! — полуспросил-полуответил он, вскинув на меня взгляд.

Я присел на корточки:

— Как твоя фамилия?

— Бекетов.

— Это фамилия твоего отца?

— Нет, мамы. Они… они не женились.

— А фамилию отца ты знаешь?

Он утвердительно кивнул, проглотил слюну и только потом ответил:

— Ковалец.

Я поднялся и протянул ему руку:

— Ну что ж, Алексей Игоревич, вставайте. Это был всего лишь несчастный случай, Картикея ты бедовый!

И не нужно было этой парочке никакой спецподготовки, выучки бойцов секретного подразделения и трех высших образований. Достаточно того, что охранник Селезинских складов Игорь Ковалец внял нашему с Шивой пророчеству и тогда, двадцать лет назад, не остался в гараже прогревать машину. А позже его благополучно родившийся сын Лёха запал на красавицу-соседку, да так запал, что в один прекрасный день откликнулся на первую же ее просьбу подвезти до города на рабочей фуре, даже не подозревая, что в системе неисправности.

Верно говорят, верно: странная штука эта история!..

Со стороны города под какофонию сирен мчались полицейские автомобили, машины «скорой» и два наших красных «носорога». И медики за компанию с моими коллегами здесь были уже никому не нужны…

* * *

Она ждала моего пробуждения, с закрытыми глазами сидя возле капсулы в позе лотоса. Ее биокукла была создана такой похожей на нее настоящую, что, проснувшись, я еще долго не двигался и смотрел на нее. Наконец губы Савитри дрогнули в улыбке:

— Если я буду молчать еще сутки, ты все это время так и станешь притворяться спящим? — спросила она, а я следил, как док в разговоре слегка касается их кончиком языка, чтобы избавить нежную кожу от сухости жаркого здешнего воздуха.

— Хоть вечность. Где мы сейчас? И когда?

— Это побережье будущего Бенгальского залива, Двапара-юга, Агни. Так решили считать. Эпоха наших предшественников заканчивается, наша — еще не началась. При датировке ее в священных текстах, конечно же, слегка погорячились, но суть одна: мы в доисторической древности, огонек.

Я пошевелил руками, распутал сплетенные в той же медитационной позе ноги. Последствия долгого сна почти прошли, и мне удалось встать. Тогда поднялась и Савитри.

— У тебя всё получилось?.. — с затаенной тревогой спросила она.

Я не сдержался, ухватил ее за руку, привлек к себе, но Савитри опередила и, не закрывая незрячих глаз, впилась поцелуем мне в губы. Мне казалось, прошло миллион лет с той поры, как мы видели друг друга последний раз, и не было нам никакого дела до окружающих нас в лаборатории капсул, приборов и прочей техники.

— Расскажи, — попросила она, когда безумие первых минут встречи схлынуло и мы вышли в город.

По словам Савитри, узнав о моем скором пробуждении, наши уже часа полтора собирались у небольшого пригорка, почти не укрытого кронами деревьев. Когда мы явились, все были в сборе, и я более или менее складно пересказал им события, случившиеся со мной после того, как Шива и Савитри была переброшены сюда «Тандавой» из времен Леонардо.

Док покачала головой:

— Теперь я понимаю, зачем папа тогда попросил ему помочь с мнемоникой… Значит, если бы я могла видеть, как все, то встретив тебя наяву, сразу узнала бы по тому образу, что мы извлекли тогда из памяти отца…

— Наверное, но разве это что-нибудь изменило бы?

— Нет… Я все равно больше ничего о тебе не знала…

— И какие странные хронологические рывки в твоих перемещениях! — удивилась Тэа, одетая в какую-то длинную светло-серую тунику наподобие греческой, и я невольно улыбнулся ее сходству с подросшей Светланкой… с племянницей, выходит!

— Да, и я тоже еще не понимаю их закономерности…

— Ты устранил возможные петли времени, — проговорил заместитель Аури, вайшва Йама, пристально взирая на меня. — Похоже, что так. Тебя протащило по этим «затяжкам» в материи бытия. Я думаю, что нынешняя Трийпура — это последняя наша проблема.

— Может быть…

Шива покосился на меня. Было видно, что ему не понравилось это мое неуверенное «может быть». Вероятно, он считал, что если у меня симбиоз с сурой — не знаю, как иначе назвать это состояние, — то я должен уметь объяснить все на свете. Но теперь даже сура не мог угадать происходящее под наслоением действий Стяжателя и его орды.

— Скажи — между нами троими — о чем все-таки думаешь с этими «петлями»? — спросил Танцор, когда мы с ним и Савитри, отделившись от остальных, отправились по городу: они решили устроить мне экскурсию.

— Я не знаю про петли ничего. У меня сложилось впечатление, что Стяжатель, получив по уху, пошел ва-банк и напоследок решил подложить нам самую грязную свинью, со Второй мировой, когда ему не удалось добить меня в реинкарнаторе. И в результате выяснилось, что история, с которой был знаком Денис Стрельцов и все его современники, — это история той ветки времени, которую успешно реализовал Тарака, сбежав от меня со станции уже после того, как убил нас троих. Когда же я разрушил его планы, его ветка-новодел исчезла, а меня автоматически перенаправило в старую, настоящую ветку, где Второй мировой не было. Её, то есть Завершающую войну, как раз и готовил Стяжатель из прошлого, еще не знающий о том, что петля в будущем расцеплена. Получается, что на «Трийпуру» тогда, после проникновения в эпоху Че, он вернулся именно после смерти на переезде, размазанный по рельсам, озлобленный, и начал попытки нейтрализовать своих будущих невольных убийц, еще толком не разобравшись, что произошло. Почему он и повел агрессивную политику, захватив сознание громилы-охранника и взяв в заложники Варуну, Аури и Виллара. Но не забывайте, это только мои догадки, и я могу ошибаться…

Я просто озвучивал свои мысли и замолчал на полуслове, когда увидел совершенно одуревшие глаза Шивы и полное замешательство в лице и позе Савитри.

— Стрелец, а ты вот это сейчас… с кем разговаривал? — уточнил он с интонациями Степухи, и от них повеяло чем-то таким далеким и в то же время родным, как воспоминание о Ленке.

— Могу повторить медленно, — тут же предложил я.

Они в один голос с ужасом отказались.

— Черт, Степка… то есть, блин… Шива, — я прижал кулак ко лбу, а потом сознался: — Я запутался. Это всё выходит за пределы понимания для человеческого мозга, к тому же далекого от гениальности. Вне воплощения я еще что-то, кажется, соображаю, но в физическом теле — пас. Как отрубает.

Он хлопнул меня по плечу:

— Ладно, плюнь. Пошли смотреть город.

Только тут до меня дошло, что же в нем не так.

— Шива, а как же ты обходишься без своих любимых манипуляторов?

— С трудом, — удрученно вздохнул он. — Пошли.

Все здешние аватары были точными копиями реальных людей. Я узнавал всех наших, несмотря на другие, непривычные одежды вместо трийпурийских рабочих комбинезонов при отсутствии, к тому же, дополнительных конечностей. Да и на мне самом красовалось что-то странное, светлое, бесформенное. Но удобное.

О городе можно было сказать то же самое — он выглядел странно. Жилую часть встроили в архипелаги корней немыслимо разросшихся местных деревьев — бомбакса и баньяна. Военную скрыли среди многочисленных пещер. Никаких фортификационных сооружений я не разглядел.

Через пролив Лотоса от нас находилась та самая Трийпура, цитадель Тараки и его извергов. Город из стали, он внешними очертаниями напоминал распускающийся бутон лотоса. Отсюда, наверное, произошло и название пролива.

Мы с Шивой и Савитри сидели на вершине одного из прибрежных холмов. Сверкая на экваториальном солнце, далекая Трийпура вызывала нестерпимую резь в глазах.

— Там всё скрыто энергетическим куполом, — объяснял Шива. — К ним не подступиться. Акваторию пролива патрулируют два наших нага.

Даже отсюда было видно пенную полоску, которая, едва начиная исчезать, вдруг возобновлялась. Она прочерчивала расстояние между берегами континента и острова.

— Так все время. Днем и ночью.

— И где второе устройство? — я всмотрелся, прикрываясь ладонью от палящих лучей и сверкания стальных башен: белый след в море был одинарным.

Шива нахмурился:

— Ты же знаешь непредсказуемость этих энерготварей. Они плавали-плавали, потом взяли да срослись хвостами. Теперь это одна змеюка, но с двумя головами на разных концах, а заодно — с полярными задачами. И, похоже, скоро они удвоенными стараниями взобьют океан в масло, таская друг друга туда-обратно…

Я отметил для себя пункт: прежде всего придется разобраться с энергонагами, иначе оплот извергов останется для нас неприступен до конца времен. Один змей принадлежит им, другой — нам. Акватория перекрыта, пока твари плавают туда-сюда, ведь перепрограммировать их невозможно ни асурам, ни нам, поскольку вторая часть мутанта принадлежит врагу. Нанести удар с воздуха тоже не получится, все их сооружения — генераторы защиты, своего рода ПВО, а подпитка идет откуда-то из недр острова.

— Должна быть какая-то разгадка.

Шива посмотрел на меня, и даже Савитри повернула голову в мою сторону.

— Есть идеи? — спросил он.

— Думаю поковыряться в древних источниках — может, чего и наковыряем…

— И где мы их раздобудем?

— Тут.

Я постучал пальцем над виском.

* * *

— Истории, записанные в манускриптах, по большей части, безусловно, додумки и переосмысление. Но мне всегда казалось, что там кроется зерно истины. События как будто происходили в реальности, но с течением времени были неизбежно искажены, — я коснулся руки Савитри. — Ты же, наверное, знаешь, что твои древние предки долгое время не записывали свои предания, а зазубривали их, не смея исказить ни одного слова. Они передавали эту эстафету от одного поколения к другому. Такой способ помог им сохранить информацию на более долгий срок, чем это получилось в других, письменных, культурах. Но позднее записывать священные откровения стали даже ортодоксы индуизма. И это привело к некоторым изменениям в первоначальных текстах. А соответственно — и в истинах.

Она молча кивнула.

— Мне повезло. Я видел информацию, еще не слишком искаженную временем. Она не могла заинтересовать кого-то в процессе циклизации, поэтому на «Трийпуре» этим никто не занимался. Но она интересовала меня в одном из моих былых воплощений. Может быть, это неспроста. Может быть, ей помогли попасть ко мне, этой информации.

Шива вопросительно вскинул бровь, но я не стал говорить о других ади и о своих печальных размышлениях.

Мы сели на светлом, почти белом песке. Трийпура теперь, снизу, посверкивала на горизонте широким возвышением, без подробностей ландшафта, а кильватер, что тянулся за двуглавой, готовой сожрать самое себя змеей, отсюда выглядел жутко. Не удивлюсь, если подобные чувства испытывали древние египтяне в погоне за Моисеем, глядя на расступавшиеся перед беглецами воды моря. Волны пенились и шипели змеиным эхом, выбрасываясь на берег в попытке достигнуть наших ног. Кромка прибоя была усеяна вывороченными со дна водорослями, осколками кораллов и раковин и прочим мусором, какой случается видеть после приличного шторма.

— Итак, что сказано в «Шива-пуране», — начал я и провел ребром ракушки черточку в песке. — Сейчас просто слушайте и не перебивайте, иначе мы что-нибудь упустим. Сыновья демона Андхак-асуры выпросили у Брахмы благословение обрести город, состоящий из трех вечных крепостей. Последовал ответ Брахмы…

«…Последовал ответ Брахмы:

— Ничто не вечно в мире смертных.

Но тогда сказал Вир:

— Пусть это будут крепости, которые можно разрушить лишь единственной стрелою, выпущенной из лука Шивы! Пусть лишь одна крепость будет принадлежать земле, а две другие — высшему миру. И пусть выстрел можно будет совершить лишь в течение одной секунды раз в тысячу лет, когда соединятся все условия для него!

Брахма склонил голову в задумчивости:

— Такой город под силу возвести лишь великому зодчему Майе.

— Да-да, — обрадовались братья, — Пусть сделает это для нас Майя-сура! И пусть будет в нижнем городе источник вечной жизни, воскрешающий мертвых своей благословенной водой, исцеляющий раненых!

И Майя создал Трипуру — триединый город-крепость. Нижняя Трипура была выкована из железа, две других крепости — сотканы из серебра и злата и помещены на небесах. Города Трипуры никогда не стояли на месте, а разрозненно плавали в пространстве, выстраиваясь в одну линию на одну секунду раз в тысячу лет, когда накшатра[41] Пушья встречалась с Луной.

Города эти славились своей роскошью. Многие асуры поселились в них и беззаботно наслаждались жизнью.

Вскоре асуры сильно возгордились и начали всячески преследовать благочестивых риши и девов. И тогда дело дошло до войны. Шива согласился помочь и отправил в поддержку богам своего быка Нанди, после чего те вступили в битву с асурами. В этом сражении погибло немало демонов, в их числе — асура Вир, уничтоженный самим Нанди. Однако вода из источника жизни в Трипуре всех их воскресила, и войне не было конца. Она потрясала планету до самых недр. Где прежде были ледники, земля трескалась от жара. Где в мареве тропических лесов еще недавно трепетали прекрасные мотыльки, там теперь все сковала стужа. Черное стало белым, белое черным. Мир перевернулся кверху дном, звезды поменяли свои места. В итоге Земля рухнула в Причинный океан, грозя утратить все сущее со своей поверхности.

Узнав об этом, Вишну принял облик гигантского вепря, своими клыками поднял Землю из вселенского океана и поставил ее на прежнюю орбиту. Затем он проник в Трипуру, выпил всю живую воду из источника асуров и воззвал к медитирующему на вершине Кайлас Шиве.

Для боя тот создал гигантскую колесницу. Его колесничим стал Брахма, Вишну принял облик стрелы, наконечником которой стал бог огня Агни, а оперением — бог ветра Ваю. Колесница была такой огромной, что вместила в себя всех девов.

И в тот же миг все три города Трипуры встали в одну линию. Накшатра Пушья соединилась с Луной. Шива натянул лук, но не выпустил стрелу, а просто улыбнулся. От его улыбки все три города в одно мгновение были испепелены. Дабы не нарушить благословение Брахмы, Шива все же выпустил стрелу на разрушенные крепости».

— Что ж, мифологическая Трипура все же была разрушена. Значит ли это, что в соответствии со священным текстом будет разрушена Трийпура реальная, или это уже ничего не значит? — проговорила Савитри, дослушав меня.

— Если этот текст мы передали отсюда сами себе через тысячелетия — может быть, — предположил Шива. — Мы ведь уже пользовались таким приемом раньше, притворяясь богами во время циклизаций, чтобы нам не мешали… Но всё так размыто… Что могут означать эти три крепости, две из которых в небе? Станцию «Трийпура»? И что нам это дает? Разве мы не могли передать себе более конкретную инструкцию?!

Интересно, он в самом деле не понимает или просто по своему обыкновению решил побузить в приступе перфекционизма?

— Шива, — аккуратно вставил я, — речь идет не о паре-тройке лет, понимаешь?

— И что?

— Шива, до того времени, когда в небе окажется наша «Трийпура», этот город, — я указал на стальную Трийпуру, — затонет и снова обнажится на карте Земли еще как минимум по одному разу. Ты себе представляешь протяженность таких геологических периодов, во время которых выветриваются даже камни, рассыпается в прах железо и меняются полюса? Хочешь передать себе инструкцию на станцию? Валяй. Вот песок, вот ракушка, пиши. И подробнее, пожалуйста.

— Тогда что предлагаешь ты, огненное божество? — съязвил он.

— Нам надо расшифровать суть этой легенды. Здесь что-то кроется, я чую!

И тут вмешалась Савитри, подчеркнув мои каракули пальцем:

— А почему не представить себе, что ключ к разгадке будет находиться где-то на этой Трийпуре? Я имею в виду — в тот период, когда в ней будем жить мы?

Что-то неопределенное шевельнулось в моей изрядно захламленной памяти. Между прочим, голова у меня сильно болела, и с каждой минутой боль только нарастала, а кожу на всем теле жгло, будто огнем.

— Постой-постой! Эта Трийпура станет тем самым городом…

— В котором живут наши с Савитри семьи, да-да, — улыбнулся Шива. — Замок Варуны в скале, наш с Умой дом… Она снова поднимется из воды, полностью осушив пролив и соединившись с континентом, как было во времена предшествующей глобальной цивилизации. И на этой поднявшейся Трийпуре найдут некоторые интересные артефакты из времен той цивилизации — мы ведь показывали тебе статую. Между прочим, сейчас они танцуют на дне этого пролива.

Меня прямо подкинуло на месте:

— Савитри, я провалился тогда в руинах какой-то древней постройки, помнишь?

— Ну, не «тогда», а еще только провалишься в будущем… Но помню. И как тебя отмывала — помню тоже…

— Там была сейсмическая установка, и ее признали сходной по конструкции с современными нам устройствами.

— За такой-то срок — и в полной сохранности? — Шива скептически покривился: — Да еще под водой? Нонсенс! Скорее всего, установку встроили туда много позже.

— Да в том-то и дело, что не под водой! Даже воздух почти не поступал в камеру, настолько она была замурована под обвалом, когда я на нее свалился с осыпью!

Савитри кивнула. Шива пожал плечами:

— Хорошо. Это может означать, что наша группа скоро каким-то чудесным образом затащит эту штуку на Трийпуру. Предварительно обдурив патрульных нагов и ослабив внимание асуров. И засунет устройство так, чтобы оно разрушило самое основание острова… этот самый, как там в легенде?..

— Источник вечной жизненной силы, — подсказала Савитри.

— Ага, он. Может означать, а может и не означать, — завершил Танцор. — Кто даст гарантию, что это не сделали уже после нас, в следующей юге?

— Никто, — согласился я, растирая виски, но голова гудела нестерпимо, хотелось зажмуриться и ничего не видеть в этом вызывающе-ярком мире. — Какие тут гарантии. Играем на ощупь.

— Ну конечно, — не выдержала док, — сейсмоустановки вот так запросто будут повсюду валяться здесь на протяжении всего доисторического периода! А потом найдется какой-нибудь сообразительный дикарь, на скорую руку изобретет водолазный костюм, подлодку, погрузит в нее одно из таких устройств — они ведь будут раскиданы в свободном доступе по всему побережью, не забываем! — и просто так, ради научного эксперимента, установит оборудование на каких-то подводных руинах посреди моря. Трийпура ведь снова опустится под воду, помним? Причем он откачает из камеры всю воду и герметично заделает все швы, чтобы штуковина долежала там до наших дней. Сообразительный, сознательный дикарь! Настоящий капитан Немо, да, огонек?

Шива сдался:

— Что ж, ладно, сойдемся на том, что оборудование установили мы здесь и сейчас. Вопрос: как?

Мы замолчали. Каждый задумался о своем. Я прикидывал, не связано ли всё это с темпоральным порывом из-за обилия асуров в одно время и в одном месте? Порывом, из-за которого «Трийпура»-станция из будущего могла на пару секунд оказаться в этом времени прямо над нами и «выстроиться в одну линию» с Трийпурой-городом… Нет, это какой-то бред. Парад планет? Тоже — в чем смысл? Как это отвлечет наших рехнувшихся энергонагов с островными извергами и позволит подобраться к крепости? Никак не отвлечет и не позволит…

— Не могу представить… — я отвернулся, чтобы Савитри не так ярко чувствовала мое поражение и муки из-за головной боли.

Но она почувствовала и, почувствовав, взяла меня за руку, сплетя свои пальцы с моими.

— Нам всем надо отдохнуть… Здесь очень жарко…

Я поднял взгляд в небо. Уже расцвечивая мир первыми оттенками заката, в воздушном океане парило золотое солнце. Напротив него над горизонтом океана земного серебрился серпик взошедшей луны. И стальная груда Трийпуры между ними… Мне стало худо, я опустил руки в пропахший рыбой прибой и намочил виски.

— Идем.

Как ни старалась Савитри, моя акклиматизация проходила слишком бурно. Я почти трое суток провалялся с лихорадкой в бреду. И даже не стану пересказывать, что мне снилось в те дни и ночи.

На третий день, когда уже почти стемнело, всё внезапно прошло. Тело было легким, мыслям было уютно в успокоившемся мозге. Я открыл глаза и потянулся, но в то же мгновение увидел в противоположном углу хижины черный силуэт какой-то женщины на фоне окна. Ее нельзя было бы перепутать с моей ладной Савитри и при меньшем освещении.

— Вы кто? — спросил я, пытаясь отыскать глазами дока.

Женщина оставила свою работу у окна и повернулась ко мне. Она была неказиста — коротконога, ширококостна, с приплюснутым лбом, глубокой переносицей и громадными ноздрями. Но глаза, блестящие глубоко под бровями, были умными и добрыми. Она сказала что-то на непонятном языке и, подойдя к двери, крикнула наружу три отрывистых слова. Не прошло и полминуты, как в хижину забежала Савитри.

— Кто это? — спросил я о женщине.

— Это местная, она нам помогает.

Незнакомка снова проговорила что-то на неизвестном языке.

— Она говорит: «Пусть о тебе думают только хорошее». Ее зовут Сатса.

— Передай ей, что я не против, чтобы обо мне так думали. А что это за местный народ?

— Интересный этнос. Их далекие предки пережили не то крупный катаклизм, не то войну более развитых народов, не то всё вместе, и у них хранится много иносказательных историй, связанных с этим. Приветствие — это то, что осталось от каких-то заморских пришельцев, которые жили некоторое время до катастрофы на их земле и построили затонувшую потом Трийпуру. Сородичи Сатсы очень дорожат своей историей. Нас они встретили приветливо, потому что приняли за возвратившихся из-за моря богов…

— Ну, это как всегда.

— Это как всегда, — согласилась Савитри и, когда Сатса поставила возле меня тарелку с каким-то варевом, предложила: — Поешь немного.

— Нет, не хочу. Пойдем лучше прогуляемся, я устал валяться.

Но свои силы я переоценил. Тело было легким только в горизонтальном положении. Попытка встать оказалась труднейшим занятием, и Савитри пришлось почти тащить меня, ухватив под руку и подставив плечо. Сатса не решалась присоединиться до тех пор, пока док не подала ей знак. И тогда физически сильная аборигенка поддержала меня с другой стороны. Таким образом мы доковыляли до побережья.

Звезды проступали на сумеречном небе, дул легкий ветерок с залива. Тут я заметил, что море обмелело, и стал приглядываться. Глаза меня не обманули: это начинался вечерний отлив. Тысячу лет не видел приливов и отливов. И, между прочим, это не фигура речи!

На отмели заплескались рыбы, выступили ощетинившиеся ежи, заструились вслед за уходящей волной водоросли. Привязанный у причала плот завяз в иле.

С того вечера, когда я в последний раз на нее смотрел, Луна изрядно пополнела и теперь походила уже не на едва видимый завиток, а скорее на небрежно обкусанную дынную дольку.

Что-то изменилось и в самом проливе. Патрульные змеи сменили маршрут и сместились к западу, продолжая чертить пеной по убывающей воде.

Я и не знал, что решение нашей головоломки лежало на поверхности. То есть буквально.

С одного выстрела

Мы почти вбежали в хижину для общих сборов. Не знаю, откуда взялись силы, но помощь Савитри и Сатсы по пути в город мне уже не понадобилась.

Услышав нас, сидящие за столом начали оборачиваться, а Йама даже слегка привстал со скамьи.

— Нам необходимо получить со станции котидальные карты этого геологического периода и узнать время ближайшей сизигии! — выпалил я и перевел дух.

— Он еще не совсем здоров, — кисло улыбнувшись, извиняющимся тоном пояснила Савитри, после чего взяла меня за локоть, чтобы увести.

— Подожди! — вмешался Йама. — Агни, а можно подробнее?

Он поднял ладонь, и все обратились во внимание.

— Нам нужны карты с линиями приливных фаз, чтобы отсмотреть пик прилива и отлива в этой локации — это котидальная карта океанов. А сизигия, при которой выравниваются друг относительно друга Луна, Земля и Солнце, обеспечивает максимальные значения того и другого. Чем сильнее прилив, тем сильнее отлив. Одним словом, нам нужно выяснить, когда будет ближайший максимальный отлив и сколько времени он продлится. Вот.

Я с размаху сел на подставленную Сатсой скамеечку и удовлетворенно хлопнул себя ладонями по коленям.

Наши стали переглядываться. Йама в раздумьях слегка склонил голову к плечу и поджал губы с выражением «Ну а почему бы и нет?» Кажется, он единственный, кто уловил направление моих мыслей. Остальные недоумевали.

— Что нам это даст? — спросила Тэа.

Поискав глазами и не найдя Шивы, я поинтересовался, где он.

— В своем вимане, он сегодня в «дозоре», — сказала его сестрица. — Так что нам дадут эти карты и… сизигия?

Похоже, на биохимическом факультете океанологию им не преподавали… Как неожиданно!

— Энергонаги.

Йама улыбнулся и посмотрел на Тэу. Та вздернула брови, не понимая моих намеков.

— Мы сможем нейтрализовать энергонагов, — пояснил я. — Диаметр их тел плюс защитное поле слишком велики, чтобы плескаться на отмели. И, похоже, от нашего берега до Трийпуры в определенном месте проходит что-то вроде подводной скальной гряды. Когда вода опускается, наги начинают цеплять ее брюхом и рискуют сесть на мель, как какой-нибудь крейсер. И поэтому они уходят западнее — там сохраняется достаточная глубина — после чего попасть на восточную сторону не смогут. Для этого им нужно было бы перевалить через гряду, то есть застрять на мели, а такого им не позволит программа.

— Робот не может покончить самоубийством, — заместитель Аури постучал пальцами по столу, и две его магнитные «собаки», соглашаясь, зевнули с легким взвизгом. — Так мы сможем пробраться по восточной стороне к острову и встроить сейсмоустановку. Проблема в том, что вражеский наг быстро поймет, в чем дело, как только заметит нашу подлодку. А обойти остров вокруг, чтобы перебраться на противоположную сторону, для него дело пары-тройки минут…

— Заметит только в том случае, если ничто не отвлечет его с запада и если наш змей предательски промолчит в ответ на действия асуровского, вайшва Йама. Но ведь наш удав начнет ему сопротивляться, правда? А на западе вдруг окажется агрессор с нашей стороны… Шива, например… откроет третий глаз и улыбнется.

— Отлично! — Йама резко поднялся с места. — Отлично. Я иду связываться со станцией.

* * *

В тот же вечер мне наконец рассказали историю появления острова извергов, и я в очередной раз убедился в ее родстве с мифом.

Изначально сюда смогли отправить лишь нескольких наших техников, в числе которых был Майя. Они построили на континенте лабораторию для создания аватаров и принялись за возведение города-крепости — той самой Древней Трийпуры, которая должна была стать нашим оплотом и находилась через пролив от основной базы.

Но пока нас было еще слишком мало в этом времени, сюда с подачи Тараки на станции «Трийпура» стали прорываться его изверги. Произошло это как раз тогда, когда они изгнали из ангаров всех Исполнителей и сами кинулись в темпоральные тоннели. Тогда, когда Каме пришлось отключить нас троих в «Тандавах» посреди циклизации и тем самым убить наши физические тела…

Горстка аватаров отбивалась недолго и, раздавленная количеством врага, потерпела полное фиаско: асуры только множились. Недостроенная Трийпура была захвачена очень быстро, а сам Майя попал в плен и до сих пор находится где-то в городе извергов. Вероятно, они принудили его завершить постройку города, а по окончании не убили, чтобы он не смог реинкарнировать в своем новом аватаре на базе и рассказать нам о секретах трийпурийской защиты.

— Сами они, в общем-то, не умеют создавать для себя биокуклы, поэтому пользуются телами местных жителей как сосудами для своей сущности, — объяснил толстячок-Кама. — Это тянется уже пару веков и пугает аборигенов до смерти. Асуры умом не разжились, но они свирепы, отчаянны, игнорируют боль и — самое главное: их неисчислимое множество. Где-то в Трийпуре есть портал для приема их собратьев из всех эпох. А накопилось этой мрази со дня первой эксплуатации «Тандавы» просто вагон и маленькая тележка.

Так я понял, что всё здесь окончательно запуталось и вышло из-под контроля. И впервые пожалел, что никто из нас не обучен профессиональной военной деятельности. Битва группы яйцеголовых и технарей против агрессивной армии была, кажется, обречена на провал. Если наш план с сизигийным отливом не удастся, то мы проиграли окончательно и бесповоротно: именно в конце Двапара-юги началась история новой цивилизации. Нашей цивилизации, которая агонизировала в далеком-далеком будущем, загнанная в собственную ловушку.

* * *

Это случилось внезапно. Наши дозорные заметили вспышки с восточной стороны побережья, там, где находились поселения аборигенов.

— Очередная провокация, — определили наши командиры и дали приказ активировать фортификационные сооружения.

Чтобы отыскать нас, асуры время от времени предпринимали вылазки с обстрелом хижин местных жителей. Это в очередной раз доказывало, что Стяжателя с ними не было: ему хватило бы и двух налетов, чтобы понять тактику врага. Наши дозорные виманы и виманы для боя никогда не приближались к городу. Во внутренних пещерах находился резерв военной техники, а на отражение извергов оказывалось достаточно четырех-пяти действующих снаружи истребителей, которые до поры до времени, постоянно меняя координаты, скрывались на дальних холмах. Поэтому найти базу трийпурийцам никак не удавалось. Однако всякий раз по сигналу тревоги ее обволакивал энергетический купол. Землю слегка потряхивало из-за работы генераторов и трансформаторов, подпитывавших основные узлы многослойной сети защиты, а на скале, к которой, переходя из-под деревьев в пещеры, лепился городок, приводились в состояние боевой готовности баллисты. За периметром ограждения в полусотне шагов располагалось пятнадцать равноудаленных люков, которые тоже в любой момент готовы были открыться и выпустить наружу целый сонм смертоносных «вертушек». По-настоящему устройства назывались аглаофонами[42], но я ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь произносил это слово. «Вертушки» — и все тут. Они, словно лезвия, кромсали направленной волной ультразвука любое препятствие на пути. За исключением, конечно, энергополя над городами, просверлить которое было не под силу даже их совместному бельканто. До сих пор до «вертушек» дело не доходило, но когда мне о них рассказали, я понял, откуда, а точнее — у кого — Шива позаимствовал прообраз этих штуковин в военном деле и подал идею технарям. Ведь у нас, мирных инженеров и ученых станции, чьи предки до невесть какого колена не видели войн в реальности, было слишком мало практического опыта в этой области…

И вот мне впервые представилась возможность воочию наблюдать бой с асурами, а будь я в то время в дозоре — мог бы и поучаствовать. На этот раз они подобрались ближе, чем обычно, поэтому Шива с Йамой уже всерьез обсуждали, не выпилить ли несколько их виманов «вертушками» или пока не рассекречивать один из козырей.

— Что они делают? — спросил я, увидев на голограмме, как один из наших дозорных виманов снизился близ селения и сел возле подбитого, застрявшего в камнях аппарата извергов.

— Если они не сгорают во время боя, приходится осматривать виман, — пояснил Шива. — Ублюдки, если их не тронуло пламя, имеют обыкновение перескакивать в сознание кого-либо из аборигенов.

— Поэтому нынешние трийпурийцы внешне выглядят как местные жители. За редким исключением, — вздохнул Йама, и внешние уголки его ввалившихся грустных глаз опустились еще печальнее, а взор потемнел. — Мы не сразу обнаружили их уловку.

Танцор подхватил:

— Да, в точности как в том твоем мифе, Агни. Уничтожаешь одного асуру, а из каждой капли его крови, упавшей на землю, вырастает войско. Иносказательно, однако верно.

— Очень важно не дать им добраться до земли, надо успеть сжечь прямо в воздухе. Аборигены поняли эту взаимосвязь и вот уже лет сто как завели обычай сжигать на всякий случай своих умерших. Они утверждают, что так поступали и боги их предков, а уж боги знали, что делают, когда вопрос касался всякой нечисти.

Я слушал их и смотрел на изображение. Ребята-дозорные выволокли из подбитого вимана три безжизненных тела, уложили в ряд на траве и стали водить над каждым биосканерами. Все трое были мертвы. Они и в самом деле выглядели как сородичи Сатсы: смуглые дочерна, коренастые, коротконогие, с длинными руками и низкими покатыми лбами.

— Едем, — решил Йама, поднимаясь с места, и свистнул к себе своих псов. — Живо, живо!

Когда мы запрыгнули в дозорный виман, в защитном куполе на мгновение образовалась брешь, через которую нам удалось выскочить из города.

— Что они обычно делают дальше? — спросил я, глядя на мелькавшие внизу темные джунгли.

— Скоро увидишь.

Йама посадил виман у другой деревни. Обстрелянную было видно вдалеке по хвостам дыма, тянувшимся в звездное небо, и багровому зареву.

— Они не пользуются телами людей, на деревню которых нападали, потому что там их сразу вычислят, убьют и сожгут. Но и далеко от места падения после смерти их сознанию не достать, — объяснил заместитель Аури, разглядывая окрестности в бинокль. — Поэтому изберут кого-то из этого селения.

— А если нет?

— Здесь не так много вариантов. Если из другого, нам об этом скажут другие контролеры. Но, как правило, всё развивается по самому простому сценарию. Ты же знаешь: мозгов у асуров не так чтоб очень уж много… Просто главное вовремя перехватить.

Тут его перебил Шива:

— О! Вон они, зомбики! Идут-идут-идут, ковыляют! Ха!

В направлении берега через джунгли пробиралось трое аборигенов из той деревни, за которой мы присматривали. Шива повернулся ко мне:

— Только не калечь никого, это нормальные ребята. Да ладно, ты лучше меня знаешь, что делать! А их мы потом подкинем до дома. Идем! — и он первым покинул виман.

Это сказать было легко. А вот сделать… Учуяв нас, «зомби» оживились и стали кидаться какими-то дротиками. Нанести нам повреждения асуры не могли, но подступить к ним незамеченными не вышло.

— Работаем быстро, чтобы они не успели поменять тела! — шепнул Йама и бросился вперед с такой прытью, как будто был моложе нас с Шивой. Обогнали его только собаки-роботы. Так я увидел, что умеют проделывать эти штуковины в целях нейтрализации асуров: когда псы повалили двоих наземь, те не могли ни пошевелиться, ни издать какой-либо звук.

Я набросил «сеть» на третьего одержимого, рывком выдрал изверга из захваченного им тела и направленным потоком пламени суры сжег в пепел. Освобожденный абориген свалился в траву и еще долго сидел, встряхивая головой и подрагивая. Пока он приходил в себя, мы с Йамой и Шивой разобрались с остальными.

Это были те трое из подбитого вимана. Остальные изверги успели унести ноги еще во время воздушной стычки.

— Что ж, и это неплохо, — сказал вайшва, подзывая к себе роботов. — Сократили их численность на три асуры.

Мы подобрали селян и, ничего пока не соображавших («К утру проспятся!» — беспечно махнул рукой Шива), доставили к хижинам.

— Не всегда всё проходит так же гладко, — рассказывал потом Йама, почесывая длинными пальцами непривычную для его внешности седовато-рыжую бородку. — Многих дозорных, напоровшихся на засаду, приходится восстанавливать в реинкарнаторе. Хоть это, — он развел руки и показал жестом на туловище, — и простая биокукла, психике всё же трудно перенести ее гибель и вытерпеть боль.

Я не стал говорить, насколько хорошо могу это понять. Ничего не ответил и Шива. Мы с друзьями потеряли на станции не аватары, а свои настоящие тела. Когда я однажды заговорил об этом с Савитри, она замолчала на полдня. Реинкарнатор — это спасение, но до конца жизни мы будем помнить: тело, в котором обитаешь, только дубликат, абсолютная информационная копия того, что было твоим вместилищем при появлении на свет…

Все ждали Дня сизигии, как торжественно окрестили его наши острословы. Это должно было случиться через полтора месяца, а до тех пор оставалось лишь следить за асурами и отбивать их периодические атаки на континенте. Тарака-Стяжатель, если он и собирался нагрянуть сюда на подмогу своим недалеким собратьям, пока никак себя не проявлял. И я надеялся, что в ближайшие полтора месяца мы как-нибудь проживем без него.

* * *

— Отлив начинается! — разнеслось по всему городу, и жизнь закипела еще лихорадочнее, чем перед тем.

Шива направил в обход холма свои беспилотные виманы, а Кама принялся наблюдать на голограмме за степенью обмеления и беспрестанно восторгался его темпами. Йама с остальными инженерами упаковывали сейсмоустановку перед погружением на подводную лодку.

Солнце полностью закатилось за горизонт, уступая место Луне, а сама Луна вошла в созвездие Рака. Энергонаги начали смещаться к западу, убираясь с мелководья. Наступил тот самый час, когда Трийпура стала доступна.

— У нас, кажется, проблемы, — вдруг доложил Кама, чем заставил всех нас дернуться, бросить свои дела и ринуться к нему. — Видите? — он провел указкой по изображению. — Обмеление слишком сильное: самое сильное за последнюю тысячу лет. В общем, мы не сможем спустить туда твою подлодку, она завязнет на дне.

— Мы же все просчитали?! — возмутился Йама.

Толстячок развел руками:

— Вайшва, вы сами видите, как реальность нарушила наши расчеты!

Я решил вмешаться:

— Подождите, уже поздно менять планы. Сейсмоустановка на плаву?

— Да, — хором ответили все инженеры.

— Значит, мне придется надеть акваланг и доставить ее туда вручную.

— А остальные?!

— Да мне ассисты не нужны, мне главное допереть ее туда незаметно, а там уж разберемся. И давайте поторопимся.

Пока мы мчались к берегу, Шива завел свои виманы с запада и встал наизготовку за скалой у берега. Техники наперебой убеждали меня, что обеспечили установке легкость и транспортабельность, но если мне нужен кто-то в помощники, то любой из них готов, и так далее, и тому подобное. Молчавшая все это время Савитри вдруг не выдержала:

— Тебе может понадобиться врач. С тобой поплыву я.

— Нет.

— Я в любом случае должна была плыть с вами на подлодке, так в чем дело?! И, между прочим, у меня в памяти осталось точное место, где мы тогда нашли с тобой эту штуку, — она указала на коробку с устройством.

— Ты можешь передавать мне всё дистанционно.

Она хитро улыбнулась:

— Да? И ты постоянно будешь одергивать меня, чтобы я не перенапряглась?

Я в сомнениях посмотрел на нее. Савитри покивала: «Точно-точно, я не отступлю!»

— Хорошо. Но ты должна слушаться моих приказов.

— Слушаюсь, господин диверсант.

И с покорностью пятидесятой жены падишаха она забралась в водолазное облачение, а я пристегнул к груди акселератор, который на суше оказался тяжелым, как чугун. Впору было ползти до воды, и если бы меня не поддерживали коллеги, так и пришлось бы сделать. В отличие от ускорителя сама сейсмоустановка, завернутая в плавучую упаковку, оказалась очень легкой: ее без усилий затащила в воду Савитри, хотя макушкой едва доставала верха коробки.

— Мы все рехнулись, если решаемся на такое, — на прощание уверил меня Йама. — Удачи вам двоим!

Погружаясь в воду, Савитри что-то булькнула в ответ, а я, тяжело ступив на невидимое дно, кивнул и успел заметить, как заместитель Аури касается своего сенсорника и произносит:

— Шива, твой ход!

* * *

— Понял.

Не медля, Танцор поднял свой виман «Трипурари» над перевалом. Вслед за ним взлетели дистанционно управляемые «Дурга», «Шакти» и «Кали». Людей у них на борту не было.

Четыре летательных аппарата устремились к морю. Зависнув над литоралью, Шива поднял верх своего вимана и слегка придавил синюю вставку в сенсорнике, надетом на голову. Ничего не изменилось, но с моря донесся вой и шипение: фотоэлементы змей тут же поймали не видимый человеческому глазу инфракрасный луч, испускаемый экранчиком в обруче на лбу Шивы.

— Джай Ма «Дурга»![43] — шепнул Танцор, и один из виманов заскользил над самой поверхностью волн.

Тотчас же вода зашумела. К виману бросился наг противника, но в то же время его альтер-эго на другом конце туловища изо всех сил поволокло змеюку обратно, спасая одного из своих хозяев. Энергетический удав асуров с яростью вцепился в морду вражеского удава. Их общее тело завертелось кольцами. Тем временем «Дурга» направилась в сторону острова. Позволить ей продвижение караульный змей не мог, он бросил своего соперника и дернулся к летательному аппарату. Отряхнувшись, вторая голова нагнала его, и, вцепившись в основание черепа, стала топить. Отливающее электричеством упругое тело, шипя и барахтаясь в черной воде, меняло формы колец. Это завораживало, и Шива любовался битвой из своего «Трипурари», отведя до поры два вспомогательных вимана.

Пока змеи дрались между собой и одна из них пыталась плюнуть разрядом молнии в «Дургу», далеко на Трийпуре заметили какую-то возню у берега и выслали виман с разведкой.

— Там по твою душу, — раздался голос Агни в переговорном устройстве. — А мы на месте. Держись.

— Работайте, всё идет, как запланировано.

Шива развернулся и увел свой виман за скалу, а «Шакти» и «Кали» так и остались висеть над берегом в ожидании. Тем временем «Дурга» сделала несколько неудачных выстрелов в нага и стала отступать под двойным натиском плюющегося электрическим ядом змея, получившего поддержку с воздуха. На подмогу асурам-разведчикам выслали еще два вооруженных судна, чтобы разделаться с нарушителем.

— «Шакти»! — тихо проговорил Шива. — «Кали»!

Виманы вышли из режима ожидания и вмешались в бой. Пролив светился от электричества, испускаемого асуровым змеем, а ведь Агни и Савитри еще предстоит возвращение.

— Агни?

— Здесь.

— Возвращаться пока опасно, тут сейчас впору ставить гидроэлектростанцию.

— Мы еще не добрались до их источника, рано говорить о возвращении.

— Тогда до связи.

Шива прикрыл канал. Глядя, что творится в море, он покачал головой и тихо выругался:

— Это полная Махабхарата, чтоб мне целую кальпу в нирване не бывать!..

Да, только Агни могла осенить идея покорять Трийпуру в одних трусах. Но это может выстрелить, ведь даже олигофренам-извергам не придет в голову, что кто-то может додуматься до подобного идиотизма. Сейчас они все отвлечены представлением у берега.

Самим нагам от собственного электричества вреда не было, но едва подбитая асурами «Шакти» зацепила поверхность воды, ее корпус охватило искрящимся белым пламенем. Через секунду ее разнесло на части, и обломки ушли на дно.

Послышался характерный вой. Шива оглянулся. Так и есть: с базы ему на выручку мчалось несколько «вертушек». Вращаясь на манер фрисби, аппараты набирали мощность перед ударом, и тогда Танцор мгновенным озарением вспомнил принцип их действия. Вспомнил, поскольку ему, как биохимику, в свое время было интересно, каким образом аглаофоны подобно некоторым растениям поглощают ионы различных веществ ради пополнения энергии, а кроме этого — как лазерный луч затем генерирует звук, который сам по себе, высвобождаясь, становится страшным оружием. Хотя из-за нехватки знаний в этой области Шива понял далеко не все тонкости работы устройства, вычленить и осознать главное ему удалось.

— Йама, меня слышно?

— Да, Шива, и даже видно.

— Передай мне управление «вертушками»!

— Зачем?

— Есть идея.

Ему было жаль столь же нелепо терять два оставшихся вимана. Да и от ультразвука им может не поздоровиться…

Истерически визжа, «вертушки» направили звук в сторону суден асуров. Шива успел скорректировать цель и одновременно отвести в сторону «Кали» и «Дургу». Узкий коридор, по которому бешено мчался поток ультразвуковых колебаний, теперь был сосредоточен только на асурах и голове их нага.

Чтобы спастись от гибели, змей прекратил самобичевание и усилил свой энергококон. А защиты виманов асурам не хватило, их искромсало в мелкие клочки. Со стороны Трийпуры к берегу приближалась запоздавшая подмога, и аглаофоны без труда срезали врага повторным залпом. Третий раз — и их нужно будет отправлять заряжаться на базу. Впрочем, есть идея получше…

Шива улыбнулся и послал им координаты:

— Приятного аппетита, девочки!

«Фрисби» с воем взвыли в небо, а оттуда по пологой траектории впилились в море неподалеку от обескураженного нага. Змей асуров попробовал выпустить в незваных гостей очередной электрический разряд, но у него ничего не вышло. Пройдя над самым дном, «вертушки» взмыли в воздух на полпути к Трийпуре. Наг ринулся было туда, однако теперь ему сопротивлялось не только «альтер-эго», но и само море. Плыть стало значительно труднее, программа энергозмея была рассчитана на соленый водоем, а не на опресненный до состояния деионизированной дистилляции прожорливыми аглаофонами. Вода полностью очистилась от примесей в радиусе пяти километров.

Шива почесал горло. Пока все идет неплохо, только вот где там застряли Агни с Савири? Пора бы им уже возвращаться…

* * *

С акселератором мы добрались до места менее чем за четверть часа. В это время Шива уже отвлекал нагов и дозорных с Трийпуры, и мне совсем не хотелось знать, как там у них всё происходит.

Вода была мутной и бурлила у основания города-острова, к тому же постоянным фоном из глубины шел едва различимый гул. У меня возникло подозрение, что где-то ее закачивают внутрь, а по использовании спускают обратно в залив скрытые турбины. Вероятно, так обеспечивается постоянное поддержание энергозащиты над городом.

Вгоняя в породу альпинистские крючья и подтягиваясь на веревках, мы с Савитри почти на ощупь заползли в какую-то расщелину под водой. Убедившись, что здесь достаточно просторно, заволокли в нее наш груз. До поверхности оставалось несколько шагов, там уже вступал в силу защитный «колпак» Трийпуры.

Муть немного осела, мы включили подсветку на своих сенсорниках и обнаружили, что это не расщелина, а проход куда-то внутрь сооружения, которое вполне могло сойти за рукотворное. Повсюду валялись цилиндрические куски камня, заросшего илом, кораллами и водорослями. Может быть, прежде это были колонны грандиозного сооружения, способного вместить тысячи людей разом?..

Савитри направилась вглубь пещеры, и я, не позволив разыграться фантазии о былых временах, последовал за ней в надежде, что сейсмоустройство пролезет в узком коридоре. Вот что мне было интересно: обязательно ли нам устраивать очередной хроноклазм, разыскивая то самое место, где я обнаружил установку тысячи лет спустя, или достаточно будет оставить коробку где-нибудь тут, а затем возвратиться на базу? Разве что первый вариант впоследствии обеспечит нам немногим больше шансов попадания в нужную ветку вероятностей…

Вскоре коридор начал подниматься, и мы стали загребать вверх. Савитри плавала чуть хуже Умы, но при случае не посрамила бы чести поморов. А вот на «Трийпуре», помнится, она никогда не увлекалась походами в бассейн.

Мы вынырнули, и почти сразу же мой сенсорник подал сигнал об открытии канала Шивой:

— Агни?

— Здесь, — ответил я, отстегивая и сбрасывая неподъемный акселератор, а потом подтягивая за собой установку.

Он предупредил:

— Возвращаться пока опасно, тут сейчас впору ставить гидроэлектростанцию.

Вероятно, змеюки порезвились на славу и поубивали электричеством всю морскую флору и фауну в округе.

— Мы еще не добрались до их источника, рано говорить о возвращении.

— Тогда до связи.

Он не стал спрашивать меня, на каком мы этапе. Подозреваю, у него там слишком горячо, чтобы болтать.

Подталкивая коробку сзади, на камни выбралась и Савитри. Я включил для себя освещение, но все равно чувствовал себя подслеповатым и беспомощным, тогда как док уверенно направилась вперед: оказалось, там, впереди, были ступени вверх. По моим подсчетам, здесь уже действовало энергополе, но нас оно не отвергло.

Мы осторожно ковыляли по ступеням, стараясь не шуметь. Это были руины города, некогда ушедшего под воду, и теперь в этом не осталось ни малейших сомнений. Та часть, по которой мы шли, была разрушена еще до потопа: колонны сминало так, будто здание проседало под собственным весом.

— Странное место, — поделился я с Савитри. — Как будто на Луне…

— Эти развалины, по легендам, когда-то были дворцом, который строили те, кого в племени Сатсы зовут богами, — сказала она, беря меня за руку. — Знаешь, я никогда тебя не спрашивала, но сейчас захотелось узнать: как вы сосуществуете с асурами там, ну… у себя?

Опять она о том же! Ну как мне донести до нее мысль, что я и сура — абсолютно разные существа… «И одна личность», — сам себе ответил я. Тогда в памяти моей разросся фонтан света. Свет был всюду: сверху, снизу, по сторонам. Да и не было сторон, был только свет, искристый и зовущий.

— По-моему, — с удивлением ощущая, как ворочается язык во рту, когда говорю, и пробуя на вкус слова, ответил я, — по-моему, мы с ними не сосуществуем. Их там нет. Там лишь чистый горизонт бытия, присылающий жизнь.

— Жизнь?

— Да. То, что здесь мы зовем информацией. Суры живут ради вечного познания мира в его бесконечности и безначальности. И потому, находясь в материальной локации, очень тяжело объяснить, что же они такое…

Она помолчала, а мы всё шли и шли, петляя по каким-то закоулкам.

— Далеко еще? — спросил я.

Савитри стиснула мои пальцы и задала встречный вопрос, который дался ей нелегко. До того нелегко, что даже мое сердце сжалось, поймав импульс ее мыслей.

— У вас бывают имена? — начала она.

— Я… Нет, наверное, имен в нашем понимании у них не бывает… Ади — так зовут друг друга суры здесь, а там… Там просто общая сеть обмена информации. Можно называть это коллективным разумом или еще как-то — всё равно любой термин будет неточным и неполным…

— И ты скучаешь по тем местам?

— Наверное. Когда не в физическом теле.

— А когда в физическом?

— Тогда я почти ничего не помню. Только какое-то эхо, очень-очень далекое эхо…

Она замерла:

— Ты чувствуешь тоскливую боль под ребрами, когда слышишь эхо? Да?.. — и тут же оживилась: — Тебе бывает так, что хорошо и плохо одновременно?

— Конечно, бывает.

Савитри шумно вздохнула, снова помолчала и наконец сказала:

— Значит, когда все кончится, ты вернешься туда…

Я сначала хотел радостно воскликнуть — да! еще бы! Но человек во мне насторожился из-за ревнивых ноток в ее голосе и заглушил суру.

Ты не понимаешь, что ее убивает одна эта мысль, ади. Не понимаешь ведь?

Понимаю, но я не спешу обратно, и в конце концов все люди умирают, и когда-то от старости умрет это тело, умрет и ее тело, после чего я вернусь обратно.

А она?

Я еще не знаю, что будет, когда все это кончится и чем все это кончится в текущем цикле, мой мальчик, как же я могу загадывать о ней?

Но отвечать мне не пришлось. Савитри вдруг остановилась посреди какой-то глухой комнаты.

— Это было тут… нет, чуть левее. А ты свалился на нее сверху… и полость тут была уже гораздо меньше.

— Наверное, ее за столько времени просто засыпало камнями.

Мы придвинули сейсмогенератор к стене, содрали с него упаковку, и он уже сам начал словно бы врастать в камни, быстро с ними ассимилируясь нижней частью и правой стороною.

— Возвращаемся? — спросила док.

Я положил ей руку на плечо:

— Я не знаю, что будет дальше, Савитри, но обещаю тебе, что просто так ты от меня не отделаешься. И это всё, что я могу обещать сейчас. Нам пора.

* * *

— Агни, меня слышно? — Йаму тревожило долгое отсутствие Агни и Савитри.

Шива до сих пор удерживал внимание нага и асуров на себе и своих «девочках», хотя все сроки давно вышли, а диверсанты должны были или вернуться, или подать сигнал тревоги.

— Что там? — время от времени спрашивал Танцор.

— Пока ничего.

— Если они не объявятся, «вертушки» скоро устроят здесь экологическую катастрофу. Куда мы денем миллионы кубометров дистиллированной воды, скажи пожалуйста?

— Выльем тебе на голову, чтобы остудить! — не выдержав, вмешалась Тэа. — Попробуй связаться сам!

— Они не отвечают…

— Нам тоже.

Йама снова поднял виман над холмом в надежде хотя бы невооруженным глазом заменить какие-то приметы.

И тут общий коммуникатор очнулся:

— Это Агни. Начинайте!

— Да! — воскликнула Тэа.

И тут же связь оборвалась, стало тихо-тихо. Йама отдал приказ активировать сейсмогенератор. Море содрогнулось.

Первое, что увидели все — пропал постоянный защитный купол над Трийпурой.

— Дайте обзор! — велел заместитель Аури, заводя виман в ангар.

Сзади в них едва не впечатался Шива.

— Посторонись!

Перед ними на голограмме развернулось сказочное зрелище. Лотос Трийпуры распускался — разваливались в стороны его заградительные лепестки, между каждым рядом которых темнел водный канал и метались судна извергов, теряя управление. Страшное землетрясение губило непокорный остров. Всё, всё будто в каком-то древнем, почти совсем уж позабытом мифе…

Со стороны побережья к базе извилисто скользил по песку энергонаг. Голова, которая прежде управлялась программой асуров, теперь безжизненно тащилась на его хвосте, постукивая челюстью по кочкам. Теперь, когда программу патрулирования отключили, он убрал защитное поле и обрел возможность передвигаться посуху. Рядом с ним дружно порхали завывающие аглаофоны.

Изображение показало и святая святых тонущего острова — площадку с «Тандавой», до которой в суматохе уже никто не успевал добраться: кругом бурлила вода, гасло освещение и рушились постройки, что еще днем поражали взор стальной неприступностью.

— Йама! — ворвался в коммуникатор голос Камы. — В лаборатории выходит из анабиоза второй чер Майи! Он уже погиб на Трийпуре, наверно?

— Спроси у медиков, — ответил Йама. — Наверное, погиб.

— Здесь жутко трясет, Йама!

— Надо полагать! — тот, довольный, погладил своих собачек и поднял верх вимана.

Тут Шива хлопнул себя ладонью по лбу:

— Агни! — опомнился он. — Агни, где вы там? Савитри?..

Оба молчали.

«Planescape: Torment»

Мы вынырнули почти у самого берега и стянули маски, а я скинул в воду пудовый акселератор.

— Что-то не так, — настороженно прошептала Савитри.

Я и сам кожей чувствовал, что здесь что-то не так. Вокруг сгущалась непонятная сизая мгла, в которой я видел только свою спутницу — Савитри стояла на расстоянии вытянутой руки. Попробовал наладить связь с базой, и опять-таки тщетно.

— И они нас не ищут… — с досадой бросил я.

— Тише! — испуганно вскрикнула док.

Глухо растекались наши голоса в этом фиолетовом тумане, словно под стеклянным куполом. И не успели еще сомкнуться губы Савитри, как тело ее содрогнулось. Здесь был кто-то третий, но он оставался невидим. Док сжала кулаки и закричала:

— Скорее, скорее говори с ними, я не удержу его долго!

Ее шатало и корчило. Она с кем-то боролась, не физически боролась, ментально.

Я лихорадочно отстучал по сенсорам код вызова и услышал голоса. Наша база!

— Это Агни. Начинайте!

— Да!

Радостный вскрик Тэи я услышал в полете: меня отшвырнуло навзничь в воду. Я тут же вскочил, однако связь снова пропала. Земля заходила ходуном под ногами, застонала, завыла. Взметнулась смерчем сизая мгла.

— Савитри! Бежим!

Я рванулся к подруге, но ужасом окатило меня при виде нее. Разум еще не осознал, что слышит ее беззвучный смертный вопль. Изо рта Савитри выплеснулся темно-красный фонтанчик, и время для меня умерло. Взгляд, опускаясь, застыл на окровавленном острие гарпуна, высунувшемся из солнечного сплетения девушки — это я видел в своих недавних бредовых кошмарах и гнал из памяти. Миг — и тело ее с перебитым позвоночником обмякло. Труп сломанной куклой повалился вперед, залитое кровью лицо ткнулось мне в грудь. Я, кажется, заорал, в голове метнулись два запредельных символа — «база» и «реинкарнаторы», но подхватить мертвую Савитри не успел.

В горло врезалось что-то ледяное и острое, сдавило так, что под его натиском стала лопаться кожа. Боли не было. Не было и страха. Мне стало все равно, что случится дальше, я не хотел даже увидеть того, кто убил мою подругу и сейчас зарежет меня.

— Нравится тебе мой локал внутри вашего, ангел Безымянный? — и, вторя шипению за плечом, лезвие то сильнее вжималось в мое тело, то начинало стесывать кожу с поверхности, вызывая дрожь во всех нервных окончаниях, но по-прежнему — не боль. — Ловко, не правда ли? Ну так давай, проводник! Давай, веди меня через лабиринты ваших тайных грез, веди, и покончим с этим. Выигрывая у меня бой за боем, вы проиграли сражение, ангел. Ты ведь теперь догадываешься, что вы проиграли? Мы с тобой уже соорудили главную петлю, и тебе остается лишь признать свое поражение, покаяться и покорно выполнить предначертанное. То есть сделать то, что уже и так сделано. Как бы ты ни размахивал своими ободранными крыльями, Безымянный, тебе не разорвать эту петлю без моего на то согласия. Остался последний шажок, — в голосе послышались издевательские интонации, — маленький, совсем ничтожный шажок для Трансцендентного Тараки — и огромный шаг для Безымянного ангела. Огромный! Но последний. Веди!

Коротким и сильным движением он полоснул меня поперек горла. Сердце тяжко ухнуло во всем теле, в каждом сосуде, теряющем кровь. Я чувствовал, как холодеют руки и ноги. Я слышал, как совершает полный оборот внутри меня жизнь, выплескиваясь наружу бурными потоками. Шагнул — ноги подвернулись. Упал в воду возле неподвижной Савитри и в сизой мгле различил, как расплываются и перемешиваются в воде пятна нашей крови. Ватное равнодушие снова овладело мной, я просто наблюдал за собственной смертью и за тем, как прорастает из моего сознания сущность ади, как моя личность трансформируется во внетелесном проявлении, становясь сурой…

— Веди, проводник, дорогу знаю я, но провести нас по ней сможешь только ты. Ничего больше тебе не остается, я не выпущу тебя и эту женщину из своего локала, но если выброшу вас отсюда в таком виде, вам несдобровать. Что будет в этом мире с твоим и ее обнаженным сознанием, ты знаешь. Это хуже, чем попасть под поезд. Вперед!

Последний удар сердца, безумная, разрывающая душу тоска, такая знакомая и всегда одинаково ужасная, к ней не привыкнешь. Это последняя судорога инстинкта самосохранения, и с ним ничего не поделать. События этого воплощения пронеслись вмиг и растаяли в темноте перед невидящими глазами. Соленая вода хлынула в рот и ноздри, я успел только сжать мертвую руку Савитри — и стал наконец свободен. «Веди его! — в момент перехода шепнул ее голос. — Я знаю, что делать!»

Тоски больше не было, она осталась там, в вывернутом агонией теле, верная подруга смерти. Я взглянул напоследок на покинутые нами аватары, увидел и клубящийся фиолетово-черным силуэт Стяжателя. Озлобленный задор вдруг захлестнул меня:

— Я проведу, но и ты ответь мне.

— Спрашивай.

— Приятно чувствовать, как тебя размазывает по рельсам, изверг?

Он утробно зарычал и выдернул у себя из-за спины Савитри, по рукам и ногам скованную его паутиной:

— Если ты свернешь не туда или хотя бы обернешься, Безымянный, я отшвырну заложницу в сторону с нашего пути, и ты уже никогда не отыщешь ее в переплетении времен и вероятностей. А в чистом виде вашим сознаниям там долго не протянуть. Надеюсь, это не вылетит из твоей худой памяти, старик?

И мы поплелись ко входу в черный коридор, которым заканчивался мглистый локал Стяжателя, но войти туда я не смог. Постоял у бездонного зева и, не оборачиваясь, сказал:

— Мне нужен посох — открывать пути и зажигать маяки.

— Так делай, — ответил Тарака.

И снова человеческая злость охватила меня. Я процедил сквозь зубы:

— Как?! Если ты создал это свое… кривое пространство с его кривыми, как всё и всегда у тебя, законами. Как я создам здесь что-то действующее, изверг?

— У меня есть имя. В отличие от тебя.

— Сочувствую тебе, изверг. Имя для асуры что хвост для лисы — так и норовит застрять в капкане.

— Я отменю часть локала в переходе. Делай, что нужно, и веди.

— Пусть скажет девушка.

— Я жива, ади, я тут, — откликнулась Савитри, едва только он ей позволил. — Делай, как он говорит.

Стяжатель отступил вместе с заложницей, укрываясь под защитой своей мглы, и не зря он это сделал: я всерьез подумывал о том, чтобы дать знак Савитри, развернуться и сжечь его на месте. Асура предугадал мои замыслы. Пространство тут же впилось в меня, и ничего не оставалось, как преобразить его, продлив темпоральный коридор. Я растянул перед собой космическую струну и вообразил на ее месте посох. Набалдашником загорелся на нем изумрудный шарик маяка. Он начал разрастаться, алый поясок охватил его по экватору, и я сбросил его на ступени, ведущие в тоннель. Шар поплавком взмыл под своды потолка. Зеленое сияние усмирило ярость чуждого мне мира, алый луч указал направление. Но это лишь зыбкая гать в болоте, куда тащил нас разъяренный неудачами Стяжатель.

— Готово.

— Молодец, ангел.

Лабиринт, образованный как последствие нашего вторжения в тоннель времени, вел себя непредсказуемо. Пространство словно содрогалось в предчувствии скорой аннигиляции двух взаимоисключающих величин, которыми здесь были я и Тень. Однако аннигиляция не происходила, и при иных обстоятельствах меня бы это опечалило, но сейчас исчезать нам было нельзя: пропадет мгла Стяжателя вокруг них, погибнет без защиты и сущность Савитри.

То вдруг дорога под ногами начинала раскачиваться на манер подвесного моста над пропастью. То из тьмы переходов проглядывали очертания причудливых и устрашающих миров, готовых ворваться в наш и обратить все в прах. А то внезапно лабиринт приобретал обычные свойства физической вселенной, и тогда я слышал позади тихий стон Савитри, сознание которой, пожираемое материей, испытывало ни с чем не сравнимые муки.

— Потерпи! Потерпи! — заклинал я ее всякий раз.

Стяжатель молчал.

— Эй, ты еще не сдох там, изверг? — останавливаясь после очередного наплыва хаоса, чтобы восстановить силы, спросил я. — Мы идем, куда нужно?

Молчание.

— Понятно, твой скудный словарный запас иссяк после тех пафосных тирад. А может, ты все-таки сдох?

— Так ты обернись, проверь.

— Я спросил: мы идем в нужную сторону?

— Если мы с тобой будем так считать, то рано или поздно она станет нужной.

— А мир вокруг тебя случайно не вертится, демиург хренов?

— Мне очень отрадно, Безымянный, что с каждой нашей встречей ты все больше походишь на человека.

— Знаешь, изверг, а я, пожалуй, возьму себе имя. И даже фамилию возьму, чтобы быть совсем человеком. Мне нравится сочетание «Иван Сусанин». Как ты на это смотришь?

— Довольно болтовни. Отдохнул — веди!

Я оттолкнулся посохом и с усилием зашагал впереди них. Презренным шутом профессора он выглядел органичнее. По крайней мере, на своем месте. Тени место у ног.

Пока мы продвигались, десятки разнообразных планов по освобождению проносились в моем сознании, но ни один не был мало-мальски годным. Я даже пытался придумать способ созвать сюда на помощь собратьев-ади, и если бы асуры не изгнали их в инфозону во время нападения на станцию, это еще можно было бы осуществить. В инфозоне они меня не услышат, этот лабиринт возник неспроста, он глушил все, что проникало внутрь него, в нем, как в паутине, запутывалась даже информация, то есть мы, избравшие себе произвольную форму и силой мысли создающие из разрозненных сведений вспомогательные предметы. Все наши ухищрения здесь помогали мало, и я не надеялся на благополучный исход.

Коридоры переслаивались, проникали друг в друга. И однажды, когда нас снова затрясло, а со всех сторон посыпались невидимые камни, я заметил вдруг в перекрестье двух тоннелей чертовски знакомый пейзаж. Это были…

«Да!» — внутри себя услышал я торжествующий выкрик Савитри.

С оглушительным грохотом нас швырнуло в это перекрестье миров. Спасаясь от обвала, мы нырнули туда, в морозную ночь с ее узнаваемыми запахами и звуками. Савитри исчезла. Мы со Стяжателем упали сквозь крышу внутрь сарая во дворе того самого дома, где я и мои коллеги в начале весны не вспомню какого года тушили пожар.

Не успев опомниться сам и не давая этого сделать извергу, я швырнул в него посохом. От соприкосновения с сотворенным мной предметом Стяжатель заорал и задымился. Но брошенная следом сеть поймала пустоту: он сгинул. Просыпавшиеся с его шкуры искры с неестественной быстротой подожгли какие-то картонки, пламя занялось мгновенно. Я отпрянул, на пару секунд перестал видеть, а когда открыл глаза, то уже выпрыгивал из нашего красного носорога, и на мне была защитная форма пожарного, а значит, я был…

— Слышь, а ты щелкни нас вот отсюда!

Черт! Дежа-вю.

Я механистически нажал кнопку в мобильнике, фотографируя ментов на фоне горящего сарая.

— Чё тут у вас не проехать нигде? — буркнул Рыба.

Так, здесь что-то будет, здесь что-то произошло тогда… Вспоминай, вспоминай!

— Денис, иди глянь, что там! — крикнул мне Николаич, взмахнув рукавицей в сторону огня.

Горящий (подожженный, вот проклятье, мною самим!) сарай стоял чуть на взгорке и был предпоследним в ряду таких же развалюх. За сараями был спуск, и в этом закутке, точно за горящей постройкой, показалась крыша металлического гаража.

— Вот хреновина… — ругнулся я.

Подбадриваемые Николаичем, мы уже волочем с Женькой «Пургу», потом Николаич отзывает меня: «Стрельцов, подь сюды!» — а я все не могу вспомнить, что же тогда случилось с Денисом такого, если даже сейчас, после стольких событий, во мне живо ощущение беды. Оно усугублялось вибрирующим в нагрудном кармане, под курткой, мобильником, до которого сейчас не было времени добираться. Мы с Артемом Николаичем пинали обуглившиеся деревяшки, Женька закидывал пламя пеной из «Пурги». Тут телефон стих, а меня прошило озарением. «Пригнись!» — заорал я сам себе что есть мочи и сию же секунду нырнул вниз, приседая.

Надо мной — там, где мгновение назад еще была моя голова — со свистом пролетел и тяжело врезался в ствол ближнего тополя какой-то полыхающий предмет.

— Блин… — выдохнул Денис, а я увидел среди дыма и летящей копоти то, что не было видно ему — промелькнувшую фиолетово-черную тень знакомых очертаний. И тень эта удалялась бешеными скачками, перескакивая с крыши на крышу, прилепляясь к стенам домов и фонарным столбам, пока не исчезла из вида.

Значит, я повторно притащил сюда, в это время, Стяжателя?..

* * *

Антонина Вацлавовна проснулась посреди ночи и долго вспоминала, где находится и кто она такая. Только что ей снился внук Денис и много огня. А еще голоса, иногда появлявшиеся в ее нездоровой голове, часто подзуживали: делай то, делай это. Вот и теперь один, очень приятный, женский, повторял: «Вставай, вставай, иди и позвони ему! Он в опасности!»

— Позвонить, нужно позвонить… Очки, где мои очки? — комментируя вслух свои намерения, чтобы не забыть, она поднялась, продела озябшие ноги в шлепанцы и зашаркала к коридорному телефону.

В окошке на корпусе аппарата светились красным какие-то цифры. Надев очки, Антонина Вацлавовна разглядела, что уже почти три часа. Голос поторопил ее. Прикрыв все двери из коридора, чтобы не разбудить дочь и зятя, она набрала записанный на квадратном листке номер. В ответ слышались гудки, сам Денис не отзывался.

— Ну что ж ты будешь делать!

И вдруг пришло спокойствие. Антонина Вацлавовна нажала кнопку отбоя и положила трубку на базу, а через полминуты уже и не помнила, что пыталась куда-то позвонить. Но сна уже не было, и она побрела на кухню попить чаю. В голове у нее тем временем происходил странный диалог, не имеющий лично к ней никакого отношения. Поначалу голоса пугали ее, но со временем она к ним привыкла и старалась не вслушиваться.

«Странно, — проговорил мужчина, — только что я слышал там тебя».

«Меня? — удивленно переспросил тот же самый приятный женский голос, что недавно велел Антонине Вацлавовне идти и звонить внуку. — Не может быть, пап, я сейчас занимаюсь Гарутой!»

«Вот я и говорю: странно. Только что там была ты и зачем-то заставила объект звонить Агни».

«Что там у вас? — вмешался третий — тоже мужской — голос. — Снова сбой?»

«Не думаю», — отозвался первый, после чего все стихло.

Антонина Вацлавовна, тихонько мурлыкая под нос мотив старой песенки про злоключения черного кота, пила чай и вспоминала былое.

Вот она заходит в гости к соседям, Бирюковым, и застает их сына, Никиту, играющим за компьютером.

— А, здрасьте! Учиться пришли? — смеется парень.

— Учиться всегда пригодится.

На мониторе заставка игры — «Planescape: Torment». Как врезались в память все эти незначительные мелочи! Как обидно быть черным котом…

Коридор огласился прерывистой трелью телефонного звонка.

— Ба? — донесся негромкий голос Дениса. — Звонила?

— Алё! Алё, Дениска? Где ты ходишь?

Она совсем забыла, что сейчас три часа ночи.

— Ба, сейчас ночь, иди ложись! — напомнил ей Денис.

Он работал пожарным, но характер у него, по меркам Антонины Вацлавовны, был слишком мягким для этой героической профессии. Хотя дочь всегда говорила, что Денис не мягкий, а терпеливый.

— Ты в налоговой был?

— Нет! У меня дежурство, понимаешь?

— А, дежурство… А когда съездишь?

Он говорил все тише, и сейчас уже почти шептал в трубку:

— Утром сменюсь — и съезжу в твою налоговую. Честное слово, ба! Иди ложись, всех сейчас перебудишь! Все, ба, отбой!

«Planescape: Torment»… Мучения…

Повинуясь чьей-то воле, Антонина Вацлавовна зашаркала обратно в свою комнату, включила секретный нетбук и, загрузив поисковик, долго изучала ссылки, которые он выдал ей после запроса.

— Кажется, я начинаю понимать… — пробормотала она, когда там, в прошлом, свет померк перед ее глазами. — И если это так…

Если это так, немедленно нужно искать способ связаться с Пропавшим сурой, которого Тарака называл Безымянным. Сделать это сможет только другой сура-проводник — он помогает сейчас Варуне, Шиве и ей, Савитри-из-прошлого, приходить в эту эпоху и присоединять свое сознание к сознанию нынешних людей. Денис слишком закрыт для получения информации, а Безымянный еще не пробужден в нем, чтобы она, Савитри, могла поговорить с ним сама. Остается надежда лишь на проводника, у него все эти хроноклазмы, порывы и парадоксы не вызовут никаких затруднений…

Иногда мы получаем подсказку оттуда, откуда не чаяли ее получить. Из строчки в услышанной песне, из фразы прохожего на улице, из глупого рекламного слогана с билборда иногда врывается в наши мысли ответ на мучающий вопрос — и все пазлы вдруг собираются в единую картинку. В шар Небесного Таро.

* * *

Я приехал из налоговой и, помирая от усталости, завалился спать. Это было 14 марта, годовщина рождения и смерти Степана Еремеева. Да, примерно тогда у меня состоялся важный разговор с действующим в этом времени сурой. Денис помнил об этом совсем мало, но теперь-то я знал, что в том разговоре были «мертвые зоны» — эпизоды, не доступные восприятию парня, но в которых действовал я.

Ошибки не было: пока ему снился какой-то сон из прошлого Агни, на первый диалог наслоился второй.

— Ади, ты слышишь меня? — осторожно спросил сура, одновременно общаясь и с Денисом на внешнем плане его сознания.

— Слышу дважды. Говори, — ответил я.

— Цель Стяжателя наконец стала ясна, почтенный. Загнав тебя в колесо перерождений, он пытается добиться твоего полного и необратимого очеловечивания. И ему это уже почти удалось.

Для суры это будет равносильно смерти личности…

— Для чего ему нужна моя гибель именно в такой форме, ади?

Тот помрачнел, я чувствовал перепады его состояний, как собственные:

— Он твоя Тень, почтенный. Когда ты что-то теряешь, она приобретает. Приставку «Трансцендентный» Тарака присоединил к своему псевдониму неслучайно. Это именно то, к чему он в итоге и стремится. Ты по собственной воле станешь обычным смертным в ловушке плоти — он же обретет божественную всеохватность. Но суть его останется сутью изверга.

Ади умолк, и я услышал его же слова, которые попутно слышал и Денис:

— …До тебя тяжело достучаться. Еще сложнее было снова тебя отыскать, вайшва…

Просыпающийся в Денисе Агни ответил ему (тогда и сейчас):

— Почему же тогда я видел Гаруту?

Сура не удивился его вопросу, хотя только что на равных говорил со мной:

— Потому что меня ты еще не видишь, почтенный…

Я-нынешний снова обратился к нему, и ади снова раздвоился, не испытывая никаких сложностей с переходом из одного состояния в другое.

— Как целесообразнее поступить?

— Тебе, почтенный, нужно будет любой ценой выжить в последнем бою.

— Насколько любой?

— Абсолютно. Следующая смерть прекратит твое существование как ади, ты останешься на твердоматериальном плане физического мира и уже никогда не возвратишься к прежнему качеству. Тебе не стать человеком, но и о своем истинном проявлении ты забудешь. Эта неприкаянность станет для тебя вечной пыткой.

— Но самое страшное, как я понимаю, не это?

— Конечно, не это. Самое страшное, что Стяжатель получит свое. На этом физический мир станет планом бытия извергов. Полностью и окончательно. Ну и ты понимаешь, к чему это приведет…

Я промолчал, слушая разговор его с Денисом-Агни:

— …Но у меня ведь есть ты, не правда ли? — спросил техник с «Трийпуры».

— Да, я у тебя есть, — согласился сура, посылая мне прощальную вибрацию в пространстве, по которой я навсегда запомнил его и смогу узнать по возвращении — если мне суждено вернуться Домой. Будто отвечая моим нерадостным мыслям, он продолжил: — Но это ненадолго, вайшва. Я здесь только для того, чтобы соединить берега и проложить курс от маяка к маяку. Могу подсказывать, но защитить при надобности не сумею. Тебе надо торопиться. Будет знак, ты поймешь…

* * *

В дверь настойчиво позвонили. На лестничной площадке стоял один из моих коллег, а подъезд основательно заволокло дымом.

— Здоров, — сказал мне пожарный, тоже, видимо, узнавая по физиономии. — Тут у вас в какой-то из квартир задымление. Не знаешь, у кого может быть?

— Наведайся в восьмидесятую.

Закрыв дверь, я едва не наткнулся на стоявшую у меня за спиной бабушку. Она была похожа на очень навязчивый призрак.

— Вот говорю же тебе — сходи за чесноком! — с напором сказала она… голосом Савитри.

Денис плюнул и, накинув куртку прямо на футболку, в домашнем трико и с мокрыми волосами отправился на микрорынок. Для меня же это был тот самый обещанный знак.

По дороге я начал восстанавливать в памяти события этого дня из опыта минувшего, для Дениса еще не свершившегося. Итак, возвратясь с дежурства в начале девятого утра 14 марта, я наскоро перекусил и поехал в налоговую. По дороге мне позвонил Руська и позвал на мальчишник, который наметил вечером. В налоговой я пробыл больше часа и дома оказался уже в районе одиннадцати. Измотанный битвой с чиновниками и тяжелой трудовой ночью, лег спать, во сне увидел суру-проводника, успел с ним дважды пообщаться. Во втором часу дня родители приехали на обед и разбудили меня. Затем я побежал за чесноком для бабушки (собственно, чем я и занимаюсь сейчас). Далее… Далее, насколько помню, я провожу родителей — это произойдет около 14.00, - обсудив с ними свои планы на дальнейший день, то есть планируемую поездку с Ленкой Еремеевой к Степухе на кладбище. Но к Ленке я приеду… в 16.15, это помню точно. Добираться до ее дома от силы минут тридцать — тридцать пять. Вопрос: куда выпали из нашей с Денисом памяти два с лишним часа реального времени? Тогда я этим вопросом не задавался, просто не заметил провала, будто так и нужно. А сейчас мне эта амнезия совершенно не нравилась…

Купив целый пакет чеснока, я вернулся и дождался, когда у родителей закончится обеденный перерыв. Едва за ними защелкнулась входная дверь, я вызвал к дому такси, а сам пошел в комнату бабушки Дениса.

— Нам пора!

Развесив свой чеснок по всей квартире, Антонина Вацлавовна была полностью готова к путешествию и, одетая, сидела в кресле.

— Ты сможешь обновить портал в Чертовом сарае? — спросила она.

— Да. Только объясни мне, почему я не помню этой поездки с прошлого раза? Тогда ведь что-то было, да? И по времени совпадает… И спать я больше не ложился. Но ни Денис, ни я, ни Агни — мы ничего не помним.

Савитри смутилась, нерешительно замялась, втянула в грудь воздух, чтобы ответить, однако заговорить не успела: мобильник у меня в кармане завибрировал и зашелся неприятной мелодией.

— Серый «Ниссан», номер 342, подъехал, — объявил диспетчер.

Кажется, бабушке известно больше, чем мне…

* * *

Таксист словно нарочно петлял по самым неудобным улочкам, находил такие повороты, в которые мне и в голову бы не пришло свернуть, потому что я не знал об их существовании в родном городе. Выезжая на нормальные дороги, умудрялся собрать все светофоры.

— Молодой человек! — не выдержала баба Тоня. — Вы там счетчик накручиваете, что ли? Не старайтесь понапрасну, мы вам заплатим тем больше, чем скорее вы нас довезете.

Мужик чуть не зарыдал.

— Ба, — шепнул я, перегибаясь к ней через спинку своего кресла, — у него тут нет счетчика.

— Тогда я думаю, что это не такси, а бывший катафалк.

— Делаем ставки, у меня две версии: или он диверсант, или не знает дороги.

Таксист с облегчением закивал и забубнил о том, что приехал сюда не так давно, город не знает, работает второй день, а на «Навигатор» еще не накопил.

— И заметь, огонек, такое могло произойти только с нами!

— Да будет тебе, баушк, вечно ты сгущаешь краски! Кстати, ты мне все же подскажи, почему я не помню об этой поездке?

— Видишь, мы подумали, — помявшись, Савитри начала аккуратно подбирать слова, — что система снова устроила нам сбой. Ты ведь не должен был еще догадаться о Чертовом сарае, но почему-то поехал туда и повез ба… в смысле — меня. Мы приняли это за временной парадокс и слегка подкорректировали события.

— Что?!

— Папа сделал тогда откат маркера, и у тебя из памяти ушли ложные — как мы тогда считали — сведения. Поэтому ты ничего не помнишь о двух часах из жизни.

— Так они были или их не было после отката, эти два часа?!

В ее старческих глазах агонизировало отчаяние:

— Я уже не знаю! Не могу понять! Тогда этих событий не стало, а теперь получается, что они попросту ушли в другую ветку вероятностей и зажили параллельной жизнью.

Я покосился на водилу, но ему было не до нас.

— Мужик, сейчас давай прямо, там будет мост, а на той стороне — сразу на боковое шоссе.

Он ожил и радостно завертел баранку, выворачивая на прямую дорогу к мосту. Этих секунд мне хватило, чтобы собраться с мыслями.

— Почему же вы на «Трийпуре» ничего не рассказали мне об этих нестыковках?!

— Я - потому что вообще не поняла, что это нестыковки. А отец, как я понимаю, сделал неправильные выводы и убедил в них Шиву. Они решили считать это сбоем, как ту ловушку в Ла-Игере.

— О господи… — простонал я и до самого Чертова сарая ехал молча.

Когда мы уже выходили из машины, таксист уточнил, есть ли отсюда другой выезд.

— Лучше возвращайся задним ходом.

Тот начал сдавать по колее, а мы направились к забору вокруг руин.

— И сколько откатов системы было сделано еще? — спросил я Савитри.

— На моей памяти — три. Первый — в твоей прошлой циклиза… вернее, в твоем прошлом воплощении. Это когда в 1919 году ты (предположительно ты, точно мы тогда не знали) ни с того ни с сего покинул Индию и помчался в Германию.

— Вы и это умудрились перечеркнуть? А еще один откат?

— Еще один, когда тебе было в этой жизни пять лет. Здесь мы уже точно знали, что ты это ты.

— Ну хоть это вы мне рассказали…

— Да, это когда в Гудауте одновременно проявились все задействованные в поисках тебя маркеры, и их увидело слишком много народа…

— Значит, там было побольше компромата на нас, чем я помню?

Она махнула рукой и, двигая растопыренными в стороны локтями, неуклюже заковыляла к дому.

— Мы работали в сумасшедшем режиме, что хорошего из этого могло выйти… Мы не могли переигрывать твои жизни, тем более, о большинстве их узнавали только после твоей насильственной гибели, когда уже поздно было что-то предпринимать или не имело смысла.

— Ладно, проехали. А теперь, баушк, давай кумекать, как мне тебя внутрь забросить. Тут, я смотрю, новую сетку соорудили к весне… Ни дырочки, ни щелочки, ни малого отверстьица для маленьких жучков…

— Чего?!

— Давай подсажу, говорю!

* * *

Тем временем незадачливый таксист, выезжая задним ходом из узенькой поселковой улочки, заметил, что прямо над машиной промелькнула тень. Он отвлекся, разглядел крупную хищную птицу, похожую на орла, и тут же ощутил удар в задний бампер. Он прозвучал глухо, а толчок был слишком мягким, чтобы принять его за столкновение с забором или пнем. Собака или… человек?..

Ни жив, ни мертв от страха, таксист выбрался наружу. Сдавал он с маленькой скоростью, но абсолютное молчание сбитого настораживало. Не под колесо же он сразу закатился?!

В кустах, у забора, под голыми ветками куста сирени валялся, медленно шевеля конечностями, отброшенный автомобилем мужик. Одет он был как забулдыга. Водитель подошел к нему уже смелее: говорят же, что бог бережет пьяных да влюбленных.

— Эй, живой?

— Ты щё на людей кидаисся, командир?

— Да это еще разобраться надо, кто на кого кидается! Ты откуда взялся вообще?!

— Ладно, гони полтинник… и я тебя не видел!

Что-то легко отделался, подумал таксист, но пятьдесят рублей из кармана вытащил.

— Ездят тут… ф-ф-фсякие. А я, может, сотрясение заработал?!

— Да вот, вот, держи. Похмелишься, мужик, и пройдет твое сотрясение.

Забирая деньги, алкаш неожиданно ухватил его за руку. Водитель дернулся, чтобы освободиться, да не тут-то было.

— А ну пусти!

— Ты не голоси, командир, и все буит пучком!

И таксиста пробрало до печенок, когда в глазах забулдыги он вдруг увидел пропасть. Когда же черная пелена спала, алкаш был уже далеко — заползал в калитку через два дома отсюда. Водитель нахмурился, вспомнил что-то, улыбнулся и не своим голосом, обращаясь к самому себе, сказал:

— Вот и молодец! Прокатимся обратно.

Машина снова поехала к Чертову сараю.

* * *

Баба Тоня оказалась неподъемно тяжелой. Ко всему прочему, несмотря на все усилия Савитри, ей никак не удавалось совладать со своим телом. Один раз я чуть не сорвал спину.

И тут мы услышали хруст гальки под шинами автомобиля. К нам возвращалось такси.

— Эй, погодите! — крикнул этот растяпа.

— Бе-жим! — тихо отчеканила Савитри.

Не знаю, как, но престарелая бабушка Дениса махнула через сетку на зависть любому прыгуну с шестом. За нею перелетел я, и, замыкая шествие, прорвало сетку наддавшее скорость такси.

Я сгреб бабу Тоню в охапку и, не чувствуя больше ни ее тяжести, ни ног под собой, ринулся в здание через парадный ход, где ощутимо ударился плечом о полуоторванную дверь. Стяжатель в облике таксиста громко топал сзади и вот-вот мог нас догнать.

— Быстро, ади! — вскрикнула Савитри.

Я вызвал тоннель и распахнул портал времени. Чертов сарай тряхнуло, как при землетрясении. Вспыхнул зеленый свет помещенного здесь маркера-маяка. Стяжатель нырнул вслед за нами, и теперь у нас уже не было оболочек из той эпохи: мы, все трое, пребывали в состоянии перехода. Не удивляюсь, что мои наблюдатели с «Трийпуры» тогда ничего не поняли и предпочли передвинуть маркер назад, чтобы переиграть необъяснимое. Сейчас таксист, Денис и Антонина Вацлавовна опомнятся и наверняка поедут в город, так что выглядеть эта их вылазка в глазах Варуны будет бессмысленной потерей времени: Гарута не могла показать ему то, что творилось на самом деле с нашими истинными сущностями в темпоральном коридоре.

Последняя петля

Я подскочил в капсуле реинкарнатора ровно в ту самую секунду, когда мы же со Стяжателем из прошлого, пытаясь уничтожить один другого, отправились во времена Ганди и Гитлера. Это он привел в действие устройство, а сам бросился наутек, стоило мне воплотиться в теле ассистента и поджечь извергу хвост. Самого ассиста я теперь увидел, выбравшись из камеры в бокс: парень только что сполз по стенке, повторно теряя сознание. В воздухе отчетливо пахло паленым «хвостом» Тараки.

— Вот жареная крыса! — пробормотал я, заглянул в шкафчик для медперсонала и надел более или менее подходящий по размеру врачебный комбинезон.

Ассист — до нынешнего дня мы с ним никогда не виделись — начал самостоятельно приходить в себя, поэтому ради экономии времени пришлось оставить его, чтобы бежать в соседний бокс, где восстанавливалось тело Савитри. Я как раз успел к ее пробуждению. В первое мгновение она прикрылась руками и прыгнула за дверцу камеры, но, узнав меня, шагнула в бокс с вопросом:

— Где он?

— Меня больше интересует — когда он? Сейчас его здесь, кажется, нет. Пойдем поищем Шиву, он тоже должен восстановиться после Трийпуры.

Она кивнула и тоже оделась. Мы побежали по секциям, но Шивы не было нигде.

— Эй! — донесся слабый голос из бокса, который недавно покинул я. — Вы выжили или воскресли?

Это был «мой» ассист. Выглядел он помятым, но дееспособным.

— Иди сюда, — я подбежал к нему и, ухватив под локоть, потащил к выходу из медблока, потом к нему с другой стороны присоединилась Савитри. — Покажи, где все наши и где действующие «Тандавы».

Он посмотрел на наши с нею ноги. Мы были босиком, но парень ничего не сказал, только махнул рукой вперед.

Все наши находились еще в режиме циклизации. Переоборудованные центрифуги были заняты, координаторы с красными от усталости глазами едва ли понимали, кто мы такие, когда ассист водил нас из одного зала в другой. На одной из «Тандав» я увидел спящую сестру Шивы. Это значило, что операция по уничтожению триединой крепости была в разгаре, а я вернул нас с Савитри в ту точку, из которой за мгновение до этого сбежал вслед за Таракой.

— Нам нужны две свободные центрифуги и один вменяемый координатор, — сказал я.

— Я могу координировать, но насчет оборудования не уверен, — отозвался «мой» ассист. — Всё действующее пущено в ход.

— Кстати, как твое имя, вайшва?

— Рудра.

— Ну что ж, тогда настало время наведаться в «Омегу», Рудра.

Парень перетрухнул, однако возражать не стал. Мы все нацепили манипуляторы, переоделись в комбинезоны техников и вооружились всем, что могло бы защитить нас от кактусов: для асуров у меня имелось оружие особого рода.

— Держимся меня. Если я скажу отходить, никто не геройствует, потому что бегать сюда из «Омеги» за воскресшим будет некогда.

Савитри и Рудра кивнули. Савитри — потому что знала о «секретном» оружии ади, а Рудра — за компанию.

В сектор Исполнителей мы добирались тайными, давно не эксплуатируемыми путями, прорубаясь порой через непролазные заросли кактусов и суккулентов. Молочаи поливали нашу одежду и шлемы своим ядовитым содержимым, и мы походили на городские памятники после налета голубиной артиллерии.

— Мы не сможем связаться с моим папой? — шепнула Савитри в переговорнике с такой надеждой и страхом в голосе, что мне захотелось обнять ее и пообещать сделать невозможное. Но присутствие Рудры сдерживало, и я ответил, что мы свяжемся с ним сразу же, как очистим ангары «Омеги» от асуров. От моего уверенного тона ассист приосанился, а Савитри с облегчением вздохнула, и внутри меня прозвучала насмешливая реплика: «Иногда ты умеешь не ляпнуть глупость!» Но вступать в дискуссии с ади я не стал: он ведь считает себя мной, так что здравая самоирония ему не чужда.

В конце концов дорога вывела нас к секции с большим озером, и у нас появилась возможность не только отдохнуть от размахивания мачете, но и отмыть заляпанные комбинезоны.

— Вот уж гадость! — сетовал Рудра, с отвращением оттирая клейкие белые пятна со своего шлема. — И заметь, Агни: Стяжателю они не были помехой.

— Стяжателю ничто не помеха теперь, вайшва, — я зачерпнул воды и напился прямо из пригоршни.

— Слушай, а как это… в новом теле? — нерешительно спросил он, подвигаясь ко мне на корточках. — Никакой разницы не чувствуется? Извини, если я не того…

— Ну как не чувствуется? Лоб вот чешется с двух сторон… и копчик.

Савитри тихо засмеялась и спрятала лицо в коленях. Рудра заморгал.

— Да не помрешь ты, господи боже мой! Не лезь вперед и не сгоришь.

— В смысле?!

— В прямом. Так, привал окончен, идем дальше.

Мы поднялись и продолжили путь.

— Савитри, а как ты догадалась о намерениях Стяжателя?

Она пожала плечами:

— Совершенно случайно, как это всегда бывает. Отправной точкой стало прозвище «Трансцендентный», присвоенное Таракой. Это имя одного персонажа из компьютерной игры Никиты Бирюкова. Тарака называл тебя Безымянным. Я сопоставила два этих имени и поняла, что они совмещены в одном источнике: это была та самая РПГ-игрушка.

— И откуда бы об этой игре узнать Стяжателю?

— Ну кто вас, эфирных, знает, откуда вы достаете информацию! — откликнулась Савитри. — Лично я, будучи бабушкой Дениса, без труда раздобыла ее в Интернете.

Крыть было нечем: похоже, она была права в своих выводах, и суры приняли их как данность. Мы перебрались на уровень лифтов и наконец-то приблизились к своей цели. Перед нами открылся сектор «Омега».

— Рудра, слушай, а кем ты мечтал стать, когда был маленьким? — тяготясь длительным молчанием, спросил я.

— Не помню. Никем не мечтал. Думал: вот вырасту, старшим не надо будет подчиняться, стану делать, что хочу. А ты?

— А в какой жизни? — тут в дальнем конце галереи промелькнула чья-то тень. — Т-ш-ш!

Мы отступили в закоулок и почти влезли в подкарауливавшие нас там кактусы. Савитри изогнулась, стараясь не прикасаться к ним, а я и Рудра присели. Галерею патрулировал один из охранников «Альфы». Вернее, асура Стяжателя, захвативший сознание охранника и выставленный наблюдать за сектором, пока остальные полетели во времена Древней Трийпуры. Интересно, каким образом Тарака привил своим извергам иммунитет к распылителю, запах которого прежде их отпугивал и отвлекал, как ладан — чертей? Впрочем, это касалось невоплощенных асуров, а теперь они пользовались человеческими телами — наверное, всё дело в этом?

Я кивнул Савитри. Она отхватила секатором один из отростков опунции и швырнула его в коридор. Охранник остановился, прислушался, потом что-то проговорил по внутренней связи.

— Вызывает подкрепление, — шепнул ассист.

Да, неплохо Тарака прочистил им мозги…

На зов прибежало еще двое. Савитри в ожидании повернула лицо в мою сторону и, как всегда, не поймала мой ответный взгляд.

— Убивать и калечить не будем, — ответил я. — Надо взять хотя бы одного под ментальный контроль.

— Хорошо.

Асуры приблизились. Одного из этих охранников я знал, они дружили с Варуной и часто общались, поэтому общался с ним и я. Но теперь это был уже не тот парень, которого мы знали. Я показал на него Савитри. Она сглотнула и, для чего-то прикрыв глаза, сконцентрировалась. Через пару секунд мы с ассистом вывалились из проулка и напали на двух оставшихся, пока загипнотизированный замер в ступоре. Я накинул сеть ади на одного, отшвырнул в сторону, а пока освобожденное от чужеродной сущности тело оседало на пол, спутал второго, оглушенного обухом топорика Рудры по лбу. Бестелесные асуры с воплем кинулись на нас и вспыхнули в ослепительном пламени, терпеть которое человеческое зрение не могло. Потом пришел черед третьего, и приятеля Варуны я освободил с особым удовольствием. Мы усадили их в рядок у стенки. Савитри, пошатываясь, вышла к нам.

— Надо привести в чувство Уго, — сказал я ей, указывая на знакомого охранника, — он нам поможет.

Она кивнула, затем полезла в сумку с медикаментами. Мы переглянулись с ассистом, и он облегченно вздохнул. Пока Савитри возвращала в сознание Уго, мы разоружили его коллег, а после принялись стягивать с них двоих одежду. Наконец приятель Варуны очнулся.

— Эй, — простонал он и, увидев меня, встряхнул головой. — Агни? Что тут происходит? Мы где? Савитри?!

— Уго, нам нужна твоя помощь, но времени на объяснения мало.

— Чего тут паленым так воняет?!

Переодеваясь в костюм одного из раздетых нами охранников, я вкратце объяснил ситуацию и наши планы.

— Значит, это все-таки был Оуэн, — сказал он, поднимаясь на дрожащих от слабости ногах. — Ну, этот, который Стяжатель. То-то я сразу заметил, что Оуэн тогда начал по-другому себя вести, вот только доложить Виллару ничего не успел…

— Тот улыбчивый громила?

— Он самый. Куда идти?

— Идем по ангарам «Омеги» и по возможности истребляем асуров.

— Ага… — зловеще протянул Уго и потер ладони. — Так что стоим? Пошли!

— А как там папа? — с надеждой спросила док.

— Знаешь, вообще ничего не помню с того времени, как начал подозревать Оуэна. Будто отрезало!

— Ну да, в тебя ведь влез асура… — вздохнула она.

Возле восьмого ангара мы с Савитри, не сговариваясь, застыли на месте. Мороз пробежал у меня между лопаток.

— Вы чего? — удивился Уго.

— Здесь была скрытая добавочная установка, — ответил вместо нас Рудра, догадавшись о причине нашего ужаса, но охранник продолжал вопросительно взирать на него, ничего не понимая. — Когда туда ворвался Стяжатель, Каме пришлось прервать цикл, поэтому они двое и Шива там погибли.

— Молния расшиби! — воскликнул Уго. — Вы еще и через реинкарнатор прошли?! Ну всё, конец им там всем!

И он, заковыристо выбранившись, ворвался в ангар. Мы бросились следом, уже наплевав на то, что можем увидеть там собственные разлагающиеся трупы.

Однако никаких трупов в ангаре не было. Сломанные центрифуги так и валялись на том месте, где мы устанавливали скрытую систему, но они пустовали. Это успокоило Уго, и мы с ним вразвалочку направились к координатору, засевшему в моей рубке. Это была очередная жертва извергов, вайшва из сектора «Бета», да ко всему прочему еще и женщина. Она работала с двумя виманами, отправившимися из ангара к тоннелю на Древнюю Трийпуру, и нас заметила только тогда, когда мы вошли к ней в каморку. Рудра остался караулить снаружи.

— Как жизнь? — поинтересовался Уго.

Она отмахнулась, приняв нас из-за одежды за своих, и снова погрузилась в более важное занятие. Тут вступил я и сетью выволок Тень из рубки:

— Где трупы погибших, изверг?

Меня переполняла такая ярость, что я всерьез подумывал использовать пытки, если асура начнет увиливать. Но тот настолько перепугался, что сразу же ответил:

— Утилизированы в молекулярном распылителе.

После этого я сжег его с особым чувством, а управление виманами перехватил Рудра: мы ведь не планировали гибели нормальных людей, которых утащили на виманах асуры.

— Восьмой ангар наш, — отчитался Уго в переговорник, и тогда Савитри, войдя к нам, занялась женщиной-инженером, которая, как водится, упала в обморок после извлечения асуры.

Рудра приказал своим виманам возвращаться на базу, не дожидаясь возвращения извергов из тоннеля. Я тем временем прыгнул за пульт, где не так давно Кама лишил жизни наши предыдущие воплощения. Кажется, во мне и в самом деле становится все меньше от ади и все больше от людей, и это прискорбно…

Руки и манипуляторы все делали сами, я почти не уделял им внимания. Мой призыв был услышан:

— Да, почтенный?..

— Нам нужна ваша помощь. Всеобъемлющая помощь, ади! Помощь всех, чьи тени когда-либо были извержены в этот мир.

— Мы ждали твоего знака, почтенный! Мы готовы.

И тут началось…

При попытке уцелевших на Древней Трийпуре извергов вылезти из темпорального коридора суры вцеплялись в них и утягивали в инфозону, а если находили способ испепелить — испепеляли на месте.

Мы побежали по другим ангарам, чтобы обезвредить одержимых координаторов. В одной из секций завязалась перестрелка. Асура покинул пульт «Тандавы» и засел в рубке, отстреливаясь от нас. На помощь ему пришло пятеро не освобожденных охранников, сбежавшихся, когда началась заваруха. Нам снова пришлось искать защиты под кактусами в глухом проулке, и тут я обнаружил, что Савитри продолжает следовать за нами.

— Что ты делаешь? Я же просил не геройствовать! Беги в наш ангар и ищи Стяжателя по всем эпохам! — возмутился я.

— А зачем его искать? Я знаю, где он, — спокойно возразила док. — Сейчас я нужнее здесь.

И не успела она договорить, как один из асуров ранил Рудру выстрелом в ногу. Савитри оттащила ассиста в самые заросли, прорубила среди колючих лап логово и занялась раной.

«Помочь?» — спросил меня кто-то из собратьев-суров, уже справившихся со своей миссией.

«Да, ади!»

Через мгновение на станции и на душе вдруг стало светло. Ади выгнали координатора из рубки и освободили его от асуры. Затем кто-то из них, воспользовавшись преобразовательными умениями техника, на время вошел в его сознание. Пока бестелесные суры обезвреживали охранников, он сжигал на месте извлеченных из людских тел асуров. По коридору пополз запах горелого, а мы услышали жуткие изверговы вопли.

— Идем! — Савитри положила ладонь мне на плечо.

Я оглянулся и увидел их с кривящимся от боли Рудрой.

— Я готов, — уверил он меня. — Почти не болит.

Не знаю, насколько он был готов, но других вариантов у нас пока не предвиделось. Поэтому, оставив Уго за главного по сектору, мы отделились и побежали в восьмой ангар.

— И где Стяжатель? — спросил я Савитри.

— Всё возвращается к истокам, — ответила она. — Рудра, а перекинь нас на 70 лет назад!

И мы в очередной раз забрались в стационарные центрифуги «Тандавы»…

* * *

…По окончании записи слово взял профессор Лире, завкафедрой темпофизики:

— Теперь можно уверенно утверждать: наше вмешательство в прошлое повлекло за собой искажение пространственно-временного континуума. Некоторые события меняют свою очередность или наслаиваются, как вы только что видели на примере царицы Анны Иоанновны, друг на друга.

— Но, позвольте, — возразили ему, — мы ведь не можем остановить этот проект! Как известно, именно благодаря ему — тому, что мы получили возможность корректировать события прошлых эпох, — существует наша цивилизация. Вряд ли в верхах одобрят такой…

— Я даже не заикаюсь о заморозке проекта, — махнул рукой Лире. — Хотя и осознаю, что некоторые манипуляции над собой время не терпит. Из-за них в тот период оно ускорило свой бег так, что год шел за день, а день — за минуту. И все же закрыть проект, как мы все понимаем, уже невозможно. Да и не было возможно с самого начала: все оказалось предопределено в этой замкнутой цепочке вероятностей… Поэтому нам необходим проводник, некое стабилизирующее начало, которое прекратит возмущения и минимизирует подобные накладки в хронологии. И у меня даже есть человек, который готов заняться созданием такого проводника, мои дорогие коллеги!

Профессор переместил взгляд и направил его куда-то вдаль, над головами собравшихся. Лицо его постепенно вытягивалось: там, где он рассчитывал увидеть своего гения, создателя, как тот утверждал, проводников-суров, было пусто.

* * *

Сильно сутулясь, похожий на средневековый призрак, Освальдо Ре торопился на слушание. Инженер-темпофизик слишком хорошо знал характер своего начальника, профессора Лире, который терпеть не мог опозданий.

Надо сказать, если бы не удивительное везение, сидеть бы Освальдо на прежнем месте в команде таких же, как он, талантливых, но не особо выдающихся инженеров и ковыряться в чужих открытиях. Но одной дождливой ночью во время бессонницы послышался ему еле различимый шепот неведомо откуда:

— Это несложно, решение лежит на поверхности. Там, где подводит техника и где бессилен человек, нужно ввести третий вид, способный примирить противоположности. Я помогу тебе…

И на протяжении нескольких месяцев, никому ни в чем не сознаваясь, Освальдо Ре писал свою виртуозную программу по созданию существ-проводников. Основа — принцип действия птицы Гаруты — уже была, но проводник обязан был стабилизировать темпоральную последовательность и помешать накладкам во время вояжей по времени. И Ре условно назвал своих проводников сурами, вытащив это слово из глубоких культурологических тайников памяти. В этих созданиях поразительным было всё: и абсолютная невозможность для человека их увидеть — только почувствовать! — и очевидная чистота их сути, и отстраненная покорность, с какой они являлись своему творцу. Учитывались приборами и другие, дополнительные, показатели во время появления суров — своего рода «эхо» неведомой природы, — но то были досадные издержки, которыми, как решил Освальдо, ради результата можно пренебречь. Справедливости ради стоит учесть, что об этом каждую ночь нашептывал ему чудо-голос: не обращай внимания на мелочи, стремись к главному, остальное приложится. Молодой и тщеславный инженер рад был стараться. Хотя наличие посторонних голосов, ни с того ни с сего выходящих с тобой на связь и не слышимых более никому, — признак безусловно дурной как в понимании психиатров, так и в толковании мистиков. Однако тут речь шла о карьере, а на что только ни закрывают люди глаза ради карьерного роста!

Сегодня должен состояться его, Освальдо, триумф. Профессор Лире, курировавший проект, собирался представить инженера своим коллегам во время заседания, где будут обсуждаться темпоральные порывы и парадоксы в рабочих эпохах. Предвкушая скорое признание со стороны ученой братии, Освальдо так и эдак обыгрывал в фантазии грядущее выступление.

Возможно, он просто не заметил какого-то препятствия на дороге, когда споткнулся в первый раз. Едва удержавшись на ногах, изобретатель тихонько ругнулся и продолжил путь. Порядок мыслей возобновился, и Освальдо опять поплыл в приятном русле ожидания скорой победы. Когда он споткнулся во второй раз, это стало подозрительным. Что-то подсказывало оглянуться, и тогда инженер увидел идущих вслед за ним в отдалении мужчину и женщину. Их внимание было откровенно направлено на него, такие вещи безошибочно почувствует любой человек или зверь. Липкий страх сковал тело. Страх — или что-то другое? Освальдо попытался ретироваться, ускорив шаг, но ноги подворачивались, как в кошмаре, и не желали слушаться. Через пару шагов он перестал чувствовать ступни и упал на подходе к движущейся платформе. Институт был рядом, вот он — и недосягаем.

Незнакомцы приблизились.

— Что это с ним? — с притворным удивлением спросил мужчина.

— Полагаю, стремительно прогрессирующая мотонейронная болезнь, — отозвалась женщина, не сводя странного взгляда с изобретателя, а тот на подламывающихся руках все еще пытался отползти от них.

— О, да, Трансцендентный столь гениален![44]

Тут они подхватили безвольного Освальдо под мышки и куда-то поволокли. В какой-то миг ему показалось, что способность управлять телом вернулась, но женщина тут же снова нацелила на него пристальное внимание.

Потом его куда-то везли, завязав глаза. Он стал вспоминать истории из дремучего прошлого, когда конкурирующие организации боролись между собой за первенство в изобретениях и крали друг у друга ученых. Но кому это понадобилось сейчас?!

Запахло морем и ветром. Повязку сняли, позволили самостоятельно выйти из машины и встать во весь рост. Они очутились на берегу океана.

— Кто вы такие?

Ему не ответили.

— В его сознании нет Стяжателя, — сказал мужчина женщине.

— Да, похоже, тот наведывается к нему эпизодически. Что ж, значит, у нас есть шанс достучаться.

Тогда оба повернулись к Освальдо, и мужчина заговорил:

— Нам известен источник вашего изобретения. Более того, я — следствие этого вашего изобретения, господин Ре. А теперь вам придется выслушать наш рассказ и предпринять действия по ликвидации программы призыва асуров… В ином случае вы останетесь нашим пленником до тех пор, пока мы не уничтожим программу самостоятельно. Но в тогда за вашу личную безопасность я не поручусь.

— Программы призыва чего? — опешив, переспросил инженер.

— Асуров.

— Почему асуров, когда суров? И не призыва, а создания их!

— Стяжатель, может, и умен, но Тени не под силу сотворить своего Хозяина, как бы она ни пыжилась. Поэтому не приписывайте себе больших заслуг, чем это дозволила природа, а просто послушайте — почему асуров.

И незнакомец, указав на ближайший прокаленный солнцем валун, уселся рядом с изобретателем. Женщина повернулась к ним спиной, любуясь широкими океанскими волнами, однако Освальдо продолжал ощущать ее взгляд, внимательный и контролирующий. И начался длинный рассказ о будущем и о прошлом…

* * *

— Зря ты это сделал, я ведь хотел тебе помочь.

— Изыди.

— Что ж, не ты, так кто-нибудь другой. Глупец! Наука не стоит на месте. Прощай, Освальдо! Эй вы, я знаю, вы меня слышите. Так вот, пока я сам не потребую отменить петлю времени, всё будет идти по кругу до бесконечности. У тебя только один выход, Безымянный: сдаться и умереть в последний раз. Неужели ты не хочешь остаться человеком навсегда?!

* * *

— Рудра, переведи систему на семь лет назад.

— Как? Ведь всё прошло удачно?!

— Нет. Мы не можем бесконечно гоняться здесь за Стяжателем по петле. Рано или поздно он все равно научит темпофизиков вызывать извергов из инфозоны, и «Трийпура» будет создана. Ты же видишь, что ничего не изменилось! Значит, петля продолжает существовать.

— А разве я увижу, как что-то изменится?

— Да, Рудра. Все работники станции — участники этих событий, и они заметят переход из одной ветки вероятностей в другую. Неизменным всё окажется только для непосвященных и для тех, кто остался в прошлом: неизменным, но по-новому, для них — единственно верному. Понимаешь? Переведи систему на семь лет назад, точно в тот день, когда был обнаружен первый темпоральный коридор.

— Ты готов, Агни? Савитри, ты готова? Перевожу.

* * *

— Нам снова нужна ваша помощь, ади!

— Да, почтенный. Нам прибыть к тебе?

— Нет. Вам нужно занять все без исключения эпохи, участвующие в петле. Будет одна секунда, когда все они выстроятся в ряд, и петля откроется как тоннель времени. И тогда вы знаете, что делать, ади.

* * *

Мы с Савитри вошли в лабораторию след в след за тем самым астрофизиком из Восточного университета, который через несколько минут обнаружит первый в истории темпоральный коридор. Но только…

— Он ведь его не обнаружит, огонек? Правда? — перед самым входом шепнула Савитри, спрятанная в теле дородной тетки в комбинезоне лаборанта.

— Нет. Он отправит нужный набор команд для системы орбитального ускорителя частиц, — и, возвысив голос, я окликнул астрофизика: — Я не ошибаюсь, изверг?

Мужичок дрогнул, поджал плечи. Не оборачиваясь, он быстро коснулся своего сенсорника, а потом ткнул пальцем в приборную панель.

— Я приготовился заранее. Знал, что вы припретесь и сюда. Но всё, тоннель уже существует, и приборы его фиксируют. Мы сделали с тобой ту самую петлю, Безымянный, и позволь мне выразить тебе свою благодарность. До встре…

Улизнуть Тарака не успел, как не успел и я накинуть на него ловчую сеть. Я ощутил вдруг возле себя что-то, что расценил бы как источник мощного напряжения.

Теряя сознание, лаборантка повалилась на пол, но сознание Савитри, тело которой осталось на станции распятым в «Тандаве», продолжало контролировать волю Стяжателя.

— Не надо, Савитри! Стой!

— Лови его!

Он забился в сети и рассмеялся:

— Я все равно не дам согласия на уничтожение петли. Ты можешь сжечь меня сейчас, Безымянный — и отныне вы всю вашу бесконечную жизнь станете бегать по замкнутому кругу.

Но нечто сдвинулось в мироздании. Я заметил вдруг, что вспоминаю известные мне события уже в двух вариантах, и этот, дополнительный, сценарий не был кровавым и мрачным, каким привык я видеть летопись человечества…

«Что еще за…» — всем нутром услышал я вопль Стяжателя и взглянул на голограмму.

Человек во мне видел только цифровые показатели темпорального коридора. Сура — два полярных берега, ожидавших мореплавателей. А еще я сейчас увидел всё так, как не видел раньше никогда. Мир состоял из энергий, из переплетения света и тьмы, жары и лютого холода, и сейчас он весь вывернулся, словно тор, сделавшись замкнутым коридором, переслоенным событиями и чувствами миллиардов когда-либо живших людей.

— Савитри, не надо!

— Смотри! — прошептала она. — Смотри и призови всех ади! Пора!

Пропавший сура закричал. Я никогда не слышал, как они кричат, и все существо моё готово было взорваться.

Петля времени заполнилась проводниками, за всю историю «Трийпуры» выдернутыми из инфозоны вслед за Тенями. Суры населяли теперь каждую эпоху.

— Дерзай! — крикнул Пропавший Стяжателю и зашвырнул его в коридор, направив вслед столб огня.

С диким воплем обратившись в пепел, Тарака тут же воскрес в следующей эпохе. Там действие собрата повторил другой сура, дальше — третий, четвертый… миллионный.

И бешеный напор энергии, исходящей от Савитри, которая стискивала волю Тараки, словно крабьими клешнями…

Пройдя сквозь строй, асура был заброшен на повторную экзекуцию. Время закольцевалось.

— И так с тобой будет вечно! — закричал ему Пропавший. — Ты в собственной петле, изверг! Наслаждайся!

Мир менялся. Он менялся только для нас — те, вовне, кто не был замешан в этих коллизиях, не заметят никаких отличий от того, что был еще секунду, минуту, час, день… век… тысячелетие назад… Передо мной ретроспективой пробегали эра за эрой. И только одно, самое главное…

— Савитри! — простонал я. — Остановись!

Она уже не могла этого сделать. Как предсказывал Варуна, ее разум разогнался настолько, что не заметил, как миновал точку невозврата. Это значит там, на «Трийпуре», в центрифуге…

— Прощай, огонек! Я люблю тебя.

— Нет! — заорал вдруг Стяжатель, каждое мгновение вспыхивая, как обезумевший Феникс, рассыпаясь в прах, чтобы затем вспыхнуть вновь. — Останови это, ангел! Останови! Я согласен, я согласен на исчезновение петли!

И тут же — миг — все пропало. Только асура колотился в моей сети, воя от ужаса, и не было рядом моей Савитри. А еще мир стал совсем другим.

— Знай! Свое! Место! — прорычал я и испепелил его энергией тысячи солнц, недоступной мне в телесном существовании в материальном мире. — Прощай, Агни, и прости за то, что доставил тебе столько горя.

Белый свет, в котором мы только что купались, задрожал и стёк, будто молоко с зеркала. Инфозона выбросила меня в реальность. В груди было пусто-пусто. Я стоял на коленях в пене прибоя и, согнувшись, держал под голову неподвижную Савитри. Жаркое солнце Трийпуры палило в спину, и все здесь было так же, как во время того нашего беззаботного отпуска. Вот-вот она откроет глаза, вскочит, а на загорелой лодыжке сверкнет тонкий золотой браслетик…

— Не надо… ну не надо… — проскулил я, сгребая ее и прижимая к себе.

— Агни! — крикнула какая-то женщина.

Я вздрогнул. Ко мне от скальных ступеней каменного замка Варуны со всех ног бежали Шива и Ума… Степка и Ленка, а за ними — их маленькая дочь и сам Варуна.

Понимание обожгло смертной болью. Реинкарнатора и самой станции «Трийпура» больше не существует.

Я подхватил Савитри из воды. Сложив ее безвольные руки на груди — холодной, облепленной огненно-алым сари, — зашагал вперед…

* * *

…И едва поднеся кисть к полотну, мессер Леонардо замер.

— Мне снился сон, Франческо… — пробормотал он. — Мне снился сон, что нам пришлось уехать во Францию…

— Вы что-то сказали, учитель? — переспросил юный Мельци.

— Нет. Не сказал… Это был сон. Vous devez tirer dans la tete!..

Мастер бросил кисть на перемазанную палитру и схватил мастихин.

— Что вы делаете?! — в один голос вскрикнули Франческо и Салаино, когда мастерок безжалостно сбрил слой красок до самой имприматуры.

— Здесь стало прохладно, разожги огонь, Джакомо. Франческо, сыграй ту мелодию, что играл вчера. И бога ради — молчите сейчас, молчите!

Заплакала музыка, затрещал огонь, принимаясь за ужин.

Словно в дымке несбывшейся памяти, словно в галерее слепых зеркал видел мессер да Винчи женский лик и торопился удержать незнакомку хотя бы на мгновение, пока, одарив его последней улыбкой, она не уйдет в иные края. В те земли, о коих не ведает никто из живущих.

Уйдет и навсегда заберет с собой тайну времён…

Конец

17 февраля 2013 г.

Примечания

1

Тамагочи — популярная в 90-е годы ХХ столетия японская электронная игрушка, представлявшая собой какую-то зверушку, которую нужно было кормить, поить и развлекать, в противном случае она обязательно дохла. Тамагочи стал синонимом поросенка из известной поговорки о бабе, у которой прежде не было хлопот.

2

«Продувание макарон» — распространенная в 50-х годах в советском флоте шуточка над салагами. Коки под разными предлогами вынуждали новичков продувать сухие (а то и вареные!) макароны, а сами очень потешались над парнями, наблюдая со стороны за их стараниями. Денис упоминает этот «прикол» в переносном смысле, как издевательство над «духами» (солдатами первого полугодия службы).

3

One shot — (англ.) с одного выстрела. Считается высшим пилотажем у охотника убить жертву с одного выстрела, не причинив ей никаких мучений.

4

Джей Рам! — (хинди) О, Рама!

5

Так на компьютерном сленге называется устройство — блок бесперебойного питания, сокращенно — UPS.

6

Громозека — персонаж из книг Кира Булычева и из мультфильма «Тайна Третьей планеты» (созданного по мотивам серии об Алисе Селезневой, девочке из будущего), многорукий друг профессора Селезнева, археолог с планеты Чумароза, озвученный в мультике Василием Ливановым.

7

Геймер — игрок.

8

Чер — персонаж в игре, водимый игроком, подселившим в него на время собственное сознание.

9

Кхукри (или кукри) — мечи непальских гуркхов, по форме схожие с некоторыми видами латиноамериканского ножа-мачете; особый изгиб клинка, придающий кхукри вид листа дерева сиру, добавляет этому оружию инерцию удара во время боя.

10

Ромбоикосидодекаэдр — полуправильный многогранник, состоящий из 12 правильных пятиугольников, 30 квадратов и 20 треугольников. Имеет икосаэдрический тип симметрии. В каждой из вершин сходятся треугольник, пятиугольник и 2 квадрата. Соответственно, граней он имеет 62, ребер — 120, вершин — 60.

11

Черепашье яйцо (китайск. — вань-бадань) — бранное выражение, вмещающее в себя наиболее негативные эпитеты в адрес ругаемого.

12

Цинь Шихуанди (настоящее имя Ин Чжен) (259–210 гг. до н. э.), правитель (246–221 гг.) царства Цинь, император Китая с 221 г. Первоначально Ин Чжен был правителем небольшого царства Цинь. Взойдя на престол в 246 до н. э. и победив своих соперников, он совершил завоевательные походы в соседние государства, нанес им сокрушительное поражение и объединил большие территории в единую империю, приняв титул Цинь Шихуанди, что значит «Первый император династии Цинь». Он сразу же установил жесткую, централизованную систему управления страной: поделил ее на округа, границы которых не совпадали с границами покоренных царств, и назначил своих наместников. Был противником конфуцианства (по его указу сожжена гуманитарная литература и казнены 460 ученых), сторонником школы фацзя. На территории всей империи он ввел единую систему мер и весов, единую монету, единую письменность. Сопротивление центральной власти подавлялось крайне жестоко, с применением самых страшных видов смертной казни. Если человек нарушал закон, то наказанию подвергалась и вся его семья: родственников осужденного превращали в государственных рабов, которых использовали на тяжелых строительных работах. Установив деспотическую власть в империи, Цинь Шихуанди повел решительную войну с кочевниками-гуннами, нападавшими с севера на его границы. Свою победу он решил навсегда закрепить строительством мощной пограничной стены, получившей название Великой Китайской стены. Стена была создана подневольным трудом рабов и переселенцев, насильственно согнанных на север из других областей страны. Непосильное угнетение народа в правление Цинь Шихуанди привело к восстаниям, которые после его смерти в 210 году до н. э. переросли в народную войну. Война завершилась захватом столицы и падением империи в 207 году до н. э. Цинь Шихуанди, как описывают позднейшие историки, был одержим идеей личного бессмертия. В поисках чудесного эликсира он исследовал древние рукописи, допрашивал мудрецов, посылал экспедиции на больших кораблях в поисках чудесных островов, где все вечно молоды. В конце концов он издал указ о том, что император будет жить вечно. Поэтому и после его смерти его тело еще долго оставалось в тронном зале и церемонии проводились так же, как если бы он был жив. Китайскими археологами была найдена и раскопана гробница Цинь Шихуанди, представляющая собой грандиозное подземное сооружение. Императора сопровождала в иной мир целая «армия» — шесть тысяч глиняных солдат, вылепленных в рост человека и построенных в боевом порядке.

13

Modus operandi — (лат.) образ (способ, принцип) действия

14

Подробнее о Зеркальной войне можно прочесть в романах «Тень Уробороса» и «Режим бога». Нынешний роман к тому циклу отношения не имеет, и это единственная точка соприкосновения между ними.

15

Бильга-мес — (шумерск. — Предок-Герой) предположительно, правильное имя лугаля (правителя) первой династии Урука, более известного как Гильгамеш (в аккадском варианте). Время правления — примерно конец 27 — начало 26 веков до н. э.

16

Шеум — ше, досл. «зерно», мера веса в Шумере и древней Вавилонии приблизительно равная 0,046 г. 180 шеум = 1 сиклю (шекелю или шум. — гин); в нововавилонский период ше практически вышло из употребления.

17

Перфекционизм (от фр. perfection) — убежденность в том, что совершенствование, как собственное, так и других людей, является той целью, к которой должен стремиться человек. На бытовом уровне перфекционизмом называется чрезмерное стремление к совершенству, склонность предъявлять самому себе и окружающим людям чересчур высокие требования.

18

У.Шекспир «Король Лир» (один из вариантов перевода, есть еще такой: «Безумец — вождь слепому в наши дни»).

19

Характеристика карты «Восьмерка жезлов» — в Примечаниях.

20

Диди — в Индии обращение к молодой женщине или к сестре.

21

Аррия — жена римского консула Авла Цецины Пэта. Когда ее муж был уличен в заговоре против императора Клавдия (кстати, захватившего власть в Риме путем убийства Калигулы), у него остался выбор: позорная казнь или самоубийство. На последнее у него не хватало решимости, и тогда Аррия, нанеся себе смертельную рану в грудь, подала мужу окровавленный кинжал со словами: «Пэт, не больно».

22

le Cheval de Troie! — Троянский конь! (фр.)

23

Vous devez tirer dans la tete! — Стреляйте в голову! (фр.)

24

Le pere de la Terreur! — Отец Ужаса! (фр.).

25

Игра в отдаленное созвучие слов на итальянском: interruzioni (разрывы, порывы, прерывания) и illusione (иллюзии).

26

Салаи (Салаино) — в переводе с итал. — «дьяволенок»: прозвище Джан Джакомо Капротти из Орено, одного из лучших учеников Леонардо. Попал в мастерскую да Винчи десяти лет от роду, где проявил вороватость и норовистость. Некоторые исследователи, основываясь на приметном сходстве во внешности Салаино с учителем, предполагают их кровное родство, и это могло быстать дополнительной причиной необычайной терпеливости художника по отношению к его выходкам. С возрастом юноша изменился в лучшую сторону, и воспитательные труды Леонардо не пропали даром.

27

«Инкубо!» — итал. «incubo» — кошмар.

28

Здесь и далее цитаты из работ Леонардо да Винчи: «Трактат о живописи», записных книжек, «Атлантический кодекс».

29

Галльская болезнь — так в те времена называли сифилис, который до ХХ века был практически неизлечим.

30

La Macchina infernale — (итал.) Адская машина.

31

Funzione — (итал.) принцип действия, функция.

32

«…решившего таким образом поддержать своего кумира» — Кама намекнул на вражду, питаемую Микеланджело Буонаротти к Леонардо на почве несовпадения мировоззренческих взглядов (например, отношения к патриотизму) и, похоже, просто из-за субъективного ощущения собственной ущербности. К чести да Винчи стоит сказать, что он стойко переносил травлю со стороны талантливого молодого соперника и даже не единожды, но всегда бесполезно, пытался найти пути к примирению с ним. Между прочим, именно ученик Микеланджело, Джорджо Вазари, взяв на себя ответственность стать биографом жизни Леонардо, сделался популяризатором весьма недостоверных расхожих слухов о его «нетрадиционной сексуальной ориентации».

33

Интердикт — объявленное епископами или инквизиторами запрещение, которое влечет за собой закрытие той или иной церкви и прекращение в ней богослужения.

34

«Уведомляю» — по-итальянски пишется как «notificare». Оставшаяся часть слова — «fica» — переводится как «киска», а если «c» заменить на «g», то и подавно превращается в бранное слово.

35

Zahori — (испанск.) ясновидящая.

36

Из текста писем Махатмы Ганди к Гитлеру

37

Там же

38

Фрайкор — добровольческий корпус.

39

Оберст — полковник.

40

«Я не понимаю, что вы мне говорите!» (нем.)

41

Накшатра — участок неба, проходимый Луной за сутки (через определенные созвездия). Накшатра Пушья — Луна в созвездии Рака.

42

«…назывались аглаофонами» — по имени одной из сирен, Аглаофоны, что переводится как «искрящийся голос».

43

Победу «Дурге»!

44

Мотонейронная болезнь, или латеральный амиотрофический склероз — серьезное неизлечимое дегенеративное заболевание ЦНС. Известны случаи, когда состояние больного стабилизировалось, и он не умирал в считанные годы, а жил десятилетиями, парализованный (способности мыслить эта болезнь не препятствует). Один из таких редких примеров — известнейший астрофизик Стивен Хокинг, на гениальность которого и намекают Агни с Савитри.

Content

Сергей Гомонов
ПАРИ С БУДУЩИМ

Часть 1 — Агни

01

Странный сон

«Детектор троллей»

Зеленый шар с алым пояском

Коллеги графа Цепеша

Моя родня

Визит в прошлое

На могиле Еремеева

Топ-топ-модель

Сисадмин Вольдемар

Стриптиз со всеми вытекающими

Селезинские склады

Пророчество

Майя, или Как правильно пить текилу

Взлом по науке

Сестрица Аленушки

Еще немного о вещих снах

Столкновение

По ту сторону стены

Таинственный varuna

Домой!

Клубочек разматывается

Чертов сарай

Часть 2 — Шива

Пробуждение

Беседа с профессором Аури

Станция «Трийпура»

Тренажер «Тандава»

Асура-ятта

Парадоксы времени

Предшественник

Шутте и мой выходной

День Солнца на Луне

Конфликт

Откровения, откровения…

Кайлас

Кто вы, злобные лугали?

Дело о пропавшем суре

Отпуск в Трийпуре

Последнее танго команданте

Часть 3 — Ума и Савитри

Признание Шивы

Что предположил Варуна

Медиум

В заложниках

Небесное Таро

Возвращение

«Сжечь — не значит опровергнуть!»

Молния, ударившая в часы

Щит Медузы

Догнать да Винчи

Северная Италия, область Романья, город Болонья, лето 1502 года от Р.Х

Птица «кортоне»

«Когда я думал, что учусь жить, я только учился умирать»…

«Постфактум априори»

Слепой художник

Улыбка Шивы

С одного выстрела

«Planescape: Torment»

Последняя петля

Примечания