Маркус Зусак

Братья Волф

Подпёсок

Моей семье

1

Ограбить зубного мы решили, сидя перед теликом.

— Зубного? — переспросил я.

— Ну да, а что? — отозвался брат. — Знаешь сколько денег за день проходит через зубную клинику? Космос. Если бы премьер-министр был зубным врачом, страна у нас была бы другая, точно говорю. Ни безработицы, ни расизма, ни сексизма. Сплошь монеты.

— Ага.

Я поддакнул лишь для того, чтобы братец Рубен был доволен. На самом деле он просто опять взялся выпендриваться. Одна из самых ужасных его привычек.

Это было первое «самое дело» — из двух.

А второе было вот в чем: как там Руб ни решай, грабить нашего зубного мы бы нипочем не стали. В этом году мы уже договаривались грабить булочную, овощную лавку, хозяйственный, закусочную и оптику. Не ограбили никого.

— И на этот раз я серьезно.

Руб поерзал на диване. Понял, видно, о чем я думаю.

Никого мы не ограбим.

Безнадежные мы.

Безнадежные, жалкие, только руками развести какие никчемные.

Вот у меня, например, была работа на два дня в неделю — газеты разносить, но меня выперли за то, что я разбил одному типу окно на кухне. И бросил-то несильно. Но так вышло. Окно было приоткрыто. Я газету швырнул, и — хрясь! Она попала в стекло. Чувак выскочил да как понес, и поливал меня, а я стоял с нелепыми горбами слезищ в глазах. Работа тю-тю — да и была она паршивая.

Меня зовут Кэмерон Волф.

Я живу в Сиднее.

Учусь в школе.

Девчонкам я не нравлюсь.

Я более-менее смышленый.

Но не очень.

У меня густые дикие волосы, они не длинные, но всегда торчат во все стороны, как ни прилизывай.

Мой старший брат Рубен постоянно втравливает меня в неприятности.

Я втравливаю его столько же, сколько он меня.

У меня есть еще один брат, Стив, самый старший, и единственный у нас чемпион. У него уже было несколько девушек, у него хорошая работа, и он многим нравится. Вдобавок ко всему еще и вроде как приличный футболист.

Еще есть Сара, сестра, всякую свободную минуту она на диване с дружком, его язык у нее в глотке. Сара вторая по старшинству.

Еще у нас есть отец, который все время велит нам с Рубом мыться, поскольку мы кажемся ему грязными и вонючими, как твари из дикого леса, извозюканные в грязи.

(— Ни фига от меня не воняет! — спорю я с ним. — Я в душ регулярно лазаю!

— Ну а про мыло слыхал?.. Я, межпрочим, сам когда-то был в твоем возрасте и знаю, какие грязнули подростки.

— Да ладно?

— Да конечно. А то я бы и говорить не стал.

Дальше спорить бесполезно.)

Еще мать, она мало говорит, но у нас она самый крепкий орешек.

В общем, это моя семья, которая в принципе не фурычит без томатного соуса.

Я люблю зиму.

Вот такой я.

Ах да, и на тот момент, о котором пойдет рассказ, я в жизни никого не грабил, вообще ни разу. Только трепался про это с Рубом, точно как и в тот раз в гостиной.

— Эй!

Руб шлепнул Сару по руке — посреди ее поцелуя с дружком у нас на диване.

— Эй, мы идем грабить зубного врача.

Сара оторвалась от своего дела.

— Э?.. — уточнила она.

— Ладно, замнем. — Руб глянул в сторону. — Ну что за дом бестолковый, ну? Сплошь темнота, всем плевать, только о своем могут думать.

— Кончай ныть, — сказал я.

Руб посмотрел на меня. И больше ничего, а Сара вернулась к своему занятию.

Я выключил телик, и мы вышли. Двинули на разведку в зубную клинику, которую собрались «бомбануть», как выразился Руб. (На самом деле мы туда отправились лишь бы смыться из дому, потому что в гостиной Сара с ее дружком бесновались, а на кухне мама готовила грибы, которыми воняло на весь двор.)

— Опять чертовы грибы, — сказал я, как мы вышли на улицу.

— Ну, — Руб ухмыльнулся, — залить, как всегда, томатным соусом, чтобы вкус не чувствовался.

— Во-во.

Такие нытики.

— Ну вот и оно, — Руб улыбнулся, и мы вышли на Мэйн-стрит в меркнущий свет июня и зимы.

— Доктор Томас Дж. Эдмондс. Бакалавр стоматологии. Красота.

Мы взялись разрабатывать план.

Разработка плана у нас с братом состояла из того, что я задавал вопросы, а он отвечал. Примерно так:

— Возьмем ствол или еще какое оружие? Может, нож? Тот липовый пистолет, который у нас был, потерялся.

— Не потерялся. Он за диваном.

— Че, правда?

— Правда, правда… Но хоть как, он нам не понадобится. Возьмем только крикетную биту и у соседей займем бейсбольную, понял? — он хохотнул, ехидненько. — Махнем пару раз этими штучками, и нам нипочем не откажут.

— Ладно.

Ладно.

Ага, точно.

Мы наметили дело на завтра на после обеда. Заготовили биты, повторили все, что нужно было запомнить, и знали, что ничего не сделаем. Даже Руб знал.

Назавтра мы все равно отправились к зубному и впервые за все наши налеты взяли и вошли внутрь.

Там нас ждало настоящее потрясение: за стойкой сидела самая великолепная на свете медсестра. Не шучу. Что-то писала в журнале, и я не мог оторвать от нее глаз. Какая там бейсбольная бита. Я о ней забыл сразу и начисто. Никакого грабежа. Мы с Рубом просто застыли.

Я, Руб и медсестра вместе, в одной комнате.

— Одну секундочку, — не поднимая взгляда, вежливо сказала она. Господи боже, ну и красавица она была. Совершенная. Ослепительная.

— Эй, — шепнул ей Руб, тихонечко. Так, чтобы слышал только я. — Эй… Это ограбление.

Она не услышала.

— Чертова корова, — Руб глянул на меня и покачал головой. — Теперь и зубную не грабанешь. Дожили. Куда катится мир?

Она наконец подняла голову.

— Ну. Чем помочь, ребята?

— Э-э… — я растерялся, но что было говорить? Руб молчал. Повисла тишина. Нужно было ее нарушить. Я улыбнулся и потерял голову. — Э, записаться на осмотр.

Она улыбнулась в ответ.

— Когда бы хотели?

— Э-э, завтра?

— В четыре подойдет?

— Угу.

Я кивал, забалдев.

Она посмотрела на меня. Прямо внутрь заглянула. И ждет. Сама предупредительность.

— И как вас зовут?

— Ах да, — спохватился я и засмеялся как дурак. — Камерон и Рубен Волф.

Она записала, опять улыбнулась и тут заметила наши биты, крикетную и бейсбольную.

— Так, тренировались немного.

Я поднял биту, у меня была бейсбольная.

— Среди зимы?

— Футбольный мяч нам не по карману, — вмешался в разговор Руб. Футбольный и дыня для регби валялись у нас где-то на заднем дворе. Руб подтолкнул меня к выходу. — Мы завтра придем.

Она отвесила нам улыбочку, мол, рада служить. Сказала:

— Отлично, пока-а-а.

Я потупил секунду и сказал:

— Пока.

Пока.

Ничего получше придумать не мог?

— Ну ты и дебил, — сказал Руб на улице. — «На осмотр», — прогнусил он. — Папан хочет, чтоб мы пахли розами, само собой, но наши зубы ему не сдались. Никуда они ему не уперлись!

— Так кто нас туда затащил вообще-то, а? Чья была гениальная мысль грабить зубного? Уж никак не моя, чувак!

— Ладно, ладно.

Руб привалился к стене. Машины лениво текли мимо нас.

— И че ты там начал бубнить?

Я уже решил, что, раз прижал его к стене, нужно дожимать.

— Ты только «пожалуйста» забыл сказать. Может, она бы тебя тогда услышала. Эй, это ограбление, — я передразнил его шепотом. — Полная тютя.

— Хватит! — разозлился Руб. — Ладно, я все испоганил… Но что-то я не заметил, чтоб ты битой-то размахивал, — молодец Руб: теперь мы опять говорили про мою лажу, а не про его. — Ты ей ваще не махал, друган… Какое там, когда ты стоял и пялился красотке в большие синие глаза, уставился ей… ей на груди.

— А вот и нет!

Груди.

Кого он пытался обмануть?

Такими разговорами.

— Да, да. — Руб все ржал. — Я видал, извращенец малолетний.

— Враки.

Но вообще-то правда. Шагая по Мэйн-стрит, я понял, что влюблен в прекрасную медсестру-блондинку из приемной дантиста. Я уже воображал, как лежу в зубоврачебном кресле, а она сверху, сидя на мне верхом, спрашивает:

— Кэмерон, вам удобно? Вам хорошо?

— Отлично, — отвечаю я. — Отлично.

— Эй.

— Эй! — Руб меня пихнул. — Ты слушаешь?

Я повернулся к нему. Он продолжил.

— Ну, может, скажешь теперь, где мы возьмем деньги на этот осмотр, а? — Он с минуту думал, пока мы топали, ускорив шаг, в сторону дома. — В общем, надо отмениться.

— Нет, — сказал я, — ни за что, Руб.

— Ах ты поганец, — умыл меня Руб, — забудь про сестричку. Она щас, пока мы тут болтаем, поди кое-чем занимается с мистером зубным доктором.

— Ты так про нее не говори, — предупредил я.

Руб снова замер на месте.

Потом уставился на меня.

Потом объявил:

— Да ты убогий, ты в курсе?

— В курсе. — Оставалось только согласиться. — Наверное, так.

— Как всегда.

Мы пошли дальше. В который раз. Поджав хвосты.

А, кстати, мы не отменились.

Мы думали, не попросить ли денег у предков, но они в первую очередь захотели бы узнать, зачем мы вообще туда пошли, а подобные обсуждения нам были не особенно нужны. Лично я вынул нужную сумму из своего тайника под жеваным углом ковра в нашей комнате.

И мы пришли снова.

Я прилизывался как проклятый. Для медсестры.

Мы пришли назавтра.

Ничего не вышло — с волосами.

Мы пришли на другой день, и за стойкой сидела какая-то страшила лет, наверное, сорока.

— Ну вот тебе и подружка в самый раз, — шепотом сообщил мне Руб в приемной. Он лыбился, как похотливый несовершеннолетний бандит, каким всегда и был. Он меня презирал, но опять-таки я сам себя частенько презирал.

— Эй. — Я поманил его пальцем. — По-моему, у тебя там в зубах что-то застряло.

— Где? — Руб всполошился. — Тут? — Он разинул рот и изобразил широченный оскал. — Всё?

— Да не — правее. Вон там.

Ничего у него, конечно, не застряло, и, посмотревшись в стекло аквариума и убедившись в этом, он вернулся и шлепнул меня по затылку.

— Ха, — завел он всю ту же песню. — Поганец. — Он хмыкнул. — Но так-то признаю. Та была классная. Красотка ваще.

— М-м-м.

— Не как эта пожилая толстуха, а?

Я посмеялся. Пацаны вроде нас — пацаны вообще — это, в общем, отбросы общества. Большую часть времени уж точно. Клянусь, мы большую часть времени — сущие животные.

Нам не хватало хорошего пинка под зад, так постоянно говорит папаша (и дает его нам).

Он прав.

Подошла медсестра.

— Ладно, кто первый?

Тишина.

И тут:

— Я.

Я поднялся. Подумал, лучше покончить с этим поскорее.

Ну, в итоге все оказалось не так уж страшно. Замазали холодком с привычным вкусом, да дядя доктор поковырялся немного во рту. Сверлежки не было. Нас пронесло. Нет справедливости на свете.

Или, может, есть…

В конце концов, это дантист ограбил нас. Нехило заломил, а работал-то самую малость.

— Столько денег, — пожаловался я, когда мы вышли на улицу.

— Зато, — в кои-то веки ныл не Руб, — не сверлили.

Он двинул меня в плечо.

— Так думаю. Что у нас не водится шоколадных печенюшек. Это для чего-то хорошо, вишь. Для бивней… У нас гениальная маманя.

Я не согласился.

— Да просто скупая.

Мы поржали, но, вообще-то, оба понимали, что мама у нас офигенная. Па — вот кто нас беспокоил.

Дома ничего особенного не происходило. Пахло остатками грибов, что грелись на плите, а Сара опять со своим то же самое на диване. Смысла не было заходить.

Я пошел в нашу с Рубом комнату и посмотрел в окно на город, который смрадно надышал по всему горизонту. Сквозь него бледно желтело солнце, а здания казались лапами громадных черных зверей, прилегших отдохнуть.

Да, была где-то середина июня, и погода уже стала и впрямь кусачая.

Вообще-то, не могу сказать, что в этой истории много всего происходит. Вообще-то, ничего особенного и не происходит. Это просто запись того, что со мной было прошлой зимой. То есть что-то происходило, но как всегда. У меня не вышло вернуться на ту работу. Отец дал мне возможность подработать у него. Наш старший брат Стивен вывихнул лодыжку, дико меня оскорбил, а в конце начал кое-что понимать. Мать устроила показательное боксерское выступление в кабинете директора школы и однажды вечером на кухне, разъярившись, швыряла в меня мусором. Сару бросил парень. Руб начал растить бороду и в конце концов немного разул глаза на самого себя. Грег, парень, что когда-то был моим лучшим другом, попросил у меня взаймы триста баксов, чтобы спасти свою жизнь. Я познакомился с девушкой и влюбился в нее (надо сказать, я мог бы втрескаться в любое недоразумение, прояви оно каплю интереса). Мне снилось до фига странных, болезненных, извращенных, иногда прекрасных снов. И я все это пережил.

Ничего особенного не происходило.

Все вполне обыденно.

Первый сон

Дело к вечеру, я иду в зубную клинику и вдруг замечаю человека на крыше дома. Подойдя поближе, понимаю, что это зубной врач. Узнаю по белому халату и усам. Стоит на самом краю и, кажется, собрался прыгать.

Я останавливаюсь и снизу кричу ему:

— Эй! Какого черта вы там делаете?

— А ты как думаешь?

Тут у меня кончаются слова.

Остается только броситься в пассаж, где клиника, добежать до приемной и все рассказать прекрасной медсестре.

— Что?! — это ее ответ.

Боже, она такая умопомрачительная, что я готов сказать: «К чертям мистера Зубодера, пойдемте на пляж или как-то». Но я больше ничего не говорю. Бегу в конец коридора, толкаю дверь и поднимаюсь по лестнице на крышу.

Почему-то, когда я оказываюсь на краю крыши, медсестры рядом нет.

Я стою рядом с угрюмым усатым зубным и гляжу за край, а она там внизу пытается уговорить его спуститься.

— Что вы не поднимаетесь? — кричу я ей.

— Я не пойду! — кричит она в ответ. — Высоты боюсь!

Я верю ей, поскольку, сказать по совести, я доволен, что мне видно ее ноги и тело, и в животе под кожей у меня что-то натягивается.

— Ну что ты, Том! — она пытается уговорить зубного. — Спускайся. Пожалуйста!

— Скажите, а зачем вы все-таки сюда влезли? — спрашиваю я его.

Он оборачивается ко мне.

Начистоту.

И говорит:

— Из-за тебя.

— Из-за меня? Да что я такого, на фиг, сделал?

— Я тебя обсчитал.

— Ну-у, чувак, некрасиво, конечно. — И тут я вдруг подначиваю, издевательски: — Так давай прыгай — так тебе и надо, жулик чертов.

Теперь даже красавица-сестра хочет, чтобы он прыгнул. Она кричит:

— Давай, Том, я тебя поймаю!

И оно происходит.

Вниз.

Вниз.

Он прыгает, летит, и красавица-медсестра ловит его, целует в губы и бережно ставит на землю. И даже приобнимает, слегка прижимаясь. Эх, в этом белом халатике, трется об него. У меня все кипит внутри, и в следующий момент, когда она кричит и мне прыгать, я шагаю с крыши и падаю…

В кровати, проснувшись, я чувствую во рту привкус крови и помню тротуар и удар головой.

2

Вся эта история с зубным опустошила мои финансы, и пришлось мне как миленькому идти плакаться на старую работу. Типа из газетного киоска я не впечатлил.

— Извините, мистер Волф, — сказал он, — с вами рискованно связываться. Вы опасны.

Не, вы только послушайте. Будто я разгуливаю по улицам с обрезом или как-то. Черт бы драл, я ж просто разносчик газет.

— Да ладно, Макс, — скулил я. — Я повзрослел. Стал ответственнее.

— Кстати, сколько тебе?

— Пятнадцать.

— Ну-у… — Он крепко поразмыслил. Перестал — подвел черту. — Нет. — Покачал головой. — Нет, нет.

Но я его зацепил, точно. Он никак не мог определиться. Чересчур задумался.

— Пятнадцать — слишком много, в любом случае.

Слишком много!

Ребята, не очень-то весело быть никому не нужным, лишним разносчиком газет, уж поверьте.

— Ну пожа-а-алуйста… — канючил я.

Гадость какая. Все ради вшивой разноски газет, когда ребята моих лет загребали лопатой в «Маках» и «Кентакки», провались они, «Фрайд чикенах». Это было унизительно.

— Ладно, Макс, — меня осенило, — если вы меня не возьмете обратно, я приду сюда в той же одежде, что сейчас, — а я был в зачуханных трениках, разбитых кроссах и старой грязной ветровке, — я приведу брата и его друзей, и мы тут будем читать, как в библиотеке. Мы не будем хулиганить, сразу говорю. Просто будем тут зависать. Кто-то из них, может, и ворует, но вряд ли. Ну, стянут парочку…

Макс подошел ко мне ближе.

— Ты че, угрожаешь, чмо малолетнее?

— Да, сэр, точно.

Я улыбался. Думал, все идет на лад.

Зря я так думал.

Зря, потому что мой бывший босс Макс взял меня за ворот и выволок со своей территории.

— И не вздумай явиться снова, — предупредил он.

Я стоял столбом.

Качал головой.

На самого себя.

Чмо. Чмо!

Это правда.

Мой хитрый план по возвращению на работу кошмарно вышел мне боком. Пульс на шее стучал тяжело, и я будто чуял на дне горла вкус той ночной крови.

— Чмо, — обозвал я себя.

Посмотревшись в витрину соседней булочной, я представил, будто на мне новенький синий костюм, черный галстук, черные туфли, четкий причесон. Но на самом-то деле я в крестьянских одежках, а волосья торчали еще хуже, чем всегда. И я смотрелся в эту витрину, забыв про всех на свете; глядел и лыбился такой специальной улыбочкой. Ну знаете, такой улыбочкой, которая тебя оглоушивает, сразу показывая, насколько ты жалок? Вот так и улыбался.

— Да, — сказал я себе. — Ага.

Я поискал в городской газете — пришлось просить Руба сходить и купить ее мне, — но ничего подходящего не предлагали. Все было убогое. Работы. Люди. Ценности. Никто не искал новых людей и вещей. И я дошел до того, что задумал немыслимое — попроситься к отцу подрабатывать у него по субботам.

— Еще чего, — ответил отец, когда я к нему подкатил. — Я сантехник, а не клоун и не смотритель зверинца. — Это было за обедом. Он воздел нож: — Если бы я был…

— Да ладно тебе, пап. Я буду помогать.

Тут свое веское слово сказала мама.

— Слушай, Клифф, пусть парень попробует.

Он вздохнул, чуть ли не застонал.

Решение:

— Лады. — Но он тут же помахал вилкой у меня перед носом. — Единственный косяк, дурацкая шуточка, бестолковый поступок — и ты гуляешь.

— Лады.

Я улыбнулся.

Улыбнулся маме, но она расправлялась с ужином.

Я улыбнулся маме, Рубу, Саре и даже Стиву, но они все расправлялись с ужином, ведь дело решилось, да и по-настоящему-то оно не волновало никого. Только меня.

Даже на подхвате по субботам папаша не особо-то был рад меня занимать. Первое, что он заставил меня сделать — сунуть руку в унитаз какой-то старухи и выковырять засор. Это правда, я чуть не сблевал тут же прямо в тот унитаз.

— Вот чертова срань, — скрипнул я себе под нос, а старик только усмехнулся.

— Вступаешь в жизнь, сынок, — сказал он и до конца дня больше не улыбался мне. Потом он поручал мне всю тупую работу типа снять трубы с крыши фургончика, вырыть канаву под домом, перекрыть воду, собрать и почистить инструменты. А в конце дня выдал мне двадцать баксов, да еще и спасибо сказал.

— Спасибо за помощь, сын.

Я обалдел.

Счастье.

— Хотя, конечно, ты и впрямь не шибко шустрый, — он тут же вернул меня на землю. — И не забудь, как вернемся, принять душ…

Прикольный был обед. Мы сидели в фургончике на перевернутых ведрах, и отец заставил меня читать газету. Он выдернул себе странички с воскресным приложением, а остальное бросил мне.

— Читай, — сказал он мне.

— Зачем?

— Затем, что ничему не научишься, если нет у тебя терпения читать. Телик этого не дает. Он крадет у тебя ум.

Незачем и говорить, что я тут же сунул голову в газету и стал читать. Папаша в два счета уволит за то, что не читаешь, когда велено.

Самое главное было, что я не облажался, ну и обогатился на двадцать долларов.

— Ну, через неделю? — спросил я, когда мы вернулись домой.

Отец кивнул.

Заметьте, я и не догадывался, что эта субботняя работа приведет меня к ногам девушки даже прекраснее зубной медсестры. До этого оставалось еще несколько недель, но когда это случилось, что-то перевернулось во мне.

Ну, а в ту первую субботу я вышел на крыльцо весьма гордый собой. И пошел в подвал: там комната Стива, а в субботу вечером его никогда не бывает, и я включил его старое стерео и чуток подергался под него. Подпевал, как подпевают все жалкие олухи, когда никто не видит, и плясал, как конченный балбес. Если никого нет, то и не стыдно.

Я не заметил, как вошел Руб.

И смотрел.

— Жалкое зрелище.

Его голос меня перепугал.

Я замер.

— Жалкое зрелище, — повторил Руб, притворил дверь и неспешно двинул вниз по древним истертым ступеням.

Следом за ним пришел отец со словами:

— У меня для вас четыре новости, ребята. Во-первых, ужин готов. Во-вторых, бегом в душ. Третье… — Тут он посмотрел на Руба, — тебе — побриться. — Я глянул на Руба и заметил клочки бороды, пробившиеся на его лице. Они только начали густеть и сливаться в одно целое. — И четвертое: вечером мы смотрим «Хороший, плохой, злой», и, если кто-то из вас хотел смотреть что-нибудь еще, не повезло — телик занят.

— Нам без разницы, — заверил его Руб.

— Ну, чтобы потом никто не ныли.

— Чтобы никто не ныл, — поправил я.

Крупная ошибка.

— Ты чем-то недоволен? — Старик вытянул палец и сделал шаг ко мне.

— Да почему…

Он сдал назад.

— Вот и ладно. Короче, пошли ужинать, — и, едва мы двинулись к двери, напомнил: — Не забывайте, что ваш старик еще может отвесить вам крепкого пинка, если вздумаете умничать.

Но он, вообще-то, в шутку. Я порадовался.

В дверях я сказал:

— Может, буду копить на стерео, как у Стива. А то и получше.

Отец кивнул.

— Неплохая мысль.

Как бы сурово папаня с нами ни обходился, думаю, ему нравилось, что я ничего не выпрашивал себе просто так. Он видел, что я хочу сам заработать.

Я и хотел.

Бесплатного мне не надо было.

Все равно в нашем доме ничего не давалось бесплатно.

Встрял Руб.

— Ты зачем стерео хочешь, мальчонка? Чтоб так же бессмысленно кривляться и в нашей комнате?

Отец придержал шаг, оглянулся на Руба и схватил его за ухо.

— По крайней мере парень хочет работать, а вот про тебя я даже этого сказать не могу, — и, бросив Руба, закончил: — А сейчас ужинать.

Мы поднялись следом за ним, и мне нужно было вытащить к ужину Сару из ее комнаты. Она была там с дружком, он ее тискал, прижав к шкафу.

Сцена из кино: у меня на шее петля, сейчас будут вешать. Я сижу на лошади. Веревка привязана к толстому суку. Поодаль верхом мой отец, ждет со стволом в руке.

Я знаю, что за мою голову назначили награду и довольно давно, и мы с отцом придумали план: он сдает меня, забирает деньги, а когда меня станут вешать, пулей перебивает веревку. После этого я как-то убегу, и мы все повторим еще и еще в разных городах по всей округе.

Я все сижу с веревкой на шее, в шикарном ковбойском облачении. Шериф, или полицейский, или кто он там, читает мне смертный приговор, и все эти заскорузлые фермеры-табакожуи громко радуются, потому как знают: мне сейчас конец.

— Последнее слово? — спрашивают они меня, но я только смеюсь в ответ.

Потом, еще смеясь, говорю:

— Счастливо. — И, язвительно: — С богом.

Выстрел должен раздаться в следующий миг.

Но нет.

Я нервничаю.

Я дергаюсь.

Озираюсь, вижу его.

Лошадь шлепают, она рвет с места, и через миг я вишу в петле и умираю от удушья.

Руки у меня связаны спереди, я тянусь связанными руками ослабить веревку на горле. Бесполезно. Отчаянно хватаю воздух, хрипя:

— Ну! Ну!

И наконец.

Выстрел.

Все по-прежнему.

— Задыхаюсь! — шиплю я, но отец уже скачет к толпе. Стреляет еще — на этот раз веревка лопается, и я падаю.

Шлепаюсь оземь.

Глотаю воздух.

Дышу.

Красота.

Вокруг свистят пули.

Я протягиваю руки отцу, он на скаку закидывает меня на лошадь.

Общий план (на камере).

Смена кадра.

Кругом все тихо, отец сжимает в кулаке с дюжину сотенных бумажек. Одну дает мне.

— Одну!

— Все верно.

— Послушай, — говорю я, — я думаю, мне хоть как полагается больше — в конце концов, это я болтался там в петле.

Отец улыбается и отшвыривает жеваный окурок сигары.

Отвечает:

— Ага, зато я отстреливаю веревку.

Я стою посреди пустыни и только сейчас чувствую, как болит спина после падения.

Отец уехал, я один, целую банкноту и говорю:

— Чтоб тебя, приятель.

И куда-то бреду, жду следующего раза и надеюсь, что до него доживу.

3

Я и забыл, что они там.

Вспомнил, что они там, только когда на следующее утро лежал в кровати с дикой болью в спине от вчерашнего рытья канав. Не знаю, почему вспомнил. Просто вспомнил, и все. Картинки. Фотки.

Спрятанные под кроватью.

«Картинки», — сказал я себе и, не задумываясь ни на миг, слез с кровати в темноте, хотя уже понемногу светлело, и достал картинки. Фотки всех женщин, что были в каталоге купальников, который нам прислали по почте на Рождество. Я его тогда прибрал.

Улегшись снова, я рассматривал всех этих девиц, с выгнутыми спинами, улыбками, волосами, губами, бедрами, ногами и всем прочим.

Я видел там зубную сестру — ну, не по правде, конечно. Представил ее там. Она бы туда подошла.

— Господи боже, — прошептал я, долистав до одной. Я глядел на нее, и мне было по-настоящему стыдно оттого, что… не знаю, отчего. Просто это показалось мне вдруг какой-то гадостью — проснувшись затемно, первым делом, пока весь дом еще спит, глазеть на фотки женщин. В рождественском каталоге, не где-то. Рождество было почти полгода назад. Но я все равно листал и смотрел. Руб на своей половине комнаты еще храпел без задних ног.

Вот смешно: такие картинки пацанов вроде меня должны вообще-то бодрить, но я от них только разозлился. Разозлился, что я такая тряпка: лежу и, как дебил слабоумный, пялюсь на женщин, которым меня плюнуть и растереть. Еще я задумался, всего на секунду, а с каким мыслями могла бы это все рассматривать моя ровесница. Наверное, разозлилась бы еще больше моего: мне-то ничего, кроме как потрогать этих женщин, и не хочется, а ей надо быть этими женщинами. Предполагается, что необходимо к такому стремиться. Вообще-то, немалый напряг.

Я откинулся на подушку. Безнадежен.

Безнадежен.

«Извращенец», как сказал Руб вчера у зубного.

— Ну да, извращенец, — вслух согласился я опять и подумал, что не хочу, став старше, быть как те озабоченные маньяки, которые заклеивают стены в гаражах голыми красотками из «Плейбоя». Я так не хотел. В ту минуту не хотел — и потому, вытащив каталог из-под подушки, разорвал пополам, потом еще раз и еще, понимая, что пожалею. Пожалею, когда в следующий раз захочу глянуть.

Безнадежен.

Встав с постели, я снес обрывки девиц в утильную кучу. Полагая, что на следующее Рождество они вернутся в новом каталоге. Склеенные, как были. Неизбежно.

А еще неизбежно было, что, раз на дворе воскресенье, мне придется переть на стадион и смотреть, как Руб и Стив будут гонять мяч. Стив играл за одну из лучших в округе команд, Руб — за одну из худших на всем свете. Команду Руба размазывали каждое воскресенье, и наблюдать это было довольно мучительно. Сам Руб играл ничего себе — он и еще пара-тройка ребят. Но остальные — совершенно без толку.

За завтраком под «Мир спорта» по телику Руб спросил меня:

— Ну, на какой ставишь счет? 70:0? 80:0?

— Фиг знает.

— Может мы наконец выйдем на трехзначную цифру?

— Может.

И жевали дальше.

Мы жевали, и тут на кухню поднялся Стив и положил перед собой завтрак — пять бананов. Он делал так каждое воскресенье: съедал свои бананы, ворча на нас с Рубом.

На стадионе выяснилось, что Руб был не так уж далек от истины. Его команда продула: 76:2. Противник был мощный. Крупнее, сильнее, волосатее. Два очка в ответ наши заколотили только в самом конце, когда судья из жалости назначил пенальти. Они пробили, чтобы размочить счет. Без всякой подсыпки: чувак снял бутсу, поставил дыню в нее и прямо в носках вдарил. Команда Стива, наоборот, победила в довольно красивой игре, 24:10, и Стив, как всегда, блеснул.

В общем, за весь день было только два более-менее интересных случая.

Первый такой: я встретил Грега Финни, парня, который еще не так давно был моим лучшим другом. Так вышло, что мы перестали дружить. Никакого случая, ни ссоры, ничего. Просто малу-помалу раздружились. Может, потому что Грег стал увлекаться скейтингом и обзавелся новой компанией. Он честно пытался втянуть туда и меня, но я не заинтересовался. Грег мне очень нравился, но я не собирался идти за ним. И вот теперь он занимался скейтингом, а я, ну, не очень-то понимал, чем занимаюсь. Я занимался шатанием в одиночку по улицам, и мне это было по душе.

Когда я пришел на стадион, у Руба уже шла игра, и на верхних рядах сидела кучка пацанов, зрителей. Когда я проходил мимо них, меня окликнули. Я узнал голос Грега.

— Кэм! — крикнул он, — Кэмерон Волф!

— Привет! — Я обернулся. — Как жизнь, Грег. (Тут надо бы ставить знак вопроса, но мои слова на самом деле не были вопросом. Это было приветствие.)

Грег сразу бросил приятелей и подошел ко мне.

На секунду.

— Хочешь знать счет? — спросил он.

— Ага. Я чуток опоздал, ну. — Я покосился на его отбеленные, узлами связанные волосы. — Какой?

— 20:0.

Тут другая команда провела занос.

Мы посмеялись.

— 20:4.

— Эй, сядьте там, — заорал кто-то из компании, — не загораживайте!

— Ладно, ладно. — Я пожал плечами, глянул на Грега. Потом на его компашку. И сказал: — Ладно, давай.

К ним подтянулись уже и девчонки. Наверное, штук пять, да симпатичные. Две вообще королевы, остальные просто клевые. Земной красоты. «Настоящие девчонки, — подумал я, — с которыми, может быть, мне повезет как-нибудь перекинуться словом».

— Давай, — Грег двинул к своим. — Потом поболтаем.

Примерно через месяц, как оказалось.

«Вот забавно, — думал я, шагая вдоль веревки, ограждающей поле, — были лучшие друзья, а теперь в принципе не о чем говорить». Интересно: Грег прибился к тем ребятам, а я остался сам по себе. Не то чтобы мне это нравилось или не нравилось. Просто было забавно, что так вышло.

Второй интересный случай был дома под вечер: я сидел на крыльце и смотрел, как едут машины, и тут вдали показались Сара с дружком. Его машина стояла у нашего дома, но они, видать, решили прогуляться. Машиной он гордился и не мог нарадоваться. Ездил он на красном «форде» с мощными потрохами под капотом. Есть люди, сильно залипающие на машинах, но мне такие всегда казались туповатыми. Если из моего окна глянуть, видно, как город крючится под одеялом из автомобильного смога. Или вот ребята, которые носятся сломя голову по нашей улице и считают себя героями и красавцами.

Я-то, по-честному, считаю их задротами.

Но кто я такой, чтобы судить?

Сам-то первым делом в воскресенье утром разглядывал фотки полуголых теток.

Ну так вот.

Я увидел их в начале улицы: Сару с дружком. Я узнал их по светлым Сариным джинсам, в которых она частенько ходит. Может, у нее таких две пары.

Что мне запомнилось лучше всего — это как Сара с дружком, его звали, кстати, Брюс, держались за руки. Приятно было такое видеть.

Даже извращенца вроде меня это могло тронуть.

Меня тронуло.

Сидя на нашем кургузом крылечке я признался себе, что моя сестра, идущая вот так по улице с Брюсом Паттерсоном, — это прекрасно, и мне, честно, плевать, кем вы меня после этого считаете.

Вообще-то, вот такого я и хотел — что было у сестры с Брюсом.

Конечно, я хотел тех женщин из каталога, но они были, как бы сказать… ненастоящие. На время. Они всякий раз то же самое — вынуть, а потом снова убрать.

— Как дела?

— Нормал.

Сара и Брюс поднялись на крыльцо и вошли в дом.

Вот и сейчас я помню, как они шли по дороге. До сих пор вижу это.

Хуже всего, что Брюс не очень-то долго раздумывал, прежде чем заменить Сару новой девицей. Я знакомлюсь с его новой подружкой дальше в этой книге, но я лишь мельком видел ее. Пара слов. Пара слов на пороге…

Вроде, показалось, ничего девчонка, но не знаю. Я ничего не знаю, по сути-то.

Я…

Может, я одно только и знаю, что в тот вечер на крыльце, глядя на Сару с Брюсом, я что-то такое почувствовал и поклялся в душе, что, если у меня когда-нибудь будет девушка, я буду уважать ее и никогда не обману и не унижу, никогда ничем не раню. Я поклялся в этом с самой твердокаменной верой, что клятву сдержу.

— Я буду ее уважать, — сказал я.

— Буду.

— Буду.

— …буду.

Я на каких-то соревнованиях по крикету, где-то позади сидит толпа ребят. Несильный дождик выгнал игроков с поля, и всем тоскливо. Эти ребята сзади орали весь день, обзывая соперников, друг друга и всех, кого видели.

Недавно они орали чуваку по имени Хэррис.

— Эй, Хэррис, покажи плешь!

— Хэррис, ты чмо!

Я сижу у изгороди, молчу.

Когда на поле была наша команда, эти доставали и нас, вопили: «Эй, Леманн, тебе повезло, что тебя взяли, — а ну помаши ручкой!» Леманн не махал, но те не унимались. «Эй, Леманн, ты грубиян — маши давай, не то получишь моим пивом в бошку!»

В конце концов парень помахал им, те ответили громким ором, но теперь игру прервали из-за дождя, и все это начинало действовать на нервы.

По трибунам пошла волна.

Люди вскакивают, подбрасывая в воздух у кого что есть и неодобрительно воют, когда волна докатывается до чинов из Федерации, и те не встают, как все.

Волна останавливается, и чуваки сзади меня замечают молодого охранника, может, метрах в двадцати справа. Охранников тут много: черные брюки, черные боты, желтые рубахи.

Здоровый, с виду глуповатый, сальные темные волосы и котлетами громадные бакенбарды до подбородка.

Компания тут же взялась за него:

— Эй, ты! Безопасность! Помаши ручкой!

Он видит их, но и ухом не ведет.

— Эй, Элвис, помаши маме!

— Эй, Агент Баки, помаши нам!

Он улыбается и кивает, типа крутой, и получает в ответ шквал воплей. Тут и «О-о-о», и «А-а-а», и «Ты дебил такой и дебил сякой».

Но на этом они не останавливаются.

— Эй, Траволта!

— Траволта, а ну помаши! Да как следует!

Ближе к концу сна мне вдруг делается странно, и я понимаю — я же голый.

Да, голый.

— Боже, приятель, ты норм? — спрашивает кто-то сзади.

И вот уже цепляют.

— Эй, братан, я за тебя штраф заплачу, только выскочи на поле.

Я отказываюсь и отказываюсь — и с каждым отказом на мне появляется новый предмет одежды.

Дурацкий сон заканчивается тем, что я снова сижу нормально одетый, улыбаюсь, радуюсь, что, как меня ни подстрекали, не выбежал на поле.

Этот сон говорит о том, что я, может быть, извращенец и псих, но не полный дурак.

— Без штанов вы меня не застигнете. Раз — и все в норме.

Никто не слышит.

Игроки снова выходят на поле.

Охранника по-прежнему травят.

4

На следующей неделе погода еще чуток сдвинулась в сторону серьезных холодов. Утра в нашем доме, как всегда, были довольно суматошными.

Сара у себя в комнате красилась на работу. Отец со Стивом, громко прощаясь, уходили, мама ликвидировала бардак, что мы оставили на кухне.

В среду Руб отшиб мне ногу, а потом волоком утащил меня в ванную, чтобы мама не увидала, как я корчусь на полу в судорогах. И пока он меня волок, я одновременно скулил и смеялся.

— Хочешь, чтобы мать услышала? — Руб зажал мне рот. — Учти — она расскажет отцу, и тогда влетит не мне одному. Нам обоим достанется.

Такое было правило в нашей семье. Если случалась какая заваруха, на орехи получали все, кто хоть как-то замешан. Папаша выходил с таким видом, который ясно говорит: у меня был адский денек, и я пришел домой не затем, чтобы разбираться тут с вами. И отвешивал нам то по уху, то по ребрам. Без всяких рассусоливаний. Если прилетало Рубу, то и мне прилетало. И потому, как бы жестоко мы ни дрались, это не шло дальше нас двоих. Обычно нам своих тумаков хватало. Уж точно мы не жаждали добавки от отца.

— Ладно, ладно, — когда мы укрылись в ванной, я налетел на Руба: — Че за фигня, это за что ты меня, вообще?

— Не знаю.

— Не ври. — Я уставился на этого олуха. — Ты отсушил мне ногу без всякой причины? Это дичь какая-то, дичь.

— Знаю.

Он скалился, и тут я не выдержал и спихнул его в ванну, и попробовал задушить, но ничего не вышло — Сара дубасила в дверь.

— А ну вылазьте!

И бдыщь, бдыщь!

— Ладно!

— Сейчас же!

— Ладно!

По дороге в школу нам попались приятели Руба.

Саймон.

Джефф.

Сыр.

Они все были приглашены вечером на то, что у нас в доме зовется игрой в «один кулак». Она так зовется потому, что у нас в гараже только одна пара боксерских перчаток, и, в общем, эта игра — боксерский поединок, когда у каждого только одна перчатка. «Один кулак».

В ту же среду мы и поиграли, с большой охотой. С великой охотой. Охотой бить. И получать. И не попасться — даже если для этого придется пожертвовать общением с семьей. В смысле, просто удивительно, как ловко можно спрятать фингал, сидя в темном углу гостиной.

Руб левша, и поэтому ему лучше, когда достается левая перчатка. А мне правая, на мою основную руку. Раундов три, и победитель определяется по справедливости. Бывает, победителя определить легко. Бывает — не очень.

В тот вечер мне особенно не повезло.

Мы взяли перчатки, пошли на задний двор, и первый бой был наш с Рубом. Когда я против Руба — это всегда лучшие схватки. Без правил. Всего лишь одна хорошая плюха от меня, и Руб не на шутку ярится и старается меня вырубить. Одна хорошая плюха от Руба — и у меня в голове небо, в легких — облака. Я всегда просто старался устоять на ногах.

В общем, Сыр вяло объявил: «Динь-динь», — и бой начался.

Мы кружили по нашему куцему двору, наполовину бетонному, наполовину травяному. Городской ринг, ненамного просторнее настоящего боксерского. Отскакивать особо некуда. Опять же бетон, жесткий…

— Ну-ка…

Руб сделал выпад и финт, будто бьет в голову, и прошел мне в ребра. А потом и на самом деле хлестнул в голову, свистнул над ухом. Тут я увидел, что он открылся, и щелкнул прямо по носу. Хорошо попал. Молодец.

— Йоу! — обрадовался Саймон, но Руба так просто не сбить. Он опять наступал, без страха, и не реагировал на мои петушиные прыжки. Нырнул и залепил мне в глаз. Я блокировал и выстрелил сам. Руб уклонился, развернул меня и швырнул на стену, потом вытянул на середину. Оттеснил. Выманил на траву и крепко саданул в плечо. Да. Попал. Неплохо так. Будто мне сустав топором раскроили. В следующий миг моя голова мотнулась от его левой. Его перчатка прилетела мне прямо в подбородок.

Крепко.

Ну и все.

Небо перекувырнулось.

Я вдохнул облака.

Земля пошла волнами.

Земля.

Земля.

Я махнул боковой.

Мимо.

Руб смеялся из-под этой своей разросшейся бороды. Он засмеялся, едва я упал на колени и привстал лишь затем, чтобы скорчиться на траве. Пошел счет, со смаком. Руб:

— Один… два… три…

Когда я поднялся, и вопли Саймона, Джеффа и Сыра перестали сливаться в общий гул, через несколько ударов первый раунд закончился.

Я сел в угол двора в тени.

Второй раунд.

Все было почти как в первом, только в этот раз Руб тоже разок не устоял на ногах.

В третьем раунде был зверский бой.

Мы оба молотили как заведенные, я помню, что семь или восемь раз проходил Рубу в ребра и сам словил по крайней мере три хороших удара по скуле. Свирепо. Наши соседи слева держат попугаев в клетке и карликовую собачку. Птицы верещали из-за забора, а собачка лаяла и прыгала на ограду, пока мы с братом мутузили друг друга до отключки. Его кулак огромным бурым пятном летел и летел вперед на длинной ручище, колотя по мне и со свистом плюща мое мясо об кости. Все стало зеркальным, зыбким и тряским и потихоньку заволакивалось густо-оранжевым, и я почувствовал металлический вкус крови, ползшей из носа мне на губу, по зубам на язык. Или у меня во рту кровоточило? Я не знал. Ничего не знал, пока опять не скорчился на траве, чувствуя только дурноту и понимая, что сейчас меня вырвет.

— Один… два…

На этот раз счет для меня ничего не значил.

Я его и не слушал.

Все, что я мог, — это сидеть, привалившись к забору, и приходить в себя.

— Живой? — спросил через полминуты Руб. Жесткие вихры завешивали ему глаза.

Я кивнул.

Живой.

Потом дома я оценил ущерб, и дело было так себе.

В носу крови не было. Оказалось, все же во рту, и еще фингал был. Неслабый.

Такой не спрячешь. В первый день не спрячешь. Бесполезно. Мама нас убьет.

Что она и сделала.

Раз глянув на меня, она спросила:

— И что с тобой случилось?

— А, ничего.

Тут она увидала Руба с чуть подраспухшей губой.

— Эх, мальчики… — Она покачала головой. — Тошно от вас, вот не вру. Можете хоть неделю не вдруг друга не жучить?

Нет, мы не могли.

Мы жучили друг друга беспрестанно, хоть боксом, хоть пиная свернутые в мячик носки в гостиной.

— Значит, держитесь пока порознь, — приказала мама, и мы послушались. Ее мы старались слушаться изо всех сил, потому что она — боец, она зарабатывает уборкой в богатых домах и еще у нас надрывается, чтобы тут было все норм. Нам совсем не в радость, если она из-за нас огорчалась.

Но огорчения еще предстояли.

На следующий день все повернулось еще хуже: некоторых учителей слегка встревожило состояние моего лица и то, что на нем раз в пару недель стабильно возникает то синяк, то ссадина, то царапина. Они стали мне задавать все эти окольные вопросы, как оно у нас дома, как я лажу с родителями и все такое прочее. Я отвечал, что я со всеми отлично лажу, а дела дома как всегда. Хорошо, в общем.

— Точно? — не унимались они.

А зачем бы я стал врать? Может, надо было сказать им, что я на бегу треснулся об косяк или свалился с лестницы. Смешно было бы. Так-то я им говорил, что увлекаюсь боксом на досуге, но пока еще не достиг большого мастерства.

Ясно, что они мне не поверили: в четверг матери позвонили из школы, предложив прийти на беседу с директором и инспектором по семье.

Она пришла в пятницу на большой перемене, предупредив, чтобы мы с Рубом тоже явились.

У дверей кабинета, перед тем, как туда войти, она приказала нам:

— Ждите тут, и ни с места, пока я не позову.

Мы кивнули и сели, и минут через десять она выглянула и позвала:

— Ну-ка зайдите.

Мы зашли.

Директор и инспекторша встретили нас слегка удивленными и какими-то брезгливыми взглядами. Строго говоря, и мама тоже, и причина стала ясна, когда она вытащила из сумки наши перчатки и сказала:

— Ну, надевайте.

— Ой, мам… — воспротивился Руб.

— Нет, нет, нет, — настаивал директор, мистер Деннисон, — нам очень интересно посмотреть.

— Давайте, мальчики, — подзуживала мама, — не стесняйтесь…

Но в этом и был замысел. Смутить нас. Унизить. Застыдить. Это сразу стало ясно, едва мы надели перчатки.

— Мои дети, — сказала мама директору, и потом нам: — Мои сыновья.

На лице у нее было самое горчайшее разочарование. Казалось, она вот-вот заплачет. Морщинки вокруг глаз темнели пересохшими руслами рек, ждали. Но вода не пролилась. Мама сидела и смотрела. Мимо нас. А потом, прицельно, — на нас; и вроде как собралась плюнуть нам под ноги и отречься от таких детей. И я на нее не обиделся.

— Вот чем, значит, они занимаются, — сказала она директору с инспекторшей. — Прошу прощения за этот цирк, что вам пришлось потратить на него время.

— Все в порядке, — успокоил ее Деннисон, и мать пожала руки и ему, и тетке-инспектору.

— Извините, — еще раз сказала она и вышла за дверь, даже не взглянув на нас. Оставила стоять в этих перчатках, как двух нелепых обезьян среди зимы.

Не спрашивайте, почему, но я в России, еду в автобусе по Москве.

В автобусе давка.

Он едет медленно.

Лютый дубак.

Рядом какой-то парень сидит у окна и везет какую-то крысообразную зверюгу, которая шипит на меня, стоит мне только на нее глянуть. Парень толкает меня локтем, что-то говорит и смеется. Я спрашиваю его, правда ли это Москва (я ведь, понятно, там не бывал), он заводит со мной длинный многословный разговор, что само по себе чудо, ведь я не могу ответить ему ни слова по причине незнания языка.

Чувак невероятный.

Трещит.

Смеется и под конец он начинает мне нравиться. Я смеюсь над каждой его шуткой. Что парень шутит, я понимаю по его лицу.

— Медленный автобус, — говорю я, но он, конечно, ни фига не понимает.

Россия.

Можете вы мне сказать, что, господи ты боже мой, я делаю в России?

В автобусе дубак — я говорил, нет? Да? Ну вот, дубак еще какой, и все окна застыли.

Зябко.

Я ежусь на сиденье, но потом больше не могу терпеть.

Встаю.

Пытаюсь встать, но будто приклеился к сиденью. Будто по-настоящему примерз.

— Вставай, — говорю я себе, но не могу. Не могу!

Тут я вижу, как сквозь толпу кто-то ковыляет к нам по проходу.

Ой, нет.

Не надо.

Это старушка, и поскольку я в России, я понимаю, что здешние старушки никому не дают спуску. А хуже всего, что она смотрит прямо на меня. На меня.

— Помоги встать, — прошу я соседа, но он не реагирует. Более того — отворачивается поспать, расплющивая свою крыску по стеклу. Та сдавленно шипит.

А старушка идет.

Нет.

Это кошмар.

Она кривится и смотрит мне в глаза, взглядом приказывая освободить место.

«Вставай!» — мысленно ору я. Но не могу, и она…

Подходит.

— Ну-ка! — начинает она, и дальше ее уже не остановить. Она плюется русскими ругательствами мне в лицо и трясет кулаками. Яростно хватает ручонками за одежду и пытается поднять и вышвырнуть с сиденья.

— Простите! — скулю я, но бабка — просто само бешенство, так и наскакивает.

Позже я сижу в проходе на полу, а кусок моих штанов по-прежнему на сиденье, прилип. Тетка лет сорока, понимающая по-английски, говорит мне:

— Не надо было оскорблять эту леди, паренек.

— И не говорите, — соглашаюсь я, пытаясь не касаться голой кожей ледяного пола.

Старушка брезгливо ухмыляется сверху.

5

Это важная глава.

По крайней мере мне так кажется.

Синяки прошли у меня быстренько, и следующий отрезок своей жизни я слонялся без дела. События назревали. Они существовали где-то за пределами размеренного и огороженного существования, которое я вел. Где-то там: не ждали, а просто были. Сложились. Ну, может, самую малость раздумывали, подтянусь ли я к ним.

Может, я и глупости горожу.

Ну в общем.

Происшествия, которые произошли, заключались в том, что в субботу на работе у отца я познакомился с девушкой.

Она была что-то с чем-то, клянусь вам.

В тот раз я все утро копал траншею под домом где-то километрах в пяти от нашего дома, и я сдох. Сдох к обеду.

Я весь устряпался в грязи, а шею от рытья внаклон свело и заклинило. Когда я выбрался из-под дома, поодаль стояла девушка. Она была с матерью и с отцом и такая настоящая, что я чуть не подавился пустотой в горле. С меня ростом, такая она была, с мирным и настоящим лицом. Когда мы знакомились, она улыбнулась мне настоящими губами и настоящим голосом сказала:

— Привет!

Я вытер правую ладонь об штаны и поздоровался со всеми за руку. Мать. Отец. Девушка.

— Мой сын, Кэмерон, — сказал им папаша, пока я выползал на свет, вытрясая грязь из волос. И могло показаться, будто он даже где-то рад, что я ему помогаю.

— Дбрдень, — сказал я, подойдя, и тут отец повел взрослых типа на экскурсию, показать, что мы натворили на их территории. Эти люди затеяли довольно серьезное строительство, от которого чуток урезался двор. Ну а так, дом у них был симпатичный.

И вот девушка.

— Ребекка, — представила ее мать.

Пока старик демонстрировал достижения, я оставался с ней наедине.

Что мне надо было делать?

Заговорить?

Выждать?

Сесть?

В общем, постояли мы с минуту, а потом сели на такие вроде как шезлонги. Я смотрел в сторону, потом смотрел на нее и опять в сторону.

Ну и животное.

Умел найти подход к дамам, а?

Наконец, когда уже вот-вот и было бы поздно и уже возвращались родичи, я сказал ей таким идиотски тихим голосом: «Мне нравится тут работать», — потом тишина, и мы оба немного посмеялись и подумали: «Вот же ерунду сказанул».

Мне нравится тут работать. Мне нравится тут работать. Мне нравится. Тут работать. Мне. Нравится тут работать.

Повторял это про себя и думал, понимает ли она, что я на самом деле имел в виду.

Я думаю, она понимала.

Ребекка.

Хорошее имя; и как бы мне ни нравилось спокойствие у нее на лице, голос мне понравился еще больше. Я запомнил его и пустил звучать внутри меня. Этот вот ее «Привет». Нелепо, я понимаю, но когда опыта общения с женщинами кот наплакал, как у меня, берешь, что можешь.

Это длилось до самого вечера. И даже работа меня почти не тяготила, ведь теперь у меня была Ребекка. У меня был ее голос, его настоящесть, и это обезболивало все остальное. Обезболивало волдыри, вздувавшиеся на ладонях под пальцами, и затупляло лезвие, висевшее над моим хребтом.

«Привет», — сказала она. «Привет», — и она смеялась вместе со мной, когда я сказал глупость. Такое уже бывало, чтобы девчонки смеялись надо мной, но редко приходилось и мне смеяться с такой девчонкой вместе. И чтобы было легко, когда за плечом город, а твое лицо так близко к девчоночьему лицу, что тоже редко. Она дышит, она видит — и она настоящая. И это было самое здоровское. Она была куда реальнее зубной сестры, потому что не сидела за стойкой и не получала жалованье за то, что любезничает с посетителями. И уж конечно реальней женщин из каталога, потому что я никогда бы не разорвал эту девочку на клочки. И немыслимо было, чтобы я посмел обидеть ее, обругать или спрятать под кроватью.

Глаза. Живые глаза. Мягкие волосы, струящиеся по спине. Прыщик на виске, там, где начинаются волосы. Красивая шея, плечи. Не королева. Не из таких. Вы поняли, не из тех.

Она была настоящая.

Позже она играла музыку — не такую, чтобы мне сильно понравилась, но от этого стала еще реальнее. От всех этих дел я даже разулыбался отцу, когда он прикрикнул на меня за то, что я не там начал копать.

— Извини, пап, — сказал я.

— Вот там копай.

Интересно, понял ли он. Сомневаюсь. И непохоже было, что он просек, когда я спросил, придем ли мы через неделю.

— Ага, придем, — ответил он без выражения.

— Отлично, — но это я сказал только себе.

Немного погодя я спросил:

— А как этих людей фамилия?

— Конлон.

Ребекка Конлон.

Но что меня особенно шибануло — я внезапно стал молиться. Я молился о Ребекке Конлон и ее семье. И не мог удержаться.

— Прошу, благослови Ребекку Конлон, — то и дело взывал я к Богу. — Пусть у нее все будет хорошо, хорошо? Пусть у нее и в ее семье все будет нормально сегодня вечером. Больше ни о чем не прошу. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

И я крестился, как крестятся католики, а я ведь и не католик даже. Я не знаю, кто я.

Всю новую неделю я молился и постоянно проверял, помню ли я ее лицо и голос.

— Я бы ее не огорчил, — твердил я Богу, — не огорчил бы.

И меня прямо разрывало между любовью к ее лицу и телу и любовью к ее голосу. У нее в лице читался характер, без вопросов. Сила. Мне это нравилось. Я безусловно любил ее шею и горло, плечи и руки, ноги. Все это любил, — но голос!

Голос у нее слышался из какого-то тайного места внутри. Такого, которое, как я наделся, не всякому показывают.

Надо было понять: какая часть Ребекки меня интересовала больше всего? Ее красота или нутряная настоящесть, что прямо-таки зримо излучалась наружу?

Я стал бродить по улицам, чтобы только подумать о ней, чтобы воображать, чем она сейчас занимается, не вспоминает ли, случаем, обо мне.

Это превратилось в пытку.

— Боже, думает ли она обо мне? — вопрошал я у Бога.

Бог не отвечал, и я оставался в неведении. Я знал только, что иду вдоль дороги параллельно машинам, а те смеются, проезжая мимо. Толпы народу вываливали из автобусов и поездов и, не замечая меня, шагали по своим делам. Но мне было до лампочки. У меня была Ребекка Конлон. Все остальное не имело такого уж значения. Даже дома, препираясь с Рубом, я не волновался. Не заводился, не нервничал, потому что она все время была где-то рядом, в моих мыслях.

Радость.

Ее ли я чувствовал?

Иногда.

А потом меня пихали в ребра сомнения и трезвые мысли о том, что она вообще не думает обо мне. Так могло быть, ведь никогда не получается, как должно. Милая девушка вроде нее запросто найдет себе кого-нибудь намного лучше меня. Кого-нибудь получше балбеса, который замышлял дурацкие ограбления на пару с братцем, не удержался на работе в газетном киоске и опозорил свою мать.

Бывало, я представлял Ребекку голой, но всегда вскользь. Я ее хотел совсем не только так. Честно.

Мне хотелось отыскать то место, где рождался ее голос. Вот чего хотелось. Хотелось быть с ней славным. Радовать ее, и я молил, чтобы это мне удалось. Но мольбы никуда не приводят. Я знал, но все равно мысленно молил, пока считал часы до возвращения к ней.

Разное происходило на неделе, которая будет в следующих главах, но сейчас, в конце этой вот, я должен рассказать, что было, когда мы с отцом прибыли к Конлонам в следующую субботу.

Случилось вот что.

Сердце у меня колотилось через край.

Одна из них вернулась.

Представляете?

Вот это наглая.

Поняли, о ком я? Одна из тех каталожных женщин в купальниках, и она подходит ко мне у нас на кухне.

Обольстительно.

Тут затхло и сумрачно. Потно.

— Привет, Кэмерон.

Она приближается, подвигает стул, чтобы сесть прямо напротив меня. Мы касаемся друг друга коленями — так близко она подошла. Ее улыбка явно что-то означает. Угрозу? Похоть? Чувственность?

Как может мне такое сниться?

Сегодня?

После того, что происходило в последние дни?

Да не дури, парень.

Или это испытание?

Ну, как бы там ни было, она наклоняется ко мне ближе и облизывается. Купальник у нее бикини, желтый, и много всего открывает. Представляете? Она как бы невзначай касается пальцем моей шеи и ведет им вниз, с легким нажимом: еще чуток — и будет царапать. Ноготь у нее ровный, и что-то мне подсказывает посмотреть, что будет, и ни за что ее не останавливать. Но тут что-то еще, где-то в ступнях, беззвучно кричит, чтоб я велел ей остановиться. Оно подымается.

Она на мне.

Дышит.

Я чувствую запах ее духов и мягкую щекотку волос.

Ее руки стягивают с меня одежду, ее рот ловит меня.

Я это чувствую.

Она приподнимается.

Отталкиваясь.

От меня.

И падает обратно, скользнув зубами мне по горлу. Целует, приникнув губами, а языком касаясь…

Я вскакиваю.

— Что?

Я стою.

— Что? — спрашивает она.

Ох-х…

— Не могу. — Я беру ее за руку — сказать ей правду. — Не могу. Я не могу.

— Но почему?

Глаза у нее огненно-синие, и, когда она принимается гладить мне живот и тянуться дальше, у меня почти нет сил сопротивляться. Я останавливаю ее в последний момент, сам не понимая, как мне это удалось.

Я отворачиваюсь и отвечаю:

— У меня есть настоящая девушка. Которая не просто…

— Не просто кто?

Правда:

— Кто возбуждает, и все.

— А я, значит, вот такая? Вещь?

— Да.

И я вижу, как она меняется. Она как призрак, и когда я тянусь к ней, рука проходит, словно и нет никого.

— Видишь, — объясняю я, — погляди на меня. Пацан вроде меня даже не может прикоснуться такой, как ты. Ничего не поделаешь.

Она растворяется окончательно, и я понимаю, что моя реальность — это не каталожная девица, и не школьная королева красоты, и не другие вот такие. Моя реальность — настоящая девочка слева от нее.

На столе бикини-модель забыла сумочку. Я беру ее в руки, но не открываю — из страха, что она взорвется перед моим носом.

Королева красоты, которую я хочу.

Настоящая девочка, которую я хочу порадовать.

Сон окончен.

6

Помните, я рассказывал, как мне понравилось смотреть на Сару и Брюса, когда они шли по улице тем воскресным вечером?

Ну, за неделю у них, кажется, все изменилось.

И еще кое-что изменилось: Стив, который обычно возвращался со своей конторской работы около восьми, тоже был дома. А дело в том, что накануне на футболе он вывихнул лодыжку. Он сказал, ничего серьезного, но утром в понедельник щиколотка стала размером с метательное ядро. Врач освободил Стива от работы на полтора месяца: повреждение сухожилия.

— Но я выйду через месяц, вот увидите.

Он сидел на полу, задрав ногу на подушки, а рядом лежали костыли. Ему придется томиться дома две недели: начальник вычтет их из отпуска. Это бесило Стива не только потому, что урезался его летний отпуск, но и потому, что Стив терпеть не мог сидеть без дела.

Его мрачный настрой, естественно, не помогал делу у Сары с Брюсом в гостиной.

Во вторник на диване, они не зажигали, как обычно, а сидели, будто приклеенные, напряженно.

— Нюхни-ка подушку, — велел мне Руб, поймав момент, когда я наблюдал за ними, сам того не желая.

— Зачем?

— Она воняет.

— Что-то мне неохота ее нюхать.

— А ну.

Его заросшее злобное лицо придвинулось ближе, и я понял, что с отказом он не смирится.

Он бросил мне подушку, и предполагалось, что я ее подниму и ткнусь туда лицом и скажу ему, воняет ли. Руб все время заставлял меня делать такие штуки — действия, бессмысленные и нелепые.

— Ну, нюхай!

— Ладно!

— Нюхай, — продолжил он, — и скажи, пахнет ли, как Стивова пижама.

— Стивова пижама?

— Ага.

— Мои пижамы не воняют, — взревел Стив.

— Мои воняют, — сказал я. Это была шутка. Никто не засмеялся. Тогда я повернулся к Рубу: — Откуда ты знаешь, как воняют Стивовы пижамы? Ты у всех нюхаешь пижамы? Ты че, на фиг, пижамный нюхач или что?

Руб поглядел на меня, ничуть не смутившись.

— Пахнет, когда он проходит мимо. Нюхай давай!

Я понюхал и заключил, что подушка пахнет совсем не розами.

— А я что говорил?

— Мило.

Я бросил подушку ему, он перекинул на место. Таков Руб. Подушка воняла, и он это знал, и это его напрягало. Он захотел про это поговорить, но одно было железно — он нипочем не стал бы ее стирать. И вот она снова лежала в углу дивана, воняя. Теперь и я чувствовал вонь, но лишь потому, что Руб эту тему поднял. Может, мне чудилась вонь. Спасибо, Руб.

Еще неуютнее в тот вечер было оттого, что Брюс с Сарой обычно, если не лизались, то хотя бы изредка вступали в разговор, про какие бы глупости у нас ни шла речь. Но в тот вечер Брюс не сказал ни слова, и Сара не сказала ни слова. Они молча смотрели видео, взятое в салоне. Не раскрывая рта.

Должен заметить, пока это все происходило, я молился за Ребекку Конлон и ее семью. И это довело меня до того, что я стал молиться и о своих. Я молился о том, чтобы больше никогда не подводить маму, чтобы отец не наваливал на себя столько работы, а то и до сорока пяти не дотянет. Я молился, чтобы Стив выздоровел. Молился, чтобы из Руба когда-нибудь вышел толк. Чтобы Саре было хорошо прямо здесь и сейчас, чтобы у них с Брюсом все тоже было хорошо. Хорошо. Все хорошо. Я тыщу раз это сказал. Я сказал это и начал молиться за весь глупый человеческий род и за всех, кто страдает или голодает, или кого насилуют вот в этот самый миг.

«Пусть у них все будет хорошо, — просил я Бога. — У всех, кто болеет СПИДом и всяким другим. Пусть им вот сейчас будет хорошо, и этим бездомным чувакам с бородами и в лохмотьях, в драной обуви и с гнилыми зубами. Пусть у них все будет хорошо… Но главное, пусть все будет хорошо у Ребекки Конлон».

От этого я начинал с ума сходить.

Правда.

Пока Сара с Брюсом не видели, я глазел на них и удивлялся, как это всего несколько недель, дней назад они не могли друг от друга оторваться.

Я думал, как все могло так поменяться.

Это меня пугало.

Господи, прошу тебя, благослови Ребекку Конлон. Пусть с ней все будет хорошо…

Как так все меняется в один миг?

Позже, уже в нашей с Рубом комнате, я слышал за стеной, в комнате Сары, жужжание их с Брюсом разговора. В городе было темно, только окна светились — как болячки, словно с кожи города посрывали пластыри.

Единственное, что, похоже, никогда не поменяется, — город в его переходный час между днем и вечером. Он неизменно становится сумрачным и чужеватым, отстраненным от происходящих событий. В городе тысячи домов и квартир, и во всех что-то происходит. В каждой какая-то своя история, но не для зрителей. Никто ее не знает. И никому нет дела. Никто, кроме нас, не знает про Брюса Паттерсона и Сару Волф, никого не волнует лодыжка Стивена Волфа. Никто во всем остальном мире не молится о них и не молится без передышки о Ребекке Конлон. Никто.

В общем, я понял, что только я и остался. Только я и мог бы волноваться о том, что происходит здесь, в стенах моей жизни. У других людей свои миры, о которых стоит волноваться, и в итоге они должны думать о своих делах, как и мы.

Я нарезал круги.

Молился.

Беспокоился о Саре.

Молился, как полоумный дурак.

Это короткая глава, но сделай я ее длиннее, стал бы вруном.

Все, что помню о том вечере: молитвы, треп про вонючую подушку, ногу Стива и напряжение, повисшее между Сарой и Брюсом.

И город снаружи. Это тоже помню.

Будущее: пора отдохнуть.

Мы на краю города, рядом с ним; кажется, протянешь руку — и потрогаешь дома, дотянешься и потушишь огни, что бьют нам в глаза, стараясь ослепить.

Мы рыбачим, мы с Рубом.

Раньше мы никогда не рыбачили, а сегодня вот взялись и рыбачим весь вечер.

Пески у нас уходят в какое-то огромное темно-синее озеро, из которого выныривают звезды.

Вода в озере тихая, но живая. Мы чувствуем, как она колышется под днищем старой потрепанной лодки, которую мы арендовали у какого-то жулика. Нас то и дело качает вверх-вниз. Поначалу нам это не страшно: конечно, ничего не может быть абсолютно устойчивым, но мы знаем, где мы, и озеро дышит не слишком шустро.

Не ловится.

Ничего.

Совершенно. Ничего.

— Бесполезняк чертов, — заводит беседу Руб.

— Говорил тебе, не надо было рыбачить. Кто знает, что в этом озере?

— Души городских мертвецов, — Руб улыбается с какой-то ехидной радостью. — Что будем делать, если кто-нибудь из них попадется на крючок?

— За борт прыгать, чувак.

— Вот уж, на фиг, точно.

Вода опять колышется, и откуда-то, не видно, откуда именно медленно катятся волны. Они подымаются и захлестывают лодку. Они все выше.

И какой-то запах.

— Запах?

— Да, ты что, не чуешь? — спрашиваю я Руба.

Говорю так, будто виню в чем-то.

— Теперь вот ты сказал, и я чувствую.

Озеро уже ходит ходуном, и наша лодка вместе с ним: вверх-вниз, вверх-вниз. Волна бьет мне в лицо, полный рот воды. На вкус она, вот фантастика, жгучая. По лицу Руба я понимаю, что он тоже глотнул.

— Бензин, — говорит он.

— О господи.

Волны немного улеглись, и я оборачиваюсь к лодке, что стоит ближе к городу, почти у самого берега. В ней парень с девчонкой. Парень выходит из лодки на берег, и у него что-то в руке.

Что-то рдеет.

— Нет!

Я вскакиваю и вскидываю руки.

Он не слушает. Сигарета.

Он не слушает, а я вижу, как еще кто-то гребет к берегу, отчаянно. Кто это? Я не знаю и вижу еще лодку, которая тоже спешит, там мужчина и женщина средних лет.

Парень бросает сигарету в озеро. Красно-желтое катится мне в глаза.

Забытье.

7

В четверг Руб еще подбил меня на новую выходку — кое-что отличное от наших обычных грабительских налетов.

Дорожные знаки.

Это и был его новый план.

Еще не свечерело, а он уже все обдумал и сообщил мне, какой знак хочет спереть.

— «Уступи дорогу». На Маршалл-стрит. — Улыбнулся. — Двинем где-то, скажем, часиков в одиннадцать, прихватим ключ у батяни — ну, такой, который регулируется колесиком наверху…

— Разводной?

— Ага, его… Надеваем кенгурухи, идем такие, как ни при чем, типа Марк Во[1] с битой, я влезу тебе на спину, и мы свинтим знак.

— А зачем?

— В каком именно смысле зачем?

— Я спрашиваю, в чем смысл?

— Смысл? — Руб… как бы это сказать?.. Вышел из себя. Возмутился. — Нам не нужен смысл, сынок. Мы малолетки, мы поганцы, у нас нет подружек, полный нос соплей, в глотке скребет как черт-те что, мы в коросте, на нас нападают прыщи, подружек нет у нас — это я говорил? — денег нет, мы на ужин через день жрем грибы, толченные, чтоб были похожи на мясо, заливаем их томатным соусом, чтобы не чувствовать вкус. Какие тебе еще причины? — Брат откинулся на кровати и устремил безнадежный взгляд в потолок. — Мы не просим много, милый Боженька! Ты же знаешь!

Вот и порешили.

Наш следующий набег.

Клянусь, в тот вечер мы были сущие дикари, как и описал Руб в своем словоизлиянии. Сначала меня покоробило, что Руб думает о нас так. Как и я думал. Только Руб этим гордился.

Может, мы и не знали, кто мы, но мы знали, каковы мы, и Рубу всякий вандализм типа кражи дорожного знака виделся для нас таких вполне подходящим предприятием. Уж он совершенно точно не собирался предположить, что мы можем оказаться в каталажке, за решеткой, не отвечающей установленным стандартам безопасности.

Ясно, мы знали, что такое дело у нас не выгорит.

Одна беда: оно выгорело.

Мы выскользнули из дома через черный ход примерно без четверти двенадцать: горбы капюшонов над головами, шаг с креном вперед. Шли спокойно, даже борзо, вдоль по улице, пар изо рта, руки в карманах, шепот славы засунут в носки. Наше дыхание и сопение процарапывало нас в воздухе, раздирало его, и я казался себе тем чуваком, Юлием Цезарем, пустившимся завоевывать чужую империю — а мы всего-то шли красть паршивый серо-розовый треугольник, который должен быть красно-белым.

Уступи дорогу.

— Больше похоже на «Упусти дорогу», — хихикнул Руб, когда мы подошли к месторасположению знака. Он залез, сорвался, снова залез мне на плечи. — Вот так, — поймав равновесие, продолжил он.

— Ключ.

— А?

— Ключ, олух.

Шепот у него был колючий и плотно туманился на холоде.

— А, да, точно, забыл.

Я подал ему газовый ключ, или разводник, или назовите, как хотите, и мой брат принялся откручивать дорожный знак «Уступи дорогу» на перекрестке Маршалл — и Карлайл-стрит.

— Блин, что-то упирается, дрянь, — сообщил он. — Болт такой ржавый, гайка всю грязь собирает. Ты, главное, меня держи, понял?

— Я как-то уж подустал, — заметил я.

— А ты терпи. Через не могу. На зубах, сынок. Все великие умели преодолевать физический дискомфорт.

— Великие кто? Лямзильщики знаков?

— Нет. — Ехидно. — Спортсмены, балда.

И тут наконец победа.

— Готово, — объявил Руб. — Он у меня.

И спрыгнул с моих плеч, держа знак в тот самый момент, как в одном из обшарпанных домов на углу зажегся свет.

На балкон вышла женщина и со вздохом сказала:

— Вы когда-нибудь повзрослеете?

— Пошли. — Руб потянул меня за куртку. — Бегом, бегом!

Мы дернули прочь, Руб поднимал знак над головой и кричал: «Во как!», — и мы смеялись. И даже когда мы пробрались домой, адреналин еще крался по моим венам, сжимаясь пружиной и срываясь вперед. Только в комнате он мало-помалу рассеялся. Свет был погашен немедленно, и Руб сунул знак себе под кровать, заявив чисто для смеху:

— Вякнешь маме или бате, я проверю, глубоко ли этот знак можно забить тебе в пасть.

Я посмеялся и скоро заснул, все еще слыша тихий голос женщины, вздыхающей среди ночи на парочку подозрительных юнцов. Но пока сон не пришел, я успел подумать о Ребекке Конлон и вспомнил моменты нашего с Рубом похода и кражи, представляя, что Ребекка меня видит. Не знаю, понравился бы я ей, или она решила бы, что я полный кретин. Полный кретин, скорей всего.

— И ладно, — шепнул я про себя под одеялом. — И ладно.

И принялся молиться о ней и обо всех, о ком привык молиться в последнее время. Той ночью, довольно скоро после того, как забылся, я увидел сон — плохой. Кошмар. Полноценный кошмар.

Вы его скоро увидите сами…

Утром Руб извлек знак, чтобы полюбоваться им еще разок, со всеми удобствами. Я как раз зашел после душа.

— Чудесная штука, а? — сказал Руб.

— Ага. — Но голос у меня был не особо радостный.

— Че с тобой?

— Ничего.

А на самом деле — плохой сон.

— Ладно. — Он спрятал знак и высунулся в коридор. — Та-ак. — Он глянул на меня. — Ты опять не закрыл дверь в ванную — ты специально выстуживаешь перед тем, как я пойду в душ?

— Забыл.

— Последи за собой.

Он пошел, но я двинулся следом, волосы мокрые и торчат во все стороны.

— Ты куда это прешься, ты?

— Надо тебе что-то сказать.

— Ага.

Он захлопнул дверь перед моим носом. Я услышал, как включился душ, щелкнул дверной шпингалет, шаркнула занавеска, потом оклик:

— Заходи.

Я зашел и сел на крышку унитаза.

— Ну, — поторопил меня Руб, — чего там?

Я стал рассказывать про свой кошмар, и казалось, в сырое тепло ванной из меня излучился какой-то свой жар, еще горячее. На полный пересказ сна ушла минута или две.

Я закончил, и Руб сказал мне на это два слова:

— И что?

Пар сгустился.

— Что нам делать?

Душ смолк.

Руб высунул голову из-за шторки.

— Подай полотенце.

Я подал.

Он вытерся и выступил из облаков пара со словами:

— Да, что говорить, сон ты рассказал неприятный, сынок.

Да он и не понимал, насколько неприятный. Снилось-то мне. Это я думал, что все по правде, пока сон происходил в моей голове. Это я.

Покончить.

Надо с этим покончить.

Не…

Это я проснулся в потемках нашего успеха, в поту, выедающем глаза, и с немым криком, прижатым к губам.

И вот там, в ванной, я предложил:

— Надо привинтить его на место.

У Руба сначала была другая идея.

Он придвинулся ко мне и сказал:

— Можно позвонить в дорожную полицию и сказать, что нужно там знак заменить.

— Да у них абсолютно недели уйдут, чтобы его заменить.

Руб помолчал, потом согласился.

— Да, верная мысль. — Вот несчастье. — Состояние дорог в нашей округе — позор нации.

— Так что делаем? — спросил я опять. Меня не на шутку теперь тревожила безопасность людей вообще, и еще мне вспомнилась история, про которую с год назад говорили в новостях: какие-то ребята в Америке получили типа лет по двадцать за кражу знака «Стоп», из-за которой случилась авария с трупами. Поищите, если не верите. Это было.

— Что делаем? — повторил я.

Руб ответил тем, что ответил не сразу.

Он вышел из ванной, оделся, а потом сел на мою кровать, подперев голову руками.

— Ну а что еще нам можно сделать? — спросил он, едва ли не умоляюще. — Поставим на место. Я думаю.

— Правда?

Дикари, как есть.

Дикари, перепугавшись.

— Ага. — С несчастным видом. — Да. Поставим на место.

Как будто у него самого что-то отняли на улице — только вот что? Откуда это стремление красть? Чтобы почувствовать, каково нарушать правила и получать удовольствие от гадостей? А может, Руб считал себя конченным типом, и чтобы удостовериться в этом, пытался воровать? А может, хотел быть похожим на героя американских фильмов?

По правде, я понятия не имел, что творится у него в голове, вот и все.

Перед выходом в школу он еще раз достал знак и окинул его на прощание грустным любовным взглядом.

В тот же вечер, в пятницу, где-то в районе одиннадцати мы вернули знак на место, и никто нас, слава богу, не застиг. Нелепо вышло бы — загреметь за кражу знака, когда вы его, наоборот, возвращаете.

— Ну что, — резюмировал Руб дома после похода, — вернулись с пустыми руками. Как всегда.

— М-м.

Я тогда не смог сказать ни слова.

Одно я про тот вечер запомню навсегда. Когда мы вернулись домой, Стив сидел на крыльце на холоде. Костыли опять лежали рядом, ведь лодыжка у него по-прежнему была нерабочая. Вот он сидел на нашем старом крыльце, примостив на перила кружку.

Когда мы просочились мимо, за дом, как бы не замечая Стива, я услышал его голос.

Я вернулся.

Переспросил.

— Что ты сейчас сказал?

Я спросил самым обычным голосом, так, будто не расслышал, а мне интересно.

Он повторил.

Вот что:

— Не верится, что мы братья.

Стив покачал головой.

И продолжил.

— Вы такие раздолбаи.

Если честно, именно равнодушие, с каким он это сказал, меня и покоробило. Он произнес это так, будто мы были уж настолько ниже него, что нисколько его не занимали. Но, если учесть, что мы только что проделали, я почти понял его. Как Стивен Волф может быть одной крови со мной и с Рубом, да и с Сарой, если уж на то пошло?

И все равно я лишь на миг задержался и зашагал дальше, а какой-то тонкий визг изнутри вскрывал мою голову. Ныло, как у побитого.

В комнате я спросил Руб, где бы он повесил наш знак на стену. Может, я спросил, чтобы поскорее забыть слова Стива.

— Тут?

— Не.

— Тут?

— Не.

— Тут?

Ответа не было долго, а свет в нашей комнате еще горел, пока Руб думал какие-то мысли, о чем-то мне навсегда неведомом. Он молча лежал на кровати и тихонько потирал свою бороду, будто кроме нее у него больше ничего не осталось.

Я, устроившись в постели, усиленно думал про завтрашний день, про работу у Конлонов. Ребекка Конлон. Я думал, этот день так и не настанет, — но завтра мы опять будем там. Я забыл и про Руба, и про Стива, и было так здорово жить, не терзаться совестью и ждать встречи с девушкой, которая стоит того, чтобы о ней молиться.

После долгого молчания Руб выступил с заявлением.

Он сказал:

— Кэмерон, я бы вообще не стал вешать знак на стену.

Я повернулся и посмотрел на него.

— Почему?

— Сам знаешь, — Руб уставился в потолок. Только губы шевелились. — Потому что стоило маме его увидеть, как она бы меня прикончила.

По городу рыщет машина. Здоровая оранжевая, у нее басовитый сосредоточенный гуд, как у всех таких машин. Рокот разносится по улицам, но она всегда останавливается на красный, на знак «Стоп» и все такое прочее.

Смена сцены…

Мы с Рубом выходим из дому, вроде как на футбол, смотреть Стива, хотя, вообще-то, на дворе два часа ночи. Холодно. Знаете, такой нездоровый холод. Который будто дышит. Он ломится в рот, резкий и злой.

Вопрос.

Руб:

— Тебе никогда не хотелось отметелить старика?

— Нашего старика?

— Ну а какого.

— Зачем?

— Не знаю… Тебе не думалось, что это было б прикольно?

— Нет, не думалось.

На этом мы замолкаем и шагаем в тишине. Шаркаем по тротуару, одна-другая случайная машина катит мимо. Такси проезжают, виляя по всей дороге, тяжело пыхтит перегруженный мусоровоз. И оранжевая машина обгоняет нас с ревом.

— Задроты, — говорю я Рубу.

— Точно.

Тем временем оранжевая удаляется, ее рев затихает, потом вновь раздается на боковой улице позади нас.

Смена сцены…

Мы с Рубом стоим на углу Маршалл-и Карлайл-стрит. Требовательный гул оранжевой все ближе, и Руб пригибается, зажав между ног украденный нами дорожный знак. Я смотрю на столб от знака, он пуст. Просто голый столб, забетонированный в тротуар.

Вот и она.

Оранжевая летит по Маршалл-стрит, практически заглатывая собственную скорость, жадно ее набирая.

Мимо нас она просто летит.

Знака нет.

Знака нет.

Оранжевая газует, я крепко зажмуриваюсь… и в тот же миг — пронзительный стискивающий визг от нахлеста металла на металл, вопль и запоздавший на миг дождь битого стекла.

Руб пригибается.

Я стою и все не открываю глаз.

Тишина-ропот.

Она со всех сторон.

Я открываю глаза, мы идем.

Руб бросает знак, выпрямляется, и мы шагаем в медленном зябком ужасе к машинам, которые, кажется, вгрызлись друг в друга в драке.

Люди внутри кажутся проглоченными.

Они трупы, они в крови, они переломанные.

Они мертвые.

— Они мертвые! — кричу я Рубу, но из меня не доносится ни звука. Звуков нет. Голоса нет.

И тут одно из мертвых тел оживает.

Оно выкатывает на меня глаза и кричит, и мои уши не выдерживают этот крик. Я валюсь наземь, стискиваю руками голову.

8

Когда наутро мы с отцом приехали к Конлонам, сердце у меня и правда колотилось настолько гулко, или через край, как я это назвал раньше, что как будто даже болело. Оно чем-то накачивало мне горло, и я от этого исходил слюной вопросов.

Что я скажу?

Как поведу себя при встрече?

Любезно?

Спокойно?

Безразлично?

Или робко и тактично — в том духе, который никогда мне не помогал?

Кто бы знал.

По дороге туда я думал, что подавлюсь, или задохнусь, или как-то. Такое вот чувство эта девушка посеяла во мне. Чем меньше оставалось до ее дома, тем больше разрасталось это чувство. Дело дошло до того, что я хотел, чтобы на следующем перекрестке мы встали на красный и мне хватило времени все обдумать. Смешно. У меня была неделя на раздумия, на подготовку, и вот пришла суббота, а я в полной растерянности.

Наверное, слишком много времени на раздумия. А может, стоило поменьше волноваться про Сару и Брюса и не тратить время на кражу и возвращение дорожных знаков с Рубом. Наверное, тогда у меня самого дела пошли бы лучше. Может, сейчас все было бы, как надо.

Если.

Бы.

Все напрасно.

Все насмарку.

«Когда мы приедем, — подумал я, — пожалуй, лучше сразу нырну в траншею и буду там себе копаться». Такие, как я, девчонок не привлекают. Какая уважающая себя девушка будет меня терпеть рядом? Всегда нечесаный. Руки-ноги в грязи. Кривая улыбочка. Неловкая походка нога за ногу. Не, совсем никуда не годится. Напрочь.

Я дошел до того, что сам себе внушал: если начистоту, ты вообще не достоин девушки. И я был прав. Не достоин. Я выказывал явные признаки сомнительной, в лучшем случае, нравственности. Легко шел на поводу у брата. Совершал нелепые поступки, жалкие, и только ради какой-то дурацкой гордости, до того смешной, что в голове не укладывалось. Я собой представлял какую-то кашу вместо личности, что хватается за всякую соломинку, лишь бы как-то выплыть…

И вдруг. Внезапно.

В один миг я понял, как странно, что я никогда не молился о самом себе. Разве я не был достоин спасения? Или за свою пакостность не заслуживал молитвы? Может. Наверное.

Но все же я уговорил Руба вернуть знак — пытался я рассуждать. Так что, пожалуй, в конце концов, я не такая уж дрянь. Стало чуть легче — немного позитивных мыслей, пока отцовский фургон дребезжал в направлении моей судьбы.

Мы подъехали к дому, и тут у меня даже замелькали какие-то искорки веры — может, я и не такой кошмарный и мерзкий дегенерат, каким себя только что признал. Я стал говорить себе, что, может, и вообще нормальный. Вспомнил, о чем мне думалось тогда в зубной клинике — что все пацаны-подростки довольно мерзки, вроде животных. Может быть, фокус в том, что нужно из этого как-то вырасти? Может, именно Ребекка Конлон и должна мне в этом помочь. Дать мне возможность доказать, что я могу быть любезным и приличным, а не только похотливым и гнусным. Хотя бы один шанс правильно повести себя с девушкой — вот о чем я мечтал и знал, что не упущу его.

Ни за что.

Не позволю себе.

— Не упущу, — шептал я себе, выбираясь из фургона. Я глубоко вдохнул, будто шел навстречу самому важному событию своей жизни. И тут понял. Это и было самое важное в моей жизни.

— Держи, — сказал отец, вручая мне лопату, и все утро я вкалывал, дожидаясь, когда же наконец появится Ребекка Конлон. Потом из разговора папаши с ее матерью я понял, что Ребекки нет. Она заночевала у подруги.

— Чудесно, — сказал я куда-то в пространство между корнем языка и глоткой.

И знаете, что было хуже всего?

Хуже всего было сознавать, что если бы это Ребекка Конлон приезжала в наш дом работать, уж я-то все сделал, только бы оказаться дома и встретиться с ней. Я бы никуда не ушел. Если б я знал, что она придет, то за два дня прибил бы себя гвоздями к полу, чтобы точно с ней не разминуться.

— Гвоздями, — вслух подтвердил я, не прекращая рыть.

Я вымотал себя работой до отупения. Тяжко было мне. Отец даже спросил, все ли у меня норм. Я сказал, все норм, но мы оба понимали, что мне капец.

Когда день закончился, а девушка так и не появилась, отец добавил мне десятку сверх обычного. Вручил мне ее со словами:

— Ты сегодня попотел, парень. — Пошел было прочь, но остановился, обернулся и добавил: — В смысле, Кэмерон.

— Спасибо, — ответил я, но, как ни старался, чтобы вышло по-человечески, улыбка отцу от меня досталась несчастная.

— Я был бы с ней молодцом, — дома сообщил я городу за окном моей комнаты, но толку-то. Городу все равно, а в соседней комнате ссорились Брюс с Сарой.

Руб вошел и завалился ничком на кровать. Закинув подушку на голову, он сказал:

— Пожалуй, мне больше нравилось, когда они лизались, как угорелые.

— Ага, и мне.

Я тоже рухнул на кровать, только на спину, а глаза закрыл ладонями. Нажимая на веки большими пальцами, я запускал в черноте разноцветные узоры.

— Что на ужин? — спросил я Руба, страшась ответа.

— Сосиски, кажется, и остатки грибов.

— А, шикарно, — я, страдая, перевернулся на бок. — Вот, блин, шикарно.

Руб снял с головы подушку и добавил мрачно:

— И у нас кончился томатный соус.

— Еще шикарнее.

Я замолчал, но стонать про себя продолжил. Потом мне это поднадоело, и я подумал: «Не переживай, Кэмерон. Всякому псу выпадает удача».

Просто не сегодня.

(Кстати, грибы-то мы и ели. Мы посмотрели в тарелки, подняли взгляд. Опять посмотрели. Кошмарно. Воротить нос нет смысла. Мы ели, потому что это были мы и потому что, в конце концов, мы ели всё. Всегда. Мы всегда ели всё. Даже если бы нас стошнило ужином, а назавтра нам бы его снова подали, мы с Рубом, наверное, съели бы и это.)

Большая толпа, в середине дерутся, зрители вопят, визжат и завывают под каждый удар, под каждый кулак впечатанный в лицо. Толпа плотная, рядов в восемь, едва ли протолкнешься.

Я встаю на четвереньки.

И ползу.

Выискиваю просветы и протискиваюсь — и наконец выбираюсь. В первый ряд толпы, которая стоит гигантским кольцом, плотно.

— Бей! — орет рядом со мной какой-то чувак. — Мочи! Сильнее!

А я-то все разглядываю толпу. Я не смотрю за дракой. Пока нет.

В толпе собрались самые разномастные типы. Худые. Толстые. Черные. Белые. Желтые. Все они неотрывно глядят, и все вопят в середину круга.

Чувак рядом все время визжит у меня над ухом, буравит мне череп до мозга. Его голос толкается у меня в легких. Вот как громко вопит. Его не унять, ему сзади орут, чтоб заткнулся. Бесполезно.

Чтобы заставить его замолчать, я задаю ему вопрос — во весь голос, перекрикивая толпу.

— Вы за кого? — спрашиваю.

Он умолкает. Вмиг.

Пристально смотрит.

На драку. Потом на меня.

Секунды идут, потом он говорит:

— Я за подпёска… Так надо.

Он посмеивается сочувственно.

— Надо болеть за подпёска.

Вот тут я и смотрю на драку, в первый раз.

— Эй, — что-то не так. — Эй, — я вновь обращаюсь к соседу, потому что в центре орущего дрожащего круга только один боец. Парнишка. Он лихо молотит кулаками, отскакивает, защищается и делает выпады в пустоту.

— Эй, а как так, что дерется один? — это я опять спрашиваю у соседа.

Тот больше не смотрит на меня, нет. Он не сводит глаз с парня в центре круга, который так отчаянно бьется, что никто из зрителей не может оторвать взгляда.

Сосед заговаривает.

Вот ответ.

Сосед говорит:

— Он бьется со всем миром.

И теперь я сам смотрю, как подпёсок в центре круга дерется и держит удар, и падает, поднимается на корточки, потом на ноги, продолжает бой. Он не сдается, как бы жестко ни падал. Он поднимается. Из публики его ободряют криками. А другие смеются и глумятся.

Во мне вскипают эмоции.

Я смотрю.

Глаза у меня набухают и зудят.

— Сможет он победить?

Я спрашиваю и теперь уже сам не могу оторвать глаз от мальчишки в центре круга.

9

В воскресенье Руб со своими опять крупно пролетели в футбол, команда Стива проиграла без него, а я пошлялся немного по улицам. Меня как-то не тянуло домой. Бывает, домой неохота. Ну, знаете, как оно. Нужно было кое-что обдумать.

Поначалу я дал невеселым событиям вчерашнего дня затуманить мне прогулку. А дорога пошла за стадион «Ламсден», вглубь города, и, должен сказать вам, в городе столько сдвинутых, что к возвращению домой я был рад, что вообще вернулся.

На мне были джинсы и дезерты, утром я принял душ и как следует вымыл голову. Шагая, я все еще чувствовал, как волосы безудержно топорщатся, будто разоблачая меня. Но притом было приятно, что я чистый.

«Может, старик и прав, — думал я. — С этим его брюзжанием, что мы неряхи и позорники… Пожалуй, быть чистым приятно».

Я шел мимо всяких заведений и лавок, и они отползали прочь. Магазинчики. Кафешки. Еще я прошел мимо парикмахерской, в которой лысый чувак стриг клиенту локоны с таким остервенением, что я даже струхнул. Мне все время попадается что-нибудь в этом роде — какое-то глумление над людьми, и я при этом спотыкаюсь или сбиваюсь с шага от удивительной жути. Или мнусь от неловкости. В тот день, помню, от беспокойства стал приглаживать волосы, но они тут же опять встопорщились.

В общем, ни день, ни прогулка не принесли ни удачи, ни ободрения, которых я искал.

Я шел и шел.

Вы так делали когда-нибудь?

Идти, чтобы идти.

Идти без малейшего понятия, куда.

Не сказать, что веселое занятие, но и не мука. Я был как бы одновременно свободным и в клетке: словно во всем мире только я сам и мог не дать себе веселиться или унывать. Как всегда, вокруг шумели машины, и от этого чувство, что я не отсюда, только усиливалось. Не было ничего замершего. Все двигалось. Одно превращалось в другое. Точно как и я.

С каких пор ли у меня внутри есть что-то к девушке?

С каких пор я стал волноваться за сестру и за то, как у нее все складывается?

С каких пор мне не все равно, что там на уме у Руба?

С каких пор я прислушиваюсь к Стиву «История успеха», и мне не наплевать, смотрит ли он на меня сверху вниз?

С каких пор я стал бесцельно бродить по округе? Бродить, чтоб не сказать рыскать, по улицам?

И тут меня как стукнуло.

Я одинокий.

Я был одиноким.

Отпираться ни к чему.

Все точно.

Понимаете, я никогда не был таким, чтобы куча друзей, своя компания. Кроме Грега Финни у меня и друзей-то никогда не водилось. Я вроде как оставался сам по себе. Меня это бесило, но я и гордился этим. Кэмерону Волфу никто не нужен. Он не стремится ходить в стае. Не всем это надо. Нет, Кэмерону требуется лишь его чутье. Ему нужен только он сам, и он умел выдержать и бокс на заднем дворе, и походы-грабежи, и любой другой позор, что на него сваливался. Так почему же я теперь так странно себя чувствовал?

Давайте начистоту.

Не иначе, тут вмешалась эта девчонка.

Не иначе.

Но нет.

Дело было во всем сразу.

В моей жизни.

Она усложнялась.

Моя жизнь, и, шатаясь по бегучим улицам, я видел над собой небо. Видел здания, убогие домишки, копченую сигарную лавку, еще одну парикмахерскую, электропровода, мусор в канавах. Бродяга попросил мелочи, но у меня не нашлось. Город был со всех сторон, перекачивал воздух, будто легкие курильщика.

Я остановился как вкопанный, уловив, что все хорошие мысли из меня улетучились. Может, они выплеснулись из меня и достались бродяге. Может, растворились где-то у меня в животе, а я и не заметил. И вот осталось только непонятное беспокойство, какое не объяснишь. Ну и картина. Ну и ощущение. Кошмар да и только: тощий парнишка один стоит посреди улицы. Вот такой сухой остаток. Один, и я не видел в себе способностей справиться с этим. Так внезапно. Да, довольно внезапно, я понял, что больше не могу уживаться со своей одинокостью.

Выходило ли, что это мне навсегда?

Всю жизнь мне мириться с этими сомнениями в себе самом и в устройстве окружающей жизни? Всегда ли я буду чувствовать себя таким ничтожным, что от этого больно, и даже самый отчаянный вопль и рев из моей глотки оказываются на деле жалким скулежом? И так внезапно застывать посреди улицы и влипать в тротуар?

Всегда ли буду?

Всегда ли?

Всегда?

Страшные раздумья, но я отлип от тротуара и продолжил путь.

«Завязывай думать, — приказал я себе. — Не думай ни о чем». Но даже это ничто не было пустотой. Оно было мыслью. Мысль осталась, и канавы по-прежнему были полны туго набитыми потрохами большого города, выпущенными наружу.

Я не очень-то верил, что разберусь со всем этим сам, но все равно шел, пытаясь докопаться до какой-нибудь новой идеи, от которой жизнь снова станет веселее.

«Нельзя уж так переживать», — сказал я себе потом, добравшись до Центрального вокзала. Я потоптался у газетного киоска, разглядывая обложки «Роллинг Стоун» и прочего такого. Конечно, пустая трата времени, но я все равно. Будь у меня с собой деньги, я бы сел на электричку до набережной, чтобы поглазеть на мост и море с кораблями. Может, там оказался бы мим или еще какой бедняга, которому я все равно не смог дать денег, потому что их у меня не было. С другой стороны, будь у меня на электричку, глядишь, нашлись бы и на скромного уличного артиста. А может, и на паром через гавань. Может. Может…

«Может быть» стало меня раздражать, потому что без изменений осталось лишь одно — это самое «может быть», может быть, присохнет ко мне навечно.

Может, внутри у той девушки что-то возникло ко мне.

Может, у Сары с Брюсом все наладится.

Может, Стив вернется на работу и на футбольное поле быстро, как он сам думает. Может, однажды он перестанет смотреть на меня свысока.

Может, отец когда-нибудь станет мной гордиться, может, когда мы закончим работу у Конлонов.

Может, когда-то и маме не придется вечерами стоять у плиты и после целого рабочего дня готовить сосиски с грибами.

Может, я смогу готовить.

Может, Руб однажды вечером расскажет, что творится у него в голове. А может, он отрастит бороду до земли и станет каким-нибудь мудрецом.

Может, у меня когда-нибудь появится парочка хороших друзей.

Может, все это пройдет к завтрему.

Может, нет.

«Может, надо пешком дойти до Круглого причала», — подумал я, но решил иначе, поскольку без всякого «может» предки бы всыпали мне за поздний приход.

Пятьдесят раз прослушав парня по трансляции с его «Поезд с платформы семнадцать отправляется до Макартура», или куда он там отправлялся, я потопал домой, уже с обратной стороны наблюдая все свои сомнения. У вас так бывало? Как после каникул, если уезжал. Возвращаешься, и все вроде то же самое, но воспринимается как-то слегка иначе, чем до отъезда. Потому что смотришь задом наперед.

Так мне казалось и в тот раз, и, когда вернулся, я затворил нашу ломанную вялую калитку, прошел в дом и сел на диван. Рядом с той вонючей подушкой. Напротив Стива.

После получаса повтора «Напряги извилины» и куска новостей в комнату зашел Руб. Он сел, глянул на часы на руке и проворчал:

— Черт бы драл, маман прям тормозит с ужином.

Я посмотрел на него.

Может, я знал его.

Может, нет.

Стива я знал, потому что он проще. Успешные все такие. Они точно знают, чего хотят и как будут этого добиваться.

— Лишь бы не как обычно, — вступил я в разговор.

— Что?

— Обычный ужин.

— А, угу, — Руб помолчал. — Она ж другого не готовит, а?

Тут я должен признаться, что за все это нытье про ужин мне теперь очень стыдно, особенно когда столько людей на улицах попрошайничает на еду. Но, так или иначе, нытье случилось.

И, так или иначе, я был в восторге, когда узнал, что в этот воскресенье на ужин у нас не грибы.

Может, жизнь наконец начинала меняться к лучшему.

Опять же, может, и нет.

Я бегу.

Гонюсь за чем-то, чего, похоже, не существует, и то и дело говорю себе, что бегу за тем, чего нет. Говорю, что пора остановиться, но не останавливаюсь.

Город мечется вокруг меня в ярком дневном свете, но на улицах ни души. Никого в зданиях, в домах и квартирах. Никого нигде. Поезда и автобусы едут сами по себе. Они знают, что делать. Они дышат, но, кажется, только выдохами, без вдохов. Ровно источают бесчувствие, и я там один.

По дороге разлита кока-кола. Бежит в стоки, будто кровь.

Гудят клаксоны.

Хрипят тормоза, потом машины катят дальше.

Я шагаю.

Никого вокруг.

Никого вокруг.

Странно, думаю я, как это все работает — совсем без людей? Может, люди там есть, просто я их почему-то не вижу. Жизнь истерла их до полного исчезновения из моей видимости. Может, их поглотили собственные пустые души.

Голоса.

Я слышу голоса?

На перекрестке тормозит машина, и я чувствую, что на меня кто-то глазеет, — но это пустота глазеет на меня. Машина отъезжает, и я слышу голос, но он затихает.

Бегу.

Я гонюсь за той машиной, даже не оборачиваясь на пламенные светофорные «Стойте», что сверкают на меня красными ногами и бьют по ушам на случай, если я слепой.

А я слепой?

Нет. Я вижу.

Бегу дальше, город несется мимо, будто меня тащит какая-то нечеловеческая сила. Врезаюсь в невидимых прохожих, но не останавливаюсь. Вижу… машины, дорогу, столб, автобус, белую разметку, желтую разметку, перекресток, «Идите», поморгал, «Стойте», смог, канава, не споткнись, кафе, оружейный магазин, ножи дешево, реггей, диско, девушки-досуг, рекламный щит Келвина Кляйна — мужчина и женщина в белье — громадный. Провода, эстакада, зеленый свет, желтый, красный, все три, иди, стой, бегом, бегом, на ту сторону, Внимание при левом повороте, Говард Шауэрс, люк, «Спасите Восточный Тимор», стена, окно, спиртные напитки, «Ушел на обед, буду через 5 минут».

Времени нет.

Бегу, пока штаны не рвутся, а вместо ботинок не остаются мои собственные подошвы да клочки тряпья вокруг лодыжек. Пальцы кровят. Я шлепаю по коле и пиву. Брызги вверх по ногам, потом стекают вниз.

И никого.

Где все?

Где?

Лиц нет, есть движение.

Я падаю. Выключаюсь. Разбитой головой в канаву. Прихожу в себя.

Не сразу.

Все изменилось, и теперь люди повсюду. Всюду, где им и положено быть: в автобусах, в поездах, на улицах.

— Эй, — кричу я мужику в костюме, ждущему зеленого на перекрестке. Он вроде как что-то и услышал, но шагает прочь, едва загорается нужный сигнал.

Люди идут прямо на меня, и, могу поклясться, стараются затоптать меня.

И тут я понимаю.

Они шагают прямо по мне, потому что не видят меня.

Теперь я стал невидимкой.

10

Должен признаться: всю неделю мы с Рубом крутили старые фокусы. Опять. Ничего не могли с собой поделать.

Опять грабежи.

«Один кулак». Опять.

Ну а чем, на фиг, нам еще оставалось заниматься?

Идея, которую придумал я, — футбол, сокер или как его ни назови, на заднем дворе.

Вообще говоря, это надо было.

Прямо надо.

Честное слово.

Может, я затем предложил это Рубу, что после того облома со знаком он совсем повесил голову. Что и говорить: если у тебя все получилось, но потом ты все-таки придумал способ снова пролететь, тут, конечно, падешь духом. Руб даже не сознавал, насколько его это задело. Каждый вечер он молча сидел и скреб свою щетинистую челюсть зловещей скорбной пятерней. Волосы у него были, как всегда, сальные, свисали на уши и кусали его за спину.

— Идем. — Я упрашивал его играть.

— Не.

Так у нас обычно и шло. Я как младший вечно хотел, чтобы Руб чем-то со мной занялся: то в «Монополию» поиграл, то мяч попинал во дворе. А Руб старший, за ним всегда оставалось решение и последнее слово. Если ему не хотелось чем-то заниматься — мы и не занимались. Может, поэтому я всегда так охотно шел с ним на «грабежи» — просто потому, что он хотел, чтобы я пошел. Попытки заняться чем-нибудь вместе со Стивом мы оставили много лет назад.

— Идем, — я не отставал, — я мяч накачал, и ворота готовы. Иди погляди. Я их нарисовал мелом на заборе, с обеих сторон.

— Одинаковые?

— Два метра в ширину, примерно полтора в высоту.

— Ладно, ладно.

Он поднял взгляд и вяло улыбнулся, впервые за несколько дней.

И я опять:

— Ну, играем? — С задором совсем уж через край.

— Ладно.

Мы пошли во двор, и было здорово.

Абсолютно здорово.

Руб падал на бетон и подымался. Два раза. Он поливал меня на чем свет стоит, когда я забивал, и завелся не на шутку. Кривой удар по воротам, и мяч полетел вроде за ограду; мы затаили дыхание и выдохнули, когда он, ударившись о край, отскочил обратно во двор. Мы даже улыбнулись друг другу.

Все вышло так восхитительно в основном потому, что на Руба как раз навалился какой-то кризис самоопределения, а я пребывал в своих обычных страданиях по поводу истории с Ребеккой Конлон. Нам стало гораздо легче. Да. Потому что мы вдруг вернулись к занятиям, которые получались у нас лучше всего: валяться и валять друг друга по двору, гваздаться в грязи да обязательно браниться, молоть чепуху и, если получается, подпакостить соседям. Уж так, без вопросов, легче. Это было радостное возвращение к старым добрым временам.

Мяч грохнул в забор так, что соседский песик залился лаем, а попугаи в клетке заверещали как резаные. Я словил мощный пинок по ногам. Руб грохнулся и ободрал руку, на которую падал. Все время соседская собачка разорялась, а попугаи вопили как сумасшедшие. Все было точно в старые времена, и Руб, по обычаю, выиграл 7:6. Но мне-то проигрыш был до лампочки, ведь все равно мы оба хохотали и не принимали ничего слишком всерьез.

На заднем крыльце нас, однако, ждало кое-что совсем другое.

Там была Сара, одна.

Первым ее заметил Руб. Он тихонько шлепнул меня по руке обратной стороной ладони и мотнул головой в сторону крыльца.

Я посмотрел.

И тихо-тихо сказал:

— Ой-ой.

Сара подняла глаза: должно быть, услыхала мои слова, и, уверяю вас, ее вид мне совсем не понравился. Помятая, уткнулась в колени, обхватила их руками, будто старалась задержать в себе воздух. Лицо рассекали слезы.

Неловко.

Вот точно так и было, когда мы подошли к сестре и стали по бокам, глядя на нее, чувствуя всякое и не зная, что сейчас делать.

Постояв, я сел рядом с ней, но никак не мог придумать, что сказать.

В конце концов Сара сама нарушила молчание. Соседская собачонка утихла, и, казалось, вся округа онемела от происходившего у нас на заднем крыльце. Будто оно чувствовалось всеми. Все чувствовали, что тут какая-то драма и беспомощность; по правде сказать, это меня удивило. Настолько я привык, что все просто происходит, равнодушно и безучастно к любым переживаниям.

Сара заговорила.

Заговорила Сара:

— Он нашел другую.

— Брюс? — спросил я, на что Руб скорчил мне изумленную рожу.

— Нет, — гаркнул он, — шведский, блин, король. А кто, ты думаешь?

— Ладно, я понял!

Тут Сара откинулась назад и сказала:

— Знаете что, уйдите пока от меня, а?

— Ладно.

Я поднялся и ушел с крыльца вместе с Рубом, и тут город вокруг как будто вновь стал холоднее самого холодного, и я понял: даже если он и вправду заметил, что у нас тут не все ладно, ему на это плевать с высокой колокольни. Он двинулся дальше. Я это чувствовал. Его смех почти раздавался у меня в ушах, ощущался на вкус. Он близко. Он смотрит. Насмехается. И холодный, такой холодный — смотрел, как моя сестра истекает кровью у нас на заднем крыльце.

Дома Руб дал выход гневу.

— Ну, видишь? — сказал он. — Не было печали.

— Это должно было случиться.

Говоря, я увидел, что на переднем крыльце сидит Стив.

Сам по себе.

— Да, но чего сегодня?

— А чего нет?

Сидя на диване, я разглядывал старое фото: Стив, Сара, Руб и я, еще совсем детишки, застыли разноэтажным строем перед каким-то фотографом. Стив улыбается. Сара улыбается. Мы все улыбаемся. И это было так странно: фотография все время висела на этом месте, а я, по сути, только что ее заметил. Улыбка Стива. Ему не плевать — на нас. Улыбка Сары. Так здорово. Мы с Рубом на вид чистые. Все четверо юные и неукротимые, и улыбки у нас такие радостные, что от них я тоже разлыбился прямо там на диване, страдая о какой-то своей потере.

«Куда все подевалось?» — спрашивал я себя. Я даже не помнил, когда нас так сняли. Может, и фотография ненастоящая?

В эту минуту Сара сидела на крыльце в слезах, а мы с Рубом валялись на диване и не могли ей ничем помочь. Стиву же вроде не было дела — ни до кого из нас.

«Куда все подевалось?» — вновь подумал я. Как могла та картинка превратиться в эту, нынешнюю?

Годы ли нас сломили?

Укатали нас?

Прошли, как белые облака-громады, и растаяли так медленно, чтобы мы и не заметили?

В общем, все складывалось как-то погано, а скоро стало еще хуже.

Еще хуже стало в тот вечер, когда Сара ушла из дома и все никак не возвращалась.

Уходя она сказала: «Пойду пройдусь», — и исчезла надолго. Сначала никто из нас не тревожился, но едва стрелки переползли одиннадцать, все всполошились. Даже Стива, похоже, чуточку задело.

— Пошли, — объявил отец. — Идем ее искать.

Никто не возразил.

Мы с Рубом и мать с отцом сели в фургон и поехали на поиски, а Стив остался дома на случай, если Сара появится, пока все ее ищут. Мы поехали по барам и по домам ее подруг. Даже к Брюсу. Пусто. Ее не было нигде.

К полуночи мы вернулись домой: Сара еще не явилась, и нам осталось только ждать.

Каждый из нас ждал по-своему.

Мама сидела молча и ни на кого не глядя.

Отец кружку за кружкой заваривал кофе и поглощал, как не в себя.

Стив то клал на ногу грелку, то снимал ее, а ногу решительно держал кверху.

Руб что-то тихонько бормотал под нос, раз пятьсот, не меньше. «Убью этого подонка. Убью подонка. Доберусь я до этого Брюса Паттерсона. Убью подонка… Убью. Убью…».

Ну а я, сцепив зубы, лежал подбородком на столе.

Спать пошел только Руб. Остальные ждали.

— Не слышно? — спросила мама, проснувшись в час ночи.

— Нет. — Отец покачал головой, и скоро мы все клевали носами под воспаленным белым шаром кухонного плафона.

Позже начался сон.

Прервали.

— Кэм?

— Кэм!

Меня трясли.

Я подскочил.

— Сара?

— Не. Я.

Это был Руб.

— А, ты, черт.

— Ага. — Он ухмыльнулся. — Ее так и нет?

— Нет. Если не прошла мимо нас прямо спать.

— Не, не прошла.

Вот тут мы и заметили кое-что еще: Стива тоже не было.

Я проверил в подвале.

— Пусто.

Я посмотрел на Руба. На этот раз мы с ним вдвоем вышли на крыльцо и дальше на улицу. Черт, где Стив?

— Погоди. — Руб повернулся, вгляделся в темноту. — Вот он.

Наш брат сидел под телеграфным столбом, привалившись к нему спиной. Мы подбежали. Остановились.

— Ты чего здесь? — спросил Руб.

Стив поглядел на нас, и я никогда не видел его таким испуганным и стянутым в узлы. Он казался совсем хлипким, но все равно мужиком: он всегда выглядел мужиком. Всегда… но не как в тот раз. Не ранимым.

Костыли будто мертвые руки лежали полешками рядом с ним.

Медленно, жалобно наш брат проговорил:

— Наверное… — он осекся. И продолжил: — Я хотел ее найти.

Мы промолчали, но, думаю, пока мы помогали Стиву подняться и доковылять до дому, он должен был понять, чем и как живем мы с Рубом и Сара. Он понял, каково это: упасть и не знать, сможешь ли подняться, и ему стало страшно. Страшно, потому что мы поднимались. Мы всегда поднимались. Всегда.

Мы проводили его до дома.

Мы…

И снова все сидели на кухне, но не заснули только мы с Рубом. Сидели в тишине, и вдруг он мне что-то зашептал. То же, что прежде.

— Слушай, Кэм, — сказал Руб, — надо выловить этого Паттерсона, — Руб говорил так уверенно. — Мы его выловим.

А я слишком устал, и потому сказал только:

— Само собой.

Потом Руб отключился, вслед за мамой, папой и Стивом. Скоро и у меня глаза будто цементом залило, и я тоже вырубился.

Все пятеро, спим на кухне.

Мне снился сон.

Он будет дальше.

Неплохой сон.

Проснувшись, я увидел, что к тесной компании спящих за кухонным столом добавился еще один участник.

Стою на воротах. Стадион забит под завязку. Наверное, тысяч сто двадцать народу не сводят с меня глаз.

Скандируют.

— Вол-чище! Вол-чище!

Обвожу взглядом трибуны: все ободряют меня, и я всех люблю, пусть они совсем чужие мне люди. Мне кажется, они какие-то южноамериканцы. Бразильцы, что ли. Может, аргентинцы.

— Я вас не подведу, — шепчу я им, понимая, что меня не услышат, даже если заору во всю глотку.

Передо мной выстроилась шеренга: по футболкам — команда-противник.

Это все люди из моей истории: отец, Руб, мама, Стив, Сара, Брюс, безликая новая девушка Брюса, Грег, зубная сестра, зубной, директор школы Деннисон, тетка-инспектор, друганы Руба и Ребекка Конлон.

На мне вся вратарская снаряга: бутсы, закатанные носки, зеленый свитер с ромбами на груди и перчатки. Ночь, и черный воздух прорезывают мощные прожекторы, словно сторожевые башни, громоздящиеся надо всеми нами.

Я в игре.

Хлопаю ладонью об ладонь и чуть приседаю, готовясь прыгнуть за мячом в любую сторону. Ворота за спиной кажутся километровыми в ширину и в глубину. Сетка — рыхлая клеть, она качается и шелестит на ветру.

Выходит отец, устанавливает мяч, кричит, что у нас вроде серия пенальти в финальном матче чемпионата, и теперь все зависит от меня. Отступает, примеривается, разбегается и лупит мячом вправо от меня. Я прыгаю, но дотянуться никакой возможности. Мяч влетает в угол ворот, и отец смотрит на меня и улыбается, как бы говоря: «Прости, парень. Играем по-честному».

Выходит мама. Потом Руб. Оба забивают, Руб с черствой усмешечкой.

— Тебе не светит, солнышко, — приговаривает он.

Все это время у меня в ушах, будто радиопомехи, жужжание толпы на трибунах. Когда я пропускаю, и мяч влетает в сетку, трибуны ревут, а потом стонут — ведь они болеют за меня. Им хочется, чтобы я взял хоть один, они видят, как отчаянно я стараюсь. Они видят мои ручонки и силу воли в моих губах, и, не слыша звука, чувствуют, как я бью ладонью в ладонь, готовясь к очередному удару. И они всё скандируют.

Мое имя.

Мое имя.

Но нет, как ни стараюсь, я не могу поймать ни одного мяча.

Даже убитая горем Сара пробивает мою защиту. Перед ударом она говорит:

— Не пытайся мне помочь. Бесполезно. Ты здесь ничего не изменишь.

Бьет Стив, и Брюс. Друганы Руба. Все. Наконец выходит Ребекка Конлон.

Идет в мою сторону.

Не спеша.

Улыбаясь.

Говорит:

— Если поймаешь, я в тебя влюблюсь.

Я киваю, хмуро, сосредоточенно.

Она отступает, разбегается, бьет.

Мяч летит высоко, и я теряю его из виду в свете прожекторов. Наконец замечаю, прыгаю, высоко в правый угол, и мяч, неловко отскочив от моего запястья, бьет мне прямо в лицо.

Я падаю с мячом на газон.

От удара о землю он выскакивает из моих рук и катится, медленно-медленно, через линию, в сетку ворот.

Конечно, я бросаюсь за ним, но поздно. Не допрыгиваю — и в мгновение ока я один, не на стадионе, а на нашем залитом солнцем заднем дворе, сижу, привалившись к забору, с разбитым носом.

11

Мы собирались выловить его быстро. Какой смысл выжидать недели. Если ждать, то горячее желание отомстить может и простыть. А мы такого ни в коем случае не могли допустить.

Мы выяснили, что этот Брюс Паттерсон крутил с другой девчонкой уже с месяц, и выходит, изменял Саре, поскольку продолжал ходить и к ней. Это как оплеуха нам всем: мы принимали его у себя в доме, а он тем временем окучивал какую-то клюшку по всему городу.

— Мы его отлупим? — спросил я у Руба, но тот лишь с насмешкой поглядел на меня.

— Ты серьезно? Посмотри на свои габариты. Ты чихуахуа, а Паттерсон, блин, — шкафина. Ты вообще понимаешь, что этот чувак с тобой сделает?

— Ну, я думал, что нас-то двое.

— Да я сам хиляк, — резко отшил меня Руб. — Конечно, борода у меня вовсю прет, но Брюс убьет нас обоих.

— Да, точно говоришь.

Дальше случилось кое-что неожиданное.

Раздался стук в дверь, больше похожий на робкое царапанье, и, открыв, я увидал на пороге своего бывшего лучшего друга Грега.

— Можно войти? — спросил он.

— Сам как думаешь?

Я отворил москитную сетку, и он вошел, оглянувшись перед этим на Стива, который с мрачным видом сидел, как всегда, на крыльце.

Войдя, Грег поздоровался с Рубом словами «Привет, Волчище», на что Руб пригрозил выбросить его за дверь.

Грег извинился, и я провел его к себе.

Он сел у окна, привалившись к стене. И молчал.

— Ну, — спросил я, сидя на кровати, — ничего, если я все же спрошу, каким ветром тебя принесло?

— Я за помощью, — последовал быстрый и прямой ответ.

Грег запустил обе руки в волосы, и с него посыпалась перхоть. У Грега всегда была эта проблемка. Ему нравилось в школе трясти перхоть на парту.

— Какого типа? — уточнил я.

— Деньги.

— Много?

— Три сотни.

— Три сотни! Ни фига себе, ты куда вообще, блин, впутался?

— А, не спрашивай. Так… — Он слегка поморщился. — У тебя есть?

— Во дает, три сотни. Не знаю.

Я полез под свой участок ковра и вынул, что там у меня было заначено. Восемьдесят баксов.

— Вот, тут у меня восемьдесят.

Нашел свою банковскую книжку и посмотрел сумму: на ней лежало еще сто тридцать.

— Ага, итого двести десять. Все, чем могу.

— Черт.

Я тоже сел на пол, спиной опершись на кровать, и спросил:

— Ты только скажи, зачем они тебе, угу?

Грег мялся.

— Скажи, или не дам.

Это была ложь, и мы оба это знали. Мы понимали, что я уже отдал Грегу деньги и что я даже не попрошу его вернуть. Вот и все. Но это, по крайней мере, он мне был должен. Должен был сказать, куда уйдут мои кровные.

— Эх, — сдался Грег. — Один из ребят, Дейл. Знаешь его?

Дейл Перри.

Ну да, Дейла Перри я, конечно, знал. Чувак того самого типа, что я терпеть не мог: он всегда вел себя так, будто всё кругом — его, и я его на дух не выносил. В прошлом году на коммерции (не стоило мне выбирать этот предмет) он взял металлическую линейку, нагрел ее на калорифере и приложил мне к уху, было адски больно. Вот кем был Дейл Перри. Еще он оказался в той шайке на футболе, с которой болтали клевые девчонки.

— Знаю такого, — спокойно подтвердил я.

— Ну вот, пара его старших друганов, им нужен был парень, чтобы забрал для них дурь. На три сотни баксов.

— Дурь?

Конечно, я прекрасно знал, что такое дурь, но мне подумалось, что лучше не упрощать Грегу задачу. В конце концов, я ему отдавал все свои кровные до последнего цента. Вот тебе и стерео, вот тебе и «что-нибудь еще». Вот тебе наличные, горбом заработанные в последние недели у отца. Все уплывало в унитаз, потому что мой бывший лучший друг явился ко мне, зная, что я единственный чел, который его не подведет. Никто из этих новых друзей не выручил бы его, а вот старый сможет.

Странновато.

Вам не кажется?

Дело не столько в том, что старый друг лучше новых двух. Просто ты знаешь человека лучше и понимаешь, что ему плевать на то, каким жалким лебезящим идиотом ты будешь выглядеть. Он знает, что ты для него сделаешь то же. Я знал, что Грег выручил бы меня, случись все наоборот.

Так что да.

— Дурь? — переспросил я. — Что еще за дурь такая?

— Ты понял, — ответил Грег.

Тут я ему спустил.

— Да понял, понял.

— Да там ерунда, несерьезное, — продолжил Грег, — но до фига много. Там было человек десять скинувшихся, но всем было лень идти забирать, — Грег еще чуток сполз по стене. — Я пакет-то забрал, без проблем, но плохо вышло, что пришлось держать ее у себя до утра.

— А-а.

Я расхохотался, закинув голову. Я почти не сомневался, что понял, как в точности было дело.

— Да, точно, — Грег кивнул. — Маманя, блин, нашла пакет у меня под кроватью, а батя швырнул в камин. А это все равно, что подписать мне смертный приговор. Не могу поверить, что старик швырнул ее прямо в огонь, слышь.

К этому моменту я валялся от смеха, поскольку живо представил себе Грегова старика — мелкого, кучерявого и жилистого бандита, как он, костеря всё и вся, бросает в камин пакет с дурью. Тут и Грег тоже рассмеялся, хотя, смеясь, он повторял: «Не смешно, Кэм. Не смешно».

Но это было смешно, и только поэтому Грег получил свои деньги.

Он их получил, потому что я рассказал все Рубу, и тот отстегнул недостающие девяносто баксов, хотя и пригрозил при этом, что убьет Грега, если тот не вернет должок в темпе вальса. В итоге мы договорились, что Рубу я отдам с денег, которые заработаю у отца в следующем месяце или около того, и все будут довольны. А Грег потом рассчитается со мной.

У Грега прямо по лицу было видно, как он расслабился. Едва деньги оказались у него в руках, все его напряжение улетучилось.

В соседней комнате Сара лежала на кровати, разбитая на тысячу осколков.

Мы прошли мимо нее на задний двор, где принялись пинать мяч в нарисованные на заборе ворота.

В ворота мы вставали по очереди. Это я предложил (в основном из-за того сна, что мне приснился прошлой ночью), и я лишь надеялся, что нос мне не расквасят. Впрочем, Ребекки Конлон с нами не было, верно? Я счел, что беспокоиться в общем-то не о чем.

Само собой, соседская собачка пустилась брехать, а попугаи впали в бешенство.

Игра была в самом разгаре, и тут Руб стал звонить друзьям. Разговор произошел такой:

— Алё.

— Алё, Саймон. Это Рубен.

— Рубен. Привет. Как сам?

— Норм. Подходи?

— А че, подойду. Вроде недалеко.

— Возьми Сыра и Джеффа.

— Лады.

— Пока.

— Пока.

Когда все собрались, у нас пошла самая настоящая игра.

Раз за разом мы грохали мячом в забор, стараясь по полной использовать свободу, пока не вернулись предки. Вы бы слышали эти удары! Бдыщ. Бдыщ. Мяч лупил по обоим воротам, и грохот разносился по всей округе, а следом крики и брань.

В моей команде были Джефф, Грег и я, и мы вообще-то выигрывали, пусть даже были меньше и слабее, чем команда Руба. Вот как нам хотелось.

При счете 4:2 соседская шавка вдруг перестала лаять.

— Стойте! Стойте! — заорал я, заметив это. — Слышите?

— Что?

— Собака.

— Оба-на, точно. Замолчала.

Я влез на забор и заглянул к соседям, и вы не поверите, что я увидел.

Собачка сдохла.

— Господи, она, кажется, сдохла, — сказал я, оглянувшись на остальных.

— Чего?!

— Говорю вам. Идите гляньте.

Руб влез рядом со мной, и ему осталось только согласиться.

— Ни фига себе, и точно, — смеясь, подтвердил он с ограды остальным. — Наверное, из-за нас несчастную козявку хватил сердечный приступ.

— Да ну?

— Или удар.

— Ох ты, — сказал я, — что же мы натворили?

— А что за собака?

Руб вышел из себя.

— А я, блин, знаю?! — заорал он на Сыра. — По-моему, этот… этот…

— Шпиц, — ответил я за него.

— А че это за фигня — шпиц?

— Ну, знаете, — объяснил Сыр остальным, — такая пушистая, на крысу похожая… Наверное, лаял, пока не надорвался.

Даже попугаи в клетке мрачно глядели вниз, на дохлую собачонку.

— Надо что-то делать, — сказал Руб.

— Например? Рот в рот?

— Гляди, она дрожит.

— О, ну здорово, ага.

Я спрыгнул к соседям, стянул с себя фуфайку и завернул в нее пса. Руб тоже перелез, а остальная братия зырила с изгороди, как мы гладим пушистую крысообразную собачку, раздумывая, в самом ли деле она отдает концы.

Минут через пятнадцать появился и сосед — пятидесятилетний чувак, у которого язык был злее, чем у нас всех вместе взятых. Вообще говоря, он, в принципе, держал себя в руках, когда метнулся во двор, обозвал нас так и эдак, подхватил своего шпица — по кличке Пушок, кстати, — и помчался к ветеринару.

— Как думаешь, выживет? — спрашивали мы друг друга, вернувшись к себе.

— Не знаю, чувак.

Мало-помалу все разошлись. Грег последним.

— Ну, мужик, — качал он головой, уходя, — я и забыл, как оно все у вас.

— Прежние деньки, ага?

— Точно. — Он кивнул. — Дурдом.

— Именно.

Все и правда было как в прежние времена, но я знал, что бессмысленно думать, будто они продолжатся. Мы оба знали, что в следующий раз он объявится, когда придет отдать долг или часть долга. Так уж оно обстояло в жизни.

Вечером случилось то, что должно было случиться. Сосед.

Он явился указать родичам, что они не в состоянии приглядеть за нами с Рубом, и поскольку только у Руба остались какие-то деньги, то он и заплатил мужику за ветеринара.

Кстати, со шпицем Миффи все обошлось. Это был просто слабенький сердечный припадок. Бедная собака-крыска.

Но для нашей мамули эта история оказалась, можно сказать, последней каплей.

Она усадила нас за кухонный стол, а сама ходила вокруг, орала на нас и отчитывала не дай-те бог. Она даже совала нам под нос деревянную ложку, хотя не лупила нас ею с тех пор, как мне исполнилось десять. Уверяю вас, мы поняли, что она запросто треснет по башке.

— Когда вы уже уйметесь? — орала она. — Сажать друг другу фонари, чертову соседскую собачку доводить до инфаркта. Это позорище… Мне за вас обоих стыдно. В который раз!

Даже отцу оставалось сидеть в углу, не открывая рта. Он не смел вставить и слова, боясь попасть под раздачу.

Под конец она совсем разъярилась, хватала очистки из кухонной раковины и, вместо того чтобы бросить в ведро, швыряла на пол, потом поднимала и швыряла снова, теперь мне под ноги.

— Вы как животные! — завопила она громче прежнего. А закончила фразой, которая, кажется, неизменно задевала нас больше всего:

— Пора взрослеть!

Нечего и говорить, что мы с Рубом собрали разбросанный мусор и вынесли за дверь, где и остались. Возвращаться в дом мы боялись.

Сара из окна смотрела на нас и, качая головой, улыбалась сквозь боль. Смеялась, и от этого мы и сами немного развеселились. К Рубу тут же вернулась его решимость.

— Мы обязательно выловим этого Паттерсона, — сказал он. — Не думай.

— Надо, надо, — согласился я.

Потом, ближе к ночи, я размышлял о событиях дня: ведь теперь я был должен Рубу еще и свою половину ветеринарного счета. Дела и впрямь покатились под гору, говорю вам.

— Чертов шпиц, — сказал я.

— Ха, — фыркнул Руб, — шпиц со слабым сердцем. Да уж, такое могло случиться только с нами.

Какой-то мужик стоит передо мной на проселочной дороге. Восход.

Смотрит на меня.

Я на него.

Стоим, между нами где-то метров десять, пока наконец я не нарушаю молчание.

— Ну? — спрашиваю я.

— Что «ну»? — слышу в ответ.

На мужике какой-то халат; мужик скребет бороду и пытается вытряхнуть камешек из сандалии.

— Ну, не знаю. — Это лучшее, что мне приходит в голову. — Ты, вообще, черт побери, во-первых, кто?

Он улыбается.

Смеется.

Стоит.

Подготовившись, повторяет вопрос и тут же отвечает:

— Кто я, черт побери? — Короткий смешок. — Я — Христос.

— Христос? Ты правда существуешь?

— А то, блин.

Я решаю Его проверить.

— Ну а тогда кто я?

— А мне все равно, кто ты. — И Он идет ко мне по дороге, все пытаясь вытряхнуть камень из тапка. — Чертовы сандалии. — Он шкрябает подошвой оземь, и продолжает: — А вот какой ты — это, знаешь ли, другое дело.

— И какой?

— Жалкий.

— Ага.

Я жму плечами, соглашаясь.

— Тут я могу помочь, — продолжает Он, и я ожидаю дежурной цитаты, которыми кормят нас все эти толкователи Писания, что ежегодно совершают паломничество в нашу школу. Но нет.

Вместо этого Он протягивает мне бутылку с какой-то красной жидкостью и жестом показывает «До дна».

Я спрашиваю:

— Это что?

— Вино.

— Да?

— Вообще-то, нет. Это красная микстура. Пить тебе рановато.

— А-а… так ты зануда.

— Ну, я тут ни при чем. Уж поверь, это не я придумал. Это мой старик не разрешит налить тебе настоящего. Так что претензии к Нему.

— Ладно, ладно. Как Он там поживает вообще?

— Эх, последнее время ему нелегко приходится.

— Ближний Восток?

— Ага, они опять взялись за свое. — Он подходит поближе и шепчет: — Только между нами: на той неделе Он уже почти решился свернуть лавочку.

— Как это? Вселенную?

— Угу.

— Господи Иисусе!

Мои слова Его, кажется, слегка покоробили.

— Ой, да, прости, — говорю я, — так говорить нехорошо, ага.

— Не беда.

— Слушай. — Иисус решает, что пора перейти к делу. — Пришел-то я, чтобы тебе вот передать.

Он что-то вынимает из кармана халата, а я спрашиваю:

— Что там?

— А, чуток мази.

Протягивает мне.

— Для разбитого носа.

— Вот здорово. Спасибище.

12

Если вам интересно, как в итоге мы проучили нашего приятеля Брюса Паттерсона, так вот: никак не проучили. Мы все спланировали, подготовили, но не исполнили. Дома постоянно находились дела поважнее: вот хотя бы ледяные мамуля с отцом по отношению к нам с Рубом. Без вопросов, им совсем не по душе был наш образ жизни и то, как мы навострились их огорчать. Вы можете подумать, что эта обледенелость могла бы как-то сдержать наше стремление отомстить Брюсу за Сару, но нет. Вообще-то, нет. Стив тоже советовал нам не вмешиваться. Он вернулся к своим обычным «я вас, ребята, выше» замашкам и сказал нам, что мы дебилы. Все это немного подостудило меня, но не Руба. Он не остывал, и кстати, искренне верил, что мы не были виноваты в сердечном приступе соседской собаки. Он объяснил мне, что не наша вина, если дурной пес хлипкий, как кисель.

— Блин, играть в футбол в собственном дворе законом не запрещено, правда? — спросил он.

— Думаю, нет.

— Ты знаешь, что нет.

— Уж я думаю.

Руб переваривал задачу несколько дней и наконец, найдя меня в комнате, рассказал, каков наш план и что нужно будет делать.

— Кэм, — сказал он, — это будет мое последнее дело.

Прямо что твой Аль Капоне или кто.

— Видишь, это последний подвиг, и я завязываю с грабежами, кражами и хулиганством.

— Как ты можешь завязать с тем, чем никогда не занимался?

— Э, заткнись, а? Не спорю, у меня были крутые виражи, но теперь мне пора остановиться. Сам не верю, что это говорю, но мне пора взрослеть.

Я минутку подумал, недоверчиво так, потом спросил:

— И что мы сделаем?

— Всё просто, — был его ответ. — Яйца.

— Да ну тебя. — Я отвернулся. — Мы можем куда круче каких-то паршивых яиц.

— Нет, не можем. — Это был первый раз, когда Руб говорил на эту тему голосом действительности. — Правда в том, друган, что мы безнадежные.

На это я мог лишь покивать головой. Потом я сказал:

— Ладно.

И так мы решили, что вечером в пятницу пойдем к дому Брюса Паттерсона и забросаем яйцами его роскошную красную машинку. А может, заодно и дверь с окнами. И меня впрямь радовало, что будет последнее «дело», а то я уже начал от таких фокусов уставать.

И еще одно неустранимое обстоятельство осложняло дело больше нужного. Я никак не мог выбросить из головы Ребекку Конлон. Ну вот не мог, и все. Как ни старался. Я думал про нее и гадал, окажется ли она дома в будущую субботу или опять упорхнет жить своей жизнью без меня. Иногда это ранило, а бывало, я убеждал себя, что все это вообще слишком рискованно. «Вон, посмотри на Сару с Брюсом, — говорил я себе. — Я смело поручился бы, что парень так же бредил по Саре, как я по этой девушке, и наверняка давал себе слово, что никогда ее не обидит, в точности как я, — и вот что он с ней сделал. Раздавил всмятку, и она теперь целыми днями не слезает с кровати».

Когда настал вечер пятницы, думаю, у нас с Рубом просто не хватило сил исполнить наш замысел. Нас мутило от самих себя, и, сидя в своей комнате с двумя картонками яиц, мы решили не ходить.

— Ну и ладно, пусть так, — сказал Руб. — Как начнешь про это думать, так выходит, оно того не стоит.

— Ага, а что делать с яйцами? — спросил я.

— Съедим, пожалуй что.

— Чего? По дюжине каждый?

— Наверное.

Мы покамест убрали яйца к Рубу под кровать, но я-то все-таки отправился прогуляться до Брюсова дома.

Я пошел после ужина и, топая мимо Брюсовой тачки, представил, как швыряю в нее яйца. Картина вышла нелепая, чтоб не сказать больше.

Я даже посмеялся, стучась в дверь, но улыбка с меня моментально сползла, когда мне открыла, как я догадался, Сарина замена. Она распахнула дверь и уставилась на меня сквозь москитную сетку.

— Дома Брюс? — спросил я.

Она кивнула.

— Зайдешь?

— Не, тут подожду.

Я остался на крылечке.

Увидев меня, Брюс, кажется, сильно смутился. Не то чтобы мы с ним были великие друганы или что-нибудь. Не то чтобы мы вместе плескались в бассейне или носились вместе по футбольному полю. Нет, мы путем и не разговаривали, однако я понял: он боится, что я, может, накинусь на него. Но нет.

Я ждал его просто перемолвиться словом. Единственный вопрос. Только он у меня и был, когда мы, облокотившись о перила, стояли и смотрели на улицу.

Я задал его.

— Когда ты только познакомился с моей сестрой, ты давал себе слово, что никогда ее не обидишь?

Он долго молчал, но все же ответил.

— Давал, — сказал он, и еще через несколько секунд я ушел.

Он окликнул меня.

— Эй, Кэмерон.

Я обернулся.

— Как она?

Я улыбнулся, поднял голову уверенно.

— Нормально. Хорошо.

Он кивнул, и я сказал ему:

— Пока.

— Пока, чувак.

Дома вечер еще не закончился. Нас ждал еще акт не вандализма, а символизма.

Где-то в половине девятого в комнату вошел Руб, и что-то было не так. Что же?

Борода исчезла.

Когда он явил семье свое очеловеченное лицо, раздались хлопки и вздохи облегчения. Конец звериному обличью. Конец звериным повадкам.

А я все еще слышал, как Брюс Паттерсон отвечает мне, что он давал слово никогда не обидеть мою сестру. Наш разговор не отпускал меня, даже во время отменно кровавого фильма по телику, который я высидел. Голос Брюса звучал у меня в голове, и я все думал, обидел бы я когда-нибудь Ребекку Конлон, если, конечно, она вообще позволила бы мне быть рядом. А ночью на меня охотились.

Мы в джунглях, я с ней. Лица ее не видно, но я знаю, что со мной Ребекка Конлон. Я тащу ее за руку, и мы несемся, обегая кривые деревья, чьи пальцы — ветки, растопыренные под серым небом как трещины по потолку.

— Быстрей, — подгоняю я.

— Зачем? — она в ответ.

— Затем, что он уже близко.

— Кто близко?

Я молчу, потому что не знаю сам. Единственное, в чем я полностью уверен, — сзади по джунглям нас догоняет топот. Я слышу, как ломятся за нами вслед.

— Бежим, — вновь зову я ее.

Мы выбегаем к реке и бросаемся в воду, торопливо бредем через ледяной поток.

Я замечаю что-то на другом берегу выше по течению и тащу Ребекку туда. Там пещера, она спряталась над водой среди мощных деревьев.

Лезем внутрь. Без слов. Без всяких «Туда».

Она улыбается облегченно.

Я этого не вижу.

Просто знаю.

Мы садимся в дальнем углу пещеры, нам слышно, как снаружи задумчивая речная вода катится вниз, вниз. Медленная. Настоящая. Знающая.

Ее смаривает.

Сон.

— Все нормально, — успокаиваю я ее и чувствую ее в своих объятиях.

У меня глаза тоже пытаются спать, но нет. Они упрямо бдят, а время змеится вперед, и наваливается тишина, словно отмеренная мысль. Я даже реки уже не слышу.

Как вдруг.

Силуэт на входе в пещеру.

Сделав пару шагов, замирает.

Видит.

Нас.

Он вооружен.

Смотрит.

Улыбается.

Даже не видя его лица, я знаю: улыбается.

— Что тебе надо? — я, хоть мне и страшно, спрашиваю спокойно, чтобы не разбудить девушку, которую обнимаю.

Силуэт безмолвен. Шагает к нам. Медленно. Враскачку. Нет.

Раздается звук, будто режут ткань, и на конце оружия в руке чужака курится дымок. Дым поднимается к его лицу, окутывает. Я понимаю, что случилось страшное, и Ребекка Конлон чуть пошевелилась у меня на руках.

Чиркает спичка.

Свет.

Я смотрю на Ребекку.

Вот!

Оно как.

Она ранена, это точно: я вижу кровь, она капает из ее сердца. Медленно. По-настоящему.

Я поднимаю глаза. Тот держит зажженную спичку, и я вижу его лицо. Глаза, губы, гримаса — это мои глаза, губы и гримаса.

— Ты же слово давал, — говорю я ему, а затем визжу, стараясь проснуться. Мне надо проснуться и знать, что я никогда не сделаю ей больно.

13

В субботу мы с отцом, как всегда, отправились на работу к Конлонам.

Пожалуй, не буду вас томить (даже если вам до сих пор не все равно), а с порога сообщу, что в этот раз она была дома — и ослепительна, как всегда.

Я все ковырялся под домом, и тут она возьми и появись.

— Привет, на прошлой неделе тебя не хватало, — сказал я ей и тут же мысленно себя обругал: фраза вышла такой двусмысленной. Ну, то есть «не хватало» то ли в смысле не было дома (что я и имел в виду), то ли «Я скучал и страдал, что тебя не было, глупая сучка!»? Я не мог точно сказать, какой из сигналов я послал. В общем, оставалось только надеяться, она подумает, будто я просто говорю, что мы не виделись. В такой ситуации нельзя слишком показывать страдание, даже если собственное сердце выжигает тебя изнутри.

Она сказала:

— Ну…

Боже мой, она сказала это тем самым голосом, который и делал ее настоящей.

— Я нарочно ушла.

Что еще за чертовщина?

— Что? — осмелился я спросить.

— Что слышал. — Она заулыбалась. — Я ушла…

— Из-за меня?

Она кивнула.

Это плохо или хорошо?

По голосу, дело плохо. Хуже некуда.

Но в то же время и хорошо, в каком-то болезненном, извращенном смысле. Дразнила она меня?

Нет.

— Не хотела оставаться дома, потому что, — она сглотнула, — боялась выставить себя дурой — как в тот раз.

— В тот раз? — переспросил я, растерявшись. Разве не я в тот раз сморозил глупость? Конечно, это я выдал «Мне нравится здесь работать». Я вспомнил и поморщился.

Под домом мы оба стояли, пригнувшись, деревянные брусья нависали сверху, предупреждая, что, если забудешься, набьешь приличную шишку. Я помнил, что выпрямляться нельзя.

— Но ты хоть что-то сказал, — не сдавалась она.

Внезапно меня прорвало.

Я сказал:

— Я бы тебя не обидел. В лепешку бы расшибся, старался. Даю слово.

— Что, прости? — Она немного отступила. — Ты это о чем?

— Ну, я в смысле, если… Хорошо выходные-то прошли тогда?

Ерунду. Болтай ерунду.

— Ага. — Она кивнула и осталась стоять, где стояла. — У подруги была. — И тут у нее выскочило: — Потом пошли к одному парню, Дейлу.

Дейл.

Почему это имя прозвучало так знакомо?

Ой, нет.

Вот это отлично.

— К Дейлу Перри?

Дейл Перри.

Друган Грега.

Как положено.

Вот такой герой.

Было видно, что он ей вовсю нравится.

Больше, чем я.

Он был из победителей.

И нравился людям.

Грегу вот.

Хотя в беде тот пришел ко мне.

— Ага, Дейл Перри. — Она с улыбкой кивнула и подтвердила мои худшие страхи. — Ты его знаешь, что ли?

— Знаю.

Тут до меня дошло, что эта Ребекка Конлон вполне могла быть среди тех девчонок в компании на стадионе Ламсден, в тот день, будто десятки лет назад. Я вспомнил, что там были девочки вроде нее. С такими же настоящими волосами. С такими же настоящими ногами. С такими же… Все сходилось. Ребекка Конлон была здешняя, и красивая, и настоящая.

Дейл Перри.

Я едва не рассказал, как этот Дейл с год назад чуть не сжег мне ухо, но взял себя в руки. Не хотел, чтобы она решила, будто я из тех по-черному ревнивых ребят, которые ненавидят всякого, кто лучше них, — а я, вообще-то, был парнем именно такого типа.

— Моей подруге кажется, я ему нравлюсь, но я не уверена…

Она говорила что-то еще, но я не мог заставить себя слушать. Ну не мог, и все. Какого черта она вообще мне все это сообщает? Не потому ли, что я всего лишь сын сантехника и хожу в старую государственную школу, а она-то, не иначе, в школу Святого такого-то или типа того? Или потому, что я такой безобидный парнишка и не могу укусить?

Что ж, я был к этому близок.

Я готов был оборвать ее: «Ну и проваливай со своим Дейлом Перри», — но стерпел. Я слишком любил ее и ни за что не огорчил бы, как бы ни был огорчен сам.

Вместо этого я спросил, знает ли она Грега.

— Грег Файнс или как-то так?

— Финни.

— Знаю, ага. А ты его откуда знаешь?

И вдруг почему-то у меня навернулись такие слезищи.

— А, — ответил я, — мы раньше дружили. — И отвернулся, чтобы взяться за работу и спрятать глаза.

— Он был твой друг?

Проклятая девчонка!

— Лучший друг, — признался я.

— Ой.

Она смотрела сквозь мою спину. Я это чувствовал.

Я думал, дойдет ли до нее хоть теперь. Может. Наверное. Да, видимо, потому что она ушла с нарочито дружелюбным «Ладно, пока-а». Не слышал ли я такого раньше? Само собой, слышал, и потому реальность вспорола мне горло.

В отличие от досады прошлой недели, эта размолвка не подхлестывала меня в тот день. Нет, на этот раз я день проковылял.

Я чувствовал внутри какую-то гадость.

Ковылял.

Отец заметил и выдал мне пару ласковых за разгильдяйство, но я не мог собраться. Старался не передать, как, но хребет у меня был сломан. Дух уничтожен.

У меня был случай одернуть ее.

Я мог бы ее обидеть.

Не стал.

Это не утешало.

За работой постоянно приходилось собирать себя в кучу, и это было тяжко. Ну просто каждый шаг через терпеж. Пузыри на руках лопались, и чувства подбирались к глазам. Я стал втягивать воздух, чтобы набрать полные легкие, а закончив работу, вылез из-под дома и стоял столбом, ждал. Мне всерьез хотелось грохнуться на землю, но я держался.

Я казался себе грязным, паршивым и больным — только оттого, что это я. Да что со мной вообще?

Я казался себе бешеной собакой из книги, которую мы читали в школе, — «Убить пересмешника». Собака, она хромала и капала слюной на дорогу, и отец, Аттикус, удивил сына — пристрелил ее.

Я иду по ограде, которая кажется бесконечной. Но откуда-то я знаю, что она все же где-нибудь да кончится. Я знаю, что она будет тянуться столько же, сколько моя жизнь.

— Не останавливайся, — приказываю я себе.

Руки в стороны, поддерживаю равновесие.

С обеих сторон воздух и земля пытаются вынудить меня к прыжку.

В какую сторону прыгать?

Час ранний, раннее утро. То время, когда еще темно, но ты знаешь, что день уже наступает. Синева сочится сквозь черноту. Звезды меркнут.

Ограда.

То она каменная, то деревянная, а то и вовсе из колючей проволоки.

Я иду по ней, и меня постоянно сманивают ее края.

— Прыгай, — шепчет каждая сторона. — Прыгай сюда.

Расстояние.

Где-то там, вдали лают собаки, но голоса у них будто человечьи. Собаки лают, но я озираюсь и не вижу их. Только лай, он и следит, как я иду по ограде.

В небе лиловеет.

Немеют ноги.

Мурашки бегут по правому боку.

Страх удара.

Переставляю ноги.

Никого.

Шаг за шагом.

Впереди колючая проволока.

Куда спрыгивать?

Кого слушать?

Маргаритковое солнце, каштановое небо.

Верхний краешек солнца — насупленностъ.

Нижний край — улыбка.

Пасмурный день.

Небо обложено мыслями.

Мысли и есть небо.

Ступаю по ограде.

По одну сторону ограды победа…

По другую… поражение.

Иду.

Иду, держусь.

Решаю.

Пот ручьем.

Он выпадает на меня, кем-то пущенный, струится по лицу.

По одну сторону победа.

По другую поражение.

Облака нерешительны.

Они пульсируют в небе, как барабан, как сердце.

Я решаю…

Я прыгаю.

Вверх. Ввысь.

Ветер подхватывает меня, и высоко в небе я понимаю, что он вынесет меня на ту сторону ограды, на какую захочет.

И куда я ни упаду, уже скоро, я знаю, что придется снова влезть на стену и идти дальше, но пока я еще в воздухе.

14

Куда я пошел потом?

Что я делал?

Как все повернулось?

Что ж, в принципе, уже конец, и на нескольких оставшихся страницах будут все ответы. Не думаю, что они вас удивят, хотя все бывает. Мне неизвестно, умница вы или тупица. Откуда мне знать, вдруг вы Альберт Эйнштейн или выиграли какую-нибудь премию по литературе, а может, вы просто средний человек, как и я.

Так что можно перейти сразу к делу: я расскажу вам, чем все, в общем, закончилось в ту зимнюю пору моей жизни. Конец начинается так:

Уныние.

Я кис все воскресенье и в понедельник в школе. Внутри у меня что-то колыхалось, подымаясь из живота, оно вытягивало руки и изнутри сдирало с меня кожу. Жгло.

В среду в школе я перекинулся парой слов с Грегом: в основном из-за того, что увидел на его лице следы побоев.

— Что с тобой случилось? — спросил я, столкнувшись с ним на дорожке.

— Да, фигня, — ответил он, — ничего.

Но нам обоим было предельно ясно, что ребята, которым он покупал дурь, все же не оценили его стараний, даже после того, как он раздобыл денег.

— Тебя все же прижали, да? — спросил я.

Я мрачно улыбнулся, а следом и Грег.

— Прижали, ну. — Он покивал. Улыбка у него была знающая, ироническая. — Они решили подкинуть мне за неудобства, которые я им доставил… У того чувака дурь кончилась, им пришлось искать нового продавца. Мои трудности им до фонаря.

— Ну что, справедливо, — заключил я.

— Ну, наверное, ага.

Через несколько секунд мы разошлись в разные стороны, и, оглянувшись, я посмотрел Грегу вслед и попробовал молиться за него, в духе тех молитв, которые я говорил раньше в этой истории, но у меня не получилось. Не смог. Не спрашивайте, почему. Я надеялся, у него все будет норм, но молиться об этом не находил в себе сил.

Да и какая все равно от моих молитв польза?

Уж точно они ни черта не помогли мне самому, — но помните? Я так ни разу и не удосужился помолиться о себе самом, точно? Хотя, может быть, в конечном счете, в этом и была цель. Я сам. Может, единственная настоящая причина моих молитв о других — призвать удачу для себя. Так ли оно было? Так ли? Нет. Никогда. Не так.

А может, молитвы на самом деле помогли.

Если задуматься, так это вполне вероятно, потому что дома Сара стала висеть на телефоне в замену былых марафонских тисканий на диване, Стив начал ходить, Руб немного подразобрался в себе, мама с батей вроде были всем довольны, и уж несомненно Ребекка Конлон была счастлива со своими мечтами о Дейле Перри…

Выходило, что у всех дела шли более-менее норм.

У всех, кроме меня.

Довольно нередко я ловил себя на том, что повторяю слово «бедолага» как ничтожное существо, каким я и был.

Про себя я скулил.

Ныл.

Хныкал.

Расчесывал себя изнутри.

Потом смеялся.

Над собой.

Это случилось, когда я гулял вечером после обеда.

Сосиски с грибами утрясались в животе, и при всей тоске, которую я всюду носил с собой, из меня прорывался какой-то странный смех. Отрывая ноги от земли, я улыбался, а потом наконец оперся рукой на телеграфный столб, передохнуть.

И, стоя у столба, я выпустил из себя этот смех, и люди, шедшие мимо, наверное, думали, я рехнулся, или обкурился, или еще под какой гадостью. Они смотрели на меня, будто спрашивая: «Чему это ты смеешься?» Но торопливо шли мимо, к своим жизням, а я стоял, замерев, посреди своей.

Вот тогда-то я и решил, что мне надо что-нибудь решить.

Мне надо было решить, что я буду делать, кем быть.

Я стоял у столба и ждал, чтобы кто-то что-то сделал, пока не понял, что кто-то, которого я жду, — это я сам.

Внутри у меня все онемело, едва ли не помертвело, ну прямо как будто боялось пошевелиться, ожидая моего решения.

Я выдохнул и сказал: «Ладно».

Большего и не требовалось.

Только одно слово. И, рванув домой, я знал, что намерен сделать: прийти, помыться, пробежать пять километров до дома Ребекки Конлон и спросить ее, не хочет ли она чем-нибудь заняться на выходных. Какая разница, кто что подумает? Мне было все равно, что скажут мать или отец, Руб или Стив, Сара или вы. Я знал, чего именно я хочу, вот и все.

— Сейчас же, — убеждал я себя на бегу, бросая плечи вперед и газуя, словно за механическим зайцем. И дурнота разливалась во мне, словно еда в животе превращалась в кислоту. Но все равно я не сбавлял ходу и заскочил в калитку и в дом — и увидел.

Сару на телефоне. Телефон.

«Да, телефон! — подумал я. — Ну конечно». Столько бежать, а потом говорить с ней лицом к лицу теперь казалось довольно страшным, так что возник новый план: дойти до ближайшей телефонной будки. Я выгреб у себя из стола немного мелочи, переписал из отцовского блокнота себе на руку телефон Конлонов и снова убежал на поиски телефона.

Во дворе меня догнал окрик:

— Эй! — Это был Стив, с крыльца. А я его даже не заметил, врываясь в дом. — Куда помчался?

Я остановился, но не стал отвечать. Я быстрым шагом вернулся к крыльцу, внезапно вспомнив, что он сказал мне в последний раз, когда говорил с крыльца, в тот вечер, когда мы с Рубом вернули знак «Уступи дорогу».

«Вы такие раздолбаи». Вот что он тогда сказал, и теперь, поднявшись на крыльцо, я наставил на Стива, который потягивался, откинувшись на перила, палец и сказал:

— Еще раз скажешь, что я раздолбай, я тебе рожу расквашу. — Я не шутил, и по лицу Стива было видно, что он это понял. Он даже улыбнулся, будто что-то такое знал. — Я боец, — закончил я, — а не раздолбай. Есть разница.

Еще на какую-то долю секунды я задержал на нем взгляд. Я совсем не шутил. Отвечал за каждое слово. Стиву это пришлось по душе. А мне еще больше.

Телефонная будка.

Я двинулся прочь, с одним стремлением.

Единственный недостаток телефонного плана: я нигде не мог найти будки. Я помнил будку в одном месте на Элизабет-стрит, но оказалось, что ее убрали. Оставалось только бежать, на этот раз в направлении Конлонов, и наконец километра через три я заметил телефон. Еще бы пара километров, и я в конце концов смог бы поговорить с ней лично.

— Ой, чувак. — У телефона я встал, упершись ладонями в колени. — Чувак.

Я совершенно неожиданно понял, что добежать до телефона было самой легкой частью задачи. Теперь мне предстояло набрать номер и поговорить.

Мои пальцы скребли, будто когти, старинный диск, я набрал цифру за цифрой, и…

Ждал.

…ын-н.

Пошли гудки.

Ын-н-никого.

Никого.

Никого.

Трубку взяла не она, и мне пришлось объяснять другому человеку, кто я такой.

— Кэмерон.

— Кэмерон?

«Кэмерон Волф, старая дура!» — хотелось мне завопить, но я взял себя в руки. Нет, я ответил даже с достоинством:

— Кэмерон Волф. Я помогал сантехнику.

Произнеся эти слова, я понял, что еще нисколько не отдышался после бега. Я тяжело дышал в трубку, даже когда услышал там наконец Ребекку Конлон.

— Ребекка?

— Да?

Голос, ее голос.

Ее.

Я говорил, запинаясь, но не от оцепенения. Я собрался, и все говорилось с расчетом, со страстью, даже с какой-то суровой твердой гордостью. Мой голос полз к ней. Вопрошал. Мозжил телефон. Ну давай же. Пора. Спроси.

— Да, я думал… — В горле жгло. — Думал, если бы…

Суббота.

В субботу лучше всего.

Нет.

Нет?

Именно, нет — ты меня понял.

Вообще-то, Ребекка Конлон не произнесла слова «нет», когда отказалась встретиться со мной где-нибудь в субботу. Она сказала: «Я не могу», — и теперь, вспоминая наш разговор, я пытаюсь понять, было ли огорчение в ее голосе искренним.

Конечно, пытаюсь, ведь она тут же сказала, что ничего не может планировать и на воскресенье, и на следующие выходные из-за каких-то там семейных дел или чего-то из той же серии. Притворяться ни к чему. Она готовила себе крепкую почву, чтобы не подпустить меня ближе. Понимаете, про воскресенье я даже не успел спросить. Не говоря уж про следующие выходные! Боль в ухе считала мне секунды. Черное небо как будто опустилось на землю. Мне казалось, будто меня засасывает в серые тучи над головой, и медленно-медленно наш разговор сошел на нет.

— Ну, может как-нибудь в другой раз.

Я злобно ухмыльнулся замызганной телефонной будке. Голос у меня, однако, все еще был любезным и сдержанным.

— Ага, здорово было бы, ну.

Славный, чудный голос. Слышу ли я его в последний раз? Наверное, если, конечно, она не настолько дура, чтобы оказаться дома в будущие выходные, когда мы с отцом будем заканчивать работу.

Да, этот голос, и почему-то я уже не мог сказать, действительно ли он мне такой настоящий. Слишком он недоступен для настоящего.

— Ладно, до скорого, — попрощался я, но ничего скорого с ней не предвидел.

— Ага, пока-а. — Этим добавила к ранению оскорбление.

Она повесила трубку — зверски. Я слушал изо всех сил, и звук этот рвал мне голову. Медленно, очень медленно я отпустил трубку и вышел, бросил ее висеть, полумертвую.

Схваченную.

Допытанную.

Повешенную.

Бросил ее висеть и пошел прочь, домой.

Обратный путь не был таким тоскливым, как вы могли бы подумать, потому что мысли воевали у меня в голове, и от этого время бежало быстрее. Каждый шаг оставлял на тротуаре невидимый след, который только я смогу учуять, проходя мимо в будущем. Повезло.

На полдороги я заметил на углу еще одну телефонную будку, она трунила и смеялась надо мной из боковой улицы.

«Ха!» — только и сказал я про себя, продолжая путь и пытаясь почесать лопатку усталой пятерней, что вытянулась на конце выгнутого, перекрученного локтя.

На этот раз я ввалился в калитку, пооколачивался по дому и где-то в половине одиннадцатого уже лег.

Я не спал.

Я потел, дрожал — один.

И видел картины, налепленные мне на глаза.

Вброшенные в них.

Видел все. В подробностях. От бейсбольной и крикетной бит, лекарственного холодка, столба без знака, снов, отцов, братьев, матери, сестры, Брюса, друга, девушки, голоса, пропавшего — и до. Меня.

Моя жизнь топталась по моей постели.

Слезы чугунными ядрами катились по лицу.

Я видел, как иду к телефону.

Говорю.

Бреду домой.

Потом, где-то около часу ночи, я встал, натянул джинсы и босиком пошел на задний двор.

Из комнаты.

По коридору.

Через черный ход.

Ледяная ночь.

По цементу и на траву, там я остановился.

Я стоял и смотрел — в небо и на город вокруг меня. Стоял, свесив руки, и видел все, что со мной произошло, и кем я был, и как все всегда будет у меня в жизни. Истину. Никаких желаний, никаких догадок. Я знал, кто я и что буду делать всегда. Я не сомневался в этом, зубы у меня сомкнулись, а зрение жгло глаза.

Рот у меня распахнулся.

Оно случилось.

Да, подняв голову к небу, я завыл.

Раскинув руки, я выл, и все из меня выходило вон. Образы лились из горла, и прошлые голоса окружили меня. Небо слушало. А город — нет. Мне было плевать. Меня занимало одно: выть, слышать собственный вой и запоминать, что в этом мальчишке есть сила, есть, что отдать. Я выл ой как пронзительно и безнадежно, сообщая миру, что я здесь и не сдамся.

Ни сегодня.

И никогда.

Да, я выл, а за дверью черного хода столпилась, неведомо для меня, вся семья, смотрела на меня и не понимала, что это я затеял.

Сначала все черно-белое.

Черное на белом.

Это где я иду, по страницам.

Вот по этим страницам.

Иногда получается, что одна нога у меня идет по страницам, по словам, а другая — по тому, что они сообщают. И я снова оказываюсь там: замышляю всякие проделки с Рубом, боксирую с ним, помогаю отцу, слышу от матери, что я животное, вижу, как жизнь Сары в руках Брюса идет под откос, и заявляю Стиву, что разобью ему лицо, если он еще раз назовет меня раздолбаем. Я даже вижу, как купленная Грегом дурь вылетает в печную трубу и накуривает воздух над его крышей. Одна нога несет меня к дому Ребекки Конлон, куда я приходил работать, куда звонил. Другая задерживает меня в картинке, где задушенная трубка в телефонной будке мертво висит с остатками моего голоса внутри.

Иной раз, когда я поглубже забреду в страницы, буквы в каждом слове становятся огромными, словно здания в городе. Я стою под ними, гляжу вверх.

То, бывает, бегу.

А то ползу.

Сквозь.

Каждую страницу.

Сны укрывают меня, но случается, и обдирают плоть с моей души или просто стаскивают одеяло, и я остаюсь наедине с собой, зябну.

Пальцы трогают страницы.

Переворачивают меня.

Я продолжаюсь.

Я всегда продолжаюсь.

Все большое.

Страницы и слова — это мой мир, распахнутый перед вами, смотрите, трогайте. Оглядываясь, я вижу — расплывчато — ваше лицо, склоненное надо мной. Видите мои глаза?

Однако иду дальше, перехожу сновидение, которое несет меня со страницы на страницу.

Оказываюсь там, где вижу себя: как выхожу в морозную ночь на задний двор. Вижу город и небо, чувствую холод. Встаю рядом с собой.

Джинсы.

Босые ноги.

Голая грудь, дрожь.

Мальчишеские руки.

Они раскинуты, тянутся куда-то.

Налетает ветер, и бумажные листы взлетают и опадают вокруг нас, там, во дворе. Вой отчаянно ломится мне в уши, и я его впускаю.

Я хватаюсь за это отчаяние, потому что.

Без него никак.

Я его жажду.

Я улыбаюсь.

Лают собаки, пока далеко, но все ближе.

Рядом с собой слышу, как вою я.

Хороший сон.

Вою. Громко.

Сильно.

Последние листы бумаги все еще падают.

Я живой.

Никогда не был так…

Смотрю под ноги.

Слова — моя жизнь.

Вой не стихает.

Я стою по щиколотку в разлетевшихся страницах, вой — у меня в ушах.

Против Рубена Волфа

Посвящается Скаут

1

Собака, на которую мы ставим, похожа, скорее, на крысу.

— Зато помчится пулей, — говорит Руб.

Весь из фланелевых улыбок и крученых кед. Сплюнет и улыбнется. Сплюнет. Улыбнется. Милейший он парень, без вопросов, мой брат. Рубен Волф. На дворе обычная зима тревоги нашей.

Мы сидим на нижнем ярусе пыльной открытой трибуны.

Мимо проходит девица.

«Боже мой», — думаю я.

— Боже мой, — говорит Руб, и вот она разница, как мы с ним смотрим на девчонку, томимся, дышим, существуем. Такие вот девчонки — не самые частые гости на собачьих бегах. Те, к которым мы тут привыкли, — или мышки, прикуривающие одну от другой, или кобылы, без конца жующие пирожки. Или шлюховатые с пивком. Однако та, на которую мы глядим, — редкая птица. Я б поставил на нее, если бы она могла участвовать в забеге. Великолепная.

Ну а так лишь тоска у меня от вида ног, которых мне не коснуться, или губ, которые мне не улыбнутся. Или бедер, которые не льнут ко мне. И сердец, что бьются не для меня.

Лезу в карман и вынимаю десятку. Пора переключиться. В смысле я люблю попялиться на девчонок, но это обязательно кончается расстройством. Если смотреть издалека, глаза щиплет. В общем, остается только спросить что-нибудь вроде «Ну так ставим мы, или как, Руб?», что я и делаю в этот тусклый день в этом шикарном и распутном городе, где живу.

— Руб?

Тишина.

— Руб?

Ветер. Катится пивная жестянка. Сзади курит и кашляет какой-то чувак.

— Руб, мы ставим или как?

Я шлепаю его.

Тыльной стороной ладони.

По руке, брата.

Он смотрит на меня и опять лыбится.

— Давай, — говорит он, и мы озираемся, кого бы попросить за нас поставить. Кому по возрасту уже можно. Найти всегда нетрудно. Какой-нибудь старикан с полуспущенными штанами обязательно согласится. Он даже может затребовать долю в выигрыше: ну в смысле, если собака, на которую ты ставишь, победит. Вот только он нас нипочем не найдет — хотя мы по-любому его не обманем. Таким старым «не-дай-бог-мне-до-такого-дойти» пьянчугам надо пособлять. Пару бумажек с выигрыша им не повредит. Фокус в том, чтобы выиграть хоть сколько-нибудь. Такого пока не бывало.

— Пошли.

Руб подымается, мы шагаем, а я еще вижу вдали ноги той девицы.

«Боже», — думаю я.

— Боже, — говорит Руб.

У окошек тотализатора нас ждет небольшое затруднение.

Копы.

«Какого хрена они сюда приперлись?» — думаю я.

— Какого хрена они сюда приперлись? — спрашивает Руб.

Вообще-то, меня копы не бесят. По правде сказать, мне их немного жаль. Эти шляпы. Вся эта дурацкая ковбойская снасть на поясе. И надо выглядеть одновременно суровым и дружелюбно-располагающим. И отпускать усы (хоть мужикам, хоть, случается, и теткам), типа они добавляют солидности. А все эти отжимания, подтягивания, приседания в полицейской академии, прежде чем выдадут лицензию на поедание пончиков. А сообщать людям, что кого-то из их семьи покалечило в дорожной аварии… И тут еще много чего можно вспомнить, так что я уж лучше помолчу.

— Глянь на того легавого с булкой.

Руб показывает. Его явно не волнует, что копы решили тут зависнуть. Ни капли. И вообще-то даже наоборот: Руб направляется прямиком к усатому копу, который жует булку с сосиской и соусом. Копов, вообще-то, двое. Один с сосиской, а второй — женщина. Брюнетка, волосы убраны под шляпу. (Только челка кокетливо падает на глаза.)

Мы подходим, и начинается.

Рубен Л. Волф:

— Как поживаете, констебль?

Коп с булкой:

— Я ничего, братан, а ты?

Руб:

— Нравится сосиска, а?

Коп, смачно откусывая:

— Еще, блин, как. А тебе чего, смотреть нравится?

Руб:

— А то. Почем они?

Коп, проглатывая:

— Бакс восемьдесят.

Руб, с улыбкой:

— Ну, вас ограбили.

Коп, откусывая:

— Я в курсе.

Руб, уже явно увлекшись игрой:

— Думаю, сосисочника надо за это свинтить, а?

Коп, с соусом на губе:

— А может, тебя свинтить?

Руб, жестом показывая копу, что тот испачкался:

— За что?

Коп, обнаруживая и вытирая соус на губе:

— За особо дерзкое умничанье.

Руб, в открытую почесывая яйца и бросая взгляд на напарницу копа:

— А ее вы где подцепили?

Коп, тоже увлекшись:

— В кафе.

Руб, бросая на нее новый взгляд и не прекращая чесаться:

— Почем?

Коп, приканчивая булку:

— Бакс шестьдесят.

Руб, перестав чесаться:

— Да вас ограбили.

Коп, опомнившись:

— Эй, ты смотри у меня.

Руб, одергивая затрепанную фланельку и штаны:

— А за соус накидывают? В смысле, у булки.

Коп, переступая с ноги на ногу, молчит.

Руб, подступая ближе:

— А?

Коп, не умея соврать:

— Двадцать центов.

Руб, остолбенело:

— Двадцать центов! За соус?

Коп, явно недовольный собой:

— Знаю-знаю.

Руб, искренне и всерьез или по крайней мере всерьез:

— Надо было не брать, из принципа. У вас что, нет силы воли?

Коп:

— Ты ищешь неприятностей?

Руб:

— Конечно, нет.

Коп:

— Уверен?

В этот момент мы смущенно переглядываемся с его напарницей-брюнеткой, и я представляю ее без формы. Лично я вижу ее в одном белье.

Руб, отвечая на вопрос:

— Да, сэр. Я уверен. Я не ищу никаких неприятностей. Мы просто гуляем с братом по городу в этот прекрасный серый денек, восхищаемся шустрыми животными, как они носятся по кругу. — Прямо мешок с подарками. Набитый мусором. — Это преступление?

Коп, теряя терпение:

— Тебе вообще что от нас надо?

Мы с напарницей переглядываемся. Вновь. На ней красивое белье. Я его представляю.

Руб:

— Ну, мы просто…

Коп, сердито:

— Просто что? Чего ты хочешь?

Напарница офигенно красивая. Звезда. Она лежит в ванне. В пене. Поднимается. Улыбается. Мне. Я дрожу.

Рубен, громко скалясь:

— Ну, мы думали, может вы за нас сделаете ставку…

Напарница, из ванны:

— Издеваешься?

Я, пробивая головой толщу воды:

— Ты, блин, шутишь, Руб?

Руб, резко:

— Меня зовут не Руб.

Я, возвращаясь в реальность:

— Ой, прости, Джеймс, онанист ты.

Коп, со смятым пакетом от сосиски в руке, изнутри все в соусе:

— Онанист — это как?

Руб, огорченно:

— Господи Иисусе, такое бывает? Можно быть таким тормозом?

Коп, заинтересованно:

— Кто это — онанист?

Напарница, пяти футов и девяти дюймов росту и, не меньше, я бы сказал, четырех раз в неделю бывающая в полицейском спортзале:

— Ты его видишь каждое утро в зеркале.

Она высокая, поджарая и классная. Подмигивает мне.

Я: немею.

Руб:

— Вот именно, милочка.

Напарница, неимоверно притягательная:

— Ты кого милочкой назвал, милый?

Руб, не отвечая и вновь обращаясь к дремучему «знать-не-знаю-кто-такой-онанист» копу:

— Так вы за нас поставите или нет?

Коп-онанист:

— Что?

Я как бы всем, но, в общем, себе под нос:

— Ну это, блин, прямо смех один.

Люди толкутся вокруг, спешат мимо — делать ставки.

Напарница, мне:

— Не хочешь меня лизнуть?

Я:

— Умираю, как.

Все это, ясно, моя фантазия.

Коп-онанист:

— Давай.

Руб, потрясенно:

— Что?

Коп-онанист:

— Ладно.

Руб, ошалело:

— Правда?

Коп-онанист, рисуясь:

— Ну да, я за всех ставлю, правда, Кэсси?

Стопроцентная женщина-коп явно не впечатлена:

— Как скажешь.

Я:

— А это разве этично?

Руб, недоуменно, мне:

— Ты что, альтернативно одаренный? — (Руб в последнее время надоело слово «больной на голову». Ему кажется, что новое выражение звучит изощреннее. Ну или как-то, в общем.)

Я:

— Не, я нет. Но…

Все трое, мне:

— Заткнись.

Гады.

Онанист:

— Номер собаки?

Руб, довольный собой:

— Три.

Онанист:

— Кличка?

Руб:

— Ты-Сволочь.

Онанист:

— Не понял?

Руб:

— Клянусь, не вру. Вот смотрите, в программке.

Мы все глядим в программку.

Я:

— Как это им разрешили такую кличку?

Руб:

— Просто сегодня здесь много любителей. Бежит все, что на четырех лапах. Прям удивляюсь, что пуделей не привели. — Руб бросает на меня серьезный взгляд. — Но наша псина еще как шпарит. Точно говорю.

Онанист:

— Это та, что на крысу больше смахивает?

Роскошная напарница:

— Но, они говорят, носится, как оглашенные.

Во всяком случае, пока коп-онанист берет наши деньги, удаляется, выбрасывает в урну пакет от сосиски и делает ставку, происходит следующее: Руб непрерывно лыбится сам себе, леди-полицейская стоит, положив руки на свои медовые бедра, а я, Кэмерон Волф, представляю, как занимаюсь с ней любовью — и не где-нибудь, а в кровати моей сестры.

Это ведь неприемлемо?

А вот.

Ничего не поделаешь.

Вернувшись, коп говорит:

— Я тоже поставил на него десятку.

— Не пожалеете, — Руб кивает ему, забирая билетик. А потом говорит: — Эй, а я на вас настучу — ставите в тотализаторе за малолетних. Это по-зор. (Сколько я знаю своего брата, он никогда не говорил просто «позор». Ему обязательно надо рвать на две части. «По» и «зор». «По-зор»).

— И что? — говорит коп. — И потом, кому ты собираешься рассказать?

— Копам, — отвечает Руб, и мы все, поухмылявшись немного, идем занимать места на трибуне.

Садимся, ждем начала забега.

— Ну смотрите, чтоб ваш Ты-Сволочь не оплошал, — объявляет коп, но его никто не слушает.

Воздух сгустился в студень, все тренеры, игроки, воры, букмекеры, толстяки, толстухи, безостановочные смолильщики, алкаши, продажные копы и малолетние завсегдатаи тотализатора — все ждут, и их рассыпавшиеся мысли сыплются к дорожке стадиона.

— И впрямь похож на крысу, — говорю я, глядя, как мимо нас по-хорячьи и щупленько трусит гончая, на которую мы поставили.

— И вообще, оглашенный — это как?

— Без понятия, — отвечает мне коп.

Руб:

— Да какая разница, главное быстро носятся.

— Ага.

Коп с Рубом теперь не разлей вода. Закадычные друганы. Один в форме, с темным ежиком волос. Второй в лохмотьях, воняет потом и одеколоном «Безымянный», со светло-русой волнистой, свисающей до плеч копной волос. У него глаза как затоптанное пламя, мокрый шмыгающий нос, а вместо ногтей — обгрызенные когти. Ни к чему пояснять, что второй — это мой брат. Волф, пес, полнейший.

Еще леди-полицейская.

Ну и я.

Исхожу слюной.

— Погнали!

Какой-то, не побоюсь этого слова, полудурок орет в динамики и пускается сыпать кличками собак с такой скоростью, что я едва разбираю слова. Там бегут Жвачка-на-Подметке, Словарь, Без-Добычи, Злюка и Просто-Пес, и все они впереди Ты-Сволочи, который взбрыкивает на ходу, будто крыса с мышеловкой на заднице.

Толпа вскакивает.

Орут.

Напарница восхитительна.

Кругом вопят.

— Давай, Главарь! Главарь!

Поправляют:

— Он Словарь!

— Чего?

— Словарь!

— А… Давай, Главарь!

— Ай, ладно!

Толпа бьет в ладоши и орет.

Роскошно, говорю вам. Роскошно она выглядит. Темноволосая.

Тут, наконец, наш крыс отделывается от мышеловки и немного нагоняет.

Руб и коп ликуют.

Они орут, едва не поют от восторга.

— Давай, Ты-Сволочь, жми, Ты-Сволочь!

Собаки, как одна, мчатся по дорожке за смешным механическим кроликом, а толпа на трибунах — чисто сбежавший каторжник.

Бегут.

Надеются.

Понимая, что мир настигает.

Цепляются.

Цепляются, спасаясь от смерти, за этот момент освобождения, настолько грустный, что он вечно ускользает. Это мираж чего-то настоящего внутри абсолютно явной пустоты.

Визжат.

— Вперед, Злюка!

— Рви, Без-добычи!

Руб и коп:

— Давай, Ты-Сволочь! Вперед!

И мы все наблюдаем, как наш крыс стрелой мчится по внешней дорожке, вырывается на первое место, но, оступившись, откатывается на четвертое.

— Ы-ы, сволочь!

Руб морщится и в этот раз использует это слово не как кличку, а собачка рвет жилы, пытаясь вновь выйти вперед.

Рвет.

Он хорошо бежит, наш Сволочь.

И приходит вторым, что дает Рубу повод, глянув на билетик, задать копу вопрос. Он спрашивает:

— Ты поставил на победу и место или вчистую?

По лицу копа нам ясно, что он поставил вчистую. Все или ничего.

— Ну, что, чувак, толку с тебя примерно никакого, так? — Руб смеется и хлопает копа по спине.

— Ага, — отвечает тот.

Он больше не онанист. Просто парень, который про все на свете забыл на несколько мгновений, пока свора собак мчалась по дорожке стадиона. Звать его Гэри — имя, в общем, дрищовское, но что нам за дело?..

Мы прощаемся, и я напоследок еще разок мечтаю о Кэссиполисменше и сравниваю ее с другими воображаемыми женщинами в своей развратной, по юности, душе.

Я думаю о ней всю дорогу до дому, где нас ждет обычный субботний вечер:

Сестра — за порог. Брат у себя, и там тихо. Отец с газетой. Миссис Волф, наша мамочка, — пораньше спать. Мы с Рубом — поболтать чуток через комнату и баиньки.

— Она мне понравилась, — говорю я на крыльце.

— Я знаю. — Руби отворяет входную дверь и лыбится.

— Эй, Руб, не спишь?

— А ты как думаешь? Я, блин, две минуты как залег.

— Да подольше.

— Ни фига.

— Фига, педик несчастный. И вообще — ты че, а? Ты че? Че те надо-то?

— Свет выруби, вот что.

— Обломись.

— Все честно — я пришел первым, да и ты к выключателю ближе.

— И че? Я старше. Ты должен уважать старших и выключишь свет сам.

— Че за фигня…

— Значит, пусть горит.

Свет горит еще десять минут, а потом — угадайте. Выключаю его, конечно, я.

— Чмо ты, — говорю я брату.

— Спасибо.

2

Часа в три ночи какой-то шум. Это Сара в ванной, рыгает. Я иду глянуть, как она там, и вот: обнимает унитаз, льнет к нему, жмется. Стекает в него.

Волосы у Сары густые, как у всей нашей семьи, у Волфов, я смотрю на нее, в глазах у меня жжется и чешется, я замечаю рвоту в жесткой пряди рассыпанных косм. Отрываю туалетную бумагу, выуживаю, потом вытираю остатки влажным полотенцем. Рвота воняет. Ненавижу запах блевотины.

— Па?

— Пап?

Она вскидывает голову.

— Пап, ты?

И тут моя сестра принимается рыдать. Подуспокоившись, тянет меня опуститься на колени и внимательно смотрит на меня. Ладони мне на плечи — и еле слышно воет. Воет так:

— Прости, пап. Прости, я…

— Это я, — говорю я ей, — Кэмерон.

— Не ври, — отвечает Сара, — не ври, папа.

И слюна капает ей на голое тело над красной майкой, прожигая сердце. Джинсы впиваются ей в бедра, разрезая плоть. Даже удивительно, что нет крови. И то же самое с туфлями. Они оставляют глубокие укусы на лодыжках. Моя сестра.

— Не ври, — еще раз говорит она, и я замолкаю.

Я больше не вру.

— Ладно, Сара, это я, папа, — говорю я. — Мы тебя отведем в постель.

И, к моему удивлению, Саре удается встать на ноги и доковылять до комнаты. Я снимаю с нее туфли: еще секунда, и они отрезали бы ей ступни.

Сара что-то бормочет.

Слова барахтаются у нее на языке, а я сижу на полу, привалившись к ее кровати.

— Так достало, — говорит Сара, — убиваться.

Бормочет и бормочет, пока наконец медленно не проваливается.

В сон.

«Сон, — думаю я. — Он ей поможет».

Последние слова Сары:

— Спасибо, па… В смысле спасибо, Кэм.

На этом ее рука бредет на мое плечо. И остается там. Я улыбаюсь: слабенько, как улыбается всякий, кто сидит и мерзнет, съежившись и скукожившись в комнате сестры, которая только что явилась домой с проспиртованными венами, костями и дыханием.

Сидя у Сариной кровати, я размышляю, что с ней происходит. Зачем она так себя истязает. «От одиночества? — спрашиваю я. — От тоски? От страха?» Славно было бы сказать, что я понял, но вышло бы неправильно. Конечно, потому что я просто не понимаю. Все равно что спросить, зачем мы с Рубом ходим на собачьи бега. Мы ходим не затем, что не приспособленные или не вписываемся, или как-то там еще. Так есть, и все. Мы ходим на бега. Сара надирается. У нее был парень, но больше нету.

«Хорош! — говорю я себе. — Завязывай про все это думать». Но почему-то не могу. Даже пытаясь думать о посторонних вещах, я все равно переползаю на мысли о других членах нашей семьи.

Отец — сантехник, с которым несколько месяцев назад произошел несчастный случай, и теперь прекратились все заказы. Конечно, страховку ему за увечье выплатили, но зато он теперь сидит без работы вообще.

Миссис Волф — убивается на уборке чужих домов, а еще нашла недавно работу в больнице.

Стив — работает и до смерти хочет съехать из дому.

Ну и мы с Рубом — малолетки.

— Кэм?

Голос Сары плывет ко мне на волнах бурбона, колы и еще какой-то смеси, затопляющих комнату.

— Кэм.

— Кэм'рон.

И сон.

И Руб.

Он входит и тихо бормочет:

— Ха!

— Можешь смыть в туалете? — спрашиваю я.

Руб смывает. Я слышу, вода вскипает и опадает, как вода в том дыхало[2] на южном побережье.

В шесть утра я поднимаюсь и иду в свою комнату.

Я мог бы, уходя, чмокнуть Сару в щеку, но нет. Вместо этого я пытаюсь пригладить свои вихры и в конце концов сдаюсь — им суждено торчать. Во все стороны.

Когда я встаю уже на самом деле, время около семи, я еще разок заглядываю к Саре, убедиться, что она не возомнила себя суперзвездой и не захлебнулась в собственной блевотине. Сара жива, но ее комната — это мрак. Воняет там:

Бухлом.

Куревом.

Похмельем.

И Сара лежит, облепленная этим всем.

Солнце бьет ей в окно.

Я выхожу.

За дверь.

Воскресенье.

Я завтракаю в трениках и футболке. И босиком. Досматриваю конец «Тусы» с завинченной громкостью. Потом начинается какая-то деловая передача, застегнутая в костюм с галстуком и фальшивым платочком в кармане.

— Кэм.

Это Стив.

— Стив.

Я киваю, и за целый день мы вряд ли скажем друг другу что-то еще. Называя друг друга по имени, мы с ним как бы здороваемся. Стив всегда уходит рано — и по воскресеньям тоже. Он здесь, но и не здесь. Отправится к друзьям или на рыбалку, или просто исчезнет. Захочет, так и из города уедет. На юг, где чистая вода, а прохожие с тобой здороваются. Не то чтобы Стиву нужно, чтобы здоровались. Он работает и ждет. Вот и все. Таков Стив. Он предлагает родителям деньги: за еду и сверх того, чтобы они немножко сводили концы с концами, но они не соглашаются.

Слишком гордые.

Слишком упрямые.

Отец говорит, что справится, что заказы вот-вот пойдут. Но «вот-вот», похоже, бесконечно. Оно тянется, не кончается, и мама убивается на двух работах.

— Спасибо.

День отлетает отзвуком, и это слово сказала мне Сара вечером, когда я наконец увидал ее вновь. Она вылезла в гостиную перед самым ужином.

— Серьезно, — добавляет она тихо, и в ее глазах что-то такое — приводит мне на ум «Старика и море», как там залатанный парус у старика выглядел будто флаг вечного поражения. Вот так же и Сарины глаза. Цвет беды душит ей зрачки, хотя ее кивок, улыбка и неуютная посадка на диване показывают, что она еще хорохорится. Она еще побарахтается, как и мы все.

Улыбайся упрямо.

Улыбайся на инстинкте, потом зализывай раны в самом темном из темных углов. Проследи линии шрамов до своих же пальцев и запомни их.

Руб появляется поздно, прямо перед Стивом.

Вот как семья Волфов выглядит за столом:

Наша мама: ест культурно.

Отец: отправляет в рот горелую сосиску, но чувствует только вкус безработицы. Лицо от лопнувшей трубы, что раздробила ему челюсть и распорола мясо, он залечил. Да, его ловко подлатали, во всяком случае с фасада.

Сара: старается все удержать внутри.

Я: наблюдаю за остальными.

Руб: заглатывает кусок за куском и чему-то улыбается, хотя и знает, что нам прямо сейчас предстоит кое-какая особо пакостная работенка.

И вытаскивает ее на свет отец.

— Ну? — говорит он, едва мы покончили с едой.

Смотрит на нас.

Что «Ну»?

— Что «Ну»? — спрашивает Руб, хотя мы оба знаем, что должны сейчас делать.

Штука в том, что у нас договор с соседом, что мы будем выгуливать его собачку вместо него два раза в неделю. По воскресеньям и средам. Тут надо сказать, что большинство соседей считают нас с Рубом какими-то хулиганами. И вот решили: мы, чтобы подольститься к Кейту, соседу слева (которому больше всех досаждаем), будем выгуливать его собачонку: у него самого не всегда хватает времени. Идея была, само собой, мамина, а мы покорились. Мы с Рубом, конечно, и такие, и сякие, но уж вряд ли вредные или ленивые.

В общем, строго по заведенному ритуалу, мы берем куртки и шагаем за дверь.

Засада в том, что собачка — козявка в космах по кличке Пушок. Пушок, Боже ты мой. Ну и кличка. Он шпиц, и гулять с ним — полное позорище. Так что мы ждем, пока стемнеет. Потом идем к соседям, где Руб тонюсеньким голоском зовет:

— Пушок, Пушо-ок! — Скалится. — Выйди к дяде Рубу.

И эта ходячая лохматая срамота скачками мчит к нам, будто клятая балерина. Уверяю вас: когда мы с ним гуляем и замечаем знакомого, сразу нахлобучиваем капюшоны и смотрим в другую сторону. Я к тому, что пацанам вроде нас далеко не все сходит с рук. Прогулка со шпицем, которого кличут Пушком, точно не сойдет. Вот представьте себе. Улица. Мусор. Машины. Люди орут друг на друга, перекрикивая телевизоры. Шатаются металлюги и шпана бандитского вида… и тут два юных дебила ведут на поводке комок шерсти.

И ничего не поделаешь.

Вот так.

Стыдоба.

— По-зорище, — говорит Руб.

Даже сегодня, хотя Пушок в хорошем настроении.

Пушок.

Пушок.

Я повторяю это про себя, и с каждым разом меня все больше разбирает смех. Сатанинский шпиц — собака из преисподней. Гляди, а то Пушок тебя утащит. Ну, нас он успешно утащил.

Мы идем.

Мы его выгуливаем.

Обсуждаем его.

— Рабы, вот мы кто, чувак, — таково заключение Руба. — Мы останавливаемся. Разглядываем пса. И дальше: — Ты погляди на нас. Ты, я и вот Пушок, и…

Он замолк, не договорив.

— Что?

— Ничего.

— Что?

Он легко сдается, потому что этого и хотел.

У калитки, когда мы уже возвращаемся домой, Руб говорит, глядя мне в глаза:

— Я сегодня разговаривал со своим друганом Джеффом, и он говорит, что про Сару болтают всякое.

— Что болтают?

— Что шляется. Напивается и шляется помаленьку.

То ли я слышу, что он сказал?

Шляется?

То.

Так он и сказал, и скоро эти слова перевернут жизнь моего брата. Они поставят его на боксерский ринг.

Они заставят кучу девчонок любоваться им.

Принесут ему успех.

Они и меня потянут за ним, и все это начнет раскручиваться с одного происшествия. С того случая, когда мой брат в школе вырубил на хрен чувака, который что-то вполне безобидное вякнул про Сару.

Ну, а пока-то мы стоим у своих ворот. Руб, Пушок и я.

— Мы волки, — его последняя реплика в разговоре. — А волки всяко выше на пищевой пирамиде. Они шпицев жрать должны, а не выгуливать.

И все же мы его выгуливаем.

Не соглашайтесь выгуливать соседских карманных собачек. Верьте моему слову.

Вы пожалеете.

— Эй, Руб.

— Ну что тебе? Свет-то выключен.

— Ты думаешь, это правда, что болтают?

— Думаю, правда что?

— Ну, ты понял — про Сару.

— Не знаю. Но если кто-нибудь хоть что-нибудь вякнет про нее, я его пришибу, я его убью.

— Правда?

— А то бы я стал трепаться?

Не сомневайтесь, он почти и убил.

3

Руб с кровавыми кулаками и сметающим взглядом мочит чувака, но сначала вот что.

Наш старик уже почти пять месяцев без работы. Я помню, что уже говорил, но сейчас нужно объяснить, как это все вышло. Случилось вот что: он работал в пригороде, в чьем-то доме, и кто-то раньше времени пустил воду под давлением. Труба лопнула, и отец словил град шрапнели. Взрыв прямо в лицо.

Разбитая голова.

Сломанная челюсть.

Швы, швы.

Скобки.

Конечно, он — как все отцы, мой батя. Мой старик.

Он справился.

Кремень.

Он как бы слегка садист. Ну в смысле, когда в настроении. Ну а так-то он обычный человек, парень с песьей фамилией, и я ему сейчас сочувствую. Он сейчас наполовину мужик: ведь, похоже, если ты не можешь работать, и все деньги в дом приносят жена и дети, ты превращаешься в полмужика. Так оно есть в жизни. Руки опускаются. Сердце бьется вяло.

Но тут я должен опять-таки сказать, что отец ни Стиву, ни даже Саре не позволяет ни за что платить. Только обычные взносы на еду. Но когда он говорит свое обычное: «Нет, нет, все нормально», — прямо видно, где он рвется пополам. Заметно глазом, как тень взрезает его плоть и хватает за горло душу. Я частенько вспоминаю, как мы работали по субботам. Он бранил меня и отчитывал, если я где-то портачил, но он и хвалил, если у меня выходило прилично. Немногословно, по делу.

Мы рабочие люди.

Работать.

Ныть.

Смеяться над собой.

Кроме Стива, у нас нет победителей. Мы просто бьемся.

Мы волки, то есть дикие псы, и таково наше место в жизни города. Мы люди невеликие, и дом у нас небольшой, на маленькой городской улочке. Нам видно город и железнодорожную линию, и они красивы особой опасной красотой. Опасной, потому что она поделена, разобрана и вызывает раздоры.

Точнее это выразить я не могу, и, думая об этом, когда прохожу мимо тесных домиков на нашей улице, я размышляю о том, что за истории происходят там внутри. Размышляю увлеченно, ведь крыши и стены у домов неспроста. Только про окна я не понимаю. Зачем придуманы окна? Чтобы мир мог кинуть взгляд в дом? Или чтобы мы смотрели наружу? Вот наш дом пусть невелик, но, когда твоего отца пожирает собственная тень, ты понимаешь, что, наверное, в каждом доме встает что-нибудь такое же свирепое и печальное, такое же прекрасное, — но мир ничего этого не видит.

Может быть, эти страницы, эти слова как раз для того, чтобы подозвать мир к окну.

— Ладно, — однажды вечером говорит мать.

Я слышу из кровати, что они с отцом говорят про оплату счетов. Я представляю, как они сидят за столом на кухне: в нашем доме кухня — это место многих битв, побед и поражений.

Отец отвечает:

— Не понимаю. Я привык, что у меня заказов на три месяца вперед, но после…

Голос обрывается.

Я представляю отцовские ступни, ноги в джинсах и шрам, косо рассекший скулу и щеку до самого горла. Пальцы мягко сплетены, сцеплены в один кулак на столе.

Отец уязвлен.

И он в отчаянии — и поэтому его следующий шаг вполне можно понять, пусть и не одобрить.

Идти по домам.

От двери — к следующей глухой двери.

— Рекламу в газетах я уже пробовал. — Его голос вновь раздается на кухне. Это следующая суббота. — Все пробовал, так что я решил пойти по домам и работать задешево. Ремонтировать, что понадобится.

Мать ставит перед ним щербатую кружку с кофе. И молча стоит рядом, а все мы, с Рубом и с Сарой смотрим на это.

А на следующие выходные дело совсем плохо, потому что мы с Рубом видим это своими глазами. Мы видим, как отец идет от чьих-то ворот, и по нему ясно, что он получил очередной отказ. Странно. Странно на него смотреть, ведь каких-то пару месяцев назад папаша был суровым и крутым и не давал нам малейшей поблажки. (Нет, он и сейчас не дает. Но чувство совсем другое, вот я о чем.) Безжалостно справедливым. Жестоким в суждениях. Слишком суровым, на нашу беду. У него были грязные руки, потные подмышки и деньги в кармане.

Мы стоим на улице, стараясь, чтобы отец нас не заметил, и Руб напоминает мне кое о чем.

— Помнишь, как мы были детями? — спрашивает он.

— Детьми.

— Не умничай, а?

— Ну.

Мы шагаем к заброшенному облезлому магазину на Элизбет-стрит, уже не первый год закрытому. Руб продолжает мысль. Небо опять серое, с голубыми дырами, простреленными в одеяле туч. Мы садимся у стены под забитым наглухо окном.

Руб говорит:

— Помню, когда мы были детьми, батя ставил новый забор, потому что старый уже совсем завалился. Мне было лет десять, тебе девять, и вот старик впахивал от рассвета до заката.

Руб подтягивает ноги к груди. Его подбородок покоится на джинсовых коленях, а голубые дыры в небе расползаются. Я смотрю сквозь них — на то, о чем говорит Руб.

Я помню то время довольно отчетливо — как под конец дня, когда солнце вплавлялось обратно в горизонт, отец повернулся к нам и сказал, показывая в ладони несколько гвоздей:

— Эти гвозди, ребятки, волшебные. Волшебные гвозди.

И назавтра, проснувшись от стука молотка, мы ему поверили. Мы поверили, что те гвозди были волшебными, а может, они и доныне такие, потому что теперь возвращают нас к тому стуку. К тому утреннему молоту. К отцу, каким он был: образ высокой, склоненной мощи, с суровой и упрямой улыбкой и жестко-курчавыми волосами. Плечи, легкая сутулость, засаленная рубаха. Глаза в вышине… В нем было довольство — веяло твердостью и правотой, которая усаживалась и махала молотком на пороге мандаринового неба или в постепенных сумерках легкого дождика, капли которого падали из облаков тончайшими щепочками. Он был нашим отцом, а не просто человеком.

— Он теперь какой-то слишком настоящий, — отвечаю я Рубу, — понимаешь?

Много ли еще скажешь, если только что видел, как человек топчется под чужими дверями.

Настоящий.

От этого не стоящий.

Полмужика, но.

Все равно человек.

— Вот скотина, — Руб смеется, и я тоже, и ничего логичнее не придумаешь вроде.

— Из-за него придется в школе ныкаться, слышь.

— Точно.

Вы поймите: мы знаем, что отец ходит по домам в нашем районе, а это значит, что народ в школе вот-вот начнет доставать нас шуточками. Они, конечно, все узнают, и нам с Рубом мало не покажется. Так уж оно устроено.

Отец, глухие двери, стыд, а Сара опять болтается где-то и приходит домой далеко за полночь.

Три вечера.

Три пьяных угара.

Два с блевом.

Тут-то все и стряслось.

В школе.

— Эй, Волф! Волф!

— Чего?

— Твой старик к нам приходил на выходных, просил работу. Маманя говорит, он такой бестолковый, что лучше к трубам близко не подпускать.

Руб смеется.

— Эй, Волф, если хочешь, могу твоего папашу взять газеты разносить. Карманные деньги появятся, слышь.

Руб улыбается.

— Эй, Волф, когда там твой старик пойдет на пособие?

Руб стоит и смотрит.

— Эй, Волф, тебе надо бросать школу и идти работать, пацан. Какие-никакие деньги в семью.

Руб стискивает зубы.

И тут.

Все и происходит.

Вот какая шуточка становится последней каплей:

— Эй, Волф, если ваша семья так нуждается, твоей сестре надо податься в путаны. Тем более она и так, я слыхал, потихоньку шляется…

Руб.

Руб.

— Руб! — заорав, я бросаюсь к нему. Но поздно. Слишком поздно: Руб уже его уделал.

Костяшки у Руба в крови — от зубов того парня. Кулак просто прошиб чувака насквозь. Первый удар — левой, но парень готов сразу, без шансов. Никто ничего не заметил. Никто ничего не понял, но Руб — вот он, стоит. Удары так и летят от его плеч в рожу тому чуваку. И, прилетая, они его рвут. Размазывают. У него подгибаются ноги. Он валится. Грохается на бетон.

Руб стоит и окидывает лежащего взглядом.

Я стою рядом.

Руб заговаривает:

— Как-то мне этот чувак не нравится. — Вздох. — Он не поднимется. Не бегом. — Руб еще медлит над избитым и напоследок заявляет: — Никто не скажет про мою сестру ни «проститутка», ни «шлюха», ни «путана», ни какое там еще слово.

Волосы у него ветром взметены вверх, а от лица отражается солнце. Его жесткий, мосластый костяк в секунду обрастает крепкой плотью, и Руб улыбается. Несколько человек видели, что сейчас произошло, и молва пойдет.

Появляются еще какие-то ребята.

— Кто? — спрашивают. — Рубен Волф? Да он же…

«Что он?» — мне вот интересно.

— И не хотел его так вырубить, — говорит Руб, посасывая разбитый кулак, — так славно обслужить…

Не знаю, как он, а мне сразу вспомнились все наши боксерские схватки на заднем дворе, когда у каждого по одной перчатке. (Так получается, если есть всего одна пара перчаток.)

Но в этот раз все по-другому.

В этот раз по-настоящему.

— На этот раз я стучал обеими.

Руб улыбается, и я понимаю, что мы подумали об одном и том же. Мне интересно, каково это — по-настоящему бить человека: бесповоротно решиться голым кулаком ткнуть кому-то в лицо, без шуток. Это не то что возиться с братом во дворе, забавы ради друг друга лупцевать, да в перчатках.

Вечером дома мы спрашиваем Сару, что вообще происходит.

Она говорит, что за последнее время совершила несколько глупостей.

Мы просим ее больше их не совершать.

Сара молчит, но кивает в ответ.

А мне все хочется спросить Руба, каково это было — без шуток размазать чувака, но я все не спрашиваю. Дрейфлю.

А еще, если вдруг вам интересно, в нашей комнате что-то завоняло. И что это, мы не знаем.

— Что это за хреновина? — вопрошает Руб. С угрозой в голосе. — Ноги твои?

— Нет.

— Носки?

— Ага, щас.

— Тапки? Трусы?

— Твои вопросы, — намекаю я.

— Ты не умничай давай.

— Ладно, ладно!

— А то отхватишь.

— Ладно, ладно.

— Мелкий у…

— Ладно, ладно!

— У вас вечно чем-нибудь воняет, — вмешивается отец, заглядывая к нам в комнату. Он удивленно качает головой, и мне кажется, что все у нас пойдет на лад. Ну хотя бы на половинный лад, уж точно.

— Эй, Руб.

— Разбудил, мерзавец.

— Извини.

— Да черта лысого.

— Ну и то правда. Так тебе и надо. Поделом.

— Ну что теперь-то надо?

— Слышишь их?

— Кого?

— Мать с батей. Они опять на кухне толкуют. Счета и все такое.

— Ага. Платить-то не очень выходит.

— Они…

— Да чтоб его! Откуда вонь? По-зор, слышь. Уверен, что не носки?

— Уверен, уверен.

Я замолкаю, перевожу дух.

Думаю вопрос и задаю его вслух. В конце концов.

— Клево тебе было, когда ты бил того пацана?

Руб:

— Ну, так-то да, но не особенно.

— А почему?

— Потому что… — Руб на мгновение задумывается. — Я знал, что урою его, и он меня нисколечко не волновал. А вот Сара волновала. — Я чувствую, что он смотрит в потолок. — Понимаешь, Кэмерон. В жизни меня не волнует ничего, кроме меня самого, тебя, мамы, отца, Стива и Сары. Ну, и, может, Пушка. Остальной мир для меня ничего не значит. Хоть он провались.

— А я такой же?

— Ты? Ни фига. — Узкий просвет в словах. — В этом твоя беда. Тебя все заботит.

Это правда.

Меня — да.

4

Мама варит гороховый суп. Его нам хватит где-то на неделю, и это неплохо. Я знаю еду и похуже.

— Знатный супец, — говорит ей Руб, заглотив свою порцию. Вечер среды. Вечер Пушка.

— Ну, там еще есть, — отвечает мама.

— Ага, — смеется Руб, но за столом как-то тихо.

Отец со Стивом только что спорили про пособие. Тишина коварная. Опасная, если вспомнить, что они друг другу сказали:

— Я не пойду.

— Почему?

— Это ниже моего достоинства.

— Да уж, блин. Ты лучше пойдешь по домам, как жалкий бойскаут, предлагать уборку пылесосом за полдоллара. — Стив буровит отца взглядом. — А счета-то неплохо бы оплачивать вовремя.

Вот тут-то отцовский кулак грохает об стол.

— Нет.

В общем, точка.

Видите ли, моего отца легко не согнуть. Если понадобится, он будет биться до смерти.

Стив пробует другую тактику.

— Мам?

— Нет.

Таков ее ответ, и теперь уже все решено.

Никаких касс.

Весь сказ.

Позже, когда мы ведем на прогулку Пушка, мне хочется обо всем этом высказаться, но наши с Рубом головы слишком заняты тем, как бы нас кто не заметил, и мы не разговариваем. И даже позже, в комнате, никаких разговоров. Мы оба спим как убитые и просыпаемся, не ведая, что на дворе — день Руба, день, который все изменит. Мгновенно и чудесно.

Все будет после школы.

Оно ждет.

У нашего дома, у калитки.

Какой-то резкий тип спрашивает нас:

— Зайдем поговорить?

Он привалился к калитке, ему невдомек, что она в любой момент может рассыпаться на части (хотя по его виду не сказать, чтобы это его хоть каплю заботило). Тип небрит и одет в джинсовую куртку. На руке наколка. Он снова вопрошает, на этот раз просто:

— Ну?

Мы с Рубом глядим.

На этого типа.

Друг на друга.

— Ну, для начала, — говорит Руб посреди ветреной улицы, — ты что за хрен?

— Ой, прошу прощения, — отвечает тип с сильным центровым акцентом, — я — тот, кто может преобразить твою жизнь или втоптать ее в грязь — если будешь умничать.

Мы решаем поговорить.

И думать нечего.

Тип продолжает:

— Ходят слухи, ты умеешь драться. — И кивает на Руба. — У меня есть источники, которым я доверяю, так вот они сообщают, ты кого-то здорово отделал.

— И?

Теперь к делу.

— И я предлагаю тебе драться у меня. Полсотни баксов за победу. А проиграл — зрители подкидывают, прилично.

— Давай-ка лучше зайдем.

Руб знает.

Это может быть интересно.

Дома никого, так что мы садимся на кухне, и я наливаю типу кофе, хотя он и сказал, что хочет пива. Даже если бы пиво у нас было, я бы не отдал его этому типу. Больно наглый. Больно резкий, а хуже всего — обаятельный, а с обаятельными всегда трудно иметь дело. Ну, понимаете, если чувак без вопросов гнусная личность, от такого легко отделаться. А вот когда он тебе поневоле нравится, тут уж трудно отбиваться. Где обаяние, там все может случиться. Смертельная комбинация.

— Перри Коул.

Так его зовут. Что-то знакомое, но я не вдаюсь.

— Рубен Волф, — представляется Руб. Показывает на меня: — Кэмерон Волф.

Мы оба жмем Перри Коулу руку.

На татухе у него ястреб. Оригинально, да.

Одного не отнять у этого типа — он без церемоний. Говорит с тобой и не боится наклониться поближе, даже если от кофе у него изо рта несет помойкой. И все выкладывает сразу. Это рассказ о регулярном насилии, подпольных боксерских матчах, полицейских облавах и всем, из чего складывается бизнес этого Перри.

— Гляди, — поясняет он таким плотным злым голосом, — я работаю в подпольном боксе. Всю зиму у нас каждое воскресенье проходят матчи, устраиваем в четырех местах по городу. Или на складе в Глибе, я сам там живу поблизости. Или на мясокомбинате в Марубре. Или на складе в Эшфилде, и еще есть довольно приличный ринг за городом, в Хеленсберге, у одного чувака на ферме. — Он говорит, а у самого слюни летят с языка и набираются в углах рта. — Как я говорил, если побеждаешь, получаешь пятьдесят долларов. Если проигрываешь, можешь рассчитывать на чаевые. Зрители кидают столько, что не поверишь. В смысле, казалось бы, можно придумать занятие получше на воскресный послеобед и вечер, но нет. Футбол и прочая эта шелуха у них уже в печенках сидит. Платят по пять баксов за вход и за вечер смотрят до шести поединков. Каждый по пять раундов, и бывают красивые бои. Сезон уже идет не первую неделю, но, думаю, найду для вас местечко… Если захотите пойти к какому другому парню, который тоже выставляет команду, условия будут те же. Если хорошо дерешься, с голоду не помрешь, а я с твоих кулаков разбогатею. Вот так. Идешь?

Руб сегодня не брился, он задумчиво скребет колючую щетину.

— Ну, а как, блин, я на все эти бои доберусь? Как выколупываться из Хелленсберга в воскресенье вечером?

— У меня микроавтобус. — Просто. — У меня микрач, туда я пихаю всех своих бойцов. Если тебя поломают, к доктору я не везу. Это не входит в контракт. А если убьют, хоронить тебя будут родные, не я.

— Ну, хорош нудить, — говорит Руб, и мы все смеемся, особенно Перри. Руб ему нравится. Это точно. Людям нравится, когда говоришь, что думаешь. — Если убьют… — передразнивает мой брат.

— Один чуть не того, — заверяет его Перри, — просто ночь была жарче обычного. Тепловой удар, хотя не сильный. Тяжеловес.

— О.

— Так что, — улыбается Перри, — идешь?

— Не знаю. Мне надо поговорить с менеджером.

— Кто твой менеджер? — Пери лыбится и кивает в мою сторону: — Не этот цветочек?

— Никакой он не цветочек. — Руб наставляет на него палец. — Он неженка. — Потом серьезно: — Вообще-то он, может, и тощеват, но, говорю тебе, держать удар умеет.

И я обалдеваю. Рубен Л. Волф, мой брат, заступается за меня.

— Правда?

— Правда… Хочешь, проверь. Мы пойдем во двор и поиграем в «один кулак». — Руб смотрит на меня. — Перелезем и заберем Пушка, чтоб не брехал. Ему нравится смотреть с нашего двора, так ведь?

— Он любит, да.

Мне остается лишь подтвердить. Старика Пушка сердит как раз то, что он по другую сторону изгороди. Ему надо быть рядом, чтобы хорошо видно. Тогда все в ажуре. Он или наблюдает с интересом, или ему становится скучно, и он засыпает.

— Что еще за Пушок? — спрашивает Перри оторопело.

— Увидишь.

Мы с Рубом и Перри встаем и идем на задний двор. Мы надеваем по перчатке, Руб лезет к соседям и через забор подает мне Пушка, и «один кулак» сейчас начнется. По лицу Перри я понимаю, что ему нравится.

У нас по одной боксерской перчатке, но шпиц Пушок требует внимания и поглажки. Мы наклоняемся и гладим шавку-малявку. Перри смотрит. По виду он из тех, кто одним пинком отправит собачку вроде Пушка отсюда на Луну. А оказывается, не такой.

— Псина — позорище, — объясняет ему Руб, — но мы должны за ним присматривать.

— Иди сюда, парень.

Перри протягивает руку Пушку понюхать и сразу нравится ему. Пушок садится рядом с Перри, а мы с Рубом тем временем начинаем нашу игру в «один кулак».

Перии доволен.

Он смеется.

Лыбится.

Смотрит с любопытством, как я первый раз лечу на землю.

И радостно треплет Пушка, когда второй.

Хлопает в ладоши, когда я крепко угощаю Руба в челюсть. Славно так втыкаю.

Минут через пятнадцать мы останавливаемся.

— Ну, говорил я тебе? — спрашивает Руб, и Перри кивает.

— Покажитесь нам еще немного, — спокойно распоряжается он, — только поменяйтесь перчатками.

Похоже, он напряженно думает. Потом наблюдает, как мы с Рубом вновь тузим друг друга.

С не той перчаткой труднее. Мы оба пропускаем больше ударов, но мало-помалу входим в ритм. Описываем круги. Руби выбрасывает кулак. Я подныриваю. Отскакиваю. Прохожу на ближнюю. Хлесь! Достаю в подбородок. И еще по ребрам. Он отвечает. Дыхание у него жесткое, его кулак обдирает мне скулу, потом попадает в горло.

— Прости.

— Норм.

Мы продолжаем.

Руб приваривает мне под ребра, вышибает дух. У меня вырывается беззвучный подвизг.

Руб стоит.

Я тоже, но сломавшись пополам.

— Прикончи его, — командует Перри.

Руб выполняет.

Первым, придя в себя, я вижу уткнувшуюся мне в лицо собачьежуткую морду Пушка. Потом я вижу Перри, он лыбится. Потом вижу Руба, он встревожен.

— Я нормально, — говорю ему.

— Молодец.

Они подымают меня, и мы возвращаемся на кухню, Руб с Перри садятся. Я валюсь на стул. Такое чувство, что сейчас отдам концы. По краям поля зрения какая-то зеленая кайма. В ушах шелест помех.

Перри показывает на холодильник.

— Точно пива нет?

— Ты что, алкаш, или кто?

— Просто люблю иногда хлопнуть пивка.

— Ну… — говорит Руб прямо, — у нас нет.

Ему слегка не по себе, что он меня вырубил, я вижу. Я вспоминаю, как он говорил: «В жизни меня не волнует ничего, кроме…»

Перри решает вернуться к делу.

Его слова как гром среди ясного неба.

Слова такие:

— Я бы взял вас обоих.

Руб удивленно сопит и трет нос.

Перри переводит взгляд на Руба и поясняет:

— Ты… — и лыбится. — Ты умеешь драться. Факт. — Потом смотрит на меня. — А у тебя есть стержень… Глядите, о чем я еще не рассказал — чаевые. Люди бросают деньги тебе в угол, если видят, что у тебя есть стержень, а… Кэмерон, правильно?

— Угу.

— Вот, у тебя он железобетонный.

Силясь сдержаться, улыбаюсь. Горе с чуваками вроде этого Перри. Ты их ненавидишь, а все равно им улыбаешься.

— Ну и вот как все будет. — Он смотрит на Руба. — Ты будешь выигрывать бои и станешь звездой, потому что ты проворный, молодой, и у тебя корявый, но почему-то симпатичный череп.

Теперь и я смотрю на своего брата. Оглядываю его, и это все правда. Он хорош собой, но на странный манер. Какой-то внезапный, грубый, зазубренный. Какая-то пролетная красота, которая больше вокруг Руба, чем на нем. Скорее, ощущение, ореол, что ли.

Перри смотрит на меня.

— А ты? Тебе, скорее всего, придется огребать, но если драться будешь честно, не липнуть к канатам, то баксов до двадцати будешь собирать: публика увидит твой стержень.

— Спасибо.

— Не за что благодарить. Я говорю, как есть. — Дальше без обиняков: — Так соглашаетесь, нет?

— Не знаю, как вот с братом, — признается Руб осторожно, — он, конечно, держит удар у себя за домом, но это не то, что получать каждую неделю от какого-то чела, который хочет тебя убить.

— У него каждый раз будет новый противник.

— И что?

— Большинство там хорошие бойцы, но есть и полное ни рыба ни мясо. Просто сильно нуждаются в деньгах. — Перри жмет плечами. — Как знать. Малыш может и победить раз-другой.

— Какие другие опасности?

— Вообще?

— Угу.

— Вообще, такие, — он перечисляет, — крутые ребята смотрят матч, и, если ты сливаешь поединок, они могут тебя порешить. С этими ребятами приходят классные девчонки, и, если ты до них дотронешься, тебя могут порешить. В прошлом году копы чуть не накрыли старую фабрику в Петершэме, где мы проводили бои. Если они тебя поймают — порешат. Поэтому в такой ситуации — беги.

Перри ужасно доволен собой, особенно последним замечанием:

— Но самая страшная опасность — это кинуть меня. Если так сделаете, я вас порешу, а я — это хуже, чем все остальные вместе взятые.

— В общем, справедливо.

— Ну что, подумаешь?

— Да.

Ко мне:

— А ты?

— Я тоже.

— Лады. — Он встает и протягивает свой телефонный номер. Он записан на обрывке картона. — У вас четыре дня. Позвоните мне в понедельник вечером, ровно в семь. Я буду дома.

У Руба еще два вопроса.

Первый:

— Что если мы согласимся, а потом захотим уйти?

— До августа вы должны предупредить меня за две недели или найти кого-то себе на замену. Всё. Люди все время уходят — это жесткая игра. Я все понимаю. Предупреди за две недели или три серьезных имени тех, кто хорошо умеет драться. Таких везде полно. Незаменимых нет. Если дотянешь до августа, надо завершить сезон, остаться до сентября, когда полуфиналы пойдут. Гляди, у нас ведь жеребьевка, турнирная таблица, все дела. Бывают финалы и все такое, там растут ставки.

Второй вопрос:

— В какой весовой категории мы будем драться?

— Вы оба легковесы.

Это вызывает вопрос у меня.

— А придется нам драться друг с другом?

— Может, но вероятность слабая. Время от времени ребятам из одной команды приходится драться друг с другом. Такое случается. А что, у вас с этим сложности?

— Да, в общем, нет, — это говорит Руб.

— Тоже нет.

— А чего спросил тогда?

— Просто интересно.

— Остались вопросы?

Мы соображаем.

— Нет.

— Отлично.

Мы провожаем Перри Коула за дверь. На крыльце он нам напоминает:

— Не забудьте, четыре дня. В понедельник в семь вечера вы мне звоните: да или нет. Если вы не позвоните, я буду недоволен, — а вам не понравится, если я буду недоволен.

— Договорились.

Он уходит.

Мы смотрим, как он садится в машину. У него старый «холден», хорошо заделанный, и, наверное, стоит прилично. Поди, этот Перри купается в деньгах, раз у него и микроавтобус, и эта тачка. А деньги делаются на таких вот оторвах, как мы.

Вернувшись домой, мы занимаемся с Пушком, скармливаем ему сало из бекона. Ничего не говорим. Ничего. Что сейчас говорить? Пушок катается на спине, мы чешем ему пузо. Я иду в комнату с намерением выяснить окончательно, что же там воняет. Приятного будет мало.

— Нет, не сплю.

— Как ты догадался, что я спрошу?

— Ты всегда спрашиваешь.

— Я нашел, что воняло.

— И что?

— Помнишь тот мешок лука из лавки?

— Что? Который мои друганы сперли? На Рождество?

— Ага.

— Это ж, блин, полгода назад!

— Несколько штук, видно, укатились. Они были у меня под кроватью, в углу, дрянь и гниль.

— Мрак.

— Уж точно. Я их вынес в компостную кучу, к ограде.

— Хорошо придумал.

— Хотел тебе показать, но они так воняли, что я бегом с ними.

— Еще лучше… А я где был?

— У соседей, Пушка отводил.

— Вон оно что.

Смена темы.

— Ты думаешь, — спрашиваю я, — про этого чудика Перри?

— Ну.

— Думаешь, мы сможем?

— Трудно сказать.

— С виду оно…

— Что?

— Ну, не знаю… Страшновато.

— Но это шанс.

…Ага, но шанс на что, интересно. Нынче в нашей комнате как-то особо темно. Тяжко темно. Я вновь задумываюсь. Шанс на что?

5

Вечер пятницы, и мы смотрим «Колесо Фортуны». Обычно мы не особо пялимся в телек, потому что или деремся, или творим какие-нибудь глупости на заднем дворе, или околачиваемся перед домом. Ну и к тому же все равно хрень, которую там показывают, мы, по большей части, терпеть не можем. Есть только одна польза от нее: иногда за просмотром может прийти в голову какая-нибудь классная идея. Идеи, которые пришли нам в голову за просмотром телика до сего дня:

Ограбить зубную клинику.

Поставить журнальный столик в гостиной на диван, чтобы играть в футбол свернутыми носками.

Впервые пойти на собачьи бега.

Продать соседям за пятнадцать баксов Сарин сломанный фен.

Продать Рубов испорченный кассетник пареньку с нашей улицы.

Продать телик.

Ясно, не все из этих идей мы смогли воплотить.

У зубного была катастрофа (мы, естественно, сдали назад). Футбол носками закончился разбитой губой у Сары, проходившей через гостиную. (Клянусь, это был локоть Руба, не мой.) На собачьих бегах было весело (хотя мы и вернулись с них на двенадцать баксов беднее, чем уходили). Фен прилетел к нам через забор с прицепленной запиской: «Верните наши пятнадцать баксов, не то порвем, жулье паршивое». (Деньги мы вернули на следующий день.) Кассетник так и не нашелся (да и парнишка все равно изрядно прижимистый, не думаю, что удалось бы с него много получить). Наконец, последнее: продать телик нечего было и думать, даже при том, что я составил список из одиннадцати причин с ним распрощаться. (Причины такие:

Первое. В девяноста девяти процентах фильмов в конце побеждают хорошие, а это прямое вранье. Ну, то есть давайте признаем. В настоящей жизни побеждают гады. Им достаются все девчонки, все бабло и вообще все. Второе. Если постельная сцена, то все идет как по маслу, а на самом деле люди на экране должны быть перепуганы так же, как я. Третье. Тыщи реклам. Четвертое. Реклама всегда гораздо громче самой передачи. Пятое. От новостей всегда как-то погано. Шестое. По телику все люди красавцы и красавицы. Седьмое. Все самые лучшие сериалы закрываются. Например, «Северная сторона». Слышали? Нет? Именно — ее зарубили несколько лет назад. Восьмое. Все телеканалы принадлежат богачам. Девятое. Богачам принадлежат, кроме того, прекрасные женщины. Десятое. Сигнал у нас все равно что-то адское, потому как антенна плохо ловит. Одиннадцатое. Постоянно повторяют шоу под названием «Гладиаторы».)

Сейчас вопрос один: какая нынче идея? Но на самом деле, это скорее решение, которое надо было принять вчера вечером, как ясно из слов Руба. Он начинает с «Эй».

— Эй! — говорит он.

— Да?

— Твои какие соображения?

— О чем?

— Ты знаешь, о чем. Перри.

— Денег-то надо.

— Надо, да вот предки нипочем нам не разрешат платить по счетам.

— Ну да, но за себя-то мы сможем платить — покупать еду и вещи, тогда всего хватит на дольше.

— Да, наверное.

Потом Руб подводит итог.

Решено.

Сказано.

Конец.

Руб произносит:

— Мы пойдем.

— Лады.

Правда, мы знаем, что не будем платить за свою еду. Не. Не собираемся вообще. Мы идем на это по другой причине. По другой причине, которая вынуждает нас изнутри.

Теперь остается дождаться понедельника и позвонить Перри Коулу, но нам уже сейчас надо задуматься — обо всем. О кулаках других ребят. Об опасностях. И если узнают родители. И как выживать. Нам на ум пришел новый мир, и надо с ним как-то обращаться. Мы решили, и теперь не пристало удирать, поджав хвост. Мы решили перед теликом, а это значит: надо попробовать. Получится — ура. Пролетим — не привыкать.

Руб думает об этом, я вижу.

Сам же я стараюсь не думать.

Я стараюсь сосредоточиться на роскошных ногах дамочки в «Колесе». Вот она открывает буквы, и ног видно больше, и тут же она оборачивается и улыбается мне. У нее милая улыбка, и я на долю секунды забываю. Забываю о Перри Коуле и всех предстоящих тумаках. И от этого задаюсь вопросом: тратим ли мы большую часть своих дней, стараясь запомнить или стараясь забыть? Тратим ли свое время в основном на то, чтобы бежать навстречу своей жизни или прочь от нее? Не знаю.

— Ты за кого? — прерывает мои размышления Руб, уставившись на экран.

— Да не знаю.

— Ну?

— Ладно, давай. — Показываю пальцем. — Я за дурищу посередке.

— Это ведущая, придурок.

— Да? Тогда вон за ту беленькую с краю. Похоже, соображает.

— А я за чувака с другого краю. У него такой вид, будто только что смылся из Лонг-Бэя.[3] Костюмчик дичайший. Позорник.

В конце концов выигрывает как раз чувак из Лонг-Бэя. Он заграбастывает пылесос и уже заполучил поездку на Великую Китайскую стену, еще вчера, судя по всему. Неплохо. Поездка, в смысле. В суперигре он чуть не выигрывает дурацкую кровать с дистанционным управлением. Вот честное слово, единственное, из-за чего мы смотрим, — это тетка, открывающая буквы. Мне нравятся ее ноги, и они нравятся Рубу.

Мы смотрим.

Мы забываем.

Мы знаем.

Мы знаем, что в понедельник будем звонить Перри Коулу: сказать, что согласны.

— Тогда надо бы начать тренироваться, — говорю я Рубу.

— Ясное дело.

Домой приходит мама. Где отец, мы не знаем.

Мама выносит пищеотходы в компостную кучу.

Вернувшись, она говорит:

— Под забором что-то прям воняет. Кто-нибудь из вас в курсе, что там?

Мы переглядываемся.

— Нет.

— Точно?

— Ну-у… — Я прогибаюсь под давлением. — Там несколько луковиц, которые валялись у нас в комнате, и мы про них забыли. Вот и все.

Мама не удивляется. Она вообще перестала удивляться. Думаю, она просто принимает нашу глупость как явление, на которое нельзя повлиять. Но она все же задает еще вопрос.

— Что они делали в вашей комнате?

Но она тут же уходит. Думаю, ей не очень-то хочется знать ответ.

Появляется отец, и мы не спрашиваем, где он был.

Заглядывает Стив и потрясает нас — удостаивает вопроса:

— Как дела, пацаны?

— Норм. У тебя?

— Все хорошо.

Хотя он по-прежнему смотрит на отца с презрением, досадуя, что тот не согласился на пособие, или на выплату трудоустраивающимся, или как там еще это называется. Стив по-быстрому переодевается и исчезает.

Приходит Сара с банановым мороженым в руке. Улыбается и дает нам с Рубом откусить. Мы не просим, но она знает и так. Она видит, как у нас шевелятся рыла на упоительную бледную снежность фруктового льда среди зимы.

На следующий день мы с Рубом начинаем тренироваться.

Встаем пораньше и отправляемся на пробежку. Будильник звенит еще в темноте, минуту-другую мы валяемся в постелях, но, вставши, уже не томимся. Мы бежим плечом к плечу, в трениках и старых фуфайках, а город бодрствует в морозной дымке, и наше сердцебиение катится вдоль улиц. Мы живые. Наши шаги аккуратно подворачиваются один за другим. Кудрявая шевелюра Руба сталкивается с солнечным светом. Между зданий свет ступает по нам. Нитки рельс свежи и хороши, а с травы в Белмор-парке еще не сбиты отзвуки росы. Руки у нас мерзнут. В венах у нас тепло. Наши глотки всасывают зимнее дыхание города, а я представляю людей в постелях, они еще смотрят сны. И это, по-моему, здорово. Здоровский город. Здоровский мир, и два волка бегут сквозь него, высматривая свежее мясо своих жизней. Гонятся за ним. Упорно гонятся, несмотря на страх перед ним. Все равно бегут.

— Руб, не спишь?

— Не.

— Блин, побаливает, слышь. Эти утренние пробежки не сахар для ножищ.

— Знаю — у меня тоже болят.

— Но это приятно.

— Да, очень.

— Похоже не знаю, на что. Будто у нас наконец что-то появилось. Что даст нам — не знаю… Вообще не знаю.

— Цель.

— Чего?

— Цель, — продолжает Руб, — у нас наконец-то есть причина быть. Причина выходить на улицу. Мы не болтаемся просто так.

— Точно. Вот именно так я и чувствую.

— Я знаю.

— Но, блин, ноет все адски.

— У меня тоже.

— Ну и мы все равно бегаем завтра утром?

— Без вопросов.

— Отлично.

И в темноте комнаты мои губы растягивает улыбка. Я ее чувствую.

6

— Черт бы драл!

Телефон отключен — у нас же нет денег за него платить. Вернее, у родителей нет денег. Стив или Сара могли бы заплатить, но ни в жисть. Не дозволено. Такое даже не обсуждается.

— Ну тогда с меня хватит, — взрывается Стив посреди кухни. — Я переезжаю. Как только смогу.

— Но тогда у них не будет твоих денег за харчи, — вмешивается Сара.

— Ну и что? Если они хотят страдать, пусть не у меня перед носом.

В принципе, справедливо.

Помимо того что справедливо, сегодня понедельник, уже вечер, и скоро семь. Это нехорошо. Совсем нехорошо. Очень нехорошо.

— Ой, нет, — обращаюсь я к Рубу. Он греет руки над тостером. Позвонить Перри из Сариной комнаты нам не светит. — Эй, Руб.

— Ну?

Его тост выскакивает.

— Телефон.

До него доходит.

— Как положено, блин, — говорит он, — этот дом вообще на что-нибудь годится?

Про тост забыто.

Идем к соседям, в кармане у Руба номер Перри Коула. Никого. Идем к другим. Та же история.

Тогда Руб бросается домой, стреляет сорок центов у Стива из бумажника, и мы выскакиваем за ворота. Без десяти семь.

— Знаешь, где тут будка? — Руб разговаривает на рысях. Мы пыхтим. Похоже на спринтерский забег.

— А то, — уверяю я его. Я знаю все телефоны в районе.

Вспоминаю один, и вот он — горбится в сумраке переулка.

Мы звоним минута в минуту в семь.

— Вы опоздали, — это первые слова Перри. — Не люблю, когда меня заставляют ждать.

— Не пыли, — останавливает его Руб, — у нас телефон отрубили, и мы чуть не три километра сюда бежали. К тому же на моих ровно семь.

— Ладно, ладно. Это ты так пыхтишь, что ли?

— Говорю же, бежали целых…

— Ладно. — К делу. — Вы согласны или нет?

Руб.

Я.

Пульс.

Дыхание.

Пульс.

Голос.

— Согласны.

— Оба?

Кивок.

— Ага, — подтверждает Руб, и мы чувствуем через телефонные провода, как Перри лыбится.

— Отлично, — говорит он, — тогда слушайте. Начинаете драться не в это воскресенье. Ваши первые схватки в Марубре, на следующей неделе. Но сперва надо кой-чего организовать. Ща скажу, что вам надо, а нам надо вас чуток раскрутить. Вам нужны имена. Вам нужны перчатки. Про это потолкуем. Приеду к вам или хотите встретиться в другом месте?

— На Центральном. — Предложение Руба. — У нас, наверное, старик будет дома, и это не с руки.

— Лады. На Центральном. Завтра в четыре. На Эдди-авеню.

— Забились. На дальнем конце?

— Давай. — Все оговорено. — Приветствую на борту. — Это последние слова — телефон смолкает. Мы в деле.

Мы в деле, и обратного хода нет.

Мы в деле, и обратного хода нет, потому что если мы отступимся сейчас, то окажемся, наверное, на дне бухты. Где-то под нефтяным пятном, в мусорных мешках. Ну, я, конечно, преувеличиваю, но как тут знать? Кто знает, в какой злачный мир мы только что вступили? Мы знаем лишь, что здесь есть шанс поиметь денег, ну и, может, как-то добавить самоуважения.

На обратном пути я чувствую, будто город обволакивает нас. Адреналин еще бежит по венам. Искорки несутся до самых пальцев. Мы все так же бегаем по утрам, но город теперь иной. Он весь — надежда и колючки зимнего солнца. Вечером он как будто умирает, нацеливаясь на новое рождение утром. На пробежке я замечаю мертвого скворца. Он лежит в канаве рядом с пивной бутылкой. Ни в том, ни в другой не осталось души, и мы можем лишь молча протрусить мимо, глядя на прохожих, которые смотрят на нас, не замечая тех, кто не замечают нас; и Руб рычит на тех, кто пытается вытеснить нас с тротуара. Глаза у нас широко распахнуты и оправлены в пробужденность. Уши ловят каждый вскрытый звук. Мы обоняем соударение машин и людского потока. Людей и машин. Туда и обратно. Мы пробуем мгновение на вкус, глотаем его, постигаем. Чувствуем, как нервы подергиваются в животе и изнутри щекочут нам кожу.

На следующий день, когда утро прорезает горизонт, мы уже какое-то время бежим. За этим занятием Руб обсуждает со мной то-сё. Он хочет боксерскую грушу. Он хочет скакалку. Он хочет больше темпа и вторую пару перчаток, чтобы мы могли нормально тренироваться. Он хочет шлем, чтобы мы, тренируясь, не поубивали друг друга. Он хочет.

Хочет крепко.

Он бежит, и в ступнях у него намерение, в глазах — голод, а в голосе — стремление. Я еще не видел его таким. Чтобы он так свирепо хотел кем-то быть и драться за это.

Когда мы приходим домой, солнечный свет разбрызгивается по его лицу.

Как тогда. Разбивается об него.

Руб говорит:

— У нас получится, Кэм. — Он серьезен и суров. — Мы там будем и на этот раз выиграем. Мы не уйдем без победы.

Он наваливается на калитку. Наклоняется. Утыкается лицом в горизонтальную рейку. Пальцами за проволоку. И тут — до оторопи: он оборачивается и смотрит на меня, а в углу его глаза дрожит слеза. И стекает по щеке, а голос у Руба сдавленный от его жажды. Он говорит:

— Мы не можем дальше оставаться просто собой, такими. Мы должны вырасти. Быть больше… В смысле, вот посмотри на маму. Убивает себя. Батя не у дел. Стив вот-вот уедет и пропадет. Сару называют шлюхой. — Он крепче сжимает в кулаке жилы ограды и продолжает сквозь полустиснутые зубы. — Остались мы. Все просто. Надо подняться. Зауважать, блин, себя.

— А сможем? — спрашиваю я.

— Должны. Сможем. — Он выпрямляется и хватает меня за фуфайку, прямо где сердце. Говорит: — Я — Рубен Волф, — и говорит это твердо. Бросает слова мне в лицо: — А ты — Камерон Волф. Это должно что-то значить, пацан, пора уже. Это должно что-то значить для нас, пихать нас изнутри, заставлять нас, чтобы мы хотели кем-то быть под этими именами, не просто двумя какими-то ребятами, которые собой ничего не представляют, а лишь то, что скажут о них другие. Ни хрена! Мы вырвемся. Мы должны. Мы будем ползти и стонать, бить, грызть, лаять на любого, кто вздумает помешать или попытается загнать нас за флажки. Будем?

— Будем. — Я киваю.

— Отлично.

И, к моему смущению, Руб опирается на мое плечо локтем, и мы молча смотрим на утреннюю улицу, на черный свет и лоснящиеся машины. Я понимаю: все, что выпадет, мы будем принимать вместе, и на миг поражаюсь, что Руб-то повзрослел (хотя он всего на год меня старше). Поражаюсь, что он так сильно чего-то хочет и рвется. Его последняя реплика:

— Если мы не справимся, винить нам некого.

Скоро мы возвращаемся в дом, и оба понимаем, что Руб прав. Винить мы сможем только себя, потому что полагаться нам предстоит только на себя самих. Мы понимаем, и это знание все время будет шагать рядом с нами, на заре каждого дня, на окраинах каждого сердечного удара. Мы завтракаем, но не можем утолить голод. Он нарастает.

И он еще сильнее, когда в парке мы встречаемся, как договорились, с Перри. Четыре часа.

— Парни, — приветствует он нас на Авеню.

При нем какой-то чемоданчик.

— Перри.

— Здорово, Перри.

Мы находим скамейку ближе к середине парка. Она густо зашлепана голубями, так что сидеть на ней — хитрое занятие. И все-таки она почище других: птицы тут, похоже, считают скамейки общественными сортирами.

— Поглядите вокруг, — морщится Перри. Он из тех, кому нравится посидеть в загаженном парке за деловой беседой. — Позорище.

Меж тем, его гримаса уже превратилась в широкую улыбку. Улыбку злобного ехидства, дружелюбия и довольства, слитых в убийственную смесь. На нем фланелька, потертые джинсы, обшарпанные боты, и, конечно, эта его коварная ухмылка. Он ищет место на столе — пристроить чемоданчик, но решает поставить его на землю.

Повисает пауза.

К нам подходит какой-то старик стрельнуть мелочи.

Перри дает ему, но сперва кое-что спрашивает у бедолаги.

Он говорит:

— Чувак, а какая столица у Швейцарии, знаешь?

— Берн, — отвечает старик, подумав.

— Отлично. Так вот я что хочу сказать. — Перри опять улыбается. Черт бы драл эту улыбку. — В Швейцарии однажды собрали всех цыган, проституток и бродяг-алкашей вроде тебя и вышвырнули за границу. Избавились от всех грязных свиней, украшавших их чудесную страну.

— Ну?

— Ну и ты невероятно везучий бродяга-алкаш, а? Ты не только спокойно живешь на нашей прекрасной земле, ты еще и на жизнь себе собираешь с таких жалостливых, как я и мои коллеги.

— А они мне ничего не дали.

(Все бабки мы спустили накануне на собачьих бегах.)

— Конечно, но они и не швырнули тебя в Тихий океан, правда? — Перри скалится недобро. — Не бросили в воду и не скомандовали плыть. — И добавляет для верности: — Как должны были.

— Ты псих.

Бродяга подается прочь.

— Конечно, псих, — кричит ему вслед Перри, — я только что отдал тебе доллар из своих кровно заработанных.

«Да, точно, — думаю я. — Эти деньги он заработал на бойцах».

Дед уже пристает к следующим — ободранной парочке в черном и с фиолетовыми волосами. Лица у них повсюду прошиты сережками, на ногах «мартенсы».

— Он должен им отдать этот доллар, — комментирует Руб, и я смеюсь.

Руб точно заметил. И пока дед топчется возле парочки, я наблюдаю. Человек разменял свою жизнь на чужие медяки. Грустно.

Грустно, но Перри уже напрочь забыл о бродяге. Он получил удовольствие и теперь целиком сосредоточен на деле.

— Так. — Указывает на меня. — Сначала разберемся с тобой. Вот твои перчатки и трусы. Я думал про тапки, но обойдетесь. Никто из вас не заслуживает тапок, потому что я не знаю, сколько вы продержитесь. Позже, может, выдам, а пока, значит, ну, в своих кроссах.

— Ну, все по-честному.

Я забираю перчатки и трусы, и мне они нравятся.

Дешевые, но мне очень по душе. Кроваво-красные перчатки и темно-синие трусы.

— Теперь. — Он закуривает и вынимает из чемоданчика теплое пиво. Курево и пивные банки. Эта дрянь меня злит, но я слушаю. — Нужно придумать тебе имя, под каким тебя будут объявлять зрителям перед боем. Есть мысли?

— Человек-волк? — предлагает Руб.

Я качаю головой.

Думаю.

Вдруг осеняет.

Я улыбаюсь.

Я знаю. Киваю головой. Объявляю.

— Подпёсок.

Я все улыбаюсь, и Перри светлеет лицом, и я наблюдаю, как бродяги, и чудики, и городские голуби в борьбе за выживание обшаривают дно города.

Да, Перри за клубами дыма оживляется и говорит:

— Блеск. Мне нравится. За Подпёска все будут болеть. За него переживают, и даже если ты проиграешь, что-то тебе все равно набросают. — Смешок. — Не, просто блеск. Идеальное имя.

Но хватит терять время.

— Ты, — продолжает Перри. Опять указывает пальцем, теперь на Руба. — С тобой все улажено. Держи перчатки и трусы. — Серо-голубые перчатки. Дешевые. Без шнуровки. Точно как у меня. Трусы черные с золотой каемкой. Покрасивее моих. — Хочешь знать, какое имя будет у тебя?

— А я выбрать не могу?

— Нет.

— А почему?

— Все решено, вот почему. Не спорь, узнаешь, когда выйдешь драться, лады?

— Ну, наверное.

— Скажи «Да». — С нажимом.

— Да.

— И скажи спасибо, потому что, когда я тебя объявлю, тетки будут вокруг тебя в штабеля складываться.

Штабеля. Ну и остолоп.

Руб покоряется.

— Спасибо.

— То-то же.

Перри встает и идет прочь, чемоданчик в руке.

Оборачивается.

И говорит:

— Напоминаю, ребятки, первый бой в следующее воскресенье, в Марубре. Туда я вас отвезу на своем микраче. Будьте здесь же, на Эдди-авеню, ровно в три. Да чтоб я вас не ждал, не то меня там подожмет автобус, и я тогда подожму вас. Ясно?

Мы киваем.

Он уходит.

— Спасибо за снарягу, — кричу я, но Перри Коула уже нет.

Мы сидим.

Перчатки.

Трусы.

Парк.

Город.

Жажда.

Мы.

— Черт.

— Ты чего, Руб?

— Не могу успокоиться никак.

— Да что?

— Хотел спросить Перри, не может ли он пособить нам с грушей и еще кой-какими штуками для тренировок.

— Груша тебе не нужна.

— Как это?

— Ну я же есть.

— Хы.

— Ты не обязан был соглашаться.

— Я хотел.

Долгое молчание…

— Губ, ты боишься?

— Нет. Сначала боялся, теперь нет. А ты?

— Я — да.

Врать нет смысла. Мне страшно до чертиков. Жуть как страшно. Страшно до психушки. До смирительной рубашки. Да, по-моему, все в принципе решено.

Я боюсь.

7

Время пролетело, и вот воскресное утро. День боя, и мне до смерти хочется в туалет. Это нервное. Мы тренировались, как следует. Бег, отжимания, приседания, все, что надо. И даже прыгали, через поводок Пушка. Каждый день «один кулак», но и двурукие бои тоже — в новых перчатках. Руб постоянно уверяет меня, что мы в форме, но все равно мне нужно в туалет. Невтерпеж.

— Кто там? — я кричу через дверь. — Я не могу, слышишь?

Из-за двери грохочет голос.

— Я.

«Я» — как «отец». «Я» — как «батя». «Я» — то есть мужик, который, допустим, и сидит без работы, но все еще может отвесить нам хорошего пинка под зад, чтобы не умничали.

— Обожди две минуты.

Две минуты!

Как я эти две минуты выживу?

Когда он наконец выходит, мне кажется, я пулей залечу на толчок, но лишь ступив на порог, я замираю. «Почему?» — может, спросите вы, но, скажу вам, окажись вы в то утро поблизости от нашей ванной, вы бы почуяли самую страшную вонь, какую только случалось глотать в жизни. Смрад перекрученный. Злой. Да что там, просто бешеный.

Я вдыхаю, давлюсь, вдыхаю еще, разворачиваюсь и едва ли не бегу прочь. Теперь, однако, я ко всему прочему почти вою от смеха.

— Что такое? — спрашивает Руб, когда я вваливаюсь в комнату.

— Ой, чувак.

— Что?

— Идем, — зову я, и мы вместе топаем в туалет.

Вонь опять оглоушивает меня.

И наваливается на Руба.

— Йо-ома, — это все, что он может сказать.

— Кошмар, а? — спрашиваю я.

— Да уж, не очень-то весело, запашок какой, — соглашается Руб. — Что старик такое ест?

— Без понятия, — говорю я. — Но говорю тебе — эта вонь материальная.

— Еще какая. — Руб пятится от смрада. — Беспощадная, ну, жесть. Гремлин, чудище… — Он не может подобрать слово.

Я набираюсь храбрости и говорю:

— Иду туда.

— Зачем?

— Уже невтерпеж!

— Ладно, удачи.

— Она мне понадобится.

Но куда больше она мне понадобится потом, и на Эбби-авеню, пока ждем Перри, меня потряхивает. Пальцы страха и неуверенности скребут изнанку желудка. Мне кажется, что внутри я истекаю кровью, но все это, конечно, просто мандраж. А вот Руб сидит себе вытянув ноги. Руки спокойно лежат на бедрах. Лицо заливают волосы, рассыпанные ветром. На губах зарождается улыбочка. Рот открывается.

— Вон он, — говорит мой брат. — Пошли.

Подъезжает микроавтобус — реально здоровый. Фургон. Внутри уже сидят четверо. Мы забираемся через сдвижную дверь.

— Рад, что вы смогли прийти. — Перри скалится нам в зеркальце. Сегодня на нем пиджак. Кровавого цвета, лютый. Красиво.

— Мне пришлось отменить свою репетицию по скрипке, — говорит ему Руб, — но мы успели.

Он садится, и какой-то чувак, реальная будка, захлопывает сдвижную дверь. Его прозвище Бугай. Сухощавый рядом с ним — Лист. Жирноватый перец — Эрролл. Чувак без особенностей — Бен. Все старше нас. Грозные. Сучковатые. Обточенные кулаками.

— Руб и Кэмерон, — представляет нас Перри, тоже через зеркало.

— Привет.

Молчание.

Яростные глаза.

Сломанные носы.

Не все зубы.

В тревоге я смотрю на Руба. Он не отзывается, но сжимает кулак, как бы говоря: «Будь начеку!»

Текут минуты.

Молчаливые минуты. Начеку. Едем. Будто на иголках; думаю, как выжить, надеюсь, эта поездка никогда не кончится. Хорошо бы никогда не доехать…

Останавливаемся на задах скотобойни в Марубре, на улице холодно, ветрено, солоно.

Толчется народ.

Вокруг нас в рокотливом южном воздухе я чую свирепость. Она ножом врубается мне в нос, но не кровь хлещет с меня. Это хлещет страх. Он заливает мне губы. Я торопливо стираю его.

— Пошли. — Руб тянет меня за собой. — Сюда, малыш, или хочешь поиграть с местными?

— Нет уж.

Перри ведет нас через какую-то тесную комнатушку в холодильную камеру, где с потолка, будто мученики, свисает несколько мертвых замороженных свиней. Просто ужас. Я пару секунд не могу оторвать от них взгляд. Сгущающийся воздух и жуткий вид раскромсанного мяса ломятся мне в горло.

— Как «Бальбоа», — шепчу я Рубу, — висячее мясо.[4]

— Ага, — отвечает он. Понимает, о чем я.

Я спрашиваю себя, что мы тут вообще делаем. Остальные ждут спокойно, даже сидя, кто-то курит, кто-то потягивает спиртное — успокоить нервы. Унять страх. Замедлить кулаки, но ускорить храбрость. Чувак-будка, Бугай, подмигивает мне, веселится от моего ужаса.

Сам он сидит как ни в чем не бывало, и его невозмутимый голос между делом течет ко мне.

— Первый бой самый трудный. — Улыбка. — Про победу не думай. Сначала выстоять, а там уже как получится. Смекаешь?

Я киваю, но отвечает ему Руб.

— Не переживай, друг, — говорит он, — мой брат умеет подниматься на ноги.

— Молодец, — это он искренне. Потом: — А сам?

— Я?

Руб улыбается. Он дерзкий, нахальный, будто ни капли не боится. Страха он точно не выкажет. Он говорит просто:

— Мне вставать не придется.

И вся штука в том, что он это точно знает. И Бугай знает. И я знаю. Это просто нюхом чувствуется, как у того парня в «Апокалипсисе сегодня», про которого все знали, что его не убьют. Он слишком любит войну и силу. Он не то что не боится смерти, он о ней вообще не помнит. И точно так же Руб. Он выйдет отсюда с полтинником и с усмешкой. Никак иначе. Нечего и говорить.

Заходят незнакомые люди.

— А у тебя новые ребята, а? — Какой-то мерзкий старикан лыбится Перри — улыбка у него, будто пятно какое. Он оглядывает нас и тычет пальцем. — У мелкого шансов нет, но пацан постарше, кажись, что надо. Чуток красавчик, может, но это ничего. Драться умеет?

— Умеет, — заверяет его Перри, — а у мелкого есть стержень.

— Хорошо. — По подбородку старика вверх-вниз ползает шрам. — Если он не устанет вставать, может, у нас тут будет бойня. Уж сколько недель не было бойни, — он говорит мне прямо в лицо, куражится. — Можем и подвесить его тут, со свиньями.

— Может, ты свалишь, дед? — Руб подходит к нему. — А то, гляди, тебя самого подвесим.

Дед.

Руб.

Они смотрят друг другу в лицо, и, клянусь, у старика руки чешутся размазать Руба по стенке, но что-то его останавливает. Вместо этого он делает краткое объявление.

— Правила вы, парни, знаете, — объявляет он, — пять раундов, или покуда один из вас не останется на полу. Толпа сегодня егозливая. Хотят крови, так что глядите. У меня тоже есть резкие ребята, ретивые, не хуже вашего. Увидимся там.

Едва он уходит, тут Перри и прижимает Руба к стене. И предупреждает:

— Еще раз так выступишь, и он тебя порешит. Сечешь?

— Ну.

— Скажи «Да».

Руб улыбается.

— Ну. — пожимает плечами. — Да.

Перри отпускает его и одергивает пиджак.

— Ладно.

Он ведет нас по коридору в следующую комнату. В приотворенную дверь мы видим толпу зрителей. Там человек триста, не меньше. Может, и больше, полон цех.

Пьют пиво.

Смолят.

Треплются.

Улыбаются.

Гогочут.

Кашляют.

Толпа дураков, молодых и старых. Серферы, футболисты, шпана с западных окраин, вот такое…

На них олимпийки и черные джинсы, толстые куртки, кое-кто — с девчонками или с женщинами, которые на них виснут. Эти девицы — безмозглые куры, иначе бы они сюда и на выстрел не подошли. Они все милашки, с гадкими зазывными улыбками, с разговорами, которых нам не слышно. Они вдыхают дым и выдувают его, а слова падают с губ и разбиваются об пол. Или, осыпавшись, еще минуту остывают, светясь, а потом на них кто-нибудь наступает.

Слова.

Всего-то слова.

Всего-то липко-блондинские слова, и, увидев ринг, залитый светом и пустой, я представляю, как эти женщины радуются, когда я валюсь на брезентовый пол, лицо разбито и в крови.

Да.

Они, думаю, будут радоваться.

С сигаретой в одной руке.

И с теплой потной ладонью бандита в другой.

Визг, светлые волосы, затопленные пивом рты.

Все это и кружащиеся стены.

Чего я больше всего и боюсь.

— Слышь, Руб, что мы тут вообще делаем?

— Заткнись.

— В голове не помещается, что мы в это впутались!

— Кончай шептать.

— Почему?

— Если не заткнешься, придется мне тебя и вырубить.

— Да ну?

— Ты мне на нервы действуешь, понял?

— Прости.

— Мы готовы к бою.

— Да?

— Да. Ты разве не чувствуешь?

Я спрашиваю себя.

Ты готов, Кэмерон?

Еще раз.

Ты готов, Кэмерон?

Время покажет.

Забавно, правда, как время столько всего делает? Летит, показывает, но хуже всего — истекает.

8

Я включаюсь от звука своего дыхания, что набегает в легкие. Только что вошел Перри и сказал. Пора.

— Ты первый, — говорит он.

Пора, а я все сижу на месте, не сняв старой, великоватой ветровки. (На Рубе заношенная куртка с капюшоном, со Стивова плеча.) Все одеревенело. Руки, пальцы, ступни. Пора.

Я поднимаюсь.

И жду.

Перри уходит обратно на ринг, и когда дверь откроется в следующий раз, туда пойду я. Времени на раздумья больше нет, дверь отворяется. Дверь открыта, и я делаю шаг на выход. Выход на.

Ринг.

Внутри меня дрожит агрессия. Меня окутывает страх. Ноги несут вперед.

И вот зрители.

Они ободряют меня, ведь я первым сегодня выхожу на ринг.

Оборачиваются, глядят на меня, в старой ветровке. Я прохожу сквозь них. Капюшон накинут. Зрители шумят. Хлопают, свистят, и это лишь начало. Воют, скандируют и на минуту забывают про пиво. Даже не чувствуют, как оно течет в глотку. Есть только я и бесспорная близость насилия. Я — вестник. Я — ступни и руки. Я несу им. Доставляю.

— ПОДПЁСОК!

Это Перри, на ринге, с микрофоном.

— Да, это Кэмерон Волф, Подпёсок! — кричит он в микрофон.

— Пособите пареньку — это наш самый юный боксер! Самый юный боец! Самый юный буян! Он будет стоять до конца, ребята, и поднимется на ноги, сколько придется!

Капюшон у меня все еще накинут, хотя никаких шнурков, и ничто вообще его не держит. Боксерские трусы сидят удобно. И кроссы ступают сквозь горячую густую толпу.

А она уже в ожидании.

В готовности.

В нетерпении.

На меня смотрят, оценивают, они все жесткие и злые — и вдруг почему-то уважительные.

— Подпёсок, — шелестит по толпе до самого ринга, пока я туда карабкаюсь. Позади меня Руб. Он будет в моем углу ринга, точно так же, как я буду в его.

— Дыши, — это я себе.

Смотрю.

Вокруг.

Шагаю.

От края ринга до края.

Приседаю.

В своем углу.

Руб полыхает мне взглядом. «Обязательно подымайся», — говорят его глаза, и я киваю и тут же вскакиваю на ноги. Скидываю ветровку. Кожа теплая. Волчьи патлы, как всегда, торчат, густые, клевые. Теперь я готов. Готов вставать, что б там ни было. Готов поверить, что не боюсь боли, жду ее и даже хочу ее так, что буду к ней рваться. Стремиться к ней. Нарываться на нее, бросаться на. Я встану перед ней в слепом ужасе, и пусть сбивает и сбивает меня с ног, пока моя храбрость не повиснет на мне лохмотьями. Потом боль сорвет ее с меня, поставит меня голого и снова будет бить, и кровь бойни полетит с губ, и боль выпьет ее, ощутит ее, украдет и спрячет в карманах своей утробы — попробует меня на вкус. Вновь и вновь будет подымать меня на ноги, и я не подам виду. Я не покажу, что чувствую ее. Не дождется. Нет, боли придется меня убить.

Вот чего я хочу сейчас, стоя посреди ринга и дожидаясь, пока дверь снова распахнется. Я хочу, чтобы боль убила меня, прежде чем я сдамся…

— А противник…

Я стою, уставившись в брезентовый пол.

— Вы знаете его!

Я закрываю глаза и опираюсь перчатками на канаты.

— Да! — объявляет тот самый мерзкий дед. — Это Коварный Карл Юингз! Коварный Карл! Коварный Карл!

Дверь распахивается пинком, и мой противник трусит сквозь публику, и толпа впадает в настоящее буйство. Громче в пять раз, чем когда вышел я, это сто процентов.

Коварный Карл.

— Смотри, да ему под тридцатник! — кричу я Рубу.

Он меня едва слышит.

— Да, — отвечает Руб, — зато какой-то недомерок.

И все равно, даже если так, он с виду выше, сильнее и проворнее меня. С виду он провел сотню боев и сломал пятьдесят носов. И вообще, в целом он выглядит крепким.

— Девятнадцать лет, — продолжает дед в микрофон, — двадцать восемь боев, двадцать четыре победы. — И вот гвоздь: — Двадцать две нокаутом.

— Иисусе.

Это слово произнес Руб, а Коварный Карл Юингз прыгает через канаты и кружит по рингу, будто выискивая, кого убить. И угадайте, кто оказывается к нему ближе всех. Понятно, это я, который повторяет про себя: «Двадцать две нокаутом. Двадцать две нокаутом». Мне крышка. Мне крышка — ясно как день.

Он подходит.

— Здоров, малый.

— Здорово, — отвечаю, хотя не уверен, что он этого ждет. Просто стараюсь быть дружелюбным, правда. Что тут дурного.

Как бы там ни было, похоже, у меня получилось: Карл улыбается. А потом заявляет с предельной ясностью.

— Я тебя прикончу, — говорит он.

— Ладно.

Это я сейчас сказал?

— Ты боишься. — Новое заявление.

— Как скажешь.

— Ага, скажу, чувак, особенно когда тебя отсюда потащат на носилках.

— Да ну?

— Не сомневайся.

Под конец он снова улыбается и уходит к себе в угол. Правду сказать, я уже не сомневаюсь, что он сделает из меня котлету. Коварный Карл. Конченный идиот, и я бы это ему сообщил, если бы не трясся так перед ним. И все, теперь только я, и страх, и поджатые шаги в центр ринга. Руб стоит позади.

Я вдруг чувствую себя голым — в этих своих синих трусах, кроссах и перчатках. Таким ледащим, нараспашку. И каждому виден мой страх. Теплая комната всасывается мне в спину. К коже липнет сигаретный дым. Он пахнет раковыми опухолями.

Прожекторы светят на нас.

Слепят.

Публика в темноте.

Ее спрятали.

От нее остались только голоса. Ни имен, ни блондинок, ни пивных банок, ничего. Только голоса, притягиваемые светом, и их не с чем сравнить. Это именно звуки толпы, собравшейся вокруг драки. Вот и все. Это именно такие звуки, и похожи они только на это.

Мы с Карлом оба потеем. Над его пристальным взглядом блестит вазелин, вгрызаясь мне в глаза. Я тут же понимаю, что Карл и вправду задумал меня прикончить.

— Боритесь честно, — напутствует рефери, лишь два слова.

И расходимся по углам.

Ноги у меня бесятся от предвкушения.

Сердце кувыркается.

Голова кивками отмечает два указания от Руба.

Первое:

— Не падай.

И второе:

— Упадешь — обязательно вставай.

— Ладно.

Ладно.

Ладно.

Ну и слово, а? Ну и слово, потому что не всякий раз веришь в него, когда произносишь. «Все уладится». Да, конечно, только нет. Все зависит строго от тебя самого, а в моем случае — от меня.

— Ладно, — повторяю я, теперь уже понимая всю иронию слова; бьет гонг, и вот оно.

«Вот оно? — спрашиваю я себя. — Уже? Правда?»

Ответ приходит не от меня, а от Коварного Карла, который предельно явно показывает свои намерения. Он подскакивает ко мне и выбрасывает вперед левую. Я подныриваю, разворачиваюсь и бегу из угла.

Он смеется и гонится за мной.

По кругу.

Нагоняет, я ныряю.

Он бьет боковой, не дотягивается, кричит, что я трушу.

Ближе к концу раунда его левая приходит в цель, сотрясая мне челюсть. И тут же правая, и еще раз. И гонг.

Первый раунд позади, а я не нанес ни одного удара.

У Руба есть что мне сказать.

— Даю подсказку, — говорит он, — невозможно победить, если не бьешь сам.

— Знаю.

— Ну?

— Что «ну»?

— Ну так попробуй бить.

— Конечно. — Хотя лично я рад уже тому, что целый раунд устоял на ногах. Я ликую, что еще держусь.

Второй раунд. Я все еще не бью, но на этот раз, в конце, я впечатываюсь в брезент, и толпа ревет. Карл стоит надо мной и зовет:

— Эй, пацан! Пацан!

Это все, что он говорит, а я встаю на колени, потом на ноги. Вскоре после этого — гонг. Все видят, что я трушу.

Теперь Руб напускается на меня.

— Если собираешься так и дальше, то какого хера вообще выходить?! Помнишь, что мы говорили в то утро? Это шанс. Наш единственный шанс, и ты его упустишь, потому что боишься чуток потерпеть! — На лице Руба оскал. Он рычит. — Если бы я дрался с этим парнем, я бы его вырубил в первом раунде, и ты это отлично понимаешь. А чтобы уделать тебя, мне надо двадцать минут, так что давай просыпайся и начинай шевелиться или иди домой!

Но я все равно не бью.

В публике раздается улюлюканье. Трусы никому не нравятся.

Раунды три и четыре — без ударов.

Наконец, последний, пятый, раунд.

Что происходит?

Я выхожу, сердце молотит, выламываясь из ребер. Ныряю, уклоняюсь, и Коварный Карл несколько раз крепко достает меня. Он все уговаривает меня не убегать, но я не слушаю. Я убегаю и так переживаю свой первый бой. Я проигрываю его, поскольку не нанес ни одного удара, и публика жаждет меня линчевать. Пока я иду с ринга, мне орут в лицо, плюют в меня, а один тип даже нехило врезает по ребрам. Поделом мне.

В раздевалке остальные ребята только качают головами.

Перри меня не замечает.

Руб не может себя заставить смотреть на меня.

Вместо этого он валтузит туши, подвешенные вокруг нас, а я снимаю перчатки, и мне стыдно. Перед Рубом еще один бой. Он злобно колотит туши и ждет, и мы знаем. Руб победит. Это просто видно по нему. Не знаю, откуда это в нем, — может, с той драки на школьном дворе. Не знаю, но прямо чую это носом, и вот уже второй бой окончен.

Перри командует: «Пора». Руб вмазывает последней свинье, мы идем к дверям. Как и в прошлый раз, ждем, и когда раздается голос Перри, Руб выскакивает за порог. Перри опять вопит:

— А теперь вы увидите такое, о чем будете вспоминать до конца своих дней! Будете хвастаться, что видели его! — Толпа затихает. В тишине Перри приглушает голос. Серьезный тон: — Вы еще скажете: «Я там был. Я был там в тот вечер, когда на ринг впервые вышел Рубен Волф. Я видел первый бой Рубаки Рубена Волфа». Так вы будете говорить.

Рубака Рубен Волф.

Вот, значит, имя.

Рубака Рубен Волф, и сейчас публика видит, как он идет к рингу, в куртке старшего брата. И зрители, как и все другие люди до сих пор, носом чуют. Уверенность.

Видят ее в глазах, что глядят из-под капюшона.

Походка у Руба не прыгучая и не нахальная.

Он не машет руками, изображая удары.

Но притом ни шагу не делает невпопад.

Не колеблется, не сомневается, прямой и твердый, готовый к бою.

— Надеюсь, ты получше братца, — выкрикивают из толпы.

Это меня ранит. Язвит.

— Я — да.

Но не так, как эти слова. Не так, как эти два слова из уст моего собственного брата, походя, не поморщившись.

— Сегодня я готов, — продолжает он, и я понимаю, что сейчас он беседует только с самим собой. Публика, Перри, я — мы все где-то там, фоном. Сейчас только Руб, схватка и победа. Никакого мира вокруг не существует.

Его противник, как заведено, выпрыгивает на ринг, но на этом всё. В первом раунде Руб два раза сшибает его с ног. Парня спасает гонг. В перерыве я лишь подаю брату воды, а он сидит, смотрит перед собой и ждет. Ждет боя с легкой улыбкой, будто именно здесь ему больше всего и хочется быть. Он едва заметно и часто-часто пружинит ногами. Еще-еще-еще, а потом вскакивает и идет, изготовив кулаки. Рубиться.

Второй раунд оказывается последним.

Руб мощно достает его правой. Просто вышибает легкие.

Потом под ребра.

Потом точно в шею. В плечо.

В руку.

Повсюду, где по правилам и открыто.

И наконец прямо в лицо. Три раза, пока изо рта у парня не брызжет кровь.

— Остановите, — Руб обращается к судье.

Толпа ревет.

— Остановите бой.

Но судья и не думает ничего останавливать, и Рубу приходится обрушить последний удар — в подбородок Умелого Уолтера Брайтона, и тот без чувств валится на брезент.

Кругом рев и буйство.

Бьются пивные стаканы.

Люди орут.

Новая капля крови падает на ковер.

Руб глядит.

И новый вопль делает круг по цеху.

— Ну, вот так, — говорит Руб, вернувшись в угол. — Я просил остановить бой, но, похоже, они любят кровь. За это, наверное, и платят.

Он спускается с ринга и немедленно окунается в обожание толпы. На него льют пиво, трясут руку в перчатке, орут, какой он молодец. Руб ни на что не отзывается.

В конце вечера мы все опять грузимся к Перри в фургон. Бугай победил после пяти раундов, но все остальные ребята проиграли, включая, естественно, меня. Обратный путь в тишине. Только двое сжимают в руке по пятидесятидолларовой банкноте.

У других в карманах какая-то мелочь, чаевые, которые им бросили в угол после боя. Ну, у всех то есть, кроме меня. Как я уже сказал, ясно, что трус никому не понравится.

Перри сначала довозит всех остальных, нас высаживает у Центрального вокзала.

— Эй, Руб, — окликает он.

— Да?

— А ты, парень, молоток, могешь. Увидимся через неделю.

— Время то же?

— Угу.

Перри, мне:

— Кэмерон, если ты в следующий раз устроишь то же, что сегодня, я тебя порешу.

Я:

— Ладно.

Сердце у меня падает до самых щиколоток, фургон отваливает, и мы с Рубом шагаем домой. Я пинаю свое сердце впереди себя. Хочется плакать, но я не плачу. Я хочу быть Рубом. Быть Рубакой Рубеном Волфом, а не Подпёском. Хочу быть своим братом.

Поезд проходит над нами, пока мы идем по тоннелю на Элизабет-стрит. Грохот оглушает, потом стихает.

Опять слышны наши шаги.

По другую сторону тоннеля, на улице, я снова чую запах страха. Улавливаю его в воздухе. Его легко почуять, и Руб, я вижу, тоже чует его. Но не знает его. Не ощущает.

Самое ужасное — понимать, что все изменилось. Ну вот мы с Рубом всегда держались вместе. Мы оба были никто. Оба отбросы. С обоих никакого толку.

А теперь Руб — победитель. Он как Стив, а я теперь сам по себе Волф. Подпёсок, одиночка.

Проходим к себе в калитку, и Руб треплет меня по плечу, два раза. Его былой гнев прошел — может быть, благодаря его собственной красивой победе. Мы собираемся с духом, готовясь к расспросам, почему мы так опоздали на ужин. Но расспросов нет, потому что у мамы вечерняя смена в больнице, а батя пошел прогуляться. Первым делом Руб на заднем дворе смывает кровь с перчаток.

Войдя в нашу комнату, он говорит:

— Поужинаем и поведем Пушка, ага?

— Угу.

Мои перчатки отправляются прямиком под кровать.

На них ни пятнышка. Чистые как стеклышко.

— Руб?

— Ну?

— Ты мне должен рассказать, как оно. Что чувствуешь, когда побеждаешь.

Тишина.

Молчание.

С кухни доносятся голоса матери и отца. Родители говорят со Стивом: его голос я тоже слышу. Сара, думаю, спит у себя в комнате.

— Что чувствуешь? — переспрашивает Руб. — Точно не знаю, но хотелось завыть.

9

— Возьми вон ту сумку, — говорит мне Стив.

Как и обещал, он переезжает. Все его вещи вынесены из подвала, он уходит из дому, поселится на квартире со своей девушкой. Думаю, квартиру он какое-то время поснимает, а потом, наверное, и купит. Стив у нас уже давно работает. У него хорошая работа, а недавно он поступил в университет на заочное. Хорошие костюмы. Неплохо, да? Всего несколько лет после школы. Он говорит, что должен съехать, раз мать с отцом стараются сами за все платить, и отец отказывается от пособия.

Стив не выпендривается.

Не бросает на свою комнату теплого ностальгического взгляда.

Только улыбается, обнимает мать, трясет руку отцу и шагает прочь.

На крыльце мать плачет, отец на прощанье подымает руку. Сара прижимает к груди последнее тепло объятия. Сын и брат уезжает. Мы с Рубом едем с ним, помочь выгрузить оставшиеся вещи. Квартира, где он будет жить, всего в километре от нас, но Стив говорит, что хочет перебраться подальше на юг.

— Куда-нибудь к Национальному парку.

— Хорошая мысль.

— Свежий воздух, пляжи.

— Да, классно.

Мы отъезжаем, и только я оглядываюсь на оставшуюся часть семьи Волфов на крыльце. Они будут провожать машину взглядом, пока та не исчезнет из виду. Потом, один за другим, вернутся в дом. За сетку. За деревянную дверь. За стены. В свой мир внутри большого мира.

— Пока, Стив, — прощаемся мы, затащив вещи.

— Я пока просто чуть дальше по улице, — говорит Стив, и я ищу в этом голосе хоть какое-то подобие одобрения. Ну чтобы как будто: «Все нормально, ребята. У нас все наладится. У всех нас». Однако в голосе Стива ничего такого нет. Мы все знаем, что у Стива все наладится. Для него в этом выражении иронии не припасено. У Стива всегда все будет ладно. Так уж заведено.

Мы не обнимаемся.

Стив жмет руку Рубу.

Стив жмет руку мне.

Его последние слова:

— Берегите маму, ладно?

— Ладно.

Домой мы возвращаемся бегом, в почти сумраке вторничного вечера. Рубу приходится меня дожидаться. Он меня подталкивает. Следующий бой околачивается где-то рядом, как вор, выжидающий момента украсть. Остается пять дней.

Каждую ночь он мне снится, следующий бой.

Еженощный кошмар.

Я потею.

Во сне я дерусь с Перри. Со Стивом и с Рубом.

И даже мама выходит и отделывает меня по полной. Но страннейшая вещь — каждый раз отец стоит в толпе и только смотрит. Ничего не говорит. Ничего не делает. Просто наблюдает течение событий или читает объявления в поисках неуловимой работы.

Субботней ночью я вообще почти не сплю.

В воскресенье весь день слоняюсь из угла в угол. Почти не ем.

Как неделю назад, Перри подбирает нас, но теперь мы едем в Глиб, в самый его конец.

Все как в тот раз.

Публика того же сорта.

Те же мужики, те же блондинки, тот же запах.

Тот же страх.

Склад старый и дряхлый, и раздевалка, где мы сидим, едва не рассыпается по кирпичику.

До того, как распахнуться двери, Руб напоминает мне:

— Запомни. Или противник тебя порешит, или Перри. На твоем месте я бы знал, что выбрать.

Я киваю.

Двери.

Уже открыты.

Перри опять выкликает и, глубоко вздохнув напоследок, я выхожу в зал. Противник ждет меня, но сегодня я на него даже не смотрю. Ну или не сразу. Пока судья не закончил предсхваточные наставления. Ни за что.

Первый раз вижу его, когда мы оказываемся лицом к лицу.

Он выше.

У него козлиная бородка.

Удары у него не быстрые, но тяжелые.

Я ныряю, ухожу и отступаю в сторону.

И всё, никакой тревоги.

Ни раздумий.

Я принимаю удар плечом и бью в ответ. Прохожу на ближнюю и коротким пытаюсь попасть в лицо. Но мимо. Пытаюсь еще. Мимо.

Его здоровенный кулачище, кажется, сначала встряхивает меня, а потом уж врезается мне в подбородок. Я отвечаю — по ребрам.

— Вот так, Кэм, — я слышу, кричит Руб, и когда раунд заканчивается, он улыбается мне.

— Раунд поровну, — говорит он, — ты спокойно можешь этого клоуна вырубить.

Руб даже смеется.

— Просто представь, что дерешься со мной.

— Хорошая мысль.

— Ты меня боишься?

— Чуток.

— Ну, в общем, мочи его все равно.

Он дает мне глотнуть воды, и я выхожу на второй раунд. В этот раз тактику меняет публика. Голоса толпы лезут сквозь канаты и окутывают меня. Когда я оказываюсь на полу, голоса потоком проливаются на меня, заставляя встать.

Третий раунд без событий. Мы сцепляемся и лупим друг друга по ребрам. Я разок крепко достаю его, но он смеется надо мной.

В четвертом он кое-что говорит в самом начале. Он говорит:

— Слышь, я вчера твою мамочку имел. Чмошная она. Грязная, слышь.

В этот-то момент я решаю, что должен победить. Мысленно увидел маму, миссис Волф, за работой. Усталую до смерти, но всю в работе. Ради нас. Я не теряю головы и не ярюсь, но пыла во мне прибавляется. Я терпеливее, и, улучив момент, три раза славно угощаю его в голову. Когда бьет гонг, заканчивая раунд, я не перестаю его молотить.

— Что на тебя нашло? — смеется Руб в нашем углу.

Я отвечаю.

— Проголодался.

— Молоток.

В пятом раунде я падаю дважды, а тот чувак, Громобой Джо Росс, один раз. Оба раза публика вынуждает меня встать, и когда звенит гонг и объявляют итог боя, мне хлопают, в мой угол летят монеты. Перри собирает.

Бой я проиграл, но дрался хорошо.

Не остался лежать на ковре.

Только это и было нужно.

— Держи. — В раздевалке Перри отдает мне все до цента. — Двадцать два восемьдесят. Хороший приз. Большинство бедолаг счастливы пятнадцатью-двадцатью.

— Он не бедолага.

Это голос Руба, который стоит позади меня.

— Как скажешь, — соглашается Перри (ему плевать, правда это или нет) и уходит.

Когда на ринг выходит Руб, зрители наготове. Не сводят с него глаз, следят за каждым движением, изучают каждую повадку, рассматривают все: похоже ли на то, что они о нем слышали. Слухи, будто Перри Коул обзавелся новым крутым бойцом, разошлись быстро, и всем хочется посмотреть на это чудо. Но с виду ничего особенного.

Руб начинает с мощного хука левой.

Противник падает на канаты, и Руб бьет без остановки. Месит его. Молотит. Кулаки врезаются парню в ребра. Апперкот за апперкотом. Уже на середине раунда все кончено.

— Вставай! — орет публика, но парень элементарно не в состоянии. Он двигаться-то едва способен.

Руб стоит.

Над ним.

Без улыбки.

Толпа видит кровь, чует ее. Все глядят в затоптанное пламя Рубовых глаз. Рубака Рубен Волф. На это имя они теперь будут ходить сюда еще и еще.

И вновь по дороге с ринга толпа сдавливает его.

Пьяные мужики.

Похотливые тетки.

Все трутся об него. Тянутся потрогать, а Руб идет себе. Прямо сквозь них, улыбаясь по обязанности и благодаря, но не теряя сосредоточенности в лице.

В раздевалке он говорит мне:

— Мы сегодня хорошо выступили, Кэм.

— Да, мы да.

Перри вручает ему полтинник.

— Победителю призовых не бывает, — говорит он, — так и так имеешь свои полсотни.

— Без вопросов.

Руб идет в туалет, и мы с Перри перекидываемся словом.

— Его любят, — говорит Перри, — как я и рассчитывал. — И, помолчав: — А знаешь, за что?

— Угу.

Я киваю.

Но он все равно объясняет.

— Он высокий, красавчик и умеет драться. А еще он голодный. Вот это им нравится больше всего. — Перри ухмыляется. — Телки в зале умоляют меня рассказать, где я его нашел. Они любят таких, как Руб.

— Ну, этого и следовало ожидать.

На улице, когда уезжаем, топчется какая-то блондиночка.

— Привет, Рубен. — Она на цыпочках бежит к нам. — Мне нравится, как ты дерешься.

Мы шагаем, она семенит рядом, ее плечо слегка касается плеча Руб. А я тем временем разглядываю ее. Всю целиком.

Глаза, ноги, волосы, шею, дыхание, брови, груди, лодыжки, молнию на куртке, блузку, пуговицы, сережки, руки, пальцы, ладони, сердце, рот, зубы и губы.

Она офигенная.

Офигенная, тупая и глупая.

В следующий миг я обалдеваю.

Обалдеваю от того, что мой брат останавливается, и они смотрят друг на друга. И тут же ее рот впивается в него. Она заглатывает его губы. Они приваливаются к стене. Девица, Руб, стена. Прижимаются друг к другу. Сливаются. Руб целует ее взасос довольно долго. Язык в ее рту, руки повсюду.

Потом отпускает ее и шагает к машине.

Бросая на ходу:

— Спасибо, милая.

— Слышь, Руб. Опять не спишь?

— Как обычно. Ты вообще можешь не трепаться по ночам?

— Сейчас не могу.

— Ну, сегодня у тебя, так-то, есть оправдание — ты по правде хорошо дрался.

— Где мы в следующий раз?

— Кажется, в Эшфилде, потом Хеленсберг.

— Руб?

— Ну что еще?

— Ты почему не занял комнату Стива?

— А ты почему?

— Почему Сара не заняла?

— По-моему, мать хочет сделать там что-то типа кабинета, чтоб заниматься бумагами и все такое. Ну, так она говорила, по крайней мере.

— Это было бы неправильно, я считаю, — говорю я.

Подвал — владения Стива, и всегда так и останется. Стив уехал, но в доме все остались на своих местах. Так нужно. Я чувствую это в пыльном ночном воздухе, чую на вкус.

У меня есть еще один вопрос.

Я его не задаю.

Не хватает смелости.

Про ту девицу.

Я думаю про нее, но не спрашиваю.

Есть вещи, о которых не спрашиваешь, так-то.

10

Мы тренируемся, и выступаем, и еще тренируемся, и у меня первая победа. Это происходит в Хелленсберге, где против меня — какой-то жлоб, который все время называет меня ковбоем.

— Все, что ты можешь, ковбой?

— Бьешь, как моя мамуля, ковбой.

Ну и в таком духе.

Я сбиваю его с ног один раз в третьем раунде и два раза в пятом. Побеждаю по очкам. Полсотни баксов, но гораздо важнее — победа. Подпёсок почуял ее запах. Это — бесподобное чувство, особенно когда после боя Руб улыбается мне, а я — ему.

— Я тобой горжусь.

Это он говорит потом, в раздевалке, и тут же снова уходит в себя.

Позже мне становится за него тревожно.

Он… Не знаю, как сказать.

Я замечаю в своем брате какую-то волевую перемену. Он стал жестче. В нем как будто появился переключатель, и перед выходом на ринг он поворачивает его и перестает быть моим братом Рубом. Превращается в машину. Это Стив, но иной. Злее. Стив — победитель, потому что он таким был всегда. Руб — победитель оттого, что решил вышибить из себя неудачника. Стив знает, что он победитель, но Руб, мне кажется, еще только доказывает это себе. Он неукротимее, свирепее, он готов до последнего крушить кулаками собственную неудачливость.

Он Рубака Рубен Волф.

Или он на самом деле рубится против Рубена Волфа?

В душе.

Утверждает себя.

Перед собой.

Я не знаю.

Это в обоих глазах.

Вопрос.

В каждом вдохе.

Кто с кем рубится?

В каждой надежде.

Сегодня на ринге он рвет соперника в клочья. С самого начала боя на ринге будто бы один Руб. У Руба есть что-то такое против них всех. Его жажда сурова, а кулаки быстры. В этом бою всякий раз, как противник оказывается на полу, Руб стоит над ним и призывает:

— Вставай.

И опять.

— Вставай.

На третий раз тот уже не может встать.

И Руб орет на него.

— Вставай, пацан!

Он тузит кулаками свой угловой мешок и еще пинает разок, уходя с ринга.

В раздевалке он не смотрит на меня. Произносит слова, не обращенные ни к кому. Он говорит:

— Еще один, слышь. Два раунда и он всё, на полу.

Он еще больше нравится женщинам.

Я вижу, как они наблюдают за ним.

Молодые, уличные, смазливые. Им нравятся суровые парни, и плевать, что суровые парни такого плана вряд ли будут обращаться с ними ласково. Думаю, среди женщин многие тоже просто люди. Иногда они оказываются так же глупы, как и мы. Кажется, они симпатизируют негодяям.

«Не негодяй ли Руб?» — спрашиваю я себя.

Хороший вопрос.

Он мой брат.

Может быть, это все, что я о нем знаю.

Мимо нас текут недели, он дерется, побеждает и не морочится с бритьем. Руб выходит и побеждает. Выходит и побеждает. И только улыбается, когда хорошо дерусь я.

В школе на него теперь смотрят иначе. О нем знают. Его узнают. Известно, что он крутой, все что-то слышали. Все в курсе, что он выступает на подпольном ринге, хотя никто не знает этого про меня. Оно и к лучшему, по-моему. Если б кто из школы увидал, как я дерусь, он бы только посмеялся. Я был бы прицепом к Рубу. Говорили бы: «Сходи посмотри, слышь, как эти Волфы дерутся. Младший — как его зовут-то? — клоун, но Рубен хлещется как сумасшедший».

— Да это всё слухи, — так Руб отвечает на расспросы. — Нигде я не боксуюсь, кроме как у себя во дворе. — Он ловко врет. — Глянь, вон у моего брата фингалы. Мы дома постоянно махаемся, вот и все. Только так.

Как-то в субботу утром, особенно холодным, но ясным, мы отправляемся на пробежку. Солнце только показалось над горизонтом, и на улице мы замечаем каких-то ребят, которые возвращаются домой. Гуляли всю ночь.

— Эй, Руби, — орет один из них.

Это старинный Рубов дружок по имени Сыр. (Ну, по крайней мере, прозвище у него такое. Думаю, настоящего имени его никто и не знает.) Сыр стоит на аллее, ведущей к Центральному вокзалу, с огромной тыквой подмышкой.

— Привет, Сырчо. — Руб поднимает голову. Мы подходим к ребятам. — Как поживаешь, чем занимаешься?

— Да как-то ничем. Просто живу в пьяном тумане, ну. Я как школу бросил, так только работаю и пью.

— Да?

— Оно клево, друган.

— Тебе нравится?

— Тащусь каждую минуту.

— Во, такое я рад слышать. — На самом деле брату все равно. Он скребет свою двухдневную щетину. — А че это за тыква у вас?

— Болтают, ты вроде как боксер.

— Да не, разве что во дворе. — Руб что-то вспоминает. — Уж кто-кто, а ты должен знать.

— Да конечно, друган.

Сыр, случалось, бывал у нас, когда мы доставали свои перчатки. Он вспоминает про тыкву, что у него подмышкой. Подымает ее, суя обратно в разговор.

— Вот нашел на аллее, хотим поиграть ей в футбол.

К нам подходят его дружки.

— Здесь, что ли, Сыр? — спрашивают они.

— Ну да.

И он крепким пинком отправляет тыкву по аллее. Кто-то бросается следом и бежит обратно с тыквой.

— Хватай его! — вопит другой, и игра началась. Моментом делимся на команды, парня с тыквой валят, и ее обломки летят по всей аллее.

— Руб!

Я прошу пас. Он бросает мне.

Я роняю.

— Ну, балбес безрукий!

Сыр хохочет. Разве кто-то еще употребляет это слово? Его деды еще говорили. Ну, как бы оно ни было, я заглаживаю промах, повалив захватом следующего игрока на бетон.

Мимо идет нищенка, выискивая чего-нибудь на завтрак.

Потом несколько парочек обходят нас стороной.

Тыква уже пополам. Мы продолжаем играть одной половиной, а вторая — брызгами на стене рядом с банкоматом.

Руба роняют.

Меня роняют.

Все валяются, и вокруг нас стоит плотный угар из пота, сырой тыквы и пивных паров.

— Чуваки, от вас воняет, — говорит Руб Сыру.

— Вот спасибо-то, — отвечает Сыр.

Мы играем, пока от тыквы не остается кусок размером с мяч для гольфа. Тут-то и появляются копы.

Они идут по аллее, мужик и тетка, улыбаются.

— Ребята, — обращается к нам мужик, — как дела?

— Онанист Гэри! — восклицает Руб. — Ты что здесь делаешь?

Да, вы верно угадали. Эти копы — наши добрые знакомцы с собачьих бегов. Гэри, коррумпированный податель ставок, и Кэсси, роскошная брюнетка, сногсшибательная напарница.

— А-а, ты! — Коп смеется. — На бега захаживаешь?

— Не, — отвечает Руб, — некогда последнее время.

Кэсси пихает Гэри в бок.

Тот умолкает.

Вспоминает.

Обязанности.

— Ладно, парни, — начинает он, и мы все знаем, что услышим дальше, — вы ж понимаете, так не годится. Тут все тыквой устряпано, и когда солнце пригреет, она завоняет, как боты моего папаши.

Молчание.

Потом несколько «ага».

«Ага» то, «ага» это и «ага, ну да, правда».

Но никто не внимает, на самом-то деле.

Всем до лампочки.

Я ошибся.

Я ошибся, потому что вдруг выступаю вперед со словами:

— Ладно, Гэри, я понял, о чем ты, — и начинаю собирать обломки тыквы. Ни слова ни говоря, Руб присоединяется. Остальные, бухие, только смотрят. Немного помогает Сыр, другие стоят столбом. Они слишком обалдели. Слишком пьяны. Слишком запыхались. Слишком тормозные.

— Спасибо, — говорят Гэри и Кэсси, когда мы заканчиваем, а наши пьяные друзья отправляются своей дорогой.

— Пожалуй, я бы кое-кого из этих ребят отметелил, — замечает Руб. Фраза небрежная, но злая. То есть он бы так и сделал, если бы копы хоть на минуту отвернулись.

Гэри смотрит на него.

Смотрит долго.

Замечает.

И говорит вслух.

— Ты изменился, приятель. Что случилось?

— Не знаю, — это все, что отвечает Руб.

И я не знаю.

Это мой разговор с самим собой, на Центральном вокзале. Он происходит у меня в голове, пока Гэри с Рубом перекидываются еще парой фраз.

Разговор такой:

— Эй, Кэмерон.

— Что?

— Почему он тебя вдруг так напугал?

— Он стал какой-то свирепый и даже если рассмеется или улыбнется, то сразу же перестает и снова уходит в себя.

— Может, он просто хочет быть кем-то.

— А может, хочет кого-нибудь убить.

— Не дури, что за ерунда.

— Ладно.

— Может, ему до смерти надоело быть пустым местом, и совсем не хочется снова им оказаться.

— Или это он сам боится.

— Может.

— Но боится чего?

— Не знаю. Чего может бояться победитель? Поражения?

— Нет, не все так просто. Могу сказать тебе…

— А Кэсси все равно шикарная, правда?

— Ну еще бы…

— Но чего боится-то?

— Сказал же. Не знаю.

11

Я знаю только, что сам боюсь как-то по-новому.

Знаете, как собаки скулят, когда им страшно, например, перед ураганом? Вот, и мне впору так же. Хочется спрашивать кого-нибудь, от отчаяния.

Когда это так стало?

Как оно вышло?

Почему Руб изменился так быстро?

Почему я не рад за него?

Почему эта перемена меня пугает?

И почему не понять толком, в чем именно эта перемена?

Эти вопросы качаются сквозь меня, с каждым разом понемногу разъедая изнутри. Они качаются сквозь меня несколько следующих боев Руба. Сплошь нокауты. Они качаются сквозь меня всякий раз, когда Руб стоит над противником, призывая его подняться, и когда публика тянется потрогать его, урвать клочок его великолепия. Я задаю все эти вопросы в раздевалке, вдыхая запахи линимента, перчаток и пота. Задаю, видя Руба в следующий раз на задворках бойни в Марубре с девятнадцатилетней студенткой универа, пока он не уходит прочь (даже не обернувшись). В следующий раз — другая девушка. Потом еще одна. Я спрашиваю и дома за ужином, где мать разливает суп, Сара скромно ест, а отец вместе с супом поглощает свою безнадежность. Кладет в рот. Жует. Чует на вкус. Глотает. Переваривает. Привыкает к ней. Я спрашиваю, когда мы с Сарой сдираем белье с веревки («Вот зараза! — орет она. — Дождь! Эй, Кэм! Помоги белье снять!» Так клево — мы вдвоем мчимся во двор и срываем белье с веревки, и нам все равно, если оно раздерется на лоскуты, лишь бы, блин, осталось сухим.) Я спрашиваю, даже нюхая собственные носки, чтобы понять, можно ли их надеть еще разок или надо постирать при следующем походе в душ. Я спрашиваю, приходя в гости к Стиву на его новую квартиру, где он угощает меня черным кофе и молчаливым дружеским разговором.

Наконец появляется человек, который мне немного помогает.

Это миссис Волф, у которой, к счастью, тоже появились вопросы. Лучше всего в этой ситуации вот что: может, матери удастся что-то вытянуть из Руба, и это поможет мне лучше его понять. Кроме того, она выбрала день, когда я выиграл бой, а от фингалов не осталось и следа.

Это вечер среды, и мы с Рубом сидим на крыльце, треплем Пушка после прогулки. Неудивительно, что пес упивается вниманием на старом шезлонге. Он переворачивается на живот, мы с Руб гладим его и ржем над его смешными игрушечными клыками и когтями.

— Ой, Пушок!.. — вздыхает Руб, но это лишь тень его прежних призывных воплей, с которыми он приходил забрать Пушка на прогулку. И смеется Руб сейчас чем-то глубоким, из горла.

Что это?

Сожаление?

Раскаяние?

Гнев?

Я не знаю, но вот миссис Волф, она тоже это чувствует, и вот она выходит к нам на крыльцо в холодный тусклый свет.

Я люблю миссис Волф.

Должен прямо сейчас сообщить вам.

Люблю, потому что она классная, и она гений, пусть даже готовка ее реально убийственная. Люблю, потому что она бьется изо всех сил. Она боец похлеще Руба. И сам Руб вам это скажет — хотя в ее битвах не кулаками дерутся. Но крови там много…

Ее слова нынче вечером таковы:

— Мальчики, что творится? Откуда вы так поздно являетесь каждое воскресенье? — Она улыбается, одна. — Я знаю, вы похаживали на собачьи бега не так давно. Вы в курсе, правда?

Я смотрю на нее.

— Как ты узнала?

— Миссис Крэддок, — признается она.

— Чертова Крэддок! — бурчу я.

Это наша соседка, миссис Крэддок, постоянно околачивалась на бегах, вечно жевала хот-доги своими вставными зубами и вливала в себя пиво, будто напоследок. Не говоря уже про «Лонгбич», которые она смолила без передышки.

— Да не о собаках речь.

Мама вздыхает.

И говорит.

Мы слушаем.

Так надо.

Если человека любишь и уважаешь — слушаешь.

— Я понимаю, ребята, сейчас непросто, но сделайте одолжение, возвращайтесь в нормальное время. Постарайтесь быть дома до темноты.

Я встреваю:

— Хорошо, мам.

Руб — нет.

Он говорит, прямо и твердо:

— Мы ходим в спортзал. В воскресенье вечером там дешевле, и можно брать уроки бокса.

Бокса.

Неплохо, Руб.

Нам ли не знать, что мама думает про бокс.

— И вот этим вы хотите заниматься? — спрашивает она, и я удивляюсь ее мягкому тону. Видимо, она понимает, что не сможет нас удержать. Она знает, что единственный способ — это дать нам убедиться самим. Она добавляет еще три слова: — Бокс? Да ну?

— Это безопасно. Там присматривают, и все налажено. Не то что мы во дворе тогда. Ничего похожего на эту фигню в одной перчатке.

И ведь он не врет. Да, на матчах присматривают, и все налажено, но кто это делает? Забавно, как ложь и правда могут ходить в одной и той же одежке. Они носят фланелевые фуфайки, кроссовки и джинсы и говорят устами Рубена Волфа.

— Присматривайте друг за другом.

— Конечно, — и я улыбаюсь миссис Волф, потому что хочу, чтобы она думала, будто все в порядке. Я хочу, чтобы она уходила на работу, не тревожась за нас. Она заслуживает хотя бы этого.

Руб тоже говорит ей: «Конечно».

— Молодцы.

— Мы постараемся возвращаться пораньше, — добавляет он, и миссис Волф уходит. Но сначала гладит Пушка, запуская сухие пальцы нашему приятелю в мягкий косматый мех.

— Вот посмотри на эту псину, — говорю я, когда мать уходит.

Просто чтобы сказать что-нибудь. Хоть что-то.

— А что она?

Я теряюсь и не знаю, что отвечать.

— Мне кажется, мы его уже успели полюбить, ну.

— Но что с того полюбления? — Руб смотрит на дорогу. — Никакого толку от этого.

— А от ненависти?

— А что мы ненавидим? — Он уже смеется.

Вообще-то, есть много всего, что можно ненавидеть. И любить.

Любить.

Людей.

Ненавидеть.

Ситуацию.

Мы слышим, как позади нас мама прибирается на кухне. Обернувшись, видим силуэт отца, он ей помогает. Мы видим, как он целует ее в щеку.

Безработный.

Он ее все равно любит.

А она — его.

Глядя на них, я вспоминаю те несколько схваток, которые мы с Рубом провели на складах и фабриках. И решаю, что его бои бледнеют. Бледнеют в сравнении. И еще я вижу Сару, как она работает сверхурочно (она стала так делать последнее время) или просто сидит у телика, или читает. И даже образ Стива появляется, который сам по себе где-то, живет. Но в основном все же мать и отец. Мистер и миссис Волф.

Я думаю о Рубаке Рубене Волфе.

Я думаю, каково это — рубиться против Рубена Волфа.

Внутри.

Думаю о розыске Рубена Волфа…

Я думаю о схватках, где знаешь, что победишь, и о схватках, где знаешь, что победят тебя, и о схватках, про которые ничего не понятно. Думаю о тех, в середине.

И это я теперь смотрю на дорогу.

И говорю.

Давай.

Скажи.

Я говорю:

— Не потеряй своего стержня, Руб.

И, не пошевелившись, мой брат чеканит в ответ.

Он говорит:

— Я не собираюсь его терять, Кэм. Мне бы его найти.

Этим вечером — ничего.

Никаких «Эй, Руб, ты не спишь?».

Ни «Конечно, блин, нет!».

Безмолвие.

Безмолвие, Руб и я.

И темнота.

Хотя он не спит. Я чувствую. Чувствую это, не видя.

Из кухни никаких голосов. Нет иного мира, кроме вот этого.

Этой комнаты.

Этого воздуха.

Этой бессонности.

12

В полудреме субботнего утра мне снятся женщины, плоть и драки.

Первые нагоняют на меня страх.

Второе — волнение.

Третье — еще больше страху.

Я укрыт одеялом с головой. Сверху торчит только мой человеческий хрюндель, чтобы можно было дышать.

— Идем бегать? — спрашиваю я у Руба через комнату.

Он что, еще спит?

— Руб?

Ответ.

— Неа, сегодня не идем.

«Отлично, — думаю я. — Пускай это одеяло пропитано страхом, все равно под ним тепло и хорошо. И вообще, похоже, нам следует передохнуть».

— Но вообще попозже я собираюсь поработать, — продолжает Руб, — поработать над джебом. А потом поиграем в «один кулак»?

— Я думал, мы с этим завязали. Как ты сказал маме.

— Ну, не завязали. Я передумал. — Он поворачивается на другой бок, не замолкая. — Тебе тоже не помешает отточить джеб, знаешь ли.

Это правда.

— Лады.

— Вот и не бухти.

— Да я ничего. — Это правда. — По-любому прикольно. Как в прежние деньки.

— Вот именно, блин.

— Ладушки.

И мы снова спим. Что до меня, то у меня снова плоть, драки и женщины. А куда, интересно, возвращается Руб? Когда мы встаем, и день идет своим чередом, предки и Сара отправляются к Стиву посмотреть, как он там. Золотая возможность потренироваться. И мы ее не упускаем.

Мы, как теперь всегда делаем, лезем через ограду и забираем Пушка.

Шавочка смотрит бой с нашего заднего крыльца. Облизывая губы.

Мы кружим по двору.

Руб достает меня, но я достаю в ответ. Он чаще попадает в цель, примерно на каждый второй его точный удар я отвечаю точным своим. Он слегка огорчен.

В перерыве он говорит:

— Мне надо двигаться быстрее. Когда мне бьют прямым. Быстрее блокировать.

— Ага, но у тебя что бывает на ринге, — говорю я ему. — Ты проводишь джеб или два, а потом добавляешь левой. Твоя левая всегда быстрее, чем их встречные.

— Понятно, но что если мне попадется чувак с по-настоящему хорошим встречным? Тогда беда.

— Сомневаюсь я.

— Да ну?

И мы занимаемся еще и потом меняемся перчатками, забавы ради. Как в прежние деньки, именно. По одной перчатке у каждого, кружим по двору, обмениваемся ударами. Улыбаемся ударам. И полученным тоже улыбаемся. Мы не слишком увлекаемся, завтра у нас обоих бои, так что обходится без синяков и крови. Занятно, думаю я, пока мы, пригнувшись, топчемся, и я наблюдаю за Рубом, который пригибается с таким вот особенным видом. Полного довольства. Занятно: когда мы во дворе сходимся в одноруком бою, именно тут я и чувствую себя ближе всего со своим братом. Тут я лучше всего понимаю, что мы братья и всегда ими будем. Я чувствую это, наблюдая за Рубом, и когда он ухмыляется мне лукавой ухмылкой Рубена Волфа, Пушок бросается на него, Руб шутливо с ним дерется, давая обхватить лапами его одиночную перчатку.

— Чертов Пушок, — хмыкает Руб. Такие вот проблески.

Потом все входит в нормальный для последнего времени ритм.

Мы сидим в комнате, Руб отгибает истертый угол ковра рядом с моей кроватью. В одном конверте его деньги. В другом мои. У него три с половиной сотни. У меня примерно сто шестьдесят. Руб выиграл семь боев из семи начатых. Мое бабло — две победы, остальное — чаевые.

Руб сидит на кровати, пересчитывает деньги.

— Все на месте? — интересуюсь я.

— А куда им деться?

— Да я, блин, просто спросил!

Он смотрит на меня.

Если задуматься, так до этого раза довольно давно ни один из нас не повышал голос на другого. А когда-то мы постоянно орали друг на друга. Это было нормой. Почти забавой. Обычным делом. Но вот сегодня это как пуля, врывшаяся глубоко в плоть нашего братства. Это пуля сомнения — пуля неведения.

За окном город считает секунды, пока мы сидим молча.

Одна… две… три… четыре…

Новые слова поднимаются на ноги.

Они принадлежат Рубу.

Он говорит:

— А собачки сегодня есть?

— Кажется, да. Суббота, восьмое. Ага, это сегодня.

— Не хошь сходить?

— Пошли, а чего ж. — Я улыбаюсь. — Может, встретим тех копов, посмеемся.

— Да, они клевые, та парочка.

Я набираю горсть мелочи из своих призовых и бросаю Рубу.

— Спасибки.

И сую десятку в карман олимпийки.

— Да не за что.

Мы обуваемся и отправляемся из дому. Оставляем записку, что вернемся до темноты, кладем на кухонный стол. Рядом с «Хералдом». Газета лежит развернутая на станице объявлений о найме. Она лежит, как война, и каждое малюсенькое объявление — окоп, в который человек ныряет. Чтобы там надеяться и сражаться.

Мы глядим на газету.

Замираем.

Понимаем.

Руб отпивает молока из пакета, сует его обратно в холодильник, и мы уходим, оставляя войну на столе, с нашей запиской.

Мы идем.

За дверь, за ворота.

На нас обычная одежда. Мы обджинсованы, офуфаены, окроссованы и закурточены. На Рубе вельветовая куртка. Коричневая, старая и несуразная, но он в ней выглядит, как всегда, без вопросов шикарно. На мне черная ветровка, и я бы сказал, что выгляжу вполне прилично. По крайней мере надеюсь. В любом случае что-то около того.

Мы шагаем, и запах улиц режет. Он пронзает меня, и это мне нравится. Городские здания вдали будто подпирают небо. Оно голубое и яркое, и наши размашистые шаги несут к нему. Раньше мы томились на ходу или скользили по улице на манер собак, которые только что нашкодили. Сейчас Руб идет с прямой спиной — в атаку.

Приходим на стадион, время около часа.

— Смотри, — показываю я. — Миссис Крэддок.

Как и следовало ожидать, она сидит на трибуне, в одной руке хот-дог, другой пытается удержать банку пива и сигарету. Дым окутывает ее и разваливается на две стороны.

— Привет, ребята, — окликает она нас, поднося сигарету к губам. Или отпивая из банки? У нее каштаново-седые волосы, фиолетовая помада, переносица в гармошку, старинное платье и вьетнамки. Она крупная. Большая женщина.

— Привет, миссис Крэддок, — отвечаем мы. (Это все же пиво она несла ко рту, а потом торопливо затянулась.)

— Как поживаете?

— Чудесно, спасибо. День у собачек — самое оно.

— Это точно. — Про себя я думаю: «Мели, что хочешь, милочка». — Кто вам по душе в следующем забеге?

Крэддок склабится.

Ой, мама. Зрелище не из приятных. Эти ее вставные чавки…

— Второй номер, — советует она. — Персиковый Пломбир.

Персиковый Пломбир. Персиковый Пломбир? Как можно назвать гончую Персиковым Пломбиром? Наверное, хозяин водит дружбу с тем, который назвал ту собаку Ты-Сволочь.

— Может она скакать галопом? — спрашиваю я.

— Это у лошадей, миленький, — отвечает она. Видите, как она может бесить? Она что, всерьез решила, я думаю, будто мы на скачках? — И это — он.

— Ну и? — спрашивает Руб. — Он точно прибежит первым?

— Как то, что я тут сижу.

— Ну, уж она точно тут сидит. — Руб толкает меня, когда мы отходим. — Все ее три сотни фунтов.

Мы оборачиваемся и прощаемся. Я:

— Пока, миссис Крэддок.

Руб:

— Ага, до скорого. Спасибо за наводку.

Мы осматриваемся. Наших приятелей копов не видно, значит, надо искать кого-то, кто сделает ставку за нас. Это не трудно. Чей-то голос находит нас.

— Эй, Волфы!

А это Перри Коул, со своими вечными пивом и усмешкой.

— И что здесь делают такие приличные ребята, как вы?

— Да так, хотели пару монет поставить, — отзывается Руб. — Не вкинешь ставочку за нас?

— Не вопрос.

— Третий забег, второй номер.

— Понял.

Он делает ставку, и мы переходим на солнечную сторону стадиона, где Перри сидит с большой компанией. Он представляет нас, сообщая всем, какие мы лихие бойцы (ну, Руб, по крайней мере), а мы глядим. Тут несколько мерзких чуваков и девчонок, но и приятные девчонки тоже есть. Одна из них нашего возраста и милашка. Темные волосы, короткая стрижка. Глаза небесные. Худенькая, улыбается нам, скромно и вежливо.

— Стефани, — Перри называет ее, тарахтя именами.

У нее загорелое и милое лицо. Шея гладкая. На ней бледно-голубая рубашка, браслет, старые джинсы. И кроссовки, как на нас. Я отмечаю ее руки, запястья, ладони, пальцы. Женственные, изящные и хрупкие. Колец нет. Только браслет.

Все остальные болтают, вокруг нас.

«А где ты живешь?» — спрашиваю я мысленно. Никаких слов не раздается.

— А где ты живешь? — спрашивает ее Руб, но его голос и близко не похож на тот, каким бы спросил я. Его — такой, каким говорят, лишь бы сказать. Не чтобы понравиться.

— В Глибе.

— Хороший район.

А я, я ничего не говорю.

Я только смотрю на нее, на ее губы и ровные белые зубы, пока она говорит. Я смотрю, как ветер запускает пальцы ей в волосы. Как он овевает ей шею. Я смотрю даже, как воздух течет ей в рот. В легкие и обратно…

Они с Рубом болтают о самых обычных вещах. Школа. Дом. Друзья. На какие группы сходили в последнее время — Руб ни на какие. Он их сочиняет на ходу.

Я?

Я бы ей ни за что не соврал.

Клянусь.

— Давай!

Это все заорали в тот миг, когда собак выпустили, и они побежали по дорожкам.

— Давай, Пломбир!

Руб орет вместе со всеми.

— Давай, Персик! Беги, малыш!

И пока собаки бегут, я гляжу на Стефани. Персиковый Пломбир меня больше не интересует, даже когда он приходит к финишу на два корпуса впереди всех, и Руб хлопает меня по спине, и Перри хлопает по спине нас обоих.

— Старуха Крэддок молоток, слышь! — орет мне Руб, и я рассеянно улыбаюсь. Стефани тоже улыбается, нам обоим. Мы только что выиграли шестьдесят пять долларов. Наш первый настоящий выигрыш на бегах. Перри забирает его и отдает нам.

Мы решаем остаться в выигрыше и дальше просто смотрим и тусуемся там до вечера, пока тени не делаются длинными и стройными. После завершающего забега толпа рассасывается, и Перри приглашает нас к себе на, как он это назвал, «еду, напитки и все, что вам может понадобиться».

— Нет, спасибо. — Это Руб. — Нам надо домой.

В этот момент Стеф говорит с какой-то девицей постарше, я предполагаю — с сестрой. Они болтают, потом расходятся, и Стеф остается одна.

Выходя из ворот, я вижу ее и спрашиваю Руба:

— Может, нам ее проводить или как-то? Ну, знаешь, чтобы по дороге не пристали какие-нибудь. Тут хватает разных чудил.

— Нам надо вернуться до темна.

— Да, но…

— Ну иди, если хочешь, — Руб ободряет меня. — Я скажу маме, что ты придешь позже, зашел к приятелю.

Я останавливаюсь.

— Давай, — говорит Руб, — решай.

Мешкаю, делаю шаг в одну сторону, в другую… Решаюсь.

Берегу через дорогу, а обернувшись — где там Руб, — вижу, что его уже нет. Нигде его нету. Стеф шагает впереди. Я догоняю.

— Эй. — Слов. «Еще слов, — командую я себе. — Надо говорить больше слов». — Эй, Стеф, можно тебя проводить? — «Чтобы убедиться, что ты без приключений добралась домой», — думаю я, но не говорю этого. Я такого не сказал бы. Я лишь надеюсь, она понимает, что я имею в виду.

— Ладно, — отвечает она, — но тебе ведь не по дороге?

— Ну, не очень.

На улице темнеет, и слов больше нет. Ну просто не идет в голову ничего, что сказать, о чем поговорить. Единственный звук — это мой пульс, катящийся сквозь мое тело, пока мы идем дальше и дальше. Мы идем не спеша. Я смотрю на нее. Она несколько раз тоже смотрит на меня.

Пропасть мне, она прекрасна. Я это вижу в свете фонарей — в каждом глазу по небосводу, темные короткие волны волос и смуглая кожа.

На улице свежо.

«Бог мой, она же, наверное, мерзнет». Я скидываю ветровку и предлагаю ей. Все так же без слов. Только мое лицо, умоляющее ее принять. Она берет ветровку и говорит:

— Спасибо.

У калитки она спрашивает:

— Не хочешь зайти? Напою чем-нибудь.

— А, не, — объясняю я. Спокойно. Слишком спокойно! — Мне надо домой. Но, я бы, конечно, с радостью.

Она улыбается.

Улыбается и скидывает ветровку. Отдает мне, и мне жаль, что я не касаюсь ее пальцев. Жаль, что не могу поцеловать ей руку. Жаль, что не могу коснуться ее губ.

— Спасибо, — говорит она еще раз, поворачивается и идет к дому, а я стою столбом и смотрю вслед. Запоминаю ее всю. Волосы, шею, плечи. Спину. Джинсы и ее ноги, шагающие. Опять руки, браслет, пальцы. И последнюю улыбку — когда она оборачивается:

— Эй, Кэмерон.

— Да?

— Мы, может, увидимся завтра. Я думаю сходить поглядеть на бокс, хотя я вообще-то ненавижу драки. — Она секунду молчит. — И собачий тотализатор терпеть не могу. Хожу только из-за собак, они чудесные.

Я стою столбом.

Застыв.

И думаю: «А может ли Волф быть чудесным?!»

Однако говорю я так:

— Здорово.

У нас происходит контакт. Ее глаза затягивают в себя мои.

— В общем, да, — говорит Стеф, — постараюсь прийти.

— Хорошо. — И потом: — Слушай, просто интересно, — начинает она. Что-то обдумывает. — Руб правда так хорошо дерется, как про него говорят?

Я киваю.

Всё честно.

— Да, — отвечаю, — правда.

— А ты?

— Я? Не особенно, вообще-то…

Еще одна улыбка, и она говорит:

— Значит, завтра, наверное, увидимся.

— Отлично, — подтверждаю я. — Надеюсь.

Она поворачивается в последний раз и исчезает в доме.

Оставшись в одиночестве, я стою еще несколько секунд и направляюсь восвояси. И перехожу на бег — от адреналиновой браги, которая шипит в горле.

Может Волф быть чудесным?

Может Волф быть чудесным?

Я спрашиваю на бегу, создав в голове ее образ. «Думаю, Руб может, — отвечаю я, — когда он на ринге. Он красив, но свиреп, но буен, но чуден и красив опять и опять».

Домой я прихожу как раз к ужину.

Она со мной за столом. Стефани. Стеф. Глаза небесные. Сахарные запястья и пальцы, и волны темных волос, и ее любовь к чудесным псам на бегах.

Она, может быть, придет завтра на матч.

Она, может быть, придет.

Может быть, придет.

Она может.

Она.

Да я тронулся, не?

Кэмерон Волф.

Кэмерон Волф и еще одна девчушка, выказавшая слабенький, хиленький интерес. И он в нее уже влюблен. Он готов на все ради нее — клянется не обижать и выполнять все, чего она только пожелает. Он готов отдать всего себя.

Он всего лишь пацан, и, конечно, боль, а не счастье — вот что его ждет.

Или будет иначе?

Может ли?

Будет ли?

Не знаю.

Предвкушаю и надеюсь. Думаю об этом весь вечер. И даже в кровати она под одеялом рядом со мной.

У той стены Руб опять считает свои финансы.

Держа банкноты в вытянутых руках, он глядит на них, будто бы убеждая себя в чем-то.

Теперь и я смотрю, и мне интересно, что такого он там видит.

— Видишь деньги, — говорит Руб. — Это не триста пятьдесят долларов. — Он впивается в них глазами. — Это семь побед.

— Эй, Руб?

Тишина.

— Эй, Руб? Руб?

Сегодня ночью есть только я и она, у меня под одеялом.

Отзвуки образов.

Они пляшут на потолке, а во мне растет надежда.

Золотые зайчики будущего во тьме темноты.

Последняя попытка:

— Эй, Руб? Руб?

Бесполезно.

Все, что мне остается, — надеяться, что завтра я буду драться хорошо и что она все-таки придет.

— Но она ненавидит драки, — говорю я себе. — Зачем же она пойдет? — И новые вопросы: — Затем ли она придет, чтобы посмотреть на меня?

Образы повсюду.

Ответов — нигде.

И тут, в глухой ночи, в слушающей тьме, Руб произносит такие странные слова. Фразу, которую я по-настоящему пойму лишь много позже.

Он говорит:

— Знаешь, Кэм, я вот думал об этом, и мне кажется, что твои деньги мне нравятся больше моих.

И мне остается лежать в кровати, думать без слов. Думать.

13

Иногда мне хочется иметь кулаки получше. Попроворнее, и чтобы руки были ловчее, а плечи крепче. Обычно такие мысли посещают меня в постели, но сегодня они приходят, когда я сижу в раздевалке, дожидаясь вызова на ринг. Не знаю. Но вот жаль, что я не Громобой. А вот бы так идти сквозь толпу и взбираться на ринг, чтобы побеждать, а не просто драться.

— Кэмерон.

Вот бы уметь посмотреть противнику в глаза и заявить, что я его прикончу.

— Кэмерон.

Вот бы стоять над ним и приказывать: «Вставай!»

— Кэмерон!

Наконец Рубу удается захватить мое внимание. Для этого приходится шлепнуть меня по плечу — прорваться сквозь облако грез. Я сижу в раздевалке, ветровка накинута, дрожу. Перчатки висят на руках мертвым грузом, и, кажется, я рассыпаюсь на части.

— Ты идешь на ринг или что? — Руб встряхивает меня.

«Она здесь», — думаю я, и на этот раз говорю это и вслух. Своему брату. Тихонько.

— Она здесь, Руб.

Он смотрит на меня внимательнее, не понимая, о ком это я.

— Здесь, — продолжаю я.

— Кто?

— Ну, Стеф, та самая, знаешь?

— Кто?

«Да что ж такое!» — восклицаю мысленно.

А вслух по-прежнему ватно:

— Стеф — с собачьих гонок.

— И что?

Он уже досадует и готов поднять меня и швырнуть в толпу.

— И все на свете, — я не замолкаю. Я по-прежнему вареный. Порожний. — Я ее видел пару минут назад, выглядывал в щель.

Руб отходит.

— Господи Иисусе. — Он отходит и возвращается. Теперь он спокоен. — А ты выйди, и все.

— Ладно. — Но никакого движения.

Руб, все еще спокойно:

— Иди.

— Хорошо.

И я понимаю, что должен встать.

Я поднимаюсь, Руб распахивает дверь пинком, и мы выходим. В зале все люди на одно лицо. Это она. Стефани.

Все расплывается.

Все путается.

Перри Коул — орет.

Рефери.

Без грубостей, парни.

Бой по правилам.

Ладно.

Давай.

Держись на ногах.

Упал — подымайся.

Гонг, кулаки, бой.

Он начинается, и первый раунд — смерть.

Второй раунд — гроб.

Третий — похороны.

Соперник у меня не такой уж крутой боец, просто я не могу включиться. Я не здесь. Я так боюсь оказаться на полу, что смиряюсь с этим. Я согласился с этим, почти как если бы решил не сопротивляться, чтобы не усугублять.

— Вставай, — слышу я искаженный крик Руба, оказавшись на полу первый раз. Кое-как встаю.

Второй раз только взгляд в его глаза заставляет меня подняться. Ноги ноют, я шатаясь, отступаю к канатам. Опереться. Повиснуть.

В третий раз я вижу ее. Вижу ее, и остается только она. Остальные растворились, в зале — только Стефани, смотрит. Зал пустой, она одна. Ее глаза переполняются красотой, а стоит она так, что я рвусь к ней, чтобы она помогла мне подняться.

«Я хожу только из-за собак, они чудесные», — слышу я ее слова.

«Какая странная фраза», — думаю я и тут понимаю, что слышу сказанное вчера. А сегодня она стоит молча и с торжественными, плотно сжатыми губами следит, как я пытаюсь подняться на ноги.

В четвертом раунде я дерусь. Я воспрянул.

Я увожу голову от столкновения с кулаками противника и сам наношу несколько ударов. Кровь наполняет мои грудь и живот. Проникает под трусы.

Песья кровь.

Чудесный пес?

Как знать, ведь в пятом раунде меня отправляют в нокаут, причем я не просто не могу встать. Нокаут такой, что я вырубаюсь, теряю сознание.

Пока я в отключке, меня заполняет она.

Я вижу ее, мы на бегах, только мы с ней на трибуне, и она меня целует. Льнет ко мне, и у ее губ такой славный вкус. Это нестерпимо. Я: одна рука легко гладит ее лицо, другая нервно теребит ворот ее рубашки. Она: губами касается моих губ, ладонями гладит меня по ребрам, медленно. Легко, так легко.

Ее губы.

Ее бедра.

Ее пульс — в моем.

Так легко, еще легче.

Еще…

— Легче, — слышу я голос Руба. — Полегче с ним.

Проклятье, я очнулся.

Опозорился и очнулся.

Еще немного, и я снова стою, но обвиснув на плечах Руба и Бугая, любезно сиганувшего через канаты нам на помощь.

— Оклемался, паря? — спрашивает Бугай.

— Да, — вру я в ответ, — оклемался. — И Руб с Бугаем выносят меня с ринга.

В зале стало темней, а мое зрение в параличе. Сегодня стыд течет у меня по боку, а флуоресцентные лампы лупят по мне. Выцарапывают мне глаза. Слепят.

Спустившись с ринга, я останавливаюсь. Так надо.

— Что? — пытает меня Руб. — Что такое? Пошли, мы тебя доведем в раздевалку.

— Нет, — отвечаю я, — сам дойду.

Руб обшаривает взглядом мое сознание, и что-то происходит. Он отпускает руки и кивает так серьезно, что и я киваю, едва заметно, в ответ. Этот миг встряхивает меня, проворачивается во мне, и я иду.

Мы идем.

Я шагаю, Бугай с Рубом по бокам, а публика молчит. Кровь подсыхает у меня на коже. Ноги несут меня вперед. И раз. И раз. «Шагай, не останавливайся, — говорю я себе. — Выше голову. Выше голову, — твержу про себя, — но не забывай о ногах. Не упади».

Никто не хлопает.

Просто люди, смотрят.

И Стефани, где-то среди них, смотрит.

И гордый взгляд Руба, Руб шагает рядом…

— Дверь, — говорит он Перри, и тот отворяет ее перед нами. За дверью я снова валюсь с ног, глотаю кровь и переворачиваюсь на спину, ухмыляюсь в потолок. Он обваливается и плющит меня, потом взлетает и снова падает.

— Руб, — зову я, но до него многие мили. — Руб… — уже ору. — Руб, ты здесь?

— Я тут, брат.

Брат.

От этого я улыбаюсь.

— Спасибо, Руб, — говорю я. — Спасибо.

— Все хорошо, брат.

Вот опять «брат».

Снова улыбка у меня на губах.

— Я победил? — спрашиваю я, потому что сейчас ничего не чувствую. Я сливаюсь с полом.

— Нет, чувак. — Руб не станет врать. — Тебе довольно серьезно влетело, слышь.

— Да ну?

— Угу.

Постепенно я собираю себя по кусочкам. Умываюсь, смотрю за поединком Руба сквозь щель приоткрытой двери. Бугай заменяет меня у Руба в углу, хотя моему брату он не нужен. Я вижу Стефани, она качается в лад с толпой и наблюдает, как Руб посылает соперника в нокдаун во втором раунде. Я вижу ее улыбку, и она прекрасна. Но это не улыбка с собачьих бегов. Не улыбка для меня. Я утонул в этих глазах. Растворился в небе. Вот он я, вспоминаю, что она на самом деле не любит драк…

Схватка кончается в этом же раунде.

Девушка кончается двумя минутами позже.

Она кончается, когда Руб идет мимо, и она ему что-то говорит. Руб кивает. Я не могу понять. «Может, она спросила, как там Кэмерон? Может, хочет меня увидеть?»

Но штука в том, что понять я могу. Эти ее глаза не могут быть для меня.

Или могут?

Мы скоро это узнаем, потому что во время следующего боя Руб выходит в заднюю дверь, и прислушиваясь, я понимаю, что он говорит с ней. Разговаривает со Стефани.

Я близко. Слишком близко, но удержаться не могу. Мне надо слышать. Начинает голос Руба.

— Пришла узнать, как там мой брат?

Молчание.

— Ну, так?

— С ним все хорошо?

На какой-то миг я в ее голосе, даю ему покрыть меня, окутать, но вот Руб все видит четко. И говорит твердо.

— Тебе плевать, как он, правильно?

— Конечно, нет!

— Тебе плевать, — Рубу уже все ясно. — Из-за меня пришла, точно? — Зазор. — Да ведь?

— Нет, я…

— Послушай, вот есть умные девочки — где-то они есть, только не здесь. Их не увидишь тут, на задах, чтобы обжимались со мной, потому что думают, какой я крутой, клевый, сильный! — Руб злится. — Нет уж. Они сидят дома и мечтают о Камероне! О моем брате мечтают!

Ее голос мозжит меня.

— Кэмерон недотепа.

Мозжит больно.

— Ну да, — продолжает Руб, — только знаешь, что? Этот недотепа вчера проводил тебя, когда мне было вообще наплевать. Избили бы там тебя, изнасиловали — мне вообще до лампочки. — Его голос больно бьет ее, я это чувствую. — А вот Кэмерон, мой брат, да он рад сдохнуть, только бы тебе угодить и не обидеть. — Руб загоняет ее в угол. — И, знаешь, он бы и сдох. Он бы за тебя кровью истек и дрался бы за тебя даже без рук. Заботился бы, уважал, а любил бы — до умопомрачения. Понимаешь?

Тишина.

Руб, Стеф, дверь, я.

— Так что, если хочешь заняться этим здесь со мной… — Руб опять бьет ее. — … давай. Меня ты примерно стоишь, но ты не стоишь его. Моего брата ты не стоишь…

Вот, он обрушил на нее свой последний словесный удар, и я чувствую, как они там стоят. Воображаю: Руб смотрит на нее, а Стефани — куда-то в сторону. Хоть куда, лишь бы не на Руба. Вскоре я слышу ее шаги. Последний звучит, как будто что-то разбилось вдребезги.

Руб один.

Он по ту сторону двери. Я — по эту.

Он говорит сам с собой:

— Всегда на меня. — Молчание. — А чего ради? Я ведь даже не… — Он смолкает.

Я открываю дверь. Вижу его.

Выхожу и приваливаюсь к стене рядом с ним.

Я понимаю, что мог бы ненавидеть его или ревновать, что Стеф хотела его, а не меня. Я мог бы с горечью вспоминать ее вчерашний вопрос. «Руб так хорошо дерется, как о нем говорят?» — вот как она спросила. Но я не чувствую ничего плохого. Чувствую лишь сожаление, что мне не хватило духу ответить ей тогда иначе. Надо было сказать: «Хорошо дерется? Не знаю. Но хорошо умеет быть мне братом».

Вот как надо было ответить.

— Привет, Руб.

— Привет, Кэмерон.

Мы стоим, привалившись к стене, и солнце на горизонте вопит от боли. Горизонт медленно заглатывает его, пожирает целиком. Все это на глазах у города, в том числе — у меня и Руба.

Разговор.

Я говорю.

— Ты думаешь, правда есть где-то девочка, как ты говорил?. И ждет меня?

— Может быть.

По далекому небу размазаны огонь и кровь. Я наблюдаю за ним.

— Правда, Руб? — спрашиваю я. — Ты думаешь?

— Должна быть… Может, ты чумазый и не крутой, и не особо удалый, но…

Он не заканчивает фразу. Стоит и смотрит в вечер, и мне остается только догадываться, как он мог бы продолжить. Надеюсь, там осталось «но у тебя большое сердце» или «но ты джентльмен».

Ничего, впрочем, не говорится.

Может, молчание и есть слова.

14

Когда привалишься к стене, а солнце садится, бывает, просто стоишь и глазеешь. Чувствуешь вкус крови, но не шевелишься. Как я и сказал, даешь говорить тишине. А потом возвращаешься в склад.

— Двадцать баксов чаевых, — сообщает мне Перри после матча, подавая пакет.

— Ха, — фыркаю я, — подачка от жалости.

— Нет, — предупреждает меня Перри.

Он всегда говорит так, будто предупреждает. В этот раз он как бы советует мне заткнуться и принять комплимент.

— Это подношение от гордости, — говорит Бугай. — Так пройти сквозь толпу. Они оценили это выше моей победы, выше Рубовой, выше всех побед вместе взятых.

Я беру деньги.

— Спасибо, Перри.

— У тебя еще четыре боя, — говорит Перри, — потом твой сезон окончен, понял? Думаю, ты заслужил передышку, — он показывает нам с Рубом листок бумаги, на котором у него турнирная таблица. В другой руке он держит календарь матчей. В таблице он показывает, где сейчас Руб: — Глянь, ты начал с опозданием на три боя, но по-прежнему на первом месте. Ты единственный ни разу не проиграл.

Руб тыкает в следующее имя.

— Кто это, Головорез Хэрри Джоунз?

— Ты с ним дерешься на будущей неделе.

— Хорош он?

— Ты его запросто уделаешь.

— А.

— Сюда смотри: у него два поражения. Одно — от того парня, с которым ты дрался сегодня.

— Да ну?

— Стал бы я иначе трепаться?

— Нет.

— Вот и помалкивай. — Перри ухмыляется. — Полуфиналы через четыре недели. — Усмешка сползает с его лица. В миг. Он теперь серьезен. — Но вот…

— Что? — спрашивает Руб. — Что?

Перри отводит нас в сторонку. Говорит медленно и от души. Я никогда не слышал, чтобы он так разговаривал.

— Только одна небольшая проблемка — в последней неделе перед полуфиналом.

Мы с Рубом рассматриваем календарь.

— Видите? — Перри тычет пальцем в «Неделю 14». — Я решил побыть немного сволочью.

Тут я вижу, о чем речь.

И Руб тоже.

— Ну, ты… — комментирую я, потому что вот на странице «Недели 14» в графе легковесов написано «Волф — Волф».

Перри поясняет:

— Извините, парни, но я тут ничего не мог поделать. Если братья дерутся, в этом всегда что-то особое, а я хотел, чтобы последняя неделя перед полуфиналом вышла памятной, — он по-прежнему говорит естественно. По-деловому. — Помните, я говорил, есть слабый шанс, что так получится. Вы сказали: не проблема.

— Ты не можешь подхимичить? — спрашивает Руб. — Переделать?

— Нет — да я и не хочу. Один хороший момент есть: матч будет здесь, дома.

Пожатие плеч.

— Ну что, все честно. — Брат смотрит на меня. — Тебя не смущает, Кэм?

— Да нет.

— Вот и ладно, — подводит черту Перри. — Я знал, что могу на вас рассчитывать.

После сборов Перри, как обычно, предлагает нас подвезти. Его голос мне как молотком по мозгам: мне еще довольно хреново после взбучки.

— Не, — Руб отказывается: — сегодня нет. Думаю, мы лучше прогуляемся. — И спрашивает меня: — Кэм?

— Ладно, чего б нет.

Хотя я думаю: ты, блин, рехнулся? У меня башка, по виду, попала в блендер. Но молчу. Мне кажется, будет здорово прогуляться с Рубом до дому.

— Без вопросов. — Позиция Перри. — Ну, до воскресенья, ребятки?

— Ясное дело.

Прихватив сумки, выходим через заднюю дверь, сегодня здесь никто никого не ждет. Тут нет ни Стеф, ни кого бы то ни было еще. Только город и небо, да облака, что вихрятся в густеющих сумерках.

Дома я прячу свою избитую рожу. У меня фонарь под глазом, опухла скула и порвана губа. Гороховый суп я ем в укромном углу гостиной.

Следующие несколько дней проталкиваются мимо.

Руб отпускает щетину.

Отец, как обычно, в поисках найма.

Сара ходит на работу, а кроме этого — только к подруге Келли, раз-другой в неделю. Домой приходит трезвая, а по средам — с карманом, оттопыренным доплатой за сверхурочные.

Раз приезжает Стив — погладить рубашки.

(— У тебя что, утюга нет? — спрашивает его Руб.

— А как ты думаешь?..

— Похоже, нету.

— Именно. Нету.

— Так, может, пойти да купить, сквалыга ты?

— Ты кого сквалыгой называешь, малый? Как насчет пойти побриться…

— У тебя не хватает на утюг? Выходит, это отдельное житье — не сахар.

— А то, блин. Конечно, не сахар.

Однако штука в том, что вот они ссорятся, Руб со Стивом, а сами постоянно смеются. Сара смеется с кухни, и я ухмыляюсь на свой малолетский манер. Вот занятие, в котором мы спецы.)

Миссис Волф наконец взяла отгул на работе.

А это означает, что у нее есть время заметить заживающие на моем лице раны и синяки. Она загоняет меня в угол на кухне, где я сижу ем хлопья. Я смотрю, как она смотрит на меня.

И выкликает.

Одно слово.

Вот какое:

— Руб!

Негромко. Без паники. Лишь с осознанным нажимом, безоговорочно предполагающим немедленное появление.

— Это тренировки в спортзале? — спрашивает она.

Руб садится на стул.

— Нет.

— Или вы, ребятки, опять тузите друг друга во дворе?

Он признает вранье.

— Да. — Он совершенно спокоен. — Есть такое.

Она только вздыхает и верит нам, и это самое паршивое. Всегда ужасно, если человек тебе верит, а ты знаешь, что не должен бы. И хочется выкрикнуть это ему, сказать, мол, не верь, не надо, чтобы дальше тебе жить с собой чуть полегче.

Но молчишь.

Не хочешь расстраивать.

Не можешь принять себя таким сачком и объяснить, что ты не достоин доверия этого человека.

Не можешь признать, что настолько малодушен.

Дело в том, что мы и впрямь деремся во дворе, но только это тренировка перед настоящими боями. И, в общем, Руб, строго говоря, не соврал, но и правды не сказал.

Но вот-вот. Я чувствую.

Я скоро не выдержу и расскажу ей всё. Про Перри, про матчи, про деньги. Про всё. Меня сейчас останавливает лишь одно — склоненная голова моего брата. Глядя на него, я вижу, что он куда-то движется. Он на каком-то пороге, и я ни за что не смогу взять и захлопнуть перед ним эту дверь.

— Прости, мам.

— Прости, мам.

Простите, миссис Волф.

За все.

Ты еще будешь нами гордиться.

Обязательно.

Так должно быть.

— Вы ж понимаете, — говорит миссис Волф, — мальчики, вы должны друг друга выручать.

На этих словах я понимаю, что вот этим враньем, самое забавное, мы и выручаем друг друга. Но вот ее-то, в конце концов, подводим. От этого нам и не по себе.

— Есть какие успехи с работой? — спрашивает отца Стив.

А я слышу. Они в гостиной разговаривают.

— Неа, не особо.

Я жду, что они начнут старую свару про пособие, но нет. Стив больше не трогает эту тему, ведь он тут больше не живет. Он только делает значительное лицо и прощается. По его глазам я понимаю, что он думает: «Со мной такого не будет никогда. Я не допущу».

В пятницу той недели утро, с виду обычное, таит в себе важное событие.

С утра мы с Рубом на пробежке и возвращаемся почти в семь. Мы, как всегда, одеты в старые фуфайки, треники и кроссы. День одет в небо с тучами-валунами и ярко-синий горизонт. У ворот нас встречает Сара.

— Отца не видали? — спрашивает она. — Исчез, слышь.

— Нет, — отвечаю я, не понимая, из-за чего переполох. — Он последнее время стал прогуливаться.

— Не в такую рань.

Выходит мать.

— Его костюма нет, — сообщает она, и в один момент мы всё понимаем. Он там. В очереди. Пошел за пособием.

— Нет, — говорит кто-то.

И еще раз.

Вопреки надежде, что это не так.

— Не может быть, — и я понимаю, что говорит не кто иной, а я сам, потому что морозный утренний пар катится у меня изо рта вслед словам. — Нельзя допускать. — Не потому что нам стыдно за отца. Нам не стыдно. Просто мы знаем, как долго он сопротивлялся этому, и понимаем, что для него это — отказ от собственного достоинства.

— Пошли.

А это сказал Руб, и он тянет меня за рукав. Он кричит маме и Саре, что мы скоро вернемся, и мы бежим прочь.

— Куда мы? — выдыхаю на бегу, но ответ знаю, всю дорогу до Стивова дома. Задыхаясь после рывка, мы стоим под его окном, собираясь с силами, потом орем.

— Эй, Стив! Стивен Волф!

Люди выкрикивают из окон, чтоб мы заткнулись, но скоро Стив в трусах появляется на балконе. Его лицо говорит: вот гады. А голос:

— Так и знал, что это вы, пацаны.

А следом пронзительно и сердито:

— Вам чего надо? Семь утра, мать его!

— Что там, блин, происходит? — вопит какой-то сосед.

— Ну? — Стив требует ответа.

— Да вот… — Руб запинается. — Отец.

— Что отец?

— Он… — черт, до сих пор дыхание срывается. — Он там. — Я дрожу. — Выписывает пособие.

У Стива на лице облегчение.

— Ну, давно пора.

Однако мы с Рубом не отрываясь смотрим на него, и Стив понимает. Мы его умоляем. Мы взываем к нему. Мы воем: «На помощь!» Вопим, что сейчас нужны мы все. Нужны…

— А, черт бы драл! — Стив выплевывает слова. Через минуту он с нами, бежит рядом, в старой футбольной форме и в своих классных кроссах.

— Не можете поскорее? — досадует он на бегу, мстя нам за то, что вытянули его из постели и опозорили перед соседями. И еще бросает сквозь зубы: — Я вам отплачу, увидите.

Мы с Рубом бежим молча и, когда добегаем до дома, мать и Сара уже одеты. Они готовы. И мы. Мы все готовы. Идем.

Через пятнадцать минут показывается биржа труда. У входа сидит человек, и этот человек — наш отец. Он нас не видит, но мы все шагаем к нему. Вместе. Как один.

У миссис Волф на лице гордость.

У Сары на глазах слезы.

У Стива в глазах — отец и понимание — наконец, — что он сам упорствовал бы так же.

Руб перечеркнут когтями пыла.

А я, я смотрю на отца, как он там сидит, один, и представляю, насколько он переживает свое поражение. Черный костюм ему коротковат, и под брюками видны лодыжки в футбольных носках.

Мы подходим, и он поднимает голову. Он симпатичный мужик, мой отец, хотя нынче утром он побежден. Сломлен.

— Думал, приду пораньше, — говорит он, — в это время я обычно начинал работать.

Мы все стоим вокруг.

В конце концов заговаривает именно Стив.

— Привет, па.

Отец улыбается.

— Привет, Стивен.

И все. Больше никаких слов. Не то, что вы могли бы ожидать. Больше никто ничего не делает, только все мы знаем, что не пустим его на биржу. И отец знает.

Он встает, и мы возвращаемся в бой.

На обратном пути Руб вдруг останавливается. Я тоже. Мы глядим, как удаляются остальные Волфы.

Руб заговаривает.

— Видишь, — говорит он, — это Рубака Клиффорд Волф, — Руб показывает, — это Рубака Миссис Волф и Рубака Сара Волф. Черт побери, сейчас даже Стивен Волф — Рубака. А ты — Рубака Камерон Волф.

— А ты? — спрашиваю я брата.

— Я? — Он задумывается. — Это меня так назвали, но я не знаю. — Он смотрит мне в лицо и признается: — У меня тоже есть свой страх, Кэм.

— Страх чего?

Разве он чего-то может бояться?

— Что я стану делать, когда случится бой, который я могу и проиграть?

Вот так.

Руб — победитель.

Он не хочет им быть.

Он хочет быть бойцом.

Как мы.

Вступать в бой, зная, что может проиграть.

Я отвечаю ему — чтобы ободрить:

— Ты будешь драться все равно, как и мы все.

— Думаешь?

Но ответа не знаем ни он, ни я, потому что бой ничего не стоит, если заранее знать, что победишь. Себя проверяешь в схватках, которые посредине. В тех, где есть вопросы.

Руб до сих пор не вступал в схватку. В настоящую.

— Когда это случится, смогу ли я подняться? — спрашивает он.

— Не знаю, — признаюсь я.

Он бы предпочел тысячу раз быть бойцом в стае Волфов, чем хоть раз стать победителем.

— Ну скажи, как это делается, — упрашивает он. — Расскажи.

Но мы оба понимаем, что есть такое, чего не рассказать, чему не научить.

Боец может быть победителем, но это не делает победителя бойцом.

— Эй, Руб.

— Ну.

— Почему тебе мало быть победителем?

— Что?

— Что слышал.

— Не знаю. — Он передумывает: — Хотя, нет, знаю.

— Ну?

— Ну, во-первых, если ты Волф, ты должен уметь драться. Во-вторых, побеждать бесконечно не выйдет, всегда найдется кто-то сильнее. — Руб переводит дух. — А вот если ты умеешь драться — не отступишь, даже когда тебя собьют с ног.

— Если только не сдашься сам.

— Да, но из победителей тебя может выкинуть любой. И только ты сам можешь перестать биться.

— Наверное.

— По-любому… — Руб решает довести разговор до конца. — Бойцом — труднее.

15

Как я уже сказал, остается четыре недели, и я выйду против брата. Против Рубена Волфа. Интересно, как это будет, что я буду чувствовать. Каково оно — драться с ним не дома во дворе, а на ринге, под яркими прожекторами и в окружении толпы, глазеющей, гикающей, ждущей крови? Надо думать, время покажет, или по крайней мере покажут эти страницы.

Отец сидит один в кухне за столом, но уже не с тем побитым видом. По нему видно, что он снова в игре. Он дошел до края, но не сорвался. Думаю, когда ты поступаешься гордостью, пусть на секунду, тут же понимаешь, как много она для тебя значит. В его глазах снова появилась сила. Его кудри падают на лоб.

Руб последнее время тихий.

Он немало времени проводит в подвале, который, как вы знаете, освободился после Стива. Мама в конце концов предложила занять его — если кто хочет, но ни один из нас туда не переселился. Мы сказали, что нам в подвале ужасно холодно, но на самом деле, как мне кажется, оставшиеся в доме Волфы просто чувствуют, что в это время стоит держаться вместе. Я это уловил сразу после Стивова отъезда. Конечно, я бы ни за что не сказал этого вслух. Нипочем бы не признался Рубу, что не переехал в подвал из-за того, что мне без брата одиноко. И что я бы там скучал по нашим разговорам и по его замашкам, которые меня так бесят. И, как бы постыдно оно ни звучало, я бы скучал даже по запаху его носков и по его храпу.

Буквально прошлой ночью я пытался растолкать Руба, потому что его жуткий храп решительно пагубен для моего здоровья. Депривация сна, говорю вам. Ну, пока этот храп не устаканится в ритм маятника и не убаюкает меня. Ха. Загипнотизировался храпом Рубена Волфа. Понятно, безнадега это все, но привыкаешь же. И без привычного диковато, будто ты — это больше не ты.

Как бы там ни было, заняла подвал сама миссис Волф. У нее там теперь что-то вроде кабинета, где она подсчитывает налоги.

Однако в субботу вечером я там обнаруживаю как раз Руба, он сидит на столе, поставив на стул ноги. Это вечер накануне его схватки с Головорезом Хэрри Джоунзом. Я вытягиваю стул у него из-под ног и сажусь.

— Удобно устроился? — Он свирепо зырит на меня.

— Да, удобно. Хороший стул, а че.

— Ты за мои ноги не волнуйся, — продолжает Руб, — хотя они теперь из-за тебя болтаются.

— Ой, бедняжка.

— Вот-вот.

Клянусь.

Братья.

Мы странные.

Тут он мне не уступит ни дюйма, но в большом мире будет защищать меня до смерти. Страшновато, что и я такой же. Кажется, мы все таковы.

Воздух зияет молчанием, потом мы начинаем разговор, не глядя друг на друга. Лично я рассматриваю пятно на стене и размышляю: «Что это такое? Что там за дрянь?» А Руб, чую, поставил ноги на стол и упирается коленями в подбородок. Его взгляд, как представляется мне, устремлен вперед, на старые цементные ступени.

— Головорез Хэрри, — заговариваю я.

— Ага.

— Думаешь, он достойный соперник?

— Может быть.

Потом, прямо посредине всего этого, Руб сообщает:

— Я им расскажу.

Перед этими словами нет паузы. Руб говорит все ровно, на одном дыхании. Поверить, будто он это только что придумал, никакой надежды. Это решено давно.

Трудность тут одна: я вообще не врубаюсь, о чем речь.

— Расскажешь кому что? — осведомляюсь я.

— Ты что, правда такой тупой? — Он поворачивается ко мне, рожа свирепая. — Родакам, дуболом.

— Я не дуболом.

Терпеть не могу, когда он меня так зовет. Дуболом. Пожалуй, даже хуже педика. Сразу представляется, будто я жру чипсы и дую «Горькую Викторию», и у меня пивное пузо размером с Эверест.

— Короче, — нетерпеливо продолжает Руб, — я расскажу предкам про бокс. Мне надоело прятаться по углам.

Я замираю.

Обдумываю.

— И когда ты им скажешь?

— Прямо перед нашим с тобой поединком.

— Рехнулся?

— А что такого?

— Он не пустят нас драться, и Перри нас убьет.

— Пустят. — У Руба есть план. — Мы пообещаем, что это будет последний раз, когда мы деремся между собой. — Может, это от его тоски по настоящей схватке? Сказать родичам? Рассказать им правду? — Да они все равно не смогут нас удержать. Зато увидят нас, что мы такое.

Что мы такое.

Я повторяю это про себя.

Что мы такое…

Потом спрашиваю.

— Что мы такое?

И тут тишина.

Что мы?

Что?

Странность этого вопроса в том, что совсем недавно мы точно знали, что мы такое. Трудность с тем, кто мы такие. Мы были хулиганы, домашние драчуны, пацаны — и все. Мы знали, что означают эти и подобные слова, но слова «Рубен и Кэмерон Волфы» оставались загадкой. Мы понятия не имели, куда идем.

А может, все не так.

Может, кто ты — это и есть, — что ты такое. Не знаю.

Я знаю одно: вот сейчас мы хотим, чтобы нами гордились. В кои-то веки. Мы хотим ввязаться в эту битву и подняться над ней. Охватить ее, прожить и вынести. Положить в рот, распробовать на вкус и никогда его не забывать, потому что этот вкус делает нас сильнее.

И тут Руб вскрывает меня.

Он рассекает мое сомнение от горла до бедра.

Он повторяет вопрос и отвечает.

— Что мы такое? — Короткий смешок. — Поди знай, что они себе увидят, но если придут и посмотрят, как мы деремся, они поймут, что мы — братья.

Вот оно!

Вот это мы такое — может, единственное, в чем я могу не сомневаться.

Братья.

Все хорошее, что в этом есть. И все плохое.

Я киваю.

— Ну, значит, рассказываем? — Теперь Руб смотрит на меня.

Я его вижу.

— Ага.

Решено, и, должен признаться, лично я этой мыслью одержим. Хочется тут же побежать и рассказать всем. Просто чтобы выпустить наружу. Вместо этого я стараюсь думать о том, что мне предстоит прежде. Мне предстоит выдержать три своих боя и посмотреть, как дерется Руб, и как действуют против него соперники. Мне нельзя допускать те ошибки, которые допускают они. Мне надо продержаться до конца, и ради Руба я должен дать ему настоящий бой, а не подарить очередную победу.

В следующей схватке я, к собственному удивлению, побеждаю — по очкам.

Сразу после меня Руб отправляет Головореза на койку — в середине четвертого раунда.

Через неделю я проигрываю в пятом раунде, а последний перед схваткой с Рубом бой выдается хорошим. Деремся в Марубре, и, вспоминая свой первый матч, я на этот раз выхожу на ринг и бью без малейших колебаний. Я больше не боюсь огребать. Может, я привык. А может, просто знаю, что для меня все скоро закончится. Парень, с которым мы боксируем, не выходит на последний раунд. У него ватные ноги, и я ему сочувствую.

Я знаю, каково это — когда не хочешь выходить на последний раунд. Знаю, каково это — изо всех сил стараться просто устоять, куда там даже подумать о том, чтобы бить самому. Я знаю, каково это — когда страх сильнее физической боли.

Позже, наблюдая за поединком Руба, я кое-что замечаю.

Я обнаруживаю, почему никто не может его побить и даже не имеет шансов. Просто никто из соперников и не думает, что может его победить. Не верит в это и не хочет этого с нужной силой.

Чтобы выстоять перед Рубом, нужно верить, что можешь его побить.

Проще сказать, чем выполнить.

— Эй, Кэм?

— Пора бы уже.

— Что пора?

— Тебе начать разговор.

— У меня есть что сказать, кое-что важное.

— Ну?

— Завтра сознаемся.

— Ты уверен?

— Да, уверен.

— А когда?

— После ужина.

— Где?

— На кухне.

— Заметано.

— Ладно. А теперь заткнись. Я хочу спать.

Позже, когда он принимается храпеть, я говорю ему:

— Я собираюсь тебя уделать.

Но в душе я не слишком в это верю.

16

Деньги лежат на кухонном столе, и мы все смотрим на них. Мать, отец, Сара, Руб и я. Тут вся наша казна. Банкноты, монеты, всё. Мать приподнимает Рубову долю: примерно понять, сколько там.

— Всего около восьми сотен, — поясняет Руб. — Вместе с Кэмероновыми.

Ма хватается за голову. Такой вечерок четверга — не по ней, она встает и идет к раковине.

— Меня, кажется, сейчас вырвет, — говорит она, наклоняясь над раковиной.

Отец встает, шагает к ней, обнимает.

Безмолвных минут через десять они возвращаются к столу. Клянусь, этот стол видел, наверное, все. Все важное, что только происходило в нашем доме.

— Ну и сколько это уже продолжается? — отрывисто спрашивает отец.

— Ну, давно. Где-то с июня.

— Это правда, Кэмерон? — Теперь мама.

— Да, правда. — Смотреть на нее я не в силах.

Миссис Волф, однако, на меня смотрит.

— И эти все синяки оттуда?

Я киваю.

— Да.

И продолжаю.

— Мы и во дворе боксовались, но только ради тренировки. Когда начали, мы решили, что нам всем нужны деньги…

— Но?

— Но, по-моему, дело сразу было не в деньгах.

Руб соглашается и добавляет от себя. Говорит:

— Знаешь, мам, просто мы с Камероном видели, что у нас происходит. Видели, что творится с нами. С отцом, с тобой, с нами всеми. Выживали же, барахтались в море, и вот… — Его лихорадит. Он горячится все высказать, как есть. — Мы хотели что-то делать, чтобы выкарабкаться, чтобы у нас все стало, как было, хорошо…

— Даже если нам всем будет стыдно? — перебивает мать.

— Стыдно? — Руб взглядом боксирует с ней. — Ты б так не говорила, если бы видела Камерона на ринге, как его валят, а он поднимается и снова в бой! — Руб почти кричит. — Ты бы от гордости на колени упала. Ты бы всем стала говорить, что это твой сын, и он не сдается, потому что ты его так воспитала!

Ма задумывается.

Глядит сквозь стол.

Она представляет, но видит только боль.

— Как ты все это выносил? — умоляюще спрашивает она меня. — Как ты это терпел неделю за неделей?

— А ты как? — спрашиваю в ответ.

Это действует.

— А ты? — обращаюсь к отцу.

А ответ такой: мы не сдаемся, потому что так живем. Не знаю, может это инстинкт, но мы все такие. Всюду люди живут так. Особенно люди вроде нас.

Почти все кончено, и я предоставляю Рубу нанести нокаутирующий удар. И он наносит. Он говорит:

— В это воскресенье у Кэмерона последний бой. — Глубокий вздох. — Единственное, что… — Пауза. — Это бой против меня. Мы будем драться друг с другом.

Молчание.

Полная тишина.

Но, говоря по совести, новость принимают нормально.

Только Сара морщится.

Руб продолжает:

— У меня после этого будет полуфинал. Еще три матча, самое большое.

Кажется, и ма, и отец мало-помалу смиряются. «О чем они думают?» — спрашиваю я себя. В основном, по-моему, главное чувство у них сейчас — что они плохие родители, но это совершенно не так. Они ни в чем не виноваты, ведь мы с Рубом все решили и сделали только сами. Если победим — то сами. А пропадем — тоже сами. Родители не виноваты. Никто в мире не виноват. Мы никого не хотели в ответчики — и не взяли бы.

Теперь я сажусь на корточки возле мамы, обнимаю ее и прошу:

— Прости, мам. Я виноват.

Виноват.

Что в том толку?

Поймет ли она нас настолько, чтобы простить?

— Обещаем, — говорит Руб, — это в последний раз мы с Кэмероном будем драться между собой.

— Да уж, это утешает, — наконец заговаривает Сара. — Нельзя же драться с тем, кто уже мертвый.

Все смотрят на нее и слушают, но больше никто не произносит ни слова.

Разговорам конец.

В стенах кухни клубится напряженное молчание, и вскоре там остаемся только мы. Остальные расходятся. Сначала Сара, потом отец, последней — миссис Волф. Теперь только ждать схватки.

В череде следующих дней я удерживаю в себе желание верить, что могу побить Руба. Но не справляюсь. Самое большое, на что меня хватает, — верить, что я хочу его побить.

В субботу вечером мистер и миссис Волф едут вместе с нами на матч. Отец набивает нас в свой фургон (меня зажали на заднем сиденье).

Медленно трогаемся.

Я потею.

Я боюсь.

Боя.

Своего брата.

За своего брата — за его собственный бой.

Всю дорогу до склада никто не сказал ни слова, и лишь когда уже выбираемся из машины, отец говорит:

— Не поубивайте друг друга.

— Ладно.

В раздевалке договариваемся, что у Руба в углу посидит Перри. У меня — Бугай.

В зале нехилая толпа.

Я ее слышу и вижу по пути в гостевую раздевалку. Я не высматриваю родителей, потому что знаю: они там; я думаю только о том, что мне нужно делать.

Я сижу в грязной раздевалке, а тем временем другие боксеры приходят и уходят. Я хожу из угла в угол. Меня потряхивает. Впереди самый трудный бой в моей жизни.

Я буду драться против своего брата.

И в то же время я буду драться за него…

В последние минуты перед выходом я перестаю кого-либо замечать. Ложусь на пол. Глаза закрыты, руки вдоль тела. Перчатками касаюсь бедер. Никого не вижу. Никого не слышу. У себя в сознании я сейчас один. Вокруг меня какое-то напряжение, сжимает мое тело со всех сторон. Проникает под меня и поднимает…

«Я хочу этого, — говорю я себе. — Хочу сильнее, чем он».

Сцены предстоящей схватки косо тянутся перед моими глазами. Я вижу, как Руб пытается меня достать.

Я хочу.

Вижу, как ныряю и провожу встречные.

Сильнее.

Вижу себя, стоя, в конце. На ногах после настоящего боя. Не победы, не поражения, а сражения. И вижу Руба.

«Хочу сильнее, чем он», — повторяю я и знаю, что это правда. Да, я хочу боя, потому что мне это нужно. Нужно мне. Мне…

— Пора.

Бугай стоит рядом, я вскакиваю и твердо смотрю вперед. Я готов.

Отмечаю выкликивающий голос Перри, но лишь на миг.

Бугай толкает дверь, и толпа, как всегда, гудит. Я вижу это, чувствую, но не слышу. Шагаю вперед, внутрь себя. Внутрь боя.

Перелезаю через канаты.

Скидываю куртку.

Его не вижу, но знаю — он тут.

Но я хочу сильнее, чем он.

Дальше.

Судья.

Говорит.

Умолкает.

Смотрю на свои кроссы.

Лишь бы не на Руба.

В удушающие секунды, что остались до боя, я жду. Никаких ударов по воздуху — каждый удар пойдет в дело. Страх, правда и будущее втроем обгладывают меня. Рыщут облавой в моей крови, и я — Волк. Камерон Волф.

Слышу гонг.

И тут же толпа ураганом в уши.

Шагаю вперед и наношу первый удар. Мимо. Руб бьет сбоку дальним и достает меня по плечу. Никакой раскачки, разогрева или прощупывания. Я резко иду на сближение и бью снизу. Попадаю. В подбородок, крепко. Рубу хорошо досталось. Я вижу. Вижу, потому что хочу этого сильнее, а он вышел сюда получить. Ему надо, чтобы его побили, и я — единственный на этом ринге, кто это может.

Три минуты на раунд.

Всё просто.

Кулаки, боль и устоять на ногах.

И вновь мой кулак врезается в тело моего брата, на этот раз впивается в живот. В ответ его правая достает мой левый глаз. Почти целый раунд мы обмениваемся ударами. Никаких танцев, никакой беготни. Удары. Под конец Руб меня вспарывает. Достает по зубам, голова у меня запрокидывается роем отдельных частиц, пульс в горле застывает. Ноги подкашиваются, но раунд окончен. Я иду в свой угол.

Жду.

Хочу.

Бой идет, и я хочу, чтобы Руб понял, что для него это тоже бой. Второй раунд должен его убедить.

Он тоже начинается жестко, с двух коротких прямых от Руба, мимо. Я отвечаю, но мой апперкот тоже мимо цели. Руб уже досадует. Пытается поймать меня на хук, но открывается, и я посылаю лучший в своей жизни удар ему в челюсть, и…

Руб шатается.

Он шатается, и я гоню его до нейтрального угла, швыряя кулаки ему в лицо и разок крепко достав по брови. Он собирается с духом и пробивается из угла. Но я не получаю ни одного тяжелого удара, и как-то мне удается до конца раунда не поймать ни одной плюхи. Еще разок я прикладываю его в подбородок. Хороший тычок. По-настоящему хороший, и раунд за мной.

— У тебя бой, — говорю я ему.

Только три слова, и Руб пристально смотрит на меня.

В третьем раунде он налетает на меня еще яростнее, два раза бросает меня на канаты, но лишь несколько ударов достигают цели. Он тяжело дышит, и у меня легкие на пределе. На ударе гонга я изображаю взрыв энергии и устремляюсь прямиком к своему табурету. Бросаю взгляд на Руба, которому что-то говорит Перри. И вижу лицо матери, когда она поднимается утром, готовая к двум сверхурочным сменам. И это же — лицо отца в тот день у биржи труда. И лицо Стива, который бьется за себя, а в тот день и за отца — он просто говорит ему: «Привет, па!» Это лицо Сары, срывающей со мной на пару белье с веревки. И это мое лицо, каково оно вот сейчас.

— Он боится проиграть, — говорит Бугай.

— Отлично.

В четвертом Руб обороняется.

Он пропускает лишь один мой удар, но сам вскрывает меня несколько раз. Его левая особенно кошмарна, загоняет меня в его угол. Лишь раз мне удается проткнуть его защиту и щелкнуть его по челюсти. И этот раз — последний.

К гонгу я вишу на канатах, почти готовый.

В этот раз после гонга я ищу свой угол, до которого, эх, мили и мили, и ковыляю к нему. Падаю. С ног. Бугай меня подхватывает.

— Слушай, паря, — говорит Бугай, но он где-то очень далеко. Почему он так далеко? — Ты, поди-ка, не сможешь выйти на последний раунд. По-моему, тебе хватит.

До меня доходит.

— Ни за что, — умоляю я его.

Бьет гонг, и рефери вызывает нас на середину. Последнее рукопожатие перед пятым раундом. Всегда так… до сего дня.

От того, что я вижу, голова у меня дергается назад.

«Это что, в самом деле? — спрашиваю я себя. — В самом…» Сейчас передо мной стоит Руб, и на нем только одна перчатка, а его глаза ввинчиваются в мои. На нем только одна перчатка, на левой руке, как это было всякий раз у нас во дворе. Вот он стоит передо мной, и что-то неуловимое брезжит в его лице. Он Волф, и я Волф, и я ни за что на свете не скажу своему брату вслух, что люблю его. И он никогда не скажет мне.

Нет.

Мы можем только так…

Вот единственный способ.

Такие мы. Вот так мы это говорим, показываем одним доступным нам способом.

Это кое-что значит. За этим кое-что есть.

Я возвращаюсь.

В свой угол.

Зубами, зубами стаскиваю левую перчатку. Отдаю Бугаю, который забирает ее правой.

Где-то в толпе мать с отцом, смотрят.

Пульс дает пустой такт.

Судья что-то выкрикивает.

«Пой».

Это он такое кричит?

Нет, вообще-то, это было «Бой»…

Мы с Рубом смотрим друг на друга. Он идет мне навстречу. И я иду. Толпа взрывается.

Один кулак в перчатке. Второй голый.

Вот так.

Руб выбрасывает руку и хлещет мне в подбородок.

Всё, конец. Я убит, я… Но я бью в ответ, немного мимо. Падать нельзя. Сегодня никак. Только не сейчас, когда все зависит от того, смогу ли я устоять.

Я получаю еще один, и на этот раз мир стекленеет. Вот Руб напротив меня, в одной перчатке. Обе руки висят вдоль тела. И снова тишина набирает силу. Ее разрывает Перри. Знакомые слова.

— Прикончи его, — кричи Перри.

Руб смотрит на него. Смотрит на меня.

Отвечает ему.

— Нет.

Я обнаруживаю их. Родителей.

И отключаюсь.

Брат подхватывает меня и удерживает на ногах.

Не сознавая того, я плачу. Плачу, уткнувшись брату в шею, а он не дает мне упасть.

Рубака Рубен Волф. Держит меня.

Рубиться против Рубена Волфа. Это тяжко.

Рубака Рубен Волф. Его бой — в душе. Рубаки Рубена. Как и у всех нас.

Драться с Рубеном Волфом. Это не драться против него, нет. Это что-то другое…

— Живой? — спрашивает он. Шепотом.

Я не отвечаю. Я только плачу брату в горло и вишу у него на плечах. Кисти рук у меня онемели, вены горят. Сердце — гиря, болит, и где-то в нем я могу представить обиду побитой собаки.

Я понимаю, что больше ничего не произошло. Бьет гонг, и все кончено. Мы стоим посреди ринга.

— Закончили, — говорю я.

— Знаю, — Руб улыбается. Я это чувствую.

И даже в следующие минуты, пока мы возвращаемся в раздевалку сквозь гудящую толпу, момент тянется. Он несет меня до раздевалки, помогает переодеться и вместе со мной ждет, ждет появления Руба.

Сегодня мы отвалим поскорее — в основном, из-за мамы. Мы все встречаемся в фургоне.

На улице холодный воздух бьет меня по щекам.

Домой мы опять едем в полном молчании.

На крыльце миссис Волф останавливается и обнимает нас обоих. А еще она обнимает отца. И они заходят в дом.

А мы, стоя на улице, все же слышим, как Сара спрашивает с кухни:

— Так кто победил?

И ответ мы слышим:

— Никто.

Это отец.

Ма окликает нас из кухни.

— Ужинать будете, парни? Я грею!

— А что там? — спрашивает Руб с надеждой.

— Как всегда!

Руб оборачивается ко мне и говорит:

— Опять проклятый гороховый суп. По-зорище.

— Да, — соглашаюсь я, — но он отличный все-таки.

— Да знаю.

Я открываю сетчатую дверь и иду на кухню. Я смотрю, что там творится, и запах домашней обыденности пробивается мне в нос.

— Эй, Руб?

Мы на крыльце, хлебаем в потемках гороховый суп.

— Чего?

— Ты через пару недель выиграешь титул в легком весе, да же?

— Наверное, но на будущий год я не играю. Перри скажу скоро. — Смеется. — А отличный это был замес до поры, а? Перри, поединки, все такое.

И я вдруг тоже почему-то смеюсь.

— Ага, типа того.

Руб с отвращением глядит в свою тарелку.

— Сегодня вообще какой-то кошмар.

Нагребает ложку и выливает обратно в суп.

Проезжает машина.

Гавкает Пушок.

— Мы идем, — кричит Руб. Поднимается на ноги. — Давай тарелку.

Он уносит тарелки в дом, возвращается, и мы спускаемся с крыльца, чтобы выгулять чертова Пушка.

В воротах я останавливаю брата.

Я спрашиваю его:

— А чем ты займешься, когда закончишь с боксом?

Он отвечает не раздумывая:

— Погонюсь за своей жизнью и поймаю ее.

Мы накидываем капюшоны и выходим.

Улица.

Мир.

Мы.

Когда псы плачут

Особенная признательность Анне Макфарлейн за ее веру в мои строчки

Посвящается Скаут и маме с отцом

1

Наморозить кубиков из пива придумал не я, а подружка Руба.

Начнем отсюда.

Ну а боком это вышло мне, так получилось.

Понимаете, я всегда думал, что настанет момент, и я повзрослею, но тогда он еще не настал. И было, как было.

Я совершенно честно спрашивал себя, придет ли такой час, когда Кэмерон Волф (это я) возьмется за ум. Мне виделись проблески другого меня. Другого, потому что в эти мгновения я думал, что и впрямь стал молодцом.

Правда, впрочем, была плачевна.

Это она, правда, сообщала мне со скребущей беспощадностью, что я остаюсь собой и благополучие мне вообще-то не свойственно. За успех мне приходилось драться, среди отзвуков и набитых троп моего сознания. Редкие моменты путевости мне, можно сказать, приходилось подбирать, как объедки.

Я рукоблудничал.

Чуток.

Ладно.

Ладно.

Постоянно.

(Некоторые говорили мне, что не стоит так вот сразу признаваться в подобных делах, мол, людей можно оскорбить. Что ж, на это я могу сказать одно: чего скрывать-то? Зачем, ведь это правда? Иначе ведь, блин, и смысла нет, верно?

Или есть?)

При этом, конечно, я мечтал, как меня будет трогать какая-нибудь девочка. Мне хотелось, чтобы она смотрела на меня не как на грязного, оборванного — то ли улыбка, то ли оскал — подпёска, который пытается произвести впечатление.

Ее пальцы.

В моем воображении они всегда были нежными, скользили мне по груди к животу. Ее ногти касались бы моих бедер, слегка, от них у меня бежали бы мурашки. Я постоянно это представлял, но не согласился бы, что причиной тут чистая похоть. И вот почему: в моих мечтах руки девушки в конце всегда оказывались у моего сердца. Всякий раз. Я говорил себе, что там я и хочу, чтобы она меня касалась.

И у нас был секс, разумеется.

Нагота.

На всю катушку, хлеставшая через край.

Но когда все заканчивалось, тосковал я по шепоту, по голосу, по человеческому существу, что свернулось бы у меня в объятиях. Только вот реальности в этом не было ни глотка. Я лакал видения и размокал в грезах, я думал, что с легким сердцем утонул бы в женщине.

Боже, да я мечтал о таком.

Я мечтал утонуть в женщине, окутанный волнением и слюнями той любви, которую я мог бы ей подарить. Я хотел, чтобы ее сердцебиение разломало меня своим напором. Такого хотел. Вот чем хотел быть.

Притом.

Не был.

Хлебнуть же мне удавалось лишь мимолетные образы и мои собственные разметанные грезы и надежды.

Ледяные кубики из пива.

Ну конечно.

Знаю, я ушел от темы.

День был теплый для зимы, хотя ветер пробирал. Солнце грело и как бы пульсировало.

Мы сидели на заднем дворе, слушали воскресный футбольный обзор, и я, если честно, разглядывал ноги, бедра, лицо и грудь очередной подружки брата.

Упомянутый брат — это Руб (Рубен Волф), и в ту зиму, о которой я рассказываю, подружки у него менялись, по-моему, раз в месяц или около того. Случалось, я слышал их, когда они с Рубом уединялись в нашей комнате: вопль, крик, стон или даже шепот исступления. Последняя его девушка мне, помню, понравилась сразу. У нее было красивое имя. Октавия. Она была уличной музыкантшей и, кроме того, приятным человеком — в сравнении с некоторыми козами, которых Руб приводил домой.

Мы познакомились с ней поздней осенью, субботним вечером в гавани — она играла на губной гармошке, и люди бросали монеты в старую куртку, разостланную у ее ног. Там было немало набросано, и мы с Рубом стояли и смотрели на нее, потому что девушка играла будь здоров как, и гармошка у нее прямо выла. Прохожие останавливались и хлопали, когда она заканчивала играть. И даже мы с Рубом бросили ей мелочь в какой-то момент, следом за стариком с палкой и перед какими-то японскими туристами.

Руб посмотрел на нее.

Она — на него.

Взгляда обычно и хватало, ведь это Руб. Моему брату никогда не надо было ничего говорить или делать. Чтобы понравиться девчонке, ему хватало просто где-нибудь встать, или почесаться, или вообще споткнуться о бордюр. Так оно всегда получалось — и получилось с Октавией тоже.

— Ну а где вообще обитаешь? — спросил ее Руб.

Помню, как при этом в ее глазах плеснула океанская зелень.

— На юге, в Хёрствилле. — Она уже была его. Я точно видел. — А ты?

Руб повернулся и показал.

— Знаешь те загаженные улицы за Центральным вокзалом?

Она кивнула.

— Вот, наш райончик. — Только у Руба эти загаженные улицы могли прозвучать как лучшее место на Земле — и с этих слов у Руба и Октавии началось.

Лучше всего в ней было вот что: она замечала мое существование. Другие смотрели на меня так, будто я досадная помеха между ними и Рубом. А эта всегда спрашивала:

— Как жизнь, Кэм?

А правда такова.

Руб ни одну из них не любил.

Ни об одной не волновался.

Каждую он просто хотел, потому что хотел новую, ведь почему бы не взять новую, получше, на замену прежней?

Нечего и говорить, мы с Рубом не слишком похожи в том, что касается женщин.

И все же.

Октавия мне всегда нравилась.

Мне было хорошо в тот день, когда мы зашли домой и полезли в холодильник, и там обнаружились трехдневный суп, морковина, какая-то зеленая шишка и одна банка «Горькой Виктории». Мы втроем склонились и смотрели.

— Шикарно.

Это Руб, ерничает.

— Что это? — спросила Октавия.

— Где?

— Зеленая.

— Без понятия.

— Авокадо?

— Великовата, — сказал я.

— Так что это за хреновина? — опять Октавия.

— Да не все равно? — влез Руб. Он положил глаз на «Викторию». Пивная этикетка — вот та зеленая вещь, на которую он смотрел.

— Это батина, — сообщил я ему, тоже пялясь в холодильник. Никто из нас не шевелился.

— И что?

— И то, что они с мамой и Сарой пошли к Стиву на игру. Он захочет пивка, когда вернется.

— Ага, но он, может, купит по дороге.

Задев мое плечо грудью, Октавия выпрямилась и отошла. Это было так приятно, что у меня побежали мурашки.

Руб тут же потянулся к пиву и схватил его.

— А мы рискнем, — завил он, — старик все равно последнее время в хорошем настроении.

Тут Руб не соврал.

Годом раньше отец изрядно помаялся, оставшись без работы. Но той зимой у него было работы полно, и я ему время от времени помогал по субботам, если он просил. Руб тоже. Отец у нас сантехник.

Мы уселись за кухонный стол.

Руб.

Октавия.

Я.

И пиво: стоит посередине стола и потеет.

— Ну?

Это Руб спросил.

— Что — «ну»?

— Ну, как с пивом будем, тупица, блин?

— Остынь, а.

Мы все полыбились, ехидно.

Даже Октавия, потому что она уже привыкла к тому, как мы с Рубом общаемся, ну или по крайней мере, как Руб — со мной.

— Разольем на троих? — продолжал Руб. — Или просто пустим по кругу?

Вот тут Октавию и посетила классная идея.

— Как насчет наморозить из него льда?

— Это что, какая-то гадкая шутка? — не понял Руб.

— Конечно, нет.

— Лед из пива? — Руб пожал плечами, прикидывая. — Ну, думаю, на улице, в общем, тепло, а. Где у нас эти пластмасски для льда? Ну, знаешь, с палками?

Но Октавия уже полезла в шкаф и нашла, что нужно.

— Опа. — Октавия усмехнулась (у нее был красивый рот с ровными белыми восхитительными зубами).

— Отлично.

Значит, всерьез.

Руб откупорил пиво и уже собирался разливать — равными порциями, ясное дело.

Тут под руку.

Я.

— Может мы их сполоснем или как-то?

— Зачем?

— Ну они в этом шкафу, может, десять лет лежали.

— И что?

— Да поди запаршивели там, заплесневели все, и…

— Дашь ты мне это драное пиво разлить!?

Мы все опять посмеялись сквозь неловкость, и наконец, осторожненько, Руб разлил пиво по трем контейнерам для льда. И в каждом укрепил палочку, чтобы стояла ровно.

— Вот так, — подытожил он, — хвала Иисусу. — И медленно двинулся к холодильнику.

— В морозилку, — подсказал я.

Он замер с поднятой ногой, медленно, аккуратно развернулся ко мне и сказал:

— Ты серьезно думаешь, я такой клоун, что поставлю пиво, которое только что вынул из холодильника и разлил в ледяшки, просто на полку?

— Поди знай.

Он отвернулся и двинулся к холодильнику.

— Октавия, открой, а?

Она открыла.

— Спасибо, дорогая.

— Да не за что.

После этого оставалось только подождать, пока кубики застынут.

Мы немного посидели молча, потом Октавия заговорила с Рубом.

— Может, займемся чем-нибудь? — спросила она.

Для меня это был сигнал смываться — с большинством девиц. Про Октавию, впрочем, я не был уверен. Но на всякий случай все равно смылся.

— Ты куда? — спросил Руб.

— Не знаю точно.

Я вышел с кухни, прихватил куртку и вылез на крыльцо. С порога пояснил:

— Может, на собачьи бега. Или так, поброжу.

— Ясно.

— До скорого, Кэм.

Взглянув на прощание на Руба и, бегло, на Октавию, я увидел желание в глазах обоих. Октавия хотела Руба. А тот — просто девчонку. Все вот так просто.

— Пока, — ответил я и вышел.

Сетчатая дверь хлопнула за моей спиной.

Зашаркал подметками.

Сунул руки в рукава куртки.

Теплые рукава.

Мятый воротник.

Руки в карманы.

Ладно.

Я пошел.

Скоро вечер пробрался в небо, и город ссутулился. Я знал, куда иду. Не зная, не думая, знал. Я шел к дому одной девушки. Девушки, с которой я познакомился в прошлом году на собачьих бегах.

Ей понравился.

Ей понравился.

Не я.

Ей понравился Руб.

Она даже раз назвала меня недотепой, когда говорила с ним, и я подслушал, как мой брат отхлестал ее словами и отшвырнул прочь.

И вот какое я тогда завел обыкновение: стоять под ее окнами, на другой стороне улицы. Стоял, смотрел, вглядывался, надеялся. И уходил, насмотревшись на задернутые шторы. Ее звали Стефани.

В тот вечер, который я теперь для себя зову вечером пивного льда, я торчал там чуть дольше обычного. Стоял и представлял, как прихожу с ней домой, распахиваю перед ней двери. Упорно представлял, пока проникающая боль не вывернула меня наизнанку.

Я стоял.

Душой наружу.

Плотью внутрь.

— Ну что ж.

Идти оттуда было прилично, потому что она жила в Глибе, а я рядом с Центральным вокзалом, в переулке с мятыми водостоками и железнодорожной линией на задах. Но это, в общем, было привычно — и расстояние, и переулок. В каком-то смысле я даже горжусь, откуда я. Домик-маломерка. Семья Волфов.

Минуты все волочились и волочились куда-то, я шел домой и, увидев отцовский фургон у нас на улице, даже разулыбался.

В последнее время у нас всех все шло, в общем, путем.

У Стива, старшего брата.

У Сары, сестры.

У миссис Волф — несгибаемой миссис Волф, моей матери, которая зарабатывает на жизнь уборкой в чужих домах и в больнице.

У Руба.

У отца.

И у меня.

Почему-то в тот вечер по дороге домой на меня нашла безмятежность. Я был рад за нашу семью, ведь, вроде, выходило, что у нас все отлично. У всех.

Мимо пролетел поезд, и мелькнуло ощущение, будто в нем я могу расслышать весь город.

Это чувство налетело на меня и тут же ускользнуло.

Видно, все ускользает.

Приходит к тебе, побудет мгновение и вновь убегает.

Тот поезд мне показался как будто бы другом, и когда он скрылся, во мне словно что-то перевернулось. Я был один на улице, и, хотя тревожиться по-прежнему было не о чем, минута безмятежности прошла, и грусть вскрывала меня медленно и сосредоточенно. Городские огни светили сквозь вечер, тянули ко мне руки, но я знал, что им никогда не дотянуться.

Встряхнувшись, я поднялся на крыльцо. В доме разговаривали про ледяные кубики и исчезновение пива. Я-то планировал свой кубик съесть, пусть даже обычно я банку пива не допиваю. (Утолю жажду и всё, на что Руб однажды сказал: «Так же и я, чувак, но я все равно продолжаю пить».) Идея с кубиками казалась хотя бы более-менее интересной, и мне захотелось поучаствовать и попробовать, что вышло.

— Я собирался его выпить после футбола, — услышал я на пороге голос отца.

Он продолжил, и в этом голосе мелькнула гадская нота:

— И чья это вообще гениальная идея наморозить льда из моего пива, виноват, — моего последнего пива? Кто это придумал?

Повисло молчание.

Долгое.

Полное.

И наконец.

— Моя, — раздался ответ, как раз когда я перешагнул порог.

Единственный вопрос: а кто это сказал?

Руб?

Октавия?

Нет.

Это был я.

Не спрашивайте, почему, но мне не хотелось, чтобы Октавии досталось от папаши Клиффорда Волфа (словесно, конечно) на орехи. Скорее всего, он бы со всей любезностью ей простил, но рисковать не стоило.

Куда лучше, чтобы он думал, будто это я. Он привык, что я устраиваю всякие нелепости.

— И почему я не удивлен? — отозвался папаша, оборачиваясь ко мне.

Те самые ледышки были у него в руках.

Он улыбался.

Хороший знак, не сомневайтесь.

Тут он рассмеялся и говорит:

— Ладно, Кэмерон, ты не против, если я съем твою порцию, а?

— Конечно, не против.

В такой ситуации всегда ответишь: «Конечно, не против», — поскольку быстро смекаешь, что вопрос на самом-то деле стоит так: «Я съем твой пивной лед или потом отыграюсь на тебе сто раз?» Понятно, лучше не шутить с огнем.

Ледышки были розданы, мы тихонько улыбнулись друг другу, сначала с Октавией, потом — с Рубом.

Руб протянул мне свой лед.

— Куснешь?

Но я отказался.

Я вышел за дверь под отцово:

— А что, вкусно.

Вот гад.

— Ну и где ты шатался? — спросил меня Руб потом в комнате, после ухода Октавии. Мы лежали на кроватях, переговаривались от стены к стене.

— Так, прогулялся.

— В сторону Глиба?

Я поглядел на него.

— В каком смысле?

— В таком смысле, — Руб вздохнул, — что мы с Октавией раз пошли за тобой, просто из любопытства, и видели, как ты стоял напротив какого-то дома и пялился в окошко. А ты типа одинокий чертила, а?

Тут секунды скрутились жгутом, и я расслышал где-то далеко машины, почти беззвучный рев. Дальний. Безучастный к Камерону и Рубену Волфам, обсуждающим, какого черта я торчу под окнами девчонки, которая на меня чихать хотела.

Я сглотнул, вздохнул и ответил брату.

— Ага, — сказал я, — наверное, так.

Больше сказать мне было нечего. Нечем отговориться. Потом был хрупкий миг выжидания, правды и волнения, потом трещина — и я закончил:

— Это та Стефани.

— Та сучка, — фыркнул Руб.

— Знаю, но…

— Я знаю, — перебил меня Руб, — неважно, пусть она сказала, что ее от тебя тошнит, или назвала недотепой: ты чувствуешь то, что чувствуешь.

Чувствуешь то, что чувствуешь.

Это была одна из самых истинных истин, которые Руб когда-либо изрекал, и нашу комнату вскоре заволокло молчанием.

С соседского двора донесся собачий лай. Это лаял Пушок, козявка-шпиц, к которому мы лелеяли неприязнь, но все равно выгуливали несколько раз в неделю.

— Кажись, Пушок немного расстроен, — заметил Руб через некоторое время.

— Ага. — И я тихонько посмеялся.

Типа одинокий чертила. Типа одинокий чертила…

Реплика Руба отдавалась во мне, пока его голос не стал, словно молот.

Потом, когда сидел на крыльце, наблюдая, как тени машин сочатся мимо, я убеждал себя, что это все нормально, пока во мне есть голод. И я почувствовал, будто что-то ко мне приходит. Такое, чего мне ни увидеть, ни узнать, ни понять. Оно просто явилось — и теперь подмешивалось мне в кровь.

Быстро и внезапно сквозь мое сознание посыпались слова. Они падали на дно моих мыслей, и там, на дне, я стал их собирать. Частицы истины, собранные в себе самом.

Даже ночью, в постели, они не дали мне спать.

Прорисовывались на потолке.

Прожигались на холстах памяти, разложенных в моей голове.

Проснувшись наутро, я записал эти слова на обрывке бумаги. И для меня в то утро мир поменял цвет.

Слова Кэмерона

Легко таким, как я, ничего не достается.

Это не жалоба.

Правда, как есть.

Одна неувязка: у меня по дну мыслей расплесканы видения. Там у меня слова, и я пытаюсь их собрать.

Записать.

Слова, которые я напишу сам себе.

История, за которую я буду драться.

Вот, она начинается…

Ночь, и я иду по городу своего воображения. По улицам и переулкам. Между стен, которые дрожат. Между домов, что ссутулились, руки в карманы.

Шагая по этим улицам, я время от времени чувствую, что это они идут сквозь меня. Мысли во мне текут, будто кровь.

Я иду.

Соображаю.

«Куда я иду?» — спрашиваю себя.

«Чего ищу?»

И все же не останавливаюсь, устремляюсь все дальше к неведомому месту в городских дебрях. Меня туда тянет.

Мимо раненых автомобилей.

Вниз по тускло освещенной лестнице.

Пока не приду.

Я чувствую.

Знаю.

Знаю, что найду свое сердце в зашибленном тенями проулке, где-то в подворотнях этого города.

У подножья лестницы кто-то ждет меня.

Пара горящих глаз.

Я сглатываю.

Сердце бьет меня.

И теперь я иду узнать, кто там…

Шаг.

Удар сердца.

Шаг.

2

Наш старший брат Стивен Волф — из тех, кого называют «крутой черт». Он успешный. Он умный. Он целеустремленный.

Главное в Стиве — он ни перед чем не отступит. И это качество не только в нем. Оно и на нем, вокруг него. Его можно унюхать, ощутить. Голос у него твердый и размеренный, и все в Стиве как бы говорит: «Ты лучше мне не мешай». Разговаривает он вполне дружелюбно, но стоит кому-то попытаться его отодвинуть — не тут-то было. Если его кто-то обидит, можете смело ставить на кон все, что имеете: Стив отплатит вдвойне. Стив ничего не забывает.

А вот я с другой стороны.

В этом плане я совсем не такой, как Стив.

Я вроде как постоянно слоняюсь вокруг да около.

Вот этим занимаюсь.

Сам я думаю, это оттого, что у меня мало друзей или, строго говоря, нет друзей вообще.

Было время, я прямо рвался в теплую компанию. Хотелось, чтобы появилось несколько таких ребят, за которых я кровь готов проливать. Но этого так и не произошло. Когда я был поменьше, у меня водился приятель по имени Грег, отличный парень. Мы прям много чем вместе занимались. А потом как-то разошлись. Такое, думаю, происходит у людей постоянно. Ничего особенного. В определенном смысле я часть стаи Волфов, и этого довольно. Я ничуть не сомневаюсь, что пролил бы кровь за любого из своей семьи.

Где угодно.

Когда угодно.

Мой лучший друг — это Руб.

У Стива, наоборот, куча друзей, но ни за кого из них он не прольет кровь, потому что не верит, что они сделают это за него. В этом смысле он так же одинок, как и я.

Он одиночка.

И я одиночка.

Рядом с ним держатся какие-то люди, только и всего (люди — то есть друзья, конечно).

В общем, к чему я вам все это рассказываю: иногда, шатаясь вечером по улицам, я заглядываю к Стиву на квартиру, что он снял примерно в километре от дома. Обычно так бывает, когда я не в силах стоять под окнами той девчонки, когда это слишком больно.

Симпатичная квартира у нашего Стива, на втором этаже, и у него есть девушка, которая с ним живет. Правда, ее не часто застанешь дома: по работе ее все время отправляют в командировки и всякие поездки. Мне она всегда казалась довольно милой — наверное, потому, что терпела меня, когда я заявлялся в гости и заставал ее дома. Ее зовут Сэл, и у нее красивые ноги. От этого факта никуда не деться.

— Привет, Кэм…

— Привет, Стив.

Так мы говорим всякий раз, когда я прихожу, и Стив дома.

В этом ничем не отличался и вечер пивного льда. Я позвонил от дверей подъезда. Стив открыл. Мы сказали друг другу то же, что обычно.

Занятно, что со временем мы лучше научились разговаривать между собой. В первый раз мы просто сидели и пили черный кофе, без единого слова. Просто оба уронили взгляды в кофейные омуты и оставили голоса в немоте и беззвучности. Меня не покидала мысль, что Стив, может быть, имеет зуб на нас, остальных, потому что среди Волфов, по всему, он один успешный, во всяком случае — на сторонний взгляд. В смысле, у него вроде как была веская причина нас стыдиться. Я не знал, что думать.

В последнее время, поскольку Стив решил еще сезон отыграть за свою команду, мы даже ходили с ним на ближний стадиончик попинать мяч. (Или, по правде, Стив отрабатывал удары по воротам, а я откидывал ему дыню.) Мы приходили, он включал прожекторы, и, даже если было холодновато, и на земле блестел иней, а в легких топтался морозный воздух, мы подолгу оставались на поле. Когда все затягивалось допоздна, Стив даже подвозил меня домой.

Он никогда не спрашивал, как там наши. Ни разу. Он подходил конкретнее.

— Мама все гробит себя работой?

— Ага.

— У отца куча заказов?

— Ага.

— Сара все болтается, напивается, заявляется, воняя баром, куревом и коктейлями?

— Не, она от этого отошла. Все время на сверхурочной работе. Она путем.

— Руб все так же Мистер Движняк? Девчонка за девчонкой? Драка за дракой?

— Не, больше не найдется таких смельчаков, чтоб с ним драться. — Руб, несомненно, один из лучших бойцов в нашей части города. Он это доказал. Без счету раз. — Ну а насчет девиц ты прав, — подтвердил я.

— Еще бы. — Он кивнул, и тут-то наступил немного неуютный момент: дело доходило до вопроса обо мне.

Как Стив мог его задавать?

«Все так же без друзей, Кэмерон?»

«Все такой же беспросветно одинокий, Кэмерон?»

«Все так же слоняешься по улицам, Кэмерон?»

«Все такие же умелые руки под одеялом, Кэмерон?»

Нет.

Он неизменно уклоняется — как и в тот вечер, о котором я рассказываю.

Он спросил:

— А ты? — Вздох. — Справляешься?

— Ага. — Я кивнул. — А как же.

После этого повисло молчание, потом я спросил, с кем они играют на выходных.

Как я уже сказал, Стив решил еще сезон погонять мяч. Бывшие товарищи по команде умоляли его вернуться. Умоляли упорно, и в конце концов он уступил, и вот они пока не проиграли ни одного матча. Потому что Стив.

Тем вечером в понедельник мои слова все еще лежали у меня в кармане: я решил носить их с собой повсюду. Они оставались на том же мятом клочке бумаги, и я то и дело проверял, на месте ли он. Сидя у Стива, я на мгновение представил, как рассказываю ему про свои слова. Я увидел, услышал, почувствовал, как объясняю, что эти слова дают мне ощущение, будто я их стою, будто у меня все ладно. Но так ничего и не сказал вслух. Ни звука, хотя сидел и думал: «Вот что, кажется, бывает остро необходимо каждому. Все-ладно-сть. Все-путем-ность». Как стоять перед зеркалом и ничего не хотеть, ни в чем не нуждаться, потому что всё есть…

Так я себя и чувствовал с теми словами в руках.

Я кивнул.

Этим своим мыслям.

— Чего? — спросил Стив.

— Да не, ничего.

— Это точно.

Зазвонил телефон.

Стив:

— Алло.

Оттуда:

— Алло, это я.

— Кто «я»-то, блин?

Звонил Руб.

Стив это знал.

Я знал.

Хотя аппарат стоял на приличном расстоянии от меня, я понял, что это Руб: он громко разговаривает, особенно по телефону.

— Кэмерон там?

— Тут.

— На стадион собираетесь?

— Может. — На этом слове Стив посмотрел на меня, и я кивнул. — Пойдем, — ответил Стив в трубку.

— Я там буду через десять минут.

— Лады. Пока.

— Пока.

Втайне я, пожалуй, предпочел бы пойти со Стивом вдвоем. Руб всегда четкий, постоянно что-нибудь затевает, прикалывается, но, когда мы пинали со Стивом, мне нравился молчаливый накал, с которым все происходило. Мы могли не сказать вообще ни слова — и я, может быть, только лишь отпинывал мяч назад, крепко и без затей, и грязь и запах мяча шлепали мне в грудь — но я любил это чувство, мысль, что я причастен чему-то не сказанному и настоящему.

Нельзя сказать, что с Рубом не бывало похожих моментов. С ним у нас тоже хватало прекрасного. Просто, думаю, со Стивом такое приходилось по-настоящему заслуживать. Захочешь хоть крошку даром — будешь ждать вечно. Как я говорил раньше по другому поводу — потому что Стив.

Через несколько минут, пока мы спускались по лестнице, Стив сказал:

— После вчерашней игры до сих пор все ноет. Мне раз пять по ребрам припечатали.

Когда играет Стив, это вечная песня. Соперник всем силами старается покрепче приложить его об газон. Стив неизменно поднимается.

Мы стояли на тротуаре, поджидая Руба.

— Привет, ребята.

Руб слегка пыхтел от пробежки. Его густые жесткие кудри чересчур, недопустимо красивы, хотя и острижены сильно короче прежнего. Одет Руб был только в фуфайку, обрезанные треники и кроссы. У него изо рта от холода пар шел.

Мы двинули в сторону стадиона, и Стив был всегдашним собой. В тех же старых джинсах, в которых обычно ходил на тренировки, в байковой фуфайке. В кроссовках. Глаза находят цель, размечают путь, а волосы у него темные, волнистые и смотрятся лихо. Высокий, резкий — парень того самого типа, с которым хочется идти по улице.

Особенно в городе.

Особенно в темноте.

И вот я.

Может, чтобы лучше всего описать, как я выглядел в тот вечер, нужно еще разок взглянуть на моих братьев. Оба шли уверенно. Руб в таком беззаботном ключе: что б ни случилось, я всегда наготове. Стив: как-ни-пыжся-мне-ты-ничего-не-сделаешь.

Мое лицо было обычным — для меня. Взгляд цепляет много всего, но лишь ненадолго, в итоге я бросаю его на собственных ботинках, а те идут дорожкой слегка под горку. Вихры торчат. Кудрявые и ершистые. На мне такая же фуфайка, как на Рубе (только чуть более застиранная), старые джинсы, ветровка, боты. Я говорил себе: пусть мне никогда не выглядеть, как братья, но что-то есть и во мне.

В кармане я нес слова.

Может, это и было мое «что-то».

Слова, да еще знание, что я тысячу раз проходил по здешним улицам в одиночку и теперь эти дороги чувствую, как никто другой: словно иду сквозь самого себя. В общем, не сомневаюсь, было, как было — скорее ощущение, чем вид.

На стадионе Стив бил по воротам.

Руб бил по воротам.

Я откидывал им мяч.

Когда бил Стив, мяч круто шел вверх и на подъеме пролетал в рамку. Ровно, куда надо, и на излете врезался мне в грудь плотным, вышибающим дух тараном. Мячи Руба, наоборот, вертелись и закручивались, шли низко и тяжело, но все равно ложились в рамку. Каждый раз.

Они били отовсюду. Прямо. Издалека. Даже из-за края поля.

— Эй, Кэм! — крикнул мне Руб в какой-то момент. — Иди пни!

— Не, чувак, я тут.

Они меня все равно уговорили. Двадцать ярдов до ворот и двадцать ярдов влево. Я подошел к мячу с дрожью в сердце. Шаркнул ногами, ударил, и мяч полетел к рамке.

Он заваливался.

Вертелся.

А потом ткнулся в правую штангу и отскочил на траву.

Тишина.

Стив заметил:

— Хороший удар, Кэмерон. — И мы помолчали втроем, стоя во влажной, слезной траве.

Была четверть девятого.

В половине девятого смылся Руб, и я пробил еще семь раз.

Миновала половина десятого, Стив все еще стоял за воротами, а я все еще ни разу не попал в цель. В небе густели клубы темноты, и остались только мы со Стивом.

Всякий раз, когда он откидывал мне дыню, я высматривал в нем какой-нибудь знак недовольства, но так и не увидел. Будь мы помладше, он мог бы назвать меня бестолковым. Безнадежным. Но в тот вечер он лишь отпинывал мне мяч и ждал нового удара.

И когда мяч наконец, тяжело взлетев, прошел между штангами, Стив поймал его и встал с мячом в руках.

Ни улыбки.

Ни кивка, никакого признания вообще.

Пока.

Вскоре он зашагал ко мне с мячом подмышкой и, подойдя ярдов на десять, кинул на меня недвусмысленный взгляд.

Глаза смотрели на меня по-новому.

Лицо у него словно бы разбухло.

И тут.

Я никогда не видел, чтобы лицо у человека раскололось, как тогда у Стива.

От гордости.

Появляется пес

Я подкрадываюсь ближе, навстречу горящим глазам, которые прежде видел у себя внутри.

В городе холодно и темно.

Проулок залит немотой.

Небо опускается. Темное небо, темное.

Вот я и там, ярдах в пяти от зверя, что неотрывно смотрит на меня. Глаза привыкают к темноте, и зверь проявляется весь, припавший к земле.

Вижу его глаза.

Жесткую свалявшуюся ржавую шерсть.

Дыхание.

С шумом и паром.

Медленно подхожу поближе.

Близко-близко.

Я подхожу вплотную, и пес вскидывается на лапы и обходит меня, настороженный. Голова опущена, но он пытается ее поднять.

Заходит мне за спину и оборачивается, смотрит на меня.

— Что? — спрашиваю я.

Хотя и так знаю.

Мне нужно идти за ним.

Шаг за шагом он ведет меня теми же улицами обратно к стадиону. Он двигается с какой-то, иначе не могу сказать, рваной грацией.

И вот.

Там, в какой-то точке на стадионе.

На мокром от росы поле.

Он останавливается и садится, и город вокруг, кажется, умер.

Мне нравятся эти глаза.

В них стремление.

3

Педик. Голубец. Дрочила.

В нашем районе это обычные слова, когда хотят качнуть понт, обозвать или просто унизить. А еще каким-то из этих слов плюются, если ты хоть в чем-то не таков, как обычные заурядные ребятки с округи. Или если ты кого-то нечаянно разозлишь, и тот не придумает ничего лучшего. Думаю, так оно повсюду, но за другие места не могу поручиться. Единственное мне известное место — это здесь.

Вот этот город.

Эти улицы.

Вы скоро поймете, к чему я об этом завел…

В четверг той недели я решил пойти постричься, а это всегда довольно рискованное решение, особенно когда волосы у тебя торчат так упрямо и неизлечимо, как у меня. Только молишься, чтобы стрижка не кончилась трагедией. Надеешься вопреки всему, что парикмахер не пропустит мимо ушей все указания и не нашинкует твою голову мелкими кубиками. Но на этот риск приходится идти.

— Пр-ривет, дружище, — сказал цирюльник, когда я, забурившись поглубже в город, приглядел себе парикмахерскую. — Садись, я скоро.

В замызганном холле лежала изрядная куча журналов, хотя, глянув на обложки, всякий понял бы, что эта кипа пылится на столе не первый год. Там были «Тайм», «Роллинг стоун», что-то про рыбалку, «Ху уикли», какой-то компьютерный, «Блэк энд уайт», «Серфинг лайф» и вечная любовь — «Инсайд спорт». Само собой, в этом журнале самое приятное — не спорт, а едва прикрытая женщина, выставленная на обложку. Она обязательно упругая, а в глазах у нее призыв. Купальник маленький и изящный, ноги длинные, красивые и загорелые. А груди такие, что только мечтать потрогать и помять (прошу прощения, но вот так). Бедра у нее невероятно стройные, золотистый плоский живот, шея только мечтать присосаться. Губы обязательно пухлые и жадные. А в глазах написано: «Возьми меня».

Она всегда сногсшибательна.

Безупречно сногсшибательна.

Ты себе напоминаешь, что внутри журнала могут быть интересные статьи, но сам знаешь, что это брехня. В смысле, хорошие статьи там, конечно, есть, но черта с два ты взял «Инсайд спорт» из-за них. Только из-за женщины. Только. Уж поверьте.

Поэтому обычно я озирался кругом, убеждался, что никто не смотрит, брал «Инсайд спорт», быстро распахивал и притворялся, будто просматриваю оглавление, в поиске интересных статей. А сам (вполне предсказуемо) сверялся, на какой странице будет женщина с обложки.

На семьдесят шестой.

— Давай, приятель, — сказал парикмахер.

— Я?

— Так вроде никого больше нет, а?

«Да, но ведь, — думал я растерянно, — я еще не добрался до страницы семьдесят шесть».

Все прахом.

Парень изготовился стричь, и уж кого не стоит заставлять ждать — это чувака, который собирается тебя обкорнать. Он всевластен. Строго говоря, он мог бы с равным успехом быть Господом Богом. Такая вот у него власть. Несколько месяцев парикмахерских курсов, и вот этот человек становится на десять-пятнадцать минут самой важной персоной в твоей жизни. Золотое правило: не нервируй его, не то расплатишься по полной.

Я в тот же миг кинул журнал на стол, обложкой вниз, чтобы парикмахер не увидал сразу, какой я извращенец. Ему это удастся только потом, когда станет наводить порядок на столе.

Сидя в кресле (а это почти так же опасно, как на электрическом стуле), я раздумывал про всю эту ситуацию с женщиной на обложке.

— Коротко? — спросил цирюльник.

— Не, не очень, если можно. Я хочу немного отпустить, чтобы они не торчали постоянно.

— Легко сказать, ага?

— Ну.

Мы обменялись взглядами взаимной приязни, и мне стало гораздо легче под обстрелом ножниц, кресла и парикмахера.

Он принялся стричь, а я, как сказал минуту назад, размышлял об обложках с красотками. На их счет у меня была, и сейчас есть, своя теория: меня, конечно же, возбуждает плотская сторона женщины. Но все же я искренне верю, что моя похоть — это лишь поверхность моей натуры, а в ее недрах, глубоко под поверхностью живет куда более острое желание сделать женщине приятно, быть кавалером и хмелеть от ее души.

Я искренне в это верю.

Искренне.

Однако, нужно было бросить раздумья и поболтать с парикмахером. Таково еще одно правило посещения цирюльни. Если говоришь с мастером и сумеешь ему понравиться, может, он и не напортачит. Ну можно на это надеяться. Не обязательно тебя ждет немедленный успех, но повлиять может, так что пробуешь. В мире брадобреев никаких гарантий не бывает. Тут решает случай, что бы ты сам ни думал по этому поводу. Нужно было завязывать разговор — и поскорее.

— Как вообще бизнес? — спросил я, пока чувак прорубался сквозь чащу моих звериных волосьев.

— Эх, знаешь, приятель. — Он на миг бросил стричь и улыбнулся мне в зеркало. — По-разному. Держусь на плаву. Это главное.

Потом мы еще немного поболтали, и он рассказал мне, сколько лет работает в городе, как сильно изменились люди. Со всем, что он говорил, я соглашался или опасным кивком головы или негромким «Да, наверное, так». Сказать по правде, он был довольно клевый мужик. Дородный. Косматый. С хриплым голосом.

Я спросил, не над парикмахерской ли он и живет, и он ответил:

— Да, последние двадцать пять лет.

Тут мне стало его слегка жаль: я представил, что он никуда не ходит и ничем не занимается. Стрижет. Ужинает в одиночестве. Может, из микроволновки (хотя его ужины вряд ли могли быть хуже тех, что нам готовила миссис Волф, благослови ее Бог).

— Можно спросить, вы были женаты? — спросил я его.

— Конечно, можно, — ответил он. — Женат был, но несколько лет назад она умерла. Я хожу на могилу каждые выходные, но не ношу цветов. Не разговариваю. — Он негромко вздохнул — рассказывал без всяких ужимок. Просто. — Хочется верить, что этого ей хватало при жизни, понимаешь?

Я кивнул.

— Мертвым это уже ни к чему. Это нужно делать, пока вы оба живы.

Он уже несколько секунд не стриг, и я мог без опаски кивать и кивать. И я спросил:

— Ну а что вы делаете, когда приходите на могилу?

Он улыбнулся.

— Вспоминаю. Что ж еще.

«Красиво», — подумал я, но вслух не сказал. Только улыбался через зеркало мужику за спиной: я представил, как он, большой, косматый, стоит над могилой, зная, что делал все, как нужно. И представил еще себя рядом с ним, в ненастный серый день. Его — в белом парикмахерском халате. Себя — как обычно. Джинсы. Фуфайка. Ветровка.

— Ну как? — спросил он в моем видении.

— Ну как? — спросил он в парикмахерской.

Я очнулся и ответил:

— Отлично, спасибо большое, все классно.

Хотя знал, что через сорок восемь часов вихры опять будут торчать, как захотят. А все равно был доволен и не только стрижкой. Разговором тоже.

Стоя посреди собственных волос, я отдал ему двенадцать долларов и сказал:

— Большое спасибо. Приятно с вами поговорить.

— Взаимно.

Большой косматый парикмахер улыбнулся, и мне стало стыдно за журнал. Оставалось лишь надеяться, что он поймет про разные слои моей натуры. Ведь он, в конце концов, парикмахер. У парикмахеров есть все ответы, как управлять страной — так же как у таксистов и кошмарных радиожурналистов. Я еще раз поблагодарил и распрощался.

Вышел на улицу, и был еще ранний вечер, так что: «Почему бы нет? — сказал я себе. — Можно и в Глиб».

И ни к чему договаривать, что я туда оправился и стоял под окнами той девчонки.

Стефани.

Смотреть, как за плечами города оседает солнце, оттуда не хуже, чем из любого другого места, и, потоптавшись, я уселся под стеной и снова стал думать про парикмахера.

Важно вот что: мы с этим парнем делали одни и те же вещи, но в обратном порядке. Он вспоминал. А я предвкушал. (Признаю, мечтательное, почти смехотворное предвкушение.)

Стемнело, и я решил, что пора домой, к ужину. Там, я думал, будут остатки стейка с овощами, разваренными до беспамятства.

Я поднялся.

Сунул руки в карманы.

Поглядел, понадеялся, пошел — в этом порядке.

Понимаю, что убого, но, видимо, такова была моя жизнь. Какой смысл отпираться.

Двинув оттуда, я понял, что засиделся допоздна, и решил ехать домой на автобусе.

На остановке немного народа. Мужик с портфелем, непрерывно курившая тетка, парень — с виду рабочий или плотник, и парочка, которая обнималась и целовалась в ожидании автобуса.

И я не мог удержаться.

Я на них глазел.

Не в открытую, конечно. Так, бросал взгляды.

Проклятье.

Меня заметили.

— Чего уставился? — Парень злобно ткнул в меня словами. — Заняться больше нечем?

Нечем.

И нечем было мне ответить.

Нечем вообще.

— Ну?

Все равно нечем.

Тут и девчонка напустилась:

— Иди на кого другого пялься, трехнутый. — У нее были светлые волосы, зеленые глаза, обжатые светом фонаря и голос, как тупой нож. И она пырнула меня им: — Дрочила.

Типичный случай.

Этим словом обзывают на каждом шагу, но в тот раз оно меня задело. Думаю, задело потому, что от девчонки. Не знаю. Но, в общем, было довольно погано, что до этого дошло. Даже автобуса ждать мирно у нас не получается.

Знаю, знаю. Нужно было огрызнуться, да позлее, но я не стал. Не мог. Вот тебе и по-Волфчьи, ага. Вот тебе и дикий пес, которым я раньше был. Я только бросил на них еще один быстрый взгляд, чтобы понять, собираются ли они отполировать свой наезд еще какими-нибудь словечками.

Парень тоже был светлый. Не дылда, но и не коротышка. В темных штанах и ботах, черной куртке, с глумливой рожей.

Между тем, мужик с портфелем глянул на часы. Дымильщица прикурила новую сигарету. Рабочий переступил с ноги на ногу.

Больше слов не было, но, когда пришел автобус, все ломанулись, и я оказался последним.

— Извините.

Я вошел и хотел расплатиться, но водитель сказал, что цена недавно поднялась, и у меня не хватает на билет.

Я вылез, досадливо усмехаясь, и застыл на тротуаре.

Автобус был почти пустой.

Я двинул по улице, и видел, как он отчалил и поволокся по улице. Мысли заковыляли у меня в голове, в том числе:

— сильно ли я опоздаю к ужину;

— спросят ли меня, где я бродил;

— позовет ли отец нас с Рубом помогать в субботу;

— выйдет ли когда-нибудь девушка по имени Стефани и увидит ли меня (знает ли она вообще, что я там торчу);

— сколько времени понадобится Рубу, чтобы отделаться от Октавии;

— вспоминает ли Стив нашу переглядку в понедельник на стадионе так же часто, как я;

— а как там дела у Сары (мы давненько не разговаривали);

— огорчаю ли я миссис Волф, знает ли она, что я вырос таким неприкаянным;

— как там сейчас парикмахер над парикмахерской.

А еще я понял на ходу, а потом — на бегу, что у меня нет даже никакой злости на парочку, которая меня обзывала. Я понимал, надо разозлиться, но нет. Временами мне кажется, что мне не помешало бы побольше дворняжки в крови.

Кладбище

Идем дальше, но пес по-прежнему держится на расстоянии. Без слов. Без вопросов.

Он ведет меня прочь — из города, в темноту, которая поначалу пахнет бедой. Но мы подходим ближе, и я понимаю: то, к чему мы идем, вовсе не беда. Это смерть.

Обычная тихоня смерть, во всей ее терпеливости.

Мы останавливаемся под угольно-черным небом, и я понимаю, что передо мной кладбище человечества. Здесь каждый, кто когда-то жил и умер, и каждый, кому предстоит жить и умереть. Мы все тут. До единого.

Пес замирает.

Голова его висит.

Она всегда висит. Можно сказать, болтается.

Могилы, насколько хватает глаз: бесконечность смерти.

Мы идем между ними, пока пес не замечает женщину, неподвижно стоящую у надгробья.

У нее в руках ни цветов, ни речей.

Человек вспоминает, вот и все.

Завидев нас, она бросает последний взгляд на могилу и уходит.

А мы подходим.

Опустив головы, туда, где она стояла.

Мы подходим, и я читаю имя на плите. Там какие-то слова, которых никак не разобрать, и даты, которых я не могу прочесть.

Четко вижу только имя:

КЭМЕРОН ВОЛФ.

Надеюсь, это правда.

4

— Эта псина — сплошное позорище, — сказал Руб, и я понял, что есть вещи, которые никогда не меняются. Вроде уходят, но возвращаются.

После той истории на остановке я вернулся домой, и после ужина мы с Рубом повели на обычную прогулку Пушка, соседскую собачку-козявку. Как всегда, мы накинули капюшоны, чтобы никто не узнал, потому что, говоря словами Руба, такая картина, как этот Пушок, — полный кошмарик.

— Когда Кит станет брать новую собаку, — заметил Руб, — скажем, чтобы выбрал ротвейлера. Или добермана. Ну или хоть какую-нибудь, с которой не стыдно показаться на люди.

Мы остановились на перекрестке.

Руб наклонился к Пушку.

Сладеньким голосом заворковал:

— А ты мелкий уродец, Пушок, а? Уродец? Уродец. Ты уродец, ты в курсе? — И псина облизнула губы и довольно запыхтела. Если б он только понимал, что Руб его обложил с ног до головы. Мы перешли улицу.

Мои ноги шаркали.

Ноги Руба танцевали.

Пушок скакал, и поводок-цепочка звенела в такт его пыхтению.

Разглядывая его сверху, я понял: тело у него крысиное, а вот шуба на нем — что-то непостижимое уму, иначе не скажешь. Как будто он тысячу оборотов прокурился в центрифуге. Засада была в том, что мы, вопреки всему, полюбили эту животину. Даже в тот вечер после прогулки я ему скормил кусок стейка, не доеденный Сарой за ужином. Вот незадача, мясо оказалось жестковато для Пушковых малюсеньких зубиков, и бедняга чуть не подавился.

— Итить твою, Кэм, — смеялся Руб, — ты что, уморить хочешь бедного уродца? Он ща задохнется.

— Я думал, разжует.

— Разжует, черта лысого. Ты глянь. — Руб махнул рукой. — Глянь!

— И что делать? — спросил я.

У Руба возникла идея.

— Может, тебе достать у него из пасти, пожевать и отдать?

— Что? — Я посмотрел на Руба. — Хочешь, чтобы я пожевал?

— Точно.

— Сам, может, пожуешь?

— Ну щас.

В общем, мы фактически оставили Пушка давиться. Уже было ясно, что все обошлось.

— Это закалит его характер, — изрек Руб, — ничто так не укрепляет волю собаки, как хороший кусок, застрявший в горле.

Мы вместе увлеченно смотрели, как Пушок расправляется со стейком.

Когда он доел и мы убедились, что угроза гибели от непрожева миновала, мы отвели его домой.

— Надо просто швырять его через забор, — сказал Руб, но мы оба знали, что никогда так не сделаем.

Тут немалая разница: смотреть, как собака чуть не сдохла, подавившись, или швырять ее через забор. Ну и кроме того, наш сосед Кит был бы от такого очень не в восторге. А он умеет быть довольно противным, этот Кит, особенно если дело касается его дражайшего песика. Нипочем не подумаешь, что такой жесткий мужик может завести такого пушистика, но, я почти не сомневаюсь, он все валит на жену.

Представляю, как он говорит друзьям в пабе: «Это собачка жены. Повезло, что соседские пацаны-оболтусы ее выгуливают: их мать заставляет». Он иногда лютует, но вообще-то нормальный мужик, этот Кит.

Кстати о жестких мужиках: оказалось, отец хотел-таки, чтобы мы ему помогли в ближайшую субботу. Сейчас он нам очень неплохо платит и кажется вполне довольным. Недавно, как я уже говорил, он сидел без работы и ходил прям несчастный, но сейчас с ним работать — просто радость. Иногда мы на обед идем в кафе, едим рыбу в тесте, а бывает, играем в карты на отцовском замызганном красном «эскимоснике», но это все только если мы вкалываем, как кони. Клифф Волф — фанат конского вкалывания, и, если честно, мы с Руб тоже. А еще мы были фанатами рыбы в тесте и карт, хотя выигрывал обычно старик Клиффорд. Или выигрывал, или игра слишком затягивалась, так что он ее прекращал. Есть ситуации, где ничего не поделаешь.

Я еще не сказал вам, что у Руба водилась и другая работа. В прошлом году он закончил школу и, несмотря на кошмарные оценки на экзаменах, поступил учеником к плотнику.

Помню, как он принес эти оценки.

Он раскрыл конверт возле нашей покосившейся разболтанной калитки.

— Ну, как? — спросил я.

— Ну-у, Кэм… — Он улыбался, словно был доволен собой на сто двадцать процентов. — Могу сказать в двух словах. Первое слово «полный». Второе — «кабздец».

И все равно он нашел работу.

Сразу же.

Это же Руб.

И ему не было нужды работать на отца по субботам, но он почему-то все равно работал. Может, из уважения. Раз отец просит, Руб делает. Может, не хотел, чтобы его считали лентяем.

Не знаю.

Ну, так или иначе, в ту субботу мы работали со стариком Волфом, и он разбудил нас ни свет ни заря. До солнца.

Мы ждали, пока батя выйдет из туалета (а он обычно оставлял его в ужаснейшем состоянии — в плане запаха), и решили с утра пораньше перекинуться в карты.

Пока Руб тасовал и раздавал на кухонном столе, я вспомнил, что было, когда мы решили сыгрануть за завтраком, несколько недель назад. Идея-то была неплохая, да вот я умудрился разлить свои хлопья на всю колоду, потому что еще наполовину спал. И вот даже теперь на карте, которую я откинул в отбой, обнаружились присохшие хлопья.

Руб взял карту.

Рассмотрел.

— Ха.

Я:

— Знаю.

— Убогий ты.

— Знаю, — тут только согласиться и оставалось.

Послышался звук смываемой воды, потом пошумел кран, и папаша вышел из ванной.

— Идем?

Мы закивали и стали собирать карты.

На работе мы с Рубом рыли землю, как черти, болтали и смеялись. Признаю, с Рубом всегда здорово похохотать. Он рассказывал про одну прежнюю подружку, которая любила жевать ему уши.

— Ну пришлось ей купить, блин, жвачки, а то бы щас ходил без ушей.

«Октавия», — подумал я.

Я задумался, какую историю он расскажет о ней через месяц-другой, когда у них все закончится и уплывет за поворот. Ее внимательный взгляд, растрепанные волосы, обычные ноги с изящными ступнями. О каких ее причудах Руб расскажет, интересно. Может, она требовала, чтобы в кино он клал ладонь ей на бедро, а может любила просовывать пальцы ему в кулак. Я не знал.

Все получилось быстро.

Я открыл рот.

И спросил.

— Руб?

— Чего?

Он бросил рыть и посмотрел на меня.

— Сколько еще у тебя с Октавией?

— Неделю. Может, две.

Мне оставалось лишь рыть дальше, а день не спеша поплыл мимо.

На обед — рыба, жирная и вкусная.

Картошка — покропленная солью и пропитанная уксусом.

За едой отец просматривал газету, Руб взял у него телепрограмму, а я стал писать новые слова в уме. Карты на тот день закончились.

Вечером миссис Волф спросила, как у меня дела в школе, и я вернулся к своим недавним мыслям о том, были ли у матери причины в последнее время расстраиваться из-за меня. Я доложил ей, что в школе все путем. Какую-то секунду я раздумывал, не сказать ли кому-нибудь про слова, которые стал записывать, но нет, я не мог. В каком-то смысле это было стыдное, что ли, хотя только эти мои записи и шептали мне на ухо, что все идет как надо. Я не признавался — никому.

Мы вместе прибрались на кухне, пока объедки от ужина не задубели, и ма рассказала мне про книгу, которую читала тогда, под названием «Мой брат Джек».[5] Она сказала, что книга про двух братьев, и как один из них взрослел и при этом все досадовал на то, как он живет и каков он сам.

— Придет время, ты расцветешь, — были ее предпоследние слова. — Только не суди себя слишком строго. — А эти — последние.

Она ушла, я остался на кухне один и понял, что миссис Волф великолепна. Не в смысле блестящий ум или что-то другое блестящее. А великолепна вообще, тем, что она такая, как есть, и даже морщинки вокруг ее постаревших глаз были разных оттенков доброты. Вот отчего она была великолепна.

— Привет, Кэмерон. — Это попозже ко мне заглянула Сара. — Ты как насчет сходить завтра к Стиву на игру?

— Давай, — ответил я. Делать мне все равно было нечего.

— Отлично.

В воскресенье Стиву предстоял очередной матч, но на другом стадионе, где-то в районе Марубры. Ехать решили только мы с Сарой. Зашли к Стиву, и он повез нас на своей машине.

На том матче произошло кое-что важное.

Цвет доброты

Мы возвращаемся с кладбища обратно в город, и ночь все еще в самом начале.

Мы идем, спотыкаясь, и я думаю о цвете доброты, осознавая, что ее краски и оттенки на человеке не рисуются. Они въедаются.

Пес бросает на меня взгляды.

Он знает мои мысли.

Скоро он опять останавливается, и перед нами здание, взмывает в небеса.

У него стеклянные двери, будто темные зеркала, и мы стоим подле.

Пес взлаивает.

Дерзко и басовито, заставляя меня всмотреться в отражение. Так нужно.

Я пристально смотрю на себя самого и вижу цвета неуклюжести, неуверенности и тоски.

И впервые в жизни я не отворачиваюсь, махнув рукой. Я ныряю в них, чтобы почувствовать их силу.

Я готов.

Пробраться сквозь них.

5

По дороге к Стиву я раздумывал, что же, бляха-муха, собирается делать в жизни моя сестра Сара. Мы шли по улице, и большинство встречных мужиков разглядывали ее. Многие, миновав нас, оборачивались взглянуть на ее фигуру еще разок. Похоже, для них Сара только этим и была. От таких мыслей мне становилось немного тошно (и не хотелось разговаривать), и я надеялся, что на самом деле Саре светит не такая жизнь.

— Извращенцы долбанные, — сказала Сара.

И это меня обнадежило.

Дело в том, что, по-моему, мы все — извращенцы. Все мужчины. И все женщины. И все страдальцы-малолетки вроде меня. Забавно думать, что мой папаша тоже извращенец, или что мать. Но ведь где-то в расщелинах души они, я уверен, было дело, поскальзывались, а то и ныряли охотно. Что до меня, так временами мне кажется, я там и живу. Может, все мы так. Может, одно прекрасное в моей жизни только и есть — карабканье на свет.

Стив, как всегда, спустился к нам махом, едва мы появились. Он сидел на балконе, поднял голову и в следующее мгновение стоял рядом с нами с ключами в руке. Стив ни разу в жизни никуда не опоздал.

Он закинул сумку со снарягой в багажник, и мы покатили.

Ехали по Кливленд-авеню, которая вечно подзабита, даже в воскресенье, и радио у Стива молчало. Нас подрезали, автобусы перед носом отваливали от бровки, но Стив не раздражался. Ни разу не нажал на сигнал, не выругался. Он не видел в этом смысла.

Здорово, что я в тот день поехал на стадион. Здорово было посмотреть на Стива и наблюдать, как он себя ведет. Слова, которые я стал записывать, не только заставили меня по-новому чувствовать и видеть мир: от них я стал любопытнее. Мне хотелось видеть, как люди двигаются, как говорят и как реагируют друг на друга. Стив был прекрасным объектом для изучения.

Поле огородили веревкой, и оттуда, где мы с Сарой стояли, я видел, как Стив подошел к своим. Каждый из них посмотрел на Стива и сказал пару слов. Только один или двое поговорили с ним дольше. Стив не смешался с общей кучей, и было ясно, что он ни с кем там не в близкой дружбе. Ни с одним человеком. И все равно он им нравился. Его уважали. Захоти он, смеялся бы с ними, и все бы ему заглядывали в рот.

Но это сейчас не имело значения.

Для Стива — не имело.

Другое дело в игре: когда он просил мяч, ему отдавали. Когда нужно было провернуть что-то важное, Стив проворачивал. В легких играх звездили другие, но, когда приходилось круто, вывозил Стив, даже если вывозить приходилось в одиночку.

Команды изготовились, из-под обоих навесов много вопили и дурачились, и вот игроки выбежали на поле. Стив в своей команде был капитаном, и, как я и думал, на поле он разговаривал заметно больше. Он никогда не орал. Я только видел, как он что-то поясняет другим игрокам или говорит, что делать. И все слушались.

В три часа игра началась.

Народу на стадионе было прилично, большинство дули пиво или жевали хот-доги, а часто — и то и другое вместе. Многие орали, роняя изо рта крошки еды и слюну.

Как часто бывает, в первые минуты матча возникла свалка, в которой Стив не участвовал. Какой-то чувак подскочил и ударил Стива куда-то в область горла, и все кинулись в драку. Плюхи шлепались в мясо, кулаки кровавились о зубы.

Стив поднялся и отошел в сторону.

Согнулся.

Сплюнул.

Потом выпрямился, пробил штрафной и помчался по полю хлеще прежнего.

Его имя выкликали постоянно.

— Волф! Держи Волфа!

Каждый раз блокировать его посылали нескольких, чтобы уж точно приложить, как следует.

Каждый раз Стив поднимался и продолжал игру.

Мы с Сарой улыбались, когда Стив несколько раз прорывался сквозь защиту, и с его подачи забивали голы. К перерыву его команда уже хорошо вела в счете. Важное событие этого дня произошло в конце второй половины игры.

Небо было темно-серое, собирался дождь.

Люди ежились от холода.

Скользкий ветер тек по воздуху.

Позади гоняли мяч детишки, с застывшим в уголках ртов томатным соусом и коростой на коленках.

Стив готовился пробить штрафной с самого что ни на есть дальнего расстояния — с точки прямо возле трибуны болельщиков чужой команды.

Они дразнили его.

Обзывали.

Кричали, что он — ноль.

Когда он разбегался, в него бросили банку с пивом. Пиво выплеснулось, банка прилетела Стиву в скулу.

Он остановился.

На полушаге.

Замер.

Неторопливо поднял банку и оглядел. Повернулся к компании, ее бросившей, мгновенно притихшей, и, не удостоив ее вторым взглядом, аккуратно опустил банку на землю, в сторонке, и вернулся на исходную позицию.

Толпа во все глаза смотрела, как Стив разбежался и ударил.

Мяч взмыл вверх и спланировал прямо в рамку, а Стив обернулся и посмотрел на тех людей. Он несколько секунд не отводил глаз, а потом побежал в игру, оставив пивную банку, полупустую и растерянную, скучать у боковой линии.

Наблюдая конец этого происшествия, я не мог не обратить внимания на то, что взгляд у Стива вовсе не был гневным. Скорее уж удивленным. Он мог сделать все, что его душе было угодно. Сказать любые слова. Плюнуть в тех ребят или швырнуть в них той же банкой.

Но все это легко бы могли сделать и они.

Но никакими судьбами они не могли бы просто заново разбежаться, пробить, положить дыню в самую середину рамки и потом поглядеть, как бы говоря: «Ну? Есть еще что сказать?»

Вот так он их и уделал.

Так он и победил.

Он сделал единственное, чего не могли эти.

Едва я это понял — улыбнулся, и даже засмеялся, отчего рассмеялась и Сара, и только мы одни и смеялись в тот миг на всем стадионе. Для остальных продолжалась игра.

Игра продолжалась, дождь никак не начинался, команда Стива выиграла с огромным разрывом.

После матча Стив попрощался со своими, сказав, что, может, присоединится к послематчевой пирушке, хотя все понимали, что он туда не пойдет. Они понимали. Стив понимал. Я понимал. Мы поедем домой.

Молчания на обратном пути было больше всего, и не знаю, как Стив и Сара, а я все не мог перестать думать про ту пивную банку. Я снова и снова видел, как мяч пропархивает через рамку, довольный блеск в глазах у Стива. И даже когда Сара, потянувшись к приборной панели, включила радио и стала подпевать, в моей голове громче всего говорило воспоминание о том взгляде. Сейчас, когда Стив вел машину, у него было такое же лицо, как в тот момент, и по какой-то странности я решил, что и он вспоминает свой штрафной. Я даже ждал, что он улыбнется, но этого не произошло.

Напротив, мы сидели тихо, серьезные, до самого нашего дома.

— Спасибо, — сказала Сара.

— Да не за что. Спасибо, что пришли.

Я уже вылезал из машины, и вдруг Стив меня удержал.

Он удержал меня своим «Кэм?».

— Да?

Он смотрел в зеркало, и я видел его глаза, пока он со мной говорил.

— Погоди минутку.

Такого еще никогда не случалось, и я не знал, чего ожидать. Расскажет он мне, что означал его взгляд, или каково это было выставить тех ребят полными болванами? Или научит меня, как быть победителем?

Конечно, нет.

Или по крайней мере не так.

Он говорил, взгляд — открытый и мягкий, и я удивлялся собственным чувствам к Стивену Волфу.

— Когда мне было, сколько сейчас тебе, — сказал он, — меня отлупили четверо. Отвели за дом и избили, за что — я так и не знаю. — Он секунду помолчал, он нисколько не волновался. Не скармливал мне слезливую историю о том, как его ненавидели другие ребята, и оттого он вырос, каким вырос. Он просто рассказывал случай. — И вот, когда я там валялся, в разобранном виде, я поклялся, что каждый из них получит свою долю того, что они вместе устроили мне. Я повторял это про себя и думал, как и что нужно сделать. Каждое утро и каждый вечер, и когда понял, что готов, я выловил их по одному и отделал будь здоров. После того, как я рассчитался с троими, четвертый попытался пойти на мировую. — Взгляд у Стива заострился, обратился вглубь. — Я отметелил и его — даже круче тех троих.

Стив умолк.

Он молчал, а я ждал продолжения, потом понял, что это уже все, и кивнул брату.

Его глазам в зеркале.

Секунду-другую я думал: «Зачем он мне это рассказывает?»

Не было в нем сейчас ни гордости, ни довольства. Разве что спокойное удовлетворение, как тогда на поле. А может, он был рад с кем-то поделиться, ведь ясно, что вряд ли он многим выкладывал то, что сейчас мне. Я не мог понять. Ну, это как обычно.

Выбравшись наконец из машины, я подумал: знает ли вообще кто-нибудь моего брата Стива? Знает ли его Сэл?

Я знал одно: Стив поговорил со мной, и это было неплохо.

Нет, это было здорово.

Он тронулся, и я помахал ему на прощанье, но он уже пролетел пол-улицы. У нас дома на кухне я застал Октавию.

А Руба — нет.

Все, можно считать, у них закончилось.

Она выглядела шикарно.

Ребята из переулка

В этом моем городе из головы, наверное, тысячи переулков.

Темные переулки, повсюду.

В каждом дерутся, режут, колотят и пинают уже упавшие тела.

Мы проходим по каждому переулку, смотрим и видим, что кто-то из побитых больше не поднимется, а кто-то встает и продолжает драться…

Наконец мы попадаем в переулок, где никого нет. Он одинок и безучастен, и только легкий ветерок бредет по его дну. И что-то шепчет мусору, подхватывает его, тащит.

Точно как меня.

Сейчас.

Этот пес.

А он крадется прочь, завидев, что в переулок заходит группа парней.

Говорят лишь их шаги, они приближаются и сразу же швыряют меня на землю. Их кулаки и боты летят мне в лицо и в корпус.

Ребра у меня трещат.

Сердце отчаянно пытается не выскочить.

Я смотрю на пса, молю о помощи, но она не приходит.

Помощь уже здесь.

Она в руках, в ногах, в запотевших голосах моих обидчиков, и, уходя, они переступают через меня и как ни в чем не бывало удаляются откуда пришли.

Кровь моя течет.

Земля холодна.

Надо мной возникает пес, смотрит на меня. Заставляет меня подумать обо всех других избитых в переулках. О победителях. О бойцах. О поверженных. И обо всех, кто не согласен остаться лежать на земле.

Пес ждет.

Глядит на меня.

Не сразу, но я подымаюсь на ноги.

Смотрю на пса — надо принимать решение.

Жажда пропитывает меня.

Заполняет.

Переливается через край.

Огнем вспыхивает у меня в глазах, и я смотрю вдоль переулка. И шагаю вперед, через боль, решая, решая. Выбирая. Понимая.

И говорю псу, что буду драться.

И жажда написана у меня в глазах.

6

Четыре слова:

— Черт тебя дери, Пушок.

Настроения выгуливать его как-то совсем не было, там более что мне пришлось довольно долго дожидаться Руба.

Сначала я сидел на кухне с Октавией.

Она, я заметил, не очень-то была рада, учитывая, что они с Рубом куда-то собирались пойти. Должно быть, это вылетело у него из головы. По крайней мере так я ей сказал. Но сам-то я знал. Руб не показывался специально. Я такое уже видел.

Он опоздает.

Будет пререкаться.

Скажет, что хватит с него этих наездов.

Для Руба это была подходящая тактика. Он был не прочь оказаться в роли негодяя.

У нас оставалась еда от обеда, но Октавия не стала. Мы вышли на крыльцо, болтали, даже умудрились посмеяться.

Я скинул куртку и предложил Октавии. Она приняла ее и через минуту сказала:

— Тепло, Кэм. — Он смотрела мимо меня. — Давненько мне так тепло не было…

Я где-то надеялся, что она говорит не только о куртке, но такими мыслями не стоило увлекаться. При таких мыслях заканчиваешь стоянием под чужими окнами и выжиданием того, что никогда не случится.

Так или иначе, когда мы вышли к калитке и я распахнул ее перед ней, Октавия вернула мне куртку.

Под луной, пришпиленной к небу, она спросила:

— Приходить больше нет смысла, так?

— Почему? — ответил я.

— По кочану, Кэмерон.

Она посмотрела вдаль, потом оглянулась.

— Все нормально.

И даже когда привалилась к калитке и руки и голос у нее задрожали, Октавия была хороша, и я это говорю не в смысле похоти. Я хочу сказать, она мне нравилась. Мне было жаль ее — за то, как с ней обошелся Руб. Какой-то миг она мне улыбалась только глазами. Такой раненой улыбкой, которой человек хочет тебе показать, что с ним порядок.

С этим она пошла прочь.

Она уже вышла за ворота, я спросил вслед:

— Октавия?

Она обернулась.

— Ты еще придешь?

— Может быть. — Она улыбнулась. — Когда-нибудь.

Октавия зашагала по улице, и было видно, что она бодрится, и что она молодец и красавица и у нее все хорошо. На несколько секунд я возненавидел своего брата Руба за то, как он с ней обошелся.

Еще, глядя вслед ее медленно удалявшейся фигуре, я вспомнил рассказ Руба: как они с Октавией пошли за мной, когда я отправился в Глиб и там стоял под окнами Стефани. Я живо увидел эту парочку: стоят, наблюдают за мной. Смотрят, как я смотрю. Должно быть, Октавия подумала тогда, что я жалок. Типа одинокий чертила, как выразился Руб. Может, теперь, покидая наш дом, она поняла, что я там чувствовал.

Но все-таки я догадывался, что все мысли ее были в ту минуту о Рубе. Не обо мне. Может, она думала о его руках, как они касаются ее, берут ее. Держат. А может, вспоминала смех или слова, разговоры. Этого мне никак не узнать.

Руб опоздал на ужин, наш старик его хорошенько отчитал, еще и за то вдобавок, что тот бросил Октавию одну. Я постарался при этом не присутствовать. Как только Руб покончил с ужином, я отправился со двора, забрать Пушка.

На улице похолодало, и настроения не было.

После всего.

Подморозило так, что мы сразу же накинули капюшоны, а изо рта у нас вылетал пар.

У Пушка из пасти тоже шел пар, особенно когда на него напал кашель. Мы, заторопившись домой, ускорили шаг.

Потом мы тупили в телик.

Я посмотрел на брата. Он почувствовал мой взгляд.

— Чего? — спросил он.

Я сидел на диване, Руб — на обшарпанном стуле.

— Октавия ушла?

Он посмотрел.

Сначала в сторону. Потом на меня.

Да.

Таков был ответ, и Руб знал, что его можно и не озвучивать. И я понимал, что Руб может ничего не говорить.

— У тебя есть новая?

И вновь ему можно было не отвечать.

— Как ее зовут?

Он помолчал, потом сказал.

— Джулия… Но не волнуйся, Кэм, — я еще ничего не сказал.

Я кивнул.

Я кивнул, сглотнул и крепко пожелал, что лучше бы Октавии такого не доставалось. За Руба в тот момент я не беспокоился ни капли. Я думал только о бедной девушке и вспоминал, как несколько лет назад Сару бросил один парнишка. Это ее убило, особенно когда она узнала, что у того была и другая девушка.

Мы с Рубом возненавидели чувака, который так обошелся с Сарой.

Мы его хотели прикончить.

Особенно Руб.

А теперь он сам стал этим парнем.

В какую-то секунду я чуть не заговорил с ним об этом, но в итоге лишь сидел дурак-дураком и смотрел на лицо Руба, в профиль. В нем не было никакого раскаяния. Он вроде вообще не думал о своем поступке.

Джулия.

Оставалось лишь догадываться, что там за Джулия.

Единственная проблема Руба была в том, что Октавия хотела знать все точно, и неделя еще не кончилась, а она пришла еще раз.

Они с Рубом отправились во двор, и через несколько минут Октавия одна прошла через дом на улицу. Заметив меня, она сказала: «Увидимся, Кэмерон», — и улыбнулась той же храброй улыбкой, как в последний вечер. Только на этот раз слезы в ее зеленых глазах были заметнее, вода поднялась выше, едва не проливалась. Мы постояли в коридоре, Октавия, поуспокоившись, сказала напоследок:

— Увидимся, Кэмерон.

— Да не. — Я тоже улыбнулся ей. Мы оба знали, что никто не видится с Камероном Волфом — по крайней мере из тех, кто не бродит по улицам целыми днями.

На этот раз она просила ее не провожать, но я тайком вышел на крыльцо и смотрел, как она уходила.

— Прости, — прошептал я.

Я думал, что последний раз вижу Октавию, девушку Руба.

Я ошибся.

Идем дальше

Мне холодно.

Без куртки.

Вышло так, что я забыл ее в переулке, и вот брожу с моим псом, ежась на ходу.

И впервые злюсь.

— Что там? — рыкаю я, но ответа нет. Мои уши ловят только шаги его лап и цокот когтей по дороге. И его дыхание. Морозное дыхание.

Похоже, мы бродим без цели — впотьмах шатаемся по улицам.

Сердце у меня сочится кровью.

Одиночеством.

Кровь стекает мне на ноги и брызжет на дорогу.

Боль из переулка одолевает меня, я спотыкаюсь.

Падаю.

И вот — неподвижно распластан на холодном днище города.

Окровавленный.

Подыхающий.

Скоро я снова чувствую рядом пса. Слышу, как он садится, потом ложится подле меня. Кладет морду мне на плечо, и его дыхание щекочет мне кожу.

Открываю глаза и краем зрения вижу его. Он спит, но ждет.

Ждет, чтобы я встал и зашагал дальше.

7

Джулия, конечно, оказалась полнейшей халдой. Больше мне о ней и сказать-то особо нечего. Халда (если вдруг вы не в курсе) — это девушка, которую можно назвать шлюховатой или гниловатой, но все-таки не проститутка в полном смысле, нет. Она постоянно жует жвачку. Много пьет и курит напоказ. Называет тебя педиком, голубцом или дрочилой с милой гримаской на лице. Носит разрисованные джинсы и майки с глубоким вырезом, не стесняется светить буферами. Украшения: от умеренного до обильного, возможно, с сережкой в носу или в брови для бунтарской оригинальности. Ну и, конечно, косметика. Иногда ее намазано килограммы, особенно если у нее на лице водятся прыщики, хотя чаще халда выглядит, в общем, довольно симпатично. Что она говорит и делает — вот там обычно она показывает себя страшилой.

Ну а Джулия?

Что сказать?

Она была шикарная. Блондинка.

И она была халда из халд.

— А это, значит, Кэмерон, — сказала она, впервые увидев меня.

Жуя при этом резинку с пониженным сахаром, которую так рекомендуют стоматологи.

— Привет, — сказал я, а Руб подмигнул мне.

Я понимал, к чему он мигает. Что-то вроде «Неплохая, а?» или «А ты б не отказался, верно?», или еще проще: «Клевые буфера, а?». Гаденыш.

Как вы можете догадаться, я поскорее смылся: эта девица выводила меня из себя на раз-два. Оставалось лишь надеяться, что Руб не поведет ее смотреть, как я околачиваюсь возле дома той Стефани. С Октавией я мог смириться — у нее было какое-то благородство. Великодушие. А эта! Она, скорее всего, тоже назвала бы меня «одиноким чертилой». Или ляпнула бы что-нибудь типа «Возьмись за ум!», или повторила бы какие-то фразы за Рубом, надеясь, что его обаяние впитается и в нее. Вот уж ни в жизнь. От меня не дождется (хотя, боже мой, как-то подумал я, гляньте на нее. Это же тело из «Инсайд спорта», провалиться мне!).

Но нет.

Я решил.

Вместо того чтобы действовать им на нервы, околачиваясь дома, я решил пойти в кино и действовать на нервы кому-нибудь там.

В холодную ветреную субботу, когда отцу не понадобилась моя помощь, я посмотрел целых три фильма кряду, потом сгонял в Глиб и уж оттуда отправился домой. Вечером я спустился в подвал и несколько часов писал свои слова, ощущая, как внутри меня все, что я есть, сдвигается и переворачивается.

Я уже лежал в постели, когда пришел Руб и завалился в свою, у противоположной стены. Он хохотнул раз-другой, потом мне пришлось выключить свет, и он сказал:

— Ну, Кэм?

— Что «ну»?

— Какие соображения?

— Насчет чего?

— Насчет Джулии.

— Ну… — начал было я, не желая его поздравлять с этой халдой, но и совать нос в их дела тоже не хотелось. Раненая темнота в комнате качалась и мялась, и я сказал: — По-моему, она ничего.

— Ничего?! — Руб восторженно повысил голос. — Да она, бляха-муха, просто королева, если хочешь мое мнение.

— Так я и не хочу, я ведь не спрашивал? — заметил я. — Ты меня спросил, я ответил.

— Умник нашелся. — Я посмеялся. — Ты нарываешься, что ли?

— Нет, конечно.

— Смари, блин, у меня…

Голос Руба стих, и он отключился, оставив меня одного в пульсирующей вокруг ночи.

И я лежал и час за часом не мог уснуть — думал про модель с обложки журнала в парикмахерской, потом про экзотическую супермодель из рекламы, которую крутили в кинотеатре. В своих мыслях я был с ними. В них. Один. Какие-то мгновения я думал даже о Джулии, но это было уж слишком. В смысле, извращения извращениям рознь. Даже для меня.

Утром о нашем с Рубом вечернем разговоре мы не вспоминали. Он поглощал на кухне ломти бекона, опять куда-то собираясь, а я оставался дома, потому что назавтра к школе надо было кое-что сделать.

Естественно, я знал, что Руб со своей Джулией, и все продолжилось по схеме.

Миновало недели две, все шло нормально. Обычная рутина.

Отец вкалывал как вол, тянул трубы.

Миссис Волф по-прежнему ходила убирать чужие дома да по нескольку смен пахала уборщицей в больнице.

Сара горбатилась сверхурочно.

Стив, как всегда, побеждал на футбольном поле, ходил на свою офисную работу и жил в съемной квартире со своей Сэл.

Руб гулял с Джулией.

А я писал дальше свои слова — когда у себя в комнате, когда в подвале. А еще несколько раз таскался в Глиб, больше уже по привычке, чем с какой-то целью.

И вот.

Пришел день, который все изменил.

Он… Я не знаю, как это объяснить.

Все это казалось совершенно нормальным, но в то же время как бы немного перекошенным.

Я, как обычно, слонялся по улицам.

И дотопал до пригорода, до Глиба, даже сам не сознавая, что туда иду.

Пришел туда, посидел, постоял, потоптался, даже поклянчил в уме какой-нибудь — любой — перемены.

Это был четверг, и в минуты умирания дня, когда последние лучи солнца вздыбились в небе, как под топор, я понял, что сзади кто-то есть, чуть сбоку. Почувствовал присутствие, тень, там кто-то укрылся за деревом.

Я обернулся.

Посмотрел.

— Руб? — позвал я. — Руб, ты?

Но это был не Руб.

Я сидел, привалившись к невысокой кирпичной ограде, и увидел, как в последние остатки света вышла фигура и медленно двинулась ко мне. Это была Октавия.

Это была Октавия, и она подошла ко мне и села рядом.

— Привет, Кэмерон, — сказала она.

— Привет, Октавия.

Я обалдел.

Тут над нами, только на мгновение, склонилось молчание и обоим пошептало.

Сердце у меня бросилось в горло.

А потом упало.

Рухнуло.

Октавия смотрела на то окно, куда пялился я. Окно Стефани.

— Ничего? — спросила она, и я понял, что она имеет в виду.

— Нет, сегодня ничего, — ответил я.

— А вообще когда-нибудь?

Я не смог справиться.

Поверьте, не смог…

Огромная дурацкая слезища набухла и выкатилась у меня из глаза. Сбежала по щеке мне в рот, и я почувствовал ее вкус. Почувствовал ее соленость на губах.

— Кэмерон?

Я повернулся к ней.

— Все нормально? — спросила она.

И после этого мне оставалось лишь выложить все, как есть.

Я сказал:

— Она не выйдет ни сегодня, ни в любой другой вечер, и тут я ничего не могу сделать. — И даже вдруг процитировал Руба: — Чувствуешь то, что чувствуешь, а та девушка не чувствует ко мне ничего. Вот и все… — Я отвернулся, смотрел в затухающее небо, пытаясь не расклеиться.

И вдруг спросил себя, а почему вообще я именно эту Стефани из Глиба мечтаю ублажать, именно в ней утонуть.

— Кэм? — позвала Октавия, — Кэм?

Она просила меня взглянуть на нее, но я еще не был готов. Вместо этого я поднялся на ноги и уставился на дом. Там горел свет. Шторы задернуты, а девушки, как всегда, не видать.

Зато девушка была рядом со мной, она тоже поднялась с травы, и мы стояли бок о бок, привалившись к стене. Она смотрела на меня и заставила к ней обернуться. Она позвала еще раз.

— Кэм?

И я наконец ответил, негромко, застенчиво.

— Да?

И в безмолвии городской ночи в лице Октавии трепетал крик — она спросила:

— А ты придешь постоять под моими окнами?

Домой

Я знаю лишь, что мы что-то ищем.

Мы сидим неподвижно: я — привалившись к стене, пес — рядом.

«Не сиди, — я понимаю его мысли, — чего ты ждешь?».

Но я все равно сижу.

Мне нужен ответ. Мне надо знать, куда мы идем, что ищем.

Ветер принимается кричать. И превращается в вой — завывающий ветер, что волочит по улицам мусор, пыль и песок.

Взгляд пса обращен на меня.

Карабкается к моим глазам.

И вот тут я понимаю. Тут я и вижу ответ.

Этот пес ведет меня домой, — но это место мне не знакомо. Это новый дом и такое место, которое мне предстоит обрести с боем.

8

Она вломилась в меня.

Вломилась, и все.

Ее слова забрались в меня, схватили мою душу за грудки и потянули прочь из тела.

Слова и голос, Октавия и я, вот как было. И моя душа на безмолвной, заштрихованной тенями улице. И я мог только смотреть, как она берет мою руку и нежно оборачивает своими.

Я вбирал ее в себя целиком.

Было холодно, и пар вылетал у нее изо рта. Она улыбалась, а волосы то и дело падали ей на лицо, так красиво и так по-человечески. Внезапно у нее оказались самые теплые глаза из всех, что мне случалось видеть, и легкое движение ее губ словно тянулось ко мне. На своей руке я чувствовал ее пульс, он несильно тукал сквозь кожу. Плечи у нее были хрупкие, и мы с ней стояли на городской улице, которую мало-помалу заливала темнота. Ее рука держалась за мою. Девушка ждала.

Меня пронизывал беззвучный вой.

Мерцали уличные фонари.

Я замер. Совершенно замер — и глядел на нее. Глядел на ее истинность, замершую передо мной.

Я хотел излить себя, рассыпать слова по тротуару, но молчал. Эта девушка задала мне самый прекрасный в мире вопрос, а я начисто онемел.

«Да», — хотелось мне сказать. Хотелось это прокричать, поднять ее на руки, держать и повторять: «Да. Да. Я приду стоять у тебя под окном, когда захочешь», — однако ничего этого не сказал. Мой голос пробрался ко мне на язык, но так и не вырвался наружу. Он помялся где-то там и растаял, стек в горло.

Минута зазияла, рассеченная. Кусками развалилась вокруг меня, и я совершенно не представлял, что будет дальше — и от кого будет: от меня или от Октавии. Мне хотелось склониться к земле и подобрать каждый осколочек этой минуты, и рассовать по карманам. И как-то даже мне слышался голос моей души, где-то рядом, он подсказывал, что делать, что сказать, но я не понимал его. Тишина вокруг была слишком плотной. Она меня оглушила, но вдруг я почувствовал, что пальцы Октавии на миг чуть крепче сжали мои.

И отпустили.

Медленно она расслабила руку, и все кончилось.

И моя рука, отпущенная ею, упала, слегка шлепнув меня по боку.

Октавия посмотрела.

В меня, а потом в сторону.

Было ли ей обидно? Ждала ли она от меня слов? Хотела, чтобы я снова взял ее руку? Чтобы притянул ее к себе?

Вопросы лаяли на меня, но я ничего так и не попытался делать. Стоял столбом, беспомощным безнадежным кретином, ждущим какой-то перемены.

В конце концов только голос Октавии затоптал пылающее молчание ночи.

Спокойный храбрый голос.

Она сказала:

— Ты… — Помолчала нерешительно. — Ты подумай об этом, Кэм.

И после секундного колебания и еще одного взгляда мне в душу она развернулась и пошла прочь.

Я провожал ее взглядом.

Ее ноги.

Ее ступни, в шаге.

Ее волосы, рассыпавшиеся эхом в темноте по ее плечам.

И я крутил в голове ее голос, и этот вопрос, и чувство, что в тот момент поднялось во мне. Оно вопило во мне, обдало теплом, потом холодом и выбросилось внутрь меня. Почему я ничего не ответил?

«Почему ты ничего не ответил?» — бранил я себя.

Мне еще было слышно ее шаги.

Ее ступни так легко вспархивали и приземлялись, Октавия удалялась от меня в сторону железнодорожной станции.

Она не оборачивалась.

— Кэмерон.

Окликнул меня чей-то голос.

— Кэмерон.

Отчетливо помню, что руки у меня были в карманах, и, обернувшись направо, клянусь, я почти увидел очертания своей души, так же привалившейся к кирпичной стене и тоже спрятавшей руки в карманы. Она смотрела на меня. Пристально. И сказала еще несколько слов.

— Ты чего, бляха, вытворяешь? — спросила она меня.

— Что?

— В каком смысле «что»? Ты что, не побежишь за ней?

— Не могу. — Я потупился в свои старые кроссы и обтерханные края джинсовых штанин. Не подымая глаз, сказал: — Все равно уже поздно.

Моя душа придвинулась ближе.

— Черт тебя дери, пацан! — Лютые слова. Они заставили меня поднять взгляд и поискать лицо, связанное с голосом. — Ты торчишь под окнами какой-то девицы, которой на тебя плевать с высокой колокольни, а когда приходит что-то настоящее — распускаешь нюни! Что ты вообще за человек такой?

На этом душа замолкла.

Голос резко оборвался.

Что она хотела сказать, было сказано, и мы опять стояли у стены, руки в карманы, рты наполнялись молчанием.

Прошла минута.

Потекла и миновала следующая, и еще одна. Время шелестело по моим мыслям, как подошвы уходящей Октавии.

Наконец я оторвался от стены.

А прошло уже минут пятнадцать.

Я еще разок посмотрел на дом, понимая, что, наверное, вижу его в последний раз, и зашагал к станции Редферн, под электрическими проводами, сквозь уличный холод. Мерцали в домах свинцовые окошки, когда на них наскакивали уличные фонари, и я слышал, как мои ноги отрывались от земли и хватали дорогу — я перешел на бег. Где-то позади — дыхание и топот моей души. Я хотел добежать до станции быстрее нее. Так было надо.

Бежал.

Холодный воздух заплескивался мне в легкие, а я все повторял про себя имя Октавия. Я бежал, пока руки у меня не заныли так же, как ноги, а в голове не застучала, разогнавшись, кровь.

— Октавия, — сказал я.

Сам себе.

И бежал дальше.

Мимо университета.

Мимо заброшенных магазинов.

Мимо компании ребят такого вида, что того и гляди грабанут.

— Нажми, — подгонял я себя, когда мне казалось, что сбавляю ход, и всматривался в даль, надеясь разглядеть ноги и походку Октавии.

На станции огромная толпа текла через турникеты, и мне удалось протиснуться между парнем с чемоданом и женщиной с букетом. Я перебежал на линию Иллаварра, слетел вниз по эскалатору, мимо костюмов, портфелей и самых разных зачерствевших к вечеру духов, одеколонов и укладочных лаков.

Доскакал до его подножья.

Чуть не споткнулся.

«Ужас, какая толпа!» — думал я, но мало-помалу протискивался по платформе. Пришел поезд, все кинулись в него: и лезли, и качали головами, натыкаясь на меня. Там довольно гнусный стоял запах, как от чьей-то потной подмышки. Он лизал мое лицо, но я упрямо протискивался, озираясь, сквозь толпу.

— С дороги, — зарычал кто-то, и мне не оставалось иного, кроме как.

Влезть в поезд.

Я влез в вагон, набитый людьми, и оказался рядом с усатым чуваком, который, похоже, и источал «аромат» прогорклого подмышечного пота. Мы вцепились в сальный металлический поручень, но вот поезд двинулся, и я двинулся тоже.

— Простите, — сказал я, — виноват. — И стал протискиваться в нижний ярус. Решил, что сначала пройду нижним ярусом по всем вагонам, потом в обратном направлении — верхним. То был единственный поезд на Хёрствилл. Она должна была ехать в нем.

В моем вагоне Октавии не оказалось. В следующем тоже.

Я распахивал дверь в тамбур, и вокруг меня визжал холодный тоннельный воздух, пока за спиной не хлопала следующая дверь, в другой вагон. Один раз я чуть не зашиб дверью свою душу, которая слишком уж наступала мне на пятки.

— Вон, смотри!

Это ее, души, голос выхватил для меня Октавию из толпы пассажиров, набившихся в пригородный поезд.

И я увидел ее в тот самый момент, когда поезд, задребезжав, вырвался из тоннеля в чуть разбавленные угольные чернила ночи. Она стояла там же, где, несколькими вагонами раньше, я, но смотрела в другую сторону. С нижнего яруса я видел только ее ноги.

Шаг.

Другой.

Я протиснулся поближе, добрался до лесенки и полез наверх.

И скоро уже увидел Октавию в полный рост.

Она смотрела в мутное вагонное окно. Хотелось бы мне в ту минуту знать, о чем она думает.

Я уже подобрался близко.

Мне были видны ее шея и как дышат ее ребра. Рука, крепче сжавшая поручень в момент, когда вагон сбился с ритма, а свет потускнел и моргнул.

«Октавия», — позвал я мысленно.

Душа подпихнула меня вперед.

— Давай, — поторопила она, но не приказывая, не требуя, не задирая меня. Она просто подсказывала, как надо, что мне нужно сделать.

— Ладно, — шепотом ответил я.

Я придвинулся и оказался позади нее.

Фланелевая рубашка.

Белизна шеи.

Измятые потоки волос, падающие на спину.

Плечо…

Я поднял руку и коснулся его.

Она обернулась.

Она обернулась, и я пролил в нее взгляд, и во мне засквозило какое-то странное, новое чувство. Боже, как она была хороша. Я услышал собственный голос:

— Я приду под твое окно, Октавия, — я даже улыбнулся. — Приду, завтра.

Тут она вздохнула, на миг прикрыла глаза и улыбнулась в ответ. Улыбнувшись, сказала:

— Хорошо, — тихим голосом.

Я придвинулся еще, схватил ее за рубашку на животе и держал — с облегчением.

На следующей станции я сказал, что мне пора выходить.

— Увидимся завтра? — спросила она.

Я кивнул.

Двери распахнулись, я вышел на перрон. Я понятия не имел, где оказался, но лишь поезд тронулся и пополз, я двинулся рядом, все еще впиваясь в Октавию взглядом, сквозь стекло.

Поезд скрылся, я стоял на перроне, наконец сознавая, какой на улице холод.

Тут я вдруг заметил.

Душа.

Ее не было рядом.

Я стал озираться, но скоро понял.

Она не вышла из вагона со мной. Она осталась в поезде — с Октавией.

Рельсы

Я поднимаюсь, и в походке пса появляется какое-то нетерпение. Ему до смерти хочется, чтобы я шел за ним.

Меня вдруг прошибает.

Горячая тяжесть пронизывает меня.

Я бегу за псом, гонюсь за ним через дороги, сквозь воющий ветер. Пес поначалу то и дело оглядывается, но скоро понимает, что я не отстану.

Он ведет меня.

Тащит.

И вот мы бежим к железнодорожной линии, едва не обдирая дорогу, и я вижу. Я замечаю его вдали, когда мы выскакиваем на рельсы. Поезд, мерцающий огнями; и я прибавляю ходу, догоняя.

Бегу.

Торгуясь с усталостью, — обещая ей себя позже, только бы дала не сдохнуть сейчас.

Бежать.

Бежать, и…

И вот я вижу их.

Я вижу его, как он продирается сквозь вагоны и добирается, куда нужно, а за плечом у него душа, что-то нашептывает.

Она оборачивается. Он берет ее за рубашку.

Поезд катит быстрее.

Обгоняет нас и исчезает вдали, я замедляю шаг, останавливаюсь, складываюсь пополам, бросаю ладони на колени.

Пес по-прежнему рядом, и я гляжу на него, как бы говоря: «Если на пути домой меня ждет еще что-то подобное, это здорово».

9

— Эй, — окликнул меня Руб вечером, когда я наконец оказался дома, — у тебя случилось чего? Ты поздновато, а?

— Поздновато, — я кивнул.

— Суп в кастрюле, — вступила в разговор миссис Волф.

Я поднял крышку и заглянул внутрь — ничего ужаснее придумать невозможно. Зато кухня от этого сразу опустела, что было мне на руку, поскольку у меня совершенно не осталось настроения на расспросы, особенно Рубовы. Что я должен был ему ответить? «А, знаешь, чувак, гулял тут с твоей бывшей девчонкой. Ты ведь не против, правда?» Ага, ага.

На суп ушло несколько минут, и я ел его в одиночестве.

И пока ел, потихоньку впитывал в себя, что произошло. Ну, в смысле, такие вещи не каждый день с тобой случаются, а когда все же случаются, как ни крути, без усилия в них не поверишь.

Ее голос все возвращался и возвращался.

— Кэмерон?

— Кэмерон?

С какого-то раза я обернулся и увидел, что со мной разговаривает еще и Сара.

— Ты норм? — спросила она.

Я улыбнулся в ответ.

— Конечно. — И мы вместе помыли посуду.

Потом мы с Рубом пошли за Пушком и прогуливали его, пока он опять не начал пыхтеть.

— Слушай, ужасно хрипит, — встревожился Руб, — может, у него грипп или еще чего. Венеричка.

— Как это — венеричка?

— Ну, как это. Типа половая зараза.

— Ну, это вряд ли.

Когда мы возвращали Пушка Киту, тот заметил, что шерсть сильно свалялась, что закономерно: эта собака состояла, по-моему, на девяносто процентов из меха, на пару — из мяса, еще чуток пришлось на кости и один-два процента — лай, скулеж и выкрутасы. Так-то в основном мех. Хуже, чем у кошки.

Мы потрепали его на прощанье и отвалили.

Дома на крыльце я спросил Руба, как ему его Джулия.

«Халда», — представил я его ответ, но знал: Руб такого не скажет.

— Знаешь, неплохо, — ответил он. — Не суперлюкс, но и не брак. Грех жаловаться. — У Руба девицы быстро проходят от «королевы» до «грех жаловаться».

— Ясно.

В какой-то миг я едва не спросил, в какой категории у него стояла Октавия, но меня она интересовала совсем не в том смысле, в каком Руба, так что и спрос был бы ни к чему. Это не имело значения. А имело то, как мысли о ней глубоко прожигают меня. Перестать о ней думать я просто не мог — все убеждал себя в том, что случилось.

Появление Октавии на улице в Глибе.

Ее вопрос.

Поезд.

Минута за минутой.

Мы посидели еще чуток на старом продавленном диване, что папаша вынес из дому несколько лет назад, смотрели, как мимо катится улица.

— Чего уставились? — цыкнула на нас халдоватая девица, лениво шлепавшая мимо.

— Ничего, — ответил Руб, и нам осталось только ржать, пока она ни с того ни с сего крыла нас матом, замедлив шаг.

Потом мои мысли потекли внутрь.

С каждой секундой Октавия все дальше углублялась в меня. И даже когда Руб снова заговорил, я все еще был в поезде, протискивался сквозь пассажиров, пот, пиджаки.

— Мы в субботу едем с батей? — Руб пресек мои мысли.

— Скорее всего, — ответил я, и Руб поднялся и пошел в дом. А я еще довольно долго просидел на крыльце. Думал про завтрашний вечер и стояние у дома Октавии.

Ночью я не спал.

Простыни прилипли ко мне, я вертелся и путался в них. Посреди ночи я даже встал и пошел посидеть на кухне. Был третий час, и миссис Волф, по дороге в туалет, зашла глянуть, кто тут не спит.

— Привет, — тихонько сказал я.

— Ты чего тут сидишь? — спросила она.

— Не спится.

— Ну, ложись поскорее, ладно?

Я посидел еще немного, радиопрограмма со звонками в студию болтала и спорила сама с собой на кухонном столе. Всю ту ночь меня наполняла Октавия. И я даже думал, не сидит ли она сейчас у себя на кухне, думая обо мне.

Может, да.

Может, нет.

В любом случае, завтра мне предстояло туда пойти, и, казалось, часы испарялись медленнее, чем это вообще мыслимо.

Я вернулся в постель — ждать. Взошло солнце, я поднялся вместе с ним, и потихоньку день понес меня. В школе была обычная мешанина шуток, полных уродов, толканий да время от времени смеха.

После школы я пережил несколько тревожных секунд. Я не знал точно, как фамилия Октавии, и перепугался, что не найду ее в телефонной книге. Но отлегло, я вспомнил. Эш. Октавия Эш. Узнав адрес, я отыскал ее улицу на карте и понял, что это десять минут ходу от станции, если только я не заблужусь.

Перед выходом я перепрыгнул к соседям и немного потрепал Пушка. Можно сказать, я нервничал. Трясся как сумасшедший. Я перебрал в уме все мыслимые плохие исходы. Поезд сойдет с рельсов. Не смогу найти нужный дом. Буду стоять не у того дома. Я про все это успел подумать, пока гладил меховой ком, который катался кверху пузом и даже вроде улыбался, когда я чесал ему живот.

— Пожелай мне удачи, Пушок, — сказал я тихо, подымаясь, чтобы уйти, но он только поставил на меня лапы и посмотрел с видом «А ну гладь дальше, чмо ленивое!». Но я все же перескочил за ограду, прошел сквозь дом и рванул. Оставил записку, что, наверное, зайду вечером к Стиву, чтобы никто не беспокоился, где я. (Тем более, шансы были, что я так и так у него окажусь.)

Оделся я как всегда. Старые джинсы, моя черная ветровка, фуфайка и старые боты.

Перед выходом я пошел в ванную и попробовал прилизать волосы, чтоб не торчали, но это все равно, что пытаться преодолеть силу тяготения. Эти волосья торчат, что с ними ни делай. Густые, как собачья шерсть, и всегда какие-то растрепанные. Никогда не мог с ними совладать. «И вообще, — подумал я, — надо постараться выглядеть, как вчера. Вчера же мой вид ее не отпугнул, значит, и сегодня пойдет».

Все решено. Поехал.

Входная дверь за мной грохнула, сетчатая задребезжала. Будто обе двери выпинывали меня из прежней жизни, которую я вел в этом доме. Меня вышвырнули в большой мир — впервые. Сломанная покосившаяся калитка со скрипом распахнулась, выпуская меня, и я осторожно прикрыл ее за собой. Я ушел, и ярдов где-то с пятидесяти на ходу оглянулся на дом, где живу. Он не был прежним. И никогда не будет. Я шагал.

Мимо медленно текли машины, и в какой-то момент, когда движение застопорилось, пассажир в одном такси плюнул из окна и чуть не угодил мне на ботинок.

— Господи! — воскликнул он. — Извини, друг.

Я только улыбнулся и сказал:

— Ничего страшного.

Я не имел права отвлечься. Не сегодня. Я почуял аромат другой жизни, и ничто не могло сбить меня со следа. Я догоню ее. Я найду в себе ее обиталище. Найду, изведаю, заглочу. Тот парень мог бы и в рожу мне плюнуть: я бы утерся и пошел своей дорогой.

Никаких отвлечений.

Никаких сожалений.

Еще был день, когда я дошел до Центрального, купил билет и спустился под землю. Платформа двадцать пять.

Я ждал, стоя в глубине перрона, пока не почувствовал холодное дуновение от поезда, несущегося по тоннелю. Оно овеяло мне уши, а потом в них загремел рев и упал до усталого тяжкого выдоха.

Подошел старый поезд.

Обшарпанный.

В последнем вагоне на нижнем ярусе ехал старик с приемником и слушал джаз. Он улыбнулся мне (редчайшее событие в любом виде общественного транспорта), и я понял, что сегодня все будет, как надо. Я почувствовал, что заслужил это.

Мои мысли неслись вместе с поездом.

А сердце старалось не торопиться.

Доехали до Хёрствилла, я поднялся, выбрался из вагона и, к своему удивлению, без труда нашел нужную улицу. Обычно во всем, что касается ориентирования, я полный болван.

Пошел по улице.

Разглядывал каждый дом, пытаясь угадать, который из них — Хауэлл-стрит, тринадцать.

Когда нашел, увидел, что он почти такой же маленький, как наш, и краснокирпичный. Уже начало смеркаться, и я стоял у этого дома, дожидаясь и надеясь, руки в карманы. Там были ограда, и калитка, и подстриженная лужайка с дорожкой. Я стал гадать, выйдет ли Октавия.

Со станции шли люди.

Проходили мимо меня.

Наконец, когда улицу залила та же темнота, что и прошлым вечером, я отвернулся и стал смотреть на дорогу, полусидя, полулежа спиной на ограде. Через пару минут она появилась.

Я едва услыхал, как открылась дверь, как она приблизилась, но, когда Октавия остановилась у меня за спиной на расстоянии вытянутой руки, я безошибочно почувствовал ее присутствие. Почувствовал ее, представил ее сердцебиение…

Я даже сейчас вздрагиваю, вспоминая прикосновение ее прохладных рук к моей шее и голоса — к моей коже.

— Привет, Кэмерон, — сказала она, и я повернулся к ней. — Спасибо что пришел.

— Да ну что там, — ответил я. Голос у меня вышел сухой и треснувший пополам.

Я, помню, улыбнулся, а сердце у меня купалось в собственной крови. Больше не нужно сдерживаться. Тысячу раз я проживал это мгновение в воображении, и вот, когда оно пришло наяву, я уж его не упущу. Нипочем не профукаю.

Я шагнул вдоль изгороди, вошел в калитку и, подойдя к Октавии, взял ее руку и не отпускал.

Я поднял ее к губам и поцеловал. Поцеловал пальцы и запястье: нежно, как только смог неуклюжими губами, а потом глянул ей в глаза и понял, что прежде с ней такого не случалось. Думаю, ее брали только нахрапом, и моя нежность ее удивила.

Глаза у нее расширились.

Лицо стало чуточку открытее.

Губы растянулись в улыбку.

— Пошли, — сказала Октавия, ведя меня за калитку, — сегодня у нас не так уж много времени.

И, почтя касаясь друг друга, мы двинулись по дорожке.

Дальше по улице был старый парк, и там я копался в себе: что бы сказать?

Ничего не нашлось.

В голову приходила только дикая чушь типа погоды и подобной ерундистики, но я не собирался опускаться до такого. Октавия, впрочем, все еще улыбалась мне, без слов сообщая, что можно и не разговаривать. Это было нормально: не подкатывать к ней с рассказами, комплиментами или еще какими-то словами, которые говорят, лишь бы что-нибудь говорить. Октавия шла и улыбалась, в молчании ей было лучше.

В парке мы просидели долго.

Я предложил ей свою куртку и помог надеть, но после этого не было уже ничего.

Ни слов.

Ни иного.

Не знаю, чего я ждал, но я абсолютно не понимал, как с этим быть. Не понимал, как вести себя рядом с девушкой, для меня все, чего она могла хотеть, было совершенно окутано тайной. Я даже не догадывался. Я знал только одно — что хочу ее. Это была простая часть. Но вот как узнать, что надо делать? Как, черт подери, у меня может хоть что-то здесь получиться? Вот скажите, а?

Трудности мои, думал я, оттого, что я слишком долго жил внутри своей одинокости. На девушек я смотрел всегда издали, редко приближаясь даже настолько, чтобы почувствовать их запах. Конечно, я их хотел, но, пусть и маялся, что не могу ими обладать, так жить было даже в чем-то проще. Никакого давления. Никаких неудобств. В самом деле, легче представлять, как все должно произойти, чем столкнуться с этим в жизни. Можно придумывать идеальные ситуации и как я буду действовать, чтобы покорить девушку.

Но можно совершить любые подвиги, пока это не на самом деле.

А вот когда на деле, твоего падения ничто не смягчит.

Никто не постелет на землю коврик, и в тот вечер в парке я чувствовал, что все как никогда всамделишное. И себя — как никогда беспомощным. Вот как это ощущалось, и казалось, так будет всегда.

Прежде в жизни было главное — добывать девчонок (ну, или мечтать об этом).

А теперь — узнавать их.

И это совсем, совсем другое дело.

И в тот момент речь шла о конкретной девчонке и о том, как понять, что надо делать.

Я думал, пытался продраться сквозь собственные мысли к неуловимому прозрению: что делать. Мысли пригвоздили меня, прибили к месту, чтобы подумал. В конце концов я попробовал убедить себя, что все само как-то образуется. Но само по себе ведь ничего не образовывается.

«Так, ну ладно», — говорил я себе, пытаясь собраться. Я даже стал перечислять в уме все, что сделал правильно.

Я догнал ее в поезде накануне.

Я говорил с ней и пообещал прийти к ней под окна.

Господи, я даже поцеловал ей руку.

Но теперь все-таки нужно было разговаривать, а сказать мне было нечего.

«Ну как это тебе нечего сказать, чертов тупица?» — взывал я к самому себе.

И упрашивал себя.

Несколько раз.

Сидя с Октавией на занозистой скамье и придумывая, что предпринять дальше, я горько досадовал на себя.

В какой-то миг я открыл было рот, но из него не раздалось ни единого звука.

В конце концов мне осталось лишь посмотреть на нее и сказать:

— Прости, Октавия. Прости, с меня никакого, блин, толку.

Октавия покачала головой, и я увидел, что она не согласна.

— Тебе совсем не обязательно разговаривать, — тихо сказала она. Заглянула мне в лицо. — Ты можешь вообще ни слова не говорить, я и так знаю, что у тебя добрая душа.

Вот в этот момент ночь лопнула, и небо глыбами обвалилось вокруг меня.

Молчание

Я стою в темноте.

Дрожу.

Ветер стихает.

Исчезает.

Он падает на четвереньки и оседает в молчание.

Я останавливаюсь.

И пес останавливается.

И.

Осталось.

Лишь.

Одно молчание.

Его звук похож на распад, будто сердце рвется, начиная с изнанки.

Оно крадется за мной внутри.

Сковывает меня и смотрит, как я пытаюсь освободиться.

Я даже думаю, оно хочет стереть меня совсем.

И хоть залай, хоть попробуй вырваться, оно не выпустит ни за что.

Я где-то надеюсь, что заговорят вот эти написанные слова. Надеюсь, что они вспыхнут, возопиют, закричат.

Надеюсь, они закричат.

И разобьют мое молчание…

Я разворачиваюсь, и мы с псом идем дальше.

Наши шаги.

Беззвучны.

10

Сара поняла.

Когда я в тот вечер вернулся домой, она все вычислила с одного взгляда. И тут же все выложила, не дав мне проскользнуть мимо нее в свою комнату.

Это было занятно.

Невероятно.

Откуда она могла быть так уверена — так уверена, чтобы, едва я вошел, остановить меня, упереться мне в грудь ладонью и шепотом, с ухмылкой, спросить:

— Ответь мне, Кэмерон. Как зовут девушку, которой под силу так разогнать твое сердце?

Я усмехнулся в ответ, обалдевший и смущенный. Удивленный.

— Да никак, — отрекся я.

— Ха!

И короткий смешок.

«Ха».

Это все, что он сказала, отнимая руку от моей груди и отворачиваясь, все еще с улыбкой.

— Молодец, Кэмерон, — так она закончила, удаляясь. Потом еще раз обернулась ко мне: — Ты того стоишь. Я серьезно.

И ушла, а я стоял и вспоминал все, что произошло сразу после того, как глыбы неба рухнули вокруг меня.

Мы с Октавией еще немного посидели на скамейке, а на улице тем временем холодало. Но лишь когда она стала дрожать, мы поднялись и побрели к ее дому. По дороге один раз ее пальцы коснулись моих, и она легонько подержалась за мою руку.

У калитки я понял, что в дом не захожу. Это чувствовалось.

Прощаясь, Октавия сказала:

— В воскресенье я буду на причале, если вдруг захочешь прийти. Где-то в районе полудня.

— Ладно, — отозвался я, тут же представив, что стою и смотрю, как Октавия играет, а ей в куртку прохожие кидают деньги. Яркое синее небо. Вспухающие облака. Стрелы солнца тянутся с небес. Я все это ясно увидел.

— И знаешь, что? — сказала она. Я вернулся из видений. — Я тебя подожду. — Она уронила взгляд до самой земли и вновь подняла — мне в глаза. — Понимаешь, о чем я?

Я кивнул, медленно.

Она подождет — пока я не научусь говорить и вести себя с ней, как мог бы. Наверное, нам обоим оставалось надеяться, что это лишь вопрос времени.

— Спасибо, — ответил я, и Октавия не бросила меня у калитки смотреть, как она уходит, а осталась сама и махала мне всякий раз, когда я оборачивался глянуть на нее еще разок. И с каждым этим взглядом я шептал: «Пока, Октавия», — и наконец, свернув за угол, снова оказался один.

Дорогу домой затуманил полумрак ночного поезда. Лязганье вагонов, летящих по рельсам и по стрелкам, все еще несется сквозь меня. И я снова вижу, как сижу в поезде, возвращаясь туда, откуда приехал, но это место никогда не будет прежним.

Чудно, что Сара это немедленно уловила.

Она тут же заметила во мне перемену: в том, как я существую в нашем доме. Может, я по-другому двигался или говорил, не знаю. Но точно стал другим.

У меня были мои слова.

И Октавия.

И временами казалось даже, что я больше не буду скулить. Я больше не выклянчивал, как раньше, ошметков все-путемности. Я приказал себе терпеть и ждать: ведь я наконец-то подошел близко к тому, где хотел быть. Я боролся за это — и вот почти достиг цели.

Сильно позже явился Руб и, как всегда, завалился на кровать.

Прямо в ботинках.

В полурасстегнутой рубахе.

Он принес с собой легкий запашок пива, табака и своего всегдашнего дешевого одеколона, который ему и нужен-то не был, потому что девчонки и так на него вешались.

Громкое дыхание.

Улыбка во сне.

Это был типичный Руб. И типичный вечер пятницы.

И еще он оставил свет, так что мне пришлось вставать и выключать.

Мы оба отлично знали, что утром папаня подымет нас еще до зари. Я также знал, что Руб встанет и будет выглядеть помятым и усталым, но все равно будь здоров клево. Он умел, мой братишка, и это меня дико бесило.

Лежа в кровати у противоположной от него стены, я думал, что он скажет, когда узнает про нас с Октавией. В уме я перебрал полный список вариантов, поскольку от Руба можно ждать любой реакции — в зависимости от того, что происходит, что было раньше и что должно произойти дальше. Вот некоторые из вариантов, что пришли мне в голову:

Он даст мне крепкого подзатыльника и скажет: «Ты что себе думаешь, Кэм?» Еще подзатыльник. «Чего затеял с бывшей девушкой брата!» Еще затрещина и еще одна вдогонку, для острастки.

В то же время он мог просто пожать плечами. Без ничего. Без слов, без злобы, без настроения, без улыбки, без смеха.

А мог хлопнуть по спине со словами: «Что ж, Кэм, самое время тебе засучить рукава».

А может он остолбенеет.

Не.

Это уж никак.

Руб не столбенеет никогда.

Если ему не придет на ум никакого комментария, он, скорее всего, уставится на меня и воскликнет:

— Октавия? Че, правда?!

Я кивну.

— Серьезно?!

— Угу.

— Ну так это ж офигенно, вот что!

Все эти ситуации перемешивались в моей голове, пока я медленно проваливался в сон. Сновидения стаскивали все в кучу, пока крепкая рука не разбудила меня, встряхнув в четверть седьмого на следующее утро.

Старик.

Клиффорд Волф.

— Пора вставать, — раздался из темноты его голос, — и эту ленивую скотину разбуди. — Он указал большим пальцем на спящего Руба, но я точно знал, папаша улыбается. У нас с Рубом и папашей «скотина» — это выражение нежности.

Ехать в тот день надо было в Бронти, на самое побережье.

Мы с Рубом целый день потели, роя траншею под домом, и слушали радио.

В обед мы все пошли на пляж, и отец взял нам обязательную рыбу в тесте с жареной картошкой. Поев, мы с Рубом двинули к воде, смыть с рук жир.

— Ледяная, сука, — предупредил меня Руб, но сам все равно зачерпнул ее и плеснул себе в лицо и в густые рыжеватые кудри.

На пляже было много выброшенных прибоем ракушек.

Я закопался в них и стал выбирать самые красивые.

Руб глядел, глядел.

— Что это ты делаешь? — спросил он.

— Так, ракушки собираю.

Он посмотрел на меня изумленно.

— Ты че, блин, педик, что ли?

Я глянул на ракушки в руке.

— А что такого?

— Иисусе! — Руб рассмеялся. — Он и есть, а?

Я только бросил на него взгляд и рассмеялся в ответ, потом подобрал новую ракушку: чистую и гладкую с изящным тигровым узором. Посередке у нее была маленькая дырочка, смотреть сквозь.

— Вот, глянь.

Я протянул ракушку Руб.

— Ничего так, — признал он, и пока мы бродили взглядами в океане, добавил: — Не, ты нормальный, Кэмерон.

Я лишь потаращился еще пару секунд, и мы повернулись и пошли назад. Старик уже послал нам свое «Эй!», призывая на работу. Мы пересекли пляж, выбрались на улицу. В тот же день, позже, Руб рассказал мне кое-что. Об Октавии.

Началось довольно невинно: я спросил, сколько у него, по его подсчетам, было подружек.

— Не могу сказать, — ответил Руб, — никогда не считал. Наверное, двенадцать-тринадцать.

Какое-то время в подвале раздавался только скрежет лопат, но я-то знал, что мой брат, как и я, пересчитывает в уме девчонок, каждую трогая мнимым пальцем.

За этим занятием я не смог не спросить его.

— Руб? — позвал я.

— Помолчи — я пытаюсь посчитать.

Я не послушал и продолжил. Начав этот разговор, я не намерен был останавливаться.

— Почему ты бросил Октавию? — спросил я. Руб замер с лопатой в руках. Ответ.

— Все просто, — сказал он. — Потому что эта девчонка — самый странный чел, какого я только встречал. Страннее тебя, если ты можешь такое представить.

— Чем? — Я так и глядел в рот Рубу, а он рассказывал мне об Октавии Эш. Я даже видел его дыхание, вылетавшее изо рта вместе со словами.

— Ну, во-первых, — начал он, — сегодня ты ее щупаешь, где хочешь, а завтра она тебя и близко не подпускает. — Какая-то мысль пролетела у него в голове. — И раздеть ее совершенно невозможно, — Руб ухмыльнулся. — Поверь, я пробовал. — И все же я чувствовал, что Руб недоговаривает. Он договорил: — Но, что страннее всего, эта девчонка ни разу не пригласила меня к себе домой. На порог не пустила. Я так и не знаю, какого цвета у нее входная дверь…

— Ты ее бросил из-за этого?

Он посмотрел на меня задумчиво и без лукавства, потом улыбнулся.

— Не.

Он слегка покачал головой.

— А из-за чего?

— Ну… — Он пожал плечами. — Не буду врать, Кэмерон. Это она меня бросила. В тот вечер, когда она вернулась, я думал, она будет плакать и скандалить, как некоторые, бывало. — Руб покачал головой. — Но не тут-то было. Она пришла и дала мне отставку. Сказала, что я того не стою.

Больше всего меня смутило, что Руб так спокойно об этом говорил. Если бы я был на его месте, и со мной решила бы порвать девушка типа Октавии, я бы страдал так, что рассыпался бы на винтики. Это бы меня раздавило.

Но то я. А у Руба быстро подвернулась замена, и он ее взял, и я думаю, ничего дурного в этом нет. Единственным, казалось, неудобством было то, что Джулия досталась ему с богатым «приданым». И могла дорого обойтись.

— Я так понял, она встречалась еще с каким-то парнем, когда замутила со мной, — заметил он буднично, — и я так понял, этот парень намерен меня за это прикончить. Не понимаю только, с чего. Вроде, я ничего плохого не сделал. Я не виноват, что девушка не сообщила мне, что уже занята.

— Ты осторожней, — сказал я. Думаю, по моему тону он понял, что я не великий поклонник этой Джулии.

Руб спросил прямо:

— Она тебе не по душе, верно?

Я покачал головой.

— Почему?

«Ты обидел Октавию, чтобы получить эту», — подумал я, но сказал так:

— Не знаю. Ощущение какое-то нехорошее, и все.

— За меня не боись, — успокоил Руб. Он глянул на меня и бросил свою обычную усмешку — ту самую, что всегда означала: все будет путем. — Я это переживу.

В конце концов я оставил только одну ракушку с пляжа. Ту самую, с тигровым узором. У себя в комнате я разглядывал ее, выставив на свет, к окну. Я уже знал, что с ней сделаю.

На следующий день ракушка лежала у меня в кармане, когда я дотопал до вокзала и сел в поезд до Кругового причала. Вода в бухте была ярко-синяя; вспарывая ее, по ней ползли паромы, но она скоро срасталась. На пристанях была куча народу и полно уличных артистов. Хороших, чудесных и совсем безнадежных. И я нашел Октавию совсем не сразу. Я увидел ее на пешеходной улице, ведущей в Рокс, и заметил, что вокруг толкутся люди, привлеченные выразительным голосом ее гармоники.

Я подошел, когда она как раз закончила песню, и люди бросали монеты в старую куртку, разостланную на земле. Она улыбалась, благодарила, и люди неторопливо отходили прочь.

Не заметив моего появления, Октавия заиграла следующую песню, и снова вокруг нее стала собираться толпа. В этот раз немного поменьше. Солнце очерчивало ее волнистые волосы, и я пристально наблюдал, как ее губы скользят по гармошке. Я разглядывал ее шею, фланелевую рубашку и сквозь просветы между зеваками крал промельки ее ног и бедер. А в песне мне слышались слова: «Ничего, Кэмерон, я могу подождать». А еще мне слышалось, как она называет меня доброй душой и, сначала нерешительно, а потом уж не раздумывая, я подошел, влился в толпу и пробрался сквозь нее.

Я дышал, замирал и припадал к земле и оказался к Октавии Эш ближе всех в целом свете. Она играла, а я склонял перед ней колени.

Она меня увидела, и я заметил, как улыбка растянула ей губы.

У меня застучало сердце.

Оно горело в глотке, пока я медленно лез в карман, вынимал тигровую ракушку и осторожно клал ее на старую куртку, засыпанную зрительскими деньгами.

Я опустил ракушку, и солнце блеснуло на ней, и едва я собрался развернуться и обратно вколупаться в толпу, музыка смолкла. Оборвалась на середине.

Мир безмолвствовал, и я вновь обернулся взглянуть на девушку, что неподвижно застыла надо мной.

Она наклонилась, положила гармошку к деньгам и взяла мою ракушку.

Подержала в руке.

Поднесла к губам.

Поцеловала, нежно.

Потом правой рукой подтянула меня за куртку к себе и поцеловала меня. Ее дыхание втекло в меня, а мягкость, тепло, влажность и призывность ее рта окутали меня, и тут какой-то звук из внешнего мира ворвался в уши. Секунду я не мог понять, что это, но потом вновь полностью растворился в Октавии, чья душа текла сквозь меня. Мы оба опустились на колени, и мои руки легли ей на бедра. Ее губы все тянулись к моим, осязали. Приникали. Ее правая рука была уже у меня на лице, удерживала, не отпускала.

А вокруг нас не стихал тот прежний рокот, он выстраивал стену, отгораживал наш маленький мир от остального большого. Внезапно я понял, что это за звук. Он был ясный, чистый и невероятный.

Это был звук рукоплесканий.

Рукоплескания

— Что такого в звуке рукоплесканий? — спрашиваю я.

Пес молча рысит вперед, но это меня не смущает. Я рассуждаю вслух.

— Почему он похож на океан, почему словно волнами разбегается над тобой? Почему от него в тебе поднимается прилив?

Я задумываюсь.

Может, дело в том, что это одно из самых благородных применений, какое люди придумали своим ладоням.

В смысле, мы складываем пальцы в кулак. Мы пускаем в ход руки, чтобы обидеть или украсть.

Если же люди хлопают в ладоши, значит, они объединились и приветствуют других людей.

Думаю, это делается затем, чтобы не упустить чего-то важного.

— Они удерживают в ладонях моменты, — тихо говорю я, — для памяти.

Пса это не особо впечатляет, а темнота никнет к земле.

Я закрываю рот и шагаю дальше.

11

— Это лучший подарок из всех, какие я получала, — сказала Октавия, держа ракушку на вытянутой руке и глядя на меня сквозь дырку. Она еще поцеловала меня: легонько в губы, потом в шею. Прошептала на ухо: — Спасибо, Кэмерон.

Как же мне нравились ее губы, особенно когда на них падало солнце, и она улыбалась мне. Я никогда не видел, чтобы она так улыбалась, когда была с Рубом, и надеялся, что и никому на свете до сих пор так не могла улыбаться. Ничего не поделаешь, надеялся.

Люди ушли, и мы стали собирать накиданные в куртку деньги. Вышло чуть больше пятидесяти шести баксов. А у меня в левом кармане куртки все так же лежали мои слова, с добавлением тех, которые я записал, когда Октавия продолжила играть. Я плотно сжимал их пальцами, стерег их.

— Идем, — позвала Октавия, и мы пошли вдоль берега к мосту. В волнах шныряли тени облаков, как лазы, позабытые солнцем. Девушка рядом со мной все смотрела на ракушку, а пульс у меня, казалось, карабкался по ребрам вверх. Даже замедлившись, он оставался тугим. Мне это нравилось.

Под мостом мы сели, привалившись к стене. Октавия — вытянув ноги, я — подобрав колени к горлу. Я взглянул на нее и заметил, как свет гладит ее кожу и перебирает волосы, упавшие на лицо. У нее были глаза океански-зеленые, как море в пасмурный день, смуглая кожа и улыбка, обнажавшая ровные зубы и немного съезжавшая вправо, когда Октавия открывала рот. Шея гладкая, а на голенях — несколько синяков. Изящные колени и бедра. Мне нравятся женские бедра, бедра Октавии — особенно. Я…

И вот оно снова.

Село между нами.

Молчание.

Только волны шлепали в парапеты набережной, пока я наконец не посмотрел на Октавию и не произнес:

— Знаешь, я хотел…

Пауза.

Долгая пауза.

Октавии хотелось поговорить, я это чувствовал. Я понимал это по ее умоляющим глазам и легкому шевелению губ. Ей до смерти хотелось что-то сказать, но она ждала. Я закончил фразу.

— Я хотел сказать… — Прокашлялся, но голос все равно оставался хриплым. — Спасибо.

— За что?

— За то, что… — Я помялся. — За то, что я тебе нужен.

Октавия подняла голову, и на самый краткий миг ее глаза окунулись в мои, а мои — в ее. Потом пальцами коснулась моего запястья, рука скользнула ниже, сжала мою. А потом она кое-что сказала — сказала твердо.

— Ты был бы мне еще нужнее, если бы немного рассказал, кто ты такой.

Ее слова в одно мгновение раскрыли меня.

Я мог бы притвориться, будто не понимаю, о чем речь, но я знал, что время ожидания истекло. Она ждала бы, я знал это, но никто не может ждать вечно.

И я сказал:

— А что ты хочешь знать?

Она улыбнулась и сказала тихо:

— Мне нравятся твои волосы, Кэмерон. Как они торчат, сколько бы ты их не укладывал. Вот этого ты не можешь спрятать. — Она сглотнула. — А вот все остальное скрыто. Скрыто за твоей размеренной походкой, мятым воротом ветровки и твоей нервной, застенчивой улыбкой. Боже, я люблю эту улыбку, знаешь?

Я повернулся к ней.

— Знаешь? — переспросила она, почти укоризненно.

— Нет.

— Ну так вот, знай, но…

— Что?

— Ты не понимаешь? — Она стиснула мою руку. — Я хочу больше. — Суровая полуулыбка пробилась в ее взгляде. — Я хочу тебя знать, Кэмерон.

Тут я вновь услышал голос воды.

Она подымается.

Бьется в стену и ныряет обратно.

Наконец я кивнул.

— Ладно, — ответил я. Шепотом. Почти без голоса.

— Единственная трудность в том, — помолчав, продолжила она, — что тебе надо будет мне рассказать. Придется говорить. — Она вгляделась мне в лицо, высматривая, что я скажу или что сделаю.

Я сделал.

Я поднялся и пошел к воде.

Развернулся.

Надо мной вздымался мост, и я стал говорить, пригнувшись и глядя на Октавию ярдов с десяти.

Слова летели у меня изо рта.

— Меня зовут Кэмерон. Я всегда говорил, что хочу потонуть в женщине, в ее душе, но со мной никогда не случалось даже ничего похожего — я, можно сказать, и не прикасался по-настоящему ни к одной девушке. Друзей у меня нет. Я живу в тени своих братьев — потому что один из них всегда твердо нацелен только на успех, а второй клевый, у него грубая улыбка и талант очаровывать людей. Я надеюсь, моя сестра не станет просто куском плоти, который подберет какой-нибудь перец и будет швырять ей несколько мятых долларов на дешевую помаду, да не забудь пивасика прихватить. По выходным я помогаю на работе отцу, и руки у меня становятся грязными и в волдырях. Я брал в прокате видео с постельными сценами и передергивал, воображая девчонок со школы, моделей, некоторых училок, девиц из реклам, с календарей, из телепередач, девиц в форме или в деловых костюмах, что едут в метро, читая толстые книги, едут, намазав горло духами, безупречно накрашенные. Я много брожу по городу и, когда иду, такое чувство, что я здесь как нигде дома. Я люблю своего брата Руба, но мне совсем не по нраву, как он обходится с девушками, особенно если это настоящие девушки, как ты, которые, вообще-то, и сами должны были бы сообразить, что не надо с ним гулять. Я боготворю миссис Волф, — за то, что она держит нас вместе и работает, как проклятая. Она работает, не щадя себя, и я надеюсь, когда-нибудь мне удастся сделать для нее что-нибудь чудесное — например, купить билет на самолет в первый класс, куда она только захочет…

Я вспомнил, что нужно перевести дыхание, но забыл, что собирался говорить дальше.

Я замолчал, выпрямился: ноги у меня в полусогнутом положении начали ныть. Не торопясь приблизился к Октавии Эш; она подобрала колени и обхватила голени в синяках сплетенными руками.

— Я… — Опять умолк, остановился и присел перед ней. Почувствовал, как кровь снова застаивается в ногах.

— Что? — спросила Октавия. — Что такое?

Несколько секунд я раздумывал, стоит это сделать или нет, но пока не успел передумать, сунул руку в карман джинсов и, вынув пачку мятых листков, протянул ей, будто предлагая свою душу. На листках были мои слова.

— Это мое, — сказал я, вкладывая листки в ее ладонь. — Мои слова. Открой, почитай. Они расскажут, кто я такой.

Она сделала, как я просил, развернув листок с небольшим облаком строчек, мой первый. Вот только одно: прочла она лишь этот первый. А потом вернула мне листки и попросила:

— А ты можешь прочесть их мне, Кэмерон?

Мои мысли преклонили колени.

Ветерок гулял между мной и Октавией, и я снова сел рядом с ней и стал читать слова, которые записал в первой главе всей этой истории.

«Легко таким, как я, ничего не достается. Это не жалоба. Правда, как есть…» Я читал медленно и без притворства, читал, как чувствовал, и все это будто сочилось из меня. Последнюю часть я прочел самую чуточку громче. «Знаю, что найду свое сердце в зашибленном тенями проулке, где-то в подворотнях этого города. У подножья лестницы кто-то ждет меня. Пара горящих глаз. Я сглатываю. Сердце бьет меня. И теперь я иду узнать, кто там… Шаг. Удар сердца. Шаг».

Я закончил, и тишина стиснула нас обоих, и звук складываемого листка бумаги был как грохот. А может, то был звук от слезы, прорезавшей лицо Октавии.

Помолчав, она тихо спросила.

— Ты раньше не прикасался к девушкам?

— Нет.

— Я первая?

— Да.

— Можешь сделать для меня кое-что? — спросила она.

Я кивнул, посмотрел на нее.

— Можешь взять меня за руку?

Я взял, чувствуя каждую шершавинку, Октавия придвинулась ближе, устроилась головой у меня на плече и положила ногу поверх моей, а стопу загнув мне под лодыжку, словно сплетясь со мной.

— Никогда не думал, что кому-нибудь покажу свои слова, — тихо сказал я.

— Они чудесные, — полушепотом отозвалась она мне на ухо.

— Они мне помогают…

Чуть погодя Октавия села передо мной, скрестив ноги, и попросила прочесть все, что у меня было написано на тот момент. Когда я закончил, она взяла мои руки, прижала сначала к своему животу, раздвинула в стороны, так что они легли ей на бедра.

— Ты можешь утонуть во мне, когда захочешь, Кэмерон, — сказала она и, как тогда, прикоснулась губами к моим губам и плавно потекла через мой рот. Листки оставались у меня в руках, прижатые к ее бедрам, и я чувствовал, как, нависнув сверху, она вдыхает меня.

Мост

— Я не пойду на ту сторону, — говорю я псу.

Он смотрит на меня, как бы говоря:

— Пойдешь как миленький.

— Смотри, какой он шаткий! — возмущаюсь я, но псу все равно. Он ступает на мост и трусит вперед. Опасливо и я шагаю вслед…

Мост деревянный.

Доски растрескались, а ладони у меня горят оттого, что слишком крепко цепляются за веревку.

Я гляжу вниз.

Внизу, кажется, бездонная пропасть.

И все же шаг за шагом я перехожу ее, иногда опускаясь на четвереньки.

Этот мост — как высказанные слова. И хочешь, и боишься. Боже, я невозможно хочу перейти на ту строну — так же, как я хочу слов. Я хочу, чтобы из моих слов строились прочные мосты, по которым можно спокойно идти. Я хочу, чтобы они поднялись над миром, и я мог бы встать на них и перейти на другую сторону.

Иногда, чтобы построить мост, приходится пригибаться к земле.

Я думаю, это начало.

12

Я добрался в тот субботний вечер домой, и мы с Рубом, как всегда, отправились выгуливать Пушка. А с Пушком все было еще хуже, чем обычно. Кашель стал какой-то утробный, будто шел из самых легких.

Я спросил Кита после прогулки, не собирается ли он показать собаку ветеринару.

— Мне кажется, он не шерстью давится, — сказал я.

Ответ Кита был коротким и простым:

— Да, думаю, надо. Вид у него дохловатый.

— Да еще хуже.

— А, с ним такое бывало, — отмахнулся Кит, скорее, для собственного успокоения, — обычно ничего серьезного.

— Ну, скажете нам, что врач, ладно?

— Ага. Ну, пока, приятель.

Я на минуту задумался о собаке. Пушок. Наверное, сколько бы мы с Рубом ни стонали и ни ворчали от него, мы знали: случись с ним что, нам будет его не хватать. Забавно, есть такие вещи, от которых одни неудобства, но ты знаешь, что будешь по ним скучать, если они исчезнут. Пушок, чудо-шпиц, был как раз из таких.

Потом мы с Рубом сидели в гостиной, и я упустил кучу возможностей рассказать ему про нас с Октавией.

«Вот, — говорил я себе, — вот сейчас!»

Но мы всё сидели, а никаких слов так и не прозвучало.

На следующий вечер я отправился в гости к Стиву. Я не заглядывал к нему довольно давно и, можно сказать, даже соскучился. Это трудно точно описать, но я полюбил общество Стива, хотя мы почти не разговаривали. Нет, конечно, разговаривали больше, чем раньше, но все равно в основном молчали.

Дома я застал только Сэл.

— Но он будет с минуты на минуту, — сказала она, не очень-то обрадовавшись. — Не хочешь есть? Пить?

— Не, спасибо.

В тот вечер она явно дала понять, что не особо мне рада, будто ей трудно было даже терпеть меня рядом. У нее получилось такое лицо, будто она стреляет в меня словами. Словами типа:

Ничтожество.

Чмошник несчастный.

Не сомневаюсь, что когда-то, не так уж давно, до того, как мы со Стивом начали друг друга понимать, он, наверное, жаловался этой Сэл, каким двум раздолбаям приходится братом. Пока мы жили все вместе, он смотрел на нас с Рубом свысока. Признаю, мы творили всякие глупости: крали дорожные знаки, дрались, играли на собачьих бегах… Это не очень-то в духе Стива.

Стив пришел минут через десять — и сказал, по-настоящему улыбаясь:

— Привет, давненько не виделись!

Секунду-другую я улыбался в ответ, думая, что это мне, а потом понял: он говорит с Сэл. Последнее время она по работе часто бывала в разъездах. Стив прошел в квартиру и поцеловал Сэл. И тут заметил на диване брата.

— Привет, Кэм.

— Привет, Стив.

Было видно, что им хочется побыть вдвоем, так что, выждав несколько секунд, я поднялся. На кухне их заливал свет, а я стоял в полутемной гостиной.

— Ладно, зайду в другой раз, — скороговоркой просыпал я. И поторопился скорее убраться вон. Сэл выдала мне самый роскошный «Проваливай!»-взгляд, какой я только видел за всю жизнь.

— Не.

Я уже стоял в дверях, когда мне в спину прилетело это слово. Я обернулся — меня догнал Стив. Он с серьезным лицом сказал:

— Тебе не обязательно уходить, Кэм.

А я только посмотрел на брата, сказал: «Не волнуйся», — повернулся и вышел, сам не особо-то переживая. У меня ведь появились другие места, куда пойти.

Было еще довольно рано, так что я решил добежать до станции и успеть на поезд в Хёрствилл. В вагонном окне я увидел свое отражение: волосы уже отросли и топорщились упрямо и вразнобой. Черно было. Угольно-черно в окне, и впервые мне это почти понравилось. Раскачиваясь вместе с вагоном, я вглядывался в себя.

Улицу Октавии уже обернуло темнотой. Огни в домах были точно свет фонариков. Если крепко зажмуриться и открыть глаза, можно было подумать, что дома бредут в потемках, отыскивая дорогу. Мне казалось, что они могут растаять в любой миг. Пока я топтался у калитки, их иногда пересекали человеческие тени.

Я немного повоображал, как иду до крыльца и стучу в дверь, но я хорошо запомнил слова Руба. Он так и не побывал в ее доме. И даже ни разу не стоял на пороге. Меньше всего на свете мне хотелось бы перегнуть палку. Но мне до зарезу нужно было, чтобы Октавия вышла, тут уж не сомневайтесь. И все же я знал, что, коли придется уйти, так ее и не увидев, я уйду. Если уж я это осилил ради той, которой было на меня плевать, смогу и для Октавии.

И единственную украденную секунду я думал о девчонке из Глиба. Она пробралась в мои мысли, как домушник, и исчезла, ничего не взяв. Как будто в один миг былые унижения упали с моих плеч и остались лежать на земле. Полсекунды я удивлялся, как это я мог столько проторчать у нее под окнами. Я даже посмеялся. Над собой. Девочка из Глиба окончательно рассеялась через несколько минут, когда Октавия отодвинула штору на кухне и вышла ко мне.

Первое, что я заметил, прежде чем какие-нибудь слова спорхнули в воздух, — ракушка. Она висела у Октавии на шее, нанизанная на шнурок.

— Хорошо смотрится. — Я кивнул, протянул руку и взял ракушку в ладонь.

— Смотрится, — согласилась Октавия.

Мы пошли в тот же парк, что и в первый раз, но теперь не сидели на занозистой скамейке. Побродили по мокрой от росы траве и остановились возле старого дерева.

— Вот, — сказал я, подавая Октавии слова, записанные ночью в кровати. — Это тебе.

Она прочла, поцеловала бумагу и потом довольно долго стояла молча, держась за меня. Мы стояли, и я о столь многом хотел ее спросить. Мне хотелось узнать, какие истории живут в ее доме, чем они занимались с Рубом, почему он так и не переступил порога ее дома, есть ли у нее братья и сестры, как у меня. Но я ни о чем не спросил. Тут стояла какая-то стена, и, хотя я понимал, что однажды придется с ней разбираться, начинать это раньше времени не осмелился.

Я сказал, что мне нравится завывающий голос ее гармошки. Такой вот получался верх смелости на тот вечер, и даже эти слова не без труда выбрались у меня из горла. Слова — отличный строительный материал для мостов, но, думаю, многое решает выбор момента для строительства. Надо знать нужное время.

У ее калитки, когда вернулись, я обронил пару слов, почти нечаянно. Как будто голос сам заговорил за меня.

— Может быть, и ты скоро расскажешь мне что-то о себе.

Никакой неуверенности в голосе не было. Ни ноты сомнения.

Октавия смотрела на свой дом, в тусклый свет, растекшийся по окну.

— Хорошо. — Она смотрела просто и искренне. — Да уж, не все же по-моему делать, правильно? Нельзя утонуть в человеке, если он тебя не впустит. — Уж это точно. — Я тебя увижу в воскресенье?

— Конечно.

Потом, почти сразу, я поцеловал ей руку и отвалил.

Вернувшись домой, я дико удивился, застав на крыльце Стива, который поджидал меня.

— Я уж думал, сколько мне тут еще сидеть, — увидав меня, заклокотал он. — Час уже дожидаюсь.

Я подошел.

— И? Зачем ты меня ждешь?

— Пошли, — сказал Стив, поднимаясь на ноги. — Поехали ко мне.

— Я только зайду скажу…

— Я им уже сказал.

Машина Стива стояла чуть дальше по улице, мы сели и по дороге произнесли едва ли несколько слов. Я включил радио, но что играло, не помню.

— Ну, так чего там? — спросил я Стива.

Я смотрел на него, но он не отрываясь следил за дорогой. Я даже подумал: может, он не услышал мой вопрос. Стив на секунду-другую покосился на меня, но молчал. Чего-то ждал.

Мы вышли из машины, и тут Стив сказал:

— Хочу тебя кое с кем познакомить. — Хлопнул дверцей. — Точнее, я хочу ее познакомить с тобой.

Мы поднялись в квартиру. Там было пусто.

— Она еще в душе, — объяснил Стив.

Он заварил кофе и поставил передо мной чашку. Кофе в ней еще вихрился, закручивая и мое отражение. Утаскивая меня на глубину.

Сперва я думал, предстоит обычная процедура расспросов о том, как дела дома, но увидел, что Стив решил от этого воздержаться. Он ведь заходил домой и все узнал сам. Вымучивать беседу было не в его характере.

Я пропустил несколько его игр, поэтому спросил, как турнир. На середине его ответа из ванной вышла, на ходу вытирая волосы, Сэл.

— Привет, — сказала она мне.

Я кивнул, не шибко улыбнувшись.

Тут Стив поднялся, поглядел на меня, потом на нее. В тот момент я понял, что, как я и подозревал, Стив рассказывал ей про нас с Рубом. Я почему-то именно это воображал на скамейке в хёрствиллском парке и как будто слышал тогда плотный голос Стива — как он спокойным тоном практически отрекается от братьев. И вот он переписывал сценарий — или, по крайней мере, пытался внести правку.

— Встань, — сказал он мне.

Я послушался.

Он объявил:

— Сэл… — Сэл посмотрела на меня. Я смотрел на нее, а Стив продолжал. — Это мой брат Кэмерон.

Мы пожали друг другу руки.

У меня — шершавая рука пацана.

У нее — гладкая и чистая, пахнущая душистым мылом. Мылом, какое, по моим представлениям, кладут в гостиничных номерах, куда мне не попасть.

Она взглядом приветствовала меня, и я стал Кэмерон, а не просто нелепый брат Стива.

Чуть погодя Стив повез меня домой, и по дороге мы немного поболтали, но исключительно о пустяках. Посреди этого трепа я перебил Стива. Я спросил, ножевыми словами:

— Ты, когда рассказывал Сэл про нас с Рубом, сказал, что мы нелепые. Ты ей сказал, что тебе за нас стыдно, так?

Я говорил это ровным голосом и без малейшего осуждения, хотя для этого пришлось постараться изо всех сил.

— Нет. — Стив не согласился, останавливая машину у нашего дома.

— Нет? — Я видел по глазам, что Стиву стыдно, и впервые — что стыдно ему за себя.

— Нет, — подтвердил он и посмотрел на меня уже как бы с гневом — будто не мог стерпеть. — Не про вас с Рубом, — пояснил он, и лицо его казалось в тот миг раненым. — Только про тебя.

Боже мой.

«Боже», — подумал я, открыв рот. Как будто Стив — раз! — и выдернул из меня сердечный ритм. Мое сердце лежало у него в руке, и Стив опустил на него взгляд, будто видел мое сердце там же.

Как оно бьется.

Как бросается оземь и вновь подымается.

Я ничего не сказал на ту правду, которую Стив только что выпустил на волю.

Я только отстегнул ремень, забрал сердце и поскорее вылез из машины.

Стив тоже вылез, но опоздал. На пути к крыльцу я слышал за спиной его шаги. Слова падали между его стоп.

— Кэм! — окликнул он. — Кэмерон! — Я уже почти зашел в дом, когда меня догнал его голос: — Прости. Я был… — Он закончил громче: — Кэм, я был неправ!

Я вошел, захлопнул дверь и обернулся посмотреть, что осталось снаружи.

Силуэт Стива тенью лег на окно. Тихий и неподвижный, наклеенный на свет.

— Я был не прав.

Он повторил свои слова, но на этот раз голос был слабее.

Прокорчилась минута.

Я сдался.

Медленно подошел к двери и отворил ее, по ту сторону сетки увидел своего брата.

Я подождал и сказал:

— Не переживай об этом. Не важно.

Мне все еще было больно, и все же, как я и сказал, это было не важно. Меня не в первый раз задели — и не в последний. Стив, наверное, пожалел, что захотел меня порадовать, показав Сэл, что я не ноль, каким он меня раньше считал. Добился он в итоге одного: не только подтвердил, что считал меня когда-то пустым местом, но и сообщил, что я был такой один.

Тут, однако, меня и накрыло.

Осознание встряхнуло меня и распороло. Мысли играли в чехарду, и только одна фраза стояла особняком.

Слова и Октавия.

Такая вот фраза.

Она трепетала внутри.

Она меня спасла, и я, почти шепотом, сказал Стиву:

— Не волнуйся, брат. Мне и не надо, чтобы ты говорил Сэл, что я не ноль. — Между нами по-прежнему была сетчатая дверь. — Да и мне тоже не надо говорить. Я знаю, кто я есть. Может, однажды я расскажу о себе побольше, но сейчас, мне кажется, надо подождать и посмотреть, что будет. Я еще далеко не тот, каким хочу быть, и… — Я почувствовал что-то такое внутри. То, что чувствовал всегда. Я умолк и поймал взгляд Стива. Прыгнул сквозь сетку в его глаза и схватил его. — Стив, ты же слышал, как плачут псы? Ну, воют когда, так пронзительно, что слушать невозможно? — Стив кивнул. — Я думаю, они так воют, когда им больно от голода, и вот так я чувствую сам — каждый день своей жизни. У меня такой голод на то, чтобы стать чем-то — стать кем-то. Слышишь, да? — Он слышал. — Я никогда не задираю лапки. Ни перед тобой. Ни перед кем, — закончил я. — У меня голод, Стив.

Иногда я думаю, что это были лучшие слова из всех, что я когда-либо сказал.

«У меня голод».

И после этого я закрыл дверь.

Осторожно, не с размаху.

Зачем стрелять в пса, если он уже мертв.

Когда псы плачут

Мы оказались в самой сердцевине города, пес останавливается, оборачивается ко мне, и я вижу, что его глаза голоднее обычного.

Там гордость голодом.

И голод сохранить жажду и цель.

Это меня трогает, и мое сердце тянется дальше вглубь меня, бьется упруго, гордо, сильно.

Пес выбрал этот момент, чтобы показать мне, каков я.

Ветер вновь рвется вперед, и в небе замешивается гроза.

Над нами ярится молния и рокочет гром.

И пес приступает.

Он глубоко сосредоточивается, шерсть встает дыбом, яростно дыбится в небо. Из самого нутра, из сердца, из всех своих инстинктов он принимается выть.

Его вой громче завываний грома.

Громче воющих молний, пронзительнее воя ветра.

Задрав морду к бескрайним небесам, он воет свой голод, и я чувствую, как этот голод разгорается и во мне.

Это мой голод.

Моя гордость.

И я улыбаюсь.

Я улыбаюсь и чувствую это в своем взгляде, потому что голод — могучая сила.

13

Телефон зазвонил. Был вечер среды. Самое начало восьмого.

— Алло.

— Рубен Волф?

— Нет, это Кэмерон.

— Послушай-ка, — незнакомый голос продернуло дружелюбной угрозой, — ты мог бы его позвать?

— Да, а кто звонит?

— Никто.

— Никто?

— Послушай, чувак. Ты позови брата к телефону, а то мы и тебя отметелим, мало не покажется.

Я обалдел. Отвел трубку в сторону и снова приложил к уху.

— Щас позову. Погоди.

Руб зависал в нашей комнате с Джулией Халдой. Постучавшись, я вошел и сказал:

— Руб — тебя к телефону.

— Кто?

— Он не сказал.

— Так спроси его.

— Я что, похож на твоего секретаря? Пойди и поговори.

Он чудно поглядел на меня, встал и вышел, а я, значит, остался в комнате с Джулией Халдой, один на один.

Джулия Халда:

— Привет, Кэм.

Я:

— Привет, Джулия.

Джулия Халда, улыбаясь и придвигаясь поближе:

— Руб говорил, ты меня вроде недолюбливаешь.

Я, чуть отодвигаясь:

— Ну, он может говорить, что хочет, я не против.

Джулия Халда, уловив полное нежелание разговаривать:

— Так это правда?

Я:

— Ну, даже не знаю, честно говоря. Я, в общем-то, не сую нос в дела Руба… но точно знаю: тот, кто сейчас ему звонит, собрался его убить, и мне почему-то думается, что причина в тебе.

Джулия Халда, со смехом:

— Руб большой мальчик. Он сумеет за себя постоять.

Я:

— Оно да, но еще он мой брат, и я уж нипочем его не брошу истекать кровью.

Джулия Халда:

— Как благородно с твоей стороны.

Вернулся Руб, со словами:

— Не знаю, что ты придумал, Кэм. Никого там не было.

— Говорю тебе, — ответил я, выходя из комнаты, — звонил какой-то парень и разговаривал так, будто собрался тебя прирезать. Так что, когда зазвонит снова, уж ты ответь сам.

И телефон зазвонил снова, и на этот раз Руб выскочил из комнаты и взял трубку. И там опять отключились.

На третий раз Руб зарычал в трубку:

— Может, начнешь разговаривать? Если хотел Рубена Волфа, то вот он я. Говори!

Ответа не было, и в тот вечер телефон больше не звонил, но после ухода Джулии я заметил, что Руб ходил слегка задумчивый. Он встревожился — насколько это доступно Рубену Волфу, — потому что знал определенно, как знал и я, что впереди маячат неприятности. Мы были в комнате, он посмотрел на меня. Обмениваясь со мной взглядами, Руб сообщал, что предстоит бой.

Он сел на кровать.

— Похоже, твое предчувствие было верное, — начал он, — насчет Джулии.

Бояться было не в духе Руба, и мы оба знали, что он сумеет за себя постоять. В нашем районе он был из тех, кто всем нравится, но также из тех, кого все боятся. Неприятно лишь одно — неизвестность. Это было всего лишь ощущение, но я видел, что Руб его тоже улавливает. Носом я это чуял.

— Если какая будет заваруха, — сказал я ему, — я впрягаюсь, понял?

Руб кивнул.

— Спасибо, брат. — И улыбнулся.

Телефон звонил и на следующий вечер, и на следующий после следующего.

В пятницу на третий раз Руб схватил трубку и заорал:

— Что?!

И сразу остыл.

— Да. — Пауза. — Да, извините. — Он поглядел на меня, пожав плечами. — Сейчас позову.

Он отнял трубку от уха и прикрыл микрофон ладонью.

— Тебя.

Протянул мне трубку, что-то обдумывая. Что же он обдумывал?

— Алло.

— Это я, — сказала она. Ее голос, дотянувшись сквозь телефон, обнял меня. — Работаешь завтра?

— Где-то до полпятого.

Она секунду подумала.

— Может, — продолжила она, — встретимся, когда освободишься. Я тебя кое-куда свожу. — Голос у нее был мягким, но настойчивым. — Кое-что расскажу.

Голос был восторг. Голос был дрожь.

Я улыбнулся. Не смог удержаться.

— Конечно.

— Отлично, я приду после половины пятого.

— Хорошо, тогда увидимся.

— Мне пора. — Она практически оборвала меня и потом не сказала «До свидания». А сказала: — Считаю минуты.

И исчезла.

Едва я положил трубку, Руб спросил то, что должен был спросить.

— Кто это? — Он куснул яблоко. — Знакомый голос.

Я подошел поближе, сел к столу, сглотнул. Поймал дыхание. Вот и настал момент. Настал момент, и мне придется сказать. Я сказал:

— Октавию помнишь?

Никакой реакции.

Капля сорвалась с крана.

Взорвалась в раковине.

Руб откусил следующий кусок яблока и тут понял, что я сказал.

Он склонил голову набок. Дожевал и что-то подсчитал про себя, пока я сидел и думал: «Ой, нет, что-то сейчас случится?»

Кое-что случилось.

Случилось — когда Руб встал, закрыл кран, развернулся и сказал:

— Ну что, Кэм.

Он засмеялся.

Хороший это смех или плохой? Хороший или плохой? Хороший? Плохой? Я не мог понять. Я ждал.

— Что? — спросил я. Не выдержал.

— Ну, расскажи.

Напрягшись, я стал рассказывать про все. Рассказал, как стоял у дома в Глибе. И как появилась Октавия. Про поезд и про поездки в Хёрствилл, и про ракушку, и…

— Все правильно, — прервал меня Руб. Его лицо светилось почти гордостью. — Ну и Октавия… — Тут он покачал головой. — Она отличная девчонка, скажу тебе. Немного с приветом, конечно, и все же… — продолжил он, — классная. Ты ее стоишь, Кэм, больше чем я когда-нибудь мог бы. — Он выждал, пока я на него посмотрю. Вышло не сразу. — Да ведь?

Я медленно кивнул, соглашаясь.

— Да.

— Отлично.

— Ты не злишься?

— Пф, какого ляда я буду злиться? С такой девушкой надо обращаться, как с королевой, ты это умеешь. А я — нет.

После этого он вывалил правду, наотмашь, как Стиву и не снилось. Только Руб высказал ее сам себе.

— Я-то? — сказал он. — Я об эту девушку чуть только ноги не вытирал, а теперь вот у нее есть ты. Ты на нее, наверное, молиться будешь, как на богиню. А, Кэм?

Я улыбнулся, не показывая зубов.

Он повторил:

— Будешь, Кэм?

Потому что мы оба знали ответ.

На этот раз я не смог спрятать улыбки. Мы с Рубом посмеялись и еще посидели вместе на кухне.

— Вы чего такие довольные? — спросила, войдя к нам, Сара. — Прям, блин, конец серии про Скуби-Ду, блин.

Руб хлопнул в ладоши.

— Ты щас кой-чего услышишь, — почти выкрикнул он. — Октавию помнишь?

— Само собой.

— Ну, так знаешь что. Ты ее скоро снова будешь тут встречать, потому что…

— Я так и знала! — оборвала его Сара. Она указала на меня пальцем. — А я блин, знала, что у тебя девушка, а ты ничего не сказал, паршивец! — Никогда не видел, чтобы Сара так лыбилась. — Погодите! — скомандовала она и где-то через полминуты вернулась со своим «Поляроидом» в руке и щелкнула нас с Рубом, как мы смеемся и болтаем, опершись о мойку.

Мы обступили Сару, наблюдая, как проявляется карточка, и вот уже я угадал своевольные вихры Руба и свой собственный улыбающийся рот. Яблоко — на ладони у брата, мы хохочем, оба в старых джинсах, Руб в рабочей фланельке, я — в старой ветровке. Руб смотрит на меня, говорит что-то, а у меня на лице пропечатан смех.

Сара поднесла карточку к груди.

— Мне нравится этот снимок, — объявила она без раздумий, — сразу видно: братья.

«Братья, какими они должны быть», — подумал я, и мы рассматривали фотографию, а капли с крана падали и падали в раковину, разбиваясь уже потише.

Потом я и к Саре в комнату зашел — еще разок взглянуть на фотографию.

— Октавия, ага? — сказала Сара. Лица ее мне видно не было, но в голосе я услышал восторг. — Прекрасная девушка, Камерон. — Таким тихим голосом. Таким тихим, что я едва услышал. — Прекрасная.

— Как и ты, — хотел сказать я, но не сумел.

Сара уже довольно долго была одна. После нескольких неудачных романов она пока никого себе не нашла, но я смотрел на нее и понимал, что она не выглядит несчастной. И она повторила сказанное тогда вечером в коридоре — казалось, несколько лет назад:

— Молодец, Кэм. Молодец.

Назавтра работа тянулась мучительно медленно, я не мог дождаться конца. Как будто каждый час полз на четвереньках, его тянули вперед против его воли.

Домой мы вернулись к пяти, а не к половине пятого, так что Октавия уже ждала на кухне. Они поболтали с Рубом, и между ними не было никакой враждебности. Никакой неловкости.

А вот я — я стоял ошалелый.

На ней не было косметики, ничего не набрызгано в волосы, одежда самая обычная. Ни маечки в облипочку. Ни джинсов в обтяжку. Никаких украшений, кроме ракушки на шнурке.

Но она была хороша.

Она была такая…

Боже мой, я не могу объяснить. Даже сейчас — не могу.

— Ну? — Она рассеяла мои думы своим тихим голосом и простым взглядом. — Ты меня поцелуешь, Кэмерон?

Это было потрясение.

От ее красоты.

От слов.

«Давай иди», — приказал я себе и через секунду взял ее руку, поцеловал ее, поцеловал запястье, а потом поцеловал Октавию в губы.

— Он нашел тебя, — сказала миссис Волф. — Это здорово.

Мать вошла на кухню и посмотрела на меня, а я вспомнил, что она говорила мне на этом самом месте когда-то в начале зимы. Она рассказывала про брата, который однажды повзрослеет, убеждала не стыдиться. Может, сейчас и она об этом вспомнила.

Ма сказала:

— Ты бы поспешил, Кэм. По-моему, Октавия тебя заждалась.

Я принял душ, оделся, и скоро мы с Октавией уже пошли со двора. Никаких напутствий вернуться к такому-то часу или не болтаться допоздна мне не было. Ничего подобного. Во-первых, мои привыкли, что я часами слоняюсь по улицам, во-вторых, если я приду слишком поздно, это мне припомнят, когда я в следующий раз отправлюсь погулять. В нашей семье каждому дается воля, и уж сколько сумеешь ей пользоваться, зависит от тебя. Сара уже несколько лет назад вышла из этого возраста, а Руб скоро выйдет. Что до меня, однако, мне пока еще нужно было соблюдать правила, и я об этом не забывал.

— Идем? — спросила Октавия, и я распахнул дверь. Мы двинулись.

Мы довольно далеко ушагали по улице, когда я сообразил, что не имею ни малейшего понятия, куда это мы направляемся. Я спросил.

Октавия, не отвлекаясь от мыслей о том месте, куда шла, ответила:

— Увидишь. Ничего такого.

У нее был довольный голос: будто, кроме нас, ничего не имело значения. Во всяком случае, в этот вечер. Ее рука нашарила мою, и пальцы сцепились. Без слов, но это не тяготило. Загорелся зеленый, перешли дорогу. Я постарался не запнуться о бордюр.

— Сюда, — чуть погодя сказала Октавия, уводя меня из толчеи к балаганчику кинотеатра в узком тесном переулке. — Не против зайти? — спросила она. — Я, знаешь, люблю старые фильмы, а тут по субботам идет старое кино.

— Запросто, — ответил я.

Ну, то есть давайте по-честному. Если бы эта девушка пригласила меня в преисподнюю, я бы и туда за ней последовал. Возражать у меня и в мыслях не было, и вот мы зашли.

Мы отправились в кино и угодили на хорошую картину.

Шел «Бешеный бык»,[6] а чувак на входе, видимо, знал Октавию и пропустил нас в зал, хотя мы и опоздали. Я думал о других фильмах, которые смотрел там, куда мои сверстники ходят на свидания, где они грызут попкорн, выпендриваются и щелкаются в фотобудках.

Одно было несомненно.

Это было не про нас.

Не про нас, потому что в какой-то момент Октавия прильнула ко мне, и я думал, сейчас поцелует. Но нет.

Она спала.

Я смотрел на нее и гладил по волосам, а она проспала всего Де Ниро, как он валтузил чуваков направо и налево, жирел, становился все безобразнее и сволочнее. Кино было черно-белое, на горле я чувствовал ее дыхание, ребрами — легкое касание ее груди.

Это было счастье.

По экрану побежали титры, и я фалангами пальцев осторожно погладил ее лицо.

Тихонько пошептал:

— Октавия.

И еще раз:

— Октавия.

Она проснулась, вздрогнула, испугавшись в темноте, тут же опомнилась.

— Слава богу, — прошептала она. — Это ты, Кэмерон.

Титры еще шли, Октавия чуть повозилась и тихо попросила:

— Можешь меня поцеловать, Кэмерон?

Обняв ее, я потянулся к ее губам.

Про тот момент я кое-что помню, и это одно из самых драгоценных моих воспоминаний.

Это мгновение, когда я склонился к ней, и она потянула меня к себе, и в темноте мы стукнулись зубами. Ее рот впустил меня, и тут как-то вдруг наши зубы столкнулись, и звук эхом пробежал по мне. И мне понравилось. Такая нечаянная истина.

В зале зажегся свет, и Октавия тихо сказала:

— А знаешь что, Кэмерон? До тебя я никого не хотела просить, чтоб меня поцеловали. Ты первый, кого я об этом просила.

Это меня удивило.

— Ты никогда не просила Руба?

— Его просить не приходилось.

— Да уж, наверное, — отозвался я. — Я как-то не подумал.

Если уж Руб чего хотел, он не ждал. А вот я — наоборот, ждал слишком долго.

— Штука в том… — Она легонько повернула мою голову к себе. — Мне нравится, что тебя надо просить. Это отличает тебя от всех, с кем я встречалась. — Она еще поцеловала меня. Нежно. Неспешно. — Вот такого человека я хочу рядом.

После кино Октавия решила, что пора домой, и мы пошли на вокзал и стали ждать поезда. На платформе была всегдашняя россыпь гуляк, психов, сигаретных воров и алкашей, и все их мысли и разговоры кувыркались по грязному перрону. А Октавия говорила мне про свою гармошку и про то, что из всех вещей она, наверное, ее единственную любила и от нее одной зависела. Подошел нужный поезд, мы стояли и смотрели. Мы смотрели, как двери распахнулись, а потом мы сели и смотрели, как поезд отвалил. Такое повторилось еще трижды.

— С ума сойти — я заснула.

Октавия покачала головой, на перрон налетел ветер от четвертого поезда. Он расшвырял мусор и послал по станции холодные волны.

И опять, когда поезд остановился и открыл двери, Октавия не двинулась с места. Я порадовался. Она попросила меня рассказать, что было в конце фильма, и в глазах, которым рассказывал, я видел, насколько они устали. Я видел: что-то спрятано или похоронено, но все еще не задавал вопросов. Я помнил, что по телефону Октавия пообещала что-то мне сказать, и я решил, что гармошка — это было вступление. Октавия рассказала, что начала играть в восемь лет, а в четырнадцать решила, что уже умеет настолько, чтобы этим зарабатывать. Я спросил, где ей приходилось играть, и она, как будто даже застеснявшись, перечислила с три десятка мест в разных концах города. Назвала песни. Первые, последние. Лучшие, худшие. Я видел ее с Рубом счастливой. Я видел ее счастливой и довольной со мной. Но такой я Октавию еще не видал. Тут была гордость, и в каком-то смысле мне это было близко — наверное, из-за того, что у меня начались слова.

Потом мы перешли на всякую всячину.

Что она раньше фанатела по «Чизлз».[7]

Что терпеть не может Селин Дион.

Любит губгармошки, расстроенные скрипки и соленую воду.

Ее любимая певица: «Лайза Джермано[8] — убирает всех, на мили вокруг, на ветер, который дует в этих тоннелях».

Любимый фильм: «Какой-то французский. Не помню названия, но офигительный».

Любимая песня: «Невеликие головы» Лайзы Джермано». (Че, блин, за Лайза Джермано, в конце концов?)

Любимая одежда: «Это легко. Твоя ракушка».

Любимое человеческое изобретение: «Мосты. Для меня это чудо, как вообще можно вкопать опоры под водой».

Худший момент в жизни: «Не буду говорить».

Лучший момент: «Недавно. Это или когда я просила Кэмерона Волфа стоять у меня под окном, или когда в гавани опустилась с ним на колени и, отбросив все сомнения, прильнула к его губам».

Любимый напиток: «Нет такого».

Любимый звук: «Стук зубов при поцелуе в пустом кинозале» (я порадовался, что она это тоже запомнила).

Самая большая досада: «Скоро расскажу».

Подошел следующий поезд, Октавия сказала:

— Надо ехать.

Когда она в последний миг, уже из вагона, на прощанье тронула меня за рукав и начала что-то говорить, двери закрылись.

— Вот она, — крикнула она через окно. — Вот самая досада. И для меня, хоть Октавия перед кино и сказала, что будет завтра играть на улице: там же, где и в прошлый раз.

Поезд ушел, я поторчал немного на перроне и пошел к эскалатору, поднялся на Элизабет-стрит и направился домой.

Дома меня ни о чем не спрашивали, но, похоже, все поняли, что прошло нормально. У меня все время вылезала улыбка. Вылезала постоянно.

И снова я не мог уснуть.

Ночь была Октавией.

Иногда приходили мысли про Стива, да и про остальных наших Волфов. Но все-таки в основном про Стива. Я не держал на него зла за то, что было на неделе, и хотел завтра зайти к нему перед поездкой в гавань.

Утром, позавтракав, я и отправился к Стиву. Звонить не пришлось: они с Сэл зависали на балконе. Стив не позвал меня зайти. Наоборот, ушел с балкона и спустился встретить. Я понял, это был жест. Стив вышел ко мне.

Он хотел что-то сказать, но я опередил.

— Какие планы на сегодня? — спросил я.

Стив поднял глаза на балкон и на вопрос не ответил. Он сказал:

— Спасибо.

То есть: «Спасибо, что не возненавидел меня».

Стив предложил завтрак, но я отказался. Уходя, я крикнул наверх Сэл:

— Пока, Сэл!

А Стиву сказал:

— Зайду, наверное, завтра или во вторник. Может, смотаемся на стадион?

— Заметно, — ответил он, и мы вернулись каждый к своим заботам.

И я уже почти ушел, но опять услышал голос Стива:

— Эй, Кэм! Кэм!

Он подошел ко мне, остановился шагах в десяти. Разговор на расстоянии.

Сказал:

— Не думал, что ты придешь. Во всяком случае, так скоро.

— Ну… — Я подергал молнию на куртке. — Ты отлупил четверых, по одному. А я, выходит, простил своего брата — за то, что называл меня пустым местом. Ну, так-то — подумаешь, большое дело! Правда?

— Я бы тебя возненавидел навечно, — признался Стив.

Я покачал головой.

— Это неважно, Стив. Давай, до скорого.

На причале я вышел из поезда уже без мандража. Все мои мысли бежали вперед, ища Октавию и ее песню, и уже с платформы я вглядывался вдаль, высматривая толпу слушателей и зрителей, что впитывали музыку, проливаемую Октавией.

Увидев ее, я ускорил шаг, но, подойдя, не стал присоединяться к толпе зевак, ну, по крайней мере, в толпу не полез. Я устроился в сторонке, сидел, слушал. Вой гармошки оплетал меня.

— Неважное сегодня шоу, — объявила Октавия, закончив играть и подойдя ко мне. Наклонилась и обняла меня сзади. — Всего сорок восемь шестьдесят, — пояснила она. Слова прошелестели мимо моего слуха. — С другой стороны, не так плохо. Пошли, Кэм, погуляем.

Я было двинулся в сторону моста, но Октавия выбрала другое направление. Новый маршрут.

— Нет желания поторчать в облаках? — спросила она.

— В облаках? — не понял я.

— Ага.

Она улыбнулась с какой-то лихой насмешкой над собой, и эту насмешку я начал понимать, лишь когда мы зашагали в сторону центра, к башне. Я хотел было заплатить за вход, но Октавия не дала.

— Это я предложила, — сказала она, запихивая деньги обратно мне в карман, — я тебя привела. Я и заплачу… И к тому же. Ты платил вчера за кино.

Лифт доставил нас на вершину в компании каких-то американцев, по виду — гольфистов-профи, и семейства на воскресной прогулке. Один из их детишек все наступал мне на ногу.

«Вот гаденыш», — хотелось мне сказать. Будь мы вдвоем с Рубом, я бы, может, и сказал, но с Октавией я только посмотрел на нее, молча передав мысль. Она кивнула в ответ, как будто говоря: «Именно».

Наверху мы обошли башню по кругу, и я не смог удержаться и не поискать свой дом — я представлял, что в нем сейчас происходит, и надеялся, даже помолился, чтобы все было хорошо. Это желание распространилось на целый мир, лежавший внизу, на все, что я мог разглядеть, и, как я всегда делал, молясь Богу, о котором не знал ничегошеньки, я стоял, похлопывая себя по сердцу и ровно ни о чем не думая.

«Но особенно у этой девушки, — молился я, — пусть у нее все будет хорошо, Господи. Ладно? Пусть, Господи?»

Тут Октавия заметила, что я прижал кулак к груди. Ответа от Бога не было. Был вопрос от девушки.

— Чем ты занят? — спросила она. Я почувствовал лицом любопытство, излучаемое ее глазами. — Кэмерон?

Я не отрывал глаз от города, распластанного внизу.

— Ну, как… Молюсь как бы, понимаешь?

— О чем?

— О тебе. — Я замолчал, продолжил. Почти со смехом. — А в церкви я не был без малого семь лет.

Мы простояли там больше часа, и Октавия мне кое-что рассказала о себе.

Очень немного друзей.

Жизнь проходит в поездах.

Рассказала, как в школе у нее однажды украли гармошку, и потом она нашлась в туалете.

Это был разговор о том, кто она такая и зачем посещает места вроде этого вот.

— Я здесь частенько бываю, — сообщила Октавия, — мне тут нравится. Я люблю высоту.

Она даже влезла на ступеньку у окна и там повисела, упершись в стекло.

— Залезешь? — спросила она, и, скажу честно, я попробовал, но как бы мне ни хотелось улечься на стекло, я не смог. Все казалось, будто провалюсь вниз.

Так что я сел рядом.

И то лишь на несколько секунд.

Октавия спустилась и увидела, что я не очень-то молодцом.

— Я хотел, — сказал я.

— Все нормально, Кэм.

Но вот какое дело: я понял, что придется кое о чем спросить, — и спросил. И даже пообещал себе, что подобный вопрос задаю в последний раз — хотя и не мог быть в этом уверен.

— Октавия, — начал я. У меня в ушах все еще звучали ее слова о том, что она бывает здесь часто. Они звучали, и когда я произнес: — Руба ты тоже сюда приводила?

Она медленно кивнула.

— Но он-то полежал на стекле, — я сам ответил на свой следующий вопрос. — Так ведь?

Она снова кивнула.

— Так.

Уж не знаю, почему, это казалось мне важным. Это и было важно. Я чувствовал себя проигравшим из-за того, что мой старший брат полежал на стекле, а я не смог. Не просто проигравшим, а вроде вообще безнадежным. Будто даже вполовину не стою такого парня, как он.

Все лишь оттого, что он лег на секло, а я нет.

Лишь оттого, что у него хватило духу, а у меня нет.

Лишь оттого…

— Это ничего не значит. — Октавия обрубила мои мысли. — Для меня ничего не значит. — Подумав секунду, она повернулась ко мне. — Он лег на стекло, но с ним я никогда не чувствовала того, что чувствую с тобой. До тебя мне казалось, что я живу, только когда играю. Но теперь — как будто… — Ей хотелось не объяснить, а назвать. — Когда я с тобой, я будто выхожу за пределы себя. — И добила меня: — Мне не нужен Руб. И никто другой не нужен. — Ее глаза пожирали меня, тихо. — Мне нужен ты.

Я посмотрел.

Вниз.

На свои ботинки, а потом поднял взгляд на Октавию Эш.

Я хотел сказать: «Спасибо», — но она остановила меня, приложив пальцы к моим губам.

— Всегда это помни, — сказала она. — Ладно?

Я кивнул.

— Скажи вслух.

— Ладно, — сказал я, и ее прохладная рука коснулась моей шеи, плеча и лица.

Битое стекло

Впереди стеклянная стена, за ней ночь и пропасть.

Приближаясь к ней, я уже знаю, что должен сделать. Пес отступает назад, а я медленно, с нехорошим предчувствием наваливаюсь на стекло. Дрожу.

Сначала я просто смотрю вниз и в первый раз вижу внизу эту нежную дымку. Она мерцает и колышется, с каждой секундой становясь все ярче.

И стекло поначалу держит, но довольно скоро случается неизбежное.

Стекло трескается.

Помается и рассыпается.

Инерция толкает меня наружу и тащит к земле со скоростью, которую я не могу осознать.

Я вижу ширь мира.

Чем дольше я падаю, тем скорее падение, и рядом летят образы всех, кого я знаю, и всего, что видел. Тут Руб, Стив, Сэл, Сара, отец и миссис Волф, и Джулия Халда, в соблазнительном виде. Даже парикмахер тут, щелкает ножницами, и волосы дождем летят вокруг меня.

Я думаю лишь одно.

«Где Октавия?»

Земля уже близко, и тут я замечаю, что падаю в воду. Это океан, зеленый и ровный, пока…

Я пробиваю поверхность и ухожу в глубину. В толщу воды.

«Я тону, — думаю я. — Тону».

Но я улыбаюсь.

14

— Ты свет собираешься погасить когда-нибудь? — спросил Руб, когда я не дописал еще и до середины. Было чуть больше половины двенадцатого, воскресенье.

— Скоро, — ответил я.

— Давай быстрей.

Я закончил и лег, и тут весь остаток вечера поплыл у меня перед глазами. Как это часто бывало в кровати, моя жизнь рисовалась мне на потолке.

После башни Октавия зашла к нам. Мы играли в карты втроем с Сарой, а на один кон с нами сели даже отец и миссис Волф. Понятно, папаша всех обставил, но в общем и целом вышла хорошая игра. Я опять заметил ту самую карту с присохшими хлопьями. Это оказалась дама пик.

Когда Октавия засобиралась домой, миссис Волф пригласила ее остаться.

— Поужинай с нами, — сказала ей ма.

Но Октавия отказалась. Может, оттого что была наслышана про кормежку у миссис Волф, но, скорее, просто торопилась домой.

— Но спасибо, — сказала она, и мы потопали на станцию.

Вот только я не знал, что Сара, когда мы вышли за порог, умудрилась еще раз щелкнуть нас на «Поляроид» сквозь сетчатую дверь. До того она несколько раз сняла нас за картами. Без всякой постановки. Просто, как были, и одну фотографию отдала Октавии. Обычный, в общем, снимок. Мы сидим, держим карты, соприкасаемся коленями, и приглядевшись, можно понять, что Октавия собралась что-то сказать. Лично я там вышел не очень: глаза полузакрыты, а волосы будто наэлектризованные. Но Октавии понравилось, и Сара уговорила ее забрать карточку себе.

Вернувшись со станции, я ушел выгуливать Пушка, а после прогулки обнаружил тот последний снимок у себя на подушке — который через сетку. И он был классный. Вообще классный.

Через надорванную москитную сетку были видны мы с Октавией, со спины. Мы идем к покосившейся калитке, на улицу, и моя рука касается ее руки. Между нашими силуэтами бьет свет — кроме того места, где соединились руки, и найдя эту фотку у себя на подушке, я тут же пошел к Саре.

— Спасибо тебе, — сказал я, и хотя фотокарточки со мной не было, и я о ней не заговаривал. Сара поняла и так.

Карточку я убрал в стол, туда же, где решил хранить свое написанное, а перед тем, как лечь спать, целовал и целовал силуэт Октавии, пока не заметил на глянце отпечаток своих губ.

В постели перед сном до меня дошло, что в эти выходные Октавия много всего сообщила о себе, но главное, над чем я раздумывал, так и осталось невыясненным.

Ее дом.

Ее семья.

Ни разу она не заговорила про семью.

Я знать не знал, есть ли у нее братья или сестры, хотя при этом несколько месяцев назад, когда она была с Рубом, я без колебаний предположил бы, что она у родителей одна. Разговор об этом никогда не заходил. И вот теперь были и гармошка, и заоблачная башня, и куча всего другого, но я по-прежнему ни сном ни духом не ведал, кто она и откуда.

Я даже подумывал было разбудить Руба и поспрашивать, но после его бурчания про свет он вряд ли обрадовался бы моим попыткам беседовать. Кроме того, я ведь забыл, что Рубу своих заморочек хватало. Тут я задумался, чем могут кончиться в итоге все эти звонки. Ясно было одно: в покое его не оставят, и, может, впервые в жизни я не знал наперед, чем бой кончится для Руба. Раньше всегда точно знал: поле боя останется за моим братом. А теперь вот не то. Приходилось лишь ждать.

Мало-помалу усталость меня одолела, и я крепко заснул.

Назавтра телефон трезвонил целый день, как и всю дальнейшую неделю. К четвергу Руб уже просто бросал трубку на рычаг, едва сняв.

Разок мы навестили вечерком Стива, но ничего особенного не делали. Пинание дыни, черный кофе и разговор вокруг футбола и семьи, сдобренный парой-тройкой шуточек.

По дороге домой Руб остановился, и мы присели на трубу. Мы как-то давно не разговаривали, и я ждал, что Руб начнет.

Заговорил он лишь минут через пять:

— Кто бы ни был этот чувак, он от меня не отстанет.

— Ты про него спрашивал у этой, как там ее?

— У Джулии?

— Ну.

— Она считает, чувак не шибко смышленый, но у него через край свободного времени и куча друзей.

— Друзей?

— Друзей, — подтвердил Руб. — Я думал, не выловить ли его первым, но нет, никого искать не буду. Так только хуже.

— Но, если ты выловишь его первым, застанешь врасплох. И покончишь с этой бодягой, пока она даже не началась.

— Не.

Я задумался.

— Ладно, ты, главное, помни: если повернется худо, скажи мне. Я знаю, мне до тебя далеко, но все равно им будет труднее против нас двоих.

Рука Руба легла на мое плечо. На этом точка, и мы отправились домой.

В пятницу Октавия пришла пораньше, и мы с ней с крыльца видели, как Руб тащит домой боксерский мешок.

— Решил немного потренироваться.

Он улыбнулся нам, мы придержали ему двери, и мешок исчез в подвале.

Руб подвесил его к балке и где-то с час мы слышали, как он его лупит. В принципе, всякого, кто захотел бы смахнуться с Рубом, можно было только пожалеть. И даже если их будет несколько, не один успеет как следует огрестись, потому что у Руба есть мощь и скорость, и он не раздумывает.

Зазвонил телефон, я взял трубку и попросил чувака на том конце обождать.

— Брат хочет с тобой поговорить, — сказал я. — А то уже как-то смешно. Ты звонишь по три раза на дню и молчишь. Мне уж кажется, ты не на драку нарываешься, а просто запал на моего брата — иначе ты бы его отлупил, и дело с концом. Так что обожди. Пять сек.

Я спустился к Руб.

— Чего там?

Обычно он не особо потел, но в этот раз после часа молотьбы в подвале был хоть выжимай.

— Это он, — сказал я.

Руб поднялся по холодным бетонным ступеням и чуть не переломил, схватив, телефонную трубку.

— Слушай сюда, — зарычал он, — я тебя жду завтра у старого депо в восемь вечера. Знаешь, где? Да, то самое. Если я тебе нужен, приходи и поговорим. А нет — прекрати мне звонить. Достал дальше некуда. — Потом долгое молчание. Руб слушал. — Ладно, — заговорил он снова, — ты и я, один на один. — И снова слушал. — Ладно, мы можем привести кого-нибудь, но когда дойдет до дела — один на один. Без помощников, без фокусов, и покончим с этим делом. Пока.

Руб шваркнул трубку на рычаг, а я видел, что мысленно он уже ведет бой.

— Значит, договорились? — спросил я.

— Похоже. — И Руб пошел притворить подвальную дверь. — И слава богу.

И тут телефон. Опять звонит.

— Не бери, — бросил мне Руб, двинувшись к аппарату, — я отвечу.

Он снял трубку, и я в ту же секунду понял, что это опять тот перец. Руб не очень-то обрадовался.

— Ну что там еще? — Он забивал слова в телефонную трубку. — Не сможешь!? — Он разъярялся с каждой секундой. — Послушай-ка, парень. Это ведь ты меня хочешь убить, так что ты уж определись, когда это тебе будет удобно. — Руб подумал. — На неделе? Нет? Ладно, в субботу? Давай-ка сверься с ежедневником: ничего другого нет на это время? — Руб ждал. — Точно? Уверен? Не бросишься звонить через две минуты и переносить? Нет? В субботу вечером тебе удобно будет меня убить? Отлично. На том же месте, в то же время. Следующая суббота. Всё.

И он опять крепко грохнул трубку на аппарат. Тряхнул головой, но потом рассмеялся.

— Ну и цирк с этим пацанчиком.

Руб отломил хлеба и стал есть, ему пора было идти гулять с Джулией — первопричиной всей этой кутерьмы. Я честно пытался не любить эту девицу и только ее винить в получившемся раскладе, но на самом-то деле я знал. Не в ней было дело. Дело было в моем брате Рубе. Он сам наскреб на свою голову: нарвался не на ту девицу, и, может, впервые в жизни ему придется поплатиться. Конечно, я признавал, что раньше ошибался — Руб избежал многих неприятных ситуаций единственно тем, что он — Рубен Волф, а Рубен Волф умеет справиться с любой бедой.

Кулаками ли.

Своим лихим обаянием ли.

Да хоть как.

А вот на этот раз уверенности мне не хватало. Все было не как всегда. Что ж, похоже, мы все узнаем через неделю…

Мы с Октавией в тот вечер сидели дома, в моей комнате: то слушали музыку, то Октавия играла на своей гармошке. Иногда она подыгрывала музыке, но по большей части мы разговаривали. О днях, проведенных на улице с гармошкой ради заработка, о типах, что встречались ей в гавани и вообще в центре. Я рассказывал про школу, как я сидел там, на стене, а через меня текли истории и слова, как разные люди время от времени подходили и говорили со мной. Про бывших друзей и случайные встречи.

Рассказал, что про мои слова не знает никто, кроме нее.

И это вышло здорово.

Общая тайна.

Октавия была в джинсах, кеды и носки она сняла, и, помню, я разглядывал ее ступни, пока она сидела по-турецки у меня на кровати. Разглядывал пальцы и лодыжки. Мне нравились ее лодыжки, и, конечно, когда я снова переводил взгляд на ее лицо, мне оно нравилось — когда Октавия говорила, слушала, думала. Она над многим смеялась. Над пивными кубиками, над случаями, которые я рассказывал про нас с Рубом, над нашими походами на собачьи бега просто поглазеть, погоготать да раз в год сыграть чисто от балды.

Разговаривать получалось хорошо.

Обычное дело вроде, но так я сумел лучше узнать Октавию: по тому, как она говорила, по моментам, когда она задумывалась, а потом сообщала, о чем. Мне кажется, если человек рассказывает тебе то, что ото всех прячет, ты чувствуешь себя особенным — не потому, что знаешь такое, чего не знают другие, а потому, что тебя выбрали. Ты понимаешь, что этот человек хочет, чтобы ваши жизни как-то пересеклись. Вот это и есть, я думаю, самое приятное.

И я уже почти, почти спросил про ее семью, но все же не смог. Чувствовал, что это такая тема, где начинать разговор Октавия должна сама.

Назавтра она пришла к нам днем, и поскольку папаша в тот день не кормил нас с Рубом на обед рыбой в тесте, мне хотелось чего-то такого. Мы пошли в ближний магаз и приволокли домой вагон этой рыбы. Миссис Волф была довольна, что не надо разогревать остатки, и мы все ели прямо с бумаги на кухне.

Нашу семью не назовешь обеспеченной.

Нас много чем не назовешь.

Но я заметил, пока мы дружно пожирали рыбу с картошкой, а Руб наезжал на меня за то, что я уронил кусок на пол, и отец урезонил его подзатыльником: Октавия наблюдала с теплым блеском в глазах.

Ей у нас нравилось, это было ясно.

Ей нравилось общаться с Сарой и с моей матерью, а теперь вот уже и с моим отцом, который посвящал ее в тонкости установки, ремонта и переустройства туалетных систем. Грубовато, конечно, но это было настоящее. Все — от упавшей на пол картошки до общей перебранки и соли, застрявшей у едоков в углах губ.

В какой-то момент, когда Сара рассказывала, что у них на работе есть девчонка, у которой адски, смертоубийственно воняет изо рта, Октавия посмотрела на меня. Она улыбалась.

В этом доме все устроено правильно.

Не идеально.

Правильно.

Я вспомнил об этом на следующий день на нашем обычном месте в гавани, когда Октавия играла, а я сидел в стороне, слушал ее и кое-что записывал на листке.

Она закончила играть, я подошел, помог ей собрать деньги. Октавия подняла на меня взгляд и, зажмурив от солнца один глаз, сказала:

— Кэмерон, я водила тебя в места, где люблю бывать сама. — Она ссыпала монеты в маленькую вязаную сумочку. — Может, и ты сводишь меня в свои любимые места?

Беда была в том, что у меня и мест-то никаких особых не было.

Так, чтобы целенаправленно.

Я только и делал, что шатался по улицам. Просто слонялся, рассматривал людей, здания, вдыхал запахи и звуки города.

«Душу города», — подумал я, но вслух сказал другое:

— Я вообще-то никуда особо не хожу.

Октавия бросила на меня взгляд «Вот только не надо», и я понял, что отделаться таким комментарием не прокатит. Она уже слишком хорошо меня знала. В ответ я смог только сказать:

— Ну, обычно я просто брожу. Никуда в особенности… Просто…

— Уже интересно. — Она стояла, ждала меня. Присутствие ее было мягким. Спокойным. Она сказала: — Покажи мне все места, где ты ходишь.

И, неторопливо гуляя, мы потопали.

Доехали до Центрального вокзала и пошли по улицам. Я показал ей парикмахерскую и рассказал про старого парикмахера, историю о нем и его жене. Октавия вспомнила листочек, где я писал, каким должно быть мое надгробие, спросила:

— Это вот отсюда?

Я кивнул.

Следующим пунктом была остановка, где меня обзывала парочка и у меня не хватило на проезд. Октавия посмеялась всей этой истории. Она сказала, что подобное, как ей кажется, могло случиться только со мной.

— Я знаю.

Тут я и сам рассмеялся.

Мы пошли дальше и сами не заметили, как оказались в Глибе и пришли к дому, под окнами которого я когда-то стоял, дожидаясь той девчонки.

Классно оказалось постоять там с Октавией. Было в этом нечто правильное.

И требовались какие-то правильные слова.

— Я приходил сюда, — начал я, — три-четыре раза в неделю, не меньше.

И замолчал. Слова во мне вдруг застопорились: я понял, что, как бы я ни думал теперь об этом месте, оно больше не связано у меня со страданием. А связано с Октавией.

— Но знаешь, что? — продолжил я. — Теперь, вспоминая, как я сюда ходил день за днем, я понимаю про это место, что на самом деле не той девицы тут дожидался. Я тут… — Хотелось сказать точно. — Наверное, тебя я тут и дожидался… — Покачал головой и потупился, потом глянул на нее. — Я думаю, тот вечер был лучшим в моей жизни, понимаешь?

Ее взгляд, сорвавшись, качнулся в меня.

— Да. — Она кивнула. — Понимаю.

Мы еще постояли молча, вспоминая тот вечер, и я думал, что томился всего лишь по какому-то образу той Стефани. По какой-то грезе. По сути, это даже не была она сама. А вот Октавия была настоящая, и это лучше всего.

Возвращаясь домой, мы миновали станцию, поговорили о том самом поезде, и скоро мимо нас потянулись другие места, в которых тоже были зарыты свои истории. Я рассказывал Октавии, что значило каждое из них. Приятно было думать о местах как об историях со смыслом.

Мы прошли переулок, где Руб на моих глазах отдубасил чувака просто за то, что тот завел привычку приставать к любому, кого, по его мнению, сможет побить. Пока не нарвался на Руба. Чувак совершенно не рассчитывал, что сдача прилетит в ту же секунду. Вломив ему, мой брат сказал на прощанье: «Ну, доволен теперь? Вот, будь доволен».

Прошли по улицам, которыми мы с Рубом прогуливали Пушка, спрятав лица под капюшонами. Там были автобусные остановки, где люди вываливались из открытых дверей, пока я шел мимо. Мне вспомнился один вечер, когда среди этих людей оказалась Сара, от нее пахло спиртным, но я промолчал. Теперь-то она этим не увлекается.

Уже почти возле дома я спросил Октавию, не устала ли она, но ей хотелось гулять дальше.

И мы прошли еще — до квартиры Стива, там я рассказал Октавии про наши с ним отношения. Про то, в чем он мне признался, как я, в конце концов, все-таки оценил, что Стив не стал врать. Я даже сказал Октавии, что люблю его. Может, потому, что у братьев так уж оно идет, хотя они никогда этого не говорят вслух и почти не показывают. А может, была и другая причина. Мне нравились его сила и то понимание без слов, что между нами сложилось. Я рассказал Октавии про вечер на пустом стадионе. Она попросила отвести ее туда.

Мы двинули.

Было уже почти пять вечера, и на поле никого. Мы прошли к рамке, я показал, откуда в тот вечер пробивал удар за ударом, как реагировал Стив, когда я в конце концов попал в цель.

На стадионе мы пробыли недолго и скоро вновь шли по нашей улице к дому.

Дома мы сели на крыльце, и я говорил уже про всякое другое. Рассказал про один вечер прошлым летом, как зависал на том же крыльце, и миссис Волф вернулась с работы чуть раньше обычного. С полностью отрешенным лицом она прошла мимо, будто меня там и не было. На кухне упала в кресло и раз за разом повторяла почти беззвучно какие-то слова. В конце концов она подняла на меня взгляд и сказала:

— Помнишь дом, где я прибираю в Бонди? Того богача, мистера Кэллэхана?

— Конечно, — ответил я.

— Ну вот, я туда сегодня захожу, и… — Руки у нее ходуном ходили на столе, а голос от дрожи прервался. — Захожу в спальню и вижу его ноги.

Этот мужик застрелился, и моя мать нашла его там на ковре в луже крови. Я рассказал Октавии, как она там долго дрожала на кухне и пыталась не плакать.

А через несколько дней миссис Волф пришла к нам в комнату, поздно вечером. Было самое начало первого, и когда мы с Рубом проснулись от иззубренного света, упавшего в дверь, мать нам кое-что сказала.

— Старайтесь жить, — сказала она, — как можно достойнее. Я понимаю, вы будете ошибаться, но иногда так и надо, ладно?

И все.

Она не ждала, чтобы мы ответили или согласились. Ей нужно было, чтобы мы услышали, что она хотела нам сказать.

Дверь затворилась, отрезая свет из коридора.

— Это что, блин, такое было? — подал голос Руб из своего конца комнаты.

Но он знал, точно так же, как и я. Мой брат Руб — кто угодно, только не дурак. Он отлично все понимает, и от этого с ним только труднее.

Мы с Октавией еще посидели на крыльце, да и пошли к соседям за Пушком. Вместо того чтобы прогуливать его, мы дурачились во дворе, утоляя свирепую жажду объекта на чесание пуза. Псина был в тот день вроде в хорошем настроении, хотя все равно не прежняя веселая псинка. Может, он просто постарел. Кит поил его какими-то пилюлями по рецепту ветеринара, но не знаю, не знаю… Былой искры в Пушке уже не чувствовалось.

На улице стемнело, и когда мы вернули пса, Октавии уже пора было домой.

Пошли на станцию, и, пройдя пол-улицы, я остановился и обернулся на наше крыльцо.

— Что такое? — спросила Октавия.

— Я кое-что забыл рассказать, — ответил я. — Помню, сидел на крыльце и смотрел, как ты уходишь в тот вечер — в последний твой раз с Рубом… С неба на тебя стекал свет, и я думал, ты, наверное, чувствуешь себя так, как я в Глибе каждый раз.

— Наверное, — спокойно согласилась Октавия. — Но теперь все иначе.

— Иначе, — подтвердил я, и мы тронулись дальше.

И прямо в тот же вечер, когда позвонил ей, я еще раз услышал, насколько все стало иначе. Я звонил с кухни, никого не было, и, сняв трубку, Октавия не стала говорить. Только пару слов:

— Подожди, Кэм. Я сейчас.

Было слышно, как она оставила трубку на столе и ушла.

— Алло? — позвал я.

Тишина.

— Алло?

И тут звук втек мне в ухо.

На том конце Октавия ходила по комнате, и когда началась музыка, я крепче прижал трубку к лицу.

Гармошка, как всегда, выла. Она вела песню, которой я прежде не слыхал, и это была одна из самых восхитительных музык в моей жизни. Она шла ко мне по проводам, а я представлял, как Октавия играет в темной комнате. Мелодия карабкалась вверх и срывалась вниз, унося меня с собой, и, казалось, вспарывала меня…

Вам когда-нибудь хотелось упасть на колени прямо у себя на кухне?

Вот так действовала музыка этой девушки.

Если ее душа истечет

Темные улицы.

Пес только и ждет, чтобы повести меня обратно в темные улицы.

Впереди мы видим девушку, идущую по дороге.

Я бегу, в первый раз обгоняя пса.

Девушка сворачивает за угол, и когда я туда добегаю, ее уже нигде нет.

Меня догоняет пес, и мы вдвоем стоим у стены.

— Я люблю эту девушку, — хочется мне сказать, но я не раскрываю рта. Я знаю, что пес должен только вести меня и больше ничего.

Мы стоим, и я знаю, что очень мало знаю.

Я не знаю, куда выведут эти улицы — и зачем.

Не знаю, выдержу ли битву этой ночи.

А знаю только одно.

Про ту девушку. Вот что:

Если ее душа когда-нибудь истечет наружу, я хочу, чтобы она пролилась на меня.

15

Я снова слышал их, в подвале. Кулаки Руба месят боксерский мешок. Руб готовился к схватке.

Был вечер вторника, и я спустился к нему поглядеть. Руб даже не заметил, пока не закончил молотить. Голые кулаки летели в мешок, а дыхание у Руба разгорячилось, будто пар бил изо рта. Глядя на него, одетого в джинсы и майку без рукавов, я прекрасно понимал, почему он так нравится девчонкам. У него атлетическая фигура, каждый мускул четко очерчен. Руб не крупный, не дородный. В самой поре. Светло-русые волосы падали ему на лицо, а глаза были не то чтобы какого-то особого цвета. Они были как затоптанное пламя.

Руб стоял, упершись ладонями в колени, и только тут заметил меня. Он тяжело дышал.

— Неплохо молотишь, — сказал я, спускаясь по цементно-холодным ступеням.

— Пасиб.

Он выпрямился и разглядел на пальцах бусинки крови. Это не тревожило его: для Руба это означало только, что руки у него подготовлены к бою. Они привыкли к боли и к голизне. Голая рука мозжит голое лицо.

— Постучишь? — предложил Руб, но я отказался. — А че? Ты в свое время хорошо дрался.

— Не, обойдусь.

Я уже собирался смыться, как Руб окликнул меня:

— Эй, Кэм. — Он глядел на меня снизу. — Думаю, у меня с этой Джулией скоро всё, слышь.

Это меня удивило.

— Правда? Почему?

— А вот гляди. — Он вытянул руки перед собой ладонями вверх. — Вот, какой-то чел спит и видит меня уделать, из-за нее. — Руб окинул себя взглядом. Грудь, живот, ноги. Он, конечно, понимал, всю иронию ситуации. И все же заметил: — Она такой, блин, головной боли не стоит.

Ноги понесли меня обратно вниз по лестнице. Мне нужно было спросить его кое о чем.

— Ну, а следующая уже есть?

— Не.

Он покачал головой, потом устремил взгляд куда-то на стену.

— В этот раз, думаю, я усвоил урок, — сказал он, и мы вместе поднялись из подвала.

— Так ты пойдешь в субботу? — спросил Руб несколько часов спустя. — На разборку? — Мы были у себя, свет уже выключен.

Темнота в комнате обволакивала меня, и я ответил:

— Само собой.

— Спасибо. — Руб говорил четко. Решительно. — Я не доверяю этому пацану.

— Ты еще кого-нибудь позвал? — спросил я. — На случай, если тот приведет подмогу?

— Нет. — Лицо Руба еле виднелось в темноте. Лучинки света из окна ложились поперек его лица. — Никогда не полагался на чужих людей и сейчас не стану. — Он приподнялся на локте. — С тобой дело другое. Ты мой брат.

Больше слов не понадобилось. Он мог бы сказать дальше что-нибудь типа «А братья так и поступают» или «Я бы тоже пошел с тобой», но это было незачем. Разговор был окончен. И оставалась только темнота.

Братья — это братья, думаю.

И всё тут.

В четверг поле обеда я двинул к Октавии, ждать ее на улице у дома. Так у нас повелось. Мы обязательно встречались на выходных и раз-другой на неделе. Редко звонили друг другу. Я-то сам просто не любил говорить по телефону. По телефону я напрягался и смущался. Почему не звонила Октавия, я не знал. Может, ей это не нравилось, потому что девушки ее лет, как считается, болтают по телефону без конца. Октавия была нетипичная девушка.

Она вышла ко мне минут через пятнадцать.

Двинулись мы, как всегда, в парк и сели под деревом. Октавия ждала. Меня.

Сидела, вытянув ноги, и тут я поднялся и встал на колени перед ней, оседлав ее бедра. Я поцеловал ее в щеку. Поцеловал ее губы и шею сбоку, легонько куснув.

— Не останавливайся, — прошептала она, запрокидывая голову и открывая мне всю шею, и я поцеловал там с обеих сторон, отодвинул ворот ее школьной блузы, чтобы пройти губами по мостикам, уходящим к плечам, погрузил пальцы в ее волосы.

— Что я должен делать? — спросил я, но в ответ Октавия молча потянула меня к себе.

— Главное, не останавливайся, — сказала она. — Поцелуй еще.

Тепло ее дыхания дождем пролилось сквозь меня. Я впитал ее. Она забрала меня.

И у меня будто бы лопнула кожа, когда все это понеслось ввысь, и дыхание из ее рта текло и текло через мой. Жесткое и теплое, оно кричало из моего рта. Не выпуская. Жаждая еще.

Еще.

Это было, я думаю, главное. Она не оттолкнула меня и не отвернулась, как я ожидал. Ей всегда хотелось меня еще — вот что больше всего меня оглоушивало. Она нашла губами мою шею, и все мое тело содрогнулось от этого ощущения. Ее руки проникли мне под рубашку. Пальцы пробежали по ребрам и оказались у меня на животе, гладили меня, а ее губы тем временем бродили по моим шее и по лицу.

В конце она легонько поцеловала меня в губы, задержавшись, чтобы они тихо растаяли.

Потом положила голову мне на плечо, и я чувствовал, что ей так удобно. И было здорово, что ей со мной уютно.

Все ненадолго стихло, так что можно услыхать на станции поезда, как они подкатывают и отваливают. Ковыляют к перрону. Снова разгоняются.

Мы поговорили о предстоящей разборке Руба.

— Ты пойдешь с ним, — спросил Октавия, — верно?

Она так и лежала головой у меня на плече. Время от времени ее нос касался снизу моей челюсти, и от этого я каждый раз вновь трепетал.

— Надо, — ответил я. — Он мой брат.

Октавия молчала, облака раскрошило по всему небу. Отговаривать меня не имело смысла. Она это знала и не пыталась. Только сказала:

— Постарайся остаться целым. — Я почувствовал на лице ее взгляд. — Ладно?

Я кивнул.

— Обещаю.

Она улыбнулась, я это почувствовал, и еще раз поцеловала меня в шею, слегка.

Мы ушли оттуда нескоро, а у калитки, когда простились, Октавия задержала меня.

— Кэм? — позвала она.

Пришло время. Октавия не могла решиться.

— Может, зайдешь как-нибудь?

— Туда? — спросил я, глядя на дом.

— Ага…

Я вспомнил рассказ Руба о том, что его Октавия и на порог не пускала, подивился, что за строгости, и спросил себя, почему мне это так важно. Я к тому, что это ж просто дом, господи ты боже мой.

Но нет, не просто. Октавия рассказала, почему.

— До тебя, Кэм, и до Руба, — начала она, — у меня был один парень, и вот он меня там обидел. Он меня вроде как ударил, когда я не стала, ну, понимаешь… — Она крепче стиснула калитку. — И я пообещала маме, что пущу домой только того, кого буду любить каждой своей клеточкой. — Она улыбнулась, но с болью. — Так что скоро, ладно?

— Ладно.

И я обнял ее там, у калитки. Я едва не сказал, что мне жаль, как у нее вышло с тем парнем, и что я никогда бы не смог ее обидеть. Но я откуда-то знал. Не надо слов. Она, я и калитка — и всё тут.

В тот вечер я застал Руба за прежним занятием в подвале и на сей раз согласился подолбить мешок.

Ликуя от своего чувства к Октавии, в ярости на то, что с ней случилось, и в мандраже перед субботним вечером.

Следующий день прополз мимо.

Пахота у отца стала нестерпимо растянувшимся ожиданием, хотя Руб не волновался абсолютно.

Около половины восьмого мы засобирались из дому. Я надел самые старые джинсы, рабочую фуфайку и старую ветровку. Отставил кроссы и обулся в ботинки. Это была пара, которую я донашивал за Рубом, и, сев на пол затянуть шнурки, я поднял взгляд и увидел, что Руб смотрится в зеркало. Он говорил себе, что делать. Напутствовал себя.

Я поднялся на ноги.

— Готов?

Он не ответил.

Только повернулся, подхватил куртку и кивнул. Таким серьезным я не видел его многие месяцы.

Мы вышли из дома, и поскольку Руб перед тем объявлял, что мы пойдем в гости к другу, вопросов не было. Мигом мы оказались за калиткой и резво зашагали по улице. Руб завелся, лицо у него посуровело. Холодный вечерний воздух, казалось, уступал ему дорогу — как и все встречные прохожие.

Где-то без пяти восемь мы были на месте, и оставалось теперь только ждать. Темноту вокруг заполняли старые разломанные вагоны. У них были выбиты окна, а на боках, шрамами, написаны краденые слова. Депо от улицы отделяла высокая сетчатая изгородь, и мы, привалившись к ней, ждали.

Текли мысли.

Текли минуты.

В конце проулка замаячили какие-то фигуры, похоже было, что двинулись к нам.

— Они? — спросил я.

Его лицо посуровело еще.

— Будем надеяться.

Тени приближались, и адреналин затопил меня. Вот оно.

Тоннель

Мы приближаемся к тоннелю и входим в него. Он уходит глубоко вниз, к самой сердцевине всего, что мы такое. Пол в разводах человечности, мы идем, и вот уже виднеется конец.

Похоже, там впереди есть пролом, и я понимаю, что там мы выберемся на ту сторону.

Кулаки у меня сжимаются.

Дыхание рвется у меня изо рта, бросается в лицо тьмы, что окружила нас.

Я готовлюсь и даже разок слегка бью на воздух.

Мы приближаемся к выходу, и вот сразу же за порталом тоннеля я вижу силуэт, привалившийся к сетчатой ограде. Человек вцепился пальцами в сетку, крепко вцепился.

«Шагай вперед», — велю я себе и, поймав горящий взгляд пса, шагаю.

Выхожу из тоннеля и вижу широко и далеко распахнутые объятья города, а тень у ограды остается неподвижной.

Ночной воздух хлещет по щекам.

Он пахнет братством.

16

Тени превратились в человеческие фигуры, их было три, шли к нам. Хмурые лица, куртки.

— Кто из вас Руб? — спросил тот, что посредине, самый здоровый.

Голос у него был уверенный и злой, и он плюнул нам под ноги и едва не улыбнулся тому, как близко, едва не задев нас, упал плевок.

Руб вышел вперед.

— Я.

— Говорят, ты неплохо дерешься, но что-то мне ты не кажешься таким уж, блин, ловким.

— Ну, у всех свое мнение, да ведь? — дружелюбно ответил Руб. — И, вообще-то, мы еще ничего не делали — вот закончим, тогда и решай.

— Ясно.

Тот парень хотел было сказать что-то еще, но у него не осталось времени.

Руб схватил его за глотку и швырнул на сетку ограды, а вдогонку послал пару крепких ударов, которые моментально распороли чувака. Тот пытался уворачиваться, но Руб слишком проворен, его кулаки всякий раз находили цель. Кровь брызнула на землю, и два парня из моральной поддержки напружились. Это заметил даже Руб и между ударами спокойно предупредил:

— Не вздумайте.

Только тут он пропустил удар, и тому чуваку удалось вырваться, спиной по ограде.

Руб мог броситься за ним, но предпочел остановиться поодаль и задать пару вопросов. Я такое видел уже сотню раз. С точки зрения Руба, он таким маневром дает противнику шанс смыться, пока не пошло жесткое мочилово. Кто-то пользуется. Кто-то нет.

— Ну а как тебя хоть зовут? — спросил Руб.

— Джеррод. — Ответ вылетел у него изо рта вместе с кровью.

— Ну что, Джеррод. Похоже, тебе туго пришлось. Хватит, нет?

Но Джеррод, к несчастью, решил, что не хватит, и когда он изготовился и двинулся на Руба, было даже страшновато видеть, как мой брат припечатал ему по ребрам и хлестнул по роже. Джеррод отлетел на ограду, проволочная сетка задребезжала, а разбитые вагоны как будто отрешенно смотрели с другой стороны.

Хлясь. Тишина. Хлясь.

Кровь так же медленно капала на землю, но в этот раз следом упал и Джеррод. Кровь была у него в волосах, на руках, на одежде. В какой-то миг я подумал, что он сейчас в ней утонет.

Единственная проблема была в вот в чем:

Это было не на самом деле.

Не на самом деле, потому что мы с Рубом прождали в старом депо, а чувак так и не объявился. Тени, что замаячили вдали, свернули в боковой проулок, и мы остались куковать одни в конце тупика.

— Опаздывает, — Руб впервые заговорил в начале девятого. К половине девятого он уже злился, а без четверти был готов лупить кулаком по изгороди.

Вот тогда я и вообразил весь этот бой. Довольно типичный эпизод с участием Руба. Строго говоря, необычно было бы только, чтобы Руб так сходу ударил первым. Чаще всего это соперник пытался застать его врасплох, но Руб всегда оказывался шустрее. Так что в этот раз я для разнообразия представил, что драку начал Руб. Если такое случалось, то драка кончалась, не начавшись. В бою Руб был молоток по нескольким причинам. Он не колебался, не боялся боли, любил побеждать и идеально чувствовал момент. Даже если он бил несильно, разил больно, потому что точно рассчитывал время и попадал, куда надо.

— Может, он время перепутал, — предположил я, но Руб стегнул меня взглядом типа «Прикалываешься, да?»

— Ждем до девяти, — подытожил он, — не явится, идем домой.

Мы выждали, хотя оба понимали, что смысла нет. Чувак не появится. И Руб это знал. И я знал. Сам-то я досадовал, потому что в это время мог бы быть с Октавией. А вместо этого стоял на мусорно-холодной улице, дожидаясь пацана, который и не собирался приходить.

Но Руб завелся гораздо сильнее.

Он беспокойно дергал ограду, повторяя одно слово.

— Падла.

Он произнес его не счесть сколько раз, а в девять крутанувшись на месте, вцепился в сетку. Я думал, он разъяриться еще сильнее, но к моему удивлению, Руб вдруг успокоился. Он еще секунду высматривал что-то вдали, а потом мы двинулись домой. Напоследок он слегка приложил изгородь кулаком. Она дребезжала нам вслед.

— Что теперь будешь делать? — спросил я уже возле самого дома.

— С этим перцем, который меня хочет убить, или сегодня?

— И то, и то.

— Ну, насчет пацана — просто выкину из головы. А сегодня — наверное, побью мешок в подвале. Принесу радио, раскручу погромче и буду бомбить, пока с ног не свалюсь.

Именно так он и сделал — ну, кроме сваливания с ног. А я позвонил Октавии рассказать, что ничего не было, и спустился в подвал к Рубу. Потом к нам пришла еще и Сара и сделала хороший снимок, как Руб мутузит мешок. Его лицо на снимке можно описать не иначе как сосредоточенное, там было заметно, как мешок морщится от крепких ударов.

— Неплохо, — сказал Руб, когда Сара показала ему фотку.

Но себе не попросил, и потому Сара унесла ее, а потом вернулась с колодой карт. И мы еще долго просидели в подвале, шпилились в картишки, а радио балабонило рядом.

Сара ушла спать первой, через пару часов, а мы с Рубом посидели еще.

На выходе Руб саданул напоследок по мешку, выдернул приемник из розетки и понес его на место, в нашу комнату.

Заснул я в кои-то веки легко, а воскресенье провел с Октавией в гавани.

Воскресенья обычно проходили у меня так. С утра я делал уроки, а потом садился в поезд до набережной. А хватало времени — шел пешком. Октавия по-прежнему появлялась у нас воскресными вечерами, а на неделе чаще всего по средам. Иногда мы с ней успевали выгулять Пушка. В такие вечера обычно я держал поводок, Октавия улыбалась рядом, а Руб следил, чтобы нас не увидал никто из знакомых. Пушок, как и прежде, гарцевал, бывало, кашлял, а то облизывал морду, а иной раз и гавкал, если Руб был в настроении потормошить его.

Иногда я ехал к Октавии, и мы шли в тот кинотеатр. Я больше не спрашивал про дом. Я про все это вообще временами забывал. Был доволен, что она со мной и у нее все хорошо.

Бывало, рядом с ней я принимался улыбаться ни с того ни с сего.

— Что? — спрашивала она. — В чем дело?

— Не знаю, — только такими словами я и мог ответить.

Никакой особой причины. Я просто смотрел на нее и слушал. Этого хватало.

По воскресеньям она играла на набережной и чаще всего приезжала к нам вечером прямо из гавани. В кармане куртки у нее звенела мелочь.

Прошел месяц, и вот как-то субботним вечером я повел Октавию знакомиться со Стивом. Стиву Октавия понравилась, он поставил для нее кое-какие свои старые пластинки, и она оценила.

— Хорошая у тебя музыка, — сказала Октавия.

— Я знаю.

По пути домой она заметила:

— Он тоже тебя любит, ты в курсе?

Я попытался отмахнуться.

— Нет, Кэм. — Она потянула меня за руку, останавливая. — Точно.

Тут я понял, что от этой девушки не спрячешь никакой правды.

— Видно, что он жалеет о тех словах, которые тогда тебе сказал, — продолжила Октавия, едва мы зашагали дальше. — Но рад, что их сказал.

Она согласилась.

Был холодный вечер вторника в самом начале августа, когда Рубу наконец снова позвонили. На сей раз, правда, звонила Джулия. Она сообщила, что снова сошлась с прежним парнем — Звонилой, как прозвали его мы с Рубом.

— Он тебе еще хочет отомстить, — предупредила она.

— Да ну? — Рубу было неинтересно. — А теперь я что, блин, натворил? — Послушал. — Ну, скажи ему, чтобы как-нибудь заглянул ко мне, и мы все выясним на заднем дворе.

Джулия повесила трубку.

— Халда, прощай навеки? — спросил я.

— Прощай-прощай, — подтвердил Руб.

Казалось, та история закончилась, и, как он мне и говорил, у Руба пока не было новой девчонки. Он теперь только и делал что вкалывал на работе и лупил мешок в подвале. Ему звонили, но уже совсем не так часто, как тогда. Бывало, он наскакивал на друзей, думая, что это опять Звонила.

— А, Джефф, — смеялся он потом, — извини, друг, думал, это один тип тут.

Несколько раз он ездил с нами в гавань, но там неизменно бросал нас, уходя куда-то своей дорогой. Он не был несчастным или одиноким. Такое не в его характере. Где бы он ни оказывался, там всегда что-нибудь происходило. А если нет, он отправлялся искать, где происходит.

— Без обид, Октавия, — сказал он как-то раз субботним вечером, — но я с женщинами не знаюсь.

Мы сидели на крыльце после прогулки с Пушком.

— Это до следующей, — парировала Октавия.

— Само собой.

Он сверкнул нам своей фирменной улыбкой и скрылся в доме.

Потом в метро все казалось так славно устроенным. Мы стояли с Октавией, ждали поезда, и было чувство, что мир, в котором я живу, наконец-то движется в верном направлении.

А через несколько дней трагедия развязалась и упала прямо у наших дверей.

Точтонадость

В первый раз в моем путешествии сквозь ночь, улицы и тьму меня окружает городская толпа. Навстречу течет море народу, и я замечаю, что все безлицые. Глаза, укутанные в гладкость, и в них никакого выражения.

Мы свернули за угол, и вот они, катятся на нас.

Пес проныривает вперед, я за ним, ловя просветы в накатывающей людской волне.

Иногда я замечаю лица, сохранившие форму.

В какой-то момент вижу Сару, тоже проталкивающуюся сквозь толпу, а потом спотыкаюсь, и чья-то рука помогает мне не упасть, и я вижу, подняв взгляд, лицо старика Клиффа Волфа.

Иду дальше. Выбора нет.

Но, в общем, я и не возражаю.

И правильно, что начиненный толпой мир идет туда, куда идет, — он заставляет меня искать собственную дорожку сквозь него, пусть даже иногда ее приходится пробивать.

И вот, проталкиваясь, я чувствую, как меня пронизывает точтонадость.

Забавно — «точтонадость» ведь не настоящее слово. Нет такого в словаре.

Зато есть во мне.

17

Шел проливной дождь, лупил по улицам, по крышам, ненастный вторник. Кто-то грохотал кулаком в нашу дверь.

— Минуту! — крикнул я.

Я сидел в гостиной, ел тост.

Отворив, увидел на крыльце некрупного лысеющего мужика, промокшего до нитки, на коленях.

— Кит? — спросил я.

Он поднял на меня взгляд. Я выронил тост. За моей спиной уже стоял Руб с вопросом:

— Что стряслось?

Лицо Кита укрыло горем. По лицу ручейками сбегала вода, а он медленно поднимался на ноги. Уставившись в наше кухонное окно, он объявил треснувшим голосом:

— Пушок. — И вновь чуть не повалился. — Он умер… Там, во дворе.

Мы с Рубом переглянулись.

Рванули во двор и, не успела за нами хлопнуть задняя дверь, уже, махнув через забор, были у соседей. Я-то увидал еще с изгороди. Промокший пуховый ком неподвижно валялся в траве.

«Нет», — подумал я, спрыгнув по ту сторону забора. Недоумение вжимало мне подошвы в землю, тело у меня отяжелело, а сердце зазнобило.

Руб спрыгнул рядом. Его ноги шлепнулись в мокрую траву, и там, где закончились мои шаги, его начались.

Под проливным дождем я опустился на колено.

Песик мертв.

Я потрогал его.

Мертв.

Я обернулся к Рубу, он склонился рядом.

Собака умерла.

Мы посидели в полном молчании, а дождь словно иглами сыпался на наши промокшие насквозь тела. Дождь долбил пушистый бурый мех Пушка, доставучего шпица, но песик пока еще оставался мягким и волглым. Мы с Рубом гладили его. Мне на глаза даже набегали раз-другой нечаянные слезы: я вспомнил все наши вечерние прогулки, когда из легких у нас выкарабкивался пар, а в голосах звенел смех. Я вспомнил, как мы жаловались на этого пса, смеялись над ним, но в душе переживали за него. «Даже любили», — подумалось мне.

Руб сидел с опустошенным лицом.

— Бедная шмакодявочка, — сказал он. Слова кое-как выбрались у него изо рта.

Я хотел что-то добавить, но совершенно онемел. Понятно, что рано или поздно это должно было случится, но я ни разу не представлял, что будет так. Ни проливного дождя. Ни жалкого застывшего комка меха. Ни такого гнетущего чувства, как то, что накрыло меня под тем дождем.

Руб поднял пса и понес под крышу, к Киту на веранду.

Пес был мертв.

Даже когда перестал дождь, тяжесть внутри меня не прошла. Мы то и дело гладили Пушка. А Руб даже попросил у него прощения: наверное, за все оскорбления, что отпускал в адрес бедняги едва ли не всякий раз, как видел его.

Чуть позже пришел Кит, но в основном сидели над Пушком мы с Рубом. Где-то с час мы пробыли на веранде.

— Он коченеет, — заметил я.

— Понятно, — ответил Руб, и, не стану врать, мы хмыкнули. Думаю, от всего сразу. Мы замерзли, промокли, проголодались, и нас, словно последняя месть Пушка, терзали муки совести.

Мы торчим в соседском дворе, околеваем от холода, гладим мертвого пса, что с каждой минутой все больше деревенеет, и всё только потому, что мы над ним постоянно глумились, а потом не струсили полюбить.

— Ладно, пошли, — сказал наконец Руб. Он еще напоследок погладил Пушка и дрожащим голосом объявил правду. Он сказал: — Пушок, ты был, конечно, жалким существом. Ты меня бесил, но я тебя любил — и накидывал капюшон, чтобы никто меня с тобой не заметил. И это было удовольствие. — Руб еще раз погладил его по голове. — Но теперь я ухожу, — пояснил Руб. — Раз ты имел наглость помереть посреди двора в самый разгар практически урагана, я не хочу из-за этого схватить воспаление легких. Так что прощай — и будем молиться, чтобы следующий пес, которого Кит с женой решат завести, был настоящей собакой, а не маскирующимся хорьком или крысой. Прощай.

Он пошел прочь в темноту двора, но, перелезая через изгородь, еще раз оглянулся и бросил на Пушка прощальный взгляд. Последнее «прости». А потом Руб скрылся в доме.

Я задержался, и жена Кита, вернувшись с работы и узнав о «происшествии с Пушком», как я стал его называть, порядком расстроилась. Она все повторяла: «Мы его кремируем. Кремируем собачку». Я так понял, Пушка подарила им ее покойная мать, твердо убежденная в том, что умерших, и ее самое тоже, надлежит непременно сжигать.

— Кремируем собачку, — не унималась Китова жена, но на самого Пушка она почти не смотрела. Странное дело: мне стало казаться, что больше всех собачку-то любили мы с Рубом — собачку, чей пепел, вероятнее всего, водрузят на телевизор или на видик, или, для надежности, засунут в домашний бар.

Скоро и я сказал последнее «прости», огладив ладонью окоченелую тушку в шелковистом меху и еще не вполне придя в себя от этого всего.

Дома я сообщил новость про кремацию. Нечего и говорить, все удивились, особенно Руб. Хотя «удивился», наверное, не совсем подходящее слово для его реакции. Вернее было бы сказать, его покоробило.

— Кремировать?! — воскликнул он. Не поверил ушам своим. — Да вы видели его!? Вы видели, да он насквозь, бляха, мокрый?! Им придется его сначала отжать, иначе он ни за что не загорится! Тлеть будет! Фен придется, блин, доставать!

Как тут было не рассмеяться.

Думаю, виноват был фен.

Мне все представлялось, как Кит нависает над бедной шавкой с феном на полную мощь, а его жена выглядывает в заднюю дверь и кричит:

— Ну высушил, милый? Уже можно в печку?

— Нет еще, дорогая, — отвечает Кит, — еще, пожалуй, минут десять. Чертов хвост никак не сохнет! — У Пушка был один из самых лохматых хвостов в истории Вселенной. Точно говорю.

Потом в гостиной Руб все не мог перестать об этом говорить. Он уже и сам смеялся, и мы все обсуждали, когда могут быть похороны. Ведь ясно, что если кремация, то и похороны.

На следующий день мы узнали, что в субботу в четыре часа состоится небольшая церемония. А сожгут собачку в пятницу.

Разумеется, нас как гуляльщиков Пушка пригласили. Но этим не ограничилось. Кит решил развеять прах Пушка на заднем дворе, где тот царствовал при жизни. Кит спросил, не хотим ли мы вытряхнуть его.

— Ну, просто, — пояснил он, — вы ведь проводили с ним больше всех времени.

— Правда? — спросил я.

— Ну, честно говоря. — Кит потоптался секунду-другую. — Жена не в восторге от этой идеи, но я настоял. Я сказал: «Нет, ребята это заслужили, и так будет, Норма!» — И добавил со смешком: — Она вас называет «Два соседских гаденыша».

«Сучка старая», — подумал я.

— Сучка старая, — сказал Руб, но, к счастью, Кит не услышал.

Должен признать, вечер среды получился без Пушка пустоват. И Октавия не пришла, так что я валялся в комнате с книжкой. Можно было, наверное, позырить телик, но меня от него тошнило. Читать труднее, потому что нужно сосредоточиваться, а не просто тупо пялиться. Книга, которую я читал, была отличная: про мужика, который прыгнул ночью в шторм с тонущего корабля, а корабль-то не утонул. Мужику стало так стыдно, что он потом всю жизнь убегал от той памяти и искал опасности, чтобы проверить себя и наконец доказать, что все-таки не трус. У меня было предчувствие, что там все кончится трагедией, и еще я думал, что это, наверное, хуже всего: жить в постоянном стыде и муках совести.

Я решил, что не допущу такого оборота в своей жизни. Было дело, я себя считал подпёском, а то и ничтожеством, но нынешней зимой это стало сходить на нет. В этом году я научился держать удар, а не просто говорил это или внушал себе.

Нет, теперь я верил.

В субботу я рассказал это все Октавии, а она в ответ обняла и поцеловала меня.

— И я верю, — сказала она.

Мы с отцом пошабашили к двум часам, так что успели домой к церемонии похорон, и в четыре в составе Руба, Сары, Октавии и меня мы отправились к соседям. Все через забор.

Кит вынес пепел Пушка в деревянном ящичке, светило солнце, вился ветерок, и жена Кита щерилась на нас с Рубом.

«Сучка старая», — снова подумал я, и — вы угадали — Руб буркнул это вслух — шепотом, чтобы услышал только я. От этого мы разлыбились, и я почти сказал: «Что ж, Руб, забудем ссоры — в память о Пушке», — но раздумал. Пожалуй, Китова жена в тот момент была не слишком благожелательно настроена к любым комментариям.

Кит держал ящик.

Он произнес дежурную речь, каким чудом был Пушок. Каким верным. Каким красавцем.

— И каким уродцем, — опять шепнул мне Руб, и тут мне пришлось закусить губу, чтобы не рассмеяться. Короткий смешок все-таки у меня вырвался, и жена Кита не очень-то обрадовалась.

«Чертов Руб», — подумал я.

Впрочем, штука в том, что так все и должно было идти. Какой смысл изображать, до чего сильно мы любили шпица Пушка, и все такое прочее. Это лишь показало бы, как мы его презирали. Любовь к этому псу мы выражали так:

1. Глумились над ним;

2. Дразнили его;

3. Обзывали;

4. Обсуждали, не кинуть ли его через ограду;

5. Скармливали мясо, которое ему было почти невозможно прожевать;

6. Шпыняли, чтобы лаял;

7. При посторонних притворялись, будто не знаем его;

8. Насмешничали на его похоронах.

9. Сравнивали его с крысой, хорьком и вообще любыми грызунами;

10. Понимали, но не показывали, что переживаем за него.

А похороны не задались: Кит болтал и болтал, а его жена настойчиво пыталась заплакать. Наконец, когда все уже подыхали от скуки и были готовы запеть гимн, Кит задал опасный вопрос. Задним числом, я не сомневаюсь, он пожалел, что ему пришло в голову такое спросить.

Он спросил:

— Кто-нибудь еще хочет сказать?

Молчание.

Глухое молчание.

И тут Руб.

Кейт уже хотел передать мне ящичек, заключавший в себе последние шлаки от Пушка-шпица, когда Руб вылез:

— Вообще-то, да. Я хочу сказать.

«Руб, нет! — отчаянно взмолился я про себя. — Пожалуйста. Не надо».

Но он уже погнал.

Кит вручил мне ящик, а Руб тем временем двигал речь. Громким чистым голосом он объявил:

— Пушок, мы всегда будем помнить тебя. — Он стоял, высоко вскинув голову. Гордо. — Ты был, вне всякого сомнения, самым карикатурным животным на свете. Но мы тебя любили.

Руб поглядел на меня и улыбнулся.

Но улыбался он недолго.

Совсем недолго, ведь не успели мы хоть что-то сообразить, жена Кита слетела с катушек. Она рванула к нам, как наскипидаренная. Вмиг напрыгнула на меня и стала вырывать несчастный ящик!

— Дай сюда, гаденыш, — шипела она.

— Что я-то сделал? — обреченно отбивался я, и вот уже вовсю кипела потасовка, в центре которой оказался Пушок. Теперь ящик тянул к себе и Руб: мы с Пушком торчали посередке, а Норма с Рубом тащили нас в разные стороны. Сара, влюбленная в те дни в свой моментальный фотоаппарат, нащелкала классных репортажных кадров.

— Гаденыш, — пыхтела Норма, но Руб не сдавался.

Нипочем не хотел. Борьба продолжалась.

В конце концов прекратил заваруху Кит.

Он влез в гущу драки и заорал:

— Норма! Норма! Хватит валять дурака!

Она отпустила ящик, и Руб отпустил. Единственным человеком, у кого он оставался в руках, был я, и ситуация получилась столь нелепая, что я не удержался от смеха. Сказать по совести, Норма, наверное, еще не отошла от одного случая, о котором я не успел тут рассказать. Это было два года назад. Вообще-то, наши прогулки с Пушком и начались с того, что однажды мы с Рубом и еще несколькими ребятами пинали во дворе мяч. Старичок Пушок от всех этих воплей и постоянных ударов мячом по ограде перевозбудился. И лаял, пока его не хватил сердечный приступ, и, чтобы искупить вину, миссис Волф заставила нас оплатить счет от ветеринара и по крайней мере дважды в неделю выгуливать Пушка.

Так начались наши отношения. Настоящие отношения, и, хотя мы ныли и бухтели от шпица Пушка, мало-помалу мы его полюбили.

Но вот в сцене похорон на заднем дворе Норма искупления нам не зачла. Она все кипела. И успокоилась лишь через несколько минут, когда мы уже изготовились развеять Пушка по ветру и по двору.

— Давай, Кэмерон. — Кейт кивнул. — Пора.

Он велел мне влезть на старый садовый стул и открыть ящик.

— Прощай, Пушок, — сказал Кит, и я перевернул ящик вверх дном, рассчитывая, что Пушок тут же развеется.

Да вот беда: не развеялся. Он застрял.

— Черт подери! — воскликнул Руб. — Уж Пушок как заупрямится, фиг победишь!

Я хотел было повернуться к нему и согласиться, но отказался от этой затеи, приняв во внимание Китову старуху и все прочее. Оставалось только встряхнуть ящик, но пепел все равно не высыпался.

— Повороши там пальцем, — посоветовала Октавия.

Норма воззрилась на нее.

— Ты тоже, что ли, умничать будешь, пигалица?

— Ни в коем случае, — искренне отвечала Октавия.

И правильно. Не стоило в такой момент выводить эту дамочку из себя. Она и так уже готова была кого-нибудь придушить.

Я перевернул ящик обратно и, сморщившись, разворошил рукой содержимое.

И снова попробовал вытряхнуть — на этот раз все получилось. Пушок выпорхнул на свободу. Сара щелкнула как раз в тот момент, когда ветер подхватил золу, рассыпал ее по всему двору Кита и понес к другим соседям.

— Ой-ёй, — вымолвил Кит, почесав в затылке, — так и знал, что надо предупредить их, чтобы сняли белье с веревки…

Соседям Кита пару дней, не меньше, предстояло носить Пушка на одежде.

Передышка о смерти

Я на миг задерживаю шаг, и в меня нерешительно вступают мысли о смерти. Пес позволяет мне отдохнуть — из уважения.

Толпа схлынула, и я думаю о смерти, о рае и аде.

Хотя, сказать правду, я думаю об аде.

Ничего нет паршивее мысли, что именно туда и отправишься, когда для тебя настанет вечность.

А обычно я и думаю, что попаду туда. Иногда утешаюсь тем, что большинство моих знакомых, скорее всего, тоже попадет в ад. Я даже говорю себе, что, если остальная наша семья окажется в аду, я лучше отправлюсь с ними, чем на небо. Ну, то есть, иначе я бы чувствовал себя виноватым. Они там, в вечном пламени, а я в раю трескаю персики и, как водится, глажу бедных шавочек вроде шпица Пушка.

Я не знаю.

Не знаю.

Правда.

В общем-то, я просто надеюсь жить достойно. И, надеюсь, этого хватит.

Постояв, я шагаю дальше.

В ночь.

18

Теперь вопрос, что же, блин, случилось дальше? Всякий раз, как я вспоминаю катавасию вокруг смерти Пушка, дальнейшая история словно бы тонет во тьме.

Во вторник я заглянул к Стиву, и он сказал, что в субботу — важная игра. Рубу опять взялся звонить тот чувак, и теперь на том конце фоном было слышно и голос Джулии Халды.

Сара купила альбом для своих фоток, в четверг вечером она разложила их все на полу — рассортировать, и я пришел и сел рядом посмотреть. Там была куча снимков, которых я раньше не видал.

Отец, приехавший с работы, вылезает из фургона.

Миссис Волф, уснувшая на диване.

Неизвестный прохожий, спешивший по нашей улице, когда полоскал ливень.

Конечно, и мы с Октавией там были, и Руб, тузящий мешок в подвале, и серия с похорон Пушка, а еще разнообразные снимки разогреваемых на кухне остатков еды, стена в гостиной, на которой висят портреты всех нас в разные годы, и даже Стив возле машины со снарягой в сумке, отбывающий на игру.

Я заметил, что на фотках недостает одного предмета — самой Сары, и потому тихонько взял ее «Поляроид» и зафотал, как моя сестра разбирает карточки для альбома. Я немного отрезал ей левое плечо, но, главное, было видно ее умиротворенное лицо и руки, перебирающие фотографии. Как в жизни.

Сара рассмотрела снимок и высказала свое одобрение.

— Ниче так.

— Ну.

И я вышел из комнаты с надеждой, что Сара верно поняла только что произошедшее событие. Это было негромкое заявление о том, что иногда я тоже могу видеть ее насквозь.

В субботу Октавия пригласила меня к себе домой. У отца был выходной, так что я с утра был свободен.

Еще не вечерело, когда мы с Октавией, прогулявшись по ее улице, вошли в калитку. Мне было удивительно, отчего это вдруг заскакало сердце, едва Октавия отворила входную дверь и позвала:

— Ма? Ты тут?

Из глубины дома вышла дама. Отца у Октавии, она говорила, не было. Он ушел, много лет назад, к другой.

Дама посмотрела на меня и улыбнулась. Рот у нее был такой же, как у дочери, и такие же океанской зелени глаза. Только старше.

— Приятно познакомиться, Кэмерон, — сказала она.

— Взаимно, миссис Эш.

Она так любезно встретила меня. Предложила кофе, беседовала. Задавала вопросы. Обо мне. Об остальных Волфах. И где-то между этими вопросами она, я понимал, думала: значит, это ты. Я — тот, кого Октавия без сомнений любила. Никогда еще не обитало во мне такое радостное знание.

Попозже мы опять отправились в старый кинотеатр и смотрели фильм под названием «Мука и восторг».[9] Это был, безусловно, лучший из всех виденных мной фильмов. Про Микеланджело, как он расписывал потолок Сикстинской капеллы, как добивался совершенства и как чуть не погубил себя этим. Я думал, сколько же он перестрадал, только потому, что должен был. Я сидел потрясенный. Впервые в жизни меня так взволновало кино.

И когда по экрану покатились титры, я сжал руку Октавии, и мы замерли.

Однако самое важное событие этого дня еще предстояло.

Мы с Октавией вышли на крыльцо, собираясь топать на станцию, и все еще говорили о фильме. Город затянуло моросью, и вокруг фонарей тусклые нитки дождя образовали мерцающие коконы.

Мы проговорили еще с полчаса, и вот Октавия спросила:

— А ты хотел что-нибудь уметь лучше всех на свете?

Я вгляделся в дождь, который полил сильнее, и понял, как отвечу. Ответ потянулся наружу, и я тихонько его произнес.

— Уметь что-нибудь лучше всех на свете? — переспросил я. Но не отвести взгляда не сумел. — Любить тебя.

Слова с трудом выкарабкались из моего горла.

— Я бы хотел лучше всех на свете любить тебя.

Сказав, я ждал. Ее реакции.

И дождался.

— Кэм? — позвала Октавия. — Кэмерон!

Она заставила меня повернуться, и я увидел, как в ней что-то разгорается. Я поднес ее руку к губам и поцеловал.

— Честно, — сказал я, хотя и знал, что она мне верит. О чем я сказал, было во мне, и вокруг меня.

— Но вот какое дело, — продолжил я. — Я всего лишь человек. Но я постараюсь изо всех сил, слышишь?

Октавия кивнула, и хотя мы знали, что ей пора, мы еще довольно долго простояли на крыльце, оправдываясь дождем. Ракушка так и висела на шее у Октавии, но теперь она не бросалась в глаза, как в первый раз. Теперь казалось, будто она там была всегда.

В воскресенье днем, когда мы приехали с набережной, все уже отвалили к Стиву на игру. Я решил, что не страшно туда и опоздать.

Вот Октавия, вот я.

Медлили.

Разговаривали.

И еще медлили, и вот, скорее, чем я ожидал, она взяла меня за руку, и мы пошли в нашу с Рубом комнату. Затворили дверь. Задернули шторы.

Я сел на кровать, а Октавия, наклонившись, разулась. Без слов она выпрямилась и шагнула ко мне.

Глядя на меня, расстегнула рубашку. Заведя руки за спину, щелкнула застежкой. Лифчик упал на пол, а в следующий миг я услышал, как высвободилась из петли пуговица на ее джинсах. Услышал молнию. Октавия шагнула в сторону, наклонилась, стаскивая джинсы, и высвободилась из них, сперва левую ногу, чуть покачнулась, потом правую. Джинсы остались на полу, а я, не двигаясь, впитывал в себя всю ее красоту.

Октавия встала на колени, стащила с меня куртку, расстегнула рубашку.

Погладила голизну моего живота и, скользнув ладонями вверх к плечам, стянула с меня рубаху. Легонько повела ногтями мне по шее, а потом медленно через грудь, по ребрам, снова к животу.

— Не бойся, Кэм, — прошептала Октавия, и когда мурашки разбежались по моей коже, она осторожно расстегнула мне штаны и стащила их с меня. Туфли вместе с ними, потом носки. И все это громоздилось мятой кучей, и рядом с ней Октавия положила меня на пол. — Не бойся, — снова шепнула она.

— Как ты…

— Тш-ш…

Ее голос успокаивал, но мне нужно было договорить, закончить вопрос.

— Как ты можешь делать это со мной после того, как тот парень ударил тебя, обидел? Как ты можешь раздеваться догола и позволять мне тебя трогать?

Октавия замерла.

И сказала:

— Ты — это ты.

Поцеловала меня, прикоснулась, обняла. Прильнула телом, стала целовать меня всюду, и никогда в моей жизни комната не вертелась, не завивалась и не разбегалась волнами, как в тот вечер.

Совершенство

Мы выходим в чистое поле, где небо превращается в свод Сикстинской капеллы.

Мы стоим под ним.

Оно совершенно.

И я думаю, каково было бы его потрогать?

Как это — потрогать вещь, выполненную с таким искусством, о каком человек может только мечтать? Куда идти потом? Что после этого еще нужно увидеть?

Вдохновит ли это?

Или повесишь голову от мысли, что тебе и надеяться нечего создать что-то сравнимое?

Мы стоим, и возвращается темнота.

И тут, на какой-то миг, небо оказывается сотканным из Октавии Эш и меня.

На земную секунду.

Потом меняется.

Это напоминает мне, что я хотел любить Октавию лучше всех на свете.

Отдать всего себя.

То есть, по крайности, любить так, как только может любить земное существо — такое, как я.

19

Иногда мне вот просто жаль, что эти страницы не останавливаются тут, на последних словах прошлой главы, но зима на том еще не закончилась.

В следующий вторник мы с Рубом отправились вечерком к Стиву, и все вместе оттуда — на стадион. В этот раз мы все били по воротам, и, хотя я в основном мазал, это было неважно. Стив, как всегда, бил точно и думал о финальной игре.

Перед тем, как мы двинули к Стиву, Рубу опять позвонили. Впервые после приличного перерыва, и я слышал, что Руб говорит громко и напористо.

— Ага, так ты говорил и в прошлый раз, чувак. И не явился. Тратишь мое время и мамины, судя по всему, деньги на звонки. — Он послушал пару секунд. — Ладно, только будь, блин, так любезен в этот раз появиться. Ага? Идет. Лады.

Я зашел на кухню в тот момент, когда Руб повесил трубку.

— Опять? — спросил я.

— Ну.

Вечером мы переговаривались через комнату. Давно этого не делали, и было здорово. В конце концов мы добрались и до Джулии Халды с ее Звонилой.

— В восемь вечера в пятницу, — вот что сообщил мне в темноте Руб, — если он придет.

— Придет, — сказал я.

— Почем ты знаешь?

— Я не знаю. Просто ясно, что он тебя долго нервировал, но рано или поздно нападет. Вот, может, в пятницу. — Я вспомнил ту девицу. Джулию. Не доверял я ей. Не оставят они Руба в покое ни за что. Они его достанут, точно. — Думаю, в этот раз все будет.

— Ну, увидим.

— Берешь меня?

— Если хочешь.

— Хочу.

На том и покончили.

На следующий вечер мы оба поработали в подвале с мешком, и я сжился с мыслью, что это все же произойдет.

К пятнице кулаки у Руба сделались как цемент, да и мои от долбежки по мешку подзатвердели тоже. Мы выдвинулись, как и в прошлый раз, без четверти восемь.

Пришли в старое депо заранее.

Ждали.

Сердце у меня взламывало ребра.

И опять.

Никого и ничего.

В четверть девятого я решил уйти.

Отшагав полпроулка, я понял, что слышу только свои шаги. Руб остался на месте, и было ясно, что он не уйдет, пока тот чувак не объявится.

— Ты не идешь? — спросил я, обернувшись.

Он покачал головой.

— Сегодня нет.

Я сделал несколько шагов в его сторону.

— Мне остаться?

Он покачал головой и махнул мне рукой.

— Не переживай, Кэм. Ты и так долго тут торчал.

Я повернулся, и, надо признаться, отвалил не без радости. Конечно, где-то мне было совестно, но для меня игра закончилась. В конце проулка, сворачивая за угол, я еще раз обернулся глянуть на брата. Его силуэт замер, привалившись к ограде, все так же в ожидании. Одну ногу он поджал, упершись подошвой в сетку, и я даже разглядел, как его дыхание одевается паром в последнем ночном воздухе зимы. Я чуть было не махнул на прощанье, но удержался, развернулся и пошел.

Дома Сара спросила, где Руб. Я ответил, что он решил немного побродить. В этом не было ничего необычного, так что больше разговора об этом не заходило.

Я пытался не спать и дождаться.

Книжка, которую я взял читать, была клевая, но все равно я отрубился на диване. Когда все пошли спать, меня разбудили, чтобы тоже лег, но я попытался почитать еще. И все же я слишком устал и слишком хотел увидеть, как Руб входит домой.

Хотел увидеть его лицо.

Невредимым.

Без синяков.

Хотел услышать его голос, чтобы он позвал меня вставать, когда Руб со смехом пройдет мимо.

Но в тот вечер мой брат Руб домой не пришел.

Когда я резко проснулся в тишине, было чуть за полночь. Я открыл глаза, и желтый свет в гостиной резанул меня по зрачкам.

Дважды меня хлестнула мысль.

Руб.

Руб.

Его имя стучало у меня в голове, когда я, скатившись с дивана, побрел в нашу комнату. Вопреки всему я надеялся, что увижу его там, разметавшегося на кровати. Темнота в коридоре поймала меня. Скрипящие половицы выдавали меня. И вот, сквозь украдкой приоткрытую дверь, вперед я послал в комнату свой взгляд. Она была пуста.

Я зажег свет и поежился. Он меня ослепил, и до меня дошло. Мне опять на улицу, в ночь.

В гостиной я обулся, стараясь не шуметь, влез в куртку и двинул через кухню к выходу. Бледный лунный свет цепенел в небе. Я вышел в ненадежный холод улицы.

Плохое предчувствие заворошилось у меня в желудке.

Подкатило к горлу.

Торопливо шагая к старому депо, я ощутил, что это предчувствие сгущается, собирается вон из меня. Попались какие-то пьяные, потеснившие меня с тротуара на дорогу. Машины неслись навстречу с горящими фарами, промелькивали и затихали вдали.

Руки потели в карманах куртки. Ноги зябли в тепле ботинок.

— Эй, малый, — выстрелил голос в мою сторону. Я обошел его. Оттолкнул мужика, который это сказал, рванул бегом, и вот уже виден мой проулок.

Добежал туда, чувствуя, как толчки сердца распарывают меня изнутри.

В проулке.

Было пусто.

Пусто и темно, кроме расползавшегося света луны, который, казалось, просеивался в каждый тайный закоулок города. Я почуял какой-то запах. Страх.

А потом и вкус его.

Вкус его был будто кровь у меня во рту, и я почувствовал, как страх скользит сквозь меня — и рассекает, когда увидел его…

Увидел тень, скрючившуюся под изгородью.

Я вдруг сообразил, что Руб не стал бы так сидеть.

Я окликнул его по имени, но сам едва расслышал свой голос. В ушах у меня ревел пульс, и все остальное глохло за ним.

Я снова позвал.

— Руб?!

Я подходил и с каждым шагом все тверже убеждался, что это он. Мой брат лежал плечом на ограде, а его куртка, джинсы и перед фуфайки заливала кровь.

Его пальцы вцепились в проволочную сетку.

В лице у него был такое, чего я никогда прежде не видел.

Я знал, что это, потому что сам это чувствовал.

Это был страх.

Страх, а Рубен Волф никого и ничего в жизни никогда не боялся — до этого часа. А теперь он сидел один в целом городе, и я понимал, что никто не смог бы сотворить с ним такое в одиночку.

Я представил, как его держали и били по очереди. Он увидел меня, и его лицо почти сложилось в улыбку, и каким-то дуновением в тиши был его отрешенный голос:

— Привет, Кэм. Спасибо, что пришел.

Стук у меня в ушах унялся, я наклонился к брату.

Стало понятно, что до этого места Руб дополз. По ржавому цементу тянулся негустой кровавый след. Судя по всему, он прополз по ограде два ярда, а потом силы кончились, и дальше двигаться он не смог. Никогда прежде не приходилось мне видеть Рубена Волфа побежденным.

— Ну, — его дернуло, — отделали меня как надо, а?

Руба нужно было как-то доставить домой. Его всего трясло.

— Можешь встать?

Он снова улыбнулся.

— Конечно.

И с той же улыбкой, плясавшей на губах, Руб, шатаясь, поднялся у изгороди и упал. Я подхватил его и удержал было на ногах, но он выскользнул из моих рук и рухнул вниз лицом, обнимая землю.

Город пух над нами. Небо по-прежнему цепенело.

Рубен Волф лежал ничком на дороге, а его брат стоял тут же, рядом, беспомощный и перепуганный.

— Тебе придется мне помогать, Кэм, — сказал Руб, — я не могу идти. — Он просил меня. — Не могу встать.

Я перевернул его и увидел окружившее его сотрясение. Крови было не так много, как мне показалось сначала, но лицо Руба изувечило ночное небо, упавшее на него и сделавшее его настоящим.

Я подтащил его к изгороди, усадил, потом поднял на ноги. Он едва не упал снова, а когда мы попытались идти, я понял, что это ему не под силу.

— Прости, Кэм, — прошептал он, — прости меня.

Он опять лежал на земле, а прошли мы метров, наверное, пять.

Я минутку передохнул, а брат тем временем навзничь лежал на дороге.

Луну заглотила туча, и я подсунул руки ему под спину и под коленки и оторвал от земли. Я понес Руба на руках по проулку и в широкий мир улицы.

Руки заныли, а Руб, кажется, потерял сознание, но отдыхать было нельзя. Нельзя опустить его. Его нужно было принести домой.

Прохожие глазели на нас.

Жесткие кудри Руба свисали к земле.

Кровь опять закапала на тротуар. С Руба она капала на меня, потом на землю.

Кровь Руба.

И моя кровь.

Кровь Волфов.

Где-то глубоко внутри меня саднила рана, но я шел и шел. Надо было идти. Я знал, что, если остановлюсь, нести дальше станет еще труднее.

— Что с ним? — спросил какой-то молодой парень, на вид тусовщик.

Я только на ходу мотнул головой. Остановиться я мог не раньше, чем Руб окажется дома на кровати, а я встану подле, защищая от ночи и от снов, которые могут разбудить, в гнетущие предутренние часы.

Наконец-то свернули на нашу улицу, и я в последнем напряжении сил поднял Руба повыше.

Он застонал.

— Держись, Руб, — сказал я. — Мы дойдем. — И, вспоминая об этом теперь, я не понимаю, как смог нести его так далеко. Но это мой брат. Да, дело в этом. Я нес брата.

У калитки я носком его ноги скинул крючок, и мы взобрались на крыльцо.

— Дверь, — выдохнул я, но слишком громко, и, посадив Руб на пол, откинул москитку, вставил ключ в замок и оглянулся: как он там. Как там брат. «Мой брат Руб», — подумал я, и глаза у меня зачесались.

Я шагнул обратно к нему, в руках у меня колотилось, хребет лез наружу. Я снова поднял Руба на руки, и мы едва не завалились вдвоем на стену.

По пути в комнату я умудрился врезаться коленом Руба в косяк, и едва мы добрались к себе, там уже возникла Сара, заспанная, но ее лицо мгновенно стиснул ужас.

— Что за…

— Тихо, — сказал я, — а ну, помоги.

Она сорвала одеяло с Рубовой кровати, и я опустил его. Руки у меня горели огнем, я снял с него куртку и фуфайку, оставил джинсы и ботинки.

Руба изрезали и крепко измолотили. Сломали, как нам показалось, несколько ребер, глаз черный как уголь. И даже кулаки разбиты в кровь. Он там славно угостил кого-то, подумал я, но в тот миг это все не имело никакого значения.

Мы стояли над ним. Сара смотрела то на Руба, то на меня, разглядывая его кровь на рукавах моей куртки. Заплакала.

Свет мы выключили, но он еще горел в коридоре.

Мы услышали, что идет кто-то еще, и я знал, что это будет миссис Волф. Я не глядя прочел горечь и боль на ее лице.

— Он оклемается, — едва сумел я сказать, но мать не уходила. Она подошла ближе, и тут рядом с мной пробился голос Руба.

Он высунул руку из-под одеяла и взял мою ладонь.

— Спасибо, — сказал он. — Спасибо, брат.

Бледный свет из окна хлестнул меня. Мое сердце взвыло.

Глаза знают

Я наклоняюсь, устали руки, глаза и ноги.

Пес молча умоляет меня пройти еще немного. Голова его все так же опущена, в остатках предрассветной темноты видно его дыхание.

Мы идем улицей, и небо от первого света становится пистолетно-серым.

В конце дороги нас кто-то ждет, и я знаю, кто там. На нем та же одежда, что на мне, и он в точности как я держит руки в карманах. Ждет.

Пес садится, и я в первый раз глажу его — жесткую, свалявшуюся шерсть, все еще дерзко торчащую в небо. Мне нравится чувствовать пальцами ее крепость. Ее истинность.

Потом я думаю о глазах.

Я заглядываю в глаза пса и жду, пока они загорятся в моих.

Глаза голода. Глаза жажды.

Мне хочется остаться, но нет, я тихо убираю руку и отворачиваюсь.

Отвернувшись, я говорю глазам. Я киваю и говорю: «Спасибо», — понимая, что остаток дороги мне предстоит пройти одному.

В конце дороги ждет человек, но прежде чем пойти туда, я еще раз оборачиваюсь, напоследок.

Я не особенно ожидал увидеть пса на том же месте, но он еще не ушел. Он заслужил этот миг. Он привел меня сюда, и теперь мой долг перед ним — идти дальше и закончить дело. Пес заслужил кормежку, и я шепчу:

— Голод вел меня сквозь эту ночь. — Голосу меня дрожит. — Голод, вот кто. Ты…

Он слышит мои слова и отворачивается, покидая меня.

Грубый, жесткий и настоящий, как чувство во мне.

20

Надо отдать ему должное.

Руб наутро не просто встал на ноги, но и отправился с нами на работу. Он был черный от синяков, и раны то и дело принимались кровоточить, но он все равно поехал и работал, насколько хватало сил. Думаю, на свете немного найдется людей, чтобы после таких побоев наутро поднялись и могли работать.

Потому что это Руб.

Больше ничем я объяснить это не могу.

Они так вздорили утром с отцом, что перебудили весь дом, но в итоге Руб настоял на своем. Миссис Волф просила, а правильнее сказать — умоляла его поменьше болтаться вечерами, и против этого он никак не мог бы возразить. Он все пообещал, мы погрузились в фургон и отвалили.

Только уже после обеда Руб спросил про кое-какие нечеткие детали ночных событий.

— Ну а далеко пришлось, Кэм?

Его слова подошли и встали передо мной. Они хотели правды.

Я бросил работу.

— Далеко что?

— Ты понял. — Он высмотрел себя у меня в глазах. — Далеко ты меня вчера тащил?

— Ну, прилично.

— Всю дорогу?

Я кивнул.

— Прости, — сказал он, но мы оба знали, что это ни к чему.

— Чего там, — отозвался я.

Остаток дня пролетел довольно быстро. Я поглядывал, как там Руб, и понимал, что с ним все равно все будет как надо. Такой уж он человек. Пока жив, у него все в порядке.

— Ты чего глядишь? — спросил он, заметив, что я за ним наблюдаю, погруженный в свои мысли.

— Да так.

И мы даже позволили себе посмеяться, особенно я, потому что я зарекался попадаться на разглядывании людей. По-моему, подсматривать — не такая уж дурная привычка. Вот попадаться — это надо изживать.

Когда мы вернулись домой, Октавия уже ждала. При виде Руба лицо у нее стало точно такое, как ночью у Сары.

— Не спрашивай, — упредил он, проходя мимо.

Увидев меня, Октавия, кажется, обрадовалась, что я не в таком же состоянии. И спросила одними губами:

— Что случилось?

— Потом расскажу, — ответил я.

В комнате на моем столе меня ждал подарок. Старая пишущая машинка стального цвета с черными клавишами. Я замер и рассматривал ее с нескольких шагов.

— Нравится? — раздался голос позади. — Я увидела ее в секонд-хенде и поняла, что надо купить.

Она улыбнулась и тронула меня за локоть. — Она твоя, Кэм.

Я подошел, потрогал. Пробежал пальцами по клавишам, почувствовал их отзыв.

— Спасибо. — Я обернулся к ней. — Спасибо, Октавия. Чудесная штука.

— Отлично.

Тем временем Сара говорила по телефону со Стивом. Назавтра предстояла полуфинальная игра, и мы с Октавией решили сходить. Я никак не предполагал, что Стив еще нынче вечером приедет к нам.

Мы с Октавией сидели на крыльце, и тут он подкатил на машине. Подошел к нам.

— Привет, Октавия, Кэм.

— Привет, Стив.

Я поднялся на ноги, и мы глядели друг на друга и оба вспоминали наш последний разговор на этом крыльце. В этот вечер, однако, лицо Стива было раскрошено, как тогда, на стадионе, еще в самом начале зимы.

— Я знаю, что случилось вчера, — начал он, — Сара рассказала.

— Пришел Руба проведать? — спросил я. — Он в постели, но, наверное, еще не спит.

Я потянулся открыть дверь, но Стив не хотел входить.

Он стоял передо мной, не двигаясь.

— Что? — спросил я. — Что?

Его речь была отрывистой, но спокойной.

— Я не Руба проведать — я к тебе.

Октавия поерзала на диване, а я не отрываясь смотрел на Стива.

Он продолжил:

— Сара сказала, ты ночью нес его на руках от старого депо до дому.

— Ну, большое дело…

— Нет. Не ври, Кэм. Это большое дело.

Он возвышался надо мной, но теперь это была просто физическая особенность. Разница в росте.

— Это большое дело, договорились?

— Договорились, — подтвердил я.

Мы улыбнулись друг другу.

Вот Стив.

Вот я.

Молчание копилось у наших ног, а мы улыбались друг другу.

Потом он прошел в дом, но задержался там недолго. Потом ушла и Октавия, так что я отправился к себе попечатать на машинке. По правде говоря, я побаивался, поскольку печатать на ней хотелось что-то выдающееся. Пошел одиннадцатый час, а я все еще сидел перед ней, не трогая клавишей.

Вот-вот, говорил я себе. Слова вот-вот придут.

В воскресенье мы с Октавией отправились в гавань пораньше, чтобы не опоздать на матч к Стиву.

Я стоял у воды, слушая издали песню гармошки, и вдруг рядом возник Руб. Я удивился его появлению, но отметил, что лицо у него начало подживать.

— Привет, Кэм, — сказал он.

— Привет, Руб.

Его что-то беспокоило, я заметил.

— Ты что здесь делаешь? — спросил я.

Он наклонился, меся руками в карманах. Мы смотрели на воду, и я чувствовал: Руб раскисает, самую малость. Он повернулся и ответил:

— Пришел тебе кое-что сказать.

Он смотрел на меня. Мы были в глазах друг друга.

— Руб? — окликнул я.

Вода в бухте вздыбилась и опала.

— В общем, — начал он, — всю жизнь я вроде думал, что ты должен тянуться за мной, понимаешь?

Лицо у него сделалось такое, будто он потянулся ко мне.

Я кивнул.

— Но теперь-то я понимаю. Теперь понимаю.

Я ждал, но продолжения не было. Я переспросил:

— Что понимаешь?

Он глядел на меня и дрогнувшим голосом сказал:

— Это я тянусь за тобой…

Его слова окружили меня и проникли внутрь. Влезли под кожу, и я знал, что обратно они не выйдут. Они останутся во мне навсегда, как и этот миг между Рубеном Волфом и мной.

Мы склонились у парапета.

Думая истину.

И когда наконец выпрямились и обернулись навстречу миру, я почувствовал, как что-то карабкается сквозь меня. На четвереньках, внутри, и вот поднимается, поднимается — и я разулыбался.

Я улыбался, думая: «Голод», — потому что прекрасно понимал, как оно бывает.

Голод.

Стремление.

Мы шагали, и мало-помалу я ощущал их красоту и пробовал их на вкус, будто слова на языке.

Грани слов

Я дома.

Вот, сижу на заднем крыльце своего сознания, а город, как всегда, встает до горизонта.

Рождается дневной свет на исходе зимы, и во мне нарастает голод.

Клавиши ждут…

Я думаю: о гранях слов, о верности крови, о музыке девушек, о руках братьев и о голодных собаках, воющих в ночи.

Так много мгновений нужно запомнить, и я иной раз думаю, может быть, на самом деле мы вовсе не люди. Может, мгновения — это и есть то, что мы есть.

Мгновения слабости и силы.

Мгновения спасения, мгновения всего на свете.

Я бродил по реальному миру, я писал себя сквозь темноту улиц в своей голове. Я вижу людей, шагающих по городу, и воображаю, где они были, и что сделали с ними мгновения их жизни. Если эти люди хоть в чем-то похожи на меня, их мгновения и подымали их, и разили наповал.

Бывает, я просто выживаю.

Но иногда я стою на крыше своего бытия, раскинув руки, и выпрашиваю еще, большего.

Это когда во мне возникают истории.

Они все время находят меня.

Истории, состоящие из подпёсков и бойцов. Из голода, из стремления, из попыток достойно жить.

Одна беда: я не знаю, какая из этих историй явится первой.

Может, все они сольются в одну.

Что ж, увидим.

Когда решу, я дам вам знать.

Примечания

1

Марк Во (р. 1965) — знаменитый австралийский крикетист.

2

Дыхало — сравнительно небольшое отверстие на поверхности земли, ведущее в подземные пустоты. Если дыхало расположено на берегу моря, то при определенных условиях из его отверстия вырываются фонтаны воды. Зусак пишет о Киамском дыхале (Киамской впадине). — Примеч. ред.

3

Лонг-Бэй — тюрьма в Сиднее. — Примеч. ред.

4

Имеется в виду сцена из американской кинодрамы «Рокки» (1976, реж. Джон Эвилдсен), где главный герой оттачивал боксерское мастерство, колотя туши на бойне. — Примеч. ред.

5

«My Brother Jack» (англ.) — роман с элементами автобиографии австралийского писателя Джорджа Хенри Джонстона (1912–1970), классика австралийской литературы XX века. Первая часть трилогии о Дэвиде Мередите (на русский язык не переведена). — Примеч. ред.

6

«Raging Bull» (1980) — кинодрама американского режиссера Мартина Скорсезе.

7

Австралийская марка рисово-кукурузных колечек с сырным вкусом, производится с 1971 г. — Примеч. ред.

8

Лайза Рут Джермано (р. 1958) — американская фолк-роковая певица. — Примеч. ред.

9

«The Agony and the Ecstasy» (англ.) (1965) — фильм английского режиссера Кэрола Рида, частично основанный на одноименном биографическом романе (1961) американского прозаика Ирвинга Стоуна. — Примеч. ред.

Content

Маркус Зусак
Братья Волф

Подпёсок

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Против Рубена Волфа

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Когда псы плачут

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Примечания