Марта Нуссбаум

Не ради прибыли: зачем демократии нужны гуманитарные науки

Copyright © 2010 by Princeton University Press

© Перевод на русский язык, оформление. Издательский дом Высшей школы экономики, 2014

* * *

Посвящается Лоис Гутман, Марте Мелькиор, Марион Стернс и всем моим учителям из Школы им. Флоренс Болдуин

История сегодня оказалась на таком этапе развития, когда нравственный, гармоничный человек все чаще и чаще, фактически сам того не осознавая, уступает дорогу… человеку коммерческому, ставящему перед собой ограниченные цели. Этот процесс, в сочетании с невероятными успехами науки, достигает гигантских масштабов и обретает огромную власть, приводя к нарушению нравственного равновесия человека, к сокрытию его человеческих качеств в тени бездушной организации.

Рабиндранат Тагор. Национализм. 1917

Достижения прогресса демонстрируют, что хорошо продуманная машина способна выполнять некоторые вещи лучше, чем человек; при этом в стороне остается основной результат образования, заключающийся в достижении наполненной смыслом жизни.

Джон Дьюи. Демократия и образование. 1915

Предисловие

Гуманитарные науки и различные виды искусства играют ключевую роль в истории демократии, однако и сегодня многие родители испытывают неловкость от того, что их дети изучают литературу или искусство. Литература и философия изменили мир, но в любой стране родители скорее станут переживать из-за того, что их дети не разбираются в финансах, чем из-за того, что у них отсутствует хорошее гуманитарное образование. Даже в экспериментальной школе Чикагского университета – школе, где проходили новаторские эксперименты философа Джона Дьюи, реформировавшие систему демократического образования, – многие родители беспокоятся о том, что их дети не получают достаточную подготовку и не смогут добиться успеха в финансовой сфере.

В книге «Не ради прибыли» М. Нуссбаум предупреждает нас о необъявленном кризисе, в связи с которым страны в своей жажде прибыли за ненадобностью избавляются от определенных навыков. Искусству и гуманитарным наукам повсеместно уделяется все меньшее внимание, что в немалой степени ведет к уничтожению качеств, составляющих самую основу демократии. Нуссбаум напоминает: великие педагоги и государственные деятели понимали, что искусство и гуманитарные науки прививают детям способность к критическому мышлению, которая готовит человека к самостоятельным действиям и разумному сопротивлению слепой силе традиций и авторитетов. Студенты, изучающие искусство и литературу, учатся ставить себя на место других, а подобное умение – основа успешной демократии, требующей развитого «сокровенного взора».

Достоинство книги «Не ради прибыли» в том, каким образом Нуссбаум использует свои обширные знания в области философии и теории образования – как западных, так и прочих. Обращаясь к идеям Рабиндраната Тагора (индийский лауреат Нобелевской премии по литературе, основатель экспериментальной школы и университета) и Джона Дьюи, Жан-Жака Руссо, Дональда Винникотта и Ральфа Эллисона, Нуссбаум создает модель образования, нацеленную на развитие человеческого потенциала, и утверждает, что такая модель необходима для существования демократии и воспитания граждан мира.

Гуманитарные науки и искусство способствуют развитию и маленьких детей – через игру, – и студентов университетов. Нуссбаум утверждает, что даже игры маленьких детей имеют образовательную ценность: в них дети учатся общаться с другими, не имея полного контроля над ситуацией. Игры соединяют опыт уязвимости и удивления с опытом любознательности и чуда, но не с опытом травмирующей тревоги. Позднее полученный таким образом опыт должен быть расширен и углублен продуманным курсом обучения гуманитарным наукам.

Нуссбаум полагает, что отсутствие сострадания может способствовать развитию губительных чувств отвращения и стыда, которые, в сущности, являют собой универсальный ответ на беспомощность человека. Общества, прививающие своим членам миф о тотальном контроле, а не представление о взаимных потребностях и взаимозависимости, лишь способствуют таким процессам. По мнению Нуссбаум, мы мыслим подобно Руссо, знавшему, что его Эмиль должен научиться мыслить категориями, общепринятыми в человеческом обществе, осознавать, что в мире таится множество опасностей, делающих человека уязвимым, иметь развитое воображение. Только тогда он сумеет правильно оценивать людей, считать их между собою равными и сам станет равным среди равных, признает понимание взаимозависимости необходимым требованием демократии, предъявляемым как к гражданину собственной страны, так и повсеместно в мире. Демократическое государство, основу которого составляют неспособные к эмпатии граждане, неизбежно увеличит множество типов маргинализации и стигматизации, и тем самым лишь обострит свои проблемы, но не разрешит их.

В книге «Не ради прибыли» Нуссбаум развенчивает представление о том, что образование, прежде всего, являет собой инструмент экономического роста. Она утверждает, что экономический рост не всегда ведет к улучшению качества жизни. Презрение к искусству и гуманитарным наукам, пренебрежение ими ставят под угрозу качество нашей жизни и процветание наших демократических государств.

Книга «Не ради прибыли» прекрасно подходит для принстонской серии «The Public Square». Она предлагает читателю «призыв к действию», план, который предполагает, что модель образования, подтачивающего устои демократии, будет заменена моделью, способствующей ее развитию. Книга дает убедительные, хотя и парадоксальные на первый взгляд доказательства того, что гуманитарные науки и искусство составляют самую основу гражданственного самосознания и, конечно, остаются залогом успешного развития государства. Мы же пренебрегаем ими на свой страх и риск.

Первая книга Нуссбаум в серии «The Public Square» основательна и многое обещает, она демонстрирует нам, как важно научиться взаимодействовать с другими, играя по правилам, и как важно уметь думать самостоятельно.

Рут О'Брайан

Благодарности

силу того, что вот уже много лет я размышляю и пишу о либеральном образовании, наверное, я не сумею поблагодарить здесь всех тех, кому признательна. Возглавить список должны все многочисленные школы, колледжи и университеты, обсуждавшие выводы моей предыдущей книги, «Развитие человечности…» («Cultivating Humanity. A Classical Defense of Reform in Liberal Education»[1]); также во главе списка должна оказаться Ассоциация американских колледжей и университетов (AAU), члены и руководители которой были для меня неоценимым источником вдохновения и идей. Хочу поблагодарить президента Ассоциации Кэрол Шнайдер за то, что она привлекла меня к работе над отчетом Национального совета лидеров по вопросам гуманитарного образования и будущего Америки (LEAP) и за ее доброжелательную реакцию на мои идеи, которые я излагала ей еще в не до конца оформленном виде. Также меня на многое вдохновил Майк Макферсон из Фонда Спенсера, а год, который я провела в Фонде в качестве штатного научного сотрудника, дал мне множество новых идей по данной теме (несмотря на то, что тогда я работала над другим проектом). Постоянное сотрудничество с Кембриджской школой в Уэстоне, штат Массачусетс, – там училась моя дочь – наполняет оптимизмом мои представления о будущем того типа образования, в поддержку которого я выступаю в этой книге. Директор школы Джейн Молдинг, весь преподавательский коллектив и попечители заслуживают большого уважения за их неизменное следование принципам критического мышления и гуманитарным наукам в эпоху, когда подобная приверженность большинству не по нутру. Кроме того, я ежедневно получаю пищу для ума и поддержку, хотя уже совершенно иного рода, от своих коллег с юридического факультета Чикагского университета: это то редкое интеллектуальное сообщество, в котором принципы междисциплинарного критического мышления играют важнейшую роль.

Приятная особенность многолетней работы над одной и той же темой состоит в возможности наблюдать за тем, как молодые люди, которыми ты восхищаешься, добиваются все более высоких позиций. В книге «Развитие человечности», говоря о воспитании граждан мира, я упоминала о Гранте Корнуэлле, молодом преподавателе философии из Университета Святого Лаврентия, который разрабатывал удивительную новаторскую программу межкультурных исследований, предполагавшую привлечение преподавателей из других университетов и введение междисциплинарных курсов. Грант Корнуэлл стал президентом Колледжа Вустера в Огайо, а мне выпала честь прочитать в день его вступления в должность лекцию, составленную на основе идей этой книги.

Главным источником вдохновения для меня стало образование, полученное мною в детстве в Школе им. Флоренс Болдуин (Брин-Мор, штат Пенсильвания). Мне нравилось, что каждый день у меня была возможность переместиться из окружавшего меня сообщества, сосредоточенного на идеях прибыли и успеха, в пространство, где критическое мышление, идеи и воображение имели куда большее значение, чем прибыль. Я бесконечно признательна моим учителям из той школы. Эту книгу я посвящаю, прежде всего, трем преподавательницам: Лоис Гутман, удивительно эмоциональной руководительнице театрального кружка, нашей вдохновительнице, сумевшей обнаружить в обычных девушках такие способности, о которых мы сами даже не подозревали; Марте Мелькиор, миниатюрной, пылкой преподавательнице французского языка, научившей нас рассматривать Францию в мультидисциплинарной перспективе, включающей историю, литературу и искусство, и помогавшей мне и моей лучшей подруге в создании французского театрального клуба, где мы порой сами писали пьесы по-французски – я тогда сочинила трагедию о жизни Робеспьера (на встрече лет десять назад, когда ей было уже под девяносто, Марта Мелькиор с прежней пылкостью приветствовала меня: «Vous voyez, Martha, je suis encore jacobine»[2]); и Марион Стернс, великолепной преподавательнице английской поэзии и прозы, учившей нас, как нужно читать и писать, и заставлявшей безжалостно избавляться от всего фальшивого и эгоистического в наших текстах (как же это было непросто для подростков!).

В Индии я многое узнала у своих друзей из Шантиникетана, а также в самом Шантиникетане: в этом месте располагается школа Тагора; особенно важными были последние беседы с Амитой Сен и Амартией Сеном. За прочие беседы об индийском образовании я признательна Гучарану Дасу, Муширулу Хасану, Зоя Хасан, Пратику Канджилалу, Кришне Кумару и Антаре Дев Сен.

За комментарии к первоначальной редакции и к фрагментам этой рукописи я благодарю Эндрю Коппельмана, Молли Стоун, Мадхави Сундер и моего замечательного издателя Роба Темпио.

I. Необъявленный кризис

Образование – процесс, разворачивающий мысль в душе и, после столкновения с предметами внешнего мира, вновь возвращающий ее к себе самой. Мысль тем самым осознает реальность и формирует ее образ.

Амос Бронсон Олкотт, массачусетский педагог. Ок. 1850

Человеку, использующему материальные блага, следует защищаться от их тирании. Если такой человек слаб настолько, что готов измельчать, лишь бы поместиться внутри своей оболочки, то он принимается сжимать свою душу, начиная процесс постепенного самоубийства.

Рабиндранат Тагор, индийский педагог. Ок. 1917

Мы переживаем масштабный кризис, имеющий общемировое значение. Нет, речь сейчас не идет o мировом экономическом кризисе, который начался в 2008 г. Тогда все хотя бы знали о приближении кризиса; многие мировые лидеры быстро и отчаянно разрабатывали меры по его предотвращению. Конечно, последствия кризиса для правительств, не сумевших найти выход из сложившейся ситуации, оказались серьезными; многие политики в результате вынуждены были уйти в отставку. Но я говорю здесь о кризисе, который в целом остается незамеченным, подобно раковой опухоли; о кризисе, в долгосрочной перспективе грозящем демократическому самоуправлению куда более значительными разрушениями: это всемирный кризис в образовании.

Сегодня происходят радикальные изменения в том, чему демократические общества учат молодежь, и эти изменения еще толком не осмыслены. Жаждущие прибыли страны и их системы образования беззаботно избавляются от умений, необходимых для сохранения жизнеспособности демократии. Если подобная тенденция не изменится, скоро все страны мира начнут производить поколения полезных машин, а не полноценных граждан, способных самостоятельно мыслить, критиковать традиционный уклад и понимать значение страданий и достижений других людей. Будущее демократических государств мира сегодня остается неопределенным.

Что же представляют собой эти радикальные изменения? Практически во всех странах мира в начальной и средней школе, в колледжах и университетах сокращается объем изучаемых гуманитарных наук и различных видов искусств. Политики считают эту область знаний бессмысленным и ненужным излишеством; в эпоху, когда ради сохранения конкурентоспособности на мировом рынке государства обязаны избавляться от всего ненужного, эти знания быстро теряют свои позиции в учебных программах, а заодно в умах и сердцах родителей и детей. Несомненно, то, что мы назвали бы гуманистическим началом в естествознании и общественных науках (то есть образное, творческое начало и строгое критическое мышление), также сдает позиции, ибо государства берут курс на краткосрочную рентабельность и формируют полезные, в высшей степени востребованные умения, необходимые для получения прибыли.

Этот кризис уже представляет для нас угрозу, но мы еще не осознали это. Мы продолжаем жить, как будто бы ничего не произошло, хотя на самом деле грандиозные изменения уже заметны абсолютно во всем. Мы еще толком не осмыслили эти изменения, не поняли, насколько они неизбежны, однако они уже все больше и больше ограничивают наше будущее.

Рассмотрим пять случайным образом выбранных примеров из жизни представителей различных стран с разным уровнем образования:

– осенью 2006 г. Комиссия по вопросам развития высшего образования при Министерстве образования США под руководством Маргарет Спеллингс (министра образования США в администрации президента Джорджа Буша-младшего) опубликовала отчет о состоянии высшего образования в стране под названием «Тест на лидерство: планирование будущего для высшего образования в США» («A Test of Leadership: Charting the Future of U.S. Higher Education»)[3]. Отчет содержал полезную критику неравного доступа к высшему образованию. Однако при обсуждении сути проблемы речь шла лишь об образовании, нацеленном на получение экономической выгоды. В отчете упоминалось о значительной нехватке специалистов по естественным, техническим и инженерным наукам, но не специалистов по фундаментальным научным исследованиям в этих областях, а лишь тех, кто обладает высоко востребованными навыками, то есть навыками, позволяющими быстро разрабатывать стратегии для получения прибыли. Гуманитарные науки, искусство и критическое мышление вообще не были упомянуты. Пренебрегая ими, отчет как будто бы намекал: было бы прекрасно, если бы эти знания вовсе исчезли и освободили место для более полезных дисциплин;

– в марте 2004 г. группа ученых из разных стран собралась для обсуждения философии образования Рабиндраната Тагора – лауреата Нобелевской премии по литературе 1913 г. и выдающегося новатора в области образования. Проведенный Тагором эксперимент, оказавший большое влияние на образование в Европе, Японии и США, был сфокусирован на расширении навыков студента через практику сократического рассуждения, соприкосновение с различными мировыми культурами и, в первую очередь, через включение во все предметы учебного курса музыки, изобразительного и театрального искусств, танца. В современной Индии идеями Тагора пренебрегают, даже относятся к ним высокомерно. Все участники конференции сошлись на том, что верх одержала новая концепция, ориентированная на получение прибыли, и при этом из игры была выведена сама идея образного и критического саморазвития, через которую Тагор воспитал великое множество будущих граждан эпохи расцвета индийской демократии. Переживет ли индийская демократия сегодняшнюю атаку на самую ее суть? Многие участники обсуждения, в последнее время неоднократно сталкивавшиеся с примечательной бюрократической волокитой и некритическим групповым мышлением, предположили, что ответ на этот вопрос, скорее всего, будет отрицательным;

– в ноябре 2005 г. в экспериментальной школе в Чикаго – школе, расположенной в кампусе моего университета; школе, где Джон Дьюи проводил свои новаторские эксперименты, реформировавшие систему демократического образования; школе, где получили начальное образование дочери президента Барака Обамы, – прошла конференция учителей. Они собрались, чтобы обсудить вопрос воспитания граждан демократических государств, и рассмотрели множество образовательных экспериментов, вспомнили видных деятелей в сфере образования – от Сократа до Дьюи в западной традиции и до Тагора в Индии (идеи этого последнего весьма схожи с идеями Дьюи). Однако что-то явно было не так. Учителя, находящие удовлетворение в том, чтобы побуждать детей задавать вопросы, критиковать, давать простор воображению, выражали тревогу в связи с давлением, оказываемым на них зажиточными родителями, отправляющими своих детей в эту элитную школу. Такие родители выражают недовольство якобы поверхностными знаниями, получаемыми их детьми, и желают, чтобы дети приобретали легко поддающиеся проверке навыки, которые могли бы в дальнейшем обеспечить их финансовое преуспевание. Родители же пытаются изменить основополагающую политику школы и кажется, что их шансы на успех весьма велики;

– в конце 2005 г. ко мне обратилась за советом глава комитета по выбору нового декана на отделение педагогической подготовки одного из наиболее престижных университетов нашей страны (далее я буду называть это учебное заведение Университетом X). Отделение педагогической подготовки Университета X имеет огромное влияние на учителей и школы во всех Соединенных Штатах. Когда я стала говорить о роли гуманитарных наук и искусства в воспитании граждан демократических стран, то есть о том, что казалось мне явным и очевидным, дама была удивлена: «Как необычно, – сказала она, – больше никто из тех, с кем я беседовала, не говорил об этом. До сегодняшнего дня речь заходила лишь о том, как Университет X может участвовать в научном и профессиональном техническом образовании во всем мире, и именно в этом заинтересован наш президент. Но то, о чем вы говорите, очень интересно; я обязательно об этом подумаю»;

– зимой 2006 г. другой престижный американский университет – назовем его Университетом Y – устраивал симпозиум в честь собственного юбилея. Центральным событием симпозиума должна была стать дискуссия о будущем широкого общего гуманитарного образования (liberal education). За несколько месяцев до мероприятия выступающим, которые согласились участвовать в дискуссии, сообщили, что тема дискуссии изменилась, и они могут просто приехать и прочитать лекции на любую выбранную ими тему перед небольшими группами студентов разных отделений. От любезного и весьма разговорчивого младшего администратора я узнала, будто бы причина таких перемен крылась в том, что президент Университета Y подумал: посвященный широкому общему образованию симпозиум вряд ли «произведет фурор», поэтому лучше заменить его обсуждением последних достижений в области технических наук и их роли в обеспечении прибыли для бизнеса и промышленности.

Таких историй сотни, они случаются каждый день – в США, в Европе, в Индии и, без всякого сомнения, в других странах мира. Мы одержимы тем, что защищает нас, доставляет нам удовольствие и обеспечивает наш покой, тем, что Тагор называл нашим «покровом» (covering), защищающим материальную сторону жизни. Но в то же время мы, казалось бы, забываем о душе, о том, как важно для мысли развернуться внутри души и обеспечить мощную, тонкую и сложную связь человека с миром; о том, что такое, общаясь с другим человеком, полагать, что рядом с тобой еще одна душа, а не просто полезный инструмент или препятствие на пути к осуществлению твоих собственных планов; о том, что такое говорить, будучи человеком, наделенным душой, и полагая, что личность собеседника столь же глубока и сложна, как твоя собственная.

Для многих слово «душа» обладает религиозными коннотациями; я на них не настаиваю, но и не отказываюсь от них. Каждый волен чувствовать их или не обращать на них внимания. Однако при этом я настаиваю на том, что и Тагор, и Олкотт подразумевали под этим словом способности мысли и воображения, которые делают нас людьми и превращают наши отношения в насыщенные межчеловеческие связи, не ограничивающиеся простыми пользовательскими или манипулятивными отношениями. Если в обществе мы встречаемся с другими людьми, при этом не умея взглянуть ни на себя, ни на них по-человечески, не умея вообразить в другом внутренние способности к размышлению и переживаниям, то демократия обречена на провал, ведь ее основа – уважение и участие, которые, в свою очередь, основываются на способности считать других людей человеческими существами, а не просто объектами.

В связи с тем, что все государства – особенно в нынешний кризисный период – страстно стремятся к экономическому росту, слишком мало внимания уделяется путям развития образования (а значит, и мировых демократических обществ). В погоне за прибылью, характерной для сегодняшнего мирового рынка, в эпоху религиозной и экономической нестабильности в особенности, могут быть навсегда утрачены ценности, имеющие значение для будущего демократии.

Стремление к получению прибыли внушает многим заинтересованным лидерам государств мысль о том, что естественные науки и технологии крайне важны для дальнейшего здорового развития их стран. Мы не можем возражать против хорошего естественнонаучного и технического образования, и я не стану утверждать, что странам следует прекратить развиваться в этом направлении. Однако меня беспокоит то, что в создавшейся суетливой атмосфере соперничества могут быть утрачены другие, не менее важные способности, играющие ключевую роль в естественном процветании любой демократии и создании достойной мировой культуры, которая была бы в состоянии найти конструктивное решение наиболее острых мировых проблем.

Перечислю способности, связанные с гуманитарными науками и искусством: способность к критическому мышлению; способность отвлечься от частных интересов и взглянуть на мировые проблемы с точки зрения «гражданина мира»; и, наконец, способность сочувственно относиться к трудностям другого человека[4].

Мои доводы соответствуют тому противопоставлению, которое уже было показано в приведенных мною примерах: это противопоставление образования, имеющего целью получение прибыли, образованию, чьей целью является более всеобъемлющее воспитание граждан своей страны. Я постараюсь продемонстрировать, почему гуманитарные науки и искусства исключительно важны как для начального и среднего, так и для университетского образования, и буду приводить примеры, имеющие отношение к различным ступеням и уровням образования. Не стану отрицать того, что естествознание и общественные науки (экономика в частности) также играют ключевую роль в воспитании граждан. Однако от изучения этих дисциплин никто не собирается отказываться, поэтому я сосредоточусь на том, что представляет собой несомненную ценность и в то же время находится в значительной опасности.

Более того, действительно профессионально занимаясь изучением этих других областей знания, в них можно увидеть то, что мы назовем духом гуманитарных наук, то есть попытки критического осмысления, смелые фантазии, чуткое понимание самых разных человеческих переживаний и сложности мира, в котором мы живем. В последние годы естественно-научное образование справедливо сосредоточилось на развитии воображения, способностей к критическому мышлению и логическому анализу. В правильной перспективе естественные науки – скорее друг гуманитарных наук, а не их враг. Хотя хорошее естественно-научное образование не моя тема, сходное исследование этой области могло бы стать ценным дополнением к предлагаемому мною анализу положения гуманитарных наук[5].

Тенденции, которые я подвергаю строгой критике, характерны для всего мира; однако речь пойдет о двух очень разных и при том хорошо знакомых мне странах – Соединенные Штаты Америки, где я живу и преподаю, и Индия, где я проводила исследование глобального развития, во многом посвященное теме образования. В Индии существует великолепная традиция изучения гуманитарных наук и различных видов искусства, нашедшая воплощение в теории и практике великого Тагора. Я познакомлю вас с его замечательными идеями, которые заложили основы демократического государства и оказали огромное влияние на демократическое образование в Европе и США. Но кроме этого я буду говорить о роли современных образовательных проектов для женщин и девушек из сельских регионов: основой таких проектов остается обучение через искусство; и влияние такого обучения на демократию можно ясно проследить.

Когда речь пойдет о США, я приведу примеры, связанные с различными типами образовательных экспериментов – от использования сократического самоанализа в самых разных школах до роли учреждений культуры в ликвидации пробелов в учебной программе государственных школ. (Приведенная в главе VI примечательная история Чикагского детского хора будет рассмотрена в рамках подробного ситуационного исследования.)

Дети получают образование не только в школе. Большинство интересующих меня черт должно прививаться и в семье, причем как в раннем детстве, так и по мере взросления ребенка. В рамках всесторонней государственной политики и среди тех вопросов, которые она предполагает, следует рассматривать и обсуждать помощь семьям в деле развития у детей тех или иных способностей. Важную роль играет культура непосредственного окружения ребенка, но и более широкая культура, общественные нормы и политические институты, – все это либо укрепляет, либо ослабляет результаты работы, проводимой в школах и семьях. Однако внимание к школам, колледжам и университетам оправдано: именно там произошли наиболее драматические перемены, вызванные стремлением к экономическому росту и связанными с ним изменениями учебных программ, педагогического подхода и финансирования. Если мы понимаем, что видим лишь часть системы воспитания граждан, то дальнейшее наше исследование этих институтов обойдется без каких-либо искажений.

Образование нужно не только для воспитания граждан. Оно готовит людей к работе и, что куда более важно, к наполненной смыслом жизни. Можно было бы написать отдельную книгу о той роли, которую гуманитарные науки и искусство играют в деле достижения этих целей[6]. Тем не менее все современные демократии – это общества, где смысл и высшие цели человеческого существования остаются предметом вполне обоснованных разногласий между гражданами, имеющими различные религиозные или светские взгляды, и граждане естественным образом расходятся во мнениях относительно того, насколько различные типы гуманистического образования отвечают их частным целям. Но мы согласимся с тем, что молодых людей во всем мире, во всех странах, которым посчастливилось оказаться демократическими, следует воспитывать так, чтобы в дальнейшем они могли участвовать в той форме управления государством, которая предполагает интерес граждан к ключевым вопросам, стоящим перед ними как перед избирателями или даже избранными либо назначенными государственными чиновниками. Любая современная демократия – это еще и общество, где люди существенно отличаются друг от друга по многим параметрам. Назовем, в числе прочих, религию, этническую и классовую принадлежности, достаток, физические особенности и недостатки, пол, сексуальную ориентацию. Это общество, где все избиратели делают выбор, оказывающий значительное влияние на жизни людей, не похожих на них самих. Один из способов оценить какую-либо образовательную схему – задаться вопросом о том, насколько хорошо она готовит молодых людей к жизни как форме общественной и политической организации, обладающей вышеупомянутыми чертами. Ни одна демократия не сумеет сохранить стабильность без опоры на соответственно образованных граждан.

Формирование способностей к критическому мышлению и к рассуждениям играет ключевую роль для сохранения жизнеспособной и бдительной демократии. Умение ценить широкое разнообразие культур, групп и стран в условиях господства мировой экономики и представления об истории взаимоотношений между странами и группами крайне важно для того, чтобы демократические государства могли ответственно разрешать проблемы, возникающие у них в современном мире взаимозависимостей. Если мы надеемся сохранить достойные институты при всех многочисленных разногласиях, характерных для любого современного общества, нам следует развивать и оттачивать способность поставить себя на место другого человека, а предрасположенностью к этому в том или ином виде обладает большинство людей.

Национальные интересы любого современного демократического государства требуют наличия сильной экономики и развитой деловой культуры. Прежде чем привести свой основной довод, отмечу в скобках, что и этот экономический интерес тоже вынуждает нас обращаться к гуманитарным наукам и искусству: они позволяют создать атмосферу ответственного и осмотрительного управления, культуру творческих новаций. Таким образом, нам не следует выбирать между формой обучения, развивающей навыки для получения прибыли, и формой обучения, воспитывающей достойного гражданина. Процветающая экономика требует тех же навыков, которые воспитывают качества достойного гражданина, а значит, приверженцы того, что я называю образованием ради прибыли, или (более исчерпывающе) образованием ради экономического роста, переняли более примитивное представление о том, что требуется для достижения ими же поставленной цели. Тем не менее этот довод должен подчиняться аргументу о стабильности демократических институтов, ведь сильная экономика – это способ достижения целей, которые ставят перед собой люди, а вовсе не самоцель. Мало кто из нас согласится жить в процветающем государстве, переставшем быть демократическим. Более того, если очевидно, что развитая деловая культура предполагает наличие некоторого числа наделенных творческим воображением, требовательных людей, то мысль о том, что все жители страны должны приобрести такие навыки, остается неочевидной. Участие в демократических процессах приводит к выдвижению все более высоких требований, и мой основной довод относится как раз к этим повышенным требованиям.

Нельзя считать, что какая-либо образовательная система хорошо работает, если она обслуживает только зажиточные слои общества. Вопрос о распределении доступа к качественному образованию актуален для всех современных демократических государств. Следует прокомментировать здесь тот факт, что отчет Комиссии под руководством Маргарет Спеллингс уделил этому вопросу пристальное внимание. В течение долгого времени для столь зажиточного государства, как США, был характерен постыдный факт – отсутствие равного доступа к начальному и среднему образованию, и в особенности – к образованию в колледжах и университетах. Во многих развивающихся странах неравенство оказывается еще более выраженным: в Индии, например, уровень грамотности среди мужчин составляет примерно только 65 %, а среди женщин – около 50 %. Еще большее неравенство характерно для городов по сравнению с сельской местностью. В среднем и высшем образовании неравенство выражено еще сильнее: существует разрыв между мужчинами и женщинами, между богатыми и бедными, между городскими и сельскими жителями. Жизнь детей, которые растут и знают, что поступят в университет и даже в аспирантуру, разительно отличается от жизни тех детей, у которых порой вообще нет возможности пойти в школу. Во многих странах в связи с этим ведется значительная работа, однако моя книга посвящена другим вопросам.

Эта книга о том, к чему мы должны стремиться. Пока мы сами не поймем, к чему стремиться, мы не сумеем передать это знание тем, кто в нем нуждается.

II. Образование ради прибыли, демократическое образование

Мы, народ Соединенных Штатов, в целях образования более совершенного Союза, утверждения правосудия, обеспечения внутреннего спокойствия, организации совместной обороны, содействия общему благосостоянию и обеспечения нам и нашему потомству благ свободы, учреждаем и принимаем эту Конституцию для Соединенных Штатов Америки.

Конституция США. Преамбула. 1787[7]

Мы, народ Индии, торжественно решив… обеспечить всем ее гражданам:

Справедливость, экономическую и политическую;

Свободу мысли, выражения мнений, убеждений, вероисповедания, культов;

Равенство положения и возможностей,

а также содействовать распространению среди всех них Братства, обеспечивающего достоинство личности и единство и целостность Нации;

на нашем учредительном собрании сегодня, двадцать шестого дня ноября месяца 1949 года, настоящим принимаем, устанавливаем и даем сами себе настоящую Конституцию.

Конституция Индии. Преамбула. 1949

Образование должно быть направлено к полному развитию человеческой личности и к увеличению уважения к правам человека и основным свободам. Образование должно содействовать взаимопониманию, терпимости и дружбы между всеми народами, расовыми и религиозными группами…

Всеобщая декларация прав человека. Ст. 26, п. 2. 1948[8]

Прежде чем говорить о том, что такое воспитание гражданина демократического государства, нам следует понять, что, собственно, представляют собой демократические государства и к чему они стремятся. Кроме того, что означает тот факт, что государство движется вперед? Прежде всего это означает, что валовой внутренний продукт (ВВП) на душу населения увеличивается. На протяжении десятилетий специалисты по экономике развития во всем мире считали такую единицу измерения достижений страны достаточно точным показателем качества жизни в целом.

В соответствии с подобной моделью развития целью государства должен быть экономический рост. Распределение национального дохода и социальное равенство, предпосылки устойчивой демократии, качество межрасовых и межгендерных отношений, улучшение других аспектов качества жизни человека, не связанных напрямую с экономическим ростом, – все это не имеет значения. (Сегодня эмпирические исследования уже показали, что политическая свобода, политическая жизнеспособность и политическое просвещение почти не связаны с экономическим ростом[9].) Символом того, какие именно детали не учитывает данная модель, остается тот факт, что Южная Африка времен апартеида регулярно демонстрировала одни из лучших в мире показателей роста. Прежняя Южная Африка была богата; старая модель развития этого государства отдавала должное этому достоинству (или счастливому стечению обстоятельств) и не учитывала разительного неравенства в распределении национального продукта, жестокость режима апартеида и недостатки существовавшей системы здравоохранения и образования.

На сегодняшний день эта модель развития отвергнута многими серьезными исследователями, занимающимися вопросами развития, однако она продолжает оказывать господствующее влияние на процессы выработки политического курса, в особенности в странах, находящихся под влиянием США. При Джеймсе Вулфенсоне Всемирный банк принял более качественную концепцию развития и добился замечательных результатов, однако затем дела пошли уже не так хорошо, и Международный валютный фонд не сумел достичь тех результатов, которые удались Всемирному банку. Многие государства, равно как и отдельные административные единицы внутри этих государств, следуют старой модели развития. Сегодняшняя Индия представляет собой демонстрационную лабораторию, где идут разнообразные эксперименты: некоторые индийские штаты (такие как Гуджарат или Андхра-Прадеш) добились экономического роста с помощью иностранных инвестиций, но при этом уделяли мало внимания здравоохранению, образованию и положению сельской бедноты; в то же время другие штаты и территории (такие как Керала, Дели и отчасти Западная Бенгалия) руководствовались более эгалитаристскими стратегиями, стремясь добиться того, чтобы системы здравоохранения и образования стали общедоступными, а развитие инфраструктуры коснулось всех жителей и чтобы инвестиции непременно создавали рабочие места для беднейших слоев населения.

Приверженцы прежней модели подчас утверждают, что уже само стремление к экономическому росту обеспечит все те блага, о которых я упомянула, то есть создаст условия для работы систем здравоохранения и образования, снижения социального и экономического неравенства. Тем не менее сегодня, проанализировав результаты столь противоречивых экспериментов, мы обнаружили, что прежняя модель действительно не обеспечивает заявленных благ. Достижения в сфере здравоохранения и образования, к примеру, весьма слабо связаны с экономическим ростом[10]. Точно так же политическая свобода не является следствием экономического роста, подтверждение чему – оглушительный успех экономики Китая. Таким образом, обеспечить экономический рост – не значит обеспечить демократию. Это также не значит сформировать здоровое, занимающее определенные политические позиции, образованное население, все слои которого имеют возможность хорошо жить. И тем не менее сегодня всех интересует экономический рост; а существующая тенденция (если только она вообще существует) предполагает все большую опору на то, что я назвала старой парадигмой, но не интерес к более сложной системе благ, которыми общество должно стремиться обеспечить своих членов.

Все отмеченные пагубные тенденции недавно подверглись испытаниям в обеих интересующих меня странах. Американские избиратели проголосовали за администрацию Обамы и, таким образом, выбрали тех, кто обещал обеспечить равенство доступа к системе здравоохранения и уделить внимание вопросам равного доступа к различным возможностям в целом. В Индии в мае этого года избиратели неожиданно, явным большинством голосов, отдали предпочтении партии Индийский национальный конгресс, программа которой сочетает умеренные экономические реформы со значительным вниманием к сельской бедноте[11]. Однако ни одно из рассматриваемых государств не пошло на пересмотр своей политики с учетом стоящих задач развития человеческого потенциала. Неясным поэтому остается вопрос о том, действительно ли обе страны сделали выбор в пользу парадигмы развития человеческого потенциала, а не противоположной парадигмы, ориентированной на экономический рост и учитывающей распределение национального продукта.

Тем не менее у обеих стран есть письменная конституция; в обеих странах она защищает основополагающие права и не допускает их изменения простым большинством голосов: такие права не могут быть упразднены даже для получения большей экономической выгоды. Обе страны обеспечивают целый ряд политических и гражданских прав, гарантируют равную защиту со стороны закона всем своим гражданам, вне зависимости от их принадлежности к той или иной расовой, гендерной или религиозной общности. Индийский список таких прав длиннее американского; в него, помимо прочего, входят обязательное бесплатное начальное и среднее образование и право на добровольный уход из жизни для безнадежных больных (право на сохранение человеческого достоинства)[12]. Хотя федеральная Конституция США и не гарантирует права на образование, его, наравне с прочими мерами социальной защиты, гарантируют конституции многих штатов. В целом, мы можем сделать следующий вывод: и Соединенные Штаты, и Индия отказались от представления о том, что правильный путь для государства состоит лишь в стремлении добиться максимального экономического роста. И потому еще более странным кажется то, что в обеих странах основные действующие фигуры в сфере образования продолжают вести себя так, будто бы целью образования является один лишь экономический рост.

В рамках старой парадигмы развития широко обсуждается необходимость в образовании, стимулирующем развитие государства, то есть его экономический рост. Недавно о подобном типе образования говорилось в отчете, подготовленном Комиссией по вопросам развития высшего образования при Министерстве образования США под руководством Маргарет Спеллингс. Такая парадигма проводится в жизнь во многих европейских странах, которые высоко ценят технические университеты и факультеты и в то же время резко сокращают объемы преподавания гуманитарных наук. Этот вопрос остается центром дискуссий об образовании и в сегодняшней Индии, и в большинстве развивающихся стран, стремящихся заполучить бо́льшую долю мирового рынка.

Соединенные Штаты никогда не знали модели образования, нацеленной исключительно на экономический рост. Сегодня некоторые отличительные и уже ставшие традиционными особенности нашей образовательной системы оказывают решительное сопротивление подобным требованиям. В отличие практически от всех стран мира, мы располагаем моделью университетского образования в сфере гуманитарных наук. Обучение в колледже или университете не предполагает изучение лишь одного предмета: в первые два года обучения студенты обязаны выбрать большое количество курсов, в том числе и значительное количество гуманитарных дисциплин. Подобная модель образования, обеспечиваемого колледжем и университетом, влияет на среднее образование. Школьники, выбравшие естественно-научное или профессиональное образование, не имеют возможности слишком рано отказаться от изучения гуманитарных дисциплин; точно так же школьники-гуманитарии не могут полностью отказаться от изучения естественных наук. Внимание к гуманитарным наукам – это не пережиток элитизма или классового разделения. Ведущие американские педагоги с самого начала связывали гуманитарные науки с воспитанием образованных, самостоятельных и благожелательных граждан демократического государства. Модель обучения гуманитарным наукам до сих пор удерживает достаточно сильные позиции, однако сегодня, в эпоху экономических трудностей, она оказалась в затруднительном положении.

Еще одно свойство американской образовательной традиции, упорно не желающей уподобляться образовательным моделям, нацеленным на экономический рост, это характерное для нее стремление к тому, чтобы вовлечь ребенка в активное исследование и формулирование вопросов. Такая модель обучения была создана в ключе давней западной философской и образовательной традиции, представителями которой были Жан-Жак Руссо в XVIII в. или Джон Дьюи в XX в. Ее разрабатывали такие видные педагоги, как Фридрих Фрёбель в Германии, Иоганн Песталоцци в Швейцарии, Бронсон Олкотт в США и Мария Монтессори в Италии. В главе IV мы подробнее поговорим об их идеях. Традиция, о которой идет речь, утверждает, что образование представляет собой не только пассивное усвоение фактов и культурных традиций, но требует, чтобы разум в нашем сложном мире был деятельным, сведущим, разумно критичным. Такая образовательная модель пришла на смену более старой модели, предполагавшей, что дети в течение всего дня послушно сидят за партами, усваивая, а затем механически повторяя изложенный учителем материал. Представление об активном обучении, которое предполагает широкую приверженность критическому мышлению и доводам в духе Сократа, оказало значительное влияние на американское начальное и – в определенной степени – среднее образование; его воздействие до сих пор сильно, несмотря на растущее давление на школы и требование выпускать учеников, способных правильно выполнить стандартное тестовое задание.

Позже я перейду к обсуждению этих образовательных теорий; однако сейчас представлю их вкратце, чтобы продемонстрировать, что нам пока еще вряд ли удастся найти в США чистый пример образовательной модели, ставящей своей целью экономический рост. В Индии все иначе: несмотря на распространенность идей великого Тагора, пытавшегося строить школьное обучение вокруг представлений о критическом мышлении и чутком воображении, а также создавшего университет, предлагавший модель междисциплинарного изучения гуманитарных наук, современные индийские университеты, подобно европейским, уже давно работают по принципу одного предмета, а не гуманитарной парадигмы. Университет Тагора «Вишва-Бхарати» (что означает «Весь мир») подчиняется правительству Индии; сегодня это всего лишь один из множества университетов, работающих по модели единственного предмета изучения и ориентированных в целом на обретение влияния на рынке. Точно так же идеи Тагора уже давно не являются определяющими для целей начального и среднего образования. Активное сократическое обучение и исследование через различные виды искусства уступили место педагогике, натаскивающей на успешное выполнение стандартных заданий на государственных экзаменах. Сама модель обучения, от которой Тагор (равно как и упомянутые мною европейские и американские педагоги) категорически отказывался, модель, предполагающая, что ученик пассивно сидит за партой, пока учитель, самостоятельно или с использованием учебных пособий, излагает материал, предназначенный для усвоения без какой-либо критики, была повсеместно воспринята государственными индийскими школами. Когда мы пытаемся вообразить, на что будет похоже образование, нацеленное на достижение экономического роста и преследующее лишь эту цель, оставляя без внимания все остальные, мы, скорее всего, представляем себе нечто похожее на обычные индийские государственные школы.

Тем не менее наша задача состоит не в том, чтобы описать конкретную школьную систему в конкретной стране, а в том, чтобы понять, какая именно образовательная модель оказывает влияние на образовательные системы во всем мире; потому мы будем задавать отвлеченные вопросы.

Какого рода образование предполагает старая модель развития? Образование, нацеленное на экономический рост, требует обучения основным умениям и навыкам, то есть умению читать и считать. Оно также требует, чтобы часть людей обладала более глубокими знаниями в области вычислительной науки и техники. При этом равенство доступа уже не столь важно; на примере современной жизни некоторых индийских штатов мы видим, что страна может прекрасным образом следовать по пути экономического роста, и в то же время сельская беднота будет оставаться неграмотной, не имея доступа даже к примитивным компьютерным ресурсам. В индийских штатах Гуджарат и Андхра-Прадеш мы наблюдали рост ВВП на душу населения, обеспеченный созданием технической элиты, которая сумела сделать эти штаты привлекательными для иностранных инвесторов. Тем не менее благосостояние, приобретенное за счет такого экономического роста, не «просочилось» вниз, не коснулось сельской бедноты и не способствовало улучшению ее состояния здоровья и благосостояния, поэтому нет причин полагать, что для экономического роста необходимо, чтобы низшие слои населения получили образование. Эта проблема всегда была и остается первой и основной проблемой в рамках парадигмы развития, выражением которого является ВВП на душу населения. Такая парадигма пренебрегает распределением национального дохода среди населения и потому может обеспечить высокую оценку для стран или штатов, где отмечаются тревожные случаи неравенства. То же верно и для образования: природа информационной экономики позволяет странам увеличивать ВВП, формируя техническую и деловую элиту и не слишком беспокоясь о равном распределении образования среди населения в целом.

Здесь мы попадаем в еще одну область, в которой Соединенные Штаты традиционно – как минимум в теории – отклоняются от парадигмы экономического роста. Идеи о равных возможностях и о равенстве доступа, характерные для американской традиции государственного образования, хотя в реальности они никогда не воплощались повсеместно, всегда оставались номинальными целями, которые отстаивали даже политики, наиболее сосредоточенные на достижении экономического роста (например, авторы отчета, подготовленного Комиссией под руководством Маргарет Спеллингс).

Помимо основных умений и навыков для большей части общества и более глубоких знаний для менее значительной его части, образование, нацеленное на экономический рост, должно также обеспечить хотя бы общее знакомство с историческими и экономическими фактами: это нужно тем, кто уже получил элементарное образование и, возможно, станет частью сравнительно малочисленной элиты. Однако необходимо следить за тем, чтобы исторический и экономический нарративы не привели к сколько-нибудь серьезным, критическим размышлениям о классах, расах и гендере и о том, насколько в действительности иностранные инвестиции хороши для сельской бедноты, а также о том, может ли демократия выжить в ситуации абсолютного неравенства доступа к базовым жизненным возможностям.

Таким образом, критическое мышление, вероятно, не будет играть важную роль в образовании, нацеленном на экономический рост; оно не играло такой роли в индийских штатах, где была поставлена именно эта цель (например, в западном штате Гуджарат, хорошо нам известном благодаря сочетанию высоких технологий с шаблонностью мышления и покорностью). Наличие у студентов независимого мнения опасно, когда необходимо получить группу технически обученных, послушных специалистов, которые могли бы воплощать в жизнь планы элиты, стремящейся привлекать иностранные инвестиции и развивать технологии. В этом случае критическое мышление будет лишним. Такая ситуация уже давно характерна для государственных школ штата Гуджарат.

Как я уже сказала, история должна играть ключевую роль. Однако сторонники образования, нацеленного на экономический рост, не захотят изучать историю, если при этом в центре внимания окажутся случаи классового, кастового, гендерного или этнорелигиозного неравенства, поскольку это может побудить студентов к критическому осмыслению настоящего. Кроме того, сторонники такого типа образования не станут всерьез размышлять о росте национализма, о вреде националистических идей, и о том, что развитие технического мастерства порой идет в ущерб развитию нравственности и воображения. Рабиндранат Тагор резко и с пессимизмом рассуждал на эти темы в своей книге «Национализм», составленной из лекций, которые он читал во время Первой мировой войны; однако в сегодняшней Индии об этом не помнят, несмотря на всемирную славу Тагора как лауреата Нобелевской премии[13]. Предлагаемая версия истории будет поэтому представлять стремления государства как великое благо, и прежде всего – стремление к процветанию, а проблемам бедности и глобального контроля не будет уделено достаточного внимания. Повторю: обнаружить реальные примеры такого типа образования совсем не сложно.

Яркий пример подобного подхода к истории можно найти в учебниках, составленных Индийской народной партией – «Бхаратия джаната парти» (БДП), индуистской националистической политической организацией, придерживающейся агрессивной политики развития, направленной на достижение экономического роста. Эти учебники (после того, как БДП потерпела поражение на выборах 2004 г., их, к счастью, изъяли из обращения) совершенно не способствовали развитию критической мысли и даже не предлагали осмыслить изложенный материал. Они некритически изображали историю Индии как историю материального и культурного триумфа, где причиной всех бед всегда оказывались иностранцы и внутренние «чуждые элементы». Материал учебников и предлагаемая методика проверки знаний (например, вопросы в конце каждой главы) делали совершенно невозможной критику несправедливостей, характерных для истории страны, отучали от формулирования критических вопросов, способствовали лишь пассивному усвоению и заучиванию. Ученикам следовало просто усвоить историю торжества безукоризненной добродетели, не знавшую кастового, гендерного или религиозного неравенства.

Проблемы современного развития также были представлены в этих учебниках с точки зрения необычайной важности экономического роста и относительной неважности равного распределения национального продукта. Ученикам сообщали, что важно, в каком положении находится средний – а не самый бедный – представитель общества. Более того, у учеников развивали представление о самих себе как о части большой, развивающейся общности, но не как об отдельных людях, имеющих конкретные собственные права: «В общественном развитии индивид может получать какую-либо выгоду только в качестве члена коллектива»[14]. Такая противоречивая норма, предполагающая, что если государство преуспевает, то и с вами все должно быть хорошо, даже если вы при этом крайне бедны и обездолены, преподносилась в качестве факта, который ученикам следовало запомнить и повторять на обязательных государственных экзаменах. Вероятно, образование, ориентированное на экономический рост, повсюду обладает одними и теми же чертами, ведь неограниченное стремление к экономическому росту не способствует размышлениям о распределении благ или о проблемах социального неравенства. (Неравенство может достигать потрясающих масштабов, как было в Южной Африке в недавнем прошло, и при этом экономика страны способна отличным образом демонстрировать значительный рост.) Конечно, не обезличенная, а наделенная человеческими качествами бедность может заставить кого-то засомневаться в целесообразности стремления к экономическому росту; тем более, что для привлечения иностранных инвесторов часто используется политика, оказывающаяся крайне неблагоприятной для сельской бедноты. (Например, во многих индийских штатах земли, выделенные для строительства фабрик, изначально принадлежали бедным сельскохозяйственным рабочим, которые вряд ли выиграли от того, что их земли приобрело правительство: даже если они и получили компенсацию за свою собственность, они чаще всего не обладают умениями, необходимыми для работы в новых отраслях производства, пришедших на смену сельскому хозяйству[15].)

А что же искусство и литература, которые обычно так ценят демократы-просветители? Образование, нацеленное на экономический рост, прежде всего станет пренебрегать именно этими разделами воспитания детей, поскольку они вряд ли могут обеспечить экономическое преуспевание конкретного человека или целого государства. По этой причине во всем мире и на всех уровнях объем программ обучения различным видам искусства и гуманитарным наукам сокращается и уступает место техническим дисциплинам. В Индии родители гордятся ребенком, который сумел поступить в Технологический университет в Гургаоне, и испытывают стыд, если их ребенок изучает литературу или философию, хочет стать художником, танцором или певцом. Вопреки давно сложившейся в Америке традиции поощрения гуманитарных наук, американские родители быстро движутся в этом же направлении.

Но педагоги, жаждущие экономического роста, не станут просто пренебрегать гуманитарными науками, они станут их бояться, ведь культивируемое, развитое сочувствие – злейший враг тупости, а приглушенность нравственного чувства необходима для проведения в жизнь программ экономического развития, не учитывающих социальное неравенство. Воспринимать окружающих людей как предметы, которыми легко можно манипулировать, проще тому, кого никогда не учили иному способу восприятия. Как говорил Тагор, агрессивный национализм должен притупить совесть, и потому ему нужны люди, не умеющие разглядеть конкретного человека, говорящие на языке группы, ведущие себя как покорные бюрократы и точно так же воспринимающие мир. Искусство – основной враг подобной ограниченности. Художники (кроме самых запуганных или бесчестных) не могут верно служить какой-либо идеологии, в том числе и изначально правильной, и они всегда стремятся вывести собственное воображение за пределы обыденного, увидеть мир с новой точки зрения[16]. Педагоги, стремящиеся к экономическому росту, будут поэтому бороться с гуманитарными науками и искусством как составляющими фундаментального образования. Сегодня эта борьба уже идет во всем мире.

В рамках процветающей демократии сложно найти чистую модель образования, нацеленного на экономический рост, ведь демократия строится на уважении к каждому человеку, а модель экономического роста чтит лишь крупные объединения людей. Однако системы образования во всем мире все больше и больше приближаются к модели экономического роста, не особенно задумываясь о том, насколько такая модель не соответствует целям демократии.

Как еще мы можем описать тот тип страны и тот тип гражданина, которые мы стремимся создать? Основная альтернатива модели роста, нацеленного на международное развитие, известна как парадигма развития человеческого потенциала (Human Development paradigm), именно ее последовательницей являюсь и я. В рамках этой парадигмы особую важность имеют возможности или тот потенциал, которым каждый человек обладает в ключевых областях бытия, определяющих его жизнь, здоровье, физическую неприкосновенность, политическую свободу, участие в политической жизни и политическое просвещение. Эта парадигма развития признает, что от любого человека неотчуждаемо его достоинство, которое должны уважать все общественные законы и институты. Любая уважающая себя страна как минимум допускает мысль о том, что ее подданные не бесправны, и разрабатывает стратегии, задающие пороговые значения прав граждан в каждой из сфер жизни.

Модель развития человеческого потенциала придерживается принципов демократии, ведь право голоса в деле выбора политики, определяющей жизнь человека, остается наиболее важной составляющей жизни, отвечающей принципам человеческого достоинства. Тем не менее поощряемый такой моделью тип демократии уделяет значительное внимание фундаментальным правам, которые нельзя отобрать у человека простым большинством голосов. Таким образом, эта модель отдает предпочтение твердой защите политической свободы, а также свободе выражения чувств и мнений, участия в объединениях и отправления религиозных обрядов; и основополагающим правам в других областях, таких как образование и здравоохранение. Данная модель хорошо сочетается с устремлениями, изложенными в Конституции Индии (или в Конституции Южной Африки). Соединенные Штаты никогда не обеспечивали – по крайней мере на федеральном уровне – конституционную защиту прав в социально-экономической сфере, то есть прав на охрану здоровья и на образование. Тем не менее у американцев тоже имеется четкое представление о том, что возможность для всех граждан получить такие права является важным показателем успешности государства. Итак, модель развития человеческого потенциала – не чистой воды идеализм; она тесно связана конституционными обязательствами многих, если не большинства, демократических стран во всем мире, даже если они не всегда выполняются в полной мере.

Если страна желает поощрять такой тип гуманной, человечной демократии, стремящейся предоставить всем и каждому возможности для «жизни, свободы и стремления к счастью», какие способности ей нужно воспитывать у своих граждан? Мне представляется важными, чтобы они умели по меньшей мере следующее:

– тщательно обдумывать политические вопросы, касающиеся своего государства; исследовать, размышлять, спорить и дискутировать, не считаясь с традицией или авторитетами;

– считать своих сограждан равными себе и равноправными людьми, несмотря на различную расовую, религиозную, гендерную принадлежности или сексуальную ориентацию, относиться к согражданам уважительно, видеть в них цель приложения полученной прибыли, а не простой инструмент для ее извлечения;

– беспокоиться о жизни других людей, понимать, какое влияние та или иная политика оказывает на перспективы и жизненный опыт сограждан, а также и на людей, живущих за пределами данной конкретной страны;

– представлять себе все разнообразие сложных вопросов, касающихся человеческой жизни на всем ее протяжении, то есть иметь способность размышлять о детстве, отрочестве, отношениях в семье, болезни, смерти и многом другом, опираясь на великое множество конкретных человеческих судеб, а не просто на обобщенные данные;

– критически судить о политических лидерах, не теряя чувства реальности и имея представление об имеющихся у таких лидеров возможностях;

– думать о благосостоянии страны как единого целого, а не только о благосостоянии собственной частной группы;

– воспринимать любую чужую страну как часть сложного мироустройства, где следует разрешать различные вопросы путем разумного, транснационального их обсуждения.

Это лишь набросок, дающий начальное представление о том, что нам необходимо.

III. Воспитание граждан: нравственные (и антинравственные) переживания

Первое чувство ребенка есть любовь к самому себе, а второе, вытекающее из первого, – любовь к тем, кто его окружает; ибо при том состоянии слабости, в котором он находится, он знакомится с другими лишь через помощь и уход, который получает[17].

Жан-Жак Руссо. Эмиль, или О воспитании. Книга IV. 1762

Если демократия – это зрелость, зрелость – здоровье, а здоровье желательно, то нужно посмотреть чем можно способствовать развитию демократии[18].

Дональд Винникотт. Некоторые мысли о значении слова «демократия». 1950

Образование существует ради людей. Прежде чем создавать структуру образования, нам следует определить, с какими проблемами мы сталкиваемся на пути превращения студентов в ответственных граждан демократического государства, способных размышлять об огромном количестве вопросов государственного и мирового масштаба и принимать достойные решения. Какие особенности человеческой жизни делают столь сложным поддержание демократических институтов, основанных на равенстве людей друг перед другом и перед законом, и в то же время позволяют легко опуститься до иерархий самого различного толка или, хуже того, до формирования групп, враждебных по отношению друг к другу? Какие силы заставляют влиятельные группы стремиться к управлению и доминированию? Отчего большинство повсюду унижает и клеймит меньшинство? Каковы бы ни были эти силы, именно с ними должно бороться настоящее воспитание, формирующее ответственных граждан как конкретного государства, так и мира в целом. Причем бороться с ними следует, применяя все имеющиеся в распоряжении человечества средства, накопленные в борьбе демократии против иерархии.

Нас, американцев, подчас уверяют в том, что зло – это нечто, существующее по большей части за пределами нашего государства. Вспомним хотя бы риторический конструкт «ось зла», угрожающий нашей прекрасной стране. Людям нравится думать, что они участвуют в колоссальном столкновении цивилизаций, где «хорошие» демократические страны противостоят якобы дурным религиям и культурам всего остального мира. Зачастую подобное мировосприятие подпитывает массовая культура, демонстрирующая, что проблемы у хороших людей заканчиваются со смертью неких «плохих парней». Такие пагубные мысли характерны не только для западной культуры. К примеру, индийское националистическое движение «Хиндутва» долгое время изображало Индию как страну, в которой добрые и чистые силы индуизма борются с опасными «чуждыми элементами», под которыми подразумевались мусульмане и христиане, несмотря на то, что обе эти группы являют собой коренное население Индостана в той же мере, что и собственно индусы[19]. Сторонники движения «Хиндутва» в своих целях обращались в том числе и к массовой культуре: в популярных телеверсиях классического индийского эпоса его интерпретация была столь примитивной и однозначной, что «плохие» герои у зрителей однозначно ассоциировались с современной мусульманской угрозой[20].

Однако подобные мифы о непорочности заведомо ложны и губительны. Ни одно общество нельзя назвать гомогенным; «столкновение цивилизаций» присуще любому из них. Во всяком обществе есть люди, готовые жить совместно с другими на условиях взаимного уважения и взаимопомощи; но есть и те, кто жаждет доминирования. Нам необходимо разобраться в том, каким именно образом можно воспитать больше граждан первого типа и меньше – второго. Ложное представление о том, что наше собственное общество безукоризненно, способно лишь вскормить агрессию по отношению к тем, кто в него не входит, и поразить слепотой тех, кто в него входит, относительно агрессии к ним самим.

Отчего люди стремятся к взаимоуважению и демократическому равенству? И что заставляет их жаждать доминирования? Чтобы ответить на эти вопросы, нам следует более глубоко изучить вопрос столкновения цивилизаций, понять, какие именно силы в каждом человеке борются против стремления к взаимоуважению и взаимопомощи, а какие выступают в поддержку демократии. Махатма Ганди, один из наиболее значимых политиков-демократов эпохи и один из создателей независимой и демократической Индии, прекрасно понимал, что политическая борьба за свободу и равенство должна стать прежде всего борьбой внутри каждого человека, и что сострадание и уважение должны побороть страх, корысть и нарциссическую враждебность. Он постоянно говорил о связи психологического и политического равновесия, утверждая, что корыстолюбивые желания, агрессия и нарциссическая озабоченность являются силами, мешающими построению свободного и демократического государства.

Внутреннее столкновение цивилизаций можно проследить во многих случаях идущей в современных обществах борьбы за равенство и доступ в какую-либо группу, в том числе в спорах об иммиграции, о примирении религиозных, расовых и этнических меньшинств, о равенстве полов, о сексуальной ориентации, о политике равных возможностей. Всегда в обществе подобные споры порождают тревогу и агрессию. В то же время в любом обществе существуют силы сострадания и взаимоуважения. Частные общественные и политические структуры оказывают значительное влияние на исход таких споров. Тем не менее работа, хотя бы экспериментальная, с нарративом, описывающим детство членов того или иного общества (а такие описания широко распространены), может дать хорошие результаты и позволит выявить источники проблем и сами проблемы, либо развившиеся в дальнейшем, либо остановленные общественными институтами и социальными нормами[21]. Совокупность подробностей и точность деталей в каждом случае станут темой постоянного анализа и обсуждения; обнаружение возможных точек интервенции тоже не будет просто. Однако с чего-то следует начать, а предлагаемые многочисленные образовательные программы совершенно не объясняют психологию развития человека, и потому остается открытым вопрос о том, какие проблемы нам следует разрешать и какими средствами для этого мы обладаем.

Человеческие существа рождаются совершенно беспомощными и оказываются в мире, который они не создавали и которым не могут управлять. Самый ранний опыт ребенка предполагает резкое чередование счастливой целостности, когда весь мир будто бы вращается вокруг удовлетворения его потребностей, как в материнской утробе, и мучительной беспомощности, когда происходит осознание того, что нужных вещей не оказывается рядом в нужный момент, а сам ребенок никак не может ускорить их появление. Степень физической беспомощности, свойственная человеку, не характерна ни для каких других представителей животного царства и сочетается с крайне высоким уровнем познавательных способностей. (Например, сегодня мы знаем, что даже недельный младенец может по запаху отличить молоко собственной матери от молока другой женщины.) Понимание того, что такое «внутреннее столкновение», прежде всего требует размышлений об этих странных свойствах: о характерном для человеческих существ своеобразном сочетании познавательных способностей и беспомощности; о нашем сложном отношении к беспомощности, смертности и конечности; о нашем постоянном желании преодолеть обстоятельства, которые не может принять ни одно разумное существо.

По мере своего развития младенцы все больше и больше осознают, что именно с ними происходит; однако они ничего не могут с этим поделать. Ожидание постоянной заботы – «всемогущество младенца», которое Фрейд столь верно обозначил фразой «Его величество ребенок», – соединяется с тревогой и стыдом от понимания того, что человек на самом деле вовсе не всемогущ, а, напротив, совершенно беспомощен. Тревога и стыд порождают острое желание полноты и целостности, которое никогда никуда не уходит, даже когда дети узнают, что они являют собой лишь часть мира нуждающихся и смертных существ. Желание преодолеть стыд несовершенства приводит к значительной неуравновешенности и угрожает нравственному здоровью.

Для младенцев на столь ранней стадии окружающие люди не слишком реальны; они – лишь орудие, с помощью которого ребенок либо получает то, что хочет, либо нет. Младенцу действительно хотелось бы сделать родителей собственными рабами и, таким образом, установить контроль над силами, поставляющими ему все необходимое. В «Эмиле», своей великой книге о воспитании, Жан-Жак Руссо говорит о том, что желание детей поработить собственных родителей являет собой начало иерархического мира. Руссо не считал, что дети по природе своей злы, и, безусловно, придавал особое значение их врожденной склонности к любви и состраданию, однако он понимал, что уже сама слабость и уязвимость младенца порождают силы, которые могут затем вызвать нравственные деформации и спровоцировать жестокое поведение, если только нарциссизм и стремление к доминированию не будут направлены в более продуктивное русло.

Я упомянула стыд ребенка, связанный с его беспомощностью, с его неспособностью достичь счастливой целостности, которой он в определенные моменты жаждет[22]. К этому стыду (его можно назвать «примитивный стыд») вскоре добавляется еще одна очень сильная эмоция: отвращение к продуктам жизнедеятельности собственного тела. Отвращение, подобно большинству эмоций, имеет врожденную эволюционную основу; но оно также предполагает научение и появляется лишь в момент, когда ребенка приучают к туалету, то есть когда познавательные способности ребенка уже вполне сформированы. Таким образом, у общества имеется множество возможностей для того, чтобы повлиять на направление, в котором будет развиваться это отвращение. Недавние исследования чувства отвращения показали, что оно вовсе не примитивно и обладает мощной познавательной составляющей, включает представления о заражении или загрязнении. Опытные психологи пришли к выводу о том, что отвращение заставляет нас считать заразными такие вещи, как экскременты, прочие отходы жизнедеятельности человеческого тела и мертвые тела, и все это – свидетельства нашей собственной смертности и принадлежности к животному царству, а значит, свидетельства нашей беспомощности в самых важных сферах. Опытные психологи, занимающиеся темой отвращения, согласны с тем, что мы дистанцируемся от отходов организма и, таким образом, управляем нашими тревогами, которые связаны с тем, что у нас имеются продукты жизнедеятельности, что мы и сами, в конечном счете, представляем собой продукты жизнедеятельности, и, как следствие, что мы – животные и мы смертны[23].

Подобное описание наводит на мысль о том, что отвращение выведет нас на верный путь, ведь неприязнь к экскрементам и трупам как простое эвристическое правило, вероятно, небесполезна, ибо может оградить от опасности. Конечно, отвращение не слишком четко развивает представления об опасности, поскольку в природе многие опасные субстанции не отвратительны, а многие отвратительные субстанции совершенно безопасны. Однако не пить плохо пахнущее молоко разумно, и к тому же это гораздо проще, чем всякий раз проверять его в лаборатории[24]. Тем не менее отвращение в сочетании с характерным для детей базовым нарциссизмом очень быстро начинает причинять реальный ущерб. Один из действенных способов окончательного ухода от собственного животного начала заключается в том, чтобы приписать относящиеся к нему свойства (такие, как дурной запах, сочащиеся слизистые выделения) какой-то отдельной группе людей, а затем обращаться с этими людьми, как с заразными или грязными, считать их низшим классом, фактически создавать границу, или буферную зону, отделяющую обеспокоенного человека от страшных и отвратительных для него животных черт. Дети очень рано начинают вести себя таким образом: они выбирают какого-то определенного ребенка и считают его грязным или заразным. В качестве примера вспомним распространенную детскую игру: из бумаги складывается приспособление под названием «вошеловка», и с его помощью дети «ловят» якобы отвратительных насекомых, или «вшей», у своих не пользующихся любовью товарищей, которых они считают грязными и отвратительными.

В то же время дети берут пример с окружающих их сообществ взрослых людей, а те обычно направляют такое «проективное отвращение» на одну или несколько более конкретных нижестоящих групп – на афроамериканцев, евреев, женщин, гомосексуалистов, бедноту, низшие касты в индийской кастовой иерархии. В действительности, все устроено так же, как в животном мире: через принижение «чужаков» и отдаление от них привилегированная группа определяет свое положение как более высокое и даже исключительное. Обычное проявление проективного отвращения заключается в избегании телесного контакта с представителями более низкой группы и даже с предметами, которых касались представители такой группы. Психологические исследования демонстрируют, что отвращение связано с множеством нерациональных, магических представлений. Неудивительно, что расизм и прочие формы групповой зависимости опираются именно на представления о заразности.

Проективное отвращение всегда подозрительно, так как предполагает самоотречение и перенос самоотречения на другую группу, в которую входят человеческие существа, ничем не отличающиеся от самих проецирующих, однако более социально бесправные. В таком случае первоначальное детское нарциссическое желание превратить родителей в своих рабов находит свое воплощение в создании социальной иерархии. Подобная динамика представляет собой постоянную угрозу демократическому равенству[25].

Такая ситуация некоторым образом универсальна: исследования отвращения в различных обществах обнаруживают схожую динамику; и мы с сожалением вынуждены признать, что все человеческие общества создают для себя внешние группы и порицают их, считая постыдными либо отвратительными, а чаще всего – и тем, и другим. Однако существует несколько источников изменчивости, которые влияют на исход описанной ситуации, формируя отношение людей к слабости, нужде и взаимозависимости. Назовем в связи с этим индивидуальные семейные различия, общественные нормы и законы. Обычно эти три источника сложным образом взаимодействуют друг с другом, ведь родители живут в общественном и политическом мире, а значит, как раз этот мир и определяет, какие именно сигналы они будут посылать своим детям.

В силу того, что порицание является, вероятно, реакцией на тревожное состояние человека, вызванное его собственной слабостью и уязвимостью, такое выражение неодобрения нельзя сдержать, не преодолев тревогу, засевшую где-то глубоко внутри. Одна из составляющих такого преодоления, на которую обратил внимание Руссо, это обучение практическим умениям и навыкам. Дети, способные быстро освоиться в окружающей обстановке, меньше нуждаются в слугах или рабах. Но еще одна составляющая социальной реакции должна быть направлена на самую суть беспомощности, на причиняемые ею страдания. Некоторые общественные и семейные нормы обеспечивают созидательный подход к этим страданиям, сообщая молодежи, что все человеческие существа ранимы и смертны и эту сторону человеческой жизни не следует ненавидеть или отвергать, но горе и нравственную боль легче преодолеть сообща, с помощью взаимной поддержки. Жан-Жак Руссо поместил получение базовых представлений о слабости человека в центр всей своей образовательной структуры; он утверждал, что лишь знание об этой слабости делает нас социальными и гуманными существами. Таким образом, уже само наше несовершенство может стать основой наших надежд на появление достойного общества. Руссо говорил о том, что у французской аристократии не было подобного образования; у детей аристократов воспитывали представление о том, что они выше и лучше большинства людей. Их стремление к неуязвимости подпитывало стремление повелевать всем и вся.

Многие общества учат тому же дурному, чему учили французскую аристократию времен Руссо. Общественные и семейные нормы в таких обществах содержат представление о том, что совершенство, неуязвимость и власть представляют собой основные компоненты, обеспечивающие достижение успеха в зрелом возрасте. Во многих культурах такие общественные нормы имеют гендерные различия. Обзор исследований на эту тему показывает, что часто проецирование отвращения на других людей имеет сильную гендерно дифференцированную составляющую. Мужчины узнают, что успех означает преодоление телесности и связанной с ней уязвимости, а потому приучаются считать какой-либо подкласс общества (женщин, афроамериканцев) чересчур привязанным к телу и, как следствие, нуждающимся в управлении. У этой истории существует множество вариантов в различных культурах. Следует подробно изучить эти варианты, прежде чем заниматься ими в приложении к конкретному обществу. Даже если такие нездоровые нормы и не характерны для культуры в целом, отдельные семьи могут продолжать транслировать дурные посылы, способствующие, тому, например, что верными средствами достижения успеха являются безупречность и обретение повсеместного контроля. Итак, источники социальной иерархии скрыты в глубине человеческой жизни и «внутреннее столкновение» нельзя преодолеть, действуя лишь через школу или университет: нужно привлекать и семью, и общество в целом. Тем не менее, школа – это одна из самых влиятельных сил в жизни ребенка, к тому же считывать передаваемую ею информацию нам, вероятно, проще, чем те побуждения, которые исходят от всех прочих сил.

Как уже говорилось, центральной идеей патологии отвращения является разделение мира на «чистое» и «нечистое», то есть конструирование понятия «мы» как образа, лишенного каких-либо изъянов, и понятия «они» как образа, олицетворяющего отсутствие чистоты, зло и заражение. Многие критические размышления о международной политике выявляют остатки такой патологии, ведь люди всегда готовы считать какую-либо группу чужаков грязной и замаранной, и при этом представлять самих себя в ангельском обличье. Сегодня понятно, что это глубоко укоренившееся в человеческом обществе представление подпитывают многочисленные, проверенные веками детские сказки, рассказывающие о том, что все в мире пойдет своим чередом, стоит лишь убить какую-нибудь жуткую и уродливую ведьму (или чудовище) или сварить в ее же собственной печи[26]. Многие современные детские сказки насаждают такое же представление о мире, и мы должны быть благодарны художникам, которые показывают детям, насколько мир в действительности сложен. К примеру, фантастические, сказочные фильмы японского режиссера-аниматора Хаяо Миядзаки предлагают более сдержанный и утонченный взгляд на добро и зло, демонстрируя, что источником вполне реальной опасности могут стать необходимые взаимоотношения человека с окружающей средой. Макс из книги Мориса Сендака «Там, где живут чудовища» («Where the Wings Are») – недавно по ней был снят великолепный фильм – приручает чудовищ, олицетворяющих его собственный внутренний мир, скрытую враждебность и агрессию. Впрочем, эти чудовища не так уж и отвратительны; ведь ненависть человека к страстям, которыми он сам одержим, часто вынуждает его проецировать их вовне, на других людей. Истории, прочитанные нами в детстве, превращаются в важные составляющие того мира, в котором мы живем, уже став взрослыми.

Теперь, поговорив о проблемах; пора обратиться к способам их разрешения. Еще одной стороной внутреннего столкновения является растущая способность ребенка к состраданию и заботе, к тому, чтобы считать другого человека целью приложения своих забот, а не просто средством ее достижения. Со временем, если все идет хорошо, дети начинают испытывать благодарность и любовь к конкретным людям, обеспечивающим их всем необходимым, и научаются видеть мир глазами таких людей. Эта способность к проявлению заботы, к сочувственной реакции и к опоре на воображение является важной частью нашего эволюционного наследия[27]. Считается, что на некоторую степень сочувствия способны различные приматы, а также слоны и, вероятно, собаки. У шимпанзе и, возможно, собак и слонов сочувствие сопровождается эмпатией, то есть способностью к позиционному мышлению, или способностью взглянуть на мир с точки зрения другого существа. Позиционное мышление – не необходимое и, безусловно, не достаточное условие для возникновения сочувствия; садист, например, может обратиться к такому мышлению, чтобы пытать свою жертву. Однако оно более чем необходимо для формирования благожелательных, сочувственных эмоций, которые, в свою очередь, связаны с помогающим поведением. Выдающиеся экспериментальные исследования Ч. Дэниела Бэтсона демонстрируют, что люди, которых просят со вниманием отнестись к рассказу о чьем-либо бедственном положении и при этом поставить себя на место такого человека, гораздо более склонны к сочувственной реакции, нежели те, кого в нейтральной форме просят выслушать тот же рассказ. Проявившие сочувственную реакцию респонденты стремятся помочь нуждающемуся человеку, если им предлагается такая возможность и если помощь не требует слишком крупных затрат[28].

Дети, обладающие развитой способностью к сочувствию или состраданию (такая способность часто развивается благодаря их собственному перспективному эмпатическому опыту), понимают, какое влияние их агрессия оказала на другого человека, и проявляют о таком человеке все большую заботу. Соответственно они начинают чувствовать вину за собственную агрессию и действительно переживают за благополучие другого человека. Эмпатия – не то же самое, что нравственность, однако она может обеспечить основные составляющие нравственности. При проявлении заботы у ребенка возрастает желание сдерживать собственную агрессию, он начинает понимать, что другие люди – вовсе не его рабы, но отдельные существа, имеющие право на самостоятельное существование.

Подобное понимание обычно нестойко, ведь человеческая жизнь представляет собой цепь случайностей, и все мы испытываем тревогу, которая заставляет нас стремиться к большему контролю, в том числе и над другими людьми. Однако позитивное воспитание в семье, к которому позднее добавляется хорошее образование, может научить детей состраданию к нуждам других людей, приучить их к тому, что окружающие их люди обладают такими же правами, как и они сами. Если общественные нормы и доминирующие, общепринятые представления о взрослости или мужественности вступают в конфликт с таким воспитанием, то без трудностей и напряжения не обойтись, однако хорошее образование может побороть подобные стереотипы, дав детям представление о том, насколько важны эмпатия и взаимодействие.

Сострадание субъективно по своей природе. Подобно другим животным, человек обычно испытывает сострадание к тем, с кем он знаком, а не к незнакомым ему людям. Теперь известно, что даже столь простые существа, как мыши, испытывают неприятные физические ощущения в связи с физическим дискомфортом других мышей в том случае, если они ранее жили рядом с этими самыми конкретными мышами[29]. При этом боль, причиняемая неизвестным им ранее мышам, не вызывает у них эмоциональной заинтересованности, являющейся предвестием сочувствия. Таким образом, тенденция к разделению мира на знакомый и незнакомый, вероятно, заложена где-то глубоко в нашем эволюционном наследии.

Порой мы воздерживаемся от сострадания по тем или иным, ошибочным соображениям; например, мы можем незаслуженно обвинять пострадавшего человека в его собственных несчастьях. Многие американцы считают, что бедняки сами виноваты в своей бедности, потому что они ленивы и не желают трудиться, и, как следствие (пусть даже это утверждение и не всегда верно), американцы не сострадают бедным[30].

Отсутствие сострадания может способствовать развитию губительных чувств отвращения и стыда. Если принадлежность к отдельной подгруппе общества принято считать постыдной и отвратительной, то предполагается, что члены такой подгруппы стоят ниже остальных членов общества и разительно отличаются от них; предполагается даже, что они – животные, дурно пахнущие, грязные и заразные. Остальным членам общества оказывается легко поэтому не испытывать к ним сострадания, и, наоборот, им сложно посмотреть на мир с точки зрения таких изгоев. Белые люди, испытывающие огромное сострадание к другим белым, порой обращаются с цветными людьми, как с животными или неодушевленными предметами, отказываются взглянуть на мир их глазами. Мужчины часто обращаются таким образом с женщинами и в то же время испытывают сочувствие к другим мужчинам. Иными словами, одного лишь воспитания сострадания недостаточно для того, чтобы преодолеть силы порабощения и подчинения, ведь само по себе сострадание может соединяться с отвращением и стыдом, укрепляя солидарность элит и тем самым еще более отдаляя их от подчиненных им групп.

По мере взросления молодых людей растет влияние на них окружающей культуры. Нормы существования благополучного взрослого человека – мужчины, женщины – оказывают огромное влияние на процесс развития, так как сочувствие борется с нарциссической неуверенностью и стыдом. Если подростковая культура признает «настоящим мужчиной» человека без слабостей и потребностей, контролирующего все, что необходимо ему в жизни, подобная идея будет подпитывать детский нарциссизм и значительно ограничивать проявление сострадания к женщинам и к тем, кого считают представителями низших слоев общества или просто слабыми людьми. Психологи Дэн Киндлон и Майкл Томпсон наблюдали подобную культуру в Америке, у мальчиков подросткового возраста[31]. В определенной степени мужественность во всякой культуре подразумевает контроль, однако это представление особенно сильно в американской культуре, предъявляющей молодым людям в качестве образца тип одинокого ковбоя, который способен сам, без посторонней помощи, обеспечить себя всем необходимым.

Киндлон и Томпсон подчеркивают: стремление стать таким идеальным человеком предполагает создание видимости контроля над ситуацией в мире, в котором никакого подобного контроля на самом деле нет. На деле сама жизнь каждый день разрушает эту модель, и происходит это тогда, когда «настоящий мужчина» испытывает голод, усталость, тоску, а подчас недомогание или страх. И в этом случае в душе любого человека, живущего в соответствии с этим мифом, зарождается стыд: я-де должен быть «настоящим мужчиной», но на самом деле не могу контролировать не только то, что меня окружает, но даже порой и собственное тело. Если стыд, в сущности, являет собой универсальный ответ на беспомощность человека, то он обнаруживает себя гораздо сильнее у людей, воспитанных на мифе о всеобщем контроле, а не у тех, кто вырос на идеалах взаимозависимости и потребности друг в друге. Мы вновь видим, насколько важно, чтобы дети не стремились добиться контроля или неуязвимости, не считали, что их перспективы и возможности превышают перспективы и возможности обычных людей, но, напротив, учились бы наглядно оценивать способы преодоления человеческих слабостей в самой разной социальной обстановке, понимать, как различные общественные и политические меры влияют на характерные для всего человечества пристрастия.

Руссо утверждает, что воспитателю следует преодолевать нарциссическое желание Эмиля повелевать остальными, и действовать для этого нужно по двум направлениям. Во-первых, по мере взросления Эмиль должен отойти от полной беспомощности, отвыкнуть от того, что кто-то все делает за него. Узнавая о мире все больше и больше, он должен перестать испытывать младенческую потребность в других людях, с меньшей тревогой относиться к тому, что у окружающих его людей есть собственные дела, что они не находятся в его полном распоряжении. Руссо полагал: большинство школ развивают беспомощность и пассивность, представляя знания исключительно с абстрактной точки зрения, в отрыве от какого-либо практического применения. Его воспитатель, напротив, должен научить Эмиля тому, как устроиться в мире, в котором он живет, и сделать своего воспитанника полноправным членом этого мира. Во-вторых, эмоциональное развитие Эмиля должно продолжаться; многочисленные и разнообразные рассказы и наставления позволят научить его отождествлять себя с другими людьми и видеть мир их глазами, и уметь ясно представлять себе их страдания. Только таким образом другие люди, в том числе и находящиеся вдали от него, станут для него реальными и равными.

Полагаю, что нарциссизм, беспомощность, стыд, отвращение и сострадание должны оказаться в центре внимания образования, имеющего целью воспитание граждан демократического государства. Но есть и другие психологические проблемы, о которых воспитателю не следует забывать. Исследования по экспериментальной психологии обнаружили ряд пагубных тенденций, являющихся, скорее всего, общими для множества самых разных обществ. В своих известных и уже ставших классическими экспериментах Стэнли Милгрэм продемонстрировал высокий уровень подчинения авторитету у участников его исследований. Одни испытуемые в его много раз воспроизведенных экспериментах были готовы наказывать других весьма болезненными и опасными ударами током, пока руководитель эксперимента уверял их, что все, что они делают, правильно, даже если подвергаемый испытанию кричал от боли (конечно, страдания были не настоящими: на роль испытуемых нанимали актеров)[32]. Еще раньше Соломон Аш показал, что испытуемые готовы отказаться от очевидно правильного ответа на вопрос, если все окружающие отвечают неправильно. Тщательное и неоднократно подтвержденное исследование Аша продемонстрировало, что для обычных людей характерна необычайно высокая степень подчинения мнению коллектива. Историк Кристофер Браунинг успешно использовал работы Милгрэма и Аша для объяснения поведения молодых немцев из одного полицейского батальона, убивавших евреев в годы правления нацистов[33]. Браунинг показал, что давление коллектива и авторитета на этих молодых людей было столь велико, что те, кто не мог заставить себя стрелять в евреев, стыдились собственной слабости.

Легко заметить, что обе эти тенденции близки к описанной мною выше динамике «нарциссизм – неуверенность в себе – стыд». Людям нравится быть солидарными с коллективом, ведь это обеспечивает им своего рода суррогатную неуязвимость. Неудивительно, что часто люди клеймят и преследуют других, выступая в качестве членов группы единомышленников. Подчинение авторитету – обычная черта жизни группы, а вера в представляющегося неуязвимым лидера – известный способ, которым хрупкое ego стремится защитить себя в небезопасной ситуации. В определенном смысле, описанные исследования подтверждают только что высказанные мною идеи.

Однако эти исследования, в числе прочего, демонстрируют нам нечто новое. Они показывают, что люди, обладающие приблизительно одинаковыми основными стремлениями, реагируют хуже в том случае, если ситуация, в которой они находятся, была специально сконструирована. Исследование Аша показало, что при наличии хотя бы одного несогласного с мнением коллектива испытуемый был готов высказать собственное мнение; и только когда все без исключения окружающие давали ошибочный ответ, испытуемый не говорил то, что думал на самом деле. Исследование Милгрэма подтвердило: люди способны принимать безответственные решения, если их убедили в том, что им не стоит думать об отдаленных результатах собственных действий и ответственность принял на себя высший авторитет. Иными словами, люди, которые в иной ситуации отреагировали бы правильно, ведут себя неправильно в специально сконструированных условиях.

Еще одно исследование демонстрирует, что внешне достойные и добропорядочные люди готовы совершать унижающие и позорящие других людей поступки в том случае, если их поставят в иную ситуацию, предоставят им доминирующую роль и убедят, что другие люди – ниже их по положению. Весьма показателен здесь пример со школьниками, учитель которых сообщает им, что голубоглазые дети лучше темноглазых. Тут же выстраивается иерархия, во взаимоотношениях появляется жестокость. После этого учитель сообщает детям, что произошла ошибка: на самом деле все наоборот, кареглазые дети лучше голубоглазых. Тогда жестокое иерархическое поведение просто разворачивается в противоположную сторону и получается, что кареглазые дети, бывшие предметом болезненной дискриминации, ничему не научились[34]. Одним словом, ненадлежащее поведение – не только результат неправильного воспитания, не только продукт нездорового общества. При определенных обстоятельствах такой вариант поведения оказывается приемлем и для весьма достойных людей.

Вероятно, наиболее известным экспериментом этого типа стал Стэнфордский тюремный эксперимент Филипа Зимбардо, в ходе которого ученый установил, что испытуемые, случайным образом выбранные на роли заключенных и охранников, практически сразу начали вести себя по-разному. Заключенные проявляли пассивность и подавленность; охранники использовали свою власть, чтобы унижать и угнетать их. Эксперимент Зимбардо во многом был плохо продуман: например, он дал охранникам подробные инструкции, указав им, что их роль состоит в формировании у заключенных чувства отчаяния и безнадежности, поэтому результаты эксперимента не могут быть признаны убедительными[35]. Тем не менее эти результаты как минимум весьма показательны; а в сочетании с обширными данными других экспериментов они подтверждают предположение о том, что люди, изначально не имеющие каких-либо патологий, в особых, сконструированных, ситуациях оказываются способны на неправомерные поступки в отношении других людей.

Таким образом, следует учитывать два фактора: человека и ситуацию. Значение имеет не только ситуация: исследование выявляет еще и индивидуальные различия, а в экспериментах, помимо прочего, со всей очевидностью прослеживается влияние широко распространенных среди людей психологических тенденций. В конечном счете нам нужно делать то же, что делал Ганди, и более подробно исследовать психологию отдельного человека, задаваясь вопросом о том, как мы можем способствовать победе сострадания и эмпатии над страхом и ненавистью. Но все же ситуация тоже имеет значение, и в определенных, сконструированных условиях несовершенные люди будут реагировать на предложенные им обстоятельства куда хуже, чем в обычной жизни.

Какие структуры оказываются опасными? Исследования показывают, что существует несколько вариантов[36]. Во-первых, люди демонстрируют дурное поведение в случае, если они не несут за него личной ответственности. Также люди ведут себя гораздо менее достойно, когда действуют анонимно, как часть безликой массы. И совсем другое дело, если за ними наблюдают или если они несут личную ответственность за содеянное. (Любой, кто когда-либо ехал с превышением скорости и затем тормозил, заметив в зеркале заднего вида полицейскую машину, знает, о чем идет речь и насколько это распространено.)

Во-вторых, люди ведут себя ненадлежащим образом, если никто против этого не возражает. Испытуемые у Аша склонялись к неправильному ответу, когда все остальные участники эксперимента, которые на самом деле работали на исследователя, но считалось, что все находятся в равных условиях, дружно высказывали ошибочное мнение. Но если хотя бы один из таких псевдоиспытуемых высказывал иное мнение, остальные чувствовали, что могут опираться на собственные ощущения и представления.

В-третьих, люди ведут себя неправомерно, когда человеческие существа, над которыми они имеют власть, оказываются безликими, теряют индивидуальность. Во множестве ситуаций человек ведет себя гораздо хуже, когда «другой» изображается как животное или как существо без имени, обозначенное всего лишь номером. Это исследование дополняет клинические наблюдения Киндлона и Томпсона. Молодые люди, испытывавшие болезненную тягу к контролю, привыкали считать, что женщина – это просто предмет, которым можно управлять. Такая способность к «овеществлению» женщин, во многом поддерживаемая современными средствами массовой информации и Интернетом, подпитывала их мечты о доминировании.

Очевидно, подобные параметры поведения, определяемые реакцией на ситуацию, в которой человек находится, так или иначе могут войти в программу базового образования: образовательный процесс может развивать чувство личной ответственности, умение видеть в другом человеке отдельную личность, желание высказать критическое мнение. Вероятно, мы не можем воспитать людей, которые могли бы дать отпор любым попыткам манипулирования, однако можем создать общественную культуру, которая сама по себе станет мощной окружающей «средой», где не будет возможностей для стигматизации других людей и доминирования над ними. Например, окружающая культура может либо приучить детей к мысли о том, что группы недавних иммигрантов или иностранцев – это безликая масса, угрожающая их собственной гегемонии, либо она научит детей видеть в каждом члене такой группы равную им личность, обладающую равными с ними правами и обязанностями.

Школы – не единственный источник, влияющий на развитие ума и души ребенка. Значительная часть работы по преодолению нарциссизма и воспитанию сочувствия должна идти в семье; кроме того, важную роль играют взаимоотношения в окружающей молодежной культуре. При этом школа может как упрочить, так и разрушить полученные в семье навыки, и хорошие, и дурные. Она также может повлиять на молодежную культуру. Знания, прививаемые школой на уроках и в ходе воспитательной работы, способны сыграть важнейшую роль в развитии ребенка.

Какие же навыки предполагает проведенный нами анализ, если мы задаемся вопросом о том, что могут и должны делать школы для воспитания граждан здорового демократического государства? Полагаю, план действий должен быть следующим:

– развитие у учеников способности смотреть на мир с точки зрения других людей, в особенности тех, кого общество изображает как представителей меньшинств, как «просто объекты»;

– обучение такому отношению к человеческой слабости и беспомощности, которое предполагает, что слабость не постыдна, а необходимость в помощи других людей не является чем-то недостойным; обучение детей тому, что не следует стыдиться нужды или несовершенства, но следует рассматривать их как основания для сотрудничества и взаимовыручки;

– развитие способности действительно сочувствовать другим людям (как близким, так и незнакомым);

– разрушение склонности презирать представителей различных меньшинств, относиться к ним как «более низким по рангу» и «грязным»;

– изложение реальных и правдивых фактов касательно других групп (расовые, религиозные и сексуальные меньшинства; люди с ограниченными возможностями), разрушение стереотипов и отвращения, которое часто бывает с ними связано;

– приучение к ответственности через обращение с каждым ребенком как с ответственной личностью;

– энергичное развитие критического мышления, а также умений и смелости, необходимых для того, чтобы высказать критическое мнение.

План огромен, и его воплощение требует постоянного учета местной социальной обстановки, глубокого знания местных общественных проблем и местных ресурсов. К тому же, его следует претворять в жизнь не только через содержание самого образования, но и через воспитание, и именно об этом пойдет речь далее.

IV. Сократическая педагогика: важность довода

[Я] приставлен к городу как овод к лошади, большой и благородной, но обленившейся от тучности и нуждающейся в том, чтобы ее подгоняли[37].

Платон. Апология Сократа. 399 г. до н. э.

Наш разум обретает истинную свободу не через получение материалов для освоения и присвоение идей других людей, но через создание собственных критериев для суждения и формирование собственных мыслей.

Рабиндранат Тагор. Из конспекта урока в созданной им школе. Ок. 1915

Сократ утверждал, что «жизнь без… исследования не есть жизнь для человека»[38]. Демократия, испытывающая страсть к пылкой риторике и скептически настроенная по отношению к доводу, лишила греческого философа жизни за преданность диалогу, развивающему критическое мышление. Сегодня пример Сократа централен для теории и практики гуманитарного образования в западной традиции; сходные идеи стали основой гуманитарного образования в Индии и других странах, не имеющих отношения к западной культуре. Одна из причин, по которым в университетскую программу обязательно включены философия и другие гуманитарные науки, заключается в том, что содержание и методика преподавания таких курсов должны научить студентов самостоятельно думать и аргументированно спорить, а не полагаться на общепринятое или авторитетное мнение. Считается, что способность применять в спорах сократический метод ценна для демократии.

Однако в мире, стремящемся к максимальному экономическому росту, сократический идеал находится под тяжелым гнетом. Для многих людей способность самостоятельно мыслить и аргументировать свое мнение остается чем-то несущественным, ведь для них главное – продукт (товар), поддающейся количественному измерению, а сократические навыки сложно измерить при помощи стандартизованных тестов. Лишь гораздо более тонкая, качественная оценка поведения студентов в аудитории и их письменных работ может показать, насколько учащиеся овладели навыками ведения критических дебатов. Но стандартизованные тесты становятся привычной мерой уровня образования, поэтому сократические аспекты содержания курса и методики преподавания, вероятно, будут забыты. Культура, нацеленная на экономический рост, испытывает страсть к типовым тестам и не терпит методики преподавания или содержания курсов, которые нельзя легко оценить с помощью таких тестов. Пока целью курса обучения будет личное благосостояние или благосостояние всего государства, сократические навыки не будут развиваться.

Почему такие навыки важны? Вспомните об афинской демократии, о среде, в которой вырос Сократ. Ее институты во многих отношениях были достойны восхищения: каждый гражданин получал возможность обсуждать общественно значимые вопросы, каждый был обязан участвовать в голосованиях и в работе суда присяжных. Безусловно, Афины проделали по направлению к прямой демократии гораздо более значительный путь, чем любое современное общество, где все самые важные должности (кроме высшей должности в государстве) занимают выбранные случайным образом люди. Конечно, участие в Народном собрании было в определенной степени ограничено для тех, кто работал или жил далеко от Афин; соответственно роль городских жителей и неработающих граждан на собрании была непропорционально велика, а неграждане, такие как женщины, рабы и иностранцы, напротив, вовсе к нему не допускались, и все же любой мужчина, не являющийся представителем элиты, мог прийти и предложить на общее обсуждение какой-либо вопрос. Отчего же Сократ называл эту процветающую демократию обленившейся лошадью и стремился подгонять ее, обучая ее представителей навыкам устного состязания и аргументации в нем?

Если мы рассмотрим политический спор, изображенный, к примеру, у Фукидида в «Истории Пелопоннесской войны», то заметим, что участники спора не слишком умело приводили свои доводы. Они редко задумывались об основных целях политики их государства или задавались вопросом о том, каким образом сочетаются друг с другом различные ценные для них вещи. Потому мы видим, что первая проблема, связанная с отсутствием самоанализа, состоит в неясности поставленных целей. Платон ярко обрисовывает эту проблему в своем диалоге «Лахет», где показано, как Лахет и Никий, два крупных афинских полководца, не могут описать, что такое храбрость, хотя и полагают, что сами обладают ею. Они попросту не знают, должен ли храбрец задумываться о том, ради чего следует сражаться, о том, что именно нужно его городу. Сократ задает им вопросы об этом, и им нравится его идея, но все же для нее среди их прежних представлений не находится постоянного места. Полное замешательство в понимании одной из основных для человека ценностей не опасно в контексте, предполагающем принятие простых решений. Однако в ситуации, когда предстоит сделать трудный выбор, лучше, чтобы каждый четко понимал, чего он хочет и что для него важно. Платон убедительно связывает с неспособностью этих полководцев к самоанализу катастрофические военные и политические просчеты сицилийской экспедиции, когда действия главнокомандующего Никия стали основной причиной трагического поражения Афин. Сократическое исследование не гарантирует, что человек сумеет правильно ставить перед собой цели, но оно обеспечивает хотя бы то, что преследуемые цели будут ясно связаны друг с другом, а ключевые вопросы – не упущены в спешке или по небрежности.

Еще одна проблема состоит в том, что неспособные к самоанализу люди обычно слишком легко поддаются влиянию. Если талантливый трибун обращался к афинянам, делая это эмоционально, но не приводя при этом дельных доводов, они готовы были тут же последовать за ним, даже не задумавшись над его аргументами. Затем они легко могли перейти на противоположные позиции, и при этом тоже не задумывались над тем, чего им хотелось на самом деле. Фукидид приводит в качестве яркого примера такого поведения спор о судьбе восставших жителей Митилены. Под влиянием трибуна Клеона, который говорит об оскорблении чести афинян, Народное собрание голосует за то, чтобы казнить всех мужчин Митилены и продать в рабство женщин и детей. Из Афин на Лесбос для выполнения приказа отправляется триера. Затем другой трибун, Диодот, успокаивает афинян и молит о пощаде для жителей Митилены. Переубежденные жители голосуют за отмену приказа, и вслед за первой триерой отправляется вторая, которая должна остановить первую. По воле случая первая триера попала в штиль, и потому второй триере удалось ее нагнать. Таким образом, судьбу множества жизней и важную политическую ситуацию разрешил случай, а не аргументированный спор. Если бы Сократ заставил афинян остановиться, подумать и проанализировать речь Клеона, критически осмыслить то, к чему он призывает, то по крайней некоторые участники Народного собрания, скорее всего, смогли бы отвлечься от мощной риторики и возразить против призывов к насилию; тогда не нужна была бы и успокаивающая речь Диодота.

Нерешительность часто сочетается с готовностью подчиниться авторитетному мнению и давлению коллектива: мы уже видели, что эта проблема характерна для всех человеческих обществ. В ситуации, когда довод – не главное, слушателя легко отвлечь упоминанием об известности или заслуженной репутации говорящего либо о том, что коллектив придерживается того же мнения. Напротив, сократические критические дебаты совершенно не авторитарны. Статус говорящего не важен; важна лишь суть довода. (Мальчик-раб, которому задают вопросы в платоновском «Меноне», дает на них более дельные ответы, чем знаменитые политики, отчасти потому, что он лишен их высокомерия.) Преподаватели философии, считающие себя авторитетными фигурами, изменяют сократической традиции. Сократ подал Афинам пример истинно демократической уязвимости и смирения. Классовая принадлежность, слава и известность не имеют никакого значения; значение имеет лишь довод.

Не имеет значение и оценка коллектива. Тот, кто владеет искусством сократического спора, мыслит иначе, зная, что в споре важен лишь конкретный человек и довод. Количество людей, имеющих то или иное мнение, не имеет значения. Демократии нужен человек, приученный следовать за доводом, а не за толпой: эксперимент Аша показал, что такие люди способны противостоять давлению коллектива и обличать неверные или поспешные решения.

Еще одна проблема людей, неспособных к самоанализу, состоит в том, что они часто относятся друг к другу неуважительно. Если полагать, что политический спор – это что-то вроде соревнования атлетов, где каждый зарабатывает себе баллы, то люди с готовностью считают «другую сторону» врагом, жаждут ее поражения или даже унижения. Им не придет в голову стремиться к компромиссу или искать общий язык. Точно так же хоккейная команда «Chicago Blackhawks» не станет во время матча искать «общий язык» с соперниками. Сократ же, напротив, относится к своим собеседникам точно так же, как к самому себе. Каждому человеку необходим самоанализ; все люди равны перед лицом довода. Подобное критическое отношение раскрывает структуру положения каждого человека, параллельно выявляя общие для всех предпосылки, точки пересечения, которые помогут согражданам прийти к общему выводу.

Рассмотрим случай Билли Такера: в 19 лет этот студент массачусетского бизнес-колледжа должен был в процессе обучения прослушать несколько курсов по «гуманитарным наукам», в том числе и курс по философии[39]. Интересно, что его преподавателем философии оказался американец индийского происхождения, Кришна Маллик, родом из Калькутты, знакомый с образовательными идеями Тагора и усердно применявший их в своей работе, поэтому его курс философии соединял две в высшей степени сократические культуры. Для студентов курс начался с рассказа о жизни и смерти Сократа. Такера неожиданно тронула история этого человека, который пошел на смерть, чтобы остаться верным своим принципам. Затем студенты изучали основы формальной логики, и Такер с радостью отметил, что получил высокую оценку по этой теме; он никогда раньше не думал, что может хорошо разбираться в чем-либо абстрактном или высокоинтеллектуальном. После этого студенты начали анализировать речи политиков и передовые газетные статьи и искать в них логические ошибки. Наконец, на последнем этапе курса, они исследовали дискуссии на злободневные темы. Такер с удивлением обнаружил, что его просят привести доводы против смертной казни (при том, что сам он выступал в ее защиту). По его словам, он никогда прежде не представлял себе, что можно защищать точку зрения, которой человек не придерживается. Мне он рассказал, что этот опыт научил его иначе вести себя в политических дискуссиях, и сегодня он более склонен уважать мнение противоположной стороны и интересоваться доводами обеих сторон, а также теми пунктами, в которых противоположные стороны сходятся во мнении, тогда как раньше дискуссия представлялась ему всего лишь поводом для бахвальства и пустых обещаний. Мы видим, как подобный подход очеловечивает политического «противника», приучает разум считать оппонента рациональным существом, способным хотя бы в чем-то согласиться с мнением противоположной стороны.

Теперь рассмотрим важность такой способности на нынешнем этапе развития современной плюралистической демократии, существующей в условиях могущественного мирового рынка. Заметим, что даже при первостепенности экономического успеха лидеры крупных компаний прекрасно понимают значение корпоративной культуры, и такой, в которой не замалчивалась бы критика, сочетались индивидуальность и ответственность. В США я разговаривала с ведущими педагогами в сфере бизнес-образования. Кое-кто из них связывает самые крупные наши катастрофы – провал некоторых этапов осуществляемой НАСА программы «Космическая транспортная система», еще более трагичные истории банкротства компаний Enron и WorldCom – с соглашательством, когда довлеют авторитет и кастовость, а критика остается просто невысказанной. (Такое соображение получило подтверждение в проведенном Малкольмом Гладуэллом исследовании культуры пилотов гражданской авиации: Гладуэлл обнаружил, что следование авторитету – основная причина нарушений безопасности[40].)

Не менее важен для бизнеса вопрос инновационного потенциала. Есть основания полагать, что гуманитарное образование развивает воображение и независимое мышление, а эти навыки остаются ключевыми для поддержания эффективной культуры инноваций. Опять же, педагоги в сфере бизнес-образования обычно побуждают студентов составлять для себя широкую образовательную программу и развивать воображение, и многие компании нанимают на работу выпускников гуманитарных учебных заведений, а не студентов, получивших более узкоспециализированное образование. Смоделировать контролируемый эксперимент в этой сфере непросто, однако, пожалуй, одной из отличительных черт развития американского экономического потенциала стало то, что мы всегда получали базовое общее гуманитарное образование или, если говорить о естественно-научной сфере, базовое образование в сфере естественных наук и обучение исследовательским навыкам, но не узкоспециализированное обучение исключительно прикладным навыкам. Эти вопросы требуют более полного исследования, но, вероятнее всего, такое полное исследование лишь еще раз подтвердит мои предположения.

Мы упомянули о том, что целью демократических государств, стремящихся к стабильности, не может и не должен быть один лишь экономический рост, поэтому вернемся к нашей центральной теме – к политической культуре. Как уже отмечалось, люди склонны подчиняться авторитетам и давлению коллектива. Во избежание связанных с этим жестокостей и злодеяний следует нейтрализовать такую склонность и создать культуру индивидуального инакомыслия. Напомним: Аш обнаружил, что если хотя бы один человек из группы испытуемых давал правильный ответ, то и «наивные» испытуемые давали такой же ответ, а значит, одно критическое мнение может иметь большое значение. Привлекая внимание к независимому мнению каждого человека, мы также развиваем культуру ответственности. Если люди увидят, что сами несут ответственность за свои идеи, то они скорее привыкнут нести ответственность и за свои поступки. Именно об этом говорил Тагор в «Национализме»: он настаивал на том, что бюрократизация общественной жизни и безжалостный, механический характер современных государств ослабили существующие у людей представления о нравственности, и потому люди молчаливо одобряют жестокость, не испытывая при этом никаких угрызений совести. Тагор упоминал также о том, что самостоятельность мышления невероятно важна в этом мире, если только мир не стремится к саморазрушению. На лекции, прочитанной в Японии в 1917 г., Тагор говорил о «постепенном самоубийстве через сжатие души», отмечая, что люди все чаще позволяют использовать себя в качестве элементов гигантского механизма, воплощающего идею создания государственной власти. Положить конец этой пагубной тенденции, вероятно, может лишь исполненная здравого критицизма государственная культура.

Сократическое мышление важно для любой демократии. Но оно особенно важно для обществ, которым необходимо смириться с присутствием людей иной этнической, кастовой или религиозной принадлежности. Понимание того, что каждый человек должен нести ответственность за собственные суждения и иметь возможность обмениваться мнениями с остальными членами общества в атмосфере всеобщего внимания к доводу, является ключевым для мирного разрешения проблем, связанных с различиями как внутри конкретной страны, так и в мире, раздираемом этническими и религиозными конфликтами.

Сократическое мышление – это общественная практика. В идеальном случае оно должно определять работу широкого диапазона социальных и политических институтов. Однако мы говорим об организованном образовании, и потому можем отметить, что это еще и область знания. Сократическому мышлению можно научиться в школе или в колледже. Тем не менее ему нельзя научить хорошо, если только им не будет проникнут весь дух школьного обучения и образования в целом. Необходимо помнить, что каждый ученик – это личность, индивид, чьи мыслительные способности раскрываются в ходе обучения. И каждый непременно внесет активный и творческий вклад в идущее в классе обсуждение. Подобное школьное обучение возможно лишь в небольших классах или, в крайнем случае, при условии регулярных занятий с небольшими группами, на которые делятся большие классы.

Но как гуманитарное образование может привить сократические ценности? Ответ на этот вопрос вполне ясен, если речь идет об образовании, которое дает колледж или университет. Для начала критическое мышление следует в различных видах внедрять в работу с классами: ученики должны научиться анализировать, выявлять факты, писать структурированные тексты и приводить доводы, а также изучать доводы, предложенные им в других текстах.

Тем не менее более пристальное внимание к структуре аргументации представляется наиболее важным делом в том случае, если достаточно взрослые студенты должны полностью погрузиться в активное сократическое мышление, а именно такую возможность предоставляет гуманитарное образование. Как раз поэтому я полагаю, что все колледжи и университеты должны брать пример с американских католических колледжей и университетов, предусматривающих изучение философии на протяжении как минимум двух семестров (помимо обязательных курсов по теологии или религии)[41]. Курс, который выбрал Такер в колледже Бентли, – хороший образец того, как именно должны быть построены такие курсы. В качестве отправной точки должен быть выбран тот или иной философский текст; диалоги Платона лучше любого другого текста способны побудить к исследованию и активному мышлению, а центральным и самым вдохновляющим примером в них остается история жизни Сократа. Выбранный Такером курс также уделял внимание формальной логической структуре: это весьма полезно, ведь таким образом студенты научаются применять матрицы к текстам любого рода – от редакционных газетных статей и речей политиков до собственных рассуждений по важным для них самих вопросам. Наконец, когда студенты на практике применяют знания, полученные ими в ходе учебных дебатов или написания текстов, и все эти учебные задания обязательно обсуждаются с преподавателем, учащиеся полностью овладевают полученными на занятиях знаниями и усваивают их.

Безусловно, даже хорошо подготовленным студентам колледжей нужны подобные занятия, позволяющие более полно развить их способности к гражданственному мышлению и корректному политическому взаимодействию. Не всякий умный и хорошо подготовленный студент сразу и без упорной подготовки сумеет детально проанализировать какой-либо довод. Обучение подобным навыкам, все еще довольно распространенное в США, требует значительных усилий от преподавателей и не может осуществляться только за счет поточных лекций. Столь интенсивное взаимодействие со студентами нехарактерно для большинства европейских и азиатских стран, где студенты, поступая в университет, выбирают один предмет и не сталкиваются с первоочередным требованием изучения гуманитарных дисциплин, и где обычный метод обучения включает поточные лекции, не предполагающие почти или совсем никакой активности со стороны студентов и почти или совсем никакого обсуждения студенческих письменных работ. К этой теме я еще вернусь в последней главе книги.

Такер уже окончил школу, однако речь идет о том, что возможно – и важно – прививать ребенку сократическое мышление с самого начала обучения. Безусловно, это все еще делается довольно часто. Это одна из основных черт современной педоцентристской концепции образования.

Теперь следует оценить все сказанное с исторической точки зрения, ведь значимые модели сократического образования разрабатывались уже давно и во многих странах стали реакцией на пассивное обучение. Исторический взгляд может и должен наполнить наше исследование новым смыслом, а изучение богатой и непрерывной традиции даст нам отправные точки для дальнейшего анализа и теоретические источники, которые позволят обогатить исследование.

Начиная с XVIII в. философы в Европе, Северной Америке и, конечно, в Индии отходят от модели образования, предполагающей механическое заучивание, и переходят к практике обучения, при которой ребенок становился активным и необходимым участником этого процесса. Такие попытки делались в разных странах и, в целом, независимо друг от друга, однако их взаимовлияние нельзя отрицать. Образ Сократа вдохновлял все эти реформистские эксперименты, однако их также и, возможно, в еще большей степени вдохновляли совершенная безжизненность существующих школ и понимание педагогами того, что механическое зазубривание материала непригодно ни для воспитания качеств достойного гражданина, ни для жизни.

Образовательные эксперименты в ту пору обращались не только к сократическим дебатам. Многие из тех нововведений будут рассмотрены нами позднее, когда мы перейдем к вопросам воспитания граждан мира и, в особенности, к вопросам игры и различных видов искусства. В этой же главе мы хотим изложить основные идеи и цели каждого из реформаторов, что позволит нам прийти к некоторым обобщениям и задаст рамки для анализа представлений о критическом мышлении. При этом мы все же будем уделять особое внимание сократической составляющей предложений каждого философа, а к образовательным аспектам вернемся в главах V и VI.

В Европе краеугольным камнем новой системы образования стала великая книга Жан-Жака Руссо «Эмиль, или О воспитании» (1762), описывающая обучение, целью которого является превращение юноши в самостоятельного человека, способного независимо мыслить и решать практические проблемы, не обращаясь к авторитетам. Руссо полагал, что способность жить своим умом – важнейшее условие превращения ребенка в добропорядочного гражданина, умеющего общаться с окружающими как с равными и не превращать их в своих слуг. Таким образом, воспитание Эмиля оказывается по большей части практическим, он учится через действие: подобное обучение становится основой последующих экспериментов в области педоцентристского образования. Однако и сократический элемент также не остается без внимания: воспитатель не дает Эмилю никаких авторитетных суждений, и Эмиль вынужден самостоятельно искать все решения, тогда как воспитатель лишь испытывает его и задает ему наводящие вопросы.

Руссо не создал своей школы; по «Эмилю» трудно судить о том, какой должна быть хорошая школа, ведь в книге описаны отдельный ребенок и его воспитатель. В этом смысле «Эмиль» – совершенно не прикладная работа, несмотря на всю ее философскую глубину, поэтому я не стану подробно останавливаться на философских схемах Руссо, а перейду к рассмотрению реальных образовательных экспериментов, вдохновленных его рассуждениями. Идеи Руссо оказали значительное влияние на двух европейских мыслителей, живших почти в одно с ним время и создавших школы, в основу преподавания в которых легли их собственные убеждения.

Швейцарский педагог Иоганн Песталоцци (1746–1827) выбрал в качестве мишени практику механического и принудительного заучивания, в его время повсеместно распространенную в школах. Он утверждал, что целью подобного образования являлось воспитание послушных граждан, которые, повзрослев, следовали бы авторитетам и не задавали вопросов. Напротив, в своих многочисленных, в том числе беллетристических произведениях на тему образования Песталоцци описывал систему, нацеленную на воспитание активных и любознательных учеников и опирающуюся на развитие естественных критических способностей ребенка. Он полагал образование сократического типа разнообразным и воодушевляющим, отвечающим здравому смыслу, но в том случае, если педагог ставит перед собой в качестве цели воспитание ума, а не формирование чувства стадности и тупого послушания.

Теория Песталоцци не была строго сократической, поскольку в ней также отводилось особое место сочувствию и привязанности. Идеальными педагогами для Песталоцци являлись мать и сократический спорщик, и он опередил свое время, требуя полного запрета телесных наказаний, указал на особую важность игры на ранних этапах обучения. Нам не следует забывать об этом более широком контексте при изучении предложений Песталоцци, относящихся к сократическому обучению, однако мы рассмотрим его идеи более подробно только в главе VI.

В своем выдающемся романе «Лингард и Гертруда, книга для народа» (1781) Песталоцци описывает перестройку образования в маленькой деревушке, переход от элитарного воспитания к затрагивающему всех демократическому методу стимулирования разума. Примечательно, что провозвестницей таких радикальных перемен становится крестьянка Гертруда, являющая собой образец материнского, любознательного и практичного начал, соединившихся в одном человеке. В деревенской школе она обучает мальчиков и девочек, происходящих из разных социальных слоев, обращается со всеми одинаково и учит их полезным, практическим навыкам. (Песталоцци точно подмечает, что речь идет, вне всякого сомнения, об обучении людей, но не гениев.)

Подобно воспитателю Эмиля, Гертруда учит детей самостоятельно разрешать трудности (именно Песталоцци создал понятие «наглядного обучения») и побуждает детей активно задавать вопросы. Однако, в отличие от Сократа, а также, в определенной степени, и от воображаемого воспитателя Руссо, Гертруда к тому же ласкова к детям и стремится развивать их чувства, а не только способность к критическому мышлению. В книге «Как Гертруда учит своих детей» (1801) Песталоцци излагает принципы хорошего образования, демонстрируя, что любящая семья является источником и движущей силой любого действительно хорошего образования. Он полагает, что молодым мужчинам и женщинам следует стать более заботливыми и любящими, а так же утверждает, что правители ради собственных эгоистических целей сделали людей агрессивными, однако человек по своей природе заботлив, и такая родственная забота является, по мнению Песталоцци, заветным источником патриотизма и гражданской добродетели. Сократическую составляющую теории Песталоцци следует рассматривать в совокупности с его вниманием к эмоциональному развитию.

Песталоцци был чересчур радикален для своего времени и своей страны; создаваемые им школы не имели успеха, а Наполеон, к которому он был однажды приглашен, враждебно отнесся к его идеям. Однако в последние годы жизни Песталоцци его влияние в образовательной сфере оказалось столь велико, что люди съезжались со всех концов Европы, желая встретиться и поговорить с ним. Даже американская педагогика испытала на себе это влияние: и Бронсон Олкотт, и Хорас Манн в значительной степени восприняли его идеи.

Несколько позже немецкий педагог Фридрих Фрёбель (1782–1852) реформировал систему начального образования в духе идей Песталоцци; в результате чего практически во всем мире изменился подход к обучению маленьких детей. Фрёбель был автором и теоретиком идеи «детского сада» – учреждения, предполагавшего, что за год до начала школьного обучения воспитатели приступают к постепенному развитию познавательных способности детей в игровой форме и исполненной любви атмосфере, но при этом, в духе сократического метода, стимулируют развитие у детей самостоятельности, то есть фундамента их дальнейшей учебы. Подобно Песталоцци, Фрёбель весьма недоверчиво относился к традиционным образовательным моделям, полагавшим, что ребенок – это пассивное существо, сосуд, в который следует вливать накопленные человечеством знания, и верил, что образование должно стремиться к выявлению и развитию естественных способностей ребенка через игру. Идея «детского сада» всего лишь предполагает создание конкретного места, где ребенок мог бы учиться и раскрывать свои способности в игре. Для Фрёбеля были характерны многочисленные мистические представления о свойствах некоторых физических предметов – так называемых даров Фрёбеля, – и одним из таких «даров» он полагал мяч. Через взаимодействие с подобными символическими предметами дети учатся активно мыслить и осваивают окружающий мир. Современные детские сады мудро оставляют в стороне мистические идеи Фрёбеля, придерживаясь основного его представления о том, что дети учатся и раскрываются через активное мышление, взаимодействие и обращение с предметами. Фрёбель полагает, что агрессия является реакцией на естественную беспомощность, которая естественным образом исчезнет, когда дети научатся взаимодействовать с окружающим их миром; в то же время их естественная способность к сочувствию и взаимодействию будет развиваться. Если говорить в терминах нашего описания развития ребенка, то это представление, пожалуй, чересчур оптимистично, однако задает верное направление.

Фрёбель имел дело с совсем маленькими детьми, поэтому в его теории формально отсутствуют сократические техники, однако их основа закладывается весьма прочно, ведь детей побуждают к активности, исследованию и формулированию вопросов, а не к пассивному восприятию. Представление Фрёбеля о том, что каждый ребенок заслуживает уважения и должен – вне зависимости от классовой и гендерной принадлежности – задавать вопросы, также является явно сократическим. Сегодня дети во всем мире многим обязаны идеям Фрёбеля, благодаря которым раннее обучение через игру в атмосфере сочувствия и любви стало причиной практически повсеместного создания детских садов. Однако эта здравая мысль в современном мире оказывается под значительным давлением: детям все раньше и раньше стремятся привить полезные навыки, подчас лишая их возможности учиться в свободной игровой атмосфере.

Теперь, продолжая наше историческое исследование, перенесемся в Америку: европейские прогрессивные реформы оказали значительное и созидательное влияние на американскую систему образования, чем, вероятно, и объясняется тот факт, что идея гуманитарного образования достигла в Америке такого расцвета, какого никогда не имела в Европе. Сегодня Бронсон Олкотт (1799–1888) известен, прежде всего, как отец писательницы Луизы Мэй Олкотт: она с любовью описала созданную отцом школу в романах «Маленькие мужчины» («Little Men») и «Ребята Джо» («Jo’s Boys»). Луиза изображает отца (в романе он выведен в качестве мужа Джо, профессора Баэра) приверженцем сократического метода обучения, считавшего, что Песталоцци и Фрёбель оказали на него значительное влияние. Вероятно, это и есть точная характеристика взглядов Бронсона Олкотта, хотя к ней следует добавить влияние немецкого идеализма и поэзии У. Вордсворта.

В своей экспериментальной школе в Бостоне, созданной в 1834 г., Олкотт обучал 30 мальчиков и девочек в возрасте от шести до двенадцати лет (учителя тоже были обоего пола). В 1839 г. в школу приняли чернокожего мальчика, и многие родители тут же забрали своих детей, а школа закрылась. Однако на протяжении короткого периода своего существования эта школа исповедовала и распространяла идеи европейского педоцентрического образования. Методы Олкотта соответствовали сократической теории даже в большей мере, чем методы Песталоцци и Фрёбеля. При обучении использовали форму постановки вопросов, но не утверждений; дети должны были изучать сами себя, свои мысли и эмоции. «Образование, – писал Олкотт, – процесс, разворачивающий мысль в душе и, после столкновения с предметами внешнего мира, вновь возвращающий ее к себе самой. Мысль тем самым осознает реальность и формирует ее образ… Это самоусовершенствование». Это язык Гегеля, даже не Платона; однако с точки зрения педагогики последняя фраза хранит верность сократическим принципам. Образование – это формулирование вопросов и самоанализ.

Подобно Фрёбелю и Песталоцци, Олкотт тоже отошел от идей Сократа и придавал особое значение эмоциональному развитию ребенка и роли поэзии; его занятия часто строились вокруг чтения и толкования стихов, при этом особенно охотно он использовал тексты Вордсворта. Однако дебатами тоже не пренебрегали: детей приучали к ответственности и к необходимости отстаивать собственные убеждения. Олкотт, подобно его европейским предшественникам, считал подход Сократа неполным из-за отсутствия должного внимания к развитию эмоций и воображения. Тем не менее идеи Сократа заложили основу того, к чему в дальнейшем все стремились: именно Сократ говорил о значении самоанализа, о личной ответственности и самостоятельной умственной деятельности как мерах противостояния образованию, превращающему учеников в послушные инструменты традиций и авторитетов.

Теперь самое время кратко рассказать еще об одном человеке, чья деятельность имеет большое историческое значение, о Хорасе Манне (1796–1859). Современник Олкотта, во многих политических вопросах придерживавшийся более широко распространенных взглядов, Манн, вероятно, остается наиболее влиятельным деятелем в истории американского государственного образования до Дьюи. Он начал с преобразования массачусетских государственных школ, а в конце жизни преподавал в учрежденном им самим Антиок-колледже. Манн был сторонником аболиционизма, выступал за равноправие женщин и за общедоступность образования, за бесплатное для всех гуманитарное образование (а не только трудовое обучение), за бесплатные библиотеки во всем государстве и высокие образовательные стандарты в школах, где учатся дети, не принадлежащие к высшим слоям общества. Подобно всем уже упомянутым нами педагогам, Манн был реформатором, питавшим отвращение к механическому заучиванию. Его реформы были тесно связаны с эгалитаристской и всеохватной концепцией демократии, и он полагал, что для долгого существования любого демократического государства необходимо наличие образованных и активных граждан. В том, что касается общедоступности образования, Манн придерживался радикальных взглядов, настаивал на равных правах на образование для всех детей, вне зависимости от расы и пола, на преодолении классовых различий в образовании и даже (в Антиок-колледже) на одинаковом размере заработной платы для преподавателей обоего пола. Именно благодаря его влиянию в Массачусетсе в 1852 г. был принят первый закон штата о введении обязательного школьного образования.

В некоторых методических вопросах Манн разделял мнение своих предшественников, он отказался от неэффективных авторитарных методов обучения, желая добиться от учеников понимания, но не приучить их к однообразной механической работе. Тем не менее его внимание было в основном сосредоточено на развитии базовых навыков – на обучении грамоте и счету, и потому его критика авторитарных учителей (прежде всего преподавателей религиозных догм, обучение у которых строилось на обращении к библейским текстам) была несколько ограниченной и относилась к очевидной неэффективности применяемых ими методов в обучении чтению и письму. Он настаивал на том, что дети должны понимать смысл того, что читают, но в качестве причины этого требования называл не ценность размышления и постановки вопросов, а лишь тот факт, что дети в принципе не могут научиться читать лишь подражая действиям других, не понимания смысла того, что они делают.

В конце жизни он продолжал в Антиок-колледже придерживаться радикальных представлений о всеобщем доступе к образованию (Антиок-колледже стал первым в США, где мужчины и женщины учились на условиях полного равноправия, а также одним из первых, где чернокожие и белые студенты имели равные права). В то же время приверженность Манна сократическому методу стала более явной: в его колледже – и он был пионером в этом начинании – поощрялась дискуссия в классе как элемент учебы и даже существовала возможность самостоятельного образования под руководством преподавателей.

Иными словами, Манн был великим реформатором-практиком и влиятельным поборником демократического образования. Тем не менее в том, что касается школы, он фокусировал свое внимание, прежде всего, на развитии базовых навыков, а его стремление прививать на занятиях сократические и демократические ценности оставалось второстепенным и менее заметным, чем у других педагогов, о которых мы уже говорили ранее, поэтому с сожалением оставим Манна и обратимся к мыслителю, сумевшему привнести идеи Сократа практически в каждую американскую классную комнату.

Джон Дьюи (1869–1952) – бесспорно, наиболее влиятельный и выдающийся американский приверженец и практик сократического метода обучения – изменил само представление американских школ о стоящих перед ними целях. Американское начальное и среднее образование имеет свои недостатки, однако учителя в целом понимают, что «закармливание» детей множеством фактов и требование переварить и изложить их мало напоминает образование; дети должны учиться контролировать собственное мышление и устанавливать контакт с окружающим миром, опираясь на любознательность и критицизм. Дьюи был крупным философом, поэтому в случае с ним, как и в случае с Руссо, мы не станем углубляться в рассмотрение идей, заложивших основу его педагогической практики, однако постараемся дать хотя бы общее представление об установленной им связи между воспитанием граждан демократического государства и сократическим методом обучения.

В отличие от всех теоретиков, о которых мы вели речь раньше, Дьюи жил и преподавал в атмосфере процветающей демократии, а основной его целью было воспитание активных, любознательных, требовательных и уважающих друг друга граждан демократического государства. Хотя Дьюи с осторожностью относился к классическим «великим литературным произведениям» (он полагал, что такие книги обладают значительным авторитетом, но при этом фамильярное обращение с великими именами уже давно пришло на смену действительному интеллектуальному усилию), Сократ оставался для него источником вдохновения как мыслитель, привнесший в демократию живое рациональное и критическое начало. Другим источником вдохновения был Фрёбель: Дьюи редко писал о своих знаменитых предшественниках, но идеям Фрёбеля он уделяет в своих работах значительное внимание[42].

По мнению Дьюи, основная проблема традиционных методов образования – это пассивность, к которой такие методы приучают учеников. Школа всегда рассматривалась как место, где следует слушать и внимать, причем предполагалось, что ученики должны прежде всего именно слушать, а не анализировать, задавать вопросы или активно решать задачи. Превращение учеников в пассивных слушателей не только не развивает активные критические способности, но, наоборот, категорически ослабляет их: «Ребенок берет книгу, не испытывая интеллектуального голода, не концентрируя внимание, не будучи готовым задавать вопросы, а результат такого поведения печален и общеизвестен: малодушная зависимость от книг ослабляет и калечит могущество мысли и анализа». Такая покорность мало пригодна для жизни в целом и гибельна для демократии, ибо демократия не может существовать без опоры на бдительных и активных граждан. Ребенок не должен слушать, он должен постоянно быть чем-то занят: ему следует оценивать окружающие предметы, думать о них, задавать вопросы. Дьюи утверждал, что жаждет изменения, «перехода от более или менее пассивного и инертного восприятия и подчинения к излучаемой человеком кипучей энергии»[43].

Дьюи полагал, что лучшим способом приучения молодых людей к активности было превращение классной комнаты в часть реального мира, неразрывно связанную с миром внешним – с местом, где обсуждаются действительные, а не воображаемые проблемы и где следует применять настоящие практические навыки. Сократическая дискуссия поэтому перестала быть просто интеллектуальным навыком и превратилась в часть практического действия, в формулирование суждения о реальной жизни и стала также способом взаимодействия с окружающими. Дьюи всегда указывал на то обстоятельство, что в хорошей школе ученики приобретают навыки гражданского поведения через участие в совместных проектах и совместное разрешение трудностей в атмосфере взаимного уважения и критицизма. Он полагал, что сообща осуществляемая деятельность обладает дополнительным преимуществом: она учит уважать физический труд и различные ремесла. В то же время традиционные школы часто воспитывают в учениках высокомерие по отношению к таким занятиям и предпочтение к сидячей работе. Приверженность Дьюи сократическому методу образования поэтому заключалась вовсе не в технике «сиди-за-своим-столом-и-выдвигай-доводы» («sit-at-your-desk-and-argue» technique); это была форма реальной жизни, проживаемой вместе с детьми в поисках понимания проблем реального мира и непосредственного решения практических задач под руководством учителя, но без подчинения внешним авторитетам.

Обычно ученики начинали с конкретной и чисто практической задачи: нужно было что-то приготовить, что-то соткать, поухаживать за садом. В ходе разрешения такой практической проблемы они сталкивались со множеством вопросов: откуда взялись все эти материалы? кто их изготовил? какие формы труда потребовалось применить, прежде чем они попали ко мне в руки? что нам следует знать о социальной организации таких форм труда? (Почему хлопок так сложно подготовить для ткачества? Как эти практические проблемы связаны с рабским трудом? Это могли быть самые разные вопросы[44].)

Иными словами, сократические вопросы задавались в связи с реальным событием, а дети должны были осмыслить такое событие и собственные действия в качестве «отправных точек»[45]. В то же время, узнав о том, что производству хлопковой нити сопутствует такое множество сложных вопросов, дети приходили к пониманию совокупного значения физического труда как такового и учились по-новому относиться к нему. Дети учатся, прежде всего, через собственную (социальную) деятельность, а не через пассивное восприятие; так они моделируют и изучают гражданскую позицию. Эксперименты Дьюи сказались на начальном образовании в Америке, как и его внимание к взаимосвязанности всего, что только есть в мире (о чем мы поговорим в главе V), и интерес к гуманитарным наукам (о нем пойдет речь далее, в главе VI).

До сих пор я говорила о сократическом методе, обладавшем большим влиянием в Европе и Америке. Тем не менее неверно будет полагать, что сократический подход к начальному образованию применялся лишь в этой части света. В Индии Рабиндранат Тагор проводил схожий эксперимент: он основал школу в Шантиникетане, неподалеку от Калькутты, а позднее, как мы уже говорили, создал еще и Университет «Вишва-Бхарати». В Индии начала XX в. Тагор был далеко не единственным педагогом-экспериментатором. Похожая прогрессивная начальная школа была открыта при Национальном исламском университете (Университет «Джамия Миллия Исламия») – либеральном учебном заведении, основанном мусульманами, полагавшими, что их собственная кораническая традиция нуждается в сократическом методе обучения[46]. Все эти эксперименты тесно связаны с изменением исторически сложившихся, традиционных законов и обычаев, имеющих отношение к женщинам и детям: с увеличением возраста вступления в брак, получением женщинами права на высшее образование и, позднее, с предоставлением женщинам всей полноты гражданских прав во вновь созданных государствах. Подобные реформы проходили во многих местах. Тем не менее эксперимент Тагора оказался наиболее влиятельным, поэтому я расскажу именно о нем.

Рабиндранат Тагор, лауреат Нобелевской премии по литературе (1913), принадлежал к редкому типу людей, обладающих исключительным талантом во многих областях. Он получил Нобелевскую премию за свои стихи; однако он также был прекрасным романистом, писал великолепные рассказы и пьесы. Более того, он был еще и художником, и его работы с годами ценятся все дороже; написал более двух тысяч песен, которые и по сей день чрезвычайно популярны среди бенгальцев, в том числе и песни, позднее ставшие национальными гимнами Индии и Бангладеш. Наконец, он был хореографом, чью работу изучали такие пионеры современного танца, как Айседора Дункан (в свою очередь, танцевальный язык Дункан оказал влияние на самого Тагора). В его танцевальных спектаклях охотно участвовали европейские и американские танцовщики, приезжавшие в его школу. Тагор также был примечательным философом: его книга «Национализм» (1917) внесла значительный вклад в формирование философских представлений о современном государстве; в «Религии человека» («The Religion of Man»; 1930) он утверждает, что движение человечества вперед возможно только при развитии способности к всеохватному сочувствию, которую дает лишь воспитание, зиждущееся на глобальном образовании, гуманитарных науках и сократической самокритике. Школа Тагора была прежде всего школой поэта и художника, человека, который понимает ключевое значение гуманитарных наук для всестороннего развития личности[47]. Несмотря на то что мы обратимся к этому аспекту деятельности школы позднее, в главе VI, нам не следует забывать о том, что именно такая атмосфера сделала возможным осуществление сократического эксперимента Тагора. И сократический, и художественный аспекты образования в школе Тагора стали реакцией на отвратительно безжизненное, лишенное свободы традиционное образование, которое, по мнению Тагора, не позволяло людям полностью реализовать свой потенциал.

Подобно многим представителям своего класса, Тагор был воспитан на западной философии и литературе (в 15 лет он перевел шекспировского «Макбета» на бенгальский язык). На его философию образования, вероятнее всего, в определенной степени повлияли идеи Руссо. Многие мысли Тагора демонстрируют также влияние космополитических взглядов французского философа Огюста Конта (1798–1857), который также повлиял и на Джона Стюарта Милля, написавшего о Конте целую книгу[48]. Мы можем даже говорить о породненности Тагора и Милля: мысль Тагора о религии человека близка мысли Милля о религии человечества, и обе они восходят к всеобщему сочувствию Конта. Тагор и Милль испытывали одинаковое отвращение к тирании традиций и устоев; оба были активными поборниками свободы личности.

Если на самого Тагора оказали влияние западные мыслители, то его собственное учение пользовалось еще большим влиянием. В его школу беспрерывно приезжали художники, танцовщики, писатели и педагоги из Европы и Северной Америки, которые увозили с собой его идеи. Тагор встречался и переписывался с Марией Монтессори. Она побывала в Шантиникетане и наблюдала за ходом педагогического эксперимента. Леонард Элмхирст провел в школе Тагора несколько лет, а затем вернулся в Британию и создал прогрессивную гуманитарную школу Дартингтон-холл. Эта школа и по сей день остается образцом учебного заведения, дающего то образование, в защиту которого я выступаю. Вероятно, Тагор оказал влияние и на Джона Дьюи. Такого рода связи установить непросто. Да и сам Дьюи редко упоминал о повлиявших на него идеях, однако мы знаем, что Тагор много времени проводил в Иллинойсе (он приезжал навестить сына, который изучал агрономию в Иллинойском университете) как раз в те годы, когда Дьюи создал свою Лабораторную школу. В любом случае и независимо от того, повлиял ли Тагор на Джона Дьюи, оба мыслителя придерживались весьма близких представлений о критическом мышлении и гуманитарных науках.

Тагор испытывал отвращение ко всем школам, в которые когда-либо ходил, и стремился как можно скорее покинуть каждую из них. Ему были ненавистны механическое заучивание и обращение с учеником как с пассивным существом, сосудом, в который следует вливать представления о культурных ценностях. Романы, рассказы, пьесы Тагора проникнуты идеей о том, что человеку следует ставить под сомнение прошлое и знать, что перед ним открывается великое множество возможностей. Однажды Тагор выразил свое мнение по поводу пассивного зазубривания материала в притче о традиционном образовании под названием «Как обучали попугая»[49].

У одного раджи был красивый, но глупый-преглупый попугай. Раджа решил, что птицу следует обучить, и созвал для этого на совет пандитов – ученых брахманов – со всех концов страны. Те принялись спорить о методике обучения и особенно об учебниках: «Для нашего дела потребуется немало книг», – сказали они. Но прежде всего приготовили для учебы прекрасную золотую клетку и заперли в ней птицу. Затем мудрые пандиты представили радже разработанный ими метод обучения во всем его великолепии. «Система обучения оказалась настолько значительной, что птички за ней не было даже видно». Пандиты же, «вооружившись каламом[50] и палкою, снова принялись школить птицу».

Но птица умерла. Никто не заметил, как и когда это произошло, но недобрая весть дошла до раджи, и тот призвал к себе племянников, которым было поручено воспитание попугая, и воскликнул:

– Что я слышу, дорогие племянники!

– Ничего особенного, махараджа, – отвечали они, не моргнув глазом. – Воспитание попугая закончилось.

– Он по-прежнему прыгает? – полюбопытствовал раджа.

– Что вы?! – отвечали племянники.

– Все летает?

– Нет

– Поет песни?

– Нет, нет.

– Пищит, когда ему не дают зерна?

– Нет, повелитель.

– А ну-ка принесите мне птицу, я сам посмотрю. Птицу принесли… Раджа ткнул в птицу пальцем.

Она – ни гугу. Только в животе у нее зашуршали-зашелестели листы бумаги.

А под ясным небом, на весеннем ветру плавно качались ветви, и свежее дыхание молодой листвы разливалось в расцветающей роще[51].

Ученикам школы Тагора в Шантиникетане такая печальная участь не грозила. Все их обучение было направлено на формирование способностей к самостоятельному мышлению, активному участию в политической и культурной жизни, на отказ от простого следования традициям. Кроме того, Тагор крайне болезненно относился к тому, какое несправедливо тяжкое бремя возлагало на женщин традиционное общество. Именно женщины в его пьесах и рассказах задавали самые острые вопросы, ведь недовольство своей судьбой побуждало их сомневаться и размышлять. В танцевальном спектакле Тагора «Карточное королевство» все жители королевства двигались механически, изображали двухмерность жизни, которую определяла картинка на каждой из карт, однако затем женщины принимались размышлять и задавать вопросы. Таким образом, сократизм Тагора, как и его хореография, были вызваны к жизни его страстным стремлением защитить права женщин, а также его собственным печальным опытом обучения в традиционных школах.

Созданная Тагором школа во многих отношениях была совершенно нетрадиционной. Большинство занятий проводилось на улице. Гуманитарные науки и различные виды искусства преподавались на протяжении всего курса обучения; как мы уже сказали, талантливые художники и писатели приезжали в школу, чтобы принять участие в эксперименте. Однако сократическая дискуссия оставалась ядром программы обучения и методики преподавания. Учеников призывали к обсуждению решений, относящихся к их повседневной жизни, и к самостоятельной организации собраний. Во всех учебных планах школа описывается как самоуправляемое сообщество, в котором детей поощряют к интеллектуальной независимости и свободе. В одной из программ Тагор пишет: «Разум получит необходимые ему впечатления… благодаря полной свободе анализа и формулирования вопросов; в то же время он вынужден будет мыслить самостоятельно… Наш разум обретает настоящую свободу не потому, что получает материалы для восприятия или перенимает представления других людей, но потому, что он формирует собственные стандарты и мнения, формулирует собственные мысли»[52]. Из описаний методов работы Тагора следует, что он постоянно ставил перед учениками задачи и добивался ответов, задавая им вопросы в духе метода Сократа.

Для поощрения сократических дебатов Тагор также использовал ролевые игры: детям предлагалось отойти от собственной точки зрения и поставить себя на место другого человека. Это давало детям свободу в обращении с воззрениями, отличными от их собственных, а также приучало понимать другого человека, ставить себя на его место. Теперь мы наконец-то видим, какую тесную связь между сократической дискуссией и воспитанием эмпатии и творческого начала создал Тагор: спор в духе сократической традиции требует способности поставить себя на место другого человека, чтобы понять его, а такое понимание часто дает новые предпосылки для сократической дискуссии по поводу существующей традиции.

Наше историческое отступление продемонстрировало нам, что существует живая традиция, использующая сократические ценности для воспитания граждан определенного типа – активных, требовательных, любознательных, способных противостоять авторитетам и давлению коллектива. Приведенные исторические примеры демонстрируют то, что уже было сделано, но не то, что мы могли бы или должны сделать теперь, в современной начальной и средней школе. Пример Песталоцци, Олкотта или Тагора полезен, но дает слишком общие представления и почти ничего не говорит среднему современному учителю о том, как структурировать учебный процесс таким образом, чтобы выявить и развить способность ребенка к пониманию логической структуры довода, к поиску ошибки в рассуждениях, к отказу от двусмысленностей. Иными словами, как сделать сообразно с возрастом учеников то, что преподаватели Такера делали на занятиях в колледже. Одним из главных недостатков эксперимента Тагора (а также, в некоторой степени, экспериментов Песталоцци и Олкотта), безусловно, остается тот факт, что он не описал свой метод, который могли бы применять и другие, без него. Конечно, описание метода – деликатное дело в ситуации, когда мы хотим добиться того, чтобы безжизненная рука власти породила свободу. Фрёбель и Дьюи оставили, кроме теоретических соображений, более четкие указания и описали некоторые процедуры, применяемые на начальном этапе образования. Позднее педагоги в различных странах и в разные эпохи повторяли и переосмысливали эти процедуры, неизменно добиваясь огромного успеха. Тем не менее у Дьюи нет систематизации соображений о том, как следует учить сократической дискуссии детей различного возраста. Его предложения носят самый общий характер, нуждаются в переосмыслении каждым конкретным учителем, который готов (или не готов) применить на своих уроках подобный подход[53].

Однако у учителей, желающих учить в духе Сократа, имеется современное практическое руководство, которое, конечно же, может быть использовано лишь как часть общей программы по созданию в классе соответствующей атмосферы, предполагающей, что дети являются постоянными активными и любознательными участниками образовательного процесса. Весьма полезные и при этом отнюдь не безапелляционные советы по сократической методике приводятся в серии книг философа Мэтью Липмана, чья программа обучения «Философия для детей» («Philosophy for Children») разрабатывалась в Институте преподавания философии детям при Государственном университете Монклера, штат Нью-Джерси (США). Липман говорит о том, что он убежден: дети – это активные и любопытные создания, и их способность к исследованию и формулированию вопросов следует уважать и развивать. Такова отправная точка его теории, сближающая его с европейской педоцентристской традицией. Он и его коллега, философ Гарет Мэтьюс, полагают также, что дети способны порождать интересные с точки зрения философии мысли; дети не двигаются от этапа к этапу по заранее определенному пути, но активно размышляют о важных жизненных вопросах и взрослым следует серьезно относиться к их наблюдениям[54].

Липман также считает, что дети уже в раннем возрасте могут правильно воспринимать особое внимание к логической стороне рассуждений, что они от природы способны отслеживать логическую структуру, но для развития их способностей обычно необходим тот, кто будет ими управлять и руководить. Серия книг Липмана, где сложные идеи всегда представлены через увлекательные истории о том, как дети самостоятельно постигают мир, вновь и вновь демонстрирует: внимание к логической структуре приносит свои плоды в повседневной жизни, в столкновениях с невежеством, предрассудками и стереотипами. Иллюстрацией этого базового соображения послужат два примера из первой книги Липмана, «Harry Stottlemeier’s Discovery» («Открытие Гарри Стотлемейера»). Гарри (а использование в названии его имени отсылает к Аристотелю и описанным им силлогистическим конструкциям, ибо «открытие Гарри» (Harry’s discovery) – это силлогизм) играет с фразами и делает свое открытие: некоторые фразы нельзя «перевернуть». Верно, что «всякий дуб – дерево», однако неверно, что «всякое дерево – дуб». Верно, что «все планеты вращаются вокруг солнца», однако неверно, что «всё, что вращается вокруг солнца, – планеты». Гарри рассказывает об этом своей подруге Лизе, но та замечает, что он неправ, говоря, будто «фразы нельзя переворачивать». Фразы, начинающиеся со слова «никакой», устроены иначе. «Никакой орел не является львом», но в то же время и «никакой лев не является орлом». Друзья с радостью продолжают свои языковые игры и делают все новые открытия.

Тем временем реальная жизнь берет свое. Мать Гарри разговаривает с соседкой, миссис Олсон, которой не терпится поделиться слухами о новой соседке, миссис Бейтс. «Уж эта миссис Бейтс! – говорит она. – Каждый день вижу, как она заходит в винный магазин. Знаете, я так переживаю за этих бедняжек, которые просто не могут отказаться от выпивки. Каждый день вижу, как они приходят в винный магазин. Вот почему я думаю, что миссис Бейтс, наверное… Ну, вы понимаете…».

Тогда Гарри осеняет: «Миссис Олсон, – говорит он, – вы утверждаете, что все люди, которые не могут отказаться от выпивки, ходят в винный магазин, однако это не означает, что все люди, которые ходят в винный магазин, не могут отказаться от выпивки». Мать Гарри бранит его за то, что он вмешался в разговор взрослых, но по выражению ее лица он видит, что ей приятно слышать его слова.

Логика реальна, и часто она управляет человеческими отношениями. Многие небрежности речи и ее стереотипность воспринимаются как оскорбления именно в силу своей ошибочности и нелогичности. Возможность обнаружить такие ошибки придает ценность жизни в демократическом государстве.

Гарри и его друг Тони вместе с учителем изучают разницу между понятиями «каждый» и «только». «Каждый», как и «всякий», входит во фразу, которую нельзя перевернуть. Тони рассказывает Гарри, что его отец хочет, чтобы он стал инженером, как и он сам, ведь Тони хорошо дается математика. Но Тони понимает, что в доводах отца есть какая-то ошибка, хотя никак не может ее найти. Гарри ее замечает: тот факт, что «все инженеры хорошо знают математику», не означает, что «все те, кто хорошо знает математику, инженеры», или – аналогично – что «только инженеры хорошо знают математику». Тони приходит домой и рассказывает об этом отцу. Тот, к счастью, более впечатлен сообразительностью сына, чем расстроен его нежеланием последовать отцовскому совету относительно выбора будущей профессии. Отец помогает Тони изобразить ситуацию в виде картинки, где большой круг обозначает всех, кто хорошо разбирается в математике, а круг поменьше, внутри большого круга, – инженеров, которые также хорошо знают математику. Становится очевидно, что внутри большого круга есть место для чего-то еще, и тогда отец Тони смущенно улыбается сыну и говорит ему: «Ты был прав… Ты был совершенно прав»[55].

Все это описано Липманом на первых страницах первой из книг серии, предназначенной для детей 10–14 лет. Сложность книг серии постепенно увеличивается, и все они относятся к различным сферам образования: интеллект и психическая деятельность, этика и так далее. Вся последовательность, ее логическая обоснованность и принципы работы педагога отлично показаны в пособии для учителей «Philosophy in the Classroom» («Философия в классе»), где также говорится о подготовке учителей и об основных элементах магистерской программы по этой специальности[56]. Вся серия книг в целом подводит учеников к самостоятельному изучению «Диалогов» Платона, то есть к моменту, с которого, можно сказать, началось обучение Билли Такера. Дети, регулярно обучающиеся сократическим приемам, могут достигнуть этого момента раньше, чем Такер.

Данная серия книг предназначена для американских детей. В ее привлекательности не последнюю роль играют дружелюбность тона и мягкий юмор. Книги эти придется, вероятно, переписать, когда сменится эпоха; к тому же для других культур понадобятся другие варианты текста. Но важно знать, что такие книги существуют, и учителю, который хочет делать то же, что делали Сократ, Песталоцци или Тагор, вовсе не нужно быть столь же изобретательным и гениальным. Порой авторские методы обучения нежизнеспособны сами по себе, из-за своей категоричности, или становятся таковыми из-за неправильного применения. Однако в том случае, о котором идет речь, юмор и искренность, уважительное отношение к детям уберегут метод от неправильного применения. Книги серии, безусловно, не дают полного представления об организации сократического подхода к образованию. Вся атмосфера школы и класса должна быть пропитана уважением к активности и мыслительным способностям ребенка, а в этом лучшим советчиком остается Дьюи. Тем не менее серия книг Липмана в доступной и живой форме представляет одну из составляющих такого образования.

Желание сделать начальное и среднее образование сократическим не является утопией; для этого также не нужно быть гением, и вполне можно достичь в рамках любого сообщества, которое уважительно относится к умственным способностям своих детей и к нуждам развивающейся демократии. Однако что происходит сегодня? Во многих странах о Сократе вообще никогда не помнили, либо уже давно забыли. Индийские государственные школы по большей части являют собой мрачное зрелище, в них отдается предпочтение механическому заучиванию, их не коснулись идеи Тагора или его коллег, выступавших за применение сократического метода. Положение в Соединенных Штатах не столь беспросветно, ибо сократические эксперименты Дьюи оказали здесь повсеместное влияние на систему образования. Тем не менее ситуация быстро меняется, и в заключительной главе я покажу, насколько мы сегодня близки к крушению сократического идеала.

Демократические государства во всем мире недооценивают, а значит, игнорируют навыки, которые совершенно необходимы для поддержания жизнеспособной, уважительной и ответственной демократии.

V. Граждане мира

…Мы должны трудиться день и ночь, чтобы сделать наши мечты реальностью. Эти мечты об Индии, но они касаются и всего мира, всех стран и народов, столь тесным образом связанных друг с другом, что никто не способен жить сам по себе.

Говорят, мир неделим, как неделимы и свобода, и процветание, и бедствия в этом едином мире, который нельзя больше делить на отдельные сегменты[57].

Джавахарлал Неру. Речь по случаю провозглашения независимости Индии. 14 августа 1947

Внезапно стены, разделявшие представителей различных рас, рушатся, и мы оказываемся стоящими лицом к лицу.

Рабиндранат Тагор. Религия человека. 1931

Мы живем в мире, где людей разделяет бездна географических, языковых и национальных различий. Сегодня мы более чем когда-либо зависим от людей, которых сами никогда не видели, а они, в свою очередь, зависят от нас. Проблемы, которые необходимо решать – экономические, религиозные, политические или связанные с окружающей средой, – имеют планетарный характер. Нет никакой надежды на то, что они будут решены, если только люди, прежде удаленные друг от друга, не соединят свои усилия, чтобы начать действовать так, как никогда прежде не действовали. Давайте вспомним о глобальном потеплении, о правилах честной торговли, о защите окружающей среды и исчезающих видах животных, о будущем ядерной энергии и об опасностях, которые таит в себе ядерное оружие, о миграции рабочей силы и о создании достойных трудовых стандартов, о предотвращении торговли детьми и их сексуальной эксплуатации, принудительного использования их труда. Все эти вопросы можно разрешить лишь в ходе межгосударственных переговоров. Приведенный нами список можно продолжать практически до бесконечности.

Взаимозависимость мира никого из нас не обошла стороной. Мировая экономика связала всех нас с теми, кто живет далеко от нас. Самые простые решения, которые принимаем мы как покупатели, влияют на уровень жизни граждан других государств, участвующих в производстве используемых нами товаров. Наша повседневная жизнь накладывает отпечаток на состояние окружающей среды во всем мире. Мы не можем безответственно спрятать голову в песок и сделать вид, что не знаем, как сильно каждый из нас ежеминутно влияет на жизнь других людей. Именно образование должно научить нас тому, как эффективно участвовать в подобных дискуссиях с позиции гражданина мира (воспользуемся этим проверенным временем понятием), а не просто американца, индийца или европейца.

Однако если школы и университеты всего мира не предоставят правильного обоснования международному сотрудничеству, то межчеловеческое общение, вероятнее всего, будут регулировать немногочисленные нормы рыночного обмена, рассматривающие человеческую жизнь прежде всего как инструмент для получения прибыли. Перед школами, колледжами и университетами всего мира поэтому стоит важная и неотложная задача воспитания в студентах способности воспринимать себя как члена гетерогенного государства (ибо все современные государства гетерогенны) и еще более гетерогенного мира, а также создания представления об истории и характере различных групп, населяющих этот мир.

Подобное образование требует значительного объема фактических знаний, которых почти не получали студенты еще 30 лет тому назад, в США по крайней мере, и это знания о различных (этнических, национальных, религиозных, гендерных) подгруппах, населяющих наше собственное конкретное государство, об их успехах, трудностях и достижениях. Образование такого рода требует и не менее сложно структурированных знаний о внешних, по отношению к нам, государствах и традициях. (Мы всегда давали молодым людям знания о конкретных, небольших территориях, однако до недавнего времени никогда не пытались систематически рассказывать о наиболее крупных странах и регионах, не рассматривали все страны мира как одинаково значимые.) Знание не гарантирует достойного поведения; однако незнание практически всегда становится причиной недостойных поступков. Наш мир переполняют простые культурные и религиозные стереотипы; таково, к примеру, поспешное отождествление ислама с терроризмом. Борьбу с подобным положением дел следует начинать с создания ситуации, в которой учащиеся с самого раннего возраста будут привыкать по-иному относиться к миру, потому что им будут сообщать подлинные факты, в них будут воспитывать уважительное и любознательное отношение к другим людям. Молодые люди должны постепенно прийти к пониманию различий, которые усложняют взаимопонимание между разными группами и разными странами, и одновременно к представлению о тех общих для всех людей нуждах и интересах, которые делают взаимопонимание основной целью в случае, когда необходимо разрешить общие для всех проблемы.

Задача воспитания мудрых граждан мира представляется столь обширной, что хочется всплеснуть руками и заявить: выполнить ее невозможно, и потому каждому из нас лучше заняться собственным государством. Безусловно, даже понимание своей страны требует изучения составляющих ее групп (а в США этим прежде почти не занимались), понимания иммиграции и ее истории, а это естественным образом приводит к размышлениям о проблемах, ставших причиной иммиграции. Не следует допускать даже и мысли о том, что можно составить адекватное представление o собственной стране и о ее истории, не найдя для этой истории место в общемировом контексте. Любое хорошо выполненное историческое исследование собственной страны требует привязки к мировой истории. Однако сегодня мировая история и глобальное понимание нужны нам по причинам, выходящим за рамки того, что нам необходимо для понимания собственной страны. Проблемы, с которыми мы сталкиваемся, и ответственность, которую берем на себя, требуют более внимательного и более системного подхода к исследованию стран и культур всего мира.

Задумаемся, к примеру, над тем, как составить представление о продуктах, используемых в повседневной жизни: о напитках, которые мы пьем; об одежде, которую носим; о кофе, который готовим; о пище, которую едим. В прежние времена педагоги, ставившие своей целью воспитание граждан демократического государства, непременно рассказывали детям обо всех действиях, потребовавшихся для производства таких продуктов, проводили урок, помогавший детям понять, как их собственная страна сумела построить свою экономику, обеспечить своим жителям рабочие места, вознаграждение за работу и прочие возможности. Все это было и остается важным для воспитания гражданственности, поскольку способствует созданию представления о различных группах, составляющих наше общество, об их работе и условиях жизни, а также приучает интересоваться ими. Однако сегодня любая подобная история неизбежно приобретает общемировой масштаб. Невозможно понять, откуда взялся самый простой напиток, не задумавшись о жизни людей в других странах. А если мы задумались об этом, то зададимся вопросом об условиях труда этих людей, об уровне их образования, об их трудовых отношениях. Задавшись же такими вопросами, задумаемся о нашей ответственности перед этими людьми, ведь именно мы организуем их повседневную жизнь. Как именно международная сеть, ключевым звеном которой являемся мы, потребители, влияет на их условия труда? Какими возможностями обладают эти люди? Должны ли мы соглашаться на то, чтобы стать частью причинно-следственной сети, которая определяет их положение, или же нам нужно требовать перемен? Должны ли мы выступать за обеспечение достойного жизненного уровня для тех, кто живет за пределами нашей страны и производит необходимые нам продукты, точно так же, как мы обычно выступаем в поддержку рабочих, живущих в нашей стране?

Чтобы суметь ответить на все эти вопросы, молодые люди должны понимать, как работает мировая экономика. Они также должны знать историю ранее принимавшихся мер, то есть иметь представление о роли, которую сыграл колониализм, или о роли иностранных инвестиций и многонациональных корпораций в недавнем прошлом. Так они сумеют понять, каким образом меры, которые во многих случаях были навязаны местным жителям, сегодня определяют их жизненный потенциал.

Помимо этого, для успешного существования демократических государств в современном мире большое значение имеет понимание того, что мир полон религиозных традиций. Ни в одной другой сфере (кроме, возможно, сексуальной) нет такого количества унизительных стереотипных представлений о другом человеке; эти стереотипы препятствуют воспитанию взаимного уважения и развитию продуктивной дискуссии. Дети от природы любопытны, им интересны ритуалы, церемонии и праздники других народов. Следует воспользоваться этим любопытством и с самого детства, в сообразной возрасту форме, рассказывать об истории разных обычаев, расспрашивать детей, принадлежащих к различным культурам, об их вере и традициях и создавать в классе атмосферу общей любознательности и взаимоуважения. Детям будет полезно время от времени услышать индуистский или буддистский миф, а не только классическую американскую притчу, прививающую протестантские ценности. (Количество приверженцев индуизма и буддизма в США растет быстрее, чем количество приверженцев всех прочих религий, и потому знакомство с их мифами будет способствовать воспитанию не только достойного гражданина мира, но и достойного гражданина США.) С самого начала обучения следует тщательно работать над учебной программой, которая даст возможность привить ученикам более богатое и тонкое представление о мире, об истории и культуре населяющих его народов.

Приведенные в предыдущей главе исторические примеры помогают разобраться в том, как идти к этой цели. Мы вновь обратимся к школе Тагора в Индии, чтобы проследить, как он подошел к проблеме воспитания ответственных граждан плюралистического государства в сложном мире, где все взаимосвязано. На протяжении всей жизни Тагор был озабочен проблемой этнических и религиозных конфликтов, необходимостью обеспечить сотрудничество между странами. В книге «Национализм» он говорит о том, что в Индии существует проблема, требующая безотлагательного решения, а именно проблема преодоления кастовых и религиозных различий, отказа от несправедливого и унизительного обращения с людьми, обусловленного их кастовой или религиозной принадлежностью. В «Религии человека» Тагор переносит свои рассуждения на общемировой уровень, утверждая, что в современном мире государства сталкиваются один на один, и катастрофы можно избежать лишь в том случае, если представители различных государств научатся понимать друг друга и будут вместе строить будущее всего человечества. Тагор верил в то, что причиной ужасов Первой мировой войны во многом стали культурные сбои: в различных странах молодых людей приучали к мысли о том, что превосходство лучше взаимопонимания и взаимного уважения. Тагор поэтому принял решение о создании школы, которая сумела бы добиться большего и воспитать людей, способных к сотрудничеству и к исполненному взаимного уважения диалогу между странами.

Соответственно в школе Тагора были выбраны стратегии воспитания граждан мира, способных ответственно мыслить о будущем человечества как единого целого. Важной отправной точкой воспитания стало знакомство детей с самого раннего возраста с различными религиозными и этническими традициями. На школьных праздниках прославлялась дружба между индуистами, христианами и мусульманами[58]; дети узнавали об обычаях других народов, готовясь к проведению тех или иных религиозных праздников[59]. Педагогический метод состоял в том, чтобы заложить основу образования на базе местных реалий, дать каждому ученику твердое представление о бенгальском языке и традициях, а затем расширить горизонт учеников и обратиться к более далеким от них темам.

Основав «Вишва-Бхарати», Тагор хотел вывести свой проект гуманитарного образования на университетский уровень. Здесь идея воспитания граждан мира получила дальнейшее развитие и воплотилась в междисциплинарной программе по воспитанию чутких и понимающих людей. В брошюре 1929 г. говорится: «Предполагается, что студенты ознакомятся с методами работы существующих учреждений и новых движений, возникающих в различных странах мира и имеющих своей целью улучшение социального положения масс. Студенты также обязаны изучать деятельность международных организаций, что поможет сформировать у них мировоззрение, нацеленное на поддержание мира во всем мире»[60].

Даже из такого краткого описания предлагаемого образования можно понять, что цели Тагора во многом совпадали с тем, к чему призываю и я, хотя рекомендуемое мною образование в еще большей степени, чем образование по модели Тагора, фокусируется на необходимости давать учащимся исторически точные фактические знания и представления в области техники и экономики.

Джон Дьюи тоже полагал, что школьное обучение следует нацелить на воспитание граждан мира и всегда подчеркивал: преподавание истории и географии должно подготовить студентов к адекватной реакции на практические проблемы современного мира. Особенно важным для Дьюи было изучение экономической истории, и он верил, что воспитание качеств гражданина демократической страны пострадает, если историю будут изучать, обращая особое внимание лишь на ее политическую и военную составляющие: «Экономическая история куда гуманнее, демократичнее, а значит, куда либеральнее истории политической. Она не имеет дела со взлетами и падениями держав и правителей; ее занимает обеспечиваемая контролем над своим естеством действительная свобода простого человека, для которого как раз и существуют державы и правители»[61]. Сегодня это соображение представляется вполне банальным, ибо – что бы там ни происходило в начальной школе – бо́льшая часть профессиональных историков признает огромную важность экономической и социальной истории, а в самой этой сфере есть множество великолепных работ, посвященных повседневной жизни и экономическим взаимоотношениям. Однако в свое время суждение Дьюи казалось радикальным, поскольку и преподавание, и образование занимались именно державами и правителями.

Дьюи претворял в жизнь идеи, которые проповедовал. К примеру, в его Лабораторной школе даже самые маленькие дети учились задавать вопросы о процессах, в результате которых возникало то, что необходимо в повседневной жизни. Занимаясь ткачеством, дети узнавали, откуда берется тот или иной материал, как он производится, какая последовательность действий и операций привела к его появлению в классной комнате. Обычно этот процесс уводил мысли детей далеко от дома, зачастую не только в различные регионы их страны, о которых они прежде знали совсем мало, но и в другие страны. Дети также ухаживали за животными и за садом, получая таким образом представление о том, что означает ежедневная, постоянная забота о ком-либо или о чем-либо. Дьюи полагал, что подобный опыт обладает большей ценностью, чем любые надуманные «предметные уроки», проводимые в классной комнате; кроме того, это способствует развитию любознательности по отношению к принятым в других странах мира методам возделывания земли и ухода за животными. В целом, как уже отмечалось, дети привыкали рассматривать свою повседневную жизнь как продолжение того, что они изучали в школе, и брали от школы те важные вещи, которые затем могли использовать в повседневной жизни. Дьюи утверждал, что подобное внимание к реальной жизни эффективнее с педагогической точки зрения, поскольку апеллирует к энергичности и вниманию ребенка в большей степени, чем в том случае, когда дети находятся в роли пассивных потребителей знаний. «Важнее всего то, – заключал Дьюи, – …что каждый ученик получит образование, которое позволит ему видеть в его повседневной работе вещи, обладающие огромной значимостью для человека»[62].

Из всего вышеизложенного следует, что идеи Дьюи получают неверное толкование у тех интерпретаторов, которые говорят о том, что он преуменьшал значение гуманитарных наук и утверждал, что любое учение должно быть лишь инструментом для достижения какой-либо явной практической цели. Дьюи – подобно Руссо – испытывал неприязнь к обучению, оторванному от жизни. При этом его широкое и емкое представление о жизни предполагало, что человеческие взаимоотношения должны быть наполнены смыслом, эмоциями и любознательностью.

Воспитание достойных граждан мира – грандиозная и сложная тема, предполагающая усвоение истории и географии, междисциплинарное исследование культуры, изучение законов, политических систем и религии. Все эти элементы должны быть взаимосвязаны, а подход к их рассмотрению необходимо по мере взросления учеников сделать более комплексным. Подобное образование также предполагает, что к ученикам будут предъявлены высокие требования. Дьюи и Тагор не зря настаивали на том, что для маленьких детей важно активное обучение. Дети растут и, хотя от связи с реальной жизнью и активного обучения не следует отказываться ни при каких обстоятельствах, с возрастом можно переходить к более умозрительному и тонко организованному усвоению материала. Нет единого рецепта того, как именно это следует делать. Существует множество правильных способов достижения этой цели. Однако мы опишем здесь несколько неправильных способов.

Один из таких неправильных способов был нормой в те времена, когда я училась в школе: он заключался в том, что школьники не получали совершенно никаких знаний об Азии и Африке, об истории и культуре этих континентов, а также обо всех основных мировых религиях, за исключением христианства и иудаизма. Нам немного рассказывали о Латинской Америке; но в целом все наше обучение фокусировалось почти исключительно на Европе и Северной Америке. Это означает, что мы совершенно не представляли себе мир как целое, не понимали динамики взаимоотношений между составляющими его странами и народами и к тому же не имели совершенно никакого понятия о том, откуда взялись продукты нашего ежедневного обихода. Как же у нас могло возникнуть обоснованное мнение о государственной политике в отношении других стран, о торговых отношениях, о целом ряде вопросов (и проблем, связанных с окружающей средой, соблюдением прав человека и других), требующих совместного разрешения, не стесненного государственными границами?

Другой неправильный способ преподавания мировой истории выбрало индийское националистическое движение Хиндутва, который нашел отражение в серии учебников по истории и общественным наукам, использовавшихся в течение краткого периода, когда представляющая эти идеи политическая партия находилась у власти. В учебниках, в известной степени, шла речь обо всем мире, однако мировая история в них рассматривалась в свете идеологии, утверждающей превосходство индусов, а сами индусы изображались как представители высшей цивилизации, занимающей особое место среди всех прочих цивилизаций мира. Общество оставалось идеальным в том случае, если индусы жили, не смешиваясь с другими народами. Мусульмане, напротив, изображались воинственными и агрессивными, и именно их появление в Индостане якобы стало причиной всех бед. Более того, в учебниках говорилось о том, что коренным населением Индии являются индусы, тогда как все остальные этнические и религиозные группы, живущие в стране, инородцы. Этот миф не выдерживает критики, ибо предки современных индусов, скорее всего, пришли на субконтинент извне, что подтверждает сравнительно-историческое языкознание и история материальной культуры[63]. Ложь никогда не способствует взаимопониманию, а в этом случае вся история мира и различных мировых культур была искажена.

До сих пор мы говорили о неправильных действиях. Но не менее серьезной ошибкой является умолчание: в тех учебниках совершенно ничего не говорилось о кастовых, классовых и гендерных различиях как источнике социальной несправедливости в Древней Индии, в связи с чем возникало ложное представление о том, что Индия в древние времена была местом, где все были равны и никто никому не подчинялся. Таким образом, полностью подавлялся дух критики, которым всегда должно быть наполнено воспитание граждан мира.

Наконец, те учебники были ужасны с педагогической точки зрения. Они не рассказывали о том, как на основании фактов создается исторический нарратив, не прививали навыков анализа и оценки реальных событий, но вместо этого поощряли механическое заучивание, препятствовали развитию критического мышления и предполагали, что существует единственная правильная история (история триумфа и совершенства индусов), с которой не станет спорить ни один уважающий себя человек[64].

Этот дурной пример и хорошие примеры программы «Future Problem Solving Program International» (FPSPI)[65] и проекта «Модель ООН» (Model United Nations) демонстрируют нам, что мировая история, география и исследования мировой культуры могут способствовать развитию человека лишь в том случае, если их преподают с опорой на аналитические навыки и критическое мышление. («Модель ООН» – это потрясающий проект стимулирования такого рода образования; столь же хороша и международная программа FPSPI, в рамках которой молодые люди учатся искать решения мировых проблем с опорой на критическое мышление и воображение[66].) Даже когда педагог учитель дает учащимся правдивую информацию – а в рассмотренном нами случае с учебниками в Индии было не так, – он не сможет дать хорошие знания по истории, просто пересказывая факты (а это самый распространенный подход). Хорошее преподавание предполагает, что ученикам объяснят, как из самых разных источников и свидетельств складывается историография, научат оценивать реальные события, сравнивать один исторический нарратив с другим. Обсуждение изученного материала в классе не может обойтись без критического анализа. При изучении истории и экономики конкретного общества следует задавать вопросы о неравенстве доступа к власти и различным возможностям, о месте женщин и меньшинств, о достоинствах и недостатках структур, образующих политическую иерархию такого общества.

Если говорить о содержании образовательной программы, то воспитание граждан мира нацелено на то, чтобы все молодые люди, в рамках постепенно усложняющегося курса, усвоили основы мировой истории (и с особым вниманием отнеслись к социальной, экономической и политической истории), а также получили богатое и свободное от стереотипов представление об основных мировых религиях.

В то же время учащиеся должны также приобрести специализацию, то есть более глубоко изучить как минимум одну незнакомую им прежде традицию или тему. Так они приобретут навыки, которые пригодятся им в будущем. В школах этого результата часто и успешно добиваются, предлагая ученикам изучить какую-либо конкретную страну. Несмотря на все недостатки полученного мною начального образования, в моей школе понимали значение специализированных исследований. В пятом и шестом классах мне нужно было подготовить доклады об Уругвае и об Австрии, и я до сих пор помню об этих странах гораздо больше, чем о других странах Южной Америки и Европы, о которых я получила лишь общее представление. Нас даже просили изучить экономику анализируемых нами стран и их торговые отношения, хотя такое исследование и ограничивалось рассказом об основных партнерах по экспорту и импорту и о производимых страной продуктах.

Несомненно, маленькие дети вполне способны понять базовые принципы экономики. Дьюи с большим успехом приучал детей размышлять о происхождении предметов, которыми они пользуются в повседневной жизни, и о механизмах обмена, определяющих доступ к таким вещам. По мере взросления детей такие представления следует усложнять и в результате, к окончанию школы, ученики получат достаточные знания об устройстве мировой экономики, что позволит им как потребителям и избирателям принимать обоснованные решения.

Изучение иностранного языка – еще один аспект воспитания граждан мира, которым подчас пренебрегают. Следует изучать хотя бы один иностранный язык. Представление о том, какие иные группы грамотных людей осмысляют мир, о том, что любой перевод являет собой лишь несовершенное толкование оригинала, преподаст молодому человеку важный урок скромности, которая должна быть присуща конкретной культуре. Европейские школы в целом очень хорошо справляются с данной задачей, понимая, что детям непременно понадобится свободное владение каким-либо языком – обычно английским – помимо родного. Школы в Индии тоже добились значительных успехов в этой сфере: многие ученики, помимо своего родного языка, прекрасно говорят еще и на английском, а дети, чей родной язык не входит в тройку самых распространенных в Индии (хинди, бенгальский и тамильский), часто выучивают еще и один из основных индийских языков. Американцы же, напротив, самодовольно полагают, что в жизни им может понадобиться исключительно английский язык. В наших школах поэтому к изучению иностранного языка приступают в большинстве случаев слишком поздно, и мы упускаем окно возможностей, период, когда язык бывает легче всего выучить и глубоко усвоить. Даже если изучаемый язык принадлежит к достаточно близкой культуре, понимание различий, которое дает знание иностранного языка, нельзя ничем заменить.

Я говорила об изучении других стран. Но что можно сказать об изучении собственной страны? Учащиеся все еще вынуждены уделять непропорционально большее внимание собственной стране и ее истории, однако они должны делать это с позиции граждан мира, то есть людей, для которых их собственная страна являет собой лишь часть сложного, взаимосвязанного мира и оказывается связанной экономическими, политическими и культурными отношениями с другими странами и народами. Если же речь идет о самой стране, то следует поощрять любознательность учащихся в отношении различных групп ее населения, их истории и жизненных возможностей. Образование, отвечающее требованиям жизни в плюралистическом демократическом государстве, должно быть поликультурным, знакомить учащихся с основами истории и культуры множества различных групп, живущих в той же стране, что и они, и подчиняются тем же законам и институтам. Мы говорим здесь о религиозных, этнических, экономических, социальных и гендерно обусловленных группах. Изучение иностранного языка, истории, экономики, политологии – все это, на разных уровнях и разными способами, способствует взаимопониманию между различными группами, существующими внутри одной страны.

Когда учащиеся переходят в колледж или в университет, воспитание у них способностей, присущих гражданам мира, должно выйти на более сложный уровень. Подобно развитию критического мышления, воспитание граждан мира – это часть базового гуманитарного курса, независимо от того, изучают ли студенты предпринимательство, инженерное дело, философию или физику. На этом этапе образования курс истории может стать более сложным и подробным, а внимание к историческому методу и оценке фактов – более явным и конкретным. Точно так же может усложняться и курс по сравнительной истории религий.

Кроме того, к этому моменту каждый студент должен иметь прочное представление о базовых экономических принципах и о структуре мировой экономики. Основы этих знаний должны быть заложены на более ранних этапах обучения. Обычный курс по введению в экономику достаточно специфичен, принципы и методы в нем отделены от изучения альтернативных экономических теорий и глобализации, однако такой курс дает представление как минимум об основных техниках и принципах. Эффективным дополнением к нему может стать курс, посвященный глобализации и общечеловеческим ценностям, который следует преподавать с позиций одновременно и истории, и политической теории. В то же время все темы, подлежащие историческому изучению, можно рассматривать более глубоко в рамках курса по теории социальной и мировой справедливости, и его следует преподавать с позиций философии и политической теории. На занятиях философией особенно хорошо будут чувствовать себя те студенты, которым в школе удалось приобщиться к сократическому методу. Однако если студенты получат рекомендуемое мною образование, то, все они будут изучать философию еще и в колледже, приобретя тем самым солидную базу для более углубленного изучения теории справедливости.

В колледже необходимость в специализации становится более очевидной, поскольку большая часть того, что студенты узнают о чужой культуре, требует глубокого знакомства с ее историей и традициями. Лишь после становится понятным: как классовые, кастовые и религиозные различия определяют жизненные возможности; чем городская жизнь отличается от деревенской; как различные формы политической организации дают человеку различные возможности; каким образом государственная политика и законы могут влиять даже на структуру семьи и на роль мужчины и женщины. Конечно, ни один студент не выучит все сведения такого рода обо всех крупных странах мира, поэтому так важно глубокое знакомство с одной чужой традицией. Когда студенты научатся анализировать и задавать правильные вопросы, они сумеют перенести это умение на другие страны, что пригодится им в будущем, уже на работе.

Колледж не может обеспечить образование, способствующее воспитанию граждан мира, если в нем не предусмотрена гуманитарная составляющая обучения, то есть набор общеобразовательных курсов, обязательных для всех студентов и дополняющих выбранные ими специализированные курсы. В странах вроде Индии, где подобная составляющая отсутствует, можно попытаться привить те же знания в средней школе, однако этого будет недостаточно для воспитания ответственных граждан. Воспитание граждан, действительно имеющих представление о проблемах мирового масштаба и об ответственном политическом выборе, который делает их собственное государство, обеспечивается более сложным и специализированным образованием, которое может быть дано лишь на более позднем этапе развития личности. Необходимость гуманитарной составляющей образования все чаще признается там, где она отсутствует. К примеру, в Индии очень престижные институты технологий и управления (ИТУ) стали первыми учебными заведениями, где для всех учащихся было введено изучение гуманитарных дисциплин. Преподаватель ИТУ в Мумбаи рассказал мне, что в университете эти дисциплины считают ключевыми для поддержания уважительного взаимодействия между студентами, принадлежащими к разным религиям и кастам, и для подготовки их к жизни в обществе, где им придется сталкиваться с подобными различиями и корректно реагировать на них[67].

Действительно ли для воспитания граждан мира нужны гуманитарные науки? Для этого нужны представления о базовых принципах экономики и обширные фактические знания, которые студенты могут получить и без помощи гуманистического образования. Факты можно узнать из стандартных учебников (к примеру, из таких, какие предлагает Индийская народная партия), но эти факты должны быть истинными, а не искаженными. Однако ответственная гражданская позиция требует гораздо большего: гражданин мира обязан понимать исторические события, использовать экономические принципы и критически их обдумывать, ценить социальную справедливость, говорить на иностранном языке, иметь представление о сложности основных мировых религий. Сама фактическая сторона вопроса может быть обеспечена и без применения навыков и техник, которые мы связываем с гуманитарными науками. Однако знание фактов без способности оценить их или понять, как именно из фактов составляется нарратив, бесполезно и мало чем отличается от незнания, ведь в таком случае ученик не способен распознать невежество и предрассудки, насаждаемые или используемые политическими или культурными лидерами, понять, где правда, а где ложь и необоснованные притязания. Взгляд на мировую историю и экономику – в случае использования этих дисциплин для воспитания разумных граждан мира – должен быть поэтому гуманистическим и критическим. Изучать эти предметы следует параллельно с историей религии и философскими теориями справедливости. Лишь в таком случае подобные знания обеспечат нужную основу для общественных дискуссий, без которых нам не обойтись, если мы стремимся к сотрудничеству при решении основных проблем человечества.

VI. Поощрение воображения: литература и искусство

Мы можем обрести силу через знание, однако полноты мы достигаем лишь через сочувствие… Мы обнаруживаем, что школы не просто систематически упускают такое воспитание сочувствия, но жестоко подавляют его.

Рабиндранат Тагор. Моя школа. 1916

Я сейчас рассматриваю то изощренное, далекое от естественности удовольствие взрослого человека, которое он получает от жизни, от красоты или абстрактных построений человеческого ума; в то же время я рассматриваю и насыщенные творчеством движения младенца, который тянется к маминому рту, ощупывает зубы, одновременно смотрит в ее глаза, видит ее творчески. Я считаю, что игра вовлекает в культурные переживания и формирует основу культурного опыта[68].

Дональд Винникотт. Игра и реальность. 1971

Гражданин не может добиться полного понимания окружающего его сложного мира, зная лишь факты и владея логикой. Необходимо еще и то, что мы можем назвать сюжетным воображением, которое тесно связано со знанием фактов и логикой[69]. Сюжетное воображение – это способность поставить себя на место другого человека, осмысленно воспринять его историю и понять, какие чувства и желания могут возникнуть у того, кто оказался в таком положении. Воспитание сочувствия всегда стояло в центре важнейших современных теорий демократического образования, созданных в рамках западной цивилизации или за ее пределами. Воспитание сочувствия должно быть, прежде всего, задачей семьи, однако и школы, и даже колледжи и университеты также играют здесь важную роль. Если они хорошо справляются с этой ролью, то гуманитарные науки и искусство займут центральное место в учебной программе, сказываясь на типе обучения и предполагая активную работу учащихся, а также формируя и развивая их способность видеть мир глазами другого человека.

Я уже говорила о том, что дети обладают врожденной рудиментарной способностью к сочувствию и проявлению заботы. Тем не менее обычно для их раннего жизненного опыта характерно преобладание мощного нарциссизма, ведь забота о пропитании и обеспечении комфорта никак не связана с представлением о реальном мире других людей. Умение видеть в другом человеке не предмет, но полноценную личность, не возникает автоматически, а формируется через преодоление многих препятствий, первое из которых состоит в полной неспособности отделить себя от другого человека. Обычно младенец достаточно рано и очень постепенно, через сопоставление тактильных и зрительных ощущений, приходит к пониманию того, что он видит либо собственное тело, либо то, что к нему не относится. Ребенок может уяснить, что его родители – не часть его самого, совершенно при этом не понимая, что они обладают еще и внутренним миром, мыслями и чувствами, и не предполагая, что этот родительский внутренний мир определяет собственное его, ребенка, поведение. В этой точке нарциссизм легко способен выйти из-под контроля, так как окружающие могут оказаться простыми инструментами, обслуживающими личные желания и чувства ребенка.

У способности действительно сопереживать другим людям имеется несколько предварительных условий. Одно из них, по мнению Руссо, состоит в степени развитости практических умений: ребенок, способный самостоятельно сделать все, что ему необходимо, не нуждается в том, чтобы поработить всех окружающих; по мере физического взросления ребенок обычно освобождается от полной нарциссической зависимости от других людей. Второе предварительное условие (о нем я уже упоминала, когда говорила об отвращении и стыде) это признание того, что полный контроль невозможно обеспечить и в нем нет ничего хорошего, что в этом мире у каждого из нас есть свои слабости и нам всем нужно искать возможности для взаимопомощи. Такое признание связано со способностью видеть мир как место, где человек не одинок; место, где у других людей есть своя жизнь и свои потребности, а также право удовлетворять эти потребности. Второе предварительное условие выполнить нелегко. Как человек может научиться видеть мир таким образом, если он привык видеть его как место, где всё и вся вращаются вокруг него и выполняют его требования?

Безусловно, отчасти ответ на этот вопрос кроется в том багаже, которым мы обладаем с рождения. Естественное взаимодействие между младенцем и родителем, состоящее в обмене улыбками, демонстрирует готовность ребенка признать самостоятельность другого человека; дети быстро научаются получать удовольствие от такого признания. Ответ дополняет игра; она же являет собой третье условие, выполняющее ключевую роль в развитии сопереживания, и это условие – способность вообразить, что может представлять собой опыт другого человека.

Одно из наиболее значимых и привлекательных представлений о воображаемой игре составил британский педиатр и психоаналитик Дональд Винникотт (1896–1971). Он лечил детей всю свою жизнь; после многих лет работы педиатром начал заниматься психоанализом. Его идеи подтверждены большим количеством клинических опытов, нежели взгляды подавляющего числа кабинетных психоаналитиков, и сам он часто подчеркивал этот факт, утверждая, что ему всегда было интересно лечить не симптомы, но работать с самим человеком, живым и любящим. Представления Винникотта о роли игры в развитии ребенка приобрели широкое культурное влияние, никак не связанное с приверженностью Винникотта идеям психоанализа. (К примеру, вероятнее всего, одеяльце Лайнуса в комиксе Чарлза Шульца «Peanuts»[70] стало выражением идеи Винникотта – так полагал и он сам – о «переходном объекте».)

Будучи врачом, Винникотт наблюдал множество здоровых детей и считал, что при нормальном развитии в результате борьбы, которую ведет ребенок на ранних этапах, возникает этическая заинтересованность, являющаяся основой здоровой демократии. Он видел, что обычно дети хорошо развиваются, а родители хорошо справляются со своими задачами. Родители с самого рождения ребенка заботятся о нем и со вниманием относятся к его потребностям, поэтому личность ребенка постепенно развивается и со временем получает возможности для самовыражения. (Винникотт обычно использовал слово «мать» (mother), однако всегда подчеркивал, что «мать» – функциональная категория и эту роль может играть родитель любого пола или родители обоих полов. Он также говорил о материнской природе его собственной позиции аналитика.)

В самом начале жизни младенец не имеет представления о том, что родитель – это конкретный объект, и потому не может продемонстрировать всю полноту своих чувств. Ребенок живет в симбиотическом и, по сути, нарциссическом мире. Тем не менее со временем у детей развивается способность оставаться в одиночестве, и в этом им помогают «переходные объекты» – так Винникотт называл одеяла и плюшевые игрушки, которые успокаивающе действуют на детей, когда родителей нет рядом. В конце концов, у ребенка обычно формируется способность «самостоятельно играть в присутствии матери», и это ключевой признак растущей уверенности в себе при развитии личности. Это означает: ребенок уже может осознать, что его родитель – отдельная личность, а не приложение к его, ребенка, собственным потребностям.

Винникотт полагал, что игра имеет ключевое значение для развития ребенка. Сам он вырос в консервативной ультрарелигиозной семье, где следовали устрожающим правилам поведения и игры, будоражащие воображение, были полностью запрещены. В результате этого Винникотт, уже будучи взрослым человеком, сталкивался со значительными трудностями в отношениях с другими людьми, и потому пришел к убеждению, что игра – ключ к здоровому развитию личности[71]. Игра – это вид человеческой активности, или взаимодействия, происходящего в пространстве, которое Винникотт называл «потенциальное пространство» (potential space). В нем люди – сначала дети, а затем и взрослые – экспериментируют с представлениями о непохожести и различиях, и этот метод порой оказывается куда безопаснее, чем прямое столкновение с другим человеком[72]. Таким образом, дети приобретают бесценный опыт эмпатии и взаимодействия. Игра начинается с волшебных фантазий, в которых ребенок контролирует все происходящее (точно так же, как и в успокаивающих играх, в которые маленький ребенок может играть со своим «переходным объектом»). Однако по мере того, как в рамках межличностной игры с родителями или другими детьми у ребенка развиваются уверенность и доверие, контроль ослабевает, и ребенок может перейти к опытам с уязвимостью и удивлением: за пределами пространства игры они могут причинять боль, но в рамках игры весьма привлекательны. Вспомните, к примеру, о том, с каким неустанным восторгом маленькие дети воображают, что их родитель или какой-то ценный для них предмет исчез и затем вновь нашелся.

Игры развивают у ребенка интерес, способность удивляться и верить в чудо. Уже простые детские стихи побуждают ребенка поставить себя на место детеныша животного, другого ребенка или даже неодушевленного предмета. «Twinkle, twinkle, little star, / How I wonder what you are!..» («Гори, сияй из темноты; / Скажи мне, звездочка, кто ты?..»[73]) – вот парадигма такого чуда, подразумевающая образное постижение другого предмета и наделение его внутренним миром. Именно так дети, в конце концов, должны научиться обращаться с другими людьми. Детские стихи и рассказы поэтому – основная форма подготовки к человеческому взаимодействию[74]. Присутствие другого человека (что может пугать ребенка при других обстоятельствах) в игре становится восхитительным источником любознательности, а она способствует развитию здоровой жизненной позиции в дружбе, любви, а позднее – в политике.

Винникотт понимал, что межличностное «потенциальное пространство» не исчезает лишь потому, что люди становятся взрослыми. В жизни есть множество поводов для удивления и игры. Винникотт утверждал, что сексуальные отношения и в целом близость остаются той сферой, где способность играть имеет важнейшее значение. Люди могут замкнуться в себе и забыть о существовании внутреннего мира других людей или же могут сохранять и развивать способность к тому, чтобы в собственном воображении наделять внутренним миром другие объекты. Всех, кто был знаком с Винникоттом, поражала его необычайная способность установить контакт с другим человеком через игру и эмпатию. В общении с пациентами, прежде всего с детьми, он безустанно стремился проникнуть в мир детских игр и любимых предметов, плюшевых игрушек, мечтаний о появлении в семье брата или сестры. Однако для него игра не заканчивалась там, где начинался «взрослый мир». Взрослые пациенты Винникотта также восхищались его способностью поставить себя на место другого человека. Шестидесятилетний психоаналитик Гарри Гантрип так описал этот дар в дневнике, посвященном работе с Винникоттом: «Я мог избавиться от напряжения, мог работать над собой и расслабляться, ибо вы были в центре моего внутреннего мира»[75]. Игра также была характерной чертой не врачебных отношений Винникотта. Он и его жена были известны своими тщательно продуманными шутками и розыгрышами, а в его бумагах можно найти смешные рисунки и стишки, которыми они обменивались во время скучных встреч[76].

Винникотт часто говорил о том, что игра имеет большое значение для воспитания граждан демократической страны. Демократическое равенство связано с уязвимостью. Один из пациентов Винникотта проницательно заметил: «Тревожной чертой равенства остается то, что равенство делает всех нас детьми, и тогда возникает вопрос, где же отец? Мы понимаем, как обстоят дела, только в том случае если один из нас – отец»[77]. Игра учит людей способности жить с другими людьми самостоятельно, без контроля извне; она соединяет опыт уязвимости и удивления с опытом любознательности и чуда, но не с опытом травмирующей тревоги.

Как взрослые поддерживают и развивают способность к игре, когда мир детских игр уже остался в прошлом? Винникотт утверждал, что ключевую роль в этом играет искусство. Он полагал, что основной функцией искусства в любой человеческой культуре остается сохранение и расширение, совершенствование так называемого игрового пространства, и, по его представлению, роль искусства в жизни человека состоит, прежде всего, в поддержании и развитии способности к эмпатии. В утонченной реакции на сложное произведение искусства Винникотт видел продолжение восторженного отклика ребенка на участие в различных, в том числе ролевых, играх.

Предшественники Винникотта, о которых шла речь в главе IV, приверженцы педоцентристской концепции образования, конечно же, не могли знать о его трудах, однако и они, на основании собственных размышлений и опыта, приходили к сформулированной гораздо позднее Винникоттом мысли о том, что игра имеет огромное значение для развития здоровой личности. Они критиковали традиционное обучение за невнимание к просветительской ценности игры и настаивали на том, чтобы включить игру в структуру образования, как начального, так и более позднего. Фрёбель говорил о том, что маленькие дети знакомятся с окружающим миром, играя с различными предметами и в своем воображении наделяя простые объекты (сферу, куб) собственной историей и характером. Гертруда у Песталоцци отмечала, что пассивное механическое заучивание губит личность, в то время как практическая деятельность, в том числе и ведущаяся в игровой форме, способствует ее всестороннему развитию.

Упомянутые мною педагоги рано поняли, что искусство вносит ценнейший вклад в нормальное течение жизни человека и после окончания учебы, способствуя развитию эмоциональных ресурсов и воображения. Лишь искусство дарит ребенку способность понимать себя и окружающих. Представление о том, что другое человеческое существо обладает собственными физическими характеристиками и психологическими особенностями, мыслями, духовными устремлениями и чувствами, не возникает у нас автоматически. Проще считать другого человека всего лишь телом, которое, как легко предположить, можно использовать для своих целей как благих, так и дурных. Увидеть в этом теле душу – достижение, поддерживаемое поэзией и другими искусствами. Именно они предлагают нам задуматься о внутреннем мире объекта, который мы видим, а также и о нас самих, и о глубине нашей собственной личности.

Техническое и фактографическое образование необязательно даст человеку такие навыки. Философ Джон Стюарт Милль (1806–1873) был одаренным ребенком и получил великолепное образование, изучал иностранные языки, историю и естественные науки, однако это образование никак не затронуло его эмоциональные ресурсы и воображение. В молодости Милль страдал от жесточайшей депрессии, а свое исцеление он связывал с воздействием поэзии Вордсворта, воспитавшей его чувства и научившей обращать внимание на чувства других людей. Позднее Милль разработал собственное представление о «позитивистской религии» (Religion of Humanity) Конта, связав ее с воспитанием сочувствия, которое сам он обрел благодаря знакомству с поэзией.

Примерно в то же время в Америке Бронсон Олкотт (о его сократической педагогике и школе мы говорили в главе IV) придал идее поэтического обучения форму учебного курса. Он был увлечен поэзией Вордсворта и часто обращался на занятиях к его стихотворениям; полагал, что поэзия развивает подсознание ребенка, формируя и воображение, и эмоциональность. Игры воображения, которыми увлечены в школе Пламфильда персонажи «Маленьких мужчин» («Little Men»)[78] Луизы Олкотт, столь же важны, как и уроки, нацеленные на развитие интеллекта; эти два типа занятий взаимосвязаны. Более того, и на уроках, и в играх царит дух любви и взаимопомощи, и в этом школа, организованная подобно одной большой семье, примечательным образом воплощает будущую идею Винникотта о том, что сложная художественная игра являет собой продолжение игры ребенка с родителями.

Однако представление об искусстве как стержне начального образования достигло наивысшего расцвета лишь в XX в., в рамках сложных с теоретической точки зрения образовательных экспериментов Тагора в Индии и Дьюи в Соединенных Штатах Америки. Дьюи много писал об искусстве как одной из основных составляющих демократического общества. Сегодня мы ясно понимаем, что развитие воображения с помощью музыки и театрального искусства занимало важное место в Лабораторной школе Дьюи, который настаивал на том, что для детей изящное искусство важно вовсе не как пассивное созерцание, научающее ценить художественные произведения как вещи, оторванные от реального мира. Кроме того, детей не следует приучать к мысли о том, что применять воображение уместно лишь к нереальным или воображаемым объектам. Напротив, им нужно видеть воображаемое во всех реальных действиях, рассматривать произведения искусства как лишь одну из сфер, способствующих развитию воображения. «Разница между игрой и тем, что считается серьезным занятием, должна состоять не в присутствии или отсутствии воображения, но в разнице между материалами, используемыми воображением», и в успешной школе дети приходят к пониманию того, что воображение необходимо во всех ситуациях, которые не входят «в область прямого физического отклика»[79]. А в область прямого физического отклика входит практически все, что только имеет значение: разговор с другом, изучение экономических операций, научный эксперимент.

Теперь мне хотелось бы поговорить об использовании различных видов искусства Тагором, ведь его школа была школой художника, где с самого начала обучения музыке, театральному искусству, поэзии, рисованию и танцу отводилось центральное место. В главе IV мы уже обсуждали приверженность Тагора сократическому методу, однако этот метод может показаться холодным и бесстрастным, а беспрерывные поиски логического довода способны привести к задержке в формировании других сторон личности: Тагор предвидел эту опасность и стремился ее избежать. Для него основная роль искусства заключалась в воспитании сочувствия; он отмечал, что именно эта роль искусства в образовании (вероятно, одна из важнейших), систематически упускалась и даже жестоко подавлялась в рамках традиционных моделей образования. По мнению Тагора, искусство стимулирует одновременно и внутреннюю работу над собой, и отзывчивость в отношениях с другими людьми. Эти два чувства обычно развиваются вместе, ведь человек вряд ли сумеет оценить в другом человеке то, чего не нашел в самом себе.

Как мы уже говорили, Тагор использовал ролевые игры на протяжении всего учебного дня: для целей интеллектуального развития детям предлагалось поставить себя на место другого, придерживаться непривычной для них точки зрения. Сегодня мы можем добавить, что такая ролевая игра представляла собой не просто логическое упражнение. Это был способ воспитания сочувствия и одновременно формирования логических способностей. Тагор также использовал ролевые игры для изучения сложной сферы религиозных различий: ученикам предлагалось участвовать в ритуалах и церемониях чуждых им религий; таким образом, незнакомое познавалось через воображаемое участие. Тагор прибегал к сложным театральным постановкам, в которых соединялись драматическое искусство, музыка и танец, прежде всего для того, чтобы дети пробовали исполнять различные роли, предполагающие задействование всего тела, освоение непривычных поз и жестов. Танец был в школе основным занятием как для мальчиков, так и для девочек, ведь Тагор понимал, что освоение чего-то незнакомого требует владения собственным телом, дабы его неловкость и негибкость не мешали вжиться в предложенную роль.

Судьба женщин особенно занимала Тагора, поскольку он видел, что именно женщин обычно воспитывают так, что они стыдятся своего тела и не могут свободно двигаться, особенно в присутствии мужчин. Всю свою жизнь он боролся за свободу и равенство женщин и понимал: одного предложения двигаться более свободно недостаточно для того, чтобы девушки сумели забыть о том, как на протяжении многих лет их сдерживали и подавляли их естество, но хореографические упражнения станут хорошим началом на пути поощрением свободы. (Невестка Тагора придумала блузку, которую сегодня повсеместно носят под сари, когда Тагор попросил ее сшить костюм, не стесняющий свободы движений женщины, но вместе с тем не открывающий недолжным образом их тело взглядам окружающих.) В то же время мужчины, под руководством Тагора, также примеряли на себя смелые роли в танце. Тагор был великолепным танцовщиком и знаменитым хореографом, известным своими сложными, андрогинными движениями. В его спектаклях часто возникала тема равноправия полов: так, в танцевальном спектакле «Карточное королевство», о котором мы говорили в главе IV, женщины возглавляли борьбу с косностью традиций.

Амита Сен, мать нобелевского лауреата Амартии Сена, училась у Тагора с раннего детства, так как в школе почти с самого ее основания преподавал ее отец, известный специалист по истории индуизма. Именно она, играя ребенком в саду под окном Тагора, вдохновила его на написание знаменитого стихотворения «Маленький я», где поэт описывает, как маленькая девочка отвлекла его от работы. Позднее, уже будучи невестой, она стала источником вдохновения для другого известного стихотворения Тагора о молодой женщине, бесстрашно вступающей в реку жизни. В период между написанием первого и второго стихотворения Амита Сен была ученицей Тагора. Одна из самых талантливых танцовщиц в его школе, она исполняла главные роли в танцевальных постановках. Позднее она написала о школе две книги. Книга «Joy in All Work» («Радость любого труда») переведена на английский язык; в ней описана работа Тагора – танцовщика и хореографа[80].

Амита Сен понимала, что целью танцевальных спектаклей Тагора было не просто создание изысканных произведений искусства, но развитие чувств и воображения учеников. Ее подробный рассказ о той роли, которую в школе играли театральные постановки и танец, демонстрирует, что в Шантиникетане все «обычное» образование, позволявшее ученикам достигать высоких результатов на традиционных экзаменах, было пропитано страстью, творчеством и радостью, причиной чего было сочетание традиционного обучения с танцем и пением: «Его танец был танцем чувств. Игра облаков на небе, шорох листьев на ветру, мягкий блеск травы, заливающий землю лунный свет, распускающиеся и вянущие цветы, шуршание сухих листьев, биение радости в сердце человека, страдания и грусть – все это находило выражение в его эмоциональном танце и жестах»[81].

Не следует забывать о том, что в этой книге пожилая женщина вспоминает о своем детстве. Невероятным образом поэтические переживания ребенка прекрасно сохранились в памяти взрослого человека. Воспоминания Амиты Сен убеждают читателя в том, что полученное ею образование способно подарить человеку вдохновение на всю жизнь, и оно сохранится даже тогда, когда все заученные факты уже сотрутся в памяти. Безусловно (и мы видим это по книге), такого результата нельзя добиться, просто предоставив детей самим себе и позволив им играть. Для обучения различным видам искусства нужны дисциплина и трудолюбие, а они развивают способности к сочувствию и самовыражению.

Приобщение к литературе и искусству может так или иначе способствовать развитию сочувствия через знакомство с множеством различных литературных, музыкальных, живописных и танцевальных произведений. Тагор в своем внимании к музыке и танцу опередил западную цивилизацию: в США мы лишь время от времени обращаемся к этим видам искусства. Однако педагогам следует задумываться над тем, какие конкретно белые пятна могут иметься у учащихся, и соответственно подбирать тексты, ибо у любого общества в любую эпоху есть свои белые пятна, или зоны умолчания, – это группы, входящие в данное общество, а также внешние по отношению к нему группы, о которых, вероятнее всего, этому обществу мало что известно. Можно подбирать произведения искусства (будь то литературные, музыкальные или драматические) таким образом, чтобы уйти от подобного невежества и сформировать более адекватное представление о неизведанном. Ральф Эллисон в позднем эссе, посвященном его собственному великому роману «Невидимка», написал, что эта книга могла бы стать «плотом, сколоченным из понимания, надежды и удовольствия», на котором американская культура могла бы «обойти топляки и водовороты», отделяющие нас от нашего демократического идеала[82]. Конечно, в этом романе основной темой и мишенью остаются представления белого читателя. Главный герой невидим для белых; однако, говорит он нам, если белые люди не видят его, виной тому провал в их образовании и воображении, а не ошибка биологии. Эллисон полагает, что воображение позволяет человеку видеть все качества людей, повседневные отношения с которыми у него в лучшем случае поверхностны, а в худшем – переполнены унизительными стереотипами. В свою очередь, стереотипы преобладают в том случае, если в мире существует четкое разделение между группами, а также подозрительность, усложняющая любые отношения.

В Америке Эллисона основным вызовом для духовного прозревания была проблема расы, то есть унизительное положение темнокожих американцев, которое не в состоянии был примерить на себя обычный белый читатель. В свою очередь, для Тагора, как мы уже отметили, особым вызовом культуры стали помощь женщинам и их интеллектуальное развитие. Тагор разрабатывал оригинальные методы для поощрения большей любознательности и уважения по отношению к представительницам противоположного пола. И американский, и индийский писатели утверждали, что одних лишь сведений о наличии в обществе позорных пятен и неравенства недостаточно для полноты понимания проблемы, которое необходимо гражданину демократической страны. Нужен опыт участия, сопереживания унижению, которые могут дать литература и театр. По мнению Тагора и Эллисона, школы, пренебрегающие искусствами, упускают существенные возможности для демократического осмысления ситуации. Один знакомый индиец рассказывал мне о своем разочаровании, связанном с тем, что в детстве он учился в государственной индийской школе и не имел возможности примерить на себя, в рамках театральных постановок, различные социальные роли. Но зато его племянники и племянницы в США узнали о движении за гражданские права в том числе и в ходе работы над постановкой пьесы о Розе Паркс, чей опыт сопротивления поведал им о позорном пятне, которому они не смогли бы сопереживать без участия в спектакле[83].

Таким образом, школе следует противостоять душевной слепоте учащихся, а это означает, что необходима тщательно разработанная программа обучения в области искусства и гуманитарных наук, сообразная возрасту и уровню развития ребенка, которая ознакомит его с вопросами гендерной, расовой и этнической принадлежности, межкультурного общения и взаимопонимания. Такая программа может и должна быть связана с воспитанием граждан мира; произведения искусства часто представляют собой бесценную отправную точку для понимания достижений и страданий людей, принадлежащих к иной культуре.

Иными словами, у занятий искусством в школах и колледжах сразу две функции – воспитание способности к игре и сочувствию в целом, а также работа со слепыми зонами конкретной культуры. Первую функцию могут выполнять произведения искусства, удаленные во времени и пространстве от личного времени и пространства ученика, хотя это и не должны быть любые, случайным образом выбранные работы. Вторая функция требует более конкретного внимания к проблемным сферам. Обе функции некоторым образом взаимосвязаны, так как при наличии развитой способности к сочувствию человеку гораздо легче найти способ постижения неподатливого белого пятна.

Для того чтобы прочно связать эти две функции с демократическими ценностями, необходимо нормативное представление о том, как человеческие существа должны взаимодействовать друг с другом (как равные, как достойные уважения и как обладающие глубиной и внутренней ценностью), и потому обе функции предполагают избирательность в том, что касается используемых произведений искусства. Эмпатическое воображение, не привязанное к идее равного достоинства всех людей, может оказаться неустойчивым и неравномерным. Слишком легко сочувственно относиться к тем, кто близок к нам в географическом, классовом или расовом отношении, и при этом отказывать в сочувствии тем, кто далек от нас или принадлежит к какому-либо меньшинству, обращаться с такими людьми как с неодушевленными предметами. Более того, существует множество произведений искусства, поощряющих неодинаковую меру сочувствия к разным людям. Если предложить детям развивать воображение через чтение расистской литературы или порнографическое овеществление женщины, воспитание не будет соответствовать духу демократического общества. Не станем отрицать тот факт, что в разное время различные антидемократические движения умело использовали искусство, музыку и риторику для того, чтобы унизить и заклеймить определенные группы и конкретных людей[84]. Воображение как составляющая демократического образования требует аккуратности и избирательности. При этом следует отметить, что проникнутая неполноценной идеологией разного рода печатная продукция работает через подавление воображаемого доступа к заклейменному позором положению, то есть провоцирует обращение с меньшинствами или женщинами, как с неодушевленными предметами, не обладающими опытом, который был бы достоин внимания. Деятельность воображения, нацеленная на изучение внутренней жизни другого человека, конечно, не обеспечивает здорового нравственного отношения к другим людям, но остается одной из его необходимых составляющих. Более того, это противоядие от эгоистического страха и желания защитить себя, которые часто возникают в связи с эгоцентрическими проектами по установлению контроля. Человек, легко относящийся к другим людям, менее расположен – хотя бы в течение определенного времени – к тому, чтобы видеть в окружающих смутную угрозу собственной безопасности, которую необходимо сдерживать.

Формирование воображения тесно связано с сократической способностью к критике устаревших или не соответствующих времени традиций и обеспечивает существенную поддержку такой критической деятельности. Нам нелегко уважительно воспринимать интеллектуальную позицию другого человека, если только мы не пытаемся понять, какой взгляд на жизнь и какой жизненный опыт легли в ее основу. Однако все сказанное о такой эгоистической тревоге подготавливает нас к тому, чтобы понять: есть нечто большее, чем тот вклад, который искусство вносит в сократический критицизм. Тагор часто говорил о том, что искусство рождает удовольствие, связанное с ниспровергающей деятельностью и с размышлениями о культуре, следовательно, оно закладывает основы продолжительного и даже привлекательного диалога с предубеждениями прошлого, и в этом диалоге нет места для страха или желания защитить себя. Именно это имел в виду Эллисон, называя свой роман «Невидимка» «плотом, сколоченным из понимания, надежды и удовольствия». Именно принося удовольствие, искусство способно дарить понимание и надежду. Для демократии важен не столько опыт исполнителя, сколько то, что исполнение предоставляет пространство для исследования сложных вопросов, не испытывая при этом травмирующего беспокойства.

Знаменитый танцевальный спектакль Тагора, где Амита Сен выступала в роли Зеленой феи, стал поэтому весьма примечательным для женщин, поскольку был изысканным и приятным зрелищем. Таким же был и более смелый спектакль, в котором Амита исполнила роль королевы, а ее движения сопровождались словами: «Прильни к моей груди». Предполагалось заменить текст на «Прильни к моему сердцу», но, как рассказала мне Амита, «все понимали, что на самом деле имеется в виду». Этот эпизод мог навредить женщинам, однако вышло наоборот: чувственность королевы, которую великолепно исполнила Амита, вызвала восхищение. Спектакль мягким воздействием прекрасной музыки и танца рассеял потрясение и гнев зрителей.

Мы коснулись представлений о гендере. Возможно, для существования здоровой демократии нет ничего более важного, чем разумное знание о человеке, о мужчине и женщине, об их взаимодействии друг с другом и между собой. Этот вопрос считался основным с начала существования современной демократической культуры, как в западных, так и в остальных странах. В Европе философ Иоганн Готфрид Гердер писал в 1792 г., что добропорядочному гражданину следует усвоить: мужественность не подразумевает воинственного и агрессивного поведения по отношению к другим народам. Ссылаясь на то, что он считал обычаем коренных американцев, Гердер предлагал европейским мужчинам надевать женские одежды в момент принятия решений о том, быть ли войне или миру, и в целом испытывать меньшее почтение к военным подвигам и большее отвращение к «ложному государственному искусству», которое заставляет людей стремиться к расширению границ. Вместо этого и мужчинам и женщинам в равной степени следует воспитывать в себе «склонность к миру», для чего, по мнению Гердера, всякому весьма полезно будет примерить на себя роль женщины, хотя бы на время[85].

Подобные идеи в Индии высказывали Рабиндранат Тагор и Махатма Ганди. В школе Тагора через язык танца и внимание к искусству воспитывали в мужчинах восприимчивость и смелость, а также отсутствие стремления к господству над остальными людьми. Тагор четко соотносил эту цель с отказом от агрессивного колонизующего национализма, который для него ассоциировался с европейскими культурными ценностями и стандартами мужественности. Ганди позднее тесно связывал свой ненасильственный подход к социальным преобразованиям с отказом от доминирования в сексуальных отношениях. Он сознательно культивировал личность, которая бы обладала андрогинными и материнскими чертами, и делал это не для того, чтобы заставить своих последователей отказаться от традиционного гендерного разделения, но чтобы показать им: можно быть мужчиной, не будучи при этом агрессивным; множество гендерно обусловленных типов поведения совместимы с истинной мужественностью, если только при этом основное внимание уделяется уважению человеческого достоинства других людей и сопереживанию их нуждам.

Иными словами, дети должны прийти к пониманию того, что проникнутое состраданием восприятие не являет собой нечто недостойное мужчины и мужественность не означает отсутствие слез и невнимание к несчастьям голодных и обездоленных. Такие идеи нельзя продвигать, используя конфронтационный подход, предлагающий отказаться от прежних представлений о мужественности, их можно насаждать лишь в рамках культуры, в которой открытость и готовность к восприятию проявляются и в содержании учебной программы, и в методике преподавания, то есть – как бы неожиданно это ни звучало – вся образовательная сфера проникнута способностью к любви и состраданию.

Все, что касается критического мышления, верно и для искусства. Мы видим, что искусство необходимо для целей экономического роста и сохранения процветающей деловой культуры. Ведущие педагоги в сфере бизнес-образования уже давно понимают, что развитое воображение представляет собой основу процветания деловой культуры[86]. Инновационные разработки требуют наличия гибких, открытых и творческих умов; литература и искусство развивают эти способности, при отсутствии которых деловая культура быстро сдает позиции. Все чаще и чаще выпускников гуманитарных факультетов нанимают на работу в ущерб выпускникам, получившим более узкоспециализированное предпрофессиональное образование. Это происходит прежде всего потому, что работодатели полагают: выпускники гуманитарных специальностей обладают гибкостью и творческим потенциалом, необходимыми для успешной работы в динамичной деловой среде. Если бы единственной нашей заботой оставался экономический рост государства, то нам следовало бы продолжать выступления в защиту гуманистического гуманитарного образования. Однако сегодня, как мы увидим в следующей главе, искусство подвергается нападкам в школах всего мира.

На данном этапе мы обратимся к ситуационному исследованию и увидим, насколько значительную роль может играть искусство в формировании качеств гражданина демократической страны в рамках американской культуры, для которой характерно и этническое, и классовое разделение. Рассмотрим случай Чикагского детского хора. Для Чикаго, как и для большинства крупных американских городов, свойственно огромное экономическое неравенство, выражающееся в неодинаковом качестве жилья, разных возможностях трудоустройства и в разном качестве образования. Дети из афроамериканских или латиноамериканских районов обычно не получают ничего даже отдаленно напоминающего то образование, которое доступно их сверстникам из пригородов, где живут белые, или в частных городских школах. Темнокожие дети к тому же часто бывают лишены каких-либо преимуществ у себя дома: порой они живут лишь с одним из родителей или вообще без родителей; у них нет перед глазами «примера для подражания» в том, что касается успешной карьеры, дисциплины, честолюбия, стремления к успеху или преданности политическим идеалам. Конечно же, по закону в школах отсутствует расовая сегрегация, но на деле ее уровень очень высок, настолько, что у школьников редко есть друзья, принадлежащие к иному социальному классу и к иной расе, чем они сами.

Еще более усложняет положение то обстоятельство, что в связи с сокращением расходов искусство, способное объединить детей вне каких-либо иерархий, было напрочь исключено из программы государственных школ. Чикагский детский хор занял возникшее в результате пустое место: хор в настоящее время поддерживают частные благотворительные организации, в нем участвуют примерно 300 детей, почти 80 % из которых происходят из семей, находящихся за чертой бедности. Выступления хора соответствуют высшим стандартам качества. Программа работы хора имеет три составляющих. Во-первых, в нее входят проекты работы со школами; многие из этих проектов замещают городские программы, сокращенные по решению городских властей. В школьных проектах участвуют 2500 детей, которые состоят в более чем 60 детских хорах в 50 начальных школах: это учащиеся третьих – восьмых классов. Как сказано в официальном описании программы, школьные проекты «подтверждают то, что музыка имеет для развития ума и чувств такое же значение, как математика или естественные науки».

Во-вторых, составляющей программы являются хоры в городских микрорайонах Чикаго; таких хоров восемь, в разных районах. Речь идет о внеклассном обучении, предполагающем прослушивания и вполне серьезные обязательства; в хорах участвуют дети 8–16 лет. В течение года они несколько раз выступают перед публикой и гастролируют по стране; изучают музыку разных стран и направлений, развивают свои музыкальные способности.

В-третьих, самая успешная составляющая – это Концертный хор, возможно, наиболее известный юношеский хор в США. Хор записал множество дисков, участвовал в международных гастролях, выступал с симфоническими оркестрами и оперными труппами. Хористы исполняют мотеты Баха и афроамериканские спиричуэлс; репертуар сознательно составляется из музыкальных произведений различных мировых культур.

Хор создал в 1956 г. Кристофер Мур, священник унитарианской церкви, уверенный в том, что сможет изменить жизнь молодых людей, объединив их с помощью музыки, несмотря на их расовые, религиозные и классовые различия. Поначалу хор насчитывал 24 участника. До нынешних размеров он вырос благодаря поддержке множества чикагских благотворителей; город предоставляет хору бесплатное помещение для работы, однако не оказывает никакой финансовой поддержки.

Пересказывать подобные факты просто. Сложно описать эмоциональное воздействие, которое оказывает пение этих молодых людей: они поют совсем не так, как пели церковные хоры времен моей молодости – без единого движения, по нотам, которые каждый держал перед собой. Нет, эти хористы знают наизусть все, что поют; они выступают эмоционально, порой прибегая к жестам или даже танцевальным движениям, которые помогают исполнению. Их лица озарены радостью, которую им доставляет пение; а это как раз и есть то, что программа стремится привить как самим исполнителям, так и зрителям.

Я побывала на репетициях районного хора Гайд-Парка и на публичных выступлениях Концертного хора. Даже объединяющая прежде всего функция районного хора предполагает воспитание у детей чувства безмерной гордости за участие в общем деле, желания проникнуться музыкой и личной ответственности. Участники Концертного хора впоследствии обычно становятся преподавателями и работают с младшими хористами, являясь для них образцом для подражания в том, что касается дисциплины и личного профессионального развития; кроме того, таким образом они развивают собственную социальную ответственность.

Недавно я беседовала с Молли Стоун, дирижером хора микрорайона Гайд-Парк и помощницей дирижера Концертного хора. Я спросила ее о том, какой вклад, по ее мнению, хор вносит в жизнь города. Она дала мне трогательный и убедительный ответ, сказав, что хор, прежде всего, дает детям возможность интенсивного и близкого общения со сверстниками, принадлежащими к различной расовой и социально-экономической среде. Опыт пения вместе с кем-то, по ее словам, предполагает невероятную уязвимость: вы должны слить свое дыхание и тело с кем-то еще, и при этом ваше собственное тело должно производить звуки; даже при работе в оркестре все обстоит совершенно не так. Музыка поэтому, помимо всего прочего, приучает детей любить собственное тело и делает это как раз в тот период, когда они его ненавидят и испытывают из-за него значительные неудобства; музыка развивает у детей ощущение ловкости, дисциплинированность и ответственность.

К тому же, в силу того, что хор исполняет музыкальные произведения, принадлежащие различным культурам, дети узнают о том, что существуют другие культуры и понимают, что все они им доступны, то есть они преодолевают границы, установленные на их пути ожиданиями общества и местной культурой, и демонстрируют, что могут быть гражданами мира. Дети учатся исполнять музыку другой эпохи или другой страны и тем самым доказывают свою готовность к тому, чтобы уважать других людей, тратить свое время на то, чтобы узнать о них больше, и принимать этих других людей всерьез.

Благодаря всему описанному выше хористы узнают о своей роли в местном сообществе и в мире. Стоун отметила, что таким образом у детей формируется любознательность, и в результате, после работы в хоре, молодые люди решают изучать политологию, естественные науки, историю, иностранные языки, изобразительное искусство.

Молли Стоун рассказала три истории, которые проиллюстрировали то, о чем она говорила. Однажды она вошла в репетиционный зал и услышала, как группа афроамериканских детей поет сложный отрывок из мотета Баха, который они в то время репетировали. «Неужели, – спросила она, – у вас сегодня дополнительная репетиция?» «Нет, – ответили дети, – мы просто отдыхаем. Импровизируем». Тот факт, что эти дети из школ в афроамериканском гетто сочли пение Баха вполне естественным занятием для того, чтобы совместно отдохнуть и расслабиться, подтвердил, что они не чувствуют себя ограниченными своей «черной культурой»; они могли бы выбрать любую культуру и прекрасно себя в ней чувствовать, и она принадлежала бы им в той же степени, что и мир афроамериканских спиричуэлс.

Затем Стоун рассказала о своем собственном опыте. В детстве она пела в хоре, состоявшем в основном из афроамериканцев. Однажды хор исполнял еврейскую народную песню, и Молли, единственная еврейка в хоре, вдруг ощутила свое приобщение к происходящему, почувствовала, что другие дети уважают ее культуру, принимают эту культуру всерьез, хотят изучать ее и разделить ее с ней.

Наконец, сравнительно недавно хор микрорайона Гайд-Парк был на гастролях в Нэшвилле (штат Теннеси). Это родина кантри-музыки; место, культура и ценности которого в значительной степени чужды большинству американцев, живущих в крупных городах на севере страны. В свою очередь, жители Нэшвилла тоже относятся с подозрением к северянам. Хористы услышали, как репетирует группа – участница ежегодного концерта кантри-музыки в Grand Ole Opry, и узнали песни, которые сами разучивали на занятиях, окружили музыкантов и присоединились к их выступлению. В результате возникло праздничное ощущение вовлеченности и взаимоуважения.

То, что опыт этого хора сообщает нам о роли искусства в деле поощрения демократической вовлеченности, не ново. Это часть давней американской традиции, представителями которой были приверженцы педоцентризма (от Олкотта до Дьюи). Хорас Манн утверждал, что именно вокальная музыка особенно способствует объединению выходцев из различной среды и сокращает конфликты[87].

Я уже говорила о том влиянии, которое хор оказывает, прежде всего, на его участников. Нет нужды напоминать о том, что это влияние многократно увеличивается благодаря воздействию на родителей и семьи, на школы и на публику, которая приходит послушать выступления хора в США или за границей.

К сожалению, в образовательных учреждениях США, как на местном, так и на общегосударственном уровне, не поощряют подобные предприятия. Хор поэтому не вылезает из долгов и продолжает работать лишь благодаря постоянным взносам благотворительных организаций и неустанной работе волонтеров. Так удачно сложилось, что в Чикаго имеется несколько программ частного финансирования, позволяющих крупным городским организациям, действующим в сфере искусства, сотрудничать со школами; помимо этого, существует множество бесплатных проектов в области публичного искусства, финансируемых через государственные предприятия с участием частного капитала.

Раз уж я заговорила о деньгах, давайте рассмотрим этот вопрос. Считается, что искусство стоит слишком дорого. Мы не можем позволить себе тратить деньги на искусство в период экономических трудностей. Однако для того, чтобы поощрять приобщение к искусству, не нужно много денег. Нужно лишь предоставить пространство, и обучение различным видам искусства обойдется сравнительно недорого: ведь дети любят танцевать и петь, рассказывать истории и читать сказки. Речь не о том подходе к гуманитарному образованию, который критиковал Дьюи, то есть не о далеком от жизни высоком искусстве и дорогостоящем оборудовании, а также не о специальных предметах в программах обучения, способствующих пониманию высокоинтеллектуальных произведений искусства; нетрудно понять, что в эпоху, когда следует уделять внимание экономии средств, на это просто нет денег. С доводами о финансировании, которые я слышала от педагогов в Чикаго, я не согласна. Мне приходилось бывать в сельской местности в Индии и видеть, как работают образовательные проекты для женщин и девочек там, где нет вообще никакого оборудования, нет даже столов и парт, нет бумаги, ручек, порой есть лишь одна грифельная доска, которую передают из рук в руки. И тем не менее искусство там процветает, потому что девочки, которые едва научились читать, великолепным образом выражают себя, они ставят спектакли о том, что им довелось пережить, поют песни, посвященные борьбе, отображают свои цели и страхи в рисунках. Преподаватели, убежденные активисты, знают, что искусство – верный способ привлечь детей к учебе, сделать так, чтобы они захотели научиться читать и писать, а еще критически размышлять о собственной жизненной ситуации. Девочки очень часто просили меня, как гостью, научить их какой-нибудь песне Движения за права американских женщин; и, когда я начинала петь «We shall overcome» («Мы победим»), всегда выяснялось, что они уже знают эту песню, причем на всех региональных языках. Музыка и танец, рисунок и театральное искусство – вот доступные каждому источники радости и способы самовыражения; для их поощрения вовсе не нужно много денег. Конечно же, искусство составляет основу учебных программ в сельской местности, ведь оно дарит и детям, и взрослым желание учиться, приобщает их к позитивному отношению друг к другу и к тому, что можно получать удовольствие от прилежной учебы.

Почему нельзя точно так же использовать искусство и в США? Недавно я побывала в Альтернативной школе им. Дж. С. Мортона: эта государственная средняя школа расположена в Сисеро, пригороде Чикаго, и работает с проблемными детьми. Подростки, исключенные из других государственных средних школ, должны продолжать обучение в этой школе, если только они не решают закончить учебу (так могут поступить те, кому уже больше 16 лет). В школе учится всего 40 детей, поэтому каждому можно уделить персональное внимание. Директор школы – невероятно проницательный и отзывчивый человек, интересующийся судьбой любого ученика так, как если бы это был его собственный ребенок. Благодаря такому отношению, а также тому, что школа сотрудничает с волонтерской организацией, предоставляющей услуги психотерапевтов и социальных работников, всем детям обеспечены индивидуальные занятия и регулярная групповая терапия в малых группах по четыре-пять человек. Я была совершенно потрясена тем, каких изменений можно добиться лишь за счет того, что взрослые прислушиваются к детям. Атмосфера в школе оказалась настолько близка к домашней, к атмосфере школы в Пламфилде, описанной Луизой Олкотт, насколько это вообще возможно в ситуации, когда дети вынуждены после учебы возвращаться домой, к неблагополучным, а порой и жестоко обращающимся с ними родителям. Но когда я спросила об искусстве, директор и главный психотерапевт удивились: они даже и не думали о том, что искусство может им как-то помочь.

Но почему же нет? Эти подростки, по большей части мексиканцы, происходят из среды с богатейшими музыкальными и танцевальными традициями. Именно эти традиции и театральное искусство помогли бы им найти прекрасные способы выражения своих тревог и стремлений. Групповая терапия – уже своего рода театр, однако она не предполагает таких упорядоченных достижений, какие дает театральная постановка. В Альтернативной школе не было никаких экономических причин, по которым педагоги не могли бы уделить внимание искусству. Они просто не подумали о том, чтобы им заняться.

Четыре недели спустя главный психотерапевт школы прислал мне стихотворение. Его написала одна из девушек, которую я видела на сеансе групповой терапии, и это стихотворение стало реакцией на решение психотерапевта обратиться на занятиях в школе к различным видам искусства. Совсем не идеальное по форме, но потрясающе сильное стихотворение о растущей любви к ребенку, написанное матерью-подростком, которой пришлось многое пережить в этой новой для нее роли. Мне показалось, что стихотворение ознаменовало собой новый этап в ее движении к осознанию своего Я и умению владеть собой, и врач со мной согласился. Такой подход имеет огромный смысл, и при этом совершенно ничего не стоит.

Образование, которое я рекомендую, требует, чтобы учителя вели себя иначе. Для внедрения такого типа образования необходимы значительные изменения в подготовке учителей, как минимум в большинстве районов США и в большинстве стран мира, а также это обяжет практически всех директоров школ (за исключением директора Альтернативной школы им. Дж. С. Мортона) изменить цели и дух их учебных заведений. В этом смысле такое образование обойдется дорого. Однако я полагаю, что затраты окупятся; в самом же переходе к новому типу образования нет ничего, что противоречило бы уже существующей модели. После того как новая модель будет внедрена повсеместно, она будет сама способствовать собственному закреплению и развитию. Я даже осмелюсь утверждать, что образование, в рамках которого и ученики, и учителя вынуждены куда большее внимание оказывать развитию мышления и воображения, сокращает расходы, так как оно способствует сокращению аномии и бездарной траты времени, которые всегда бывают связаны с недостатком личной вовлеченности в тот или иной процесс.

VII. Упадок демократического образования

Однако опасность состоит в том, что организованное уродство атакует разум и скрывает свет под своей массой, своей агрессивной настойчивостью, своей силой осмеяния, направленной против глубоких переживаний сердца… Потому следует остерегаться его соперничества с вещами, которым свойственны скромность, глубина и изысканная утонченность жизни.

Рабиндранат Тагор. Национализм. 1917

И тот, кто идет без любви хоть минуту, на похороны свои он идет, завернутый в собственный саван[88].

Уолт Уитмен. Песня о себе. 1855

Как в сегодняшнем мире обстоят дела с образованием, имеющим целью воспитание граждан демократического государства? Боюсь, что очень плохо. Моя книга – манифест, а не эмпирическое исследование, поэтому эта глава не будет изобиловать количественными данными, хотя такие данные вполне подтверждают мои предположения[89]. Я намерена лишь кратко изложить описанные мною пугающие тенденции и проиллюстрировать их при помощи наглядных и репрезентативных примеров.

Приведенные мною доводы должны стать призывом к действию. Если обнаружится, что дела не так плохи, как мне представлялось, нам не следует вздыхать с облегчением, но следует делать именно то, что мы и собирались делать, оцениваю сложившуюся ситуацию как совершенно безрадостную. Нужно удвоить поддержку сторон образования, обеспечивающих жизнеспособность демократии. Даже если выяснится, что опасность, которая этому угрожает, вовсе не столь серьезна, как мне казалось, все равно в период глобализации экономики определенные стороны учебных программ, безусловно, оказываются уязвимыми и испытывают серьезное давление.

Образование рекомендуемого мною типа все еще не испытывает особых трудностей там, где я впервые его исследовала, то есть на гуманитарных факультетах американских колледжей и университетов. Безусловно, в таких учебных заведениях, как то, где я работаю, эта часть учебной программы все еще получает щедрую поддержку от благотворителей, ведь богатые люди с удовольствием вспоминают о тех временах, когда они читали любимые книги и бесконечно спорили о вечных вопросах. Во время недавнего экономического кризиса мы даже отметили, что заинтересованные в гуманитарных науках благотворители увеличили свои вклады, желая сохранить в учебной программе важные для них предметы.

Конечно, можно говорить о том, что гуманитарная составляющая образования в американских колледжах и университетах сегодня делает для воспитания граждан демократического государства больше, чем 50 лет назад[90]. Тогда студенты имели совсем незначительные представления о мире за пределами Европы и Северной Америки. К тому же, они практически не получали сведений о меньшинствах, существовавших в пределах их собственных стран. В курсах мировой истории и истории США важное место обычно отводилось значимым политическим событиям и крупным политическим фигурам. История меньшинств или групп иммигрантов редко становилась предметом изучения; экономическая история также обычно не входила в рамки курса.

Сегодня все изменилось в лучшую сторону. Новые области исследований, включенные в обязательный для всех студентов гуманитарный курс, расширили представления о странах, не относящихся к западной цивилизации, о мировой экономике, о межрасовых отношениях, о развитии половой идентичности, об истории миграции и борьбе вновь образованных групп населения за признание и равенство. Учебные программы стали составляться все с большим вниманием к воспитанию добропорядочных граждан, живущих в современном многообразном мире; и эти изменения оправдывают себя. Сегодняшним выпускникам колледжа редко присуща та степень невежества, которая была в целом характерна для студентов моего поколения, в том, что касается знаний о мире, находящимся за пределами западной цивилизации.

Аналогичные изменения произошли и в методах обучения литературе и различным видам искусства. Студенты ныне овладевают куда большими премудростями, чем прежде, знакомясь с опытом самых разных людей, живущих в их собственной стране или за ее пределами, и формируя тем самым тот взгляд на мир, который Эллисон называл открывшимся третьим оком (inner eye). Историю музыки сегодня преподают с гораздо большим вниманием к существующим в мире разнообразным музыкальным традициям и к их взаимодействию. История кино признает, что свой вклад в нее внес не только голливудский массовый кинематограф.

Однако нельзя не беспокоиться о судьбе гуманитарных наук в США. Экономический кризис привел к тому, что многие университеты, несмотря на непрекращающуюся поддержку со стороны благотворителей, вынуждены были значительно сократить программу преподавания гуманитарных дисциплин и искусств. Конечно, сокращения затронули и другие области знания, но именно гуманитарные науки в широком понимании представляются чем-то несущественным, и потому сокращение объема их преподавания и даже полное закрытие некоторых факультетов считается вполне нормальным. В одном из главных государственных университетов нашей страны недавно шла речь о том, чтобы выбрать несколько гуманитарных дисциплин, составляющих «ядро» базового высшего образования, и при этом отказаться от преподавания всех остальных гуманитарных предметов. Сотрудникам первоклассного факультета религиоведения сообщили о том, что философия относится к такому ядру, а вот религиоведение – уже нет[91]. Эти изменения еще не были окончательно приняты, однако они типичны для сегодняшней ситуации, когда самые разные колледжи и университеты вынуждены принимать меры по сокращению расходов. Даже если такие меры и не угрожают самому факультету, они нарушают его жизнеспособность: в ситуации, когда факультет не имеет возможности нанимать на вакантные должности новых сотрудников, персонал факультета работает с повышенной нагрузкой и оказывается неспособен должным образом выполнять свою работу.

В некоторой степени эти опасные изменения навязаны извне. В то же время не следует перекладывать всю вину на посторонних. Наши университеты слишком часто экономят время и, например, ведут масштабные курсы, не уделяя должного внимания критическому осмыслению материала студентами или обсуждению их письменных работ. Преподаватели зачастую смотрят сквозь пальцы на механическое заучивание: лишь бы оно вело к успешной сдаче экзамена. В ситуации, когда университеты не способны достичь отстаиваемых мною целей, сторонние лица имеют возможность принизить ценность гуманитарных дисциплин.

Таким образом, гуманитарным наукам угрожает опасность, идущая как извне, так и изнутри. В недавней статье президент Гарвардского университета Дрю Фауст с сожалением сообщает о «резком падении количества студентов, специализирующихся на гуманитарных и естественных науках, и соответствующем росте количества студентов, получающих лишь предпрофессиональное, неоконченное высшее образование». Дрю Фауст задается вопросом о том, действительно ли университеты «стали заложниками тех безотлагательных и практичных целей, которые они преследовали? Действительно ли рыночная модель сегодня являет собой суть и определяющую основу высшего образования?» Фауст завершает статью пылким призывом к защите модели гуманитарного образования и роли такого образования в жизни США: «Высшее образование дает отдельным людям и целому обществу такую глубину знаний и широту видения, какие не присущи неизбежно близорукому настоящему. Смысл, понимание и объективное восприятие необходимы человеческим существам точно так же, как рабочие места. Вопрос должен состоять не в том, можем ли мы сегодня позволить себе верить в такие цели, а в том, можем ли мы позволить себе не делать этого»[92].

Итак, гуманитарное образование в США находится под угрозой, хотя у него до сих пор существует множество защитников и оно имеет значительные шансы на выживание. Во многих странах за пределами США, где университетское образование не предполагало наличия гуманитарной составляющей, сегодня предпринимают попытки создать систему гуманитарного образования, поскольку эти страны понимают значение такого образования для формирования общественного отклика на проблемы плюрализма, страха и подозрительности, с которыми сталкиваются их общества. Я принимала участие в дискуссиях на эту тему в Нидерландах, Швеции, Германии, Италии, Индии и Бангладеш и заметила, что стремление обратиться к гуманитарным курсам возникло именно в индийских институтах технологий и управления, то есть в самом сердце ориентированной на прибыль технологической культуры. Отчасти это связано с желанием педагогов расширить кругозор своих студентов, но отчасти еще и с необходимостью преодолеть противоречия, связанные с религиозными и кастовыми различиями.

Тем не менее нельзя с уверенностью говорить о том, следует ли ждать значительных изменений в данной области, ведь гуманитарное образование требует немалых финансовых затрат и расходов на преподавательский состав. Образование рекомендуемого мною типа предполагает наличие небольших классов или хотя бы разделение на группы, в которых студенты смогут обсуждать друг с другом различные идеи и получать подробные комментарии и замечания по многочисленным письменным заданиям. Кроме того, на обсуждение с преподавателями работ каждого студента должно быть отведено значительное время. Европейские преподаватели к такому не готовы и сегодня вряд ли сумеют справиться с этой задачей: их послеуниверситетское профессиональное образование не предполагает обучения азам педагогической деятельности, так как последнюю не принято считать важной составляющей их работы. Напротив, в Соединенных Штатах выпускники университетов работают ассистентами под руководством преподавателей своей кафедры, часто ведут практические занятия или преподают небольшим группам студентов и крайне важной частью их работы считается преподавательский опыт (teaching portfolio), включающий, помимо прочего, рекомендации коллег-преподавателей и оценки, которые дали их курсам студенты. Европейские преподаватели не получают такой систематической подготовки и слишком часто придерживаются того мнения, что заведование кафедрой означает избавление от необходимости оценивать письменные работы студентов. Для отношений между преподавателями и выпускниками университетов также зачастую характерны сохранение дистанции и иерархическая структура.

Даже в тех случаях, когда педагогический коллектив действительно увлеченно работает в рамках модели гуманитарного образования, бюрократы отказываются верить в то, что для полноценной работы такой модели необходимо существование определенного числа преподавательских должностей. Ингела Йозефсон, ректор нового Стокгольмского университета Сёдертёрн, где значительную часть студентов составляют иммигранты, намеревается создать учебный курс под названием «Демократия для всех студентов». Курс призван воплотить в жизнь некоторые обсуждавшиеся в этой книге цели, в том числе его задачей является формирование критического мышления и воспитание граждан мира. Госпожа Йозефсон направила молодых преподавателей университета в США, где они должны были провести год в американских гуманитарных колледжах и овладеть стилем преподавания, необходимым для того, чтобы предложенный ею проект заработал. Однако правительство до сих пор отказывается финансировать создание этого курса, который мыслится как обязательный для всех студентов и предполагает, что студенты будут работать в группах по 20–25 человек. Курс тем не менее уже существует, но в сокращенном виде: он еще не обслуживает всех студентов университета. В то же время энергичные попытки завязать партнерские отношения со стокгольмскими организациями художественного образования – школами театрального искусства, киноведения, танца, циркового искусства и музыки – пока практически не увенчались успехом и так и не получили поддержку государства, а значит, различные виды искусства так и не были включены в образовательную программу Сёдертёрна.

Еще одна проблема, с которой сталкиваются европейские и азиатские университеты, заключается в том, что место новых дисциплин, имеющих особое значение для воспитания достойных граждан демократического государства, четко не определено в структуре университетского образования. Женские исследования, исследования расовой и этнической принадлежности, иудаика, исламоведение – все эти курсы вытесняются на периферию и обслуживают лишь тех студентов, которые уже обладают достаточными знаниями в данной сфере и хотят исследовать ее более подробно. Напротив, в системе гуманитарного образования такие новые дисциплины могут лечь в основу курсов, признанных обязательными для всех студентов; они также могут расширить тот вклад, который гуманитарные науки вносят в преподавание других дисциплин, таких, как литература или история. В отсутствие подобных требований взаимосвязанности курсов новые дисциплины так и остаются на периферии. Очень хорошо помню, как однажды присутствовала на конференции под названием «Religion and Violence against Women» («Религия и насилие в отношении женщин»), организованной программой женских исследований знаменитого Берлинского университета имени Гумбольдта. Программа конференции была великолепна, тема – в высшей степени актуальна. В моем университете аудитория на подобной конференции примерно на 50 % состояла бы из мужчин; столько же мужчин обычно присутствуют на моих курсах, посвященных, к примеру, феминистской философии. Но в аудитории Университета Гумбольдта, помимо нескольких докладчиков, не было ни одного мужчины, кроме посла Швеции в Германии, моего старого друга, которого я и пригласила. Это обычная ситуация для Европы: обязательное требование посещать курс, посвященный женским вопросам, порой остается единственным средством, способным сделать эту тему интересной для молодых мужчин и продемонстрировать им социальную приемлемость интереса к ней.

В то же время ориентация на экономический рост привела к тому, что европейские политические лидеры стали перестраивать университетское образование – как преподавание, так и исследовательскую деятельность – в соответствующем направлении, предполагающем, что каждая дисциплина и каждый исследователь должны вносить свой вклад в рост экономики страны. Обратимся к Великобритании. Со времен Маргарет Тэтчер обычной для гуманитарных факультетов британских университетов практикой стало предоставление правительству, финансирующему все учебные заведения, отчетов о том, как именно проводимые ими исследования и преподаваемые курсы содействуют доходности экономики[93]. Если университет не может подтвердить подобные достижения, правительственное финансирование будет снижено и, как следствие, сократится количество преподавателей и студентов. Могут быть закрыты даже целые факультеты: так случилось с несколькими программами по изучению классической литературы и философии. (В Англии больше не существует института пожизненных преподавательских контрактов, поэтому преподавателя можно уволить в любой момент; тем не менее до сих пор обычной практикой остается перевод преподавателя на должность на другом факультете, где он и работает до достижения пенсионного возраста.) Все эти проблемы тесно связаны с отсутствием в Англии и в целом в Европе[94] модели преподавания гуманитарных наук. В отличие от США, европейские гуманитарные факультеты не могут обосновать свое существование той ролью, которую они играют в преподавании гуманитарных дисциплин, обязательных для всех студентов.

Подчас какие-то факультеты не закрывают, но объединяют с другими подразделениями, вносящими более весомый вклад в получение прибыли. В связи с этим возникает необходимость сделать акцент на тех аспектах реформированного предмета, которые имеют большее отношение к получению прибыли или хотя бы могут казаться таковыми. Объединение философии с политологией, например, вынуждает философию обращать особое внимание на весьма востребованные и такие «дельные» области этой дисциплины, как этика предпринимательства, а не на исследования Платона или навыки логического и критического мышления и размышления о смысле жизни, хотя эти последние имеют куда большую ценность для попыток молодых людей понять себя самих и окружающий их мир. Ключевым словом сегодняшнего дня остается «побуждение» (impact), под которым правительство, очевидно, понимает в первую очередь побуждающее воздействие на экономику.

Академические исследования тоже все в большей степени вынуждены руководствоваться импакт-фактором. Нынешнее британское лейбористское правительство перестроило все исследования, в том числе и гуманитарные, по модели, существующей в естественно-научной сфере. Исследования должны финансироваться за счет грантов, при этом ученым следует самим искать и запрашивать такие гранты, прежде всего обращаясь за ними в правительственные органы. Раньше гуманитарные исследования никогда не финансировались подобным образом; они всегда получали стабильное прямое финансирование, поскольку всем было ясно, что исследования в сфере гуманитарных наук вносят глобальный вклад в улучшение качества человеческой жизни, а не путем тех или иных прикладных открытий. Стандартный контракт преподавателя гуманитарных дисциплин в США включает право на творческий отпуск. Обычно для предоставления такого отпуска ученому необходимо подтвердить, что он будет активно участвовать в научных исследованиях и публиковать работы, однако засвидетельствовать истинность такого рода деятельности должны коллеги ученого, имеющие представление о том, что такое гуманитарные исследования. Британские гуманитарии все еще вынуждены подавать заявки на гранты в государственные агентства, что отнимает много времени и к тому же заставляет отказываться от тех или иных тем исследования, так как агентства, рассматривающие заявки на гранты, заинтересованы в «побуждении» и потому подчас относятся к гуманистическим идеям с большим подозрением. (При этом положение дел в Великобритании – не из худших. В некоторых европейских странах ученые вынуждены подавать заявки на гранты даже для того, чтобы позволить себе сотрудничать со своими собственными выпускниками. В США и во многих других странах такое сотрудничество в области гуманитарных дисциплин обычно финансируется за счет стандартного соглашения между кафедрой и администрацией университета. Так, выпускники могут без каких-либо ограничений продолжать собственное образование вместо того, чтобы оказаться раз и навсегда включенными в «научную группу» одного из своих преподавателей.) Скептически настроенный молодой философ с одного из недавно объединенных факультетов философии и политологии рассказал мне, что в его последней заявке на грант до требуемого объема не хватало шести слов; тогда он шесть раз добавил слово «эмпирический», как бы желая убедить бюрократов в том, что он занимается не просто философией, и его заявка была удовлетворена.

Эти губительные тенденции недавно были оформлены в виде предложенной британским лейбористским правительством новой системы оценки исследовательских проектов, которая называется «Research Excellence Framework» («Система оценки качества исследовательской работы»). В соответствии с новыми принципами рейтинг любого научного исследования на 25 % будет зависеть от импакт-фактора. Известный историк Стефан Коллини представил разгромный анализ предполагаемого воздействия этой системы на состояние гуманитарных наук в статье «Impact on Humanities: Researchers Must Take a Stand Now or Be Judged and Rewarded as Salesmen» («Импакт-фактор в гуманитарных науках: ученые должны постоять за себя или их будут судить и поощрять так же, как коммивояжеров»). (Автор статьи отмечает, что ответственность за высшее образование в Великобритании сегодня несет Министерство предпринимательства: такова удручающая реальность.) Коллини выражает обеспокоенность отсутствием протеста против использования опошляющей лексики, которая уподобляет научные исследования мелкой торговле: «Возможно, мы уже не способны осознать… всю нелепость предложения, состоящего в том, чтобы оценивать качество образования в том числе и в терминах количества “внешних пользователей исследования” или многообразия импакт-индикаторов». По мнению Коллини, преподаватели гуманитарных наук обязаны настаивать на том, что их исследования – это «набор методов для получения представления о деятельности человека во всех свойственных ей полноте и разнообразии» и именно в этом заключается их ценность. В отсутствие подобного протеста британские гуманитарии будут тратить все больше и больше времени на то, «чтобы, подобно коммивояжеру, ходить от двери к двери, предлагая упрощенные варианты своей “продукции”, от раза к разу все более ориентированной на рыночный спрос»[95].

Британские гуманитарии признавались мне: проблема отчасти заключается в том, что правительство при оценке заявок на гранты игнорирует гуманистические ценности; частные фонды оказываются более разборчивыми. И тем не менее ученые – вполне справедливо по-моему – полагают, что система подачи заявлений на гранты, отлично работающая в области естественных наук, остается непригодной для гуманитарной сферы и искажает задачи гуманитарного образования, поэтому они опасаются за будущее гуманитарных наук, зависящее от разрозненных и не обладающих большим влиянием благотворителей. Ситуация в Великобритании типична для современного положения дел в Европе в целом.

В Индии дискредитация гуманитарных наук началась уже давно, после того как Неру назвал естественные науки и экономику основой будущего страны. Несмотря на любовь к поэзии и литературе, пронизывающую все его политические выступления, Неру полагал, что эмоциональное и творческое восприятие должно уступить место естествознанию, и в Индии эти взгляды одержали верх[96]. Некоторые гуманитарные дисциплины теперь не существуют вовсе. Например, в индийских университетах нет такого учебного предмета, как сравнительное религиоведение и история религии. Преподавание других дисциплин, например, философии, долгое время оставалось неубедительным, поэтому эти дисциплины сегодня совершенно не востребованы и способные молодые люди не испытывают интереса к этим областям знания, ведь философия уже давно воспринимается как что-то канувшее в Лету и связанное с традиционной религией, а потому непопулярное. Престижными дисциплинами считаются естественные науки, инженерное дело и экономика, а также – в определенной степени – эмпирическая политология.

Самый высокий конкурс на поступление демонстрируют институты технологий и управления, которые предлагают лишь техническое образование (помимо недавно включенных в программу обязательных общеобразовательных курсов). Видный исследователь, индус по происхождению, работающий в моем университете и получивший образование в Индийском технологическом институте в Дели, описывал опыт своей учебы как «деобразование» (de-education), имея в виду, что внимание студентов сосредоточивается исключительно на получении предпрофессиональных навыков, при этом их отвращают от изучения независимых методов исследования. Более того, по его словам, подобная узкая специализация начинается задолго до вузов. Для поступления в технологический институт нужно успешно сдать общегосударственные экзамены, поэтому в такие институты приезжают учиться со всей страны. Большинство поступающих с детства были приучены к мысли о том, что целью образования является получение хорошей работы. Мысль же о том, что следует изучать предметы, способные воспитать человека как активного и мыслящего гражданина своей страны, никогда не приходила в голову таким людям. Как я уже говорила (и с этим согласны мои коллеги, специализирующиеся в области естественных наук), гуманитарные дисциплины, от изучения которых студенты на самом деле получают удовольствие, временно и частично восполняют узость специализации всего остального образования, однако, в силу общей структуры предлагаемых студентам стимулов, их воздействие редко сохраняется надолго.

А как же обстоят дела с междисциплинарным университетом, который был учрежден Тагором, само название которого – «Вишва-Бхарати» – отсылает ко всему миру? Этому университету не хватало средств для существования, и он обратился за помощью к государству. Ценой, которую пришлось заплатить за финансовую поддержку, стала потеря независимости, и университету пришлось отказаться от своей уникальной программы гуманитарных предметов. Сегодня это такой же университет, как и многие другие; к тому же качество предлагаемого в нем обучения не дотягивает до уровня большинства индийских университетов.

Пусть это и не имеет отношения к моей теме, однако я хочу заметить, что нам в США следует быть благодарными существующим в нашей стране традициям поощрения благотворительности в отношении гуманитарных наук, в силу чего возможна и финансовая поддержка гуманитарного образования. (Даже наиболее влиятельные американские государственные университеты, такие как Мичиганский или Калифорнийский, все в большей мере зависят от частных пожертвований.) Такая система сложилась без нашего участия и нашего осознанного выбора, однако нам следует радоваться тому, что она существует и все мы можем на нее положиться.

Сотрудники университета, где я работаю, например, не должны униженно отчитываться перед бюрократами, не испытывающими совершенно никакого сочувствия к нашей исследовательской работе. Напротив, мы отчитываемся перед состоятельными выпускниками нашего же университета, образовательные ценности которых во многом совпадают с нашими собственными, поскольку все эти люди, вне зависимости от того, чем они занимаются в жизни, умеют ценить то гуманитарное образование, которое получили. Им нравится игра ума, и они хотят, чтобы и другие люди могли ею наслаждаться. Любой иной стране было бы нелегко прийти к нашей системе образования: ведь основу американской системы образования составляют гуманитарные дисциплины, которые входят в программу младших курсов учебных заведений и предполагают внимательное отношение преподавателей к студентам (а именно это люди ценят и хотят передать грядущим поколениям), а также налоговые льготы для филантропов и давняя культура благотворительной деятельности. На создание подобной системы в другой стране ушло бы много лет. (Сегодня Великобритания предпринимает подобные попытки, однако не ясно, насколько успешными они окажутся.) Мы, американцы, можем быть благодарны за предоставленную нам счастливую возможность, хотя наши политические деятели вовсе не ценят гуманитарные науки больше, чем политические деятели в других странах мира.

Но даже и в США, стране, представляющейся надежным оплотом гуманитарного образования, возникают тревожные тенденции. У нас в Чикагском университете, например, предметом пылких дискуссий стали недавно переизданные брошюры для абитуриентов, проиллюстрированные только такими фотографиями, на которых студенты работают в идеально оснащенных лабораториях. Фотографий, на которых студент просто сидит и думает, в брошюре не оказалось. Во время экскурсий по кампусу группы обходят стороной традиционные бастионы гуманитарного образования и внимательно осматривают лишь зоны, имеющие отношение к медицине, естественным наукам и предпрофессиональной подготовке[97]. Очевидно, кто-то полагает, что наш университет покажется абитуриентам более привлекательным, если продемонстрировать, что он не уделяют слишком большое внимание философии, литературе, истории и прочим предметам, которые, согласно сложившейся традиции, всегда играли важную роль в учебной программе Чикагского университета.

Университеты во всем мире обладают неоспоримыми достоинствами, но не следует забывать и об их значительных проблемах. Они не воспитывают из молодых людей достойных граждан так хорошо, как им следовало бы это делать, пусть даже некоторые университеты и демонстрируют значительные успехи на этом поприще.

И наоборот, все страны мира уделяют крайне незначительное внимание воспитанию качеств достойного гражданина в самый важный в жизни ребенка период, который в США называют «K-12»[98]. Требования мировой рыночной экономики вынуждают педагогов сосредоточиться на развитии навыков в естественно-научной и технической сфере: считается, что только эти навыки имеют существенное значение; гуманитарные же науки и искусство все чаще признаются бессмысленной роскошью, от которой следует отказаться, дабы обеспечить конкурентоспособность государства (неважно, идет ли речь об Индии или США). При этом считается, что гуманитарные науки и различные виды искусства в объеме, остающемся предметом общенациональных дискуссий, подлежат реструктурированию по аналогии с техническими навыками, освоение которых можно проверить количественными многовариантными тестами. Однако такие тесты обычно не учитывают ни творческие способности, ни навыки критического осмысления, необходимые для гуманитарного образования.

Государственное тестирование в США (в рамках закона «No Child Left Behind Act» (NCLB) – «Ни одного отстающего ребенка») уже сумело ухудшить – как всегда бывает в случае с государственным тестированием – положение, поскольку при помощи количественных многовариантных тестов нельзя проверить развитость критического мышления, способности к сочувствию или качеств достойного гражданина мира. (Вообразите, как при помощи стандартного теста можно было бы оценить знания мировой истории: пришлось бы опустить все то, что я говорила о способностях анализировать факты и историографии, то есть критически осмыслять различные варианты изложения событий.) «Натаскивание на тест», все чаще встречающееся в государственных школах, создает атмосферу, благоприятствующую пассивности учащегося и рутинизации деятельности педагога. Творческий подход и опора на индивидуальность, присущие наиболее выдающимся методикам гуманитарного образования, не имеют в этом случае шансов. В ситуации, когда тестирование определяет всю суть учебного процесса, формы взаимодействия ученика с учителем, не относящиеся к стандартной проверке, скорее всего, будут полностью вытеснены. Если страна, подобно Индии, стремится завладеть большей долей рынка или, подобно США, борется за сохранение рабочих мест, воображение и критические способности представляются бесполезными, и к ним относятся все с большим презрением. Учебные программы повсеместно лишаются своих гуманитарных составляющих, тон задает механическое заучивание.

Заметим, что одну часть проблемы составляет содержание образования, а другую – методика преподавания. Из содержания учебных курсов исключаются материалы, содействующие развитию воображения и тренировке критических способностей, и их место занимают материалы, имеющие прямое отношение к подготовке к тестированию. Помимо сдвига в содержании образования происходит еще более пугающий сдвиг в методике: это отказ от обучения, развивающего у учеников способности к формулированию вопросов и формированию у них чувства личной ответственности, в пользу механической зубрежки, нацеленной на получение хороших результатов при тестировании.

Закон NCLB появился в связи с реально существующей проблемой: для наших школ характерно огромное неравенство, и одни дети имеют гораздо более широкие образовательные возможности, чем другие. Как нам следует поступить в ситуации, когда мы полагаем, что общегосударственная система оценивания обеспечит большее равенство доступа к образованию, но при этом отказываемся от существующей формы такого оценивания по причинам, которые я уже привела выше? Создать точную, качественную форму общегосударственного тестирования невозможно. Конечно, в прежние годы в стране имелись все составляющие для ее создания. В потрясающей и не так давно изданной книге «Grading Education: Getting Accountability Right» («Аттестация образования: правильность оценивания») Ричард Ротштейн и его соавторы предлагают иерархическую программу, действующую на федеральном уровне и на уровне каждого штата, которая позволяет проверить различные когнитивные и поведенческие навыки куда более продуманным способом, чем это делается в рамках закона NCLB. Эта программа, в частности, уделяет особое внимание формированию навыков, необходимых каждому достойному гражданину[99]. Эта здравая и дельно написанная книга представляет собой прекрасную отправную точку для начала действительно необходимой общенациональной дискуссии, посвященной вопросам отчетности.

Хотя я только что раскритиковала британский подход к гуманитарным дисциплинам на университетском уровне, мне представляется очевидным, что в британской старшей школе дела с оцениванием уровня образования обстоят лучше, чем в наших[100]. Экзамены на получение аттестата о среднем образовании (бывший уровень O[101]) и экзамены уровня A[102], которые учащиеся сдают по многим предметам во время учебы в школе, заключаются в написании эссе. Эти эссе затем читают несколько экзаменаторов, которые оценивают работы школьников так же, как принято оценивать работы студентов. Философия как предмет старшей школы приобретает все большую популярность; при этом философы говорят о том, что на школьных экзаменах по этой дисциплине речь идет вовсе не о какой-то ужасной пародии на науку (то есть, к примеру, не о знании фактов о жизни и доктрине знаменитых философов), а действительно о проверке навыков сократической дискуссии, способности анализировать и критически размышлять о самых разных философских вопросах. Тестирование по другим предметам также остается масштабным и качественным. Таким образом, тестирование может быть достойным и учитывать общечеловеческие ценности. Хороший педагог, умеющий оценить работу своих учеников в классе, сумеет разработать тест для количественного измерения того, что необходимо оценить. Единственная проблема заключается в том, что подобное тестирование окажется куда более дорогим, чем стандартное, и к тому же мы будем вынуждены уделять особое внимание подбору компетентных экзаменаторов, которым придется хорошо платить, а об этом сегодня никто не желает думать.

У администрации Обамы есть возможность изменить существующие принципы работы, предложить более глубокую концепцию образования и, при желании, более глубокую и качественную концепцию оценки его результатов. Собственная система ценностей президента Обамы, вероятно, заставит его высказаться в поддержку подобных изменений: известно, что он всегда стремится выслушать и проанализировать доводы, относящиеся ко всем аспектам проблемы; к тому же он заявляет о своей крайней заинтересованности в эмпатии – качестве, которое, по его словам, необходимо любому человеку, в том числе и занимающему столь высокую должность, как позиция судьи в Верховном суде США. Очевидно, собственное образование Обамы обладало всеми теми характеристиками, которые я возвеличиваю в этой книге, и воспитало человека, способного критически мыслить и работать со значительным объемом информации при осмыслении самых разных проблем современного мира; человека, постоянно демонстрирующего способность к тому, чтобы поставить себя на место многих других людей, и, как следствие, умеющего анализировать собственные поступки и свою жизнь. Вероятнее всего, значительную роль в этом сыграла семья Барака Обамы, однако и без влияния школ здесь тоже не обошлось. Мы знаем, что, когда дело дошло до высшего образования, Обама выбрал два учебных заведения, известных своей приверженностью модели гуманитарного образования: превосходный гуманитарный Оксидентал-колледж и Колумбийский университет. Учебная программа этого последнего в области гуманитарных наук знаменита широтой охвата и увлекательной, активной манерой подачи материала.

И тем не менее, по крайней мере до сих пор, президент Обама не давал никаких оснований полагать, что он действительно поддерживает гуманитарное образование или идею о реформировании государственного образования и о расширении его гуманитарной составляющей. На пост министра образования был назначен Арне Дункан, и этот выбор Обамы не внушает доверия, ведь в период, пока Дункан работал руководителем системы государственных средних школ Чикаго, финансирование гуманитарных и художественных дисциплин резко сократилось. Все говорит о том, что государство вовсе не планирует сокращать объемы общегосударственного тестирования, предусмотренного по закону NCLB; наоборот, эти объемы предполагается увеличить. В своих выступлениях, посвященных теме образования, президент Обама справедливо обращается к проблеме равенства и говорит о важности возможности воплощения в жизнь «американской мечты». Однако для воплощения мечты нужны сами мечтатели – образованные, умные, толковые люди, способные критически осмысливать альтернативные решения и ставить перед собой амбициозные цели. Желательно, чтобы цели эти зиждились не только на стремлении к личному успеху или даже общегосударственному процветанию, но еще и на уважении человеческого достоинства и на тяготении к демократической дискуссии.

Однако до сих пор, вместо заинтересованности в достижении указанных мною важных и благородных целей, президент Обама акцентировал внимание на вопросах личного благосостояния граждан и общегосударственного экономического развития и процветания и утверждал, что необходимое нам образование должно служить обеим этим целям.

«В Америке экономическое развитие и успехи в образовании всегда шли рука об руку», – настаивает он и говорит о том, что следует оценивать все новые образовательные проекты в зависимости от того, насколько хорошо они «работают», и, вероятно, от того, насколько они соответствуют обозначенным президентом целям. Обама выступает в защиту ранней коррекции поведения детей, полагая, что «на каждый доллар, который мы вкладываем в эти программы, мы получаем обратно почти 10 долларов, сэкономленных благодаря снижению уровня преступности и государственных расходов на социальные пособия и на здравоохранение». Ни разу на протяжении всего своего достаточно долгого выступления он не упомянул о демократических целях, выделенных мною. О критическом мышлении сказал лишь однажды, да и то в связи с качествами, обеспечивающими эффективность предпринимательской деятельности. Президент уверен в необходимости разработки тестов способных оценить, «обладают ли ученики навыками, необходимыми XXI в., такими как способность к разрешению проблем и критическое мышление, предприимчивость и креативность». Эта единственная отсылка к гуманитарным дисциплинам в речи, в целом превозносящей достижения естественных наук и технологий, очевидно, представляет собой явную аллюзию, указывающую на роль определенных навыков в развитии предпринимательства. При этом предложенная система оценивания – усиленный вариант тестов, предусмотренных законом NCLB, – четко демонстрирует, что гуманитарные дисциплины вовсе не составляют суть данного предложения[103].

Еще более противоречивым мне представляется тот факт, что президент Обама в своем выступлении не раз превозносит успехи дальневосточных государств, таких как Сингапур, которые, по его мнению, опередили нас в том, что касается технического и естественно-научного образования. Причем успехи их превозносятся в манере, не предвещающей ничего хорошего:

«Они тратят меньше времени на обучение тому, что не имеет значения, и больше на то, значение чего, наоборот, велико. Они готовят своих детей не только к учебе в старшей школе или в колледже, но к профессиональной деятельности. Мы этого не делаем». Иначе говоря, «то, значение чего… велико» следует полагать синонимом подготовки к профессиональной деятельности. Среди целей, на которые следует тратить время, ни разу не упоминается наполненная смыслом жизнь или воспитание уважающих друг друга, предупредительных граждан. После этой речи Обамы сложно не прийти к выводу о том, что в круг не имеющего значение попадают именно те гуманитарные ценности, которые эта книга отстаивает как основу здорового демократического общества[104].

Для американской системы государственного бесплатного образования свойственно огромное неравенство. Соображение о том, что общегосударственное тестирование предложит решение этой проблемы, весьма заманчиво. Тем не менее проблему неравенства нельзя решить за счет тестирования, на самом деле создающего ситуацию, когда ни один ребенок не имеет возможности получить образование, которое поощряло бы его развитие или воспитание у него качеств достойного гражданина.

А что же Индия? Я уже говорила о том пренебрежении, с которым в Индии относятся к преподаванию гуманитарных дисциплин на университетском уровне. Примерно такое же положение дел характерно для начальных и средних школ, во многом зависящих от доминирующих социальных норм и общегосударственных тенденций. Школа Тагора в Шантиникетане все еще существует, однако следует понимать, что в нынешней атмосфере внимание к различным видам искусства делает это учебное заведение совершенно не популярным. Эта школа, прежде в высшей степени востребованная и принимавшая в своих стенах самых талантливых молодых людей со всей Индии (для Индиры Ганди, дочери Джавахарлала Неру, учеба здесь стала единственным действительно счастливым периодом обучения), сегодня считается учебным заведением для проблемных учеников, и родители не стремятся отправить туда своих детей. Такая школа не дает подготовку, которая необходима для успешного поступления в институты технологий и управления. И в то же время педагоги в тех же самых институтах жалуются на недостаточную гуманитарную подготовку студентов.

Таким образом, гуманитарное образование находится в еще большем упадке, чем прежде, когда его положение тоже было весьма непрочным. А что же с методикой преподавания? Во всей стране уже на протяжении десятилетий доминирует механическое заучивание материала. В некотором смысле вовсе не удивителен тот факт, что страна, стремящаяся перейти от низкого уровня грамотности к массовой грамотности, сосредоточивается на зубрежке и пренебрегает развитием способностей каждого отдельного ученика задавать вопросы, анализировать факты и мыслить образами. Такой результат становится еще более понятным, если вспомнить, что во времена колониализма преобладало именно механическое заучивание материала. Во всех школах, куда ненадолго попадал Тагор и откуда он стремился поскорее сбежать, учеба сводилась к тупой зубрежке, что и заставило его задуматься о создании совершенно другого учебного заведения. Однако понять – не значит оправдать. Я много раз слышала, как американцы индийского происхождения жаловались на бессмысленность полученного ими образования по сравнению с тем прекрасным образованием, которое, как они видят, получают их дети в США.

Таким образом, в государственных школах Индии превалирует механическое заучивание. Кроме него, для этих школ характерны и другие признаки упадка: в некоторых штатах Индии учителя в 20 % случаев вовсе не выходят на работу[105]. Столь же пагубна для детей и печально известная практика частных уроков, когда учителя за отдельную плату обучают детей из зажиточных семей дома, после уроков в школе. Подобная практика приучает педагогов к тому, что в течение школьного дня они ведут занятия из рук вон плохо. Кроме того, учителя крайне редко пытаются использовать на уроках какие-либо новшества, побуждать детей к учебе. Основной задачей школы остается зазубривание множества фактов, которые помогут детям успешно сдать общегосударственные экзамены.

По странному стечению обстоятельств такая практика распространена в государственных начальных и средних школах, то есть именно в тех местах, где ученикам, казалось бы, повезло учиться, а значит, они должны со временем овладеть грамотой и имеют вполне реальную возможность добиться в будущем весомого положения в обществе. (Уровень грамотности в Индии в целом до сих пор составляет примерно 50 % для женщин и 65 % для мужчин; иначе говоря, любой индиец, получивший хотя бы среднее образование, уже оказывается на особом положении.) При этом тем, кто остается на «дне» общества, зачастую предлагают куда более многообещающие программы. Существуют тысячи образовательных проектов по борьбе с безграмотностью, их финансируют неправительственные организации, они обучают основам чтения, письма и счета. Мне хорошо известны лишь проекты работы с женщинами и девочками, однако существует великое множество подобных программ. Все их объединяет изобретательность и свобода воображения. Работающие женщины и девочки не придут учиться, если не получат от учебы что-то весомое; и потому главными качествами преподавателей должны быть изобретательность, сердечность и готовность к экспериментам. Учителя используют на занятиях рисунок, танец и музыку; они предлагают ученикам составить карту иерархических отношений в их деревне и обсудить ее или подумать о том, как добиться более выгодных условий аренды от хозяев, на которых те работают в качестве издольщиков. Учителя передают ученикам восторг от того, чем они совместно занимаются (мало кому из учителей в государственных школах удается добиться того же).

Такие программы доказывают, что исправить безрадостное положение искусства и гуманитарных наук помогут, прежде всего, затраты на образование и подготовку кадров. Деньги важны, однако куда важнее заинтересованность людей и мощная поддержка таких программ.

Американцы же на примере государственных индийских школ могут заглянуть в свое будущее. Именно таким будет наше будущее, если мы не свернем с пути «натаскивания на тесты», не перестанем пренебрегать занятиями, способными пробудить разум ребенка и продемонстрировать ему связь между учебой и повседневной жизнью за пределами школы. Нам следует осознать всю опасность того, что наши собственные школы, по иронии судьбы, быстро и безоглядно движутся назад, в направлении индийских стандартов обучения, а вовсе не вперед.

В эпоху, когда люди начали требовать введения демократического самоуправления, системы образования во всем мире были реформированы. Их целью стало воспитание человека, способного достойно функционировать в рамках жесткой и требовательной новой формы правления: миру был нужен не образованный джентльмен, обладающий знаниями о многовековом опыте своих предков, но активный, разборчивый, мыслящий и сочувствующий член сообщества равных; человек, проявляющий взаимопонимание и уважение к оппоненту при обмене идеями и мнениями, при взаимодействии с людьми, имеющими самый разный жизненный опыт. Образовательные теории Руссо, Песталоцци, Фрёбеля, Олкотта и Тагора во многом различались, однако все эти мыслители были согласны с тем, что пассивная педагогика прошлого мало сделала для людей будущего и для сохранения институтов общественного участия потребуется новое понимание личной вовлеченности и новый – переломный – уровень свободы.

Сегодня мы продолжаем утверждать, что испытываем симпатию к демократии и самоуправлению. Мы также полагаем, что ценим свободу слова, уважаем разнообразие культур и понимаем других людей. На словах одобряя эти идеи, мы совершенно не задумываемся над тем, что следует делать, чтобы передать их следующим поколениям и обеспечить их долговечность. Погоня за материальными ценностями сбивает нас с толку, и мы все чаще требуем, чтобы образование порождало людей, способных извлекать материальную прибыль, а вовсе не мыслящих граждан своей страны. Необходимость сокращения затрат заставляет нас отказываться как раз от тех составляющих образования, которые играют важнейшую роль в сохранении здорового общества.

Что мы получим, если существующие тенденции продолжат развиваться? Целые государства людей, имеющих хорошее техническое образование и не способных критиковать авторитеты; алчных добытчиков, у которых нет воображения. Как заметил Тагор, это будет самоубийством души. Что может быть более пугающим? Конечно, если взглянуть на историю индийского штата Гуджарат, который очень долгое время шел по описанному пути (государственные школы не прививали ученикам способностей к критическому мышлению и работали лишь над обучением техническим навыкам), мы ясно увидим, что группу покорных инженеров можно превратить в убийственное орудие, способное воплотить в жизнь самую что ни на есть кошмарную расистскую и антидемократическую политику. (В 2002 г. праворадикальные индуисты под влиянием пропагандистских идей, которые им прививались в школах (например, Гитлер в изданных штатом учебниках по истории изображался героем) убили не менее 2000 мусульман. Этот случай геноцида осудили все страны мира; главе правительства штата, который во многом потворствовал происходящему и способствовал возбуждению религиозной ненависти, было отказано в визе в США[106].) Как же избежать этого пути?

Демократии присущ гигантский потенциал, мощь ума и воображения. Но она также склонна к серьезным ошибкам аргументации, к ограниченности, опрометчивости, небрежности, эгоизму, зацикленности. Образование, нацеленное исключительно на достижение экономической эффективности в рамках мирового рынка, лишь увеличивает эти недостатки, воспитывает алчность и тупость, технический профессионализм и покорность, то есть качества, угрожающие самому существованию демократии и безусловно препятствующие созданию достойной мировой культуры.

Если, как я и полагаю, реальное столкновение цивилизаций означает столкновение в душе каждого отдельного человека, когда алчность и нарциссизм вступают в борьбу с уважением и любовью, то быстрое поражение в этой борьбе ждет все современные общества, поскольку они поощряют силы, рождающие жестокость и обесчеловечивание, и отворачиваются от сил, способных создать культуру равенства и взаимного уважения. Если мы не выступим в защиту гуманитарных наук и искусства, они будут забыты – ведь они не приносят денег. Однако они делают нечто куда более ценное: они создают мир, в котором хочется жить; людей, которые способны видеть в окружающих полноценных членов общества, обладающих собственными мыслями и чувствами и заслуживающих уважение и сострадание, и государства, которые способны преодолеть страх и подозрительность и предпочесть им дискуссию, основанную на взаимном уважении и оперирующую обоснованными доводами.

Примечания

1

Cambridge, MA: Harvard University Press, 1997. – Примеч. ред.

2

Видите, Марта, я все еще якобинка (фр.). – Примеч. пер.

3

См.: http://www2.ed.gov/about/bdscomm/list/hiedfuture/reports/pre-pub-report.pdf. Существует и весьма важный ответный отчет – «Значение обучения в колледже для новой глобальной эпохи» («College Learning for the New Global Century»); см.: http://www.aacu.org/leap/documents/Global-Century_final.pdf. Он опубликован в Вашингтоне, округ Колумбия, в 2007 г. Национальным советом лидеров по вопросам гуманитарного образования и будущего Америки при Ассоциации американских колледжей и университетов. В целом я согласна с рекомендациями этого последнего отчета (и это неудивительно, поскольку принимала участие в его подготовке). – Здесь и далее примечания автора, если не оговорено другое.

4

Впервые я исследовала эти способности в своей книге; см.: Nussbaum M. Citizens of the World: A Classical Defense of Reform in Liberal Education. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1997. Эта книга была посвящена исключительно достижениям американского высшего образования, а точнее – той доле общего образования, без которой не обойтись высшему.

5

Один из важных проектов, посвященных этим составляющим базового естественно-научного образования, это «Калейдоскоп» – Project Kaleidoscope (PKAL); см.: www.pkal.org.

6

О взаимосвязи образования и преуспевания см.: Brighouse H. On Education. N.Y.: Routledge, 2006; см. также упоминавшийся выше отчет Национального совета лидеров по вопросам гуманитарного образования и будущего Америки и дискуссию на тему саморазвития в кн.: Appiah K.A. The Ethics of Identity. Princeton: Princeton University Press, 2005.

7

Переводы текстов конституций приводятся по кн.: Конституции зарубежных государств: учеб. пособие / сост. проф. В.В. Маклаков. 4-е изд., перераб. и доп. М.: Волтерс Клувер, 2003. – Примеч. ред.

8

См. сайт ООН: http://www.un.org/ru/documents/decl_conv/declarations/declhr.shtml. – Примеч. ред.

9

Это особенно явно продемонстрировано в кн.: Drèze J., Sen A. India: Development and Participation. N.Y.; Oxford: Oxford University Press, 2002; см. также более раннее ее издание: Drèze J., Sen A. India: Social Development and Economic Opportunity. N.Y.; Oxford: Oxford University Press, 1996. В книге использованы данные исследований индийских штатов, выбравших для себя различные политические стратегии: часть штатов предпочла способствовать экономическому росту без прямой поддержки систем здравоохранения и образования, другая часть выбрала непосредственное государственное регулирование состояния этих систем (в соответствии с Конституцией Индии, поддержкой этих систем должны заниматься сами штаты). Данные полевых исследований представлены в кн.: Drèze J., Sen A. (eds). Indian Development: Selected Regional Perspectives. Delhi; N.Y.; Oxford: Oxford University Press, 1997.

10

См.: Drèze J., Sen A. India: Development and Participation…

11

В соответствии с Конституцией Индии, рабочие места в сфере здравоохранения и образования находятся под контролем штата; поэтому правительство страны не может напрямую способствовать развитию этих областей.

12

В ст. 21 Конституции Индии говорится лишь о жизни и личной свободе, однако позднее понятие «жизнь» стало означать «жизнь, позволяющая сохранять человеческое достоинство». Конституция ЮАР зашла гораздо дальше, придав конституционную форму основным правам на социальную помощь.

13

См.: Tagore R. Nationalism. N.Y.: Macmillan, 1917 [см. также рус. пер.: Тагор Р. Национализм / пер. с англ. А. Шклявер. Берлин, 1921; Тагор Р. Национализм / пер. с англ. И.Я. Колубовского, М.И. Тубянского. Пг., 1922. – Примеч. ред.].

14

См. подробнее: Nussbaum M. The Clash Within: Democracy, Religious Violence, and India's Future. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2007. Ch. 8.

15

См.: Nussbaum M. Violence on the Left: Nandigram and the Communists of West Bengal // Dissent. 2008. Spring. P. 27–33.

16

Так, в Западной Бенгалии деятели искусства раньше других выступили против политики правительства по выселению сельскохозяйственных рабочих с их земель без переобучения и без предоставления им новых рабочих мест; см.: Nussbaum M. Violence on the Left…

17

Перевод П.Д. Первова. Цит. по: Руссо Ж.-Ж. Эмиль, или О воспитании // Руссо Ж.-Ж. Педагогические сочинения: в 2 т. Т. 1. М.: Педагогика, 1981. С. 223. – Примеч. ред.

18

Перевод А. Грузберга. Цит. по: Винникотт Д.В. Некоторые мысли о значении слова «демократия» // Винникотт Д.В. Семья и развитие личности. Мать и дитя. Екатеринбург: Литур, 2004. С. 235. – Примеч. ред.

19

История индоевропейских языков свидетельствует о том, что индийцы, вероятнее всего, пришли в Индию откуда-то еще. (Если на этой территории и существовало действительно коренное население, то им были дравиды, жители юга Индии.) Мусульмане и христиане пришли извне, позднее и в малых количествах; при этом большинство современных индийских мусульман и христиан происходят от приверженцев индуизма, обратившихся в другую веру. В любом случае, следует решительно отвергать идею о том, что дата прибытия в то или иное место – 1500 г. до н. э., например, в противопоставление 1600 г. н. э. – позволяет кому-то претендовать на более широкие права, чем у остальных граждан.

20

См. мое обсуждение телевизионной версии «Махабхараты» и «Рамаяны» в кн.: Nussbaum M. The Clash Within… Сh. 5. Совершенно иной подход к «Махабхарате» в рамках размышлений о современном обществе см. в кн.: Gurcharan Das. The Difficulty of Being Good: On the Subtle Art of Dharma. Delhi: Penguin, 2009; L.: Penguin, 2010; N.Y.: Oxford University Press, 2010. Об авторе этой книги см.: Nussbaum M. The Clash Within… Ch. 2.

21

Подробные доводы в защиту этой идеи я привожу в кн.: Nussbaum M. Upheavals of Thought: The Intelligence of Emotions. Cambridge: Cambridge University Press, 2001. Ch. 4.

22

Подробнее об исследовании стыда и отвращения см. в кн.: Nussbaum M. Hiding from Humanity: Disgust, Shame, and the Law. Princeton: Princeton University Press, 2004.

23

Об этой экспериментальной работе см. подробнее в кн.: Nussbaum M. Hiding from Humanity…

24

Эксперименты психолога Пола Розина (Paul Rozin) явно продемонстрировали наличие разрыва между отвращением и чувством опасности; см. подробнее в кн.: Nussbaum M. Hiding from Humanity…

25

См.: Nussbaum M. Hiding from Humanity… Сh. 2, 4. В том, что касается психологии, мое мнение во многом основано на представлениях и доводах Д. Винникотта.

26

Могла ли некогда любимая детская сказка братьев Гримм «Гензель и Гретель», вошедшая в моду благодаря одноименной опере Э. Хумпердинка, ученика Вагнера, желавшего воспеть чистоту немецкого народа, лечь в основу фантазий, которые позднее (вероятно, неосознанно) привели к выбору именно такого способа массового уничтожения людей? В финале оперы светловолосые немецкие дети сжигают ведьму в печи и радостно славят свое освобождение от злых чар.

27

См.: Waal Frans de. Good Natured: The Origins of Right and Wrong in Humans and Other Animals. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1996.

28

См.: Batson C. Daniel. The Altruism Question. Hillsdale, NJ: Lawrence Erlbaum, 1991.

29

Cм.: Langford Dale J. et al. Social Modulation of Pain as Evidence for Empathy in Mice // Science. 2006. No. 312. P. 1967–1970.

30

См.: Clark C. Misery and Company: Sympathy in Everyday Life. Chicago: University of Chicago Press, 1997.

31

См.: Kindlon D., Thompson M. Raising Cain: Protecting the Emotional Life of Boys. N.Y.: Ballantine, 1999.

32

Краткое изложение опытов С. Милгрэма и С. Аша см. в кн.: Zimbardo Ph. The Lucifer Effect: How Good People Turn Evil. L.: Rider, 2007. P. 260–275 [см. также рус. пер.: Зимбардо Ф. Эффект Люцифера. Почему хорошие люди превращаются в злодеев. М.: Альпина нон-фикшн, 2013. Гл. 20. – Примеч. науч. ред.].

33

См.: Browning Christopher R. Ordinary Men: Reserve Police Battalion 101 and the Final Solution in Poland. N.Y.: HarperCollins, 1993.

34

См.: Zimbardo Ph. The Lucifer Effect… P. 283–285 [см. также: Зимбардо Ф. Эффект Люцифера… Гл. 20. – Примеч. науч. ред.].

35

См. мой обзор в: Times Literary Supplement. 2007. October 10. P. 3–5.

36

Я и в этом случае основываюсь на описании различных экспериментов, предложенном Ф. Зимбардо.

37

Перевод М.С. Соловьева. Цит. по: Платон. Апология Сократа // Суд над Сократом. Сборник исторических свидетельств / сост. А.В. Кургатников. СПб.: Алетейя, 1997. С. 69. – Примеч. ред.

38

Там же. С. 82. – Примеч. ред.

39

См.: Nussbaum M. Cultivating Humanity: A Classical Defense of Reform in Liberal Education. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1997. Ch. 1.

40

См.: Gladwall M. Outliers: The Study of Success. N.Y.: Little, Brown, and Co., 2008 [см. также рус. пер.: Гладуэлл М. Гении и аутсайдеры. Почему одним все, а другим ничего? М.: Юнайтед Пресс, 2010. – Примеч. науч. ред.].

41

См.: Nussbaum M. Cultivating Humanity… Ch. 1, 8.

42

См.: Dewey J. Froebel’s Educational Principles // Dewey J. The School and Society and The Child and the Curriculum. Chicago: University of Chicago Press, 1990. P. 116–131.

43

См.: Dewey J. The Psychology of Elementary Education // Dewey J. The School and Society… P. 112–115.

44

См.: Dewey J. The School and Society… P. 20–22. Дьюи демонстрирует, какое количество сложных вопросов по истории, экономике и естественным наукам можно сформулировать, отталкиваясь от внешне простой задачи по изготовлению хлопковой нити.

45

Dewey J. The School and Society… P. 19.

46

Cм.: Nussbaum M. Land of My Dreams: Islamic Liberalism under Fire in India // Boston Review. 2009. 34 (March – April). P. 10–14.

47

См.: O’Connell K.M. Rabindranath Tagore: The Poet as Educator. Kolkata: Visva-Bharati, 2002.

48

Впервые: Mill J.S. Auguste Comte and Positivism. L.: Westminster Review, 1865.

49

См.: Bhatia V. (ed.). Rabindranath Tagore: Pioneer in Education. New Delhi: Sahitya Chayan, 1994.

50

Письменная принадлежность. – Примеч. ред.

51

Перевод Е. Быковой. Цит. по: Тагор Р. Как обучали попугая // Рабиндранат Тагор. Собр. соч.: в 12 т. Т. 10. М.: Художественная литература, 1965. С. 371–374. – Примеч. ред.

52

Цит. по: O’Connell K.M. Rabindranath Tagore…

53

Мария Монтессори (1870–1952), великий педагог, последовательница Песталоцци и постоянная собеседница Тагора, оставила поминутные предписания для организации учебного школьного дня, поэтому ее последователи во всем мире обладают руководством, которое позволяет контролировать применение предложенной ею методики образования.

54

См.: Matthews G. Philosophy and the Young Child. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1982; Matthews G. Dialogues with Children. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1984.

55

См.: Lipman M. Harry Stottlemeier’s Discovery. Montclair, NJ: Institute for the Advancement of Philosophy for Children, 1982. P. 1–14.

56

Cм.: Lipman M., Sharp A.M., Oscanyan F.S. Philosophy in the Classroom. Philadelphia: Temple University Press, 1980.

57

См.: http://ritori.com.ua/useful/speaches/detail.php?ID=299. – Примеч. ред.

58

O’Connell K.M. Rabindranath Tagore… P. 148.

59

Sen A. Joy in All Work. Kolkata: Bookfront Publication Forum, 1999.

60

Цит. по: O’Connell K.M. Rabindranath Tagore… P. 148.

61

Dewey J. Democracy and Education. Mineola; N.Y.: Dover, 2004. P. 207.

62

См.: Dewey J. The School and Society… P. 89, 11, 15, 24.

63

См.: Nussbaum M. The Clash Within… Ch. 7.

64

Более подробный анализ учебника см. в кн.: Nussbaum M. The Clash Within… Ch. 7.

65

Международная образовательная программа, целью которой является развитие и стимулирование у студентов творческого, критического и перспективного мышления, лидерских качеств. Участниками программы являются Австралия, Великобритания, Гонконг, Индия, Малайзия, Новая Зеландия, Португалия, Сингапур, США, Турция, Южная Корея, Япония. – Примеч. ред.

66

Cм.: http://www.fpspi.org/.

67

Беседа с Д. Партхасаратхи в марте 2008 г., на конференции в Дели, посвященной программе позитивной дискриминации в высшем образовании.

68

Цит. по: Винникотт Д. Игра и реальность. М.: Ин-т общегуманитарных исследований, 2002. С. 84. – Примеч. ред.

69

См.: Nussbaum M. Cultivating Humanity… Ch. 3.

70

Американский комикс, который выходил ежедневно в 1950–2000 гг., насчитывал почти 18 тыс. выпусков; по нему сделан также мультсериал (шел с 1965 г.); телевизионные выпуски комикса не раз номинировались на «Премию Эмми». На русский язык название комикса иногда переводится как «Мелочь пузатая». – Примеч. пер.

71

См.: Rodman F.R. Winnicott: Life and Work. Cambridge, MA: Perseus Publishing, 2003.

72

См.: Winnicott D. Playing and Reality. L.; N.Y.: Routledge, 2005 (Впервые: 1971) [см. также рус. пер.: Винникотт Д. Игра и реальность… – Примеч. науч. ред.]

73

Перевод О. Василенко; см.: http://www.stihi.ru/2011/02/13/2110. Популярная английская детская колыбельная. – Примеч. пер.

74

См.: Nussbaum M. Poetic Justice: The Literary Imagination and Public Life. Boston: Beacon, 1995. Ch. 1.

75

О Г. Гантрипе и о связи его деятельности с методами Д. Винникотта см.: Hazell J. H.J.S. Guntrip: A Psychoanalytical Biography. L.: Free Association Books, 1986.

76

См. подробнее: Rodman F.R. Winnicott: Life and Work…

77

Winnicott D. Holding and Interpretation: Fragments of an Analysis. N.Y.: Grove Press, 1986. P. 95.

78

См. рус. пер.: Олкотт Л.М. Маленькие мужчины // Олкотт Л.М. Все истории о маленьких мужчинах / пер. с англ. М. Батищевой. М.: Астрель; АСТ, 2011. – Примеч. ред.

79

Dewey J. Democracy and Education… P. 226, 227.

80

См.: Sen A. Joy in All Work…

81

Ibid. P. 35.

82

См.: Ellison R. Introduction // Ellison R. Invisible Man. N.Y.: Random House, 1992 (Modern Library edition) (Впервые: 1952; предисловие 1981 г.).

83

Роза Ли Паркс (1913–2005), темнокожая американка, 1 декабря 1955 г. отказалась по требованию водителя освободить место для белых пассажиров в автобусе, в котором она ехала. Общественная реакция на ее поступок привела к бойкоту автобусных линий в городе Монтгомери (штат Алабама). Действия участников бойкота превратили Розу Паркс в международный символ сопротивления расовой сегрегации. – Примеч. ред.

84

Об использовании игры и различных видов искусства националистическим движением «Хиндутва» см.: Nussbaum M. The Clash Within…

85

См.: Herder J.G. Letters for the Advancement of Humanity (1793–1797) / transl. by M. Forster // Herder: Philosophical Writings / M. Forster (ed.). Cambridge: Cambridge University Press, 2002. Letter 119. P. 404–409 [см. также рус. пер.: Гердер И.Г. Письма для поощрения гуманности // Гердер И.Г. Избр. соч. М.; Л.: Художественная литература, 1959. Письмо 119. – Примеч. науч. ред.].

86

См. подробнее отчет «Значение обучения в колледже для новой глобальной эпохи» («College Learning for the New Global Century»): http://www.aacu.org/leap/documents/GlobalCentury_final.pdf.

87

Cм.: Rothstein R., Jacobsen R., Wilder T. Grading Education: Getting Accountability Right. Washington, DC: Economic Policy Institute, 2008. P. 18.

88

Перевод К. Чуковского. Цит. по: Уитмен У. Стихотворения и поэмы // Лонгфелло Г. Песнь о Гайавате. Уитмен У. Стихотворения и поэмы. Дикинсон Э. Стихотворения. М.: Художественная литература, 1976 (Серия «Библиотека всемирной литературы»). С. 238. – Примеч. ред.

89

Полезный обзор существующих тенденций и обсуждение последствий принятия закона «No Child Left Behind Act» («Ни одного отстающего ребенка») применительно к искусству и доуниверситетскому образованию в США см. на сайте CNN.com: Budgets Cut Student Experience http://www.cnn.com/2003/EDUCATION/08/13/sprj.sch.cuts/; cм. также: Cuts in Arts Programs Leave Sour Note in Schools http://www.weac.org/news_and_publications/at_the_capitol/archives/2003-2004/arts.aspx. О значительном влиянии бюджетного кризиса в Калифорнии на преподавание музыки и искусства см.: L.A. Schools Budget Cut, 2,000Teachers Gone http://www. npr.org/templates/story/story.php?storld=105848204.

90

См.: Nussbaum M. Cultivating Humanity…

91

Из личной беседы с преподавателями факультета религиоведения в Университете штата Аризона в марте 2009 г.

92

См.: Drew G.F. The University’s Crisis of Purpose // New York Times Book Review. 2009. September 6. P. 9.

93

Одной из многих составляющих этой новой практики является обязательная оценка исследовательской и преподавательской деятельности, механическими способами измеряющая эффективность исследовательской и преподавательской работы сотрудников факультета (количество страниц; пользуется ли преподаватель программой PowerPoint, и т. д.). Еще более коварная составляющая заключается в выполнении прежде скрытого, а теперь вполне явного требования о том, что исследования должны «побуждать», иначе говоря, вносить свой вклад в дело достижения целей, стоящих перед экономикой страны.

94

В Шотландии существовала четырехлетняя программа обучения на получение степени бакалавра, первый год которой был посвящен гуманитарным дисциплинам. Приверженность шотландских университетов гуманитарным наукам известна еще с XIX в.: Джон Стюарт Милль во Вступительной лекции в Сент-Эндрюсском университете превозносит соответствие шотландского университетского образования целям воспитания граждан демократической страны и противопоставляет его узкоспециализированному, сконцентрированному на теологии, университетскому курсу в Англии. Тем не менее стандартизация высшего образования, предусматриваемая Болонским процессом, приблизила шотландское образование к общеевропейским стандартам, а не наоборот.

95

Times Literary Supplement. 2009. November 13. P. 18–19.

96

О двойственном отношении Неру к гуманитарным наукам см.: Nussbaum M. Nehru, Religion, and the Humanities // Doniger W., Nussbaum M. India: Implementing Pluralism and Democracy. N.Y.: Oxford University Press, 2010.

97

Cм.: Tour Guides Take Route Less Traveled // Chicago Maroon. 2009. October 16. Далее я использую слово «очевидно», потому что студенческая университетская газета, опубликовавшая этот материал, не всегда точна в своих оценках, однако представленные ею данные весьма убедительны.

98

«K-12», или «Kindergarten through 12 grade» (англ.) – от детского сада до 12-го класса школы, то есть от 4–6 до 18–19 лет; совокупное обозначение начального и среднего образования в некоторых странах (США, Канада, Турция, Филиппины, Австралия). – Примеч. пер.

99

См.: Rothstein R., Jacobsen R., Wilder T. Grading Education… О более ранней системе оценивания, используемой в рамках Государственной системы оценивания достижений в области образования (National Assessment of Educational Progress, NAEP) в 1950–1960-е годы, см. главу 6 книги Р. Ротштейна и его коллег.

100

О других аспектах британской системы оценивания см.: Rothstein R., Jacobsen R., Wilder T. Grading Education… Ch. 7.

101

O-level (англ.) – экзамен по программе средней школы на обычном уровне. – Примеч. пер.

102

A-level (англ.) – экзамен по программе средней школы на повышенном уровне. – Примеч. пер.

103

См.: Barack Obama’s Speech on Education // The Wall Street Journal. 2009. March 10. Blog http://blogs.wsj.com/washwire/2009/03/10/obamas-remarks-on-education-2/. 2009. March 10.

104

См.: Barack Obama’s Speech on Education… March 10.

105

См.: Rana K. et al. The Pratichi Education Report: The Delivery of Primary Education, a Study in West Bengal I (2002) / introduction by A. Sen. Delhi: TLM Books, 2002 (Pratichi Research Team).

106

См.: Nussbaum M. The Clash Within… Ch. 1, 9.

Content

Марта Нуссбаум
Не ради прибыли: зачем демократии нужны гуманитарные науки

Предисловие

Благодарности

I. Необъявленный кризис

II. Образование ради прибыли, демократическое образование

III. Воспитание граждан: нравственные (и антинравственные) переживания

IV. Сократическая педагогика: важность довода

V. Граждане мира

VI. Поощрение воображения: литература и искусство

VII. Упадок демократического образования

Примечания