Роман Эмильевич Арбитман

Антипутеводитель по современной литературе

99 книг, которые не надо читать

Автор выражает благодарность Юлии Арановской, Елене Селезневой, Наталье Соколовой, Ольге Костюковой, Александру Кошара, Леониду Рудману, Александру Кузьменкову и Денису Драгунскому за помощь и моральную поддержку

Предисловие автора

Люди входят в книжный супермаркет, и у них разбегаются глаза: «Что бы почитать?» Подобно младенцу, который инстинктивно стремится к самому яркому, читатель-неофит чаще всего выбирает книги, руководствуясь не разумом, а инстинктами. Когда фамилия автора на слуху, рука читателя сама тянется к кошельку. Когда автора представляют как лауреата какой-нибудь известной премии, у его книг еще больше шансов. Когда автор (писатель или политик) вдобавок ко всему мелькает в телеящике, то любое произведение его может запросто стать лидером продаж. Но… Но вы же не младенцы, верно? Вы взрослые люди. Положите кошелек обратно в карман или в сумочку и для начала задумайтесь.

Вы наверняка знаете, что в мире ничто не вечно, а тем более такая хрупкая вещь, как талант. Тот, кто когда-то писал хорошо, теперь может писать посредственно. Тот, кто раньше писал посредственно, теперь может писать омерзительно. Писатель порой смахивает на рыбака, который долго удил свою рыбешку в мелком озере сюжетов и тем, со временем переловил всю — и остался на берегу с бесполезной удочкой. Так что, снимая с полки новую книгу когда-то гремевшего автора, вы рискуете прикупить банку с тиной и десятком головастиков.

А еще вы должны помнить, что издание книг — это род бизнеса, и маркетологи — люди умелые. Существуют отработанные десятилетиями издательские стратегии: выпускать отнюдь не самое замечательное, а то, что быстрее продается. Лучше покупаются знакомое лицо, былые заслуги, раскрученная фамилия, лихое название, киношная обложка, громкий медийный скандал. Таким образом, ставить знак равенства между лидерами продаж и произведениями, достойными вашего чтения, — это все равно что объявлять лапшу быстрого приготовления самым качественным и самым полезным для здоровья продуктом.

И еще. Многие из авторов, чьи книги по тем или иным причинам регулярно попадают в первые строки рейтингов, громогласно объявляют в интервью, что на отрицательные мнения им наплевать, а критику они принципиально не читают (хотя врут: еще как читают!).

Именно подобные сочинители изо дня в день стараются убедить публику в том, что-де всякий литературный критик — это несостоявшийся писатель. Его поступками, мол, движут комплексы, и прежде всего — чувство зависти к творцам бестселлеров, выходящих умопомрачительными тиражами. При таком подходе критик начинает смахивать на диверсанта, который подкрадывается в ночи к бочкам с превосходным медом, чтобы подбросить в каждую ложку дегтя, — и тем самым подгадить всякому, кто успешен. Но раз уж мы с вами выяснили, что между успехом книги и ее литературным качеством необязательно ставить знак равенства, пора признать наконец: главное содержимое всех этих бочек — далеко не мед, а часто совсем наоборот. Критику нет смысла отравлять колодцы, вода в которых безнадежно протухла. А вот поставить рядом предостерегающую табличку «Внимание! Опасно для здоровья!» — его профессиональная обязанность. Роль этого предупреждения об опасности и исполняет наш «Антипутеводитель».

Автор взял на себя смелость прочесть наиболее заметные книги последних трех лет, выбрать наименее удачные (или попросту скверные) и поведать о них современному читателю.

Совокупный тираж 99 книг, о которых здесь будет рассказано, — миллионы экземпляров. Это в тысячи раз больше, чем тираж самого «Антипутеводителя». Силы неравны, итог противостояния предрешен: в борьбе человека с конвейером всегда побеждает конвейер. Однако это вовсе не повод для того, чтобы заранее отступить, уклоняясь от баталии. Вероятный финальный проигрыш в будущей войне за читателя не означает, что проиграны будут все конкретные битвы. Четыре части книги — четыре таких сражения.

Вперед, вперед, труба зовет! Верный Росинант уже под седлом.

Часть первая

Подставное тело

Слово «беллетристика» смахивает на слово «баллистика». Второе происходит от греческого слова, означающего «бросаю»: это наука, которая изучает законы движения снарядов, пуль и так далее. Первое же слово ведет начало от французского belles-lettres, то есть «изящная словесность». За достаточно долгий срок, пока на свете существует баллистика, сфера этой науки практически не поменялась: пули все равно остались пулями, снаряды снарядами, и траекторию их движения по-прежнему определяют законы физики и математики. А вот значение понятия «беллетристика» изменилось, причем довольно круто: в XIX веке это еще был синоним слова «проза», но уже в середине XX столетия ту же мишень окончательно перенесли со строгого военного стрельбища в ярмарочный тир, где меткий стрелок мог получить призовую игрушку — надувного крокодила или плюшевого жирафа.

У так называемой «серьезной» прозы и прозы развлекательной отныне оказываются разные дорожки, разные задачи и даже разный дресс-код. Беллетристика выходит к читателю налегке — в джинсах, в легкой маечке навыпуск и в сандалиях на босу ногу. Она не встает на котурны, не надувает щек и не тянет в гору — с сизифовым упрямством — неподъемные Великие Истины. Она не щеголяет заумью, не практикует стилистические выкрутасы, не запутывает, не ведет, не проповедует. Она, как уже было сказано, раз-вле-ка-ет. То есть делает людям приятно — за их деньги и в рамках существующего законодательства. У этой разновидности прозы есть свои заповеди (главная — «не грузи, и не грузим будешь»), свои любимые жанры (детектив, боевик, триллер, фантастика, мелодрама, комедия положений), свои герои (рыцарь без страха и упрека, роковая красотка, высоколобый сыщик, благородный авантюрист, безумный ученый и пр.), свои короли, королевы, пажи и конечно же тиражи.

Развлекательная проза может делать разное: щекотать и вышибать слезу, быть страшной и смешной, но она не имеет права быть скучной и нудной. Человек, развлекающий другого человека с помощью букв, просто обязан стать профи в этом деле — в противном случае ему надо срочно менять работу. К сожалению, мысль о том, что в «низких» жанрах следует работать так же профессионально и добросовестно, как и в «высоких», у нас в стране не была воспринята всерьез: эта мысль не пустила корней на нашей почве и, соответственно, не дала никаких всходов. Зато почему-то возобладала другая идея: дескать, «развлекательный» и «низкосортный» — практически одно и то же. А раз так, чего стараться? В результате ряды сегодняшних беллетристов нередко пополняют халтурщики и откровенные неумехи. И даже люди со способностями начинают думать, что в этой области им позволено трудиться спустя рукава. Оттого-то наши мелодрамы частенько вызывают незапланированный смех, наши боевики вгоняют в тоску, от ужастиков клонит в сон, в детективах читатель вычисляет убийцу уже на третьей странице, а от бренда «фантастика» начинают шарахаться как от чумы даже те, кто когда-то жить не мог без инопланетян, роботов, гоблинов и вампиров.

Короче говоря, книги, о которых речь пойдет в первом разделе, достойны сожаления не потому, что авторы пытаются нас только развлечь и иных задач не ставят, а потому, что попытки эти просто-напросто не удались — и, стало быть, не засчитаны. На колу мочало, начинай сначала…

Акунин во мгле

Борис Акунин. Смерть на брудершафт: Операция «Транзит»; Батальон ангелов. М.: АСТ, Астрель

Борис Акунин — даровитый беллетрист и умный коммерсант. Еще на рубеже веков он оседлал волну ностальгии по «России-которую-мы-потеряли» и вдохнул жизнь в жанр ретро-детектива. У ностальгии оказались недурной коммерческий потенциал: гениальный сыщик Фандорин, сложносочиненный гибрид Шерлока Холмса, Джеймса Бонда и Алеши Карамазова, за пару лет доказал свою финансовую перспективу. Потребитель серийных книг издательства «Захаров» получал в одной упаковке не только экшен и сыск, но и сверхкраткий — на уровне анекдота — курс истории империи. Плюс порцию Брокгауза — Ефрона, полпорции мелодрамы и достоевскую «слезинку ребенка» в качестве бонуса.

Герой первого романа «Азазель» являлся в образе наивного юнца, не нюхавшего дедукции, и в каждой следующей книге матерел, оттачивая сыщицкое мастерство. Сперва Акунин пополнял фандориану стахановскими темпами, но вовремя опомнился. Во-первых, стало ясно, что с эдакой скоростью передвижения во времени героя можно быстро довести до пенсии. Во-вторых, в больших дозах даже денди и душка Фандорин мог примелькаться и поднадоесть читателю. Потому-то автор посадил фандоринолюбов на голодный паек и переключился на параллельные проекты.

Специально для «ОЛМЫ-пресс» был запущен цикл «Приключения магистра» о предках и современных потомках Фандорина, а для АСТ автор сконструировал из подручного историко-литературного материала сыщицу-монахиню Пелагию — спортсменку, богомолку и просто красавицу. Увы, Пелагии, заплутавшей между детективом и мистикой, хватило всего на три романа. Так же быстро завял и амбициозный проект «Жанры», в ходе которого Акунин намеревался убедить публику в своем одинаковом умении воспарять к небесам, опускаться в пучину и вышивать крестиком. Пришлось писателю делать то, к чему его давно подталкивали книгопродавцы: мастерить Фандорина-light.

Именно в этом качестве и появился на свет шпионо-борец Алексей Романов, герой цикла «Смерть на брудершафт». Дабы расположить читателя к свежеиспеченному персонажу, автор заострил сходство прежнего и нового сыщиков. Оба существуют примерно в одних исторических реалиях; оба занимаются своим делом не корысти ради, а токмо волею пославших их царя-отечества; оба терпеть не могут революционеров — либо немытых фанатиков или идиотов, либо платных агентов султана, микадо или кайзера.

Теперь, когда вышли в свет заключительные части нового цикла, просматриваются и различия между фандорианой и «Смертью на брудершафт». Дело даже не в том, что фандоринские сюжеты закручены, а романовские облегчены, и не в том, что Фандорин мерится силами с уймой антагонистов — от медвежатников с Хитровки до князя Пожарского, — а Романов почти все шесть лет, отпущенных ему сюжетом, борется с одним суперагентом Зеппом фон Теофельсом, трудноуничтожи-мым терминатором германского Генштаба. Беда в другом. Эрасту Петровичу как долгоиграющему проекту автор дал время для развития характера и формат романов. Романов же Алеша, произведенный на свет в пожарном порядке, за десять небольших повестей не сильно эволюционировал.

Самое печальное, однако, в том, что разовый проект Фандорина-light невольно подпортил жизнь Фандорину-hard, высветив главную проблему всех ретро-детективов на российской почве. Ведь недаром у многих перипетий «Брудершафта» неприятный привкус поражения: имперский аэроплан-гигант неминуемо будет повержен, линкор взорван, а пломбированный вагон с Ильичом прибудет в Россию без помех. Сколько бы сюжетов Акунин ни повесил — говоря словами Дюма — на исторический гвоздь, сам гвоздь нельзя забить в каком-то другом месте. Реальная история сводит на нет и успехи Романова, и контруспехи Зеппа, да, кстати, и полицейские подвиги Эраста Фандорина. Велика ли радость от того, что порок будет наказан, а добродетель восторжествует, если все происходит на тонущем «Титанике»? Да, Большому Искусству мрачные финалы не помеха, но беллетристике, на чьем поле Акунин собирает урожай, нужны хеппи-энды. Их-то как раз в наших ретро-детективах нельзя обеспечить в принципе: Октябрь впереди…

Рассказывают, что боссы студии «Юниверсал», где снимали фильм «На западном фронте без перемен» (по одноименному роману Ремарка), долго приставали к режиссеру Льюису Майлстоуну, требуя от него оптимистичной концовки. «Ладно, черт с вами, — будто бы ответил им режиссер, — но тогда в нашем фильме Германия выиграет Первую мировую войну». Вот и Акунину остается только одно — отменить революцию… Но тогда это будет уже совсем другой жанр.

Главное, чтобы костюмчик

Борис Акунин. Черный город: Роман. М.: Захаров

Время действия нового романа Бориса Акунина — лето 1914 года: эрцгерцог Франц Фердинанд уже убит, а Йозеф Швейк уже сидит в кутузке и скоро будет мобилизован на войну, которая станет мировой. Место действия книги — столица российской нефти Баку, откуда тоже можно влиять на мировую политику. Лишившись топлива в самом начале войны, империя падет без единого выстрела. Именно такого исхода добивается террорист Дятел, чье настоящее имя читатель так и не узнает.

Сделаем паузу ради небольшого отступления. В рассказе Артура Кларка «Экспедиция на Землю» гости с Венеры посещают нашу планету через пять тысяч лет после гибели человечества. Вся материальная культура землян исчезла, и лишь одна сохранившаяся кинолента помогает пришельцам кое-что узнать о нас. Но беда в том, что найденная лента — мультфильм о приключениях Микки-Мауса…

Если бы некий катаклизм вот так же лет через двести уничтожил всю литературу о России конца XIX и начала XX века и оставил нетронутыми только романы из серии «Приключения Эраста Фандорина», потомки получили бы такое же представление об истории страны, как те венерианские рептилии — о земной цивилизации на основании диснеевской мультяшки. Прочитав цикл Акунина, историки сделали бы вывод: Россию оберегал, словно талисман, сыщицкий гений Эраста Петровича. Пока тот был молод и безогляден, страна могла, обдирая в кровь бока, двигаться в капиталистическое завтра, протискиваясь между Сциллой авторитаризма и Харибдой революции. Но по мере приближения героя к пенсионному возрасту шансы его Отечества на спасение уменьшались вплоть до…

Кстати, надо еще разобраться, то ли герой устал спасать Россию, то ли автор устал от героя. «Не физическое увядание, не интеллектуальный упадок, а просто иссякает жизненная энергия», — рассуждает в романе Эраст Петрович. Или его создатель? Будем справедливы: Фандорина произвел на свет литератор-дебютант, которому едва перевалило за сорок, а «Черный город» создан уже популярным писателем, повзрослевшим на четырнадцать лет. Еще в предыдущем романе цикла, «Весь мир театр», сюжет оказался камерным, а сыскной Акела впервые промахивался. Новый роман — целая череда промахов. Порой кажется, что в «Черном городе» Акунин нарочно выставляет персонажа в смешном свете — точь-в-точь как писатель Франсуа Мерлен из комедии «Великолепный» с участием Бельмондо превращал своего бывшего любимца, супермена Боба Синклера, в шута горохового, упавшего в болото и ошпарившего пальчик. В романе бедняга Фандорин вынужден нести бремя мужа-рогоносца, которому вдобавок приходится выручать любовника жены. Всегдашняя слабость героя к дорогой одежде тут становится параноидальным пунктиком: по тексту мелькают детали мужского гардероба, а сам Эраст Петрович считает пиджаки, брюки, манишки, смокинги, страдая, если какая-то деталь туалета утрачивается после очередной потасовки. Когда же автор, окунув героя в резервуар с нефтью, вынуждает его остричь щегольские усы и обрить голову, читатель вдруг понимает: да это же Киса Воробьянинов, которому не помогло средство «Титаник»!

Эраст Петрович угодил в полосу невезения. Приблизившись к шестидесятилетию, он не утратил сноровки (освоил «искусство потайной ходьбы» из практики ниндзя) и интереса к достижениям науки (квантовой теории «Фандорин посвятил весь 1913 год»). Однако по воле автора сыщик лишается важнейшего преимущества — интуиции. И все тотчас же рушится. Разучившись разбираться в людях, герой проигрывает с треском. Террорист Дятел торжествует, война неизбежна, революция грядет, империи крышка. После столь очевидных афронтов автор не считает нужным сохранять Фандорину жизнь…

Не будем пессимистами. Акунин — сторонник диверсификации литературного бизнеса: помимо Фандорина, он придумал монашку Пелагию, контрразведчика Алешу Романова и др. Увы, ни одна из выдумок по степени капитализации не сравнима с «фандорианой» — самым удачным проектом, скрепляющим все прочие. Не будет Фандорина, иссякнет и интерес к Акунину. В мировой беллетристике усталые авторы не раз пытались расстаться с вскормившими их выдумками. Понсон дю Террайль хотел прикончить Рокамболя, но не смог. Артур Конан Дойл бросил Холмса в Райхенбахский водопад, но был вынужден извлечь его живым. Фандорин — из тех же героев, обреченных на возвращение. Автор оставил несколько лазеек: зачем-то ведь рассказано, что герой изучал квантовую теорию. Для чего-то ведь упоминаются мельком детективные подвиги из недавнего прошлого персонажа. Акунин может восстановить Фандорину и усы, и шевелюру, и переместить обратно в его 55-летие. Даже если героя вернут средствами научной фантастики (машина времени!), читатель поморщится, но стерпит. Главное, чтобы герой снова выигрывал, спасал и не был шутом. Так положено. Беллетристике неудачники не нужны.

Защитник в нападении

Павел Астахов. Рейдер-2: Роман. М.: Эксмо

В банк врываются люди в масках. В кабинете директора они вскрывают сейф, и это не грабители, а спецназ, который интересуется не наличностью, а личностью директора. Едва лишь в сейфе находят пистолет, банкир осознает: это заговор, его подставили, деньги украли. Но случается чудо. Коса находит на камень, преступные замыслы рушатся, а к финалу все причастные к заговору окажутся либо в тюрьме, либо в морге. Потому что банкир не одинок. Его заступник стремителен, как торнадо, и неутомим, как паровой молот. У этого бэтмена и супермена в одном флаконе есть имя, фамилия и земная профессия: Артем Павлов, адвокат…

Читать роман детского омбудсмена Павла Астахова — такая же мука, как выговаривать слово «омбудсмен». Если бы в УК появилась статья, карающая за банальность интриги и ходульность персонажей, то милейший Павел Алексеевич загремел бы на нары. Конечно, у гада-следователя, замешанного в махинациях, будут «бесцветные глаза», а лицо честной журналистки украсят «проницательные глаза, которые притягивали, как магнит». Один из заговорщиков окажется юристом, который «прочно встал на рельсы криминала», у другого обнаружатся педофильские наклонности, а третий скроет судимость как «нелицеприятный факт биографии» (употребление слова «нелицеприятный», то есть беспристрастный, в значении «неприятный» пора уже законодательно приравнять к мелкому хулиганству).

Разумеется, глаза-магниты журналистки притянутся не к криминальным рельсам, а к адвокату, а тот влюбится в журналистку, а та поможет ему, а потом негодяи выкрадут ее, чтобы наказать его, но у адвоката все схвачено, и похитителей найдут через пару страниц. Автор то и дело забывает, что пишет прозу, а не, скажем, характеристики для отдела кадров: «Благодаря его колоссальному опыту вкупе с личными качествами, такими как порядочность и объективность, Шамиль пользовался вполне заслуженным авторитетом». Впрочем, порой Астахов вспоминает, что он не только юрист, но и романист и ему надо писать красиво, с использованием сравнений и метафор. Лучше бы он этого не делал. «Атмосфера тревожного ожидания ощущалась на каждом миллиметре помещений банка». «Он каждой клеткой своего организма ощущал неравенство между собой и Виктором». Героиня «умчалась, как молодая лань, оставляя за собой шлейф возбуждающих духов». «В кабинет по-крабьи, заискивающе улыбаясь, вполз Шульга». «Голд в прямом смысле карабкался вверх по телам своих конкурентов, цепляясь за них зубами и локтями». Последняя из цитат напоминает о киноужасах «Ночи живых мертвецов» или «Обители зла». Хотя и каждый миллиметр лани, облитой духами, запросто может конкурировать с улыбающимся крабом…

И это еще не все. В детективах «Эксмо» скрытая реклама — она же product placement — не редкость: издатели вставляют рекламу мыла или макарон в книги Донцовой или Устиновой. У Павла Астахова более изощренный вид product placement: автор продает не мыло, но себя (то есть адвоката Артема Павлова — игра с именами прозрачна). «Известный адвокат и телеведущий», «сразу узнал известного адвоката и телеведущего», «мэтр российской юриспруденции», «гроза и головная боль всей правоохранительной системы», «не каждый день ко мне такие люди заходят», «для адвоката такой величины, как вы…», «Бог мой, неужели сам господин Павлов…». Каждая страница подает сигнал: читатели, если у вас проблемы, вызовите нас, нашу коллегию. Мол, у нас опыт, связи, влияние, мы спасем и не обманем, как другие. Детектив, таким образом, превращен в одну большую пиар-акцию. Первый «Рейдер» (2007) хотя бы отвечал названию. Стервятник капитализма, пользуясь прорехами в законе и связями с силовиками, отнимал чужой бизнес. В романе-продолжении нет даже ярких «производственных» деталей. Чтобы оправдать название, автор, словно спохватываясь, в середине книги намекает: мол, всякий отъем чужих денег — то же рейдерство. С такой логикой можно записать в рейдеры даже Шуру Балаганова, который стянул в трамвае кошелек.

Ну а в самом конце нас ждет еще один сюрприз. Припертый к стенке организатор увода финансов из банков объясняет, зачем он столько нахапал. В отличие от заокеанского Голдфингера, который грабил Форт-Нокс просто из любви к золоту, наш Голд опустошает счета с умыслом: за 700 миллиардов он хочет провести в России президентскую кампанию. Собственную! Представляете, каков наглец? Артему Павлову на эту подоплеку, может, и наплевать, но реальный общественный деятель Павел Астахов, целый год возглавлявший движение «За Путина», такого хамства не простит главному злодею никогда.

Странная история мистера А. и сударя Б

Анатолий Брусникин. Беллона: Роман. М.: Астрель

В одной из книг Николая Носова описывалось выступление артиста-трансформатора Блинчика, который играл на разных инструментах и при этом ухитрялся быстро менять внешность: «Сначала он был безусый, потом приклеил себе длинные усы, потом черную бороду, надел на голову парик с рыжими курчавыми волосами. Потом борода у него исчезла, на голове появилась огромная лысина». Как выяснилось, примерно таким же образом (только с помощью фотошопа) издатели несколько лет назад трансформировали лицо Григория Чхартишвили, помогая ему освоить две новые роли: исторического беллетриста Анатолия Брусникина и автора мистических романов Анны Борисовой.

Недавняя весть о том, что Григорий Шалвович — литературный папа не только Бориса Акунина, но и еще двух «деток», должна была, по идее, вскипятить читательские массы, пробудив их от посленовогоднего анабиоза. Однако сенсация вышла жиденькой, и для равнодушия масс есть несколько причин.

Во-первых, публика была заранее готова к подобному сюрпризу. Вот если бы, допустим, выяснилось, что Людмила Улицкая еще и строчит с пулеметной скоростью детективы под псевдонимом Дарья Донцова или, скажем, поэт Александр Кушнер подрабатывает сочинением текстовок к песням группы «Стрелки», вышел бы долгоиграющий скандал. Но умение опытного бизнесмена Григория Чхартишвили раскладывать яйца по разным издательским корзинкам (Эраста Фандорина — в одну, Пелагию и Романова — во вторую, Фандорина-внука — в третью) давно не секрет. Ну, подумаешь, еще пара тайных кладок, еще пара личин… «Сегодня вы, к примеру сказать, Незнайка, завтра — Всезнайка, послезавтра — еще какая-нибудь Чертяйка», — как изящно выразился герой другой книги Николая Носова.

Во-вторых, ни Борисова, ни Брусникин широкой популярностью не пользовались. Кабы вдруг оказалось, что у чемпионов по тиражам Джоан Роулинг или у Дэна Брауна — лицо Григория Чхартишвили, это была бы всем новостям новость. Но исторические сочинения Брусникина не могут соперничать не только с «Кодом да Винчи», но и с акунинской фандорианой. Велика ли сенсация: автор, способный собирать большую кассу, может — при иной надписи на переплете — ее и не собрать? Этот рыночный фокус памятен со времен, когда далеко в хвосте у раскрученного Стивена Кинга плелся его провальный alter ego Ричард Бахман…

О новой книге Брусникина, предусмотрительно выпущенной уже с добавлением слова-подпорки «Акунин», сказать почти нечего. Вряд ли она станет событием даже в скромном жанре исторической беллетристики: первая часть романа, приключенческо-подростковое сочинение «Фрегат «Беллона», — унылая коммерческая гладкопись на тему Крымской кампании, эдакое облегченное пособие для ленивых тинейджеров, кому толстовский бастион «Севастопольских рассказов» кажется неприступным, и взять его возможно лишь при помощи влюбленного юнги, индейца, обезьянки, античной богини и прочей вымученной экзотики. Вторая часть романа, «Черная», и вовсе выглядит худосочным клоном акунинского ретро-детектива «Турецкий гамбит» — с британским шпионом вместо оттоманского.

Более-менее ясно, для чего новый автор понадобился «Астрелю»: типографский молох требует ежедневных приношений, а опытный Григорий Чхартишвили, даже промышляющий в четверть силы, удобней иного трудолюбивого графомана. Но вот зачем Брусникин нужен его создателю? Не только же для того, чтобы не остаться без средств после естественной кончины (никто не вечен, даже персонажи) Эраста Фандорина? Объясняя читателям ЖЖ смысл игры в Брусникина, Григорий Шалвович писал о своем давнем желании взглянуть на историю России с иной стороны: «Сам я (и Акунин тоже) по образу мыслей — западник и даже космополит. Но мне хотелось попробовать на зуб и противоположное мировидение — «почвенное», славянофильское».

Любопытно, что выход новой книги Брусникина совпал по времени со всплеском митинговой активности москвичей. И пока западник Акунин в своих пламенных речах отстаивал идеалы свободы, в романе почвенника Брусникина (стартовый тираж — 70 тысяч экземпляров) читателю прозрачно намекали на другое: мол, те «свободы» проплачены подлым Западом и выгодны Западу же. Согласно сюжету, антигерой «Беллоны» космополит по фамилии Бланк, борец с тиранией в «немытой стране рабов, стране господ» ради грядущей демократии в России без колебаний идет на сотрудничество с иностранной разведкой, обрекая на гибель тысячи соотечественников…

Всё это определенно выходит за рамки литературной игры или чисто коммерческого проекта и более всего смахивает на клиническую историю, некогда описанную Робертом Льюисом Стивенсоном. Кстати, в наших условиях данный феномен опасен для жизни. Когда Джекил-Акунин идет на Болотную, а Хайд-Брусникин лезет на Поклонную, Григория Чхартишвили может просто разорвать пополам.

Пиранья № 16

Александр Бушков. Черное солнце: Роман. М.: ОЛМА медиа групп

Пираньевые (Serrasalminae) — рыбы подотряда ха-рациновых. Очень зубастые и крайне прожорливые, они не имеют промыслового значения. И все же есть на свете человек, который давно промышляет пираньями и весьма преуспел в этом деле. Зовут его Александр Бушков. Он родился в 1956 году в Минусинске и после школы больше нигде не учился: был почтальоном, рабочим в геологоразведочных партиях, театральным осветителем и т. п. Своим нынешним бизнесом стал увлекаться еще в молодости, хотя конкретно пираньями занялся лишь на пороге сорокалетия…

Как вы уже догадались, речь тут идет не совсем не о рыбе. Вернее, совсем не о рыбе. Пираньей Бушков назвал своего серийного персонажа, военно-морского спецназовца Кирилла Мазура. В новом романе «Черное солнце» у Мазура вновь статус главного действующего лица, а первая книга о нем, «Охота на пиранью», вышла в 1996 году.

За минувшие шестнадцать лет плодовитый прозаик и публицист не ограничивался одной пираньей. Были у него и иные любимые герои. Например, Пушкин, ставший охотником за потусторонней нечистью типа лорда Байрона (в финале солнце русской поэзии погибало, спасая государя императора). А еще гениальный академик Трофим Лысенко, который был прав (а Вавилов — нет). А еще шевалье д’Артаньян, который сделался верным гвардейцем кардинала (Ришелье был сугубо положительным, королева — негодяйкой, миледи — душкой, и не она травила Констанцию, а наоборот). А еще президент Владимир Путин — храбрый, как Пушкин, и мудрый, как Ришелье. Однако не Пушкину и не Путину, а именно Мазуру выпало счастье стать самым серийным героем Бушкова: шестнадцать романов плюс полнометражный фильм, где в образ пираньи 120 минут вживался брутальный Владимир Машков.

Экранизированная «Охота на пиранью» оказалась, пожалуй, наиболее удачной книгой цикла. Здесь Мазур действовал не в море, своей привычной среде, но в глухой тайге. Отбиваясь от озверевших новорусских охотников, герой демонстрировал на суше наиболее выигрышные военно-морские силовые приемчики и побеждал. Роман «Черное солнце» — приквел к постсоветским книгам цикла. Таежных приключений еще не было, Мазур пока старлей советского ВМФ и вместе с сослуживцами выполняет спецзадания в вымышленной африканской стране Бангале. Сюжет дробится на куски: отдельно — полубредовая линия с юаровской атомной бомбой (расисты хотят взорвать ее в своем же регионе, чтобы свалить взрыв на СССР), отдельно — сдобренная эротикой невнятная линия с разоблачением кубинского генерала-наркоторговца, отдельно — как бы сатирическая линия умиротворения африканского царька, похитившего (точнее, насильственно зазвавшего к себе в гости) делегацию ЦК КПСС.

Если первый роман цикла был по-хорошему непредсказуемым, то в романе № 16 герои без напряжения, с шутками-прибаутками побеждают и расистов, и «черномазых» (это, увы, из лексикона Мазура). Хаотичные экшен-сцены кое-как прилеплены друг другу вязкими эпизодами глубокомысленного трепа. Здесь, как и в большинстве поздних книг о пиранье, автор надевает на героя гидрокостюм и без затей погружает в водоем, тиражируя однажды придуманное и ничего не прибавляя ни к сюжетам, ни к Мазуру. И это в лучшем случае. А в худшем герой, и так-то не очень объемный, становится совсем плоским, словно по бедняге проехался асфальтовый каток.

Увы! К середине нулевых количество «пираньевых» боевиков столь заметно переходит в антикачество, что еще до выхода «Черного солнца» распространился слух, будто Мазур осточертел писателю и тот доверил литрабам право обглодать косточки сериала. Позволим себе не поверить в этот грех: по крайней мере, в рецензируемом романе Бушков — настоящий. Только он умеет перегрузить текст абсолютно неудобочитаемыми словечками («ошарашивающую», «погромыхиванье», «заморачивавшиеся», «подтявкивающими» и пр.). Только Бушков будет до смешного витиеват в описании простейших действий (вместо «выстрелить из автомата по кустам» автор, разумеется, напишет «при нужде попотчевать здоровенный пучок светло-желтых веток свинцом британского производства»). И кажется, из всех детективщиков один Бушков настолько не любит интеллигенцию, что физически не способен удержаться от таких вот оборотов: «никаких интеллигентских штучек вроде вдумчивого блеванья». При этом и сам автор, и его суровые спецназовцы будут то и дело демонстрировать свою начитанность: на привале и в бою они могут цитировать то Пушкина, то Киплинга, то Богомолова, то Куваева, то Высоцкого, то братьев Стругацких и Булгакова. Для «малого интеллигентского набора» не хватает разве что Ильфа с Петровым…

И наверное, только у Бушкова чернокожая проститутка в Африке может встретить клиента-спецназовца цитатой из фильма Гайдая — но при этом бдительный Мазур не заподозрит, что дама подослана ЦРУ.

Крайне безмерно и страшно красиво

Екатерина Вильмонт. Шалый малый: Роман. М.: Астрель, Владимир: ВКТ

Обаятельная женщина и талантливый флорист Полина выходит замуж за успешного офисного клерка Вадима. Ее мама счастлива, ее дедушка в сомнении. Нельзя сказать, что это романтическая любовь, однако избранник Полины — «хороший, добрый, может, немного недалекий, но вполне приятный и милый». Семейная жизнь течет гладко до той поры, пока героиня, отправившись за грибами, не спасает жизнь Макару — моряку, врачу, барду, путешественнику и, может быть, немножечко шпиону. Полина храбро распугивает убийц, а Макар, получивший легкое огнестрельное ранение, влюбляется в спасительницу. Женщина тоже не остается совсем равнодушной к спасенному: «Его синие глазищи горели огнем и прожигали меня насквозь». Но как же муж и чувство долга?

Макар — как раз тот самый «шалый малый» из нового романа Екатерины Вильмонт. На сайте книжного магазина «Москва» это и другие произведения автора («Хочу бабу на роликах!», «Крутая дамочка», «Бред сивого кобеля», «Девственная селедка», «Артистка, блин!» и пр.) числятся в общем разделе «Российская проза». С одной стороны — Булгаков и Бунин, с другой стороны — Владимов и Войнович. Против такого соседства Екатерина Николаевна, похоже, не возражает, а тем, кому хочется отправить ее романы в загончик «женской прозы», дает отпор: «Я разделяю прозу на плохую и хорошую, а женская она или еще какая — совершенно не важно». Это, впрочем, не мешает писательнице все же выделить свои сочинения в некую особую группу: «При советской власти у нас такой литературы не было. Печатать ее никто бы не стал — безыдейно».

Что ж, с идеями в новом романе и впрямь небогато. Почти триста страниц героиня, не прерывая занятий флористикой (оформление свадеб и похорон, постоянным клиентам — бонус в виде торта), будет разрываться между суженым и синеглазым. Что предпочесть — домашние котлеты или трогательные стихи? В одном из интервью писательница признавалась: «Я никогда не выстраиваю сюжет от начала и до конца. Написала страницу, а что будет дальше — не знаю». Судя по некоторым сюжетным линиям, оборванным на полпути, автор колебалась вместе с героиней и, возможно, подбрасывала монетку. Выпала решка, и орлу (Макару) досталась лишь дружба. Финальный взрыв и чудесное спасение Вадима подтверждали правильность выбора в его пользу.

То, что в начале романа звучат выстрелы, а в финале громыхает взрыв, — не случайность. Екатерина Вильмонт не принадлежит к любителям тишины; в ее книге шумно и суетливо, как на вокзале в момент объявления посадки. Наиболее популярный у автора знак препинания — восклицательный, и молчание здесь — не золото, а медяшка. Едва ли не все персонажи, без различия пола, возраста и достатка, не говорят, а буквально кричат, повышая голос по любому поводу и без: «Горжусь тобой!», «Воздух какой!», «Какая девка!», «Какая, блин, разница!», «Боже, какая вы упрямая!», «Боже ты мой, как красиво!», «О, какие у нее красивые ноги!», «Вот мужики пошли!», «Тогда пошли обедать!», «Я ее добьюсь!», «Это моя судьба!», «Я ее обожаю!», «Обожаю гуся!», «Принимай валидол!», «О, море — моя стихия!» и так далее.

Каждую минуту кто-то из героев ужасается, восхищается, поражается и всплескивает руками. Все преувеличенно, все с перехлестом, словно в спектакле самодеятельного театра, где нет полутонов: «у меня от хохота чуть истерика не сделалась», «от этой улыбки можно было сойти с ума», «о, какая роскошь! С ума сойти!». Откройте любую страницу, ткните пальцем наугад. Всюду одно и то же — надрыв и аффектация, накрученные децибелы и форсированные эмоции: «испуганно вскричал», «безмерно воодушевилась», «безумно понравились», «безумно благодарна», «безумно забавляла», «безумно, нечеловечески устала», «жутко испугалась», «жалко до ужаса», «крайне удивился» и пр. Любимое слово у автора «страшно» — но не в прямом, а в усилительном его значении: «страшно удивилась», «страшно огорчили», «страшно захотелось», «страшно обрадовалась», «страшно понравился». В книге происходит много всего, и героям может быть по-настоящему страшно, но читатель этого не узнает: слово уже занято другим.

В 90-х годах прошлого века Екатерина Вильмонт специализировалась на детских детективах, написала их, по ее собственным словам, «чертову уйму» и немалого достигла в этом жанре. Юные читатели до сих пор объявляются на сайте писательницы и слезно просят ее продолжить истории про Гошу Гуляева и Дашу Лаврецкую. И регулярно нарываются на отказы: нет, мол, надоело, не просите, у меня другая работа, я уже десять лет этим не занимаюсь…

А зря! Вспоминается афоризм Маршака, который, перефразируя высказывание Станиславского, замечал: «Для детей нужно писать как для взрослых, только лучше». Надо полагать, Екатерина Вильмонт извлекла из этой фразы иной смысл: для взрослых можно писать как для детей, только хуже.

Динозавры в пиджаках

Василий Головачев. Они здесь!: Фантастические произведения. М.: Эксмо

О фантасте Василии Головачеве ходит много легенд. Рассказывают, что в молодости он был инженером, а в зрелые годы служил охранником. Инженерное прошлое не отразилось на творчестве писателя (его персонажи любят порассуждать о «континууме, заполненном квантовыми полями», и о «кварк-глюонном распаде материи», но не смогут сменить перегоревшие пробки). Зато уж опыт работы в охране для фантаста оказался бесценным: герои его книг то и дело применяют приемчики с труднопроизносимыми названиями типа «мукки-бази» или «каляри-инаяту в голову кулаком», а также стреляют навскидку, на шорох и на запах. Недаром на обложке новой книги Головачева изображен сам автор — точнее, его сильно омоложенный аватар — в виде охранника, с пистолетом наголо. Герой бдительно следит за дресс-кодом. Если идет человек — его пропустят, а если захочет просочиться инопланетянин-негуманоид, он будет изгнан прочь пинками.

Инопланетяне, однако, хитры и пронырливы. Судя по сюжету повести «Сюрприз для пастуха» и примыкающих к ней четырех рассказов и одного киносценария, негуманоидные расы научились дурить службы секьюрити. Когда-то пришельцы вторглись тайком на Землю и теперь прикидываются людьми, скрывая свой облик «под маской, генерируемой аппаратом динамической голографии». Среди инопланетян есть «потомки ящеров, которые уже много тысяч лет пытались подчинить себе земной социум», и есть герпы, то бишь змеелюди. Эта нечеловеческая мафия прибрала к лапам и щупальцам хорошие посты в правительстве, в Госдуме, в органах и гадит аборигенам исподтишка. Кто, как вы думаете, развалил СССР? Американцы, но не просто американцы, а американцы, подстрекаемые коварными змеелюдьми! А кто придумал ЕГЭ? Динозавро-сапиенсы — специально для того, чтобы «оглупление российского народа пошло быстрее». Будь у Головачева чувство юмора, его книга могла бы, наверное, стать неплохой пародией на всю нынешнюю конспирологию, однако автор удушливо серьезен и исполнен гражданского пафоса: какие уж тут шуточки, когда враг не дремлет?

В предыдущих романах фантаста нашими бедами тоже пытались дирижировать нечеловеческие сущности, вроде инфернального Монарха Тьмы, рожденного в Шамбале, а отпор Злу давали мускулистые сотрудники спецслужб «Смерш-2» и «Стопкрим». Вот и негуманоидной мафии из новой книги фантаста не следует расслабляться: змеям, динозаврам, лемурам и прочему зоопарку противостоит боевая организация «Триэн» (не путать с «Тритэ» — студией Никиты Михалкова!), чьи сотрудники попутно занимают высокие должности в ФСБ. Эти незаметные герои работают «как чистильщики российского социума, поставив целью избавить страну, да и человечество в целом, от внешнего контроля». Задача, сами понимаете, трудная. Чтобы ее облегчить, фантаст вручает сотрудникам «Триэн» свое любимое оружие — дресс-код. Никакая голографическая личина не может обмануть настоящего чекиста. К примеру, гражданин «с твердым волевым лицом», с «умными и понимающими» глазами — явно наш человек, а гражданин «с холеным гладким лицом» — точно оборотень. Если персонаж носит имя Иван Петрович Гордеев, то он наверняка свой, а если он по паспорту какой-нибудь Арнольд Метаксович Бесин, то определенно скрытый динозавр, чье подлинное имя на галактическом эсперанто звучит как Шамшур Ашшурбазипал…

Увы, инопланетные гастарбайтеры — не единственная больная мозоль России. К середине книги выясняется, что есть беда похуже ящеров. Один из главных положительных героев «Сюрприза для пастухов», писатель-фантаст Ватшин, поминает недобрым словом своего конкурента — писателя-фантаста Дьяволенко, «переселенца из Дагестана, бывшего врача-гинеколога, использующего чужие идеи в силу своей научной некомпетентности». От такого обидного намека писателю-фантасту Лукьяненко (выходцу из Казахстана, бывшему врачу-психиатру) наверняка икнулось. Тем более что и у самого обидчика недобор новых идей. В 90-х годах основным источником вдохновения для Головачева была «Роза Мира» Даниила Андреева, а опубликованный в 2003-м роман «Магацитлы» оказался беззастенчивым сиквелом «Аэлиты» Алексея Толстого. И уж, конечно, неоригинален сюжет об инопланетянах, которые тайно управляют людьми: вспомним хотя бы фильм Джона Карпентера «They Live» (1988). Можно лишь подивиться простодушию Головачева, назвавшего свой сборник «Они здесь». Ведь фильм Карпентера был популярен в видеопрокате под названием «Они живут». Что-то смутно знакомое, не так ли?

Ну и рожа у вас, товарищ Гитлер!

Полина Дашкова. Пакт: Роман. М.: Астрель

В центр обложки нового романа Полины Дашковой художник поместил женскую фигурку на пуантах — и ошибся: вместо балерины следовало изобразить Сталина, танцующего па-де-де с Гитлером. Конечно, Маша из кордебалета Большого театра, равно как и ее жених, благородный референт Илья, важны для сюжета, но все-таки главные персонажи книги — не эта пара, а та, другая, историческая. Именно вожди СССР и Третьего рейха вдвоем подталкивают скрипучие фабульные шестеренки произведения.

Действие начинается в 1937 году. Маша любит Илью, Илья любит Машу, к концу книги они поженятся, но отношения молодых людей являются лишь фоном для документального повествования. Потому что Дашковой не до романтики. Три года назад убит Киров. Год назад осуждены Каменев и Зиновьев. Иосиф Виссарионович продолжает преследовать уклонистов и троцкистов, а Адольф Алоизович — евреев и коммунистов. Московские процессы идут полным ходом, Красную армию и разведку подтачивают репрессии, вермахт вооружается, до аншлюса Австрии остались месяцы, до советско-германского пакта и начала Второй мировой войны — два года. И куда пойти немецкому антифашисту, который осознает, что Сталин «такое же чудовище, как наш фюрер»?..

С некоторых пор в отечественной литературе возникла причудливая мода: мэтры беллетристики все чаще дистанцируются от породившего их жанра-кормильца и пытаются мигрировать в область «серьезной» прозы. Первопроходцем выступила Маринина, сочинив объемистую «семейную сагу», почти лишенную детективной интриги. Позже к ней присоединились Донцова со своими трагическими мемуарами и Акунин с «Аристономией», а теперь их компанию пополнила и Дашкова.

Ничего дурного в такой литературной миграции нет, да и автор «Пакта», обличая нацизм и сталинизм, делает благое дело. Проблема в другом. Коммерческий успех в сферах массовой литературы ничего не гарантирует писателю за границей этих сфер. К тому же сочинитель, вступивший в иные жанровые пределы, часто смахивает на Рипа Ван Винкля, который проспал двадцать лет. Кто бы тактично объяснил автору, что мысль о фундаментальном сходстве двух репрессивных режимов и взаимной тяге их главарей, мягко говоря, не слишком нова? Еще до рождения Дашковой данная идея была небезболезненно отрефлексирована литературой — сперва на Западе («Слепящая тьма» Артура Кестлера, 1940), а потом и в России («Жизнь и судьба» Василия Гроссмана, 1959). Теперь, когда к этой Америке подплывает и Дашкова, следует напомнить, что материк давно открыт, фарватер промерен, буйки расставлены, а береговая линия обозначена на всех картах.

Притяжение «дамской прозы», которое так стремится преодолеть Дашкова, порой побеждает. Иногда даже кажется, будто сталинско-гитлеровская реальность не устраивает писательницу прежде всего из соображений эстетики. Эмоционалку Дашкову коробит, насколько вожди СССР и рейха гадки внешне. Вот лицо Сталина: «отечное, рыхлое, усыпанное глубокими оспинами и пигментными пятнами, оно казалось слепленным из комьев серой влажной земли». Вот Гитлер: «выпученные глаза-стекляшки», «жирно напомажены волосы, плечи узкие, таз широкий, лицо глупое». Вот Молотов, «приплюснутый, словно стукнутый мордой об стол». Вот «жирный психопат» Геринг: из-за морфия его лицо «было землисто-серым, чтобы выглядеть лучше, он пудрился, подкрашивал губы». Вот Маленков: «жирный, со слипшимся чубом на лбу, с трясущимся, как желе, двойным подбородком и воробьиным носом». Вот Буденный: «осанистый, как индюк, с дегенеративно узким лбом». Вот лицо Вышинского: «безгубый узкий рот прятался между тяжелым подбородком и рыжеватыми усами». Вот на лице Агранова «длинная прорезь безгубого рта». И так далее. Дашкова не устает напоминать и о хворях ее антигероев: Сталин «страдал радикулитом, гипертонией, псориазом, аденоидами, бессонницей и кишечными расстройствами», Ежов страдал, «кроме алкоголизма, еще и туберкулезом и псориазом», а Геринг, «кроме морфинизма и ожирения, страдал импотенцией».

Все эти пассажи на тему нездоровья и уродства вождей выглядят навязчивыми, а главное, лишены особого смысла. Ну да, над несоответствием физиономий и фигур главных нацистских бонз арийским стандартам красоты потешался еще карикатурист Борис Ефимов. И что с того? А Клим Ворошилов в молодости был недурен собой, а шеф гитлерюгенда Бальдур фон Ширах — так вообще красавчик. Прикажете радоваться? Или телевизионный Шелленберг, получив лицо Табакова, стал меньшей сволочью? А если бы вдруг фюрер НСДАП и генсек ЦК ВКП(б) были атлетичными и симпатичными, это что-то изменило бы? Если бы, например, Сталин оказался похож на Брэда Питта, а Гитлер — на Алена Делона, сталинизм и нацизм стали бы менее отвратительны? Или просто автору дамских детективов, глубокой эстетке П. Дашковой было бы легче с ними смириться?

Глупый пиндос злобно прячет

Олег Дивов. Объекты в зеркале заднего вида. М.: Эксмо

В советские времена фантастики выходило мало, а сам жанр был высоколиквидным. Все книги с этим грифом считались дефицитом, независимо от качества. Позднее в России навыпускали так много фантастической халтуры, что рынок просел. Вообразив, что весь жанр скомпрометирован, издатели-мейджоры протрубили сигнал к отступлению: ныне они поощряют, когда раскрученные фантасты по-тихому избавляются от жанровых примет, да и сами с радостью убирают опасное слово из аннотаций и выходных данных. Это приводит к забавным перекосам. В 2007 году «Эксмо» выпустило, например, книгу Олега Дивова «Оружие возмездия», назвав ее фантастическим романом, хотя это были традиционные армейские мемуары. Шесть лет спустя новая книга того же Дивова выходит в том же «Эксмо» без всяких привязок к жанру, хотя формально это фантастика.

Действие происходит в России в 30-х годах XXI века. Недалекое будущее выглядит куда менее конфликтным, чем настоящее. Как удалось этого достичь? В своей предыдущей утопии, печально знаменитой «Выбраковке» (1999), Дивов привел страну к счастью и изобилию при помощи узаконенного террора (работники АСБ вершили экспресс-суды прямо на улицах) и национализма вместе с изоляционизмом (лозунг «У нерусских не покупаем»). Полтора десятилетия спустя фантаст обходится без прежних крайностей. Оказывается, к процветанию можно приблизиться, если идти по «китайскому пути». С одной стороны, политические свободы ограничены, и это хорошо: после принятия «Закона об оскорблении кого угодно» в России «давно никого не громили». С другой стороны, покупать у «нерусских» оказывается выгодно. А если еще и дать «зеленый свет» международной экономической интеграции, то выгода возрастает.

Согласно сюжету романа, Россия отказывается от идеи выбрасывать миллиарды на свой автопром и делает ставку на заокеанский бизнес. Местом действия выбран обычный среднерусский городок, где градообразующее предприятие принадлежит американцам. От завода, выпускающего «циррусы», польза всем: городу — рабочие места, стране — недорогие и качественные автомобили. Четыре главных персонажа работают на заводе, справляются с обязанностями, получая приличные деньги. И вроде бы до всеобщего счастья рукой подать, но есть проблема: проклятые пиндосы всех достали!..

Если бы автор решил подыскать для романа адекватный эпиграф, то едва ли сумел бы избежать пресловутого задорновского слогана: «американцы — тупы-ы-ы-ые». Представители заокеанской державы описаны в книге с удивлением, смешанным с омерзением. То есть много лет назад, вероятно, Америка была неплохой странишкой, однако нынешние США — «чистый Советский Союз, как по учебнику, прямо страшно. Выродилась нация, что ли». Быть может, когда-то янки были креативными, мобильными и пассионарными, но теперь «они все будто пластмассовые. Гладкие, ухоженные и ни грамма пассионарности». Короче, пиндосы — они и есть пиндосы.

В отличие от нормальных бизнесменов, способных к адаптации, выходцы из страны Пиндосия зачастую ведут себя просто по-идиотски: для них форма ценнее содержания, приказ весомей целесообразности, ритуал важнее смысла. Владельцы завода «готовы удавиться за копеечку» и теряют миллионы из-за своей управленческой косности. «Нелепая пиндосская бюрократия, которая цвела на заводе махровым цветом», душит любые (даже те, что явно на пользу делу) рабочие инициативы. Русские хотят как лучше, но «тупой пиндосине бесполезно что-то объяснять». В отношении местного «контингента» у пиндосов четкая программа: действовать, «разобщая и озлобляя, стравливая и приучая к плохому в целях лучшей управляемости». Уж, казалось бы, Кен Маклелланд — в России с пеленок, обрусел, свой в доску, пьет водку, травит анекдоты, но в день «Икс» и в час «Ч» бомба, скрытая в генах, срабатывает, и Кен ради карьеры предает лучшего друга.

Как ни старается писатель удержаться в рамках правдоподобия «производственного романа», фантаст внутри Дивова нокаутирует реалиста. С каждой страницей американцы все меньше похожи на людей, а все больше — на существ-паразитов из фильма «Чужие». Под конец уже вообще неясно, для чего каверзным пришельцам автозавод в России. Может быть, для того, чтобы аборигены на «циррусах» почаще давили друг друга? Мелочь, а все же приятно.

«Объекты в зеркале заднего вида» — это, пожалуй, самая скучная из всех книг Дивова. Характеры намечены пунктиром, фон почти не выписан, шуточки на редкость однообразны, сюжет тянется вяло, а единственная сцена экшен занимает полторы страницы. Впрочем, для автора важнее не рассказать внятную историю, а попасть в тренд, застолбить теплое местечко: в отличие от нефти, газа и, кстати, писательского таланта, запасы которых ограничены, антиамериканизм — вечно возобновляемый природный ресурс.

Подставное тело

Дарья Донцова. Путеводитель по Лукоморью: Роман. М.: Эксмо

Виола Тараканова, которая пишет детективы под псевдонимом Арина Виолова, а попутно балуется частным сыском, приезжает в провинциальный городок Беркутов, где живет модная художница и популярная целительница Ирина Богданова. Виоле уже известно, что упомянутая местная достопримечательность — не художница, не экстрасенс и не Богданова. Настоящая Ирина погибла, но шоу должно продолжаться, так что под бесформенным балахоном скрывается статистка — и не одна. Сыщица-любительница в итоге выведет всех на чистую воду: разоблачит, кто кем прикидывается, кто с кем живет, кто чья мать и кто кого в глухом лесу ударил по голове тупым тяжелым предметом…

Ну и всё, и довольно о сюжете «Путеводителя по Лукоморью» — сто сорок второй по счету донцовской книжки. Сэм Спейд с Филипом Марлоу, знаменитые частные детективы Дэшила Хэммета и Раймонда Чандлера, в любом из этих романов быстренько растеряли бы квалификацию и спились от безделья. Поскольку весь частный сыск тут заключается в том, чтобы случайно оказаться в нужное время в нужном месте: «до меня донесся резкий голос Марты», «до моего слуха неожиданно долетел шорох, потом голос», «его громкий голос долетал из-за занавески», «в соседнем помещении невидимые мне люди, уверенные в том, что их никто не слышит, ведут беседу», «есть аппараты, у которых очень громкий динамик, и то, что вам говорит собеседник, слышно тем, кто находится рядом»… Проще говоря, здешние злодеи столь беспечны и настолько идиоты, что болтают о своих темных делишках на всех углах — героине не надо даже прятаться и подслушивать, достаточно прислушаться и взять на карандаш.

Хотя сочинительнице книг о Виоле Таракановой, Евлампии Романовой, Степаниде Козловой и других серийных героях вручен «орден Петра Великого 1-й степени с лентой за большой личный вклад и выдающиеся заслуги в области литературы», главная из этих заслуг измеряется совокупным тиражом. Иными словами, орден и премию «Писатель года» романистке следовало разделить с ее создателями. Не с папой-мамой, а настоящими ее творцами. Если бы секретарь правления Союза писателей СССР и автор трилогии «Есть такая партия!» Аркадий Васильев воскрес в наши дни, он едва ли бы догадался, что под звонким бубенчиком бренда «Дарья Донцова» скрывается его дочь Агриппина Васильева.

Сама писательница в очень аккуратных мемуарах «Записки безумной оптимистки» пишет только о последней стадии метаморфозы. «Как вам нравится Дарья? — спросил редактор. — Коротко, красиво и в сочетании с фамилией отлично смотрится: Дарья Донцова. Д. Д. Легко запоминается, что для писателя важно». На самом деле выбор наименования готового продукта — лишь видимая часть айсберга. Прежде чем выбросить новый товар на рынок, нужно было оценить масштабы потенциального спроса. Еще в 90-х годах прошлого века аудитория читателей российских детективов считалась мужской, и преодолеть сексизм издателей заставила нужда. Потребитель устал от «экшена», тиражи мэтров-мужчин стали падать, а продажи — опасно провисать. Чтобы конвейер работал и дальше, требовалось расширить ассортимент. Без рубля из дамского кошелечка уже трудно было обойтись.

Понятно, что сюжеты подстраивались не под бизнесвумен, у которых мало времени на беллетристику, а под средних домохозяек: минимум проблем, максимум кастрюль, героиня-кошелка под сороковник и ситуативный юморок в духе позднего, то есть несмешного Гайдая. Подобно пластическим хирургам, работающим по знакомым лекалам (бюст Памелы Андерсон, попа Дженнифер Лопес, губы Анджелины Джоли и пр.), маркетологи издательства «Эксмо» изначально не мудрствовали: Маринину, например, шлифовали под «русскую Агату Кристи», а Донцову затачивали под «русскую Иоанну Хмелевскую» — причем не ту пани Иоанну, которая еще при социализме выстрелила лихим романом «Что сказал покойник» (тот образец оказался недосягаем), но Хмелевскую-типовую, у которой драйв растворился в быте.

Тридцатый роман про Виолу, непримечательный с литературной точки зрения, любопытен подтекстом: хочет автор или нет, но в книгу контрабандно проскальзывают важные «технологические» детали. То героиня рассуждает о значении скрытой рекламы в дамских романах, то речь заходит о механизмах пиар-раскрутки («нашел борзописцев, которые за определенную мзду написали нужные статьи»), а то вдруг нам приоткроются секреты бизнес-стратегии фирмы «Эксмо» («В издательском деле встречаются люди, готовые на все, лишь бы переманить под свою крышу автора, пусть даже им он и не нужен»). Более того! Сама история «конвейерной» подмены Богдановой то одним двойником, то другим, то третьим расцвечена слишком уж реалистичными деталями…

А ну-ка признавайтесь, господа из «Эксмо», в каком лесу вы зарыли тело Агриппины Аркадьевны Васильевой и кто вместо нее в образе Дарьи Донцовой появляется на презентациях? А?

И не допито темное пиво

Сергей Лукьяненко. Новый дозор: Роман. М.: Астрель

Вы с каким глазом мечтаете расстаться — с правым или с левым? Вы за кого проголосуете завтра — за Гиммлера или за Чикатило? Вы от чего хотите умереть прямо сейчас — от чумы или от холеры?

Вопросы, с которых мы начали, выглядят даже не провокационными, а просто идиотскими, но, если вдуматься, именно такому выбору, бессмысленному и беспощадному, посвящена едва ли не вся «дозорная» пенталогия популярного фантаста Сергея Лукьяненко.

К теме выбора из двух зол вернемся позже, а пока о сюжете пятого — и вроде бы заключительного — романа цикла. Итак, Антон Городецкий, достигший категории Высшего мага, случайно встречает юного пророка Кешу. Вскоре главное его пророчество (не услышанное пока ни смертными, ни бессмертными) станет яблоком раздора. Из Сумрака, средоточия Всея Магии, за мальчиком придет посланец, жуткий Тигр, а Гесер и Заву-лон, эмиссары Света и Тьмы в Москве, будут наблюдать, чем дело кончится: то ли пацана изничтожат, то ли всему волшебству на Земле придет конец. Хотя сердобольному Антону жаль мальчика, колдовскую силу терять тоже неохота, а потому герой будет искать выход из тупика. Метания Антона очень близки самому Лукьяненко. Ему и ребенка невозможно обидеть (иначе какой же хеппи-энд?), и «магическую реальность», которая приносит стабильный доход, нельзя пустить в распыл. Так что к финалу выход найдется. Овцы окажутся целы, а тигры сыты. Свет устоит, но и Тьма не накроется медным тазом.

Напомним, что первая книга цикла, «Ночной дозор», приобрела популярность благодаря двум экранизациям с участием Константина Хабенского (Городецкий), Владимира Меньшова (Гесер) и Виктора Вержбицкого (Завулон). Молодому зрителю особо полюбились эпизод с переворачивающейся машиной «Горсвета» и фраза Гесера-Меньшова: «Вот ты, Антон, Светлый, а пиво пьешь темное». (Кстати, в новом романе пиво упоминается 33 раза — фантаст снисходителен к привычкам своего читателя.)

Проблема конечно же не в выборе сорта пенного напитка, а в том, что для Лукьяненко понятия «Свет» и «Тьма» — не антонимы, между ними нет фундаментальной разницы. По сути, это «две равно уважаемых семьи», чей конфликт продолжается по инерции. Так что читателя-неофита, вообразившего, что увидит схватку Добра со Злом, ждет сюрприз. У Лукьяненко Добро и Зло — равноправные партнеры, ведь в Сумраке все кошки одинаково серы. Нет ни ада, ни рая — только безразмерная банька, заросшая синим мхом-паразитом. При этом бригада магов Завулона (они как будто исповедуют эгоизм) не всегда жаждет крови, команда магов Гесера (они вроде бы считаются альтруистами) не обязательно творит добро, и обеим силам, по большому счету, плевать на людей: для Темных они — порочная скотинка, а для Светлых — кирпичи в фундаменте башни всемирной утопии (мимоходом выясняется, что и коммунизм, и национал-социализм были экспериментами Светлых на пути к идеальному обществу). Перед нами редкий случай, когда не испытываешь сочувствия ни к одной из сторон. «Обе хуже», — как заметил товарищ Сталин по совсем другому поводу.

Несмотря на заглавие, в «Новом дозоре» не так много нового: примерно три четверти персонажей знакомы нам по первым книгам цикла, а собственно «пророческой» сюжетной линии отдано не более половины романа. Другая половина отведена текущей политике, почти не закамуфлированной в фантастические одежды. Писателю мало колонок в СМИ, многочисленных интервью и блога в ЖЖ — он и в романе про магов не упускает случая объявить о собственных политических симпатиях и антипатиях, даже не очень скрываясь за спинами своих говорливых персонажей. По Лукьяненко, демократия в России только «дала всем свободу ненавидеть друг друга», а «четко работающий транспорт, порядок и безопасность на улицах, вежливые люди и хорошая медицина — это все достижения диктатуры». Знаете, что надо делать с петербуржцами, протестовавшими против возведения газпромовской высотки? Их надо отправлять «пожить месяц-другой в старой питерской коммуналке с заплесневелыми стенами». А, например, виновных в «нарушении правил проведения собраний и демонстраций» хорошо бы «наказывать прямо в процессе пресечения противоправной деятельности. Пусть будет больно — раз, страшно — два!».

Кстати, о наказаниях. В романе есть эпизод, когда маг-демократ (такие выродки редко, но встречаются) хочет прорваться в Кремль и силой колдовства усовестить его обитателей. Но на пути выскочки встает Антон Городецкий. Он — за порядок и стабильность. Забалтывая полоумного инсургента фразами о том, что «власть — отражение общества» и для начала, мол, «должны измениться люди, общество», наш герой подбирается поближе и — как доктор Путин прописал — надежно отоваривает революционера по башке полицейской дубинкой. Магия магией, но и в спецсредствах МВД тоже есть свое тайное волшебство.

Наш паровоз, назад ползи!

Сергей Лукьяненко. Застава: Роман. М.: АСТ

Вообразите фантастическую Вселенную, похожую на ромашку. Ее лепестки — миры, соединенные внепространственными порталами с сердцевиной цветка — перевалочным пунктом между мирами. Всякое разумное существо, которое обнаруживает у себя способность открывать порталы, неизбежно попадает в этот Центрум и дальше может выбирать: либо вернуться к себе домой и попытаться забыть о своем даре, либо остаться жить на новом месте, либо заняться контрабандой, либо стать пограничником.

Уже из названия понятно, что главный герой, ударник рок-группы Иван Переславский, предпочел последний вариант и, пройдя краткий курс молодого бойца, заступил на охрану невидимых границ между мирами. Впрочем, в свободное от нарядов время он навещает свою московскую квартиру, чтобы посидеть за компьютером, посмотреть телевизор и т. п. Ведь этих радостей Центрум лишен: неизвестный вирус навечно уничтожил там всю пластмассу и тем самым приостановил прогресс. Дирижабль и пулемет возможны, а вот сотовая связь и Интернет — увы…

Стимпанк (описание мира, который технологически застыл в XIX веке) очень популярен как направление современной фантастики. Поклонники Сергея Лукьяненко могли бы надеяться, что автор нескончаемых «Дозоров» наконец-то завершит опостылевшее соцсоревнование Светлых и Темных магов и бодро двинется вслед за Гордоном Далквистом, Джеймсом Блэйлоком и Чайной Мьевилем — с амбициозным намерением догнать и перегнать англоязычных мэтров стимпанка. Однако надежды тщетны: «Застава» — не заявка на новый цикл самого Лукьяненко, а первый роман большого издательского проекта «Пограничье», к которому со второго тома присоединятся Владимир Васильев, Михаил Тырин и прочие фантасты, именитые и вовсе безымянные.

Отказ от амбиций губителен для литературы. Когда не замахиваешься на большое, не жди и результата выше среднего. Наш автор заранее знает, что не ему расхлебывать заваренную им кашу, и работает кое-как. Стиль сведен к штампу: если морозы, то трескучие, если ветер, то пронизывающий, если запах трав, то пьянящий, если седина, то благородная, если твердый, то как камень, a если расплющится, то… Правильно, в лепешку. Автору неохота тратить фантазию, поэтому вместо Вселенской Ярмарки — каким должен быть перекресток миров — нас ждет унылое захолустье, населенное гуманоидами, многие из которых вдобавок являются бывшими соотечественниками и обречены разговаривать фразами из фильмов. Даже изрешеченный осколками, такой персонаж попрощается с белым светом цитатами: начнет фразой из «Однажды в Америке», закончит фразой из «Кин-дза-дзы» — и умрет с улыбкой…

Нельзя сказать, будто и раньше Лукьяненко радовал читателя чрезмерными красотами слога и безупречностью детали, а все его фабульные конструкции были изящны и прочны, но завязка нового цикла выстроена с какой-то оскорбительной небрежностью. Стремясь оживить повествование, писатель уже к середине романа начинает подталкивать сюжет детективно-шпионской интригой, которая рвется при первом же испытании здравым смыслом. То ли диверсанты из таинственного «Очага» страдают коллективным Альцгеймером, то ли это фантаст играет с читателем в поддавки.

Впрочем, беда романа «Застава» — не только в стилистических проколах и логических нестыковках: к сожалению, писатель грузит в товарные вагоны еще и политику. То, что естественно в блоге или статье, в романе об иных мирах выглядит странно. Тем не менее Лукьяненко пользуется всяким удобным (чаще неудобным) случаем, чтобы в очередной раз обозначить политическую позицию.

Что же ему не нравится? Хитрость англичан («пока русские с французами дружили, интриговали и воевали, британцы неспешно прибирали себе реальную власть»), идея ядерного разоружения («Когда у нас не станет ядерного оружия, нашу страну разорвут на клочки соседи») и ужасающе лихие 90-е годы XX века («когда простой народ из центра Москвы расселяли на окраины», «в школе многие мальчики мечтали стать убийцами», а «девочки путанами хотели быть»). Понятия «перестройка», «глобализация», «толерантность» оказываются среди тех «гадостей», которые хуже чумы, а в одном негативном ряду с «Капиталом» Маркса и «Майн кампф» Гитлера упомянута «Теория «оранжевых революций» (автор этой книги, видимо, Госдеп).

Есть у автора и положительный идеал: «В России, когда развалился Советский Союз… железные дороги сшили трещавшую по швам страну и не дали ей развалиться окончательно». Вот! С одной стороны, это реверанс ведомству г-на Якунина, а с другой — ненавязчивый намек на то, почему наш автор не побрезговал взяться за роль «паровозика» проекта и почему, кстати, на обложке изображен ретро-локомотив. В самом деле, разве не Сергей Лукьяненко заслужил право вести за собой состав «Российская фантастика»? Правда, К.П.Д. паровоза — всего 8 %, но это значения не имеет.

Бес денег

Александра Маринина. Бой тигров в долине. Том 1: Роман. М.: Эксмо

Среди современных российских беллетристов, чьи книги регулярно попадают в первую десятку рейтингов продаж, наиболее популярны авторы-подростки: четырнадцатилетняя Даша Донцова, пятнадцатилетний Боря Акунин, семнадцатилетняя Поля Дашкова. В этой компании Александра Маринина самая старшая: еще осенью 2013 года она отметила двадцать один год. По западным стандартам — совершеннолетие.

Речь идет, как вы уже догадались, не о биологическом возрасте носителя псевдонима, а о сроке существования проекта. В 1992 году ведомственный журнал «Милиция» опубликовал повесть «Шестикрылый Серафим». Тогда (в первый и последний раз) Александра Маринина имела сразу двух «родителей». Затем мужчина-соавтор счастливо отпал, и с той поры у писательницы одно лицо — подполковника милиции в отставке Марины Алексеевой.

Сейчас, по прошествии лет, уже не вспомнишь имя конкретного человека, который додумался вывести на издательскую орбиту «русскую Агату Кристи», но идея родилась вовремя: к началу 90-х массовый российский читатель, получивший по дешевке многотомных Чейза, Чандлера, Хэммета, Макбейна, Гарднера и пр., пресытился переводными детективами, устал от чужих, совсем не похожих на наши, жизненных реалий и жаждал чего-то более знакомого.

Литературно-коммерческий проект «А. Маринина» набрал обороты в середине 90-х, пережил пик ближе к концу столетия и приобрел свои нынешние черты в начале нулевых, когда «королеву детектива» окончательно и эксклюзивно подгребло под себя «Эксмо». Эта могущественная фирма способна, если что, взять на себя кое-какие функции Всевышнего: вылепить из праха высокорейтингового Адама, сменить человеку пол безо всякой хирургической операции и даже, при наличии профита, отменить саму смерть.

Примечательно, что в новом романе Марининой тема «игры в бога» является сюжетообразующей, отодвигая в сторону даже собственно детективную интригу. Здесь нет Насти Каменской, да и поиски убийцы — не главное. Писательница выводит на поле две команды: во главе ангельской рати — пенсионеры Марго и Борис, а воинство мрака представляет миллиардер Забродин со своими бесенятами. Пенсионеры полагают, что человек по природе добр и нуждается в сочувствии, и потому каждый год 31 декабря они выходят на улицу Москвы, чтобы отыскать неприкаянную душу, а найдя, подобрать, накормить, обогреть и спасти. Демон-олигарх, напротив, уверен, что человек по природе сволочь, и этой сволочи надо лишь помочь вылупиться. Вместо крова и доброго слова Забродин подсовывает жертвам деньги, чертову кучу денег — чтобы затем издали понаблюдать, как «облагодетельствованные» персонажи будут грызть друг друга из-за купюр, являя миру худшие качества своих натур.

Пафос битвы Мрака с Рассветом изрядно подпорчен, однако, языком романа. Мы слышим не ангельские трели, перемежаемые дьявольским свистом, но мерный однообразный скрип милицейского протокола: «молодой человек начал оттачивать навыки, полученные на факультете журналистики и социологии», «Мила получила неплохой опыт сугубо материального характера», «адвокат был явно на другом уровне благосостояния, нежели сам Виталий» и пр. Маринина и раньше не могла похвастать особыми красотами стиля, но в последних романах, кажется, и вовсе перестала выбирать слова. Ну а там, где отступает унылая протокольная жвачка, ей на смену приходит нечто анекдотическое: «у мальчика в этом вопросе кроется болезненная мозоль», «мысль привычно соскользнула на дочь», «откуда-то в его голове появилось представление», «в голове вынашивать совсем другое», «кисти ее рук, которыми она подчеркивала смысл своих слов», «вовлек в игру и своих помощников, бросив им жирную кость» и тому подобное.

Кто же победит? Вопрос риторический. Поскольку персонажи Марининой изначально существуют в дистиллированном мире (тут следователи честны, прокуроры неподкупны, а наихудшим грехом милицейского опера оказывается его страсть к компьютерным играм), хеппи-энд гарантирован: слабый укрепится духом, печальная повеселеет, суровая смягчится, пьющий бросит пить, жадная и подлая получит по заслугам, а главный демон будет ввергнут туда, откуда пришел, — в царство Большой Скуки…

Стоп, никаких спойлеров! В первом томе повествование оборвано едва ли не на полуслове, и о финале читатель узнает лишь полгода спустя. Хитроумное «Эксмо» уже не впервые разбивает не слишком толстый роман на два тома — как если бы «Десять негритят» Агаты Кристи механически рассекли где-нибудь между пятым и шестым убийством и в таком виде выпустили: мол, жди, читатель. Подоплека издевательства издательства объяснима. Если продавать книгу по кускам, заработать можно больше. Увы, мораль «добро победит бабло» действует только внутри марининского романа, а вовсе не за его пределами.

Прозектор перестройки

Александра Маринина. Оборванные нити: Роман: В 3 т. М.: Эксмо

Судмедэксперт Сергей Саблин профессионально одарен, но житейски несносен. Начав в Москве борьбу за право покойников обрести — хоть напоследок! — честный диагноз, патологоанатом после предсказуемой милицейской нервотрепки (обыски, допросы, угрозы и пр.) продолжит сражение в заполярном Северогорске, где будет так же исследовать трупы и конфликтовать с невредимыми и нерадивыми. А поскольку Саблин — персонаж детектива, то к его трениям с подчиненными и начальством добавится заочный поединок с маньяком-отравителем…

Надо признать, что автор «Оборванных нитей» — женщина отважная. Она выносит на обложку каждого из трех томов слоган «Другая» Маринина» именно в ту пору, когда сообщать о «другой» своей ориентации — социальной, сексуальной или литературной — становится небезопасно. Ныне высшей добродетелью вновь оказывается принадлежность к большинству: будь как все, припевай хором, слушай Ваенгу, смотри Аркадия Мамонтова, чти президента, как мать твою и отца твоего, — и будет тебе счастье. Ты кто? Маринина? Ну и пиши сказки про Настю Каменскую, пипл привык и хавает, а все эти ржавые «болотные» глупости про судебно-полицейский беспредел оставь сивобородым кривозащитникам-педофилам-гомосекам, шакалящим у посольств.

Однако Маринина не слушает советов. Она увольняет Настю из органов, определяет ее в частный сыск и вот уже несколько романов подряд, к разочарованию пипла, вообще не включает в число действующих лиц. Уютная, словно разношенная туфля, Каменская за минувшие годы, похоже, изрядно осточертела писательнице. Нынешнюю Маринину привлекает персонаж иного сорта: неуживчивый фанатик и боец — шершавый, как наждак, и черствый, как залежавшаяся сушка. Герой «Оборванных нитей» рубит правду-матку и лезет в пекло поперед батьки, стоит под стрелой, гребет против течения и лезет в чужой монастырь со своим уставом. Если на ком система и может обломать зубы, то именно на человеке, подобном Саблину.

Обозначив контуры нового героя, писательница смело берется за его раскраску — и тотчас же выясняется, что она располагает лишь привычным набором из пяти карандашей. Как ни пытается Маринина сменить стиль, он остается прежним: то же обилие канцеляризмов («значительную организационную поддержку оказала ему и Юлия Анисимовна», «речь идет о конструктивном решении проблемы», «вопрос удалось решить в позитивном ключе» и пр.), те же прорывы в лиризм в наиболее неподходящих местах («его до душевной боли ранит ситуация с неопознанными трупами»), та же комиксовость мимики («губы искривлялись в каком-то зверином оскале», «губы Сергея искривились в презрительной ухмылке») и та же стилистическая неряшливость на грани пародии («лицо в обрамлении одежды», «в голове всплывали известные ему случаи», «невольно впился глазами в его ухоженное лицо» и пр.).

Превращение обаятельного следователя Насти в бирюка-патологоанатома Сергея тянет за собой цепочку лишь чисто механических замен со знаком «минус», в духе послеполуночной «Золушки»: допросная становится моргом, подследственные — мертвецами, свидетели — безмолвными лабораторными препаратами, а дедукция скукоживается до размеров ланцета. Автор так старательно подчеркивает различия между Каменской и Саблиным, что контраст бывшего и теперешнего персонажей обретает гротескные очертания. Раз у Насти есть чудесный муж Чистяков, то Сергея надо нагрузить скандальной женой Леной, будто сошедшей с плаката «Мурло мещанина». Если Каменскую окружают всепонимающие соратники, то Саблина берут в кольцо интриганы и взяточники, а главное зло местного масштаба предстает в образе врача районной больницы — «чудовищного вида тетки, необъятно толстой, с немытыми волосами и золотыми зубами». В сравнении с колоритными бабами-ягами обоего пола даже маньяк выглядит невзрачно, а его злодеяния меркнут на фоне дурной экологии и тотальной коррупции. Впрочем, маньяк тут — аппендикс, дань традиции: в романах о Насте детективный сюжет был несущей конструкцией, здесь же он утонул среди медицинских терминов и «случаев из практики». Писательница собрала массу материала, и ей жаль поступиться даже его частью. В итоге сюжет расползается на три тома и выглядит беспорядочной грудой протоколов вскрытия, среди которых теряется не только маньяк, но и сам главный герой…

То, что Маринина не топчется на месте и склонна к метаморфозам, прекрасно, честь ей и хвала. Однако благие намерения не худо бы подкрепить реальным результатом — в противном случае орден «другого», который писательница заранее вручает себе, теряет статус боевой награды и превращается в бутафорию. Хотя романистка желает новизны, из деталей, которые остаются в ее распоряжении, пока удается собрать единственную разновидность коммуникатора: ту самую, всем знакомую, калибра 7,62.

Бриллиантовый дым

Александра Маринина. Последний рассвет: Роман. М.: Эксмо

Евгения Панкрашина, жена крупного бизнесмена, была «простой и сердечной бабой, матерью, хозяйкой», которая «книг почти совсем не читала» и все силы отдавала детям. Она так отчаянно держалась за компанию подруг из прежней, еще небогатой, жизни, что боялась смутить их видом благополучия, а потому стремилась выглядеть похуже и вести себя поскромнее. Это не означало, что Женечка одевалась в секонд-хенде и паслась возле уличных лотков «Тысяча мелочей по 10 рублей». Однако она избегала гламурных бутиков и спа-салонов, выбирала платья немаркой расцветки и даже сама делала себе маникюр. Но однажды эта святая женщина совершила оплошность. Она одолжила у известного ювелира редкое украшение — колье с драгоценными камнями.

Тут-то ее и зарезали. Преступление произошло на тридцать пятой странице детектива «Последний рассвет» — еще одного романа А. Марининой, где не участвует Анастасия Каменская…

В отличие от многих популярных авторов, для которых верховное божество — тираж, а критики — никчемные паразиты, Маринина реагирует на замечания: изучает их и даже следует кое-каким советам. Еще три года назад критики начали иронизировать над вечнозеленым милицейским статусом Каменской, и тогда Маринина убрала героиню из органов, определив ее в частный сыск. А когда стало ясно, что надоели не столько Настины погоны, сколько сама Настя, писательница задвинула бывшую любимицу на периферию и передоверила таинство расследования новым героям — обманчивому тихоне Антону Сташису и застенчивому обжоре Роме Дзюбе.

То же и с форматом. Первый раз превращение ма-рининского романа из однотомного в многотомный вызвало удивление. Второй и третий разы — глухое раздражение. Довольно быстро писательница поняла, что снятие ограничений по объему романов, удобное сочинителю (не надо ужимать написанное) и выгодное маркетологам, вредит читателям: да, разбухшего тысячестраничного текста с лихвой хватит, чтобы испечь пару-тройку томов, — по отдельной цене за каждый, — однако такое меню не назовешь разнообразным и питательным. Рано или поздно безразмерное повествование, отягощенное отступлениями от сюжета, читателю осточертеет, и тогда маятник маркетинговых уловок, качнувшись, больно ударит по самому писателю.

Таким образом, надо было выправлять ситуацию, и в новой книге Маринина вернулась к менее коммерческому объему и к экономному раскладу: число томов — один, число трупов — не более трех.

Это — традиционные плюсы книги. Но и традиционных марининских минусов избежать не удалось. Корней Чуковский, который придумал слово «канцелярит» и привел наитипичнейший его образчик («Ты по какому вопросу плачешь?» — спрашивал прохожий у девочки), мог бы вычерпать из «Последнего рассвета» десятки таких же примеров. «Вопрос чистоты не стоял вообще», «он взял на себя финансовое обеспечение семьи со всеми вытекающими оттуда обязанностями», «более перспективным в плане получения информации ему виделся певец» и так далее. «Может, подскажешь, как вывернуться, чтобы и художественно было, и со стилем не накосячить?..» — спрашивает персонаж романа у своего папы. Умный папа ответа не знает. Похоже, не знает его и Маринина. «Громогласно вопросил», «вспышкой пронеслось в сознании», «невыразимо женственная», «печать невыразимого горя не могла скрыть ее красоты». И тому подобные перлы — от первого убийства до финального разоблачения…

Впрочем, главная беда книги даже не в буйно разросшемся словесном чертополохе. Пожертвовав эпопейным объемом, писательница не смогла пренебречь привычной методикой: использовать набранный материал по максимуму. Быть может, изначально убийцей должен был оказаться кто-то из описанного автором ювелирного братства, но затем планы поменялись, а наработки остались. И хотя в окончательном варианте интриги «ювелирная» тема занимает скромное место и никто из здешних спецов по золоту и самоцветам не повинен в криминале, Маринина не в силах расстаться с материалом: читателю всё равно расскажут о камнях, о способах огранки, о степенях защиты, об организации труда ювелиров и охране продукции… Даже в трехтомном романе подобного рода избыточность тормозила сюжет, а уж в однотомном справочно-лекционно-информационный массив, занимающий полкниги, выглядит арестантским ядром, которое зачем-то вынуждены таскать за собой ни в чем не повинные персонажи. Ну как если бы, скажем, Артур Конан Дойл большую часть новеллы «Пляшущие человечки» посвятил не тайнописи, но пляскам народов мира: Холмс и Ватсон бы вдумчиво сравнивали тактикотехнические данные гопака и лезгинки, и лишь на последних страницах, отвлекшись от интересной темы, великий сыщик бы мимоходом разгадывал шифр…

Книга издана в серии «Больше, чем детектив». Как видим, дьявол притаился в словечке «больше». Жаль, что Маринина не написала просто детектив.

Мы пробьем все стены в мире

Владимир Мединский. Стена: Роман. М.: ОЛМА медиа групп

Зря мы смеемся над Эллочкой Щукиной из «Двенадцати стульев». Эта маленькая немногословная женщина, перешивая новый пиджак мужа в дамский жакет, раскрашивая заячий мех зеленой акварелью и покупая на последние деньги два гамбсовских стула, состязалась с самой дочерью заграничного миллиардера Вандербиль-да. Пусть наивно, пусть по-женски, но героиня романа Ильфа и Петрова пыталась реализовать позднейшую советскую идеологему: «Догоним и перегоним Запад!»

И хотя по ходу сражения Эллочка теряла мужа и оба купленных стула, а приобретала лишь убогое ситечко, безумству храбрых поем мы песню: если замахиваться, то уж сразу на большое. Вот и Владимир Мединский — член Генерального совета «Единой России», дважды депутат Государственной думы от той же партии, а ныне министр культуры России — в первом своем историческом романе не мелочится, сразу выкладывает на стол козырной туз. Действие происходит на Руси в те же годы, что и знаменитое произведение о мушкетерах. Таким образом, наш писатель бросает вызов Александру Дюма.

Кто победит? Дюма, беспартийный бонвиван и легкомысленный путаник, изобретший «развесистую клюкву»?

Или профессор МГИМО, доктор исторических наук Мединский? Исход неясен. Да, мушкетеры популярнее стрельцов, но четверка из книги Дюма — те еще вояки. Их участие в битве против гугенотов сводится к часовой обороне (совмещенной с обедом) бастиона Сен-Жерве. У Мединского, давнего разоблачителя вредоносных мифов о России, положительный герой куда ответственнее. Современник д’Артаньяна русский дворянин Григорий Колдырев не щадит молодой жизни, целых два года обороняя от захватчиков Смоленск, и там же в финале гибнет.

Прежде чем пасть смертью храбрых, Григорий (и примкнувший к нему автор-повествователь) успеет, однако, патриотически поведать читателю о торжестве нашего над ненашим. «Ах, улицы московские! До чего же вы широки! В два, а то и в три ряда шире, чем в европейских столицах». Смоленская крепость — «не только лучшая в России, но и в Европе тоже»; «а каковы зубцы эти были! Не то что игрушечные украшения на итальянских палаццо», «зубцы были прочнейшие». Разумеется, русские пушкари — «самые искусные в Европе», «наша-то икра лучшая в мире», «и меха наши лучшие в мире», «и крестьяне наши пограмотнее ихних», а «ихние налоги куда как выше, чем наши подати». И почему, интересно, Дюма не додумался отвлекаться от приключений мушкетеров, чтобы напомнить читающей публике о величии Франции и приоритете всего французского?

Увы! У гасконца д’Артаньяна и компании плоховато с патриотизмом. Состоя на службе у короля-и-отечества, эти наглецы дерутся на дуэлях с соотечественниками и прикрывают Анну Австрийскую, которая изменяет французскому монарху (законному, между прочим, мужу) с вражеским английским герцогом. В отличие от мушкетеров Григорий бдителен и ежеминутно помнит, что Русь в кольце супостатов: англичане надменны, французы скупердяи, а чванливые ляхи, «будто иудеи, считают вправе обманывать всех, кто не их веры». К шляхтичам автор «Стены» особо суров. Раз уж «жестокости в Европе никак не меньше, чем у нас», то польские интервенты в книге ведут себя, словно отмороженные разбойники с большой дороги, а прибытие короля Сигизмунда более всего смахивает на выезд гауляйтера Эриха Коха в сопровождении зондеркоманды СС…

Судя по аннотации, издатели романа «Стена» не сомневаются, что роман Мединского душеполезнее книг Дюма. Мол, если у популярного француза история — только гвоздик, на котором подвешен полностью сочиненный сюжет, то у нашего, наоборот, писательских выдумок — «от силы на гвоздик и рамку, ибо наша русская история дает такие фантастические сюжеты, что и выдумывать ничего не надо».

Что ж, с фактами не поспоришь. Мединский был членом Комиссии при Президенте Российской Федерации по противодействию попыткам фальсификации истории в ущерб интересам России, а значит, в XVII веке на Руси всё, надо думать, было именно так, как описано в его романе. Летала туда-сюда вещая птица-сокол, предрекающая кому смерть, а кому славу. Являлись на ратном поле осязаемые призраки будущих времен (в том числе и совсем отдаленного, где изобретено нечто вроде лазерного оружия). Современники трех мушкетеров изъяснялись раскавыченными цитатами: кто из фильма «Чапаев» (про «психическую атаку»), кто из фильма «Белое солнце пустыни» («Ты как тут оказался? — Стреляли, — с трудом раздвинул губы в улыбке Майер»), кто из песенки «Лили Марлен», кто из стихотворения «Бородино» («Люди, кони — всё смешалось в кучу»), а старец Савватий — прямо из речи Владимира Путина: «Везде супостатов преследовать будем. На дороге — так на дороге. А ежели в сральне поймаем, так и в сральне загубим».

Отдадим должное патриотизму Мединского. Он заменил французское слово «сортир» смачным отечественным синонимом. Чай, не Дюма.

Карету им, карету!

Сергей Минаев. Москва, я не люблю тебя. М.: Астрель

Москва, 2010 год. Мафиози Саслан и Мовлади отправляют чиновнику-коррупционеру Алексею Ивановичу взятку: миллион долларов в кейсе. Но курьер Денис, обдолбавшись, теряет кейс, и миллион начинает стремительно переходить из рук в руки — как двадцатка в популярном фильме Кивы Розенфельда Twenty Bucks. С той разницей, что среди героев американской ленты все же попадались приличные и даже обаятельные люди, а тут, сколько ни всматривайся, нормального человека не сыщешь…

Еще недавно литераторов по фамилии Минаев у нас было двое — поэт-демократ Дмитрий, творивший в XIX веке, и наш современник Борис, сочинитель ностальгических детских рассказов, а позже автор книги о Борисе Ельцине в серии «ЖЗЛ». Третий из Минаевых, Сергей, мучительно долго окукливался в тиши винного бизнеса и бабочкой вылетел на свет лишь несколько лет назад, с книжкой ««Духless». Роман этот, не без помощи грамотной интернет-раскрутки, оказался на верхних строчках рейтингов. Критика, разумеется, «Дуxless» бранила (одноклеточные персонажи, отсутствие сюжета, мусорный язык), зато офисный пипл, для которого Донцова была простовата, а Бегбедер замысловат, открыл в С. Минаеве необременительную для интеллекта середину. Бывший виноторговец в одночасье стал модным беллетристом, медийной персоной, телеведущим и пр. За первым опусом последовали «Media Sapiens», «The Телки», «Videоты» и др.

Роман «Москва, я не люблю тебя» не был замечен критикой, однако нашел отклик в сердцах и кошельках постоянного минаевского контингента. Тот отпустил своему кумиру все грехи: логические нестыковки и фабульные просчеты, машинальные кражонки у Голливуда и наглое воровство у Пелевина (вся сцена беседы с вором в законе Рашпилем, впавшим в конфуцианство), а еще недобор стилистики («визуализована была эта справедливость рукой лейтенанта Федорова», «в голове конницей проносятся ассоциации с женским детородным органом») и перебор откровенной, уже без «ассоциаций», матерщины.

Впрочем, даже тем, кто не принадлежит к офисно-хомячковому подвиду ценителей Минаева, его томик тоже пригодится. Им можно убивать мелких насекомых и заколачивать небольшие гвозди. Единственное, для чего книжка бесполезна, так это для гаданий: роман похож на ромашку с заранее оборванными нечетными лепестками. Все сопливости типа «любит», «поцелует», «к сердцу прижмет» тут выброшены на помойку, а в комплекте остались одни угрозы («плюнет», «к черту пошлет» и тому подобное). Не то чтобы Минаев изначально мрачен. В образе телеведущего он, например, и витиеват, и округл, но как писатель не владеет искусством полутонов. Если не иллюминация, то мрак кромешный, третьего не дано. Отталкиваясь от официозной витрины лужковской выделки, романист механически меняет знаки на противоположные. Белое становится черным, Третий Рим — Мухосранском, дворцы — хижинами, храмы — притонами, мрамор — слизью, лики — адскими рылами. Приключения злополучного чемоданчика в московских лабиринтах вызывают в памяти строки из поэмы «Лодейников» Николая Заболоцкого: «Лодейников прислушался. Над садом / Шел смутный шорох тысячи смертей. / Природа, обернувшаяся адом,/ Свои дела вершила без затей./ Жук ел траву, жука клевала птица, / Хорек пил мозг из птичьей головы, / И страхом перекошенные лица / Ночных существ смотрели из травы».

Примерно такой шевелящейся кучей жрущих друг друга даже не людей, но существ, и выглядит тут российская столица. Бандиты, проститутки, сутенеры, драгдилеры, покупные менты, продажные боссы… По мысли автора, вся рукотворная клоака, где обитают герои книги, для жизни вообще не приспособлена. «Задушил меня этот город!» — бормочет бомж на первых страницах, и каждый новый персонаж присоединяется к хору. Работяга из Донецка ненавидит Москву за то, что «она его обнулила», секретарша из Перми — за пробки, мент-лимитчик — за «дорогие тачки» и «раскрашенных девок», и бандит-гастролер — за то же самое. «Поубивал бы вас всех!» — злобствует чиновник, сам родом из провинции. Однако и два коренных москвича (курьер Денис и гангстер Вова — две половинки alter ego автора) относятся к городу и его жителям сходным образом, и их вывод: валить!

Помнится, у грибоедовского героя в промежутке между его удивленным «недоволен я Москвой» и решительным «Вон из Москвы!» проходило целых два действия, в течение которых сам персонаж испытывал «мильон терзаний». В романе Минаева вместо терзаний — столько же баксов, а про «горе от ума» и упоминать нелепо: в этой Москве место Чацких заняли «какие-то уроды с того света». Нет в книге и больных вопросов, а есть припасенные автором ответы. В отличие от Сусанина, который обещал захватчикам Москву, а завел их в болото, Минаев ведет читателя в вонючую топь и объявляет ее Москвой. Ах, не нравится? Ну и хрен с вами: деньги турагенту уже заплачены.

Мачо в чепчике

Олег Рой. Шаль: Роман. М.: Эксмо

Олигарх Степанков, двадцать лет назад перебравшийся в Москву из заштатного N-ска, богат, совестлив и несчастен: у него ни детей, ни любимой женщины, ни даже тещи. Переводчица Мила красива, умна, бедна и тоже несчастна: муж съехал, дочка-пианистка ослепла, перспектив ноль. На странице 50 олигарх и переводчица встретятся, а на странице 184 окончательно влюбятся друг в друга: «Она смотрела ему в глаза и чувствовала, что проваливается в этот серо-голубой омут безвозвратно… Он смотрел ей в глаза и чувствовал, что проваливается в этот зелено-серый омут безвозвратно».

Еще сотню с лишним страниц любовь этих двух разноцветных омутов будет преодолевать разнообразные преграды (роковые тайны прошлого, проблемы со здоровьем, коварный муж и т. п.), но к финалу плохие пойдут ко дну, а хорошие выплывут. Дочка-пианистка гениально сыграет Скрябина и прозреет, переводчица с олигархом поженятся, после чего все трое поедут в N-ск — строить семейное счастье на малой родине героя и поднимать с колен градообразующее предприятие…

В конце прошлого века издательство «Эксмо» считало детективный жанр исключительно мужской прерогативой, а любовный — женской. Потому-то, например, первые романы Юлии Латыниной выходили в «Эксмо» под мужским псевдонимом, а фото автора для обложки обработали фотошопом, превратив даму в джентльмена. Если бы Олег Резепкин дебютировал в России именно в ту пору, маркетологи наверняка сделали бы из него не Олега Роя, но Ольгу, и на рекламном снимке пририсовали к его голове тучу легкомысленных кудряшек.

Сегодня читательская публика не столь консервативна, поэтому нужда в трансгендерных операциях отпала, и Олег Рой может не таясь обрабатывать ту же делянку, на которой трудятся Екатерина Вильмонт, Татьяна Устинова и Мария Метлицкая. Рой, кстати, иногда выигрывает у них — на контрасте. Ведь забавно, согласитесь, когда мужчина с лицом разочарованного молотобойца стенает о «невыносимом счастье», сюсюкает об «озорных чертиках» в глазах и «непослушных вихрах», а на десерт предлагает читательницам акробатический этюд: «она всем телом потянулась к нему и, кокетливо заложив ногу за ногу, помахала сумочкой» (милые женщины, не пытайтесь повторить это дома!).

Кроме вышеперечисленных товарок, есть у Роя еще один объект для подражания — Дарья Донцова, чьи романы часто используются для product placement (скрытой рекламы). В романе «Шаль» каждый сантиметр печатной площади тоже расходуется с толком, бизнес есть бизнес. Придут герой с ребенком, допустим, в ЦПКиО — и дитя тотчас же станет ходячим рекламным проспектом: «У каждого аттракциона своя касса. Это очень удобный и очень экономный вариант». Захотят влюбленные поесть — и их ждет реальный ресторан с конкретным названием, а мелодия любви будет ненавязчиво аранжирована треском кассового аппарата: «В этом дорогом месте и изысканные яства, и обслуживание были высшего класса: небольшие по объему и массе блюда умели насытить самого прожорливого гостя.

Продукты здесь отличались свежестью и высоким качеством, что и было здешним фирменным знаком». Зайдут в другой ресторан — и касса опять щелк! «Дизайнерское открытие по ресторанной части», «гвоздь нынешнего московского сезона». А когда героиня пойдет припудрить носик, product тут как тут: «Туалет был верхом оригинальности по дизайну». Не переключайте каналы, рекламная пауза пройдет быстро.

За пять лет после дебюта в «Эксмо» Рой выпустил почти три десятка романов и производительности не снижает. «Муки творчества — это, тьфу-тьфу, не про меня, — гордо признается он в интервью. — Пишу сразу и при минимуме правок. Редактор меня тоже практически не правит». А зачем? Ведь и так хорошо: «путешествуя мыслями в прошлом, разогрел в микроволновке котлеты», «на краю сознания забрезжил вопрос», «у Степанкова что-то ворохнулось в груди», «дедова заповедь запала в память», «тяжелый спертый воздух неприятных мыслей» и пр.

Попробуй-ка сделай автору замечание — и услышишь в ответ, что у него «в месяц продается до ста тысяч книг», и потому решать, «насколько хорош тот или иной автор», должен читатель «своим кошельком», а не «горстка «умников» от литературоведения с претензией на избранность». По мнению Роя, народ предпочитает книги про «психически здоровых людей, вступающих в нормальные человеческие взаимоотношения», — в то время как литпремии дают книгам, содержание которых «сводится к богато расцвеченному нецензурной лексикой описанию всевозможной чернухи, гадости и грязи», а среди героев преобладают «маньяки и извращенцы».

Что ж, если учесть, что среди главных персонажей романа «Шаль» наличествуют друг-предатель, сектант-искуситель, садист-педофил и трое убийц (один из которых еще и маньяк и извращенец), то автор явно нацелился на крупную премию. Вам, Олег Юрьевич, Нобелевку с собой завернуть или прямо здесь будете кушать?

Любить по-немецки

Эдуард Тополь. Бисмарк. Русская любовь железного канцлера: Роман. М.: АСТ

Не всем известно, что Отто Эдуард Леопольд Карл Вильгельм Фердинанд герцог фон Лауэнбург князь фон Бисмарк унд Шенхаузен — не только первый канцлер Германской империи, но и киносценарист…

Да-да, без шуток! Его имя стоит в титрах по крайней мере одной художественной картины, постмодернистской ленты Жан-Люка Годара «Фильм-социализм» 2010 года (правда, канцлер едва не затерялся там в толпе соавторов: Ханна Арендт, Жан-Поль Сартр, Жак Деррида, сам Годар и другие). В отличие от Бисмарка, Эдуард Тополь в кино не новичок. Он начал карьеру еще в конце 60-х годов XX века, и ныне по его сценариям снято уже три телесериала и девять полнометражных фильмов, среди которых — «Юнга Северного флота», «Ошибки юности» и «Ванечка».

Как видим, масштабы кинодарований несопоставимы. Тем не менее Эдуард, взявшись за любовно-исторический роман о коллеге Отто, пишет о нем без снисходительности мэтра к новичку. Писатель искренне сопереживает герою, которого в возрасте 47 лет угораздило влюбиться в «голубоглазую фею с высокими славянскими скулами». И не просто влюбиться, но и сохранить чувство до конца дней.

Роман начинается с того, что посланник прусского короля при дворе Луи-Наполеона встречает в Биаррице русского князя Николая с очаровательной супругой Катей. Юная княгиня «так чувственно отдалась музыке» и кушала «с такой вызывающей чувственностью», что даже суровому германцу, железному с головы до пят, устоять невозможно: «фонтаны адреналина стали бурлить в его жилах».

Поняв, что «бешенство его мужских желаний угрожает исполнению им обязанностей королевского министра-президента», Бисмарк пытается забыть Кэтти, а нерастраченную энергию тратит на объединение Германии. Доктор Фрейд подмигивает из каждого абзаца: ах, если бы княгиня была свободна от брачных обязательств, ах, если бы роман Железного дровосека с радисткой Кэт почаще переходил рамки «ночных сно- и ясновидений» и милой переписки! Не было бы никакого Второго рейха, а значит и Третьего, и вообще карта мира оказалась бы сейчас совсем другой.

Книга представляет собой полуколлаж-полубеллетристику. Почти всю «политику» автор берет из воспоминаний современников Бисмарка и исторических трудов (которые может цитировать страницами), а антураж заимствует из писем канцлера и выпущенной в Германии еще в 1930-м книги Н. Орлова «Bismark und Katharina Orloff». Понятно, что три четверти авторского текста представляют собой общие места из среднебульварных романов про «огненные фонтаны страсти» («розовый закат дробился и сиял в ее льняных локонах», «ее прелестные голубые глазки вспыхнули обидой», «все ее тонкое тело так трепетало»), но вот откуда Тополю известно, что от взгляда Кати у железного канцлера «пересыхало во рту» и «холодело внизу живота»? Что «от запаха ее щекочущих волос у него пресекалось дыхание»? Что «она была так пронзительно эротична, что, ныряя за ней, Бисмарк и на глубине, в совершенно холодной воде чувствовал горячечное помутнение разума и напряжение всех своих членов»?

Оказывается, романист ничего не домыслил: все дело — в тесной мистической связи Эдуарда с Отто. Душа Бисмарка «все последние сто лет искала в нашем мире того, кто доскажет наконец то, что не хотят или не могут сказать его немецкие биографы». И вот нашла — Тополя, «скромного романиста». С его помощью Бисмарк смог «прокричать миру о самом, как он считает, главном в его знаменитой жизни — великой любви и неутоленной страсти». Как в голливудском фильме про настырных призраков, покойный канцлер не дает Тополю спать по ночам, «будит и терзает мозг» романиста «эротическими проказами двадцатидвухлетней красотки Орловой и горечью старого Бисмарка, недолюбившего и недоимевшего самую юную, самую вкусную и самую яркую любовницу в своей жизни». Автор признается, что роман рождался путем «прямого диалога с первоисточником, то бишь с духом Бисмарка», а на странице 107 он прямо пишет о «нашей общей с духом «железного канцлера» рукописи».

Опля! Попался! Переведя те фразы с русского на немецкий и заверив перевод у нотариуса, потомки Бисмарка могут вчинить иск автору. Когда-то сам Тополь отсудил у Фридриха Незнанского право на романы «Журналист для Брежнева» и «Красная площадь» (то есть на все гонорары от будущих переизданий) и добился, чтобы фамилия Незнанский исчезла с обложек тех романов. Сегодня у потомков канцлера отличные шансы, обратившись в суд, выиграть процесс против популярного русско-американского беллетриста. Они могут не только потребовать часть гонорара, но и пожелать, чтобы на обложке нового издания упомянутой книги значилось две фамилии: Э. Тополь и О. фон Бисмарк (дух). Ну а когда роман предсказуемо превратится в сценарий фильма, у покойного канцлера появится еще одна законная строчка в кинематографическом резюме.

Экстаз в киловаттах

Эдуард Тополь. Элианна, подарок Бога: Роман. М.: АСТ

Автор этого романа, русско-американский писатель Эдуард Тополь, стал жертвой преступления. Его обокрали. Цинично, средь бела дня, с применением технических средств и неоднократно…

К дерзким кражам мы вернемся чуть позже, а пока о самом романе. «Закатное солнце уже прятало в Атлантике свой злато-сонный лик и последние его лучи розовым протуберанцем восходили к небу», «с Гудзона, слепящего глаза слюдяными бликами заходящего солнца, веяло освежающим вечерним бризом», «пылающее солнце расплавленным серебром лежало на нежной ряби Гудзона». Можно спорить о том, в какой лавке, ювелирной или парфюмерной, взят напрокат авторский стиль, но действие точно происходит в Нью-Йорке. Сюда в конце 70-х годов прошлого века приезжает главный герой, alter ego автора Вадим Дворкин. Он живет в бедном районе, крутит любовь с американской студенткой Элей и служит в компании, которая обещает эмигрантам с плохим английским синхронно переводить на хороший русский лучшие передачи американского ТВ.

В родной стране Вадим был не последней культурной величиной, и об этом романист ненавязчиво намекает читателю в первых же строках: «автор семи художественных фильмов и двух театральных спектаклей». Месседж будет явлен и вторично — для тех, кто не недопонял: «член двух творческих союзов, автор семи фильмов». Дошло, наконец? Нет? Тогда еще разок, для совсем тупых: «Вы из элиты? — Да, я автор семи советских фильмов».

Дело, конечно, не только в «Юнге Северного флота» и остальных шести судьбоносных картинах. Главный герой — вообще человек особенный. Он «бросил в СССР любимых русских женщин» и по доброй воле выпал из гнезда советской культурной элиты не ради колбасы на Брайтон-Бич, но ради высокой миссии: подарить миру роман-эпопею о судьбах русско-еврейской эмиграции в Америке. А поскольку студентка Эля обожает русскую литературу почти так же сильно, как секс, она отдается герою в обмен на чтение им очередной главы эпопеи. Таким образом, мы тоже имеем возможность заглянуть на творческую кухню Дворкина-Тополя и узнать, что там варится.

Спасибо неутомимой Эле: благодаря ее секс-активности и любви к прекрасному вставные главы теснят основное повествование, занимая добрую половину романа. Нам поведают душераздирающие истории о последствиях крупнокалиберной страсти «крестного отца» итальянской мафии к танцовщице из ресторана «Распутин» Любови Гусь, о злоключениях американского летчика, влюбившегося в юную псковитянку и застреленного капитаном из СМЕРШа, а также о том, как скромная выпускница советской консерватории стала в США аферисткой — подельницей и любовницей здешнего ювелира-мачо. Не обойдена авторским вниманием наиболее заметная черта героинь: «телки с торпедными сиськами», «грудь, темными сосками распирающая линялую майку», «высокая грудь с призывно торчащими сосками», «большая грудь выпирала из бирюзовой майки огромными сосками» и пр. Описания, правда, слегка однообразные, но, согласитесь, очень и очень выпуклые…

А теперь пора вернуться к началу этих заметок, то есть к кражам — не уличным, но сетевым. Обида обворованного в Интернете романиста столь остра, что даже затмевает порой актуальную «тему сисек». Прервав вдруг повествование чуть ли не на полуслове, писатель обрушивается на пиратов: те «ежедневно и ежечасно отнимают у меня по три доллара без всякой бритвы, а просто скачивая в Интернете мои книги бесплатно». «За последние тридцать лет я написал тридцать романов — на каждый по году каторжного труда», — скорбит Тополь, — и «все тридцать моих романов можно скачать НА ХАЛЯВУ!». Ну не подлость?

Устыдив ворюг, автор дает им возможность исправиться. Прямо в тексте он приводит номер своего Яндекс-кошелька, а далее пишет: «Каждое мое слово, которое вы считываете с этой страницы, несет вам мою энергетику». Намек понимаете? Вы же, мол, платите за электричество, а тут напряжение и поболее 220 вольт: «словно лопнувшая почка, распахнулась ее зажатая в матке чувственность», «войти в нее целиком, на всю длину своего воспаленного и обжигающего Корня Жизни», «великое пиршество эротического возбуждения, дикое бешенство разгоряченной крови», «ее матка извергалась Ниагарой экстаза», «не выпуская из рук ее уже горячее тело, трепетно пульсирующее от моего бешеного бакинского темперамента», «она задыхалась от своих непрерывных оргазмов» и тому подобное. Эротокиловаттами не осветишь весь Манхэттен, но подзарядить мобильник можно запросто.

После очередного такого энергоэкстаза автор гордо замечает: «Даже если критики и обвинят меня в рекламе моих мужских достоинств, я вас уверяю, что никаких преувеличений в моем рассказе нет». Уж не знаю, как там другие критики, а я-то не сомневаюсь в правдивости Эдуарда Тополя. Ах, если бы в его прозе были хоть какие-то иные достоинства, кроме упомянутого!

Попки времен застоя

Анатолий Тосс. Магнолия. 12 дней: Роман. М.: Издательский дом «Компания Элиот»

Помнится, в свое время телереклама усиленно предлагала выгодную покупку — шампунь и бальзам-ополаскиватель в одном флаконе и за те же деньги. Автор романа «Магнолия. 12 дней» завлекает публику примерно тем же проверенным способом. В его новой книге не один главный герой, а сразу два — один молодой, другой зрелый.

Первый из двух, бедный студент и начинающий писатель Толик Тосс живет в брежневской Москве, прыгает из постели бывшей гимнастки Тани в объятия сексапильной кандидатши медицинских наук Милы и по-настоящему озабочен единственной проблемой: «Можно ли спать с двумя женщинами подряд и при этом сохранить душу незапятнанной?»

Второй герой, чья сюжетная линия для наглядности выделена в книге курсивом, живет в современной Америке, в уютном доме на берегу Атлантического океана. Анатолий — уже состоявшийся писатель. У него — «известность, зашкаливающие тиражи, деньги». Его главное занятие — сидеть за компьютером и «записывать переполняющие голову мысли». Он старательно заносит в реестр грешные откровения юного Толика (например, о «неестественном сочетании упругости и податливости, которым только и может обладать женская грудь») и кокетливо вопрошает: «Не слишком ли много исповедальности?»

Хотя автор книги покинул Россию уже четверть века назад, он не забывает об исторической родине. Аннотация к «Магнолии» обещает нам «по-настоящему реалистический, по-настоящему «российский» роман», и этот самый реализм достигается путем пристального наблюдения за выбранным объектом: «Как энтомолог разглядывает через увеличительное стекло не изученное доселе насекомое, так и я пытаюсь в своих книгах рассмотреть жизнь, тоже через лупу».

Жизнь бестолково жужжит, стрекочет, сучит лапками, пытаясь вырваться, но энтомолог-исследователь неумолим. Раз уж он настроился «описать юность, ее дерзания, ошибки, приобретения, описать полно, противоречиво, со всеми приметами времени», то уж будьте уверены — с дороги не свернет. Впрочем, романный Толик наделен чудесным даром предвидения или сумел сгонять на машине времени в наши дни и набраться впечатлений: хотя его юность приходится на эпоху глубокого застоя начала 80-х, Толик легко и между делом упоминает «Жизнь и судьбу» Василия Гроссмана, sci-fi фильмы про инопланетных пришельцев и «футуристических безмолвных зомби», мимоходом говорит о «гламуре», употребляет слово «пропиаренный» и вообще выражается, как тинейджер XXI столетия («ты на меня зря наехала», «ты попал» и пр.).

Первые страниц четыреста в романе вообще нет никакой динамики, зато на последней сотне страниц события так резво пускаются вскачь («время пуляет минутами, словно плотной автоматной очередью»), что сюжет о разоблачении преподавателя-антисемита выглядит наспех вставленный эпизодом — как если бы писатель вдруг сообразил, что его герой какой-никакой, но студент и что за пределами двух постелей в Москве тоже еще что-то происходит.

Пусть читателя не удивляет, если ему попадутся выражения типа: «находчиво нашелся наш водитель» или «забылся в счастливом забвении». Пусть читатель не запнется о «порыв пьянящего запаха» где-нибудь «в промасленной тишине». Так надо. Излагая свое творческое кредо, автор пишет: «Моя задача, как писателя, создать именно такую стилистику, которая, не удержавшись на страницах книги, выплескивается, заполняет все пределы, уводит читателя, внедряется в него, переводит процесс чтения с уровня логического восприятия действия на уровень ощущений». Вероятно, именно для полноты читательских ощущений в книге возникают то «выпуклый ветер», то «выпуклое кокетство», да и «уязвимость человеческого духа» тоже, оказывается, может быть «выпуклой». Понятно, что лишь «дополненное глазами, лицо приобрело законченную цельность». Без глаз, конечно, кое-чего бы в лице не хватало…

Даже если не знать о существовании в природе писателя А. Тосса, его можно вычислить. В жестко структурированном — и оттого весьма предсказуемом — издательском мире порядок раскрученных литературных персоналий похож на периодическую систему Д. И. Менделеева. Даже неспециалисту ясно, что место между элементами Ro (Олег Рой) и Top (Эдуард Тополь) не может оставаться вакантным: на полпути от пафоснослезливого феминизма мужской выделки к столь же утрированному новорусскому мачизму made in USA должно произрастать нечто промежуточное, спроектированное для несколько читательских аудиторий сразу. И действительно, один из критиков еще несколько лет назад поспешил объявить, что-де «Анатолий Тосс увлекает и скучающую домохозяйку, и высоколобого книжника-интеллектуала, и капризную студентку».

Что ж, в новом романе писателя всем сестрам досталось по серьгам. Интеллектуала-гетеросексуала соблазнили «аппетитной, беззастенчиво выставленной напоказ попкой», которая «привлекала внимание объемной округлостью», «шевелилась и перекатывалась половинками». Домохозяйку развлекли рассуждениями о том, что «каждый вздох — есть сублимированная, кристаллизированная, химически чистая искренность» и «истинное совершенствование неотделимо от мазохизма». Ну а студентке объяснили, что крылатое выражение «писатель — инженер человеческих душ» придумал Чехов. И поскольку высоколобый книжник был занят созерцанием похожей на «неведомого зверька» женской попки, никто не поправил автора: мол, вовсе не Антон Чехов это придумал, а Юрий Олеша, а крылатым сделал Иосиф Сталин.

Хотя, конечно, из уютного домика на атлантическом берегу разница между Антоном Павловичем, Юрием Карловичем и Иосифом Виссарионовичем не очень-то видна.

Кладбищенское беспокойство

Маша Трауб. Я никому ничего не должна: Роман. М.: Эксмо

Главная героиня книги, учительница Александра Ивановна, вот-вот умрет: она весит 45 килограммов, ест через силу, почти ничего не видит, с трудом ходит и, кстати, одна нога у нее короче другой на два сантиметра. За героиней ухаживает, преодолевая отвращение, ее бывшая ученица Лена — неопрятная, тусклая, «обабившаяся раньше времени», махнувшая на себя рукой тетка с «тягучим до омерзения» голосом. Ученица гордится своим моральным подвигом, а Александра Ивановна благодетельницу презирает, уподобляя ее «мухе, которую невозможно прихлопнуть». Учительница все еще отлично помнит, как однажды девочка Леночка накатала на нее анонимный донос…

Экс-журналистка Мария Киселева, взявшая псевдоним Маша Трауб, сочинила уже несколько романов, но по степени мрачности рецензируемая книга оставляет все предыдущие далеко позади. Здесь у Маши едва ли не все персонажи, — люди с червоточинкой, трагической судьбой или хотя бы с многотомным анамнезом. Вот бывшая школьная математичка Галина Викторовна, похожая на покойницу, — «невероятно худая, с впалыми щеками и пустыми глазницами», вот медсестра — «алкоголичка», «некрасивая, больная, бледная, затюканная», вот мальчик Стас — родился недоношенным, страдал шизофренией и покончил с собой, бросившись с балкона, а это слабоумный Сережа с диагнозами «энцефалопатия» и «энурез». По ходу сюжета подхалим Женя («глаза масленые, улыбочка мерзкая»), любимый ученик знаменитого хирурга, прирежет своего учителя на операционном столе. Правда, не до смерти: профессора окончательно отправит на тот свет уже упомянутая медсестра — «пьяная, мятая, дурная и отвратительная». И вокруг гроба будут толпиться «незнакомые, дурно пахнущие и уже нетрезвые люди».

Эпиграфом к роману могла бы стать цитата из него же: «Люди плохие. Злые и завистливые. На грамм хорошего отвесят килограмм дерьма». С чего, например, начинается знакомство читателя с учителем Андреем Сергеевичем, возлюбленным Александры Ивановны? С того, что он «никогда не мог нормально слить воду в унитазе». Будьте уверены, это неспроста: душою персонаж так же нечист, как и унитаз. Вскоре выяснится, что учитель — еще и вор, и альфонс, и предатель, и равнодушная скотина; и недаром один его ученик спился, «другой сел в тюрьму, третий покончил жизнь самоубийством».

Справедливости ради заметим, что с учениками не везет не только Андрею Сергеевичу, но и другим педагогам. Если, скажем, мальчик Вова был хотя бы «яркий, талантливый», но «гадкий внутри», то в прочих юных гадах нет ни яркости, ни таланта: Алеша «был ленивым наглым хамом», Паша «был бестолочью, лентяем и хамом». И т. д. В романе случится еще много скверного: девочка сожжет себе лицо, сорокалетняя дама нырнет с теплохода в набежавшую волну, бабушка потеряет смысл жизни, а Александра Ивановна спасет от спецшколы юного Сережу (того, с энурезом) себе же на беду: как только малютка подрастет, он попытается заграбастать квартиру спасительницы…

Стартовый пятнадцатитысячный тираж книги не столь велик, как у Дарьи Донцовой, но и не мал. В конце концов, программа-максимум «Эксмо» — подгрести всех, кого можно. Сегодня книжный гигант выпускает свою литературу для каждой аудитории: для правых и левых, геев и гомофобов, эстетов и домохозяек, нудистов и мазохистов. По сути, Маша Трауб — Донцова навыворот: если по страницам книг «безоглядной оптимистки» носятся улыбчивые поролоновые манекены, то манекены профессиональной пессимистки Маши выкрашены в черное и еле ползают, и не зря выбранный псевдоним «Трауб» фонетически близок к словам «траур», «труп» и «гроб». Для этой разновидности женской прозы характерны сюжеты «на грани нервного срыва» и ежестраничное стирание граней между нормой и клиникой, бытом и босховским кошмаром. Что ж, у сторонников тезиса «люди — гады, жизнь — дерьмо, всему кранты» тоже должен быть свой сегмент литературы. «Мать слегла. Врачи определили полиомиелит, потерю памяти, тахикардию с перемежающейся экстрасистолой, хронический гастрит, чесотку и энцефалопатический синдром…»

Ой, извините, ошибочка вышла: последняя цитата — не из Машиного романа, а из «Красной Пашечки» — знаменитой пародии Александра Иванова на душещипательные дамские сочинения ныне забытой Людмилы Уваровой. Однако не вина рецензента, если патопсихологическая проза Маши Трауб сама по себе тяготеет к пародии. Тем более что читатели, которым предназначена эта кладбищенская литература, едва ли заметят подвох.

Многотиражка

Татьяна Устинова. Неразрезанные страницы: Роман. М.: Эксмо

На недавней встрече писателей с премьер-министром России Татьяна Устинова назвала себя совестью нации. Дело, в общем, житейское: в свое время бухгалтер из романа Ильфа и Петрова называл себя вице-королем Индии, а еще раньше гоголевский титулярный советник провозглашал себя королем Испании. Правда, в момент всех этих судьбоносных заявлений Берлага активно косил под сумасшедшего, а Поприщин уже безвозвратно спятил. Устинова же Татьяна Витальевна, напротив, пребывает сегодня в здравом уме, трезвой памяти и даже, кажется, не замечена в употреблении легких курительных смесей.

Чуть позже писательница разъяснила журналистам смысл своей фразы. Все дело в «многомиллионной аудитории». То есть право пишущего человека именовать себя гордым словом на букву «с» прямо пропорционально количеству проданных экземпляров. Таким образом, у Андрея Платонова, например (тираж одного тома в новом собрании сочинений издательства «Время» — 3 тысячи), шансов стать совестью нации в 46,7 раза меньше, чем у самой Татьяны Витальевны: стартовый тираж ее романа «Неразрезанные страницы» — 140 тысяч.

В названном романе, где речь идет о писателях и издателях, вакансию alter ego Устиновой прочно занимает ее любимая героиня — автор популярных женских детективов Маня Поливанова (она же Марина Покровская). Манины тома, выставленные на полках книжных супермаркетов между Стивеном Кингом и Марселем Прустом, приносят читательницам радость, издателям счастье, книгопродавцам доход. Маня не истощена фитнесом и не считает калорий, зато она «добрая, славная и преданная». Гонорары тратит на ближних, дает в долг без отдачи, выручает попавших в беду, спонсирует больных, а сама порой еле-еле наскребает себе на гамбургер (где уж там уж слетать на уик-энд в Париж!). Именно героини, подобные Мане и по мироощущению, и по габаритам, в финале романов Устиновой обычно обретают приз — прекрасного принца, перевязанного ленточкой. А тощим смазливым стервозам, не вылезающим из спортзалов и плетущим интриги, в итоге достанется шиш без масла, презрение народа и суровое: «Пройдемте!» Ведь каждая вторая худющая гадина тут причастна к уголовщине, без которой детектив — не детектив.

Новый роман начинается с трупа, а среди мотивов преступления опять лидирует зависть к тому, кто популярен и успешен. В предыдущей книге о Мане, «С небес на землю», злодеями оказывались блогерша-неудачница, которая тщетно пыталась раскрутиться в качестве романистки, бездарный редактор, который безуспешно продвигал блогершу, и бездарный же литагент, который, обобрав до нитки подопечного писателя, продолжал ему подло мстить. В новом романе жертвой заговора становится знаменитый телеведущий Сергей Балашов. По подозрению в убийстве арестован невинный человек, но к финалу героиня его обязательно спасет. История смахивает не на шахматную партию, а на игру в поддавки: главный сыщик, полковник Никоненко, с самого начала на Маниной стороне…

«Я только и делаю, что ставлю перед обществом вопросы, несмотря на то что пишу детективы», — поведала Устинова в уже упомянутом интервью. Что ж, перечислим несколько вопросов, обнаруженных в ее романе: «Оль, чего с этими котлетами?», «Кто хочет компоту?», «Я что, когда-нибудь отказывал тебе в деньгах?», «Она бросает меня?», «Вы худеете к лету?», «Девушка, вы что, больны?», «У вас с мозгом что-то?».

На все те вопросы даны четкие ответы, однако этого мало. Если предположить, что у романов Устиновой есть сильные стороны, то детективная интрига к ним точно не принадлежит. Писательница может закрутить сюжет, но когда настает черед его раскручивать, она отделывается какой-то обидной для законов жанра скороговоркой. Концы с концами упорно не сходятся, из кустов величественно выплывают рояли, с небес спускаются роковые совпадения, заказчицей злодейства оказывается эпизодическая идиотка (да, молодая, да, тощая), а исполнителем — чуть ли не дворник. Зато в личной и творческой жизни любимой героини все хорошо. Ее новый роман наверняка разойдется огромным тиражом, и, значит, Маню тоже можно будет причислить к совести нации…

Впрочем, стоп: раз главный критерий — количество потребителей товара, то совестью придется считать все-таки не сочинительниц женских детективов, а производителей дешевой водки. У нее-то, к великому сожалению, и впрямь самый большой в России тираж.

Увезу себя я в тундру

Татьяна Устинова. Где-то на краю света: Роман. М.: Эксмо

Остановите на улице прохожего и попросите продолжить фразу: «Губернатор Чукотки Роман…» Вам наверняка ответят: «…Абрамович!» Между тем администрацию Чукотского автономного округа последние шесть лет возглавляет хоть и Роман, но Копин — юрист, который на восемь лет моложе знаменитого предшественника. Его лицо не отмечено печатью гламурной небритости, как у хозяина «Челси», зато он постоянно носит очки в модной оправе.

Вы спросите, при чем здесь очередной детективный роман Татьяны Устиновой? Терпение, читатель. Сочинительница книги «Где-то на краю света» — женщина практичная. В отличие от коллеги Дарьи Донцовой, разбавляющей произведения product placement, то есть скрытой рекламой, в умеренных пропорциях (в среднем на один труп — один сорт макарон), Татьяна Витальевна не мелочится. По сути, весь ее новый роман является одним большим product placement. В роли рекламируемого товара выступает отдельно взятый субъект Российской Федерации, со столицей в Анадыре…

Итак, брошенная любовником-начальником московская барышня Лиля Молчанова («длинные ноги и выдающийся во всех отношениях бюст») в слезах и соплях отправляется в командировку на Чукотку. Девушка наивна, полна предубеждений и уверена: этот край торосов и белых медведей — жуткая дыра. Но, сойдя с самолета, Лиля попадает в край чудес. Здесь и «свет вокруг другой, лазоревый, чистый», и «никто ничего не ворует», и даже начальник погранотряда не ругается матом.

О том, что «губернатор у нас правильный мужик», героиня слышит сразу после прилета. Этот Роман «та-а-акой интересный! В очках», он «не болтун какой-нибудь, а человек дела». Конечно, он пока не бог и не может улучшить климат, но все прочее совершенствует. «Он как пришел сюда, на Чукотку, так сразу стал зимники строить, ну дороги, жилье ремонтировать, много всякого!» Губернатор добавил Анадырю красок, чтобы глаза не уставали, и поставил всюду ретрансляторы, чтобы донести до каждого стойбища музыку и новости. Он носит джинсы, катается на сноуборде и обладает чувством юмора. Лиля могла бы влюбиться в главу региона, если бы уже не успела влюбиться в его брата — принца с радио «Пурга». С ним она и останется на Чукотке, наплевав на Москву.

Вы скажете, что любовь — это прекрасно, но хотелось бы детектива. Ладно, будет вам труп, дождитесь страницы 66. Но только помните: штамп — не сноуборд, он вывезет и без креплений. Эпизодического чукчу-охотника зовут Коля Вуквукай? Значит, ожидайте встречи со словом «однако». Другого эпизодического героя зовут Лева Кремер и он местный еврей? Значит, читателю не избежать словечка «таки». Ну а если Кремер через двадцать страниц после кончины Вуквукая скажет, что это не самоубийство, а убийство, в финале таки оно и будет. Конечно, преступление окажется нетипичным, не вполне даже местным, имидж Чукотки не пострадает. Писательница верна заветам тов. Саахова: если преступник, то «не из нашего района!»

Штамп — еще и отличный стройматериал в условиях мерзлоты; можно использовать готовые блоки. Девушка «уставилась Преображенцеву в лицо, как будто впервые его увидела». Уже было? О, неоднократно! «Степан уставился на него, как будто впервые увидел» («Большое зло и мелкие пакости»). «Тереза Васильевна поджала губы и взглянула на Женьку, как будто впервые увидела» («Сразу после сотворения мира»). Еще примеры? Пожалуйста. «Лиля Молчанова потерлась щекой о его скулу». Было? Было! «Она шмыгнула носом и потерлась щекой о его плечо» («Жизнь, по слухам, одна»). «Она потерлась щекой о его свитер» («Седьмое небо»). «Он потерся щекой о ее волосы» («Отель последней надежды»). «Ольга потерлась щекой о его плечо, он сильнее прижaл ее к себе» («Всегда говори всегда-2»). И так далее. Статического электричества, возникшего при трении героев Устиновой, хватит на обогрев всего Анадыря.

В мире живых нет разнообразия, в мире мертвых и подавно. Читаем в новом романе: «Дядя Коля был абсолютно, окончательно, непоправимо мертв». Случалось такое? И не раз. «Поперек дорожки лежал человек… Человек был абсолютно, непоправимо мертв» («Неразрезанные страницы»). «Петр Борисович был абсолютно, непоправимо мертв… Окончательно и бесповоротно» («Подруга особого назначения»). «На полу, прямо посреди ковра, ничком лежал человек… Он был непоправимо, чудовищно, абсолютно мертв» («Саквояж со светлым будущим»). «Человек был мертв. Так безнадежно, так ужасающе мертв» («Близкие люди»). И др., и пр.

Будь романы Устиновой не детективами, а фантастикой, можно было бы подумать, что один и тот же труп кочует — на манер зомби — из одной книги в другую: то здесь безнадежно приляжет, то там бесповоротно прикорнет. Кстати, это и неплохой задел на будущее. Если новый контракт придет с острова Гаити, Устинова в следующем романе может без труда отрекламировать тамошний культ вуду. Рука набита.

Сами посудите

Татьяна Устинова, Павел Астахов. Я — судья. Кредит доверчивости: Роман. М.: Эксмо

Будущие соавторы этой книги — писательница и штатный борец за права ребенка — неоднократно встречались в суде. Не подумайте чего дурного: Татьяна Устинова и Павел Астахов были на одной стороне. Да и суд вообще-то был игрушечным, поскольку слушания проходили в эфире канала «Рен ТВ». Приглашенные актеры рвали в клочья мексиканские страсти, изображая ответчиков и истцов, Павел Алексеевич в парике и мантии играл роль справедливого судьи, а Татьяна Витальевна по ходу программы делилась со зрителями разнообразными криминально-бытовыми случаями.

Этот жизненный телеопыт, надо думать, и подтолкнул Устинову с Астаховым к созданию совместной книжной серии «Я — судья». Первый роман, с подзаголовком «Божий дар», вышел четыре года назад. Во втором главные герои те же: судья Лена Кузнецова и прокурор Никита Говоров. Лене — тридцать пять, она мать-одиночка, воспитывает дочь Сашу и вечно улаживает проблемы младшей сестры-разведенки Наты, мамы юного Сеньки.

С жанровой точки зрения, роман двух соавторов особого интереса не представляет. Брачный аферист Владик, который для получения банковских кредитов использует паспорта потенциальных жен, сразу весь как на ладони. И если он арестован не на 20-й странице, а на 306-й, то лишь потому, что у романов фиксированный объем. Ради него приходится оглуплять даже положительных персонажей. К примеру, симпатичный авторам опер Таганцев только после долгих мучительных раздумий соображает, что подпись под вызвавшим споры кредитным договором может быть, пожалуй, и поддельной!

Среди соавторов первую скрипку играет Устинова, хотя ее однообразное дамское щебетанье («искорки вспыхнули в ее глазах», «его глаза потемнели от обиды», «не скрывая своих тайных желаний, рассматривал каждый изгиб» и пр.) все же иногда прерывается тяжелыми астаховскими пассажами, типа: «В случае если предоставление необходимых доказательств затруднительно для сторон и других участвующих в деле, суд по их ходатайству оказывает содействие в собирании и истребовании доказательств». Это, заметим, не судебная речь героини, а внутренний монолог повествователя.

Написание детектива было, похоже, не единственной целью авторов. И Устинова, и Астахов наверняка догадываются, что в нынешней России судей не любят даже больше, чем депутатов. По подсчетам социологов «Левада-центра», судебной власти не доверяют свыше 45 % граждан — причем скепсис в первую очередь распространяется на сотрудников райсудов. Верховный суд парит в заоблачных высях, зато работники первой инстанции с их, мягко говоря, малопопулярными решениями — у всех на виду. В последнее время некоторые из столичных судей могут посоперничать с поп-звездами и серийными маньяками по числу упоминаний в СМИ: Ольга Солопова из Басманного суда, Марина Сырова из Хамовнического, Ольга Боровкова из Тверского, Ирина Суменкова из Бабушкинского…

Как известно, у российского суда — женское лицо. Если в США женщины-судьи занимают менее трети вакансий, то у нас по стране — две трети. В Москве число женщин-судей превышает 70 % процентов, в Петербурге достигает 80 %. Не исключено, что книгами своей серии соавторы попытались, как могли, «очеловечить» русскую Фемиду. Вы, мол, думаете, что ее служительницы едят икру, носят часы за сто тысяч баксов и живут на Рублевке? А вот посмотрите на Лену! Она перебивается на одну зарплату, живет в казенной развалюхе (такие квартиры «показывают в сюжетах о неблагополучных семьях — тут подтек, там сломано, здесь ободрано»), ездит на бэушной «хонде» и ходит в чем попало («ситуация с обувью складывалась катастрофическая»). В райсуде «зимой обогревателей не допросишься, летом — кондиционеров», «ответственность — сумасшедшая, загруженность — бешеная». Нервные стрессы, бессонница, почти никакой личной жизни, но все это — ради высокой цели: «Как чудесно, как замечательно, что к восстановлению этой справедливости я могу приложить свои силы, свои знания, интуицию и жизненный опыт».

В конце XVIII века Николай Карамзин, написав «Бедную Лизу», произвел революцию в умах современников утверждением «и крестьянки любить умеют!». Авторы книги о «бедной Лене» в начале XXI столетия решили доказать, что и под черной судейской мантией может биться трепетное сердце женщины, которая хочет только хорошего. «Моя мантия, как белый халат врача, — чтобы спасать жизнь, — с гордостью размышляет судья Кузнецова в финале, мимоходом путая черное с белым. — Чтобы глаза становились счастливыми вот так, сразу после нескольких моих фраз — точных, выверенных и справедливых».

О том, что у каждого процесса бывает как минимум две стороны — и, стало быть, после оглашения приговора всегда остаются и другие люди, с несчастными глазами, — героиня как-то не подумала. Забыла, наверное. Столько дел!

Суррогат начинает и выигрывает

Антон Чиж. Безжалостный Орфей: Роман. М.: Эксмо

Петербург, конец XIX века. Молодой и уже гениальный сыщик Родион Ванзаров признан умершим и оплакан друзьями — криминалистом Аполлоном Лебедевым и юным полицейским Колей Гривцовым. Но три месяца спустя выясняется, что слухи о смерти героя преувеличены. Ванзаров возвращается целехонек и включается в расследование нескольких похожих убийств. Одна за другой погибают три молодые женщины, отравленные хлороформом, и нет гарантий, что душегуб уже не присмотрел себе жертву номер 4…

Книги Антона Чижа выходят в серии «Интересный детектив», название которой — такая же бессмысленная тавтология, как «сладкий сахар» или «мокрая вода»: всякое сочинение в названном жанре обязано быть интересным по определению — все прочее есть заведомый брак. Ныне существует множество жанровых подвидов (шпионский детектив, юмористический, политический, военный и пр.), и куда разумнее было бы не давать оценку романам, а просто маркировать их. Даже по краткому пересказу фабулы «Безжалостного Орфея» видно, что литпродукция Чижа попадает в разряд ретро-детективов, чья популярность у нас связана с «фандоринским» циклом Б. Акунина.

Собственно, каждому из трех упомянутых персонажей досталось по кусочку профессионализма Эраста Фандорина: Ванзарову — его наблюдательность и интуиция, Лебедеву — научный подход к уликам, а юноше Гривцову — пылкость и старательность молодого Эраста Петровича времен «Азазеля». Потому-то первые полтораста страниц, пока Ванзаров зачем-то притворяется трупом (смысл этой хитрости а-ля Шерлок Холмс или Джеймс Бонд в романе так и не раскрыт), расследование хромает на одну ногу. Но как только троица соединяется в единый полицейский организм, у душегуба не остается шансов избежать ареста.

Повествование соткано из литературных штампов. Тут и «непокорная челка», и «по щеке предательски скатилась слезинка», и «легкий холодок тронул бесстрашное сердце». Пытаясь хотя бы отчасти стилизовать текст «под XIX век», романист вынуждает персонажей выделывать кульбиты почище цирковых: «зацепили дальше некуда», «не удостоил напор и легким сомнением», «совершил в лице переворот к почтительности», «приняв строгое положение спины», «нашел себя свернувшимся калачиком» и т. п. Впрочем, среди акунинских клонов Чиж не худший. Он все же следит за исторической фактурой, делает познавательные сноски по ходу сюжета и обходится без явных анахронизмов. Другое дело, что персонажи почти лишены человеческих свойств, а потому трудноразличимы. Вот у Коли Гривцова «вспыхнула искорка надежды», через четыре страницы такая же «искорка надежды» мелькает в душе Лебедева, а еще сотню страниц спустя почти так же электрически заискрит в зрачках прекрасной авантюристки.

Главным героям книги Чижа не везет на индивидуальность. В сравнении с ними со всеми, вместе взятыми, Фандорин (не самый многогранный образ) кажется полифоническим героем русской классики. Ванзаров же, по воле романиста, выделяется среди прочих разве что пронзительно-голубыми глазами и воронеными усами, а Гривцов может похвалиться еще меньшим — лишь тонкими усиками. Лебедев назван «яркой до ослепления личностью», однако запоминается лишь яростным хрустом леденцов, которые носит с собой (дабы забыть о табаке). На протяжении двух третей книги читателя ежестранично преследует этот адский хруст, но едва криминалист возвращается к сигаретам и выкидывает жестянку с монпансье, он теряет единственную зримую черту: так уэллсовский Невидимка, размотав уродливые бинты, явил за ними зияющую пустоту.

«Безжалостный Орфей» балансирует на грани бульварщины, порой ее переступая. Автор, завязавший множество сюжетных узелков, в финале избавляется от них, не утруждая себя фантазией: подслушанные разговоры, роковые совпадения плюс потерянный и обретенный брат-безумец. Автор делает ставку в этом заезде на никогда не проигрывающую лошадку — на маньяка. Маньяк пренебрегает логикой, на него легко списать любой вывих сюжета (мозги маньяка, известное дело, потемки), а главное — маньяк хитер, и, значит, им может оказаться любой персонаж. Хоть Иван Иваныч, хоть Матильда Карловна, хоть лакей или брадобрей.

Казалось бы, поклонник ретро-детектива, привыкший к более тонкому сюжетному кружеву «фандорианы», должен с негодованием отвернуться от клона, а не обеспечивать ему тиражи. Но человек слаб. Между двумя последними романами про Эраста Петровича («Весь мир театр» и «Черный город») прошло более трех лет, и чем заполнить паузу? Приходится довольствоваться суррогатом. Читатель оказывается в положении героини «Разгрома» А. Фадеева: Варя влюблена в одного, но, когда он не приходит, она машинально отвечает на ухаживания другого, вовремя оказавшегося под боком. «Но ведь это же Чиж… — думает Варя, — да, но ведь это же Чиж… откуда он, почему он?.. Ах, не все ли равно…»

Борьба поганцев с венценосцами

Елена Чудинова. Декабрь без Рождества: Роман. М.: Вече

Осень 1825 года. К Таганрогу движется кортеж Александра I. Запутывая следы, государь хочет ускользнуть от заговорщиков, но тщетно: тайная дорога не спасет от слежки, а верная охрана не убережет от яда. И вот уже помазанник мертв, в столице мятеж, монархическая идея висит на волоске. Так начинается роман «Декабрь без Рождества» — финальная часть трилогии. Первые две книги, «Ларец» и «Лилея», выходили раньше, а третья, о восстании декабристов, доступна лишь теперь.

Декабристам не повезло дважды. При царе их подвергли репрессиям, а при большевиках посмертно реабилитировали и возвели на пьедестал, навязав высокородным бунтарям сомнительную роль волхвов, принесших первые дары революционности к яслям кудрявого младенца Ильича. Романтическая интеллигенция любила дворянских диссидентов за их жертвенность, стильные гусарские ментики и дружбу с Пушкиным, но и корила за неуклюжую стратегию, робость на допросах и пламя, которое возгорелось из искр 1825 года («Ах, декабристы! Не будите Герцена! / Нельзя в России никого будить»). Ну а граждане, чуждые романтики, относились к Пестелю или Каховскому примерно так же, как сейчас многие относятся к Прохорову или Ходорковскому, — с раздраженным недоумением: молодые, богатые, успешные… и какого черта им еще надо?!

Впрочем, Елена Чудинова убеждена, что декабристов и сегодня перехваливают, а достоинства их противников замалчивают. Пообещав развеять мифы и о благородных мятежниках, и о солдафоне Николае I, которого-де «очерняли весь девятнадцатый век», писательница сдержала слово: в ее книге Николай Павлович без единого пятнышка — прекрасный отец, любящий муж, мудрый государь, тонкий интеллектуал, покровитель муз (мог бы и Пушкина арестовать, но пожалел солнце русской поэзии). Именно император посвящает отчизне души прекрасные порывы, а его враги выглядят мелкими поганцами: Якубович хулиган, Поджио интриган, Каховский мародер, Пестель лицемер, Рылеев подлец, Якушкин глупец, а Трубецкой — слезливый уродец. И если бы, упаси боже, мятеж окончился удачей, над Россией взошла бы не звезда пленительного счастья, но масонская пентаграмма.

«Вольные каменщики» для Чудиновой — напасть пострашнее мора и глада. Ведь только с виду масоны — «безобидные книгочеи». А на самом деле «там, где они, рано или поздно вспыхивают революции. И льется кровь тех, кто помазан предстоять за свой народ пред престолом Всевышнего. Кровь Стюартов и кровь Бурбонов пролилась. Теперь им нужна кровь Романовых». Таким образом, проясняется, отчего в мятежном Петербурге оказался приезжий немец с секретным перстнем, «масон высочайших посвящений», и для чего, собственно, затеян бунт — «ради ритуального убийства» августейшей фамилии…

В пределах книги венценосную семью защитит лично автор — то есть придуманные ей чудо-богатыри Росков и Сабуров, неотличимые друг от друга, как двое из ларца. Но есть ли радикальное лекарство от масонской чумы? Есть. Стране нужен «православный орден теократов, тайный, не хуже иезуитского», способный «выпалывать революционные всходы». Контуры ордена тут обозначены, остается набрать добровольцев — и вперед.

К сожалению, автору не удается одновременно спасать Россию и писать прозу. Увлеченная своей миссией, писательница забывает о главном писательском инструменте — русском языке. «Вечно напуганные матери первою мыслью своих чад внушали недопустимость производить какой-либо шум», «вид полного довольства, особо заметного рядом с выбежавшим лакеем»… С какого языка перевод? С масонского? Временами кажется, что в активном лексиконе автора — всего пара-тройка однокоренных слов. «Две державы явственно копили силы», «явственно утратив к оным интерес», «Сабуров явственно ждал кого-то», «явственно пытаясь перебороть волнение», «в зале что-то явственно хрустнуло», «священник явственно развеселился», «явственно свидетельствовал о наличии ворвани», «Сабуров явился величавым красавцем», «кушанье явилось между тем с несказанною быстротой», «устрицы, наконец, явились», «из кармана явились исписанные мелким почерком листы», «вот уж явились глазу знакомые родные буквы», «гостиная являла собою баталию минувшей ночи», «покои настоятельницы и впрямь являли самый необычный вид», «граф Аракчеев являл собою страшное зрелище», «мягкий южный ноябрь явил солнечный полдень». И так далее, от начала до конца книги.

В одном из интервью Чудинова невысоко оценила нынешнюю русскую литературу: мол, произведениям, «не отвечающим вполне конкретным пораженческим установкам», трудно пробиться к успеху. «Создается безрадостное впечатление, — посетовала она, — что наш литературный процесс поощряется и премируется каким-нибудь ЦРУ». Будем надеяться, что новый роман Елены Петровны не будет ни поощрен, ни премирован. В ином случае ее ждет пренеприятнейший разговор на Лубянке.

Часть вторая

Куда уехал жрец

Когда в ходе разговора о современных писателях я в очередной раз слышу словосочетание «Большая Литература», то рука моя тянется… Нет, не за пистолетом, конечно, но уж за валидолом точно. Потому что литературоведение превращается в надувательство: граждане, которые присваивают себе право выстраивать нынешнюю словесность по ранжиру, чаще всего не имеют в своем распоряжении подходящего измерительного прибора. Большая — это какая конкретно? Очень умная? Наиболее духовная? Патриотично-гражданственная? Строго насупленная, чтоб ни-ни? Самая литературно изощренная? Та, которая под завязку — как наволочка пухом — набита Большими Идеями? Та, которая написана лауреатами премии «Большая книга»?

В предисловии к первому разделу мы вели речь о беллетристике — то бишь развлекательной литературе. Для наглядности выведем ее пока за скобки: пусть она считается прозой небольшой и даже мелкой. Отправляем карликов в свой отдельный загончик, чтобы их случайно не затоптали великаны. Бар-р-рабанная др-р-р-робь! Где же великаны? Эй, великанов не видели? А-а, вот эти унылые тома в похоронных переплетах и есть великаны: пусть порой они неказисты на вид, зато считается, что внутри они крупнее, чем снаружи, — удивительный и неповторимый феномен! Если верить релизам и аннотациям, перед нами именно та разновидность художественной прозы, которая гордо отправилась навстречу читателям по безупречной дорожке, неся на себе особую печать избранности.

Имущество, оставшееся от изначальной belles-lettres, таким образом поделено раз и навсегда. Младшей сестре достались легкомысленные вершки, а старшей, конечно, глубокие корешки. То есть, конечно, жанровые прибамбасы беллетристики старшая сестра время от времени использует (а временами и чрезмерно), но с таким показным отвращением к массовой литературе, что даже намек на развлекательность отовсюду улетучивается сам собой. Дескать, не подумайте чего: это вам не низкое развлечение, но высокое служение. Не кока-кола, а капустный сок. Не мармелад, а рыбий жир. Не шампанское, а касторовое масло. Не бутерброд с бужениной, а горькая пилюля. Вы желаете знать, зачем здоровому человеку принимать лекарство? На этот вопрос производители «Большой Литературы» научились отвечать встречным вопросом: помилуйте, да где же вы у нас видели абсолютно здоровых людей? И ведь, главное, не поспоришь: сами же держим в кармане валидольчик…

Невольно вспоминается одна известная в прошлом детская книга. Ее юный персонаж настолько был уверен, что вкусное никогда не может быть полезным, что однажды, случайно хлебнув водки, сделал логичный вывод: эта обжигающая гадость наверняка очень полезна. Слава российским литселекционерам! Среди их достижений — не только скучная беллетристика, о которой говорилось в предыдущей главе. Всего за пару десятков лет выведен еще и дивный сорт «высокой» прозы — и невкусной, и бесполезной одновременно. Не верите? Ладно, читайте второй раздел «Антипутеводителя» — и убеждайтесь сами.

Домик со скелетами

Юрий Буйда. Львы и лилии. М.: Эксмо

Книга «Львы и лилии», как и три предыдущих тома того же автора, вышла в именной серии «Большая литература. Проза Юрия Буйды». Вероятно, разработчики серии имели в виду качество прозы писателя, а не ее формат, поскольку тексты, включенные в новый сборник, компактны: пять, десять, максимум тридцать страниц — и всё, рассказ кончается, словно доска в стихотворении Агнии Барто про бычка.

Как замечал Юрий Буйда в недавнем интервью, роман похож на особняк со множеством комнат, с привидениями и скелетами (здесь «интересно пожить, побояться, порадоваться, выпить водки, закусить и поплакать»), а рассказ — эдакий домик-малютка, типа строительной времянки: гость «не успевает расслабиться, влетел — вылетел». Таким образом, читатель, избравший рассказ, должен обладать сноровкой биатлониста. Быстро влететь, опрокинуть стопку, на ходу закусить и всплакнуть, на бегу шарахнуться от привидения, на лету увернуться от скелета. А затем на той же скорости умчаться прочь — в ближайшее окно.

Подобная философия «бури и натиска» диктует автору сюжеты, восходящие не то к голливудским боевикам класса «Б», не то к нынешней официальной мифологии о «лихих» и «бандитских» 90-х. В каждом втором сюжете «вертолеты били из всех пушек», «снайперы вели беглый огонь», «в ход пошли пулеметы, автоматы, пистолеты, дробовики, стулья, цепи, бейсбольные биты, бутылки, ножи…». А если учесть, что, по словам Буйды, «женщина — главная героиня и главная страдалица русской литературы», то понятно, что в его рассказах дамская судьба незавидна: то гульба, то пальба.

Девушка Рита, у которой одна нога на 15 сантиметров короче другой, отбила у тетки ее любимого бандита Марата, а потом из ревности чуть не застрелила немую сестру Рину («Марс»). Девушка Наденька вышла замуж на бандита Костю, но их кортеж был обстрелян, и герои вместе с машиной упали в реку и утонули («Взлет и падение Кости Крайслера»). Девушка Ваниль столкнула мать с лестницы, потом девушку изнасиловали, после чего она насмерть забила бейсбольной битой и насильника, и несостоявшегося мужа («Ваниль и миндаль»). Девушка Лилечка ударила мать ножницами в глаз, а потом мать покончила с собой, выпрыгнув из окна, а Лилечку дважды изнасиловали («Львы и лилии»). Девушка Ася влюбилась в мотоциклы, сменила шесть мужей, прибилась к террористам, и ее застрелили полицейские: «Пуля снайпера вошла между глаз, вторая пробила ее сердце» («Бешеная собака любви»). Девушка Ариша, воспитанница пахана, влюбилась в красавца-бандита, забеременела и утонула, а потом безутешный пахан сделал из нее мумию, а в конце сгорели все — пахан, красавец и мумия («Папа Пит»). И так далее.

Вновь цитируем интервью с автором: «Интерес к короткой и хорошо рассказанной истории никогда не угаснет, потому что рассказ, как бы это выразить поточнее, психологически ближе человеку, чем роман». О да, со знанием психологии и, главное, с хорошим вкусом у Буйды нет проблем. «Он врывался в женскую судьбу, как захватчик в поверженную крепость», «ее тело было как взрыв», «она вся дрожала, вся вибрировала», «сердце ее вдруг вскипело, кровь ударила в голову, и от внезапно нахлынувших чувств девушка потеряла равновесие». Еще цитаты? Извольте! «Она ему изменяла чуть не каждый день, а он терпел», «старуха его… забила до смерти железной палкой», «когда она впервые вернулась с работы за полночь, пьяная и веселая, он собрался с силами и избил ее палкой», «сестра его Ольга погибла под колесами автомобиля, а когда мать попыталась привлечь виновников наезда к суду, ее избили до полусмерти — теперь она мочилась в постель и разговаривала только со своей тенью», «отец его был алкоголик и кончил жизнь самоубийством незадолго до его рождения; мать была проституткой, вечно пьяная, и умерла от белой горячки, младшая сестра утопилась, старшая бросилась под поезд, брат бросился с вышеградского железнодорожного моста. Дедушка убил свою жену, облил себя керосином и сгорел; другая бабушка шаталась с цыганами и отравилась в тюрьме спичками…»

Ой, извините: последняя цитата — это уже не Буйда. Это Швейк рассказывает про хитреца, который откосил от армии, выдав себя за идиота с дурной наследственностью.

Нет-нет, боже упаси от сопоставлений сюжетов высокой прозы Буйды — лауреата нескольких литпремий — с простодушными байками Швейка! Да и вообще нам лучше избегать аналогий сочинений Буйды с мировой словесностью: автор «Львов и лилий» этого очень не любит. В очередном интервью он уже выругал критиков, которые-де без оснований сравнивают его с Гомером, Шекспиром, Маркесом, Булгаковым, а ведь он — сам по себе. Правда, неясно, что писателя раздражает больше: то, что его сравнивают, или то, что для его сравнения с классиками большой литературы нет повода. Кроме, разумеется, книжной серии «Большая литература», в которой его тоже издают.

Куда уехал жрец

Дмитрий Быков. Остромов, или Ученик чародея: Роман. М.: ПРОЗАиК

В 1958 году в городе Ташкенте вышла книга «Нокаут» Олега Сидельникова. Роман, вполне советский по духу и по стилю, хотя написанный не без живости и некоторого остроумия, едва бы заслуживал сегодняшнего упоминания, кабы не одно но: автор, посвятив свое произведение памяти Ильфа и Петрова (и тем самым сразу обозначив свои намерения), сделал попытку сочинить ремейк знаменитой дилогии. Более того, старенький Остап-управдом лично возникал в одной главе романа — правда, позже выяснялось, что разговор с сыном турецкоподданного главный герой вел во сне.

Сам главный герой романа «Нокаут» был персонажем специфическим. Решив, что в стране победившего социализма авантюристов а-ля Бендер существовать уже не может в принципе, писатель назначил на роль нового литературного воплощения Великого Комбинатора… американского шпиона! Этот самый Фрэнк Стенли путешествовал по СССР в компании завербованных им стиляг, тунеядцев и прочих жалких ничтожных личностей (одна из которых в итоге оказывалась маской капитана КГБ), смаковал замеченные им недостатки (мелкие), но под конец с горечью убеждался, что эту загадочную страну ему не победить. В финале шпион намеревался удрать обратно за кордон и был убит метким советским пограничником…

Популярного Дмитрия Быкова вроде бы даже и сравнивать неловко с Олегом Сидельниковым. Дмитрий Львович несравненно более талантлив, эрудирован, остроумен, амбициозен, нежели полузабытый автор «Нокаута». Даже тот из читателей, кому совсем не близка романистика Быкова, вынужден признать, что в последнем его романе есть немало прекрасных, сильных и ярких эпизодов (чего стоит, например, сцена допроса Пестеревой, сводящей следователя с ума, или жутковатое описание медленного распада на атомы садиста Капитонова). Впечатляет и изначальный авторский замысел: любовно прорастить непредсказуемое чудо из мусора и хлама, показать, сколь прихотливым путем невозможный росток иного может все-таки пробиться сквозь бетон пошлости. По Быкову, есть области, в которых причинно-следственные связи не работают, и однажды может выстрелить даже пластилиновый муляж ружья. В романе гуру-самозванец, фитюлька, ноль без палочки способствует — сам того не желая — процессу кристаллизации по-настоящему гениальной натуры. Даня Галицкий, подлинный подмастерье фальшивого мастера, к финалу обретает знания и умения, о которых его якобы оккультный наставник даже не помышляет…

Проблема, однако, в том, что быковский роман называется не «Галицкий», а «Остромов». Ученик оказывается номером вторым, а главное сюжетное одеяло романист перетягивает на псевдоучителя.

Сколько бы Дмитрий Львович ни отнекивался, ни кокетничал и ни утверждал, будто все авантюристы типологически близки, своего заглавного персонажа он вполне сознательно лепит не столько с его прототипа, исторического Бориса Астромова-Кириченко, сколько с литературного ильф-и-петровского образца. Само явление Остромова своей пастве вкупе с обещанием оккультных спецэффектов рифмуется с бендеровской цирковой программой бомбейского жреца Марусидзе — включая явление курочки-невидимки и материализацию духов. Подобно Остапу, не имевшему фундаментальных знаний (если, конечно, не считать таковыми восемь латинских слов, зазубренных в третьем классе частной гимназии Илиади), Остромов знает «двадцать слов на разных языках и четыре фокуса». Как и Остап, Остромов манипулирует мятущимися натурами — по преимуществу теми, кто не может освоиться в новой жизни или же осваивается с лихорадочным энтузиазмом неофита. Например, разговор героя с тещей восходит к сцене запугивания Кислярского, а беседа со вдовцом Поленовым отсылает, чуть ли не буквально, к соответствующей беседе Бендера со слесарем Полесовым. Даже у знаменитого «Остапа несло» есть тут четкий аналог — «Остромова понесло». В одной из сцен мелькает вдруг и персональная тень Бендера: как бы походя Остромов сообщает, что лично «знал Остапа Ибрагимовича», и упоминает «Майю Лазаревну» (очевидный постмодернистский отсыл к Майе Каганской, автору — вместе с Зеевом Бар-Селлой — книги «Мастер Гамбс и Маргарита», посвященной ильф-и-петровскому и булгаковскому романам).

Есть, однако, важнейший нюанс: авантюрист в качестве главного героя может держать читательское внимание, если и сам он, и его кунштюки вызывают у читателя чувство, отличное от отвращения. Согласитесь, что следить за эволюциями совсем уж мерзкого мерзавца — удовольствие специфическое. Ильф и Петров своему пройдохе Остапу откровенно симпатизируют, они им любуются почти везде (кроме, конечно, финальных страниц «Золотого теленка», где государственная идеология черным человеком маячит за спинами писателей и подталкивает перо в «правильную» сторону). Быкову же — как, впрочем, и Сидельникову — их собственный персонаж явно неприятен, и неприязнь эта, как вирус гриппа в плотно набитом трамвайном вагоне, передается читателю. Бендер корыстен, но как-то весело, легко и непрактично корыстен, зато Остромов, словно паук, подсчитывает барыши. Бендер, не таясь, относится к собственной команде как минимум юмористически, но он же способен испытывать к подопечным (даже к будущему своему убийце Ипполиту Матвеевичу) едва ли не родственные чувства. А Остромов постоянно симулирует симпатию к ученикам, но всех (и особенно Галицкого) и в грош не ставит и закладывает без малейших терзаний. Ильф и Петров делают героя славянско-еврейско-тюркской амальгамой, подлинным человеком мира, для которого само понятие ксенофобии бессмысленно; Остромову же присущ потаенный антисемитизм, то и дело всплывающий во внутренних монологах этого персонажа.

Едва ли изначально Остромов был задуман таким, каким явился к читателю, и едва ли сам Быков, демонстрируя бендеровскую «букву», задался целью вытравить бендеровский дух. Напротив, романист, ощущая неладное, по ходу дела старается, насколько возможно, уменьшить авторскую антипатию. Для этого рядом с Остромовым помещается уже беспримесный подонок, смакующий свою подлость бомжеватый Одинокий — дабы на фоне абсолютной гадости имманентное остромовское негодяйство выглядело как бы почти умеренным. Но читатель, даже различая оттенки темного, вряд ли проникнется симпатией к меньшему из зол. К тому же в финале, когда Галицкий встретит своего расчеловеченного гуру на пензенском базаре, никаких оттенков уже не будет. Оба «О» сольются в одно, образовав беспросветную черную дыру…

«Непопадание» в главного героя — существенная, но далеко не единственная беда «Остромова». Почти каждый отдельно взятый абзац книги безупречен, но, вместе взятые, они обращают книгу в трудноусваиваемый кисель, где тонут персонажи и намертво буксует фабула. «Слишком много деталей, и все они, как на подбор, страшные тем особенным страхом, когда нечем связать их воедино» — эта цитата из книги применима, собственно, и к самой книге. Быков, относящийся к своей поэтической музе со здоровым профессиональным прагматизмом, порой переходящим в легкий цинизм (это позволяет километрами производить задорные стишки-однодневки «на случай»), испытывает к романной форме нечто вроде мистического трепета. Тут все, им произведенное, Быкову одинаково важно, и все, главное и второ- и третьестепенное, получает в книге равные права. Авторская душа, отделившись от тела по методу Галицкого-Кастанеды, зависает над текстом романа, взирая на него со стороны и бдительно контролируя, не мигрирует ли заявленная автором Великая Русская Литература (она же — Литература Идей) куда-то в сторону беллетристики? И если вдруг романист замечает драйв, он старательно топит его в киселе…

Валентин Катаев, стоявший у истоков романа «Двенадцать стульев», как известно, предложил Евгению Петровичу и Илье Арнольдовичу простую беллетристическую конструкцию: поиски сокровищ, которые могли бы стать (и стали!) стержнем, и на него уже нанизывались приключения. Но для Литературы Идей это, извините, мелко и несерьезно. На меньшее, чем поиски смысла жизни, лауреат премии «Большая книга» Дмитрий Львович Быков не согласен. Вот он ищет его, ищет, ищет — семьсот шестьдесят шесть страниц без передышки. И никто не заорет страшным голосом: «Куда ты девал сокровища убиенной тобой тещи?!» Ведь никаких сокровищ тут и нет: сметой не предусмотрены.

Второе первое лицо

Денис Гуцко. Бета-самец: Роман. М.: Астрель

Даже если бы прозаик Денис Гуцко за последние семь лет ничего больше не написал, ему уже все равно уготовано место в грядущей «Истории русской литературы XXI века» — как букеровскому лауреату, на которого публично разозлился Василий Аксенов. Будучи председателем жюри-2005, мэтр так сильно лоббировал своего протеже, что букеровские судьи взбрыкнули: из принципа отвергли питерского фаворита, поскребли по сусекам скудного шорт-листа и выбрали малоизвестного ростовчанина. После чего оскорбленный в лучших чувствах Василий Павлович на торжественной церемонии словесно высек победителя и вообще отказался вручать ему диплом.

Вслед за Аксеновым и многие критики объявили триумф Гуцко «откровенно незаслуженным» или, в лучшем случае, сочли премию авансом на будущее. Между строк проглядывал упрек в нарушении литературной «табели о рангах»: дескать, прозаик второго эшелона угодил в первый ряд в результате закулисных игр жюри, а потому должен знать свой шесток. Собственно, и сам лауреат чувствовал двусмысленность внезапного перехода в высшую лигу. «Я считал, что у меня очень маленький шанс на победу», — признавался Гуцко в интервью и обещал отработать аванс, то есть в будущем написать «такую вещь, против которой никто ничего не сможет сказать».

Букеровская эпопея не прошла бесследно для автора: премиальные перипетии подстегнули его фантазию. Темой нового романа стало то самое иерархическое деление на «первых-вторых» в современном обществе. Александр Топилин, совладелец компании, занимающейся укладкой тротуарной плитки, смирился с «положением второго человека при Антоне Литвинове» — владельце фирмы. Герой понимает, что Антон, сын крупного чиновника, лучше приспособлен для бизнеса, и признает первенство «альфа-самца». Даже когда между персонажами возникнет конфликт, «бета» предпочтет борьбе бегство. Роман в основном написан от третьего лица, хотя порой возникает «я» повествователя. Лишь к середине книги мы понимаем, что это «я» — тот же Топилин, и испытываем дискомфорт: «вечно второму» вроде бы не по чину вести рассказ от первого лица…

Гуцко честно пытается повторить опыт раннего Маканина, сопрягая социальное с психологическим в жестких пропорциях — благо автор «Человека свиты» ныне воспарил к чистой схеме и ниша свободна. Но отработать аванс семилетней давности не удается. По крайней мере премиальные перспективы «Бета-самца» сомнительны: стилистические промахи, свойственные прежним вещам прозаика, не только не устранены, но усугублены. Избыточные словесные загогулины («в распаленной душе стоял долгий привкус красоты и полета», «умеет удобрить компромиссом каменистое наше бытие») быстро перерастают в кривоватый волапюк («интересовался замостить», «разнузданно плечист», «лицо укололо нетерпеливым взглядом»), а тот вскоре мутирует в унылый и убогий, как газетная передовица 1970 года, канцелярит («вопрос деторождения из плоскости теоретической переместился в практическую и был поставлен ребром»). Когда же доходит до эротических сцен, на свет выползает такой штамп, от которого, кажется, даже участникам сцены неловко: «ожившие соски вздрогнули, затвердели» — это почти буквальная цитата из издевательской пародии Тимура Шаова на дешевые переводные любовные романы!

Главная беда книги Гуцко, однако, не в стилистике. Поскольку журнальный вариант романа вышел в позапрошлом году, легко догадаться, что работать над произведением автор начал еще в те месяцы, когда пресса обсуждала перспективы «тандемократии». Именно тогда СМИ цитировали обнародованную WikiLeaks переписку американских дипломатов, выделяя строки, где Владимир Путин, названный «альфа-самцом», противопоставлялся «бледному и нерешительному» Дмитрию Медведеву: многие гадали, захочет ли «бета» Медведев упрочить свой статус, и выискивали подтверждение своих гипотез даже в обмолвках тогдашнего главы государства. Вот и в романе Гуцко есть сцены, когда Александра принимают за Антона, и «номер второй» сперва с робостью, а потом и с упоением начинает играть роль «первого». Он старается вести себя как босс, говорить с его интонациями и т. п., однако в глубине души понимает: все это — не более чем театр одного актера…

Года два назад аллюзии бы, возможно, сработали. Но беда в том, что путь к книжному изданию через журнальный вариант обычно долог. Едва проблематика теряет злободневность, политический мессидж, тонко упрятанный в прозу, скукоживается до полной невидимости. Если Гуцко надеялся упрочить писательскую карьеру за счет смелого кукиша, полувынутого из кармана, он просчитался. Сегодня про «тандемократию» помнят лишь политологи, а название «Бета-самец» почти не вызывает аллюзий. Так что сегодняшнему читателю в итоге достается лишь рядовая бытовая история про Антона, Сашу, плиточную компанию и — «затвердевшие соски».

Червонец — не деньги

Десятка: антология современной прозы / Составитель Захар Прилепин. М.: Ад Маргинем пресс

Когда у Захара Прилепина в очередной раз спросили, как он относится к своему сходству с актером Гошей Куценко, писатель не без раздражения ответил: «Все лысые похожи друг на друга». Ага, похожи, как бы не так! Между глянцево-попсовой лысиной того же Куценко и, скажем, трагической лысиной Юла Бриннера — пропасть. Потому-то всякий создатель антологии, чей состав определен фактором случайности (например, временем вступления ее участников в литературу), оказывается в таком же нелепом положении, что и составитель сборной лысых. Но Захару Прилепину отваги не занимать.

С некоторых пор этот писатель — хозяйственный, как муравей, и целеустремленный, как жук-древоточец, — берется за любой промысел. Учебник? байопик? критика? интервью? болванка для кино? Да легко, да запросто, да как два пальца! Вот и топ-десятку для «поколенческой» антологии он формирует без усилий, словно сержант, который набирает добровольцев на подсобные работы: ты, ты, ты и вон ты, ушастый. А затем, лениво отмахиваясь от будущих обвинений в волюнтаризме, сообщает, что бригада отобрана по принципу успеха, а его критерий — премиальные «подарки с вечно новогодней елки литпроцесса».

В самом деле, у Сергея Шаргунова — «Дебют», у Романа Сенчина и Германа Садулаева — по «Эврике», Андрей Рубанов стал дипломантом премии Бориса Стругацкого, а Михаил Елизаров с Денисом Гуцко оторвали себе аж «Русских Букеров». Однако составитель лукавит. Просто литературой в нынешней России имя себе фиг заработаешь. Авторы, попавшие под переплет цвета десятирублевой купюры, привлекли внимание широкой публики не столько творческими победами, сколько протуберанцами своих биографий: Рубанов сидел и был оправдан, Садулаев публично поцапался с главой Чечни, Гуцко получил незаслуженный втык от классика Василия Аксенова, а Шаргунов с феерическим скандалом вылетел из федерального партсписка кандидатов в Госдуму. Да и Прилепин тоже пробился в ньюсмейкеры благодаря извивам биографии: сперва омоновец, потом лимоновец… Короче говоря, экзотика.

Составитель включил в антологию и два собственных текста, но поступил справедливо, по-пацански. Из четырехсот страниц взял себе полсотни, остальное раздал. Наибольший объем — сто тридцать страниц — заняла военная повесть Сергея Самсонова «Одиннадцать». Сама история компактна, а метраж накручен благодаря простой методике: там, где хватит одного слова, автор захлебывается десятком. «Двужильный, неуступчивый, расчетливый, безгрешный в передачах, всевидящий и вездесущий», «лягалась, дергалась, бросалась на перила, сжималась, распрямлялась», «в ярме, под палкой, в грязи, в покорности, в хлеву». Каждая фраза — пол-абзаца, каждый абзац — на полстраницы. Читать — мучение, зато автор доволен. Не беллетристика, всё по-взрослому. Наверное, в школе на уроках русского мальчика Сережу навсегда перепахала тема «Однородные члены предложения».

Если Самсонов — чемпион по длиннотам, то на другом полюсе обосновался его тезка Шаргунов («Вась-Вась»). Этот, наоборот, для пущей «художественности» еле цедит слова, как сплевывает сквозь зубы. «Встали в пробку. На дороге металась собака. Рыжая, хорошая. Колли». «Она тоже стихи писала. Песенные. Беловолосая, тонкокостная». «Крупная и крепкая. При любой погоде — снежная. Улыбка пылала». Стиль вплотную приближается к телеграфному, а окончательному сходству мешает наличие предлогов и знаки препинания вместо ЗПТ и ТЧК.

У Садулаева в повести «Когда проснулись танки» — своя фишка: два повествователя, оба неразличимы, как патроны в обойме. Чтобы понять, где кто, каждую главу приходится читать дважды. Тут главное — не обращать внимания на свойственный этой прозе газетно-канцелярский привкус: «Вопрос о моем статусе даже в условиях дедовщины больше вообще не стоял». Сам Садулаев, как водится, привязан к чеченской теме; прочие писатели с мрачным видом тоже обрабатывают свои делянки. Рубанов пишет про тюрьму, Елизаров — про насилие и «сырую освежеванность трупа», а Сенчин — про суицид и про то, как люди «морщась, пьют гадкую водку и заедают ее такой же гадкой закуской».

Авторы, впрочем, не забывают и о наболевшем: «Ульяна ему не дала» (Шаргунов), «Ну что мне делать, чтоб ты дала?» (Елизаров), «Только она никому не дает» (Прилепин). Таким образом, участники антологии — по мнению ее составителя — «убеждены в наглядном крахе российского либерального проекта». Ладно-ладно, ребята, если вам удобнее, называйте это так.

Масонские козни колобка

Михаил Елизаров. Бураттини. Фашизм прошел: Сборник. М.: АСТ

Писателю-патриоту Михаилу Елизарову на момент выхода этой книги уже исполнилось 38 лет. Из них первые двадцать восемь он прожил на Украине, в родном Ивано-Франковске и в Харькове, где постигал азы филологии и оперного вокала, а следующие семь — в Германии, где учился на телережиссера. Это, конечно, была не жизнь, а мучение: у Ивано-Франковска «мудацкое выражение лица», Харьков похож на злопамятного ларечника, а Берлин и вовсе — «холостой гомосексуалист, больной герпесом». Так что кабы не щедрые немецкие гранты, Елизарову пришлось бы обмывать трупы в морге и подрабатывать оператором гей-порно. Надо ли добавлять, что в этих нечеловеческих условиях бедняге не удалось стать ни филологом, ни певцом, ни режиссером?

Последние пять лет Михаил живет в Москве и мучается ужасно. В подземном переходе торговки приезжей национальности нагло не хотят продавать страдальцу слойки с творогом и зажимают сдачу, а если писатель вякнет вслух о творящемся беспределе, его самого могут сдать в милицию «за разжигание и прочую ксенофобию»: ведь «у Москвы ни стыда, не совести, ни исторической памяти». Что делать? Умотать в другой город? А куда? Вся «постсоветская Россия похожа на прокаженного», скорбит Елизаров (ранее он же называл всю Европу «гнусным сифилитиком»). Но в Москве его, по крайней мере, печатают, и даже вот вручили Букеровскую премию. На нее можно купить тридцать тысяч слоек с творогом: не съесть, так понадкусывать.

Новая книга писателя — отчасти жалобные мемуары, но главным образом авторская проза на грани публицистики. Настрадавшись в подземном переходе, автор вымещает гнев на героях сказок. Когда игрушки ломает ребенок, он познает окружающий мир. Когда потрошить игрушки берется взрослый, у него иная цель: доказать, что в мире нет волшебства, а некогда любимые персонажи — гробы повапленные, внутри которых мусор, опилки и прочая белиберда. Оказывается, Наф-Наф из «Трех поросят» — тайный масон. Волк из «Ну, погоди!» — явный трансвестит. Хоттабыч — то ли таджикский гастарбайтер, то ли ваххабит (которого надо хотя бы время от времени мочить в санузле). Буратино — фашист и двойник Муссолини. Козленок, который умел считать до десяти, — воплощение Антихриста.

При чтении книги вспоминается анекдот о психиатре, который показывает тесты Роршаха пациенту, а тот в каждой кляксе видит голую женщину и наконец восклицает: «Доктор, да вы сексуальный маньяк!» Порой Елизаров обращает озабоченный взор на голливудскую киноклассику (и тогда интересуется, «как бы сложились сексуальные отношения между Энн и Кинг-Конгом»), но основной объект его внимания — те же детские сказки. Лисица из «Колобка» — «это Похоть», которая «наводит бесстыжие мороки». Дуэт «Волк и заяц» в «Ну, погоди!» — «сексуальная клоунада», развязка каждого сюжета того же мультика — «сорвавшийся коитус». А «вечно эрегированный нос Буратино — символ его мужской состоятельности». И так далее.

В интервью газете «Завтра» писатель признается: «Я говорю о том, что меня реально волнует». Судя по книге, волнует автора не только «поврежденная мужская суть» Волка. Для патриота есть вещи и поважнее. Что, например, обнаруживают на Луне Незнайка и Пончиком? «Кагал эксплуататоров», конечно. А вглядываясь в сюжет «Приключений Буратино», бдительный Елизаров прозревает «иудейскую метафизику» Карабаса-Барабаса, который-де и внешне смахивает на «плакатного иудея-эксплуататора». Наибольший же простор для обобщений дает писателю мультик «Возвращение блудного попугая». В нем, представьте, талантливо разоблачена «извечная пятая колонна — диссидентское сообщество и его национальный колорит». У Кеши — «библейская» национальность и «семитский нос-клюв». Попугай — «брюзга, диссидент, нытик, доморощенный Абрам Терц-Синявский», он «тайно посещает синагогу» и мечтает драпануть. «Мальчик Вовка (читай власть) — души в попугае (еврее) не чает, а Кеша всегда и всем недоволен». Вовка всякий раз спасает своего подопечного, а зря: попугай «разрушителен, как Чубайс или Гайдар, которые несколько лет спустя продемонстрируют стране свои ужасные таланты». О-о, и тут, в детской песочнице, тоже проклятый Чубайс! Похоже, автор поторопился, назначив Антихристом серенького козлика…

Писатель Захар Прилепин о своем украино-германомосковском коллеге недавно высказался так: «Елизаров литератор, безусловно, русский, осененный крылом русской литературы». Ну конечно, кто бы сомневался? Не крылом же блудного попугая-космополита его осенило, в конце-то концов…

Право на труп

Михаил Елизаров. Мы вышли покурить на 17 лет: Сборник рассказов. М.: Астрель

В 1889 году скромный страховой агент Марк Елизаров женился на Анне Ульяновой и стал зятем вождя пролетарской революции. Об этом негромком факте истории отечественная литературная критика вспомнила лишь двенадцать десятилетий спустя, когда Букеровскую премию внезапно получил малоизвестный за пределами издательских тусовок прозаик Михаил Елизаров за роман «Библиотекарь» — произведение, проникнутое какой-то истерической ностальгией по давно канувшей в небытие советской Атлантиде. Тогда-то некоторые наблюдатели, уязвленные решением жюри, ударились в дурную конспирологию, а кое-кто даже поверил слухам о том, будто автор премированной книги и впрямь является прапраправнучатым племянником Ленина. Историкам пришлось всерьез доказывать, что родство двух Елизаровых может быть исключительно духовным: Марк Тимофеевич и Анна Ильинична потомства не оставили…

В новом сборнике букеровского лауреата можно найти отдельные мотивы, которые роднят его с романом «Библиотекарь». Например, в рассказе «Меняла» герой-повествователь не без горечи вспоминает о разрушенных архетипах пионерского детства, а рассказ «Готланд» открывается рассуждениями о «классовом чутье» и «буржуазной сволочи». Однако привычных обличений загнившего Запада и прямолинейных отсылок к «советскому проекту» тут действительно немного. Должно быть, это и имел в виду сам автор, когда утверждал в аннотации: мол, новая книга не похожа на предыдущие и «написана полностью содержимым второй чернильницы». На самом деле и ту разновидность литературных «чернил» Елизаров уже использовал, притом не раз — в книгах «Ногти», «Pasternak» или «Кубики», написанных так, чтобы читатель был временами вынужден преодолевать рвотные позывы.

Если у Даниила Хармса фразой «Нас всех тошнит!» спектакль заканчивался, то у Елизарова он отсюда только начинается. Лишь в паре рассказов сборника «Мы вышли покурить на 17 лет» чуть проблескивает солнце, в остальных же убогий мир погружен в темную и смрадную выгребную яму, где тускло копошатся безумные фрики («Маша»), безвольные амебы («Кэптен Морган»), жалкие перверты («Паяцы»), юные обдолбыши («Берлин-трип. Спасибо, что живой»), уличные садисты («Заноза и Мозглявый») и т. п. — короче говоря, даже не люди, а «феерические, отпетые гондоны».

Вот еще цитаты из книги: «Маша, сложив брезгливой гузкой рот, виляла им во все стороны, точно обрубком хвоста», «сердце лопнуло и потекло», «липкие пассажиры, скользкие и белые, как личинки», «краны еще до полудня харкали ржавчиной», «пылесос храпел, точно конь, пока давился резиновой падалью», «из рукавов, словно кишки из рваного живота, лезли неопрятные шерстяные манжеты»… Уличные ребятишки в рассказах Елизарова жутко улюлюкают «по-собачьи» и похожи на павианов, арбузные корки в мусорном баке напоминают выеденные изнутри человеческие черепа, а закат корчится на столе у патологоанатома: «Клочья воспаленного пурпура мешались с фиолетовыми внутренностями, с карамельными тонами растерзанной ангельской плоти».

Сто лет назад Чуковский укоризненно писал о «чарах могильного тления», а Горький в «Русских сказках» выводил фельетонного поэта Смертяшкина, злоупотреблявшего «кладбищенской» тематикой. Ах, если бы Корней Иванович с Алексеем Максимовичем дожили до Елизарова! Думаем, любые изыски Гиппиус или Сологуба показались бы им милыми гимназическими шалостями. У Елизарова все метафоры мира скукоживаются до одной. Смерть становится единственной точкой отсчета — по любому поводу и без.

Телефонный разговор не завершается, а летит вниз, «как самоубийца с крыши». Если персонаж снаряжает походный рюкзак, то «словно мертвецкую ладью». Если он трудится, то «словно роет могилу». Если он сдает в журнал колонку — то «гонит на убой редактору». Если его девушка «забанила» его в ЖЖ — значит, «вывела босого в исподнем за бревенчатую черную баню и прикончила в мягкий затылок». Если на кофту героини пролили кофе, то она сидит, «точно после выстрела в грудь»… То, что у символистов было кокетливым приемом, современный автор доводит до крайности, до пародии, как гвозди вколачивает. «Дача остыла, затвердела. Осунулась, как покойница». «Маячили подъемные краны, похожие на виселицы из стрелецкого бреда». Немецкий город напоминает «труп повесившегося поэта». Компьютерная мышь «трепетала на шнуре, словно висельник». «Семеро минувших суток, точно расколдованные трупы, вздулись, лопнули и разложились»…

Едва ли это эпатаж, скорее — особенность елизаровского мироощущения. Наверное, когда-то давно, во времена далекого харьковского Мишиного детства, Вселенная по-хулигански надвинула ему панамку на нос, дала подзатыльник и отобрала мороженое. И с тех пор автор, выросший, но так и не снявший ту детскую панамку, мстит, как умеет, этой перекошенной Вселенной. «Чего тут стесняться, когда весь мир создан совершенно не на мой вкус. Береза — тупица, дуб — осел. Речка — идиотка. Облака — кретины». Это, правда, не Михаил Елизаров, а министр-администратор из пьесы Евгения Шварца «Обыкновенное чудо». Елизаров бы выразился покруче.

Вселенская жопотень

Виктор Ерофеев. Акимуды: Роман. М.: РИПОЛ Классик

Действие фантасмагории Виктора Ерофеева происходит в наши дни. Как снег на голову на российскую столицу сваливается посольство страны Акимуды, на карте не обозначенной. Цель гостей — выяснить, можно ли иметь дело с теперешними москвичами или на них надо поставить крест и заняться более перспективным проектом. Федеральные власти озабочены и решают напомнить пришельцам (из рая? из преисподней?), кто в доме хозяин. Однако воевать обычным оружием с «той силой, которая вечно хочет зла и вечно совершает благо» — занятие бессмысленное и опасное…

«Ко мне подозрительно относится интеллигенция, — жалуется в романе лирический герой, похожий на самого автора. — Она ненавидит меня за то, что я не считаю Булгакова великим писателем». Не слишком почтительное отношение к Михаилу Афанасьевичу не мешает романисту, выстраивая сюжет, брать напрокат булгаковскую схему. Посланцы страны Акимуды смахивают на известную делегацию Воланда в Москве 30-х. Черный берет мессира примеряет посол Николай Иванович (он же Акимуд), в роль Иванушки вписывается эфэсбэшник Куроедов, а вакансию Маргариты заполняет любвеобильная девушка Зяблик. Легко догадаться, кто здесь Мастер. «Бог дал мне ум и талант, — напоминает alter ego автора, — обо мне пишут дипломы и диссертации, некоторые иностранные критики объявили меня гением», «в провинции на мои выступления набегает толпа народа», «сколько я раздал автографов? — это население целого города».

Одна из центральных сцен в романе — посольский прием с участием усопших писателей — выглядит ремейком бала у Сатаны. Разница в том, что именитые коллеги выведены под своими именами и описаны с минимальной степенью дружелюбия. Больше всех повезло однофамильцу автора: создатель поэмы «Москва — Петушки» благоразумно не упомянут вовсе (иначе не избежать всегдашней путаницы, так раздражающей романиста). Довольно снисходителен рассказчик к Андрею Вознесенскому. Приветствуя его, автор лишь заметит, что поэт поддался давлению и заменил удачную строку на менее удачную. Упоминая о Василии Аксенове, Ерофеев с укоризной обронит, что «жены всегда подталкивают мужей эмигрировать» и в аксеновском случае все кончилось «семейной катастрофой». Куда меньше повезет в романе прочим известным мертвецам. Скажем, Мандельштама автор приклеит к Сталину (оба «в вальсе несутся через века славной истории, порождая и убивая друг друга»), Пастернака вынудит признаться в глупости и фальши, Набокову подарит пошлый каламбур, Ахматову заставит хвалиться синяками («вы правда любили, когда вас пороли мужчины?») и сообщит, что она и в подметки не годится Платонову, а самого Платонова сведет с Кафкой — для того, чтобы автор «Чевенгура» нелестно отозвался об авторе «Процесса» («Никакой ты не гений, а просто еврей задроченный»), а Кафка надавал Платонову пощечин.

Хамское отношение к классикам — не единственная бросающаяся в глаза черта «Акимуд». Желая подтвердить репутацию «скандалиста» и «певца минета», автор превращает роман и в разновидность пип-шоу. Характеры? Логика сюжета? Ха, не это главное. «Оптимистический лобок», «она теребила мой член», «мой член слегка крепчает, оказавшись на свободе», «сиськи у нее станут крепче», «направил свой микроскоп на ее молодые сиськи», «достал сиськи и намотал волосы на кулак», «мастурбировала на видеокомпромат», «после ужина она делала ему в ванной минет», «минет — не повод для ревности», «она трахает Че настоящим мужским членом», «жопа мужчины и женщины — единый центр удовольствия», «я регулярно занимаюсь онанизмом. Фактически, с детского сада». И так далее, почти на каждой странице, причем наблюдательный автор прозревает сексуальную символику буквально везде. В романе есть и «либерализм с яйцами», и уподобление дипломатических сношений половому акту, и «орехи, похожие на женские бедра с густой растительностью между ног», и «фаллический кран смесителя», и «скорбные, поставленные раком березы», и прочая «вселенская жопотень».

Под этот унылый эксгибиционизм подведена теоретическая база. «Я понял, почему накрылся классический роман, — глубокомысленно рассуждает повествователь. — Он составлен из самоцензуры. Он скрывал глобальную человеческую неприличность. Он опускал детали, из которых складывалась сущность. Мы не знаем, как яростно на лиловом тропическом закате дрочил Робинзон Крузо… Мы не знаем, кричала ли Анна Каренина при оргазме…» О да, явное упущение. А ведь еще не прояснена роль дупла в пушкинском «Дубровском». А еще мы не знаем всех тонкостей отношений Малыша и Карлсона, Незнайки и Кнопочки, Герасима и Муму. А был ли оргазм у Мастера с Маргаритой? А без Маргариты?

Булгаковский Воланд когда-то полагал, будто москвичей испортил «квартирный вопрос». Трогательная наивность, да и только.

Путеводитель по Атлантиде

Михаил Жванецкий. Женщины. М.: Эксмо

Дорогой Михал Михалыч! В те же дни, когда на прилавках появилась ваша книга «Женщины», какой-то клинический идиот распространил через «Твиттер» слух, будто бы вы погибли в автокатастрофе.

Слух опровергли уже через полчаса, но за эти полчаса вся страна, по которой вы часто дежурите на федеральном телеканале, успела прослезиться. Причем дважды — сперва от горя, потом от радости.

Говорят, что ложное сообщение о смерти — хорошая примета. И это значит, Михал Михалыч, что вы будете жить долго. И по-прежнему будете дежурить по стране. И напишете много новых книг. Ну то есть по-настоящему новых.

Поскольку книга «Женщины», извините, таковой пока не является.

В ней вы пишете о случаях «тяжелого отравления от рассольника баночного Мукачевского завода кожзаменителей» и призываете «нашу могучую промышленность», чтобы та «перестала рыть ходы под нами, а немножко поработала на нас. Чтобы мощные станы Новокраматорского завода выпускали нежные чулочки».

Здесь вы проникновенно, с сочувствием, живописуете борьбу наших женщин с их главным ежедневным врагом, фиксируя каждую победу («видишь очередь — займи, не прогадаешь», «такую очередь отстояла — весь отдел в румынских кроссовках сидит», «в обед занять очередь в четырех местах и всё успеть»).

Здесь же вы обличаете неповоротливые СМИ («из газет разве узнаешь, где что дают?») и критикуете торговлю за перебои с товарами первой необходимости («То хлеба нет, то масла нет, то сахара нет, то мяса нет»). Перечисляете вы и прочий дефицит: «сервизы, туалетная бумага, шоферский инструмент, покрышки жигулевские, крестовины, фары к ноль пятым, сантехника, смеситель югославский — такое богатство».

Все это ностальгическое ретро — не особый прием, а закономерное следствие того, что большинство текстов, включенных в книгу, сочинены лет двадцать и более назад. И если в советские времена едва ли не половину из этих миниатюр невозможно было услышать с телеэкранов или прочесть в книге, то сейчас те же самые тексты у многих вызовут вежливое недоумение. Слишком это похоже на путеводитель по затонувшему граду Китежу или Атлантиде: к каждой второй фразе уже необходим исторический комментарий. Сегодняшнему читателю, особенно молодому, надо объяснять, отчего туалетная бумага пребывает на Полюсе недоступности и чем так замечательны румынские кроссовки и югославская сантехника. И что за страна такая, кстати, — Югославия? И что такое «Клуб кинопутешествий»? И почему езда на «Волге» — символ невероятной крутизны?

Строго говоря, ваши «Женщины», Михал Михалыч, — это вообще не книга. Это, извините за прямоту, цитатник. Такие выходили и при советской власти, только авторы были немножко другие и темы другие: «Маркс и Энгельс о литературе», «Ленин о музыке», «Хрущев о живописи», «Микоян о вкусной и здоровой пище» и пр.

Школьникам, студентам и пропагандистам не надо было ползать по Интернету, разыскивая подходящее к случаю высказывание. Тем более что Интернет тогда еще даже не изобрели.

Не спорю, в чисто прикладном смысле «Женщины» — издание, наверное, тоже небесполезное. Нужен кому-нибудь веселый тост? Нет проблем: «Уважать человека — одно, а любить его — совсем третье». Нужно припечатать тещу? И это можно: «Такой тупой и беспамятной коровы я не встречал даже в Великую Отечественную». Ну а если в пылу ссоры с благоверной все аргументы исчерпаны, а перепалка в разгаре, загляни в книгу — и пожалуйста: «Клизма психованная развесная. Патлы торчат, нос облез, изо рта разит болотом. Зубов сейчас не будет».

Смешно? Гм… Но тут вы не очень виноваты, Михал Михалыч. Даже большие профи не могут удачно шутить все 24 часа в сутки, быть одинаково афористичным семь дней в неделю и вдобавок ни разу не повториться. Однако, в отличие от Маркса с Энгельсом, вы могли бы повлиять на состав цитатника. Вы же видите: всё, что имеет отношение к прекрасному полу, прилежно выбрано из вашего обширного письменного и устного творчества и представлено на равных. Не только отшлифованное и классическое, но и совсем незначительное, проходное, на коленке писанное, на вечеринке читанное, легко выброшенное в урну и извлеченное услужливыми фанатами.

Кстати, среди тех, кто помог вам составить этот цитатник, первой строкой в предисловии упомянут рабочий Александр Сысоев из Нижнего Тагила. Ох уж эти добровольные помощники из Нижнего Тагила…

Михал Михалыч, не берите пример ни с кого. А уж если уральский пролетариат так вам дорог, пусть он лучше поможет вам как-нибудь по-другому. Например, подарит вам то, о чем вы давно мечтали.

Я имею в виду танк, на котором вы сможете поехать куда угодно и грозно спросить из-за брони: «Скоко-скоко?»

Хотя, пожалуй, вам этот танк уже не шибко нужен. На базаре вам и так всё дадут бесплатно. А куда-то в другое место ваш танк сегодня не пропустят.

Апгрейд Перельмана

Александр Иличевский. Математик: Роман. М.: АСТ, Астрель

Еще недавно премия «Русский Букер» была для наших писателей чем-то вроде пожизненной индульгенции, которую кардинал Ришелье выдавал Миледи: всякий текст обладателя букеровского диплома априори считался произведенным во имя и на благо Великой Русской Литературы. Потому-то Александр Иличевский, лауреат 2007 года, годом позже не постеснялся выпустить роман «Мистер Нефть, друг» — как бы интеллектуальный, извилистый, с запутанным нарративом, а на самом деле бессюжетный, мучительно невнятный и нечитаемый опус, где прорывов из царства темного бубнежа в пространство смысла было еще меньше, чем изюма в экономной советской булке с изюмом.

Тогдашняя критика постеснялась тронуть лауреата, но всего два года спустя премиальные устои зашатались сами собой. Букеровское жюри, будучи укушено ядовитой мухой-мутантом, дружно впало в забытье и, не приходя в сознание, присудило победу скабрезному анекдотцу, увеличенному до размеров романа. Этот жест резко и необратимо опустил котировки всех предыдущих награжденцев — в том числе Иличевского. А тот как человек науки (окончил Физтех!), да еще с опытом работы в капстранах, где реальную отдачу ценят больше, чем самые красивые наградные сертификаты, первым осознал неизбежное: подешевевшее свидетельство вчерашних взлетов может вскоре и вовсе обесцениться. Требовалось как можно быстрее заняться ремонтом творческого фасада.

Так появилась на свет книга «Математик».

Нельзя сказать, будто Иличевский в этом романе революционно перепахал себя. Здесь, как и в прежних его вещах, язык часто не в ладах со вкусом, а выплеск авторского «я» — с чувством меры. Роман пестрит кокетливыми красивостями («жемчужная мгла», «радужная тетива брызг», «бредящий туманом сад», «суриковая дуга, выходящая из дымчатой дали», «тоскливая тревога, которую излучало окно», «дорожные пробки ползут сгустками перламутра» и т. п.), и эти радужные сгустки перемежаются с наукообразными периодами, типа: «Грамматика генома определяется на уровне фундаментальных взаимодействий, на основе которых идут внутриклеточные процессы…» Читатель еле ползет сквозь корявый стилистический бурелом: «застилалась слезами», «будучи балетного склада», «отчаяние его жестикулировало», «испытывали к нему приступы обожания», «эфемерно нагнать оглядкой», «мечтать в иррациональном ключе» и пр.

Как водится, три четверти объема книги заполняется «белым шумом» — порой любопытными, чаще банальными, но в любом случае ни к чему не обязывающими рассуждениями: об альпинизме и алкоголизме, казаках и хазарах, Голливуде и геноме, озере Тахо и Алистере Кроули. Последняя же — «высокогорная» — треть романа вообще выглядит вставным номером. У писателя, как у рачительной хозяйки, обрезков не бывает…

Тем не менее в новом романе Иличевский сумел преодолеть некоторые прежние привычки и двинулся навстречу читателю. Тут есть пусть и пунктирный, дырчатый, но сюжет (герой едет в Китай, затем в Америку, потом в Белоруссию, а под конец идет в гору). Если в букеровском «Матиссе» отсутствовал Матисс, то герой «Математика» Максим Покровский — не сантехник, не таксидермист и даже не лидер группы «Ногу свело!», а действительно гениальный математик, спец в области топологии и лауреат премии «Медаль Филдса».

Что-то знакомое? Ну да! Поскольку среди российских вынужденно-медийных персон гений, тополог и филдсовский лауреат в одном лице только один — а именно Григорий Перельман, — сразу же обозначаются контуры печки, от которой пляшет Иличевский-романист. Но с реального Перельмана, непостижимого даже для его биографа Маши Гессен, писателю нет навара. Поэтому Иличевский лихо обтесывает и ошкуривает занозистого бородача.

Перельман нелюдим, а Покровский общителен. Перельман аскет, а Покровский любит женщин и пожрать. Перельман пробавляется кефиром, а Покровский не дурак выпить (впрочем, к середине книги он «завязывает», молодец). Неясно, какими высокими помыслами озабочен Перельман и озабочен ли вообще (он не дает интервью), а вот Покровский дни и ночи размышляет о бессмертии всего человечества!

Словом, на платформе «неправильного» гения автор конструирует образ гения «правильного», патриотичного, понятного и публике, и автору… Да, кстати! Перельман отказался от премии Филдса и от золотой медали. А Покровский доллары и медаль взял. Он «всегда готов был подработать, копил деньги, был смекалист в бережливости». Вот такие гении нужны России. Перельман, читай эту книгу и учись уму-разуму.

Толстый и тонкий

Александр Иличевский. Анархисты: Роман. М.: Астрель

Вопрос: что у писателя А.П. Чехова всегда вначале, а у писателя А.В. Иличевского вечно посередине? Ответ: слог «че» в фамилии. Пересечение, конечно, хиленькое, на отметину Фортуны едва ли тянет, но для автора, который переписывает чеховскую «Дуэль» на современный лад и нуждается в знаке свыше, даже один общий слог с классиком все-таки лучше, чем ни одного.

Отчего Александру Викторовичу вообще приспичило тревожить прах Антона Павловича? Почему для вивисекции была избрана именно «Дуэль»? Все это внятному объяснению не поддается, так что для простоты вынесем проблему за скобки и оценим лихость писателя, меняющего антураж. У Чехова действие происходило на Черноморском побережье Кавказа, а Иличевский сдвигает сюжет в среднюю полосу России: море заменяет рекой, горы — лесом, кипарисы — соснами, шарабаны — иномарками, виноградное вино — водкой и коньяком.

Нынешний автор превращает мелкого чиновника Лаевского в художника и бывшего бизнесмена Соломина, зоолога фон Корена — во врача Турчина, Надежду Андреевну — в наркоманку Катю, полицейского пристава Кирилина — в таможенника Калинина, смешливого дьякона — в смешливого иеромонаха, а доктора Самойленко — в доктора Дубровина (почему толерантнейший персонаж оказался однофамильцем предводителя черносотенного Союза Русского Народа, читателю понять не дано). Чеховские мотивы спрямлены и нарочито опошлены. Мысль о том, что «никто не знает настоящей правды», Иличевскому чужда: он-то знает правду-матку. Он уж ее сейчас нам резанет.

Итак, внимание! Соломин не столько любит Катю, сколько страдает «половой одержимостью ею»; в отличие от промотавшегося Лаевского, Соломин отнюдь не беден и клянчит у Дубровина деньги, чтобы не трогать основной капитал. Дубровин не простак, а тупица. Турчин изводит «лишнего человека» Соломина не только из-за своих социал-дарвинистских теорий, но и потому, что тайком положил глаз на Катю. Катя мучается не от тоски, а от элементарной кокаиновой зависимости и изменяет Соломину с похотливым павианом Калининым ради дозы порошка, полученного с таможни. Ну и так далее. Чеховские персонажи не были гигантами духа, но уж персонажи Иличевского — и вовсе гости из нановселенной, едва различимой в микроскоп: в мире мельчайших людей никакой, даже полушутейный, поединок невозможен в принципе. К барьеру никто не выйдет, пар улетит в свисток, иеромонах не крикнет: «Он его убьет!», а Соломина с Турчиным исподтишка и по отдельности кокнет сам автор — чтобы создать видимость хоть какого-нибудь катарсиса.

Легко заметить, что чеховская «Дуэль» умещается на сотне книжных страниц, а сочинение Иличевского (без дуэли), несмотря на скудость фабулы, вольготно расположилось на четырехстах с лишним страницах. Подобно сороке, автор «Анархистов» переполняет гнездо сюжета поблескивающим сором, взятым отовсюду, откуда можно, и вынуждает почти всех героев — не только Турчина — страдать словесным недержанием. В книге присутствуют элементы детектива, мистики, есть навязчивые описания красот природы и непричесанные отступления (одна только побочная история жизни анархиста Чаусова занимает десятки страниц). И дело даже не в том, что вялая избыточность чеховского Треплева нашему автору заведомо ближе, чем лаконизм Тригорина. Просто Чехов не задумывался о формате им написанного — повесть так повесть, — а Иличевскому позарез нужно явить публике роман…

В современной России крупные издатели редко бывают солидарны с критиками. Ведь книги, от которых критики в восторге, продаются трудно, а от книг, легко собирающих кассу, критиков обычно тошнит. И все же есть некая область, где романтические устремления критиков и шкурные интересы издателей совпадают.

Еще в конце 90-х критики, тоскуя по «литературо-центричным» временам, призвали возродить теснимую постмодерном крупную форму — то есть традиционный русский роман. Издатели тоже были за, поскольку за толстую книгу можно выручить больше денег, чем за тоненькую. Результатом совпадения векторов интересов стали размножившиеся литературные премии (от «Большой книги» до герметичной «Ясной Поляны»), которые заточены под крупную форму. Писатели пишут, меценаты награждают, издатели издают, читатели покупают, все при деле. Давний и успешный участник литературного гандикапа, Иличевский подсел на премиальную иглу. Став заложником формата, он теперь вынужден выдавать на-гора романы, преодолевая сопротивление материала. И в случае с «Анархистами» разрыв между формой и содержимым бросается в глаза.

Нет, все-таки зря Александр Викторович взялся за перелицовку компактной чеховской повести. Взял бы лучше толстовскую эпопею. Например, из «Войны и мира» можно было бы выкроить себе даже целых два полновесных романа — один для «Букера», другой для «Нацбеста».

Старые карты ада

Александр Иличевский. Орфики: Роман. М.: АСТ

Действие романа начинается в 1991 году. Молодой ученый-физик Петр решает покинуть СССР и заняться наукой в Америке, но, когда билет на самолет уже куплен, герой-рассказчик знакомится с соседями по дачному поселку — старым генералом и его дочерью-красавицей Верой. Вера замужем, однако мужа не любит, зато отца боготворит. Отец тоже обожает дочь, но скоро может покинуть ее навсегда: генерала обвиняют в крупных хищениях и вот-вот осудят, если семья не заплатит крупную взятку. Влюбившись в Веру, Петр забывает про науку и Америку. Чтобы спасти любимую от сиротства и бесчестья, герой готов на все — даже спуститься в преисподнюю, как мифологический певец Орфей…

Трагическая история Орфея и Эвридики издавна привлекала внимание лучших композиторов (Глюк, Гайдн, Лист, Стравинский, Гласс), художников (Дюрер, Брейгель Старший, Тициан, Тинторетто, Коро) и писателей (Кальдерон, Гёте, Браунинг, Ходасевич, Рильке, Цветаева, Кокто, Ануй, Керуак). Букеровский лауреат Александр Иличевский, который в предыдущем романе «Анархисты» уже успел бодро пересказать на новый лад чеховскую «Дуэль», снова не прочь вписаться в славные ряды классиков — чем он хуже Гайдна или Гёте? Загвоздка лишь одна: для жителя Древней Эллады зияющая бездна Тартара была так же реальна, как и заоблачная вершина Олимпа, а позитивисту Иличевскому, ранее не замеченному в склонностях к фантастике или мистике, надо каким-то образом ухитриться замотивировать факт наличия у нас Инферно, пусть отчасти метафорического. Ад — это все же не цирковой кролик, которого можно вытащить из шляпы легким жестом фокусника.

Отдадим должное мастерству писателя: он выкрутился. Для этого ему, правда, пришлось совершить несколько не вполне изящных манипуляций, добавляя в бочку терпкого меда древнегреческой мифологии пару ложек липкого дегтя нынешнего политического мифотворчества. Изображая новую Россию, которая возникла сразу после путча, автор избегает многоцветной палитры и — вполне солидарно с сегодняшним Агитпропом — использует все оттенки черного. Если не знать источника цитат, Иличевский трудноотличим от А. Пушкова или М. Леонтьева. «Распущенная полунищая отчизна, перешибленная обухом провидения», в романе превращается в «мрачное царство разносортной бесовщины» и становится местом шабаша «хтонических сил», средоточием «вредоносной чужеродности, захватившей человеческое» и огромной воронкой «весело-мрачной круговерти, в которую засосало все народонаселение». В итоге герою не надо специально искать точное место локализации ада: он — везде. Вся Россия начала «лихих» 90-х, от Калининграда до Владивостока, оказывается филиалом преисподней. Здесь нет ничего, кроме рэкетиров, малиновых пиджаков, «стрелок», спирта «Рояль», презервативов, пистолетов и трупов, трупов… Один из персонажей ужасается: «Никогда раньше такого не было. Каннибалы. Маньяки. Половина мужского населения страны в бандитов обратилась». Но это еще полбеды. Дальше — хуже.

Пытаясь найти деньги для Эвридики-Веры, Орфей-Петя узнает, что истинные хозяева жизни в послепере-строечной России — даже не «фарцовщики, барыги и спекулянты», а «вышедшие на свет последователи иллюминатов». Под руководством рафинированного интеллектуала-педераста секретный Орден проводит еженощные кровавые бдения в Пашковом доме, среди инкунабул. Петя, не принятый в Орден, тут может заработать денег одним способом — сыграть, рискуя жизнью, в «русскую рулетку»… Ох, неужели это все еще сюжет романа Иличевского? Больше похоже на микс из Проханова и статей газет типа «Тайной власти» и «Оракула».

Чтение «Орфиков» — трудное занятие; то и дело спотыкаешься о словесные несуразности. «Смотрел на взлетающие или садящиеся самолеты с влечением к будущему» (самолеты с влечением?), «передо мной под березой покачивался тучный седой человек с белыми глазами» (висельник? да нет, живой!), «вниз по ступенькам, на которых налетел на девушку» (на-на-на), «входил в область притяжения, излучаемого Верой» (излучаемое притяжение? неужели главный герой — талантливый физик? судя по метафоре, двоечник), «те, чье души случайно или велением провидения были зачаты могучим переломом» (души, зачатые переломом, — не хуже волн, падающих домкратом у героя Ильфа и Петрова или слов, отлитых в граните, у экс-президента России). И так далее. Рецензенты книг Иличевского называют его «признанным виртуозом стиля» и «прекрасным стилистом», а обычно скупой на похвалы Виктор Топоров однажды употребил словосочетание «блестящий стилист». Что ж, в нынешнем лексиконе первое значение слова «стилист» — «специалист в области создания стиля человека с помощью причёски и макияжа», а самым известным представителем профессии у нас считается парикмахер Сергей Зверев. Если устроить между этими двумя стилистами соревнование, кто победит?

Художник на поле брани

Максим Кантор. Красный свет: Роман. М.: АСТ

Поразительный все-таки человек — художник Максим Кантор! Читая его интервью и статьи, где он обличает то скверну авангардизма, то погрязший в пороках Запад, то российских буржуев с лоснящимися от фуа-гра губами, воображаешь, что этот творец прекрасного ни на вершок не отступает от традиций русских передвижников и при этом, конечно, живет в Урюпинске, еле перебиваясь с хлеба на квас. Однако вдруг узнаешь, что громокипящий обличитель мира чистогана, мягко говоря, не беден, обитает в Лондоне, и если бы вдруг ожил Илья Репин и увидел, какую живопись выставляет в галереях Берлина или Венеции сей отчаянный борец с авангардом, то автор «Бурлаков на Волге» тотчас же умер бы от удивления, бормоча: «Ручки-ножки-огуречик, вот и вышел человечек…»

Впрочем, российским обывателям, которые покупают ручки в канцелярском отделе супермаркета, ножки — в мясном, а огуречики — в овощном, живопись Максима Карловича обычно не по карману. Поэтому-то в наших краях художник выступает как прозаик. Аннотация к его новой книге обещает «живое полотно, в которое вплетены и наши судьбы», но всякий, кто раскроет роман, угодит в сумку обезумевшего кенгуру: повествование так резво прыгает во времени-пространстве, что даже у человека с отличным вестибулярным аппаратом голова пойдет кругом.

Вот только что российская богема XXI века вкушала деликатесы во французском посольстве, и затем — раз! — мы в гуще сражения Великой Отечественной. Опять флешбэк — Тухачевский усмиряет Кронштадт. Снова прыжок — и Гамарник в середине 30-х чавкает холодцом. Он еще не доел, а нас уже занесло в Германию 20-х, где пишется «Майн кампф». Потом безумный кенгуру отпрыгнет в год Версальского договора — чтобы затем, заскочив в наши дни, опять вернуться на поле брани… Автору до того не терпится поделиться мыслями о Тридцатилетней войне, драмах Лессинга, Крестовых походах, Парижской коммуне, Фридрихе Барбароссе и пр., и пр., что герои романа, выпучив от усердия глаза, читают друг другу лекции, пересыпанные именами, цифрами, датами и цитатами. В результате уже первый том (всего их обещано три) можно сравнивать — и по объему, и по числу персонажей — с атласом вымирающих животных или телефонным справочником столицы.

Возможно, размеры «Красного света» могли бы оказаться не столь устрашающими, если бы России не угрожали две беды — либералы и интеллигенты. Эти зловредные насекомые вызывают такой душевный зуд у романиста, что он на протяжении всей книги расчесывает больную тему, поминая врага чуть ли не в каждом абзаце: интеллигенты «всецело на стороне воров», «воры придерживаются либеральных взглядов», «отношения интеллигенции и воров сделались любовными», «интеллигенты привыкли к тому, что их знакомые — воры и убийцы», «интеллигенты сами стали ворами» и так далее. Ельцина автор называет «обкомовским либералом» и сравнивает с Гитлером, зато известное сравнение Сталина с тем же Гитлером для романиста — кощунство и провокация.

Проникая мыслью в суть вещей, он объясняет причину нынешних нападок на генералиссимуса: «Не было ненавистнее строя для воров, чем социализм, и воры разрешили интеллигентам свести счеты со Сталиным». А почему приключенческая литература так популярна в России? Да потому, что «любимый жанр воров — детектив».

От автора, сделавшего упомянутое выше открытие, не ожидаешь, что сам он вступит на тропу воровского жанра. Однако Максим Карлович намерен бить врага в его же логове: именно детективный стержень должен скрепить клочки расползающегося сюжета. Какие обстоятельства могут, по-вашему, связать майора английской разведки, шофера татарской национальности, столетнего нацистского преступника, прогрессивного галериста, скромного прокурорского работника и лидеров российской оппозиции? Да всё просто. Убийца шофера — один из руководителей оппозиции; следователь, преодолевая козни олигархов, ищет виновного; а тем временем английские спецслужбы с помощью друга покойного немецкого фюрера готовят новый «болотный» митинг в Москве, рассчитывая на скорую победу либералов…

Бред? Естественно. То, что вся эта злобная тягомотина, которой до литературы так же далеко, как и до Луны, вышла четырехтысячным тиражом, неудивительно: чего у нас только не выпускают и даже номинируют на литпремии! Любопытно другое: откуда возьмутся четыре тысячи читателей? Рабочий класс и колхозное крестьянство едва ли сумеют продраться сквозь специфический канторовский стиль, а интеллигенция, если верить романисту, занята митингами и добыванием бабла и вообще «читать разучилась». Автору остается уповать только на название книги: авось какой-нибудь начинающий автомобилист второпях примет ее за инструкцию по правилам дорожного движения. Ну, или, скажем, обладатель турпутевки в Голландию перепутает том Кантора с путеводителем по амстердамскому кварталу «красных фонарей».

Дырка в шинельном сукне

Павел Крусанов. Царь головы: Рассказы. М.: АСТ, Редакция Елены Шубиной

Вот сюжет из нового сборника Павла Крусанова. Провинциал Пал Палыч и петербуржец Петр Алексеевич идут на охоту. Первый — оптимист, и у него все спорится, а у второго в душе раздрай. Под конец автор объяснит причины оптимизма и меткости Пал Палыча: тот, оказывается, поймал своего черта, закрыл в банке и отныне свободен от вмешательства адских сил… Другой сюжет. Демьян Ильич, хранитель экспонатов в музее петербургского вуза, славен тем, что где-то достает чучела редких животных. В финале выяснится, что хранитель — колдун: в редких зверей он превращает преподавателей и студентов… Еще один сюжет: петербургский кондитер Андрей приглашен на праздник к приятелю, который хвастается талисманом, могущим усилить творческие способности. В конце рассказа кондитер-завистник, не выдержав искушения, похитит талисман, однако тот усилит не художнические, а лишь воровские таланты Андрея…

Истории забавные, если бы не одно но: забавны они только в нашем сверхкратком пересказе. Писатель Крусанов — давно не дебютант; сегодня он принадлежит к литературной номенклатуре, входит в жюри, пишет манифесты, мелькает в лонг-листах премий и т. п. Словом, малые формы ему не по чину. А потому каждая из упомянутых выше историй занимает не две-три страницы, а двадцать-тридцать. Попробуйте увеличить в десять раз самый веселый анекдот про Вовочку или Василь Иваныча — и вы получите такое же вялое занудство. Нагоняя объем, автор оттягивает финал, придумывает лишние фабульные загогулины, вводит ненужных персонажей, злоупотребляет «неиграющими» деталями. А куда деваться? Вместо восьми анекдотов печатать восемьдесят? Да где их взять, если и так парадоксов не хватает? В рассказе о переселении душ злоумышленник в итоге предсказуемо превратится в ворону. В рассказе о вахтере, который эксплуатирует «малый народец», на голову негодяю обязательно упадет каменный идол этого народца…

Почти все рассказы выстроены по одной неклассической схеме: вслед за кисельно-вязкой экспозицией, занимающей три четверти объема текста, следует молниеносная — а порой и скомканная — развязка. Чтобы на пути к финалу читатель не заснул, автор взбадривает его стилистическими перлами («внутри у него толкалось свежее переживание», «незаметно задумался», «пьянящий ветер нежданной оставленности» и пр.), а чтобы не появился соблазн перескочить через абзац-другой, писатель громоздит сложноподчиненные баррикады, опутанные колючей проволокой причастий и придаточных. «…Петр Алексеевич, примостившись на бетонном парапете, воздвигнутом на обочине в том месте, где под дорогой пролегала труба, дававшая подземный проход речке…» Не устали? А ведь процитирована еще не вся фраза, а лишь ее часть.

В аннотации к книге Крусанов назван «прозаиком с явственным питерским акцентом», и недаром. Свой «акцент» он демонстрирует окружающим, как тельняшку или боевой шрам. Даже в метафорах, даже там, где обстоятельства места для сюжета не важны, автор расчехлит орудия и покажет весь топографически-географический арсенал. Знай наших: «Горело охрой Адмиралтейство, на шпиц которого, как на штык, незримо нанизали, отправляясь в ад вечности, страницы петербургского текста золотые и серебряные сочинители». Кр-р-расота, да и только!

Впрочем, стоп. Один сюжет, связывающий художественные тексты с географией, все же следует упомянуть. Достоевскому молва приписывает знаменитую фразу: «Все мы вышли из гоголевской «Шинели»…» На самом ли деле он ее произнес, или это сделал какой-то иной классик с берегов Невы, не имеет значения: важна не персона, а прописка. Хотя Гоголь был уроженцем Полтавской губернии, а главное произведение создал в Риме, имя писателя в истории русской словесности уже навечно привязано к Северной столице. И в каких бы жанрах ни творили сегодня здешние литераторы, каждый из них и впрямь получил в наследство от автора «Носа» и «Портрета» эксклюзивное право на фантастическое допущение.

Это и есть важнейшая петербургская литературная «фишка»: даже в кондовом реалистическом сукне прячется дырочка, сквозь которую писатель может ускользнуть из царства удушливого детерминизма в иные, непредсказуемые измерения. Но это одновременно и самая большая петербургская ловушка: внедрение Невероятного в ткань обыденного — прием обоюдоострый; при неосторожном обращении с ним материал рвется, дырочка разрастается в Черную Дыру и может со свистом проглотить все оттенки здравого смысла. Примерно такая беда происходит с рассказами из сборника Крусанова. В столкновении реализма с фантастикой побеждает авторский произвол, а логикой жертвуют ради сиюминутного эффекта. После таких жестоких манипуляций у наследственной гоголевской шинели уже нет шансов уцелеть: она обречена вся превратиться в неопрятные лохмотья, которые восстановлению не подлежат.

Созвездие большой жратвы

Дмитрий Липскеров. Теория описавшегося мальчика: Роман. М.: АСТ

К Дмитрию Липскерову столичная критика благосклонна. Журнал «Медведь» хвалит за стиль, «XXL» — за сервис, «Афиша» — за концептуальность, «Карьера» — за интерьеры, Cosmopolotan и ELLE — за демократичные цены. Обычная публика не столь любезна и временами ворчит в комментах: одному нахамил метрдотель, другой долго дожидался сдачи, а какой-то бедолага вообще углядел в салате червя.

Как вы уже, наверное, догадались, предыдущий абзац посвящен не литератору Липскерову, но Липскерову-коммерсанту — владельцу сети московских ресторанов. Дело в том, что сам Дмитрий Михайлович объявил о своем нежелании разделять обе ипостаси: мол, у него «два полушария в мозге. Одно занимается коммерцией, другое — литературой. Не мешает, наоборот, помогает!» Что ж, автору виднее. Возможно, гармония его мозговых полушарий поможет заодно и рецензенту новой книги писателя.

Для начала познакомимся с фирменным блюдом, то есть с героями. «Я люблю фаршированного карпа! — провозглашал Диоген. — Я люблю эту рыбу за то, что она самая вкусная!» Речь идет, понятно, не о древнегреческом философе, а о его тезке, военвраче-проктологе Ласкине. Во время службы в Афганистане тот усыновил мальчика Ислама, внука казненного моджахеда, переименовал в Ивана и перевез в СССР. Будущий главный персонаж книги в горах голодал, перебиваясь козлятиной, но на новом месте включил в рацион рыбу-фиш и стал богатырем с фантастическим аппетитом. Прошли годы. В размышлении, чего бы покушать, Иван глотает кусочек антиматерии, найденной у пруда. После этого с героем происходят странные метаморфозы: он деревенеет, превращаясь из человека в музыкальный инструмент ксилофон. Попутно он приобретает способность к ясновидению и левитации; теперь ему открыты все тайны Земли и Космоса…

Ну как вам меню? Экзотично? Специфично? То ли еще будет: раз уж текст романа сервирован к столу в редакции Елены Шубиной, нас ожидает чтение для гурманов. Подобно ресторанам Липскерова, его свеженаписанный роман устроен по принципу «шведского стола»: заплативший за вход набирает на поднос кучу всякой всячины. Правда, есть-то можно по очереди, а вот читать приходится все сразу, поливая пирожные кетчупом и намазывая конфитюр на бифштекс.

Но продолжим. Пора представить других персонажей, положительных и нет. Среди первых — ксилофонистка Настя Переменчивая, влюбленная в Ивана, и импресарио Жагин, который под влиянием Ивана почти отказался от стяжательства. В компании двух апостолов человек-инструмент, уже наполовину деревянный, но несломленный, едет на гастроли в провинцию, чтобы под гипнотизирующий ксилофонный звон проповедовать местной элите учение о бесконечности Вселенных и, как следствие, о личном бессмертии. По правде говоря, Ванина мудрость взята Липскеровым напрокат — отчасти у физика Хью Эверетта III, который еще в 1957 году заложил основы теории Мультиверсума, отчасти у юного Левки Гайзера из повести Владимира Тендрякова «Весенние перевертыши», где сходный набор идей занимал пару абзацев.

На беду Ивана, два отрицательных героя романа, психиатр-маньяк Яков Михайлович и его сын, получеловек-полудятел Викентий, верят в оригинальность заемных откровений героя. Психиатр, считая себя воплощением Материи, хочет дать бой Ивану как средоточию Веры и Духа. Однако перед этим даже злодеям необходимо подкрепиться: «Родственные связи — главное! Съешь котлет. Кстати, вкусные». К счастью, и апостолы не страдают отсутствием аппетита: незадолго до того, как голова импресарио превратится в новую планету (есть в финале и такой оптимистический сюжет), Жагин заглотнет пятнадцать сырников и отправит в ротище «всю яичницу с четырьмя солнцами». Ам-ам — добро побеждает зло.

Еда для профессионального ресторатора — универсальный барометр. Каждый изгиб сюжета нам подадут в специях кулинарных аллюзий. Если отчим Вани «воздержится от барана, удовлетворившись курицей», то судьба мальчика изменится. Если Настя задорно «хрустнула огурцом» и помидоры «вспыхнули багровым рассветом в эмалированной миске», то впереди маячит романтическая сцена, а сексуальный акт будет похож на акт гастрономический (герою под силу «всосать Настину невинность, как мякоть хурмы»). Даже членовредительство прописано в меню отдельной строкой. Когда Иван, уснув у батареи, получит ожог, писатель с дотошностью заметит: «Правая щека почти зажарилась в котлету». Хорошо, что автор не уточнит, в какую именно, пожарскую или по-киевски.

Впрочем, не будем строги к Липскерову. У его потенциального читателя есть право выбора между книгой и «шведским столом»: цены примерно одинаковые. И в конце концов, богиня Кулина, покровительница общепита, только с богом коммерции Гермесом состоит в хороших отношениях, а с музами изящной словесности — Эрато, Каллиопой и Евтерпой — уж как получится.

Тут помню, тут не помню

Владимир Маканин. Две сестры и Кандинский: Роман. М.: Эксмо

В былые времена никто не обзывал Владимира Маканина живым классиком, зато в его произведениях было много ярких сюжетов и живых характеров, памятных до сих пор. Тут и самодельный гуру старик Якушкин («Предтеча»), и деловитая спекулянтка Светик («Старые книги»), и самоубийственно упертый Толик Куренков («Антилидер») — неудачники, везунчики, люди свиты, романтики, продолжающие жить на первом дыхании, и прагматики, которые притормозили, чтобы обустроить себе уютную отдушину.

Вся эта пестрая публика счастливо уворачивалась от наиболее злостных канонов соцреализма и могла бы легко перекочевать в постсоветскую литературу. Но сам писатель почему-то рассудил иначе. Для него конец 80-х стал Рубиконом: в реку с быстрым течением соскользнул прежний Маканин, а уже из реки выбрался Маканин новый — степенный, как дядька Черномор и чеховский Ионыч, вместе взятые. Внятность фабул и прозрачность слога затерялись на том берегу; место литературы для чтения заняла Литература Со Значением, ценимая критикой. В 90-х годах премию «Букера» получила маканинская повесть «Стол, покрытый сукном и с графином посередине» — мутный алхимический марьяж сказки с Кафкой. Каждого, кто сегодня вспомнит в повести хоть что-то, кроме заглавной мебели, тоже надо премировать.

Тем не менее переход Маканина из разряда просто писателей в ранг писателей маститых состоялся, а еще одна крупная награда — «Большая книга» 2008 года за роман «Асан» — закрепила статус литературной глыбы. Триумф, правда, был чуть подпорчен скандальной перепалкой между участником чеченской кампании Аркадием Бабченко и невоевавшим романистом. Первый уличал второго в катастрофическом незнании реалий, второй с олимпийских высот снисходительно объяснял первому, что-де ветеран может быть не так хорошо осведомлен о военных событиях, как автор, изучивший мемуары генерала Трошева. Критика приняла сторону Маканина, и все же тот решил отложить очередную мысленную командировку на Кавказ. А потому в романе «Две сестры и Кандинский» остался в пределах Садового кольца.

Итак, обе героини новой книги, сестры Ольга и Инна, живут в Москве времен перестройки. Инна — экскурсовод, а Ольга обустраивает у себя в подвальчике домашний алтарь, посвященный художнику Кандинскому. Возлюбленный Ольги Артем — депутат Московской городской думы. Он спасает художников-неформалов от милицейского преследования и пылко выступает на митингах с призывом отменить цензуру, но вдруг выясняется: трибун Артем — действующий стукач КГБ. Вся его карьера накрывается медным тазом, вакантное место в Ольгином подвальчике занимает рок-музыкант Максим; потом объявляется его папаша, пропахший тайгой сибирский стукач, а под конец сестры, уже совершенно чеховские, плачут светлыми слезами. Они бы рады свалить «в Москву! в Москву!», но они, увы, и так уже в Москве, отступать некуда.

В издательской аннотации книга названа «ярким свидетельством нашего времени», а рецензенты нахваливают «абсолютную убедительность» описываемого, сулят читателю «погружение в 1990-е, время иллюзий и надежд» и, памятуя о придирках Бабченко, объявляют: «Теперь-то никто не упрекнет автора в том, что он не ориентируется в материале»…

Как бы не так! При внимательном рассмотрении заметно, что сюжет книги Маканина настолько же близок к исторической реальности, насколько и сюжет поэмы Ляписа-Трубецкого о Гавриле-почтальоне. С «материалом» творится чехарда: на самом деле Мосгордума появилась только в конце 1993-го, художников в столице не гоняли с конца 80-х, КГБ упразднили в 1991-м, а цензуру, с которой бился думский Артем, отменили еще в 1990-м. Персонажи упоминают «подскочивший рейтинг», «крутого спонсора», «офисных клерков», «корпоративные встречи» и киллера, которого нанимают «за тыщу зеленых», — но это из других, послеми-тинговых, времен, когда принадлежность человека к спецслужбам не топила политическую карьеру, а совсем даже наоборот…

Барское пренебрежение к точности детали подрывает доверие к героям, которые у позднего Маканина и так-то изъясняются с надрывом провинциальных трагиков, чьи главные знаки препинания — восклицательные. Впрочем, у художника Василия Васильевича Кандинского был однофамилец — психиатр Кандинский, Виктор Хрисанфович. В книге «О псевдогаллюцинациях» он анализировал случаи «обманов памяти» и «состояний патологического фантазирования». Присутствие в заглавии имени того, второго, Кандинского могло бы, пожалуй, снять многие претензии к автору романа.

Сбрось муму с поезда

Александр Никонов. Анна Каренина, самка. М.: АСТ

«Анна Каренина была крупная, здоровая самка. Все здоровые самки похожи друг на друга. А все нездоровые больны по-разному. Ее молочные железы имели вид упругих плотных выступов…» И т. д.

Стилистика сочинения Александра Никонова ясна с первого же абзаца. Если в глазах героини Льва Толстого «вспыхивал радостный блеск, и улыбка счастья изгибала ее румяные губы», то у Никонова «мимические мышцы ее мордочки непроизвольно сократились, показав стороннему самцу, что эмоциональное состояние самки выше среднего». Чуть позже нам в таком же глумливопознавательном» стиле расскажут о Каренине («брачный партнер Анны в последнее время совокуплялся с нею не чаще одного раза в месяц»), о Вронском («пышущий тестостероном Вронский мог осуществить до нескольких завершенных коитусов в сутки») и других персонажах и явлениях. Лет с трех все дети обычно догадываются, что «принцессы тоже какают», но лишь для немногих это открытие останется главной правдой о взрослой жизни. Никонов — такой вот трехлетка, только вооруженный томом энциклопедии. С ее помощью он объяснит, что сочувствие — одна из «острых психофизиологических реакций в ответ на внешние раздражители», а Пушкин «умел таким образом складывать слова, что получался ритмический рассказ, который воздействовал на эмоциональную сферу сильнее, чем ритмически не согласованный текст…».

Будущий автор этого «самого остроумного, самого яркого произведения последнего десятилетия» (цитируем аннотацию) объявился на литературном горизонте еще в 1994 году, выпустив «Х…евую книгу», — в оригинале название дано без отточий. Ничем, кроме обсценной лексики на каждой странице, эти скудные мемуары тридцатилетнего шалопая, правда, не блеснули. Позже автор публикует книги «Бей первым! Главная загадка Второй мировой», «Здравствуй, оружие! Презумпция здравого смысла», «Конец феминизма. Чем женщина отличается от человека» и др. После второго издания «Апгрейда обезьяны» (где предложено легализовать наркотики) Никонов радостно отбивается от Антинаркотической комиссии, заглотившей наживку. В декабре 2009 года он пишет статью «Добей, чтоб не мучился», где дети с патологиями мозга названы «бракованными дискетами», а родителям рекомендовано применять к младенцам эвтаназию… Надо ли удивляться, что в новой книге всплывет фраза героя Достоевского о слезинке ребенка, «переведенная» с гестаповским бесстрастием: «Замучен один детеныш, из органов зрения которого выделится небольшой объем жидкости»? Удивительно другое — что Никонов не дотянулся до классики раньше.

Мысль о том, что классические тексты можно приспособить к сиюминутным нуждам не нова. На Западе есть термин «мэшап» (Mashup) — жанр, использующий знаменитые произведения прошлого в новой «аранжировке». Вспомним «Гордость и предубеждение и зомби» Сета Грэма-Смита, у которого роман Джейн Остин стал основой зомби-хоррора. Вспомним эксперименты издателя Игоря Захарова, выпускавшего переделки «Идиота», «Отцов и детей» и той же «Анны Карениной». У Захарова, впрочем, то была попытка проверить живучесть классики новыми реалиями. У Никонова — иное: не «мэшап», не «апгрейд», а сознательная порча, «издевательство и провокация» (цитируем фразу с обложки).

Сам «инопланетно-научпоповский» подход к взаимоотношениям людей взят из американского фильма «Брачные игры земных обитателей» и нарочито изгажен: то ли ради удовольствия от самого процесса, то ли из предосторожности (так краденое авто перекрашивают в канареечный цвет, чтобы не опознали). В книге Никонова нет Левина, зато есть Ленин, Раскольников и булгаковский Борменталь. Рахметов оказывается агентом охранки, а Тургенев — хозяином публичного дома. В финале Анна убивает Каренина, Раскольников — Анну, Рахметов — Раскольникова…

Сразу вспоминается фантастическое эссе Станислава Лема «Сделай книгу сам» (1971), где речь шла о таком издательском конструкторе: «Берешь в руки «Войну и мир» или «Преступление и наказание» — и делай с ними, что в голову взбредет: Наташа может пуститься во все тяжкие и до и после замужества, Анна Каренина — увлечься лакеем, а не Вронским, Свидригайлов — беспрепятственно жениться на сестре Раскольникова». В лемовском эссе объяснено, почему вивисекторские опыты не принесли издателю крупных денег (и почему, кстати, Никонову не удастся раздуть большого скандала на костях Толстого): «Безразличие к ценностям культуры зашло в нашем мире гораздо дальше, чем кажется авторам конструктора. Верно, в него никто не стал играть, но не потому, что публика отказалась осквернять идеалы, а просто потому, что большинство читателей не видит разницы между Толстым и убогим графоманом. Тот и другой оставляют его одинаково равнодушным».

В нынешней России никоновские кощунства тоже пропадут втуне, и это хорошо, но причина, по которой это случится, безрадостна.

Уронили в речку мячик

Виктор Пелевин. S.N.U.F.F. М.: Эксмо

Итак, после столетий потрясений и катаклизмов мир поделен на две неравные части: на земле, в грязи и невежестве, копошится многочисленное и малограмотное население Уркаинского Уркаганата, а над ними парит шар Бизантиума — нечто вроде свифтовской Лапуты, но технологически более продвинутой. Обитатели «нижнего мира» (урки, они же орки) звероваты, пьют, выражаются сплошь матом, смотрят по ящику древние фильмы, ненавидят небожителей и мечтают влиться в их ряды. «Верхние» купаются в достижениях робототехники и интеллектроники, практикуют всевозможные виды сексуальных перверсий и относятся к тем, кто внизу, как к стаду.

Иногда небесное меньшинство, заскучав от праздности и сытости, ведет показательные войны с нижним большинством; гибнут орки, а обитатели Бизантиума, живые и невредимые, следят за битвами на трехмерных телеэкранах. Все войнушечки, разумеется, организованы и оплачены кинокомпаниями, а операторы летучих камер, оснащенных мощным высокоточным оружием, в нужное время и в нужном месте сами режиссируют casus belli. Роман написан от лица одного из таких летчиков-налетчиков, Дамилолы Карпова: тот управляет своей смертоносной камерой дистанционно, из дома, не вставая с дивана, и отвлекается лишь для того, чтобы вкусно пожрать и позабавиться с очень сексуальной куклой-андроидом. А потом снова в бой…

Уже с середины «S.N.U.F.F.» начинаешь нетерпеливо пролистывать. И не потому, что длинно, а потому, что лихорадочно ищешь хотя бы что-то новое. Но не находишь. Оставив в стороне «фантастико-лирическую» линию романа (идея об андроиде, переигравшем самодовольного представителя вида homo sapiens, — седьмая вода на азимовском киселе) и очистив от шелухи главный сюжетообразующий посыл, видишь, что он-то целиком взят у Голливуда, притом не в полемических целях, а в сугубо прикладных.

Идею о том, что трансляторам дурных новостей куда выгоднее не гоняться за мировыми катастрофами, но самим их организовывать, еще в 1997 году вынашивал антигерой «бондовского» фильма «Завтра не умрет никогда» (Tomorrow Never Dies) режиссера Роджера Споттисвуда. Про игрушечную победоносную войну — гибрид новостей с художественным кино — в том же году с блеском рассказал Барри Левинсон, постановщик картины «Хвост виляет собакой» (Wag the Dog): у киношной сцены с девочкой есть в книге Пелевина близкий аналог — эпизод с юной Хлоей, которую оставили на пути кортежа. Раньше писатель мог позаимствовать у Голливуда кое-что по мелочи, однако был самостоятелен в главном. Теперь же вместо щегольского пелевинского haute couture читатель получил pret-a-porter, скроенное по чужим лекалам и кое-как, на живую нитку пригнанное к нашим идеологическим граблям.

Концептуальная вторичность — не единственная проблема романа. Пелевин, когда-то почти невозмутимый, в новой книге сделался похож на самоподзаводя-щегося Проханова с его взлелеянным, конвейерным и оттого уже почти карикатурным антизападничеством.

Если нижний мир вызывает у писателя горькую усмешку пополам с сочувствием к малым сим, то уж лощеная «либеральная демократура» небожителей для автора — беспримесное зло, подлая клоака, совокупность уродств. Здесь господствуют цинизм и чистоган, здесь правят бал убийцы, скупщики детей и сексуальные перверты из организации ГУЛАГ — от геев с лесбиянками до совсем экзотических, не поддающихся классификации существ. А здешние имена! Давид-Голиаф Арафат Цукербергер. Николя-Оливье Лоуренс фон Триер. Андрей-Андре Жид Тарковский. Мадонна де Аушвиц. (Чувство юмора, увы, окончательно изменяет автору, превращаясь в злобно-ерническую пляску на костях.) Здесь, наконец, одним и тем же словом «маниту» называется компьютерный монитор, деньги и верховное божество. Словом, над Землей висит Карфаген, который обязан быть разрушен, — что, собственно говоря, и происходит в финале…

Долгое время нам казалось, что «Виктор Пелевин» и «банальность» — слова не просто из разных словарей, но из разных галактик. В 90-х годах писатель, еще не ставший в России культовой фигурой, фонтанировал оригинальными сумасшедшими идеями. Позже он покинул изъеденные пастбища издательства «Вагриус», материализовался на заливных лугах «Эксмо», отключил щедрый фонтан и перевел свою креативность в режим жесткой экономии: выдавал по плошке в год, по чайной ложке, по капле. Но все же это были его ложки и его капли. И даже когда порой бредовость пелевинских текстов слегка зашкаливала, а из дырки в черепе (место несостоявшегося третьего глаза) деловито выползали черные тараканы подсознания, это были его, пелевинские, эксклюзивные тараканы, какие могли завестись только в такой штучной голове, как у Виктора Олеговича.

И вот всё кончилось. Теперь его тараканы — самые обычные. Без сюрпризов.

Ты черная моль, ты летучая мышь

Виктор Пелевин. Бэтман Аполло: Роман. М.: Эксмо

Став вампиром, грузчик Рома Шторкин приобретает имя Рама и прослушивает спецкурс (гламур & дискурс), из которого узнает, что именно вампиры правят миром. Процесс воспитания вурдалака-неофита становится сюжетом пелевинской книги «Empire V» (2006). Главным героем нового романа оказывается тот же Рама — уже матерый сверхчеловек, особо приближенный к вампирской королеве. Впрочем, Рама не знает всей правды о мире. Чтобы постичь ее, герою придется совершить ряд подвигов: нанести визит Дракуле, опуститься в царство мертвых, десантироваться на авианосец Бэтмана, сходить на митинг протеста и, как следствие, попасть в автозак.

В новой книге присутствуют эзотерические культы Востока и современные рекламные слоганы, компьютерные прибамбасы и наркотический трип, американские комиксы и советские фетиши, цитаты из классики и кавээновские каламбуры («мирские свинки», «собаки лайкают, а караван идет» и т. п.). Прибавьте к этому словарный запас хипстера, натощак обчитавшегося Мейченом и Кастанедой, а потом догоняющий смесью Чомски и Жижека, — и получите набор, который настолько точно укладывается в формулу «типичный Пелевин», что выглядит навязчивым перебором: ну как если бы, например, Брюс Уиллис являлся на все светские тусовки в одной и той же грязной майке «крепкого орешка» Джона Маклейна.

Чрезмерное всегда подозрительно. Слишком хрустящую купюру хочется проверить на детекторе. Надо ли удивляться, что в среде самых отвязанных пользователей Рунета циркулируют слухи о том, что нынешний Пелевин — царь ненастоящий? Будто бы автор сборника оригинальных рассказов «Синий фонарь», подлинный Виктор Олегович 1962 года рождения, улизнув, как Колобок, от скуповатых деда с бабкой из издательства «Вагриус», сгинул на полдороге, а в маркетинговые сети лисы из «Эксмо» прикатился подменыш: не то инкуб, не то диббук, не то гомункулус, взращенный в кремлевской лаборатории политбионанотехнологами Владислава Суркова.

Несмотря на явную фантастичность последней версии (и в лучшие-то для Владислава Юрьевича времена ему удавалось создать разве что худосочного малотиражного прозаика Н. Дубовицкого — слегка модернизированную версию кумира офисного планктона С. Минаева), кое-какие основания для конспирологических догадок все же есть.

За последнее десятилетие Пелевин-прозаик, при всем его видимом нонконформизме, не раз чутко улавливал ветер с олимпа и четко резонировал в такт каждому шагу статуи Госкомандора. Вот начальство вбрасывает на информационное поле пропагандистский тренд «лихих девяностых» как времени развала и упадка — и Пелевин в романе «ДПП (нн)» с удовольствием пинает подставленный ему мячик для битья, низводя недавнюю ельцинскую эпоху до стадии клинического бандитско-чиновничьего абсурда. Едва только власть усиливает демонизацию заокеанского Госдепа, выкапывая из нафталина архетипы холодной войны с Западом, — и тотчас же, как по заказу, является на свет пелевинский «S.N.U.F.F.», где высокотехнологичная и тотально бездуховная (а какая же еще?) Америка обретает вид СВЕРХдержавы в буквальном смысле: превращается в остров, парящий над всем прочим обитаемым миром и готовый развязать войнушку в любой его точке, чтобы побаловать картинкой онлайн прилипших к телеэкранам адреналиновых нариков.

«Бэтман Аполло» — из того же ряда: здесь присутствует коллекция пропагандистских клише, призванных представить гражданский протест максимально дурацким образом. Выясняется, что московские митинги организованы вампирским лобби, и оно же, когда вышел срок, те митинги разогнало. Автор понимает, что попытка тупо сыграть на стороне власти подпортит ему репутацию, да и власти «позитив» от Пелевина скорее повредит. Для всех выгодней торговля тухлым моральным релятивизмом: дескать, плохи и те, и эти, «сила ночи, сила дня. Одинакова фигня» (эта цитата из романа «Чапаев и Пустота» годится для эпиграфа к новой книге). «Карголибе-ральное и чекистское подразделения этого механизма суть элементы одной и той же воровской схемы, ее силовой и культурные аспекты, инь и ян, которые так же немыслимы друг без друга, как Высшая школа экономики и кооператив «Озеро», — твердит автор. Нет Поклонной горы, нет Болотной площади, а есть одно «поклонное болото», где разница между условным Путиным и условным Навальным отсутствует: «Стоит посмотреть на другую сторону баррикады, и становится непонятно, почему она другая». Круг замыкается, вместо прогресса — уроборос.

Согласитесь, удобная точка зрения. Шевелишься — дурак. Не рыпаешься — умный. Помнится, в сказке о лягушке, попавшей в горшок с молоком, ей тоже советовали зря не сучить лапками: «Отправляйся-ка ты, кума, на дно». Но лягушка — земноводное простое, дискурсу не обученное, Пелевина не читавшее. Трепыхалась — и не потонула. Авось не потонем и мы с вами.

Битва за теремок

Юрий Поляков. Конец фильма, или Гипсовый трубач: Роман. М.: Астрель

Самый легкий способ вывести из себя прозаика, драматурга и публициста Юрия Полякова — обозвать его «писательским проектом». То есть можно обидеть его и по-иному: например, коварно причислить к стану либералов или не включить в официальную делегацию, посланную в Париж. Но уж если вы хотите уязвить героя в самое сердце, распустите слушок, что на Юрия Михайловича работает бригада «литературных негров», которая базируется в Переделкине. И потому, дескать, за всеми многолетними распрями (отягощенными судами и даже членовредительством) вокруг дачной собственности скрывается тайная борьба за контроль над переделкинской шабашкой…

Разумеется, это шутка. Поляков пишет сам и искренне недоумевает, отчего «серьезная проза» не приглашает его к себе в песочницу, а критика игнорирует. И в ответ сердито объявляет, что литпремии — фикция, а большинство толстых журналов — «междусобойчик». Не только растиражированный роман «Козленок в молоке», но едва ли не весь поздний Поляков — это бесконечное внутрицеховое выяснение отношений, где и рядовому читателю, и посвященному писателю не под силу понять смысла всех намеков.

Нечто подобное есть и в трилогии «Гипсовый трубач», которую завершает роман «Конец фильма». Отравленные желчью мелкие дротики посланы в сторону «братьев Рубацких», «Радмилы Улиткиной», «Михаила Пшишкина», «Ольги Свальниковой», «Алекса Хлаповского» и других коллег. Мимоходом достается Гребенщикову — за «суггестивные блеянья на корпоративных вечеринках», — и Окуджаве, который назван «поющим дураком». Попутно мелькают ритуальные жертвы поляковского темперамента — «предатель Горбачев», «скотина Ельцин», «свинья Гайдар», диссиденты «с платным чувством справедливости» и зловещие «бейтаровцы», которые штурмуют парламент в октябре 1993-го…

И все же не судьба погорелого Верховного Совета и не печальная участь Советского Союза более всего волнует автора «Гипсового трубача», но близкий к телу писателя вечнозеленый конфликт из-за собственности на земельный участок. Хотя сухая кадастровая цифирь не обещает катарсиса, тема «ссоры хозяйствующих субъектов» достигает нешуточного накала, завершаясь поножовщиной с перестрелкой. В третьем томе окончена эпопея захвата дома ветеранов культуры «Ипокренино»: с одной стороны — рейдеры во главе с таинственным Ибрагимбыковым (тайна раскроется в финале), с другой стороны — вороватый директор, а между ними — старики-ветераны и встающие на их защиту энергичный режиссер Жарынин и мятущийся писатель Кокотов, которые приехали сюда поработать над сценарием фильма.

Авторский замысел, похоже, предполагал, что именно история покорения «Ипокренина» и станет тем стержнем, который выдержит десятки побочных историй. На самом же деле сюжет о земельной баталии утонул среди множества отвлечений, вставных новелл и флэшбэков. Кроме главных и неглавных персонажей здесь также присутствуют персонажи из прошлого этих персонажей, и персонажи, рожденные воображением других персонажей, и персонажи-фантомы, выпускающие на свет собственных фантомов.

Вся эта пестрая толпа обеспечивает роману объем (три тома — полторы тысячи страниц), но читатель теряет логику повествования, успевая заблудиться в толпе бездействующих лиц. То, что автор гордо именует «синтезом реализма и постмодернизма», представляет собой ворох разрозненных баек, даже не нанизанных на фабульный шампур, а кое-как к нему подвязанных — в духе Шахерезады («Вот я вам сейчас случай расскажу», «О, это удивительная история!», «О, это отдельная история!» и пр.). Текст пестрит фельетонными фамилиями («народная артистка Саблезубова, композитор Глухонян, народный художник Чернов-Квадратов» и др.), несмешными метафорами («долька бледного помидора, явно страдающего овощным малокровием», «селедка, посыпанная одряхлевшими кольцами фиолетового лука» и пр.) и неловкими сравнениями («играют словом, как дурак соплей», «народ уже приучен к несправедливости, как испорченный пионер к содомии», «Розенблюменко позеленел, как хлорофилл» и т. п.). «Социальная чувствительность, точная образность, тонкий психологизм, богатая ироническая палитра, умелое и уместное использование такого приема, как гротеск, композиционная свобода и изысканность — вот что характеризует сразу узнаваемый творческий почерк Юрия Полякова», — пишет о трилогии безымянный рецензент «Литературной газеты», которую, по совпадению, возглавляет ныне сам Юрий Поляков.

Продираясь сквозь «изысканный» текст, отмечаешь его редкостную неряшливость. Критик Сэм Лобасов через страницу превращается в Дэна, алкоголик Пургач становится Пургачевым, чай «Мудрая обезьяна» оказывается вдруг «Зеленой обезьяной», а один и тот же эпизод прилета в Лондон повторен дважды (второй раз, видимо, на бис). И тому подобное.

Сразу после выхода книги автор объяснил журналистам, отчего давно обещанный третий том появился только сейчас: «Я ведь не графоман с букеровским дипломом, я профессионал и не привык выпускать текст, требующий доработки». Либо это писатель так своеобразно понимает профессионализм, либо это издатель решился на преступление: подкараулил автора в ночи, вырвал недоделанную рукопись и побежал в сторону типографии. А Поляков его не догнал.

Концерт для диктофона с оркестром

Антон Понизовский. Обращение в слух: Роман. СПб.: Издательская группа «Лениздат», «Команда А»

«Сова приложила ухо к груди Буратино. «Пациент скорее мертв, чем жив», — прошептала она и отвернула голову назад на сто восемьдесят градусов. Жаба долго мяла влажной лапой Буратино. Раздумывая, глядела выпученными глазами сразу в разные стороны. Прошлепала большим ртом: «Пациент скорее жив, чем мертв»…»

Если в этой цитате из сказки А. Толстого заменить слово «Буратино» на слово «Россия», то вы получите примерное представление о сюжете дебютного романа экс-журналиста НТВ Антона Понизовского. Действие происходит в Швейцарии, в уютном «Альпотеле Юнгфрау», неподалеку от убежища байроновского графа-чернокнижника Манфреда: отсюда, с высоты трех тысяч метров над уровнем моря, открывается прекрасный вид на Россию, а гостиничный табльдот помогает героям заниматься историософией и обсуждать все возможные варианты диагноза, не отвлекаясь на презренный быт.

В роли доброго доктора Жабы выступает эмигрант Федор, «молодой человек с мягкой русой бородкой», специалист по творчеству Достоевского. Роль безжалостной Совы играет сорокалетний Дмитрий, турист-бизнесмен, тоже не чуждый достоевсковедения. Cам процесс постижения «загадки русской души» заключается в прослушивании диктофонных записей интервью с простыми гражданами бывшего СССР и последующем обсуждении. Феде его изыскания оплачивает Фрибурский университет, а Дмитрий, застигнутый в отеле непогодой (из-за извержения исландского вулкана авиарейсы отменены), готов отправиться в «путешествие к центру души» бесплатно, скуки ради.

Сами рассказы «реципиентов», переложенные на бумагу и явленные читателю, составляют половину книги, причем протуберанцы наивной ностальгии («Люди были другие. Добрейшие были люди!», «При коммунистах жить было лучше»), наивного национализма («кто на иномарках за рулем ездиет? Нету русских!») и тоски по Сталину достаточно редки. Значительная часть историй — драматичные перипетии мужчин и женщин, к которым жизнь отнеслась особенно неласково: войны и аресты, скитания и страдания, сломанные судьбы и безвременные смерти близких… Горькая чаша, казалось, испита до дна, но всякий раз наполняется снова.

Позиции комментаторов полярны. Прослушав очередную запись, Дмитрий обвиняет народ в жестокости, Федя его оправдывает («разгул — да, но ведь и отходчивость, и прощение»). Дмитрий рассуждает о низком уровне жизни, Федя отбивает пас пламенной речью о высокой духовности (душа народа «стремится к святыне, стремится к правде!»). Дмитрий упрекает Россию в нецивилизованности, Федя парирует: западная цивилизация, мол, «несет загрязнение для души». Дмитрий твердит о массовом пьянстве как источнике множества бед, Федя же видит в этом национальном недуге высший сакральный смысл: быть может, в России по-черному пьют оттого, что именно этот народ сильнее других ощущает «острую нехватку Бога»? Дмитрий толкует о тотальном инфантилизме («психологический возраст русских — ну, в большинстве своем, — лет двенадцать–тринадцать»), а Федя, ухватившись за метафору, воодушевленно сравнивает Россию с тем страдающим ребенком, о котором говорили братья Карамазовы. Автор вообще очень старается, чтобы на образ велеречивого Феди пал отсвет князя Мышкина, а на циничного Дмитрия — тени Свидригайлова и Ставрогина. Авось тогда грамотный читатель сам проведет лестную параллель между Понизовским и Достоевским.

Хотя никто из рецензентов пока и не рискнул назвать Антона Владимировича современной инкарнацией Федора Михайловича, в комплиментах нет недостатка. Ведущая юмористической телепрограммы уже пообещала, что будет советовать друзьям прочесть это произведение. Рецензент глянцевой «Афиши» назвал книгу «настоящим Русским Романом — классическим и новаторским одновременно», а обозреватель православного журнала «Фома» возрадовался: «В нашу литературу пришел очень серьезный, глубокий писатель». Еще до того, как «Обращение в слух» угодило в лонг-лист премии «Национальный бестселлер», сам романист не без гордости поведал в нескольких интервью, что все приведенные в романе истории — подлинные!

Оказывается, запись велась на Москворецком рынке и в областной больнице будто бы в рамках проекта «неофициальной» истории России. Однако рассказчики, изливая души перед диктофоном интервьюера, вряд ли подозревали, что превратятся в эпизодических персонажей романа, где их боль, муки и утраты станут иллюстрациями к схоластическим спорам двух карикатур, как-бы-западника и якобы-патриота. Да простит меня автор за жесткую аналогию, но его подход к людям как к «материалу» вызывает ассоциации не с Достоевским, а скорее с Гюнтером фон Хагенсом: биологом-шоуменом, который возит по Европе выставку «пластинатов» — то есть художественную инсталляцию из обработанных по специальной методике человеческих трупов.

Натуристый и корябистый

Захар Прилепин. Обитель: Роман. М.: АСТ, Редакция Елены Шубиной

Год назад в интервью Захар Прилепин отчеканил: «Сталин — это символ порядка, суровости, властителя без всякой примеси гедонизма. Он после себя оставил только военную шинель и пару сапог. В нем была самоотверженность и что-то религиозное». Год спустя тот же Прилепин выпускает объемный роман в сомнительном для писателя-сталиниста жанре «лагерной прозы».

Неужто мир перевернулся или Захар прозрел? Да не дождетесь: события романа происходят не в Карлаге или Устьвымлаге, а на Соловках, и не во второй половине 30-х, когда конвейер смерти перемалывал миллионы судеб, а десятилетием раньше, в «сравнительно вегетарианских», говоря словами Ахматовой, 20-х. Тем не менее для создателя «Обители» Соловецкие острова — готовый архипелаг ГУЛАГ в миниатюре, со всеми его свинцовыми мерзостями. Зачем эти манипуляции с календарем, понять легко: так автору проще реабилитировать своего любимца.

Читателю внушается нехитрая мысль о том, что-де «большой террор» в СССР был начат до Иосифа Виссарионовича, а продолжался не соратниками усатого вождя, но его политическими противниками. И хотя к моменту начала романа Сталин уже семь лет как генсек ВКП(б), а Троцкий исключен из партии и скоро будет выслан, имя Троцкого то и дело мелькает на страницах книги, а Сталин не упомянут ни разу. Ну нет его среди «архитекторов» репрессий! Есть начальник Соловков, садист-интеллектуал Эйхманс (тут он назван Эйхманисом). Есть главчекист Ягода. А выше только звездное небо — без намека на нравственный императив философа Канта. Вы помните, что именно в Соловки предлагал упечь Канта известный персонаж Булгакова?

Отдадим должное Прилепину: скотство лагерных конвоиров и муки подконвойных он описывает в подробностях, со всеми тошнотворными нюансами. «Русская история дает примеры удивительных степеней подлости и низости», — рассуждает писатель в послесловии, признаваясь, что и к советской власти, и к ее хулителям сам относится почти одинаково скверно. Такая «взвешенная» позиция заметна в романе, где охранники и зэки в основном стоят друг друга. Почти все, мол, одинаковы: поменяй их местами — и ничего не изменится. Бывший офицер Бурцев зверствует так же, как и лагерный расстрельщик Санников; бывший колчаковец Вершилин, сдиравший кожу с коммуниста Горшкова в контрразведке, не лучше чекиста Горшкова, который теперь забивает зэков сапогами. Да и главный герой книги Артем Горяинов — его глазами мы следим за событиями — попал в Соловки не безвинно, а за убийство отца…

Интересно, чем роман «Обитель» так приглянулся редактору именной серии издательства «АСТ», строгой и рафинированной Елене Шубиной? Оригинальной историософской концепцией? Так ведь и до Захара кое-кто баловался небезобидными фокусами с моральным релятивизмом, уравнивающим жертв большевистского террора с палачами. Или, может, наш автор — не только сталинист, но и стилист безупречный? Ну-ка, посмотрим. «Всем своим каменным туловом», «бурлыкало в голове», «горился», «перегляд», «журчеек», «натуристый», «корябистый» и пр. Неужто внутри молодого горожанина Артема скрывается деревенский старик Ромуальдыч? «Всё это играло не меньшее, а большее значение, чем сама речь» (даже первоклассников учат не путать выражения «играть роль» и «иметь значение»). «Ряд событий слипся воедино» — это как? «Рот большой, с заметным языком» — про человека говорится или про пса? «Он едва пах», «он был старье старьем и пах ужасно» (помнится, это «пах» вместо «пахнул» доводило до бешенства чувствительного к слову Довлатова). «Терпко что-то качнулось в душе», «стать причиной насупленного внимания», «было для Артема серьезным удивлением» (да уж!). Читатель готов перетерпеть «многословный дождь», но в книге есть еще «дремучий тулуп» («труднопроходимый» — и только по отношению к слову «лес»), и «сладострастные булки» (то есть «отличающиеся повышенным стремлением к чувственным наслаждениям») и еще многое другое в том же духе и стиле.

Возможно, романист настолько вжился в описываемую эпоху, что его книга стала кладезем исторических деталей? Хм, едва ли. В одном из эпизодов, например, главный герой рассуждает о том, что сухой закон был введен в стране после НЭПа, отчего и водка стала редкостью; на самом же деле все обстояло точнехонько наоборот: НЭП в СССР дотянул аж до начала 30-х, а сухой закон, суровое детище военного коммунизма, был отменен еще в 1923 году — и вскоре у нас стали выпускать водку-«рыковку». Возможно, автор перепутал Россию с Америкой, где запрет на спиртное просуществовал до 1933 года?

Особенно удивительны тут ернические рассуждения большевика Эйхманиса о «большевистском новоязе». Дело не в цинизме героя, а в анахронизме: «новояз» — калька с английского слова Newspeak, которое появилось через двадцать лет после описываемых событий, в романе «1984». Быть может, сам Захарушка ничего не слышал об Оруэлле, но уж опытный редактор Елена Данииловна могла бы ему тактично подсказать. Конечно, не исключено, что начальник лагеря в Соловках был гостем из будущего, а из выходных данных книги по недосмотру корректора выпало слово «фантастический». Что ж, принадлежность романа к жанру фантастики объяснило бы многое — включая таинственное путешествие сладострастных хлебобулочных изделий сквозь дикую чащу прадедушкина тулупа.

Блистающий блин

Александр Проханов. Алюминиевое лицо: Роман. СПб.: Амфора

Иногда возвратиться из литературного небытия помогает гений, но гораздо чаще — случай. Последнее и произошло с прозаиком Александром Прохановым, чья муза когда-то пышно расцвела на военно-патриотической ниве Противоборства Двух Систем и увяла в конце 80-х вместе с угрозой несостоявшейся Третьей мировой.

В течение всех 90-х заржавленный механический соловей бывшего Генштаба был, казалось, бесповоротно задвинут на дальнюю полку шкафа в компании с прочими авторами-маргиналами, которые в доступной им форме (стенания, зубовный скрежет, скупая боевая мужская слеза в ассортименте) соборно ностальгировали по ракетно-ядерному граду Китежу, канувшему в Лету. Однако в начале нулевых Проханова все же достали с полки, отчистили от паутины и слегка пропылесосили: одному из молодых издательских демиургов пришло в голову, что пресноватый либеральный мейнстрим следует смеха ради разбавить малой толикой державной тухлятинки. Так прохановский «Господин Гексоген» угодил в шорт-лист высоколобой премии «Национальный бестселлер» — и вдруг победил. Некоторые члены жюри проголосовали ради прикола, некоторые — из вредности, а остальные решили, будто выбирают меньшее из двух зол. (Второй финалисткой была девица Денежкина, автор книги с вызывающе наглым названием «Дай мне!». Ну как можно такой дать денег?)

После взятия «Нацбеста» у нашего героя все завертелось само собой. Литтехнологи катапультировали писателя на вакантное место анфантерибля и дали карт-бланш, разглядев за истлевшим прошлым коммерческое будущее. Как выяснилось, истерическую ностальгию прохановской выделки сегодня можно впарить сразу двум полярным категориям читателей: простецам, принимающим рыкающий треш за Литературу, и воспитанным на Феллини и Бергмане утонченным гурманам — той их разновидности, которая с наслаждением сродни мазохистскому вкушают дикую халтуру какого-нибудь Уве Болла.

Новый роман «Алюминиевое лицо» — не самый тошнотворный, но, пожалуй, наиболее типичный для Проханова эпохи нулевых.

«Кремль был розовым заревом, окруженным тьмой. Это зарево летело во Вселенной, в нем таилось послание, излетевшее из божественных уст» <…> «Чекист улыбнулся, и на его темном, аскетическом, с запавшими щеками лице сверкнула ослепительная белозубая улыбка, обворожительная и открытая» <…> «Огромная женщина с грудями, похожими на тесто, вылезшее из квашни, схватила губернатора, стиснула меж необъятных грудей» <…> «Думал он, чувствуя таинственное родство с этими русскими странниками, явившимися к Древу познания Добра и Зла, чтобы укрепиться в своей вере, напитаться от древа неписаной мудрости» <…>. «Мозг под сводами черепа хлюпал, колыхался, и одно полушарие смешивалось с другим».

Идя навстречу ожиданиям обеих групп своих читателей, автор крошит привычный винегрет из полупародийной эротико-религиозной экзальтации («смотрел на белевшие в темноте церкви, и ему казалось, что это обнаженные купальщицы»), расчетливого физиологизма (эпизод на скотобойне) и роковой конспирологии (за кадром таинственно маячат первые лица государства), а затем добавляет проверенный ингредиент — «жажду и тоску по великой стране, по восхитительной империи».

Все эти цитаты, взятые из разных мест книги, дают представление и о тематике, и о стилистике, и о композиции романа. Сперва над Москвой «прольется малиновая струйка зари», затем «официант грациозно наполнит рюмки искрящейся водкой», вслед за этим смутно замаячит пророческий старец Тимофей («страстотерпец, умученный жидами»), потом взмахнет тестикулами статный генерал ФСБ, после будет явлена «народная сказочность» (исчезнувшая «в циничных и меркантильных москвичах, но сохранившаяся в краю монастырей, паломников и народных мудрецов»), а под занавес нарисуется некий инфернальный Арон, который из потайной комнаты дистанционно управляет и старцем, и мудрецами с паломниками, и генералом, и даже, кажется, водкой в рюмках и зарей над Москвой… Словом, погибла Россия.

И что же? Да ничего. В следующем романе писатель ее реанимирует и начнет заново. Будет опять грозить зловредным аронам, проклинать «закулису», нести врага по кочкам; будет вяло, без тени драйва, отрабатывать гонорар. Может, в Проханове эпохи путчей еще оставалось что-то натуральное, но Проханов теперешний, коммерческий — имитация: плюшевый Джигурда, беззубый пенсионер Табаки, вынужденный по инерции изображать Шерхана. Притворяться не потому, что иначе загрызут, а потому, что иначе не покормят.

Укротитель болотного чудища

Александр Проханов. Время золотое: Роман. М.: ЗАО Издательство Центрполиграф

Не все слушатели «Эха Москвы» знают, что Александр Проханов — не только ведущий радиопрограммы, но и автор прозы. И хотя его книги пока не включены в школьный курс литературы, старшеклассники натыкаются на них с роковой неизбежностью: например, при сборе материала для сочинений на тему «Образ Владислава Суркова в русской литературе».

Еще в 2006 году Владислав Юрьевич возник у Проханова в романе «Теплоход «Иосиф Бродский» — под именем Василия Есаула. Этот прагматик, интеллектуал и патриот в одном лице вступает в схватку с паноптикумом существ из босховских кошмаров. Он разоблачает заговор антирусских сил, отвечает на него духоподъемным контрзаговором и спасает тело России-колобка от хищных посягательств мировой лисы-закулисы.

В новой прохановской книге Суркова зовут Андреем Бекетовым, и спасение России — тоже главное дело его жизни. Не так давно он был правой рукой президента Федора Чегоданова и помогал сюзерену (невысокому человеку «с восторженной синевой в озаренных глазах») подморозить страну, чтобы вырастить «кристалл молодого Русского государства». Затея удалась, но потом Федор Федорович поддался на уговоры Запада и не пошел на третий срок. Отправив Бекетова в отставку, он стал простым премьер-министром, а президентское кресло в Кремле, «мистическом ковчеге русской истории», доверил болтуну Стоцкому. А теперь, когда Чегоданов решается вновь идти в президенты, имперский кристалл уже подтекает со всех сторон.

Среди противников Федора Федоровича есть враги внешние и внутренние. Внешние — это привычно зловредные американцы (которые «устанавливают на Аляске системы новых вооружений, способных воздействовать на биосферу России») и «мировое еврейство» (которое «следит за процессами в России и участвует в них напрямую»). Но куда страшнее внутренний супостат. Протестная волна выталкивает на Болотную площадь «толпу, похожую на зверя». Во главе толпы — Иван Градобоев. Это зверь с «бычьим лбом и яростными немигающими глазами», «чудовище, порождение спальных районов, черных подворотен…».

Да, броня ОМОНа еще крепка, дубинки еще быстры, Центризбирком еще на стороне Кремля, но каждый митинг на Болотной отнимает проценты рейтинга Чегоданова. Спасти его может лишь чудо, поэтому в Москву вызван Бекетов. Его просят о содействии — ради будущего страны. Если бычий лоб одолеет озаренные глаза, имперской мечте крышка: «Россию рассекут на несколько частей», «отдадут под эгиду иностранных корпораций», «лишат ядерного оружия, уничтожат все ракеты, и навсегда исчезнет свободный русский народ».

Поскольку для Бекетова Родина на первом месте, он согласен помочь. Как у всякого сказочного героя, у него есть три бонуса. Первый — «пленительный голос», способный заворожить всякого оппозиционера. Второй — магическая власть над Еленой, подругой Градобоева. Третий — крошка диктофон в кармане. Так что Елена предаст избранника, магия Бекетова развяжет языки вождей оппозиции, а диктофон запишет их высказывания друг о друге. В день, когда разномастная толпа будет готова штурмовать Кремль, записи выплывут, вожди перессорятся, а зубчатая твердыня уцелеет.

У романа, изданного трехтысячным тиражом, вряд ли отыщется много благодарных читателей: даже адептов кремлевской мистики не обрадует мысль о том, что магия измельчала до прослушки, а к высокой цели ведут провокации в духе Азефа. Сюжет книги взят из позавчерашних газет и неряшливо аранжирован привычными для автора тошнотворными физиологизмами (чего стоит сцена потрошения свиньи в эфире ТВ) или восхвалениями Сталина. Даже традиционный прохановский эротизм превращен тут в дежурное блюдо. «Он целовал ее ноги, чуткий живот, вьющийся теплый лобок» (Чегоданов и его женщина), «он целовал ее шею, плечи, грудь, прижимался горячим лицом к животу» (Градобоев и его женщина), «он целовал ее шею, ее открытую грудь, и она чувствовала, как от его поцелуев наливаются и твердеют соски» (а это уже Бекетов и его женщина). Как видим, отличия минимальны: похоже, на сей раз возобладал коммерческий принцип экономии усилий. Если эротика — довесок к политическому блюду, надо ли изобретать что-то эксклюзивное? Отметились — и ладно…

Вскоре после выхода книги в свет Александр Проханов пригласил в эфир «Эха Москвы» Алексея Навального и под конец программы сознался, что гость послужил прототипом одного из «оранжистов» (то есть Градобоева). После чего попросил его прочесть роман и добавил: «Очень надеюсь, что, может быть, он вас предостережет от тех опасностей или, может быть, ошибок, которые вас впереди подстерегают». Ну теперь-то, конечно, Алексей Анатольевич будет настороже: не станет слушать советов Суркова, а если тот сам заявится в штаб оппозиции, то будет обыскан на предмет скрытого микрофона. Спасибо душке Проханову — предупредил.

Иосиф и его братва

Эдвард Радзинский. Апокалипсис от Кобы. Иосиф Сталин. Начало. М.: АСТ

Эдвард Радзинский может быть, если надо, предельно скромным. В новой книге он мелькнет перед читателем лишь в самом начале — словно робеющий дальний родственник на пышной кавказской свадьбе — и тут же торопливо задвинется в тень, уступая место во главе стола настоящему тамаде. Им, по версии романиста, окажется некто Нодар Фудзи. Этот секретный старик будто бы еще сорок лет назад отдал приехавшему в Париж Радзинскому мемуары о товарище Сталине: начиная с босоногого детства сына сапожника-пьяницы юного хулигана Сосо и вплоть до смерти генералиссимуса и генсека в марте 1953 года. Точнее, сперва в записках Фудзи возникнет самый последний день «отца народов», а дальнейшее повествование станет гигантским флэшбэком…

Мысль о том, что Сталин, при всей его подозрительности, мог бы совершить промах и в ходе тотальной «зачистки» ближайшего окружения упустить хоть одного потенциального мемуариста, впервые пришла в голову вовсе не Радзинскому.

Еще в 1988 году был опубликован роман Владимира Успенского «Тайный советник вождя». Согласно сюжету, у Сталина уже в годы Гражданской войны якобы завелся друг-конфидент Николай Лукашов из числа царских офицеров. Вопреки названию, Лукашов не столько давал вождю советы (да полно, нуждается ли в них гений?), сколько оправдывал его в глазах потомков. Все победы золотыми жар-птицами слетались на белый сталинский китель, а все черные кляксы гнусных преступлений пачкали и без того замаранные одежды сталинских приспешников — в основном из числа скрытых или явных сионистов. Свою прозу Успенский упорно называл документальной и сердился, когда его записывали в мистификаторы.

Реального создателя «Апокалипсиса от Кобы» при желании еще проще поймать на мистификации, чем автора «Тайного советника вождя»: язык повествователя порой выглядит чересчур современным, а в тексте записок то и дело встречаются забавные анахронизмы («страны-изгои», «горячие финские парни» и пр.), выдающие не парижанина 60-х, а скорее, москвича начала нулевых. Однако, в отличие от насупленного Успенского, Радзинский ведет себя умнее. Он даже не очень старательно скрывает, что эмигрант Нодар Фудзи — образ вымышленный, а его мемуары — литературный прием, позволяющий взглянуть изнутри на историю неуклонного восхождения Иосифа Сталина к вершинам власти. Играя «в документ», автор не заигрывается; он знает, где надо остаться серьезным, а где можно и подмигнуть понимающему читателю. Так что когда Коба вдруг выдает тираду: «Им нужны великие споры, а нам нужно великое пролетарское государство», то это не Сталин перефразирует Столыпина, а сам Радзинский балуется постмодернизмом.

Не желая быть банальным, автор книги пытается избегать штампов, и зачастую ему это удается. Скажем, он без ущерба для фабулы почти выводит за рамки знаменитый сталинский акцент, который, по выражению одного из критиков, неизбежно превращал всякого книжного Иосифа Виссарионовича в пишущую машинку конторы «Рога и копыта», с буквой «э» вместо каждой буквы «е». Более того! Радзинский не боится даже взять анекдот («Товарищ Сталин, тут поймали человека, похожего на вас. Как с ним поступить — расстрелять или просто сбрить усы?») и сделать из него важный кирпичик фундамента всего сюжета. Постоянно упоминаемое внешнее сходство Фудзи с его героем подчеркнет и внутреннюю близость персонажей. Рассказчик — не просто свидетель: он зеркало, кармический двойник Сталина и соучастник его злодеяний.

Досадно другое. Чем дольше Радзинский прячется за маской Фудзи, тем сильнее этот хроникер лихих «экспроприаций» выкручивает рулевое колесо сюжета в свою сторону. Разбойничья эстетика сталкивает повествование в бульварщину. Налетчик и убийца, ставший рассказчиком, формирует не только стиль, но и систему мотиваций. Рациональное отступает, на смену приходит мистическая экзальтация; доминируют не логика с расчетом, а «странная сила, исходившая от моего друга». «Магнетизм» заглавного героя оказывается острой приправой к марксизму, толстяк Парвус — «таинственным толкачом революции», зануда Свердлов — «Черным Дьяволом», глаза Ильича вспыхивают «фантастическим, злобным светом» и т. п. Эпизод ночного ограбления могилы инфернального Распутина выглядит какой-то «Пещерой Лейхтвейса» пополам с «Натом Пинкертоном». Драматическая история огромной страны приобретает привкус — как сказал бы булгаковский Тальберг — оперетки. Случайно ли, что цветастое выражение «барс революции» применительно к Сталину употребляется тут не единожды и не дважды, а более полудюжины раз?

Впрочем, здесь-то как раз всё очевидно: по версии Радзинского, в марте 1953-го Сталин был насильственно умерщвлен, и иначе быть не могло. Всякий, кто читал романтическую поэму Лермонтова «Мцыри», знает, что барсы естественной смертью не умирают.

Нам вождя недоставало

Эдвард Радзинский. Иосиф Сталин. Последняя загадка: Роман. М.: Астрель

В «Мертвых душах» Чичиков уговаривает Коробочку уступить ему покойных крепостных за гроши. Дескать, он оплатит реальными деньгами прах, бесполезную вещь. «А может, в хозяйстве-то как-нибудь под случай понадобятся», — жмется помещица, боясь продешевить. Чичиков сердится: «Мертвые в хозяйстве! Эк куда хватили! Воробьев разве пугать по ночам в вашем огороде, что ли?..» Между тем Коробочка в принципе права, не соглашаясь на демпинг: среди усопших встречаются и полезные. Они стоят дорого и, главное, торговать ими можно не один раз.

К примеру, Иосиф Сталин — именно такой высоколиквидный мертвец многократного использования. Нынешняя власть достает из своих необъятных загашников мешочек с бренными костями генералиссимуса и громко трясет им всякий раз, когда ей необходимо приободрить державников и попугать либералов. И пока стенка идет на стенку, в грохоте словесных баталий совершенно теряется тихий шелест ассигнаций, перекладываемых из одного большого кармана в другой.

Выход в свет третьего, заключительного тома эпопеи «Апокалипсис от Кобы» довольно удачно (для автора и книготорговцев) совпал по времени с круглой датой исторической битвы на Волге и очередным вбросом на игровое поле заветного сталинского мешочка. В те самые дни, когда фан-клуб генсека опять пытался вернуть — хоть тушкой, хоть чучелом! — любимого вождя на карту России, а противники вновь ужасались перспективе переименования Волгограда в Палачегорск, на прилавках и возникла книга Эдварда Радзинского: история про то, какие масштабные гадости напоследок готовил для страны и всего мира рябой усатый старик.

Рассказчиком в романе по-прежнему выступает некто Нодар Фудзи — приятель Кобы с дореволюционной еще поры. Такой ход позволил романисту не слишком заботиться о красотах слога. «Нет, я не могу ее хорошо описать, я ведь не писатель», — оговаривается Фудзи, а Радзинский, который якобы выступает публикатором чужой рукописи, тут вроде ни при чем. Порой автор слегка оживляет повествование вставными эротическими номерами («Юбка упала к ногам. Она стояла в тех же ажурных чулках… Повернулась и, чуть наклонившись, поиграла задом»), но в целом следует суховатой исторической канве.

Для поступательного развития сюжета трех томов писателю необходим зоркий хроникер, который бы запечатлел Сталина в каждый из периодов его бурной жизни. А поскольку к началу 40-х едва ли не все из «удалых грузинских парней», кто мог бы еще помнить молодого Сосо, были уже в земле, Радзинскому пришлось изначально выдумать Фудзи, а его биографию сконструировать из фрагментов биографий реальных соратников вождя. Автор, впрочем, добавил своему персонажу малую толику рефлексии и присовокупил столь необходимое умение выживать там, где прочие уцелеть не смогли.

Отсидев в лагере, лишившись зубов и веры в завтрашний день, повествователь вновь — по мановению вождя — оказывается в его «ближнем круге». Хроникер видит, как после мая 45-го в глазах Кобы, ставшего победителем, вспыхивает страшноватый огонек всепланетного мессианства. Из намеков и оговорок вождя проступают контуры главной его задумки — ядерной схватки с империалистами и нового передела мира по сталинским лекалам. Не то чтобы Нодара Фудзи волнует судьба человечества. Однако герой прекрасно помнит, что реализацию каждой новой мегаидеи Коба обычно предваряет массовой «зачисткой» ближайшего окружения. Таким образом отношения двух бывших друзей детства упрощаются до элементарного: кто кого успеет раньше закопать?

Читатель первого тома трилогии помнит, что в прологе повествователь обещал рассказать правду о событиях 28 февраля 1953 года — последнем дне, когда Фудзи видел Сталина живым. Однако в «последней загадке» нет, собственно, ничего загадочного: если заранее известно, что хроникер пережил героя своей хроники и если в ходе сюжета не раз было упомянуто о существовании секретной лаборатории, где по заказу руководства ВЧК-ОГПУ-НКВД-КГБ изготавливались смертельные снадобья для врагов Сталина, очевидно, что один из ядов — по закону бумеранга — в финале неизбежно достанется и самому генсеку…

Радзинский — «человек из телевизора», поэтому его произведение заметят. Но боюсь, маркетологи не просчитали целевую аудиторию. Противникам Сталина и без романа Радзинского известно о лагерях, расстрелах, секретных «шарашках», «деле врачей», «борьбе с космополитизмом». Фанатов вождя, которых за все минувшие годы не убедили исторические документы, тем более не переубедит художественный вымысел писателя. Ну а тот, кто читает ради развлечения и отвлечения, и вовсе почувствует себя обманутым: про заговор с участием Лаврентия Берии сказано подробно, а про сексуальные игрища Лаврентия Палыча — мельком. За что, спрашивается, деньги уплочены?

Начала и концы

Эдвард Радзинский. Князь. Записки стукача. М.: АСТ

Действие романа начинается в 1919 году, в голодном заснеженном Петрограде. В руки князя Алексея В-го — тайного агента полиции и одновременно спонсора народовольцев — попадают откровенные дневники Александра II. Сбежав из России, князь публикует царские записки, перемежая их с собственными воспоминаниями. А поскольку Алексей В-й вращался в свете, был связан с подпольем и часто бывал за границей, его героями оказываются разнообразные исторические личности — от членов императорской фамилии до Маркса, Достоевского и Софьи Перовской…

Нельзя сказать, что композиция новой книги Эдварда Радзинского очень оригинальна. Еще два столетия назад в романе Эрнста Теодора Амадея Гофмана «Житейские воззрения Кота Мурра» записки кота как бы случайно соседствовали с фрагментами биографии музыканта Иоганнеса Крейслера. Для писателя-романтика такое построение книги имело глубокий смысл. Пошлость кота-филистера оттеняла трагизм судьбы гениального композитора.

У Радзинского этот прием не работает: контраст между двумя повествованиями начисто отсутствует. «Мне скучно с мужчинами. Но достаточно войти молодой женщине — я преображаюсь». «У меня было очень много женщин. Я привык властвовать в постели». «Забавы становились все изощреннее». «Однажды мы купались вдвоем в моей огромной ванне, и мне захотелось покурить травку». «Теряешь рассудок в летишь в бездну между женскими ногами». «Я поклялся — никаких европейских дам. Мои прихоти удовлетворяла любовница-таиландка. Эту шестнадцатилетнюю красотку я купил у ее отца». И т. п. Ну и где тут Александр II, а где Алексей В-й? Если бы все фрагменты были набраны одним и тем же шрифтом, читатель, раскрыв книгу на середине, вряд ли бы с ходу отличил царя-реформатора от князя-стукача.

Судя по книге Радзинского, история России принадлежит не царям и не народу, но исключительно будуару. Князь дает народовольцам деньги на динамит для покушения на самодержца, потому что среди будущих цареубийц — Софья Перовская, а В-й был ее первым мужчиной и еще испытывает к ней страсть. В свою очередь, Александр II сам приближает свою гибель, нервируя сына своим романом с княжной Долгоруковой, ради которой он готов изменить правила престолонаследия. Собственно, и дневник император ведет не ради того, чтобы занести туда мысли о переустройстве страны, а чтобы посмаковать отношения с любовницей: «записывая, переживать вновь… те грешные и сладкие минуты».

В книге есть царский монолог, где высокие обязанности перед страной как бы уравновешены правом на «тайные страсти»: «Это не извращенность и не моя греховность, но страшный наследственный огонь». Что ж, против генов не попрешь. Вот портрет Екатерины I: «груди рвутся из корсажа». Вот Петр III, который «поселил в своих апартаментах любовницу». Вот жена его, будущая Екатерина II, — «через постель присоединила к заговору всю гвардию» и взошла на трон. Вот ее внук Александр I, ценитель красоты, готовый «увлечься вульгарной девкой». И так далее — по списку. Правда, с последней русской императрицей Григорий Распутин, вопреки слухам, не спал. Но не потому, что супруга Николая II этого не желала, а оттого, что «старец» был весьма разборчив: Александра Федоровна была худа, а Распутин предпочитал пышных.

По мере чтения романа выясняется, что «тайным страстям» вообще подвержены все: высокородные и безродные, гении и злодеи, цари и борцы с самодержавием. У всех свербит в одном месте. Престарелый поэт Жуковский пылает страстью к шестнадцатилетке. Архитектор европейской политики князь Меттерних — «первостатейный Дон Жуан». Экономка Карла Маркса в отсутствие его жены «успешно исполняла за нее супружеские обязанности». Бонвиван Фридрих Энгельс «изучал анатомию по телу некой госпожи N». Народоволец Желябов торопит с покушением на Александра II, чтобы произвести впечатление на Перовскую, которую ревнует к князю-спонсору. Юная стенографистка Анна Сниткина стала Достоевскому «и матерью, и ребенком, и бесстыдной грешной любовницей», а тем временем сам Федор Михайлович, оказывается, уже заглядывается на прекрасную нигилистку-террористку, статную брюнетку и двойного агента. Автор книги, может, и рад бы порой отклониться от постельной темы в сторону высокой политики, но с колеи уже не свернуть. Даже крестьянская реформа — и та предстает перед читателем сквозь призму будуара: «Это был как бы медовый месяц пылкой любви между царем и всей прогрессивной Россией».

Любопытно, что в одном из эпизодов романа князя В-го укоряют за отсутствие вкуса: мол, его дворец «похож на шикарный парижский бордель». Упрек легко переадресовать и самому романисту. Да, массовый пятидесятитысячный тираж обязывает автора быть доступней, но все-таки взгляд на историю страны как на один нескончаемый «половой вопрос» — это уж чересчур.

Бабы Копра

Русские женщины: 47 рассказов о женщинах / Сост. Павел Крусанов, Александр Етоев. СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус

Вы не поверите, но этот сборник рассказов составил не Захар Прилепин! Более того, его здесь даже нет в качестве автора. Случилось это потому, что Прилепина по традиции привечает Москва, а за покорение «Русских женщин» взялись составители с берегов Невы, определившие свой круг авторов. Павел Крусанов, Андрей Константинов, Вадим Левенталь, Мария Панкевич, Герман Садулаев и другие, сплотившись, отстояли приоритет Петербурга. Поребрик выиграл у бордюра со счетом 18:13. При этом читателю напомнили, что в культурной столице, как в Греции, есть всё — даже свой Василий Аксенов. Он, правда, не Павлович, а Иванович, зато живой нутряной деревенщик: «Падают с листьев наземь шлепко гусеницы угоревшие», «оболоклись бабы в мужские пиджаки» и пр.

Мужская одежда на женских плечах — не просто бытовая деталь, это символ, восходящий к песне «Ромашки спрятались, поникли лютики» о гордости женщин и подлости мужчин. Среди последних, кстати, нет красавцев — по крайней мере, в большинстве рассказов сборника. Якобы сильная половина человечества выглядит неприглядной биомассой: «Сережа всерьез запил еще с трикотажа», «муж запил вместе со всеми», «бывший военный, пил сильно», «тем временем он напивается», «папа Степы безбожно пил», «у нас там все мужики алкаши», «он бухал по-черному, бил нас всех троих». И далее в том же духе.

Легко догадаться, что однажды чаша терпения женщины переполнится. И тогда… «Тамара Михайловна крепко держит в руке молоток — у нее не выбьешь из руки молоток», «каблуком по голени, резкий разворот», «зубами его раз за руку, чуть не откусила», «она сломала ему нос — одним ударом», «она убила соседа», «мчусь на квадроцикле, стреляю на ходу», «в милицейскую школу пошла только для того, чтобы получить оружие, а потом мочить этих гадов…».

В числе авторов-москвичей, попавших в сборник, оказались бывший уралец Вячеслав Курицын и бывший волжанин Алексей Слаповский. Оба поступили умнее прочих: занялись деконструкцией замысла составителей, написав рассказы о том, как хотели написать рассказы в сборник на «женскую тему». Размышляя о будущей книге, герой Слаповского не без яда предрекал: «И наверняка половина рассказов будет о том, как русская женщина преодолевает тяжкую русскую долю… А вторая половина — о бабьей самоотверженной любви к неблагодарным мужьям и детям!» Алексей Иванович как в воду глядел: рассказы и впрямь сливаются в мегатекст с единым депрессивным сюжетом: обобщенная женщина, побывав на войне, крестьянствовала, учительствовала, рожала детей, челночила в 90-х, подрабатывала где придется (даже в притонах Амстердама), сама поднимала детей и внуков — и тут жизнь кончалась. Хеппи-энд? Он может быть лишь в пародиях, вроде поэмы Всеволода Емелина «Снежана» — единственного стихотворного текста, который занесло в книгу прозы.

Помимо Емелина грех не упомянуть в рецензии еще одного известного поэта. Хотя произведения этого петербуржца в книге не опубликованы, они незримо присутствуют. Речь идет о Николае Некрасове. Именно к его одноименной поэме отсылает читателя название сборника. «Далек мой путь, тяжел мой путь, / Страшна судьба моя, / Но сталью я одела грудь… / Гордись — я дочь твоя!» — с этими словами княгиня Трубецкая из «Русских женщин» отправляется вслед за мужем в Сибирь. «Стираю, мою, хожу за тобой, как жена декабриста», — мысленно корит мужа-бездельника героиня рассказа Мирослава Бакулина. Почувствовали дистанцию? В головах авторов сборника занозой засели и цитаты из другой некрасовской поэмы. «Есть женщины в русских селеньях», — испуганно думает герой Валерия Попова о болтливой соседке. «Настоящая русская женщина — коня на скаку останавливает, как бетонная стенка», — с иронией характеризует героиню Алексей Евдокимов. А упомянутый Емелин не упустит повода для сарказма: «На ходу остановит кроссовер / И в горящий войдет суши-бар…»

Зря тревожат прах Некрасова составители. Как бы они ни старались быть серьезными, перекличка эпох выглядит карикатурой. Высокая драма самопожертвования часто заиграна до уровня коммунальной склоки, а вместо силы духа — неаппетитная гора плоти: «В макушке Лейла достигала потолка», «похожа на гору», «монументальное туловище», «арбузные груди», «груди, больше похожие на подушки», «как две стратегические боеголовки, выпирали из широкого торса груди», «слоноподобный шаг», «крупная, фигуру имеет слоноподобную, с тяжелыми широкими руками и ногами», «у нее все крупное — лицо, шея, плечи, грудь, бедра», «она была громадная, черная и страшная, как клизма. От макушки тянулась вверх волосатая антенна»…

Виноват, последняя цитата — это уже не героиня очередного рассказа, а редька, купленная ей на базаре. Хотя для многих авторов сборника разница, боюсь, невелика.

Достаньте меня из-за плинтуса

Павел Санаев. Хроники Раздолбая. Похороните меня за плинтусом-2: Роман. М.: АСТ

Достигнув девятнадцати лет, московский юноша понимает: он — Раздолбай. Это больше чем прозвище, это почти диагноз. Учиться лень, работать не хочется, читать скучно. У него нет увлечений, друзей и девушки. Однажды родители дарят ему путевку в прибалтийский санаторий. Раздолбай нехотя принимает подарок. Он не знает, что скоро у него появятся новые знакомые, а с ними придут перемены…

Павел Санаев — личность известная и разносторонняя. Зрители постарше помнят сделанные им переводы фильмов эпохи «пиратского видео». Зрители помоложе знают его как режиссера зубодробительных кибертриллеров «На игре» и «На игре-2». Ну а те, кто следит за встречами Владимира Путина с культурбомондом, наверняка обратили внимание на человека, призывавшего усилить борьбу с Интернетом — опасным источником распространения «тяжёлых наркотиков, которые делают людей идиотами». Этим взволнованным деятелем культуры был всё тот же Павел Санаев.

Впрочем, многим российским гражданам Павел Владимирович знаком прежде всего как создатель — и одновременно персонаж — книги «Похороните меня за плинтусом». Роман, написанный им в 26 лет, был выпущен отдельным изданием в 2003 году и, по словам автора, «стал суперпопулярным». В персонажах угадывались реальные люди — мать Елена Санаева, отчим Ролан Быков, дед Всеволод Санаев, а главная героиня, бабушка, выглядела тут подлинным чудовищем, чья ненавидящая любовь (или любовная ненависть) к внуку превращала жизнь семилетнего Саши Савельева в кромешный ад. Повествователь исторг из себя комок боли и переплавил детские муки в пронзительный текст. Да, роман был выстроен на одном приеме, понятном уже через пару глав, и дальше нас ждали неминуемые повторы. Но все огрехи мы легко прощали автору — за искренность интонации и непридуманность описанных событий…

И вот десять лет спустя у Павла Санаева выходит второй роман, в названии которого обозначена отсылка к предыдущему. Однако всякого, кто поверит в цифру «2», ждет разочарование: перед нами лишь демонстрация маркетинговой уловки. Читателю нравятся сиквелы? Ладно, пусть считается сиквел. На самом деле — ничего подобного. И проблема даже не в том, что герой «Хроник» и Саша Савельев — вообще разные люди, причем чисто биографически (в новом романе, например, свою бабушку Раздолбай «почти не знал»). Вторая книга оказывается противоположностью первой, словно их писали тоже разные люди и по разным причинам: прежний роман — потому что не было иного способа избавиться от боли, роман нынешний — потому что писателю, если он не хочет остаться на бобах, положено иногда выдавать новые тексты.

Увы, Павел Санаев — из тех литераторов, кто умеет вспоминать и переживать, но катастрофически не умеет придумывать. Так что когда ему приходится строить сюжет, автор начинает оглядываться по сторонам: от чего бы оттолкнуться, к чему бы прислониться. Сюжет «Хроник Раздолбая» смахивает на приключения деревянного человечка: не Пиноккио, а его советского кузена Буратино — в экранизации этой сказки когда-то снимались мать и отчим. По режиссерской привычке, автор книги раздает персонажам готовые роли. Мама теперь будет Тортиллой, а отчим — папой Карло. Благодаря поездке героя в санаторий в книге появятся и другие фигуранты. Алиса с Базилио — новые приятели Валера и Мартин. Красотка Мальвина — прекрасная пианистка Диана. Дуремар — мелкий спекулянт Сергей. Резонер сверчок — верующий скрипач Миша (он пытается наставить нашего героя на путь истинный).

Продажа детской железной дороги рифмуется с продажей азбуки, но никто не посягает на жалкие четыре сольдо. У всех вокруг есть задача поважнее: открыть Раздолбаю какую-нибудь Истину — на две, на три, на пять страниц — и переманить на свою сторону. Поскольку главный герой фантастически невежествен, он жадно впитывает любую банальность — однако в чем провинился читатель? И зачем ему спотыкаться на фразах про «лучистые искорки» в глазах, про «волнительный холодок под ложечкой», про то, как «вспыхивали слайды счастливых минут» и как «бесстыжие лучи посыпались из ее глаз»? Это тоже коммерческий, но уж совсем убогий жанр…

Как мы помним, книга «Похороните меня за плинтусом» завершалась только тогда, когда юный Саша выплескивал все свои страдания: осада двери, последние слова бабушки, ее похороны, конец. Новый роман расчетливо оборван на полуслове: вторая часть второй книги будет позже. Алиса с Базилио разбрелись кто куда, Дуремар разронял пиявок, но золотой ключик пока в тине и Карабас еще за кадром. Жди, читатель, терпи, следи за рекламой.

Право же, нам очень повезло, что хронику Саши Савельева написал и издал малоопытный в коммерции автор. Если бы за дело взялся Санаев нынешний, он бы заставил маленького Сашу помучиться еще для второго тома, а бабушку и вовсе сделал бессмертной, как Дункан Маклауд. А что? Полезная старушка, может пригодиться.

Гвозди бы делать для этих людей

Владимир Сорокин. Теллурия: Роман. М.: АСТ, CORPUS

Теллур (Tellurium) — 52-й элемент периодической системы, относится к семейству металлоидов. Теллур хрупок, быстро окисляется, в чистом виде встречается редко, при попадании внутрь человеческого организма вызывает отравление. Но это — в реальности. В новом романе Владимира Сорокина законы природы подправлены. Самородный теллур здесь добывают без труда и куют особые гвозди. Едва такой гвоздь вбит в нужную точку на черепе, человек погружается в мир иллюзий и там получает свое. Верующий обретает Бога, вдова — ушедшего мужа, Каин — раскаянье, и т. д. Если бы героям Фрэнка Баума на полпути к Озу встретился мастер с набором чудо-гвоздей, то сказка завершилась бы намного раньше: Лев вообразил бы себя смелым, Страшила мудрым, а юной Дороти почудилось бы, что она снова вернулась в Канзас.

По сути, и сам роман Сорокина — набор тех же теллуровых гвоздей, предназначенных для множества читательских затылков.

«Вы либерал? Православный патриот? Державник? Нацист? Коммунист? Монархист? Гомосексуалист? Натурал? Зоофил? Каннибал? Спешите приобрести новейший бестселлер «Теллурия»! В одной из полусотни глав, составляющих книгу, вы обязательно найдете то, что будет созвучно именно вашей душе. Четырехсотстраничный роман, как хороший пятизвездочный отель, работает по системе «всё включено». Писатель берет на учет любые мечты и фантазии, реализуя их по первому требованию без дополнительной оплаты».

Примерно так могла бы выглядеть рекламная аннотация к роману, если бы рафинированные его издатели намеревались продать не двадцать тысяч экземпляров, а все двести и потому не чурались агрессивного маркетинга. Между тем Сорокин, кумир тонкой (и оттого, увы, коммерчески ограниченной) прослойки интеллигенции, наконец-то создал продукт более широкого потребления. В один роман, как в безразмерный походный рюкзак, автор сложил разнообразные чаяния своих потенциальных читателей, чтобы каждому досталось хоть по сегментику ожидаемого ими будущего. Полсотни глав, где такое будущее описано, — это полсотни отдельных маленьких утопий, на любой вкус, цвет и настрой.

Оптимист, уповающий на технический прогресс, увидит плоды генной инженерии и порадуется универсальным компьютерам, которые легко смять в шарик или растянуть до размера простыни. Пессимист, готовый узреть панораму регресса, может полюбоваться голой заснеженной степью, натуральным хозяйством в натуральную величину и ржавыми тарахтелками на картофельной тяге. Тот, кто верует в Аллаха Немилосердного, грезит закатом Европы и ей же грозит джихадом, прочтет в романе о победоносной высадке талибов в Германии и о том, как Старый Свет едва не превратился в новый халифат. Того, кто ждет реванша европейского христианства, автор тоже не обидит: предложит картину крестового похода завтрашних тамплиеров, седлающих гигантских роботов и улетающих на восход.

Не осталось без внимания писателя и грядущее его собственной страны. Автор делит Россию завтрашнего дня на мелкие кусочки и к каждому цепляет отдельную историйку. Те из читателей, кто заскучал по борьбе, осененной серпасто-молоткастым стягом, отыщут в книге главу об уральском партизанском отряде, стилизованную под передовицу «Красной звезды» 40-х. Те, кому милы образы батюшки-царя, графов-князей, предводителей дворянства и адъютантов всех мыслимых превосходительств, тоже не внакладе: им автор предложит идиллическую картину грядущей монархической Рязани. Те, кто мечтает о национальной самобытности и «сильной руке», с радостью узреют Москву, где устои тверды, а иноземные слова, вроде «Интернета» или «петтинга», запрещены законом. Для тех, кто не расположен к теперешнему российскому лидеру, есть в книге анекдот про трех лысых истуканов, расчленивших Россию. Ну а те, кого раздражают уличные акции оппозиции, будут рады намеренно издевательской главе, в которой «размягченное и основательное pro-тесто вытекло на Болотную площадь, слиплось в гомогенную массу и заняло почти все пространство площади».

Понятно, что при таком подходе роман лишается даже подобия главных героев и единства стиля, превращаясь в разухабисто-унылый фельетон — лоскутное одеяло, сшитое из сиюминутных прогнозов политологов, желтеющих газетных передовиц, постмодернистских каламбуров и скабрезных анекдотцев. Быть может, затея бы так-сяк удалась, если бы автор сумел изобрести сюжетный клей, могущий подружить гномиков с партизанами, крестоносцев с псоглавцами, парторгов с киборгами, а колхозников с царевной-нимфоманкой и целым взводом говорящих фаллосов. Но чуда не случилось. Подобно тому, как из десятков шустрых карасиков нельзя собрать одного кита, пестрая россыпь квазиутопий не сложилось у Сорокина в цельное полотно. Гвоздь, даже теллуровый, все-таки не годится на роль сюжетного стержня: и размером он не вышел, и прочность не та.

Аллес капут

Александр Терехов. Немцы: Роман. М.: Астрель

Итак, в 1941 году Гитлеру все-таки удалось взять Москву. Но победа оказалась пирровой: подчинив огромное пространство, населенное миллионами людей со своим жизненным укладом, захватчики в итоге растворились среди побежденного народа, постепенно утратив свою ментальность. Прошло меньше шести десятилетий — и где вы теперь, потомки истинных арийцев, чьи танки утюжили арбатскую брусчатку под музыку вагнеровского «Полета валькирий»? Ау, нибелунги, ау, сверхчеловеки? Куда подевался ваш хваленый ordnung?

В новой книге Александра Терехова немцы давно не хозяева Москвы, захваченной их предками, а ютятся на правах приживалов. Главный персонаж, Эбергард, руководит пресс-центром одного из столичных округов, притом не самого важного. Соплеменники Эбергарда — Хериберт, Фриц и Хассо — приписаны к районным управам и тихо копошатся на должностишках пока еще хлебных, но уже третьестепенных. Рудиментарная аккуратность и принадлежность к нации завоевателей не гарантируют им безоблачной жизни; любой новый назначенец может перетряхнуть кадры и поставить «на финансовые потоки» своих. Это и происходит в финале романа: Эбергарду и прочим арийцам дают пинка, а освободившиеся места оккупируют мутные люди с руками-ковшами, чье главное предназначение — хапать…

Роман «Немцы» уже успел получить литературную премию «Национальный бестселлер» и номинирован на премию «Большая книга». Книга и впрямь объемная, а станет ли она бестселлером — покажет будущее. У романа есть достоинства, хотя едва ли художественные: два редактора, приставленные к Терехову издательством «Астрель», не сумели уберечь читателя от «мелкоживотных когтей», «укоряющих мелкозубых мыслей», «закричавших глаз», «по-старообрядчески двупалых свиных ног», от «разговора с дизайнером, с наклеенными ресницами» и прочей «беготни друг за другом с потными головами по новому снегу» (бегать головами по снегу — чистый цирк!).

«Старческая жадность к любой детали, одышливое нервное многословие, стремление охватить в одной фразе все видимые глазом мелочи» — эти черты прозы Терехова, замеченные рецензентом «Литгазеты» еще два десятилетия назад, видны и сегодня. Ничего не изменилось — разве что фразы стали еще длиннее: некоторые растянуты аж до размеров страницы. В тексте «Немцев» по-прежнему так же тесно и душно, как в переполненном вагоне метро: «разнокалиберные коробки с микроволновками, автомобильными телевизорами, суперпылесосами, компьютерами и ящиками вина», «подальше от разговоров, чоканий, спортивных трансляций, грохота, сопровождающего поглощение пищи», «с какими-то блестящими мелкими штучками, прилепленными на веки, кольцами, запахом, краешком красных трусов и браслетами», «согласились стать мусорщиками, проводниками поездов, расклейщиками объявлений, вахтерами, водителями, продавцами, массажистами, нянями грудных детей, дворниками, кассирами платных туалетов, переносчиками тяжестей» — не роман, а реестр.

В книге Терехова Москва, пережившая оккупацию, мало чем отличается от столицы времен Лужкова. Ну разве что административные округа в этой реальности нарезаны чуть иначе, географические названия слегка изменились, бургомистра и его бизнес-жену зовут не Юрием и Леной, а Григорием и Лидой. Вот и вся разница. Прочее же знакомо до боли: тут и архитектурная экспансия «имперского стиля» в духе Шпеера, и наглая ложь официозных СМИ, и стирание грани между рэкетиром и правоохранителем. Но прежде всего — тотальная коррупция, пронизывающая все этажи человеческого муравейника.

Антикоррупционный пафос — сильная сторона романа. Даже на фоне антилужковской публицистики канала НТВ роман Терехова выигрывает за счет искренней, почти на физиологическом уровне, ненависти повествователя к чиновничьему классу. Для автора это не люди, а монстры и зомби: «жирный, одышливый, возвышавшийся над всеми преждевременно облетевшей головой», «что-то в нем дополнительно болезненно приоткрылось, как окаменевшая и заросшая слизистой зеленью раковина, внутри которой блеснуло какое-то дрожащее окровавленное желе», «словно рубанком со стальным широким лезвием хитрому хохлу в косметических сезонных целях сняли старую кожу вместе с глазами», «лицо пятнистое, с какими-то впадинами и разрыхлениями», «растопырил малиновые, словно отдавленные, пальцы», «щеки подрагивали, словно во рту Хериберт держал бьющееся сердце»… Может, по роману Терехова и не удастся снять обличительное кино о чиновниках столицы, зато книгу легко превратить в сценарий голливудской страшилки — в духе «Чужих» или «Ночи живых мертвецов».

Исполнительный директор «Национального бестселлера» Вадим Левенталь, желая похвалить роман лауреата, красиво назвал его «прозой, от которой сердце в груди поворачивается». Надо полагать, это то самое сердце, которое раньше побывало у бедняги Хериберта во рту.

Хухры-мухры

Фигль-Мигль. Волки и медведи: Роман. СПб.: Лимбус пресс, ООО «Издательство К. Тублина»

После того как в финал премии «Национальный бестселлер» вышли «Волки и медведи» таинственного Фигля-Мигля и «Красный свет» Максима Кантора, шансы последнего сократились: по премиальному протоколу, лауреат обязан подняться на сцену и сказать речь, но за недолгий срок пребывания в нашем медиапространстве лондонский гастролер Максим Карлович успел намозолить глаза. Все знали, кто он, о чем будет вещать и даже в каких выражениях. А вот Фигль-Мигль — дело другое. Секрет псевдонима сохранялся вплоть до финала, поэтому жюри не могло не сделать выбора в пользу «черной магии с ее разоблачением». Ну хотя бы для того, чтобы добавить некоторой живости костенеющему «Нацбесту».

Впрочем, раскрытие автора «Волков и медведей» не вызвало бурной сенсации. Многие надеялись узреть под маской известную персону — бизнесмена, крупного чиновника или, на худой конец, депутата петербургского Законодательного собрания, — однако филолог Екатерина Чеботарева не принадлежит ни к первым, ни ко вторым, ни к третьим. Так что едва умолкли премиальные фанфары, спецы по книжному маркетингу и критики стали судачить: мол, несмотря на лауреатство, коммерческий успех маловероятен, да и попасть на Парнас автору с псевдонимом, восходящим к слову «фига», — все равно что верблюду прошмыгнуть сквозь игольное ушко фейсконтроля.

Возможно, критики и маркетологи правы. Но в данной ситуации Екатерина Чеботарева хотя бы поступила честно. Читатель получает от книги ровно то, на что его заранее настраивает имя на обложке. Подобно вещам гоголевского Собакевича, которые были похожи на хозяина и подавали сигналы: «И я Собакевич!», «Я тоже Собакевич!», тотальный фигль-мигль выглядывает изо всех складочек романа и подмигивает с каждой из 496 страниц.

По жанру «Волки и медведи» будто бы изначально претендуют на звание антиутопии и постапокалиптики, но по сути перед нами явный фигль-мигль — нечто пестрое, построенное без фундамента, кое-как сшитое на живую нитку и раскрашенное тяп-ляп-малярами. Апокалипсис, если здесь и был, вынесен за скобки. Следствия и причины, дрыгая ножками, озадаченно повисли в воздухе. Писательница не снисходит до объяснений, каким образом Петербург развалился на части (левый берег Невы — отдельно, правый — отдельно, на мостах — блокпосты), и отчего в это же время активизировался потусторонний мир с его мстительными призраками. Ну, короче, так совпало, и все. Почему? Нипочему, это же вам роман, а не научный трактат. Чего пристали к девушке?

Сюжет романа — вроде бы авантюрно-политический и отчасти якобы детективный, но на деле — фигль-мигль. Значит, так, следите за руками: ученый по прозвищу Фиговидец отправляется в местные Джунгли в компании с уникумом по прозвищу Разноглазый, который зарабатывает на хлеб, изгоняя привидений из снов клиентов, среди которых оказывается периферийный босс по прозвищу Канцлер, который хочет объединить город и окрестности, которые не хотят объединяться… Те, кто не читал предыдущего романа автора, не поймет вообще ничего, однако и тем, кто вымучил это злополучное «Щастье», все равно не разобраться в хитросплетениях. Все воюют друг с другом — менты и контрабандисты, дружинники и анархисты, снайперы и сталкеры — а ожившее неубиваемое привидение по кличке Сахарок воюет против всех. Но главное идолище поганое — не он, а бродячий призрак капитализма. «Пока прибыль покрывает убытки, космополитическая свободная торговля будет функционировать: рядом с пытками, рядом с убийствами, рядом с концом света…»

Стиль романа — вроде бы изысканный, но при рассмотрении он тоже фигли-миглистый, суфле да бланманже. «Узкоплечий силуэт» и «торопливый рыжий закат», «ядовитые искры истерики» и «воздух напряжения и тоски», «неожиданно клыкастые скалы» и «разбивавшие сердца скулы», «крепко плещущееся на ветру знамя гедонизма» и «булавки гневных и презрительных взглядов». Здесь «апофеоз той требующей неустанных попечений противоестественности», которая оттеняет «светлый ход отлаженной повседневности». Лапидарная мрачность (кровь, кишки и пр.) уживается с многословно-натужным юмором, и главным его объектом оказываются коллеги: писатели и филологи, достойные насмешек и «скрытого под слоем шутовства высокомерия».

Похоже, на выбор авторского псевдонима повлияло детское чтение Кати Чеботаревой — сказка Николая Носова «Незнайка на Луне», среди персонажей которой есть лунные полицейские Фигль и Мигль: «Несмотря на большое внешнее сходство, в характерах Фигля и Мигля было большое различие. Если Фигль был коротышка сердитый, не терпевший, как он сам утверждал, никаких разговоров, то Мигль, наоборот, был большой любитель поговорить и даже пошутить». Видимо, писательница так и не определилась, кто из двух сказочных копов ей больше по сердцу, — ну и взяла обоих.

Кавалер приглашает дам

14. Женская проза «нулевых»: Рассказы / Составитель Захар Прилепин. М.: Астрель

О германском императоре Вильгельме II, любившем быть в центре внимания, современники шутили: мол, наш кайзер хочет быть на всех свадьбах — женихом, на всех именинах — новорожденным, а на всех похоронах — покойником. Самодержцу, однако, далеко до нашего прозаика, публициста, журналиста, биографа, редактора (и что-то еще я наверняка забыл) Захара Прилепина. Он повсюду. В глянцевых изданиях умеренно брутален, в шершавых — сдержанно-гламурен. В демократических СМИ поругивает правительство, в шовинистических — клеймит граждан либеральной национальности и рвет на груди тельняшку за Иосифа Виссарионовича. Ну а если на Землю заявятся медузообразные инопланетяне и начнут издавать кулинарную газету, то через пару недель Прилепин там будет вести колонку, рассказывая о преимуществах какого-нибудь питательного клейстера перед котлетами с макаронами…

Однако мы сейчас не о пришельцах, а, наоборот, о женщинах. В новом сборнике прозы, составленном Захаром П., читателя может смутить само название и первая же строчка в аннотации: «Имена этих женщин на слуху, о них пишут и спорят, их произведения входят в шортлисты главных литературных премий». Что в этом предложении сразу режет глаз? Снисходительное слово «женщины». Как будто авторы книги не вошли в литературу благодаря своим способностям, а были в нее приняты по негласной «женской квоте» — как во времена СССР формировали парткомы и профкомы. Между тем Парнас — не троллейбус, где зарезервированы места для пассажиров с детьми и инвалидов. Едва только авторов начинают группировать по внелитературным свойствам, словесность отступает на второй план. По мнению критика Натальи Ивановой, литература не бывает «мужской» или «женской», а бывает талантливой или бездарной, и попытки развести писателей, как в душевых или туалетных кабинках, под литеры «М» и «Ж» бессмысленны.

Но у Прилепина, конечно, логика другая: раз уж он некоторое время назад составил сборник современной прозы и все десять его участников, по стечению обстоятельств, оказались на букву «М», надо сделать реверанс и второй половине человечества. Мне, мол, не жалко, бабоньки. Пусть ваших будет даже на четыре штуки больше, пользуйтесь.

Некоторые, кстати, и пользуются, и оправдывают ожидания. О чем следует писать женщине? Конечно, о сексе. Пожалуйста. «Он лизал ее грудь, она держала в руке его член, сухой и горячий». «Он провел пальцами по ее промежности, а затем всунул в нее член». «Надежда орала, пока он насаживал ее на себя» («Однажды в Америке» Анны Козловой). Другая подходящая тема — тяжкая доля толстой бабы-кошелки, которая «из уродливого переростка превратилась в самую обычную конторскую тетку в вечной твидовой юбке и захватанных пальцами круглых очках» («Бедная Антуанетточка» Марины Степновой). Или, как вариант, страдания женщины, которая не может иметь детей («Вариант нормы» Анны Андроновой). В конце концов, можно писать о нудных мужиках, которые и Бога-то правильного найти не умеют, — и это в тему («Новомученик Родион» Василины Орловой).

Впрочем, порой содержимое сборника сопротивляется разделению на «М» и «Ж»: тематика удачных рассказов (их очень мало) — не «женская», а, условно говоря, общечеловеческая. Ирина Богатырева предлагает читателям почти безыскусную историю о том, как на крошечном волжском островке в первый день августовского путча застряли папа с маленькой больной дочкой: лекарств нет, врачей нет, новостей нет, а есть только ощущение абсолютной безнадеги («Вернуться в Итаку»). Алиса Ганиева пишет о том, как на Кавказе тонка грань между мирной жизнью и мутным ужасом перманентной войны: обычные люди сидят в комнате, неторопливо выпивают, беседуют о пустяках, смеются, и вдруг все эти бытовые пустяки набухают кошмаром — и хрупкий мир разбивается вдребезги («Вечер превращается в ночь»). У Майи Кучерской в рассказе «Фотография» судьба персонажей старого фотоснимка оказывается мартирологом. Огромное семейство рассыпалось в прах: дед-священник умер в 1918-м, когда разрушали его храм; дядя, принявший постриг, сгинул на Соловках в 1937-м, другой дядя стал сначала большевиком, но не смог стрелять в своих и сам был расстрелян; третий дядя погиб в отечественную во время бомбежки…

В этих и им подобных рассказах нет и следа того, что чувствительный Гете назвал Ewig-Weibliche (вечно женственное), а сердитый Бердяев перевел — хотя и по другому поводу — как «вечно бабье». Так при чем здесь половая принадлежность авторов? Зачем делать акцент на слове «женский»? Ну-ка назовите заведующую редакцией «Астрели» Елену Шубину не «опытным редактором», а «опытной женщиной-редактором» — и вы почувствуете, как отчаянно сопротивляется русский язык. Понятно, зачем «мужчинистый» Прилепин затеял гендерное гетто — с него-то станется. Но вы, дамы дорогие, какого черта согласились тут напечататься и попались в западню? Вы женщины-писатели или просто писатели?

Часть третья

Истинно говорю вам, уроды!

Однажды Николай Гумилев полушутливо-полусерьезно сказал своей жене Анне Ахматовой: «Как только я начну пасти народы, отрави меня!» Если бы жены всех тех, кто представлен в третьем разделе нашего «Антипутеводителя», в действительности решили последовать гумилевскому императиву, то за жизнь большинства их благородных мужей я не дал бы ломаного гроша — утверждаю без преувеличений.

Вот представьте: живет себе, допустим, литератор имярек — вроде бы и неглупый, и эстетически развитый. Он тихо пишет про пестики-тычинки, любовь-кровь-морковь, но затем в какой-то момент его настигает признание — а вместе с ним некое почти фатальное умопомрачение: р-р-раз — и вот он уже выхватывает из-под своего седалища стул, чтобы тут же взобраться на него с ногами и начать проповедовать. Пестики-тычинки мгновенно забыты. Книга становится кафедрой, а то и амвоном; цивильный костюм превращается в тогу или во френч; лицо проповедника обретает медальные черты — хоть сейчас его в пантеон на вакантный постамент или в палату для особо буйных.

Кстати, современные психиатры считают, что тяга к учительству настигает в среднем каждого второго из пишущих граждан — и примерно две трети из тех, кто потенциально подвержен недугу, не находит в себе сил ему противостоять. Любой из литературных жанров в принципе может поколебать душевное равновесие автора, однако художественная публицистика и отчасти мемуаристика наиболее опасны: даже у людей, не чуждых самоиронии и стойких к дифирамбам, может однажды сорвать крышу и вынести мозг от одной мысли о том, что его (его!) личные умозаключения являются истиной в последней инстанции, что его собственный маленький (да пусть даже немалый) опыт просто обязан отлиться в генеральную матрицу для всего остального человечества. Что из этого следует? Что всякий, кто не слушает автора, не верит или просто смеется, мигом становится врагом — притом не только самого публициста, но и, по его неумолимой логике, врагом всей нашей Родины.

В третьем разделе нашего «Антипутеводителя» — только двадцать книг. Капля в море. На самом деле их гораздо больше. Приблизьтесь к полкам публицистики и современной мемуаристики в хорошем книжном магазине, но будьте начеку: сотни гуру с литературным зудом на кончиках пальцев сразу обступят вас, предлагая свои услуги. Они примутся хватать вас за рукав или за фалды и дудеть в оба уха. Они мошкарой набьются в рот, по-питоньи обовьются вокруг ног и по-обезьяньи начнут бить себя в грудь мохнатыми кулаками. Они будут проповедовать, стращать, подзуживать, науськивать, грубо льстить и покрикивать. Если вдруг вы расслабитесь, они способны заразить вас своим безумием…

Речь не о том, чтобы кого-то не издавать или как-то стреноживать на пути к читателю. Боже упаси! На чужой роток не накинешь платок; всему тому, что не нарушает закона, никто не вправе чинить препятствия. Я толкую о другом. Раз уж от производителей сигарет требуют делать на пачках предостерегающие надписи, то издателям авторской публицистики надо вменить в обязанность примерно то же самое. Пусть это будут, например, цитаты в рамках. Вполне сгодятся строки из Галича: «Гоните его! Не верьте ему! Он врет — он НЕ ЗНАЕТ, как надо!»

Абырвалг товарища Бульбы

Владимир Бортко. Нужна ли России правда? М.: Алгоритм

Эффектный подзаголовок книги Владимира Бортко — «Записки идиота» — отчасти мистифицирует читателя. На самом деле это никакие не записки, а сборник речей, произнесенных режиссером-депутатом в ходе думских заседаний и партийных форумов, вкупе с текстами одной газетной статьи, двенадцати интервью и скриптами трех радиопрограмм и двух телепередач, в которых народный артист России принимал участие.

Напомним, что свой первый полнометражный фильм Бортко снял в 1975-м, а прославился в 80-х: тогда и были опубликованы его большие интервью. Таким образом, книга, вышедшая в «Алгоритме», могла бы стать вчетверо толще, если бы издатели не сузили временные рамки. В книге представлено, по преимуществу, последнее пятилетие — годы, когда режиссер уже вступил в российскую компартию и избрался депутатом Госдумы. С одной стороны, образ героя книги обрел цельность. С другой стороны, читателя лишили возможности увидеть творческого человека в развитии, понаблюдать за его духовно-нравственной эволюцией. Вместо процесса мы сразу обрели результат — партбилет с профилем Ильича и думский мандат.

Нередко случается так, что человек, пройдя тернистым путем самопознания, в солидном возрасте вступает в лоно церкви и меняет привычный образ жизни. Он становится благочестив, постится, отвергает соблазны и т. п. По причинам, так и оставшимся за кадром, Бортко выбрал иную дорогу: на седьмом десятке лет он пришел не к Богу, а к Геннадию Андреевичу Зюганову. Впрочем, если верить автору, разница не так уж велика, поскольку, мол, христианство в его православном изводе — в отличие от жадновато-прижимистого протестантизма — «в какой-то степени корреспондируется с социализмом». А если учесть, что «предсказанный и ожидаемый крах капитализма» практически наступил, нет «другого пути для выживания человечества, чем социализм». Ну да, первая попытка в России не удалась, и что? Разве нельзя снять дубль номер 2? Проведем эксперимент еще разок — «и говорю вам, будем жить при коммунизме, но уже с айфонами и с BMW».

У самого Бортко, по его признанию, кстати, уже «есть автомобиль BMW-семерка, машина премиум-класса», хотя до светлого будущего в целом далеко. В стране много нерешенных проблем. Например, иностранцы «захватили почти все», и даже «в своей столице русские составляют этническое меньшинство». А придуманные либералами «общечеловеческие ценности» между тем «вступили в противоречие с традиционными русскими ценностными ориентирами». Ведь именно либералы в 1917-м «развалили страну», а сейчас играют со спичками: «Пусть тут хоть все сгорит, лишь бы торжествовала либеральная идея». Однако против либеральной заразы есть снадобье. Во-первых, это Мавзолей, «который является символом могущества нашей страны». Во-вторых, «традиционный коллективизм» народа, проистекающий из «готовности сплотиться вокруг вождя». Надо только послать к черту ВТО, ввести сухой закон, запретить аборты, вернуть смертную казнь — и будет счастье.

При чтении книги Бортко трудно отделаться от чувства мучительной неловкости. Творец нацепил ярмо пропагандиста («Я что-то думаю по любому вопросу, но я член партии — я должен выполнять обязанности»). Художник со своей интонацией вписался в ряды товарищей, «работающих в буржуазном парламенте», и сразу же заговорил нафталинным голосом инструктора райкома («в частной беседе с членом ЦК тов. Беловым я узнал, что конфликт внутри организации имеет глубинные корни»). Постановщик популярных экранизаций Михаила Булгакова — «Собачьего сердца» и «Мастера и Маргариты» — фактически объявил об отказе от профессии («кино, режиссура для меня теперь хобби»). Когда же он все-таки выкроил время между пленарными заседаниями и снял экранизацию «Тараса Бульба», то в интервью назвал старого Тараса «частью угнетенного народа», а юного Андрия — агентом Запада. После чего пожелал, чтобы после просмотра его картины зрители «пошли бы дружными рядами записываться в КПРФ». Идиллия — да и только.

Недавно на телеэкраны вышел уже второй сезон новой экранизации Булгакова — сериала «Записки юного врача». Правда, сняли его в Англии, а постановщик — не Бортко. Тому сейчас некогда: много работы в Госдуме, да и «партия стоит на переломе своей истории». Но если даже режиссер снова найдет немного времени на кино, то у него есть проект поинтереснее булгаковских — фильм о Сталине, «самой оболганной личности во всем XX веке», «мощнейшем деятеле русской истории», который «объединил славян от Адриатики до Тихого океана» и «за 30 лет сделал нашу страну самой читающей». Думаете, почему при Сталине был «железный занавес»? Потому что вождь «понимал, что должно быть хорошо людям, которые здесь живут…».

«Профессор, ети твою мать!», как выразился совсем по другому поводу товарищ Шариков из «Собачьего сердца».

Всемирный заговор кактусоводов

Анатолий Вассерман. Сундук истории. Секреты денег и человеческих пороков. М.: Астрель

Благодаря Голливуду образ высоколобого интеллектуала (egghead) в массовом сознании сегодня смешивается с кинообразом безумного ученого (Mad scientist), и этому расхожему стереотипу как нельзя лучше соответствует популярный телезнаток, чемпион «Своей игры», полуодессит-полумосквич Анатолий Вассерман: блистающая лысина, сильные очки, буйная борода, затрапезная одежда и внезапные словесные завихрения.

Новая книга Вассермана выстроена из кирпичиков его еженедельных колонок, в разные годы написанных для «Бизнес-журнала», и, по замыслу издателей, должна убедить читателя в том, что «из любых житейских, технических, научных обстоятельств можно сделать выводы, важные для современного делового человека или управленца». Ветеран «Своей игры» щедро делится сведениями обо всем на свете — от устройства пулемета «Максим» до особенностей архитектуры московского метро, от свойств операционной системы Linux до методики суворовских переходов. На протяжении книги автор может и по нескольку раз возвращаться к полюбившимся темам — например, заточки ножей или заморозки плывуна… Впрочем, все эти интересные, но разрозненные и отрывочные знания из разных сфер вряд ли пойдут впрок бизнесмену или управленцу; ну разве что пригодятся любителю разгадывать кроссворды. Пожалуй, у книги иная, более важная задача: работать на имидж самого телезнатока. Таким образом, перед нами — многотиражное портфолио, огромная суперпупервизитка, занимающая пятьсот с лишним страниц.

Анатолий Александрович, собственно, никогда не скрывал, что лично подкармливает свой миф, культивируя внешние приметы избранности. «В высокие кабинеты хожу в том же разгрузочном жилете о 26 карманах», — признается эрудит. В интервью он готов часами рассказывать о своем жилете-складе, о детской тяге к оружию, о юношеском обете целомудрия и о взрослой готовности поддержать — хоть тушкой, хоть чучелом — фан-клуб Владимира Путина. Без ложной скромности Вассерман напомнит о том, что его «провозглашают едва ли не гением», похвастается умением зарабатывать деньги и взлелеет собственную непреклонность. Небольшой плацдарм из нескольких железных аксиом он будет отстаивать до конца. Нет экологии, есть «эколожество». Копирайт опасен, ибо «тормозит развитие человечества в целом». Платить налоги «вообще вредно для общества». А что полезно? 30 секунд — и у знатока ответ готов: «Ради всеобщей пользы придется вновь передать все средства производства в общественную собственность». То есть back in the USSR? Ну типа back. Ибо мы сможем восстановить экономику «только после возрождения Союза практически в исходной конфигурации».

На протяжении всей книги Вассерман готов не поступиться не только крупными, но и маленькими принципами. Грамматика — то же поле боя. Пусть миллионы оппортунистов по привычке пишут «Гамлет», «апартеид», «Исаак Ньютон», а Вассерман, как часовой, будет стоять на своем: «Хамлет», «апартхейд», «Айзэк Нъютон». Так правильнее — и точка. Вы говорите: «Джордж Сорос», а надо «Дьёрдь Шорош». Вы пишете «Токио» и «Киото», а надо «Токё» и «Кёто». Вы привыкли к «Соединенным Штатам Америки», а правильнее «Соединенные Государства Америки»! И кстати, эти самые СГА, родина президента Ригана (не Рейгана!) и компании «Мелкая Мякоть» (не Microsoft!), нарочно «провоцируют конфликты по всему миру, дабы свободные средства вкладывались исключительно в американские долговые обязательства». Что это, если не заговор?

Важнейшая часть имиджа Вассермана — образ несгибаемого борца с заговорами, причем не только американскими. В каждом филантропе он прозревает ворюгу, в каждом болтуне — провокатора, в каждом явном свинстве — тайное стремление урвать себе кусок ветчины. «Ни одна развитая структура не может действовать бескорыстно и безвозмездно, — уверен телеэрудит. — За любым поверьем при глубоких раскопках обнаруживаются чьи-то деньги». Для автора очевидно, что россказни о вреде генных технологий подло проплачены производителями ядохимикатов и удобрений, панику вокруг озоновых дыр организовала фирма E.I.DuPont de Nemours (чтобы заменить дешевые фреоны своими дорогими разработками!), страшилки о глобальном потеплении — на совести развитых стран (чтобы отсечь конкурентов в развивающихся странах), тему опасности мобильных телефонов муссируют агенты стационарных телефонных сетей, а дурацкую моду на кактусы возле компьютерных мониторов — «якобы ради защиты от вредоносного электромагнитного излучения» — ввели кактусоводы, чтобы легче впаривать глупому потребителю свой колючий товар…

Что ж, даже если Вассерману вдруг не удастся спасти мировую экономику, вернуть нас в СССР, прижать Дюпонов и реформировать русскую грамматику, то уж злодеям-кактусоводам от расплаты точно не уйти.

Истинно говорю вам, уроды!

М. Веллер. Отцы наши милостивцы. М.: Астрель

Думаете, археолог Генрих Шлиман, раскопавший Трою, — гений? А он ворюга: украл деньги у русской армии, воевавшей в Крыму, и сбежал! Из-за таких, как жулик-интендант Генрих, намекает М. Веллер, николаевская Россия и проиграла войну и едва не потеряла Крым, «взятый кровью предков у мусульманских рабоугонщиков». Хотя потом, в XX веке, мы все же умудрились полуостров надолго упустить, «бездарно отдав» его Украине.

Впрочем, не бросим камень в Генриха: «По сравнению со «средним честным» человеком «средний» вор сметлив, энергичен и храбр». Поскольку, если исходить из постулатов философии энергоэволюционизма, «воровство — это максимально эффективная форма самообеспечения социобиосистемы необходимыми и дополнительными энергетическими ресурсами». То есть Шлиман — как наш Деточкин: виноват, но… не виноват!

Создатель философии энергоэволюционизма и автор статей, вошедших в сборник «Отцы наши милостивцы», писатель Веллер в повседневной жизни — мачо, а не какой-нибудь хлюпик-интеллигент. Когда однажды писатель Прилепин эдак по-босяцки обратился к Михаилу Иосифовичу на «ты», Веллер долго отчитывал молодого коллегу, цепко ухватив его за локоть. А когда писатель Гурский имел неосторожность изложить версию о наличии у нашего героя голливудского брата-близнеца, Веллер подстерег предателя на книжной ярмарке и дерзко плюнул ему на свитер (свитер пришлось выбрасывать: гневный плевок моментально прожег огромную дыру).

Еще более суровым и беспощадным Веллер становится, как только возникает в эфире или берется за перо. В каком бы месте вы ни раскрыли его книжку про отцов-милостивцев (ее можно читать с любого места), трусливых обтекаемых выражений типа «мой уважаемый оппонент» от автора не дождетесь: оппонент — значит заведомо неуважаем. «Идиоты скудоумные», «наглые идиоты», «идиоты с образованием», «прекраснодушные мудаки», «кретины вы полубезнадежные» — вот характерные образчики веллеровского стиля.

В своей публицистике наш герой громокипящ и черной молнии подобен. Он возвращает изначальный смысл слову «полемика»: раз уж греческое πολεμικοσ — «воинственный», «враждебный», то с врагами не церемонятся, на войне как на войне. Олигархам надлежит трепетать, либералам — дрожать, демократам — молиться, исламистам — заткнуться, а рядовым обывателям — ползти в направлении кладбища. «Господа уроды! Умственные убожества, толпа баранов», «вбейте в свои дурные головы эту вечную истину!», «будьте вы прокляты, тупые выродки», «вы уроды. Недоумки. Стадо для чужой прибыли», «вы дерьмо, налипшее на сапоги усталого путника», «хрен вам, идиоты», «хрен вам тертый на оба глаза».

Книжка Веллера снабжена свежим копирайтом, однако большинство текстов были изданы еще в начале нулевых. Но повторение — мать учения. В доступной форме автор вколачивает в черепушки стада бара… ну то есть, конечно, читателей как минимум два важных постулата. Первый: европейской «белой цивилизации» уже каюк, на ней можно ставить крест — вернее, полумесяц; а все потому, что «негры получили равные реально права — и тут же захотели противопоставить себя белым». Если бы Западу хватило воли, отринув политкорректность, «лишить арабов и мусульман равных с белыми прав и любых надежд на их обретение», там еще что-то удалось поправить. Но европейский «потребитель информации сегодня» — дурачок, неспособный «трактовать даже такой мессидж, как «Маша мыла раму».

Второй веллеровский постулат печальнее первого: России тоже кранты. И не только потому, что «страна набита борделями», «русские СМИ скрывают геноцид русского народа», а «русское телевидение кормит сведениями о сплошных несчастьях русский народ, формируя у него пессимистическое мировоззрение». И уж вовсе не потому, что у власти находятся не те люди (они-то «нормальные, умные, образованные и волевые»). А просто «сегодняшняя фаза нашего социума» такова: «Россия как целое, этнос как организм — стремительно движется к развалу, распаду, агонии, концу». К счастью, у Веллера есть рецепт: нужен «здоровый позитивный шовинизм». Все, что еще может спасти Россию, — это «цивилизованная, заранее обдуманная и просчитанная (…) абсолютная и просвещенная диктатура». Легко догадаться, что место диктатора создатель энергоэволюционизма присмотрел для себя и даже вжился в образ: «Я готов лично и один разработать этот элементарный закон в течение половины одного рабочего дня… Я могу открыть вам великий секрет, господа идиоты… Я повторял много раз. Я не такой гордый, чтобы не повторить это еще тысячу раз… Истинно говорю вам…» Упс!

В начале 80-х Веллер выпустил книгу «Хочу быть дворником!», и демонстративный отказ от карьерных амбиций выглядел свежо. Три десятилетия спустя дворник, забросив метлу в чулан, претендует на мировое господство… Лучше бы он двор подмел.

Двенадцать друзей Веллера

М. Веллер. Друзья и звезды. М.: Астрель

«Хочешь быть впереди классиков? Пиши к ним предисловия». Этот афоризм Эмиля Кроткого был хорош полвека назад, но теперь устарел. Никого, кроме замученных учителей, классики сегодня не интересуют, а раз так, то и наши практичные современники больше не бьются за должности привратников в пантеонах Пушкина или Толстого. Куда престижнее попасть в общество медийных персон, знакомых публике если не по фамилиям и регалиям, то, во всяком случае, в лицо. Место в компании ньюсмейкеров оказывается чем-то вроде членства в закрытом клубе: знают о нем все, а приняты немногие.

Новая книга Михаила Веллера состоит из двенадцати интервью с подобными людьми (глянцевое слово «популярный» не применимо, пожалуй, лишь к поэту Михаилу Генделеву). И поскольку в аннотации говорится о «чертовой дюжине блестящих судеб», роль тринадцатого апостола отведена интервьюеру. Об этом же ненавязчиво напоминает и название: дескать, сам Веллер — равноправный член этого братства. Друг звездам и сам такая же звезда «в кругу расчисленном светил». Ну а тем, кто все еще в этом сомневается, автор книги предъявляет доказательства. Телеведущего Соловьева он называет Вовкой, Аксенова — Васей, Жванецкого — Мишей, Евтушенко — Женей… Не без дрожи открываешь интервью с Борисом Стругацким: неужто и патриарх отечественной фантастики будет назван Борей? Но нет, пронесло, ура! Впрочем, и Борисом Натановичем своего визави интервьюер тоже не называет. Он его, представьте, вообще никак не называет: ни имени, ни отчества в тексте беседы нет.

Собеседники Михаила Веллера рассказывают ему о разном, и каждый о предсказуемо своем: Виктор Суворов — о гитлеровском вермахте и советской армии времен Сталина, Сергей Юрский — о расцвете БДТ под началом Товстоногова, Владимир Молчанов — о ситуации на ТВ времен Кравченко, Владимир Соловьев — о гнусной оппозиции эпохи Путина («не Ноев ковчег, а мусорный бак»). Дмитрий Быков не забывает о женщинах, Андрей Макаревич — об акулах, а акула капитализма Борис Абрамович Березовский, поминая добрым словом первого президента России, сурово клеймит президента номер 2 (он же номер 4), а президенту номер 3 ставит экзотический медицинский диагноз.

Впрочем, едва ли не каждая из приглашенных звезд считает своим долгом хотя бы между делом обласкать интервьюера. «Аксенов мне пожал руку и поздравил с выступлением» — это, пожалуй, наиболее аскетичная формулировка. «Вы меня приводили в восторг всегда» (Молчанов). «Миш, ты меня как никто понимаешь» (Быков). «Ну, Миша, — вы, профессионал» (Стругацкий). «Ты правильно делаешь, что пишешь, молодец» (Жванецкий). «Ты как человек блестяще выступающий» (Соловьев). «Маститый, обожаемый мной писатель» (тоже Соловьев). «Великий Веллер» (опять-таки Соловьев).

Сам Михаил Иосифович тоже очень мил со своими собеседниками, зато прочим гражданам везет куда меньше. Рассказывая о своих встречах с Аксеновым, автор, например, сварливо называет членов российской писательской делегации (кроме Василия Павловича и себя, разумеется) «сотней уродов». В разговоре с Соловьевым он сетует на «безмозглость оппозиции». В беседе со Жванецким считает необходимым задеть покойного Аркадия Райкина. Помнится, дотошный и крайне предвзятый Федор Раззаков, автор книги о маэстро, не мог, как ни старался, найти хоть какой-нибудь компромат на Аркадия Исааковича. А вот Веллер делает это непринужденно: «Мне когда-то его завлитша плакала, что она практически полностью написала за него книгу, дома и сверх рабочих обязанностей, и не получила ни шиша, кроме своих ежемесячных девяноста рублей зарплаты…»

В своей книге Михаил Иосифович не только вопрошает, собирает комплименты и обличает. Он не прочь и пофилософствовать. «Когда-то, давно-давно, в 1981 году мне пришла в голову идея, как устроен мир и человек в нем», — сообщает он Виктору Суворову. И жалуется ему: «Когда-то никогда никуда не пускали, потом не было ни копейки денег, а сейчас и пускают, и на билет наскребешь, и все равно какие-то проблемы». Какие именно? Ну вот, к примеру: «Я уже дожил до такой степени приглашаемости, что последние времена кручу рылом, куда ходить, а куда нет, потому что всюду ходить невозможно». Чувствуете трагизм ситуации?

Самые светлые воспоминания Веллера — о путешествии в Казань. В поезде «мудрый и обстоятельный Макаревич достал холодную вареную курицу, крутые яйца…» Курица, припасенная руководителем «Машины времени», похоже, настолько запала в душу автору, что он в середине книги он возвращается к ней вновь: «Идиоты пошли в ресторан, а у Макаревича была холодная вареная курочка, яйца вкрутую…» Еще пару сотен страниц спустя, в финале, публикуется эссе, где Веллер размышляет о культуре, духовных и материальных ценностях. Невольно ждешь здесь третьего пришествия той же универсальной курицы, но ее нет. Синюю птицу, кажется, все-таки съели.

Жжануда

Евгений Гришковец. 151 эпизод жжизни. М.: Махаон

«Молоко оказалось прокисшим. Не совершенно прокисшим, а с неприятной, но внятной кислинкой. От огорчения, беспомощности и облома я даже развел руками и посмотрел по сторонам, будто желая найти сочувственный взгляд. Мне было в этот момент так себя жалко, что я чуть не расплакался. Я почувствовал себя обманутым, одиноким и несчастным. А сегодня молока не хочется…»

Не беремся судить, каков Евгений Гришковец на самом деле, вне сцены и ЖЖ, однако тщательно лелеемое им авторское «я» отчетливо ассоциируется с персонажем анекдота — пассажиром авиалайнера, который первые полчаса полета доводит окружающих горестными стенаниями, как ему хочется пить, вторые полчаса бесит всех радостными признаниями, как ему стало хорошо, когда он попил, а после того, как на него, наконец, зашикают со всех сторон, он всё оставшееся время полета будет тихонько бурчать о том, какие вокруг него сидят редкостные зануды.

Гришковец — добрый и милый интеллигент, но может достать любого. Его alter ego — из тех намертво зацикленных на себе граждан, которые в ответ на брошенный мимоходом вопрос «как дела?» ставят портфель на асфальт, хватают собеседника за пуговицу и начинают рассказывать о своих делах в мельчайших подробностях, не исключая дырки на носке, золотухи племянника и расстройства желудка любимого пса.

Гришковец ежесекундно заглядывает собеседнику в глаза и жаждет не-мед-лен-но-го соучастия. Если рассказчику комфортно, то и ты, будь любезен, не дергайся при слове «волнительно» (Гришковец почему-то обожает это галантерейное словечко), а раздели радость человека, который вкусно выпил и хорошо покушал. «А мы вчера так дивно прожили день! Был гусь с черносливом», «я летел из Нижнего Новгорода, и в дорогу мне дали слоеные пирожки, с капустой и с курицей», «вчера поел домашней окрошки… Холодненькой, из холодильника», «забежал с мороза в ресторанчик, съел две щучьи котлеты, выпил морсу и рюмку водки». И др., и др., и др.

Если же приключилась даже малая житейская бедка, автор сразу погрузит собеседника в пучину пессимизма. Среди существ, веществ и явлений, способных вывести из равновесия нежного и удивительного Гришковца, может быть всё на свете: помимо скисшего молока, источником мучительных переживаний окажется, например, погода («холодно, промозгло и ужасно неуютно»), мартини («Дрянь, химия и надувательство»), пейзаж вдоль дороги («унылый и гнетущий»), гады, опоздавшие на его спектакль («имели наглость ответить, что ходили в туалет»), поезд («раздолбанные вагоны, грязь и гнетущая атмосфера»), президент Грузии («рубашка ему не шла… и по-прежнему в нем нет ни элегантности, ни тех шика и обаяния, какие присущи многим тбилисским мужчинам»), Юрий Шевчук на встрече с Путиным («дерзость сродни хулиганству»), а впрочем, и Путин на встрече с Шевчуком. А также компьютеры, Казантип, сериал «Школа», сетевые «пираты», непокорный душ, таксист, врубивший шансон, и конечно же армия литературных критиков.

Как известно, популярность первым спектаклям Гришковца принесло то, что театроведы обозначили термином «новая искренность». В отличие от «старой» искренности, тихо плакавшей в чуланчике, новая, выйдя на подмостки, повела себя довольно напористо — словно коробейники в электричках. Гришковец, однако, продает публике не шариковые ручки, а Гришковца. Оба его романа, «Рубашка» и «Асфальт», не удались потому, что автор зачем-то взялся выдумывать посторонних героев. Там же, где он отбрасывает «литературу» и пишет о себе, автор вполне органичен.

«151 эпизод жжизни» — третья его книга, сложенная из записей в блоге; первая называлась «Год жжизни», вторая — «Продолжение жжизни», а нынешняя — продолжение продолжения. ЖЖ — почти идеальный формат для зануды («почти» — потому что нельзя вырубить всех злопыхателей). В жизни за услуги психоаналитика надо платить, а в «жжизни» можно выплескивать тонкую натуру даром, да тебе самому еще и приплатят.

Гришковец — персона медийная: его лицо в «ящике», его имя на слуху, и все это — гарантия продаж. Пусть стартовый тираж книг «безоглядной оптимистки» Донцовой — 200 тысяч, но и тираж ЖЖ-книги насупленного Гришковца тоже недурен — 50 тысяч. Учитывая, что до провинции добираются большетиражные книги, у читателя из глубинки выбор невелик. Вас не устраивает чтиво для домохозяек, без проблем переживших лоботомию? Вот вам альтернатива: мазохистская рефлексия Гришковца.

Можно, конечно, вырваться и убежать, но тогда останетесь без пуговицы.

Жалобная книга

Евгений Гришковец. Письма к Андрею: Повесть. М.: Махаон, Азбука-Аттикус

Гришковца сегодня все обижают. Аэропорты и вокзалы встречают его не хлебом-солью, а дождем с градом. Купленное им молоко скисает прямо в магазине. Зритель уходит с его моноспектаклей, а будучи пойман за рукав, вырывается и дерзит. Казалось бы, еще недавно Евгений Валерьевич завораживал публику бесхитростным рассказом о том, как он съел собаку, и вот теперь едят уже его самого. Критика намекает, что прозаик исписался, актер изыгрался, драматург истрепался, а в сокровищнице мирового кинематографа есть фильмы и покруче его «Сатисфакции» («Аватар», например!). Свой живой журнал нашему герою вообще пришлось собственноручно умертвить, как раненую лошадь: каждый второй блогер норовил оставить не слишком почтительный коммент, а уж что там творил каждый первый, и вообразить страшно.

Гришковцу сегодня не позавидуешь. В муках рожденный образ честного провинциала, победившего закомплексованную столицу искренностью и детским прямодушием, ныне отступает в прошлое, а ему на смену приходит образ страдающего интеллигента, которому в трамвае отдавили ногу и обозвали шляпой. Психофизике Евгения Валерьевича настолько к лицу маска слезливоистеричного Пьеро — Белого Клоуна, Того, Кто Получает Пощечины, — что эта маска сама может скоро стать лицом. Юристы и психологи называют такое виктимностью. Чем больше человек обижается, тем больше его обижают, и порочный круг можно разорвать одним способом: поскорее дать в нос кому-нибудь. Зрителю, блогеру, Спилбергу — не важно. Главное, посильней и с размаху.

Что ж, рецепт неплох и, кажется, легко реализуем на практике. «Кто-то может обидеться на мною написанное, и даже наверняка обидится», — в этих словах из предисловия к новой книге Гришковца сквозит надежда на то, что он сумеет вернуть спортивную форму и явить миру хук справа. Книга выполнена в форме посланий к Андрею Тарковскому, чей несомненный авторитет должен стать для автора точкой опоры на виртуальном ринге. В книге мало текста, а тот, который есть, несет следы спешки: нашему герою не терпится начать сражение сейчас же, пока пыл не угас.

Главных противников несколько. Во-первых, это критик — убогое существо, которого в детстве насильно приобщали к прекрасному и развили в нем мизантропию. Во-вторых, это кинопродюсер, который уничтожает искусство тем, что навязывает свою волю творцу и нагло отказывается финансировать его просто так — «не спрашивая объяснений, не интересуясь замыслом, не читая сценария и не задавая вопросов». В-третьих, это ремесленник, «формально относящийся к художественной деятельности» и имеющий нахальство называть свои книжонки литературой, свои «бесконечные кривляния» на сцене театром, свою кинохалтуру — кинематографом… А еще есть фестивальщики, дилетанты, дикие самородки, певцы караоке и прочие бессмысленные существа.

Эх, если бы вся книга «Письма к Андрею» и взаправду была боксерским поединком — вызывающе субъективным, пристрастным, размашистым манифестом воинствующего индивидуала, кустаря с моторчиком сильных эмоций! Однако с каждой новой страницей наезды и накаты тонут в мелких сетованиях и кокетливом нытье. Спарринг занимает не более трети книги, и на большее автора не хватает.

Оставшиеся две трети произведения — все тот же нынешний Гришковец, который сам себя исключает из бойцовского клуба за неуплату членских взносов и вновь предпочитает не наносить, а принимать удары, не таранить врага бюстами классиков, а прятаться за ними: «Обижали Шекспира, мучили Сервантеса, отравили Моцарта… Издатели обманывали гениальных писателей, современные гениям критики писали злобные глупости, Толстого отлучили от церкви…» И вновь автор страдает от тех, кто хочет пройтись сапогами по хрупкой нежной душе творца, без спроса вломиться с воровской фомкой в заповедную башню из слоновой кости и подменить чистое искусство нечистым антиискусством.

Гришковцу надо обвинять, а он оправдывается, ему в новой роли следует орать во весь голос, а он тихонько хнычет в жилетку: «поделки покупаются охотнее и оцениваются много выше, чем подлинные произведения искусства», «изделия ремесленников и продаются, а искусство художников чаще всего остается неоплаченным». Мол, «человек, создающий искусство, непонятен тем, кто ценит результат и ставит его превыше всего остального»; «он постоянно переживает и не может успокоиться, это он все время мучается и мучает всех, с кем живет».

И тут делается очевидно, что смены имиджа сегодня не будет, а главным адресатом становятся близкие художника: послание уже обращено — через голову читателей — именно к ним: пожалейте, поймите, поддержите, не корите, примите таким, какой я есть… Всякий, кто не принадлежит к числу чад и домочадцев Евгения Валерьевича, может спокойно удалиться. Тарковский, кстати, уходит из книги первым, но Гришковец этого не замечает.

Чайка по имени Евгений Валерьевич

Евгений Гришковец. Почти рукописная жизнь. М.: Махаон

«Я взрослый. Я сижу в этом доме и пишу книгу. А потом книгу напечатают, и она будет продаваться в магазинах. Книга! Это же удивительно!.. Я взрослый, я пишу книгу, настоящую книгу!»

Может ли самоумиление стать художественным приемом? Может, если речь идет о Евгении Гришковце. В данном случае простодушная его радость выглядит несколько наигранной: постоянным читателям известно, что новая книга (равно как и несколько предыдущих в той же серии) — не совсем настоящая и не вполне книга. Сочинялась она на бегу; не столько писалась вручную, сколько диктовалась, переводилась из аудиоформата в текстовой и чуть приглаживалась. К публике дневник писателя попадал до того, как типография отпечатала тираж: спасибо Тиму Бернерсу-Ли и Роберту Кайо, придумавшим Интернет. Благодаря своему живому журналу Гришковец несколько лет мог общаться с поклонниками в режиме онлайн и знакомить их с дневниковыми записями.

Правда, с недавних пор диалог превратился в монолог. Одно дело, когда раздражающий тебя зритель приходит на спектакль в сандалиях на босу ногу, — но этот невежа хоть заплатил за билет! И совсем другое дело, когда кто-то из посетителей ЖЖ оскорбляет твое эстетическое чувство на дармовщинку. А поскольку Бернерс-Ли и Кайо не придумали способа вычищать хамов заранее, то Гришковец переместил дневник на сайт odnovremenno.com — туда, где комментарии не предусмотрены. Теперь читателю дозволено почтительно внимать, но не спорить.

Обрубив обратную связь, писатель застраховался от возможных уколов критиков, но одновременно уподобился человеку, который разбил зеркало в ванной и потому решил больше не умываться. При чтении дневниковых записей автора чувствуешь неловкость: даже мятущемуся творцу стоило быть последовательным и не слишком часто прощать себе то, чего не хочешь простить другим.

Вот режиссер и актер Гришковец безжалостно выгоняет из зала зрителя, опоздавшего к началу его спектакля, — и сам же в Шереметьеве, опоздав на регистрацию рейса и не будучи допущен к самолету сотрудником охраны, искренне считает его «молодым мерзавцем». Вот Гришковец напоминает читателю, что ни-ког-да не участвует в рекламных акциях, — но тут же сочиняет текстовку к какой-то рекламе окон и при этом нелепо оправдывается («По сути это реклама окон. Но получилось нечто большее»). Вот он утомленно жалуется на царящую вокруг музыкальную попсу («какие-то разухабистые песни») — и вскоре сам же без всякого принуждения участвует в клипе Тимати и Григория Лепса, называя свой поступок «культурной шалостью». Вот он клеймит позором все современное российское кино — и сам же по-детски огорчается: «Почему меня не зовут сниматься? Мне кажется, я просто шикарный артист». Временами возникает чувство, будто Гришковец едва ли не нарочно поддразнивает читателя: ну не может человек настолько не видеть себя со стороны! Рассказав, например, как его в молодости «тошнило от Шекли, мутило от занудного и примитивного Брэдбери», автор дневника вскоре упомянет, что свою собственную книжку он перечитал «с огромным интересом». Картина полярного сияния, увиденного впервые, автора дневника не потрясет («Честно говоря, ожидал большего»), зато сильнейшим впечатлением от краткой экспедиции в Арктику на корабле «Профессор Молчанов» окажется камбуз: «Вчера были такие котлеты, каких не в каждом дорогом ресторане удастся отведать. А какой был сегодня сливочный суп!»

По мнению автора, переход с ЖЖ на сайт повлиял на качество написанного: «В этой книге гораздо больше литературы, чем публицистики». На самом деле сетований по разным поводам здесь куда больше, чем литературы и публицистики, вместе взятых. Скажем, Кемерово обидело его тем, что после спектакля «не было ни одного букетика». Копенгаген вогнал в депрессию ужасным рестораном, где кормили сушеным мхом. Париж вывел из себя своим аэропортом («Не знаю более неудобного и дурацкого аэропорта, чем Шарль де Голль»). Норвегия оскорбила ценами на вино («В Краснодаре за эти деньги можно купить три бутылки такого вина»). И так далее. Впрочем, более всего Гришковца выводит из себя «неуместная и несвоевременная погода»: в Уфе и на Урале «меня преследовали жара, сушь и яркое солнце», «в Питере мерз», «мы не просто замерзли, а задубели», на юге зимой «ужасно холодно и неуютно». Внимательно прочтите авторский пассаж о белой чайке, которая, «как всякое редчайшее существо, капризна, нервна и даже истерична, а также нежна и ранима. Все более стойкие и спокойные твари встречаются в мире в гораздо больших количествах, чем нежные и чувствительные». О ком тут автор горюет — о чайке? о себе?

Дорогие россияне! Если не занести Евгения Валерьевича в Красную книгу, он наверняка замерзнет от холода и завянет от жары. Или уж, по крайней мере, останется без котлет.

Затупленный ножик

Михаил Задорнов. Записки усталого романтика. М.: Эксмо

Михаил Задорнов умеет считать копеечку. Жуликоватые импресарио, которые посягают на его доходы, вызывают тихую ненависть. Фамилию одноклассника, который увел у него три почтовые марки, он не забудет до пенсии. Когда в Египте гид-хитрюга выманил 50 баксов у нашего героя, тот посвятил этой беде несколько страниц. Да что там гид! «Побывав в Африке, в Сингапуре, в Австралии и в Бразилии, — тревожно пишет Михаил Николаевич, — я понял, что все обезьяны думают только об одном: что бы украсть».

У рачительной хозяйки даже обрезки идут в дело, и у прижимистого Задорнова — тоже. Если бережно хранить все свои публикации, то однажды какая-нибудь из них может пригодиться в хозяйстве — как веревочка гоголевскому Осипу. В новую мемуарную книгу популярного эстрадника входят, например, не только нынешние тексты, но и давние, впервые напечатанные в конце застойных 70-х и в начале перестроечных 90-х.

Необходимый издателю товарный объем достигнут, однако есть нюансы.

По ходу повествования облик самого автора приобретает — как бы сказать поделикатнее — излишнюю стереоскопичность, и это обстоятельство вряд ли запланировано. Вот московский инженер Задорнов, побывав в Сибири и на Дальнем Востоке, восхищен гигантами индустрии и БАМом: «Всюду подъемные краны, строящиеся дома, люди в касках». Вот Задорнов-обличитель десять лет спустя пишет об «отравляющих воздух трубах Магнитки и никуда не ведущей Байкало-Амурской магистрали». Вот Задорнов, поставленный руководить агитбригадой МАИ, рапортует: «Это единственный агитколлектив, который был удостоен чести выступления перед делегатами XVII съезда ВЛКСМ». Вот юморист Задорнов шутит уже о том, как к лицам его сограждан «прилипли шесть орденов комсомола». Вот молодой Задорнов клеймит китайских милитаристов, забывших «былую дружбу и бескорыстную помощь». А вот он же, повзрослев, воспевает Китай, где «всегда прислушивались к тем мудрецам, которые учились жизни у природы, а не у западных конституций».

«Валентин Зорин теперь по телевизору хвалит все то, что раньше ругал, и ругает все то, что раньше хвалил», — смеется автор над советским пропагандистом, забывая глянуть в зеркало. Конечно, человеку надо меняться; вся беда в частоте и чрезмерной шустрости задорновских метаморфоз. Еще недавно наш герой издевался над цензурой, а ныне век иной — и Задорнов иной: «Кому вообще эта сегодняшняя «свобода слова» нужна? Бездарным кинотеатральным режиссерам для того, чтобы (…) материться со сцены». Вчера автор бранил ширпотреб отечественный, а нынче вдруг прозрел: «Итальянская мебель очень быстро разваливается, утюги коротят, стиральные машины выпрыгивают из шлангов». Примером для подражания оказывается не Рим, а Минск: «Беларусь — единственная страна, которую не затронул мировой кризис. Бесплатное образование! Бесплатная медицина!.. Да, в магазинах даже в Минске нет такой товарной вакханалии, как в Москве… Но это же замечательно!» В 1990-м Задорнов, зайдя в американский супермаркет, потрясенно разглядывал ряды йогурта («девяносто сортов!») и желал родине такого же изобилия. Теперь он осознал, что ничего хорошего в нем нет. Как, впрочем, и в самой Америке.

Отношение к США — отдельная тема. В 1980 году инженер «секретнейшего из вузов», давший подписку о невыезде, мог лишь мечтать об Америке. Девять лет спустя он впервые побывает за океаном и осознает, что «в Америке никто не унижает национального достоинства». «Когда живешь так, как они, хочется жить как можно дольше!» — напишет он в 1990-м, но в «нулевые» годы перед телекамерами зачеркнет в паспорте штамп с американской визой и весь обличительный пыл направит на США.

Подобно метеорологическому устройству на крыше дома, автор чутко ощущает смену ветра. Как-то очень вовремя ему разонравились США — страна, где люди привыкли «ходить на демонстрации не за отгулы, кричать «ура!» не по приказу». Как-то очень кстати Задорнов смекнул, что наши журналисты «борются за демократию по заказу Запада». Раньше он обличал «поголовную глупость, которая тут же бросается в глаза, когда прилетаешь из-за границы», а теперь водружает дурацкий колпак на других: «даже не умеющий толком читать бразильский таксист считает американцев узко мыслящими», «их юмор одноклеточный», «их человек туп от сытости» и грозит «стать всеобщей планетной бедой».

Все эти бесконечные мантры о «тупы-ы-ых американцах» сперва забавляют, потом раздражают, а потом и настораживают. Ведь если, упаси боже, между Россией и США начнется что-то действительно плохое, то вскоре выяснится, что американцы — вовсе не тупые… А вдруг таким образом притупляется наша бдительность? Раз уж велено считать, что всеми каверзами незримо рулит американский Госдеп, то, может, Михаил Задорнов — тоже тайное (даже от Задорнова) и самое беспощадное его оружие?

Бедный Rюrик!

Михаил Задорнов. Князь Рюрик. Откуда пошла земля Русская. М.: Алгоритм

Юморист Задорнов отныне не улыбается. В новой книге ему не до шуток: «Пришли, как всегда с Запада, беды на славянскую землю». Мы дожили до того, что у нас «сегодня пьют не квас, а фанту; не медовуху, а немецкое пиво». Да и, собственно, за что теперешнему русскому человеку пить? «Какие говорить тосты? Мы вместе с потерянной историей потеряли и смысл наших исконных праздников».

В заговор с целью уничтожения правильного прошлого Руси (и подбрасывания неправильного), по Задорнову, испокон веку было вовлечено множество «русофобов и ненавистников славяноруссов». Тут и древние евреи, которые «свою историю написали так, будто вокруг в мире кроме них ничего и никого не существовало в течение нескольких тысяч лет». Тут и Нестор, который сочинял свою летопись, сидя в Киеве, и, поскольку «между москалями и хохлами уже тогда начались споры», кто на свете всех милее, этот зловредный тезка будущего батьки Махно сознательно замалчивал «кипучую торгово-культурнотворческую жизнь» наших предков до прихода варягов.

«Вот и результат! — скорбит Задорнов. — Мы, русские, учимся по отредактированной немцами летописи украинца». Разумеется, немцы — едва ли не главные исказители светлого прошлого. Сумрачный германский гений подгадил нам еще в эпоху Екатерины, когда российскую академию наук оккупировали тевтоны Шлецер, Миллер и Байер, которые «переврали историю России», переписав на немецкий лад. Даже Николай Карамзин — не германец, не хохол и вроде не еврей — и тот в своем историческом труде определенно «что-то недоговаривает». Николай Михайлович, оказывается, тоже не вполне наш. Он, «попав под влияние двора, даже стал масоном. Какую же «Историю государства Российского» он мог нам после этого написать?» Ясно и ежу: масонскую!

Разоблачив фальсификаторов, допотопных и нынешних, автор книги делает вывод: историкам, получающим жалованье за свою работу, нельзя доверять вообще. Даже простые крестьяне «в устной форме берегут правду лучше, чем историки». По Задорнову, «украденной былью всего человечества» должны заниматься «энтузиасты по воле сердца, а не за деньги». И раз уж летописи подчищены, а хроники цензурированы, то «легенды, былины, апокрифы — вот что есть правда». Что делать? Ответ готов. «Не сказку гарри-поттеровскую создавать! Не очередного «Властелина колец»! Нужно подпитать правдой силу народного духа, которую уже какой век западнюки и иже с ними стараются уничтожить, растереть в пух и прах».

Одного такого правдоборца автор книги, кстати, уже разыскал. И это не какой-нибудь историк, а доктор политических наук и доктор исторических наук, нынешний министр культуры России Владимир Мединский («не мистик, не фантазер»). Его роман «Стена», по словам Задорнова, «захватывает не менее, чем романы Дюма, вот только правды в нем поболее» (особенно хорош уже упомянутый нами патриотичный старец Савватий, который в 1612 году обещает губить врага не в басурманском сортире, а в отечественной «сральне»). Сам Задорнов, как и Мединский, не отягощен историческим образованием, зато силы духа у него хоть отбавляй. Поэтому сюжет об истинной национальности Рюрика, призванного на Русь, раскручен со страстью сыщика-неофита…

Все знают, что доктор Вернер из лермонтовского «Героя нашего времени» был русским, несмотря на фамилию. Да и Макс Отто фон Штирлиц, не забудьте, тоже был русским — он лишь прикидывался истинным арийцем, для отдела кадров СД. В книге Задорнова к этой парочке ненастоящих германцев добавляется еще один — древний варяг Рюрик. Автор уверен, что кризисного менеджера чуждых кровей на Руси бы не потерпели. Поэтому Рюрик, конечно, не швед, не норвежец (не финн, не тунгус, не друг степей калмык), а внук князя Гостомысла славянин Рарог. Имя его означает «сокол», который был «любимой славянской птицей».

Книга Задорнова, невеликая по объему, переполнена бесценными открытиями. Известно ли вам, что американское ОК (о’кей) происходит от русского «очень хорошо»? Вы спросите, откуда взялась буква «к»? Да просто тупы-ы-ы-ые американцы говорят по-русски с акцентом — «карошо»! (И, кстати, пусть они не носятся со своим бейсболом: он таки наш — исконно русская игра лапта.) А знаете ли вы, что Венеция — это исконно-славянский Веденец, а слово «Лондон» восходит к русскому «Лоно-на-Дону»? Кстати, кельты и славяне — родные братья, древние шотландцы «поклонялись богу Велесу. От его имени — Уэллс. Бог скота — поэтому Скотлэнд».

По ходу чтения книги тоже хочется сделать открытие. Когда, например, Задорнов пишет, что фамилия «Ватсон» происходит от славянского «сын», автор останавливается на полпути. А ведь так очевидно: «Холмс» происходит от славянского слова «холм». И если вспомнить, что Москва стоит на семи холмах… Да-да, великий сыщик был москвич. Не потому ли Василию Ливанову так удалась эта роль? Актер сыграл не просто соотечественника, но и земляка!

Двойной Ёбургер

Алексей Иванов. Ёбург. М.: АСТ, Редакция Елены Шубиной

Чем пермский прозаик Алексей Иванов похож на джек-лондоновского персонажа Мартина Идена? Тем, что того и другого издатели сперва встретили без восторга, но затем, когда книги обоих вошли в моду, оба получили карт-бланш на издание любого своего сочинения. Иванов, например, уже напечатал всё без разбора — от юношеской фантастики до новеллизации киносценария, от многостраничного анекдота до путеводителя по уральской реке, к которому автор шутки ради подвинтил иностранное слово Message.

Хотя новая книга писателя вышла в серии «Проза Алексея Иванова», это — опять не роман, а краеведческо-публицистический очерк, разросшийся до циклопических размеров. Чтобы не схлопотать от благодарных земляков, писатель посвящает свою non fiction не Перми, а другому городу, где прошли его студенческие годы. Кое-что автор подсмотрел тогда, кое-что подслушал теперь, а прочее взял из газет, из Интернета и с потолка. Поскреби по сусекам — вот и бургер готов. Добавь глины — получится город-голем Ёбург. Уже не Свердловск и пока не Екатеринбург. Не город-сад, но и не город-ад. Короче, эдакий лимб, зал ожидания для неприкаянных душ.

Среди тех, кто у Иванова метафизически застрял в лимбе, — Бурбулис и Бутусов, Ройзман и Федорченко, Россель и Денежкина, Шахрин и Коляда, Рыжий и Чернецкий, Крапивин и Новиков, Дед Хасан и Старик Букашкин, и еще многие другие, знаменитые на весь мир или популярные в одном районе. Собрать всех в одной книге технически несложно, но попробуйте-ка объединить эту пеструю компанию хоть подобием однородной языковой среды! Даже не попытавшись совладать с трудной задачей, писатель беспомощно капитулирует. Как совместить «отпечатки Божьих пальцев на глине души» и «он решил вальнуть дружбана»? Да никак: крошим в один салат — съедят. В книге дико намешаны газетный канцелярит и мусорное просторечье, блатная феня и корявые англицизмы. «С детства он был в гуще творческой жизни», «тетки перли к святыням», «тотальность набирающего силы московского консьюмеризма», «артистов замели менты», «вывела криминальных троглодитов из игры как малофункциональные джаггернауты» — всё это авторская речь. Жуткий стилистический разнобой с первой же страницы рождает ощущение морской качки, от которой к экватору книги начинает подташнивать. Потому-то не сразу улавливаешь сверхзадачу: обкатать демоверсию «единого учебника» истории. Пусть не всей, а малого промежутка времени. Пусть не Федерации в целом, но отдельного его субъекта. По совпадению, место действия — город, в котором вырос первый президент России.

К дедушке Ельцину и бабушке-демократии у автора отношение двоякое. По-человечески он вроде бы сочувствует тем, кто замесил колобок, но походя вытаптывает всю их эпоху. Ничего личного, просто бизнес. Автор пользуется идеологическими стереотипами, которые придуманы с одной целью — методом «от противного» загримировать застой нулевых под счастливую эру стабильности. Последнее десятилетие XX века здесь названо «ямой, в которую улетела вся страна», временем «банддемократических разводок» и т. п. Заодно реанимирован миф о «большой крови» при штурме Белого дома в 93-м и многократно использовано смачное словечко-оплеуха «демшиза». Думаете, сколько раз на протяжении книги автор употребит выражение «лихие девяностые»? Один раз? Пять? Десять? Тридцать восемь! И плюс к тому еще трижды в тексте будет упомянута «лихая эпоха», и еще по разу — «бандитская эпоха», «лихие времена», «времена беспредела», «буйные времена», «безумные времена», «безнадежные годы» и «сумасшедшие годы реформ». Художник слова вряд ли бы обрадовался такому однообразию, но идеолог легко нокаутирует литератора.

Подобно президентскому пресс-секретарю, писатель обожает слово «оголтелый», прицепляя его ко всему, что раздражает. Художники? «Оголтелый эгоцентризм». Андеграунд? «Оголтелое самовыражение». С тем же чувством упомянуты чья-то «оголтелая антироссийская позиция» или, скажем, «оголтелые демократы, требующие немедленно ввести все-все-все либеральные свободы». И если глупенькие демократы описаны с явной иронией, то боевики из ОПГ «Уралмаш» предстают здесь титанами с окраин, мачо в спортивных костюмах — идеалистами, почти достойными сочувствия. Свердловскому журналу «Уральский следопыт», центру кристаллизации фэн-движения всей страны, отведены четыре скучные странички, а главы о боданиях «центровых» с «уралмашевскими» занимают не меньше трети книги, вытягивая на отдельную сагу. Какие же «лихие годы» без бандитов? Нельзя! В «Ёбурге» нет ни одного фото культуртрегера Виталия Бугрова, зато «братки» (живые и в виде монументов) явлены во всех ракурсах. Порой кажется, будто и сам автор книги дебютировал не в «Уральском следопыте», а в рядах ОПГ. Неужели самые интересные страницы творческой биографии российского Мартина Идена остались за кадром?

Во френче и парче

Максим Кантор. Стратегия Левиафана. М.: АСТ

Название этой книги и авторский рисунок чудища на обложке исполнены глубокого смысла: когда бы художник и прозаик Максим Кантор, следуя примеру американских индейцев, подбирал себе тотемное животное, им стал бы непременно фантастический левиафан — огромный зверь, смахивающий на гибрид слона с бетономешалкой.

Как и для Зураба Церетели, для Кантора габариты его творений имеют особое значение; по мысли создателя, ценность художественного мессиджа неотделима от его циклопических масштабов. Если перед нами живописное полотно, то не меньше, чем два на три метра. Если роман, то как минимум полторы тысячи страниц in quarto. Даже компактный жанр эссе у Максима Карловича распухает во все стороны, словно свежее тесто. Его новый сборник публицистики по толщине сравним с большим нетбуком, а по увесистости — с кирпичом.

Разумеется, и тут автор не разменивается на мелочи, замахиваясь на глобальное. Вслед за Марксом — Энгельсом он исследует проблемы Труда и Капитала, Частной Собственности и Государства, чтобы сделать оригинальные выводы: «труд является служением народу», «пропасть между бедными и богатыми увеличилась», «страну выжали, как лимон», «демократия обанкротилась», «продукты дорожают, образование платное, квартиру не купишь, пенсия низкая». Казалось бы, откуда многолетнему жителю туманного Альбиона, приезжающему на бывшую родину с гастрольными турами, знать о наших бедах? Но от цепкого взора бывшего колумниста журнала «Сноб» ничто не скрыто.

Автор статей с равновеликой отвагой выводит на чистую воду то импортных вредителей (от ядовитых мудрецов из «стран, именующих себя демократическими» до «украинских неомахновцев»), то московских либералов с их «уродливыми рабскими характерами», всех этих «жирных правозащитников», купленных толстосумами, болотных «пустобрехов» с «туалетной лексикой», «гламурных оппозиционеров», «ряженых фрондеров» и «кухонных остряков», смеющих «шутить над народом». Публицист то и дело напоминает читателю, что во всем плохом по-прежнему виновны «российские реформаторы», с их «упрямством хулиганов, вешающих кошку»; что «Ходорковский обманул вкладчиков», а «Гайдар и прочие адепты прогрессивного разбоя» породили олигархов с «цепкими волосатыми руками» — оттого-то Лондон и «протух от их ворованного богатства». О том, почему сам обличитель скверн упрямо продолжает мучиться в тухлой британской столице, а не перебирается, например, в хорошо проветренную Вологду, Максим Карлович из скромности умалчивает.

Автор книги сочувствует российским «школьникам сегодняшнего дня», которых «запугивают реставрацией сталинизма». Желая спасти детей от стрессов, Кантор старается разогнать тучи: реставрации не будет, поскольку и реставрировать-то нечего. То есть Сталин, конечно, был тираном и кое-кого убил, и это прискорбно, но…

Монументальное канторовское, но расползается аж на две статьи про Иосифа Виссарионовича — «наиболее успешного правителя державы», который реализовал «строительный государственный социалистический план», «несмотря на дурную практику». Да, вождь «был подозрителен», но имел на то основания, поскольку враг «Троцкий действительно общался с германской разведкой» и вообще был «крайне отвратительным человеком». А ниспровергатель Сталина Хрущев, кстати, «был негодяем». Репрессии, говорите? Да когда их не было на Руси? «Во все века российской истории царь уничтожал сильных бояр». Ясно, что «Сталин не хотел истребить собственный народ, но, напротив, желал народ спасти». Десятки миллионов погибших, говорите? Не верьте: Солженицын и компания «мухлюют с данными», «чтобы уничтожить положительный образ социализма». А он, Кантор, этот образ отряхивает и очищает: не 60 миллионов сгинуло, а всего 3 миллиона. Успокоив читателя, автор подводит баланс: «Сталин убил больше народа, нежели Пиночет, но меньше, чем Гитлер. И это надо знать». Разумеется, после всех этих арифметических выкладок социализм засияет как новенький…

Кантор ищет идеал не только в прошлом: нечто ценное осталось и сегодня. Почему нынешние духовные наследники Троцкого нападают на церковь? Потому что их цель — «искоренение общинного сознания», «замена такового на сознание корпоративное». Кое-кому мозолят глаза блеск и пышность иерархов, но это лишь «воплощение славы Господа», «элемент обрядовой веры». Так что не приставайте к Святейшему с глупостями вроде дорогого брегета: патриарх «облачен в драгоценные ризы и живет богато» по чину, «а не по алчной прихоти». Будь его воля, ходил бы он в рубище и носил на запястье обшарпанный «Полет», но дресс-код не позволяет. Всякий, кто думает иначе, «рушит церковь как последнюю моральную скрепу общества». Правда, скрепа эта — золотая и с бриллиантами — не по карману бюджетникам и пенсионерам, но после смерти Сталина иных скреп в нашу лавочку не завозили. Ждем со дня на день.

Цирк уехал, шоу продолжается

Отар Кушанашвили. Я и Путь in… Как победить добро. М.: Астрель

Кто такой Отар Кушанашили? Это сорокачетырехлетний шоумен широкого — как улыбка Шалтая-Болтая — профиля. Это Билан, который не поет, Цискаридзе, который не танцует, и Бульдог Харламов, который не хохмит с телеэкрана. Но если вам нужен человек, умеющий с интонациями змея Каа из мультфильма «Маугли» прошипеть кодовую фразу: «Это шоу-биз-нессссссс, детка!», зовите Кушанашвили. Он справится и много не запросит.

Карьера простого парня из Кутаиси, приехавшего покорять Москву в 1992 году, началась на Павелецком вокзале, где он мыл полы, и в газете «Новый взгляд», где он обозревал эстраду, а продолжилась на ТВ-6, в программах «Акулы пера» и «Обоzzz-шоу» — под крылом будущего замминистра культуры Ивана Демидова. О боссе и учителе благодарный Кушанашвили до сих пор отзывается в превосходных степенях: «Такого сплава доброжелательности и упорства при высокой эрудиции хрен где еще обнаружишь».

В те же годы наш герой совершает мощнейший медийный рывок, непотребно обругав Аллу Пугачеву (тогда еще подобные публичные выходки были в новинку). Его привлекают к суду, он картинно кается перед Примадонной, его брезгливо прощают и отпускают. После чего он утверждает себя в роли штатного эпатажника-скандалиста и зачищает обретенную нишу от конкурентов — всех этих «шершавых сатанят», «пидарасов-зазнаек» и прочих «токсикозных высерков», пытавшихся его «вытеснить, обойти, выжить, глушануть». Хотя репутация enfant terrible оказывается сопряжена с опасностями («в Тбилиси я сам нарывался под нож», «я лез в Египте под пули», «меня задерживали и сажали в четырех странах»), герой все превозмогает. И при этом, в отличие от коллег, даже «умудряется в телецентре не стать законченной свиньей». Как человек, много претерпевший, Кушанашвили сегодня наблюдает за людским муравейником с заоблачных высот популярности. Оттуда, с вершин, он осуждает «натужливые попытки мальчиков и девочек предстать в образе демократов», ревниво пишет о «фальшивых нотах шоуменов навальных» и делится выстраданной мудростью: «Баррикады, дурашки, не обеспечат вам безоблачной жизни».

Судя по авторской аннотации, его новая книга (где он «блестяще вербализовал свою жизненную программу») целиком «построена на мерцающем вокале, на энергии интеллекта, на дружбе с Высшими Силами, на совпадении отдельных взглядов с чаадаевскими». В этих формулировках есть оттенок кокетливого самоуничижения. Вряд ли только Высшие Силы помогли автору обрести «воздушное чувство юмора», заслужить почетное «звание первейшего ироничного интеллектуала страны» («пишут-то все, но я — лучше всех»), и сделаться «популярнее группы «На-На». Наш герой и без помощи покойного Чаадаева — парень далеко не промах…

Книга — кладезь интересных фактов. Мы узнаем, например, о том, как Андрея Аршавина не пустили на свадьбу к Лолите Милявской, как сенбернар спас карьеру Дианы Арбениной, как Жанну Фриске приняли за Анжелику Варум, а самого автора спутали с Авраамом Руссо. Обхохочешься. Наряду с мемуарами книгу также включены искусствоведческие штудии. Внятными их не назовешь, но кто сказал, что газетные колонки должны претендовать на академизм? Главное — настроение: «композиции, которые сочатся живительным соком» (о Земфире), «он сообщает фермент радости вам, заметно приунывшим» (о Киркорове), «после фильма аж тело ломит, не говоря про башку» (о ленте Терренса Малика). Сам автор называет свои тексты «филигранными», в чем мы тотчас же убеждаемся: «академическим отрицанием не избежать участи пасть жертвой мрака», «дополнительно беря во внимание его переговорную неуступчивость», «выпендривались посредством предъявления мне энциклопедических познаний», «расширяющее сознание вещество вина чревато было затрещиной» и т. п.

После таких цитат из книги легче легкого заклеймить ее автора за дурновкусие, претенциозность, безграмотность, самолюбование на грани пародии, но есть ли в том резон? Кушанашвили так плотно спаян с отечественным шоу-бизнесом именно потому, что старательно исполняет в нем важную роль — роль нижнего предела, «нулевой точки» (zero point). Все познается в сравнении. Крикливый скандалист с карикатурными амбициями и без чувства меры полезен многим. На его фоне даже Павел Воля выглядит Ленни Брюсом, Дмитрий Дибров — Ларри Кингом, Сергей Доренко — Уолтером Кронкайтом, Андрей Малахов — Опрой Уинфри, а Владимир Рудольфович Соловьев — Махатмой Ганди, Екклесиастом и Вебстеровским словарем в одном флаконе. Невольно вспоминается рассказ фантаста Клиффорда Саймака «Дурной пример», где единственный городской пьяница и дебошир оказывается роботом: его программа — оттянуть на себя грехи жителей городка, контрастируя с окружающими так, чтобы люди казались хоть немного лучше…

Отар Шалвович, ну признайтесь: у вас внутри провода и шестеренки?

Неугомонный дедушка

Эдуард Лимонов. В Сырах (Роман в промзоне): Роман. СПб.: Лимбус пресс, ООО «Издательство К. Тублина»

Уже знакомое нам выражение «анфан террибль» (enfant terrible) в переносном смысле означает «возмутитель спокойствия», а в прямом — «ужасный ребенок». Новая книга Эдуарда Лимонова рассказывает о том периоде его жизни, когда террибль уже далеко не анфан. Он вышел из тюрьмы. Он живет на Нижней Сыромятнической улице (отсюда и название мемуаров). И ему, увы, за шестьдесят.

Время безжалостно. У состарившегося мушкетера главная проблема — не гвардейцы кардинала, а геморрой. Пока ты молодой негодяй, ты мотаешься по миру, пишешь стихи в еще теплом окопе, эпатируешь публику грубой солдатской шинелью и соблазняешь баронесс на танковой броне. Однако в образе революционера-пенсионера есть что-то непоправимо комическое. И гордому буревестнику, вовремя не сбитому над седой равниной моря, и смелому соколу, однажды не истекшему кровью в борьбе с врагами, почти неизбежно грозит одно: превращение в обшарпанного ворона.

Такое будущее для Лимонова-вождя хуже тюрьмы. Надо что-то делать. Что? «Помочь русским в Крыму? — прикидывает автор. — Продолжить линию на жесткие акции прямого действия в странах СНГ? А может быть, помочь туркменам в Туркмении? Там же такой неприятный режим». Терзания борца смахивает на угрозы Остапа Бендера взбунтовать какие-нибудь племена («Назначу себя уполномоченным пророка и объявлю священную войну, джихад. Например, Дании. Зачем датчане замучили своего принца Гамлета?»). Но там, где Остап дурачится, Эдуарду не до шуток.

Три сотни страниц его мемуаров — это летопись борьбы Ланцелота с хронометром. Редкая глава обходится без описаний сексуальных подвигов с девицами, которые все чаще годятся не в дочки, а во внучки. Подчеркивая важность своей фигуры, автор то и дело упоминает о хранителях тела вождя: «Я и мои охранники — мы были заняты неотложными партийными делами», «Ты идешь, охранники спереди, охранники сзади», «По Варварке пошли к Кремлю. С нами были охранники», «Ради такого серьезного случая отправился в «Зоомагазин» в сопровождении охранников», «Охранники, работающие со мной годами, заметили мою скупую ласку».

Мемуарист не позволяет нам забыть о своем лидерстве в политике, в искусстве, в постели. «Подавляющее большинство мужчин планеты могли бы мне позавидовать», «Я заведомо стал врагом номер один в глазах государства», «Я, наверное, самый крупный писатель в России». Ощущая себя Фаустом («мой мощный дух не мог смириться», «наши творческие порывы, Гёте и мои, бьются в унисон», «я всё ближе к героям, богам и демонам»), рассказчик помнит и о мелочах. У него «аристократические точеные запястья». Его легкие на снимке выглядят «красивыми и воздушными». Даже злобный пес подружки «не выдержал напряжения» и «признал меня хозяином». Даже домашняя крыса — и та «вовремя вспомнила, что это я, её Вожак, ее босс».

«Я всегда обладал огромной творческой силой. Ее хватало и на литературу, и на организацию политической партии». Оптимизм автора предательски подточен глаголами прошедшего времени. Где ты, литература? Макаронический стиль — уже вроде и не стиль, а жертва склероза: забыв русское слово, писатель торопливо заделывает пробоину английским. «Приняться за свой old business, за мое писательство», «поддержание своего public image на должной высоте», «девки всех мастей дружно чавкали свой lunch», «ride через темный еще город», «вот где trigger вчерашнего скандала», «мне встретились elsewhere нескольких девушек». Забавно читать о том, как прокурор Устинов «попросил прийти в Генпрокуратуру, где предложил to make a deal». Представляете этот разговор?

Впрочем, даже в тех случаях, когда употреблены лишь русские слова, литературного качества не прибавляется: «ее безумие было окрашено в жилищно-пенсионные проблемы», «ест много хлебобулочных изделий», «я оставил ее мать в ее ситуации», «она быстро набросала ее и себя, два портрета», «у нее есть враждебный мне план», «в шапке покойного отца с кожаным верхом», «в голых деревьях внизу стоял одинокий мужчина», «убитых было 173 трупа». Если уж так пишет «самый крупный писатель в России», жутко представить прозу мастеров рангом помельче…

«Люди меня все меньше интересуют», замечает автор, и это правда. В книге охранники сливаются в одну мрачно-заботливую фигуру, а у полунимфеток различия минимальны: у одной «пухлая белая попа» и «сиськи с розовыми сосками», у другой «сиськи размером с кофейные чашки» и «обезжиренная попа» — вся разница. Самыми запоминающимися персонажами вдруг оказываются бультерьер и крыса. Смерть крысы описана так трогательно, что испытываешь сочувствие к автору… Может, ему пора сменить амплуа? Не всем же быть баталистами, звание писателя-анималиста тоже почетно. Стоит ли подстегивать в себе Эрнесто Че Гевару, когда ты уже Джералд Даррелл?

Старик савенко

Эдуард Лимонов. Апология чукчей: мои книги, мои войны, мои женщины. М.: АСТ

В предисловии к сборнику рассказов о своей жизни Эдуард Лимонов весел, бодр и понур одновременно. Это объяснимо: в новом тысячелетии автору сперва пофартило, а потом наоборот. Повезло, когда власть — со свойственной ей проницательностью — сочла пожилого эпатажника бунтовщиком хуже Пугачева и украсила литературную биографию автора романа «Это я — Эдичка» тюремной виньеткой. Таким образом, мечта нашего героя наконец сбылась: он очутился в компании Сервантеса, Достоевского, Уайльда, О. Генри и прочих писателей-сидельцев. Вскоре, однако, на Олимпе смекнули, что ненароком перепутали жанры, добровольно ввязавшись в чужую оперетку пополам с клоунадой. Седобородого хулигана быстренько выпустили и дали указание органам впредь не слишком мариновать этого дедулю в автозаках.

Крестные муки условно-досрочно завершились. Что дальше? Писатель мог вернуться к ремеслу портного и шить элите дерзкие авторские брючата с лейблом-лимонкой. Или можно было уйти на ставку в кремлевский агитпроп и упаковывать в колкие газетные колонки старческую ревность полинявшего мачо к свежим упругим ньюсмейкерам. А еще можно было послать к черту хитрого биографа-француза и написать о себе самом книжку для «ЖЗЛ»…

Судя по всему, Лимонов выбрал вариант нестандартный. Раз уж граф Монте-Кристо усох до размеров Неуловимого Джо, надо подыскать и мишени поближе — на расстоянии плевка. Проще всего отыграться на критиках: не тех, кто бранит, а тех, кто возносит, твердя о твоем высоком художественном даре «живого русского классика». Ну разве не прикольно выставить глупцами тех, кто чистосердечно сравнивает тебя с Александром Сергеевичем и Львом Николаевичем?

Какие уж там, прости господи, Пушкин или Толстой! Сто и один текст, вошедшие в новый лимоновский сборник, уступают даже тысяче и одной сказкам Шахерезады, причем буквально во всем: в стройности, цельности, логике и фантазии. По десяти книжным разделам без особого прилежания расфасованы обрывки и клочки, сочиненные для столичного глянца. Образ повествователя повсюду статичен — эдакий гибрид Хлестакова, Че Гевары и чудища Франкенштейна: «я старше и тоньше всех», «человек с моим опытом имеет право на такое заявление», «перед дверью — очередь с букетами, но меня проводят вне очереди», «при моем вступлении в зал все встрепенулись» и т. п.

Во всех разделах книги бросаются в глаза многочисленные самоповторы, которые никто не удосужился выполоть. Дважды, к примеру, рассказана история алтайца Лехи и его драчливой кобылы, дважды описано путешествие в Венецию с чужим паспортом, дважды повествуется о намерениях Павла I завоевать Индию, и дважды мы прочтем о том, как за день до случайной встречи с Романом Полански рассказчику врезали трубой по башке. Глубокая мысль о том, что «Гитлер был последним немецким романтиком», тоже повторяется два раза — в середине и в конце. А то вдруг мы забудем, что вождь Третьего рейха — не просто массовый убийца, а человек, состоящий в духовном родстве с Гегелем, Шиллером, Гофманом и прочими приличными гражданами?

В книге преобладает стилистика букваря с его минимализмом («Павел идет на разведку. За ним следуют охранники», «На нем были темные очки. Четыре офицера были из Москвы. На всех были вязаные шапочки», «Поезд катит. Вагон плацкартный. Степь синяя»). Однако чуть ли не в каждом рассказе можно найти фразы, словно написанные на иностранном языке и затем переведенные на русский с помощью компьютера: «Мы насчитываем в восемь километров длину каравана встречных автомобилей», «сменил в своей жизни множество целых коллективов соседей по жизни», «везомые баржей дрова имеют белую кору», «образовался густой трагизм от этого свидания», «вспыхнул глазами в Игоря» и пр.

Временами текст и вовсе превращается в ребус. «Мы стали жить вместе. Ей было шестнадцать, и она училась еще в школе. В ноябре 1998 года Министерство юстиции не зарегистрировало нас как политическую партию». На этом месте мучительно размышляешь, зачем героям регистрировать отношения не в ЗАГСе, а в Минюсте, пока не понимаешь, что последнее предложение не о браке, а уже о партии нацболов. «Недавно меня предал Голубович — выступил в составе антипартийной группы против меня». Ага, ну теперь-то ясно. Это всё козни «и-примкнувшего-к-ним-Шепилова»…

Уфф! Пять сотен книжных страниц одолеваешь, как полосу препятствий. Кажется, до сих пор ни один критик не рискнул окончательно разделаться с мифом о крупном таланте писателя Лимонова. Так что никто не мешает самому писателю Лимонову эффектно наверстать упущенное и назло ценителям совершить эстетическое харакири. Что ж, если такая литературная провокация и была сверхзадачей книги, то Эдуард Вениаминович справился блестяще. А редактору Елене Шубиной — отдельное спасибо.

Право на трехразовое питание

Юрий Поляков. Лезгинка на Лобном месте: Публицистика. М.: АСТ

Судя по статьям, вошедшим в этот сборник публицистики, член президиума Совета по культуре и искусству при президенте РФ, член Центрального штаба Общероссийского народного фронта и доверенное лицо В.В. Путина на последних президентских выборах писатель Юрий Поляков — человек редкостного бесстрашия. Он не может поступиться своим принципом: «Мыслящий человек всегда оппозиционен существующему порядку».

Уже на первых страницах мы найдем рассуждения о «неслыханном упадке национальной науки и культуры», о «полной утрате властью нравственного авторитета», о «запредельной коррупции среди чиновничества, включая самый высший эшелон», о «государственной лжи» на «развязно-однопартийном» телевидении, которое «вбивает в голову единомыслие» и представляет «тех, кто пошел на митинги, полудурками», о том, что «кремлевская власть давно заткнула себе уши», не желая знать правду, и о том, что «у нас появилась, наконец, общенациональная идея, пусть и временная: «Президента — в отставку!..»

Сто-о-оп! Господа присяжные заседатели, не учитывайте предыдущий абзац. Увлекшись цитированием, я забыл поглядеть на даты под статьями. Нет, это не о нынешней власти написано, а о прежней, кровавоантинародной, и в оппозиции автор был именно к ней. Писатель, кстати, за убеждения пострадал — не так сильно, как Достоевский, которого отправили на каторгу, или Солженицын, которого выслали. Но все же пострадал. «Меня занесли в какой-то черный список, — напоминает автор. — Из школьной программы разом вылетели мои повести… А «Литературная газета», где я прежде был любимым автором, закрыла передо мной редакционные двери». Пришлось писателю удалиться в изгнание — на страницы «Правды» и «Труда». Но в 2001 году, когда стране вернули сталинский гимн, вернули в «ЛГ» и Полякова — уже в качестве главного редактора.

Читая статьи, написанные им после 2001-го, видишь, что в новом столетии у писателя нет особых претензий к власти. Зачем? Ведь «сегодня патриотизм опять в чести», «началось восстановление державы», власть строит «национально сориентированную демократию в отдельно взятой стране». Если Поляков и укоряет начальство, то лишь за то, что оно деликатничает, слишком медленно выкорчевывая наследие мрачных времен, когда «нас с вами лишили законного права на трехразовое сбалансированное питание».

Постепенно книга превращается в благонамеренный реестр жалоб, адресованных наверх. Вынесенная в заглавие лезгинка на Красной площади не слишком автору по душе, но есть кое-что похуже. Писателя беспокоят многое и многие, на каждую из букв алфавита. Вот, например. А — Аксенов и другие писатели, «равнодушные к самой идее патриотизма и суверенитета России», а также американизм («неутомимый») В. Познера. Б — Бродский, которого «насаждают в школе, как картошку при Екатерине», и литпремия «Большая книга» («либеральный междусобойчик»), а еще Болотная площадь, куда ходят любимцы упомянутой «Большой книги» — авторы, «которые последние пятнадцать лет только тем и занимались, что ухудшали образ нашей страны в глазах мирового сообщества». В — «визгливо-самоуверенный тон» либеральных СМИ. Г — певец и текстовик Газманов Олег, захвативший монополию в «официально-духоподъемных жанрах» (а ведь есть и другие патриоты, умеющие рифмовать получше!). Д — девяностые, «разрушительные и хламообразующие» годы, когда «человека с государственно-патриотическими взглядами» не включали в международные официальные писательские делегации (а вон те, которые пятнадцать лет ухудшали, до сих пор не вылезают из Парижей, за госсчет!). Е — Ельцин (тут без вариантов). И — интеллигенция («каста, озабоченная своими узкими корпоративными интересами») и ирония, неприятная тем, что «не созидательна». Ну и так далее, включая О — «оскудение Державности», П — «потерю исконных наших земель», Р — расстрел парламента в 1993 году и Рубинштейна (Льва), порицаемого за «карточные махинации в области поэзии», У — «упадок общественных нравов» и Улицкую Людмилу с ее «иудео-христианскими метаниями»…

Нельзя сказать, что автора раздражают все его известные коллеги. О Высоцком написано почти с похвалой. То есть да, его стихи, если читать глазами, не слишком хороши, но в пользу барда — «испепеляющая искренность», которая сделала его «властителем душ целого поколения». Между делом Поляков напоминает, что и сам он тоже «всегда был искренним в своих суждениях». И он, в отличие от кое-кого, «профессиональный поэт, автор нескольких книг стихов», а уж его проза «занимает первые места в рейтингах продаж». И отчего при всех этих достоинствах Юрий Михайлович до сих пор не сделался таким же властителем душ, как и Владимир Семенович? Может, Полякову стоит взять гитару, выйти на Лобное место и спеть что-нибудь? Главное, чтобы Газманов не опередил.

О празднике зачисток

Захар Прилепин. К нам едет Пересвет: Очерки и эссе. Отчет за «нулевые». М.: Астрель

Сборник публицистики Захара Прилепина — не только авторский «отчет за нулевые», но и кладезь ценной информации: о политике, о литературе и о самом Прилепине.

Вы вот знаете, например, что роман про Мастера и Маргариту — «антихристианская книга, столь любезная всякому нищему духом человеку»? А Прилепин знает. Для него писатель номер 1 — Александр Проханов, который «кормится от неведомых энергий и творит все больше и даже все лучше».

Если Проханов — «человек добрый, воспитанный в лоне русской, пресыщенной гуманистическим пафосом классики», то от Татьяны Толстой доброты ждать бесполезно: читая ее публицистику, Прилепин не встретил «ни одного нормального русского лица».

«Я знал рецидивистов, оперов, шоферов, грузчиков, профессоров, политиков, бизнесменов, миллионеров, нищих, — перечисляет автор. — Я работал в милиции, в рекламной службе, в магазине, в газете, на кладбище…» А у Толстой — наверняка ни одного знакомого опера или рецидивиста. И на кладбище, и в органах она уж точно не служила. Эта «барыня, ни дня не занимавшаяся крестьянской работой», ничего не знает о деревне. И конечно, ни самой Татьяне Никитичне, ни ее детям «не приходилось голыми пятками топтать ледяной наст» (признавайся, Артемий Лебедев, не приходилось, а? То-то же!).

«Пусть идут к черту все, кто говорит, что нет крови и нет почвы», — чеканит Прилепин. Он вовремя напомнит читателю про маму Сервантеса («из семьи крещеных евреев») и о «еврейской крови Юлиана Семеновича Ляндреса (Ляндрес — настоящая фамилия Семенова)». А почему, вы думали, у Штирлица любимые поэты — Пастернак и Гейне? Радетелю «почвы» не по душе «заселенная нерусскими Москва» («Азербайджан уже переехал в Москву, Армения переехала»), а вот российские военные на Кавказе «несли в лицах хорошую, не показную деловитость и совершенно немыслимую здесь, простите меня, чистоту». И кстати, «каждая зачистка была не просто зачистка — а почти праздник».

Прилепин опечален, что «слово «русский» было ругательным полтора десятилетия» (когда рассудок миллионов людей «месили и кромсали либеральным миксером»), и рад, что мы наконец приобрели иммунитет от «антирусских зараз». 90-е годы «были самые злые и подлые времена новой истории России», зато годы нулевые — «время отдохновения».

Писатель признается, что в 90-х годах ему хотелось «физически уничтожить» нескольких либеральных политиков, в прямом эфире оторвать телеголову Николаю Сванидзе и, как минимум, поколотить авторов «Огонька». «Либерализм ненавижу по сей день как чуму, — чистосердечно признается автор. — Ненавижу демократию, как чуму».

В фамилии Ельцин Прилепину слышен звон бубенчика, «повисшего над головой тупого, наглого и дурного мерина, завёзшего свою телегу в лес, в непролазные дебри». Зато фамилия Сурков не вызывает дурных ассоциаций, да и сам Владислав Юрьевич для автора — трагический типаж, утонченный декадент, от которого «исходит ощущение физической силы». А шефу этой тонкой штучки и вовсе выдан крупный аванс: «надеюсь, что человек, которому выпало руководить страной в не самые легкие годы, еще проявит себя как добрый и милосердный правитель»…

За последнее пророчество Прилепину — отдельное спасибо после 4 марта 2012 года и двенадцатитысячный стартовый тираж книги.

Кстати! Чтобы небольшая книжка выглядела толстой книгой, существует много уловок. Автор «Пересвета», например, едва ли не каждое свое предложение превращает в абзац. При таком подходе и писательские слова выглядят увесисто, и книга дорастает до коммерческого объема. Отпускная цена выше, выше и гонорар.

В пору, когда писатель Захар Прилепин еще не был ни Захаром, ни Прилепиным, ни писателем, он мучился от безденежья: месяцами питался жареной капустой, грыз худую куриную ногу в Новый год, а для того, чтобы пригласить жену в дешевенькое кафе, деньги копил три долгих года.

Теперь, когда писатель Прилепин знаменит, обласкан прессою, увенчан званиями и обсыпан премиями, на смену тощим временам приползли тучные. Однако деньги все равно непрерывно ему нужны — почти как Достоевскому. Тому самому, который однажды объявил, будто красота спасет мир.

Старик погорячился. Сегодня впору спасать его самого.

«Появись сейчас Достоевский, он немедленно стал бы предметом насмешек Шендеровича или Арбитмана», — встревоженно объявил Прилепин на страницах одной из московских газет. Желчный Виктор Анатольевич, однако, тотчас же заподозрил, что беспокоится Захар не столько о предмете Федоре Михайловиче, столько о себе, любимом. Авансом, так сказать. «Да, мы с Арбитманом такие, — ответил Шендерович будущему классику в «Ежедневном журнале». — Сидим в засаде, ждем Достоевского. А выносит из-за угла кого ни попадя».

Без обид, Захарушка. Сам напросился.

«Евгений, что ты обещал Саддаму?»

Евгений Примаков. Конфиденциально: Ближний Восток на сцене и за кулисами (вторая половина XX — начало XXI века). М.: Российская газета

Евгению Примакову по-человечески всегда везло. Его политическими противниками порой становились люди, которые могли раскатать врага в лепешку и закатать в асфальт, а Примаков отделывался тазобедренным суставом. Его политические друзья нередко заканчивали карьеру в эмиграции, в Гаагском трибунале или на виселице, а нашего везунчика не потревожил даже районный суд.

Новое издание своего полумемуарного-полунаучного труда Евгений Максимович дополняет эпизодами недавней ближневосточной истории. Но большая часть событий относится к 60–70-м годам — времени, когда автор еще не был ни директором СВР, ни главой МИДа, ни премьером. Скромный статус собкора «Правды» в Каире или директора Института востоковедения АН помогал конфиденциальности его миссий на Ближнем Востоке: «Командировки, осуществляемые по научной линии, использовались для выполнения ряда поручений ЦК». Примаков общался с королем Хусейном, Арафатом, Каддафи и другими видными персонами. Он прощупывал почву, наводил мосты, убеждал, предупреждал, и теперь, подводя итоги, полон оптимизма: «В целом советская политика на Ближнем Востоке способствовала прогрессу этого региона». Однако сквозь благолепие локальных побед на восточном фронте просвечивает горькая истина: наше стремление стать главным игроком в регионе напоминало усилия врача при безнадежно больном. Мы не жалели средств на лекарства, вкладывались в дорогие процедуры, привлекали лучших сиделок, но результат был один. Рано или поздно опекаемый отбрасывал коньки фабрики «Скороход» и уходил в лучший мир — в объятия Дяди Сэма.

Вполне в духе советского агитпропа Примаков находит главного виновного в наших дипломатических ДТП — «израильскую военную машину». Во время холодной войны Израиль «стал прямым американским союзником в противоборстве с Советским Союзом», «агрессивная направленность его политики была более чем очевидной» и т. п. Содержание книги не конфликтует с формой, четко выдержан кривоватый жестяной стилек «Правды» времен Суслова. «Целенаправленно показывая образ палестинского лидера в неприглядном свете», «отсутствие игры на противоречиях в арабском мире со стороны Советского Союза», «большинство израильтян поддерживают линию на обладание Израилем ядерного оружия» (заметили, что в последнем пассаже перепутаны падежи?). Автор знает английский и может рассуждать, например, о коварстве артикля the. Однако ведь и русский не менее коварен. Деепричастные обороты при неумелом обращении — те же мины. «Имея за плечами такую практику террористических действий против англичан, трудно было ожидать, что террор не будет применен с целью вытеснения арабов из Палестины». Кому трудно? Повествователю? Неужто и он практиковал теракты? А может, трудно было тем, кто терроризировал? Но им-то зачем что-то от себя ожидать?

И еще о стиле. Как известно, самое значимое в предложении доверено глаголам, а деепричастиям отходит периферия. «Ни в коей мере не оправдывая эти действия, я нахожу объяснения им…» (о терроре «Хизбаллы»). «Не пытаясь преуменьшить вину тех, кто несет за это ответственность, все-таки перечислю некоторые события…» (о теракте ливийцев в районе Локерби). «Ни в коем случае не оправдывая действия Саддама, [нельзя] проходить мимо нефтяной составляющей мотивов, которые привели к его действиям…» (о вторжении в Кувейт). Деепричастные обороты четко демонстрируют, что для автора более важно, а что менее. И почему, интересно, выбирая между ворюгами и кровопийцами, мы вечно ухитрялись делать ставку на кровопийц? Загадка.

Кстати, Саддаму, которого Москва «считала перспективным лидером», посвящены целых две главы. Подробно описано, как еще в 1997-м Примаков старался отвести диктатора «от опасной черты». Приведен и разговор с госсекретарем США. «Едва увидев меня, Олбрайт сразу же спросила: «Евгений, что ты обещал Саддаму?» Успокоил ее, ответив, что все обещания были в рамках обращения России в ООН». Американцы тревожились зря: и тогда, и шестью годами позже друг иракского вождя мог предложить ему немного. Примаков вспоминает ситуацию накануне военной кампании 2003 года, когда его снова бросили на переговоры — просить диктатора уйти по-хорошему. Но опасаясь, что уход «может вызвать внутреннюю дестабилизацию в Ираке, Путин поручил сказать Саддаму Хусейну, что тот может, например, сохранить свой пост в партии». Объяснить шефу, что не всякая правящая партия похожа на «Единую Россию», а иракский лидер — не Борис Грызлов, Евгений Максимович, как видно, не решился и примчался в Багдад с путинской идеей. Выслушав предложения Кремля, пишет Примаков, Саддам «молча похлопал меня по плечу и ушел».

Тактичнейший, однако, он был человек.

Хазары из Простоквашино

Герман Садулаев. Прыжок волка: Очерки политической истории Чечни от Хазарского каганата до наших дней. М.: Альпина нон-фикшн

Вдохновителем и заказчиком книги Германа Садулаева о древней и новой Чечне, от трилобитов до Рамзана Кадырова, стал телепублицист Михаил Леонтьев, который напечатал ее сокращенную версию у себя в патриотическом еженедельнике «Однако». Теперь вышло и отдельное издание. «Это интересная книга, и я думаю, что многим людям, особенно в России, будет полезно ее почитать». Так, без ложной скромности сообщает в интервью автор «Прыжка волка» — писатель по призванию, юрист по образованию и историк по ситуации.

О конкретной пользе произведения можно дискутировать (в конце концов, даже не все йогурты одинаково полезны), зато насчет потенциального интереса публики не поспоришь: он более чем вероятен. Полагаем, что сам академик Фоменко будет читать эту книгу в состоянии легкого обалдения, переходящего в острую зависть. Ну кому еще, кроме Садулаева, придет, например, в голову идея пресерьезно называть древний Киев «еврейско-варяжским городом»? Должно быть, легендарные основатели города на Днепре Кий, Щек и Хорив тайком принадлежали к потерянному колену Израилеву, а сестра их Лыбедь была немножечко Юдифью.

Впрочем, для Садулаева между понятиями «история» и «политическая история» — такая же дистанция, как между титулом «государь» и обращением «милостивый государь». Если обычный зануда-историк ценит факты и загромождает всякую мелкую публикацию километровым списком использованной литературы, то историку «политическому» дозволено отрицать само понятие факта («мы не знаем, как все было на самом деле. И никогда не узнаем наверняка») и потому «не отягощать книгу библиографическими ссылками». Здесь библиография занимает всего страничку и состоит из одиннадцати позиций, а наиболее цитируемый автором источник — Большая советская энциклопедия, выпущенная при Брежневе.

Из двух с половиной сотен книжных страниц новейшим временам отведено всего пятьдесят, остальные посвящены давно минувшему. Однако если для обычного историка прошлое важно и само по себе, как некая данность, то его «политический» собрат обращает взор к старине только как к подспорью, с утилитарной целью: чтобы увидеть в прошлом «черты современности» и тем самым «понять современность». А значит, уверен автор, события былых времен можно и нужно «описывать в современных реалиях — других терминов у нас нет». На самом деле, конечно, историки не жалуются на пробелы в терминологии, но зачем лишние заморочки Садулаеву?

Не тратя усилий, автор книги описывает седую древность первыми попавшимися словами, взятыми из газет, телеящика, уголовного сленга, уличного мусорного арго, а то и просто с потолка. Таким образом, Хазарию (650–969 гг.) у Садулаева сперва «колбасило» от одной мировой религии к другой», потом каганат сделал ставку на иудаизм и получил «высокий кредитный рейтинг у международных «банков», но оказался «коммерсантом без крыши». Вскоре начался «развал федерации», потом хазарские «евреи-олигархи» бросились искать «запасные аэродромы», догадавшись, что Хазария — это «схлопы-вающийся проект». Затем появились монголы, решившие «проблемы логистики»: они ввели «ограниченный воинский контингент», и вскоре «конституционный порядок» был восстановлен. А потом древние кабардинцы стали внедрять «актуальные политические технологии»…

Кстати, вы знали, о том, что «Киевскую Русь варяги основали именно для удобства торговли рабами», а Киев вообще был «пристанищем ростовщиков, работорговцев и спекулянтов»? Так что поезжайте в Киев и можете даже не спрашивать, чем занимался Михаил Самуэлевич Паниковский до революции. Ясно и ежу — работорговлей, блин! Временами текст «Прыжка волка» вообще начинает походить на «Всемирную историю, обработанную «Сатириконом» — с той, однако, существенной разницей, что юмористы Аверченко, Тэффи и другие сознательно писали пародию, а текст Садулаева приближается к пародийному без всякого желания повествователя. Рассказывая о той же средневековой торговле людьми, автор бестрепетно использует слова «трафик», «зомби», «культурный шок», «масштабные поставки на государственном уровне» и пр. Характеризуя торговые связи Хазарии с соседями, писатель цитирует мультфильм «Трое из Простоквашино», а отношения варягов и хазар (и, чуть позднее, аланов и нахов) припечатывает фразой из «Крестного отца». А вслед за тем, как писатель назовет князя Игоря и княгиню Ольгу «престарелыми шведами», читатель испытает нечто вроде благодарности к автору — за то, что тот хотя бы не употребил, применительно к названным персонажам, словосочетание «шведская семья» и не уподобил князя Святослава, например, Карлсону…

Писателю не откажешь в дальновидности. В уже цитированном интервью он заранее объявляет своих будущих критиков предвзятыми: дескать, его книга на Кавказе «может вызвать острую реакцию со стороны националистически настроенных кругов». Что ж, рискуя прослыть чеченским националистом и даже ваххабитом, рецензент вынужден признать, что не ожидал от редакторов «Альпины» такого попустительства, а от писателя Садулаева — столь очевидной, беспардонной и бросающейся в глаза халтуры.

Вас уже сосчитали

Владимир Соловьев. Враги России. М.: Эксмо

Если набрать в Яндексе «Владимир Соловьев», то на второй позиции окажется Соловьев Владимир Сергеевич (1853–1900), русский философ, богослов и поэт, а первую строчку займет Соловьев Владимир Рудольфович (род. в 1963 г.) — радио- и телезвезда, шоумен, автор прозы и публицистики, выпускаемой в персональной серии под названием «Провокационные книги известного ведущего». Очередное его сочинение вышло там же, тиражом в 25 тысяч экземпляров.

«Провокационный» — словечко скользкое. В списке синонимов к «провокатору» лидируют «тайный агент», «подстрекатель» и «предатель». Профессия эта всегда была не слишком почитаемой, но куда деваться патриоту, когда государство в опасности? Ведь «Россия потеряла главное — веру в свое предназначение», «перестройка Горбачева и правление Ельцина отбросили нас к границам XVI века», а внутри страны окопались «безродные космополиты», которым «наплевать на свои этнические корни» и для которых главный критерий — «поддерживает или не поддерживает какую-либо идею Госдеп или Белый дом».

Довольно быстро определившись с друзьями России (это ее армия, флот и ракетные войска) и обозначив контуры единственной спасительницы Отечества (атомная бомба, без которой нас бы «разделили на ряд суверенных государств»), автор сосредоточивается на внутренних супостатах. Три с лишним сотни страниц книги — развернутая докладная записка, подробный перечень неприятелей, злопыхателей и недоброхотов.

О враге номер один в списке Соловьева расскажем чуть позже, а пока представим прочих персонажей топ-десятки злыдней. Номер два — молодежные группировки. Особой разницы между футбольными фанатами, лимоновцами, антифа и отморозками, которые «отрезают головы и хранят в холодильнике», автор не видит. Снисходителен он лишь к одному сорту молодняка, а именно к членам проправительственных движений. Мол, «по сравнению с экстремистски настроенной молодежью «Наши» гораздо благообразнее». Ну да, конечно: голов друг дружке не отрезают, и уже неплохо. А по сравнению с Андреем Чикатило, Пол Потом и Генрихом Гиммлером братья Якеменко — просто мать Тереза, кто бы спорил? Мудрая тактика полемиста — найти верную точку отсчета.

Далее в перечне врагов России последовательно упомянуты коррумпированные стражи порядка, чиновники-взяточники, врачи-вредители, фанаты ЕГЭ, всемогущее «педофильское лобби», вечная заноза Чубайс как «душитель независимой журналистики» и, наконец, олигархи. При этом нынешним богатеям достается по касательной, а в упор прямой наводкой автор лупит по Ходорковскому. Тому, оказывается, «в какой-то момент времени принадлежало такое количество голосов в Думе, что практически любой вопрос надо было согласовывать с ним». А еще Ходорковский будто бы пообещал американцам, придя к власти, «сделать Россию безъядерной зоной», то есть лишить страну спасительницы-бомбы (см. выше). Ох, и повезло же нам, что злодей оказался на нарах!

Теперь, когда список дошел до конца, пора вернуться к его началу. Итак, на самой вершине рейтинга врагов… вы думаете, кто? Она-она, змеюка подколодная — «внесистемная оппозиция», родом из «эпохи подлости 90-х». Первые полсотни страниц посвящены «абсолютно беспринципным политикам», у которых «талант развода лохов на деньги». Немцов, Касьянов, Чирикова и другие «профессиональные борцы с чем угодно» нагло «отрицают право России на спокойное эволюционное развитие» и огульно обвиняют «целую партию в том, что это партия воров». За воплями «несогласных» скрываются «колоссальный эгоизм, страх, вечное прощение любых своих подлостей и жажда славы во всем». Автор то успокаивает (мол, не бойтесь, «осколки былых времен» не победят), то стращает: если они придут к власти, «никакой любви к людям, терпимости к противоположной точке зрения и даже элементарного уважения к людям с иными политическими взглядами не будет». Ну сейчас-то, при нынешней власти, у нас, конечно, нет перебоев с любовью и уважением к людям — верьте Соловьеву, он не соврет. Так что когда сам борец за терпимость, обличитель чужой корысти и жажды славы бранится в телеэфире с Ксюшей, собачится в твиттере с Тиной, обзывает кандидата в самарские мэры «пидора-синой» (и, проиграв тяжбу, долго уворачивается от судебных приставов), вы не взыщите, граждане. Поиски врагов — изматывающая работа, никакие нервы не выдержат…

И вообще, коллеги, вы там поделикатнее с Владимиром Рудольфовичем: второе издание книги — не за горами, а в его списке еще полно вакансий, если что.

Теперь мы знаем, из какого сора…

Людмила Улицкая. Священный мусор. М.: Астрель

Новая книга Людмилы Улицкой — не роман, не сборник эссе, а нечто иное. Чтобы понять ее жанр, сравним две цитаты. Вот Гоголь описывает дом Плюшкина, где собран всякий сор: «Куча исписанных мелко бумажек, накрытых мраморным позеленевшим прессом с яичком наверху, какая-то старинная книга в кожаном переплете с красным обрезом, лимон, весь высохший, ростом не более лесного ореха, отломленная ручка кресел, рюмка с какою-то жидкостью и тремя мухами, накрытая письмом…» А вот Улицкая рассказывает о своем прадеде, который «никогда не выбрасывал ни картонки, ни железки, с улицы приносил то кривой гвоздь, то ржавую петлю. Всё раскладывал по коробочкам, подписывал: гвозди дюймовые, петля дверная, шпулька для ниток. А на одной коробочке уже после его смерти разобрали надпись: «Веревочка, которая уже ни на что не годится»…».

И там, и тут описан хлам почти одинаково бесполезный, и даже знаменитая веревочка из «Ревизора» здесь изношена до полной никчемности, но почувствуйте разницу! В первом случае — хаос безумного скряги, во втором — порядок рачительного хозяина. В первой цитате — тонкая язвительность, переходящая в сарказм, во второй — добрая ирония, смешанная чуть ли не с благоговением.

Людмилу Евгеньевну, мастерицу «играть в увлекательную игру складывания слов», можно понять. Для литератора словосочетания и предложения, когда-то произведенные на свет с конкретной, подчас сугубо прикладной целью и уже исполнившие свое предназначение, — то же движимое имущество, с которым трудно расстаться просто так. А вдруг найдется новая дверь, к которой можно приспособить старую петлю? Автор признается: «Я, как научилась буквам, так и начала писать: записки, дневники, какие-то клочки фраз на промокашках, письма». И что же, все это отправить на помойку? Как бы не так!

В новой книге все идет в дело, все по-хозяйски разложено по аккуратным тематическим коробочкам: предисловия, некрологи, интервью глянцевым журналам, речи на фестивалях, церемониях вручения премий и днях рождения, заметки на полях, записки поверх заметок, фрагменты мемуаров, кусочки фрагментов и клочки кусочков. Все бесценно и почти сакрально. Всякое лыко обложено ватой и уложено в строку. Еще вчера главными энциклопедистами у нас считались автор Теории Всего Сущего Михаил Веллер и обладатель чудо-жилетки с несметным числом карманчиков Анатолий Вассерман, но теперь их обоих подвинули с пьедестала: Людмила Улицкая обладает не меньшим (а может, и большим) даром на бегу коснуться многих важнейших тем.

Читателю поведают о Мюнхгаузене и Мандельштаме, институте брака и «Докторе Живаго», Одиссее и фотосинтезе, «женском вопросе» и «русском космизме», пищевых цепочках и мировом терроризме, теории эволюции и практике эмиграции, Y-хромосоме и кризисе христианства, апостоле Павле и инфузории-туфельке, опытах на крысах и Симоне де Бовуар, толерантности и спирали ДНК, свойствах сна и природе любви, ГУЛАГе и Стэнфорде. Без помощи Улицкой мы бы вряд ли узнали, что Екклесиаст — «мешок унылых банальностей», что «из земли вырастают растения», а «литература и есть художественное осмысление этих связей человека и мира». И так далее.

«Утрата профессионализма сегодня стала общей болезнью», — пишет Улицкая, и ей трудно возразить. Даже опытный редактор Елена Шубина (чей бренд на обложке не зря исполнен по образцу логотипа издательства «Высшая школа») не всегда спасает от проколов стиля: «Юрий Живаго прекрасно бы умер, не попав на глаза пожилой швейцарке», «он театральный художник, и в своем деле — мастер черного пояса», «последнее десятилетие я всё больше выступаю по всяким околополитическим вещам», «мое писательство произошло (…) на месте, унавоженном моими предками».

Самоповторы — обратная сторона всеохватности: страниц в книге много, а число букв в алфавите ограничено. Дважды рассказано о первом знакомстве с «Декамероном» и Пастернаком, дважды (почти слово в слово) нам объясняют, чем гений отличается от просто таланта. «Материалисты XX века перестали уважать материю во всех ее видах», — печалится автор на странице 113 и семь страниц спустя печалится вновь: «Материалисты разлюбили материю… А она прекрасна и благородна во всех ее формах». В самом начале читаем: «Когда я стала издавать книгу за книгой, я испытывала страх самозванства. Кто это меня назначил писателем? Я стеснялась самого слова «писатель». Но с годами привыкла. Да, писатель». И через две сотни страниц (а вдруг читатель уже забыл, кто здесь лауреат «Букера» и автор «Казуса Кукоцкого» и «Зеленого шатра»?) Людмила Евгеньевна опять сообщит: я «написала много книг, и теперь, не испытывая никакой неловкости, говорю — да, я писатель». Да-да, мы помним. Никакой неловкости, охранная грамота выдана пожизненно. «Священный мусор» — название честное; здесь первое слово обеспечивает второму право на стотысячный тираж и защиту от уборщиц.

Часть четвертая

Вкус специфический

Воздух свободы вокруг нас с каждым месяцем становится все более холодным и разреженным — впору запасаться кислородными масками. Однако свобода от здравого смысла, как и прежде, торжествует на всех фронтах, не зная преград. Желает, например, один человек стать жизнеописате-лем другого человека — и пожалуйста, никаких препятствий: флаг с бахромой ему в руки и сумму прописью.

Обратите внимание: когда человек страдает от алкогольной зависимости, то ему едва ли доверят огнестрельное оружие или водительские права. Когда IQ человека — в несколько раз ниже нормы, его вряд ли назначат на руководящую должность (хотя в России, конечно, все возможно). Но когда человек с бухты-барахты берется за книгу в биографическом жанре, никто не устраивает собеседований, не вчитывается в анкету, не проверяет: готов ли он к этой работе, нет ли противопоказаний, в порядке ли все справки?

Только не подумайте ничего дурного: среди авторов двадцати биографических книг, представленных в четвертом разделе «Антипутеводителя», я лично не знаю ни одного, кто попадает в какую-нибудь «группу риска». Большинство из тех, кто сегодня пишет для серии «ЖЗЛ» и других серий, близких ей по духу, — законопослушные граждане, почтенные отцы семейств, вменяемые налогоплательщики. Приводов не имеют, под судом и следствием не состояли, в антиобщественных поступках не замечены, дорогу переходят на зеленый свет. Однако наличие признаков прочного социального статуса не означает, что эти люди годятся на роль жизне-описателей исторических личностей. Могут ведь и не подойти.

Чтобы стать хорошим биографом, мало хотения и недостаточно безупречной анкеты. Для этого занятия мало обычных литературных способностей. Надо еще, чтобы автор умел настроиться на чужую волну. Чтобы не боялся архивов. Чтобы был придирчив к бумажкам (они могут врать, как люди, — это еще Тынянов заметил). Чтобы не утонул в материале, путая главное с третьестепенным. Чтобы избежал соблазна увести у коллеги удачную деталь и обойтись без ссылки. Чтобы не позволил своему благоговению перед персонажем превратить биографию в житие святого. Чтобы не дал выплеснуться своему раздражению на персонажа (бывает и такое). Чтобы по привычке не наделил героя чертами своего характера…

Давайте признаемся честно: из дальтоников редко получаются живописцы, люди с дислексией не идут в корректоры, аллергики, чуткие к шерсти домашних питомцев, обычно не становятся ветеринарами, а те, кто страдает морской болезнью, едва ли сделают флотскую карьеру. Зато в биографическом жанре у нас (и порой не только у нас) всё шиворот-навыворот: частенько за дело берутся люди, которые по складу натуры, уровню способностей, мироощущению и прочим своим качествам априори не годятся для профессии биографов. Впрочем, это их не останавливает, не пугает и не смущает…

И почему я не удивлен?

Затоваренная строчкотара

Дмитрий Петров. Аксенов. М.: Молодая гвардия

Серию «ЖЗЛ» недавно распилили на две части. Одна, в привычном оформлении, по-прежнему рассказывает о жизни замечательных покойников. Другая, с уточняющей надписью «Биография продолжается», прославляет ныне здравствующих партийных и хозяйственных деятелей. Хотя «Аксенов» вышел после смерти заглавного героя, при чтении трудно отделаться от мысли, что книгу предполагали выпустить еще при жизни Василия Павловича, поместив его в один эпический ряд с Путиным, Зюгановым, Чилингаровым и другими обитателями политического олимпа.

Дмитрий Петров в своего героя влюблен, и для биографа это — явление нормальное. Но беда, когда розовые очки оказываются единственным светофильтром: в этом случае персонаж серии «ЖЗЛ» из живого человека превращается в эдакого рыцаря без страха и упрека. Василий Аксенов был прекрасным писателем и непростым человеком, однако автор биографии старательно сглаживает все углы в пользу своего персонажа. Что бы ни случилось, главный герой книги прав — и точка. Если у Аксенова трения с Евтушенко, виноват Евтушенко. Если у Аксенова конфликт с Бродским, виноват Бродский. Если букеровское жюри не согласилось с мнением Аксенова, пусть оно пеняет на себя. Автор книги не является литературным критиком, зато ценит джаз. Значит, той аксеновской прозе, которую никак нельзя сопрячь с джазом (а такая преобладает), будет уделено минимум внимания. Истории с альманахом «Метрополь» — действительно важной — в книге отведено в десять раз больше печатной площади, чем любой из «персональных» книг героя. А хотите узнать, как снимался фильм «Пока безумствует мечта»? Шиш: всему аксеновскому кинематографу автор биографии писателя уделит лишь несколько скупых строк.

В тех случаях, когда Дмитрию Петрову что-то кажется маловажным, читатель книги получит минимум информации — а то и просто набор баек. К примеру, Петров пишет об Аксенове 40-х: «Тогда же у будущего писателя возникло уважение к синим джутовым брючатам — как-то, перелезая через забор, он зацепился за гвоздь и повис. А штаны — выдержали. Надо сказать, что качество джинсов с тех пор заметно ухудшилось». Узнаете, откуда байка? Правильно, из повести Аркадия Гайдара: «Мать сшила мне гимнастерку и штаны из какой-то материи, которая называлась «чертовой кожей». Кожа эта действительно, должно быть, была содрана с черта, потому что когда однажды, убегая из монашеского сада от здоровенного инока, вооруженного дубиной, я зацепился за заборный гвоздь, то штаны не разорвались, и я повис на заборе…» Хотя во времена Гайдара не знали слова «джинсы», эпизод в повести «Школа» вышел, согласитесь, куда живее, чем в современной книге серии «ЖЗЛ».

Дмитрий Петров благоговеет перед своим персонажем, и оттого вместо человека с редкостным литературным даром, непростым характером и трагической судьбой то и дело возникает какой-то пряничный рыцарь с леденцовым щитом и плюмажем из сахарной ваты.

Если описывается безоблачное младенчество героя, то сюсюканье зашкаливает: «была еще и няня Фима — милая женщина, что рассказывала Васеньке удивительные сказки». Когда же доходим до магаданских эпизодов (Аксенов приехал к матери, вышедшей из лагеря), автор форсирует дикую пафосность из бульварных мелодрам: «Их глаза встретились. Вмиг возродилась связь времен, неисчерпаемая близость, что рвали годы разлуки, жизни среди чужих. (…) Исполненная ожидания неправой кары и муки раскаленная дневная юдоль и ночная пурга Магадана обожгли Аксенова на годы». И тому подобное: вместо суровой горечи — мексиканские страсти. В книге, где понятию «стиль» отведена целая глава, сам автор демонстрирует стилистическую глухоту. «Громко зазвучали в журналах имена Слуцкого, Яшина, Пастернака», «в семье затрепетал диалог поколений», «обширно цитировать травлю», «закоперщика дерзновенного альманаха», «яркими парадоксами по всем вопросам жизни…». Аксенова, ненавидевшего штамповку, едва ли порадовали бы эти протуберанцы дурного журнализма.

Упрекая издателей первого собрания сочинений Аксенова — дескать, «много опечаток», — биограф повинен в том же самом: вместо патриотов у него — «париоты», вместо Потомака — «Патомак», вместо Горпожакс — «Гарпожакс», вместо колымский (от Колымы) — «калымский» (от слова «калым»?). Поэт Иртеньев превратился в Иртенева, критик Чупринин — в Чупрынина, издатель Глезер стал Глейзером. Неряшливость автора трудно свалить на нерадивость корректоров. Не корректоры виновны в том, что прозаик Всеволод Кочетов оказался тут Виктором, критик Владимир Бондаренко — Валерием, негр Джим из «Гекльберри Финна» стал Томом (Сойером, что ли?), сериал «Санта-Барбара» мутировал в сериал «Санта-Моника», а Лара из «Доктора Живаго» обернулась загадочной Лорой…

Характерно, что биограф писателя не видит разницы между главным и второстепенным. Пусть кто-то другой напишет о «внутренней эмиграции» прозаиков 70-х в историю и о роли серии «Пламенные революционеры» (где, помимо Аксенова, печатались Войнович, Гладилин, Трифонов). А Петров даже роману «Любовь к электричеству» уделил меньше абзаца. Зато читатель узнает, что в день рождения героя «впервые были испытаны ракетные снаряды калибров 82, 132, 245 и 410 мм конструкции Б.С. Петропавловского и Г.Э. Лангемака». Двум любопытнейшим детским повестям, памятным доныне, посвящено два десятка дежурных строк, зато нам объяснят, что некая улица названа «в честь видного революционера и партийного оратора, застреленного восставшим чехословацким легионером». О самом дефицитном советском детективе, хулиганском романе уже упомянутого Гривадия Горпожакса (Аксенов, Поженян, Горчаков), сказано мельком, зато дореволюционное хозяйство аксеновских предков описано до последнего огурца; упомянута даже лошадь по кличке Колчак, и сноска пояснит: «Колчак — значит «колченогий», «хромой». Чтобы никто не подумал, будто лошадь в названа в честь адмирала.

У автора нет интереса к яркой детали. Он не расскажет о сантехнике-мушкетере Базиле Аксенушкине из повести Георгия Садовникова «Спаситель океана» — подарке автора «Большой перемены» школьному приятелю Васе. Или о том, как фамилия Аксенова — в компании фамилий Толстой и Солженицын — прозвучала в триллере «Нет выхода» с Кевином Костнером. Что нам Костнер? Нам важнее, что сам Веллер посетил аксеновский музей и «внимательно осмотрел» маузер отца Василия Павловича.

Наряду с Веллером и хромой лошадью в книге возникнет, притом не раз, и сам биограф. «Я», «мне» — излюбленные местоимения. «Мы беседовали много часов», «Василий Павлович подписал ее мне», «я спросил», «я так и не спросил», «я тогда ни с того ни с сего подумал»… Даже в финале, когда писателя провожают в последний путь, читаем: «Я спешил из Подмосковья. Были пробки, но я успел». Спасибо вам, Дмитрий Павлович Петров: в трудный момент вы не упустили и эту крайне важную подробность биографии Василия Павловича Аксенова. А машину не запачкали, пока ехали-с?

Это ваша голова, гражданин доуэль?

Зеев Бар-Селла. Александр Беляев. М.: Молодая гвардия

Зеев Бар-Селла — один из самых известных представителей радикальной ветви «антишолоховедения», по мнению которых не только роман «Тихий Дон» не принадлежал Шолохову, но и остальные его произведения на самом деле были написаны другими людьми в рамках коллективного «проекта» ОГПУ. Понятно, что, когда «Молодая гвардия» только анонсировала будущую книгу Бар-Селлы в серии «ЖЗЛ», поклонники Александра Беляева занервничали: а ну как неутомимый дешифровщик литературных кодов взялся за биографию фантаста не случайно? А вдруг автор примется доказывать, что и «Человека-амфибию», например, сочинили Бабель с Платоновым и примкнувшие к ним Олеша с Пильняком?

Тревожные ожидания читателей, к счастью, не оправдались. То есть о самой возможности коллективного «литпроекта» в сталинском СССР здесь все же упоминается, но мельком и по отношению не к Беляеву и даже не к Шолохову, а к Николаю Островскому. На моральный авторитет Беляева биограф не покушается и заслуг не отрицает. Другое дело, что и в новой книге Бар-Селла не стеснен рамками традиционного жизнеописания; ему, как и прежде, ближе «детективный» подход к событиям: «по случайным, на первый взгляд не относящимся к делу данным, выстраивать реальную картину» (цитируем его интервью). Там, где обычный биограф сосредоточен на главном, сыщик ныряет в частности. Он может найти жемчужное зерно, а может и потонуть.

Автор книги, увы, не всегда держится на плаву. Как только его сыщицкая дотошность перерастает во всеядность, он начинает путаться в масштабах явлений — и путать читателя. Бар-Селла не жалеет места для цитат из ранних газетных опусов своего героя, но в книге, скажем, не прокомментирована история создания романа «Человек, нашедший свое лицо» (две разные редакции, между прочим!). Автор перечисляет роли Беляева в полулюбительских театральных постановках Смоленска, но не объясняет внезапные переезды писателя то в Киев, то в Детское Село. Беляев был единственным фантастом в ленинградской делегации, которая встречалась с Уэллсом, но про саму встречу в книге — одна строчка. В начале повествования Бар-Селла ловит на неточностях автора забытой публикации о Беляеве в журнале «Милиция» — однако и сам дважды допускает ошибку в инициалах фантастоведа Анатолия Бритикова. А чего стоит мимоходом сделанное открытие: песню «Фабричная Камаринская» Лев Троцкий сочинил, оказывается, еще в 1882 году. Ага, в трехлетнем возрасте!

Ощущение сюра усиливается, когда дело доходит до опасной темы литературных влияний. Сравнивая «Собачье сердце» Булгакова и «Голову профессора Доуэля» Беляева, автор книги объявляет, что Александр Романович, скорее всего, был знаком с неопубликованным произведением Михаила Афанасьевича, а уж к моменту завершения цикла «Изобретения профессора Вагнера» — знаком наверняка: и Вагнер, и Преображенский — оба профессора, оба экспериментаторы и оба отлавливали для опытов бродячих собак. «Случайность? Нет, таких случайностей не бывает!» — вот уровень аргументации. Притом что о рассказе Карла Груннерта «Голова мистера Стайла», который и впрямь мог повлиять на «Доуэля», Бар-Селла умалчивает. Ну кто такой Груннерт? Малоизвестный немец, и даже не замаскированный Воланд. Кстати, через пару страниц автор, препарируя цитаты из беляевских «Властелина мира» и «Борьбы в эфире», с одной стороны, и «Мастера и Маргариты» — с другой, будет доказывать ответное влияние Беляева на Булгакова: у обоих описана встреча с неизвестным на скамейке — «не самый распространенный литературный ход. Я, по крайней мере, ничего подобного у других авторов не припомню». В воображении возникает дивная картинка: создатели «Белой гвардии» и «Звезды КЭЦ» ревниво следят друг за другом и заглядывают друг другу через плечо. Бред? Но в мире литературного сыска такая версия — в порядке вещей.

Вообще при чтении книги Бар-Селлы трудно отделаться от ощущения, будто перед нами — не столько труд литературоведа, сколько полицейский отчет. «На вопрос: «Где обретался Беляев весной 1907 года?» — ничего определенного ответить нельзя», «о том, чем был занят Беляев в первой половине 1908 года, мы сведениями не располагаем», «а чем он вообще занимался с осени 1909 года?». И тому подобное. «Дочь полагала, что он работал там (в почтовом ведомстве. — Р. А.) плановиком. Поверить в это трудно», — замечает бдительный автор и сразу дает иную версию: он служил в том же Наркомпочтеле юрисконсультом. И что? Для читателя нет разницы. Но не для сыщика: «Сообщения вполне нейтральные начинаешь подозревать в сокрытии тайных грехов». Однако Беляев, согласитесь, все-таки не Мориарти. Метод Холмса хорош, если есть преступление. Если тайн и грехов нет, маховик сыска начинает прокручиваться вхолостую. И тогда подобранный окурок — не улика, а просто мусор.

Харкнул в суп, чтоб скрыть досаду

Александр Бобров. Иосиф Бродский. Вечный скиталец. М.: Алгоритм

Несколько лет назад с поэтом и публицистом Александром Бобровым случилась беда: его поймали на плагиате. Как выяснилось, немалую часть его статьи в «Лит-газете» составляли раскавыченные цитаты из чужих публикаций — в том числе из статьи Бориса Стругацкого. Будучи пойман с поличным, Бобров оправдываться не стал, а объявил с обезоруживающим простодушием: «Меня стали уличать в сплошном компиляторстве и чуть ли не плагиате. На это отвечу просто: компилятор не имеет твердой позиции, пафоса, порыва обличить. Ко мне это как к автору — не относится».

Тем не менее Александр Александрович извлек из той истории один урок: даже в обличительном порыве лучше все же откровенно не воровать у коллег. Так что в его новом сочинении, посвященном «дутой фигуре малообразованного Бродского», кавычки и ссылки аккуратно расставлены. Между делом похвалившись своим умением «писать только редкие прибыльные книги», Бобров подводит итог: «Пестрое собранье глав получилось, но, по-моему, объемное и объективное». Насколько объективной вышла книга лауреата премии имени Михаила Алексеева о «вредоносном творчестве» лауреата Нобелевской премии, можно и поспорить, а вот насчет пестроты и — особенно — объема все точно. Другое дело, каким именно способом набран необходимый коммерческий «листаж».

Судите сами. В своей книге Бобров почти целиком приводит статью критика Владимира Бондаренко (22 страницы подряд), цитирует сердитое сочинение Маркса Тартаковского (20 страниц подряд), мемуары писателя Анатолия Наймана (15 страниц практически сплошняком) и публикацию «круглого стола» в журнале «Лехаим» (15 страниц). Здесь же цитируются эссе о Венеции уже названого В. Бондаренко (еще 12 страниц), фрагменты из жэзээловской книги Льва Лосева (10 страниц), запальчивое эссе Юрия Милославского (10 страниц) и куски из интервью Валентины Полухиной (10 страниц) с минимальными вкраплениями Боброва-комментатора. Отрывкам из воспоминаний Елены Скульской отведено 10 страниц, выдержкам из мемуарной книги Александра Гениса — 8 страниц и столько же заполнено текстом рецензии С. Гедройца (она приведена без купюр). Шесть страниц уделено интервью Владимира Соловьева (другого, не телеведущего), еще пять — мемуарам и статье Евгения Рейна, еще четыре — интервью Татьяны Никольской… Ну и так далее в том же духе: курочка по зернышку, а Бобров — по чужим цитатам. Если к уже упомянутому добавить перепечатки интервью и стихов самого Бродского вкупе с фото и рисунками, надерганными откуда придется, процент оригинального в книге, подписанной «А. Бобров», будет минимален.

Из чего же складывается этот минимум? Прежде всего, из бранных эпитетов. В паузы между цитатами вклиниваются бобровские инвективы на грани хамства: про то, как «маргинальный поэт-эмигрант» страдал «мелочностью и злопамятностью», оставаясь «скрягой-филистером», «тщеславным и высокомерным». Он, мол, «писал на холодном канцелярите», и его «беспочвенная поэзия» состояла из «мнимой многозначительности» и «русофобских выпадов». Да и вообще — что это за стихи, если я (в смысле Бобров) «у него ни одной строфы не могу запомнить»? В вину поэту ставится всякая мелочь — даже его любовь к рыжим котам: почему, мол, на рисунках поэта все они выглядят упитанными? Впрочем, автор попрекает своего героя главным образом не котами, а классиками. Бродский повинен в том, что попал в школьный учебник (а Лесков — нет), что про его день рождения пресса помнит (а про шолоховский забыла), что ему поставили в Москве памятник (а Твардовскому — нет). Автор лупит своего героя бюстиком Блока с его «пронзительной любовью даже к нищим избам» (а Бродский не любил изб, не любил!) и припечатывают фолиантом Рубцова: тому, дескать, «была присуща истинно русская теплота и душевность, а рыжий Иося запомнился своим иудейским высокомерием»…

Любопытное совпадение: у заглавного персонажа известной поэмы Иосифа Уткина «Повесть о рыжем Мотэле» был двойник-антагонист — инспектор по фaмилии Бобров. Пока рыжий портной был беден и безвестен, Бобров каждый день жрал курицу и всячески наслаждался жизнью. Потом жизнь, говоря словами Бродского, «качнулась влево»: рыжий бедняк стал начальником, а разжалованный инспектор был вынужден пойти к нему простым помощником. За кадром поэмы оставалась дальнейшая судьба этого тандема: скорее всего, после смерти Мотэле инспектор попытался бы взять реванш и пнуть того, кто был удачливее и талантливее, а себя выставить в наилучшем свете. Примерно то же происходит и в рецензируемой книге, когда Бобров, отвлекаясь от инвектив, переходит на автобиографический жанр. Оказывается, пока Бродский прозябал в эмиграции, его разоблачитель творчески рос: его «стали приглашать самым молодым участником на все Дни советской литературы», «Валентин Распутин пригласил меня на знаменитый фестиваль», «я приехал…», «я сказал коллегам…», «мне как председателю жюри…» И т. п. Потом, однако, рыжий поэт-эмигрант (едва ли вообще подозревавший о существовании антагониста) стал всемирно прославлен, а советские цацки, которые Бобров нажил непосильным литтрудом, девальвировались. Что же ему остается сегодня? Стенать о том, что Бродский — «раздутый до непомерных размеров ангажированный литератор», да еще свысока поучать покойного поэта, как надо писать стихи. Процитировав, например, его строки о маршале Жукове, Бобров наставительно заметит: «Будь я Бродским, лучше бы написал так» (и приводит свой, куда более удачный, по его мнению, вариант!). А напомнив о том, что Бродский не вернулся в Россию, автор вдруг обронит: «Я бы, положа на руку на сердце, тоже не вернулся»…

Вы можете представить поэта Боброва на месте поэта Бродского? У меня, например, не хватает воображения. Зато сразу вспоминается сцена из фильма «Иван Васильевич меняет профессию», где жена управдома мечтательно говорит трудяге Шурику: «Будь я вашей женой, я бы тоже уехала». И слышит в ответ: «Если бы вы были моей женой, я бы повесился».

Вот уж действительно пропасть меж нами легла

Анатолий Кулагин. Визбор. М.: Молодая гвардия

Главное достоинство книги Анатолия Кулагина о Юрии Визборе в том, что это первая большая книга о Юрии Визборе. Но и только. Исследователь вовсе не злонамерен. Напротив, он честно пытается следовать биографическому канону (детство, отрочество, юность, любовь, творчество и пр.), однако с первых же страниц так глубоко увязает в многочисленных журналистских штампах, что следить за перипетиями героя становится нелегким занятием. Попробуйте оценить вкус яблока, если вместо него вам подсунули парафиновый муляж. «На первый план у Визбора вышло небо», «небо будет щедро дарить вдохновенье поэту», «в целом у них сложился счастливый семейный очаг», «его личная жизнь снова вошла в сложную полосу», «горным» песням Визбора присуще «острое переживание нынешнего момента». Знаете ли вы, что такое город Сочи? «Центр массового отдыха советских граждан». А что такое авторская песня в СССР? Правильно, «заметное явление общественной и культурной жизни».

Для того чтобы внутри этого «заметного явления» герой не потерялся, биограф на всякий случай приподнимает его простейшим способом: приопуская предшественников, современников и коллег, включая отдаленных или даже тех, кого и коллегами сложно назвать. Ярче всего песню авторскую оттеняет эстрадная, поэтому в книге не раз песенное творчество Визбора будет сравниваться со шлягерами, звучавшими из наших радиоприемников в 60–70-х годах прошлого века. Разумеется, визборовские песни окажутся лишены «присущего официальной поэзии и официальной песне бодряческого, плакатного энтузиазма». Понятно, что поэтическое соревнование с текстовиками типа Н. Добронравова главный герой книги выиграет легко. Но велика ли цена этой победы? И обрадовался бы сам Визбор такой виктории? Впрочем, и более серьезные фигуры биограф перемещает так же непринужденно, как и попсовиков. Скажем, Вертинского Кулагин убирает с доски одной фразой («причудливое нагромождение экзотических деталей было слегка приправлено легким оттенком уголовщины»). Галич будет мельком упомянут раза два-три. Высоцкого задвинуть нельзя, зато можно назвать его — по отношению к Визбору — «младшим товарищем-бардом». Окуджаве автор скрепя сердце присваивает звание «родоначальника авторской песни», но тут же оговаривается, что его приоритет — случайность: просто у знакомых Окуджавы раньше появились магнитофоны. Прочие же вовсе не конкуренты, их даже можно снисходительно потрепать по плечу. К примеру, Дольский — «поначалу слегка подражавший Визбору, даже внешне походивший на него, но все равно интересный автор».

Любопытно, с каким чувством ироничный Юрий Иосифович прочел бы эти строки? И что бы он сказал, например, узнав о себе, что «пристрастие к разборам сочинений товарищей всегда было характерной чертой его творческого и человеческого облика»? Что «на переломе от сталинских «холодов» к хрущевской оттепели молодого человека потянуло к природе»? Что слово «дюны» в песне о сретенском дворе возникло не просто ради рифмы, а как «намек на прибалтийские корни» поэта? Что бард «творчески проникся духом гор» и с годами «стихи Визбора становятся все тверже», а кое-где наблюдается «соотнесение горного пейзажа и интимных чувств лирического героя»? Что его песни, отмеченные «задушевным лиризмом», выразили «дух непоказной внутренней свободы»? (Вероятно, бывают случаи, когда внутреннее чувство может быть и показным.)

Словарный запас биографа небогат, число метафор и сравнений ограничено. В книге неоднократно появляется выражение «визитная карточка» — и никогда в прямом смысле: так у Кулагина обозначается какая-то из песен, которую автор счел «главной» для очередного витка биографии своего подопечного. Мы также не раз встретим словосочетание «финишная прямая» — и это тоже метафора, одинаково пригодная как для Визбора (который после сорока живет, «интуитивно ощущая переход на финишную прямую жизни»), так и для его смертельного недуга («болезнь уже вышла на свою финишную прямую»). Неужто биограф не чувствует разницы?

Похоже, что нет. Беда не столько в сути написанного Кулагиным, сколько в форме. Истертые слова порой ранят больнее, чем бранные. Когда биограф, сам того не желая, загоняет поэта в рамки типового советского репортажа о передовом литейщике или доярке-рекордсменке, живой герой теряет объем и сплющивается до формата фотовклейки. Полжизни Визбор, зарабатывая скромную копеечку командировками от Всесоюзного радио или «Кругозора», мучительно выдавливал из себя журналиста-скорописца. Он пытался оживлять заказной радиоочерк то песней, то юмором, то звуковыми эффектами — только бы вырваться из жестких репортажных тисков. Однако после смерти сам угодил в этот ад и пришпилен к привычному жанру. Теперь уже как его персонаж. Всё. Не отвертеться.

И папу Римского — тоже он!

Федор Раззаков, Михаил Крыжановский. Высоцкий — суперагент КГБ. М.: Алгоритм

Рихард Зорге? Шандор Радо? Ким Филби? Рудольф Абель? Конон Молодый? Забудьте: все эти светила советской разведки меркнут на фоне звезды первой величины, суперагента, личной креатуры шефа КГБ Юрия Андропова. Фамилия нашего джеймсбонда — Высоцкий, имя — Владимир, прикрытие — Театр на Таганке, легенда — актер и певец, место деятельности — вся планета, характер операций — универсальный, от вербовки агентов до терактов.

Наконец-то Раззаков с Крыжановским раскрыли нам глаза на истинное лицо барда! Мы-то думали, что Высоцкий состоялся благодаря таланту и труду, но теперь нам объяснили, что без КГБ он остался бы никем — дурно одетым, нищим и некрасивым человеком, который «умел взять три аккорда и спеть для души». Мудрец Андропов увидел в невзрачном певце потенциал супершпиона: оказывается, «с помощью, в общем, нехитрых приемов в виде поэтических откровений под гитару» можно «манипулировать миллионами». КГБ устраивал Высоцкому концерты по всему миру и не позволял его уволить с Таганки, несмотря на срывы: «КГБ дал понять Любимову, что у Высоцкого есть дела не менее важные, чем театр, и его трогать нельзя».

У авторов нет ни единого документа, подтверждающего их «версию», — одни намеки, домыслы и «реконструкции». Метод построения «чекистской» биографии прост до идиотизма: берется известный факт и трактуется в фантастическом ключе. Ездил в Балашиху с концертом? Значит, проходил спецподготовку в Балашихинской диверсионной школе КГБ. Приезжал в Сибирь к другу Вадиму Туманову? Значит, изучал «возможность доставки золота в Западную Европу». Был на даче Хрущева? Ясно, что с заданием: «Выдавая себя за опального певца, попытаться разговорить его как по поводу мемуаров, так и на другие темы. В частности, Высоцкий настойчиво добивался от Хрущева характеристик на действующих членов Политбюро». Сразу представляешь, как Никита Сергеевич диктует гостю: «Брежнев. Характер нордический, стойкий. Суслов. В порочащих связях замечен не был. Громыко…»

Из множества причин, по которым герой книги решил связать судьбу с КГБ, авторы особо выделяют три. Первая — идеологическая: Высоцкий «верил в прогрессиста Юрия Андропова». Вторая причина — личная: без помощи Комитета у Высоцкого не было шансов завоевать расположение Марины Влади, но он знал, что «Влади даст свое согласие на связь с ним, поскольку этот роман был необходим КГБ». Третья причина — материальная: «Высоцкому как особо ценному агенту могли идти неплохие деньги», а «когда дело касалось денег, в нем просыпался расчетливый еврей».

«Со своей стороны, могу предложить одно дело — оно мне по зубам. Нелегальная работа за границей. Я изучаю испанский язык и работаю на вас. Ну, скажем, в Аргентине. Скрываюсь под личиной хозяина ночного кабаре». Нет, это не Владимир Высоцкий общается с Юрием Андроповым. Это куплетист Буба Касторский в кинофильме «Новые приключения неуловимых» обращается с предложением к полковнику Кудасову, обещая передавать секретные донесения под видом экзотического танца. Впрочем, деятельность агента Высоцкого описана авторами в таком же опереточном стиле, с поправкой на советский новояз. В Португалию он приехал не отдыхать, а «привез деньги для Португальской компартии». В Венгрии не только снимался в кино, но и «включился в процесс формирования европейского наркотрафика в роли связующего звена между Центром (Москвой) и советскими резидентурами». В Перу по заданию КГБ встречался с главой Медельинского картеля Эскобаром. А во время «опасной гастроли» в Риме устраивал покушение на папу — Иоанна Павла II. «Из наших, из поляков, из славян»? Тем опаснее для соцлагеря! И суперагент наносит удар…

Можно было бы попенять авторам за то, что они оставили без внимания извержение вулкана Августин на Аляске в 1976 году — как раз когда Высоцкий приезжал в Штаты (не климатическое оружие ли он там испытывал?), таинственную смерть Мао Цзэдуна, тайфун в Пакистане в 1970 году и пр., однако чем дальше читаешь книгу, чем меньше хочется иронизировать. Когда же тебе намекают, что Высоцкий, вероятно, был причастен к гибели Александра Галича и мог писать доносы на авторов альманаха «Метрополь», становится совсем тоскливо. Глупость перетекает в гнусность: ведь перед нами — не беллетристика, а как бы «документальное расследование». В отличие от веселого жанра mocumentary (стилизации под документ, вроде «Зелига» Вуди Аллена или «Первых на Луне» Алексея Федорченко), жанр квазиисторической фальсификации ориентирован на тех, кто с радостью примет на веру любую абракадабру, если описанная знаменитость будет выглядеть там как можно неприглядней. «Неужели такой я вам нужен после смерти?» — с горечью спрашивал Высоцкий в своей пророческой песне. Увы, Владимир Семенович: некоторым — именно такой.

Приехали

Лев Данилкин. Юрий Гагарин. М.: Молодая гвардия

Если бы Юрий Гагарин и сегодня был жив, книгу о нем все равно могли бы запросто издать в «молодогвардейской» серии «ЖЗЛ» — как выпустили в «ЖЗЛ» (с уточнением «Биография продолжается») книги о ныне здравствующих Геннадии Зюганове, Владимире Путине и Фиделе Кастро. И даже если Юрий Гагарин считался бы существом сугубо мифологическим, легендарным, фольклорным, он тоже, наверное, сумел бы проскользнуть в «ЖЗЛ» — как стали новейшими героями этой серии пророк Моисей, король Артур и Козьма Прутков. Ну а поскольку и факт рождения первого космонавта, и факт его полета, и факт его гибели задокументированы и сомнению не подлежат, Юрию Алексеевичу уж никак было не отвертеться от персонального жэзээловского тома.

Легко вообразить, отчего за эту книгу взялся популярный литературный критик из журнала «Афиша»: в год смерти генсека Черненко будущему биографу Гагарина исполнилось всего десять — дивный возраст для дальнейшей тоски по прекрасной стране, где ярко светило солнце, в кино показывали «Москву — Кассиопею», а мороженое стоило девятнадцать копеек. Напомним, кстати, что Лев Данилкин в жанре байопика не новичок: за несколько лет до того, как заняться главной фигурой нашего космического пантеона, автор опробовал свою ностальгию по «советскому утопическому проекту» на Александре Проханове, выпустив его почтительное (несмотря на иронический заголовок «Человек с яйцом») жизнеописание.

Гагарин для Данилкина — примерно такой же Проханов, только молодой, улыбчивый и в гермошлеме с надписью «СССР». Предыдущего любимого героя биограф защищал от неблагодарного современного общества (пытавшегося «маргинализовать его всеми правдами и неправдами», «представить его, писателя от Бога, графоманом, подлецом, фашистом»), а героя теперешнего заслоняет своим телом от тех «либеральных» извергов, кто видит в Гагарине «воплощение официоза, говорящую куклу, которая по бумажке произносит наборы идеологических штампов на съезде хлопкоробов». Другое дело, что для биографа Проханова его персонаж — как ни крути, еще живой человек, пусть и с яйцом, а жэзээловский Гагарин — хоть не «кукла», однако и не вполне уже человек. Это «свободно конвертируемый супергерой», который все-таки ближе к королю Артуру, чем к тому же Геннадию Зюганову.

То есть, конечно, Данилкин, работая над книгой, не манкирует сбором конкретных свидетельств, старается собрать в кучку живые черты персонажа и ездит «по местам боевой и трудовой». Автор нахваливает своих информаторов («поварих, бильярдистов, офицерских жен, всех тех, кто охотно идет на контакт») и сердится на ближайший гагаринский круг, не пожелавший разомкнуться и впустить биографа («молчит вдова», Герман Титов «бессовестным образом так и не рассказал ничего внятного», «так и не заговорил, в общем-то, Алексей Леонов»). Из-за этих упорных молчальников биографу приходится цитировать таблоиды и сетевой самиздат, заполнять пустоты цитатами из Пелевина и Экзюпери, а также собственными словесными конструкциями, благодаря которым книга порой выглядит каким-то недо-переводом с иностранного («Гагарин, выигравший поул-позишн», «представители гжатского подросткового истеблишмента», «дети хорошо представляли, как выглядит меритократическая иерархическая пирамида в Советском Союзе» и пр., и пр.).

Но даже если бы, допустим, авторская копилка пополнилась еще сотнями реальных подробностей, «каким он парнем был», сам отдельно взятый Юрий Алексеевич не заслонил бы биографу куда более важного для него Гагарина — «нашу национальную икону», «вещество, вызывающее в социуме бурную химическую реакцию», «подвергшийся редизайну идеологический продукт», «сложный продукт кооперации миллионов воль», «и продукт, и выражение всего лучшего, что было в зрелой советской системе»…

Обратите внимание на три последние цитаты. Хотя Данилкин в своих рассуждениях не раз забирается в гибельные выси, дерзко замещая Юрием Алексеевичем третью вакансию в триединстве «Отец — Сын — Дух», все же навязчивое повторение земного слова «продукт» означает одно: биограф внутренне согласен с тем, с чем сам спорит всю дорогу. Увы! Советская власть цинично использовала народного любимца, компенсируя Гагариным (сперва живым, потом иконописным) продуктовый и прочий дефициты в стране. Таким образом, проясняется главная претензия Данилкина к нынешним временам: продуктов в магазинах полно, а вот Гагариных нет. Может, стоит запустить в космос хотя бы Проханова?

Герой поэмы без героя

Сергей Беляков. Гумилев сын Гумилева. М.: Астрель

Название этой увесистой книги — пример отличного маркетинга. Читатель заранее заинтригован. Отсутствие на обложке положенного знака препинания еще можно списать на нерадивость корректора, но в нарочитой тавтологии, когда знаменитая фамилия повторена дважды, чудится потаенный смысл, дразнящая загадка. Ну как если бы, например, все мы считали отцом главного персонажа вовсе не автора «Пути конквистадоров» (а, скажем, автора «Тихого Дона»), и лишь теперь С. Беляков поразил нас открытием: Лев Николаевич, представьте, и на самом деле отпрыск Николая Степановича…

Уже с первых строк, однако, делается очевидно, что новая биография Льва Гумилева — вполне традиционная, без всякого глумливого постмодернизма. Никакой сенсационной бульварщины нет, смысл названия прост: автор, видимо, хочет подчеркнуть духовную близость старшего и младшего Гумилевых. Постоянно возвращаясь к этой теме, биограф повествует о «достойном сыне своего мужественного отца», о «природном (отцовском) оптимизме», о «генетической любви» героя к «дальним экзотическим странам», о том, что взгляд на войну у сына «отцовский, романтический и несколько легкомысленный», и даже о том, что судьба «посылала отцу и сыну одни и те же испытания».

Если о папе своего героя биограф пишет с упоением, то его маме — по закону сохранения энергии — достается куда меньше авторского сочувствия. «Любила Леву, но не умела помочь ему в жизни», «привыкла мелкие бытовые неурядицы поднимать до уровня несчастья, беды, катастрофы», «скупая и суровая к сыну», «приносила в жертву своему дару многое, в том числе и счастье сына». И так далее, с подробностями — про «эгоцентризм гения» и «сосредоточенность Ахматовой на себе». Левушка-Гумилевушка, маленький мальчик, ждет ее в Бежецке, она не приезжает. Лев Николаевич, узник ГУЛАГа, просит прислать необходимые ему научные книги, а она не шлет либо шлет не те. В то время, когда сын ворочает бревна в Норильлаге, мать — «веселая, счастливая дама в нарядном платье» — получает «допуск в закрытый распределитель», «лечится в лучшем кардиологическом санатории», и даже из блокадного Ленинграда ее эвакуировали «специальным самолетом, который охраняли истребители». Биограф сторонится явных кухонных свар в духе печально известной «Анти-Ахматовой», но повествует о матери Льва с укоризненными как минимум интонациями. А чего стоит леденящая душу история о том, как Анна Андреевна оклеветала подругу Льва, обвинив ее в стукачестве!..

Справедливости ради заметим, что и к самому Льву Николаевичу его биограф относится без особого фанатизма. Более того: сквозь толщу уважительных эпитетов, которыми сопровождается рассказ о многих (но отнюдь не всех!) гумилевских сочинениях, порой прорывается раздражение. «Ученые, особенно ученые талантливые, — вообще не слишком мирный и толерантный народ», — признает автор и подкрепляет этот тезис конкретными примерами из жизни Гумилева. Тот, как выясняется, был человеком малоприятным, если не сказать сильнее. «Он легко оставлял друзей и возлюбленных», «довольно быстро забывал оказанные услуги», «благодарность никогда не была добродетелью Гумилева», «скромность — не гумилевская добродетель», он «бывал необязателен во всем, что не касалось науки». Прибавьте к этому упомянутый биографом в отдельной главе почти карикатурный антисемитизм героя и его манию преследования (ему «часто казалось, будто коллеги ему мешают, вставляют палки в колеса»), мстительность и грубость — и вы получите классического социопата, эдакого «безумного ученого» (Mad Scientist) из голливудских страшилок.

Впрочем, и с ученостью у главного героя не все было гладко: как выясняется, он «не так уж хорошо знал даже европейские языки», в научных монографиях, «случалось, мешал правду с фантазией», «предположение, гипотезу, догадку Гумилев, увлекаясь, часто выдавал за истину», «редко отказывался от полюбившейся идеи, даже если она входила в противоречие с фактами» и вообще любил «превращать историческое исследование в первосортный детектив». Главное гумилевское детище, теорию этногенеза, «до сих пор не признает большинство историков и этнологов», а нынешние адепты считают ее чем-то вроде религиозной философии и до краев нагружают неудобоваримой мистикой…

Дочитав до конца книгу, мы знаем, что главный ее персонаж бросал любимых женщин и не любил евреев, писал скверные стихи и дурно знал иностранные языки, был плохим другом и ненадежным мемуаристом, а науку превращал в научную фантастику… Так, выходит, чуть ли не единственное достоинство Льва Гумилева — именно в том, что он сын Николая Степановича? Это неплохо для брошюры страничек в тридцать, но для восьмисотстраничного тома маловато. Может, С. Белякову при таком отношении к своему герою следовало не о сыне писать, а об отце?

Разнообразные не те

Илья Фаликов. Евтушенко. Love Story. М.: Молодая гвардия

В России испокон веку возводили памятники живым царям и живым вождям. Живым поэтам — никогда. Легко представить, как товарищ Сталин инспектирует монументы товарищу Сталину. Но вообразить, как Пушкин назначает встречу у памятника Пушкину на Тверском бульваре, мог бы только человек с необузданной фантазией.

Ответвление традиционной книжной «ЖЗЛ», серия «ЖЗЛ. Биография продолжается» было придумано в издательстве «Молодая гвардия» как почтительное приношение в пантеон для здравствующих партийно-государственных персон высокого ранга. Уже вышли в свет строгие серо-серебристые тома жизнеописаний Путина, Зюганова, Примакова, Степашина, Кастро. И вдруг — Евтушенко: автор знаменитых строк «Со мною вот что происходит», «Окно выходит в белые деревья», «Ты спрашивала шепотом» и т. д.

Появление этого литпамятника выглядит парадоксальным лишь до тех пор, пока мы считаем стихотворческую составляющую главной в биографии поэта Евтушенко. Но если счесть литературу все-таки второстепенной частью биографии видного общественного деятеля Евтушенко, новая книга о нем прекрасно вписывается в приведенный выше ряд. Для биографа его герой — прежде всего «медийная фигура», и этот тезис подтверждается газетными выдержками, маршрутом перемещений по миру и подборкой фото: Евтушенко с Гагариным и Сикейросом, Никсоном и Пикассо, Шостаковичем и Робертом Кеннеди, на обложке «Тайм» и на съездовской трибуне (на фоне Михаила Горбачева).

Было бы несправедливым говорить, что в семисотстраничной книге совсем уж обойдена вниманием собственно поэтика Евтушенко. Кое-какая мелочишка перепадает и музам. «Он пишет ямбы-хореи, рифмует чистенько», «с метафорами он не мудрит», «стих совпадал с широким шагом молодого зоркого человека», «стилистика стихов прирастает новыми объемами и красками», налицо «свежий выдох, достойный нового поэта» и «живой коловорот стихотворства». Ну и прочая «лирическая влага», «навзрыдные ноты», самородки «среди водных потоков лишнего», «нравоучительная линия, протянувшаяся поднесь», и «космогоническая интуиция Большого взрыва». Право же, лучше уж вообще никакого разбора стихов, чем вот такой.

Автор книги — профессиональный литератор, и тем досаднее то и дело спотыкаться о его корявый слог: «надписательские структуры перевели стрелку инициативы», «в некоторых головах может возникнуть вопрос», «в лице Смелякова наглядно подтвердилась мысль Мандельштама», «Япония надолго запала в него», «Евтушенко нацелен на все группы мирового народонаселения», «он выходит на дорогу разлучения с нехудшим, непустоголовым читателем» и прочие перлы. Автор не скажет в простоте: юный Женя, дескать, мог бы стать шпаной. О нет, «ему грозил преступный жребий многих сверстников».

Биограф стихотворца движется не от стиха к стиху, но от поступка к поступку. Хотя автор считает книгу почти «дифирамбической» и декларирует симпатию к герою, тот жестко пришпилен к календарю. В Евтушенко «нашлось то, что понадобилось времени, ибо оно, время, течет по жилам этого поэта», он «впускает в стихи биографию времени», «ультразвук времени (???) ложился на его голос», в его стихах «густо концентрировалась вся проблематика тех дней». Ради того, чтобы «остро поговорить о насущем», герой книги способен «пройти по минному полю конъюнктуры без окончательных потерь». Каким образом? Благодаря умному компромиссу.

В качестве образцового примера такого компромисса автор приводит историю первой публикации в СССР романа «Мастер и Маргарита», который, мол, пусть и с купюрами, но все же увидел свет хлопотами «главного редактора журнала «Москва» Михаила Алексеева». По мнению биографа Евтушенко, из этого случая его герой извлек важный урок: «За помощью в трудные минуты можно обратиться к людям консервативным (каким был Алексеев), нежели шумно свободомыслящим». На самом деле в 1966–1967 годах главным редактором журнала был еще Евгений Поповкин, и именно ему принадлежит честь публикации булгаковского шедевра. А Михаил Алексеев, пришедший в «Москву» годом позже, стал публикатором другого романа — «Ягодных мест» Евтушенко. Маленькая разница.

Впрочем, главный герой «Евтушенко. Love Story» отчасти и сам виноват, что в книге о нем произрастает подобный литературный чертополох. До изящной ли словесности биографу человека, который «принародно стенографирует происходящую на глазах историю»? Тут бы успеть запечатлеть все вехи эпохи: Сталина в Мавзолее, танки в Праге, голубя в Сантьяго, снег в Токио… Когда-то Евтушенко неосторожно написал, что «поэт в России больше, чем поэт», — и эта строка намертво вцепилась в него самого. «Конечно, поэт в России больше, чем поэт, но почему из этого получается, что поэзия в России меньше, чем поэзия?» — однажды иронически заметил Михаил Гаспаров. Эта фраза вполне подошла бы в качестве эпиграфа к книге Ильи Фаликова.

Старый дуб на новых рельсах

Ольга Еремина, Николай Смирнов. Иван Ефремов. М.: Молодая гвардия

Представьте себе человека, чья душа, «поднимаясь над временным, видела непреходящее», а сам он «кожей, мышцами, тайными глубинными струнами ощутил себя сыном природы», не поддался «влиянию повседневности, чужих мнений и ложных советов», не забыл «то знание, которое было нам дано в зерне нашего духа», «вовремя прислушался и распознал верные сигналы, идущие из тонких миров».

Да-да, это все о нем, об Иване Ефремове. Для кого-то он в первую очередь видный геолог и палеонтолог, доктор биологических наук, создатель тафономии. Для кого-то он по преимуществу фантаст, написавший «Туманность Андромеды» и «Час Быка». И то и другое, в общем, верно, но уж слишком плоско и приземленно. Поэтому-то новейшие биографы Ивана Антоновича, соборно взявшись за его жизнеописание, стремятся смотреть шире и мыслить глубже. Для Ольги Ереминой и Николая Смирнова их персонаж оказывается прежде всего великим духовидцем. Он «отчетливо видел внутренним взором пройденные им пути», прозревал «ясный свет знания» сквозь «напластования веков», был «человеком, понимающим ослепительную силу света» и «знатоком, приобщенным к высшим загадкам человеческого бытия».

Увы, биографы связаны канонами серии «ЖЗЛ» и не могут почти семьсот страниц посвятить глубинным струнам и тонким мирам. Приходится писать про детство-отрочество-юность и иные заметно скучные материи. Пока герой пользуется обычным, то есть не провидческим, зрением, Ефремов-мальчик и Ефремов-юноша для авторов практически неразличимы («широко раскрытые глаза Вани смотрят прямо», «мальчик пытливо вглядывался в мир, кипевший вокруг», «Иван с живостью вглядывался в жизнь народа» и т. п.). Оживляются биографы лишь тогда, когда дело доходит до «глубоких раздумий и вчувствования в предмет, необходимых для духовных практик». В эти моменты Ефремова-путешественника, завороженного «неоглядными далями», вдруг осеняет «исконная мудрость человека, осознающего лес, реку, озеро и себя единым организмом», а Ефремов-геолог, выйдя на оперативный простор, сразу же зрит в корень: «Иван мощно ощутил величие геологических преобразований», «Иван ощутил необходимость шире взглянуть на вопрос добычи медной руды»…

В своем предисловии Еремина и Смирнов отважно посулили читателям «художественную биографию Ефремова, чтобы увлекательная, богатая жизнь героя была представлена живо и подробно на фоне важнейших событий эпохи», но обещаний не сдержали. Желание не упустить подробностей превратило книгу в склад необязательных цитат из третьестепенных источников. Вместо исторической аналитики читателю достался неотрефлек-сированный газетный пафос («стремление сшить стальными стежками Сибирь и Дальний Восток жило в умах и сердцах советских людей», «не ради личного обогащения, а ради создания нового облика страны придут сюда люди»). «Художественность» обернулась дурной беллетристикой («Шептались березы над тропинкой, по которой гулял Ефремов… Заря охватила полнеба… Колосья мягкие, но уже тяжелые от наливающегося зерна. Тянуло запахом овина… Темная облачная полоса перечеркнула зарю, и сразу повеяло тревогой»). Живость и увлекательность при ближайшем рассмотрении оказались анекдотическими штампами («глаза с доброй смешинкой», «жарким огнем горела в нем жажда странствий»), переходящими в словесные перлы: «будучи ежеминутно готовым свалиться в воду», «академия перестраивалась на новые рельсы», «кряжистый, как старый дуб, с жилистыми руками»… Вы видели дуб с руками? Такие не растут даже на фантастической планете Торманс!

Кстати, о фантастике. Конец 50-х и начало 60-х годов XX века — время становления отечественной НФ-литературы: закат фантастики «ближнего прицела», перемещения места действия в космос, споры о человеке будущего, заметные дебюты (Стругацкие, Биленкин, Гансовский), схватки с цензурой. Ефремов не чуждался литературных битв, не боялся идти наперекор, не щадил амбиций… Вот тут бы нашим авторам и развернуться, но нет: эта сторона биографии героя затронута по касательной. Фантастика малоинтересна биографам, они и не пытаются анализировать произведения, отделываясь невнятицей («Мощная новизна идеи туго разводила пространство воображения, закручивая густые разноцветные сюжеты»). А уж если авторы затеют разбор текстов, то все начнется и закончится сравнением выборочных ефремовских цитат с постулатами агни-йоги и навязчивое перетолковывание сюжетов романов в эротическом духе. «Нуль-пространство — ось мира, аналог мужчины, вокруг которого женщина-вселенная ведет свой тантрический танец. Летающие внутри женщины анамезонные звездолеты имеют мужскую форму». При чтении этих и подобных глубокомысленных пассажей невольно вспоминается анекдот о Фрейде и сигаре. Может быть, Вселенная — это только Вселенная, а звездолеты — всего лишь звездолеты?

Малыш и Капсюль

Эммануэль Каррер. Лимонов: Роман. М.: Ад Маргинем пресс

«Биографию мою купили издатели в Соединенных Штатах, в Германии, в Италии, Испании и многих других… Это успех может быть круче Нобелевской премии, — по-детски радуется в Живом журнале Эдуард Лимонов, — уже шесть месяцев как бестселлер, продали свыше 300000 экземпляров». Невинная похвальба замешена на одной неточности: главным героем книги французского писателя Эммануэля Каррера «Лимонов» является конечно же французский писатель Эммануэль Каррер.

Автор начинает с биографической справки о себе и экскурса в настоящее («Мой отец — высокопоставленный чиновник, мать — известный ученый-историк, я пишу книги и сценарии, а моя жена — журналистка»), чтобы затем представить свое обстоятельное жизнеописание в хронологическом порядке. Верный традициям Руссо и Мюссе, повествователь соблюдает канон «романа воспитания»: детство, юность, первые увлечения и разочарования. «Я мечтал охотиться на диких зверей, путешествовать, ходить в плавание», «Сначала я был весьма послушным ребенком, а потом чересчур начитанным подростком», «Я сочинял научно-фантастические рассказы, писал статьи о кино, что давало возможность водить девочек на закрытые просмотры». «Я учился в лицее Жансон-де-Сайи, а потом в Институте политологии» и «предавался любви с простодушной и смешливой девушкой, которая бродила целыми днями голышом».

Не то чтобы жизнь повествователя совсем уж была лишена экзотики: в Восточной Яве он «преподавал французский язык дамам из высшего китайского общества», на Бали «голый до пояса, с обернутым вокруг чресел sarong», «покуривал сигарету с травкой», затем неудачно занялся бизнесом и «был вынужден вернуться в Париж — в одиночестве, несчастный, с рукописью своего первого романа». Почти год писал книгу о кинокумире Вернере Херцоге, наткнулся на оскорбительное пренебрежение мэтра и надолго завязал с кинокритикой. Потом в Москве «ухаживал за девушкой, у которой был телохранитель», и гордился, научившись готовить русское блюдо «гречневая каша». Но все-таки жизнь нашего героя «протекала спокойно и была небогата приключениями». Не хватало какой-то изюминки. Классический Мюссе без примеси Леблана, Дюма, Жиля де Реца и Боба Денара, пожалуй, пресноват. Триста тысяч штук книги Каррера о Каррере не продашь.

Делать нечего: ради литературного драйва француз готов потесниться, поделив роль протагониста с более выигрышным — с точки зрения сюжета — заглавным персонажем. Так в повествование вламывается, как танк, Эдуард Савенко, ставший Лимоновым. Человек, названный родителями в честь автора «Смерти пионерки» и выбравший себе псевдоним как намек на «язвительную и необузданную натуру».

Это он — Эдичка. Русский поэт, который любит рослых негров на помойке в Нью-Йорке. Варвар с «плоским животом», способный «выпить литр водки за час». Ходячая взрывчатка. Взрослый пацан, радующийся возможности пострелять из пулемета. Человек, который в молодости был похож «на загулявшего матроса и на рок-звезду», в зрелые годы — на десантника, а в старости — «на главаря банды», на террориста Карлоса, на д’Артаньяна из второго тома трилогии о мушкетерах, а также «на большевика-комиссара, в особенности на Троцкого». Существо с «мощной и притягательной энергетикой, ощутимой даже на расстоянии». Отвязный приятель военных преступников. Отважный революционер, издающий газету с названием осколочной гранаты. Неутомимый секс-партнер графини, актрисы и нескольких школьниц. Легендарный политзек, который в тюрьме «сумел написать семь или восемь книг» и для сокамерников «был не просто суперавторитетом, а почти святым. В день, когда он выходил на свободу, охранники и заключенные вырывали друг у друга вещи, чтобы помочь ему их нести…».

Таким образом, расклад ясен: нашему читателю эта иерархия персонажей знакома с детства, по трилогии Астрид Линдгрен о Малыше и Карлсоне. Пока первый в тандеме, правильный тихоня, изнывает от скуки (потолок его притязаний — собака); второй, влетая к нему в окно и громко жужжа пропеллером, воплощает затаенные комплексы Малыша. Карлсон живет в пентхаусе, украшает стену черным силуэтом одинокого петушка, жрет варенье банками, ворует вставную челюсть у буржуазного дяди Юлиуса, крутит романы то с фрекен Бок, то с Пеппи Длинныйчулок и превращает ворюг Филле и Рулле в соратников по борьбе со шведским авторитаризмом. Понятно, что вдохновляет автора не столько реальный Лимонов (который, замечает француз, «начинал вызывать у меня отвращение»), сколько Лимонов-метафора — летучее, жутко-симпатичное привидение с мотором.

«Какая жизнь! И какая энергия!» — мечтательно вздохнет Малыш Каррер. Но, потусовавшись с персонажем, он вернется обратно в свой мир, не желая «романтизировать безумие». Ведь автора не покидает «ощущение, что у Эдуарда едет крыша». Ну а без крыши любой Карлсон — просто бомж.

Никто никуда не ползет

С. Михалков. Самый главный великан / Сост. В. Максимов, Л. Салтыкова. М.: АСТ

С легкой руки Аполлона Григорьевна емкое выражение «наше всё» зарезервировано за Пушкиным, а жаль: к Сергею Михалкову эти слова тоже отлично подходят. Кто, как не Сергей Владимирович с одинаковой сноровкой писал стихи для взрослых и для карапузов? Кто сочинял басни и фельетоны, пьесы и сценарии, рекламные слоганы и отчетные доклады? Кто возглавлял киножурнал «Фитиль» и отважно обличал пьяных сантехников, нерадивых управдомов и расхитителей социалистической собственности? Кому, наконец, принадлежат слова трех гимнов двух стран?

Сборник, выпущенный к сотой годовщине Сергея Михалкова, примерно на треть состоит из фрагментов мемуаров самого юбиляра, а на две трети — из поздравительных статей и воспоминаний, посвященных виновнику торжества. Не более половины тех статей сочинялись специально к столетию героя; остальные же были созданы гораздо раньше и приурочены к его предыдущим круглым датам. А поскольку все тексты расположены в причудливом порядке и отладить хронологию тут никто не удосужился, читатель ощущает мистический дискомфорт: то ли знаменитый баснописец и гимнотворец умер пять лет назад, то ли по-прежнему жив-здоров и готовит к переизданию поэму «Дядя Степа — милиционер» теперь уже под новым и актуальным названием.

Понятно, что юбилейно-мемориальный жанр требует высоких слов. На страницах книги ее персонаж предстает «истинно государственным человеком» (А. Салуцкий), «державным мужем» (И. Переверзин), «суть от сути и плоть от плоти носителем национального русского характера» (Ю. Сбитнев). «Я не знаю за Сергеем Владимировичем никаких недостатков», — чеканит Л. Салтыкова, а следом и Л. Васильева не находит в нем «ни одной отрицательной черты». И если Г. Юдин превозносит героя Соцтруда за отсутствие его в стихах «витиеватого диссидентского подтекста и усталой вековой тоски», то А. Проханов на частности не разменивается: «Михалков — это эмблема века. Как творец гимна, носитель в себе этого гимна, он столь же значителен, как, например, Днепрогэс, или битва под Курском, или космодром Байконур». По мнению режиссера С. Враговой, «в лице Михалкова нас посетил инопланетянин, живущий совсем в другом времени». Неземные качества юбиляра подтверждает и Ю. Кушак, который в детстве ухватил Михалкова за палец — и вскоре обнаружил в себе поэтический дар: «Может, через этот палец я получил творческий импульс». Если бы Сергей Владимирович оказался Байконуром или тем более Днепрогэсом, юному любознательному Ю. Кушаку не поздоровилось бы.

В целом авторский состав сборника предсказуем. Случайных людей нет: есть соратники и соавторы Михалкова, редакторы и издатели, подчиненные по СП, МСПС и «Фитилю», а также любимые дети, любящие внуки и председатель Счетной палаты Российской Федерации Сергей Степашин. Внезапно встретив на страницах сборника актера Валентина Гафта, известного своим ехидством, с интересом ждешь, упомянет ли он о своей эпиграмме: «Россия! Слышишь этот зуд? / Три Михалковых по тебе ползут!» Валентин Иосифович, однако, не нарушает всеобщего умиленного настроя. Оказывается, той эпиграммы он не писал и посвящена она, кстати, совсем другим людям. Ну, то есть некая зловредная троица по России, может, когда-то куда-то и ползла, но это не Михалковы, о нет, боже упаси!

Впрочем, соблюсти мемориальную благостность от первой до последней страницы не получается. Сквозь толстый слой юбилейной позолоты порой пробивается нечто нелицеприятное. То друг семьи врач Юрий Варшавский заметит о юбиляре, что «он был человек очень лукавый». То писательница Виктория Токарева между делом обронит: «Сергей Владимирович не скрывал цинизма». То внук Егор проговорится, что-де аристократизм деда сочетался с «советской покорностью», а затем осторожно употребит слова «конформизм» и «приспособленчество». А то и сам герой признается в притворстве: «Моя семья была очень близка к церкви, а я, будучи коммунистом, лишь делал вид, что об этом ведать не ведаю».

Собственно, всю жизнь герой этой книги существовал в условиях советского двоемыслия. Он клеймил тех, кто заглядывался на «заграничные наклейки», — и сам же пользовался западными благами. Он писал песню о Павлике Морозове, но вряд ли хотел бы, чтобы Никита Сергеевич повторил подвиг этого пионера-героя. Он называл события 1917 года «лихими днями октябрьского переворота» — и через пару страниц объявлял советскую власть «лучшим периодом в истории русского народа». Так что когда один из авторов, А. Шевченко, хвалит юбиляра за то, что он «остался верен своим убеждениям, идеалам», суть тех убеждений и идеалов аккуратно вынесена за скобки. Иначе пришлось бы довольствоваться краткой формулой, приведенной здесь же, в статье режиссера В. Максимова: «Его кредо — жить и радоваться жизни». Да кто бы в этом сомневался?

Занимательная математика

Маша Гессен. Совершенная строгость. Григорий Перельман: гений и задача тысячелетия. М.: Астрель, CORPUS

Давно замечено, что подлинный гений отличается от простого таланта не только масштабами своего дарования, то есть, условно говоря, количественно, но и неким качеством отношений с внешним миром. Если талант комфортно вписывается в реальность, как «витрувианский человек» Леонардо да Винчи в отведенную окружность, то гению, напротив, всякая гармония категорически чужда: он выламывается из рамок пошлых обстоятельств, идет им вразрез и покупает линованную бумагу лишь затем, чтобы писать на ней поперек. Мир, растопырив объятия, пытается уловить гения и приспособить к собственным нуждам, а тот выскальзывает и остается при своих.

Поскольку для журналистки Маши Гессен главный герой ее книги, математик Григорий Яковлевич Перельман, доказавший гипотезу Пуанкаре, — гений априори, осознание этого факта значительно облегчает творческую задачу исследовательницы. По сути, конкретный ответ уже указан в конце задачника, и, раз так, автору остается лишь набирать необходимую эмпирику и распрямить все вопросительные знаки до кондиций знаков восклицательных.

Вы вот, например, можете представить Гришу П. общительным спортивным мальчиком, дергающим девочек за косички, припевающим хором, выпускающим стенгазету или хотя бы пускающим кораблики по весенним лужам в компании таких же сорванцов? Нет? И правильно! Читатель не удивляется, узнав о том, что Перельман с детства был нелюдим и аутичен, что у него были нелады с физкультурой, что он не любил мыться, стричь ногти и завязывать шнурки на ботинках, а из всех женщин отдавал предпочтение маме. Прибавьте к этому и ярко выраженное еврейство — и портрет будет завершен.

Понятно, что при таких непростых условиях устрица гениальности могла раскрыться — и явить жемчужину — лишь чудом. Никакие, пусть и самые блестящие, математические способности не помогли бы нашему герою не только пробиться, но и выжить в обществе развитого социализма, где без сдачи норм ГТО даже отличнику не светила золотая медаль, где аутизм воспринимался как опасное упрямство, а замкнутость — как признак неблагонадежности и где на фоне прокламируемой дружбы народов существовала негласная, но четко прописанная «еврейская квота» в главных вузах страны (на математико-механическом факультете ЛГУ, например, «инвалидам пятого пункта» выделялось два человеко-места в год).

Сложись обстоятельства по-иному, Перельман мог бы и не закончить школу, не поступить в вуз, загреметь в армию и сгинуть в песках Кандагара (СССР как раз тогда увяз в Афганистане). Но повезло: на всех жизненных этапах находились понимающие взрослые, — учителя, наставники, старшие коллеги, — которые терпеливо помогали преодолевать идиотические преграды, чтобы на долю героя выпадали только препятствия интеллектуального свойства, а уж с ними-то гений справлялся сам. Таким образом Перельман, победив на международной математической олимпиаде (как его, с такой-то фамилией, туда пропихивали — отдельная песнь), получил право поступить без экзаменов в любой вуз. Он выбрал матмех ЛГУ и, одолев квоту, стал третьим «официальным» евреем на курсе. Далее были учеба, стажировка в США, возвращение в Россию и годы добровольного затворничества, в течение которых непрерывно шел мыслительный процесс, завершившийся протуберанцем триумфа…

Сама долгоиграющая история доказательства гипотезы Пуанкаре и утверждения перельмановского приоритета изложена Машей Гессен по-школярски дотошно, однако в рецензии нет нужды углубляться в топологические дебри: читатели, не сведущие в тонкостях вопроса (а таких — подавляющее большинство), готовы верить на слово, что задача соизмерима математическому дару Перельмана. Другое дело, что факт присуждения премии был почти сразу отодвинут на информационную обочину куда более интригующим обстоятельством.

Увы нам, грешным! Вовсе не гениальность Григория Яковлевича, не взятая им научная высота и даже не сама внушительная премия сделали нашего героя ньюсмейкером, а именно горделивый отказ от награды Института Клэя, активное нежелание забирать и тратить честно заработанные деньги. По иронии судьбы, именно этот факт и превратил у нас Перельмана в настоящую суперзвезду, в подлинно знаковую фигуру, в персонажа таблоидов и притчу во языцех. Даже Владимир Путин, беседуя с учеными, между делом помянул «Гришу», не в силах скрыть удивления пополам с раздражением: «Где деньги? Он даже от денег отказывается. Вот мы пытаемся ему хоть как-то… Но он и эти не берет…» Ну гений — одно слово.

Досадно, что от внимания Маши Гессен ускользнуло любопытное, почти мистическое совпадение: в 1976 году, когда юный Гриша Перельман впервые пришел в математический кружок Ленинградского дворца пионеров, Госпремия СССР была присуждена фильму «Премия» по сценарию Александра Гельмана. Едва ли создатели картины могли предвидеть, что уже в иные времена история бригадира П., который отказался от премии, обретет столь парадоксальное продолжение.

Ностальгический пигмалион

Александр Стефанович. Кураж: Документальный роман о шоу-бизнесе времен СССР. М.: РИПОЛ классик

В своей мемуарной книге режиссер Александр Стефанович не без гордости вспоминает, как запустил в обиход анекдот о «Брежневе — мелком политическом деятеле эпохи Аллы Пугачевой». Впрочем, если сегодня спросить у прохожего на улице, кто такой Александр Стефанович, то в лучшем случае нам ответят, что это, кажется, второй муж Аллы Пугачевой. Круг замыкается: муза истории Клио иронична. Хотя в прежние годы будущий мемуарист снял несколько игровых и уйму документальных фильмов — о Москве и Монте-Карло, Чкалове и Рифеншталь, бардах и «Песнярах», Козинцеве и Церетели, Бродском и Никасе Сафронове, — сам Александр Борисович рискует остаться в энциклопедии лишь строчкой в главе об Алле Борисовне. Автор книги может сколько угодно хорохориться («Алла была только одним из эпизодов моей бурной жизни»), жонглировать громкими именами собутыльников и уверять, будто главный персонаж — это именно он, но без Пугачевой его текст лишился бы коммерческой ценности. Кто купит книгу Стефановича о Стефановиче? Кто станет смотреть ее двенадцатисерийную экранизацию на ТВ? Через три с лишним десятилетия после развода со звездой режиссер, наконец, осознал очевидное: четыре года (с 1977 по 1981) брака с Примадонной — его единственный реальный капитал.

Стефанович очень боится продешевить. Он перекраивает минувшее с помощью ножниц и увеличительного стекла. Едва ли не всех, кто в описанные им годы был как-то связан с Пугачевой, автор превращает в полукомических статистов, а свою фигуру укрупняет изо всех сил. Нельзя упрятать за кадр певческое дарование героини, как нельзя превратить алмаз в бутылочное стекло, но можно представить себя единственным огранщиком необработанного драгоценного камня. Хотя к моменту знакомства героев из всех динамиков уже неслось «Арлекино», Стефанович старается изобразить Аллу неудачницей, неуклюжей чумичкой, в которой лишь зоркий глаз повествователя распознал потенциальную звезду. Отталкиваясь от «Пигмалиона» Бернарда Шоу, Стефанович назначает на роль профессора Хиггинса себя. Понятно, что поначалу героиня «не отличалась изысканным вкусом», наряды ее были «тихим ужасом», квартира — «гадючником», а сама она была настолько безграмотна музыкально, что, придумав мелодию, не могла записать ее на бумаге. И держаться-то на сцене она не умела, и умных слов не знала, и носик морщила, читая стихи Мандельштама: «Да кому это надо? Про евреев…»

Стефанович-Хиггинс, однако, не сдавался и «чем мог помогал любимой девушке». Он снимал ее в кино, формировал ее сценический имидж, старался «вылепить образ интеллектуальной певицы» и «подтянуть ее культурный уровень», «давал читать нужные книги, прививал любовь к высокой поэзии» и привел ее в «узкий круг избранных» (среди которых автор особо выделяет, во-первых, Сергея Михалкова, человека с «государственным мышлением», «покровителя и учителя», и, во-вторых, бывшего «каталу», а позже «известного мецената» Тайванчика, то есть Алимжана Тохтахунова). История Хиггинса и Элизы Дулитл, как мы помним, закончилась полным хеппи-эндом, а вот наша драгоценность, оказывается, отплатила шлифовщику неблагодарностью: чуть не рассорила его с «Мосфильмом», скандальными выходками угробила проект фильма «Рецитал», а после развода еще и неким образом (тут мемуарист уходит в мутную область догадок) сделала экс-мужа «невыездным» за рубеж — вплоть до самой перестройки…

История завершена, обиды выплеснуты, мемуарист может ставить точку, а вот рецензенту придется добавить несколько строк. Книга Стефановича любопытна еще и тем, что временами она — независимо от воли автора — перерастает жанровые рамки мемуаров. Ведь, помимо Аллы, в тексте присутствует еще одна дама, и зовут ее Ностальгия. Да, в СССР были проблемы (и «достать тогда ничего было невозможно», и за анекдоты могли посадить). Но зато! Зато наше кино «занимало ведущие позиции в мире», искусство «считалось государственным делом», народному артисту «полагалась достойная пенсия», а главное — мы жили «легко, весело, с озорством и куражом», на территории «самой большой и в самой сильной на нашей планете империи», и «от мановения мизинца кремлевских вождей зависели судьбы мира». Учитывая, с какой скоростью мы откатываемся в прошлое, книга Стефановича начинает выглядеть повествованием не только о былом, но еще и о будущем. Правда, то, что для автора — предмет ностальгии, для других — печальное дежавю: показательные процессы, гимн Михалкова, вождь в Кремле, враг за океаном. И уже маячат на горизонте «железный занавес», «глушилки» и новые очереди за дефицитом. Вместо Праги — Симферополь, вместо Бобкова — Сурков, а вместо Бондарчука С.Ф. — Бондарчук Ф.С.

Впрочем, грядущий застой кое-чем будет отличаться от прошлого: Алла Пугачева со сцены ушла. Ее песни в сериале-экранизации книги Стефановича исполняет другая певица — похоже, но хуже. Музыкальный конвейер исправно работает, штампуя звезд, а толку-то? Место Примадонны в стране вакантно. И с кем в новом анекдоте сравнивать Путина?

Ты пришел усталый из разведки

Нелли Гореславская. Неизвестный Путин: Тайны личной жизни. М.: Алгоритм

Хотите выяснить всю сокровенную правду о сегодняшних отношениях Владимира Путина с Людмилой Путиной? И о том, были или не были у президента России бурные романы с популярной гимнасткой, знаменитой телезвездой и бесстрашной укротительницей африканских хищников? И о том, почему глава государства внезапно поцеловал совершенно постороннего мальчика? И еще о том, где сейчас живут, чем занимаются и как выглядят две дочери Путина, Мария и Екатерина, — хотите знать, да? Правда, хотите? Без шуток?

Тогда сочинение Нелли Гореславской вам абсолютно ничем не поможет.

Завлекательный подзаголовок добавлен здесь сугубо для коммерции и, разумеется, обманывает читателя. В противном случае книга состояла бы не из двухсот с лишним страниц, а из двух строчек: «Его [Путина] личная жизнь, как и жизнь его семьи, продолжают оставаться непубличными». Всё. Конец цитаты. Тема закрыта. А если вдруг какая-то любопытная Варвара полезет со своим гриппозным носом в чужой огород, то может, пожалуй, и без носа остаться.

Книга не раскроет никаких нынешних секретов — взять их автору, при всем желании, просто неоткуда. Две трети свидетельств, воспроизведенных рассказчиком, относится к далеким допрезидентским временам, когда будущий глава государства был только «очень шустрым» школьником и в драке всегда «атаковал первым: кусался, царапался, дергал за волосы». В те годы его будущая (ныне бывшая) жена Люда «с удовольствием занималась общественной работой», а ее будущий (ныне бывший) муж еще «не стремился к общественной работе», хотя вскоре «чудесным образом превратился из хулигана в вежливого и культурного мальчика». Правда, Людмила не отличалась безупречным вкусом в выборе одежды, зато и Владимир регулярно опаздывал на свидания…

Нелли Гореславская старательно итожит все то немногое, что за минувшие годы удалось нарыть биографам. Ворох разнородных фактов — скудная пища для умозаключений. Да, мама Путина предпочитала, например, цветное постельное белье белому — и каков тайный смысл этой трогательной детали? Неужели она поможет объяснить истоки неприязни героя к белым лентам протеста? Но ведь и «цветных революций» он тоже терпеть не может!

Автор не упускает случая изложить знакомые факты живописнейшим образом. По ходу рассказа об участии героя в секции дзюдо мы узнаем немало трагических подробностей. Команда прошла через испытания: «Им не раз приходилось менять залы, тренироваться на улице, в дождь и грязь, ночевать на вокзалах во время поездок на соревнования». Тотчас же наше воображение помещает юного Путина в компанию таких же маленьких немытых бомжей, вповалку спящих на грязном вокзальном полу. А употребляя очередной штампованный оборот, Нелли Гореславская сама не замечает, как переносный смысл с легкостью вытесняется прямым. При чтении представляешь себе кадры то из комедий, а то из фильмов ужасов: школьник Вова Путин «предпочитал бегать на занятия даже не одеваясь», «на даче на Владимире Спиридоновиче лежал огород», «корни Людмилы Путиной идут из Брянской области». Бррр!..

Впрочем, корни, огороды и даже дзюдо — не самое главное в книге. Хотя серия, в которой вышел «Неизвестный Путин», называется «Гении и злодеи» и третьего не дано, автор на протяжении двухсот двадцати четырех страниц не может определиться, кем является ее герой. На первый взгляд, он натурально гений: «влиятельный лидер современного мира», затмевающий «и Буша, и Саркози, и друга Берлускони, и прочих политиков первого ряда». А присмотришься — есть в герое и червоточина: ему «абсолютно близки и понятны взгляды академика Сахарова»! Не верите? Зря. Оказывается, еще на юрфаке ЛГУ Путин «заразился либеральными идеями и верой в частную собственность и свободный рынок» и «верен себе и своим либеральным воззрениям».

Попрекая гения либерализмом, Нелли Гореславская загоняет себя в ловушку. С одной стороны, доказывает автор, народ все еще обожает Путина вплоть до поклонения. С другой стороны, либералов тот же народ «на дух не переносит». Но если Путин либерал, народ не должен его любить. А он любит. Неувязочка. Автор долго плутает в силлогизмах, и наконец ее — не без помощи философа Дугина — осеняет: народ не догадывается о либерализме Путина! Как догадается, любви крышка.

И еще кое о чем никто раньше не догадывался. Читаем на странице 37: в КГБ Путину, «как и его коллегам, пришлось бороться с диссидентами». Ух ты! А мы думали, что он просто шпионил… Если та фраза — не результат безграмотности человека, в представлении которого разведкой и борьбой с инакомыслящими занимались одни и те же люди, то это открытие — единственный по-настоящему новый факт, который мы почерпнем из книги «Неизвестный Путин». Поскольку о либерализме-то Путина известно всем. Ну кроме народа, конечно.

Перейти границу у реки

Ольга Видова. Путин. Наш среди чужих. М.: Эксмо

Помните «Торжественный комплект, необходимый для сочинения статей, фельетонов и пр.», который Остап Бендер за бесценок уступил журналисту Ухудшанскому? В том наборе наличествовали слова «скрежетать» и «взметать» (глаголы), «стяг» и «враг» (существительные), а также прилагательные «злобный» и «зубовный», которым отводилась роль эпитетов. Путем несложной комбинации можно было составить любой актуальный текст…

Говорят, что дело Бендера не пропало: по той же методике создали литконструктор, незаменимый при написании глубоко патриотических книг о деяниях Владимира Путина. Если Ольга Видова действительно прикупила тот набор в подземном переходе на Пушкинской площади, то новейшее пособие легко реконструировать.

Среди глаголов лидируют «усилить» и «осознавать»: «кардинально усилен федеральный контроль», «усилены кардинально воздушно-десантные войска», «усилить свой голос в хоре крупных стран»; «Путин за это время начал осознавать», «Путин не мог не осознавать», «Путин остро осознал», «Путин это прекрасно осознавал», «Путин осознал главное», «главе государства многое пришлось осознавать заново». Эти слова — со знаком «плюс», зато прилагательные «иностранный» и «западный» — те, наоборот, по смыслу соответствуют остап-бендеровским эпитетам «злобный» и «зубовный»: «Ходорковский нанял иностранных адвокатов», «вмешивается в политические процессы страны по заданию иностранного государства», «Россия была опутана сетью неправительственных организаций, финансируемых иностранными государствами», «заговор по свержению власти в стране на иностранные деньги», «сквозь призму интересов западного мира», «западные аналитики не случайно всполошились», «в угоду своим западным хозяевам», «попало в зависимость от западных предпринимателей», «западные политические круги прилагали массу усилий для того, чтобы не дать России идти по пути глубокой интеграции», «западный военный альянс начал стремительное продвижение к границам России», «нападение на Беслан — это часть западного заговора»…

Понятно, что два наиболее употребляемых в книге существительных — «олигарх» и «народ» — враждуют между собой. С одной стороны, «Путин принял из рук Ельцина слабую, несчастную страну во главе с горсткой олигархов», «депутаты, купленные Ходорковским, отрабатывая полученное, принимали решения, выгодные олигарху», «олигархи не случайно хранят свои капиталы на Западе. Там же живут и учатся их дети». С другой стороны, «народ стал ощущать защиту государства», «чем больше народ приглядывался к Владимиру Путину, тем больше он нравился», «народу приоткрывались все новые привлекательные черты характера Владимира Путина», «народ постепенно осознает, что, пока Путин у власти, у России есть шанс»…

Там, где О. Видова следует заветам О. Бендера или цитирует целыми страницами крупных мыслителей типа А. Проханова и А. Пушкова, книга не обманывает ожиданий. Там же, где автор занимается отсебятиной, всплывают удивительные оговорки — например, в сюжете о выборе профессии Вовой Путиным. В главе о его отрочестве читаем: «Разведчики Гражданской и Великой Отечественной войны являлись основными героями того времени. Рихард Зорге, Иоганн Вайс (Александр Белов) — такие собирательные образы были ориентиром для многих мальчишек». То, что рядом в списке оказались придуманный Вайс и реальный Зорге, еще полбеды. Куда загадочней другой пассаж: «Фильмы «Щит и меч», «Их знали только в лицо», «В 26-го не стрелять», «Адъютант его превосходительства», «Встреча со шпионом», «След в океане», «Тайна двух океанов» производили неизгладимое воздействие на юношей того времени. Образ разведчика, умного, сильного, выносливого, терпеливого, отвечал представлению о настоящем мужчине».

Минуточку! В польской «Встрече со шпионом» Бернард — посланец зарубежной разведки, Ельцов из «Следа в океане» — оттуда же. Особенно удивляет упоминание «Тайны двух океанов», где единственный разведчик на советской подлодке «Пионер» — вражеский шпион Горелов, чуть не угробивший субмарину с экипажем. Неужто он «отвечал представлению о настоящем мужчине»? Выходит, именно с японского резидента будущий президент «лепил в своем воображении тот образ, которому хотел соответствовать в действительности»? А что означают слова в названии книги о Путине — «Наш среди чужих»? «Чужие» — кто имеется в виду? И чей, кстати говоря, «наш»?

Читаем у Видовой: «с его же стороны отчетливо просматривалась настоящая уже мужская нежность», «важные вещи усиления военной мощи», «болотные» страсти могут находить свое бесконечное выражение как следствие существующих в российском обществе проблем», «в погоне за наживой бросил в лице Владимира Путина вызов Российскому государству». Человек, для которого русский язык — родной, так коряво не напишет, просто не сумеет…

Who are you, Mrs.Vidova?

А глаза добрые-добрые…

Крис Хатчинс, Александр Коробко. Путин. М.: ОЛМА медиа групп

Аксиомы тем и отличаются от теорем, что в доказательствах не нуждаются. Англо-русская биография Владимира Путина принадлежит к довольно редкому на Британских островах, зато популярному у нас аксиоматическому жанру. В начале книги говорится: «для российского народа (вернее, для 73 процентов, согласно некоторым подсчетам) он спаситель — человек, который вернул им национальную гордость». В финале книги читаем: «невозможно прийти ни к какому другому заключению, кроме того, что Путин — спаситель России», «его запомнят как человека, который восстановил истинную гордость России». Между этими двумя плюсами — не полюсами! — расположились более четырех сотен страниц убористого текста и шесть десятков ярких цветных снимков.

В книгу вошли только поздние официальные фото (Путин и Блэр, Путин и Клинтон, Путин на лошади, Путин и Буш-младший, Путин и собака Буша-старшего и пр.) и нет ни одной ранней, из семейного архива Путиных. А зря! Если верить Хатчинсу и Коробко, детские и юношеские годы их героя были весьма примечательны. «Застенчивый, но добрый мальчик» Вова «всегда делился конфетами с другими детьми», а гадкие неблагодарные дети «его постоянно травили» и «издевались из-за невысокого роста» («всего на 5 см больше, чем рост Махатмы Ганди», старательно указывают авторы). Но если 160-сантиметровый Ганди пришел в итоге к философии ненасилия, то юный Володя двинулся иным путем: сперва «начал носить с собой охотничий нож для самозащиты», а затем записался в секцию дзюдо.

В школе Володя-дзюдоист раздавал ученикам «свои собственные фотографии с автографами», а дома занимался хозяйством (его мать «радостно наблюдала, как крепнет связь между отцом и сыном, когда они вместе рубили дрова»). Еще в подростковом возрасте он повесил на стену портрет Дзержинского и объявил: «Я собираюсь стать шпионом — это они, а не армии выигрывают войны». Постепенно юный Путин «из неуверенного в себе, проблемного ребенка превращался в перспективного мужчину», поскольку научился «фокусироваться на своей долговременной цели стать национальным героем». Затем была учеба в ЛГУ, служба в КГБ и резидентура в ГДР. Авторы особо отмечают личную скромность резидента: «Отказавшись от униформы КГБ, Путин начал носить синие джинсы, рубашку с воротником апаш и кожаную куртку». А ведь кто-нибудь другой на его месте так и гулял бы, наверное, по Дрездену в парадном мундире, с тремя золотыми буквами К. Г. Б. на погонах!..

Англичанин Крис Хатчинс — автор книг об Элвисе Пресли и принцессе Диане и, похоже, крупный спец по тайнам истории: из книги о Путине мы мимоходом узнаем, что в 1944 году военно-воздушные силы Великобритании бомбили Дрезден «по приказу Сталина», двадцать лет спустя место Хрущева в Кремле «занял мрачный старый украинец Леонид Брежнев» (для справки: осенью 1964 года Брежневу было пятьдесят семь, то есть на три года меньше, чем Путину в год его избрания на третий срок), Константин Черненко был на самом деле «жестким советским лидером», Анатолия Чубайса поддерживали «180-тысячные войска Министерства внутренних дел», а состояние Михаила Ходорковского до ареста насчитывало всего лишь 15 миллионов фунтов стерлингов.

Соавтор Хатчинса Александр Коробко, судя по издательскому пресс-релизу, — «журналист-международник с обширными контактами в России, благодаря которым появилась на свет эта книга». Должно быть, среди «контактов» и были упомянутые в книге путинские друзья, «пожелавшие остаться неизвестными». Они-то, наверное, и поведали о том, что в узком кругу Путина называют Влад, что политический идеал Влада — Екатерина Великая, а его любимые певцы — Булат Окуджава и Владимир Высоцкий (а вовсе не Николай Расторгуев и Стас Михайлов, как кто-то мог случайно подумать).

К сожалению, авторы, сообщив о каком-либо интригующем случае из жизни героя, дальнейшее развитие событий часто оставляют за кадром. Вот, например, однажды кто-то заметил, как Путин «выливает водку из своей рюмки в цветочный горшок»… А что потом случилось с цветами? А с водкой? А с тем, кто заметил? Молчание. Или вот однажды Путин «сбил пешехода, который прыгнул под его машину, очевидно пытаясь покончить с собой». И что, довел до конца свой замысел незадачливый самоубийца? А помог ли водитель? Тайна. «Когда мэр решил провести в Петербурге легализованные азартные игры, Путин был отправлен в Гамбург — игорную столицу Германии, — чтобы проверить связи между проституцией и городскими казино». Так проверил? А каким образом проверял? Сам процесс остался нераскрытым. «Один человек признавался, что у него развивалась паранойя от того, что Путин постоянно задавал ему вопросы, глядя прямо в глаза». И что было дальше с паранойей? Развилась она у бедолаги или нет? А если развилась, вылечил ли он ее? И не этот ли таинственный незнакомец оказался потом главным информатором двух уважаемых авторов книги?

Вкус специфический

Федор Раззаков. Другой Аркадий Райкин. Темная сторона биографии знаменитого сатирика. М.: Эксмо

Когда на обложке есть слова «темная сторона биографии», заранее чувствуешь себя неуютно: а ну как тебе сейчас расскажут про то, как Райкин работал на угандийскую разведку (грабил банки, подделывал банкноты, расчленил и съел Фаину Раневскую и т. п.)? И, лишь пролистав том, с облегчением осознаешь, что автору, при всех его адских стараниях, никакого компромата на своего персонажа накопать не удалось. Да, однажды молодой маэстро чуть не ушел от жены, а в другой раз — тоже на заре туманной юности — вроде бы побил лицо своему директору. И всё! Ожидания читателя-мизантропа, мечтающего узнать какую-нибудь гадость о гранд-мастере эстрады, не сбываются, по счастью. Однако и обычный, без тяги к патологии, читатель, надеющийся на традиционное (пусть и компилятивное) биографическое описание, будет обманут: книга выстроена по принципу анекдотического паштета из вальдшнепов с добавлением конины, в пропорции 1:1 — то есть на одного вальдшнепа приходится одна лошадь…

Автор, Федор Раззаков, закончил пединститут, работал в охранной фирме, но душа жаждала высокого: в свободное время он раскладывал по папкам газетные вырезки, собирая досье на звезд кино, эстрады и преступного мира, а в середине 90-х, наконец, скомпоновал первые тома — про Владимира Высоцкого и про видных бандитов. Это сейчас, в эпоху Интернета, любой информационный мусор можно подгрести, не выходя из дома, а в прошлом веке за каждой сплетней надо было побегать. Усердного копателя оценили издатели и стали выпускать его опусы об Алле Пугачевой, Кристине Орбакайте, Андрее Миронове и др. В 2011 году руки Федора Ибатовича дотянулись наконец и до Аркадия Райкина.

При чтении книги заметно, что личный информационный багаж автора книги близок к нулю: Раззаков не был знаком с героем, не общался с его друзьями и видел «живьем» всего один спектакль маэстро. Да и материал, собранный в папках, скуден. Если нет грязи, нечего и смаковать. Самое бесспорное здесь — цитаты из мемуаров Райкина и воспоминаний его близких, но эти известные фрагменты в общем корпусе текста играют скорее декоративную роль. Раз нечем опорочить героя, то его фигура по ходу повествования то и дело перемещается на задний план, а на авансцену выходит сам биограф, чтобы доверить читателю собственных, глубоко выстраданных тараканов.

Кто такой Мейерхольд? «Один из лидеров «голубой» тусовки сталинских лет». А кем был Высоцкий? «Лишь одной из фигур на шахматной доске кремлевских игроков». По убеждению Раззакова, «оттепель» в СССР наступила при Сталине, а эпоха Горбачева стала «временем торжества не просто злых волшебников, а сущих демонов». Хотя главная беда не в Горбачеве, но в евреях: они давно пробрались «на вершину советской идеологии», захватили высоты в литературе, кино, на эстраде и подвергли «массовому осмеянию» те категории граждан, «которые состояли из русских». Чем занимались, например, пресловутые Ильф с Петровым? Злостно пиарили еврея Бендера и «высмеивали в своих книгах носителей русского национального духа». Да и в спектаклях у Райкина, кстати, «все отрицательные персонажи носили русские имена и фамилии». Случайно ли?

Бдительный Раззаков недаром служил в охране. Его не проведешь. Автор ведет подсчет «соплеменников» главного героя: Жванецкий, Шифрин, Хазанов, Винокур, Карцев, Мишин… Кажется, один Петросян вне подозрений, хотя и этого надо просветить на рентгене. Попутно выводятся на чистую воду Юрий Андропов («в жилах главного чекиста текла еврейская кровь»), Константин Симонов («в жилах которого тоже текла еврейская кровь»), сэр Бертран Рассел («влиятельный европейский еврей») и другие расово чуждые граждане. По сути, в книге всего один по-настоящему положительный персонаж с нормальной анкетой — бывший партийный «хозяин» Ленинграда Григорий Романов. Ну да, Райкина он терпеть не мог, но лишь потому, что между ними вбивали клин злые силы. Не будь их, Григорий Васильевич и Аркадий Исаакович стали бы друзьями и не пришлось бы маэстро на старости лет перебираться из Ленинграда в Москву вместе с театром. Впрочем, и в столице у Райкина все было схвачено: ему покровительствовал сам Леонид Ильич Брежнев («у которого жена, как мы помним, была еврейкой») — чтобы «подмаслить как свое, так и международное еврейство»…

Уфф! Остановимся. Вся эта паранойя вышла в серии «Лучшие биографии». Никакой фантазии не хватит, чтобы вообразить, как — в понимании издательства «Эксмо» — могут выглядеть худшие.

Свободно конвертируемый вождь

Николай Стариков. Сталин. Вспоминаем вместе. СПб.: Питер

Вы помните отмену крепостного права? Нет? Вы тогда не родились? Какие мелочи! Николай Стариков, например, родился только через 17 лет после смерти Иосифа Сталина и преспокойно дал своей книге о вожде подзаголовок «Вспоминаем вместе». То ли автор верит в реинкарнацию (и в прежней жизни его звали, скажем, Лаврентием Павловичем), то ли его память подверглась небезопасному воздействию: подобный феномен «имплантированных воспоминаний» известен по фильму «Вспомнить все» с Арнольдом Шварценеггером…

К счастью, уже в предисловии выясняется, что задействован третий вариант, наиболее безобидный с точки зрения медицины. Надпись на обложке — маркетинговый трюк для привлечения будущих читателей. На самом деле автор не собирается играть в Арнольда и намерен «описать Сталина через воспоминания тех, кто знал его лично». То есть, проще говоря, сделать компиляцию из мемуарных фрагментов, отбирая только те, которые составителю нравятся. Пообещав поведать нам «что-то новое об Иосифе Виссарионовиче», Стариков свое обещание сдерживает. Из книги мы узнаем, например, что генералиссимус «относился к людям по-человечески», «очень любил детей», был «самым гуманным», «заботливым и внимательным человеком» и вообще производил на мемуаристов «положительное впечатление» (те, чьи впечатления по каким-либо причинам были не столь положительными, мемуаров обычно оставлять не успевали).

Еще больше интересного мы узнаем о противниках Сталина, среди которых Михаил Тухачевский (имел договоренности «с германским Генштабом»), Михаил Кольцов (был «звеном связи между зарубежными троцкистскими центрами и оппозицией внутри страны») и конечно же сам Лев Троцкий — «представитель мировой банкирской закулисы в руководстве СССР». Вы вот знаете, что финны в случае победы над СССР собирались прямо из Хельсинки назначить «русское правительство» и поставить во главе Троцкого? А Стариков знает. Вы в курсе, что «англичане организовали русскую революцию», а позже неким образом (с помощью гипноза? икс-лучей? английской соли?) уговорили Гитлера напасть на СССР? А вот Стариков в курсе. Для него хуже Троцкого и Черчилля, наверное, только Хрущев и Николай Сванидзе: первый из них если и не отравил генералиссимуса лично, то уж точно «был в числе организаторов этого преступления», а второй наверняка бы участвовал в травле Булгакова, кабы родился лет на пятьдесят пораньше. Под впечатлением от гипотетических злодеяний Николая Карловича автор книги ни разу не написал его фамилию с большой буквы: только с маленькой и только в кавычках…

Вам смешно? Ну и зря: в рейтинге продаж раздела «История России» столичного магазина «Москва» книга Старикова (тираж 20 тысяч экземпляров) занимала второе место. На девятом месте — книга Н. Хохлова «Сталин смеется: Юмор вождя народов», а в первой сотне есть еще три книги о вожде — «Сталин. Личная жизнь» Н. Власика и А. Рыбина («о том, как он работал и отдыхал»), «Добрый дедушка Сталин» А. Богомолова («что, как и с кем кушал товарищ Сталин? Как проходили дискотеки на «ближней даче»?») и «Иной Сталин» Ю. Жукова (сюрреалистический труд о Сталине — борце с партократией).

Стариков неплохо зарабатывает на Сталине и его врагах, но и другим не мешает обрабатывать ту же общую делянку. В стране, где власть уже вполне освоила сталинскую теорию, но еще не решается приступить к практике, спрос на «отца народов» по-прежнему велик, а рынок на него реагирует по законам капитализма. Сталинские усы, френч, трубка, черный юмор, жестокость, террор — все стало окупаемым брендом. Пенку снимают производители эзотерики («Оккультный Сталин» А. Первушина), эротики («Обнаженные для Сталина. Советская фотография 1920–1940 годов»), путеводителей («Ближняя дача Сталина» А. Шефова, С. Девятова и Ю. Юрьева), трудов по медицине («Как лечился Сталин» И. Святской) и ненаучной фантастики («Звездолет «Иосиф Сталин». На взлет!» Владимира Перемолотова). Хотите играть? Вот электронная игра «Сталин против марсиан» (296 рублей). Хотите сувениров? Вот футболка «Сталин. Был культ, но была и личность» за 500 рублей («Классический покрой и стиль в сочетании с уникальным спортивным материалом»), подстаканник никелированный «Сталин» (Тула, 2459 рублей), набор матрешек «Сталин», 1208 рублей («высота главной матрешки 16 см. Изготовлены из липы. Ручная роспись»). И так далее — любой каприз за ваши деньги.

Вся эта сталиниана на потоке выглядит очень противно, но… Наверное, Сталин надеялся, что после его смерти его дело будет продолжено. Возможно, он опасался, что удавка ослабнет. Но он уж точно и представить себе не мог, что его самого, защитника казарменного социализма и врага свободного рынка, Стариков с компанией доброхотов однажды превратят в ходовой рыночный товар…

Если вы хотите знать, как выглядит историческое возмездие, то примерно вот так.

Сторожа братьям нашим

Дмитрий Володихин, Геннадий Прашкевич. Братья Стругацкие. М.: Молодая гвардия

Формально у этого сочинения два равноправных соавтора, но вдумчивый читатель, осиливший книгу до конца, без труда догадается, что второго по алфавиту тут, пожалуй, и впрямь держат на вторых ролях. Судя по тексту, личный вклад новосибирца Геннадия Прашкевича свелся к нескольким скромным и сугубо мемуарным фрагментам, а стало быть, семидесятилетний патриарх сибирской фантастики в этом тандеме оказался не то доверчивым «свадебным генералом», выставленным напоказ, чтобы добавить книге респектабельности и приманить к кассе поклонников его музы, не то небескорыстным зицпредседателем Фунтом, которого ввели в проект лишь для того, чтобы потом было кому разделить ответственность за содеянное.

Таким образом, фигура первого из авторов, столичного историка и литератора Дмитрия Володихина, не может не привлечь особого внимания. Фактура уж больно экзотическая: участник «Русского марша», член Центрального совета движения «Народный собор», экс-редактор патриотического журнала «Свой», автор книги «Убить миротворца», пламенный пропагандист ксенофобского учебника истории Вдовина и Барсенкова, сторонник введения цензуры в СМИ, борец с атеизмом, ратующий за привлечение «зарвавшегося ученого, физика Виталия Гинзбурга к уголовной ответственности за возбуждение религиозной вражды» (с судом, впрочем, ничего не вышло: нобелевский лауреат умер). Володихин — истовый державник и националист в одном флаконе, такая вот взрывная амальгама.

Едва только весть о скором выходе жэзээловского тома просочилась в Интернет, любители фантастики пришли в замешательство: мол, дяденька, случайно, дверью не ошибся? Вряд ли бы кто-то особо удивился, узнав, что Володихин выпускает в свет жизнеописание Малюты Скуратова, Пуришкевича или Кальтенбруннера. Но Стругацкие? Хм, нонсенс. Слишком уж непомерна идеологическая дистанция между изобразителем и изображаемым. Это ведь почти все равно что представить себе объективную биографию персонажа романа «Трудно быть богом», дона Руматы Эсторского, написанную его антагонистом — предводителем серой стражи и вождем черного ордена доном Рэбой (который, заметим в скобках, биографию Руматы внимательно изучал — но вовсе не с целью ее популяризации). То есть чисто теоретически можно было допустить, что орел наш дон Рэба вдруг поднимется над личными пристрастиями и признает неоспоримые заслуги Руматы перед Арканарским королевством, однако верилось в это с трудом. Тем более что еще памятна интернет-дискуссия, в ходе которой одна истеричная дама, уязвленная тем, что, мол, Борис Стругацкий политически «неверно» применяет свой талант, гневно призывала организовать для мэтра нечто вроде инквизиции — «взять носителя таланта и долго бить его мордой об стену». Столь гуманное предложение будущий соавтор жэзээловской книги о братьях Стругацких комментировал таким вот образом: «Забавно было бы как-нибудь посмотреть на подобную экзекуцию…»

К сожалению, наихудшие ожидания любителей НФ оправдались: пересилить свои фобии и сохранить объективность Володихин не сумел — с тем же успехом он мог бы попытаться (говоря словами персонажа Стругацких) натянуть фрачную пару на осьминога.

Разумеется, автор книги не идет по традиционному для оппонентов Стругацких пути, то есть не развешивает пудовые ярлыки (те, что некогда были на вооружении у рецензентов журналов «Молодая гвардия» или «Молодой коммунист»). И времена другие, и название серии включает как-никак слово «замечательный» — с ярлыками особо не разгуляешься. Так что вместо откровенных злобствований в ход идут издевка и ирония — вроде бы над читателями Стругацких (которых-де будет «неистово любить советская интеллигенция»), но на самом деле над самими авторами. К 2011 году о творчестве братьев-фантастов написано уже немало, однако Володихин привлекает источники с большим разбором: если оппонент принадлежит к «чужому лагерю», на нем можно оттоптаться, а если он свой, «идейно близкий», то его лучше не трогать. Можно, скажем, показательно пнуть малоизвестную статью о «Жуке в муравейнике» Майи Каганской (чьи аргументы, увы, скорее полемически-остроумны, чем точны; «людены» в повести — кто угодно, но только не евреи), но, когда националист Константин Крылов взбаламучивает весь Рунет дикой статьей о том, что-де профессор Выбегалло из «Понедельника…» — еврейская карикатура на истинно русского ученого, Володихин об этом протуберанце не упоминает ни единой строчкой. Оно и понятно. Зачем выставлять идиотом единомышленника?

Кстати, о единомышленниках. Том о Стругацких в серии «ЖЗЛ» должен был выйти еще четыре года назад, причем в ту пору фамилии Володихин и Прашкевич не упоминались вовсе: договор был заключен с Антом Скаландисом (Антоном Молчановым), но книга в данной серии так и не была опубликована. Скаландис, собравший богатый фактический материал, имел неосторожность следовать биографической канве и посвятил десятки страниц кафкианским перипетиям борьбы героев с тогдашними молодогвардейцами за книжное издание «Пикника на обочине». И когда нынешние молодогвардейцы — то есть потенциальные издатели книги! — предложили биографу не нагнетать страсти и не зацикливаться на темном прошлом ради светлого будущего, Скаландис не послушал доброго совета и оставил в книге всю историю противостояния Стругацких охранителям и антисемитам из издательства ЦК ВЛКСМ. В результате семисотстраничный том перекочевал в «АСТ», а в серии «ЖЗЛ» возникла вакансия, каковая три года спустя и заполнилась аккуратным томиком вдвое меньшего объема. О том, как «МГ» целых восемь лет методично издевалась над любимым детищем братьев-фантастов, в новой книге тоже рассказано, а как иначе! Щекотливой теме уделили, в общей сложности, страницы три…

Провозглашая отказ от конспирологии, Володихин на деле аккуратно придерживается этого подхода, расписывая все замеченные — чаще домысленные — «фиги в карманах» Стругацких. Чего стоит, к примеру, авторский совет вырезать из «Трудно быть богом» семь монологов и один диалог, чтобы составить (!) некий философский трактат. Или утверждения о том, будто в названном романе «между Традицией и фашизмом поставлен знак равенства». Или подробное обсуждение заведомо нелепого слуха о том, что-де в 60-х годах Стругацких приняли в масонскую ложу. Автор делает всё, чтобы маргинализовать своих героев, превратить их в природных разрушителей-ниспровергателей без руля и ветрил, в неких гуру для безбашенной «демшизы» (уже после выхода книги Володихин назовет знатоков творчества писателей «безумцами» — и это весьма показательно).

Методика принижения, вплоть до уничижения, главных персонажей книги у Володихина проста: о лучших, едва ли не самых популярных произведениях Стругацких надо упомянуть почти вскользь, зато побольше места уделить ранним, слабым, недоделанным вещам, некоторые из которых в свое время вообще не были опубликованы и вошли только в новейшие ПСС. Недаром явно ученической повести «Пепел Бикини» (написанной вообще без участия Бориса Натановича) или «Дням кракена», оставшимся в черновиках, в книге уделено едва ли не столько же места, сколько замечательным повестям «Понедельник начинается в субботу» и «Сказка о Тройке». И если Стругацкие, к примеру, сами исключают главы «Беспокойства» из окончательного текста «Улитки на склоне», заменив их другими, Володихин будет упорно делать вид, что оба варианта, сильный и слабый, абсолютно равноправны… Нет, конечно, в малотиражной академической монографии такой подход вполне допустим, однако книги ЖЗЛ заведомо предназначены не для узких специалистов. Да и сам Володихин признавал, что его сочинение в первую очередь адресовано неофитам, а не знатокам: «Мы постарались сделать текст понятным и привлекательным для массовой аудитории».

Старания стараниями, но… «Ни единой мысли. Пересказ текстов для тех, кто в жизни Стругацких не открывал, и «разбор» на уровне среднего школьного сочинения» — такую нелестную оценку книге дал литературовед Михаил Назаренко. Вердикт суров, но его трудно оспорить. Все, что касается собственно биографии героев, взято из всем очевидных источников (опубликованных писем Стругацких, «Комментариев к пройденному» Бориса Натановича, упомянутой книги Скаландиса и др.) и скреплено «техническими» вставочками, а вместо литературоведения читателям явлена в лучшем случае нудноватая публицистика (как в главе об «Улитке на склоне») и школьная арифметика («число прилагательных уменьшилось, зато вырос процент глаголов»), а в худших — перлы типа: «Передавать душу» напрямик, поставив «камеру» в головном мозге и близ сердца, авторы больше не пытаются». Аналитику подменяют эмоциональные всхлипы, отмеченные восклицательными знаками: «Чем была тогда фантастика? Да манной небесной, водой живительной!», «И треснули идеологические обручи!», «В этих описаниях тоже виден уже писатель!», «Культовая вещь, подлинная наука, безоговорочное попадание в «яблочко»!», «Обычные люди… Но как они хороши!», «Какие полнокровные образы, какая жизнь в людях, какая игра характеров!», «Победят жажда жизни, ее вкус, сияние, трепет!», «Восторг! В таком обществе хочется жить!».

Стилистика книги разнообразием не отличается: либо это унылый совковый новояз («Активно и последовательно занимался делами Информбюро Совета рабочих и солдатских депутатов»), либо это цветастый волапюк: «о бесконечно более сложных вещах», «человек, сердцем приросший к творению Стругацких», «немилосердно тыкают читателя в тезис», «либерализация шибала фонтаном» и т. п. О непростых взаимоотношениях Стругацких со своим знаменитым польским коллегой сказано так: «Лем не раз наезжал на Аркадия Натановича». Круто! Правда, мы так и не узнаем: носил ли автор «Соляриса» малиновый пиджак и золотую цепь? Раскидывал ли пальцы веером?

Книга пестрит ошибками: одни те же цитаты дублируются в нескольких местах, повесть «Путь на Амальтею» перепутана с «Пикником на обочине», XX съезд КПСС — с XXII, Петроград — с Петербургом. В одном месте читателю безапелляционно объявляют, что Антон из «Трудно быть богом» — это Антон из «Попытки», а через сотню страниц говорится о том же самом, но уже в осторожно-предположительном ключе. Начальная фраза из Мелвилла «Зовите меня Исмаэль» тут почему-то выглядит как «Зовите меня Израэль» (сетевые комментаторы ядовито предположили, что у националиста Володихина, мол, оговорочка по Фрейду). Примеры можно множить, но стоит ли? И так понятно: «Молодая гвардия» выпустила в свет продукт столь некондиционный, что впору, вслед за авторами самой книги, удариться в конспирологию. Отчего издатели заключили договор с Володихиным — автором, который сроду не писал современных биографий? Почему у книги элементарно не было редактора? Не соблюдался ли принцип «чем хуже, тем лучше»? Что, если «МГ» выпустила подобный бестолковый опус нарочно — в отместку своим давним и последовательным недругам братьям Стругацким?

Тогда, конечно, затея вполне удалась и тайная цель достигнута.

Короче, Бертик!

Лоран Сексик. Эйнштейн. М.: Молодая гвардия

Альберт Эйнштейн умер в 1955-м, а четыре года спустя в серии «Жизнь замечательных людей» издательства «Молодая гвардия» вышла его обстоятельная биография, написанная Владимиром Львовым. С той поры в мире много всякого произошло. Запустили в космос Гагарина. Возвели Берлинскую стену. Застрелили Кеннеди. Победили полиомиелит. Научились пересаживать сердце. Прогулялись по Луне. Присудили академику Сахарову Нобелевскую премию мира. Вторглись в Афганистан. Изобрели нейтронную бомбу. Лишили Сахарова советских наград и сослали в город Горький. В серии «ЖЗЛ» издали еще не меньше сотни биографий — революционеров, писателей, полководцев. И хотя книга Львова стала библиографической редкостью, в списке очередников Эйнштейна не было.

Потом вернули Сахарова из Горького, разрушили Берлинскую стену, вывели войска из Афганистана, переименовали Горький обратно в Нижний Новгород и присудили фильму «Титаник» 11 «Оскаров». Во всем мире переиздавалось множество биографий Эйнштейна — Зелига и Гернека, Кларка и Фримана, Фойера и Брайена, — но «Молодая гвардия» к создателю теории относительности интереса не проявляла. Уже доказали теорему Ферма, изобрели виагру, ввели в обращение евро, сделали общедоступным Интернет, смастерили адронный коллайдер и пополнили серию «ЖЗЛ» биографиями Буденного, Блаватской, Громыко, генсека Черненко и короля Артура. Однако до автора формулы E=mc^2 издательские руки тут по-прежнему не доходили. И вот наконец через 53 года после публикации книги Львова в перечне молодогвардейских новинок возникло сочинение француженки Лоран Сексик — второе по счету здешнее жизнеописание Эйнштейна.

Поскольку в мире все относительно, никуда не деться от «количественного» сравнения свежеизданной книги с прочими жэзээловскими томами. Тем более что помимо традиционной серии появилась еще «малая», и главной издательской тайной стал принцип отбора: кто выйдет в стандартном формате, а кому хватит и уменьшенного. Каков критерий? Заслуги персонажа перед человечеством? Степень замечательности в баллах? Положительная характеристика от профкома? Справка о моральной устойчивости? Наличие (отсутствие) правительственных наград?

Загадка не разгадана. На фоне солидных томов жизнеописаний Андропова (434 страницы) или Брежнева (624 страницы) худенький карманный Эйнштейн заметно проигрывает, а уж в обществе гигантов мысли типа Распутина (896 страниц) и тем более Сталина (938 страниц) нобелевский лауреат попросту выглядит крошкой Бертиком. Но будем справедливы: в лилипутской компании новинок 2012 года он смотрится не так уж плохо. Скажем, на десяток страниц обгоняет Малюту Скуратова. И на целых пятнадцать — другого своего малосерийного собрата, Локсли из Шервуда по кличке Робин Гуд.

Открыв книгу Лоран Сексик, вскоре понимаешь, что любимый жанр француженки — телеграмма. «Он спасен. Альберту пятнадцать». «Он теперь мужчина. Он свободен». «Он раскрывает окно. Дышит полной грудью». «Эйнштейн прав. Ньютон пал. Новость распространилась в мгновение ока». «Альберт несчастлив. Его душа рвется на части». «Слухи верны. Эйнштейн не считал верность добродетелью». «Эйнштейн жил во лжи. Он лгал своей супруге Эльзе. Обещал золотые горы своим любовницам». И так далее. Если все время творить в телеграфном стиле, можно вогнать 76 лет жизни гения не только в книжку-маломерку, но даже в формат инструкции по эксплуатации игровой приставки Sega. Впрочем, порой у биографа просыпается желание сочинять «художественно», и тогда телеграммы расцвечиваются беллетристическими штампами: «вся его жизнь пронеслась перед ним», «сколько бурь над ним пронеслось, сколько пылких ударов отбило сердце», «некий свет озарил его сердце», «на него нахлынули воспоминания», «в его мозгу закипала буря», «идеи с бешеной скоростью развиваются в уме Эйнштейна». Нельзя преуменьшить и вклада переводчицы Екатерины Колодочкиной: «передовая страна может впасть в такой беспредел», «чувство интеллектуального восхищения к преподавательскому составу», «незабвенные взрывы хохота», «интересы Альберта простирались дальше, чем под юбки девушек».

Героем давней книги Львова был гениальный ученый. У Сексик пылкий пророк-бабник со светом в сердце и бешеной бурей в мозгах больше смахивает на персонажа бульварного романа. При этом читателя не покидает чувство, что в «МГ» не слишком опечалены такой метаморфозой. Сделав паузу длиной в полвека, издатели «ЖЗЛ» нашли то, что давно хотели. Да еще и в деньгах сэкономили: выпустили книгу на французский грант…

В одном из эпизодов, где говорится о столкновениях главного героя со своими научными оппонентами, промелькнет фраза: «Эйнштейн стал естественной мишенью для молодой гвардии». И возникнет вдруг странное чувство, что корректор просто забыл поставить в нужных местах кавычки.

Часть пятая

Герои этой книги — о ее авторе

«Арбитман? Вы меня ругали, я помню!»

Эдуард Лимонов

«Появись сейчас Достоевский, он немедленно стал бы предметом насмешек Шендеровича или Арбитмана».

Захар Прилепин

«За душой у него, кроме хронического антикоммунизма, собранных с бору по сосенке баек да стиля провинциального журналиста, ничего нет».

Сергей Лукьяненко

«Я не читала ни его критических статей, ни прозы. И, честно говоря, не хочу… Я убеждена, что злой человек никогда ничего хорошего не напишет».

Полина Дашкова

«Он оскорбил меня совершенно несправедливой и грязной рецензией… Был у меня сильный позыв плюнуть ему в рожу, но он так беспомощно улыбался, что сил у меня не достало, и я плюнул только на грудь».

Михаил Веллер

«Он про меня написал совершенно разносную статью еще в 1993 году. То есть он понял. Он очень рано понял, с кем имеет дело».

Дмитрий Быков

Content

Роман Эмильевич Арбитман
Антипутеводитель по современной литературе
99 книг, которые не надо читать

Предисловие автора

Часть первая Подставное тело

Акунин во мгле

Главное, чтобы костюмчик

Защитник в нападении

Странная история мистера А. и сударя Б

Пиранья № 16

Крайне безмерно и страшно красиво

Динозавры в пиджаках

Ну и рожа у вас, товарищ Гитлер!

Глупый пиндос злобно прячет

Подставное тело

И не допито темное пиво

Наш паровоз, назад ползи!

Бес денег

Прозектор перестройки

Бриллиантовый дым

Мы пробьем все стены в мире

Карету им, карету!

Мачо в чепчике

Любить по-немецки

Экстаз в киловаттах

Попки времен застоя

Кладбищенское беспокойство

Многотиражка

Увезу себя я в тундру

Сами посудите

Суррогат начинает и выигрывает

Борьба поганцев с венценосцами

Часть вторая Куда уехал жрец

Домик со скелетами

Куда уехал жрец

Второе первое лицо

Червонец — не деньги

Масонские козни колобка

Право на труп

Вселенская жопотень

Путеводитель по Атлантиде

Апгрейд Перельмана

Толстый и тонкий

Старые карты ада

Художник на поле брани

Дырка в шинельном сукне

Созвездие большой жратвы

Тут помню, тут не помню

Сбрось муму с поезда

Уронили в речку мячик

Ты черная моль, ты летучая мышь

Битва за теремок

Концерт для диктофона с оркестром

Натуристый и корябистый

Блистающий блин

Укротитель болотного чудища

Иосиф и его братва

Нам вождя недоставало

Начала и концы

Бабы Копра

Достаньте меня из-за плинтуса

Гвозди бы делать для этих людей

Аллес капут

Хухры-мухры

Кавалер приглашает дам

Часть третья Истинно говорю вам, уроды!

Абырвалг товарища Бульбы

Всемирный заговор кактусоводов

Истинно говорю вам, уроды!

Двенадцать друзей Веллера

Жжануда

Жалобная книга

Чайка по имени Евгений Валерьевич

Затупленный ножик

Бедный Rюrик!

Двойной Ёбургер

Во френче и парче

Цирк уехал, шоу продолжается

Неугомонный дедушка

Старик савенко

Право на трехразовое питание

О празднике зачисток

«Евгений, что ты обещал Саддаму?»

Хазары из Простоквашино

Вас уже сосчитали

Теперь мы знаем, из какого сора…

Часть четвертая Вкус специфический

Затоваренная строчкотара

Это ваша голова, гражданин доуэль?

Харкнул в суп, чтоб скрыть досаду

Вот уж действительно пропасть меж нами легла

И папу Римского — тоже он!

Приехали

Герой поэмы без героя

Разнообразные не те

Старый дуб на новых рельсах

Малыш и Капсюль

Никто никуда не ползет

Занимательная математика

Ностальгический пигмалион

Ты пришел усталый из разведки

Перейти границу у реки

А глаза добрые-добрые…

Вкус специфический

Свободно конвертируемый вождь

Сторожа братьям нашим

Короче, Бертик!

Часть пятая Герои этой книги — о ее авторе