Энн Брашерс

Последнее лето — твое и мое

Папочке с любовью

Никому не дано свыкнуться с первыми обидами — никому, кроме Питера. Он частенько с ними сталкивался, но всегда забывал. Полагаю, в этом состояло его главное отличие от прочих людей.

Дж. М. Барри

Глава первая

ОЖИДАНИЕ

Алиса ждала Пола на паромном причале. Вчера он оставил ей на автоответчике маловразумительное сообщение, в котором говорилось, что он прибудет на дневном пароме. Это вполне в его духе — не уточнить, в час двадцать минут или в три часа пятьдесят пять минут. Алиса долго всматривалась в расписание парома, пытаясь угадать мысли Пола.

Ругая себя, Алиса вышла на причал к часу двадцати, зная, что Пола там не будет. Она убеждала себя, что никого здесь не ждет, и лишь мельком взглянула на лица людей, покидающих судно. Босоногая, она сидела на дальней скамье, положив на колени книгу, чтобы не пришлось ни с кем говорить. «Знаю, тебя здесь не будет, так что нечего воображать», — мысленно говорила она Полу. И хотя Алиса не сомневалась, что контролирует свои мысли, Пол словно дразнил и подначивал ее.

Ко времени прибытия парома в три пятьдесят пять Алиса подкрасила губы и поправила прическу. Следующее судно должно было прийти только в шесть десять, и хотя Пол вполне мог опоздать на так называемый дневной паром, он вряд ли считал шесть часов десять минут дневным временем.

Не слишком ли часто Алиса думала о его мыслях? Она чересчур серьезно воспринимала его слова, помня о них даже тогда, когда сам он давно о них забывал.

Одно дело — стараться думать его мыслями, когда он был рядом, когда его слова час от часу приобретали для нее новый смысл и подтверждали ее собственные мысли. Но три года молчания дали волю ее воображению. С одной стороны, все стало сложнее, с другой — проще. Она стала свободнее обращаться с его мыслями, сделав их своими, обдумывая их в свое удовольствие.

Его не было два лета. В голове не укладывалось, как он мог так поступить. Без него время становилось призрачным. Чувства тускнели, иногда пропадая вовсе. Вспоминать было нечего. Ничего нового не было в том, что она в одиночестве сидит на деревянной скамье у причала, ожидая появления Пола. Наверное, она всегда его ждала.

Но когда он уезжал, она не могла вспомнить его лица. Каждое лето он возвращался с тем самым лицом, которое ей было не вспомнить.

Алиса рассеянно смотрела на людей, которые приходили на причал, уходили с него, ждали здесь кого-то. Она махала рукой знакомым. В основном это были друзья ее родителей. Она чувствовала, как ветер обдувает горящие от солнца плечи. Алиса медленно провела большим пальцем по рейке скамьи, думая, что занозит его, но под ноготь набились только плесень и трухлявое дерево.

Когда дело доходило до ожидания, Райли всегда находила, чем себя занять. Пол был лучшим другом Райли. Алиса знала, что Райли по нему скучает, но та говорила, что не любит ждать. Алиса тоже этого не любила. Никто не любит. Но Алиса была младшей сестрой. Она и не представляла, что если тебе что-то не нравится, то делать этого не надо.

Она заметила маленький белый треугольник на фоне бухты — это был паром. До этого момента Алиса не вела счет времени. Только теперь она поняла, как же долго не было судна! Но вот оно появилось, быстро обретая знакомые очертания.

Не в силах совладать с собой, Алиса вскочила со скамьи, забыв на ней книгу. Будет ли он там, на пароме? Она стащила резинку с волос и натянула на бедра майку. Ей хотелось и не хотелось, чтобы он видел всю ее и в то же время не видел ее вовсе. Трудно было оправдать ее надежды.

Алиса начала приплясывать на месте, обхватив талию руками. Она не заметила, как к ней подошла одетая в розовый саронг[1] женщина средних лет — та, что вела занятия йогой в группе, которую посещала мать Алисы.

— Кого ты ждешь, Алиса?

Сейчас даже такой дружелюбный вопрос показался Алисе грубым.

— Никого, — неловко соврала она.

Загорелое лицо женщины было для Алисы столь же знакомо, как и плетеный диван на террасе их дома, но ее имени она не знала. Зато она знала, что пуделя дамы зовут Альберт и что в ее группе йоги часто поют мантры. Тогда она была ребенком, а в таком месте детям необязательно знать имена взрослых, хотя взрослые всегда знали имена детей. На острове отношения для ребенка с окружающим его миром строились асимметрично, а изменить их было почти невозможно. Взрослый сохранял те же отношения с людьми, которые у них складывались в детстве.

Женщина взглянула на ноги Алисы и тут же все поняла. Садясь на четырехчасовой паром, человек надевает обувь. Алиса в смущении стала проталкиваться к грузовому отсеку, словно ей там что-то понадобилось. Ложь давалась ей нелегко, а сейчас эта ложь невольно сблизила ее с той женщиной. Она предпочла бы лгать людям, которых знала по имени.

Не в силах смотреть на корабль, Алиса снова уселась на скамью, скрестив руки и наклонив голову.

Алиса жила в небольшой деревне на острове со своими обычаями. Летом его обитатели жили по принципу: «Никаких ключей, никаких кошельков, никакой обуви». Автомобилей тоже не было, и никто не запирал домов — во всяком случае, в старые времена. На острове был один супермаркет — «Уотербай», где мало что продавали, кроме конфет и рожков мороженого, где отпускали в кредит только на имя и не принимали наличных. Туфли на ногах означали, что человек только что приехал, уезжает или ходит на теннисный корт. Это правило действовало везде, начиная с яхт-клуба и заканчивая вечеринкой. Было какое-то местное щегольство в том, чтобы не бояться занозить огрубевшие ступни на дощатых настилах. И дело не в том, что кого-то занозы могли миновать — они были у всех. Просто каждый ребенок на острове знал, что об этой мелочи не принято было говорить. К концу лета ступни Алисы были испещрены черными следами от заноз, но постепенно они исчезали. Совершенно непонятно было, куда деваются занозы. Как сказал ей однажды просвещенный семилетний мальчик по имени Сойер Бойд: «Они впитываются».

Через этот паромный причал проходили дела каждого островитянина, причем подчинялись они ритмам и иерархии, которые существовали только здесь — на острове. Вы видели, как люди приезжают, уезжают и ждут. Вы видели также их сложенный на причале скарб, пока его не загружали в фургон и не увозили домой. Вы знали все: даже кто покупает какую туалетную бумагу. Алиса привыкла считать, что двухслойная бумага говорит о роскоши больше, чем сумка или туфли. Каждый знал, что пассажиры с сумками от «Фэруэй» и обоями едут отсюда в «Уотербай» или «Солтер». Направлявшиеся в городок Кизмет всегда везут с собой пиво.

Автомобиль охранял частную жизнь. Не имея его, человек большую часть времени проводил на людях. Куда и с кем вы идете, кого ждете на причале, для кого прихорашиваетесь. Здесь вы были на виду, но в то же время в безопасности.

На острове не было машин. Их отсутствие давало пищу для утопических умозаключений. «Откажитесь от машин — и тогда вам не грозят глобальное потепление, нефтяные войны на Ближнем Востоке, ожирение да и преступления тоже», — любил повторять отец Алисы.

Паром придавал приездам и отъездам особый смысл. Взрослые постоянно путешествовали туда-сюда, однако было много летних сезонов, когда Алиса с Райли приезжали и уезжали лишь однажды. Приезжали бледнолицые и робкие, постриженные на лето вперед, с нежными ступнями. Уезжали загорелые, с обветренной веснушчатой кожей, спутанными волосами; огрубевшими подошвами, напоминающими автомобильные покрышки, и развязными манерами на грани с грубостью.

Она помнила приветствия при встрече, но гораздо лучше помнила прощания. По традиции в конце лета каждый, кто оставался на острове дольше других, вместо того чтобы махать вслед отплывающему парому, прыгал в воду.

Услышав гул прибывающего корабля и плеск волн у свай причала, Алиса шагнула на деревянный настил перед собой.

Вместо того чтобы ждать, она предпочла бы приезжать. И скорее согласилась бы уезжать, чем оставаться, но ее желания никогда не исполнялись. Ей оставалось ждать и нырять вслед уходящему парому.

Паром чем-то напоминал машину времени или космический корабль, который всегда курсировал по одному и тому же маршруту, то и дело подхватывая попутчиков, увешанных парусиновыми сумками.

Когда уродливые прибрежные дома южной оконечности Лонг-Айленда уступили место темной соленой воде, на верхней палубе показался Пол, обдуваемый влажным ветром.

Едва ступив на борт парома, человек начинал ощущать вязкость воздуха. А сейчас Пол стоял на палубе, и волосы его развевались на ветру. Он представлял себе, как Алиса шарит в рюкзачке в поисках резинки для волос. Он вспоминал, как она держала во рту заколку или ленточку, чтобы подвязать волосы. В те времена у самого Пола была короткая стрижка. Хотя раньше он восхищался ее умением подвязывать лентой волосы на ветру — а какого мальчишку не завораживают девчоночьи ленты, — ему это и казалось лишним. Теперь и у него были длинные волосы.

Первым показался обелиск Роберта Моузиса, вслед за ним — «долговязый» маяк, рядом с которым любой другой был бы коротышкой. Любишь то, что хорошо знакомо — Пол это прекрасно понимал.

Она придет. Если она все та же Алиса, то придет. А вот если и Райли не изменилась, то та не придет. Поскольку Пол позвонил заранее, то, если Алиса не придет, это будет что-то значить. Он немного сожалел о том, что позвонил. Его раздражал этот привычный спектакль, но он не мог вот так, вдруг, после долгого отсутствия, предстать перед Алисой.

Пол вполне допускал, что она могла не проверить автоответчик, но помнил о ее внимании к сообщениям. Словно она всегда ждала хороших или плохих вестей.

Но вот перед его глазами появилась старая, более живописная часть острова, которую бухта словно изрыгнула из себя как раз к его прибытию. Он различил широкий извилистый рукав причала. Увидел на нем фигурки людей. Пол знал, что Райли осталась прежней. По тем письмам, что она ему писала, он мог судить, что по виду и манере вести разговор она не изменилась. А вот мысль об Алисе, которой исполнился двадцать один год, его страшила.

Будут ли на причале их родители? Сможет ли он выдержать их натиск на узком клочке суши, выдающемся в океан?

Вот постепенно очертания домов выросли и стали более четкими. Лица людей на причале выжидающе повернулись к кораблю. Поначалу они казались размытыми кругами. Пол оторвался от скамьи, стал разминать ноги. Почувствовал, как вспотели пальцы, сжимающие шнурки вещевого мешка.

Еще не тронувшись с места, он стал вглядываться в лица. Самыми знакомыми были лица людей постарше. Тот ловкий шулер с коком — как же его зовут? Сутулый парень, отвечающий за пожарные машины, загорелая дама с собачкой под мышкой. Клубный профессионал, Дон Ронтано, с поднятым воротничком накрахмаленной рубашки поло, который так умело обходится с одинокими дамочками. Узнать детей было невозможно, а молодых и людей среднего возраста пристально рассматривать Пол опасался. Неужели у нее так сильно потемнели волосы? И фигура превратилась в такую вот?

Нет, конечно, нет. Когда приближаешься с большого расстояния на скорости, то узнаешь человека по манере стоять, по особым, не выразимым словами чертам. А то, что он видел, не имело и не могло иметь к ней никакого отношения. Может быть, она не пришла. Или ее просто нет на острове? Но что могло помешать Алисе прийти?

Была видна еще одна фигура — девушка, как ему показалась, она сидела на скамье, поджав под себя ногу. Но она сидела к нему спиной и, в отличие от прочих, не повернула лица к парому.

Он принялся вновь разглядывать небольшую группу людей, опасаясь, как бы глаза не выскочили из орбит. Что, если она стала совсем другой? Что, если придется отбросить свое прежнее представление о ней?

Пока паром причаливал, сидящая девушка встала. Развевающиеся на ветру волосы спрятали от него ее лицо. Может быть, именно поэтому даже вблизи Пол продолжал считать ее незнакомкой.

В течение нескольких секунд он, то волнуясь, то успокаиваясь, внимательно рассматривал девушку, чувствуя, как в нем начинают звучать давно умолкнувшие струны. Он словно ощущал бешеный ток нейронов в том отделе мозга, что отвечает за восприятие настоящего, но также и в той его части, что связана с памятью.

Не исключено, что именно по этой причине в тот момент, когда он ее узнал и в то же время не мог узнать, и произошла эта странная перегрузка. На него нахлынули мысли и чувства, которым он не должен был поддаваться.

— Привет, — сказал он ей.

Она обняла его, прижавшись щекой к его плечу и повернув лицо к маяку. Таких вещей они раньше не делали. Сделала она это не из желания приласкаться, а просто потому, что была не в силах на него смотреть.

На самом деле она не испытывала к нему ничего. Тело онемело, и все расплывалось перед глазами. В какой-то момент Алиса испугалась, что сердце выскочит у нее из груди, и отстранилась от Пола.

Наклонив голову, она указала на его сумку.

— Это все? — спросила она у сумки.

— Да, все.

Его слова прозвучали почти с сожалением. Ей захотелось заглянуть ему в лицо, но, поскольку он смотрел на нее, она этого не сделала.

Что с ней происходит? Ведь это всего лишь он. Тот же старина Пол. И все-таки не тот. Это самый незнакомый из всех незнакомцев — притом, что самый старый ее друг.

— Тяжелая? — услышала она свой голос.

— Нет. Все в порядке, — ответил он.

В его голосе ей послышались насмешливые нотки. Неужели он над ней смеется? Бывало, он этим грешил. Безжалостно смеялся и подтрунивал над ней. Но если он станет делать это сейчас, она просто умрет.

Она заранее решила, что на этот раз будет держаться с ним холодно. За то, что надолго уехал и забыл ее. «Ты забыл меня?» Ей хорошо удавалось злиться на него, когда он был далеко, но в его присутствии ничего не выходило.

Она решительно пошла вперед, он двинулся за ней следом. Миссис Маккей открывала свой фургон, а Конни, их бывший тренер по плаванию, стояла неподалеку. Стоит ей поднять голову, она увидит находящихся поблизости людей. Все они знали Пола. Узнают ли они его с этими длинными спутанными волосами и заросшим щетиной лицом?

Где же ее придуманные чувства, то, как она собиралась на него смотреть, как держаться? Где все те правильные слова, которые она хотела произнести? Ничего у нее не вышло.

— Пойдем поищем Райли, — сказала она помимо собственного желания.

Сердце радостно забилось. Вот чем они могут заняться. В таком случае во всем этом есть смысл.

Она предложила ему велосипед матери, а сама села на свой. Уложив вещевой мешок в корзину, Пол с ловкостью истинного островитянина завихлял впереди нее вверх по узкому дощатому настилу. Бывало, он ездил одновременно на трех велосипедах. Умел управлять рулем без рук. Он был тогда ее героем-байкером.

Они поехали прямо к берегу океана. Почти не снижая скорости, он снял на ходу ботинки и носки. Потом остановился на лестнице у подножия дюны, а она, немного помедлив, с волнением оглядывала тот пляж, каким он стал сегодня.

В детстве они придумывали для пляжей десятки названий, как эскимосы для снежных пустынь, и все же хотелось придумывать еще и еще. Широкий пляж с белоснежным песком, поблескивающим бирюзой, дети прозвали Тортолой, по имени острова в Карибском море, куда Пол ездил с мамой. На такой пляж они смотрели свысока. Пляж Райли, известный также под именем «Берега борьбы», был таким местом, где песчинки кололи кожу, как стекло, а рваные волны прибоя яростно накатывали на берег. Пляж Алисы попадался очень редко; на нем бывали маленькие запруды.

Сегодня Алисе хотелось увидеть тот берег, который всегда нравился Полу, то есть пляж Пола — хрустящий песок, приносимый низкой приливной волной, крутой откос к воде и подходящий к самому берегу легион упругих зеленых волн. Каким привычным ей казалось хотеть то же, что и он. Это по крайней мере не изменилось.

Однажды Пол сказал ей, что берег похож на него, потому что меняется каждый день, но при этом не делает прогресса. Позже она припоминала свои размышления о том, что нормальный человек вполне может начать с того, что сравнит себя с берегом.

Алиса откинула волосы назад, думая о том, что этот берег тоже нуждается в каком-то названии. «Психованный берег». «Скрежещущий берег». Песок здесь был гладким и ровным, зато прибой, волны которого косо наскакивали на берег, — диким. Пока Пол спускался по обвалившимся ступеням, Алиса придумывала предлог, чтобы не плыть с ним. Она смотрела в восточном направлении — туда, где в кресле спасателей сидела Райли, и над головой у нее развевался красный флажок с надписью «Плавать запрещается».

Пол направился отнюдь не в сторону Райли, а прямо к воде. Алиса, онемев от изумления, смотрела, как он одетым входит в воду. Потом он нырнул в водяную оливковую стену. Алиса с нетерпением ждала, когда его голова покажется из бурлящей пены, все крушащей на своем пути. Она взглянула на сестру, которая теперь поднялась в кресле, вытянув вперед шею и прижав руки к бедрам — в позе готовности спасателя.

Наконец-то метрах в двадцати впереди показалась голова Пола. Теперь он был за пределами прибоя, но его тем не менее порядком болтало.

Алисе было видно, как Райли говорит что-то другому спасателю, стоящему у помоста. Райли дважды просвистела в свисток.

— Выходите из воды! — завопила она, указывая на красный флажок. Потом процедила сквозь зубы: — Придурок!

Пол издали поднял руку и помахал ей.

Услышав громкий радостный вопль сестры, Алиса догадалась, в какой именно момент Райли его узнала. Райли бросила взгляд через плечо и увидела Алису.

Теперь можно было расслабиться и опустить свисток. Райли пожала плечами, Алиса в ответ улыбнулась. Перекрывая шум от свежих порывов ветра, Райли громко закричала:

— Похоже, Пол вернулся!

— Пусть там остается, — сказала Райли спасателю, своему помощнику. — С ним ничего не случится.

Она снова уселась на стул, продолжая следить за прыгающей по волнам головой. Она не собирается поддаваться на его уловку. Пусть тонет. Уж он-то ни за что не утонет.

В свое время Пол, исполненный решимости всегда быть лучшим, вместе с ней осваивал каждый этап обучения на спасателя. И хотя она никогда ему в этом не признавалась, но считала, что именно благодаря ему стала крутой. Она не пропускала вызовов на состязания — ведь надо было стараться победить Пола. А потом, когда настал день фактического экзамена — к тому времени чисто формального — и его заключительный этап, Пол не пришел. Позже она встретила его у паромного причала, но он лишь пожал плечами. От этого дня зависело его будущее, а он повел себя так, словно просто позабыл об экзамене.

Однако в первый официальный день на посту, когда ее, одетую в красную униформу, распирало от гордости, Пол появился вновь. В темноволосом мужчине, которого швыряло по волнам за линией прибоя, она не сразу распознала Пола. Живо вскочив со стула, с сильно бьющимся сердцем, Райли принялась свистеть и выкрикивать команды, одновременно подготавливая снаряжение.

Как только она выплыла с глубины и увидела, кто это, ей захотелось по-настоящему его утопить. В сердцах обругав его, она, с горящими от злости щеками, поплыла к берегу. Потом увидела на песке стайку озабоченных граждан и старшего спасателя, раздосадованного тем, что она бросила жертву на произвол судьбы. А в воде Пол продолжал разыгрывать свой спектакль. Что ей было делать? Она вернулась, чтобы спасти его задницу. Пока тащила Пола к берегу, Райли отвесила ему хороший подзатыльник. Впервые в жизни он непритворно поморщился от боли.

В детстве они с Полом были очень похожи. Она безо всякого усилия его понимала. Иногда они дрались. В третьем классе она повалила его на землю. В пятом классе он ударил ее о дверной косяк, и пришлось наложить на бровь шесть швов. После этого они не дрались, хотя она пыталась его спровоцировать. Она считала, что его останавливал ее шрам. Шрам ей нравился.

После окончания средней школы он стал слишком все усложнять. Иногда он по непонятным для нее причинам становился тихим и задумчивым. Она всегда считала, что, пройди он тест на спасателя, Пол был бы счастлив. Она в это искренне верила. Позже он присоединился к каким-то странным политическим группам и пытался организовать Центральный американский союз сборщиков фруктов, но те оказались чересчур ушлыми, чтобы купить что-то из того дерьма, что он пытался продать.

«Я приехал со всеми своими политическими взглядами, однако окружающие меня бедность и несчастья сводят их на нет, — писал он ей с фермы у Бейкерсвиля. — Вчера ночью, пока я спал, кто-то выкрал у меня из брюк бумажник. Чувствую всю нелепость своего положения».

Она не пыталась с ним спорить. «Надо было стать спасателем», — писала она в ответ.

И все же она действительно любила его. Поэтому, даже не принимая его устремлений, она переживала из-за его разочарований.

— Можешь меня подменить? — спросила она Адама Прайса.

Этот спасатель-дублер был моложе ее на шесть лет.

Он согласился, и она вскочила со стула. Испытывая хорошо знакомую радость, она подошла к воде и нырнула в океан, где сейчас не стал бы плавать ни один нормальный человек. Сделав несколько мощных гребков, она подплыла к Полу.

Пока Алиса смотрела с берега, они вместе качались на воде, огибая линию мощного прибоя и словно дразня волны.

Глава вторая

ЕСЛИ НЕ ПОСТАРАЕШЬСЯ, СТАНЕШЬ ПОСРЕДСТВЕННОСТЬЮ

В старые времена Пол приходил к ним в пижаме, чтобы побороться за хорошую кашу. Алиса догадывалась, что это была одна из немногих битв, какие он мог выиграть или проиграть. Самое главное было — прийти пораньше.

Его огромный дом стоял между их домом и океаном. Два этих дома стояли так близко друг от друга, что по ночам, когда океан был спокоен, можно было слышать, как ссорятся родители в соседнем доме. В его доме было семь спален и телевизор. Чистый, прибранный дом, один из шкафчиков которого был забит коробками с хлопьями. Но в ранних детских воспоминаниях Алисы никто никогда не приходил туда, чтобы съесть фруктовых шариков, а тем более — чтобы побороться за них. Алиса чувствовала, что маленькие дети инстинктивно предпочитали жить в маленьком доме, а не в большом.

В то утро Пол тоже появился у них, хотя и не в пижаме. На нем были ярко-желтые, колом стоящие брюки, едва не заставившие Алису рассмеяться. Но она сдержалась, с недоумением думая о том, что он больше не приходит к ним по утрам.

Он пришел к ним привычным путем — через черный ход. Если идти нормальным путем, то пришлось бы пройти по деревянному настилу, по меньшей мере, сто пятьдесят шагов, и еще больше для Алисы, но гораздо меньше для Пола. А вот песчаная тропинка среди зарослей тростника была длиной тридцать шагов самое большее, притом была скрыта от окружающего мира.

— Ты уже позавтракал? — мимоходом спросила Алиса, излишне заботящаяся о мелочах.

— Нет, — у него был слегка виноватый вид. — Но это неважно. Необязательно меня кормить.

Она пододвинула к нему коробку рисовых хлопьев, а также миску и ложку. Он молча положил себе хлопьев, позабыв, казалось, нужные слова.

— Молока? — спросила она.

— Спасибо.

Подперев подбородок рукой, Алиса смотрела, как он ест. Обычно он не возражал, чтобы на него смотрели.

— А что у тебя с волосами? — спросила Райли, проходя из кухни в прачечную.

— Отросли, — ответил он, с удовольствием хрустя хлопьями.

— И так сильно?

— Угу, так сильно.

— Мои так не отрастают, — заметила Алиса.

— Потому что ты, вероятно, их моешь и расчесываешь.

— В общем, да.

— Ну вот.

— Они у тебя не так уж хорошо выглядят, — сказала Райли вполне обыденным тоном, держа под мышкой полотенце.

— Я знаю, — ответил Пол, нащупав пальцами один из свалявшихся комков. — Немного чешутся. Думаю, на лето постригусь. — Положив ложку, он взглянул на Алису. — У тебя все еще есть парикмахерские ножницы?

Она потрясла коробку с хлопьями, чтобы посмотреть, хватит ли еще на одну тарелку.

— Да. Хочешь их одолжить?

— А ты могла бы это сделать? — спросил он.

Она поставила коробку на стол.

— Ты хочешь сказать, могла бы я тебя постричь?

— Ага.

Иногда она стригла его, и Райли тоже. Время от времени стригла и других ребят. В качестве услуги вынимала из волос комки жевательной резинки и репьи. И не потому, что хорошо умела стричь, но потому только, что однажды дядя Пейтон подарил ей парикмахерский набор с хорошими ножницами. А иначе приходилось бы уезжать с острова.

Может ли она его постричь? А почему бы и нет?

— Что-нибудь простенькое, — сказал он.

— Сделай ему пышную шевелюру, — предложила Райли.

— Думаю, что смогу.

Он встал, выжидающе глядя на нее.

— Прямо сейчас? — спросила она.

Лучше было бы немного повременить, и тогда он об этом забудет.

— Да. Это ничего?

Она почти машинально поднялась вслед за ним по лестнице. У них была лишь одна ванная комната, и они с Райли подолгу препирались о том, чья очередь ее убирать. Пол сел на край ванны, как привык это делать.

Райли встала в дверном проеме с усмешкой на лице.

Ножницы лежали в шкафчике, все в том же пластиковом футляре. Алиса предпочла бы, чтобы они на нее не глазели. Ее смущала такая приверженность Пола к ее ножницам.

— Ладно. Так… — начала она. — Просто, гм…

— Просто отстриги их.

Он стянул через голову футболку, что только усилило ее неловкость. Она заставила себя сосредоточиться на его голове. Теперь его лицо находилось на уровне ее груди, а обычно было наоборот. Он посмотрел на нее снизу вверх, и у нее возникло ощущение, будто она состоит из одних ноздрей.

— Не все, конечно…?

Она не смогла бы постричь его наголо.

— Смелее. Делай, как хочешь.

— Думаю, ты найдешь там какую-нибудь живность, — прокомментировала Райли.

Алиса кивнула. Не это ее беспокоило. Невозможно было вырасти вместе с Райли и быть ханжой.

Смешно подумать, о каких вещах они втроем только ни говорили. Часто их интересовали вполне конкретные вещи. Конкретные или метафизические, а иногда нечто среднее. Еще один пережиток, своего рода прерогатива ребенка. Они говорили о рыбе, и они говорили о Боге. Но по мере того как ребенок подрастал, его начинало занимать то, что посередине.

Прошлым вечером, когда по кровельной дранке барабанил дождь, они несколько часов проговорили, сидя на усыпанном песком полу в их гостиной. Они говорили о сильных штормах, смытых волной домах, о старой прогулочной дорожке, проходившей некогда по берегу океана и лежащей теперь глубоко под водой. Они говорили о неизменности своего острова, вопреки тому, что он постоянно менял очертания. Алиса испытывала облегчение от того, что родителей нет дома, что они втроем, как и прежде. Поэтому разговор их перескакивал с предмета на предмет, иногда заходя в тупик. Они могли позволить себе не обсуждать серьезные темы — например, то, чем каждый из них занимался за прошедшие три года.

Алиса подняла ножницы и несколько раз щелкнула ими в воздухе. Для начала она дотронулась рукой до теплой макушки Пола. Алиса чувствовала, как руку ей покалывает его щетина. К горлу подкатили рыдания. Как же она по нему скучала! Иногда человек до конца не осознает всю печаль оттого, что его забыли, пока не утешится тем, что его снова вспомнили.

— Ладно, начнем, — сказала она слабым голосом.

Захватив прядь его коричневых волос, она отстригла ее. Острые ножницы, встретившись с волосами, издали чудесный звук: мягкое многоголосое поскрипывание. Алиса припомнила, что ей всегда нравился этот звук.

Под слоем грязи волосы Пола, несмотря на плохое с ними обращение, были такими же хорошими, как в детстве. Каждая прядь, которую она отстригала у спутавшихся кончиков, симпатично завивалась и ровно ложилась на голове. В отличие от него самого, волосы Пола были более послушными и податливыми.

— Ну, что скажешь? — спросила она, обращаясь к Райли.

Райли дольше обычного стояла не шевелясь. Она взглянула на ворох спутанных волос на линолеуме.

— Ему придется прибраться.

Произнесла она это дружелюбно, похоже, с одобрением.

Райли спустилась вниз, и они услышали, как хлопнула входная дверь.

Алиса взялась за прядь у него на затылке, отчего он вздрогнул. Она осторожно стригла волосы вокруг уха, восхищаясь бледным шелковистым пушком, росшим по краю. Она заметила это уже давно. Такие вещи всегда имели для нее значение.

— Ты так спокойно сидишь, — похвалила она его.

Ей показалось, он не сразу ее услышал, хотя она была в нескольких дюймах от его уха.

— Стараюсь, — сказал он наконец.

Под конец она, обретя уверенность в своем парикмахерском искусстве, стала стричь его спереди. Чтобы рабочая рука не дрожала, Алиса оперлась о его подбородок. Впрочем, в этом не было особой надобности. Она смотрела на его щеки, челюсти, чувствуя, как его близость успокаивает ее.

Она вспомнила, как после пятого класса бабушка Рут научила ее вязать. Всю зиму Алиса вязала Полу шапку. Ей хотелось, чтобы во время этих холодных месяцев, когда его не было рядом, когда натянутые отношения их родителей отдалили Пола от Алисы, их что-то объединяло. На следующую зиму Алиса, чтобы напомнить ему об океане, связала ему шарф в зеленовато-серо-голубых тонах. Она вспомнила, как послала ему шарф в школу-интернат, куда он только что поступил. Ее вязание должно было заместить ее, прикасаясь к нему и согревая его, должно было заставить его помнить ее.

Алиса впала в задумчивость, убаюканная звуком стригущих ножниц. Она подравнивала, подрезала, придавала форму и приглаживала. Сердце ее переполнялось радостью. Она чувствовала, как мышцы его шеи расслабляются и он, расслабляясь, начинает ей полностью доверять.

Сколько времени прошло с тех пор, как она испытывала подобные ощущения? Она и забыла, каково это.

Несмотря ни на что, он вызывал в ней такие сильные чувства! И так было всегда. Даже несмотря на то, что был старше ее. И хотя он плохо обошелся с Алисой, отказался от нее и даже забыл, она все-таки жаждала его видеть. Возможно, еще и потому что у него умер отец. Или потому, что Лия не заботилась о нем как следует. Алиса вспомнила, как ее мать рассказывала ей, что в иные трудные моменты маленький Пол приходил к ней вместо Лии. «Я была тронута тем, что Пол позволял мне о нем заботиться, — говорила Джуди, — но от этого становилось грустно. Ребенок, о котором хорошо заботятся, не станет так часто обращаться к чужим людям».

«У нее была тяжелая жизнь», — говорил, бывало, отец Алисы о Лии, признавая тем не менее, что от нее одни неприятности.

Лия выросла в Италии, осиротев в пятнадцать лет. Она называла Пола Паоло, и это позволялось только ей. Если так его называли Алиса или Райли, Пол их бил. Вероятно, его мать хотела назвать его в честь героического дяди, погибшего во время Второй мировой войны, но отец, Робби, назвал сына в честь Пола Маккартни. Алиса не знала, что именно указано в его свидетельстве о рождении. Ей казалось странным, что Пол притворяется, будто не говорит по-итальянски, хотя они прекрасно знали, что говорит.

Алиса знала также, что родители отца Пола, его бабушка и дедушка, не любили Лию. Они винили ее во всем, что случилось с Робби. И хотя Алиса чувствовала, что Лия повинна во многих вещах, возможно, именно в этом ее вины не было.

Пол был их единственным внуком и предполагаемым наследником огромных денег, которые она торопилась растратить. Алиса узнала об этом от своих родителей, а не от Пола. Бабушка Пола однажды позвонила Алисиной матери в надежде, что та со своей стороны вмешается. Райли это помнила. «Вам следует позвонить Лии», — посоветовала Джуди, однако бабушка отказалась. Лии звонили только адвокаты.

Пол не навещал бабушку с дедушкой. С матерью он не ладил, однако был ей предан. Насколько Алиса могла судить, главным было то, что он умудрялся ее любить.

С тех пор как Пол окончил колледж, Лия проводила большую часть времени в Италии. Бывая в Соединенных Штатах, она повсюду находила бесконечные минусы — еда, темп жизни, язык, музыка. Алиса представляла себе более счастливую Лию в Италии, но Пол однажды рассказал ей, что, бывая там, Лия тоже жаловалась.

Алиса не помнила Робби, отца Пола, потому что он умер, когда ей было лишь несколько месяцев. Райли его все-таки помнила — какие-то обрывки воспоминаний вроде его бороды, каучуковых сандалий или пальцев, умеющих вязать любые узлы.

Алисе страшно было говорить об отце Пола, потому что она знала о вещах, о которых ей знать не следовало. Она знала то, о чем Пол ей не говорил и чего, вероятно, сам не знал. От этого ей было очень неприятно, и она винила свою мать за то, что та ей рассказала. Ее мать придавала слишком большое значение информации, начиная поспешно верить нейтральным фактам лишь потому, что они были правдой. «Это во мне говорит журналист», — заявляла ее мать, умудряясь даже в извинении похвалить себя.

Пол почти не говорил об отце, а когда все-таки говорил, выходило, что он его прекрасно помнит. Однако Алиса замечала, что Пол не рассказывает о мелочах.

Алиса догадывалась, что Пол не мог мысленно представить себе отца — так же, как она не могла себе представить Пола, когда тот был далеко. Может быть, так происходит с людьми, которые так сильно тебе нужны, что это тебе только вредит.

Алиса с лязгом опустила ножницы в раковину. Она стояла неподвижно, одна ее ладонь была около его уха, другая — на затылке. Когда его голова медленно прижалась к ней, как раз к месту под грудью, она задержала дыхание.

Она так и застыла, наклонив к нему голову. Она чувствовала через блузку тепло его щеки и подбородка, чувствовала, как его щетина зацепляется за хлопковые нити, а его дыхание заполняет мелкие складочки.

Он был здесь, с ней. Она боялась вздохнуть.

В кухне хлопнула дверь. Он поднял голову. Она отступила назад. И вот его уже с ней не было.

Только что охватывавший их воздух теперь уже обтекал их, как два отдельных тела. Он, ничего не говоря, смотрел на нее несколько мгновений. Она взяла ножницы и дрожащими руками положила их в пластиковый футляр.

Он встал и посмотрелся в зеркало.

— Хорошая работа, — сказал он ей.

Она поняла, что он окончательно трансформировался обратно в того Пола, которого она знала. Они это сделали вместе. Из чужого незнакомого Пола он превратился в любимого и требовательного прежнего Пола.

Но существовал промежуточный момент, момент освобождения во время этого превращения, когда Пол прикоснулся к ней. Об этом моменте она теперь будет думать.

Впервые за несколько месяцев голове было удобно лежать на подушке, кожа головы не чесалась. Но, несмотря на это, Полу было не уснуть, что он тоже относил на счет своей стрижки.

Он представлял себе или скорее чувствовал, как она упирается большим пальцем ноги в его ступню. Он чувствовал нажим ее ладони на голову и пальцев на подбородок. Когда она наклонялась над ним, он ощущал новый Алисин запах — может быть, более чистый, чем у прежней Алисы, но все такой же знакомый и глубоко волнующий.

Когда он прижался головой к ее телу, его переполнили сильные ощущения. Зачем он это сделал? Что это значило? С другими знакомыми девушками он этого не делал. Невозможно было это отменить. Можно было попытаться сбросить это со счетов. Притвориться, что ничего не было. Но это произошло между ними. Правда, к его облегчению (он ведь испытывал облегчение, верно?), на оставшуюся часть дня они, казалось, пришли к соглашению о взаимной потере памяти.

Его мучения и удовольствие, соединившись, породили тревожные мысли. Может, ему не надо было сюда возвращаться? Но что еще ему оставалось?

Весь фокус состоял в том, чтобы сохранить то, что у него было, по возможности не разрушая этого. В состоянии ли человек это сделать? Любое исполненное желание несет в себе разочарование. Может ли человек прервать этот цикл? Может ли он заставить мир на миг застыть?

В его любви к Алисе не было ничего нового. Он всегда ее любил, даже когда обижал. Он это помнил, и об этом ему говорили. Он полюбил ее, прежде чем она это осознала. Разве это не самый простой способ любить кого-то? Еще будучи пухлым бессловесным младенцем, она служила ему утешением. Он таскал ее на себе с места на место. Психиатр его матери говорил, что Алиса — его промежуточный объект.

В возрасте четырех лет, когда умер его отец, Пол понял, что у него не будет братьев и сестер в обычном смысле, и Райли тоже это понимала.

— Ничего, — сказала ему Райли, — мы разделим с тобой Алису.

Райли была ему ровней, соперником, его двойником, а также лучшим другом. В некотором смысле ему было трудно отделить себя от нее. Они были одного возраста, а много лет подряд и одного роста. Носили одинаковые штаны. Когда она перестала расти, а он продолжал, то чувствовал себя предателем.

Алиса не была его другом, хотя он знал, что ей всегда этого хотелось. Она была чем-то другим — ни больше, ни меньше, но другим.

Когда он думал об Алисе, особенно лежа в кровати, то часто вспоминал то лето, когда им с Райли было по тринадцать. Куда ни пойдешь, прежние друзья и компании, утратив интерес к когда-то важным вещам, оказывались никчемными и глупыми. Ребята вроде Меган Кули и Алекса Петерсона начали устраивать сборища в дальней комнате библиотеки, где играли в «бутылочку» и «веришь — не веришь». Райли их ненавидела, а Пол боялся. То, что они наблюдали у собственных родителей, заставляло их твердо держаться безопасной стороны подросткового возраста. Алиса в свои десять лет подражала им в негодовании.

В своих детских играх они оживляли топологию этого сурового места при помощи волшебного мира, простирающегося от океана до бухты. Там были места и существа как злые, так и добрые. Волшебство заключалось также и в их власти меняться ролями, если этого требовала добрая игра. Пол и Райли понимали, что этот мир очень хрупок. Он без следа уйдет под воду, если они это допустят. Надо было в него верить, а таких людей становилось все меньше и меньше.

Испытывая отвращение к внешнему миру и страх внутри себя, Пол и Райли пришли к бессловесному соглашению. В то время как в житейских бурях тела швыряло из стороны в сторону, у каждого из них был друг, готовый указать, где же истина. Они договорились, что, если будут честны друг с другом, с ними этого не случится. Они привязали бы себя к мачте предгормонального блаженства, чтобы таким образом пройти через бурю. В те времена они имели основание сказать: «Перед нами открыта истина». А если кто-то сказал бы, что это неправда, они знали бы, что им в уши нашептывает зло и рядом враг. Они не стали бы говорить. Они не сдались бы. Они носили бы с собой пилюлю с ядом и, если пришлось бы, проглотили ее.

Но что произошло бы, когда они преодолели бы эту бурю? Так далеко они не загадывали. Они не вполне понимали, что, вверяя кому-то одну часть своей жизни, можно разрушить все остальное. Поддерживая раннее проявление своего «я», человек, скорее всего, станет подвергать сомнению все будущие проявления, вступающие с ним в противоречие.

Алису в возрасте десяти лет легко было привлечь на свою сторону. Алису, у которой к тринадцати годам выросла грудь и которая настраивала себя на более широкую гамму тонких сфер человеческого общения. Тогда она еще не знала, чему посвятит свою жизнь.

Ее друзья оглядывались назад. Скорее пытаясь вспомнить, что такое истина, чем пытаясь ее найти. Они были как святые, разгадывающие древнюю книгу, как судьи, интерпретирующие конституцию. Они возвращались воспоминаниями к более спокойным, более справедливым временам.

Но время шло, как водится, сменяли друг друга времена года. Пол не рассказывал Райли или Алисе о том, что противоречило их соглашению. Амбиции, житейские заботы, секс, которым он наконец-то занялся со смешливой девчонкой в предпоследнем классе. Он шел вперед, проживая все эти годы, но постоянно чувствовал, что настоящая жизнь осталась здесь, на этом летнем берегу, с Райли и Алисой.

То, что в тринадцать и даже семнадцать представлялось значительным, к двадцати четырем превращалось в нечто странное: и все же их соглашение по своей природе не могло прерваться. Оно все еще существовало. Он чувствовал это даже теперь. Можно было уехать на несколько месяцев или лет, но оно оставалось, связывая человека с тем, что он любил.

Он догадывался, что Алиса выполняет это соглашение из чувства долга. Для Райли это был не более чем выбор. А для него?

Для него годы, проведенные здесь, на этом острове, с Райли и Алисой, были лучшим и самым продолжительным отрезком его жизни.

Глава третья

БУТЫЛОЧКИ И КАМНИ

В течение девяти лет Пол не называл ее по имени. С двенадцати лет она была для него «малявка», «детка» или просто «ты». Осознала она это лишь в свой первый вечер работы официанткой в яхт-клубе.

Был вечер пятницы, так что ее не удивило, что ее родители появились там. Когда девочки оканчивали среднюю школу, Итан и Джуди оставляли их на побережье на всю неделю, а сами садились на шумный и многолюдный паром, отходящий на закате в пятницу. Итан в течение учебного года работал учителем истории и репетитором в частной школе Манхэттена, а для поддержания доходов в июле и большую часть августа преподавал на летних курсах и давал частные уроки. Мать Алисы занималась редактурой и корректурой учебников, а также писала статьи по воспитанию детей и смежным темам для нескольких знакомых редакторов. Джуди много говорила о своих статьях на стадии вынашивания идеи и продвижения, после чего они часто исчезали, невостребованные и ненаписанные.

— Я возьму бургер с беконом. А какое пиво у вас идет в розлив?

Алиса скрестила руки, зажав в зубах ручку; под мышкой она держала блокнот. Не было ничего удивительного в том, что единственный свободный столик в ее первую смену заняли ее родители.

— Папа, ты ведь знаешь, что у них есть, — вполголоса сказала она.

Пробыв рядом с ними несколько мгновений, она уже готова была закатить в недоумении глаза. Если даже не закатывать глаза, все равно в ее голосе прорывались особые нотки.

— Ладно, принеси нам «Басс».

У ее отца были черные с проседью волосы, не уступающие в пышности шевелюре какой-нибудь звезды из «мыльной оперы». Большинство людей стараются не распространяться о том, что имеют, и беспокоятся, если у них чего-то нет. В этом смысле ее отец отличался оригинальностью. Он с таким же удовольствием говорил об отращивании волос, с каким унынием лысеющие мужчины говорят о потере собственных.

Мать Алисы была крашеной блондинкой и все же чувствовала, что имеет право на этот цвет волос, потому что когда-то была белокурой. Она осуждала блондинок, у которых не было природных притязаний на этот цвет.

— Это выглядит неестественно, — обычно говорила она.

Алиса унаследовала ее светлые волосы, но с рыжеватым оттенком и более волнистые. Цвет ее волос не менялся, хотя Алиса подозревала, что волосы потемнеют, когда она перестанет проводить лето на побережье. Например, на следующее лето, когда она будет работать в юридической фирме. И все последующие года, когда Райли в течение года будет продолжать заниматься на своих курсах по организации деятельности на свежем воздухе, а в летнее время — обучать будущих спасателей, Алиса будет все время работать в юридической фирме. Вот поэтому она представляла себя в будущем с темными волосами.

Хотя Райли проводила большую часть времени на улице, она никогда не была белокурой. Волосы у нее были темные и вьющиеся. Алиса заметила, когда пыталась постричь сестру. Даже в раннем детстве Райли не позволяла Джуди причесывать ей волосы. Они всегда были пострижены в скобку на длину примерно от подбородка до плеч и часто заправлены за уши. Волосы придавали ей более юный вид, а веснушки — тем более.

Лет с тринадцати Алису часто принимали за старшую сестру. Это было здорово. Докучали только недоверчивые возгласы в ответ на то, когда Алиса исправляла ошибку. Иногда ей становилось неловко — в основном из-за Райли, а не из-за себя. Но, по правде говоря, она не была уверена, что сестру это волнует.

— Ты уверена, что нет никаких фирменных блюд?

Ее мать озорно улыбнулась.

— Мама! — рассердилась Алиса.

Мать спрашивала только потому, что хотела заставить Алису произнести эти названия, а не потому, что ее интересовало меню. Из года в год еда в яхт-клубе продолжала оставаться плохой. Только новые клиенты рисковали заказать блюдо сложнее, чем гамбургер. Алиса вернулась на кухню. Если она раньше даст заказ, то они быстрее уйдут.

Из задней части зала она видела, как посетители занимают второй из ее четырех столов. Это было семейство Кимболов с какими-то друзьями, которых она не знала. Они пристально ее рассматривали, а когда она подошла ближе, просияли, как и родители.

— Принести кому-нибудь выпить? — застенчиво спросила она.

Странно было знать многие вещи о приходящих сюда людях. Алиса, например, знала, что Кимболы потеряли ребенка в младенческом возрасте. Что бы миссис Кимбол ни делала, говорила или носила, даже в том, как она подавала теннисный мяч или заказывала бокал вина, Алиса ощущала ее потерю.

Она знала, что мистер Барджер, севший за четвертый столик, бросил свою жену в тот самый день, когда их младший сын Элли поступил в колледж. Теперь у него был новый дом прямо на берегу и новая жена с фальшивыми на вид зубами. Любая домохозяйка знала, какие опасности таит в себе размещение за столом бывшей миссис Барджер слишком близко от новой. Алиса противилась желанию обратить дружелюбие новой жены в уважение к Элли, который по-настоящему ее ненавидел.

— До чего же ты миленькая! — воскликнула новая миссис Барджер.

Устраиваясь на работу, Алиса знала, что ей придется надевать поло ярко-синего цвета и залихватскую матросскую шапочку, но она не представляла, насколько это будет ее унижать.

А как еще здесь можно было заработать деньги? Она взяла большую ссуду для подготовки к юридическому колледжу, а нужны еще были деньги на жизнь. Здесь приходилось отрабатывать вдвойне, потому что оплата была низкой. Оплата же была низкой потому, что большинство семей были богатыми, и дети работали для показухи. Днем она регулярно работала приходящей няней, но вечером… чем еще можно было заняться по вечерам?

Трудно было наняться официанткой в один из хороших ресторанов, в «Фэр Харбор» или «Оушн Бич», поскольку там посетители платили чаевые. Здесь не могли держать профессионалов, так что штат состоял из сменяющих друг друга островных ребят, которые играючи обслуживали своих родителей. Две другие официантки из ее смены были весьма своеобразными девицами.

Это навело Алису на размышления по поводу работы приходящей няней для детей друзей семьи. Они недоплачивали, потому что считали, что оказывают ей услугу, признавая чем-то большим, чем просто ребенком. По мнению Алисы, друзья и взаимные услуги очень вредили коммерции.

Помчавшись в бар, чтобы отдать заказ Кимболов, Алиса поняла, что позабыла о напитках родителей. Что ж, терять в чаевых ей было нечего.

К девяти часам ее родители перебрались за стол друзей, а у нее уже гудели ноги. Теперь площадка около бара заполнялась ее знакомыми. Наконец, как она надеялась и в то же время опасалась, появился Пол. Ей пришлось собрать все свое мужество, чтобы предстать перед ним в матросской шапочке.

— О Алиса, — сказал он.

Что-то в этом ее поразило. Поспешив на кухню, чтобы перевести дух, она поняла, в чем дело: он назвал ее по имени. С одной стороны, ей нравилось, что он много лет подряд заморачивается со всеми этими прозвищами (правда, ее расстраивало, когда она слышала, как он называет других детей теми же именами). С другой стороны, она спрашивала себя, что сложного в произнесении ее имени, или же Пол просто его забыл.

Она вновь переживала то ощущение, когда он прижимался щекой к ее телу. Как близок он был с ней тогда и как отдалился, когда она просто его ждала.

И вот он назвал ее по имени, а она не могла понять, сократило это или увеличило дистанцию между ними.

Пол забрел со стаканом пива в зал для отдыха в задней части яхт-клуба. Он осязаемо почувствовал запах юношеского пота. На полу образовался налет от пролитой соды и липких босых ступней. Пол вспомнил, какими черными были его ступни на протяжении летних сезонов в детстве и тот приблизительный момент, когда мать замечала это и начинала следить за ним. В доме Райли никто не заставлял тебя мыть ноги перед сном. Грязь пола в яхт-клубе жила не только поверх толстого слоя полиуретана, но также въелась внутрь. То же самое было с окраской стен: их не мыли и не чистили, а просто наносили новый слой краски.

Ему нравились грязь и обветшалость их яхт-клуба. Ему нравилась эта беспутная, легкомысленная обстановка и лихое хлопанье входной двери. Ему импонировал критерий избранности: вас впускали, если даже чековая книжка была пустой. Ему нравилось, что там нет яхт, ведь гавань слишком мелкая для их захода.

Он догадывался, что это в нем говорил отец. Мальчик из богатой семьи, пытающийся культивировать свой либерализм. Однако отец проживал все это более глубоко и живо, не так ли? Употреблял наркотики, совершил путешествие в Индию, чтобы изменить мировоззрение. Попал в досье полиции. Робби рос во времена, лучше подходящие для радикализма. Более того, Пол знал, что, когда дело дошло до безудержного саморазрушения, отец не притворялся. Когда Полу было четыре года, Робби три дня где-то пропадал, а потом умер в одиночестве от передозировки наркотиков в больнице Бельвью.

Зеленое сукно бильярдного стола, стоящего у окна, было истерто и поцарапано из-за многолетней игры дилетантов. Стоящий по другую сторону комнаты стол для игры в пинг-понг использовался по назначению от случая к случаю, когда кто-то привозил шарики с материка. Шарики через несколько дней обычно терялись или ломались. Пол помнил, как играли на этом столе супермячами или даже теннисными мячами. Летние дни тянулись так долго, что вы вполне могли провести весь дождливый вечер, приспосабливая стол для пинг-понга к игре с участием теннисного мяча. Райли хорошо удавалось изобретать подобные игры. Ей нравилось разрабатывать новый сценарий. Некоторые ребята чересчур строго придерживались правил, даже и таких, которых пять минут назад еще не существовало. Райли вела себя по-другому. Она любила правила, но всегда видела перспективу.

В начале каждого лета, а также в конце, в День труда, на сцене с истрепанным голубым занавесом проводился смотр талантов. Однажды Пол с Райли провели сеанс магии, а на следующий год демонстрировали бумеранг, но оба представления окончились плачевно. Позже они стали презирать всякие шоу. Шли годы, и эти смотры дали возможность девчонкам демонстрировать свою косметику и блестящие наряды из лайкры, когда они исполняли под фонограмму скверные популярные песенки. Годам к пятнадцати или шестнадцати Пол и Райли больше не выступали; они даже не удосуживались прийти. Создавалось впечатление, что они забыли о существовании этих шоу. Услышат, бывало, нарочито громкие аплодисменты или аплодисменты, в которых звучит: «Слава богу, кончилось», и скажут: «О да!»

В этой комнате вечером каждого четверга детям показывали фильмы. Темнота, шум от ватаги детей, их освещенные светом экрана лица — все вместе приводило Пола в почти немыслимое возбуждение. Он не помнил сюжета ни одного просмотренного фильма, но помнил ощущение от всех. Подрастая, ребята продолжали собираться в вечер просмотра, но не смотрели фильм. В те вечера устраивались большие вечеринки для родителей, а дети, которые должны были смотреть кино, буйствовали от души.

В те летние сезоны Пол жил с экономкой, а его мать большую часть времени проводила у друзей в Европе. Каждое лето экономки в возрасте от двенадцати до восемнадцати менялись. Он подозревал, что его мать не хотела, чтобы он сближался ни с одной из них, из страха, что может показаться, будто экономка потеряет работу. Как бы то ни было, Пол проводил все время в соседней комнате.

Здесь дети становились независимыми в более юном возрасте, чем в других местах. Основную опасность для детей и оленей представляют автомобили, а поскольку на острове автомобилей не было, то запущенные и свободные дети и олени встречались здесь в изобилии. «Это единственное на свете место, где можно не опасаться похищений», — вспоминал он фразу, сказанную однажды Джуди, очень приверженную новостям.

— А как насчет похищения инопланетянами? — спросила как-то Райли.

Похищения инопланетянами все-таки случались. По крайней мере, так им казалось. Рози Ньювэл, например. Он помнил тот роковой вечер, когда она сильно суетилась, чтобы рассадить компанию в кружок. Кинопроектор был сломан уже третью неделю, так что маленькие дети пошли домой. Оставалось примерно пятнадцать ребят в возрасте от одиннадцати до четырнадцати. С ними была, конечно, Алиса, которой в то время было лет десять. Он помнил, что сидел посередине между Райли и Алисой. Он помнил, что на Райли была футболка, которую они год назад в лагере красили вручную для проекта по художественным промыслам. Они не имели понятия, что происходит, пока Рози в окружении своей жующей жвачку компании с обнаженными животами торжественно не достала из-за спины бутылку. Пол вспомнил, что это была пивная бутылка светлого стекла с надписью «Корона».

— Я буду первой, — заявила тогда Рози.

— Первой в чем? — с подозрением спросила Райли.

— Разве не понятно? — откликнулась Рози, оглядываясь в поисках поддержки на подружек, девочек вроде Беки Файнз и Меган Кули. Она вышла вперед и крутанула бутылку. — Если ты девчонка и попадаешь на девчонку, крутишь снова, — деловито объяснила Рози. — Если же ты парень и попадаешь на парня, то же самое.

— А если ты Райли? — сказала Беки.

Девчонки из компании Беки сразу же принялись хихикать, притворяясь, что стараются это скрыть.

Пол вспомнил, как в порыве стыда и гнева уставился прямо перед собой. Он хотел притвориться, что ничего не слышал. Он хотел сделать вид, что и Райли ничего не слышала. Он не решался даже повернуть голову, чтобы взглянуть на нее. Сейчас ему припомнилось это ощущение, когда кровь стучит в висках.

— Заткнись, Беки, — сказала Алиса сквозь зубы.

— Уходи, Алиса, — быстро нашлась Беки.

Пока бутылка медленно крутилась и наконец остановилась, Пол в оцепенении продолжал смотреть вперед.

— Указывает на Пола, — заявила Рози, хотя на самом деле бутылка была ближе к Алисе.

Райли вскочила на ноги. Рози тоже встала, лукаво глядя на него.

— Только в губы! — закричала Джессика Лумис.

Это вывело Пола из оцепенения. Он вспомнил, как Рози шла к нему прямо через центр круга. Он встал и отступил назад.

— Придется, Пол. Таково правило, — заявила Беки, энергично перекатывая во рту жвачку.

— Он не говорил, что собирается играть, — ровным голосом произнесла Райли.

— Я не играю. Это глупая игра, — сказал Пол. Хотелось бы ему иметь хотя бы половину достоинства Райли. — Пойдем, — обратился он к Райли.

— Трус, — насмешливо сказала Рози.

Райли бросила взгляд на ту часть кружка, где сидели их друзья — Алекс, Майкл, Джаред, Миранда. Пол ожидал, что они встанут и уйдут вместе с ними, но никто из них не пошевелился. Девчонки всегда обижались на Райли за то, что она заводила, что она единственная девчонка, с которой хотят играть все мальчишки. Пол не ждал от них ничего хорошего, но его удивило поведение других ребят. За ними увязалась только Алиса.

После этого, как ему припомнилось, они вломились в магазин, где стащили три плитки шоколада. Потом кидали камешки в бухте, и Райли побила все прежние рекорды по «блинчикам». Ну и, наконец, они пошли на океанский берег и устроили безумный заплыв, в котором Алиса едва не утонула. Но даже этого не вполне хватило, чтобы отвлечься.

В воскресенье после обеда Алиса читала на берегу, когда пришла Райли. Она рухнула на полотенце Алисы, улегшись рядом с сестрой и щекоча большим пальцем ноги ее икру. Алиса знала, что, несмотря на всю общительность, Райли долго здесь не пробудет. Райли никогда не загорала на пляже, а лишь сидела в кресле спасателя. Она постоянно плавала, занималась серфингом в подходящих условиях. На мелководье на своей доске для серфинга она показывала чудеса. Райли любила волейбол, а в далеком детстве обожала строить замки из песка. Вот и теперь Райли даже в голову не приходило позагорать. Насколько было известно Алисе, сестра никогда не читала ни книг, ни журналов.

Алиса была читательницей, а Райли — нет. Алиса вспомнила, как давным-давно сидела на кухне за небольшим столом напротив мамы в их городской квартире. В то время Джуди в качестве внештатного сотрудника выполняла большую работу по вычитке корректуры для одного издательства, выпускающего учебные пособия. Алиса вспомнила, что стол был завален корректурами. Она припомнила, что происходило это зимой. Ранним вечером было уже темно. Алиса ходила по квартире не босиком, как обычно, а в толстых носках.

С младенческих лет Алисы они жили в той же квартире с двумя спальнями на 98-й Западной улице, между Амстердам- и Коламбас-авеню. Квартира находилась неподалеку от школы, где Итан преподавал историю и куда Алиса ходила после детского сада. Райли тоже ходила туда до пятого класса. Это была хорошая частная школа. Джуди и Итан платили за детей половину и отчасти поэтому не спешили переводить Райли в школу для детей с проблемами в обучении.

Алиса вспомнила, что это случилось после Рождества, потому что Райли нашла для себя под елкой завернутую в бумагу книгу про дельфинов. Райли оставила книгу на кухонном столе, а Алиса взяла ее и стала читать матери. Она понимала, что немного рисуется. Она почти никогда не путала буквы и теперь, оглядываясь назад, испытывала от этого чувство вины. В первом классе она могла читать книги для четвероклассников и пятиклассников. И вот теперь Алиса уверенно одолевала как легкие, так и трудные слова, пока мама наконец не заметила ее усилий и не обошла вокруг стола, чтобы выразить свое одобрение. И только когда Алиса увидела, как к ней движется Райли с перекошенным ртом, она поняла, что сестра уже давно находится в комнате.

Райли протянула руку и выхватила у Алисы книгу с такой силой, что Алиса от неожиданности заморгала.

— Это моя книга, — сердито сказала Райли и решительно направилась вон из комнаты.

Алисе всегда доставалось за дурные поступки не так сильно, как Райли.

И вот теперь Райли привалилась к Алисе, прижавшись к ней плечом и рукой. Потом наклонилась над ней, чтобы увидеть заголовок книги.

— «Ветер перемен». Хорошая книга? — спросила Райли, словно сама собиралась ее прочитать.

— Замечательная.

— Джордж Элиот — женщина, верно?

— Да, — ответила Алиса.

Ей нравилось, что Райли к ней прижалась. Несмотря на всю непохожесть, сестер никогда не смущало и не настораживало соприкосновение их тел. Тело сестры воспринималось не совсем как нечто отдельное. Конечности Райли казались Алисе почти ее собственными, словно были включены в ее центральную нервную систему, и наоборот. Как будто, стоит ей сконцентрироваться, она могла бы заставить Райли согнуть колено. Испытывая хорошо знакомую нежность, Алиса положила голову на плечо Райли. Она привыкла так делать с детства.

— Хочешь пойти на океанский берег? — спросила Райли. — Сегодня там проводится состязание на лучший песчаный замок.

— Сегодня?

— Я видела рекламу в магазине. Судейство будет в четыре.

— Я пойду, — откликнулась Алиса.

Это было одно из ключевых событий начала лета. Райли вскочила на ноги и протянула Алисе обе руки.

Раньше Райли с Алисой строили потрясающие замки из песка. На второй год участия они выиграли соревнование — и не детское, а настоящее. У Алисы над дверью городской комнаты до сих пор висит ленточка, а к доске объявлений приколота фотография.

У Райли были смелые конструкторские идеи и честолюбие. Она была энергичным строителем и одаренным от природы инженером. Алиса же могла похвалиться тщательностью исполнения. Она умела концентрироваться и хорошо выполняла указания. — «Алисе никогда не бывает скучно», — похвасталась как-то Райли одному из судей, когда Алиса в тысячный раз разглаживала стену замка.

Их выигравший замок был заоблачной фантазией, чудом дизайнерского искусства. Он не казался тяжелым и приземистым, как большинство самых больших замков из песка. Но самым триумфальным стал замок, построенный сестрами на следующий год, когда Алисе было пятнадцать. Образцом для Рачковой башни послужил Крайслер-билдинг. Башня была настолько высокой, что для сооружения верхней части девочкам пришлось построить леса из песка. В дизайне поверхности стен необычайно эффектно использовались панцири рачков, собранные Райли и кропотливо выложенные Алисой.

Но они вознеслись чересчур близко к солнцу. Их постройка, великолепная по размеру, отделке и красоте, принизила остальных строителей. Раздраженный и обгоревший на солнце судья дисквалифицировал их на том основании, что они не были жителями океанского побережья. Первый приз он присудил братьям Поди, построившим совершенно стандартную средневековую крепость. Хуже всего было то, что Рачковая башня оказалась разрушенной до прибытия Итана с фотоаппаратом. Поэтому она осталась лишь в памяти, становясь со временем все внушительней и совершенней.

— Интересно, будут ли участвовать братья Поди, — размышляла вслух Алиса, пока они шли вдоль края прибоя на восток.

— Они придурки, — сказала Райли, которая перемещалась рядом с сестрой легкими прыжками.

Она всегда, бывало, бегала и кружилась рядом с Алисой, которая предпочитала идти по прямой.

— Нет, не придурки.

— Да, да!

— Ну, ведь они нас победили.

— Нечестно.

— А вот Джим Бробард — настоящий подонок.

— Верно.

— Именно он разрушил Рачковую башню.

— Ты не знаешь наверняка.

— Знаю.

Алиса наклонилась и подняла обломок панциря подковообразного краба, принявшись его изучать.

— Тебе это нужно? — спросила она.

Эта привычка осталась у них с прошлых прогулок, когда они помогали друг другу собирать коллекции. Коллекцию Райли собирать было проще. Это были всевозможные обломки и остатки морских животных: панцири, клешни, скорлупа яиц, морские звезды, случайно попавшаяся кость или зуб. Однажды Райли нашла обломок акульей челюсти, от которой провонял весь дом. Начисто лишенная сентиментальности, Райли в конце лета все выбрасывала, чтобы с наступлением следующего сезона начать собирать сначала. Что до Алисы, то она собирала предметы одного вида: гладкие, полупрозрачные камешки определенного оранжево-розового оттенка. Она искала их лето за летом, даже не думая выбросить хотя бы один.

— Нет, спасибо.

Райли швырнула в волны обломок темно-коричневого панциря.

Подойдя ближе, они увидели толпу в купальниках. Было уже построено с полдесятка замков, ожидающих оценки судей. Сестры осмотрели каждый из них опытным глазом знатоков.

— Этот больше похож на пещеру, чем на замок, — заметила Райли по поводу одного из них, стоящего в центре.

— А этот довольно симпатичный. Вполне классический.

Алиса указала на замок, отдаленно напоминающий Пантеон.

— Думаю, он вот-вот упадет.

Алиса обратила внимание на стоящее в стороне замысловатое сооружение.

— Братья Поди вернулись, и они опять смотрели «Властелина колец».

Райли рассмеялась.

— Где же они? Который из них приглашал тебя купаться нагишом?

Алиса закатила глаза.

— Младший.

После инцидента с башней он набрался наглости предложить ей это, несмотря на то, что у него на шее висела голубая ленточка.

— Давай не будем здесь задерживаться.

Алисе совсем не хотелось ловить на себе вожделенные взгляды младшего Поди. Да и к тому же это состязание все еще вызывало некоторую горечь.

Они вышли к дамбе. Алиса пробиралась между скользких камней, а Райли скакала, как козочка. Свесив ноги, сестры уселись на краю дамбы. Туман окутывал их плечи, словно сеть, небо сливалось с водой.

Позже, по пути домой, Райли наклонилась и подняла с земли камешек.

— Алиса, смотри.

Она ополоснула его в волнах и подержала против солнца в мокрых пальцах.

— Ух ты!

Райли положила камешек на ладонь, чтобы Алиса смогла его рассмотреть.

— Великолепный, правда?

Алиса взволнованно кивнула.

— Он может стать самым лучшим.

Это был прозрачный камешек изумительного оранжево-розового оттенка, почти в точности по форме сердечка. Редкое дополнение к Алисиной коллекции.

Глава четвертая

ТАЛАНТ БЫТЬ РЕБЕНКОМ

Неожиданно в следующий вторник Алисе пришлось выполнять работу няни вне острова. Ей надо было вымести из дома песок и отправить по почте корреспонденцию, оставленную матерью на письменном столе, но вместо этого она купила сэндвич с ветчиной и яйцом и побрела на берег. Чтобы Райли не ругала ее за то, что она ест на берегу, Алиса доедала сэндвич, сидя наверху лестницы на дюну. Сестра Райли должна быть безупречной.

Сидя там, Алиса могла спокойно наблюдать за тем, что происходит вдалеке. Она видела команду спасателей в красных купальных костюмах. Они слушали сводки погоды и другие новости, имеющие отношение к спасателям. Эти процедуры всегда проходили несколько торжественно, что немного раздражало Алису. Возможно, из-за этого она и не стала спасателем. Из-за этого, а также из-за своей неспособности освоить бешеные рывки баттерфляя.

Она доела жирный сэндвич и наклонилась, чтобы сполоснуть руки и лицо под душем для ног. Нормальный душ подошел бы лучше, но он не работал. Он уже так давно был сломан, что его вполне могли бы починить, однако Алиса этого не узнала бы, потому что даже не пробовала.

Она не спустилась на песчаный пляж, как собиралась, а снова устроилась на верхней ступеньке, подперев подбородок рукой. Может, из-за того, что вернулся Пол, мир как-то изменился, и все выглядело так, словно отодвинулось от нее дальше, чем было.

В центре группы стояла Райли, и Алиса увидела, какая та маленькая. Алиса знала, что сестра у нее невысокая — по меньшей мере на четыре дюйма ниже ее — но обычно она этого не замечала.

Как рассказывала мама, Райли выросла маленькой в семье высоких людей из-за болезни, которую перенесла в младенчестве. Алисе было не вспомнить названия, но она знала, что Райли тогда едва не умерла. Она знала также, что вскоре после этого мама забеременела Алисой. Мать считала, что эта болезнь повинна также в дислексии Райли. Она всегда говорила: «дислексия Райли», словно этот дефект принадлежал Райли, как кофточка или домашнее животное. Алисе казалось, что мать чересчур печется о своих генах. Может, в этом состоял еще один способ сохранять честность в отношениях между ней и Итаном.

Алиса всегда гордилась сестрой, потому что та была жесткой и смелой. Она никогда не проявляла девчоночьих слабостей вроде целлюлита или влюбленности. Райли не смеялась, если не считала шутку смешной. Алиса же смеялась. Райли не боялась воды. Она никогда не зацикливалась на проявлениях несправедливости к себе.

И сейчас Алиса испытывала гордость за сестру, однако, глядя теперь на мир другими глазами, она ощутила, как ею овладевает грусть. Раньше Райли была самым молодым спасателем в истории Файер-Айленда, а теперь стала, вероятно, самой старшей. Мало кто из двадцатичетырехлетних людей мог позволить себе провести все лето на побережье. Алиса видела, как другие спасатели флиртовали и прихорашивались, но Райли в этом не участвовала. Похоже, эти новые спасатели появились здесь совсем по другим причинам, нежели Райли. Подходила ли Райли для этой работы лучше? Или же Алиса, находясь слишком близко, не сумела разобраться?

Она поняла, что чувствует себя под защитой сестры, и это ускорило такой неловкий отход.

Некоторые люди наделены талантами, делающими их незаурядными в детстве. У Райли такие таланты были. Она была бесстрашной и справедливой. Она без особого труда освоила скейтбординг, парусный спорт, быстрый бег, рыбную ловлю. Райли семь лет подряд была питчером в команде-победителе по коркболу[2].

Она была первой из детей, кто стал заниматься серфингом. Ей хорошо удавались также занятия дома вроде карточных фокусов и видеоигр. Она не придавала значения иерархии в отношениях, даже с матерью. Она была тем ребенком, с которым хотел дружить любой другой ребенок, и она никогда не использовала свое влияние во вред другим.

Райли учила друзей создавать миры — древние захоронения, невидимые рифы, долины, горы, сокровища на морском дне, а также то, что скрывалось под дощатыми настилами и что не следовало обсуждать, если только это подчас не превращалось в нечто хорошее.

Райли заставляла их верить в то, что они боги своего мира, но Алиса знала, что настоящий бог — это сама Райли. Просто иногда она уступала им свое место.

Воображение у Райли было настолько сильно развито, что она не пыталась делать различия между реальностью и вымыслом. Чем старше становились дети, тем больше хотелось им контролировать это различие, а вот Райли было все равно.

Алиса помнила тот первый сезон, когда Райли в качестве питчера привела команду по коркболу к победе. Они играли в финальном турнире с командой океанского берега. Шла девятая подача мяча, они были впереди на одно очко. На площадке стоял лучший бьющий океанского берега, воображала по имени Брайан какой-то там. Мистер Петерсон, отец Алекса и в то время тренер Райли, отвел Райли в сторону и велел ей вести парня — просто прокатить мяч четыре раза подряд и перейти к следующему бэттеру — так он сказал. Райли, свирепо взглянув на него, выбила Брайана с поля в три удара, и на этом игра окончилась. Игроки вынесли Райли с поля как победителя. После этого тренером у них стал Итан, который вел команду на протяжении многих победных сезонов, пока несколько лет спустя команду не распустили. Итан никогда не просил Райли кого-то вести.

Алиса помнила, какие призы получила Райли в тот вечер на церемонии награждения. Когда они ложились спать, Райли вошла в Алисину комнату с большим кубком от MVP и вручила его Алисе. «Можешь взять его себе», — сказала тогда она. Потрясенная Алиса поставила его на полку, добавив к другим мелким призам за участие, над которыми он теперь возвышался. Она помнила это чувство зарождающейся трансформации.

Но превращения не произошло. Проходили дни, и гигантский кубок, казалось, насмехается над другими маловыразительными Алисиными призами на ее полке. В начале следующего лета Алиса отнесла его украдкой в комнату Райли и поставила в центре скрипящей под тяжестью полки. Она ничего не сказала об этом Райли и не была уверена, что сестра заметила возвращение кубка. Алиса понимала, что сестра с ее щедростью не стала бы предъявлять права на нечто важное.

Пока все они подрастали, менялись критерии успешности. Если раньше жеманных девчонок не принимали в большую компанию, то летом после восьмого класса настало их время. Мальчики обратили внимание на девочек, у которых выросла грудь и которые пользовались блеском для губ.

По мере дальнейшего взросления стали очень важными успехи в учебе — кто в какой университет собирается поступать, а затем — кто все-таки поступил. После этого их старые друзья стали задумываться и настойчиво говорить о престижной работе и деньгах.

Алисе казалось неправильным, что детские дарования становятся тривиальными — и в особенности увлечения. Ей казалось несправедливым, что вещи, делавшие Райли среди них суперзвездой, больше не ценятся и что сестра отдаляется от того, что становится важным теперь.

Алиса превозносила дарования, которыми обладала ее сестра. Она боготворила Райли, которая была для нее благожелательным и неподкупным идолом, всегда держащим Алису в поле зрения, независимо от того, каких усилий это требовало. Пол, в свою очередь, тоже не выпускал ее из виду. В ответ Алиса вкладывала всю свою энергию и скромные таланты в те же дела, что совершали Райли и Пол, любила то, что любили они, не признавала того, что ненавидели они. Она старалась изо всех сил.

Когда много позже Алиса начала понимать, что ее природные дарования, способность к общению, сопереживанию и наблюдению, осмотрительность, любовь к вязанию лучше подготавливали ее к взрослому миру, она посчитала себя предательницей по отношению к Райли.

И потом был еще Пол. Он обладал не только талантами, полезными в детском возрасте, но и естественными склонностями к взрослой жизни. Он был способным студентом и чутким писателем. Ему было присуще тонкое чувство юмора, дополняющее облик привлекательного энергичного мужчины. У него было много денег и престижное имя, хотя он презирал и то, и другое. Его способностей хватило бы, чтобы из года в год идти победным маршем, но все же возникало ощущение, что он не чувствует себя уютно во всех сферах своей жизни.

Алисе не нравилось это чувство, но она все так же сидела, наблюдая за сестрой и словно продолжая долбить по больному зубу, проверяя, насколько сильно он болит. Тяжело было расстраиваться из-за человека, которого уважаешь. Вдвойне тяжело было оттого, что, как она понимала, сам этот человек не видит своих бед. Алиса не хотела видеть больше того, что видит Райли. Ей не хотелось, чтобы равновесие было нарушено.

У Алисы возникло ощущение, что она, как и эти пустоголовые суматошные спасатели, движется по жизни вперед, а Райли, верная своему стержню, остается тем, чем была.

— Поднимается ветер, и никто не вывел «Хоби», — сообщила Райли с высокого сиденья велосипеда, когда догнала Алису по пути из дома Коэнов, где она присматривала за ребенком.

— Надо плыть, — откликнулась Алиса.

Хоть она и не дотягивала до матросских способностей Райли, ей очень нравилось это занятие. У нее в спальне висели ленточки с того времени, когда Райли позволяла ей управлять лодкой.

— Пойду приведу Пола, — сказала Райли.

— Думаю, он занимается статьей.

Райли с улыбкой посмотрела на сестру.

— Какая разница?

Алиса изо всех сил пыталась столкнуть лодку в воду, когда приехали эти двое — белые рыцари на ржавых велосипедах. Уверенно заступив на вахту, они быстро и ловко справились с парусами и узлами, после чего столкнули лодку в воду.

— Запрыгивай, Алиса, — позвала Райли.

Понтон неистово закачался, когда Алиса приземлилась на сетку. Пол в последний раз толкнул лодку, и они с Райли запрыгнули на борт. Было сильное волнение, и Алиса порадовалась, что она в спасательном жилете. Ну а Райли скорее бы надела на борту юбку для хулы, чем спасательный жилет.

— Ого-го! — закричала Алиса навстречу ветру, когда яхта повернула в открытое море и стала набирать скорость.

В следующий момент яхта уже опрокинулась на одну гондолу. Алиса прижалась к другой гондоле, однако Райли, закрепляя паруса, скакала по сетке, словно сила тяжести на нее не действует. Даже Пол не стал ей мешать, позволив делать то, что у нее получалось лучше.

— Лучшего дня для спинакера и не придумаешь, — радостно сказала Райли.

Только Райли хотелось бы плыть еще быстрее.

Они летели вперед на краю одной гондолы, другая была высоко в воздухе.

— Алиса, рули, — приказала Райли.

— Пол, помоги нам удержаться, ладно?

Ветер налетал порывами, каждый из которых грозил перевернуть яхту. Пол, пытаясь удержать лодку, перевесился через борт, насколько можно было при отсутствии трапеции.

— Ха! — раздался ликующий крик Райли навстречу ветру, когда яхта так сильно накренилась, что гондола рассекла воду бухты.

Ей нравилось плыть под самым сильным ветром. Доведя все до предела, она иногда, как знала Алиса, переворачивалась вместе с лодкой.

— Ладно, уваливайся, Алиса! — закричала ей Райли.

На миг Алиса забыла, как надо уваливаться, и вместо этого пошла прямо навстречу ветру. Парус мгновенно повис, и яхта тяжело завалилась, сбросив Пола с борта.

Алиса пронзительно закричала — отчасти от страха, отчасти от неподдельного восторга. Райли привела парус к ветру и подержала гондолу, чтобы Пол мог забраться в лодку. Она смеялась. В мире Райли скучно было ходить под парусом, если никто не сваливался за борт. И, хотя Райли сама никогда не совершала подобных ошибок, она не ругала за них Алису.

Не то было с Полом.

— Алиса! — завопил он. — Ты знаешь, что такое «уваливаться»?

Она увидела, что, забираясь в лодку, он совсем потерял над собой контроль. Она догадалась, что он хочет ее схватить, и завизжала, вскочив на ноги и покачиваясь на парусине.

— Прости меня!

Она пыталась увернуться от него, но куда ей было деться? Отступив на край брезента, Алиса хотела спастись на гондоле.

— Сейчас поплаваешь, — сказал он ей, стряхивая с себя воду.

Он никогда не плавал в заливе по собственному желанию.

— Пол! — смеясь, пронзительно закричала она.

Он тоже смеялся и обнял ее мокрыми руками.

— Прости, детка.

— Нет!

Она снова завизжала, ругая себя за то, что ведет себя по-девчоночьи. Потом почувствовала, как он сжимает ей бедра — сначала нежно, потом более твердо.

— Пол! Лучше не надо! — От сильного смеха она едва дышала. — По-ол! — закричала она, когда он столкнул ее в воду.

Райли сидела в своем кресле скрестив ноги в десяти футах над песком и смотрела вдаль на воду. Здесь было удобное место, расположение которого по отношению к окружающему миру доставляло ей удовольствие. В тот момент в воде не было пловцов, за которыми следовало бы наблюдать. Так часто бывало во время дежурств, и она ничего не имела против. Ей нравилась эта свобода, когда она блуждала взглядом по поверхности моря, ни на что не натыкаясь вплоть, должно быть, до самых Азорских островов. Рано утром в воде бывало, как правило, несколько пловцов — ветеранов океанских заплывов. Они обычно заплывали далеко, но не доставляли Райли, как спасателю, никаких хлопот. Иногда появлялись серферы, но она не следила за ними так, как за обычными прыгунами по волнам. Она знала этих серферов, а они знали ее. Она иногда занималась с ними серфингом и понимала, что они уважают ее способности и отвагу. Они скорей бы утонули, чем позволили ей себя спасти.

Ей казалось, эта привычка появилась у нее давно. Когда она вглядывалась в воду, то какая-то ее часть всегда высматривала дельфинов. За свою жизнь она видела их с этого берега раз десять, и каждый раз это приводило ее в невыразимый восторг, но в то же время вызывало у нее некое чувство, едва ли проявляющееся в других обстоятельствах. Чувство неполноты, желание большего и нового, чем то, что у нее уже есть.

Если верить ее отцу, первое слово, произнесенное ею в младенчестве, было «прыгать», а второе — «брызгать». Она быстро соединила эти слова воедино, чтобы описать дельфинов из аквариума на Кони-Айленде. Единственное, чего ей хотелось, это поехать смотреть дельфинов, и еще, чтобы о дельфиньей паре Марни и Турке стали говорить как о членах их семьи. Райли любила смотреть, как они прыгают и брызгаются. Она помнила, как, разыгрывая из себя дельфина, бросала в унитаз монетки. Отчасти она это помнила, а иногда ей об этом рассказывали. В течение многих лет, если только не проводили время на пляже, они по воскресеньям ездили в аквариум. Аквариум был под открытым небом и нравился Райли еще и по этой причине. «С тобой было столько хлопот!» — так мать комментировала ее постоянные требования.

Книги у нее были про дельфинов, на стенах ее комнаты висели картинки с дельфинами, на постельном белье тоже были изображены дельфины. Единственное, что она любила смотреть по телевизору, — это документальный фильм про дельфинов, который разыскал для нее отец. Бутылконосы, вертящиеся дельфины, атлантические пятнистые быстро плыли по морю, прыгая и разбрызгивая воду.

Несколько лет подряд Райли умоляла родителей отпустить ее одну в метро. В первый же день, когда ей это разрешили (ей было одиннадцать), она проехала всю линию до конца и вышла на остановке «Кони-Айленд». Потом отправилась в аквариум посмотреть на Марни и Турка. Дельфины больше не показывали трюков, так что Райли просто наблюдала, как они плавают. Потом она обошла все вокруг, восхищаясь и акулами, и скатами, и китами, и нарвалами. Ей также понравились покрытые мехом животные, такие как выдры, тюлени и моржи, однако они не поразили ее воображение. Как и она, они были связаны с землей.

Посмотрев все, что ей нравилось, Райли в упоении от свободы отправилась на знаменитый пляж, их место отдыха с давних пор. Вдоль берега шел унылый деревянный настил. За ним раскинулся пустынный заброшенный парк, потом шли запутанные предместья, но все же это был один из самых широких и красивых естественных пляжей в мире.

Пристально всматриваясь в океан, она, к своему удивлению и восторгу, увидела их как раз за линией прибоя, словно это был дар самой природы. Целый косяк дельфинов, которые прыгали так высоко вверх, что заметно было, как с их спин стекает сверкающая на солнце вода. Они носились взад-вперед с такой скоростью и живостью, что хотелось рыдать от восторга. И тут Райли подумала о том, знают ли они о своих соплеменниках по ту сторону бухты, томящихся в неволе в своих бассейнах. Она спрашивала себя о том, слышат ли они друг друга, быть может, ночью, когда весь мир спит и океан спокоен. Что бы сказал свободный дельфин плененному? Как одно существо может понять проблемы другого?

После этого каждый раз при мысли об этих дельфинах, ее старых друзьях, запертых в аквариуме и плавающих в тесных бассейнах, ей становилось грустно. Она с горечью узнала, что без приманок дельфины никогда не прыгают и не плещутся.

После этого она хотела видеть их только в дикой природе.

Глава пятая

НЕ ПРОДВИГАЯСЬ ВПЕРЕД

— Алиса! Алиса!

Райли схватила Алису за ногу и стала дергать.

— Что?

— Там, на Алисином берегу.

— Что там?

— Вылезай из постели. Давай.

Удивительно, как резко меняются приоритеты, когда человек устал. Алиса спала так крепко, что, пожалуй, проспала бы и пожар, если бы могла безболезненно умереть во сне.

— Ты уверена? — слабым голосом спросила она.

Часы, стоящие на прикроватной тумбочке, показывали два часа двадцать одну минуту ночи.

— Алиса!

— Ладно.

Да, когда она так сильно уставала, то забывала, что именно любит, но, к счастью, у нее была Райли, чтобы напомнить.

Алиса с трудом выбралась из постели, не дожидаясь, пока ее вытащит Райли. Потом пошла вслед за сестрой, дрожа в своей футболке, мальчишеских шортах и носках. Райли так и осталась в пижамных штанах и футболке. Алиса знала, что если Райли посещает вдохновение, надо быстро подчиняться.

— Ух ты, черт! — выдохнула Алиса, увидев отражение луны в четырех разных местах. — Когда они появились?

— Высокий прилив, еще с вечера, — ответила Райли с выражением изумления на лице.

Только один из пляжей был Алисин, а все вообще были в своем роде пляжами Райли.

— О-о!

Алиса сняла носки, чтобы войти в воду. Песок был приятным на ощупь, не таким, как обычно бывает в спокойной воде.

— Пойду позову Пола, — сказала Райли и, не дожидаясь сетований Алисы, помчалась по берегу к его дому.

Райли не беспокоило, где и в каком виде застанет ее Пол. Она не привыкла прихорашиваться для него или кого-то другого. Когда океан был таким, как сейчас, ее не волновало, как она выглядит, какие у нее смешные, всклокоченные волосы. Она не скрывала частей своего тела, в то время как Алисе иногда хотелось полностью скрыться с глаз.

Она услышала, как Райли бездумно колотит в дверь Пола. Интересно, думает ли Пол, что они стали слишком взрослыми для всего этого. Это было бы так грустно.

Люди вроде Алисы и, возможно, Пола в юности придают большое значение сну. Райли была не из таких. Она и теперь придавала ему не больше значения, чем в детском саду. У нее всегда перевешивали волшебный пляж, оранжевая луна и возможность увидеть дельфинов.

Алиса вспомнила тот случай, когда Райли вытащила ее из постели на рассвете, чтобы посмотреть на дельфинов. Когда Алиса наконец приковыляла на берег, то изогнутых, оперенных плавниками спин уже и след простыл.

— Мне жаль, — сказала тогда Райли с не свойственной ей теплотой.

— Ничего. Я рада, что встала пораньше, — ответила Алиса.

— Нет, я хотела сказать, жаль, ты не увидела дельфинов, — важно произнесла Райли.

А вот на берегу нетвердой походкой появился заспанный Пол в боксерах.

— Эй, малышка, это твой пляж, — обратился он к Алисе, и лицо его осветилось радостью.

Алиса вошла в мелкую приливную заводь и уселась посередине, окруженная полной яркой луной. Она вздрогнула от холода, и отражение раскололось на мелкие кусочки. Тогда она постаралась сидеть не шевелясь, и отражение снова собралось вокруг нее, как камера автомобильной шины.

Пол и Райли сидели на краю, опустив ноги в воду.

— Я в луне, — с блаженным видом сказала Алиса.

Пол ударил по воде ногой. Яркие брызги взметнулись вверх, а потом пролились дождем.

— Посмотрите на океан, — сказала Райли.

Он обрушивался на берег, очевидно, разъяренный тем, что оставил часть себя на суше и жаждущий вернуть ее. Но у луны были другие идеи.

— Начинается отлив, — сказал Пол.

— Надо поплавать, — предложила Райли.

Алиса боялась, что это случится. Она стыдилась того, что никогда по-настоящему не любила плавать в океане ночью. Она не хотела, чтобы они об этом знали.

— Эй, давайте.

Разумеется, Райли тут же вскочила на ноги и помчалась к бурунам прибоя.

Алисе так хорошо было в приливной заводи. Но видя, как Райли и Пол стаскивают футболки и входят в воду, она оказалась во власти прежнего страха, страха младшей сестры, что, если она не сможет быть с ними на равных, ее просто не возьмут в свою компанию. Этот страх преобладал над страхом перед акулами, подводными течениями и всеми не поддающимися описанию тайнами ночного океана, хотя и не исключал их.

Она видела их покачивающиеся на волнах головы. Райли рассказывала Полу что-то смешное. Алиса поднялась, чтобы пойти за ними, подталкиваемая страхом, что, уйди они слишком далеко вперед, она лишится своего места рядом с ними.

Райли и Пол неслись по рытвинам и ухабам жизни, а она всегда там застревала. Следует ли ей сейчас снять футболку? На ней не было купальника и даже лифчика. Ей придется плавать в нижнем белье. А иначе ей нечего будет переодеть, когда она выйдет из воды. Райли было на это наплевать, а Пол, наверное, не заметил бы, однако одни сомнения порождали другие. Большинство людей здесь очень спокойно относились к тому, чтобы сбросить одежду и прыгнуть в океан, но Алиса придавала всему слишком большое значение. Может быть, ей стоит сбегать домой и надеть купальник? Есть ли у нее сухой купальник? Она представила себе груду купальников, которые оставила на стиральной машине. Постирала ли мама вещи?

Вот Пол и Райли, счастливые, плещутся в спокойном море, обратив лица к звездам, а у нее голова забита стиркой.

«Некоторые люди лишены волшебства» — так, бывало, говорила Райли.

Алиса сбросила футболку и нырнула в воду. Она старалась догнать их, но они уже уплыли далеко в сторону маяка. Она плыла вслед за ними, чувствуя, как ее обычно размеренные гребки становятся неуверенными. Легкость была не единственной вещью, в которой она надеялась с ними сравняться. Она слышала шум темной воды в ушах, ощущала ее массу под собой и вокруг себя, чувствовала, как сердце бьется в такт с рывками рук и ног.

Алиса направилась к маяку, пытаясь преодолеть линию прибоя, но ее относило обратно к берегу.

Она гребла все сильнее, с трудом переводя дыхание. Снова посмотрев вверх, она поняла, что почти не продвигается вперед. В свете луча от маяка она увидела, что Райли с Полом в воде уже нет и что они на берегу. Они не боролись с прибоем, а просто шли по песку в сторону дома.

Выйдя из воды, она устремилась за ними, пытаясь на ходу отдышаться. Пока шла, Алиса прикрывала грудь руками, чувствуя, как крестик, который она носила на цепочке, колотит ее по грудине.

Она увидела, что на Райли, в отличие от нее, было нечто вроде купального костюма, и Алисе стало вдвойне неловко. Райли всегда одевалась с мыслью о том, что, возможно, придется плавать, в то время как для Алисы это было откровением, к которому она никогда не была подготовлена. Пол шел с голой спиной, в прилипших к телу мокрых трусах. Она изучала его спину, мужскую спину, красивую от природы, плюс все те годы, когда он побивал всех в плаванье.

Райли была ниже Пола на несколько дюймов, но шла размашистыми шагами. У нее были широкие плечи и узкие, как у мальчика, бедра. То, как она встряхивала мокрыми волосами, никому не показалось бы нелепым.

Сделав еще несколько напряженных шагов, Алиса приноровилась наконец к их легкой поступи и пошла рядом, переполненная сомнениями. Она хотела, чтобы Пол ее заметил, но также хотела как можно скорее найти и надеть свою футболку. Ей хотелось погрузиться по шею в луну, понежиться в этой приливной Алисиной заводи, предавшись мечтам о Поле, доставляющим ей тревожное удовольствие и какую-то тихую боль.

Ей был знаком страх остаться позади. Но она боялась также оказаться впереди.

На следующий день Алиса пришла составить ему компанию в его работе над статьей. Поначалу он был удивлен и не знал, чего ждать. Его привело в смятение то, как она выглядела ночью и особенно как ее, освещенную луной, пробирала дрожь. И еще его смутило то, как его тело реагировало на вид ее тела. Теперь, при утреннем свете, он стыдился всех тех наслаждений, которые привиделись ему во сне.

Он вдруг с тревогой подумал, что она может оправиться от амнезии, возникшей после стрижки волос, и уже готов был попросить ее уйти, проигнорировав ее вопросы о том, что он пишет и зачем. Он был так на это настроен, что, когда вопросов не последовало, был почти разочарован. Вместо того чтобы задавать вопросы, Алиса зевнула, как кошка, и устроилась на его неубранной постели, отвернувшись от него, чтобы смотреть в окно на океан.

— Нет больше Алисиного пляжа, — пробормотала она.

— Обычно это быстро проходит, — сказал он.

Она с удивлением взглянула на него через плечо.

— Но возвращается.

— Думаю, да.

Он вернулся к своим записям или сделал вид, что вернулся. Он вспоминал, как она минувшей ночью шла по песку, прикрыв груди руками. Теперь же она лежала на той самой постели, где ему снились эти сладкие сны. Те же руки, та же спина, но менее провоцирующие, поскольку они были прикрыты выцветшей коричневой рубашкой из хлопка.

Окно осветилось солнечными лучами. Чтобы посмотреть на Пола, Алиса перекатилась на другую сторону кровати. Она была такой красивой, что глаз не отвести.

— Тебе пора, Алиса. Мне надо работать.

Он досадовал на нее, и в его голосе слышалось раздражение. «Я не могу работать, когда ты здесь. Не могу направить мысли в нужное русло».

Когда она уходила, вид у нее был обиженный. Но глаза сияли, и ему стало не по себе.

После того как она ушла, он не думал о Канте. Он думал об Алисе. Главное, что делало ее такой красивой, были ее цвета: рыжевато-золотистые волосы, зеленовато-желтые глаза, розоватые веснушки, черные ресницы. «Приносит цвет на волосах, их расчесав. Она как радуга»[3]. Когда она была крошкой и он таскал ее повсюду, то считал самым красивым существом на свете.

Почему-то Пол вспомнил о ее нательном крестике. Он совсем позабыл об этом, пока не увидел ее прошлой ночью почти голой. Он вспомнил с чувством вины, как искренне она верила в Бога в детские годы, и как он иногда пытался ее разуверить.

Он припомнил, как однажды ночью лежал с ней в постели. Ей было лет восемь, а ему одиннадцать, и он, как это часто бывало, сбежал из дома. Она не могла уснуть, и когда он пробрался под одеяло, то увидел у нее в руках четки. Это его почему-то сильно разозлило, и он сказал ей, что никакого Бога нет.

— А кто есть — дьявол? — спросила она тогда.

Они надолго затихли, и он подумал, что она уже давно спит, но тут услышал, как она опять зашевелилась. Он вспоминал ее пытливое личико с сияющими глазами.

— Ну а Иисус есть? — спросила она.

Он рассмеялся в ответ.

— Алиса, нельзя иметь одно без другого.

Оглядываясь назад, он больше всего стыдился в жизни тех моментов, когда намеренно и расчетливо старался обидеть Алису. Именно эти поступки — а их было немало — подсказывали ему, что он нехороший человек. Он злился на нее из-за многих вещей, но на самом деле из-за одной вещи: что она завладела его любовью, и ему никак было ее не вернуть.

Она этого не заслуживала, а вернее сказать, заслуживала лучшего.

В прошлые летние сезоны, когда на берегу бывало тихо, Райли иногда разрешала Полу посидеть на помосте рядом с ее креслом спасателя. На следующий день после ночного плавания Пол был неописуемо счастлив, когда она освободила для него место.

— Что с тобой случилось? — спросила она.

— В каком смысле?

— Не знаю.

Пол пытался расслабиться, придать лицу привычное выражение, но это было нелегко. Он чувствовал напряжение в каждой мышце. Рядом с Райли притворяться было трудно, но искренность подчас тоже мешала.

Он испытывал к Алисе чувство вины, но это ни в коей мере не было самой неприятной из его эмоций. Ему хотелось бы, чтобы чувство вины перевешивало все остальные, ибо это означало бы, что он держится свысока, но этого не было. Он лишь притворялся.

Странный это был способ любить человека.

Что с ним происходит? Почему бы ему просто не забыть ее или, по крайней мере, быть с ней милым? Он вел себя так слишком долго — то любил ее, то наказывал за то, что любил.

— Сегодня утром Тревор заметил акулу.

Что ж, одна из причин сидит с ним рядом, болтая ногами. Пол кивнул.

— Правда? Какого вида?

Он пытался изобразить энтузиазм. Акулы были для них предметом священного почитания. Не как дельфины для Райли, но все же.

— Возможно, это рабочая акула.

Он кивнул.

— Правда, небольшая.

В его фантазиях всегда присутствовала большая акула. Но от фантазий приходилось отрываться.

— В общем, не такая уж маленькая.

— Угу.

Он любил находиться рядом с ней, потому что Райли была пробным камнем. Для него и для Алисы — он это знал. Ее взгляды отличались ясностью, и, если смотреть на мир ее глазами, тоже можно было все ясно увидеть. Как в калейдоскопе. Смотришь и смотришь в него, и вдруг беспорядочный хаос плоских маленьких осколков волшебным образом складывается в трехмерную картинку. Но потом, когда мигнешь или глянешь в сторону, все пропадает.

В Райли была определенность. Она была такой, и никакой другой. Пока вокруг нее люди суетились и докучали друг другу, она оставалась твердой. Раньше он думал, что сможет быть таким же. Она отбросила целые пласты жизни, вызывающие одержимость у других людей. Она не терзала людей, которых любила, и не домогалась их. Райли была непритязательной и доверяла тому, что имела.

Она думала, что Пол остался прежним. Она и не представляла себе, насколько далек он теперь от нее. То, что Райли не может прочитать его мысли, всегда приносило ему облегчение.

— Ты помнишь, как мы ловили рыбу в глубоких водах на катере Крофорда? — спросил он.

— Когда именно?

— Первая рыбалка. Я думаю, нам было по двенадцать, когда ты поймала тигровую акулу?

Райли оживилась, но необязательно из-за воспоминаний.

— Это была тигровая акула?

— Ты этого не помнишь?

— Скажи. Я пытаюсь вспомнить.

— Она, как безумная, прыгала по палубе. Помнишь? Крофорд орал на нас. Акула была больше тебя. У мужика от этого крыша поехала.

— Что случилось потом? — спросила она.

Ей нравились такие истории.

— Ты нашла под палубой молоток и шмякнула бедную акулу по голове.

— Это помогло, да? — спросила она.

— Как по волшебству, — сказал он. — Неужели не помнишь?

Пожалуй, она и не помнила. Немного странным казалось, что Райли, любя эти рассказы и собственные безрассудные поступки, не очень хорошо их помнила. У нее их было так много.

Он взглянул на ее ноги, на ножной браслет с тесемками, который она носила с детских лет. Тот же купальный костюм. Волосы, все так же, по-старому, зачесанные за уши.

Тот захватывающий эпизод с тигровой акулой остался для него в прошлом и никогда не повторится. Он отражал то особенное время, те особенные чувства. Оставив их позади, Пол запомнил их. Но он почему-то знал, что Райли не оставила этого позади. Она все еще была там.

— Надо нам поехать еще, — сказала она. — Крофорд по-прежнему организует рейсы в глубокие воды.

И, хотя Пол с жаром согласился, ему было грустно. Он не смог бы сделать этого опять. И, если бы поехал, вел бы себя по-другому, лишь притворяясь, что все идет по-старому. А ему так не хотелось ее разочаровывать.

Глава шестая

БОГ СОЗДАЛ АЛИСУ ДЛЯ АЛИСЫ

Алиса чуть не упала, когда на следующее утро увидела сестру в постели.

— Что ты делаешь?

— Горло болит.

Алиса подошла и села к Райли на кровать. Сестра закуталась в старое, порядком обветшавшее стеганое одеяло основных цветов спектра. Алисе было не припомнить другого случая, когда Райли оставалась дома, если сияло солнце. Она приложила ладонь к руке Райли, а затем к ее лбу.

— Ты горячая.

— Спасибо.

— Не могу поверить, что ты в постели.

Райли непочтительно относилась к болезням, особенно к собственным. Она могла поплавать в ледяном сентябрьском океане, подхватить насморк, а на следующий день сделать то же самое.

— Ну…

Алиса поняла, что даже один слог дался ей с трудом.

— Ты уже приняла что-нибудь? Принесу тебе аспирин и сока, — предложила Алиса.

— Сок подойдет, — откликнулась Райли.

Райли никогда не принимала лекарств. Алиса догадывалась, что сестра не любит глотать пилюли.

Когда Алиса вернулась с апельсиновым соком, Райли была укутана одеялом до подбородка.

— Не так уж плохо быть в тепле, — сказала Райли. На ее коже явственно проступали веснушки. — Мне снятся всякие сны.

— Приятные?

— Некоторые — да. А вообще разные. Пожалуй, из них трудно выделить приятные.

— Хочешь, чтобы я с тобой осталась?

Будь она сейчас на месте Райли, то захотела бы, чтобы сестра осталась с ней дома или чтобы мама приготовила ей чай, однако Райли не находила удовольствия в том, чтобы с ней нянчились.

— Нет. Я в порядке. К завтрашнему дню смогу выходить.

— Думаешь? А доктора Боба не вызвать?

— Никакого доктора Боба.

— Тостов не хочешь?

— Нет, спасибо.

— Чашку рисовых хлопьев?

— Нет.

— Томатный суп?

— Алиса, а не уйти ли тебе сейчас?

Когда Алиса вернулась от Коэнов, где она присматривала за детьми в обеденное время, то оказалось, что Райли в постели уже нет, и Алиса вздохнула с облегчением. Райли, без сомнения, уже сидит в кресле спасателя. Алиса пошла в дом Пола через черный ход.

— Эй, ты дома?

— Заходи, — откликнулся он из спальни.

Он сидел за письменным столом. Повсюду были разбросаны бумаги, а ноутбук был выключен. Она заметила у него прядь волос, которую оставила слишком длинной, однако сейчас не предложила ее подровнять.

— Не хочешь прогуляться до маяка? — предложила она.

Он покачал головой.

— Хочешь сэндвич с салями?

— Звучит заманчиво, но нет. Мне надо закончить это.

Иногда ей казалось, что она предлагает людям то, чего они не хотят.

— На какой ты сейчас странице?

— Вчера вечером был на седьмой. А сейчас на третьей.

— Думаю, ты движешься не в том направлении.

— Я удалил часть, потому что это было плохо.

— Так, значит, сэндвич тебе не нужен.

— Не принесешь ли один?

Она взглянула на него с обидой.

— Ладно. Неважно.

Она посмотрела из окна на серую воду и заметила на берегу фигуру, закутанную в одеяло. Тут она поняла, что это выцветшее одеяло Райли и что фигура принадлежит сестре.

Выйдя из комнаты Пола, Алиса спустилась на берег. Подойдя к сестре ближе, она увидела, что та свернулась калачиком на дюне, повернув лицо к воде и закрыв глаза, отчего Алиса поначалу испугалась. Но тут Райли открыла глаза и улыбнулась.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Алиса.

— Хорошо.

Райли села, все так же прижимая к себе одеяло. По ее щекам и глазам можно было догадаться, что у нее по-прежнему держится температура.

— Ты уверена?

Райли огляделась по сторонам.

— Уверена, что эти сны действительно приятные.

— Ну, Пол, как там Калифорния? — с жаром спросила Джуди.

Алиса резала помидоры для традиционного субботнего салата. Ей было немного жаль Пола.

— Я уехал оттуда.

— Навсегда?

— Пожалуй, да, — ответил он.

— Правда?

— Думаю, да.

Ценой сегодняшнего ужина было родительское расследование, но Алиса в какой-то степени получала от этого удовольствие. Она сама не осмелилась бы задать эти вопросы, но ответы на них услышать хотела. Совсем как в средней школе, где, будь она даже любопытной, ни за что не спросила бы подругу, в какой колледж та поступает. Алисе было не по себе из-за того, что она позволила матери выполнять грязную работу.

— Райли говорила, ты работал на ферме.

Пол смущенно улыбнулся.

— На многих фермах.

— Да?

— Я работал над проектом, имеющим отношение к государственному референдуму, но до баллотировки дело не дошло.

— Жаль. Знаешь, мы действительно ценим твой идеализм, — произнесла мать Алисы с улыбкой, обнажившей оранжевую помаду на зубах.

Алиса поморщилась.

— Ну, да.

— Ты напоминаешь мне своего отца, — сказал Итан. — В положительном смысле.

Лицо Пола оставалось непроницаемым.

— Полагаю, он тоже специализировался на политических неудачах.

Алиса почувствовала в словах отца явную эмоциональность. В свое время отец по-настоящему сочувствовал Робби и любил Пола. Райли иногда шутила, говоря, что она — тот сын, которого у отца никогда не было, но на самом деле это был Пол. Теперь все это напомнило Алисе о том, как холодно Пол с ним обходился.

Когда-то Пол тоже любил Итана. Он ходил за ним по пятам, копируя жесты и слова Итана. Но позже отдалился от него. Алиса не могла бы назвать точный момент. Она приписывала это подростковой наглости, полагая, что это одно из проявлений бесконечного мятежа со стороны Пола.

Мятеж продолжался и теперь. Задаваясь вопросом почему, Алиса переводила взгляд с одного на другого.

— Не знаешь, будет ли Райли с нами ужинать? — спросила Джуди.

Алиса побежала наверх, чтобы узнать, и застала Райли в постели. Та делала что-то на ноутбуке. Райли часто нарушала заведенный порядок или ретировалась, когда родители были дома. Алиса догадалась, что Райли не сказала Джуди, что плохо себя чувствует.

— Хочешь с нами поужинать? — спросила Алиса.

— Нет, — ответила Райли.

— Как ты себя чувствуешь?

— Отлично, — сказала Райли, не поднимая головы.

Возвратившись к кухонному столу, Алиса осмотрелась по сторонам, глядя на все глазами Пола. Когда он был рядом, ее видение менялось, причем она не могла сказать, искажается оно или улучшается и можно ли считать точность улучшением.

За этим столом ни у кого не было постоянного места. Это был круглый стол из дерева теплого оттенка, сильно исцарапанный, с отметинами от горячих чашек. Стулья были копиями резных деревянных кресел и куплены были около десяти лет назад на распродаже в «Мейси». Алиса помнила эту поездку и как они бегали взад-вперед по рядам огромного магазина на 34-й улице, восхищаясь небольшими обставленными помещениями с их бутафорскими телевизорами и фальшивыми растениями. В одном она посидела на диване, в другом полежала на кровати, примеряя к себе разные жизни. Забавно было видеть, как все эти различные комнаты существуют в одном гигантском помещении и что для разделения пространства не нужны стены. Она не припоминала, чтобы ее семья когда-нибудь еще покупала мебель.

Над мойкой было большое окно, за которым виднелись лишь стебли тростника да стена дома Пола. Шкафы и столы на кухне были покрыты исцарапанной формикой, местами отслоившейся и обнажающей разбухшее древесное волокно. Алиса знала, что ее мать очень хочет купить гладкие шкафчики и кухонную утварь из нержавеющей стали, как у их друзей. Однако отец всегда говорил: «Джуди, это ведь побережье», — словно это единственная причина.

Как упрямо люди отстаивают свои вещи, даже (и в особенности) если их не выбирали. Ее отец пускался в риторические рассуждения, чтобы поддержать философию простого дома на берегу и раскритиковать излишнюю экстравагантность. А она задавалась вопросом о том, изменил бы он свое мнение, имей он миллион долларов.

Пол исповедовал ту же философию и, предположительно, владел миллионом долларов. Но у Пола были принципы, в то время как у отца Алисы преобладали эмоции. Зато у того и у другого была гордость.

Их дом был построен в семидесятые и отличался непритязательностью по проекту и материалам. Самая тонкая древесина, отвратительный линолеум, самый дешевый крепеж. Дверные ручки качались, когда за них брались рукой. Даже окна в алюминиевых рамах выглядели как-то нелепо и словно извинялись. Алиса часто высказывалась в том смысле, что строитель дома нарочно его сделал таким безобразным, но Райли не хотела и слова слышать против него. И, хотя Алиса подвергала дом строгой критике, это было место, которое она любила больше всего и куда стремилась вернуться из других мест.

Наверху помещались три маленькие спальни, а внизу — одна, совсем крошечная. Она служила фотолабораторией, студией живописи и студией звукозаписи. Одно время там стоял ткацкий станок. Все это соответствовало меняющимся увлечениям и иллюзиям отца, причем иллюзии требовали более радикального обновления и дорогого оборудования, чем просто увлечения. Со временем в этой комнате частично сохранились эти вещи и появился пластиковый ящик с разновесами для штанги. Теперь здесь были кладовка и архив.

Алиса догадывалась, что, если бы весной 1981-го умер отец ее матери (а не дед по отцовской линии) и оставил им сто тысяч долларов, то эту маленькую комнату превратили бы в гостевую или лучше всего в кабинет для нее. Отец Алисы, работая учителем и тренером в частной школе, не зарабатывал много денег, а вот его отец, дед Алисы, был успешным адвокатом. И хотя дед Джозеф был отъявленным игроком на скачках, он имел хорошие доходы, позволившие семье приобрести этот дом и, более того, войти в тот мир изобилия, к которому они прежде не принадлежали.

Единственной роскошью дома был клематис, разросшийся вокруг беседки и забора, с его экстравагантными оранжевыми цветами и прилетающими колибри. Это было тайной для всех. Помидоры в горшках желтели, барвинок гнил, а базилик засыхал. Культурные растения погибали, а сорняк процветал.

Иногда плети клематиса так разрастались, что забор под ними едва выдерживал. Тогда Алиса с отцом, вооружившись огромным секатором, яростно осаждали клематис в надежде его победить. Но лианы, подобно разочарованным детям или навязчивым желаниям, всегда возвращались в еще большем количестве.

Каждое из южных окон второго этажа, включая два окна Алисиной спальни, выходило прямо на импозантный дом семьи Пола. Сравнивая его универсальную отвлеченную красоту со своеобразной незамысловатостью ее дома, Алиса вспоминала Толстого. Снаружи этот дом был частью ее ландшафта, а его интерьер был ей почти незнаком. По вечерам окна не освещались, так что нельзя было даже заглянуть внутрь. Для нее дом был скорее идеей, чем местом. На каждые тысячу часов, проведенных Полом в ее доме, она проводила один час в его. Пустой дом Пола смотрел на океан, а они — на него.

Можно было предположить, что дом Пола построен после их дома, поскольку у островитян было принято посягать на вид, открывающийся из окон соседа. Но, по сути дела, дом Пола стоял здесь с 1920-х годов, хотя его пришлось восстанавливать и передвигать вскоре после урагана 1938 года. Строитель скромного дома, видимо, предпочел поставить его в тени большого и более импозантного. Это казалось Алисе еще одним подтверждением низкой самооценки строителя.

— Итак, Пол. — Джуди с новым энтузиазмом продолжала расспросы, пока присутствующие трудились над жесткими и плотными, как кровельная черепица, свиными отбивными, приготовленными Итаном. — Что собираешься делать осенью?

Пол не швырнул тарелку на пол и не попросил Джуди оставить его в покое. Он всегда был более терпелив с Джуди, чем ее собственные дочери.

— Летом надо завершить незаконченную работу в Кэл-Беркли, а потом надеюсь приступить к дипломному проекту по философии и политологии.

Джуди кивнула с явным одобрением. Она всегда возлагала на Пола большие надежды.

— Куда ты планируешь поступать? — спросил Итан в своей обычной деликатной манере.

Алиса переводила взгляд с одного на другого, будто смотрела теннисный турнир. Правда, это больше смахивало на канадскую парную игру, и она болела за одиночного игрока.

— Я получил предварительное приглашение из Нью-Йоркского университета. Моего преподавателя из Кэла пригласили работать на одном из факультетов, и он благосклонно относится к моему заявлению о приеме, — сказал Пол. — Так что думаю поступать туда.

Алиса открыла рот, чтобы заговорить, но мать ее опередила.

— Что ж, замечательно! — очень громко сказала Джуди. — Вы с Алисой будете там вместе. Сможете часто видеться. — Она повернулась к Алисе с выражением гордости на лице. — Только у Алисы будет весьма напряженный график. Ты ведь представляешь себе, что такое первый курс в юридическом колледже.

Едва они справились с заслуживающей уважение работой по поеданию свиных отбивных ее отца, Пол вытащил Алису из дома и повел по дощатому настилу.

— Ты поступаешь в юридический колледж?

Она уставилась на него, не в силах сказать ни слова. Ее поразили прямота и настоятельность вопроса, да и тема выходила за рамки их обычных разговоров.

— Почему ты мне не сказала об этом? — допытывался Пол.

Почему она об этом не сказала? Почему он не спрашивал? С каких это пор она должна рассказывать ему о своей жизни или, не приведи бог, задавать вопросы по поводу его жизни? Хотелось бы ей произнести эти слова вслух.

— Пол, — протестуя, сказала она.

Что он делает?

— Юридический колледж? — снова спросил он.

— Да. Что тебе в этом не нравится?

Он покачал головой, словно не нравилось ему слишком многое и словами этого не выразишь. Сначала он вел ее к берегу, но потом повернулся и зашагал в сторону деревни. Это был не тот разговор, который можно вести на священной земле.

— Ты собираешься стать адвокатом?

— Ты говоришь так, словно я собираюсь стать грабителем банков.

— Лучше бы ты стала грабителем.

Сжав челюсти и насупив брови, он излучал агрессию, способную отпугнуть большинство людей.

— Как бы то ни было, многие поступают в юридические колледжи, но не работают потом адвокатами.

— Что за ерунда! Ты действительно так думаешь?

Она повернулась и зашагала прочь. Нельзя, чтобы он продолжал с ней так обращаться.

Он потянул ее за руку, чтобы она осталась.

— Алиса. Останься, пожалуйста. Прости.

Стало трудно дышать. Она не знала, как себе помочь. Почему это так его волнует? Почему он вдруг стал заниматься устройством ее жизни? И если ему действительно есть до нее дело, почему он так надолго уехал?

— Знаешь, множество людей поступает в юридические колледжи. Это вполне обычная вещь.

— Но не для тебя.

— Почему не для меня?

— Потому что!

От обиды у нее защипало глаза. Чтобы не заплакать, Алиса прикусила губу. Хуже всего было то, что она воображала себе, как он удивится, когда узнает. Она всегда стремилась к тому, чтобы он считал ее умной. А сейчас она казалась себе такой глупой.

— Нормальные люди так не делают.

— Спасибо.

— Послушай. Зачем тебе себя растрачивать?

— Растрачивать? — Лицо ее приняло скептическое выражение. — Да ты знаешь, как трудно поступить в хороший юридический колледж? Ты понятия не имеешь, как много я занималась.

— Ты права, не имею.

Он по-прежнему примирительно держал ее за руку, правда, чуть крепче, чем надо. Они прошли мимо почты и сельской ратуши. Он немного опасался, что она может повернуться и уйти.

— А что, если я хочу в чем-то преуспеть? Что, если я хочу заработать немного денег?

— Чушь собачья.

Даже пытаясь быть милым, он обижал ее.

Она вырвала у него руку.

— Может, для тебя и чушь. Но многим людям действительно нужны деньги. Будь у тебя их меньше, ты бы любил их гораздо сильнее.

— Я бы ограничился меньшим, но не собираюсь любить деньги сильнее.

Теперь он шел за ней следом, по променаду вдоль залива, в сторону паромного дока.

— Послушай, — сказала она, быстро шагая и отвернув от него лицо. — Не все адвокаты — парни, работающие на твоего деда и твою бабушку, выписывающие чеки и изводящие твою мать.

С минуту он молчал.

— Знаю. Я знаю, ты не станешь одним из этих парней.

Она смущенно кивнула. Ей вряд ли удалось бы что-то от него скрыть.

— И они будут пытаться обмануть тебя. Ты это тоже понимаешь. Будешь носить эти костюмы и туфли и не выберешься оттуда живой.

— Пол.

— Я не шучу. Тебе будут платить деньги за то, чтобы ты билась с людьми. Твои дни будут наполнены недоверием к людям и мыслями о том плохом, что может случиться. Ты ведь оптимистка. Тебя это раздавит.

— Нет, — упрямо произнесла она. — Не такая уж я хрупкая.

Ему удалось вновь взять ее за руку и заставить ее остановиться.

— Все на свете хрупкое. И особенно все красивое.

Сжав губы, Алиса уставилась себе на ноги. Прежде чем снова взглянуть на него, она постаралась загнать влагу обратно в глаза.

— Хочешь пойти ловить крабов?

Она подошла к фонарному столбу на краю мола и показала на то место, где под водой можно было увидеть, как собираются длинноногие существа. До чего же глупые эти крабы, как они любят свет, как легко их ловить ночью.

— Ладно, — сказал он. Она догадалась, что Пол не хочет прекращать этот разговор, каким бы напряженным и странным он ни был. Но в то же время на его лице отразилось облегчение оттого, что они возвращаются в привычный мир. — Я оставил свою сеть у вас в доме.

— Три года назад?

— Угу. Позову Райли.

— Не надо. У нее весь день температура. Пусть поспит.

Алиса с фиолетовым ведром. Ее загорелые ноги. Он смотрел, как она свешивается с фонарного столба, держась за него одной рукой и приготовившись забросить сеть — фактически его сеть — в воду. И бедные глупые крабы, щелкающие клешнями в ведре.

Насколько он может быть с ней откровенным? Что можно было бы ей сказать?

Что он верит в нее? Что нельзя разрушать собственную неповторимость? Что он помнит ее с самого рождения и сразу поверил в нее? Она была для него живым символом божества, его любимым ангелом. Он понимал, что просит слишком многого.

— Думаю, они спариваются ради жизни, — еле слышно произнес он, указывая на ведро.

— Беспокоишься о крабах, — откликнулась она. У нее был поразительный слух. Она всегда слышала все, что он говорил. — Ты такой слабак.

Действительно, слабак. Райли могла забыть вымыть руки после разделки рыбы. Алиса, не задумываясь, давила голой пяткой трехдюймовую чешуйницу. Он стыдился того, что не любит убивать живое.

— Никогда больше не стану есть крабовые пироги Итана. Эй, вот еще один.

Он разыгрывал из себя наблюдателя, но ему это занятие было не по душе.

— Этот совсем крошечный.

Ему было жалко крабов, но он вдруг ощутил прилив счастья. Вот он сидит на берегу тихой бухты, свесив ноги с причала. Вот Алиса, с ее большими, светящимися в темноте золотистыми глазами, в охотничьем запале тралит дно бухты. Он был бы счастлив, если бы она продолжала ловлю крабов, но больше ничего не поймала. Неудивительно, что о лучшей жизни ему нечего было и мечтать.

— Итак, ты вернешься в Нью-Йорк, — сказал он.

Теперь, когда он проломил брешь в ту, другую часть ее жизни, его так и подмывало заглянуть туда и осмотреться. Скоро ему придется эту брешь заделать.

— Да. Видел того краба? Он огромный.

— Ты знаешь, где будешь жить?

Она прищурила лисьи глаза.

— Двое из моих соучеников по средней школе нашли квартиру в Грин Поинт. Говорят, хватит места и для третьего.

— Какие соученики?

Теперь он чувствовал себя более уверенно. Ему нравилось представлять ее в новой жизни. Интересно, будет она там носить туфли?

— Оливия Баскин и Джонатан Дуайер. Ты их не знаешь.

Верно, Пол не знал Джонатана, но тем не менее готов был его возненавидеть. В приступе ханжества он чувствовал, что его уязвляла мысль о мужчине, назвавшемся ее приятелем и намеревающемся жить с ней в одной квартире. И все же сколько ночей он сам спал в одной комнате с Алисой? Как он мог намеренно и сознательно называть себя ее другом, чувствуя к ней то, что чувствовал? Может быть, именно поэтому они не разговаривали о других своих жизнях.

Разве мог он сказать ей, чтобы она не поступала в юридический колледж и не жила вместе с Джонатаном? Он не допустил бы, чтобы она это делала, если он, находясь рядом, знает об этом. Может быть, ему лучше было остаться в Калифорнии.

Однажды ему приснилось, будто его душа обрела форму пятнистой луны в миниатюре. Алиса подняла ее к небу, а потом положила на язык, как облатку во время причастия, после чего ему стало казаться, что в ее глазах сверкает его душа.

По-видимому, устав от войны с крабами, Алиса слезла с фонарного столба. Ее правая рука бессильно повисла вдоль тела. Она взглянула на него, не зная, как вести себя дальше и стоит ли им оставаться здесь.

— Ну а как ты? Где собираешься жить?

Было только справедливо, ответив на вопросы, иметь смелость в свою очередь задать их.

— Сначала мне надо попасть в программу — официально. И закончить незавершенную работу, чтобы получить степень бакалавра гуманитарных наук. В колледже помешаны на такого рода вещах.

— Это статья, которую ты пишешь?

— Да.

Она опустила сетку и села рядом с ним.

— А потом… думаю, найду жилье. Может быть, в Бруклине, — продолжал он.

До этого момента он не думал о Бруклине. Он вообще не думал, где будет жить.

Запах крабов, пытающихся выбраться из ведра, обманывал его подсознание, заставляя поверить, что время остановилось на месте и ничего не изменилось. Но сидящая рядом с ним особа, с ее планами и намерениями, не осталась прежней. И разговаривали они по-новому. Перед ними разворачивалось будущее, которого не было раньше. У него было ощущение, что он одновременно проживает прошлое, настоящее и будущее.

Алиса заглянула в ведро с крабами. Пока она поднималась на ноги, для устойчивости зацепившись большими пальцами ног за край мола, он внимательно смотрел на нее. Она взяла ведро, отвела в сторону белую ручку и вывалила в воду плененных крабов, которые тотчас же устремились к кружку света.

Глава седьмая

КРАСНОЕ, КРАСНОЕ ВИНО

Когда Алисе было около восьми, она узнала, что у отца роман. Узнала она это от матери. И только через несколько лет, когда роман, предположительно, окончился, она стала понимать, что это означает. Мать, во всяком случае, не говорила ей, продолжался ли этот роман или начался новый.

Это одна из тех самых вещей. У Алисы это не вызвало ни возмущения, ни гнева. Когда человек узнает что-то в юном возрасте, он сваливает все в груду бессистемных фактов о жизни и продолжает свой путь дальше.

Только один факт Алиса помнила дольше, чем остальные, — то, что женщина, с которой у отца была связь, жила на этом острове, в этом городке. «Прямо у меня под носом» — так говорила мать. Алиса об этом знала, но не знала, кто была эта женщина. И, хотя она не собиралась выяснять, кто именно, но в определенные моменты получалось, что она так или иначе пытается это сделать.

В такой момент, как этот, уже много лет спустя, когда она, к примеру, сидела перед универсамом в воскресное утро, наблюдая за входящими и выходящими людьми, в руках у которых были стаканчики с кофе, газеты, рогалики, донатсы, и пристально рассматривая каждую женщину. «Может, это ты?» — размышляла Алиса, помахав рукой Коре Фьюри в ее широких брюках. «А как насчет тебя?» — молчаливо вопрошала она миссис Тойер с ее морщинистым лицом, читающую «Уолл-стрит джорнал». Но много лет назад она вполне могла быть привлекательной, думала Алиса. Она думала и о Сью Кросби, которая как раз ставила на стоянку велосипед. Но это не могла быть она. Итан называл ее «та крупная женщина».

Был ли это кто-то, кого она хорошо знала? Вроде миссис Кули? Эта мысль заставила ее съежиться. Или кто-то, кого она едва знала или не знала вовсе? Наподобие той дамы, которая изготавливала цыганские украшения и продавала их в своем доме на Манго Уок. Она одевалась в полупрозрачную одежду розовых тонов и во время ходьбы издавала легкий звон. К огорчению Алисы, это был тот тип фальшиво-экзотической женщины, который понравился бы Итану.

Иногда Алиса пыталась угадать это по тому, как разные женщины смотрели на нее, обиженную дочь. Возможно, они испытывали чувство вины? Вели себя уклончиво? Или немного нервничали? Алиса чувствовала себя сыщиком-любителем, но у нее не было серьезного намерения раскрыть эту тайну. Просто это был такой особый вид спорта.

Однажды, вскоре после того как услышала, она попыталась поговорить об этом с Райли.

— Ты знала о папе? — спросила она однажды вечером, когда Райли лежала в постели.

Райли кивнула, но ничего не ответила.

— Ты думаешь, теперь они будут разводиться? — спросила Алиса.

Нахмурившись, Райли пожала плечами.

— Что сказала мама?

— Сказала, что они попытаются это как-то уладить.

— А что папа сказал?

— Он страшно рассердился из-за того, что мама рассказала мне.

Разумеется, их родители не развелись. Но и не вполне уладили этот конфликт. Мать так и пребывала в состоянии постоянной обиды, а отец — постоянного раскаяния. Правда, отцу было свойственно чувство вины, а мать привыкла на всех обижаться, поэтому обоих устраивало то, что для этого нашлось основание.

Райли тогда повернулась к стене и больше ничего не сказала.

Оба их родителя имели до странности теоретическое представление о детях и их воспитании. В рвении матери к сбору и распространению информации Алиса становилась попеременно предметом исследований и аудиторией. Когда она подросла, стало еще хуже. Ее отец начал преподавать половое воспитание в шестом классе, когда она сама была в шестом. Алису из сострадания перевели в класс к другому учителю, но в целом все приводило ее в замешательство и ужас. Только много позже она стала находить в этом смешное. Она понимала, что ее отец знает мало, что он совершенно несведущ в проблемах детей ее возраста и глух к ним. Если он был авторитетом, то что это значило? Она старалась не делать общих выводов из того, что знала только она. В отличие от Пола, она не была склонна сомневаться в вещах, в которые полагается верить.

Алиса потянулась, поднялась со скамьи, стоящей у стола для пикника, и пошла в магазин купить еще кофе. Когда она вернулась, то увидела словно появившегося по волшебству отца в его привычных, слишком коротких беговых шортах из шелковистого материала. В случае с Итаном это казалось скорее неумным, чем показным, но наверняка сказать было трудно. Подобно тому, как некоторые считают, что у каждого человека есть единственный естественный возраст, так и Алиса считала, что для каждого наступает единственный момент моды, и для ее отца он наступил в конце семидесятых.

— Эй, Алиса, киска, — помахал он ей рукой, не переставая разминать икры у деревянного забора.

По субботам и воскресеньям отец делал пробежку по острову, во время которой приветственно махал рукой знакомым, а в конце совершал церемониальное ныряние в океан. Каждый раз он бежал по одному и тому же маршруту — не длиннее и не короче, не быстрее и не медленнее, тогда как мать Алисы непрестанно совершенствовалась.

Алиса удивлялась, как отец умудряется весь год сохранять свой загар. В какой-то момент она почти уверилась в том, что он посещает солярий, но ей ни разу не удалось поймать его на этом. Когда он однажды обнаружил, что дочь идет вслед за ним по Коламбас-авеню, то произнес эти непонятные слова: «Это все бета-каротин». Потом на протяжении нескольких месяцев он подшучивал над ней и подарил ей рождественский сертификат в солярий «Портофино сан». Это был его метод рассмешить человека, а заодно отплатить ему той же монетой.

— Твой отец слишком уж себя ублажает, — говаривала ее мать.

Алиса не понимала, что в этом плохого, пока не узнала об отцовском романе.

В понедельник утром Алиса сидела в приемной кабинета доктора Боба. Она заставила Райли пойти к врачу, убедившись в том, что сестра заболела по-настоящему и пропускает дежурство во второй раз. Однако Алиса так и не смогла заставить себя войти в кабинет, поскольку Райли гнала ее прочь.

— Острый фарингит, — объявила Райли, выходя из кабинета врача и помахивая рецептом.

— У тебя ведь было это и раньше, да?

— У всех это было раньше.

— Тебе придется принимать лекарство.

— Да, так сказал доктор Боб.

— Ты попросила у него рецепт на жевательные таблетки?

— Вот смехота, — откликнулась Райли.

У Алисы не было запала для препирательств, и она сказала только:

— Куплю их для тебя на пароме. Иди ложись.

— Ты что — мамочка?

Алису это обидело, и не потому, что прозвучало оскорбительно, а вполне правдоподобно. Она хотела быть как Райли, но боялась брать на себя роль матери.

— Извини. Ты не мамочка.

Райли плохо переносила, когда с ней нянчилась одна мать, а тем более — две. Алиса старалась не злиться на сестру. Ведь Райли никогда не злилась. Ее гнев на мгновение вспыхивал, а потом пропадал, и она начисто о нем забывала.

— Здорово будет, если купишь, — вежливо сказала Райли.

— Хорошо. В десять пятьдесят?

Алиса терпеливо дожидалась парома, прибывающего в десять пятьдесят, но отчего-то была в расстроенных чувствах. Позапрошлым вечером Пол приподнял завесу между двумя мирами, и теперь она ощущала дуновение неведомого ветра, проносящего взад-вперед неожиданные вещи. Ей казалось, что потом они дали завесе снова опуститься, но теперь она стала сомневаться. Ветер продолжал дуть, и она поймала себя на том, что разные вещи стали у нее мешаться друг с другом. Пол мешался с Нью-Йорком. Нью-Йорк мешался с их деревней. Прошлое у нее мешалось с будущим.

Алиса попыталась стряхнуть с себя это состояние, делая знакомые вещи, не имеющие отношения к Полу. Накануне вечером она пошла с компанией друзей в ресторанчик «Аут» в Кизмете и старалась вовсю флиртовать с Майклом Хантом, однако на самом деле находилась она совсем в другом месте.

Вопреки ее усилиям, это ощущение росло. Ей казалось, что в действительности на паромном причале ее нет и что она лишь наполовину видна людям, ожидающим рядом с ней. Она испытывала странное чувство вины из-за того, что пришла сюда не за тем, чтобы купить для Райли лекарство, хотя она его все-таки купила.

На следующий вечер Пол появился в яхт-клубе. Странно было видеть его взрослое лицо в этом помещении со стенами, обшитыми сучковатой сосной цвета жженого сахара, и атрибутами фальшивого яхт-клуба. Он не сел за стол, а устроился за барной стойкой, с тем чтобы она, каждый раз проходя мимо него на кухню, безропотно позволяла подшучивать над ее матросской шапочкой.

Он был слишком хорошо ей знаком, чтобы заставить ее нервничать, но его присутствие здесь провоцировало некую нервозность. Может, потому, что он пил красное вино. Может, потому, что Райли по-прежнему лежала больная в постели. А может быть, дело было в том, что он пил красное вино бокал за бокалом, закусывая только крекерами и попкорном из чашек, стоящих на барной стойке по обе стороны от него.

По мере того как ее смена приближалась к концу, а он все сидел там же, она начала опасаться того, что может принести с собой ночь. Она верила, что, будь Райли здесь, они остались бы на острове, но Райли не было, и Алиса боялась, что они могут куда-то пойти.

Это напомнило ей один случай, происшедший много лет назад, когда он выпил едва ли не целую бутылку красного вина. Ей было пятнадцать, и она пошла за ним на пляж, потому что беспокоилась о нем. Его мать в это время была в доме со своим приятелем, и Пол казался безрассудным и сердитым. Больше, чем обычно. Поначалу он избегал Алису, а потом велел ей уходить.

— Я никому не мешаю, — сказала тогда Алиса, усевшись у кромки прибоя. — Как бы то ни было, берег не твой.

В конце концов он подсел к ней. Ей казалось, он плачет. Они долго сидели так в молчании и темноте. Луны не было. Казалось, прошли часы. Устав, она легла навзничь на песок, а он положил голову ей на живот. Ее это поразило, но она не оттолкнула его.

Он был пьяным, усталым и грустным, и его немного мутило. Она и сейчас могла представить себе это ощущение, когда его тяжелая теплая голова поднималась и опускалась в такт ее дыханию.

— Ты — единственное доброе существо на свете, — сказал он ей тогда.

— Не хочу быть единственным добрым существом на свете, — ответила она наконец.

Ее слова унеслись ввысь, оставшись без ответа, и она догадалась, что он спит.

Чего он ждет? Зачем он это делает? Что у него на уме? Он не позволит мыслям разматывать эту нить. Он не станет с собой лукавить. Скорее всего, он будет вести себя уклончиво.

Алиса в своей матросской шапочке просто убивала его.

Официантка из нее получилась неважная, но не из-за тщеславия и скуки, как две другие. Алиса, как всегда, была прилежной и доброй. Ее промахи помогали другим людям.

Здесь он влипнет в какую-нибудь историю. Надо немедленно идти домой и продолжать корректировать статью.

Но он все же остался и заказал очередной бокал вина. Смазливая девушка за стойкой бара, наверное, в пятидесятый раз наполнила миску с попкорном. Она была слишком молода и не знала, кто он такой.

У Алисы оставался один столик с посетителями, и не похоже было, что они собираются засиживаться. Кухня прекращала работу, а бар наполнялся народом. Таков был ритм этого заведения. Сначала приходили и уходили семьи с детьми, затем приходили пары постарше, чьи дети с ними больше не ужинали. Едва уходила эта публика, как накатывала третья волна — те самые подросшие дети, которые, стащив чековые книжки родителей, пили в баре до утра. Пол успел побывать в первой категории, а затем в третьей. Трудно было вообразить, что он когда-нибудь окажется во второй.

А вот Алиса. Кем она станет? Только не адвокатом, ради бога. Есть ли у нее в жизни постоянный бойфренд? Неужели эту роль играет так называемый Джонатан? Хочет ли она выйти замуж? Хочет ли иметь детей?

Он не верил, что у нее есть бойфренд. Будь это так, он бы как-то узнал. Впрочем, это не его дело.

Он вспомнил, как изводил ее, когда ей было шестнадцать и семнадцать. Она, бывало, нарядится на танцы в яхт-клубе или подмажется на вечеринку на берегу, а он давай дразнить и мучить ее за это. Ему хотелось, чтобы она считала, что выглядит глупо или нескладно, однако на самом деле все было наоборот. Именно поэтому он так и поступал. Он воображал, что оказывает ей услугу, держа под контролем ее умонастроения.

Он был несправедлив к мальчикам, которые увивались вокруг нее, видя у них лишь дурные намерения, потому что замечал то же в себе. При этом старался, чтобы это не воспринималось как ревность. Он никогда не пытался ее поцеловать.

Он заметил, как Алиса, сдавая выручку за вечер, бросила на него взгляд. О чем он думает? Даст ли он ей уйти домой? Ему следует сделать именно это. Позволить ей уйти домой и самому сделать то же самое.

Он подумал о своем доме, ожидающем его прихода. О сверкающей кухне, в которой никто никогда не готовит. О красиво расставленных диванах, на которых никто не сидит.

Была в доме одна комната, отличающаяся неповторимым характером, особой жизнью, можно сказать. Комната, заваленная вещами и разным хламом — старыми долгоиграющими пластинками, плакатами и фотографиями — с ужасным, но любимым ворсистым ковром и стулом, на котором хотелось сидеть, была бывшей комнатой отца. Эта комната избежала процесса стерилизации, потому что ни у кого не хватило духу что-то переставлять или трогать. Она стала чем-то вроде алтаря во имя отца, который никто не навещал. Довольно было того, что он существует.

Если бы у Пола подошвы ног были испачканы чернилами, можно было бы увидеть несложную схему его пребывания в доме. След вел бы от задней двери и вверх по черной лестнице в его спальню, и еще один след — в ванную комнату. Именно так, но даже и это было бы слишком. Он предпочел бы ночевать у Алисы или Райли, как привык с детства, но теперь ему было двадцать четыре, поэтому трудно было найти разумное объяснение этой детской привычке.

До чего странно, что он когда-то спал на полу в спальне Алисы и Райли буквально тысячи раз. Еще раньше он спал даже в их кроватях, несмотря на то что Райли брыкалась, а у Алисы случались ночные кошмары.

Что можно думать о девочке, в кровати которой ты спал до тех пор, пока у тебя не вырос кадык? И вот он особенно сильно возненавидел наступление полового созревания из-за мысли о том, что ему придется спать на полу или, хуже того, на диване. Позже он стал ненавидеть это состояние, потому что оно наполняло его все крепнущим желанием спать в постели Алисы, но по причинам, которых он стыдился. Чем сильнее было это желание, тем яснее он понимал, что не должен этого делать.

Нельзя переходить от одной категории ночевок вне дома к другой. Просто нельзя. Следует на время исчезнуть. Может быть, даже на несколько лет.

— Наверное, я пойду домой, — вопросительно глядя на него, сказала она. — «Ты ждал меня? Что ты делал все это время?»

Алиса повесила на крючок фартук, почистила туфли. Потом вымыла в ванной лицо и руки. И, если он не ошибся, подкрасила губы.

А что сделал он? Выставил себя этаким подонком, умышленно проигнорировав ее немые вопросы. Обнадежил ее, а потом притворился, будто ничего не замечает.

— Ладно, — сказал он. — Увидимся.

— Хорошо, — откликнулась она.

Пол заметил, что она колеблется. «Да уходи же ты», — хотелось ему сказать. Он почувствовал странную гордость за нее, когда она выходила из двери яхт-клуба. Он видел, как она комкает в руках матросскую шапочку.

Он любил ее за ее красоту и в то же время ненавидел ее за это. Ему нравилось, что она для него подкрашивает губы чем-то блестящим, но он также и бранил ее за это. Он хотел, чтобы она пошла домой одна, но жаждал в то же время побежать за ней и стиснуть ее в объятиях, не дав ей сделать ни шагу.

«Позволь мне тебя любить, но сама не люби меня. Люби меня и дай мне на время тебя возненавидеть. Дай мне почувствовать, что я владею ситуацией, ибо я знаю, что этого не могу».

Придя на берег той ночью, она говорила себе, что ни на что не надеется. Она испытывала к нему знакомую злость, но не могла предъявить никаких обвинений. Что за юрист из нее получится?

Почему он вызывает у нее такие чувства? Она никак не могла понять, зачем оказалась здесь. Почему она, несмотря ни на что, продолжает его хотеть? Почему тратит столько времени, пытаясь понять его чувства? Говорить о растрачивании себя! Это и есть настоящая растрата.

Она села на песок, чуть поодаль от мелких волн. Через брюки она ощущала влагу мокрого песка, но ей было все равно.

Светила серебряная луна. Алиса, хотя и была взрослой, не представляла луну в виде небесного тела. Ей она казалась огромным светящимся фонарем, пусть даже на самом деле было не так.

Она легла на спину, заложив руки за голову. Если она сегодня не примет душ, вся постель будет в песке. Устремив глаза вверх, она была подавлена мрачным величием созвездий. Втайне она догадывалась, что все те люди, которые восхищаются звездным небом, немного привирают.

В тот момент, когда луна скрылась за облаками, возник Пол. А может быть, в его лице возникло красное вино.

Она была слишком утомлена, а он слишком пьян, чтобы разыгрывать удивление. Он подошел к ней и сел рядом.

— Приятно наблюдать за официанткой во время работы, — сказал он.

У нее не было охоты анализировать его слова, гадая, сколько в них сарказма и сколько любви.

— Ненавижу эту работу, — сказала она.

— А мне нравится.

— Ты ведь ее не выполняешь.

— Мне нравится на тебя смотреть, — сказал он.

— Ты, наверное, скажешь — лучше официантка, чем адвокат.

— Скажу.

— Что ж. Похоже, я не гожусь ни для того, ни для другого, — сказала она.

Он вздохнул.

— Ты хотя бы пытаешься.

Слова прозвучали, как оскорбление, но он произнес их с улыбкой, поэтому она пропустила их мимо ушей.

— Алиса.

— Что?

— Ничего.

Она закрыла глаза. Слышно было его дыхание, приглушенное шумом волн. Наступал прилив, но у нее не было сил пошевелиться. Ничего страшного, если ее накроет волной.

Он лег на спину рядом с ней. Ей нравилось, что он рядом, но она не повернула головы, чтобы посмотреть на него.

Когда она уже почти заснула, то поняла, что он зашевелился рядом с ней, и потом почувствовала, как он положил ей на живот голову. Разве не этого она хотела? Он опускал голову постепенно, словно спрашивая у нее разрешения.

Поддавался ли он ей или готовился мучить ее снова? А может быть, и то, и другое.

Сон начал отступать, а ей было так жаль отпускать его. Как это похоже на Пола — ждать, пока она не уступит. Она почувствовала, как тоскливо забилось ее сердце, не желающее слушать доводы разума. Она знала, что Пол тоже слышит его глухие удары.

Как и несколько лет назад, Алиса ощущала тяжесть его головы. Головы обычно тяжелые. Его голова поднималась и опускалась в такт ее дыханию. Высвободив одну руку, Алиса провела ею по его уху, лбу, щеке. Она не знала, хочет ли он от нее большего или меньшего.

Может быть, того и другого. Может, так было всегда.

Когда в шесть часов окончилась вечерняя смена Райли, Адам Прайс предложил совершить пробежку на закате к обелиску с двумя другими спасателями.

— Ты как — сможешь бежать? — спросил он.

Дня два назад она не смогла бы, но сейчас — другое дело. Она чувствовала, что почти оправилась после болезни горла.

Когда она вернулась после пробежки, уже почти стемнело, а в доме никого не было. Она вспомнила, что Алиса работает в яхт-клубе. Она подумала пойти туда и отругать Алису, но была очень голодная и усталая.

Было уже очень поздно, и Райли начала засыпать в постели, когда вдруг вспомнила, что оставила на берегу сумку. Заставив себя подняться, она оделась. Потом пошла к верхней части настила и спустилась с дюны. На живописный берег сходила мирная ночь. На черном небе с синевой у горизонта светила луна, то и дело прятавшаяся за облаком. Райли увидела силуэт кресла спасателей и попыталась разглядеть в темноте свою сумку. Спускаясь к воде, она различила перед собой две фигуры и сразу же остановилась, шокированная интимностью их поз. Райли не впервые наталкивалась здесь на влюбленные парочки. Но в этой паре было нечто, ее поразившее. Не желая посягать на их пространство, она пошла по мягкому песку, из которого состояла вершина дюны, прочь, в сторону поста спасателей. Казалось, голова у нее соображает медленно и неохотно, но Райли была не в состоянии отделаться от одной мысли. Не в силах справиться с собой, она бросила еще один взгляд в сторону парочки.

Почти наверняка там была Алиса. Райли плохо видела второго человека, но почему-то была уверена, что это Пол.

Она остановилась. Ей не хотелось подходить ближе. А вот если бы она поднялась на дюну, то оказалась бы на более высокой точке, дающей хороший обзор окружающих предметов.

Она не переставала удивляться. Она была поражена и в то же время предчувствовала это. В жизни существует много похожих вещей. Вы и представить не могли, что такое возможно, а когда это случается, трудно поверить в то, что этого не было.

Развернувшись, она пошла в сторону дома. В воздухе вокруг нее и под ногами ощущалось неспокойное движение. Она чувствовала, как ветер гонит песок, словно мир пытается перестроиться, чтобы приспособиться к этому откровению. Райли сопротивлялась. Она подождет, пока не разразится буря.

Так или иначе, что это на самом деле означает? Что именно это должно в себе нести? Ею двигало всегда одно и то же побуждение: защитить прошлое. Отгородиться от будущего. Оставить все, как есть, насколько это в ее власти.

Она попыталась взять себя в руки, утишить биение сердца. Не поддаваться эмоциям и ненужным мыслям. Ей ни к чему были людские секреты. Она не хотела узнавать того, чего ей знать не следовало.

Однажды в начале пятого класса она пошла к школьному психологу. Это была идея отца. Она помнила, как женщина рассказывала ей о том, как сознание поступает с огорчениями. «У сознания есть собственная иммунная система, — говорила она. — Она окружает раздражающий элемент, как эмбрион, не давая ему распространяться».

— Понятия не имею, зачем ты заставляешь меня это делать, — сердито сказала Райли отцу, едва выйдя из кабинета.

— Именно поэтому и заставляю, — откликнулся он.

Она устала. Начали болеть ноги, и она уже не чувствовала песок под ногами. Не видела больше неба. Войдя в дом и поднимаясь по лестнице к себе в комнату, она смотрела прямо перед собой.

Ей пришлось удовольствоваться своей прохладной пустой постелью. Не то чтобы она хотела того, что было у них. Но она не хотела чувствовать себя в отрыве от них. Ей нравилось быть одной, но она вдруг остро ощутила свое одиночество.

Закрыв глаза, она призывала сон. Стала думать о сегодняшней вечерней пробежке. Там у нее с собой был секундомер. Она пыталась в уме подсчитать среднее время прохождения каждой мили из девяти, составляющих дистанцию.

Она занималась этими сложными расчетами, пока не уснула.

На следующее утро Райли проснулась рано. Вспомнив о пляже, она подумала не столько о том, что именно там увидела, а прежде всего о том, зачем туда пришла. Она оставила там свою сумку, а в ней были таблетки пенициллина.

Она надела купальник, а поверх тренировочный костюм. Потом повернула от берега и побрела вдоль Главной аллеи к входу на большой пляж. Было рано и поэтому пустынно. Она сразу же пошла к своему посту, но сумки там не было. Рассматривая поверхность песка, она немного встревожилась. Ночью дул сильный ветер, и слои песка перемешались. Прилив был необычайно высоким.

Райли села на песок. Она вскользь подумала о том, что видела смутные очертания фигур Алисы и Пола. Она думала о своей сумке, которую смыло волной и потащило на глубину. Она представила себе, как сумка намокает, становится тяжелой и опускается на дно. Она представила себе полотенце, запасной купальник, защитные очки, таблетки. Была ли сумка застегнута на молнию, или каждый из предметов найдет под водой отдельное место?

Вполне возможно, что сумку не смыло приливной волной. Ее мог кто-то найти. Ее могло смыть дальше по берегу. Она посмотрит в бюро находок. Райли всегда надписывала свои купальники несмываемым маркером. Может быть, кто-то найдет и позвонит.

Это вполне возможно, повторяла она себе несколько раз на дню. Но каждый раз, думая о сумке, Райли представляла ее себе на дне океана.

Глава восьмая

КАКОЙ ЧЕЛОВЕК ИЗ ТЕБЯ ПОЛУЧИТСЯ

— Ну, и каково оно — быть дома?

Рано утром Пол сидел за столом для пикника у супермаркета, пил кофе и ждал Райли. Вместо Райли вышел Итан.

— Все хорошо, — ответил Пол, глядя в кофейную чашку.

— Прошло не так мало времени, верно?

Невзирая на то, что Пол его не приглашал, Итан сел с края стола. С виду загорелый и уверенный в себе, но уверенность была напускной.

— Несколько лет.

— В твоем возрасте это немало.

Что Итан пытается сказать?

— И да, и нет, — уклончиво ответил Пол.

Итан был первым взрослым, с которым Пол бывал намеренно грубым, а теперь это вошло в привычку. В десять лет он начал подмечать слабости и ошибки взрослых, и это стало для него откровением. Райли тоже это понимала, но быстро забывала, а Пол всегда помнил. В детстве ему нравилось это чувство превосходства, но одновременно он его ненавидел. Он этим злоупотреблял, но не нарочно.

— Райли сказала, вы вдвоем сегодня утром отправляетесь рыбачить.

Пол кивнул. Ему пришло в голову, что Итан, вероятно, надеется на приглашение.

Итан был красивым и по временам забавным. Он умел говорить с разными акцентами и любил работать на публику. Бывало, он целый день говорил с русским акцентом, а на следующий день картавил, как шотландец. Райли и Алиса визжали и вопили в знак протеста, но им это страшно нравилось. Готовил Итан плохо, но тем не менее считал себя спецом. Он мог легко расплакаться и отличался забывчивостью. Когда Джуди не было дома, он давал девчонкам по три рожка мороженого. Он научил дочерей катанию на скейтборде, рыбалке и виндсерфингу.

Было время, когда Пол, глядя в зеркало, спрашивал себя, будут ли у него такие же, как у Итана, волосы, когда он вырастет. В своей комнате он в одиночку отрабатывал акценты Итана. Размышляя о том, каким он станет мужчиной, он старался представить отца, но думал обычно об Итане.

Итан действительно знал, как быть счастливым, однако это был не тот человек, который мог бы долго служить образцом. Он хотел казаться не тем, чем был. Вот что Пол со временем осознал. Мертвые больше подходят для роли идола, чем живые.

И все же Полу, несмотря на его принципы, трудно было не любить Итана. А вот с матерью Пола все получалось наоборот.

Пол подумал о том, что было ночью на берегу. Он подумал об Алисе, и ему стало стыдно. Он гнал от себя подобные мысли. В этом проявлялась слабость, делавшая его способным понять такого, как Итан, подвластного желаниям человека, а Пол не стремился понять Итана.

Итан с надеждой посмотрел на него. Он хотел общаться с ним как мужчина с мужчиной, полагая, что они могут стать друзьями.

Было что-то в его спальне, заставившее Алису это сделать. Вот что говорила себе Алиса на следующий день. Не кровать, собственно, хотя это было нечто. Может быть, дело было в неизведанности спальни, поскольку ни один из них троих не бывал там в прошлые летние сезоны. И, хотя спальня вместе с домом находилась на острове, однако приобретала статус посольства. Будучи в одной стране, принадлежала другой.

Какой-то частью своего существа Алиса просто хотела знать. Не так уж важно было, каков будет ответ, ей просто необходимо было знать, так это или иначе.

Она в смущении помедлила, прежде чем войти в дверь. Разве он когда-нибудь стучал в дверь ее дома или ждал, пока его впустят?

— Пол?

— Я наверху.

Алиса неловкими пальцами отвела волосы со лба. По ногам забегали мурашки, хотя было никак не меньше двадцати пяти градусов. Она медленно поднялась по черной лестнице.

— Привет, — сказала она, робко остановившись на пороге.

Он повернулся к ней. Не всем корпусом, а только головой.

— Как дела? — спросила она.

Он откинулся в кресле.

— Пытаюсь писать о кантовской «Критике чистого разума». Я сейчас изучаю главу странички на полторы. Похоже, понимаю я в ней не больше, чем мамина собака понимает в «Нью-Йорк таймс».

Она сдержанно засмеялась. Раньше его самобичевание ее пленяло, но теперь она начала понимать, что это также и проявление самодовольства. Ему нравились те его свойства, на которые он сетовал. И он не говорил о качествах по-настоящему тонких.

— Так ты пишешь или стираешь? — спросила она.

— Пишу. Стираю ночью.

Она внимательно посмотрела на него. На его лице никак не отражалось то, что он думает о происшедшем на берегу два дня назад.

— Похоже, днем ты тоже стираешь, — сказала она.

Лицо его приняло напряженное выражение. Ему нравилось рушить барьеры между ними, но инициатором этого должен был быть он. Предполагалось, что она должна беспрекословно соглашаться с ним, проявлять любознательность, когда этого хочет он, или игнорировать что-то, если он считает это необходимым.

— Невозможно стереть то, чего нет, — сказал он.

Она оробела. Нужно было держать рот на замке.

— У тебя там ничего нет? — спросила она.

Он воззрился на монитор компьютера и покачал головой, повернувшись, чтобы посмотреть на нее.

— Ничего нового.

Она сердито взглянула на него с чувством знакомого разочарования. Иногда в его присутствии она ощущала, что они тесно связаны друг с другом, а подчас чувствовала себя совершенно одинокой, и тогда ей казалось, что она с тоски вообразила себе их близость.

— Наверное, придется примириться с тем, что диплом незавершен.

Он наморщил лоб над переносицей.

— Может быть.

— Так или иначе, университетские степени придуманы для мелких людишек.

— Хватит, Алиса.

Она хотела бы остановиться. Она хотела бы уйти подальше и не видеть его всю оставшуюся жизнь, если бы могла. Но сейчас не в силах была заставить себя уйти.

— Как это понимать?

Спина его напряглась. У него был растерянный вид. Хороша шутка, если она пришла сюда с мыслью его соблазнить.

— Как что понимать?

— А ты не знаешь?

— Так объясни мне.

Выражение его лица противоречило словам. Он вовсе не хотел, чтобы ему что-то объясняли.

Неужели он мучает ее намеренно? Презирает ли он ее? И если да, то за что?

Отчаяние заставило ее повысить ставки. Ей надо было понять, чем все это кончится.

— Ночью на берегу мы были вдвоем? Или я была одна?

Ему стало не по себе. Он, конечно, ушел бы, но находился в собственном доме. Она начинала понимать, как удобно устраивать сцены в чужом доме.

Он пожал плечами.

— Я выпил слишком много вина. Извини, если внушил тебе какие-то мысли.

— Какие-то мысли?

— Да.

Ей хотелось запустить в него компьютером. Чем больше она злилась, тем становилось хуже. Она прекрасно это понимала. Но иногда понимание происходящего никак не влияет на то, что делает человек.

— Ты подонок, Пол. Или дурак, но я не считаю тебя дураком.

Она с силой хлопнула дверью, хотя помнила, что, когда входила, дверь была открыта.

Когда вечером следующего дня Пол услыхал внизу шум, у него в груди радостно подскочило сердце, как у мальчишки, увидевшего фейерверк. Он весь день работал над статьей, проклиная эту статью, мечтая лишь о том, чтобы Алиса появилась вновь. Он хотел бы, чтобы она появилась в дверях в тех укороченных шортах, которые она иногда надевала. Он мечтал о том, что она с кошачьей грацией растянется на покрывале его кровати, как это было несколько дней тому назад. Даже если она все время будет смотреть в окно. Он не станет возражать, даже если она будет задавать вопросы. Он ответит на все — и на этот раз искренне. И если она совсем ничего не скажет, его это тоже устроит. Он хотел бы, чтобы у них все было так, как прежде.

Ему будет хорошо, если она просто к нему придет. Что бы она ни сказала, на этот раз он будет отвечать по-другому, думал он, только бы она пришла. И тут он услышал, как открылась дверь, и в дом ворвался ветер.

— Паоло?

На этот раз сердце у него упало, как горячая зола того самого фейерверка. Она всегда приезжала без предупреждения. Это была одна из причин, почему он не доверял этому дому: беда всегда приходила без предупреждения.

Спустившись вниз, он увидел, что она приехала одна. Это было единственное, что его обрадовало.

— Паоло.

Она два раза поцеловала его в одну щеку и три — в другую.

— Как дела? — спросил он, надеясь, что она не почувствует его напряжения, которое сам он явственно ощущал.

— Ужасные пробки. Представляешь, шоссе на Лонг-Айленд стоит. Маршрутный катер, пока дошел сюда, остановился сначала в Фэр Харбор, а потом в Салтэр. Платишь целое состояние, а не можешь доехать до места.

— Понятно.

— Дай хоть посмотреть на тебя. — Она исхитрилась поцеловать его в шестой раз. Она была довольна. Последний раз она видела его в Фресно, в Калифорнии, когда он был с бородой и длинными волосами. — Ты так красив, ciaro[4].

Пока нес ее багаж наверх, Пол слышал перезвон и мелодию ее мобильного. Он попытался представить, какие у нее были бы волосы, если бы она оставила их в покое. С детства он помнил их темными и кудрявыми. Это были длинные и пышные волосы — вероятно, одна из многих вещей, которые в ней не терпели свекор со свекровью. Вот бы они удивились, увидев ее сейчас. Она была коротко стриженной блондинкой, как почти любая леди с Парк-авеню. Она вполне могла бы оказаться среди дам, обедающих в компании его бабушки. Если бы только они ей доверяли. Но было уже слишком поздно. Теперь они ненавидели ее больше, чем когда-либо прежде. И до сих пор она давала для этого повод.

— Como sono le ragazzi?[5] — спросила она, глядя из окна на дом Райли и Алисы. — Они по-прежнему там?

— Да, там.

— La madre? Il padre?[6]

Пол бросил взгляд в окно, в раму которого были заключены величественные застывшие волны, словно это было полотно мариниста, выставленное на продажу.

— Хорошо. Все по-прежнему.

— Ты их видел?

— Конечно. Они все там же.

— Интересно было бы посмотреть, что получилось из твоей крошки, — сказала она. — La bella[7].

Его мать проявляла особый интерес к красоте. Она не разочаровалась бы в Алисе, подумал он с грустью и гордостью одновременно.

Он смотрел, как мать гремит посудой в поисках чего-то на кухонной полке.

Он должен был признать, что она великолепно одевается и любит украшения. Почти на каждой части ее тела висели или были приколоты какие-то побрякушки. Ожерелья, булавки, браслеты, шарфы, замысловатые серьги, крупные камни на пальцах. Но его поражало, насколько она всем этим нагружена. Она, не скрываясь, носила на себе все эти знаки, свидетельствующие о ее исключительности и самодовольстве.

Но в ее душе почти ничего не происходило. Собственная худощавость казалась ей триумфом, а ему представлялась скорее недостатком. Она привыкла украшать себя, но почти ничего не ела. Забота о себе у нее затрагивала только внешность.

— Паоло, где телефонный справочник? У нас он есть?

Он знал, что ей нужен телефон супермаркета, а точнее, отдела винно-водочных изделий.

— Тебе нужен номер магазина? — спросил он.

— Откуда ты знаешь? — жеманно спросила она, не рассчитывая на ответ.

— Не беспокойся об этом. Пойду куплю то, что скажешь. Мне и так туда нужно.

Идти туда ему было не надо, но это был хороший предлог, чтобы на время удалиться.

Она набросала список покупок, но он мог бы обойтись и без него.

— И еще номер водного такси. Мне надо снова им позвонить, чтобы меня отвезли обратно.

— Можешь поплыть на пароме.

— Завтра суббота. По субботам слишком много народу.

— Ты уезжаешь завтра?

Он был рад это услышать и в то же время несколько шокирован. Еще не открыв чемодан, она уже планировала отъезд. Это было вполне в ее духе. Она затрачивала много усилий, чтобы отыскать его где-нибудь на земном шаре. И едва ей удавалось его найти, как она начинала готовиться к отъезду.

Он шел по деревянному настилу спиной к океану, мечтая встретить Алису. Он не видел ее уже больше суток. На другом конце страны он мог выдержать без нее не один год, а здесь не мог прожить и дня. Тем более в тот момент, когда дома находилась его мать.

Его мать больше уже не соответствовала этому месту. Даже когда она была рядом с Полом, ее присутствие здесь казалось каким-то лишним. Но ведь когда-то она была частью всего этого. Когда-то она старалась ею быть.

Теперь она проводила в Нью-Йорке мало времени. У нее была квартира в Риме, но она жаловалась на шум. Она бывала во многих местах и проводила в каждом из них все меньше времени. Только те места, в которых она еще не бывала, были связаны у нее с надеждами.

В каком-то смысле она в действительности не бывала нигде. Пол догадывался, что лучше всего она себя чувствует при переездах, когда можно не ворошить прошлое и игнорировать настоящее. Он полагал, что так оно и будет, пока она не перестанет верить, что в будущем станет лучше.

— Паоло, они такие придурки.

Он называл это вечером после первой бутылки.

Сейчас он не мог понять, говорит ли она о своих последних бойфрендах, его бабушке и дедушке или о служащих гостиницы, где она недавно останавливалась. Это могло относиться к любому из них или даже к любому человеку на свете.

За исключением его отца. Его отец был единственным человеком, навсегда исключенным из Лииного списка придурков. Может быть, чтобы получить для себя такую привилегию, нужно было просто умереть.

Она, бывало, разговаривала по-английски, пока всерьез не рассердится или не напьется, и тогда переходила на итальянский. Теперь происходило наоборот. Он задавался вопросом, отдает ли она себе в этом отчет.

— Паоло, ты не понимаешь. Не имеешь ни малейшего представления. Почему они никогда не делают того, что обещают?

Он покачал головой. Он действительно не знал.

— Придурки, — выдохнула она.

Теперь его раздражали ее недостатки: уязвимость, гнев, высокомерие, злопамятство, страх. Ее склонность много выпивать. Он слишком хорошо все это знал.

— Паоло, я думаю о твоем отце. Он бы не стал этого делать. Он был хорошим и любил меня.

Пол вдруг понял, что она сейчас расплачется. Как и следовало ожидать, сердитая фаза опьянения сменялась грустной. Но он никогда к этому не готовился. Даже если бы и мог.

— Я просто… просто хочу…

— Знаю, мама, — сказал он.

— Если бы он только…

— Понимаю.

— В этом доме, знаешь. Я думаю о нем.

— Я тоже.

— Тогда мы были счастливы. Мы любили друг друга, и у нас был ты. И нам не было дела до остального. Ты помнишь хоть что-то?

— Немного, — сказал он.

То, что ему рассказывали о нем, почти заглушало немногие слабые ростки собственной памяти.

Он снова и снова спрашивал себя об одних и тех же вещах, желая, чтобы его наконец перестали терзать эти вопросы. «Если мы были тогда так счастливы, почему это кончилось? Что с ним произошло? Как мог он допустить, чтобы это случилось?»

У матери он мысленно спрашивал: «Если тебе однажды удавалось быть счастливой, почему с тех пор ты никогда не была счастлива?»

В детстве Пол верил тому, что ему говорили. Но он верил также и своим глазам и не мог ничего с этим поделать. А что делает человек — ребенок, — когда эти две вещи не совпадают?

Мать лежала навзничь на диване, некрасиво уткнувшись подбородком в шею. Глаза ее наполнялись слезами, которые стекали по лицу вместе с черной тушью. Губная помада размазалась у краев рта. Лицо казалось усталым, помятым и постаревшим. Из носа текло, но у нее не хватало самообладания остановить это. Скоро она уснет прямо здесь, на диване. В какой-то момент, пребывая в оцепенении, включит телевизор, и он будет всю ночь мешать Полу спать.

— Почему она позволила ему это сделать? — спросил как-то Пол у Джуди, когда его начала волновать мысль о наркомании отца.

— Думаю, она тоже этим баловалась, — ответила тогда Джуди.

Он терпеть не мог, когда Лия приходила в подобное состояние, хотя понимал, что этим все кончится. Он стыдился ее и испытывал к ней отвращение. И стыдился своего отвращения.

Хуже всего было то, что он чувствовал себя ответственным за нее. Он мог бы лучше о ней заботиться. Что бы сказал на это отец?

Он старался ее жалеть. Это должно было выглядеть великодушно. Он понимал, что она жертва. Мать овдовела в двадцать девять лет. Семья покойного мужа ее ненавидела и не принимала. У нее не было семьи, не было реальной поддержки. И все же у него не получалось ее жалеть. Она ему представлялась человеком, который навлекает на себя беду. Может быть, если бы она не так сильно себя жалела, у него это получилось бы лучше. Но, по сути дела, пробелов для заполнения не оставалось.

Лии не следовало тратить столько денег. Полу было наплевать на деньги как таковые, на то, откуда они берутся, но его коробило от того, как она, словно выставляя себя напоказ, транжирила их на одежду, машины, выпивку. Ему не нравилось то, сколько денег у нее уходило на спа-салоны, дорогие апартаменты и авиабилеты.

Отец Пола был родом из чрезвычайно богатой семьи, и то, что Лия осталась с миллионами долларов, буквально сводило с ума бабку и деда Пола. Они тратили весь остаток энергии на то, чтобы отнять у нее деньги. Они вложили в большие кредиты для Пола столько, сколько могли. Однако то, что при жизни принадлежало Робби — значительная денежная сумма, доставшаяся ему после смерти деда в 1980 году, — после смерти Робби перешло к Лии. Бабка и дед Пола посылали в бой целые легионы юристов, снабдив их строгими инструкциями. А Лия в ответ транжирила деньги.

Отчасти это беспокоило Пола из-за полнейшей бессмысленности этих трат, но и потому еще, что он воспринимал это как предательство по отношению к отцу. Отец его был идеалистом, хотя, возможно, сбившимся с пути. Он обладал свободным духом — таким, какой приобретает выпускник колледжа Святого Павла. Робби ненавидел культуру денег и сами деньги. Он опекал неудачников, голодающих художников, брался за безнадежные дела. Он никогда не поддерживал избранного политического кандидата. Зимой, весной, летом и осенью он каждый день носил одни и те же сандалии.

Пол узнал многое из этого от Итана, не от матери, но сандалии хорошо помнил. Со всей непримиримостью юности он предъявлял матери все свои обиды. Но с тех пор больше не пытался.

И в самом деле, что тут поделаешь? У Лии были деньги. Деньги и Пол. И хотя деньги были более покладистыми, чем Пол, она умудрялась использовать то и другое в битве против бабки и деда Пола.

Лия захрапела. Пол взял у нее из руки стакан и отнес на кухню. Потом машинально нашел одеяло и укрыл ее. Какую жалкую парочку они представляли!

Все это не должно было давать повод к разочарованию. Он понимал, что именно с ней происходит. Но его желание надеяться на лучшее, как и ее, было иррациональным и безбрежным. Вот что значило быть сыном. Если бы он примирился с правдой, то перестал бы ей принадлежать как сын.

Глава девятая

LA BELLA

Сразу после рассвета Пол оставил спящую перед телевизором мать и прошел через тростник. Он мог притвориться перед собой, что в его поступке нет преднамеренности, однако он знал, что Райли ушла на дежурство перед шестью часами. Притом преднамеренность его была опрометчивой, поскольку он вошел через кухню и поднялся по черной лестнице. Он не знал, что будет делать, оказавшись в спальне Алисы, но даже не остановился, чтобы собраться с мыслями. Понимая, что не имеет на это права, он тем не менее открыл дверь спальни и вошел.

— Я не твоя собственность, — сказала она ему однажды, когда ей было около двенадцати.

Она в тот момент собиралась сесть в моторный катер с другом, чей отец, водитель, был заметно пьян, и Пол запретил ей плыть.

— А я никогда этого не говорил, — строго ответил он.

Невероятно, но она сразу отошла от катера.

И вот теперь она спала, разметав волосы по подушке и отвернув от него лицо. Во сне она сбросила одеяло, и ему была видна почти вся ее левая нога.

La bella. Он не хотел бы, чтобы его мать видела ее.

Он присел на край кровати, но она продолжала спать. Ужасно было, когда она на него сердилась. Каким несчастным он себя чувствовал!

— Прости, — прошептал он ей в ухо. Он все еще чувствовал в своем дыхании винные пары. Он дотронулся до пряди ее волос. — Я знаю, что ты хотела сказать, — молвил он. — Не знаю только, зачем я так себя вел.

Ему хотелось чувствовать ее рядом, как в детстве. Что она сделает? Он не мог сказать, чего хочет или что готов предложить. Но он любил ее. Может ли он об этом сказать? Любить ее было просто и еще проще не признаваться в этом.

Даже после всего, что сделал, он ждал от нее доброты. Он заполз на кровать и распластался рядом с Алисой. Потом натянул простыню на них обоих и очень осторожно пододвинулся ближе, чтобы почувствовать ее тепло. Он робко, едва касаясь, обнял ее за талию, хотя жаждал заключить в объятия. И, когда ее нога обвилась вокруг его ноги, едва не застонал. От нее исходило не просто тепло, а, как ему казалось, энергетика доброго человека. Ему хотелось зарыться лицом в ее шею и переплестись с ней ногами и руками.

— Я люблю тебя, — прошептал он ей в волосы.

Можно было это сказать, пока она не слышала.

Он лежал там, постепенно расслабляясь. Биение сердца успокоилось, и он перестал сдерживать дыхание. В голове прояснилось.

Раньше он представлял себе, что если когда-нибудь он, уже взрослым человеком, окажется в Алисиной постели, то произойдет нечто совсем другое, чем в детстве. И действительно, теперь он смотрел на нее иными глазами. Ее близость и аромат творили с его телом такие вещи, о которых он едва ли подозревал в детстве. Если бы он позволил своему воображению разыграться, оно нарисовало бы ему такие картины, которые ему не могли бы пригрезиться в детстве. Но Пол не стал бы давать ему волю, даже если бы оно, воображение, тянуло поводок и вырывалось, подобно недрессированному псу. Пусть даже этот пес протащил бы хозяина целый квартал. Пол мог бы даже на миг совсем потерять рассудок, но не выпустил бы поводка.

Ему на ум пришла одна мысль, которая одолевала его, как повторяющийся тревожный сон, бывающий на грани сна и бодрствования. «Может ли любовь быть бесконечной? Можно ли пронести ее нерушимой с детства до возмужания, преодолев взлеты и падения отрочества? Может ли она проявиться на той стороне, как та же самая любовь, но лишь выраженная по-иному? Или же эти два вида любви исключают друг друга, находясь в ужасном противоречии?»

Возможно, дело было не только в том, что ответ сбивал с толку. Может быть, неправильно был поставлен вопрос. Может быть, не существует двух видов любви. Может, их триллионы. Или всего один.

Но сейчас он держал ее в объятиях, перестав беспокоиться о том, чтобы не разбудить. Не открывая глаз, она повернулась к нему и обвилась вокруг него. Она прижалась щекой к его груди. Ее волосы щекотали ему шею и нос. Несмотря на то, что он был слишком большим для ее постели, она сделала так, что он уместился.

Доверие и любовь всегда идут вместе. Он это понимал. Но как сюда закрадывается влечение? Каким образом оно примешивается к любви? Как можно от него убежать, и возможно ли это?

Он не знал, спит ли она или проснулась, однако чувствовал биение ее сердца и пульс в руке, за которую ее держал. Он ощущал твердость ее голени, мягкость бедра. Не понимая, что это значит, Пол чувствовал, как ее кожа, ее тепло и то, что она всегда шла ему навстречу, приводят его в состояние полной расслабленности.

Может, сейчас не так уж сильно все изменилось. Даже с грудями и длинными красивыми ногами она оставалась все той же Алисой. Может, он продолжал держаться за Алису из-за тех самых вещей, которые всегда любил. Конец одиночеству. Прикосновение к телу, которому доверяешь.

Алиса очнулась от одного сновидения, чтобы оказаться в другом. Из-за этого трудно было отличить сон от бодрствования, но, пока грезы продолжались, она не испытывала в том ни малейшей необходимости.

Засыпая прошлой ночью, она так сердилась на него, а теперь его чудное тело прижималось к ней, и гнев улетучился. Когда дело касалось Пола, она никогда не могла вспомнить, куда запропастился ее гнев, даже и в тех случаях, когда обещала себе вернуться и поискать его позже.

Она не открывала глаз. Она дарует ему право отказа. Что, если к обеду он решит все это стереть? В данный момент что-то происходит, и она хочет, чтобы это продолжалось — вот и все. Насколько она понимает, с ней в постели сейчас Дон Ронтано, тренер по теннису, и это здорово!

Так и не открывая глаз, Алиса нащупала низ его футболки и подняла ее наверх. Он мог воспротивиться, если хотел, но она жаждала прикоснуться к его коже. Еще сильнее прижавшись к его груди, она провела рукой по его теплой спине и плечам.

Можно ли ей его поцеловать? Позволит ли он это? Скажет ли он потом, что ничего не было? А может быть, заняться с ним любовью? Может, ей просто раскинуть ноги, позволить войти в себя и удовлетворить ее желание, а потом согласиться с ним, что ничего не было?

Она пододвинулась к нему еще ближе, смело прижавшись бедрами к его бедрам, хотя их разделяли его шорты и ее пижама. Возможно, верхняя часть его туловища этого не хотела, а вот нижняя определенно да. Она немного поерзала вместе с ним. Чье тело может против этого устоять? Глаза она так и не открывала.

«Я спал, — мог он сказать. — Что произошло? Я думал, ты тоже спишь».

Если бы она вот так ему отдалась, стоило бы это того? Господи, если в конце концов Дон Рон лишит ее девственности, не будет ли она чувствовать себя полной дурой?

Она открыла глаза и бросила взгляд украдкой. Это не Дон Рон, и у него глаза не закрыты. Нечестно, что он смотрит, а она нет.

Он поймал ее взгляд. Она почувствовала, как он разжал объятия и отодвинул от нее бедра.

В ней проснулся остаток гнева прошлой ночи, который довольно отчетливо проявлялся в сгибе его напряженного локтя.

Она села на постели, и он тоже сел. У него был такой вид, словно он был удивлен, увидев ее здесь.

Ей хотелось выкрикнуть: «Это ты пробрался в мою постель, а не наоборот!» Но в то же время жалко было терять это настроение. Ведь не все умерло, правда?

Она оглядела его, сидящего на ее постели. Без рубашки, укрытый ее простыней, с неровной стрижкой и страдальческим выражением лица. По крайней мере, выглядело все так, словно они занимались этим. Она с мстительным чувством пожелала, чтобы прямо сейчас в комнату вошел кто-то из ее родителей. Что бы он сказал в таком случае?

Он опустил ноги на пол. Черт бы его побрал, он уже стирает!

«Нельзя стереть то, чего нет», — сказал он как-то.

— Приехала моя мать, — сказал он.

В его дыхании чувствовались винные пары.

Она кивнула. Это кое-что объясняло. Из нее снова хотели сделать палочку-выручалочку, но она больше для этого не годится. Она выросла и сама бедствует. Разве не в этом вся проблема?

— Надолго?

— Только на сегодня.

— А-а. — Алиса вдруг почувствовала, что для разговора о его матери обнажена чуть больше, чем следует — на ней было белье типа бикини и коротенькая футболка. — Как она поживает?

— Все так же.

Кивнув, она скрестила руки на груди.

— Хочешь, чтобы я зашла повидаться?

— Нет, — быстро ответил он. — То есть если хочешь, пожалуйста.

Он встал.

Господи, он снова собирается уйти, и они окажутся как раз на том месте, с которого начали. Сон окончен. Настроение испорчено.

Она смотрела, как он ищет под одеялом рубашку и надевает ее. Она в отчаянии открыла рот.

— В самом деле ничего нет? — спросила она.

Она впилась в него гневным взглядом, словно заставляя спросить ее, как это понимать. Если он это сделает, она его ударит, честное слово.

У него был страдальческий вид, но изворачиваться он не стал.

— Алиса, неправда, что ничего нет.

Что под этим подразумевается? Ей надо сосчитать отрицания, чтобы понять, откуда они взялись.

— Разве есть что-то?

— Всегда было что-то, так ведь?

Она плотнее сжала губы. Если ему нравится, пусть будет нечестным и трусливым, но она не собирается ему подыгрывать. Она снова впилась в него взглядом.

— Знаешь что?

— Что?

— Я хочу быть с тобой. Ты притворяешься, что ничего нет, но я-то знаю, что есть. Ты можешь сказать, что для тебя этого нет, что все у меня в голове. — Она немного торопилась. Откашлявшись, спросила: — Ты это сказал бы?

Оцепенев, он не мог ничего ответить.

Она заставила себя броситься с головой в омут, иначе никогда не решилась бы.

— Но я никогда не делала этого раньше. Я хочу, чтобы это был ты, и хочу, чтобы партнер по-настоящему этого желал.

Пол был шокирован и удивлен. Он не знал, на какую реплику Алисы отвечать.

— Ты никогда не занималась этим раньше? — в конце концов молвил он.

«Конечно, нет! Я ждала тебя всю свою жизнь, идиот несчастный». — Она этого не сказала, но, отсекая подходы к следующим вопросам, выпалила:

— Нет!

— Я…

— Необязательно сейчас отвечать, — сказала она. — Если хочешь, приходи в полночь на западный берег. — Она сама едва могла поверить в то, что говорит, но собственные слова ее поразили. — Не придешь так не придешь.

— Алиса.

Он тоже с трудом верил в то, что слышал.

— Если не хочешь, я вполне понимаю, и можешь считать, что я тебя простила.

Это прозвучало более великодушно, чем ей хотелось бы. «И не заползай больше в мою постель».

— Алиса.

— Я серьезно, — сказала она, хотя трудно было оставаться серьезной в фиолетовом белье и коротенькой футболке. — Но, если придешь, приведи с собой Пола. И жди, что увидишь Алису, ладно?

Он кивнул.

— И не напивайся.

В этот момент ей хотелось развернуться на каблуках и гордо удалиться в сиянии своей убежденности. Но поскольку это была ее комната, ей пришлось просто остаться на месте и смотреть, как он уходит.

Она никогда не занималась этим раньше.

А разве он действительно думал, что занималась? Ему вовсе не хотелось много размышлять на эту тему. А иначе он мог бы представить себе, что она разделывается с этим по-быстрому и без особых раздумий. Почти так же, как он.

Он много раз, не раздумывая, занимался этим. Иногда быстро, иногда медленно. Ему это доставляло удовольствие, по временам очень большое. Он вспомнил о полногрудой мексиканской девушке Марии-Розе, которая в середине дня украдкой убегала с ним в пустое поле. Секс никогда не входил в более широкий контекст его жизни. Он никогда не связывал секс с какими-либо ожиданиями. Он даже никогда не обещал девушке, что позвонит.

Она никогда этим не занималась. «Она ждет тебя. О господи».

Ну, разумеется. Будь это иначе, он был бы вне себя.

Когда он провожал мать на пристань, все тело у него ныло. Он был настолько занят своими мыслями, что почти не понимал того, что она говорит. Вот это были новые ощущения. Волнение, влечение, предчувствие и сильное желание оставить все, как есть.

— Ты в порядке? — спросила мать в один из редких моментов просветления, идя рядом с ним по пристани.

— Да, — ответил он приглушенным голосом, исходящим откуда-то из области солнечного сплетения.

Можно ли ему встретиться с Алисой на берегу, зная о том, чего она ожидает? Может ли он свободно и открыто признаться, что сам хочет именно этого? Не выше ли они этого? По крайней мере, он?

Проводив мать, он решил прогуляться. Он пошел в сторону Лонливиля, потом на Оушн Бич, Сивью, Пойнт Овудс, прямо до Санкен Форест, откуда его прогнали москиты.

У него разболелись ноги, а плечи покраснели от солнца.

Алиса чего-то от него ждет. Она предлагает ему дар. Требует и отдает. Он же не умеет толком обращаться ни с одной из этих обязанностей.

Стоит ли ему встречаться с ней в полночь?

А может быть, сделать это до полуночи? Что, если он пойдет к ней сейчас? Решится ли он?

Но вдруг ему стало казаться, что она его невеста и надо ждать до свадьбы.

Что за мысль! Какие только мысли не приходят ему в голову!

Разве не этого он всегда хотел? Он наконец входит в ту жизнь, о которой грезил, но которую не заслуживает.

«Перестань! Возьми свою жизнь. Она тебя ждет!» — говорила ему какая-то часть сознания.

Но как на это решиться? Что, если он все разрушит? Что, если погубит лучшее, что у него есть?

Вот для чего он живет. Он предпочел бы защищать это всю жизнь, как музейный хранитель — бесценный экспонат, чем предполагать, что потеряет.

Он не пойдет к ней на свидание. Он этого даже не хочет.

Как ему дождаться полуночи?

Глава десятая

ВОЗЬМИ СВОЮ ЖИЗНЬ

Она все ждала и ждала.

Зачем она все это придумала? Неужели она ненавидит себя так же, как он ненавидит ее? Они с Полом работают на пару, как боксеры в двойном ударе.

Алиса искала взглядом луну. Она нафантазировала себе, что будет светить полная луна, однако луна совершенно скрылась за облаками.

— Кому в голову пришла эта дурацкая идея? — обратилась Алиса к ракушке мидии, прежде чем швырнуть ее в воду.

Часов она с собой не взяла, поскольку не думала, что они ей пригодятся.

«Даю ему еще пять минут», — решила она.

Какая же она ненормальная. Пришла на свидание в своем самом красивом бюстгальтере, сексуальных трусиках, единственном приличном сарафане. И вот теперь кажется себе самой совершенно беззащитной и униженной. Она чувствовала себя заказанной по почте невестой, чей предполагаемый жених не удосужился показаться в почтовом отделении. Зачем она поставила себя в такие условия?

Было уже определенно за полночь. Он не приходил. Ну и дрянь же она. Неудачница. Как легко унижать себя, когда чувствуешь себя кем-то основательно униженной.

Она взглянула на груду камней, которую навалил для нее высокий прилив. Она могла бы, как Вирджиния Вулф, заполнить карманы камнями и войти в море.

Однако у платья были слишком тонкие карманы. В них никак не поместился бы самоубийственный груз. Она пожалела, что не надела старого плаща и пары болотных сапог. Ее попытка быть сексуально привлекательной оказалась тщетной.

— Думаю, я умру, — обратилась она к воде.

— Алиса?

Она была так поглощена горестными мыслями, что не услышала шагов за спиной. Она уже перестала ждать.

— Эй, Алиса.

Ей не хотелось даже поворачиваться. Она сдалась.

— Я опоздал? Прости, — сказал человек у нее за спиной.

Она все-таки повернулась. Не хотела, но не смогла удержаться.

— Я так рад, что ты не ушла, — сказал человек.

Неужели эти слова произнес Пол? Он был похож на Пола, но говорил как-то по-другому. Она старалась не обольщаться надеждой.

— Я как раз собиралась уйти, — без выражения сказала она.

— Пожалуйста, не надо. Я пришел, — откликнулся он.

Она ожидала от него неуверенности и изворотливости. Ожидала услышать извинения. Почему у него такой спокойный вид? Неужели это и вправду Пол?

Он подошел к ней очень близко, но не попытался прикоснуться или поцеловать. Они не привыкли делать это непринужденно, как должны были бы.

— Я подумал, нам понадобится одна из этих штук, — сказал он. — Надо было мне заранее об этом подумать.

Он достал пачку небольших пластиковых квадратных пакетиков.

Он принес презервативы. Алиса моментально покраснела. Она не была такой прагматичной, как он. Она вообще не верила, что это случится. Она так удивилась, что подумала — а не шутит ли он? Он действительно толкает ее на это?

— Понимаешь, магазин был закрыт. Я подумал, что смогу заказать их с материка, чтобы привезли на пароме, но там было тоже закрыто. Надо было заранее предусмотреть.

— Тогда где ты их достал? — ошеломленно спросила она.

— У Дона Рона в яхт-клубе.

— Не может быть.

Она вдруг захихикала, как двенадцатилетняя девчонка.

— Может. Почему бы и нет?

Она продолжала смеяться.

— Да так.

— Я принес кое-что еще, — сказал он.

Голос его звучал спокойно, убедительно и в то же время легко. Неужели это действительно Пол?

Он положил на песок свою ношу. Потом развернул одеяло.

— Я принес вот что, — сказал он. — Чтобы лежать.

Она ожидала подвоха, но он не отвел взгляда.

— Хорошая мысль, — затаив дыхание, сказала она.

Он не шутит? Он действительно собирается довести дело до конца или прибегает к какой-то мудреной психологии от противного? Она внимательно всматривалась в его лицо, выискивая намек на расчетливость, но не находила.

— А это, — добавил он, — на потом.

Это был пакет печенья с шоколадной крошкой.

На потом. Она лишилась дара речи. Не могла вымолвить ни слова.

— А вот это, — сказал он, — для тебя, не для меня.

Это была бутылка вина.

Алиса была тронута. Она едва не плакала.

— Немного волнуешься? Хочешь выпить? Я принес штопор.

Она провела рукой по глазам.

— Думаю, все нормально, — пробормотала она.

Он дотронулся до ее плеча. Потом приблизил губы к ее уху.

— После всего, что с нами было, надо сделать это хорошо. Согласна?

Он расстелил одеяло. На этот раз не пришлось даже бороться с ветром — было тихо. Пол устроил им местечко на ничейной территории между двумя деревнями, в низинке между дюнами. Здесь их никто не потревожит.

Теперь испуганный вид был у нее, а он чувствовал себя уверенно. Но ему не хотелось своей уверенностью отпугнуть ее еще больше.

Он разложил все вещи, а потом уселся.

— Садись, — сказал он, и она села рядом.

Из-за облака вышла луна, осветив всю ее, в прелестном облегающем платье с мелкими синими и фиолетовыми цветочками. Он подумал о подарке, упакованном так, чтобы радовать взор, но мысли его были заняты только тем, что находится внутри.

Он постарался настроиться так, чтобы ее красота вызывала у него радость, а не страдание. Ее власть над ним была благожелательной. Он это понимал, хотя доверять этой власти было трудно.

— Не надо волноваться, — тихо произнес он. — Никто тебя не принуждает.

— Кто ты и что ты сделал с Полом? — прошептала она в ответ.

— Я привел его с собой, — сказал он. — Он сейчас здесь, с Алисой.

Наконец-то он здесь, с ней. Его удивляла собственная решимость, но в тот момент он действительно был полон решимости, которой хватило бы на них обоих и на любого, кто мог появиться. Именно этого он и хотел. Теперь, когда он решился, он торопил наступление будущего. «Берегись силы новообращенных», — подумал он.

В то же время он понимал, что скоро испытает великое и редкое наслаждение. Наслаждение, которое суждено испытать лишь раз в жизни, и, если не возьмешь от него все, окажешься глупцом. А ему надоело быть глупцом.

— Ты готова? — спросил он.

Было так темно, что он почти не видел ее золотистых глаз. А ему хотелось видеть. Хотелось, чтобы она видела его. Теперь, когда он решился.

— Я принуждаю тебя к этому? — робко спросила она.

— По мне видно, что принуждаешь?

— Нет, но честно. Ты не обязан. Я не рассержусь. Можешь, как и раньше, спать в моей постели.

— Я и хочу спать в твоей постели, — сказал он. Потом наклонился и поцеловал ее. Сначала поцеловал в щеку, потом в подбородок. — Я хочу сделать с тобой много вещей.

Он так долго любил ее, но прежде ни разу не целовал. Возможно, боялся того, к чему это может привести.

Он поцеловал ее в шею, а потом в место слева от нательного крестика. Потом в ключицу и в ухо. Вот она, Алиса! Эти ее места он хорошо знал, но никогда раньше до них не дотрагивался.

Он не торопился целовать ее в губы. Ибо, когда все-таки поцеловал, вынести это было почти невозможно. Он так и предполагал.

Она ответила на поцелуй. Близость становилась почти невыносимой. Он терял голову, не делая усилий обрести себя. Он целовал ее, словно делал это впервые. В каком-то смысле это и было впервые. Он тоже был девственником.

Ему захотелось рассказать ей об этом и других важных вещах, но, если бы в упоении поцелуев он заговорил, пришлось бы остановиться, а он этого не хотел.

Он дал волю пальцам и губам исследовать те части ее тела, которые раньше мог только видеть. Откуда ему было знать, что от него скрывалось так много?

К тому же надо было разобраться с платьем. Оставались еще укромные уголки, которые он не видел. Сердце его бешено колотилось, и он чувствовал себя четырнадцатилетним подростком. Все совсем по-другому, когда для человека что-то имеет значение. Все второстепенное остается в прошлом. Но когда она через ноги стянула с себя платье и отшвырнула его — то, что было, и то, что будет, сконцентрировалось в сиюминутном моменте.

Она расстегнула дрожащими, но настойчивыми пальцами его рубашку, потом взялась за пуговицы джинсов. Несмотря на то, что он тщательно оделся, идя на свидание, его быстро разоблачили для презентации.

Он притянул ее к себе на грудь, чувствуя, как под его спиной меняет форму песок. Пляж был тем местом, где этого произойти не могло и где оно должно было произойти. Разумеется, она это понимала.

Когда она прижалась к нему, он был уже вполне готов, весь во власти желания, вызывающего восторг и печаль одновременно. Мучительное наслаждение. Болезненное желание, содержащее в себе все оттенки чувств от агонии до счастья.

Ее глаза так же, как и его, были широко раскрыты. Между ними возникла негласная договоренность о том, что стыдливость не должна им мешать. Когда он целовал ее в переносицу, два ее глаза слились в один глаз циклопа. Каждый из них не собирался пропустить ни один из этих моментов.

Она обхватила его тело ногами. Он хорошо знал, что она сильная. Они неслись вперед на полной скорости, когда уже невозможно остановиться. Полоса разгона кончается, и надо взлетать, несмотря ни на что, — даже если оба мотора отказали.

Ее колотила дрожь. Или дрожал он?

— Можем подождать, — сказал он, отчасти потому, что это была неправда. У него возникло жутковатое чувство полузабытья. У нее, наверное, тоже, потому что она сказала, или, может, ему это лишь померещилось: — Этот раз не единственный. А только первый.

Входя в нее, он чувствовал, словно его разъяли на части, а потом, почти сразу же, вновь собрали. Он сжимал ее в объятиях, пожалуй, слишком сильно. Его глаза наполнились слезами, какими он никогда прежде не плакал.

Продвигаясь глубже, он целовал ее в губы, и она целовала его в ответ. Он никогда не делал этого раньше.

Приподняв голову, он произнес:

— Вот ты какая, Алиса.

Трудно было в это поверить.

И вот после всего пережитого они наконец вместе. Несказанное счастье.

Он не просто занимался с Алисой любовью, хотя одного этого было довольно, чтобы привести в состояние эйфории. Он также примирялся с самим собой.

Потом она лежала, положив голову ему на грудь. Возможно, она даже уснула. Ей было просто не уследить за всеми ощущениями и состояниями, быстро сменяющими друг друга.

Чтобы не предстать в обнаженном виде перед всем светом, он укрыл их одеялом. Ей было тепло и спокойно лежать между его ног, сплетя с ним горячие руки.

Она боялась резко пошевелиться или даже заговорить, чтобы не нарушить это хрупкое состояние. Ей даже не хотелось слишком много думать. Так сладко было просто жить, чтобы позволено было любить и быть любимой.

А что, если мир ничего не заметит? Разве нельзя им остаться так, как они есть? Но она слышала рокот волн и видела ход луны, которая высвобождалась из плена плотных облаков. Земля по-прежнему вращалась, и они находились на ней. Наступит рассвет, и придет следующий день. Если все это настоящее, если это правда — если какая-то невидимая сила не унесет все, если мужчина, лежащий в ее объятиях, не попытается все стереть — тогда завтра наступит не только новый день, но и новая жизнь.

Они ели печенье. Алиса чувствовала на зубах хрустящие крупицы песка, налипшие на пальцы. Это было так знакомо, но не так уж неприятно. Она вспомнила, как мать говорила о том, что, хотя песок не имеет питательной ценности, он был для Алисы основным продуктом питания.

Каждый раз, глядя на Пола, она ждала, что он вот-вот исчезнет или станет отводить глаза, но этого не происходило. Он оставался с ней, он во всем ей подходил.

На какое-то время они уснули. Она проснулась, почувствовав на своей груди его губы. И они снова занимались любовью. Это было дольше, чем в первый раз, и в чем-то пленительней. Небо постепенно светлело. Он был сверху, и ей было видно его лицо, на котором отражалось безоговорочное и безудержное наслаждение, никогда не виданное ею прежде.

— Я люблю тебя, — сказала она, когда он в конце склонился к ней головой, и они продолжали двигаться, сплетенные в тесном объятии, щека к щеке. — Всегда любила. И всегда буду.

Она понимала, что слишком торопится и, может быть, говорит лишнее, но так уж вышло. Потому что это была правда, и с этим ничего нельзя было поделать.

Алиса хотела оказаться в своей постели до того, как Райли поймет, что она ушла, поэтому торопилась. Ни она, ни Пол не хотели, чтобы их заметили ранние серферы и бегуны. Она была рада тому, что родители в городе.

Многие вещи были волнующими и необычными. Одеваться перед ним и смотреть, как он делает то же самое, испытывать теперь некое чувство собственности в отношении его. Не просто чувствовать, что принадлежишь ему — а она это в какой-то мере ощущала всегда, — но что он тоже принадлежит тебе. Идя коротким путем по настилу от ничейной земли к своим домам, они держались за руки. Это он первый взял ее за руку.

Перед тем как расстаться, они вновь поцеловались. Она старалась не провожать его взглядом, когда он уходил, но все же не удержалась, в душе обращая к нему свою мольбу. «Не покидай меня. Останься».

В своей комнате она села на кровать и, уставившись взглядом в стену, мысленно прокручивала в голове события прошлой ночи.

Память имеет свою силу. Она уже начала компилировать, переставлять и создавать новую историю из только что пережитых тонких чувств. И для Алисы все предстанет немного в другом свете. «А для него?» — задавалась вопросом она.

Ей не хотелось принимать душ, чтобы не смывать с себя его запах, но все же она помылась. Она боялась заснуть, чтобы не давать подсознанию шанс все перепутать, но тем не менее заснула.

Когда она наконец проснулась, на нее нахлынули радостные воспоминания. Обычно она оценивала, каким образом ее сны отражали бодрствование, но сейчас было все наоборот. Ведь это действительно случилось, правда? Ощущения в теле говорили, что да, случилось.

Она страшно проголодалась и съела три миски хлопьев, останавливаясь только, чтобы перевести дух. Потом оделась, заметив новые ощущения, когда надевала белье, и помедлила у двери. Она опасалась, что в обычном мире людей и вещей исчезнет ее волшебное состояние. Но как ей без риска добыть сэндвич с яйцом?

Супермаркет, к счастью, был пуст. Лагерь на каникулах, а ее работа по присмотру за детьми начиналась только после обеда. Она съела полсэндвича в подходящем месте, выискивая глазами Пола по всем направлениям, даже таким, откуда он вряд ли мог бы появиться.

Она хотела его видеть, но и боялась тоже. Ей хотелось как можно дольше придерживаться своей версии событий. Она не хотела дать ему шанс вспоминать все по-другому, спрятать все в упаковку, которую легко можно запечатать и забыть о ее существовании.

Когда она неторопливой походкой подошла к дому, он стоял у ее порога. Она была взволнованна и страшно рада его видеть. Только боялась слишком долго смотреть ему в лицо. Неужели это вправду произошло?

Зачем она в поисках ответа вглядывается в его лицо? Она и так знает, что произошло. Разве этого недостаточно?

Но в самом деле недостаточно. Главное огорчение романтической любви состоит в том, что вы не в силах заставить ее продолжаться.

Он сделал ей знак следовать за ним, и она пошла по тайной тропинке, вошла в дом и поднялась по черной лестнице. Окна в его комнате были распахнуты так широко, что океан оказался практически внутри. Ветер продувал комнату насквозь.

Она предложила ему оставшуюся половину сэндвича, и Пол с жадностью его съел. После чего свернул фольгу шариком и, высоко подбросив, швырнул ее в корзину для мусора.

— Мило, — сказала она.

Она станет его чирлидером. Будет поддерживать дух взаимного согласия.

Они, свесив ноги, уселись рядышком на его письменном столе. Не говоря ни слова, они то и дело обменивались взглядами.

«Эй! Неужели это и вправду произошло?»

В конце концов она произнесла эти слова вслух. Потом сжала руки, приготовившись к его ответу: «Не говори: что? Не увиливай. Пожалуйста, не говори на этот раз ничего плохого», — молчаливо молила его она.

Он улыбнулся какой-то незнакомой улыбкой. Соскользнув со стола, он подхватил ее одной рукой под плечи, а другой — под сгибом колен. Потом отнес к кровати и положил на покрывало. Руки его начали теребить пояс ее шортов.

— Давай просто убедимся в этом, — сказал он.

Два дня спустя Алиса, сгорая от радостного нетерпения, шла домой после ночной смены в яхт-клубе. У нее было ощущение, что она поглощает большие куски собственной жизни с такой жадностью, что не успевает даже их прожевать. Перед уходом из клуба она умылась и немного подкрасилась в ванной комнате. У нее возникла идея сразу пойти к Полу. Он притворится удивленным, но она знала, что он ее ждет.

Она шла по променаду вдоль спокойных вод залива. В этот вечер не было видно больших яхт с отдыхающими. Она увидела, как лунную дорожку пересекает каяк, и подумала о Райли. Под влиянием нового настроения сердце немного замедлило свой ритм.

Алиса оглянулась на яхт-клуб, бар которого по-прежнему горел огнями. Она вспомнила один вечер шесть лет назад, когда шла по той же дорожке. Это был ежегодный День памяти.

— Мы не хотим туда идти, — сказала Райли матери ранним вечером.

Она считала, что может говорить за себя и за Алису, потому что так обычно бывало. Обычно Алиса соглашалась. Они делали что-то вместе, только они двое — например, отправлялись на вечернюю прогулку на лодке. Алиса с давних пор привыкла чувствовать себя уверенно, если Райли была рядом.

Однако в тот год Алисе исполнилось пятнадцать. Прошедшей зимой ей наконец-то сняли зубные скобки. Кроме того, она раздобыла какой-то липкий состав, от которого ее волосы сделались такими же прямыми и непримечательными, как волосы других девочек. Ей купили пару новых джинсов, которыми она очень гордилась. Но ей не хотелось признаваться Райли в этих вещах.

— Думаю, я могла бы пойти, — робко сказала Алиса матери.

Райли в изумлении повернулась к ней.

— Ты хочешь пойти?

Алиса стеснялась того, что хочет, но что поделаешь?

— Может быть, совсем ненадолго. Повидаться с некоторыми знакомыми.

Алисе был известен один сверхсекрет о том, что она нравится Шону Рэндалу. Об этом ей на пароме в пятницу вечером поведала Жанна Грин. Алиса не знала, нравится ли он ей, но было здорово, что кто-то смотрит на нее по-особому.

Полчаса спустя Райли в замешательстве смотрела на Алису, спускающуюся в новых джинсах по лестнице. Алиса положила в сумочку карандаш для подводки глаз и блеск для губ, чтобы подкраситься в туалетной комнате, когда придет на место. Казалось, она стеснялась прихорашиваться открыто.

— Если станет скучно, мы можем все-таки покататься на каяке, — предложила Райли.

Эти слова расстроили Алису больше, чем любая критика или замечания, которые могла бы сделать Райли. Ей было жалко оставлять Райли одну. Она вспомнила, как пожалела о том, что там нет Пола, что его мама почти никогда не открывала дом до четвертого июля. Спасатели, с которыми общалась Райли, были в основном местными ребятами из Бэй Шор или Брайтуотерс. Они появлялись на острове не раньше конца июня, и, хотя некоторые из них жили в казармах в городе, большая часть отправлялась вечером домой на пароме.

По взгляду, которым смотрела на нее Райли, Алиса поняла, что сестра совершенно не хочет идти на вечеринку. И даже более того, никак не может уразуметь, почему туда стремится Алиса. То, что ей хочется быть красивой и хочется нравиться мальчикам, Алиса считала своей слабостью. В то время Райли было восемнадцать, и тогда, как и теперь, насколько Алисе было известно, сестра никогда ни с кем не встречалась и никого не целовала, будь то мальчик или девочка. «Это ведь Райли странная», — так думала тогда Алиса, пытаясь защитить себя и чувствуя себя при этом предательницей.

Алиса так ясно вспомнила, как шла тогда по берегу залива в тесных новых джинсах, испытывая чувство стыда и стараясь скрыть свое возбуждение.

Глава одиннадцатая

ВОТ ЧТО ТЫ МОГ БЫ ИМЕТЬ

— Пол! Давай! Какого черта ты делаешь там, наверху? — кричала на следующий день Райли Полу от порога черного входа в его дом.

В океане поднялось сильное волнение, и они заранее в этот день договорились заняться серфингом, если волна будет держаться. Райли проявляла нетерпение, потому что знала, как меняется качество волн за считаные мгновения. В эти дни она была вспыльчива с Полом.

— Входи. Через минуту спущусь! — прокричал он в ответ.

— Нет. Я буду на берегу, — сказала она, закрывая за собой дверь.

Ей не нравился его дом. Она никогда туда не ходила.

Она не просто не любила этот дом, а чувствовала исходящую от него угрозу. Ей казалось, что в старые времена дома были наполнены песком, а окна и двери оставались открытыми. Хлопья в коробках черствели, и повсюду чувствовался запах моря. Даже этот дом был когда-то таким же. Теперь во всех домах делалась профессиональная уборка, а щели герметизировались. За окнами или в гараже висели кондиционеры, и повсюду жужжали влагопоглотители. Словно на остров напал какой-то вирус, заражая одну усадьбу за другой. Различные нововведения, посудомоечные машины, первоклассная мебель и причудливые занавески для уюта. По мнению Райли, все это напоминало театральные декорации, где люди что-то изображали, но не жили. Только ее дом по-прежнему был настоящим.

Лия, мать Пола, была красива той же красотой, что и ее дом: безжалостной.

Райли питала недоверие к очень красивым женщинам. Она полагала, это началось с Лии, которая принадлежала к тем женщинам, чья красота направлена против людей.

Райли вынуждена была сделать для Алисы исключение. Она почему-то надеялась, что Алиса не пойдет этим путем, но оказалось, что все же пошла, хотя к тому и не стремилась. Красота Алисы не была безжалостной, хотя могла уязвить человека. Но ее, Алису, можно было простить.

Глядя на дом с берега, Райли призналась себе в другом поводе для дискомфорта. Когда Алиса уходила ночью и прокрадывалась в дом рано утром, полагая, что ее никто не заметил. Когда Пол не являлся в обычное время на завтрак или игру в покер. Райли не хотела доводить эти мысли до логического конца. Но на самом деле она знала, что они бывают в доме Пола, доме Лии.

Райли становилось грустно оттого, что Пол больше не пользовался старыми трюками, чтобы жить в их доме. Не притворялся, что заснул на диване, чтобы его не посылали на ночь к нему домой. Теперь он оставался в том большом незнакомом доме. Он ждал Алису.

В ту ночь Алисе приснилось, что она заперта в своем доме, зная, как это бывает во сне, что не может выбраться, хотя двери не проверяла. У нее возникло тошнотворное ощущение того, что столбы домового каркаса не полностью зарыты в землю. Она захотела взглянуть на небо, однако не смогла выглянуть в окно. Окна больше не открывались в окружающий мир, а были просто картинами с изображением того, что обычно бывает за окном — неба, тростника и даже дома Пола.

Но вдруг она поймала себя на том, что не смотрит на картины, а роется в грудах белья в поисках красного спасательского костюма Райли, потому что знает — он нужен Райли, и во сне костюм был у нее единственный.

Алиса проснулась рано утром в холодном поту. По всему телу бегали мурашки. Она принялась чистить зубы и умываться, но отделаться от сна было трудно.

Долго не раздумывая, она натянула шорты и футболку и побежала босиком по главной дорожке к берегу Райли.

Увидев Райли в красном костюме, восседающую, как обычно, на изготовку в кресле и вглядывающуюся в океан, Алиса успокоилась. Она попыталась докричаться до Райли. Не для того, чтобы сказать что-то, а просто поздороваться. Но ветер относил ее слова назад, и Райли, казалось, так ничего и не услышала.

Когда на следующее утро в переднюю дверь позвонила женщина из экспресс-службы «Федэкс», Пол чуть не подумал, что ему принесли газеты. В тот момент он стоял у двери, поэтому не мог бы натурально притвориться, что его нет дома.

Он знал, что это должно быть письмо из юридической фирмы. Чтобы узнать, не надо было и смотреть. Оно, без сомнения, будет срочным и потребует минимум трех подписей, так что он скорее всего бросит его в корзину для мусора и больше о нем не вспомнит. Его дед с бабкой перепоручили грязную работу юристам, а он перепоручал ее корзине для мусора. Он подписался Полом Маккартни и взял пакет.

Они всегда его находили. Один курьер в униформе ехал за ним на машине прямо до национального парка «Королевский каньон». Пребывая иногда в своеобразном параноидальном настроении, он подозревал бабку с дедом в том, что они вживили ему в лодыжку «Джи-Пи-Эс», пока он спал.

Он вернулся к письменному столу, бросив пакет на кипу бумаг. Уставившись на экран, он стал думать об Алисе, пока в дверях не появилась настоящая Алиса с развевающимися от ветра волосами.

— Ты видел берег?

— Только из окна.

— Сегодня тебе понравится.

— Иди сюда, — сказал он.

Трудность их нового состояния заключалась в том, что ему все время хотелось ее трогать.

Когда она подошла достаточно близко, он посадил ее к себе на колени. Ее губы тотчас же прижались к его губам, а его руки залезли к ней под кофточку.

— Ты закончила с работой? — с надеждой спросил он.

— Закончу к двум.

— Я скучал.

Он ловил себя на том, что говорит какие-то странные слова. Он привык считать, что люди принуждают себя произносить эти слова, когда влюблены, чтобы продемонстрировать свой статус. Он не представлял, что эти слова сами рвутся наружу, и ты не в силах их остановить.

— Мне нравится, когда ты надеваешь коротенькие юбки, — задирая ей юбку, сказал он.

У него в кармане лежал презерватив. Теперь они были у него разбросаны повсюду. Один оказался в ботинке. Пол был готов заниматься с ней любовью в проходе супермаркета, при условии, что никто не станет возражать.

Через неделю почти непрерывных занятий сексом он преуспел в манипулировании ее самыми мудреными лифчиками и топами от бикини, в то время как она стала асом по части стаскивания с него брюк. Им почти не надо было останавливаться или менять позу. Сидя у него на коленях лицом к нему, она обвила его шею руками и помогла ему найти путь внутрь себя. Он застонал от наслаждения. Раньше он озвучивал выражение удовольствия в качестве своего рода услуги партнерше, но с Алисой он просто не мог сдерживаться.

Что, если он не сможет заниматься в жизни другими вещами, кроме секса с Алисой? Только об этом он и думал и хотел заниматься только этим. Может быть, после того как все уладится, он сумеет работать над статьей в этой позиции. Чем могла бы заняться она? Возможно, читать, писать или рецензировать статьи. Надо ему проверить на ней эту идею. А что, если они будут первой парой, достигшей карьерных успехов в процессе занятий сексом? Они вряд ли смогут преподавать или присутствовать на совещаниях, но, вероятно, смогут общаться по конференц-связи. О карьере юриста не может быть и речи, но это и к лучшему.

Он поцеловал ее в волосы, ухо и глаза. Он был счастлив.

И после того, как оба они достигли оргазма, они свалились как подкошенные и долго лежали.

Когда пора было уходить, он смотрел, как она, сидя на его письменном столе, застегивает лифчик и приглаживает волосы. У нее это так хорошо получалось.

Она рассказывала ему о четырехлетием Габриэле, который пытался спустить в унитаз электрический поезд своего старшего брата. Он слушал, действительно слушал, но при этом восхищался ею. Любовь заставляет вас восхищаться всякими смешными мелочами, вроде того, как аккуратно она возвращает библиотечные книги или умеет очень тонко резать огурцы. Никто лучше ее не умел вытаскивать занозы из подошв.

«Как мог ты дать волю своим чувствам? Как мог позволить, чтобы перед тобой простиралась жизнь, в которой нет иных планов, кроме занятий любовью? Это представляется невозможным. И уж во всяком случае, недопустимым».

Может быть, они попали в некое экзистенциальное пространство, где человек постоянно счастлив?

Он понимал, что это невозможно, но что он понимал помимо этого?

Невероятно. Невозможно. У него просто крышу сносило.

Он привык считать, что в мире много страдания, но почему-то не в том мире, где он сейчас находился. Этого он предусмотреть не мог. Он, как подопытная крыса, приученная к страданию, был сбит с толку и смутно желал найти путь назад.

Алиса встала и нежно дотронулась до его ноги. На самом деле он не хотел искать путь назад.

— Что это? — спросила она.

— Какое-то письмо от деда и бабки через адвокатов.

Даже это не могло выбить его из колеи. Он подумал, что пакет в ее руках выглядит симпатично.

— Ты не открывал его.

— Да. Это документ, который я должен подписать, о передаче некоторой суммы денег от матери мне. — Он пожал плечами. — Я хочу есть. Хватит у нас времени, чтобы пожарить яичницу?

— Если только по-быстрому. А ты собираешься подписать этот документ?

— Нет. Я никогда этого не делаю.

— У нас хватит времени сделать яичницу, но только самую обычную.

У него был разочарованный вид. В прошлый раз, когда они жарили яичницу, они также занимались любовью в кладовой и сожгли тост.

— Ну, пожалуйста. Такую, как я люблю.

Она взглянула на часы, висящие в коридоре.

— Ну, хорошо.

Он смотрел, как она разбивает яйца (настоящий гений) и снова вздохнул. Он ничего не мог с этим поделать. Он поймал себя на мысли о том, что, если история Алисы и Пола сейчас окончится, это будет счастьем.

— Я слышала, Лия приезжала, — сказала Джуди.

— Да, верно.

Его жизнь с тех пор настолько сильно изменилась, что он почти совсем позабыл об этом.

— Как она?

На лице Джуди отражалось любопытство, тон голоса доверительно понизился, однако Пол старался не поддаться на эти уловки. Он видел ее промахи почти так же ясно, словно был ее ребенком, но прощал их как ближайший сосед.

Пол бросил взгляд на Итана.

— Она все та же.

Алиса сидела за столом напротив, положив одну ногу на стул. Он пытался запретить себе не залезать мысленно к ней под юбку, но запрет только все усугублял. Он становился не лучше, а только хуже.

— Я ее не видела, — сказала Райли. — Даже не знала, что она здесь.

«Это потому, что я тебя избегал», — подумал Пол, но вслух ничего не сказал.

— Макарон достаточно? — спросил Итан, вставая из-за стола и начиная убирать посуду.

— Да, спасибо, — ответил Пол.

Он доел макароны, но испытывал голод по Алисе. И хотя Алиса настояла на том, чтобы он пришел на ужин, она избегала смотреть на него.

— Если не придешь, это покажется странным, — сказала она, вертясь по комнате перед ужином и не позволяя ему раздеть себя.

— А ты не думаешь, что, если я приду, это тоже покажется странным? — спросил он тогда.

— Бывало такое, чтобы ты не приходил, когда у нас готовили еду? — спросила она в свою очередь, и в этом был свой резон.

Его обоняние настолько тонко реагировало на их стряпню, что он умудрялся отличать еду, приготовленную в микроволновке, даже если ветер дул в другом направлении.

— Предполагается, что я вообще не должен до тебя дотрагиваться? — спросил он в том же разговоре.

— Если только ты не хочешь, чтобы они узнали.

— Может быть, хочу, — сказал он.

Она взглянула на него, как на умалишенного. По сути дела, таковым он и был. Он больше не знал, может ли думать о других вещах. Принципы, по которым он жил раньше, теперь опровергались и теряли смысл. Он представлял себе, что они где-то далеко, как картотека «Ролодекс» под его письменным столом, и, чтобы узнать, что он вообще думает, надо просмотреть картотеку.

— Каково ей здесь показалось? — упорствовала Джуди.

Пол подумал о лежащем на его столе письме, доставленном экспресс-почтой. Он привык быть честным с соседями.

— Не лучше, чем в прошлый раз.

Он слышал, как Итан, гремя посудой в мойке, подпевает звучащей по радио песне Брюса Спрингстина.

— Она собирается оставить дом?

С этим Джуди никак не могла согласиться. Можно еще было как-то примириться с умершим мужем, неустроенной семейной жизнью, бесконечными перемещениями по земному шару. Но иметь на острове дом, гораздо более ценный, чем ее собственный, при этом не жить в нем, не сдавать и не продавать? В этом месте попытки Джуди понять ход мыслей Лии заходили в тупик.

— Ну, выходит, что нет.

На миг лицо Алисы выдало их.

— Что?

Райли придержала готовый опрокинуться стул Алисы.

— Она продает дом?

— Ну… — Он чувствовал, как в него впились глаза Алисы. — Она дарит его мне.

— Дарит тебе? — переспросила Джуди.

— Не понимаю, зачем. Но она подписала бумаги. Я думал, это невозможно без моей подписи, но, очевидно, возможно. В этом деле у меня не было выбора.

У Алисы был вид барного скандалиста, который собирается выволочь Пола на улицу, к стоянке машин, и хорошенько отдубасить. Он подумал, что надо было ей сказать, но почти весь день она работала.

— Твои дед с бабкой должны быть счастливы, — сказала Джуди.

Иногда она проявляла бестактность, особенно если дело касалось одного из ее тайных планов.

— Ты этого хочешь? — спросила Алиса.

— Я бы оставила дом себе, — высказалась Райли.

— А я бы скорее согласился на твой, — не задумываясь, сказал Пол.

— Твой стоит раз в десять больше нашего, — практично заметила Алиса.

— Нет, не стоит, — возразил Пол.

Он часто задумывался на тему о том, что можно купить за деньги, а что нельзя. Он хорошо понимал, чего купить нельзя.

— Что ты намерен делать? — спросила Джуди.

— Не знаю, — ответил он. — Я только сегодня узнал.

Но на самом деле он знал, что продаст дом. Одним из его соображений — и не таким уж пустым — было то, что он не принадлежит к тому сорту людей, которые владеют домом на побережье стоимостью в несколько миллионов долларов, как бы ему ни нравилось пребывание в нем.

— Так ты все-таки распечатал конверт, — сказала Алиса, когда она провожала его домой.

— После того, как ты ушла. Не знаю почему.

— Потрясный у тебя все-таки дом.

Она подняла глаза, рассматривая три его этажа.

— Спасибо.

— Мне надо вернуться и домыть посуду, — сказала она.

Он сжал ее в объятиях и потащил в тень, подальше от аллеи. Потом поцеловал.

— На нас нападут клещи, — слабо протестовала она.

— Потом я сделаю тебе осмотр.

— О-о-о!

— Приходи ко мне ночью, пожалуйста.

— Не знаю. У мамы сверхъестественный слух.

— Все равно приходи.

В жизни он привык отказывать людям, если их просьбы были чересчур настойчивыми. К счастью, Алиса была не такой.

— Ладно.

Как и обещала, Алиса перед полуночью появилась в его спальне.

— Джуди у тебя на хвосте? — поднимая глаза от компьютера, спросил он.

— Нет, похоже, я ушла незаметно.

— Хорошая девочка.

Алиса села на кровать.

— Во всяком случае, полагаю, она была бы счастлива, узнав, что я с кем-то встречаюсь.

— Думаешь?

— Она терпеть не может, когда мы проявляем независимость, но также не любит, когда не проявляем.

— Она считает вас несамостоятельными?

— Думаю, она беспокоится. Особенно по поводу Райли.

Это был щекотливый вопрос. Пол знал, из-за чего беспокоится Джуди, но не хотел признаваться в этом себе и особенно Алисе. Райли была для него почти как сестра, поэтому ему неприятно было размышлять о ее сексуальности. Гомосексуальна ли Райли? Интересует ли ее секс вообще? Одинока ли она? Он знал, что об этом болтают досужие языки, и быть с ними заодно казалось ему предательством. Еще одним предательством.

— Ну а ты? Что ее беспокоит в отношении тебя?

— Что я не гуляю с мальчиками.

Он улыбнулся.

— А ты гуляешь?

— Только с одним.

Они занимались любовью в его постели, а потом, обнаженные, готовили на кухне горячий шоколад. Он догадывался, что эта смесь сохранилась с восьмидесятых годов. Алиса нашла в своей сумке яблоко, и они, страшно голодные, дрались из-за него. Наконец договорились съесть пополам, передавая яблоко друг другу.

Что он будет делать со всеми вещами из этого дома, когда его продаст? Как сможет смотреть на вещи отца? Что ему с ними делать? Может быть, пришло время, чтобы кто-то об этом позаботился?

Он смотрел, как Алиса сидит на столешнице. Ее красивое тело было освещено косыми лучами света из кладовой. Он почувствовал волнение, вызванное, разумеется, желанием, но было что-то еще. Как он сможет продать этот дом? Эта кухонная столешница, на которой сидела Алисина попка? Раковина, куда она швырнула огрызок яблока? Смесь для горячего шоколада производства восьмидесятых годов?

Позже он смотрел на нее, спящую в его кровати, и снова испытал то же чувство. Чувство в отношении будущего. Оно искушало его посмотреть, что будет дальше. «Посмотри на то, что ты мог бы иметь».

Прежде он из принципа сопротивлялся будущему. Он старался сопротивляться многим вещам, которых желал и которые приносили ему радость. Он чувствовал подвох. На эту взятку он попадаться не собирался.

А теперь? Теперь он хотел, чтобы Алиса спала в его постели. От этого ему становилось хорошо. Он хотел, чтобы Алиса навсегда осталась в его постели, в этом доме. Ему представлялось, что он спрыгнул со своей трапеции, перевернулся в воздухе и схватился за другую, летящую с такой же скоростью в противоположном направлении.

Что, если он оставит себе дом? Немыслимо, но что, если все-таки оставит? Если это будет Алисин дом? Что, если оставить его для нее? А если они станут жить в нем вместе и, когда состарятся, придумают названия для побережий? Что, если у них будут эти стариковские пляжные кресла, где они целыми днями будут читать детективы? Может, у них будут дети, которые вырастут, будут плавать в океане и ловить моллюсков, рыбу и крабов?

А что, если научиться любить то, что у него есть? Что, если научиться любить себя самого? Если остаться здесь и получать от этого удовольствие? Мысли были коварные, но он ничего не мог с этим сделать. Что, если ему остаться жить здесь с Алисой?

Глава двенадцатая

ЗАСЛУЖЕННЫЕ МУКИ

Около пяти часов утра Алиса услышала вой сирены. Несколько длинных, а потом несколько коротких сигналов. Она была слишком сонной и не стала считать, тем более что так и не запомнила значение разных сигналов. А вот Райли могла их различать.

Она спросонья выглянула в окно, пытаясь разглядеть признаки урагана или цунами, а когда ничего не увидела, то решила, что очередного старичка разбил паралич или же он себе это придумал. То и другое случалось здесь с определенной частотой. Прислушиваясь к вою винта вертолета службы эвакуации, она теснее прижалась к теплому телу Пола и снова погрузилась в крепкий сон.

Когда она тихо пробралась в дом, чтобы залезть в кровать, до того как родители или сестра обнаружат ее отсутствие, она заметила на кухне странный беспорядок. На телефоне часто мигала лампочка сообщений. Постель Райли была пуста, как и должно было быть, но и постель родителей тоже. Каким образом они ушли раньше ее? Сначала она подумала, что они заметили ее отсутствие, но, увидев распахнутые дверцы маминого шкафа и валяющийся на полу халат, Алиса не на шутку встревожилась, подумав, что, должно быть, что-то случилось.

— Эй! — крикнула она в пролет лестницы. — Эй! — звала она, бегая по комнатам небольшого дома.

В ванной тоже никого не было. Никто не отвечал.

Со щемящим тревожным чувством она бегом вернулась на кухню и включила свет. На этот раз она сразу наткнулась взглядом на записку на кухонном столе. Наспех нацарапанную.

«Алисе — в «Добром самаритянине» с Райли. Пытались тебя найти. Позвони мне на мобильный».

Она схватила кухонный телефон и стала набирать номер. Пальцы не слушались. В голове мелькали обрывки только что увиденного сна, и Алиса никак не могла набрать правильный номер.

«Добрый самаритянин». Люди называли эту больницу прозвищем «Добрый Сэм». Что-то случилось с Райли. Или не с Райли? С отцом? В ухо жужжал телефон.

— Алиса? — послышался голос матери.

— Мама! Что случилось?

Линия работала плохо, и в трубке слышался фоновый шум.

— Алиса?

— Да! — пронзительно прокричала она в трубку. — Это я! Что случилось?

— Райли, милая. Она…

Голос матери затерялся посреди объявления по внутренней связи и сильных помех.

— Она что? Что с ней?

— Ночью у нее началось удушье. Мы думали, это пневмония или астма, но сейчас врачи склоняются к мысли, что у нее какие-то нелады с сердцем.

Алиса вдруг вспомнила прозвучавшую ночью сирену. Она подумала о собственной безмятежности и наготе, об упоении телом Пола. Потом ее проняла дрожь и накатило чувство вины, притаившееся в глубине ее существа. «Ты это заслужила».

Несчастный голос матери прерывался.

— Врачи обнаружили какое-то повреждение сердечного клапана. Они пытаются выяснить, из-за чего это произошло.

— Неужели у таких молодых бывает повреждение сердца? — допытывалась Алиса.

— Не знаю. Именно это мы и хотим узнать.

— Что она сейчас делает? Она не спит? Чувствует себя плохо?

— Она не спит. Говорит, что сейчас чувствует себя нормально.

Алиса не могла и вообразить, что Райли, находясь в сознании, может сказать что-нибудь другое.

— Врачи в состоянии определить, в чем дело?

— Мы не знаем. Скоро выясним.

Мать употребила расплывчатое «мы». Обычно Джуди спешила отмежеваться от Итана, и хотя обычно Алису это обижало, сейчас она посчитала бы это вполне приемлемым. Это означало бы, что в несчастье мать может притворяться, что разногласия с мужем — самая большая ее беда.

— Так я приеду, — сказала Алиса.

Ей хотелось, чтобы мама сказала: «Не приезжай, Алиса. Мы все скоро будем дома. Тебе незачем приезжать». Но мать этого не сказала, а уточнила:

— Палата шестьсот девяносто четыре.

Перед тем как идти к парому, Алиса подумала, что надо рассказать Полу. Он быстро оденется и поедет с ней. Других вариантов быть не может. Он будет волноваться за Райли.

Но по какой-то причине она этого не сделала. Она шла с голыми руками под моросящим дождем, а воды залива разбивались о волнорез, обдавая ее брызгами. Весь долгий путь к парому она прошла с опущенной головой.

На причале она села на скамью и стала ждать. Она не знала даже, когда прибывает очередной паром. Ничего не оставалось, как сидеть и ждать.

Это было ее искуплением. Она вспоминала длинные и короткие сигналы сирены, прозвучавшие среди ночи. Или скорее отмахивалась от этих воспоминаний, доставляющих жгучую боль. Прежде она считала, что несчастье может случиться с кем угодно, но только не с ней. Она едва ли не прославляла горести за то, что они так далеко от ее счастья. Как могла она быть такой бесстыдной?

Она ждала. Это было единственным наказанием, которое она могла в тот момент для себя придумать. Наказанием за то, что была счастлива с Полом, когда Райли лежала в вертолете на пути в больницу.

Алиса сидела на кровати мужественной пациентки, пытаясь уразуметь, что именно так сильно напугало ее родителей.

— Мне приснился сон, будто я нахожусь под водой и начинаю задыхаться, и в конце концов я сделала глубокий вдох и хлебнула воды. Тебе когда-нибудь снились похожие сны? А потом я проснулась, но это ощущение осталось. Мне по-прежнему казалось, словно я пытаюсь дышать под водой и вода заполняет мои легкие.

— Господи.

Райли пожала плечами.

— Мама услышала меня из коридора, и, когда я попыталась ей объяснить, она сильно перепугалась и стала вызывать «Скорую».

Алиса кивнула. Она перекинула ноги, как мостик, через кровать над коленями Райли, которая позволила ей также согреть свои холодные пальцы.

— Это уж чересчур — вертолет и все прочее, и вот на тебе!

Чересчур ли это, задавалась вопросом Алиса.

— Ты сейчас нормально дышишь? — спросила Алиса.

— В основном. Да. — Райли села в кровати повыше. — Так что ты сказала Джиму?

— Я оставила записку у домика спасателей. В ней написано, что ты сегодня больна. Так нормально?

Алиса не хотела проявлять излишнюю заботливость, чтобы Райли не подумала, что случилось нечто серьезное.

— Ты с ним не говорила?

— Нет. Его не было на месте. А надо было?

— Все в порядке. Позвоню ему позже. — Райли отвела волосы со лба. — Лицо ее было бледнее обычного. — Если будешь с ним говорить… не рассказывай ничего, ладно?

— О том, что ты здесь? — спросила Алиса.

— Да. Если расскажешь ему, все покажется очень страшным.

«Может быть, это на самом деле страшно, — стала думать Алиса, — может, именно так это и называется».

— Когда к тебе придет врач? — спросила Алиса.

— Который? — Райли пожала плечами. — Их тут целая куча.

— Не знаю. Кардиолог.

Райли сосредоточенно рассматривала свои ступни.

— Надеюсь, что смогу выбраться отсюда на пароме в час пятьдесят пять. В четыре часа я должна провести последний урок по плаванию.

— Хочешь, чтобы я позвонила? — предложила Алиса.

— Нет. Может, я туда еще попаду. Так или иначе, я сама об этом позабочусь. — Она указала на полотняную сумку, лежащую на стуле в углу. — Не посмотришь, там ли мой телефон?

Алиса взяла сумку.

— Что случилось с твоей обычной сумкой?

Поскольку Райли не ответила, Алиса повернулась и вопросительно взглянула на нее.

— Потеряла.

Алиса удивилась, заметив на лице сестры настороженное выражение. В ее вопросе не было никакого подвоха.

— Не вижу твоего телефона. Пойду спрошу маму, ладно?

Ей не терпелось выйти из палаты и заполнить некоторые пробелы.

Мать сидела в вестибюле, сжав голову руками.

— А что, Райли отпустят домой к вечеру? — спросила она.

Мать сердито уставилась на нее.

— Райли увезли по «Скорой», Алиса.

Алиса старалась подавить тревогу. Ей хотелось смотреть на происшедшее глазами Райли.

— Что из этого следует?

— Из этого следует, что ее не отпустят домой к вечеру.

Мать обычно приходила в возбуждение от драмы, даже от ужасной драмы. Но в тот момент она выглядела мрачной и усталой.

— Врачи пытаются выяснить, что случилось. Проводят одно обследование за другим.

— Где папа?

— Пытается дозвониться до страховой компании.

До чего быстро и безоговорочно Райли снова стала их ребенком. Как быстро родители взяли на себя полную ответственность за их жизни. Райли двадцать четыре года, а они сами принимают решение в критической ситуации. Кто в этом виноват?

— С ней все будет хорошо?

Джуди обычно не терпела вопросов, задаваемых в расчете на положительный ответ.

— Именно это мы и пытаемся выяснить.

— Я приеду снова завтра утром, — сказала Алиса Райли.

На протяжении всего дня медсестры несколько раз взяли у Райли анализ крови, сделали ЭКГ и некоторые УЗ-обследования. Большую часть времени Алиса и Райли сидели, уставившись в телевизор, и смотрели, как в бесконечной передаче для домашних умельцев какая-то женщина строит террасу.

Алиса то и дело всматривалась в лица медсестер, точно так же, как пассажир изучает лицо стюардессы, когда самолет начинает потряхивать на воздушных ямах. Известно ли ей больше о судьбе пассажиров, чем им?

Теперь снаружи было темно. Алиса с радостью уплыла бы на последнем пароме. В углу в кресле похрапывал ее отец.

— Ладно.

У Райли был несчастный вид, и Алиса знала — это потому, что сама она возвращается на побережье. Иногда, когда тебя там не бывало, Файер-Айленд представлялся какой-то мечтой. Трудно было вообразить, что он существует неподалеку от подобного места, где приходится заниматься обыденными вещами.

Полулежа на подушках, Райли напоминала ребенка. Когда Алиса собралась уходить, Райли села в кровати.

— Послушай, Ал. Можно попросить тебя об одолжении? — спросила она.

Алиса в удивлении обернулась.

— Конечно. — При мысли о том, что она может быть чем-то полезна, у нее даже поднялось настроение. — Все, что угодно.

— Когда увидишь Пола, не говори ему об… об этом. Ладно?

Алиса опустила взгляд на пестрый линолеум, и настроение резко упало.

— Но, Райли…

— Я серьезно, Алиса. Ну, пожалуйста. Не хочу, чтобы все об этом болтали, пока я не узнаю, в чем дело.

— Пол болтать не станет. Ты же его хорошо знаешь.

Лицо Райли приняло не свойственное ей непроницаемое выражение.

— Знаю, но просто не говори, ладно? Обещаешь, что не скажешь?

Алису охватило непонятное отчаяние и вдобавок чувство вины. Единственная просьба Райли вызывала у нее сопротивление.

— Райли, — начала она.

Райли заблуждалась. Она думала, что вечером будет проводить занятия по плаванию.

Но затем лицо Райли немного просветлело, и Алиса увидела, что сестра не выглядит оцепеневшей или какой-то странной. Словно Райли угадала главный козырь Алисы, то единственное, в чем она могла бы обставить сестру.

— Если это что-то серьезное, я хотела бы сказать ему сама. Думаю, я имею право об этом просить, — сказала Райли.

Алиса кивнула. Райли прикрывала искреннюю просьбу бумажными доводами, но как Алиса могла ей отказать?

— Так как же мне быть? Что, по-твоему, я должна говорить людям?

— В понедельник День труда. Я позвоню Джиму, чтобы он, если надо, перераспределил мои последние несколько смен. После этого каждый сможет, так или иначе, уехать. Если кто-то будет спрашивать, скажи, что мне пришлось уехать в город на пару дней раньше.

Алиса снова кивнула.

— Обещаешь? — облизывая губы, спросила Райли.

— Обещаю, — сказала Алиса.

Что еще могла она сказать?

— Алиса.

Пол ждал ее на кухне с таким непривычным выражением лица, что она едва его узнала.

— Где ты была?

Она успела об этом подумать. Она старалась подготовиться. Ей пришлось идти пешком всю дорогу от Филд Файв, поскольку она опоздала на последний паром, так что времени у нее было с избытком. Возможно, слишком много времени. Если она и надеялась поначалу сочинить что-нибудь с наскока, эта надежда растворилась в милях раздумий посреди песков.

Она внимательно рассматривала костяшки пальцев.

— Сегодня утром я уезжала с острова, — сказала она, глядя в землю.

Она не подошла к нему, как должна была. Если бы не все происшедшее, она бы уже сидела у него на коленях. Они были бы уже полураздетыми. Ее тело словно состояло из множества болезненных частей, ищущих воссоединения. Его тело, похоже, страждало в той же степени.

Она подошла ближе, чувствуя, как к глазам подступают слезы. Еще немного, и она рухнула бы прямо на него, но ей удалось сдержаться.

Прошлой ночью был момент, когда звучал сигнал тревоги, а она лежала в его объятиях. В ее сознании снова и снова проносилось это воспоминание. Нет такого мига, который нельзя было бы переиначить и переписать в будущем, нет такой радости, которая несколько часов спустя не сулила бы человеку гибель.

— Все вы? Все уехали с острова? Где остальные?

Алиса сообразила, что лгать легче, если закрыть руками большую часть лица. Она высморкалась в бумажное полотенце.

— Они вернулись в город на несколько дней раньше, — без выражения произнесла она.

— Райли вернулась раньше? Зачем?

— Гм. A-а, думаю, у нее собеседование. Кажется, в городе сейчас люди NOLS[8].

О чем она вообще говорит?

Он скептически поднял голову.

— А ты?

Что он подумает? Чтобы оградить его от правды, ей следует оставить его вопросы без ответов. Какой она может создать для него мир, в котором не было бы правды? Она чувствовала себя измученной и смущенной. Лгунья из нее получалась никудышная: она не отличалась твердостью и последовательностью, необходимыми для крупного обмана.

Она уже однажды предала Райли. Оба они предали. Она не могла бы сделать это еще раз.

Она ничего не могла ему рассказать. Она сумеет сочинить первую ложь, но продолжения быть не может. Она не осмелится. У Пола хорошо развито логическое мышление. Кто из них больше подходит для карьеры юриста?

У него застыло лицо.

— Алиса, просто скажи мне.

Все это становилось похожим на инквизицию. Образовались две противоборствующие стороны, разделенные чертой. И все потому, что он ей не доверял. А не доверял он ей потому, что она лгала.

Из всего того, что они с Полом за эти годы сделали друг для друга и испытывали друг к другу, честность являлась безоговорочной. Даже жестокая честность. Жестокая честность в особенности.

Ей так хотелось рассказать ему правду. Но чем сильнее она нуждалась в нем, тем более виноватой себя чувствовала, более заслуживающей наказания. Этого наказания. В голове у нее снова зазвучала сирена «Скорой помощи». Заслуженное проклятие, злой умысел, почти достойный гения.

Ей необходимо было просто попасть в свою комнату и закрыть за собой дверь.

— Немного прошлась по магазинам и все такое, — пробубнила она в бумажное полотенце.

— Что-то не так? Что происходит? — Он взглянул на нее с нетерпением. — Почему ты все время там?

Она обхватила себя руками.

— Потому что я устала. Хочу поспать.

Он не мог скрыть своего огорчения. Но постепенно его лицо сделалось непроницаемым, она это видела.

Как она могла вот так оттолкнуть его? Она понимала всю опасность этого. Но разве могла она быть с ним после всего случившегося?

— Увидимся завтра.

Ее голос прозвучал так тонко и странно, что ей пришлось откашляться и повторить заново. Чтобы не видеть, как он на нее смотрит, она нарочно отвернулась от него.

Единственное, что знала Алиса, так это то, что она не заслуживает ни удовольствий, ни покоя. К тому же она запятнала свою душу.

Пол шел по пустынной морской набережной. Фонари над головой излучали холодный голубоватый свет чистилища. Жутковато задувал вкруговую ветер, вороша траву на дюнах и серебристые листья наверху. Пол не мог уснуть. Не мог пойти к Алисе. Вся вселенная свелась для него к этим двум вещам.

Ему хотелось убедить себя в том, что существует какое-то объяснение, какая-то простая разгадка, но он-то ведь знал!

Разумеется, знал. Почему он все это время избегал ее? Он начал понимать мотивы своего поведения, но от этого теперь было мало толку. Он хотел от нее чересчур многого. Она понимала его потребности и то, насколько они велики. И понимала, как мало у него всего прочего. Кому же это может понравиться? Ему не следовало позволять ей это увидеть.

Он дошел до берега бухты с разбросанными на нем канатами и сетями и находящегося как раз по другую сторону паромного причала. Они называли его Бэби-бич с тех самых пор, когда сами едва вышли из младенческого возраста. На поверхности воды колыхался слой зеленоватого мусора. Он подумал о проводимых здесь занятиях по плаванию и соревнованиях. Чувствовался запах дыма от парома, виднелись радужные островки нефти, плавающие на мелкой зыби. Пол вспомнил, как после занятий по плаванию подолгу стоял под душем, а тренеры поворачивали детей под ледяной струей, чтобы те не принесли домой морских вшей.

Он оглянулся на вырисовывающееся черным силуэтом кресло спасателей. Райли проводила в нем немного времени. Ей не терпелось миновать стадию пребывания на берегу и хотелось скорей доказать свою отвагу в открытом море. Он вспомнил день ее повышения в звании, когда они поклялись никогда больше не плавать в бухте. Большинство детей отвергали залив, потому что спешили вырасти. А вот Райли тосковала по океану, потому что он такой необузданный.

Пол взошел на совершенно пустой причал. Слышны были поскрипывание дерева и плеск воды. Он высматривал под фонарем бестолковых крабов, размышляя об Алисином бессердечии к ним, отчаянно стремящимся к свету.

Глава тринадцатая

ТЯЖЕЛЫЙ ОТЪЕЗД

По прошествии трех дней Алиса возненавидела больницу «Добрый самаритянин», а Райли и подавно.

— Я прекрасно себя чувствую, — сообщила Райли Алисе, прибывшей рано утром.

Вопреки указаниям медсестры Райли упрямо сидела на кровати в своей обычной одежде — серой майке и шортах цвета хаки. Алиса заметила на руках сестры пупырышки.

— Где мама с папой?

— Я отослала их прочь. Сказала, чтобы возвращались в Нью-Йорк.

Усомнившись, что они подчинились, Алиса все же кивнула.

— Ну, и какие новости?

— Что?

Райли в раздражении подняла на нее глаза.

— Ты разговаривала сегодня с врачом?

— Продолжают делать анализы. Сегодня было еще одно УЗИ. И опять заставляют пить это отвратительное пойло.

— И ничего нового?

Райли сердито переключала каналы. По мере того как проходили часы, она посвящала каждому каналу все меньше времени.

— У меня с сердцем какие-то нелады.

Она не отрывала глаз от телевизора.

— Мы это уже знаем.

— Ну, это самое основное. Господи, до чего ненавижу все эти танцевальные шоу.

Алиса спустилась в кафетерий, чтобы принести Райли чашку горячего шоколада. Она совсем не удивилась, увидев там родителей.

— Есть новости? — спросила она, останавливаясь около их столика.

Родители своим унылым видом чем-то напоминали тренеров проигравших команд.

— Райли сказала тебе?

Джуди яростно теребила край ногтя на большом пальце.

— Она выразилась неопределенно.

Итан поставил на стол кофейную чашку.

— Доктор Терни считает, что у нее ревматическое заболевание сердца.

— Что это такое?

— Инфекция, которая начинается с ангины. Если ангина не вылечена, — сказала Джуди.

Алиса почувствовала, как горячий шоколад обжигает ей кончики пальцев через бумажный стаканчик.

— У Райли была ангина, но она ее лечила. Я покупала для нее лекарство на пароме.

— Вероятно, недолечила, — сказала Джуди.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Алиса.

— Необходимо принять весь курс лекарств. Нельзя останавливаться, если начинаешь чувствовать себя лучше.

— Райли сделала именно это? — спросила Алиса.

— Думаю, да. Надеемся, Райли даст врачам более четкие ответы, чем нам, — без выражения произнесла Джуди.

Итан откинулся на стуле.

— Лечащий врач почти уверен, что существовала первичная проблема, обострившая недавнюю инфекцию. Мы думаем, что у Райли в раннем детстве, возможно, была недиагностированная ревматическая атака. Если такое случается во второй раз, состояние может значительно ухудшиться.

Суровые, непереносимые слова. Они, подобно мраморным шарикам, перекатывались в голове Алисы.

— Врачи могут это вылечить?

— Доктор Терни говорит об операции по восстановлению ее митрального клапана.

— Это не вылечивается полностью, — заметила Джуди. — Но врач говорит, если быть осторожным, можно держать ситуацию под контролем.

— Райли знает все это? — спросила Алиса.

Вместо ответа Джуди бросила на нее взгляд.

— Ведь она говорит, что хорошо себя чувствует.

— У Райли застойная сердечная недостаточность, Алиса. Она не может чувствовать себя хорошо.

Алиса избегала его. Утром она исчезала, и весь день ее невозможно было найти. Ему необходимо было ее видеть.

Пол пошел в яхт-клуб. Если потребовалось бы, он достал бы луну с неба. Он нашел место в баре, с которого ему хорошо была видна Алиса. Матросскую шапочку она заткнула сзади за пояс юбки.

Проходя мимо, она встретилась с ним глазами. Она зашла даже так далеко, что коснулась его руки, но не остановилась, чтобы поговорить. В ее глазах ему почудилась жалость. Она не хотела обидеть его, но и не хотела быть рядом.

Он жаждал развеселить ее, изменить настроение, но его заставляло молчать настороженное выражение ее лица. Вид у нее был огорченный и опустошенный. На бледном лице появились два розовых пятна.

Через два дня кончится лето. Совсем недавно, когда вселенная для него заключалась не в одной Алисе, от него требовалось дописать статью и начать заниматься в колледже. Именно об этом он должен был думать. Через неделю у него должна была состояться встреча с предполагаемым руководителем. Он планировал уехать в Нью-Йорк в понедельник после полудня. И воображал, что уедет с Алисой.

Все прошлые летние сезоны он уезжал с острова с пустыми руками, ревниво наблюдая за тем, как Райли и Алиса выезжают со стоянки парома на своем потрясающем, доверху загруженном «Гремлине АМС». За рулем Итан, а Джуди спорит с ним о том, по какой трассе ехать — Южной, Северной или 495-й. Пол замирал при мысли о том, что в этом году — самом удивительном из всех — он уедет не один. Он уедет с Алисой.

Его ошибка заключалась в том, что он облек свои желания в чересчур определенную форму. Он поживет в квартире на 72-й улице минимальное количество дней, а пока поищет место вблизи колледжа. Виллидж, как он знал, до абсурдного дорогой район. Ему было стыдно, что он рассчитывал в этом плане на свои деньги — хотя, вероятно, не слишком стыдно. Он заманивал бы туда Алису каждый вечер после занятий. Они бы день и ночь занимались любовью. Немного спустя ее зубная щетка перекочевала бы на бортик раковины в его ванной комнате. Ее кружевной бюстгальтер был бы переброшен через край ванны. Они вместе перекрасили бы квартиру в цвета, выбранные ими (или ею). С каким счастьем он избавил бы чертова Джонатана Дуайера и весь район Бруклина от присутствия Алисы.

Теперь он стал опасаться, что замахнулся на слишком многое. Он снова оказался с пустыми руками.

Вино казалось кислым на вкус. Он едва различал за барной стойкой смазливое личико девушки, которой нравилось угощать его полными мисками крекеров.

Иногда Алисе придется с ним говорить. По крайней мере, ей придется сказать «До свидания».

Ей только двадцать один год. Еще две недели назад она была девушкой, а он хотел привязать ее к себе физически, духовно и эмоционально теперь и навсегда. Разумеется, это было чересчур. Неудивительно, что он относился к самому себе с подозрением. Он давно знал, что, когда наконец раскроется перед ней, то вспыхнет, как пожарный рукав, загораясь на своем пути от каждой искры.

Он смотрел, как Алиса принимает заказ от молодой пары, которую он не узнал. У нее немного дрожала рука с карандашом. Догадывается ли она, что он на нее смотрит?

Алиса отвергала его, а он так по ней тосковал. Он хотел сдаться на ее милость. Какая-то его часть, совершенно безрассудная, повелевала ему сделать что угодно, чтобы быть рядом с Алисой. Но в этом-то и заключалась проблема. Ведь он пришел в надежде на ее доброту.

Когда он стоял на пороге, чтобы уйти, она повернула к нему милое, тоскующее лицо, словно хотела что-то сказать. Было ли ей жаль, что он уходит? Из-за этого по дороге домой мысли его завертелись в другом направлении.

Может быть, она придет к нему ночью. Может быть, она тоже скучает по нему. Может, ей, как и ему, невыносимым кажется спать в постели одной. Может, она захочет дать ему еще один шанс.

И может быть, ему удастся наконец не принимать все так близко к сердцу. Хорошо бы, он просто был с ней и не надеялся на слишком многое.

И вот он лежал в своей постели, где недавно они занимались любовью, приобщаясь к многообразным и волнующим способам ее выражения. Проходили часы, и она не появлялась. К утру он стал понимать, какими лукавыми и безнадежными были его иллюзии.

Алиса упаковала одну парусиновую сумку с самыми необходимыми вещами. Потом тихо вышла из дома с опущенной головой. Это был тяжелый отъезд.

Собираясь встретиться с Райли в больнице, она заставила себя сосредоточиться именно на этих мыслях. Она представляла себе Райли, ожидающую на парковке и отважившуюся на отъезд. Они доедут на такси до вокзала и вернутся в город. Райли в качестве амбулаторного больного отпустили, слава богу, под надзор группы кардиологов из пресвитерианской больницы Коламбия. Родители поедут в Бэй Шор за машиной. Райли отказалась подождать и ехать домой с ними. Она захотела поехать домой с Алисой.

Алиса быстро шла к первому парому. Ее догоняли ветер и дождь и еще, как она с испугом поняла, Пол. Он встал непривычно рано для себя.

Она пока еще не остановилась и не подавала вида, что заметила его. Она не знала, что ему сказать. Так трудно было ему лгать. Он захочет узнать, куда она едет, и что она скажет? Ей хотелось просто сесть на паром и отплыть с этого острова. Если бы она только могла еще несколько минут идти с опущенной головой, ничего не видя и словно не существуя, то это ужасное завершение лета исчезло бы. После этого она вновь могла бы соображать.

Она понимала, что оставляет позади обломки крушения. А сейчас происходило дальнейшее разрушение из-за ее неспособности и нежелания оглянуться на него. Это было медленное умирание ее величайшей надежды. Но она ощущала свое несчастье отстраненно, словно сидела на вершине холма, наблюдая за горящим городом.

У нее дрожали ноги. Накануне вечером она ничего не ела. Она не помнила, когда в последний раз садилась, чтобы поесть.

Вчера днем они с Райли изменили ход своих жизней. Сделав один вынужденный звонок, Райли отменила свое руководство курсами NOLS в горах Роки. Другим, более решительным звонком, Алиса отсрочила свое поступление в юридический колледж. Оказалось, то, что планируешь всю жизнь, может быть отменено в течение пяти минут. На самом деле их планы изменило сердце Райли, но в природе вещей было вообразить, что ты сделала это сама.

Как медленно и мучительно пришлось ей склонять Пола к любви. Она не просто склонила его к этому, а практически потребовала от него любви. Возможно, не стоило действовать так жестко. Но при этом она знала, как легко и просто будет его отпугнуть. Он не доверял ей полностью и не мог бы справиться с сомнениями, повод для которых часто находился.

Она хотела упасть в его объятия, найти утешение, которое могло дать его тело. Но она не могла себе этого позволить. Снова и снова с того места, где она лежала в постели Пола, уютно свернувшись в его объятиях, она слышала звук сирены.

Хуже всего было то, что нельзя было рассказать Райли про нее с Полом. Не говорила она потому, что была виновата. Потому что понимала, что это нехорошо. Если не могла сказать Райли, то не следовало этого делать.

Неужели Райли догадалась об этом? Господи, что, если она знает? Что она подумает? Алиса и Пол — два человека, которым она доверяла больше всего.

Облака были такими плотными и низкими, что Алиса чувствовала их прямо у себя над головой. Берега залива были пустынными, и никаких следов парома.

Солнце умеет отыскивать ослепительное разнообразие цвета: бирюзовый — морской воды, бледно-зеленый — травы на дюнах, насыщенный красный — автофургонов, все цвета радуги лодок, лежащих на песке днищами вверх. А когда солнце исчезает, исчезает цвет и люди тоже. Удивительно, до чего быстро и бесповоротно. Пейзаж становится настолько безлюдным, что трудно вообразить, что здесь когда-то целыми семьями бывали люди. Вода, небо, растения, дома, пешеходные настилы — все окрашивается в безжалостный серый цвет.

Алиса не привыкла бурно выражать свою радость. Напротив, чувство вины, переполняя ее всю, делало ее всемогущей, словно именно она прогнала солнце с небес. Или, быть может, они с Полом впали к нему в немилость, погрузившись в суровый монохромный мир. Они сознательно распрощались со стабильностью, к которой начали уже привыкать, думая, что сразу получат все блага.

Алиса, пошатываясь, немного прошла вперед. Она говорила себе, что надежда еще есть. Если бы только можно было на какое-то время избежать его вопросов и требований, тогда, стоит ей уехать с острова, все выглядело бы по-другому. Через неделю-другую она позвонит ему в городе. Возможно, будет уже слишком поздно спасти то, что у них было. Может, она этого даже не хочет. Но, по крайней мере, Райли расскажет ему о том, что случилось, и он все поймет.

Она не уедет. Не сможет. Немыслимо, чтобы она уехала, не сказав ему ни слова.

Но у нее на ногах туфли. Она уезжает.

Ему следовало отпустить ее, если она этого хочет, но он был взбешен. Что с ней случилось? Она действительно не хочет его видеть? Или просто убегает от него? Что, по ее мнению, ему делать?

Неужели она и вправду собирается исчезнуть с острова и из его жизни? Это именно то, чего она хочет?

Он ускорил шаг, чтобы ее догнать. Она увидит его. В ее походке стала заметна нервозность, а шея неестественно напряглась.

Когда она повернула к берегу залива, он поравнялся с ней и пошел рядом.

— Алиса, куда ты идешь? — спросил он.

Она на миг обернулась, но не остановилась. Лицо у нее было несчастным.

— На паром.

— Я догадался. Ты навсегда уезжаешь?

Его футболка насквозь промокла от пота. Он несколько дней не брился и был этим немного смущен.

— Нет, не навсегда.

— Значит, до лета? — У него не было желания скрывать свой гнев. — И ты не собиралась со мной попрощаться?

— Я не… в общем. Я собиралась… но…

— Собиралась? Господи, Алиса, в чем твоя проблема?

Ее лицо выражало скорее не жалость, а мольбу.

— Я просто… чувствую… ты не понимаешь, и я не могу тебе сейчас объяснить. Но я собиралась позвонить тебе в городе и…

— Собиралась мне позвонить?

Он узнал эту холодность в своем голосе. В тот момент он ненавидел ее так, как никогда прежде. Он ненавидел ее за эту робкую и глупую попытку смягчить его падение.

— Думаю, пока, — сказала она, — мы… мы не можем продолжать делать то… то, что мы делали.

— Что мы не можем делать? — Он поймал ее взгляд и пристально посмотрел на нее. — Не можем трахаться по пять раз на дню?

Она споткнулась и остановилась. У нее было такое ощущение, словно он ударил ее по щеке. Она снова пошла. Он видел, как она провела рукой по глазам. Голова была опущена.

— Мы сейчас говорим именно об этом?

Она повесила сумку на плечо. Она хотела скрыться от него, и от этого ему хотелось следовать за ней по всему пути до Нью-Йорка.

— Куда ты едешь, Алиса?

Она отвела глаза.

Он шел за ней всю дорогу до конца причала, где чувствовался разгул стихии. Он обнял себя руками, чтобы не окоченеть. Она тоже дрожала.

— А знаешь, ты трусиха, — сказал он. — Раньше я этого не понимал.

Алиса увидела паром через плечо. Ей никак было не унять дрожь. Плакать она не хотела. Что, если он последует за ней на паром? Или попытается последовать за ней до больницы? Для Пола огромным облегчением было бы узнать обо всем.

Но что подумает Райли? Алису более всего пугало то, что она может снова предать сестру.

Она плотнее обхватила себя руками, чтобы унять дрожь. Как только паром причалил, она поспешно вошла на борт. Потом мигом поднялась на верхнюю палубу и там застыла. Она молчаливо отдавала кораблю команду отчалить и прекратить это мучение. Она бы скорее свела счеты с жизнью, чем осталась здесь.

Когда вы бежали к парому, чтобы не опоздать, отчаливание происходило вполне оперативно. Сегодня же он двигался отрывисто и неуклюже, будто была нанята совершенно новая команда. Наконец матрос бросил конец. Она услышала, как набирают обороты двигатели, и вот паром отчалил.

Она увидела стоящего на причале Пола, который смотрел, как медленно отчаливает корабль. Она ожидала, что испытает облегчение, и оно пришло, но ощущение было мимолетным и быстро пропало.

Он что-то кричал ей, и хотя она предпочла бы его не слышать, тем не менее до ее слуха долетели его слова:

— Нужно было тебе оставить меня в покое!

Когда корабль набрал скорость, она дала волю накопившимся слезам. В замешательстве смотрела она, как он подошел к краю причала, поднял руки над головой и нырнул в серую воду.

Глава четырнадцатая

ПОДГОТОВКА ДОМА К ЗИМЕ

Выглянуло солнце, и, хотя это было яркое осеннее солнце, оно высветило на удивление мало красок. И снова Алиса винила в этом себя. Она винила свои глаза, которые за эти несколько недель не то чтобы потеряли остроту зрения, а стали менее восприимчивыми к цвету.

— Посмотри на дом семьи Джефри. Они его целиком приподняли.

Прошло семь недель с тех пор, как она уехала с острова. Здесь в разгаре уже был период строительства, когда что-то сносили и что-то возводили заново. Все это обычно раздражало Райли, а вот отца в определенной степени привлекало.

Алиса вежливо кивнула отцу, хотя ей до всего этого не было дела. Все изменения происходили на острове в межсезонье. Когда уезжали с острова, он имел один вид, а когда возвращались в июне, он уже выглядел по-другому. Точно так же, как со школьными друзьями, уезжающими на лето. Понимаешь, что они возвращаются немного другими, не отдавая себе отчета в том, какими и почему.

Он обнял ее за плечи. Это немного мешало при ходьбе, но она не сбросила его руку. Она понимала — он знает, что ей хотелось бы сейчас быть на месте Райли.

Обычно в конце сезона именно Райли помогала отцу закрывать дом. Именно она научилась выкачивать воду из труб. Ей доставляло непритворное удовольствие залезть под дом в старом гидрокостюме и болотных сапогах, даже если это происходило в октябре, когда, словно насмехаясь над непостоянством обитателей дома, вовсю буйствовал ветер. Именно для этой цели Райли хранила в доме старые, выцветшие гидрокостюмы спасателей. Ей не нравилось их выбрасывать.

Утром в городской квартире они не обсуждали этого с Райли, поскольку и так уже поспорили по некоторым вопросам. В состоянии Райли холодная вода была неприемлема. Ноги у нее были по-прежнему опухшими, поэтому любое напряжение могло быть опасным. В то утро Алиса с отцом съели на завтрак хлопья и отправились на остров. Джуди осталась дома, чтобы составить Райли компанию и развлечь ее, правда, Алиса сомневалась, что в этом будет толк.

Однажды, несколько лет тому назад, Алиса с Райли проделали в потолке их семейной жизни большую брешь и выбрались наружу. Райли записалась в NOLS. Как-то она провела весь январь в снежной пещере. Алиса поступила в колледж. Обе они жили в разных местах и встречались с разными людьми. Сами себе готовили еду и стирали одежду, причем Райли, уезжая в какую-нибудь глушь, обычно стирала свои вещи в лужах, а Алиса никогда не отделяла темное от светлого.

А теперь обе они вернулись домой. До чего же быстро заросла брешь в потолке над их головами, не оставив даже шрама, который напоминал бы о некогда открытом пространстве.

Не всегда исцеление и зарастание раны — это наилучший вариант. Иногда полезнее оставить брешь открытой. По временам она зарастает чересчур плотно, делая отдельные части аморфными и слабыми. И после этого брешь труднее открыть.

Пока отец бубнил что-то и чертыхался под домом, Алиса выполняла неквалифицированную работу вроде подметания комнат и размораживания холодильника.

Когда стоишь перед открытым холодильником, трудно не размышлять о будущем. Если она заморозит апельсиновый сок, сохранится ли он до Дня памяти павших в войнах? А как насчет тостового хлеба?

А как же они — их семья? Долго ли она продержится в таком вот криогенном состоянии? Смогут ли они вернуться назад, как это бывало раньше? Чтобы Райли плавала и бегала, как это было всегда?

Если бы можно было припрятать Пола и взять его с собой. Но он такой теплый и живой — она это знала. Он входит в большой мир и оставляет ее позади.

Она набила продуктами отделение глубокой заморозки — единственный бытовой прибор, который останется включенным на протяжении холодных месяцев. Казалось немного странным доверять электричеству заморозку их продуктов, когда снаружи и так будет в основном минусовая температура.

Стоило ей подумать о зимнем доме, как в сердце закрадывалась тревога. Она представляла себе, как в комнаты вторгается холод, и дом начинает существовать при непригодной для жилья температуре. Почему-то это ассоциировалось у нее с тонущим кораблем, каюты которого медленно заполняются морской водой.

Она слышала, как под полом отец гремит и скрипит гаечным ключом. Она подумала о том, как тщательно и хорошо умеет все делать Райли. Немного стыдно вырасти такой большой, неуклюжей и расстраивающейся по мелочам, как она.

Алиса сняла оставленную в сушилке летнюю одежду и разложила ее по стопкам, подготавливая к тому моменту, когда семья вернется и будет снова все это носить, хотя она лишь наполовину верила в то, что это произойдет. Трудно было зимой поверить в лето или вспомнить, каково это — быть здоровым, когда болеешь.

Вернутся ли они сюда на самом деле? Будет ли земной шар по-прежнему мчать их по орбите? Глядя на замороженный апельсиновый сок, трудно было думать о будущем лете.

Алиса наткнулась на юбку, которую надевала, когда была с Полом в последний раз. Тогда она сидела у него на коленях, чувствуя, что ткань юбки сбилась вокруг талии. Тело предательски вспоминало то, что рассудок принимать не хотел, а в это время ей слышался жалостный голосок в груди. Неужели действительно ее тело делало с Полом все эти вещи? Вот это самое тело? Вообразить это себе было трудно. У нее было такое ощущение, словно кто-то отсек ей голову, а потом снова пришил, но сделал это плохо, не соединив волокнистых частей, которые ерзали взад-вперед.

Пока она отводила в сарай велосипеды, у нее успели замерзнуть руки. Предполагалось, что Алиса закроет мебель старыми простынями, но она уклонилась. Обычно эту работу выполняла мать, и ей неохота было это делать. Ей не нравилось оставлять дом в столь призрачном виде.

Она села на перила террасы и посмотрела на дом Пола. Закрыл ли он его теперь, когда дом стал принадлежать ему? Представить такое было сложно. Приезжал ли он сюда осенью? Она в этом сомневалась. Ему хорошо удавалось оставлять ее позади. Ведь она и ее близкие всегда были позади него, не так ли?

Она подобрала камешек из кадки для цветов и бросила в его дом. Не имеет значения, насколько человек меткий — в такую мишень не попасть невозможно.

— Закончила? — спросил отец, вылезая из-под дома.

У него был такой вид, словно он кувыркался в грязи. При взгляде на отца она представила себе извалявшуюся в грязи свинью, но ничего не сказала. У отца была своя гордость, свои устоявшиеся амбиции среднего возраста. Она терпеливо подождала, пока он примет душ и оденется.

— Не хочешь на минуту заглянуть на берег? — спросил он, запирая за собой дом.

Попрощаться с океаном после прощания с домом было своего рода ритуалом, однако в этот раз ритуалы были не очень уместны.

— Я замерзла, — сказала Алиса. — Давай поедем домой.

Пока они ожидали паром, засунув руки в карманы, она услышала, как две смутно знакомые ей дамы разговаривают о недвижимости. Она знала, что для каждого, кто владел здесь домом или надеялся купить, эта тема весьма важна.

Подслушивать она не собиралась, но и не старалась отойти в сторону. По правде, она ожидала услышать определенное имя и, хорошо это или плохо, сразу его и услышала.

— Ты, должно быть, знаешь, что продается дом Муров, — молвила темноволосая дама. — Бобби сказал мне, что уже нашелся покупатель.

— Правда?

— Так он сказал.

— Не слыхала, за сколько?

В рыбном баре на парковке отец Алисы купил ей пару обсыпанных сахарной пудрой пончиков и миску рыбного супа с моллюсками. Он сразу принялся за суп, а она стала ждать, пока остынет.

Они поставили машину на рельсовых путях, и он потянулся к ней, чтобы подержать ее за руку. Она знала, что отец ее жалеет. Он не совсем понимал, за что именно, но его забота была для нее некоторым утешением.

Она узнавала про Пола от Райли. В этом не было ничего нового, но тем не менее казалось забавным. Пол и Райли с давних пор переписывались. Это позволяло их дружбе влиять на ход времени так, как Алисиным отношениям с ним было не под силу. И вот теперь Алисе пришлось притвориться, что ее стремление узнать о нем не имеет под собой никаких иных мотивов, что и прежде.

— Ну, и где его новая квартира?

Она сидела напротив Райли за крошечным кухонным столом, где обе они в прежние времена каждое утро завтракали, пока Райли не уехала по делам NOLS. Алиса постепенно окуналась в эту непривычную атмосферу, когда все снова оказались вместе — отчасти плод фантазии, а отчасти — ночной кошмар.

— 11-я Западная улица. Он сказал, у него есть мансарда.

— Я думала, Бруклин ему не нравится.

Алиса была поглощена стрижкой ногтей на пальцах ног.

— Думаю, нет. — Райли вернулась к штопанью дырки на старых шортах. — Если не смогу плавать, просто сойду с ума. Папа говорит, что вода в отеле «West-SideY» слишком холодная. Представляешь? Он взял с собой термометр, чтобы проверить.

Алиса сомневалась, что ответить — да или нет. Она искренне участвовала в разрешении дилеммы Райли, но не могла пока отмести тему Пола.

— Пол говорил, как идут занятия?

Было поздно, и Алиса знала, что ей пора спать. Если она продолжит говорить на эту тему, то не сможет уснуть много часов подряд.

— Он сказал, что приступил к дипломной работе, так что, полагаю, статью он закончил.

Алиса задумалась. Она закончила стрижку ногтей на ногах и приступила к ногтям на руках. Написала ли ему Райли что-нибудь об Алисе? Спрашивал ли он о ней? Знает ли он, что она не начала еще учиться в юридическом колледже? Если да, то как он к этому относится? Неловко было задавать все эти вопросы, да к тому же все они мало значили по сравнению с главным вопросом.

Алиса подтолкнула обрезки ногтей в белый кружок на столе, похожий на маленькую луну.

— Ты сказала ему о том, что с тобой происходит?

— Что?

— Я имею в виду — ты рассказала ему о своем сердце?

Алиса чувствовала, что от волнения голос у нее стал глухим.

Райли вновь опустила глаза на шорты.

— Пока нет.

Райли начала сообщать некоторым отдаленным родственникам и старым друзьям семьи о своем состоянии. И все же она стремилась преуменьшить серьезность ситуации, контролировать информацию и сердилась на шумные или преувеличенные проявления заботы. Как-то позвонила их бабушка из Бока Рэйтон и прислала четыре огромных ящика флоридских апельсинов.

Алиса старалась, чтобы ее голос не прозвучал задушенно или нервно.

— Почему нет?

— Потому что мне неохота писать об этом в письме или по электронной почте.

— Хочешь сказать при встрече?

— Угу. В какой-то момент.

— Чего ты ждешь? Он твой лучший друг. Разве он не должен знать?

Вопреки намерению, отчаяние Алисы все-таки вышло наружу.

Райли одним взглядом поставила Алису на место. Это ведь Алиса хотела, чтобы он узнал. Это было нужно именно ей. До чего же быстро чувство вины свело на нет ее гнев.

— Да, он мой лучший друг. Вот почему я сама решу, как и когда сказать ему, Алиса.

Позже, лежа в постели без сна, она думала о Поле. Иногда по ночам невозможно было о нем не думать.

Иногда по ночам ей казалось, что у нее в груди аритмично и нечетко стучит сердце Райли. Она чувствовала, как ее кровь скапливается и задерживается в местах, где не должна была. Алиса в недоумении спрашивала себя, возможно ли, с медицинской точки зрения, чтобы она страдала тем же недугом. Может быть, болезнь заразная. Или, возможно, у нее разновидность, которую она сама на себя навлекла.

В субботу утром Алиса надела свой рабочий комбинезон. Она натянула его поверх двух пар шерстяных брюк, двух свитеров и парки и застегнула спереди на молнию. Она стала похожа на сосиску. Чтобы волосы не попали в молнию во время работы, она подвязала их высоко на макушке. Теперь она напоминала сосиску, у которой с одного конца высовывается оболочка. Алиса бросила взгляд в зеркало, чтобы посмотреть, не потемнели ли у нее волосы.

Если в каждом зеркале можно было увидеть свое особое отражение, то зеркало над ее старым, потертым викторианским комодом показывало Алисе ее старый и хорошо знакомый образ. Это зеркало, казалось, содержит все ее «я», начиная с того момента, когда она подросла настолько, чтобы увидеть себя в нем. Иногда в нем появлялась и Райли вплоть до того времени, пока ей не исполнилось пятнадцать и она не пожелала перебраться из их общей комнаты в комнатушку за кухней.

С тех пор комната Райли была размером с кладовку. Она предназначалась, вероятно, для прислуги в те времена, когда даже съемщики тесных полутемных квартир имели прислугу. Райли с трудом втиснула туда свою двуспальную кровать, но говорила, что ей так нравится. Зато полки с призами девать было некуда, и Райли сложила их в коробку, с тем чтобы выбросить. Алиса помнила, в какой ужас пришла от этого, но Райли, казалось, было все равно.

Райли считала, что, отдавая Алисе свою комнату, оказывает ей услугу. И действительно, некоторые моменты пришлись Алисе по душе. Прежде всего она облепила стены комнаты ужасными наклейками всех цветов радуги и постерами с изображением парней-музыкантов, которые позже были заменены постерами с героями старомодных фильмов. Однако Алисе недоставало компании Райли. Она с тоской вспоминала те времена, когда они с Райли спали на одинаковых кроватях с сочетающимися покрывалами, изображающими дикую природу, и, перед тем как заснуть, разговаривали в темноте.

— Ты сегодня работаешь? — спросила мама Алису, когда та, полусонная, притащилась на кухню и налила себе молока в миску с рисовыми хлопьями. — Я думала, ты по выходным обычно не косишь.

Мать произнесла глагол «косишь» с отвращением, которого заслуживает разве что курение кристаллического кокаина или спаивание детей.

— Мы сгребаем листья. Срочная работа по сгребанию листьев и мусора.

Мать кивнула. Алиса уставилась на коробку с хлопьями, стараясь избежать критической ситуации, когда мать начнет вслух удивляться тому, каким образом чрезвычайно дорогая Алисина степень бакалавра по истории, полученная в прекрасном колледже, подготовила ее к скашиванию травы на Большой лужайке Центрального парка.

— Ты сегодня придешь к ужину?

В принципе, Алисе отвечать не хотелось. Если пропускаешь первую атаку, то скоро последует вторая. Она не хотела, чтобы новый этап жизни в семье омрачался какими-то проявлениями нетерпимости. В то же время, когда живешь с родителями и не платишь аренду, приходится мириться со многими вещами.

— Я пока не знаю.

— Что ж, мне бы хотелось, чтобы ты решила, потому что утром я уезжаю в Фэруэй.

— Хорошо. Тогда не приду.

Мать бросила на нее строгий взгляд, и Алиса поняла, что следует вести себя осторожно, иначе начнутся громкие сетования по поводу степени бакалавра. Приходилось применять хитрую тактику подрывной деятельности, причем так, чтобы мать не заметила. За время учебы в колледже Алиса позабыла это искусство, но теперь, живя в семье, вновь его обретала.

Она заранее спланировала потратить на жилье часть ссуды на юридический колледж, но ссуда задерживалась вместе со всем остальным. Можно было бы заработать денег, чтобы оплатить комнату на паях с друзьями. Однако хорошо известно, какое это проклятие — взрослеть в Нью-Йорке. Чтобы вернуться в родной город, вам почти обязательно придется жить в старой квартире. Сэкономив на аренде, вы потеряете самоуважение и перестанете расти как личность.

Ноябрь в Нью-Йорке может принести едва ли не любую погоду, но в тот день было холодно и ясно. Надев перчатки, Алиса свернула к парку на 96-й улице. Она шла на юг вдоль дороги. Это был не самый приятный путь, но зато самый короткий. К тому же на выходных дорожное движение закрывалось для удобства пешеходов, бегунов и байкеров.

Ей было немного обидно, что пришлось в субботу надеть форменную одежду Она подумала, что в солнечный выходной день парк будет заполнен людьми, среди которых могут оказаться ее знакомые. Как же глупо будет она выглядеть в своем комбинезоне.

Алиса высматривала Райли. В те дни, когда сестра чувствовала себя хорошо и у нее не опухали ноги, врачи разрешали ей ходить пешком. Невзирая на усталость, Райли вышагивала мили.

Алиса посмотрела вверх, на башни причудливых зданий, протянувшихся вдоль западной части Центрального парка. В разных частях мира рукотворные сооружения обычно бывают окружены высокими деревьями. В Центральном парке все наоборот — сотворенные Богом вещи окружены высокими зданиями.

Ее взгляд наткнулся на спину мужчины в зеленом пуховом жилете и коричневой шерстяной шапочке. Рядом с ним шла блондинка в остроносых туфлях. Она держала его под руку, отчего Алисе стало грустно. Она ускорила шаг. Пройдя мимо водохранилища, она сможет нырнуть в глубь парка, чтобы не так остро чувствовать свое одиночество.

Приблизившись к паре, она пришла в волнение. Ей постепенно становилось ясно, что у мужчины походка, как у Пола. И хотя она прежде не видела, чтобы Пол носил жилет и разгуливал в свете зимнего дня, Алиса начала догадываться, что сходство между этим мужчиной и Полом не ограничивается походкой. Она взглянула на руку мужчины — ту, которая не соприкасалась с рукой блондинки, — и узнала эту руку. Она узнала пальцы. Ее тело, хотя и немного чужое, готово было откликнуться на него, но она постаралась взять себя в руки. Дыхание стало прерывистым, сердце учащенно забилось.

Следует ли ей остановиться или лучше попытаться удрать? Скрыться полностью она могла бы лишь взобравшись на небольшой холмик, а это наверняка бросилось бы в глаза. Она не только не хотела, чтобы предполагаемый Пол и его подруга в остроносых туфлях увидели ее в образе сосиски, но боялась также удостовериться, что это он. Ей хотелось, чтобы оставшиеся у нее сомнения смогли убедить ее в том, что это не Пол и что у Пола нет подружки — и чтобы продолжалось это, если потребуется, многие дни и недели. Наверняка в Нью-Йорке нашлись бы мужчины с походкой Пола и его руками. Ну просто судебное расследование.

Проклиная парочку за то, что не могут от нее оторваться, Алиса почти остановилась. Прогулочный шаг характерен, пожалуй, для людей, получающих большое удовольствие от общения друг с другом. Она никогда и нигде не ходила медленно с Полом. Либо она на бегу отбивалась от него, либо мчалась, чтобы его догнать. Так что, возможно, это был вовсе не Пол.

Она уже совсем успокоилась, когда мужчина обернулся, и это был Пол. Алиса продолжала обдумывать, как из этого выпутаться, но он вдруг уставился прямо на нее.

Некоторые люди, ваши друзья с раннего детства, могли бы сделать вид, что рады встрече с вами, но Пол был не таков. Он остановился, взглянув на нее с таким выражением, будто она назвала его обидным именем.

— Алиса?

Ее так и подмывало повернуться и побежать в другую сторону.

— Привет, — сказала она.

Он пошел ей навстречу, высвобождая руку из руки женщины.

— Почему ты так одета? — спросил он.

— Потому что я здесь работаю.

— Ты работаешь в парке?

— Кошу траву и сгребаю листья, — ответила она. Зачем лгать?

— А как университет?

— Не занимаюсь.

Похоже, он был этим искренне удивлен, но не дерзнул спросить, почему. Ей он показался расстроенным и нервным, немного не в своей тарелке. За много недель, прошедших с их разрыва, его гнев, вероятно, остыл, и теперь он был холоден. Плотно сжатые губы почти не выделялись на лице. Трудно было поверить, что эти самые губы целовали ее.

— В семье все хорошо?

Помолчав, она кивнула. Как мог он не знать правды? Как могла она не сказать ему? Алиса сердилась на него за то, что не знает, и на Райли за то, что не сказала. Алиса чувствовала, что вот-вот рассыплется на куски, и, пока этого не произошло, лучше было уйти.

Пол вдруг вспомнил о своей неторопливой подружке.

— Это Моника, — отрывисто произнес он, не удосужившись даже выполнить вторую часть представления.

— Я Алиса, — сказала Алиса.

— Привет, — сказала Моника.

У нее были ярко накрашенные губы. «Чересчур яркие для поцелуев», — подумала Алиса. Не похоже было, что она часто общается с садово-парковыми работниками.

— Передавай своим привет, — сказал Пол и повернулся, чтобы уйти.

С ней он разобрался и продолжил прогулку, хотя на этот раз не держал девушку за руку.

Алиса представила себе, как Моника отпускает замечание по поводу ее комбинезона. И она представила, как Пол смеется в ответ. И как они, держась за руки, вместе идут в кафе, чтобы отпраздновать тот факт, что они никогда не надевали и не станут надевать такой комбинезон.

— Кто это? — спросила Моника.

У Пола не было больше желания разговаривать. На душе стало неспокойно и тоскливо.

— Старый друг. На самом деле, ее сестра — мой друг.

— Ну и прикид у нее! — с улыбкой произнесла Моника.

— Что ты имеешь в виду?

Лицо его посуровело, и у него не было желания смягчать это выражение.

— Ничего.

Она сразу ретировалась.

— Ты что-то хотела этим сказать, — настаивал Пол, понимая, что этого делать не надо.

Он все еще злился на Алису. Зачем же ему ее защищать?

— Ничего я не хотела сказать. Правда. Забудь об этом, — сказала Моника.

Ей ясно дали понять, что заработать выигрышные очки в состязании с Алисой ей не удастся.

«Что творится с Алисой и что это за работа, требующая спецодежды?» — недоумевал он. Ему это казалось подтверждением того, что ее работа постоянно не соответствует ее квалификации. И все же он сочувствовал тому энтузиазму и той завершенности, с которой она подходила к своей жизни. У нее было свое достоинство, но в широком смысле. Оно не ограничивало ее, как других людей.

Пол взглянул на Монику, одетую со вкусом и дорого. И хотя он был сердит на Алису, но вдруг почувствовал, что хочет только женщину в темно-зеленом комбинезоне на молнии.

Глава пятнадцатая

ЭТОТ НЕОТВЯЗНЫЙ КОМПЛЕКС ВИНЫ

— Думаю, на тебе это будет выглядеть хорошо, — с оттенком безысходности предположила Алиса.

— Думаю, хорошо будет на тетушке Милдред.

— Да ладно, — сказала Алиса, быстро убирая платье.

Райли достала платье из зеленоватой лайкры.

— Что скажешь? Оно должно подойти к твоим глазам.

— Слишком блестящее. — Алиса взглянула на ценник. — К тому же стоит двести долларов.

— Ну, хорошо. Тогда вот это.

Алиса не смогла удержаться от смеха. Это было просторное ярко-красное платье в клетку, длиной примерно десять дюймов от талии до низа.

— Оно закроет половину моей задницы.

— Вот Меган его надела бы.

Алиса решила, что да. Меган дружила с ними в детстве, а ее родители были одними из лучших друзей родителей двух сестер. Однако Меган, на всех парусах ворвавшись в период полового созревания, к четырнадцати годам приобрела репутацию сельской потаскушки. К тому времени, как ей исполнилось семнадцать, Пол был единственным парнем, с которым она не переспала, а Райли с Алисой были единственными девочками, с которыми она не поссорилась. Только они и оставались ее подругами.

— Интересно, какое у нее будет свадебное платье, — задумчиво произнесла Алиса. — Как подумаешь об этом, трудно поверить, что Меган всю оставшуюся жизнь будет делать минет единственному мужчине.

Райли кивнула.

— Верно.

— Интересно, долго ли это продлится, — сказала Алиса.

— Замужество?

— Ага.

— Может, и долго. Люди меняются. Ладно, как насчет этого?

Райли сняла с вешалки потрясающее платье из переливчатого шелка бордового цвета, ниспадающее от плеч до пола.

— Красивое. Но думаю, мне будет коротковато.

На миг Райли смутилась.

— Я хотела для себя.

Алиса постаралась не выдать своего удивления.

— Правда?

— Тебе нравится?

Алиса приложила платье к фигуре сестры.

— Да. Очень нравится. Тебе надо прямо сейчас его примерить.

Не переставая удивляться, Алиса пошла за сестрой в примерочную.

Когда Джуди отправила их в универмаг «Блумингдейл» купить платья для свадебной церемонии Меган Кули, Алиса не ожидала, что они вернутся домой с двумя. Райли с детства избегана носить платья. Она предпочитала коротко стричь волосы и одеваться по-мальчишески. Лет до восьми-девяти она даже купалась в плавках. И с тех пор чаще всего находила способы не носить платьев. Когда год назад женился ее друг из NOLS Дэвид, она надела смокинг и стояла рядом с его шаферами. Алиса смеялась, рассматривая снимки, но запомнила напряженное выражение лица матери. Мать всегда искала подтверждения того, что Райли гомосексуальна и в то же время — доказательств противоположного.

— Входи, если хочешь, — сказала Райли по пути в примерочную.

Алиса была растрогана. Вот маме Райли никогда не разрешала заходить в примерочную. С тех пор, как научилась говорить слово «нет», она не позволяла Джуди себя одевать.

Алиса всегда более терпимо относилась к тому, что с ней нянчатся, но ведь она понимала, что когда-нибудь сама захочет стать матерью.

Алиса присела на краешек скамьи. Ей не хотелось замечать перемен в Райли — например, ее поверхностного дыхания. Она отвела глаза, а ее собственное сердце принялось привычно копировать ритм сердца сестры.

Райли немного повозилась с платьем и натянула его через голову. Оно красиво упало к ее ногам, оставляя только кончики туфель.

— Ух ты, — вырвалось у Алисы.

Непривычно было видеть Райли в таком наряде, но Алисе не хотелось поднимать шум вокруг этого.

Райли украдкой несколько раз взглянула на себя.

— Знаешь, ты красивая.

— Ты так думаешь?

— Да.

Райли повернулась, чтобы посмотреть на себя со спины, как любая другая девушка, и Алиса улыбнулась. У Райли было тело, о каком мечтают девушки, а парни не замечают. Она была тонкой и гибкой. У нее не было неприглядных выступающих частей. Никаких ямочек на щеках, завитушек или лакомых кусочков. Узкие мальчишеские бедра и маленькие груди.

В свое время Алиса, у которой стремительно вырастали груди и бедра, испытывая на себе все тяготы полового созревания, больше всего желала оказаться на месте Райли. Она желала этого еще больше, когда ее дразнили и мучили. Иногда она желала этого и теперь.

— Давай его купим, — предложила Алиса.

У Райли был довольный вид.

— Сколько стоит?

— Даже не смотри. Можешь взять долю от моего платья, а я надену одно из маминых.

— Алиса, нет.

— Я серьезно. Давай. — Она взяла платье и направилась в сторону прилавка. — Мы берем это, — с важным видом сказала она продавщице и протянула ей платежную карту.

Пока они шли домой — медленно, поскольку она видела, что Райли устала, Алиса поймала себя на мысли, что больше не страшится показаться на людях. Ибо, несмотря на то что большая часть ее одежды была сдана на хранение и ей пришлось бы надеть какое-нибудь ужасное мамино платье, она подумала, что неожиданность не всегда неприятна.

— Желаете чек?

Для вечерней работы в магазине «Дуэйн Рид» на 11-й авеню Алиса разработала для себя особый имидж. На ней был голубой форменный халатик и бейджик с надписью: «Привет, я Алиса». Однако эта служба не занимала ее целиком.

— Да выбросьте его, — ответил тучный покупатель, которому, вероятно, не нужен был отчет о двух сникерсах «Кинг-сайз» и вишневом пироге.

Быть может, работа эта и была паршивой, но ее наняли без проволочек. Ей не хотелось работать в офисе, и у нее не было настроения служить официанткой в одном из ресторанов, где она оставила свои заявления. Этот магазин не был на виду, и к тому же такую работу можно в любой момент бросить и не жалеть о ней.

На ней были симпатичные туфли, но не очень удобные для долгого стояния на ногах. Ей приходилось не забывать положить в сумку вместе с халатом и тапочки. Родителям и Райли она говорила, что после вечерней смены встречается с друзьями, так что, выходя из дома, старалась выглядеть соответствующим образом. Деньги ей нужны были больше общения с людьми, но родным она этого не говорила. Она была чем-то вроде их доверенного лица. Они полагались на нее в том, что могут притвориться, будто живут в нормальном мире.

Несколько раз она встречалась с друзьями.

— Почему ты отложила поступление в юридический колледж? Что собираешься делать в перерыве? Что делаешь в будущем году? Встречаешься с кем-нибудь? Тебе надо увидеться с тем-то и с тем-то. Чем занимается Райли?

Когда вам столько лет, сколько Алисе, и вы только что из колледжа, будущее важно, как кислород. Без него ничего нет. Ей не хотелось говорить правду: она затаилась, она ждала.

В галерее косметики она увидела двух девушек, которых зрительно помнила по Файер-Айленду. Не из их городка, а из Салтэр или Фэр Харбор.

Она догадывалась, что они ее не узнают, несмотря на то что одна из них пробила на ее кассе уйму средств для ухода за волосами. Голубой форменный халат из «Дуэйн Рид» имеет сверхъестественную силу делать человека невидимым, в особенности для девушек, специализирующихся по истории искусств и проходящих по окончании колледжа стажировку в «Кристи» или журнале «ELLE Декор». Алиса училась вместе с такими девушками, однако себя к ним не причисляла.

Прежде Алиса какой-то частью своего существа стремилась поступить в юридический колледж, с тем чтобы постараться быть похожей на таких девушек. Если человек перестал радовать близких и семья не дает ему денег, он поступает в юридический колледж. Печальное проявление амбициозности — желание не выделиться, а приспособиться. Она подумала, что со временем сможет скрыть улики. Кому придет в голову на пятом году ее службы в успешной юридической фирме, что она здесь чужая?

Алисе казалось, что ее родные цепляются за мир белых воротничков и отпусков, проведенных дома, и если, не дай бог, что-то сделают не так, то будут отринуты обществом на несколько грядущих поколений. Ей необходимо было сыграть свою особую роль.

Так зачем она здесь? Почему не с ними? Почему она не участвует, по крайней мере, в обучающей программе в каком-нибудь банке или большой фирме? Ведь она защитила степень с отличием, получив приз на кафедре истории. Она могла бы использовать свои успехи, могла бы получить одну из этих работ. Почему же она этого не сделала?

Потому что это требовало выполнения обязательств. Потому что ей пришлось бы целиком посвятить себя работе, а она не могла сделать этого прямо сейчас. Она была не в состоянии смотреть вперед. Ей необходимо было находиться рядом с Райли. Чтобы сердца их продолжали биться и проходили дни.

Хотя Алиса отличалась приятным нравом, на нее иногда находили странные приступы самоотрицания. Она научилась бунтарству у двух учителей, но ее бунтарство не имело под собой каких-то принципов или любовных переживаний. Она по большей части занималась саморазрушением. Обычно это было связано с чувством вины.

Она не злилась на Пола за то, что досаждал ей разговорами о юридическом колледже. Даже если он этого и заслуживал, она не винила его в своем решении не поступать туда.

Но она не на шутку злилась на него за то, что ему нет дела до ее тоски и тревоги — ведь Райли серьезно больна, а он занят только собой и разгуливает повсюду с женщинами в остроносых туфлях. Несмотря на то что она ничего ему не рассказывала и он не мог знать, Алиса все равно на него сердилась. Она могла лишь мысленно делать ему незаслуженные упреки.

Она ушла с работы в десять тридцать и, пройдя по Коламбас-авеню, подошла к зданию открытого допоздна шикарного фитнес-центра на 68-й улице. Войдя, она справилась у администратора:

— Нельзя ли взглянуть на ваш бассейн?

Пол понимал, почему мать переписала на него дом. Крутясь из стороны в сторону в старом вращающемся кресле отца и представляя себе тысячу двести долгоиграющих виниловых пластинок и кипы обтрепанных журналов, газет, фотографий и постеров с загнутыми краями, Пол ясно это видел.

Продажа совершилась раньше, чем он ожидал. Он поручил дело брокеру Барбаре Уэйнстен, бывшей приятельнице его матери, с детьми которой вместе рос на острове.

Барбара сразу же назвала цену за дом и через две недели представила Полу договор на продажу. И вот теперь покупатели, супружеская пара менеджеров хеджевого фонда, с тремя маленькими детьми, собирались закончить сделку ко Дню благодарения.

Пол делал все это в сердцах. Делал с мыслью никогда больше не видеть этого места. Однако гнев имеет свойство оборачиваться против человека. Теперь оказалось, что он более, чем когда-либо раньше, увяз в проблемах дома.

Он все крутился в кресле, проплывая мимо пирамиды картонных коробок, которую водрузил в одном из углов комнаты. Ему претило то, как его мать разделывается со своими обязательствами по отношению к семье, однако он сам готов был поддаться лицемерию и нанять кого-то для выполнения этой работы.

Чем чаще вы откладываете какую-нибудь работу, тем труднее ее выполнить. Это можно доказать с научной точки зрения. Ему приходилось преодолевать не только количество своих подходов к этой работе, но и гораздо большее число неудавшихся попыток со стороны матери. Еще одно сомнительное наследство.

Может, удастся устроить так, чтобы пара из хеджевого фонда захотела купить дом вместе с мебелью. «Эклектичной мебелью», — мог бы он сказать. Включая полную коллекцию записей групп «Jefferson Airplane»[9] и «Starship»[10]. Достаточно принадлежностей для открытия собственного магазина для наркоманов.

Может быть, ему следует просто начать складывать вещи в коробки — складывать, не сортируя. Просто все сложить, запечатать и отправить на склад — и работа будет сделана.

Эта мысль заставила его перестать крутиться в кресле и встать. Он взял первую коробку.

На глаза ему попалась фотография, лежащая сверху растрепанной пачки. Это был снимок отца незадолго до смерти, сидящего на кухонном столе квартиры старого дома в Бруклин-Хайтс. Пол отвел взгляд. С фотографий начать он не мог.

Он взял первую стопку пластинок и положил ее в коробку. Беря вторую стопку, он не мог не прочесть название альбома: «Their Satanic Majesties Request»[11]. Переворачивая конверт, заметил на манжетах своей темной рубашки светло-коричневую пыль. 1967 год.

Машинально он подошел к старому проигрывателю и включил его. Поднял пластмассовую крышку, чтобы проверить состояние рычага и иглы. Подул на иглу. Потом осторожно вынул пластинку из обложки. Она прекрасно сохранилась в бумажном конверте. Отец всегда с уважением относился к своей музыке.

Пол положил пластинку на проигрыватель и придвинул к ней иглу. Он вспомнил эти огоньки, как у НЛО, но в детстве он видел их снизу. Он вспомнил также, что представлял их себе как трехмерное пространство, в которое можно забраться. Он даже не думал, что до сих пор все это помнит.

Он вспомнил, как маленьким пытался поставить иглу на край пластинки и как игла все соскальзывала и скреблась по канавке, издавая ужасный треск. Ведь ему совсем не нравилось ставить иглу на те канавки, где уже можно было услышать песню. Надо было слушать с самого начала. Надо было правильно поставить иглу.

Пол осторожно опустил иглу, и движение его руки заставило память совершить следующий оборот. Собственная рука представлялась ему рукой отца. В его воображении возникли руки отца.

Он сел на пол и стал слушать. Он слушал песню «Она как радуга». Потом обхватил голову руками и улегся на ковер. Он не сопротивлялся обрушившейся на него тоске. Тоске по дому и всему, что здесь происходило когда-то. Тоске по тому мигу, когда он позволил себе захотеть оставить дом для Алисы.

Он жалел, что допустил такую мысль. Ведь он знал, что это ловушка. Знал еще тогда, но тем не менее сделал это. Всю жизнь он сторонился этой ловушки, однако пошел напролом и попал в нее.

Да, она жестока, а он глуп. Он винил ее за то, что она ушла, но себя винил больше. Он слишком ее любит. Все дело в этом.

Какой-то частью своего существа он хотел позвонить ей, чтобы хорошенько отчитать. Он представил себе, как она станет пытаться применить к нему ту изматывающую стратегию, когда женщина предлагает остаться в друзьях. Она успела разбить ему сердце, и он не собирался позволить ей перебирать осколки, выискивая то, что может ей еще пригодиться. Он не даст ей возможности облегчить чувство вины, оставшись ее другом. Но, так или иначе, ему не пришлось ее отчитывать, потому что она не позвонила.

Проснувшись на следующее утро, он увидел разбросанные повсюду пластинки и пирамиду из коробок, минус коробка наверху.

Эта задача, похоже, потребует от него большего, чем он в состоянии сделать. Направляясь к парому, он понял, что вот сейчас воздвиг еще одну преграду между собой и выполнением этой задачи.

— Ладно, это здесь.

Алиса открыла дверь фитнес-центра и впустила Райли внутрь.

— Что здесь?

— То, что я хотела тебе показать.

— Это фитнес-центр?

— Да, — сказала Алиса.

Она вынула карточку и провела ею по сканеру, чтобы пройти через турникет.

— Ты — член этого клуба?

Райли вошла в лифт вслед за ней, и Алиса нажала кнопку верхнего этажа.

— Ну, не совсем. Иди за мной.

Выйдя из лифта, Алиса провела сестру через раздевалку в огромный застекленный павильон. Стены были выложены кафелем цвета морской волны. Повсюду стояли растения в кадках. Но больше всего поражал вид из окон — по одну сторону река Гудзон, по другую Центральный парк. Если подойти к стене и прижаться к стеклу, то можно было увидеть с южной стороны Нью-Йоркскую гавань.

— О господи.

— Красиво, правда?

— Я и не знала, что здесь есть такое.

Алиса опустилась на колени и погрузила руку в воду.

— Самая теплая в Нью-Йорке.

— Правда?

— Попробуй. Богатые люди не любят холодную.

— Она действительно теплая.

В глазах Райли можно было прочесть вопрос.

Алиса вынула карточку и подала ее Райли.

— Да-да. Твой абонемент на плавание.

— Ты шутишь?

— Я не могла купить полный абонемент.

— На что же ты купила этот?

— У меня дешевая аренда.

Райли рассмеялась.

— Не могу поверить тебе, Ал.

— Тебе необходимо плавать. Вот здесь и будешь.

— Не могу поверить, что могу здесь плавать.

— В любое время, какое тебе понравится.

Алисе вдруг показалось, что Райли готова расплакаться, и это было так непривычно, что испугало Алису. Но в следующий момент Райли уже возилась со своими туфлями, потом без церемоний сложила руки над головой и, как была в одежде, нырнула в теплую воду.

Теперь уже Алиса готова была расплакаться, а Райли, довольная, плескалась в воде, и мир продолжал вращаться.

Они шли домой пешком по Амстердам-авеню все двадцать кварталов — Райли, ковыляющая в Алисином свитере, куртке и слишком длинных брюках, и Алиса, размашисто шагающая рядом с ней в двух, надетых один на другой, махровых халатах и размахивающая пластиковой сумкой с мокрой одеждой.

Глава шестнадцатая

ЧУЖАЯ СВАДЬБА

Полу совсем необязательно было присутствовать на свадебной церемонии Меган Кули. Верх и низ его костюма принадлежали разным смокингам. На нем были коричневые ботинки и голубовато-зеленый галстук.

Можно было найти и более простой способ увидеть Алису. Например, он мог бы позвонить по домофону в ее квартиру или позвонить ей по телефону. Однако в любом из этих случаев свой звонок он объяснить бы не смог.

— Это Диана, — представил он миссис Кули свою девушку после того, как поздравил мать невесты.

Какой же по-особому счастливой выглядела именно эта мать, пристраивая именно эту свою дочь.

Он увидел и поприветствовал несколько других семей с Файер-Айленда. Гринблатты, и Макдермоты, и Розенхеймы. С каждой из этих семей у него было что-то связано. У кого-то он стащил велосипед, к кому-то влез в дом, кому-то засорил туалет, кому-то испортил динамик. Они прощали ему, потому что он был богатым и у него умер отец.

Отбросив волосы с глаз, Пол мельком оглядел собравшихся. Со времени любительской стрижки, сделанной Алисой, он так и не удосужился постричь свою отросшую взлохмаченную шевелюру. Отросшие волосы послужили проверкой качества стрижки, и оно оказалось никудышным. Однако он не пошевелил и пальцем. Хотя он и проклинал ее многие бессонные ночи напролет, но все же продолжал за нее цепляться. Всегда ее ненавидел, всегда цеплялся — и всегда по одной и той же причине.

Если не считать краткой интерлюдии, когда он любил ее открыто. Она хотя бы вспоминает об этом? Вспоминает ли она об этом хоть раз на каждый миллион его разов? Алиса обвиняла его в амнезии, но больше всех страдает этим недугом именно она.

Они сидели в церкви со стороны семейства Кули, ближе к выходу. Он смотрел вперед. Итан и Джуди — близкие друзья семьи невесты. Они должны быть впереди. Он высматривал волосы Алисы.

Что, если она не пришла? Если она не пришла, значит, он потратил уйму лишней энергии.

Он не думал о собственной внешности, но посмотрел на Диану, которая была красивее Моники и имела не такой вызывающий вид. Он совершенно позабыл о существовании какой-то там невесты, но вот все поднялись, и по проходу между сиденьями прошествовала невеста.

Вот теперь пора. Все поднимались с мест и поворачивались в сторону выхода. Он вытянул шею. Наверное, он был единственным, кто смотрел не в ту сторону. И вот он увидел ее. С одной стороны от нее стояла Райли, с другой — ее отец. Так ему показалось. Ему были видны лишь их части. Джуди со своей серебристой камерой высовывалась на половину прохода. Пол почувствовал, что мать Алисы досадует на нее. Но, едва заметив в себе этот порыв навстречу, он сразу погасил его.

Ему хотелось думать, что Диана красивее Алисы, и он пытался себя в этом убедить. Вполне возможно, что для объективного взгляда так и было. Но он не мог заставить себя так думать, и это его раздражало. Как можно принудить себя любить одно больше другого? Как можно изменить свои вкусы? Он вспомнил, как однажды Джуди рассказывала, что в подростковом возрасте обнаружила, что от шоколада у нее появляются прыщи, и она научилась его не любить. Эта была одна их тех случайностей, о которых он часто задумывался.

Его заметила Райли и помахала рукой. Ее улыбки было достаточно, чтобы настроение его изменилось. На миг он вновь стал человеческим существом. Он помахал ей и искренне улыбнулся в ответ. Он хотел быть ее другом Полом, проявить себя с лучшей стороны. Перестать быть нервным и озлобленным.

Что Райли подумает про Диану? Про него она подумает, что он плут, каких мало. Лет пять или даже три года тому назад она сказала бы ему это в лицо, но сейчас не станет. От этого было немного грустно.

Райли была в платье. До него это дошло не сразу. Немного мальчишеский вид, как всегда, но какая она хорошенькая в этом платье. Он вообще когда-нибудь видел ее в платье? Неужели Райли наконец-то входит в тот приземленный мир, где, передвигаясь ощупью, живут все прочие люди? Он и в самом деле не мог ее там представить.

Райли толкнула Алису в бок. Пол увидел это, и у него перехватило дыхание. Райли указала на Пола. Это значит, что Алиса должна обернуться и должна ему помахать. Что известно Райли? Пол собирался сердито взглянуть на Алису, но вместо этого поймал себя на том, что, успокоившись и разочаровавшись в себе, машет рукой в ответ. Необходимо было взять ситуацию под контроль, и он обнял Диану. Алиса посмотрела на Диану. В тот момент ему было наплевать на Иммануила Канта или на различие между внешним проявлением и вещью в себе. Он был рад, что у него есть Диана.

Райли стояла с курильщиками на террасе, снаружи помещения, где проходило торжество. Через окна и стеклянные двери были видны размытые очертания фигур людей. Словно заключенная в рамку картина за стеклом приобретала для нее больший смысл. Цветовые пятна и формы лучше воспринимались ее глазами. Лица большинства людей были неразличимы, а голоса и жесты сливались в общий разговор.

Из общей массы выделялся в основном Пол. Ей казалось, она поступила правильно, не сказав ему о своей болезни, пока не увидит. А потом вдруг она засомневалась. Она не представляла, что увидит его здесь, и была застигнута врасплох. А теперь расстроилась. Почему она не сказала ему раньше?

Что, если ему сказал кто-нибудь другой? Эта мысль выводила ее из себя. Это заставило бы ее считать себя жертвой, что вызвало бы у нее презрение. Семья Кули знала, как и многие другие. Родители посчитали бы, что знает и Пол. Она не привыкла к обману. Вслед за первой ложью идет другая. Не так ли она сюда попала?

С Полом Райли проявляла лучшую часть своего «я». С ним она провела самые счастливые часы. Если в сознании Пола она сможет остаться такой, как прежде, тогда сохранится ее истинное лицо, существующее, но крайней мере, в одном месте. Когда она бывала с ним, даже и теперь, то словно ощущала себя прежней.

И потом, была еще Алиса. Вначале Райли не собиралась связывать Алису и Пола какой-то тайной, но получилось у нее именно это. Может, все-таки собиралась. Может, на это она и надеялась. А иначе почему не устроила все, как надо?

Теперь они с Алисой вместе, снова живут одной семьей. Казалось, время движется вспять, и о будущем по большей части позабыли. Этого ли она хотела?

Она вспомнила то, как Пол смотрел на Алису в церкви. Она никогда ни на кого так не смотрела. И на нее, пожалуй, так не смотрели. За ней, конечно, бегали, но ее немногочисленные романтические приключения были краткими и несерьезными. Пускалась она в них в основном из любопытства или желания поскорей покончить с этим неприятным делом. Она никогда никого не любила так, как Пол любил ее сестру. Ревновала ли она? Ревновала Пола? Ревновала сестру? Она и впрямь не могла так думать о Поле.

— Это эффект кибуцу, — объяснила ей однажды Кэти Минц, подруга из NOLS, когда Райли рассказала о дружбе с Полом.

— Что это значит?

— Дети, растущие вместе в кибуцу, ведут себя, как братья и сестры. Они почти никогда не влюбляются друг в друга.

Райли понимала, что это не единственная причина, но, может, это помогало объяснить, почему Пол всегда держал Алису на расстоянии, резко ее порицал, игнорировал ее, когда ей особенно нужно было его внимание. Потому что знал, что однажды захочет ее любить.

Райли нестерпимо было думать, что Алиса с Полом ей сочувствуют. Повсюду вокруг и даже во сне ей мерещилась опасность быть замурованной в прошлом. Она боялась, что они окажутся на переломе жизни, где ей не найдется места, и будут сознательно держать ее в неведении. Именно с них начались всякие тайны.

Она увидела через граненое стекло голубовато-зеленый галстук Пола, и через минуту Пол уже стоял рядом с ней.

— Ты начала курить? — спросил он.

— Мне не нравится быть в помещении, где много народа. А теперь и здесь стало противно. Хорошо бы эти курильщики убрались отсюда.

— Я ни разу не видел тебя в платье.

— А я ни разу не видела тебя с девушкой.

— Да уж.

— Да уж.

Райли опустила глаза. Она должна ему сказать. Ей надо подумать о том, как правильно это сделать.

— Послушай, завтра по прогнозу снегопад весь день. Если так и будет, не хочешь ли днем взять напрокат беговые лыжи? Помнишь, как мы катались по Пятой авеню?

Она рассмеялась. Это была последняя зима в средней школе. Пол приехал домой из пансиона на рождественские каникулы. Она тогда пыталась съехать на лыжах с задней части автобуса, и ее чуть не расплющило.

— Что скажешь?

Лицо его было таким знакомым, таким дорогим.

Родители умрут. Ее сердце взорвется. Алиса ее убьет, если к тому времени она не умрет сама. Она не может ему сказать.

— Поедем, — сказала она.

Вся сжавшись, Алиса сидела за столом над своим овощным салатом. Слева от нее какой-то торговец осушал третью рюмку водки с тоником, иногда случайно лягая ее под столом. Даже болтовня с отцом, сидящим напротив, требовала от нее усилий. Она была настолько смущена и подавлена, что не могла встать и поговорить со знакомыми.

Как мог Пол прийти сюда с такой женщиной? Это так жестоко. Алису очень расстраивало, что он здесь с красивой, модно одетой женщиной, а на ней платье матери с золотым поясом и подплечиками. В комбинезоне для стрижки травы она выглядела бы лучше. Зачем она это сделала? Это все ее упрямство, комплекс вины и самоотрицание. Ничего хорошего она не заслуживает. Вот пусть и выглядит плохо, сама во всем виновата.

— Ты познакомилась с девушкой Пола? — обойдя стол и приблизившись к Алисе, спросила Рози Ньювэлл.

Алиса убеждала себя, что Рози не хотела показаться жестокой. Сама Рози уже много лет была влюблена в Пола.

— Нет еще, — ответила Алиса.

— Она бесподобна, правда?

— Угу, — хмуро согласилась Алиса.

Она обрадовалась, когда Рози пошла танцевать с торговцем. Пускай он лягнет ее пару раз.

Пол танцевал со своей восхитительной подругой под латиноамериканскую мелодию. Алисе хотелось, чтобы он оказался плохим танцором, но это было не так. Все сидящие за ее столом, включая ее родителей, пошли танцевать.

Алиса еще некоторое время просидела в одиночестве над салатом, жуя зеленые листья и размышляя над тем, какой из кусочков листа застрянет между ее двумя передними зубами.

Пол танцевал великолепно, глядя на Диану влюбленными глазами. Он не останавливался. Он позабыл обо всех, оставив их позади. Он это хорошо умел — ведь он практиковался много лет.

В следующий момент, словно опровергая мысли Алисы, Пол оторвался от своей великолепной партнерши и пригласил танцевать Райли. По его лицу Алиса догадалась, что Пол не имеет представления о случившемся с Райли. У Райли был довольный и счастливый вид, и Алиса почувствовала облегчение оттого, что еще хотя бы несколько минут тоже будет считать, что ничего не случилось.

Во время следующей песни Пол разбил пару отца с Джуди, чтобы с ней потанцевать. Это было несколько старомодно, но Джуди обожала такие вещи. Пол отбил Джуди в середине танца, и ее мать заверещала, притворно протестуя. Ладно, стало быть, он не забыл их всех. Он забыл только Алису.

Алиса увидела, что к ней направляется отец. Наверное, хочет пригласить ее танцевать из жалости. Но тогда ей придется встать и показать платье во всей его красе 1991 года. Нет. Она скорчила гримасу, прежде чем он успел ее пригласить.

— Не пытайся меня соблазнить, — пробормотала она, не разжимая губ, как это умеет делать Клинт Иствуд.

Алису мучил голод, но она не могла заставить себя есть. Она чувствовала себя несчастной.

Всю жизнь она владела только одной вещью. И хотя по временам она становилась бременем, но была также и величайшим даром. Любовь Пола. Это делало ее особенной. С самого начала эта любовь была связана с ее индивидуальностью. Теперь Алиса ее потеряла.

Как поется в песне, любовь — это роза, и срывать ее не следует. Что ж, она сорвала и осталась с пригоршней шипов. У Дианы есть роза. У Рози есть пьяный торговец. У Алисы есть подплечники и золотой пояс.

Приступая к шестому (седьмому?) бокалу вина, Пол знал, что совершит какую-нибудь глупость. Он жадно осушил бокал и, словно повинуясь программе, на время покинул прелестное общество своей прелестной возлюбленной. Он подошел к столу, за которым сидела Алиса.

— Хочешь потанцевать? — спросил он.

Она не хотела, это было заметно.

— Милое платье, — почти с вызовом сказал он.

Она встала. Он знал, как она ненавидит отступать. Она пошла за ним в танцевальный зал.

Ведя ее под относительно спокойную свинговую мелодию, он иногда касался ее. Щеки Алисы вспыхнули от смущения, что очень к ней шло.

— Как дела? — спросила она.

— Я продал дом, — сообщил он ей с несколько преувеличенным жаром.

До чего он дошел, если даже в состоянии ей это сказать?

«Будущего больше нет, Алиса. Нет надежды. Наши жизни больше не связаны. Формально все в прошлом». Он так напряженно всматривался в нее, желая увидеть, как она отреагирует, что эти мысленные фразы получились неубедительными.

Она кивнула.

— Я об этом слышала.

Вот как? Она слышала. Что бы ему сделать с этой свежей раной?

— Приятно, что я наконец разделался с домом.

Она кивнула.

Что он мог сказать? «Я собираюсь жениться. Я тебя никогда не любил. Напомни, как тебя зовут?» Поступая безрассудно, он в то же время стыдился себя самого.

Как хорошо было бы, если бы она потеряла самообладание. Если бы она повела себя по-ребячески, тогда ему не пришлось бы. Каким облегчением было бы, если бы она на него накричала или обвинила в чем-нибудь! Но она, разумеется, этого не сделала. Не делала никогда. В противном случае он вряд ли попал бы в такую запутанную ситуацию.

Ему так сильно хотелось вернуть ее любовь. Старые приемы больше не помогали. В сущности, не помогали никогда. Как можно перестать кого-то любить? Это одна из самых жестоких загадок мироздания. Чем больше стараешься, тем хуже получается.

Если не помогло даже платье, которое на ней было, то что поможет?

Зазвучала медленная мелодия. Ему бы отпустить ее, но, вместо этого он привлек ее к себе ближе. Вдыхая ее аромат, он льнул к ней, ненавидел ее и ненавидел себя. Теперь еще добавились муки оттого, что он успел познать ее всю. Он положил руку ей на поясницу, прижимая к себе сильней, чем следовало. Эта несчастная, достойная сожаления страсть к ней. Почему? Что в ней такого, без чего он не может обойтись?

Он увидел ее сияющие округлые глаза. Она смотрела ему через плечо, но все же он заметил у нее в глазах искорки.

Он отпустил ее и направился к своему столу — возбужденный, отчаявшийся и несчастный. Он все размышлял об этом вечере, об этой свадьбе. Зачем он пришел на это дурацкое мероприятие? Кого именно он намеревался помучить?

Глава семнадцатая

ТРЕВОЖНОЕ ОЖИДАНИЕ

Одно время врачи считали, что Райли придется делать операцию по восстановлению поврежденных лепестков митрального клапана. Все это длилось с момента, когда в середине ноября они узнали плохую новость, до конца месяца, когда появилась смутная надежда. Клапан аорты был поврежден почти в той же степени. Врачи полагали, что с аритмией поможет справиться беговая дорожка. Но даже и эта надежда ослабла, когда были обнаружены другие повреждения, как остаточные, так и прогрессирующие.

Каждый раз после посещения врача Райли говорила: «Кажется, все в порядке» — и исчезала на несколько часов. И каждый раз поздно вечером мама излагала Алисе всю историю, включая и свои страхи. Мать выстраивала в ряд все новые пузырьки с лекарствами: бета-блокаторы, антикоагулянты, антибиотики. И все это для девушки, питавшей отвращение к любым пилюлям.

Иногда Алисе казалось, что подопечная Джуди и ее сестра Райли — два разных человека.

— При каждом последующем осмотре врачи находят новые дефекты, — сказала Джуди в конце года. — Операция на том или ином клапане проблемы не решит.

Весь январь они, словно застыв, находились в состоянии тревожного ожидания. Райли регулярно ездила в центр трансплантации. Из-за ее возраста и прогрессирования болезни она была в самом начале списка. Как объяснил врач, при наличии подходящего донорского сердца все произойдет в течение нескольких часов, как только ее имя будет названо.

Райли выдали пейджер, который она все время должна была носить на поясе брюк. Лечащий врач сказал, что ожидание может продлиться несколько дней или несколько месяцев. И вот они ждали. Пока Райли ходила взад-вперед по квартире, Алиса и родители не сводили глаз с ее пейджера.

Однажды утром, когда Райли оставила пейджер на кухонном столе, все трое уставились на него, словно он вот-вот прыгнет им в руки.

— Это не сердце, — пошутила Райли.

Позже, когда Райли ушла и Алиса осталась сидеть на кухне одна, она стала замечать вещи, на которые обычно не обращала внимания, — вроде полочки для специй, сделанной Райли в деревообделочной мастерской, когда она училась в промежуточной школе. Она заметила ужасный горшочек, который смастерила из глиняных змей, покрыла глазурью, обожгла и принесла домой в третьем классе. Джуди по-прежнему держала в нем соль. Были еще два стелющихся плюща в горшках, стоящих рядышком на подоконнике и загораживающих тот тусклый свет, который просачивался из квадрата неба сверху от вентиляционной шахты. Несколько лет тому назад Алиса и Райли принесли эти растения домой с весенней ярмарки, а Джуди все это время ухаживала за ними. Любовь сквозила в вещах, на которые обычно забывали смотреть.

Последующие дни и недели были заполнены ожиданием. Отец приходил домой во время школьных перемен. Мать больше работала дома, чем в библиотеке. Время от времени она уезжала по поручениям. Прежние планы улетучились, а планы на будущее не составлялись. Уходя на вечер из дома, родители находили дурацкие предлоги позвонить домой.

Алиса боялась загадывать даже на день вперед. Как младенец, она жила настоящим, не позволяя мыслям разбегаться в стороны. Сменяя одно занятие на другое, она не задумывалась о механизме движения вперед.

«Мы все идем назад», — думала Алиса.

К концу января Алиса узнала, что речь не идет о нескольких днях ожидания. Оказалось, человек не может долгие месяцы находиться в режиме напряженного ожидания. Это противоречит человеческой природе.

— Я, пожалуй, не хочу чужое сердце, — сказала однажды Райли во время прогулки в парке.

Как только температура становилась выше плюс пяти градусов, они шли на прогулку.

— Раз оно окажется внутри, это будет твое сердце, — сказала Алиса.

Родные чересчур сильно ее опекали. Алису преследовали навязчивые образы надрывающегося сердца Райли, она представляла себе ужасные тромбы, с которыми вела борьбу. Близкие задавали слишком много вопросов по поводу назначений врача, приема соли и удерживания жидкости. Райли горела желанием от них отделаться.

— Где ты была? — небрежно спросила Алиса у Райли, которая только что вернулась домой ветреным вечером в феврале.

Алисе не хотелось признаваться, что она уже раз десять со времени обеда проверяла температуру воздуха.

— Я ездила в центр города увидеться с Полом.

Алиса чуть не подавилась.

— Я думала, ты осталась дома.

Райли взглянула на сестру.

— Ну, и как он там? Ты ему рассказала?

Голос Алисы прозвучал слишком громко.

Райли сняла с себя верхнюю одежду.

— С ним все хорошо. Мы отлично провели время, — сказала она, в свою очередь, тоже громко. — Знаешь, нет, я не сказала. Сейчас я чувствую себя хорошо. Гораздо приятней проводить время с людьми, которые не знают, что я больна.

— Большое спасибо.

— Правда, Ал. Я знаю, как ты за меня беспокоишься, но ты все-таки ужасная зануда.

Когда люди идут плавать, они оставляет на берегу множество вещей: одежду, всякие мелочи, косметику, накладные волосы, свой голос и зрение — по крайней мере, такие, к каким привыкли. «Под водой люди кажутся почти одинаковыми», — сказал как-то Райли инструктор по нырянию с аквалангом. Некоторые люди под водой теряют свою индивидуальность, но вот Райли обретала свое подлинное «я». Считается, что вода символизирует обновление, и, когда Райли плавала — словно уменьшившаяся в размере, одинокая и недосягаемая, то ощущала себя более значимой, чем была.

Разумеется, океан был для нее самым лучшим местом. Его она любила больше всего. Это было ни с чем не сравнимое чувство свободы и в то же время чувство общности со всеми другими местами и существами, которых касалась вода. Океан — это супер, но подойдет и бассейн с перегретой водой на верхнем этаже здания, что на 68-й Западной улице.

Райли оттолкнулась от стенки и после долгого скольжения под водой перешла на брасс. Между рывками и толчками она выбрала медленный ритм. Первую половину мили она чередовала вольный стиль с брассом, а вторую — вольный стиль с плаваньем на спине. Перед началом она обещала себе дойти до мили и остановиться. Вот что она могла себе позволить.

Повторяющиеся движения конечностей были чем-то вроде медитации, растяжение мышц — как наркотик. Она слышала собственное дыхание и даже сердце. Постепенно она перестала замечать немногих людей в бассейне, движение на площадке перед бассейном, гул города за стеклом.

Здесь вас не волнуют обыденные вещи. Можно избежать настойчивых потребностей внешнего мира. Даже предъявленные к себе самому требования, казалось, отступают и трансформируются под водой. Вы не слышите и не говорите. Уши наполнены, но повсюду тихо.

Круг за кругом Райли медленно наращивала темп, а ближе к концу снова замедлилась. Закончила она на шестьдесят четвертом круге.

Проблема с плаванием заключалась в том, что в конце концов приходилось выходить из воды. Надо было вытираться и одеваться. Надо было вновь становиться собой или, в ее случае, переставать быть собой. А потребности ждали, когда придет их черед.

На кухне бешено мигала лампочка автоответчика. Алиса, только что вернувшись из парка, почувствовала неладное. Она нажала кнопку скрюченными от холода пальцами.

«Это кабинет доктора Брейдена из центра трансплантации. Мы пытаемся найти Райли». Такими словами начиналось сообщение. Далее в нем излагались особые срочные инструкции по ответному звонку. Следующее сообщение было от той же обеспокоенной секретарши, а третье — лично от доктора Брейдена. Все они пришли за последние сорок минут.

Алиса запаниковала, что было вполне объяснимо. Она предвидела подобное паническое состояние и уже несколько раз впадала в него. Негнущимися пальцами набрала она номер пейджера Райли, а затем ее сотового. Ответа не было. Либо Райли мертва, либо просто проявляет беспечность.

Алиса ждала и тревожилась. Именно в эти два занятия она вкладывала свою энергию последние несколько месяцев, но нисколько в них не преуспела. Практика преимуществ не давала.

Она звонила снова, и снова, и снова. Райли ответила на шестой раз.

— Что случилось?

— Ты разговаривала с доктором Брейденом?

— Нет. А что?

Алиса слышала дыхание Райли.

— Посмотри на пейджер.

Последовала пауза.

— Я перезвоню, — сказала Райли.

Позже они встретились дома. Там уже были Джуди и Итан.

Райли раскачивалась на стуле, положив ногу в носке на кухонный стол.

— Ты уверена, что уже слишком поздно? — спросила Джуди.

У нее на шее набухли жилы.

— Уверена. Доктор Брейден уверен.

— Получил кто-то другой? — настойчиво продолжала Джуди.

— Да, — сказала Райли. — Сегодня вечером появился счастливый реципиент сердца.

— Но не мы, — заметила ее мать.

— Не я, — сказала Райли.

— Милая, почему ты не снимала трубку? — спросил Итан. Он вцепился в спинку пустого стула. — Не понимаю, что произошло.

Алиса забеспокоилась, что Райли слишком сильно наклоняется назад на стуле, и что стул опрокинется и рухнет на пол. До чего нелепо было бы, если, в придачу ко всему, Райли сломала бы себе шею.

— Объясни нам все, пожалуйста, — строго сказала Джуди. — Мы не зря установили здесь все эти устройства.

Райли со стуком опустилась на стуле на все четыре ножки.

— Я плавала, — вызывающе сказала она. — Вот что я делала.

Райли приободрилась. В последующие дни она запретила родным говорить о том списке. Им запрещалось также говорить о температуре наружного воздуха, потреблении соли и таблетках.

— Ей-богу, если будете продолжать, я перееду, — угрожала Райли.

Она перестала информировать кого-либо из близких о своих назначениях и запретила матери ездить с ней. Уходя из дома, она не говорила, куда идет.

Однажды утром, когда забытый пейджер лежал на кофейном столике, Райли накинулась на Джуди со словами:

— Да перестань глазеть на пейджер!

В один из вечеров на той же неделе Алиса нечаянно услышала разговор Райли с отцом.

— Не хочу превратиться в эту болезнь, — говорила ее сестра. — Чувствую, она может меня одолеть, и от меня ничего не останется.

Райли не сразу узнала сестру в тошнотворном свете флуоресцентных ламп аптеки. Дело было не только в неприятном освещении, но и в выражении Алисиного лица. Райли была поражена отрешенностью этого лица, на котором не осталось следов привычной теплоты и оживленности. Странно было видеть любимое существо, а самой оставаться невидимой, что в случае с Алисой бывало редко.

Райли стояла, скрытая пирамидой из антиперспирантов, и бросала рассеянные взгляды на стену из зубных щеток. За кассой сидела Алиса. Остальные три в ряду были без кассирш. Если покупателя не было, Алиса отрешенно смотрела в сторону секции шампуней. Но вот появилась сутулая женщина, пожелавшая купить лотерейный билет. Шаркая ногами, подошел какой-то мужчина и стал указывать на что-то, висящее за прилавком — может быть, батарейки.

Это помещение не имело никакого отношения к внешнему миру. Пожалуй, такими были ночные кошмары Райли. Никаких окон. Ряды дверей, не пропускающих воздух с улицы. Не то чтобы на 11-й авеню был такой уж свежий воздух. Вязкий желтоватый свет, бесконечно повторяющиеся мелодии. В «Дуэйн Рид» никто не показался бы красивым, но Райли никогда не видела сестру настолько малопривлекательной. Подчас трудно иметь красивую сестру, но Райли совершенно не радовало видеть, что она плохо выглядит.

Райли не хотелось оставаться, но уйти она тоже не могла. Она была в состоянии понять, что Алиса работает в парке за минимальную плату, но того, что работает здесь за какие угодно деньги, понять не могла. Не отсюда ли брались деньги на фитнес-центр?

«Что ты делаешь, Алиса?»

По вечерам Алиса уходила из дома, говоря, что встречается с друзьями. Родители находили в этом какое-то извращенное утешение. Хоть один член семьи должен жить полной жизнью. Что бы они подумали, увидев, куда ходит Алиса?

Предполагалось, что Алиса будет учиться в юридическом колледже, а не продавать лотерейные билеты. У всех членов семьи были свои роли. Алиса была выпускницей «Лиги плюща», с перспективой стать «белым воротничком». А вот на этой работе она деградировала.

Райли вспомнила тот день, когда Алиса получила письма из колледжей, в которые подала заявления о приеме. Всю ту зиму Райли провела в Джексон-хоул, в штате Вайоминг. Перед тем как отправиться на Файер-Айленд и подготовить дом к лету, она весной приехала домой на несколько недель. Родители с радостным возбуждением наблюдали, как Алиса вскрывает конверты, надеясь узнать, что ее приняли в шесть из восьми мест, включая Дартмут, куда она в конечном итоге поступила. В тот вечер родители устроили им праздничный ужин в «Лунном паласе» на Бродвее. Райли радовалась за Алису. По крайней мере, так ей хотелось. Но в последний момент Райли удрала с ужина, объяснив, что у нее дела. Милю за милей бегала она в темноте вокруг водохранилища в Центральном парке. Вспоминая об этом, она испытывала угрызения совести. Ведь она не собиралась испортить Алисе этот знаменательный вечер.

На Алису невозможно было долго сердиться. «Я была бы счастлива попасть в один из колледжей», — сказала она тогда. Если бы могла, она бы поделилась своим богатством.

Райли вспомнила день тремя годами раньше, тоже в апреле, когда письма пришли для нее. Она втайне от всех вскрыла конверты в своей комнате, так же как втайне составляла заявления. В этих немногословных письмах все ответы были «нет», и ей захотелось сказать: «Хочу заняться программой инструкторов в NOLS. Я этого всегда хотела». Наверное, так оно и было.

«Я выбираю это, — хотелось ей сказать. — Выбор всегда за мной».

Онемевшими пальцами в толстых садовых перчатках Алиса чистила клумбы вдоль дорожки для верховой езды. Это было ее новое задание на фоне нового ландшафта, что вполне устраивало Алису. Прежний ландшафт на долгое время отвлек ее от тревог. Возможно, со временем этот тоже поможет.

Работы в парке было немного, но и работников совсем мало. Всем нравилось работать в парке весной и летом. К февралю желающих в основном не оставалось, да и материальный стимул был невелик. В феврале Алиса проводила здесь много времени в одиночестве. Воздух был таким холодным, что течение мыслей почти замирало. Это ее устраивало.

Алиса увидела, как мимо нее протопала лошадь. Она никогда не ездила верхом. Она видела людей с собаками. У людей был замерзший вид, а у собак — счастливый. Она заметила крошечную собачонку, несущую в зубах большого потрепанного плюшевого медведя. Хотя она не любила маленьких собак, но подумала, какие они симпатичные, когда тащат в зубах предметы больше себя.

Она увидела, как вдали гибкими грациозными шагами пробежала бегунья. Бегунья напомнила ей Райли. Шаг был очень знакомым, но такой она уже давно не видела. Она представила себе, как Райли бегает по берегу океана, бегает по деревянным настилам, бегает по 97-й улице. Трудно было представить, как она ходит шагом. Райли, бывало, пробегала две мили за то же время, что Алиса — одну.

Вдруг Алиса замерла. Стряхнув с рук крупные комья холодной земли, она вышла на тропинку. В груди неровно билось сердце. Она увидела, как впереди, приближаясь к повороту, движется та самая бегунья на ногах, казалось, созданных для бега. Алиса была еще достаточно близко к ней, чтобы крикнуть и быть услышанной, но она сдержалась. Она просто смотрела, и ее заполняло непостижимое чувство.

Если Райли хочет бегать, Алисе ее не остановить. Все, что она может, это смотреть. Она так и сделала. Смотрела и вспоминала, и от этого перед глазами появлялось удивительно прекрасное зрелище.

В тот вечер Райли чувствовала себя неважно. Она никому об этом не говорила, но все и так догадывались, а Алиса знала причину. Джуди хотела вызвать врача, но Райли сказала «нет».

— Я уже совершеннолетняя, — сказала Райли, прекратив таким образом все уговоры.

Позже Алиса пришла в комнатушку Райли и села к ней на кровать. Она стала рассматривать те немногие вещи, что остались здесь со времени, предшествующего их первому отъезду из дома: фотографию, на которой Алиса с Райли стоят в обнимку на вершине покрытой снегом горки в Центральном парке: старый снимок Райли и Пола с висящим на крючке громадным тунцом на борту катера в Большой Южной бухте.

— Сегодня я перешла работать ближе к дорожке для верховой езды, — сказала Алиса.

Она взглянула на Райли, а Райли взглянула на нее, и обе они поняли, что стоит за этой фразой.

Лицо Райли поскучнело, и Алиса попыталась придумать наилучший способ решения этого вопроса. Ей хотелось найти подходящий путь для выражения своей озабоченности, а также и любви. А потом ей пришло в голову, что подходящего пути нет, потому что эти две вещи несовместимы. Ее спокойствие и спокойствие Райли необязательно означают одно и то же. Она стала догадываться, что у нее и у Райли, возможно, совершенно разные цели. Иногда, для того чтобы стать ближе, надо пройти через размолвку.

— Мне там нравится, — сказала наконец Алиса. — Все эти собаки и лошади.

Прошло несколько минут, и только тогда Райли поняла, что Алиса больше ничего не собирается говорить.

Вечер подходил к концу. Лицо Райли смягчилось, приняв прежнее милое выражение. Пока Алиса перелистывала «Нью-Йоркер», лежа на складной кровати Райли, та уснула, скрестив свою ногу с ногой Алисы.

Прошло не меньше минуты, прежде чем Пол узнал лицо Итана в вестибюле здания философского факультета на Мерсер-стрит. Первым его побуждением была радость, но потом он что-то заподозрил.

— Что вы здесь делаете? — спросил он.

— Надеялся с тобой пересечься, — сказал Итан.

Полу он показался сильно постаревшим. Может быть, потому что встретил его зимой. Итан был летним человеком.

— Это что-то вроде наблюдения полиции? Давно вы уже здесь?

Итан взглянул на часы.

— Двадцать минут. Райли сказала мне, что у тебя в этом здании семинар.

— Могли бы просто позвонить на мой сотовый, — чувствуя себя несколько лицемерным, заметил Пол.

— Мог бы.

Набросив на себя куртку, Пол вышел из двери, а Итан пошел следом.

— Что ты изучаешь? — спросил Итан.

— Философию.

Итан был терпелив. Ему часто приходилось смиряться с неприятием, и он хорошо в этом преуспел.

— Я это знаю. Какого рода философию?

Пол на ходу обернулся, чтобы взглянуть на него.

— Этику.

Итан кивнул.

— И философию политики, — невнятно добавил Пол.

Он вспомнил, как Итан пытался принять участие в его образовании. Именно Итан научил его читать летом между вторым и третьим классом, когда его собирались исключить из школы. Очень дождливым летом, после четвертого класса, Итан прочитал ему и Райли трилогию «Властелин колец» целиком. Пол в этом не признался бы, но ему нравилось лежать на диване с Райли «валетом», когда Итан, сидя в большом и мягком коричневом кресле, читал на разные голоса. Иногда Пол думал, что Итан мог бы стать актером.

Они, бывало, слушали шум дождя и ветра, примешивающийся к шуму океана. Иногда с ними рядом сворачивалась клубком и Алиса. Пол почти осязаемо чувствовал, как ее локти упираются в него, когда она втискивалась между ним и задней спинкой дивана. Он всегда жаловался, но ему это все-таки нравилось. В страшных местах книги Алиса обычно убегала, а Пол дразнил ее за это.

В то время Пол думал, что Итан его любит, но позже изменил свое мнение. Итан интересовался не им. То лето после четвертого класса было самым счастливым, но окончилось так плохо.

— Тебе нравится? — спросил Итан.

— Конечно.

— Собираешься защищать докторскую диссертацию по философии?

— Да, планирую, — ответил Пол.

Примерно в середине работы над диссертацией Итан оставил попытки получить степень доктора философских наук по американской истории. Однажды Пол услышал, как на ежегодном пикнике на берегу залива Итан называет академическую карьеру ВКД, что означало «все, кроме диссертации». Казалось, это подходит Итану: в голове множество планов, но, в конечном итоге, ни к чему не пригодных.

Они прошли под триумфальной аркой через парк на площади Вашингтона. Пол задавался вопросом, долго ли Итан еще будет с ним. Он недооценивал целеустремленность Итана.

— Ты давно не видел девочек?

Пол ускорил шаги. Знает ли что-нибудь Итан? Эта мысль раньше не приходила ему в голову, но сейчас он разволновался.

— Я видел Райли около недели тому назад, — небрежно произнес он.

Он не хотел, чтобы Итан узнал про него с Алисой.

— Как она тебе показалась?

Пол почти его не слушал. Он резко свернул на 8-ю улицу.

— Послушайте, мне надо в одно место, и я уже опаздываю. Если вас что-то интересует, позвоните мне, ладно?

Пол оставил Итана на Пятой авеню и торопливыми размашистыми шагами направился в сторону Вестсайда, сам не зная зачем. Увидев, что Итан не пытается последовать за ним, Пол с облегчением вздохнул.

Только позже Пол понял, что из-за своей раздражительности и эгоизма позабыл спросить у Итана, зачем тот пришел.

Глава восемнадцатая

ПРОРЕХА В СЕТИ

В начале марта Алиса переместилась к месту нового задания, состоящего в уборке Старой игровой площадки. Она располагалась в Ист-Сайде, на 84-й улице, как раз к северу от музея Метрополитен. Это была одна из самых больших детских площадок Нью-Йорка, и Алиса хорошо ее помнила. Когда родители водили их в музей, Райли обычно не слушалась, и в качестве награды ей всегда обещали посещение этой площадки после музея.

Работа Алисы включала, помимо прочего, также уборку туалетов, о чем она матери не говорила. Она знала, что, скажи она об этом, немедленно раздались бы душераздирающие сетования по поводу дорогостоящей степени бакалавра гуманитарных наук. Она была рада, что получила эту работу в марте, а не в августе. В августе здесь стало бы сильно вонять. В августе смердел весь город, вот почему люди, которые могли себе это позволить, пусть даже на последние деньги, уезжали на побережье.

Алиса работала на площадке третий день, когда появилась Райли. Было холодно и неуютно, и Алиса обрадовалась, увидев сестру.

— Что ты здесь делаешь? — спросила Алиса спокойным тоном.

Лицо Райли было оживленным и не предвещало дурных новостей.

— Я представила тебя здесь и не смогла устоять, — сказала Райли.

Пока Алиса сметала прошлогодние листья, Райли раскачивалась на «тарзанке», то и дело что-то выкрикивая.

Площадка была почти пустой. Из-за холодной погоды, подумала Алиса, и потому, что в школах шли занятия.

После того как Райли слезла с «тарзанки», она взобралась на вершину ступенчатой пирамиды, потом спустилась и села на песок, а Алиса в это время разравнивала песок граблями.

— Мне нравится песок на этой площадке, — заметила Райли.

Здесь была не просто песочница, а большие озера из песка, расположенные под многими из аттракционов. Алиса вспомнила, что, прежде чем сесть в автобус и поехать домой, мама заставляла их снять обувь и вытряхнуть ее.

Немного погодя Райли тоже принялась разравнивать песок. Но не садовым орудием, а пальцами.

— Эй, посмотри, — сказала она, подняв осколок стекла.

Алиса забрала у нее осколок и положила в мешок с мусором.

— Хорошо, что ты его нашла.

Райли работала старательно, каждый раз с удовлетворением извлекая из песка потенциально опасный предмет.

Незадолго до обеденного перерыва появилась миссис Боксер, начальница Алисы. Она увидела, как Райли помогает разравнивать песок, и лицо ее приняло подозрительное выражение.

— Я не плачу двоим, — сказала она.

— Хорошо, — вежливо произнесла Райли.

— Мы знаем, — подхватила Алиса.

На следующей неделе погода резко изменилась. Алиса знала, что это, скорее всего, пустые обещания, или, во всяком случае, преждевременные. Но, тем не менее, на коже у нее, казалось, появились миллионы новых пор, и все они открылись навстречу теплу и солнечному свету. Солнечные лучи, падающие на лицо, едва не заставили ее расплакаться. Она была рада, что площадка пуста и что в тот день Райли не пришла.

Она легла навзничь на песок, чувствуя, как у нее словно расплавляются кости, а мышцы, бывшие в напряжении последние несколько месяцев, превращаются в воду. Непонятно было, сможет ли она возобновить работу граблями или даже добраться домой.

Через все эти миллионы открытых пор входил солнечный свет, а также разные ощущения. Входил и выходил. Она стала похожа на губку.

Воздух пах воздухом взморья. Солнце пахло солнцем. Туалет в нескольких десятках метрах отсюда пах туалетом. Она слышала чуть поодаль от себя рев машин и автобусов, нарушающий гармонию неба над головой и песка под ногами.

Она думала о Поле и о том, как, обнимая его в первый раз, ощутила песок на его спине. Она думала о Райли, об отслаивающемся линолеуме, сэндвичах с яйцом, умывальнике для ног, который работал, и о душе, который не работал. Она думала о своих потерях. Боль то усиливалась, то затихала. На нее нашла апатия.

Очень глупо получилось, когда на нее упала тень миссис Боксер. Начальница стала спрашивать, что делает Алиса. Алиса тотчас же села.

— Просто прилегла на минутку, — сказала она, вытирая глаза и нос тыльной стороной ладони.

Вернувшись домой, Алиса увидела Райли, которая читала на диване книгу.

— Что читаешь?

Райли повернула к Алисе обложку, на которой была изображена женщина с ярко-рыжими волосами, в платье с глубоким декольте. Ее обнимал длинноволосый головорез. Алиса рассмеялась. «Анна и пират», — прочитала она.

— Интересная?

— Довольно глупая, — сказала Райли. — Но занятная.

Алиса не могла припомнить другого случая, чтобы Райли по собственной инициативе читала книгу.

Алиса села в угол дивана. Она чувствовала, что на коже у нее остался солнечный свет.

— Сегодня было так красиво. Уже немного чувствуется лето.

Райли кивнула. У нее был усталый вид.

— Я ходила на прогулку, но раньше.

Алиса сидела скрестив ноги, а Райли положила ступни ей на колени и продолжала читать. Было хорошо. В квартире было в кои-то веки тихо — ни сирен «Скорой помощи», ни шумных грузовиков на Амстердам-авеню.

Немного погодя Райли отложила книгу и подвинулась, чтобы дать Алисе побольше места. Алиса растянулась на диване, головой в противоположную от Райли сторону, и, таким образом, пальцы ее ног оказались около подбородка Райли, а ступни Райли — на животе Алисы. Давно забытое, знакомое чувство.

— Можно, я тебе кое-что расскажу?

— Давай.

— Это про папу.

Алиса кивнула.

— Помнишь, когда он много лет назад изменял маме, ты спрашивала, не знаю ли я, кто эта женщина?

Алиса снова кивнула. Участилось биение ее сердца.

— Я знала.

— Правда?

— Да.

— Так кто это был?

— Это была Лия.

Слово прозвучало. Оно проникло в ее уши, а в сознание не до конца.

— Мать Пола?

— Да.

— У папы был роман с Лией? — Эти слова все еще не доходили до ее сознания. Она никак не могла этого уразуметь. — С матерью Пола?

— Да.

— Да не могла это быть она. Папа часто говорил, что она всех достает.

Райли медленно выпустила воздух.

— Поверь мне на слово, Ал.

— Откуда ты знаешь?

Райли в задумчивости опустила голову.

— Потому что я их видела.

Будь Райли здоровой, Алиса пихнула бы ее в бок.

— Ты видела их… вместе?

— Вместе, как могут быть мужчина с женщиной, — ответила Райли.

У нее был серьезный вид, но в качестве иллюстрации она показала обложку своей книги.

— О нет.

Имя Лия в конце концов дошло до ее сознания, но маячило там и никак не могло раствориться или усвоиться.

— Мы с Полом оба видели. — Райли натянула на подбородок воротник рубашки. — Мы тогда были в бухте, ловили рыбу сетью. Помнишь ту старую сеть с зеленой ручкой?

Алиса кивнула. Она прекрасно ее помнила.

— Помнишь, в ней была прореха? У Пола возникла идея, что можно залатать ее с помощью лака для ногтей. Он сказал, у его мамы есть лак для ногтей, так что мы бегом припустили к его дому и поднялись наверх, чтобы взять лак из ванной.

Алиса снова кивнула, на этот раз медленно.

— Вы, конечно, не постучали.

— Нет.

— О нет. — Какой-то своей частью Алиса хотела знать, насколько все было ужасно. Но по выражению лица Райли поняла, что спрашивать не надо. — Что сделал Пол?

Она не стала бы спрашивать, что делали отец или Лия.

— Он схватил меня за руку, и мы убежали. Помню, меня мутило, и кружилась голова. Мы стояли посередине Главной аллеи и не знали, что делать.

— Так что же вы сделали?

— Я пошла домой. Он пошел куда-то еще. Не знаю, куда он пошел, но домой-то идти он не мог, верно? Мы три дня не виделись и не разговаривали.

— Мне кажется, я помню те дни.

— А на четвертый день он, как обычно, пришел есть хлопья, и на этом все кончилось.

— В каком смысле все кончилось?

— Я хочу сказать, для нас. Мы никогда об этом больше не говорили.

— Никогда об этом не говорили?

— Нет. — Райли пожала плечами. — Ну, не напрямик. Просто не могли.

— Господи.

— Папа пытался со мной об этом говорить, но я отказалась.

Алиса кивнула.

— Он заставил меня в начале пятого класса пойти к школьному психологу.

— Я это помню.

— Я и с мамой об этом не хотела разговаривать. Можешь не верить — но я ни с кем об этом не говорила.

Алиса была ошеломлена, и ей стало немного противно. Она пожалела, что у нее миллион пор, а не одна или вообще нисколько. Она подумала, не спросить ли Райли, почему та заговорила об этом именно сегодня и не сыграло ли тут свою роль ее наполовину работающее сердце, но засомневалась, хочет ли узнать ответ.

Она робко взглянула на сестру.

— Тебе ничего больше не надо мне рассказать?

Подумав, Райли покачала головой.

— А ты ничем не хочешь со мной поделиться?

Алиса радовалась, когда к ней на детскую площадку приходила сестра, однако визиты становились слишком уж частыми. Увидев Райли под светом флуоресцентных ламп в «Дуэйн Рид», она тем более не обрадовалась.

— Какое тебе дело до моей работы? — спросила Алиса.

Она занималась тем, что растравляла себя, думая о Лии, об отце и обо всех связанных с этим вещах, делающих прошлое не таким уж приятным местом, где хотелось бы надолго задержаться.

— Я за тобой слежу, — уныло сказала Райли.

— Серьезно, что ты здесь делаешь?

— Я пошла за тобой следом. Нашла твою форменную одежду — знала, что она не папина и не мамина.

— Ты настоящая ищейка.

Райли осмотрелась по сторонам.

— Ал, ты меня огорчаешь.

Алиса нажала несколько кнопок на кассовом аппарате.

— Зачем ты здесь? — упорствовала Райли. — Чем ты занимаешься на этой работе?

— Ты говоришь как мама.

— Ты думаешь, что делаешь это ради меня?

Алиса покачала головой.

— Потому что, если ради меня, тебе следует остановиться.

Алиса рассматривала ноготь большого пальца.

— Тебе надо найти хорошую работу. Настоящую работу. Ты в состоянии заняться более интересным делом. Ты же у нас умница.

Алиса расплакалась, вытираясь рукавами халата. Маслянистая грубая материя не поглощала влагу от слез. Ей нечего было ответить.

Алиса думала, она знает, что именно здесь делает, но теперь поняла, что не знает. Она полагала, что знает, какая вина ее мучит, но были еще и другие.

Если бы могла, она отдала бы Райли все свои дарования. Ну а если бы не могла, то во благо каждой из них притворилась бы, что их у нее нет.

К прилавку подошла женщина лет семидесяти, в зеленом свитере, с упаковкой зубных щеток.

— Вы открыты?

— Да, — сказала Райли.

Она зашла за прилавок и отодвинула в сторону плачущую Алису. Потом взяла упаковку зубных щеток.

— С вас восемь девяносто девять, — сказала она.

— Вы здесь работаете? — спросила женщина.

— Иногда, — ответила Райли.

Она имела общее представление о том, как работать на кассе.

Женщина протянула ей десятку, а Райли отсчитала сдачу из ящика.

— Спасибо, — сказала Райли, отдавая ей чек. — До свидания.

Теперь уже Алиса смотрела на сестру. Она все еще плакала, но ее это немного отвлекло.

— Когда-нибудь найду себе хорошую работу, — сказала Алиса, вытирая нос.

— Чего же ты ждешь? — спросила Райли.

Алиса пожала плечами.

Знакомый маршрут в метро занял много времени. В детстве Райли словно несло на крыльях восторга. Ей были неведомы тревоги. Она доверяла своему сердцу. Тогда ноги не болели, как сейчас.

С тех пор, как она запретила родителям говорить ей о своих опасениях, у нее появилось больше времени для себя. Она приложила руку к груди, как теперь привыкла иногда делать.

У входа в аквариум она купила билет и прошла через турникет. Кассирша предложила ей карту, но Райли вежливо отказалась. В этом месте она хорошо знала маршрут. Сначала она спустилась в широкий полутемный коридор, ведущий к подводной смотровой площадке, чтобы посмотреть на дельфинов.

Поначалу дельфинов видно не было, но потом появился один. Райли подумала, что это самка Марни, хотя ее некогда толстая лоснящаяся шкура казалась рубцеватой и истонченной. Она тоже стареет. При взгляде на нее Райли стало больно.

По непонятной причине Райли была не в состоянии вызвать в воображении приметы естественной среды обитания. Она видела стоки, механизмы, вмятины и пятна на пластике. У воды был тусклый желтоватый оттенок. Невозможно было, глядя на все это, представить себе настоящее море.

Она медленно прошла мимо бассейнов и павильонов. Было утро вторника, и аквариум был почти пуст, если не считать группу школьников с несчастными лицами. Райли подумала, что они из седьмого или восьмого класса. Она наблюдала за агрессивными чайками, которые, кружась и пронзительно крича, подбирали с асфальта зернышки попкорна. Помимо Райли они были единственными посетителями этого места.

Обычно Райли обращала внимание на крупных животных с большими мордами и ластами, но в тот день добродетельные выдры и моржи с глазами навыкате выглядели трагически-сдержанными и неприкаянными. Неужели для них имело значение, что никто не хочет на них смотреть? Она долго рассматривала бассейны поменьше, где копошилось множество ползающих и плавающих существ и где можно было получить представление о целой экосистеме. Эти маленькие существа были сами по себе; они совсем не обращали на вас внимания, и от этого им было только лучше.

Она привыкла с пренебрежением относиться к витринам с материалами о морских обитателях. Но сегодня она рассмотрела их более внимательно и нашла много нового. Еще она читала плакаты.

Пока она поднималась по ступеням на старый дельфиний стадион, у нее устали ноги и немного закружилась голова. Площадка перед бассейном была обнесена канатом еще с тех времен, когда здесь устраивались шоу.

Одинокий рабочий чистил стенки бассейна губкой на длинной ручке. Райли вдыхала запахи прогорклой сельди и стоячей воды — настолько густые, что было не продохнуть. Она высматривала знакомую серую спину Марни, но Марни предпочитала оставаться под водой.

— Что случилось с Турком? — окликнула Райли через бассейн человека со щеткой.

Мужчина поднял глаза.

— Он умер в прошлом году. Мы скоро ожидаем новую пару.

Райли кивнула. Она слонялась по площадке, думая о том, что это может означать для Марни. Хорошо бы, Марни на одну-две минуты показалась на поверхности и пронеслась на спине, как она это умела. Это было бы таким утешением.

Райли не спеша вышла из аквариума и оказалась на превосходном пляже Кони-Айленда. Она не стала снимать кроссовки, но отдалась на волю песка. Весенний ветер пробрался под ее куртку и шапку. Песок, море и небо ложились на палитру мира тремя горизонтальными полосами чистого, всеохватного, незамутненного цвета.

Искушенным взглядом смотрела она на воду. К Турку она испытывала смешанные чувства — печаль от потери и радость за него, что обрел свободу. Марни ей было просто жаль.

Пол удивился, что Райли хочет встретиться с ним в кафе. Кофе она не любила и никогда не изъявляла желания заниматься чем-то в помещении. Когда она появилась, то показалась ему усталой и маленькой.

— Что случилось? — спросил он.

— Подожди, — отозвалась она.

Она пошла к стойке и вернулась с двумя чашками горячего шоколада. Одну она вручила ему, несмотря на то, что перед ним уже стояла чашка кофе.

Странно было видеть ее в этой обстановке — ее, разгуливающую среди незнакомых людей и отсчитывающую деньги. Создавалось такое впечатление, что ее вырезали из другого фильма и вставили в эту сцену — притом как-то бестолково, без использования новейших технологий.

— Все в порядке? — спросил он.

— Ну… об этом я и хотела с тобой поговорить.

Пол почувствовал холодок внизу живота, который, расползаясь вверх, вызывал нарастающее беспокойство. Положив руки на бедра, он уперся напряженными ступнями в пол.

— Надо было сказать тебе еще несколько месяцев тому назад, но у меня не было настроения. — Она пыталась размещать в горячем шоколаде сбитые сливки. — Алиса порывалась рассказать тебе, но я ей не разрешала.

Он кивнул.

— Понятно.

Это было сродни тому, когда вас заставляют смотреть на что-то такое, чего вам видеть явно не хочется.

— У меня нет желания рассказывать тебе все и нет желания отвечать на вопросы.

Он снова кивнул. Тревога теперь была разлита повсюду.

— У меня был ревмокардит, возможно, дважды. В первый раз я была совсем маленькой. Во второй раз случилось прошлым летом, и это было гораздо серьезней.

Он отхлебнул кофе. Потом отхлебнул горячего шоколада.

— Возможно, основная проблема с сердцем в чем-то другом. Во всяком случае, стало намного хуже.

Он кивнул. Обычные выражения сочувствия были не в большой чести у Райли. У нее был какой-то нетерпеливый вид.

— Так что мое сердце теперь настоящая развалюха. В этом все дело. Вероятно, мне понадобится новое.

Больше скрывать изумление он не мог.

— Новое.

— Новое сердце.

— Что?

— Есть такая идея.

— Что?

— Послушай, Пол. Моя семья совершенно сломлена. Алиса — тоже. Ты нравишься мне сильным, так что сделай одолжение. Это действительно мне поможет.

Он кивнул. Ему вдруг ужасно захотелось спрятаться в таком месте, где можно не бояться быть слабым. Но сейчас сделать этого он не мог.

— Спасибо. — Он заметил, что лицо ее пошло красными пятнами, а глаза засияли. — Ты всегда был моим лучшим другом, — сказала она. — И всегда понимал меня лучше других.

Он зажал рот ладонью, потому что нельзя было допустить, чтобы она увидела выражение его лица.

— И ты тоже — мой лучший друг, — пробормотал он наконец.

Примерно с минуту она рассказывала что-то про Кони-Айленд, но он был не в состоянии слушать. Вместо этого он смотрел на маленький шрам, пересекающий ее бровь, судорожно выискивая мысль, которая могла бы принести облегчение. Его душило отчаяние. Ему казалось, он сейчас умрет.

Его всегда преследовало первое мимолетное впечатление от ее хрупкости. В памяти остался один очень болезненный образ: десятилетняя Райли, моргая, в удивлении смотрит на него, а от брови по щеке бежит струйка крови. Да, он пытался сделать ей больно, но не верил, что способен на это. Для него она не была обыкновенным человеческим существом. Ей нельзя было сделать больно. Он хотел выкрикнуть ей эти слова, и что виновата она сама. Он злился на нее за это. Ему было ее не жаль.

Они встали, чтобы уйти. Она сказала, ей куда-то надо. Ошеломленный, он пошел за ней следом, не желая выходить в мир с осознанием того, что ему стало известно. Ему не хотелось ее отпускать, чтобы не остаться одному и не потерпеть крушение.

— Ты думаешь попробовать получить новое? — спросил он напряженным голосом, который сам с трудом узнал.

— Я не уверена, что хочу новое.

«Что? Что это значит? Что произойдет, если ты не захочешь?» Он шел за ней по улице, терзаемый вопросами, которые, как он знал, она не хотела от него слышать. Она спустилась на несколько ступеней во вход метро.

— Увидимся, — сказала она.

Она желала удостовериться в его слабости почти так же сильно, как он — в ее.

— Когда это случилось? — спросил он.

Голос у него прерывался, и ему было стыдно себя самого. Потом он на минуту задумался.

— Что?

— Неважно, — бросил он вслед ее удаляющейся спине.

Он догадался, что и так знает.

Позже, в тот же вечер, Пол позвонил в их квартиру. Когда ему ответил Итан, он почувствовал облегчение.

— Это Пол, — сказал он.

Он сидел за письменным столом, выковыривая кусочек красного воска, который давным-давно к нему прилип. Сколько он ни пытался, воск никак не отставал.

— Привет, Пол, — сказал Итан бодрым тоном, стараясь скрыть крайнюю усталость в голосе. — С кем ты хочешь говорить?

— С вами.

Итан несколько мгновений молчал.

— Хорошо.

— Я хотел сказать, что мне очень жаль.

Итан помолчал еще немного. С обеих сторон было много такого, о чем можно было бы пожалеть.

— Когда пару недель назад вы пришли меня повидать, я не стал вас слушать.

— Ты спешил. Ничего страшного, — сказал Итан. — Как ты говорил, надо было мне позвонить.

— Нет. Я должен был дать вам возможность высказаться.

Итан вздохнул.

— Что ж. Считай, что я тебя простил.

Итан всегда был с ним слишком уступчивым. Он полагал, что, если будет дружелюбным, если будет прощать Полу его промахи, то Пол, чувствуя свою вину, не станет его ненавидеть. Он думал, что, бесконечно прощая, он заставит Пола простить самого себя.

— Я этого не заслуживаю, — сказал Пол. — Понимаете, когда я вас увидел, то подумал, вы пришли мне что-то предложить. Игру Mets, билет на концерт или что-то типа того, что вы обычно предлагали. Теперь я понимаю, вы могли прийти, чтобы меня о чем-то попросить. Хотел бы я дать вам то, что вам необходимо.

Казалось, Итан на секунду положил трубку. Когда он снова заговорил, его голос прозвучал несколько приглушенно.

— Спасибо, Пол. Очень признателен.

Глава девятнадцатая

ПЕЧЬ И ОГОНЬ

Когда к первому мая наконец-то потеплело, Пол вернулся в дом на Файер-Айленд. За четыре дня он прослушал более сотни альбомов. Он крутился во вращающемся кресле. Сидел на ковре. Много размышлял о Райли.

Он аккуратно запаковал для себя в коробку сорок два альбома — в основном те, что пробуждали воспоминания, вроде Джонни Митчелл[12], «Йана и Сильвии»[13], «Godspell»[14]. Он увидел обложку альбома Джонни Митчелл, на которой она изображена голой со спины. Он вспомнил, как пялился на нее в детстве. Он разыскал альбом песен дельфинов и китов и отложил его для Райли. Остальные он разложил по коробкам. Может быть, продаст их через Интернет на сайте «eBay» или кому-нибудь отдаст. Ему не хотелось больше возиться с вещами из музея Робби.

Пол выбросил семь мешков всякого хлама. Это принесло ему большое удовлетворение. Чем больше времени он проводил с вещами отца, тем менее далекими и менее ценными они становились. Он наловчился их выбрасывать. Все это напоминало ту фазу в отношениях людей, когда в присутствии другого человека вам становится настолько комфортно, что вы вполне можете вместе бездельничать. Было немного совестно прийти к такой ситуации с вещами отца, а не с самим отцом, но так получилось. Отца он потерял уже давно, вкусив от этого всю возможную горечь.

Эта вещь не переставала его удивлять. Он представлял себе, что большое горе питается каждым лучом света или порцией воздуха. На самом деле его горечь была сродни ботулизму. Для разрастания ей требовалась темная анаэробная среда.

Он поставил на проигрыватель саундтрек из фильма «Волосы». И вспомнил, как мама танцевала под мелодию «Впусти солнечный свет». Так это было одновременно радостно и грустно, что он сел и рассмеялся. Впусти солнечный све-е-т.

Как может человек так сильно измениться? Этот дом был некогда неприбранным и грязным. Гремела музыка, приходили и уходили друзья. Без сомнения, употреблялись наркотики. Вместо обеденного стола был стол для пинг-понга. Иногда они обедали за этим столом. Теперь здесь покрытое лаком красное дерево, три полки с фарфором, встроенные шкафы, заполненные бельем и настоящим серебром. Когда он вспоминал прежние волосы матери, то никак не мог их представить на ее теперешней голове. Они словно стали бесплотными. Они принадлежали прошлому.

Отец принадлежал тому времени и исчез вместе с ним. Некоторые люди вроде Лии легко меняются. Другие, как его отец, нет.

Хотя он родился слишком поздно, Пол с теплотой относился к прежним дням. Отчасти в этом была заслуга Итана, который многое ему рассказывал — в те времена, когда Пол привык его слушать.

Пол просмотрел фотографии и оставил почти все. На ранних снимках были университетские ралли и антивоенные акции. У отца, казалось, рубашка всегда была выпущена поверх брюк, длинные волосы доходили до пупа, и он обычно свисал с указательного столба или рычал прямо в камеру. С того времени, когда он попал в тюрьму, остались две вырезки из газет и фото для полиции — чтобы акцентировать этот момент. На фото он выглядел важным, как выпускник университета. Зато снимков с церемонии вручения дипломов не было. Его выгнали из университета задолго до окончания.

Некоторое время Робби жил в округе Колумбия. Он участвовал в выборной президентской кампании Джорджа Макговерна, ставшей одним из впечатляющих провалов. Ходили слухи, что три зимних месяца он жил в своем автомобиле и что его арестовали, когда он, развалившись на капоте автомобиля, покуривал травку. Сохранилась его фотография, на которой он носит рубашку-штендер перед Белым домом.

Подобно одному из «Битлз», Робби ездил в Индию, чтобы обучиться употреблению новых наркотиков, и привез домой на память несколько причудливых снимков. Вероятно, в то время его фактическая память взлетела до небес.

В конце семидесятых на музыкальном фестивале в Джорджии он познакомился с Лией. По дороге домой он приобрел у какого-то ремесленника из Виргинии знаменитые сандалии. Некоторое время они жили в Ист-Виллидж. На одной из свадебных фотографий беззастенчиво беременная Лия стоит с копной растрепанных волос. Руководитель церемонии был босоногим. Бабка и дед Пола не присутствовали.

Семидесятые подходили к концу. Даже похмелье почти прошло. Сохранилось несколько снимков маленького Пола после 1982-го, однако поток рисунков Робби, его сумасбродных стихов и текстов песен, написанных в наркотическом опьянении, иссяк. Не было больше политических памфлетов или вырезок из газет. Насколько Пол знал, после этого отец почти не покупал пластинок. Может быть, один или два джазовых альбома.

Полу говорили, что отец на время обращался к Богу, хотя он не знал в точности, когда именно. Отец заново открыл для себя альбом «Godspell», когда Пол был еще совсем маленьким. Пол даже не представлял себе, сколько песен помнит, пока не поставил пластинку. Ему стало грустно, особенно от сладкоголосого пения Иисуса, молящего Бога спасти людей. Грустно еще и потому, что не похоже было, чтобы Бог так уж сильно помог Робби.

Не зная в точности, почему, Пол чувствовал, что этот этап их жизни раздражал Лию.

На немногих сохранившихся снимках у отца были короткие волосы. Вид у него был исхудавший и немного смущенный. На большинстве он смотрел куда-то в сторону. Был один хороший снимок с Полом на плечах в зооуголке Центрального парка. Пол догадывался, что отец специально позировал, но все же снимок был удачным.

Примерно в то время они купили этот дом на побережье. Робби был знаком с супружеской парой коммунистов из «Виллидж войс», у которых был дом около залива. И вот Лия купила большой дом с видом на океан, Пол нашел фотографию, на которой был он сам, Райли и Робби. На другой все трое гордо держали на руках крошечную, визжащую Алису. По временам он забывал, что жизнь его отца пересекалась с жизнью Алисы, но так оно и было.

Пару лет спустя его родители купили дом в Бруклин-Хайтс. Лия выбрала его тоже из-за вида. Она заказала сделать обивку мебели сочетающимися по цвету и рисунку тканями. Особое значение она придавала приобретению специальной кухонной плиты. Раньше Пол думал, что это было после смерти отца, но, рассматривая снимки отца на кухне, он заметил эту плиту.

Итан говорил, что перед смертью отец в основном развязался с наркоманией. Он говорил, так часто бывает.

— Робби по-настоящему любил альтернативную культуру, — как-то однажды вечером, изрядно накачавшись пивом, сообщил Итан Полу и Райли. — Вам, ребятам, это понять трудно, потому что сейчас все по-другому. В наше время люди, бывало, говорили о войне, музыке и политике. Сейчас говорят об акциях и недвижимости.

Размышляя об этом, оглядываясь по сторонам — пусть даже не дальше своего дома и городка, — Пол начинал сочувствовать таким людям, как отец и Райли, — людям, которые не умели меняться. Восхищался ли он ими, потому что были верны себе, или жалел за то, что оставались позади?

В какой-то степени Пол был даже рад тому, что отец не дождался и не увидел того, что стало с его женой, этим домом, миром в целом.

Было начало мая, но установилась теплая и безоблачная погода. Райли захотела поехать — и, по сути дела, настояла на этом. Алиса в целом тоже хотела ехать, хотя в глубине души боялась мотива, побудившего Райли. Какая-то часть Алисы противилась тому, чтобы Райли имела шанс попрощаться — с чем бы то ни было.

На пароме они сидели на верхней палубе. Алиса поймала себя на том, что старается запомнить увиденное.

— Сюда весна приходит намного позже, — заметила Райли, когда они сходили на причал. Ветви деревьев опушились желтовато-зелеными почками, но листочки еще не распускались. Как только они причалили, Алиса пошла к «универсалу». Она загрузила туда сумки, радуясь, что Райли не пытается ей помочь.

— Я берегу силы, — важно заявила Райли.

Алиса рассмеялась, но не стала спрашивать, для чего сестра бережет силы.

Алиса рассудила, что один день они обойдутся без воды. Они могли бы писать в кустах или в здании ратуши, если она открыта. Однако буквально через час после приезда она оказалась под домом в болотных сапогах Райли, с гаечным ключом в руке и стала осматривать сеть груб. Райли выкрикивала указания, а Алиса пыталась их выполнять. У нее не было желания осваивать это дело. Она испытывала нечто вроде суеверного ужаса, но Райли не оставила ей выбора. Ей хотелось сказать Райли: «Не думай, что можешь уйти от ответственности».

После этого, когда Алиса спустила воду в унитазе и слив заработал, она испытала настоящую гордость. Она снова нажала на рычаг.

Они отправились на берег. Райли показывала поднятый вверх средний палец каждому из проезжающих внедорожников.

— Тут вам не шоссе! — орала она им вслед и ругалась.

Это была одна из проблем межсезонья.

Когда они дошли до Фэр Харбор, Алиса заметила, что Райли стала прерывисто дышать. В ее легких Алисе слышались влажные хрипы, и от этого Алисе сделалось тревожно.

— Я хочу есть, — заявила Алиса. — Просто умираю от голода. Пора идти назад.

Дома Алиса открыла морозильник, чтобы приступить к ежегодному размораживанию. Она догадалась, что в какой-то момент электричество, вероятно, отключалось. Она достала апельсиновый сок. Он уже оттаял.

— Угадай, что я видела? — сказала Райли, появившись на кухне, где Алиса готовила соус для спагетти. — В доме Пола горит свет.

— Правда? Неужели новые владельцы уже въехали?

— Не думаю, что это они. Пол говорил мне, что еще не законсервировал дом. Он все тянет с этим. Говорил, надо закончить разборку вещей.

— Думаешь, это может быть Пол?

Представив его себе, Алиса разволновалась, и ее слегка замутило. «Мы все разрушили, — хотела она сказать Райли. — Ты с самого начала была права».

— Либо да, либо он оставил включенным свет, когда был здесь в последний раз.

— Наверное, оставил свет.

— Через минуту узнаем, — сказала Райли.

— Через минуту?

— Ага. Потому что ты сейчас готовишь.

И действительно, раздался стук в кухонную дверь, и она распахнулась. Они в это время сидели за столом, на котором стояли зажженная свеча и большая миска спагетти.

— А я и не знал, что застану вас здесь, — сказал Пол.

Алиса подумала, что у него какой-то спокойный вид. Он выглядел иначе, чем в последние два раза, когда она его видела.

Прежде чем Пол успел сесть, Райли шмякнула на стол еще один прибор.

— Вы уверены, что хватит на всех? — спросил он.

— Не манерничай, Пол. Ты нас смущаешь.

Он рассмеялся. У него действительно был немного чопорный вид. Чопорный, настороженный и весьма повзрослевший, как заметила Алиса.

Алиса чувствовала, что отключается. Она была не в состоянии думать обо всех вещах, о которых думать следовало. За последние месяцы ее душевных сил хватало лишь на весьма ограниченный диапазон эмоций. Она волновалась, терзалась, взвешивала, желала, страшилась, исходя из немногих побудительных мотивов. Она успела свыкнуться с низким уровнем громкости. И вот теперь, когда все это на нее обрушилось, электрические контуры ее души сгорели и вышли из строя.

Она не могла открыть рта, потому что, сделай она это, она так или иначе проговорилась бы. Она проговорилась бы о том, что Райли больна. И о том, что много раз развратно занималась с Полом любовью, и что их старая дружба разрушена. Она не могла смотреть на Пола. Не могла смотреть на Райли. Не могла даже смотреть на собственные руки. Алиса смотрела на свою вилку. Она с трудом контролировала все вещи, которые говорить не следует. Секреты она ненавидела. Свои и чужие.

Но все же, оторвавшись наконец от вилки и своих терзаний, Алиса заметила, что Райли и Пол над чем-то смеются. Оба они жадно поедали лапшу, а она до своей так и не дотронулась. Почему она одна такая жалкая? Как это несправедливо, и всегда было так! Ей никогда не удавалось идти с ними вровень. Она всегда отставала. Едва она включалась в одну игру, как они переходили к следующей.

— Давайте сыграем в покер, — предложила Райли после ужина.

В подростковом возрасте они почти каждый летний вечер играли в покер. Другие ребята принимали «экстази», напивались, занимались сексом, а они играли в «красную собаку», «ночной бейсбол» и «пять карт». Райли была в покере асом, а Алиса — никудышным игроком. Алиса догадывалась, что друзья научили ее неправильно, для того чтобы она проигрывала им деньги.

— Я вымою посуду, — предложила Алиса.

— Тебе надо сыграть, — сказал Пол.

Наклонив голову, Алиса взглянула на него. Насколько она поняла, это были первые слова, с которыми он обратился за весь вечер непосредственно к ней.

— Зачем? — спросила она, осознавая, что голос ее звучит заносчиво и странно.

— Потому что надо, — сказал он.

— Потому что вы хотите отобрать у меня деньги, — предположила она.

— Потому что двоих игроков недостаточно.

— Может быть, — сказала она.

В конечном итоге она, разумеется, с ними согласилась. Пол и Райли развели в камине огонь, а Алиса прибралась на кухне. Потом Пол выложил карты. Алиса уселась на диван скрестив ноги и два раза продулась в «красную собаку». Райли выиграла и была, как обычно, очень собой довольна.

Во всей этой ужасной ситуации опустошенная, страдающая Алиса, которую предали, не оставив надежды, вглядывалась в лица сестры и Пола. За окнами шумел ветер, океан попеременно откатывался и обрушивался на берег. Алиса отдала проигранные деньги. Она все время думала о том, как все-таки ей с ними уютно, как мало изменилось все на поверхности, несмотря на опустошенность в ее душе.

Райли поднялась в спальню, а Алиса пошла проводить Пола до двери, чего никогда не делала раньше. Прощаясь, они почти не смотрели друг на друга. Они были словно разделены большим расстоянием. Ему хотелось сказать ей тысячу вещей, но все они настолько перемешались, что не получалось ни одного внятного слова. Что мог он сказать Алисе? Какими словами мог он выразить свои чувства? Он жаждал быть с ней. Он ее жалел. Наконец-то он ее понял. Гнев прошел, осталось лишь чувство стыда.

В течение многих лет он безжалостно подтачивал ее душу. Он намеренно разрушал ее благополучие, индивидуальность, веру. И все это, как ни странно, во имя любви. Он подтачивал ее честолюбие, любовные отношения, все ее возможности. Он признавал это и раньше, но только в мыслях. Теперь он чувствовал, что раздавлен этим. Как он мог так с ней поступать?

Он привык негодовать по поводу ее благополучия, ее семьи, по поводу того, с какой легкостью и как сильно ее любили, и насколько ему самому это трудно давалось. И, Бог тому свидетель, он все только усложнял. У нее было все то, чего не было у него, включая его любовь. Он полагал ее привязанность к себе настолько сильной, что она не откажется от него, что бы он ни делал и ни говорил. И с чем же она теперь осталась? Грубо говоря, он получил то, к чему стремился. Часто мы принуждаем себя сильно чего-то захотеть, не желая в конечном итоге это получить. Мы стремимся к недостаточности, а не к лекарству для исцеления.

В конце прошлого лета он был не в состоянии понять причину, по которой она так неожиданно исчезла. Основная причина состояла в том, что он вел себя как придурок. Он всегда был занят собственными проблемами и от этого был не способен замечать проблем других людей. За это он себя ненавидел, но толку от этого было мало. Он думал о том, как глупо пытался вызвать у Алисы ревность, чувствуя себя теперь полным идиотом. Он с легкостью вообразил себе жестокость, холодность и предательство с ее стороны, но не мог догадаться, что ее уход никак не связан с ним.

У него нет веры. Какой внушительный провал — пожалуй, серьезней всех прочих. Но причина одна и та же. По части сомнений он мастак, а вот верить не способен. У Алисы же вера есть.

«Теперь я понимаю, — хотел он сказать Алисе. — Я тоже ее люблю. И чувствую то же самое, что ты. Я поступил бы точно так же».

То, что они с Алисой совершили вместе, было предательством по отношению к Райли. Правильно или неправильно, но в этом заключалась истина. Тогда он старался это проигнорировать, но теперь отчетливо понимал. Они в то время пытались отделаться от нее, ускользнуть без всяких объяснений. В обычном мире, живущем по обычным правилам, такое вполне допустимо, но они трое с самого начала договорились жить по особым правилам. Приходилось, по меньшей мере, их придерживаться. Нельзя было просто их игнорировать. Никакая любовь не могла оправдать его с Алисой.

Но что им с Алисой оставалось делать? Какова была альтернатива? Разве могли они пребывать в этом подвешенном состоянии до конца жизни? Это представлялось невозможным.

Он мог бы остаться в Калифорнии. Возможный вариант. Мог бы остаться там навсегда и построить новую жизнь. Возвращаясь прошлым летом на Файер-Айленд, он говорил себе, что просто прогуляется по острову, скажет всем «привет» и отчалит. Но в глубине души он знал, что, вернувшись, выбрал Райли и Алису, прошлое и будущее. Беда была в том, что они не могли сосуществовать.

«О Райли!» Он вспоминал, как вчера поздно вечером она жадно всматривалась в свои карты, выигрывая партию за партией. Несмотря на все происходящее, ее прямодушие, присущая ей непосредственность не изменились. «Мы не можем взять тебя с собой и не можем тебя оставить». Он осознал справедливость этого еще до того, как они узнали про ее больное сердце.

Алиса пыталась отделаться от назойливых, тревожных мыслей и хоть немного поспать, когда в дверях появилась Райли.

— Я замерзла, — сказала она.

Кожа у нее была голубоватого оттенка, и Алиса забеспокоилась.

Алиса отбросила одеяло в сторону.

— Забирайся, — сказала она.

Райли с Полом та еще парочка. Вечно мучают ее, отбирают у нее вещи да еще норовят согреться в ее постели.

— Не надо было оставаться ночевать, — произнесла Алиса прозвучавшим не к месту материнским тоном.

— Нет, надо.

— Я хочу сказать, холодно.

— Только не здесь.

— Ну, отлично.

Алиса позволила Райли прижать ее ледяные ступни к своим теплым лодыжкам. Потом она засунула холодные пальцы Райли в сгиб своей руки. Ей хотелось быть безрассудной, но она лелеяла эту близость. Она ничего не могла с этим поделать. В воображении возникли новые образы.

— Эй, Ал.

— Да.

— Я сказала Полу.

— Что сказала Полу?

Она передвинулась ближе к стене, чтобы дать Райли места.

— Про мое сердце.

— Серьезно?

Алиса почувствовала, что у нее внутри снова произошло короткое замыкание и она отключается.

— Да.

— Сегодня вечером?

— Нет. Почти месяц тому назад.

Алиса думала, что так и не уснет, потому что была чересчур рассержена, смущена, да к тому же очень устала. Пол знает про Райли. Знает уже целый месяц. Почему Райли сразу же не сказала ей об этом?

«Почему это тебя касается? — спрашивала себя Алиса. — Какое право ты имеешь знать?»

Алисе казалось, что ей уже никогда не уснуть. Но, когда на следующее утро она открыла глаза, солнце затопляло светом всю комнату и она вся взмокла от пота. Надев джинсы, она взглянула на часы. Было почти одиннадцать, и Райли в комнате не было.

Голова у нее была тяжелая, и она хотела есть. Хорошо было бы купить сэндвич с яйцом, но магазин должен был открыться только в День памяти. Она приготовила себе кашу из залежавшихся хлопьев и, помешивая в ней ложкой, уставилась в пространство, задаваясь вопросом, как долго сможет пробыть в таком состоянии.

Она взяла книгу и полотенце и пошла на берег. Сильно пригревало солнце, и, хотя она мечтала об этом долгие зимние месяцы, ей стало слишком жарко.

Был сильный прибой, прозрачная вода переливалась оттенками голубого. Это был дикий пляж, и действовал он на человека успокаивающе.

Далеко от берега показалась темная голова. Вблизи от нее Алиса увидела другую. Пловцы покачивались на воде, как тюлени, останавливаясь, чтобы осмотреться вокруг и продолжить путь в сторону маяка. Алиса долго глядела на них с какой-то тоской и в то же время с облегчением. Ей совсем не хотелось бы проплыть сейчас весь этот путь.

Ей пришло в голову, что, встав с постели, она не видела Райли, как не видела и Пола. Наверное, они вместе, подумала она. Вероятно, удят рыбу или разыскивают лодку, чтобы выйти в море. Алиса спрашивала себя, насколько откровенной была Райли с Полом в отношении своего сердца.

Пол, конечно, что-то знает. Райли ему рассказала, но что именно? Алисе хотелось посмотреть Полу в глаза и поговорить с ним. Могут ли они спасти хотя бы частичку своей дружбы? Поймет ли он ее? Или уже слишком поздно?

Лица пловцов приблизились к берегу, и Алиса продолжала наблюдать за ними. Ее охватило беспокойство, переросшее в подозрение, а затем и сильную тревогу. Она поднялась и пошла вперед. Потом ускорила шаги, почти побежала. Маяк находился от берега на расстоянии с полмили, но воздух был таким чистым, что казалось, он прямо перед ней. Она чувствовала глухие удары тоскующего сердца.

«Что ты делаешь? — думала она. — Зачем?»

Пока что лица пловцов были ей не видны, но, продолжая идти, она уже точно знала, кто это.

Алиса медленно вернулась к полотенцу и села на него. Что тут поделаешь? Что скажешь? Это ведь не ее сердце. По крайней мере, формально.

Вечером того дня Пол, нагруженный сумками и коробками, появился в дверях Алисиной кухни. Он сказал, что покидает дом, попрощавшись с ним навсегда.

Двумя часами раньше пришла Райли, оживленная после плавания, но настолько усталая, что едва двигалась. Она заползла наверх и немедленно заснула. Алиса, оставшись с Полом наедине, чувствовала себя крайне скованно.

— Мне надо успеть на паром, — нарушив неловкое молчание, произнес он.

— Ладно, — сказала она.

Сейчас он не выглядел раздраженным и безрассудным, как на свадьбе Меган Кули. Взгляд темных глаз был каким-то неопределенным. Она не могла понять, то ли он выглядит старше, то ли моложе.

— Ну, хорошо.

— Что ж. Пока.

Он положил свои вещи на пол и, к ее удивлению, подошел к ней, одеревеневший, как зомби, и неловко обнял ее. Такого мучительно неумелого объятия еще никто не видывал. Алиса мимолетно подумала о том, как некогда их тела могли гармонично сливаться.

— Прости, Алиса.

Она знала, он хочет сказать, что все понимает. Теперь все было по-другому, но его тело по-прежнему отзывалось на ее тело.

Глава двадцатая

Я ПОЛЮБИЛА ТЕБЯ ПЕРВОЙ

За день до начала уик-энда, приходящегося на День памяти, Пол получил чек ровно на три миллиона долларов, за которые был продан дом на побережье. В тот же день он получил чек на двести семьдесят один доллар — стоимость отцовской коллекции пластинок. Отец ценил второе гораздо больше первого.

Не совсем отдавая себе отчет в том, что делает, Пол засунул оба чека в бумажник, а бумажник положил в задний карман брюк. Потом обулся и пошел пешком в северном направлении. Дойдя до 27-й улицы, он отправился на восток почти до реки. Он вошел в больницу «Бельвью» через главный вход. Пройдя двадцать с лишним кварталов, он перестал злиться на деньги у себя в кармане и даже проникся к ним симпатией.

— Могу я поговорить с кем-нибудь из бизнес-центра? — спросил он.

В бизнес-центре он объяснил свое намерение терпеливой женщине за конторкой. Та, в свою очередь, послала его в администрацию отделения по борьбе со злоупотреблением алкоголем и наркотиками. Когда он показал служащей два чека и захотел переписать их на больницу, она разнервничалась.

— Вы это серьезно? — увидев сумму, спросила она, на миг позабыв о профессиональной этике.

Это была женщина средних лет с открытым лицом и очаровательным вест-индским акцентом.

— Да. Здесь умер мой отец. Прошу вас, примите чеки.

Служащая размышляла. Она оглядела его с головы до ног — от потертых ботинок до плохо постриженных волос. Она пыталась понять, что он за человек.

— Что ж, почему бы и нет. Оставьте мне, пожалуйста, свой телефонный номер на тот случай, если возникнут проблемы.

— Да, конечно, — сказал он.

Он с благодарностью взял у нее визитку.

Прищурившись, она изучала чеки еще несколько мгновений.

— Вы уверены, что вам хочется именно этого?

— Уверен… — Он поискал ее имя на визитке. — Джэсмин.

Он собирался сказать, что много думал на эту тему, но это было бы ложью. Сюда его принесли ноги, и они, похоже, заслуживали больше доверия, чем все остальное.

— Банк не откажется их оплатить? — спросила она.

Выждав несколько мгновений, она улыбнулась ему, а он сразу же улыбнулся в ответ.

— Надеюсь, нет.

Он догадывался, что ее не так уж поразила денежная сумма. Она все еще относилась к нему с некоторым недоверием, и от этого нравилась ему даже больше.

— Не желаете поговорить с заведующим отделением? — спросила она. — Полагаю, вы заслуживаете того, чтобы вас выслушали.

— Нет, спасибо. Мне достаточно того, что я пообщался с вами.

Ему казалось, с ним говорит мать. Он всегда чутко реагировал на материнское отношение к себе.

— Вы хороший человек, мистер…

— Пол, я Пол.

Она пожала ему руку.

— Вы хороший человек, Пол.

— Проследите, пожалуйста, чтобы деньги попали к людям, которые в них нуждаются. Вы лучше меня знаете, кто они.

— Непременно. — Она снова улыбнулась. — Если только чеки клиринговые.

Выйдя из здания, он пошел вдоль Ист-ривер, глядя, как ликующее солнце освещает красно-оранжевыми лучами отходящие под прямым углом от реки улицы. Неожиданно в голову ему пришла мысль, от которой ему стало так радостно, как уже давно не было.

У него осталась еще куча денег, а у деда с бабкой и того больше. Он наведет справки о трансплантатах сердца. Он разузнает, кто именно лидирует в этой области. Сегодня же он начнет над этим работать. Купить Райли новое сердце он не в состоянии, но он отдаст все, что имеет, чтобы помочь ей.

Он пошел быстрым шагом, подскакивая на ходу, как это обычно делала Райли. Может быть, он в конце концов добьется чего-то в жизни.

Как-то в начале июня Алиса лежала на диване «валетом» с Райли в гостиной их квартиры на 98-й Западной улице. Она обратила внимание на то, что Райли не выходила весь день. Сестра читала роман, поспала и немного поела. На кухне Алиса обменялась с матерью тревожным взглядом, но разговаривать они не стали.

— Мне в голову пришла одна мысль, — сообщила Алиса сестре.

Райли опустила книгу себе на грудь.

— Какая мысль?

— Кажется, я знаю, чем хочу заниматься.

Райли устроилась поудобней.

— Так расскажи мне.

На днях Алиса уговорила Райли покрыть ей ногти на ногах красивым перламутровым лаком, и теперь Алиса увидела этот лак через дырку в носке Райли.

— Иногда я прохожу мимо этого здания по дороге в центр. Ты знаешь колледж по подготовке социальных работников при Нью-Йоркском университете на площади Вашингтона? Несколько недель тому назад я зашла туда и немного там побродила. А сегодня утром, когда снова проходила мимо, решила подать заявление о приеме. И вот днем начала его заполнять.

— Правда?

— Да. На следующей неделе у меня назначена встреча в приемной комиссии. Я подумала, что для начала следует ознакомиться с вопросом. Может быть, я смогу работать с детьми и подростками. Или проводить консультации. Ты говорила, что у меня хорошо получается волноваться за людей.

Райли задумчиво посмотрела на сестру.

— У тебя хорошо получается заботиться о людях, Ал. И всегда получалось.

— Часто мне кажется, я пытаюсь дать людям то, что им не нужно, — сказала Алиса.

— Им это нужно, Ал. Всем нужно. Ты настолько великодушна, что позволяешь нам вести себя так, будто нам этого не нужно.

Алиса была поражена мнением Райли, о котором даже не догадывалась. «Вот чего хотят дети, — подумала Алиса, — от своих матерей».

— Как бы то ни было, деньги на обучение более серьезные, чем в юридическом, но, думаю, мне это больше понравится.

Райли кивнула и сжала Алисину ступню.

— Я тоже так думаю.

— Если я поступлю, то начну заниматься, вероятно, не раньше января, но, по-моему, попытаться стоит.

— Я уверена, ты поступишь, — сказала Райли.

— Беда в том, — сказала Алиса, — что, боюсь, мне придется бросить работу в «Дуэйн Рид».

Райли рассмеялась, но, как показалось Алисе, несколько натянуто.

— Всякое хорошее дело требует жертв.

Во вторую субботу июня Райли захотелось пройтись пешком. И, хотя у нее был болезненный вид, Алиса не стала возражать. Утро в парке выдалось великолепным, и Алиса радовалась, что на ней обычная, а не рабочая одежда. Это был, по сути, день для взморья. Алиса и ее родители продолжали думать, что Райли захочет поехать на Файер-Айленд, но та не высказывалась на этот счет.

Они прошли через «Земляничные поляны»[15] и вместе постояли с минуту на круге из плиток, выложенных поверх черно-белых обломков, из которых было составлено слово «Imagine».

В киоске у дорожки Райли купила им фруктовую шипучку, от которой губы у них стали фиолетовыми.

— Алиса, как это получилось, что у тебя нет бойфренда? — спросила Райли, пока они спускались с холма в сторону дороги.

— Что?

Они остановились на террасе, выходящей к фонтану «Бетесда» и озеру прямо за ним.

— Ты красивая. Если б захотела, легко могла бы найти себе кого-нибудь.

Алиса попыталась не выказать своего удивления. Она улыбнулась, обнажив фиолетовые зубы.

— Райли, о чем ты говоришь? Почему у тебя нет бойфренда?

Алиса старалась говорить шутливо, однако Райли взглянула на нее чуть более серьезно, чем ей хотелось бы.

— Боюсь, мое сердце этого не выдержит, — сказала она.

Обычно Райли с готовностью включалась в подтрунивание друг над другом, но в тот день у нее был иной настрой. Ее ответ расстроил Алису.

— Мое, может быть, тоже.

— Да перестань.

— Ладно.

— Это все из-за Пола?

Алиса постаралась, чтобы мысли опережали ее, а не разбегались в стороны или отставали. Слова нашлись не сразу, даже самые простые.

— Что ты имеешь в виду?

— Я видела вас вместе прошлым летом.

На одно безумное мгновенье Алиса подумала прикинуться ничего не ведающей дурочкой, но это было бы неправильно. И еще она подумала, что, прежде чем каяться во всех грехах, она попытается узнать, что именно видела Райли. Однако их доверительные отношения не нуждались в такого рода уловках. Это годилось для людей, стоящих по разные стороны правды, но Алиса знала, что они не такие.

— Мне очень жаль, — в конце концов сказала Алиса.

— Чего жаль? — спросила Райли.

— Жаль, что так получилось. Прости меня за все. Зря я тебе не сказала, и ты узнала обо всем сама.

Райли бросила палочку от мороженого в контейнер для мусора.

— Ты не обязана обо всем мне рассказывать, — сказала она.

— Но об этом я должна была рассказать.

Какая-то коричневая дворняжка остановилась и стала обнюхивать Алисину ногу. Алиса рассеянно потрепала ее за ухо, Райли тоже.

— Ты думала, я обижусь, — сказала Райли.

Алиса повернулась и заглянула сестре в лицо. Лицо это выражало нетерпение, и пытаться увильнуть было бы бесполезно.

— А ты обиделась?

Райли поставила локти на загородку и уперлась подбородком в ладонь. Она ответила не сразу. Алиса оценила то, что Райли доверяет ей настолько, что может обдумать ответ в ее присутствии. Райли доверяла ей даже после того, что она совершила.

— Может быть, но я больше испугалась.

Алиса кивнула. Пожалуй, она еще никогда не слышала, чтобы Райли говорила, что чего-то боится.

— Чего же ты испугалась?

Райли стала покусывать губы.

— Я боялась, что потеряю вас обоих. Что вы будете жить дальше без меня.

Алиса снова кивнула. Она прикоснулась к пряди темных волос Райли, отросших до плеч.

— И я этого боялась. Поэтому мне так жать.

Прямодушие — вещь трудная. Так думала Алиса, усевшись той ночью на кровати с вязальными спицами и мешочком пряжи. Недавно она начала для Райли новый шарф, однако не стала ей об этом говорить, потому что Райли могла подумать, что Алиса слишком с ней возится, и рассердилась бы. Если уж вы позволили себе проявить прямодушие, оно не может заключаться лишь в какой-то одной части вашей жизни. Это как ядовитый плющ или заносчивый гость у вас дома. Раз уж он завелся, вы не прикажете ему, что делать. Надо серьезно бороться с ним, чтобы не дать ему взять верх.

Прямодушие требовало от Алисы такой любви к сестре, которая могла показаться даже опасной, учитывая шаткое положение Райли на земле.

— Иногда мне хочется рассердиться на нее, — призналась мать Алисе несколько недель тому назад. — Я думаю о том, что она вытворяет и от чего я схожу с ума. Но я-то понимаю — все это ради того, чтобы мне было легче.

С того времени Алиса много раз размышляла на эту тему. Было искушение воздвигнуть стену между собой и Райли. Алиса выдумывала причины, позволяющие не любить Райли. Ибо чем теснее близость, тем сильнее тоска, ожидающая ее по ту сторону света.

Был еще один момент, когда вклинивалось прямодушие и выставляло свои требования. Будучи честной с собой, Алиса была не в состоянии дистанцироваться от Пола. Несмотря на то что после поездки на Файер-Айленд она не видела его и не разговаривала с ним несколько недель, он снова занимал ее мысли. Она скучала по нему.

Вы можете испытывать какие-то чувства или найти способ сдержать себя. Но, уж коли вы что-то чувствуете, невозможно себя запрограммировать. Когда вы даете себе волю, это и есть главная беда. Такая сумятица возникает из-за этих самых чувств!

— Твоя? — спросила Алиса, взяв в руки старую книгу в твердой обложке — «Гекльберри Финна».

Вернувшись домой после работы в саду консерватории, она нашла Райли в гостиной. Та лежала на диване под пледом, хотя в квартире было тепло.

— Это все Пол. Он мне читал. Заглянул к нам и прочитал мне несколько глав.

Усевшись с вязанием, Алиса снова затосковала.

— Люблю эту книгу, — сказала она.

Она села на то место, где сидел он. Ей казалось, она чувствует тепло, оставшееся от него на диване. Немного погодя она сняла туфли и носки и легла на спину напротив Райли, «валетом», как это они обычно делали.

— Было хорошо. Мы говорили о его отце. Он принес с собой те старые снимки и показал их мне.

— Правда?

— Да.

— Обычно он не говорит об отце.

— До этого не говорил ни разу. Он просил меня рассказать все, что я вспомню.

Алиса была в состоянии вообразить себе тепло, оставшееся от Пола на диване, но вот этого вообразить не могла.

— И ты рассказала?

— От души старалась, — ответила Райли. Она просунула палец в переплетение пледа. — А еще он спрашивал про тебя.

— Серьезно? И что ты сказала?

Алиса притворилась, что ей это безразлично.

— Я сказала, что все хорошо, но что, по-моему, тебе надо завести парня.

Несмотря на некоторую скованность, Алиса хихикнула.

— Да нет же!

— Правда.

— И что он сказал?

— Он был искренним и сказал, что он бы этого не хотел.

Алиса почувствовала, что брови у нее взлетели так высоко, что вполне могли скрыться под волосами.

— Он это сказал?

Райли с минуту молчала. Потом целиком закуталась в плед.

— Алиса, Пол всегда тебя любил. Он понимает, что я в курсе. Знаю, меня он тоже любит. Но по-другому.

Алиса открыла рот, но сначала не нашлась что сказать. Потом медленно произнесла:

— Он любил меня когда-то. Но думаю, это в прошлом.

— Нет. Ничего еще не начиналось. — Райли сжала Алисину босую ступню. — Знаешь, я сказала ему, чтобы он берег тебя. Когда ты появилась в нашей жизни, я говорила ему, что он может считать тебя своей, но чтобы помнил, что я твоя сестра. Я полюбила тебя первой.

Глава двадцать первая

КОГДА БЕРУТ И ВОЗВРАЩАЮТ

Придя домой с вечерней смены в «Дуэйн Рид», Алиса полезла в сумку за ключом и тут заметила, что входная дверь уже открыта. Ключ выпал у нее из рук. Она закрыла глаза. Можно было и не ломиться в квартиру, чтобы понять, что случилось.

Незадолго до полуночи Алиса приехала в пресвитерианскую больницу округа Колумбия. Она не отпускала от себя надежду, но уже все знала.

В вестибюле ее ждали родители. Надежда улетучилась в поисках более благоприятного шанса. Родителям пришлось подхватить Алису под руки.

— Ее привезли сюда, когда было уже слишком поздно, — сказала мать.

Алиса кивнула, уткнувшись в плечо отца.

— Врачи считают, виноват сгусток крови, — сказала мать. — Скоро все выяснится.

Какое это имеет значение? Тромб, аневризма, инсульт, сердечный приступ. Они уже давно готовили себя к какому-то одному исходу или ко всем сразу. Неважно, что именно произошло.

— Врачи ничего не смогли сделать.

Алиса вдыхала знакомые запахи родителей. Отцовский шампунь от перхоти, мамина губная помада с ароматом чайной розы, их особенный смешанный аромат. Она невпопад стала размышлять о том, что наиболее характерно у человека пахнет шея. При определенном усилии она могла бы представить себе, как пахнет шея Райли.

Мимо проходили люди, и одного стороннего взгляда было достаточно — Алиса это знала, — чтобы понять, что умер кто-то из ее близких. Как и при авариях на дороге, люди иногда не умеют скрывать свое любопытство. «Послушайте, кто умер?» — казалось, говорили их лица.

«Моя сестра, их дочь. Ей только что исполнилось двадцать пять», — мысленно говорила им Алиса. Она спрашивала себя, что же с ней не так, если она в своем горе думает о других людях.

— Это случилось быстро, — сказала мама.

Алисе казалось, что мать пытается заставить ее задать прямые вопросы о том, как все в точности произошло. А ей не хотелось задавать такие вопросы или выслушивать ответы на них, поэтому она досадовала на мать. Но потом она разозлилась на себя за то, что досадует на мать в такой момент.

Алиса знала, что скорбь принимает разные формы, однако удивительно было, что человек не расстается с какими-то мелочными уловками.

— Вы ее видели? — спросила Алиса.

— Мы были там, — ответил отец.

— Жаль, меня там не было, — сказала Алиса, неожиданно захлебнувшись в рыдании.

— Ты там была, — откликнулся отец.

Рыдая, Итан трясся, как ребенок, а Пол чувствовал себя повзрослевшим и постаревшим. Он понимал, что может оказать поддержку, поэтому пришел в квартиру на 98-й улице. Хотя с десяти лет Итану позволялось лишь дотронуться до его плеча, теперь Пол обнял отца Алисы. Он чувствовал страдания Итана. Он тоже сильно страдал, но отдельно от него. И не стал бы пытаться разделить боль.

— Мы знали, что это могло произойти. Старались подготовиться, — сказал Итан.

— Подготовиться невозможно, — откликнулся Пол.

Пол с удивлением разглядывал квартиру, с интересом настраивая себя на внешний мир и стараясь отключиться от того, что происходило в душе. Он считал, что настоящий дом этой семьи — Файер-Айленд, потому что он тоже был там, но оказалось, что живут они в основном в этой квартире. Он бывал здесь очень редко — даже несмотря на то, что их жизни переплетались так тесно. Он понял, что ему следовало бы присматриваться скорее к этому месту, чем к дому на острове, где его глаза успели ко всему привыкнуть. Он заметил, например, что квартира маленькая и почти лишена естественного освещения. Он всегда идеализировал их бережливость, как если бы это был нарочно выбранный стиль жизни. Однако состояние мебели, протечки на потолке, провисающие книжные полки говорили также о нужде.

— Есть вещи, которые я изменил бы, будь моя воля, — сказал Итан через некоторое время.

Хотя было немного неловко видеть его плачущим, Пол признавал, что у Итана это получается довольно мило. Он был прирожденным плакальщиком.

Пол кивнул.

— Некоторые куски своей жизни я хотел бы прожить по-другому.

Пол снова кивнул. Он догадывался, на что намекает Итан.

— Ради Райли. И ради тебя, — сказал Итан.

Пол подумал о словах, сказанных недавно Итаном: «Считай, что я тебя простил». В понимании Пола Итан изображал Бога, но он чувствовал, что тому это необходимо.

— Теперь это совершенно неважно.

У Итана был такой несчастный вид, и принять эти слова полностью он не мог.

— Правда, неважно, — сказал Пол, впервые осознав справедливость своих слов.

Алиса была не в состоянии оставаться дома с родителями. Не могла оставаться в четырех стенах. Даже собственное тело ей мешало. Большого выбора у нее не было, и она просто так отправилась одна побродить в Рэмбл, в одном из уголков Центрального парка.

Там она прохаживалась, как любой другой человек, как будто это был обычный день. «Вы хоть понимаете, что случилось?» — хотелось ей спросить у неба, и у деревьев, и у лужиц, и у каждого живого существа, даже у собак и младенцев в колясках, мимо которых она проходила. В этот день у них не должно быть своих забот. «Вы понятия об этом не имеете!» — хотелось ей прокричать. Она до сих пор не представляла, что горе может быть заносчивым.

К полудню она не могла больше оставаться в парке, не могла больше быть на воздухе, не могла находиться среди незнакомых людей, поэтому вернулась домой, где тоже с трудом заставила себя остаться. Она хотела бы уснуть. Не слишком ли рано считать этот день прошедшим? Считать, что наступил следующий день и следующий? Ей хотелось бы проспать следующие несколько дней и, возможно, все лето. Но, может быть, если спать и спать, то время потеряет свои исцеляющие свойства?

Она, не раздеваясь, легла на кровать. Ей казалось, обычные действия вроде раздевания могут освободить дорогу для боли, которая сразу же вцепится в нее.

Мимо ее комнаты проходил отец и увидел ее лежащей на постели.

— Здесь был Пол, — сказал отец. — Он хотел тебя видеть.

Сам по себе Пол плакать не мог, но, пока шел из их дома по Коламбас-авеню, поймал себя на том, что плачет из-за Алисы. Вместо того чтобы обдумывать собственные мысли, он, как оказалось, обдумывает ее мысли. Его печаль была почти непереносима, ее — легка. Когда он представлял себе ее грустное лицо, происходило почти мгновенное волшебство превращения понятий в чувства.

Райли была отважной защитницей Алисы, ее буфером. Иногда Пол склонен был думать, что Алиса выросла такой милой благодаря тому, что впереди была Райли, которая принимала удары на себя. Может быть, жизненные невзгоды действительно закаляют человека, но от этого он счастливее не становится.

Как и он. Пол думал о своем доме, стоящем в дюнах и открытом всем ветрам, дождям, морской соли и песку. Доме, за которым прятался небольшой дом девочек. Все считали, ему так повезло жить в этом огромном доме прямо у моря, с видом на беспредельность. Может, так оно и было. Но между ним и безжалостными небесами ничего не стояло. Иногда за этот красивый вид приходилось расплачиваться.

Райли умерла. Дом продан. Он оттолкнул Алису, заставил ее страдать, отказал ей даже в том слабом утешении, которое мог бы предложить. В последнюю их встречу, как он заметил, краски ее лица потускнели, движения замедлились, голос стал тише.

Как бы он хотел исправить ситуацию! Он сделал бы все возможное, чтобы вернуть то, что отобрал у нее, пусть даже пришлось бы освободить место для другого. Все его попытки полюбить ее лишь причиняли ей боль. Так что, быть может, это для нее будет самое лучшее.

Придя домой, он увидел на письменном столе кипы подобранных им статей на тему кардиологии, трансплантатов и искусственного сердца. Для выполнения своей затеи он отложил в сторону занятия в колледже. Он уже успел составить большую часть документов для оформления дара на имя Райли, адресованного кардиологическому центру при пресвитерианской больнице округа Колумбия.

Но теперь, сидя за письменным столом, он не желал больше смотреть на эти бумаги. Он сидел, упершись подбородком в ладонь и уставившись в стену перед собой, а перед глазами у него мелькали обрывки видений, в которых присутствовала Райли. Думая о ней, он осознал, что ей не понравилось бы, если бы ее всегда вспоминали в связи с этой болезнью сердца. Немного фантазии — и он придумает то, что ей понравилось бы: охрана дикой природы на Файер-Айленде, новый спасательный пост для обслуживания большого отрезка пляжа за Каттер Уок, фонды для спасения белого дельфина.

Пол обхватил голову руками и целиком погрузился в мысли о Райли.

Фрипорт, Меррик, Беллмор, Уонтэй, Сифорд, Эймитивиль, Линденхерст, Бабилон.

Названия эти звучали в ушах Пола, как необычайные стихи. Он никогда раньше не останавливался ни в одном из этих городков — лишь проезжал через них, однако их названия обретали для него привкус легенды, в особенности потому, что он считал, будто совершает это путешествие в последний раз.

Он сошел с поезда железной дороги Лонг-Айленда в Бэй Шор. Прождав такси всего минуту и потеряв терпение, он отправился пешком. Садилось солнце, был вечер вторника. Сколько еще осталось паромов, спрашивал он себя. Добежав до пристани, он все-таки опоздал на последний, так что пришлось сесть на катер до Салтэр, а потом идти пешком.

В каком-то странном полусне он шел вдоль маяка, а потом свернул на Главную аллею — улицу, настолько хорошо ему знакомую, что он мог идти по ней с закрытыми глазами. В тот вечер он видел ее глазами Райли. И глазами Алисы.

Он пошел прямо к своему дому, уговаривая себя перестать думать о нем как о своем. Вот еще одна странная штука с деньгами — передавая большую сумму денег от одного человека к другому, можно потерять формальную связь с местом, которому обязан наиважнейшими впечатлениями своей жизни. В каком-то смысле ему стало бы легче, если бы новые владельцы снесли дом. Тогда прожитые им там годы были бы преданы земле и не перехлестывались бы с чьими-то другими жизнями и воспоминаниями. «Приходится думать о доме, как о теле, из которого ушла душа», — размышлял он.

Проходя последний квартал, Пол пытался придумать объяснение. Но, когда он постучал в дверь и никто не ответил, оказалось, что этого не нужно. Он нерешительно постучал в заднюю дверь, поскольку свет нигде не горел. Потом попытался повернуть ручку, но дверь была заперта. Он проверил все двери, даже раздвижные. Все оказались запертыми.

Разве они когда-нибудь запирали дом? Кто вообще запирал здесь дома? Он вспомнил, как выходил из дома в межсезонье — ему было пятнадцать или шестнадцать — и брал себе еду и питье едва ли не в каждом доме на аллее Дюн. Но это было до того, как дом оценили в три миллиона долларов.

Так что же ему делать? Он был сосредоточен на единственной вещи и чувствовал, что ему нельзя отвлекаться. Он не мог долго смотреть по сторонам и, конечно же, не собирался отступать. Если он уладит это дело, то, возможно, удастся уладить все остальное.

Широкими шагами он направился к дому Уэнстейнов и постучал. Ему стало немного не по себе, когда появился мистер Уэнстейн в купальном халате.

— Прошу прощения за беспокойство. Барбара дома?

— Подожди минутку.

Барбара, к счастью, была не в пижаме.

— Хочу попросить вас об одолжении, — начал Пол. — Можно мне взять ключ от моего старого дома? Мне просто надо попасть туда на пару минут.

Барбара посмотрела на него с удивлением.

— Пол. — Она взглянула на часы. — Уже одиннадцать часов, а ты просишь у меня ключ от дома, который тебе больше не принадлежит.

— Простите. Я понимаю, что это неудобно. Обещаю, что долго не задержусь.

— Пол. Ты не понимаешь. Я не могу этого сделать.

— Почему нет?

Он сообразил, что у него неряшливый вид. Уже несколько дней он не причесывался и не брился. Рубашка была грязной. И, как он догадывался, глаза его могли показаться безумными.

— Он уже не твой. Ты имеешь на него не больше прав, чем на любой другой дом на острове. И я не могу дать тебе ключ от этого дома, как и от любого другого.

Он не собирался злиться. И не хотел напоминать, что ей был выписан чек на более чем двести тысяч долларов.

— Мы жили здесь двадцать три года, — сказал он. — Еще три недели назад дом принадлежат мне. — «Райли умерла. Вы это понимаете?»

— Мне жаль, — сказала она. — Я помогла бы, если бы это было в моих силах.

Отступать он не собирался. Он вернулся к дому. На берег ему смотреть не хотелось. Его переполняли чувства. На него нахлынули воспоминания о том, что здесь происходило, и никак было их не отогнать. Рискованная это была затея — приехать сюда сейчас.

Иногда необозримость мира внушает человеку ужас. Грандиозность вселенной, окружающей его. Тайны океана, привязывающие его к холодным отдаленным широтам. Бесконечность времени, ощущаемая на океанском побережье, и вечность, простирающаяся за линией горизонта.

Ему оставалось лишь одно. По вьющимся растениям он вскарабкался до первой линии свеса крыши. Подул сильный ветер, и Пол стал опасаться, что его оторвет от стены дома и швырнет во мрак. Встретит ли он во мраке Райли? Руками он вцепился в подоконник окна второго этажа, а левой ногой в поисках опоры шарил по крытой гонтом поверхности. Одна дощечка гонта оторвалась, и он смотрел, как она, описав круг, упала на землю. Руки его дрожали от напряжения. Наконец, просунув носок кроссовки в узкое углубление, где только что была дощечка гонта, Пол нашел опору для ноги. Потом он подтянулся, балансируя на коленях на подоконнике, и надавил пальцами на средник окна, чтобы поднять скользящую раму. Она была, разумеется, заперта. Что это за люди? Что они прячут в своем доме?

Если понадобилось бы, он разбил бы окно, но пока этого не сделал. С подоконника на подоконник пробирался он боком вдоль фасада дома. За спиной слышно было грохотание океана. А потом, что было гораздо хуже, он услышал голоса. Пока он висел, прилепившись к стене дома наподобие неопытного паука, по берегу проходили люди. Он замер. Пальцы дрожали от напряжения. Голоса приблизились. Прошел, как ему показалось, час или два, и голоса стали отдаляться. Слава богу, они не посмотрели вверх.

С углом дома пришлось повозиться. К счастью, начал выделяться адреналин, который придал сил его мышцам. Там висела водосточная труба. По воспоминаниям, она была прочной, но сейчас казалась хлипкой, в особенности по сравнению с весом его двигающегося тела. Он посмотрел на площадку внизу, представляя себя распростертым на ней. Ухватившись за трубу одной рукой, он повис на ней. Черт! Труба заскрипела и отъехала от стены, но ему удалось провисеть на ней достаточно долго, и, прежде чем они оба рухнули вниз, он успел ухватиться рукой за оконную раму за углом дома.

«Райли это понравилось бы, — невольно пришло на ум. — Райли захотела бы в этом участвовать». — Он ощущал ее рядом с собой, хотя и не верил в такого рода вещи.

Устроившись на подоконнике, он оценил состояние водосточной трубы, теперь погнутой и сместившейся в сторону. Он спрашивал себя, не придется ли ему выплачивать покупателям компенсацию.

С окна он перелез на узкий балкончик на торце дома и встал на нем. Вероятно, он стоял на этом балконе еще раза два, кроме этого, оба раза удивляясь, почему на нем никто никогда не стоит. Люди обычно не стоят на балконах, верно? Но с тех времен он запомнил, что дверь на балкон не запирается. Там была одна из тех хлипких дверных ручек с замком, которая проворачивается, если с силой ее повернуть. И действительно, дверь гостеприимно открылась, и он вошел в дом. Который уже не принадлежал ему.

«Наверное, я действую, как грабитель», — подумал он. Станут ли преследовать человека в судебном порядке за то, что он проник в дом, владельцем которого был двадцать три года, и взял нечто ему принадлежавшее?

Он бесшумно прошел к своей комнате, слыша знакомые старые скрипы. Свет он не включил, однако при свете луны было видно, что там нет больше письменного стола и кровати, на которой он редко спал и часто занимался любовью с Алисой. У него сжалось сердце. Теперь в комнате были детская кроватка, пеленальный стол, кресло-качалка и коврик с рисунком из стрекоз.

Он заглянул во встроенный шкаф и выдвинул небольшой ящик — старый и липкий от многочисленных слоев краски. Засунул руку внутрь и стал шарить. Вот оно, в том же месте, куда он его запихнул пятнадцать лет назад.

Сжимая сокровище в кулаке и спускаясь по лестнице к задней двери, он признавался себе, что, по сути дела, берет из дома чужое. Берет вещь, которую когда-то украл. Из двух зол добра, пожалуй, не выйдет, но в глубине души Пол чувствовал, что иногда выходит.

Сидя в поезде по дороге домой, Пол сжимал в потной руке Алисины четки из розовых бусинок.

Он думал о Боге, в которого до этого момента особо не верил. Ни в отца, ни в сына. Четки на ощупь были теплыми. Ему вдруг стало неловко оттого, что он, наподобие какого-то язычника, носится с ними, не имея понятия, зачем они ему нужны. Все это напомнило ему тот случай, когда он пошел в церковь с Алисой и Райли и по ошибке принял причастие.

Он не хотел ссориться с Богом потому хотя бы, что Алиса верила в Бога. «Интересно, — думал Пол, — если я попрошу прощения и если Бог существует, услышит ли он меня? Прости, — на всякий случай мысленно произнес он. Теперь, когда Райли была там, он стал почти надеяться, что его услышат. — В этом не было твоей вины», — сказал он Богу так, на всякий случай.

Церковь Святого Причастия на 73-й Западной улице была заполнена людьми с такими же скорбными, как и у них, лицами. После всех церемоний и месс, на которых они здесь присутствовали — всегда анонимно, в не очень подходящей одежде, — сейчас их несколько обескураживало то, что с ними обращаются как с VIP-персонами, и все потому, что на них свалилось такое горе.

Алиса подумала, что все это напоминает заупокойную мессу по ребенку. Гости были из поселка, где они выросли: друзья семьи, то есть в основном друзья родителей; школьные друзья — со многими их познакомил отец; друзья, с которыми росли на Файер-Айленде. Было три человека, с которыми Райли работала в NOLS, — руководитель и два бывших студента. Был один парень, с которым она вместе подрабатывала в ресторане в «Берлоге Джексона», когда зимой каталась там на лыжах. Райли не училась и не работала в каком-либо учреждении. Если человеку не нравится работать в учреждении, ему, пожалуй, сложнее создать свой круг знакомых.

Наконец, когда почти все уже расселись, прибыли спасатели. Вот, подумала Алиса. Вот место работы Райли. Необязательно работать в учреждении, верно? Ее захлестнула новая волна рыданий. Спасателей пришла целая толпа — по крайней мере, двадцать пять человек, включая Чака, Джима и двоих ветеранов. Все до одного высокие и статные. Они хорошо понимали неповторимость Райли.

Алиса высматривала Пола. Она надеялась, он придет и сядет рядом с ними, но это было не в его стиле. На протяжении всей ее жизни он был настоящим другом Райли, ее товарищем в бесчисленных приключениях. Насколько Алиса знала, он единственный, кому Райли писала письма. Алиса догадывалась, что это такой друг, по сравнению с которым все последующие казались ненастоящими.

Грустно было прощаться с Райли в церкви. Она с трудом выдерживала пребывание воскресным утром в темном помещении церкви, в то время как Алиса втайне этим наслаждалась.

Пол пришел, пожалуй, одним из последних. Он подошел к родным Алисы, но не сел рядом с ними. Он сказал, что у него что-то для нее есть, и вложил ей в руку какие-то бусы. Алиса не сразу поняла, что это такое, и, лишь когда подняла вещицу повыше и рассмотрела ее, на нее нахлынули воспоминания.

Когда-то он забрал у нее эту вещь. А теперь вернул. Она вопросительно посмотрела на него. Напряженное лицо, опухшие глаза.

— Прости, — прошептал он.

Потом он удалился, чтобы найти себе место в дальнем конце церкви.

Она держала в руках свои старые четки. В детстве она считала их необыкновенно красивыми. «Как ты думаешь, это настоящие камешки?» — спросила она как-то маму. Она надеялась, что так оно и есть. «По-моему, это стекляшки», — ответила тогда мать.

Она вспомнила вечера, когда снова и снова повторяла молитвы «Аве Мария» и «Отче наш», чувствуя, что переносится куда-то, и сама не веря в то, что это происходит.

Так он их все-таки взял. В то время она его подозревала, но, как было ей присуще, оставила ему шанс на сомнение.

Какая все-таки досада! Глупый поступок. Ведь молилась она обычно за него.

Пол позвонил матери, чтобы сообщить о смерти Райли. Он не мог вспомнить, когда в последний раз находил мать, и набрал ее номер. Сам не зная почему, он чувствовал, что должен это сделать.

Пока говорил, он тихо плакал в трубку. Потом слушал, как Лия задает вопросы и произносит дежурные фразы.

— Какая неприятность! И какая трагедия для семьи, — сказала она и почти сразу разразилась тирадой по поводу старого друга, который украл у нее деньги.

Пол в недоумении отодвинул трубку от уха. Зачем он ей позвонил?

Может, потому, что Лия общалась с Райли много лет назад, когда все было по-другому. А может, потому, что он обратился к воспоминаниям о другой Лии, с другими волосами и другим стилем жизни. Возможно, какой-то частичкой своего существа он надеялся, что сможет обрести ту, утраченную Лию и через горнило трагедии вернуть ее хотя бы на миг.

Повесив трубку, он осознал свое заблуждение.

Лии в каком-то смысле повезло, что Робби ушел тогда из жизни. Сама Лия считала смерть Робби несчастьем всей ее жизни, но Пол понял теперь, что это было для нее спасительным благом.

Рассматривая старые фотоснимки, Пол заметил то, о чем уже раньше догадывался. Уже задолго до кончины Робби его родители двигались в совершенно противоположных направлениях. Он мог предположить, что случилось бы, останься Робби в живых, и чем все это кончилось бы.

Но, как бы то ни было, Лия воображала, что они были счастливы. Она воображала, что способна принести счастье другому и сама может обрести счастье, что в душе она добродетельна.

И Пол, в свою очередь, потворствовал той же фантазии. До тех пор, пока он внушал себе, что, будь отец жив, он мог бы любить и быть любимым, он оставался пассивным и ни во что не верящим. Разве мог бы? У него была любовь Итана, и он ухватился за первую возможность, чтобы от нее отказаться. Идея любви всегда дается легче, чем ее практическое воплощение.

Для воплощения идеи в жизнь понадобилась смерть его отца. Им с Лией следует благодарить его за это. Он принял на себя их страдания, оставив им нечто сверкающее и чистое. Может быть, это не так уж много, но больше, чем у некоторых людей.

Глава двадцать вторая

НИКТО НЕ ОБРАТИТСЯ В ПЕПЕЛ

В последнюю неделю июля Алиса с родителями поехала на взморье. До того времени они сознательно этого избегали. Вместе они пошли пешком к маяку. Натянув купальники, они вошли в море. Был сильный прибой с неровным накатом, и Алиса заметила на лице матери почти паническое выражение. Джуди теперь редко плавала в океане. Алиса вдруг почувствовала себя более опытной и уверенной, чем была в действительности. Она подплыла к матери и, держа ее за руку, помогла ей нащупать ногами дно. Отец шел прямо и торжественно, держа над головой урну.

Невозможно быть чересчур торжественным в купальном костюме, когда разбрызгиваешь воду и маневрируешь среди волн. Этим-то идея и была хороша. Еще немного, и захотелось бы смеяться.

Алиса жалела, что с ними нет Пола. Ведь он был частью всего этого. Но он куда-то пропал. У него здесь больше не было дома. Он мог бы остановиться у них, бесцельно думала она. Но где бы он ночевал? В кровати Райли? В Алисиной кровати?

Прежде чем приступить к задуманному, Итан проверил направление ветра. Над океаном всегда кружились ветры, но в тот день, как заметила Алиса, преобладал ветер с северо-запада. Они встали спиной к ветру. Итан отвинтил крышку и немного подождал. Пепел начал подниматься в воздух. Алиса думала, что отец собирается что-то сказать, и попыталась настроиться на торжественный лад. Так трудно бывает в подходящий момент испытывать подобающие эмоции. Когда освобождаешь для них место, они не приходят, а когда бываешь не готов — к примеру, вполне невинно чистишь зубы зубной нитью или поедаешь хлопья — эмоции вдруг осаждают тебя. Однако Итан ничего не сказал. Он передал урну матери.

Алисе пришлось отпустить руку матери, и сделала она это с сожалением. На лицо мамы было трудно смотреть — на нем читалось нескрываемое горе. Такой простой Алиса не видела ее никогда — одно лишь страдание, и ничего больше. Но она отважно взялась за выполнение этой обязанности. Ведь именно она ввела Райли в этот мир, поэтому имела право отослать Райли в следующий. В промежутке ей не удалось проявить достаточно материнской заботы.

Пепел казался тяжелым и легким одновременно. Некоторые частички разлетались, другие падали. В этом тоже был свой смысл. Океан равнодушно принимал пепел, ведь такова его работа. Он ни во что не вмешивается.

Пепел некоторое время кружился на поверхности воды, а потом пошел ко дну, смешавшись с массой морской воды. Алиса никак не могла поверить, что этот прах действительно был когда-то Райли. Нет, это невозможно. Ни один человек не обращается в пепел. Это одна из тех вещей, о которой знаешь, но поверить в нее не можешь.

Руки матери не дрогнули, а лицо выражало решимость. На миг Алисе почудился образ Райли, но не в пепле. Алиса узнала ее в жесте материнских рук.

Алиса вызвалась остаться на острове, чтобы заняться домом. Это означало выставить дом на продажу, найти покупателя, оформить продажу и разобрать их вещи. Она не возражала. Ей некуда было податься, некого любить, не о чем думать.

В жизни человека существуют неуловимые взаимосвязи, взлеты и падения, сюжетные линии, на которые он тратит часы и минуты, но потом вдруг горе разносит все это в клочья. Бесполезно пытаться собрать воедино эти осколки и сосредоточиться на них, но что еще остается делать?

На следующее утро Алиса проснулась одна. Она вынесла тарелку с хлопьями на террасу, чтобы посидеть на солнце. Когда теряешь любимого человека, приходится придумывать новые ритуалы.

Вид бывшего дома Пола вызывал у нее некоторые опасения. Ей боязно было увидеть новых людей, заслоняющих жизнь, которая протекала там прежде. Мысли о них мешали ей, словно в их власти было отобрать часть ее жизни. Теперь, когда Райли не стало, нельзя было стремиться к чему-то большему. Приходилось держаться за то, что имеешь. Цена всего этого проходила прямо по коньку крыши.

Она наметила себе на день много дел, однако во второй половине дня оказалась на берегу с детективом в руках. Ей предстояло решить большую и сложную задачу, однако нельзя было тратить на это большую часть дня. К десяти часам утра она успела посетить оба агентства по недвижимости и составить распечатку по дому. Важные события жизни вмещаются иногда в непропорционально малые отрезки времени. Например, смерть. Или превращение друга в любовника.

— Привет, Алиса.

Она подняла глаза и увидела Габриэля Коэна. Он сидел рядом с ней на ее полотенце, которое вмиг сбилось и покрылось песком.

— Как дела? — спросила она.

Его темно-русые волосы падали на лоб красивыми шелковистыми прядями. Мальчик подрос. Ноги и руки стали длиннее и тоньше. Из младенческого облика выступали колени, локти и костяшки пальцев. Иногда Алисе хотелось, чтобы взрослые росли и изменялись физически с той же скоростью, что и дети. Это напомнило бы им о драматическом действии времени. Когда этого не видишь, можно обманывать себя тем, что ничего не происходит.

— Я вырыл бассейн.

— Да?

— Вон там.

Он указал на изрытый клочок песка около воды.

— Мне помогала Элен.

— Кто такая Элен?

— Одна девчонка, — сказал он. — Ты принесла какой-нибудь еды?

Алиса рассмеялась. Была его нянькой, нянькой и осталась.

— Нет, но у меня есть еда дома. Хочешь, чтобы я что-нибудь принесла?

— Да.

Она встала, и он пошел за ней следом.

— Хочешь пойти со мной? — спросила она.

— Хочу.

— Где твоя мама? Пойди, скажи ей.

Он побежал вдоль берега к своей матери, которая сидела под зонтом. Миссис Коэн подняла голову и помахала ей. И опять Алиса встретилась с тем же взглядом, которым на нее смотрели все знакомые. Миссис Коэн знала об их горе, так же как и все здесь. Но ей не хотелось показывать, что она в курсе, поскольку узнала она об этом не из первых рук. Своим взглядом она пыталась выказать подобающее отношение к состоянию Алисы. Алиса с некоторым облегчением перевела взгляд на Габриэля, который просто хотел поесть.

Габриэль примчался с маленькой белокурой девочкой.

— Можно, Элен тоже пойдет? — спросил он.

— Конечно, — сказала Алиса, решив, что разрешение миссис Коэн распространяется на них обоих.

У Элен были толстые ножки, коротко постриженные волосы, желтый купальник и рот крошечного купидона.

Дети были облеплены песком, как два сахарных пончика, и у Алисы мелькнула мысль, что, перед тем как привести их на кухню, надо бы смыть с них песок, но она не стала усложнять себе жизнь. Она вспомнила шутку, которая была в ходу у их матери, когда они с Райли готовили для какого-нибудь праздника, умудряясь испачкать все кастрюли и сковородки. «Давайте возьмем и продадим дом», — обычно говорила мама, вообразив себя Марией-Антуанеттой.

— Крекеры, яблоки или… сыр? — заглядывая в шкафчики и холодильник, спросила Алиса.

Добрые соседи оставили им массу сладостей, но Алиса решила, что предложит детям что-нибудь полезное, если, конечно, удастся их обмануть.

Элен посмотрела на Габриэля.

— Крекеры, — сказал он.

— Крекеры, — подхватила Элен.

Алиса понимала, что Элен боится сделать что-то неправильно. Она была младше, и ей приходилось прокладывать себе дорогу. Габриэль мог легко прогнать ее или же оставить.

— Как твой брат? — спросила Алиса.

— Он занимается коркболом, — ответил Габриэль, при этом почти все крекеры вылетели у него изо рта.

— Господи. Неужели он уже для этого вырос?

— Ему семь, — едва ли не благоговейно произнес Габриэль.

Он взглянул на Элен, чтобы проверить, усвоила ли она тот факт, что у него есть семилетний брат.

— Сколько тебе лет? — спросила Алиса у Элен.

— Четыре.

— Ну а мне пять лет и три месяца, — сообщил Габриэль с видом на будущее.

— Я знаю, потому что прошлым летом тебе было четыре, — сказала Алиса.

Габриэль, казалось, был слегка обескуражен тем, что ему об этом напомнили.

— Мне четыре, — напомнила Элен, в голосе которой слышалась теперь гордость.

Они вышли на террасу, чтобы доесть миску крекеров.

— Ты здесь живешь? — спросила Элен.

Алисе слышно было, как на мелких коренных зубах девочки скрипит песок. Она видела, что у Элен руки были в песке. Надо было их вымыть.

— Да. А где живешь ты?

Элен повернулась и указала испачканным в песке пальцем на дом Пола.

— Вон там.

Тот завтрак не был единичным случаем. Теперь, когда Элен узнала, как близко находится дом Алисы и как много там вкусностей, она не только приходила сама, но и приводила с собой двухлетнюю сестру Бонни. Девочки объяснили, что могли бы привести с собой Генри, брата, но что ему всего семь месяцев и он еще не умеет ходить. К концу завтрака пришла их мама, представившаяся как Эмили.

— Надеюсь, они не очень вам докучают, — сказала Эмили.

Под мышкой она держала младенца. Шорты цвета хаки и верх от купальника придавали ей озорной вид.

— Нет, совсем нет, — ответила Алиса. Сидя на террасе, они с Элен и Бонни съели по миске сухих завтраков с молоком, хотя Бонни пролила половину своей. — Я рада компании.

— Вы здесь одна? — спросила Эмили.

Алису порадовал и удивил этот прямой, незатейливый вопрос. Все ее знакомые вообще избегали вопросов.

— Да. Пока. На выходных обычно приезжают мои родители, но не думаю, что этим летом они часто здесь будут.

— Жаль, — сказала Эмили. — Что ж, рада с вами познакомиться. Надеюсь, мы будем хорошими соседями.

Алиса смотрела на нее с тоской. У Эмили был длинный «конский хвост» и очень деловой вид. Алиса попыталась вспомнить, почему была к ней недружелюбна. Почему ей не нравилась эта женщина? Она не могла даже вспомнить.

— Пошли, девочки, — сказала Эмили.

— Мы остаемся у Алисы, — сказала Элен.

— Детка, у Алисы есть свои дела, — объяснила Эмили.

Нет у нее дел. Алиса вдруг захотела, чтобы Элен и Бонни не уходили. Пусть Бонни проливает все, что угодно, если ей так нравится. Алиса уберет.

— Пусть остаются, — сказала она Эмили. — Мне нравится, когда они у меня, правда. Перед обедом я приведу их домой.

Эмили посмотрела на нее с благодарностью и по настилу пошла к себе.

Алиса разрезала дыню и научила детей плеваться семечками с края террасы.

— У нас будет целый лес дынь! — объявила Элен.

Алиса достала свои старые мелки и нарисовала подводный мир. Она умышленно изобразила всех существ очень дружелюбными, даже тех, у кого были клыки. А еще Алиса нарисовала дельфина.

Она нашла свои старые книжки с картинками и стала читать детям свои любимые книги Уильяма Стейга и доктора Сьюза[16]. Они смотрели, как вокруг оранжевых цветков клематиса вьются колибри. Алиса подняла Бонни, чтобы та могла их увидеть, с удовольствием прижимая к себе маленькое пухлое тельце.

— Ну, ладно, поиграли, и хватит, — сказала она детям. — Пора домой.

Они начали ныть, и она придумала одну приманку.

— Идите за мной, и я покажу вам что-то очень важное, — сказала она.

Она вывела их через черный вход и прокралась с ними по тропинке, идущей через тростник, прямо к их задней двери.

— Это тайный короткий путь, — сообщила она им громким шепотом. — По этой дорожке ко мне и моей сестре приходил мой лучший друг.

На следующее утро, когда она, наслаждаясь утренним солнцем, устроилась на террасе с миской и коробкой хлопьев, в тростнике вблизи тайной тропы появились две маленькие белокурые головки. «Жизнь продолжается», — подумала она.

В течение месяца Алиса развлекала свою маленькую стайку. Приходили не только Элен и Бонни, но и Габриэль, и другие. Как оказалось, ей нравится их учить. Она учила их ловить крабов, выкапывать песчаных блох, кататься на бугиборде. Нельзя было допустить, чтобы эти традиции исчезли. Она учила их, как убивать чешуйниц и как приноровиться прихлопывать москитов.

Алиса обучала Элен, Габриэля и другого пятилетнего мальчика по имени Бо езде на двухколесном велосипеде. Бонни она учила ездить на трехколесном велосипеде. После этого она учила их ездить «без рук». «Те, кто сам ничего не умеет, учат других», — подумала она.

Глазам ее вновь открывалась красота этого места. Не та красота, что присуща по-настоящему красивым вещам, а красота вещей обыденных, вроде ряда телеграфных столбов вдоль Главной аллеи или того, как солнце поблескивает из-за свисающих кабелей. Она восхищалась тем, как деревья смыкаются в виде арки над аллеями, бегущими параллельно от океана к бухте, — так что, стоя спиной к океану, на другом конце можно увидеть сквозь зеленый тоннель дугу голубой бухты. Она замечала, как быстро прорастает тростник под ногами через щели между досками и как за один сезон новые желтые планки превращаются в серые.

Однажды она стояла на берегу перед штормом. Вода ушла так далеко от берега, что стали видны фундамент и плита под очагом от старого дома, давным-давно смытого волной. По временам, когда Алиса наблюдала за своей маленькой компанией, ей хотелось предостеречь их: «Берегитесь, малыши. Это место имеет свойство завладевать человеком и не отпускать его. Можно провести остаток жизни в тоске по единственному неповторимому моменту, который может никогда не наступить».

Вечерами Алиса вязала шарф, ни для кого не предназначенный. Начинала она его для Райли, и не закончить его казалось неправильным. Но потом, примерно на второй неделе августа, она вдруг решила, что подарит его Эмили. Даже если у нее не хватит смелости предложить шарф Эмили, все же вязальщица должна знать, для кого вяжет.

Глава двадцать третья

ИЗ ТОГО МИРА В ЭТОТ

В первый день сентября за беседкой, увитой клематисом, появилось чье-то большое и красивое лицо. Человек занимал в несколько раз больше места, чем обычные гости Алисы.

Тело Алисы словно одеревенело. Элен и Бонни подняли на него глаза.

— Кто ты такой? — спросила Элен, слегка обескураженная тем, что незнакомый взрослый дядя прерывает их рисование.

— Я — Пол. А ты кто?

— Элен, — ответила девочка. — Я живу вон там.

И она указала на свой дом.

Алиса наблюдала за лицом Пола, который осмысливал сказанное.

— Правда?

— Да.

— Тебе там нравится? — спросил он.

— Нам нравится приходить в гости к Алисе, — ответила Элен.

Девочка удивилась и обрадовалась тому, что Пол смеется.

— Мне тоже, — сказал Пол.

Бонни продолжала черкать синим мелком, рисуя воду.

— Она моя сестра.

— Ух ты. Повезло тебе.

— Мы знаем тайную тропинку, — выпалила Элен.

Потом, боясь, что сказала лишнее, взглянула на Алису.

— Все в порядке, — сказала Алиса. — Он тоже знает.

Пол сидел за деревянным столом на террасе Алисиного дома и смотрел, как две маленькие белокурые головки исчезают в тростнике. Он боялся смотреть на сидящую напротив Алису, которая поджала под себя ноги и охватила руками колени. На ней были его любимые укороченные шорты и белая футболка, возможно, некогда принадлежавшая ему. К ней возвращались ее краски. Солнце покрыло ее кожу прелестным рыжеватым загаром, который он видел только у Алисы. Вновь появились веснушки, волосы стали отливать медью, в зеленых глазах вновь показались золотистые точки. Ее пышное цветение буквально ослепляло. Но она даже об этом не догадывается, подумал он. Ее поза говорила о том, что она понятия об этом не имеет. Запущенные ногти говорили о том же.

Им вновь овладевало знакомое чувство. Оно открывалось перед ним, как коридор, зовущий вдаль. Он почти негодовал на нее за эту красоту. И опять ощущал исходящую от нее опасность. Угрозу представляло также и то, что Алиса успела завоевать восхищение двух маленьких девочек, живущих теперь в его бывшем доме. Его путь по жизни не был таким уж оригинальным. Кто мог жить рядом с Алисой и не полюбить ее? А ей самой, которую так легко любить, нужна ли его любовь? Что эта любовь может ей дать? Что он может ей предложить?

Он испытывал знакомое побуждение подавить ее. Потребовать вернуть то, чего он сам толком не мог дать. Но он не поддастся этому порыву. Скоро он встанет и пойдет по дощатому настилу к парому, чтобы никогда ее больше не увидеть. Один раз он уже возвращался. И второй тоже. Больше ни одного шанса он не заслуживает. Он дал себе обещание, что запретит себе появляться перед ней, если не в состоянии любить ее по-настоящему.

Он должен ей доверять. С ее дарованиями она может взять от жизни все, что пожелает. Может просто подняться и потребовать этого. Но она не берет, она отдает. Ему надо поверить в то, что, даже полностью осознавая свои способности, она использует их во благо.

Самое сложное для него — поверить в ее любовь к себе. Он понимал, что это — испытание не для Алисы, столь одаренной по части любви, а скорее для него, обделенного этим даром.

— Ты остаешься здесь на ночь? — спросила она.

— Не знаю, — ответил он. Ему не хотелось ее пугать. — Я мог бы остановиться у Кули или Лэбов. Я плыл на пароме с Фрэнком. Думаю, у них есть свободные комнаты, поскольку дети уехали. Ты заметила, что у него из ушей растут волосы?

Она рассмеялась. Потом стало совсем тихо.

— Хочешь пойти со мной на прогулку? — спросил он. — Долгую, изнуряющую прогулку по жаре?

Она с улыбкой кивнула, но он заметил, что на губах у нее вертится вопрос.

— Зачем ты приехал?

Он обдумывал несколько возможных ответов: «Надо было уладить дела по дому. Том Кули уговаривает меня сыграть в турнире по софтболу. Нечего было делать, а погода хорошая».

— Чтобы повидать тебя, — сказал он.

Шагая рядом с Полом, Алиса подняла на него взгляд. Теперь он держался более прямо. Она заметила, что он наконец-то сделал себе профессиональную стрижку. Пол стал похож на совершенно взрослого человека. Мужчину. И, хотя у него были, как и у отца, темно-карие глаза и челюсть такой же формы, Алиса подумала о том, до чего маленький Пол был похож на снимки Робби.

Она пыталась понять его настроение. Сердится ли он? Сожалеет ли о чем-то? Прощает ли ее? Старается ли он проанализировать то, что произошло? Придется ли ей всю жизнь оглядываться на те слова, которые они произнесут сегодня, осознавая, что это финальный эпизод?

Когда он смотрел на нее, в глубине его глаз что-то скрывалось. Что-то рвалось наружу, словно он тянулся к ней, чтобы наладить с ней контакт — так ей казалось. Это выражение глаз на миг появлялось, а потом вновь пропадало. Он хотел ее о чем-то спросить, но не решался.

— Год тому назад я пришел за тобой, а тебя здесь не было, — на ходу сказал он.

Алиса кивнула. Она тоже помнила это, только по другой причине.

— Я ждал в твоем доме. Потом пошел к Коэнам узнать, не работаешь ли ты у них. Я побывал в яхт-клубе, на кортах, в полях, на берегу. Я не мог тебя найти и не мог найти Райли. Я часами сидел у тебя на кухне. И просто ждал.

Она знала, что такое ждать. Наверное, впервые ждал он, а не она.

— Там я тебя и нашла, когда вернулась, — сказала она.

Он кивнул.

— Ты знаешь, где я была?

В глубине души она все еще опасалась ответственности за разглашение секрета.

— Думаю, да. Теперь знаю.

— Райли не хотела, чтобы ты узнал. И я не могла тебе рассказать.

— Знаю.

Накопившееся в ней сочувствие как бы отделилось от нее, но стало просачиваться наружу. Сочувствие к нему в том, что его отвергли безо всякого объяснения. Сочувствие к ним — к ней и Полу, потому что они любили друг друга. Самым странным было, пожалуй, испытывать жалость к себе — жалость за год мучений, потерь и искупления. Она тогда думала, что справится. Думала, что сможет все изменить к лучшему, но не смогла.

Они миновали Лонливиль, проходя мимо лачуг и бунгало, стоящих вкривь и вкось. Из всех городков этот, пожалуй, нисколько не изменился.

Он взял ее за руку. Поначалу было так странно ощущать его прикосновение. Это вызывало в памяти тысячу других, каждое из которых означало что-то особое.

— Она заболела не из-за нас, — сказал он. — Я знаю, так могло показаться, но мы тут ни при чем.

Она, сама того не понимая, сильно сжала его руку. Слезы застилали ей глаза и мешали идти. Сглотнув, она с трудом заговорила:

— Да, так казалось.

— Алиса, я понимаю.

Он повернулся к ней и взял ее за другую руку. Потом усадил на песок и обнял обеими руками. Обнимая ее, поглаживал по спине. Он отвел волосы с ее лица и стал вытирать ей слезы, словно она была его ребенком. Чувствуя рядом с собой его сильное тело, она постепенно успокаивалась. Сам он тоже плакал, но старался осушить ее слезы.

— Мне казалось, мы ее бросили. Предали.

Он кивнул.

— Понимаю.

— За это мы были наказаны.

Пол снова кивнул. Она чувствовала у себя на макушке его небритый подбородок. Кругом все надолго замерло, если не считать плеска волн да случайного вскрика пловца.

— Кто, по-твоему, нас наказал? — словно еще не зная ответа, медленно спросил он. — Райли?

Алиса выпрямилась, отодвинув его голову.

— Нет, нет. Не она.

У Пола был задумчивый вид.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что она нас любила. Однажды она сказала мне, что это ее немного испугало. А еще сказала, что всегда знала об этом.

— В таком случае, кто же хотел нас наказать?

Алиса заправила волосы за уши.

— Не знаю. Бог. Судьба. Я. Может, мы сами себя наказали.

Они немного посидели, глядя на воду. Она прислонилась к нему плечами. Пробежала собака без поводка. Проехала вездеходная «Скорая помощь». Алиса вспомнила, как Райли бранила водителей, ездивших по берегу. Однако «Скорую помощь» бранить не станешь.

Пол поднялся первым и протянул ей руку, чтобы помочь встать.

— Разрешаю тебе подрасти, — сказал он.

Они продолжали идти по Лонливилю, однако Алиса не открывала рта, пока они не прошли молы в Оушен-Бич и к ней не вернулось желание говорить. Из всего того, что она собиралась ему сказать, странно было начать именно с этого.

— Этим летом я часто думала: я знаю, что сдерживаю себя. Знаю, что выжидаю. Знаю, что боюсь идти вперед. Но я не представляю, как попасть отсюда в другое место.

Он молчал, поэтому она продолжала.

— Иногда все это видится мне как сложный горный переход между двумя долинами. В другой раз я представляю себе опасный пролив, разделяющий два материка. Думаю, отчасти я боюсь самого путешествия, а отчасти — того, что не смогу вернуться назад. Я поверну назад, а вершины гор скроются в облаках. Или на море поднимутся волны и отрежут мне путь домой.

— Но это вовсе не настоящие страхи.

Он улыбнулся невеселой, но нежной улыбкой.

— В чем же настоящий страх?

— По-настоящему я боюсь того, что не захочу ехать домой.

— Знаешь, родители выставили дом на продажу, — сообщила она ему где-то восточнее Сивью.

Она говорила об этом с неохотой.

Он не мог поверить своим ушам.

— Ваш дом? Здесь?

— Да. Я здесь для того, чтобы показывать дом и потом все уладить, но все тянется так медленно. За месяц только одна женщина пришла посмотреть и даже не поднялась на второй этаж. Она спросила, можно ли снести дом и построить на его месте дом побольше.

Пол стал теребить подбородок.

— Не понимаю, зачем они его продают.

— Ну… — Она опустила голову. — Ты же свой продал.

— Но ваш дом совсем другой. Он действительно многого стоит.

— Скажи это риелтору, — заметила Алиса.

— Риелторы никогда не знают, что сколько стоит.

После каждого шага Алиса волочила большой палец ноги по песку, так что образовалась непрерывная цепочка шагов.

— Твои предки не шутят, как ты думаешь? — спросил Пол.

— Они не хотят быть здесь без Райли, — объяснила Алиса. — Неужели не понимаешь?

— Но здесь проходила ее жизнь. Я бы считал, это способ быть к ней ближе.

Алиса размышляла о днях и ночах, проведенных здесь. Отсутствие Райли ощущалось очень остро, а ее присутствие — и подавно.

— Я тоже так думаю. — Она пожала плечами. — Выбор невелик. Можно окружить себя болью или избегать ее, и пусть она тебя найдет, когда ты пытаешься заняться другими вещами.

— И это единственные варианты?

Алиса пожала плечами.

— Ты можешь придумать что-то еще?

— А ты не могла бы просто идти вперед?

Когда они проходили мимо парка Оушен-Бэй, Алиса продолжала думать на эту тему. Она отметила про себя, что никогда не заходила ни в один из этих городков, а лишь проходила мимо.

— Как бы то ни было, женщина, которая осматривала наш дом, предложила снести его, а мои родители отказались. Они сказали, что не хотят, чтобы кто-то его сносил, но риелтор сказала, что с этим ничего не поделаешь. Она сказала, что любой, кто купит дом, может его снести.

Пол покачал головой.

— Каждый год, когда возвращаешься сюда, замечаешь, что снесено еще несколько домов.

— Я почти рада, что Райли не увидит, как это случится, — сказала Алиса.

На побережье Пойнт Овудз Пол решил рассказать ей одну историю.

— Мой отец дружил с парнем, который потерял ногу в аварии с мотоциклом. Один раз — я тогда был еще маленьким, думаю, четырехлетним, потому что отец был еще жив — этот парень пришел к нам в дом на побережье. И, пока родители были в другой комнате, он показал мне то место, где хирург отрезал ему ногу.

— Боже мой! Зачем он это сделал? — спросила Алиса.

— Ну, думаю, этот человек не отличался здравомыслием.

— Пожалуй, да, — согласилась она.

— Но, так или иначе, я все время думал об этом. Годы спустя я, бывало, лежу в постели и со страхом думаю о том, что куплю мотоцикл и попаду в аварию.

— Я этого не знала.

— Я ненавидел мотоциклы. Как-то я сказал матери: «Никогда не куплю себе мотоцикл. — И она ответила: — Невозможно предугадать, чего захочешь, когда вырастешь».

— После этого меня стал пугать не столько сам мотоцикл, сколько мысль о том, что я могу превратиться в человека, мечтающего о нем. Меня пугала мысль о том, что я могу стать совершенно другим человеком, чуждым себе самому.

— Я это понимаю.

— Так что, когда мне было примерно девять, я написал себе письмо. Когда в мае я разбирался в доме, то нашел много всяких штук, и это была одна из них.

Ему нравилось выражение изумления на ее лице.

— Что там написано?

— Я адресовал письмо себе в будущем. «Даже если ты подумаешь, что очень хочешь мотоцикл, не покупай его, пожалуйста. — А потом я написал заглавными буквами: ПОМНИ О НОГЕ ХЕНДЕРСОНА».

Она задумалась.

— Тебе когда-нибудь хотелось иметь мотоцикл?

— Никогда.

— Осенью я снова пойду заниматься, — сказала Алиса на длинной песчаной дороге, ведущей в Санкен Форест.

— Правда? — сказал он.

Он старался не выказать удивления. Еще раньше он прочел себе лекцию на эту тему. Любить ее означало также отказаться от своих мнений и предрассудков и позволить ей стать юристом, если ей этого хочется.

— Да. Меня заставила Райли.

Он рассмеялся.

— Неужели?

— Она поймала меня за работой в «Дуэйн Рид» на 11-й авеню. Она сказала, что меня все считают умной. Моя работа ее сильно раздражала.

— Ну, ты сама сказала, что для юридического колледжа надо быть умной.

Он попытался придать голосу шутливые нотки.

— Я поступаю не в юридический колледж.

— Правда?

— Да. Я подала заявление о приеме в колледж социальной работы при Нью-Йоркском университете. Там пошли мне навстречу и приняли мое заявление, хотя было уже поздно. Седьмого августа я получила от них письмо.

— Ух ты. Ну и дела! Что ж, поздравляю.

Стараясь держать при себе свое мнение по поводу ее пригодности для карьеры юриста, он считал себя обязанным также скрывать свою радость от услышанного.

— Когда мы были моложе, то доверяли себе, — в задумчивости произнесла Алиса где-то между Санкен Форест и Сэйлорз Хэвен. — Правда ведь?

— Райли доверяла, — ответил Пол. — И мы тоже, хотя в меньшей степени.

— А мы доверяли Райли.

— Да.

— Правда, мы не готовы были стать взрослыми.

Пол покачал головой, размышляя о чем-то.

— Окружавшие нас взрослые не слишком-то много обещали. Они многого не позволяли нам делать, так что трудно было понять, какие возможности нам остаются.

Она ожидала увидеть на его лице горечь или сожаление, но не нашла ни того, ни другого.

— А я знаю про Итана и Лию.

— Угу. Райли говорила, что сказала тебе.

— Раньше я понятия об этом не имела.

Она молча пошла вперед, чувствуя, как солнце пригревает затылок, под ногами пружинит мокрый песок и ноют мышцы ног. В голову вдруг пришла понравившаяся ей мысль.

— Знаешь, что я думаю?

— Нет. — Он сжал ее руку. — А может, да.

— Думаю, Райли пыталась сказать нам, что мы должны идти этим путем и что у нас все получится.

— Я вижу луну, — сказала Алиса, когда они дошли до Тэлисмана, поблизости от Уотер-Айленда. — Но солнце все еще на небе, так что, думаю, это не считается.

— По-моему, надо идти дальше. Думаю, весь путь нам следует пройти завтра, — сказал он.

Солнце начало опускаться в залив, на этот раз не поражая красочным зрелищем.

— У нас нет воды для питья, — сказала она.

Вечер был теплым. Она чувствовала, как у нее вспотели шея и спина.

— Это важный момент. Правда, у меня с собой бумажник.

Позор для большинства. Только путешественники на один день носят с собой бумажники.

— Мы можем купить воду в Чери Гроув.

Они сделали лучше. Каждый из них выпил по два мартини, после чего они посмотрели шоу трансвеститов в Ледовом дворце с выступлением победителя конкурса на звание «Мистер Файер-Айленд».

— Кому бы ни сказал, что едешь на Файер-Айленд, все считают, что здесь у нас сплошное веселье, — заметил Пол, когда они вернулись на берег.

— Мало же они знают, — сказала Алиса.

Они были в семи милях от дома, оба пьяные. Мягкий песок под ногами, луна над головой.

— Мы скотоводы. Это дикая степь, — сказала Алиса, падая рядом с ним на песок у воды.

— Место приличное, — откликнулся Пол.

Положив ее голову к себе на грудь, он крепко прижал Алису к себе, и они заснули.

Когда Пол снова открыл глаза, солнце освещало поверхность моря, хотя оставалось еще за линией горизонта. Несколько мгновений он не мог уразуметь, где он и как сюда попал. И тут он ощутил рядом Алису.

Должно быть, Алиса почувствовала, как он шевелится, потому что открыла глаза. Ему нравилось смотреть на нее. Ему казалось, на него нашло внезапное озарение, и он видит, как она переходит из того мира в этот. Ему казалось, что каждый раз он будет узнавать ее немного лучше. Даже пятнышко слюны у нее на ключице ему нравилось.

— Это уже завтра? — прошептала она.

— Завтра.

У него приятно ныло тело. Потягиваясь, они встали и продолжили путь на запад, к дому. Он взял ее за руку. Им некуда было идти, нечего делать, и никто их не дожидался. Перед ними на многие мили простирался песок, однако эта пустота, воспринимавшаяся вчера как одиночество, сегодня ощущалась по-другому.

Тот же берег, тот же океан, то же солнце. Те же кофточка и брюки. Та же девушка, идущая рядом с ним. И все же в чем-то другая.

Глава двадцать четвертая

ОБОЙДУСЬ БЕЗ МОТОЦИКЛА

Оказалось, их уже кто-то ждет. По сути дела, два человека.

— Мы не завтракали, — сказала Элен, повернув ладошки к небу. — Неясно было — просьба ли это, жалоба или просто констатация факта. — Наверное, Бонни хочет есть.

— О, отлично. Я умираю от голода, — сказала Алиса. — А как насчет сухих завтраков?

Элен указала на Пола.

— Он все еще здесь.

— Правда? — сказала Алиса по пути на кухню.

В одной руке она несла четыре миски и четыре ложки, а в другой — коробку с хлопьями и пакет молока. Ему нравилось то, как естественно она хлопочет по хозяйству и всех опекает. Она ведь всегда была такой, с самого начала. Мысль об этом заставляла его посмеяться над собой. Когда-то давно он выбрал себе младенца в качестве мамы.

Они сели в кружок на террасе. Планки ограждения бросали на их ноги полосатую тень.

Пол поднял глаза.

— О господи. Посмотрите на это. Бабочки прилетели.

Обе девочки неуклюже встали.

— Алиса! Посмотри на клематис. Ты когда-нибудь видела столько?

Алиса с неподдельным изумлением посмотрела вверх. В воздухе были сотни бабочек, которые, казалось, собирались разом сесть на листья. Все четверо, затаив дыхание, наблюдали, как замедляется биение крыльев, и все бабочки разом усаживаются на листья для передышки.

Девочки, пытаясь разглядеть бабочек, скакали вокруг.

— Ш-ш-ш, постарайтесь не шуметь, чтобы не спугнуть их, — прошептала Алиса.

Полу вряд ли доводилось видеть столь восхитительное зрелище. Оранжевые цветы, окутанные облаком из оранжевых бабочек.

— Это бабочки-данаиды, — шепотом сказал Пол девочкам. — Их можно увидеть только один раз за несколько лет.

Пол видел, как они стараются все разглядеть. Иногда невыгодно иметь рост меньше трех футов. Он посадил Элен на одну руку, а Бонни — на другую. Его растрогал восторг девочек, а также то, как они старались не шуметь.

Бабочки поднялись все разом, и он услышал, как Алиса тихонько ахнула при виде этой красоты — множество оранжевых крылышек на фоне голубого неба. Все лица повернулись вверх, а Пол взял Алису за руку. Девочки вскоре ушли, чтобы рассказать маме о том, что видели.

После этого Алиса и Пол, разморенные солнцем и потрясенные увиденным, долго лежали на террасе. Закрывая глаза, Пол видел лишь крылышки бабочек.

Наконец он сел.

— Я испытал очень странное чувство. А может, и не странное. Может, естественное. Просто странное для меня.

— Какое? — садясь рядом с ним, спросила Алиса.

— Вот я держал этих маленьких девочек на руках, и за то время, пока бабочки прилетели и улетели, я размышлял о том, что когда-то был таким же, как эти дети, и однажды смогу сам иметь таких детей. Ты думаешь, наше прошлое может так быстро превратиться в наше будущее?

Пол лежал на старом знакомом диване. Он ненавидел этот диван, в особенности за то, что спал на нем в последний раз.

Ему не спалось. Он вышел на террасу и посмотрел на свой старый дом. Потом стал искать на небе луну. И вспомнил про бабочек. Заснула ли Алиса? Он представил себе ее спящей. На цыпочках он подошел к ее спальне. Дверь была открыта. С бьющимся сердцем он прокрался внутрь.

Глаза ее были закрыты. Волосы закрывали почти все лицо. А что, если он ее разбудит? Ему надо кое-что ей сказать, и он не собирается опять праздновать труса и говорить, когда она не сможет услышать. Он осторожно отвел волосы с ее лица. Она открыла глаза и повернулась к нему.

— Эй, Алиса.

Она улыбнулась ему.

— Что?

Он опустился на колени у изголовья ее кровати, и его голова оказалась вровень с ее. Он хотел заглянуть ей в глаза, но не хотел, чтобы она вставала.

— Я хочу кое-что тебе сказать.

— Давай.

Стряхнув сон с глаз, она выжидающе посмотрела на него.

Он как будто нарочно тянул время.

— Эй, Алиса?

— Да.

Она проявляла восхитительное терпение.

— Я люблю тебя, — сказал он.

Как хорошо было наконец произнести эти слова вслух, прочувствовав их до этого миллион раз.

Она снова улыбнулась.

— Я знаю.

— Ну ладно, — сказал он. — Спокойной ночи.

Он спустился по лестнице к своему дивану и улегся на него. Может быть, теперь он уснет.

Перед рассветом она прокралась вниз по лестнице. Увидев, как он растянулся на диване, она не смогла сдержать смеха. Он был слишком высоким и не помещался на диване. Она уселась напротив него на краешек стула в ночной рубашке, с голыми ногами, и смотрела, как он спит. Он сбросил тонкое одеяло, которое она ему принесла, и теперь его грудь, плечи и руки были голыми. Одна рука была вывернута, и Алиса увидела незагорелую сторону предплечья и запястья. Под кожей были видны бледно-голубые вены и еще кое-что.

Она встала и, чтобы рассмотреть, подошла ближе. Наклонившись, она поняла, что это такое. На внутренней стороне руки, чуть выше запястья, была маленькая голубая татуировка. Казалось, она сделана недавно, и ранка еще не совсем зажила, но ясно было видно, что это изображение дельфина.

Алиса сидела на террасе. Она сидела на том участке перил, откуда можно было наблюдать восход солнца, зная, что дом Элен и Бонни не помешает. Она долго сидела там, сжав руки и болтая ногами, не чувствуя, что край деревянной планки врезается ей в ягодицы. Она дождалась, пока солнце полностью вынырнуло из воды и засветило в голубеющем небе, и только после этого пошла в дом.

Пол уже проснулся. Он сидел на диване, спустив ноги на пол и уронив голову в руки. Ей нравилось, что с одной стороны волосы у него примялись, а с другой стояли торчком. Она вошла, и он поднял на нее глаза.

Она подошла к нему вплотную. Он протянул к ней руки, и она скользнула к нему на колени. Они помнили, как это делается. Она положила ему голову на плечо и крепко обхватила его руками. Ее переполняла радость оттого, что она снова в его объятиях.

Поскольку она оседлала его, невозможно было скрыть то, что делается у него между ног. Ощутив радость и от этого, она обвилась вокруг него еще теснее.

— Прости, Алиса, — сказал он, чуть задыхаясь и в то же время смеясь. — Ничего не могу с этим поделать. Может, тебе надо отодвинуться.

— Не хочу, чтобы ты себя сдерживал, — сказала она. — И не хочу отодвигаться.

Она не знала, помнит ли он, но именно в этой позиции они в последний раз занимались любовью более года тому назад.

Она приподнялась, чтобы он смог стянуть свои шорты. Он снял ее сорочку через голову и прижал к себе ее обнаженное тело.

— Можно… прямо здесь? — прошептал он с широко раскрытыми от страсти глазами.

— Думаю, нам следует использовать дом на всю катушку, пока его не снесли, — прошептала она в ответ, хотя шептать было необязательно.

У него был вид человека, который пытается обогнать себя самого, боясь поверить, что попал в такое место. Она посмеялась над его рвением.

Она почувствовала, что он начал теребить ее трусики, но потом перестал.

— У нас нет…

Она не хотела, чтобы он останавливался, но поняла, что он имеет в виду, и оценила его чувство ответственности.

— Погоди минутку. Я сейчас. — Она оторвалась от него. — По-моему, у меня они есть.

— Правда?

Это сообщение обрадовало его только наполовину.

— Да. С тех пор. Ты их оставил.

— Верно.

Она снова рассмеялась.

— Обычно они вылезали у тебя из ушей.

— Так и есть.

— Я мигом.

Она не только отыскала презерватив, но также улучила минутку и заперла дверь на террасу на тот случай, если какие-нибудь маленькие девочки появятся к раннему завтраку.

Он с нетерпением дожидался ее возвращения. Как только она вошла в комнату, он схватил ее и с пылкой решимостью раздел до конца. Потом уложил на диван и предался любви, испытывая безмерную телесную радость, но сохраняя серьезное выражение лица.

На этот раз все было по-другому. У нее было ощущение, что они раздеты с прошлого лета. Она спрашивала себя, чувствует ли он то же самое. Тогда они прятались в своем особом космосе, как беженцы или осторожные раскольники. Тогда это был путч. Теперь они снова были в мире людей. Возможно, менее привилегированном, но, по крайней мере, связывающем их с будущим.

Он взошел на борт парома вместе с Алисой. Он по-прежнему думал, что это его последний раз на пароме и на острове, однако могли быть и другие, так что вопрос оставался открытым.

Это был обычный прощальный рейс, ранний вечер Дня труда. Видя, как обнимаются и кричат подростки, Пол пытался настроить себя на нужный лад.

Однако на этот раз с ним была Алиса. Он держал ее за руку, почти не веря в то, что сможет держать ее за руку в течение всего рейса, и сойдя на берег — тоже. Прежде они никогда не покидали остров вместе. Он никак не мог свыкнуться с удовольствием не прощаться с ней и с мыслью об этом. Сейчас он увозил с собой то, что больше всего любил на этом острове. Что ж, с тоской думал он, одно из двух. С этой мыслью к нему пришла боль. Не тягостная боль, а такая, к которой привык.

Они поднялись на верхнюю палубу и нашли место на корме у ограждения. Он положил ладонь Алисе на бедро, чувствуя себя счастливым. Потом поднял глаза к ярко-голубому небу, выискивая там эфемерную дневную луну, которую никогда, пожалуй, не видел в других местах.

Двигатели парома загудели, вокруг них сновали люди, а Пол держал ее за руку. Алиса в это время думала о переходе от одного этапа своей жизни к другому. Она все спрашивала себя; «Это — то самое? Как я узнаю об этом? Буду ли готова? Справлюсь ли? Или спасую? Узнаю ли, когда придет пора прощаться? Оглядываясь назад, смогу ли я увидеть то, что оставила за собой?»

Она думала, что поймет, когда это случится. Но сейчас, оглядываясь по сторонам, недоумевала, что все происходит именно так. Может, если думаешь об этом или не думаешь, все происходит тысячью разных способов. Может, и нет никакого прыжка, никакой пропасти. Ведь не сразу отказываешься от себя прежней. Может быть, просто посмотришь вокруг один раз, другой и подумаешь; ага, вот оно.

Они с Полом встали, когда паром затрясся и пошел задним ходом. Алиса смотрела, как находящиеся на борту подростки неистово машут своим друзьям, которые кричали и визжали, стоя на краю причала.

Пол взял руку Алисы в обе свои ладони и прижал ее к груди. Они видели, как ребята, оставшиеся на причале, подняли руки над головой и нырнули в воду.

Выражение признательности

С чувством большой признательности (и некоторого облегчения) благодарю героических Сару Макграт, а также Джефа Клоске и Сузан Петерсон Кеннеди за их терпение, талант и поддержку. Я благодарю Дженнифер Рудолф Уолш, моего замечательного агента и подругу.

С любовью выражаю признательность дорогим и любимым Джейкобу, Сэму, Нейт и Сюзанне и, конечно, моим чудесным родителям Джейн и Биллу Брашерс.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Мужская и женская одежда жителей Юго-Восточной Азии. Широкая полоса ткани, которая обматывается вокруг пояса и доходит до щиколоток.

2

Разновидность бейсбола для детей, в который играют пробковыми мячами особой формы.

3

Известная песня группы «Роллинг стоунз», перев. Е. Соловьева.

4

Солнышко (ит.).

5

Как там наши девочки? (ит.).

6

Мать, отец (ит.).

7

Красавица (ит.).

8

Национальная школа по руководству активным отдыхом.

9

Американская рок-группа из Сан-Франциско, пионеры психоделического рока, конец 1960-х.

10

Американская рок-группа конца 1990-х.

11

Студийный альбом группы «The Rolling Stones».

12

Канадская певица и автор песен, р. 1943.

13

Канадский дуэт.

14

Альбом группы «The Cardigans».

15

Мемориал в Центральном парке, неподалеку от места, где был убит Джон Леннон. Носит название знаменитой песни «Битлз».

16

Американский детский писатель и мультипликатор.

Content

Энн Брашерс
Последнее лето — твое и мое

Глава первая ОЖИДАНИЕ

Глава вторая ЕСЛИ НЕ ПОСТАРАЕШЬСЯ, СТАНЕШЬ ПОСРЕДСТВЕННОСТЬЮ

Глава третья БУТЫЛОЧКИ И КАМНИ

Глава четвертая ТАЛАНТ БЫТЬ РЕБЕНКОМ

Глава пятая НЕ ПРОДВИГАЯСЬ ВПЕРЕД

Глава шестая БОГ СОЗДАЛ АЛИСУ ДЛЯ АЛИСЫ

Глава седьмая КРАСНОЕ, КРАСНОЕ ВИНО

Глава восьмая КАКОЙ ЧЕЛОВЕК ИЗ ТЕБЯ ПОЛУЧИТСЯ

Глава девятая LA BELLA

Глава десятая ВОЗЬМИ СВОЮ ЖИЗНЬ

Глава одиннадцатая ВОТ ЧТО ТЫ МОГ БЫ ИМЕТЬ

Глава двенадцатая ЗАСЛУЖЕННЫЕ МУКИ

Глава тринадцатая ТЯЖЕЛЫЙ ОТЪЕЗД

Глава четырнадцатая ПОДГОТОВКА ДОМА К ЗИМЕ

Глава пятнадцатая ЭТОТ НЕОТВЯЗНЫЙ КОМПЛЕКС ВИНЫ

Глава шестнадцатая ЧУЖАЯ СВАДЬБА

Глава семнадцатая ТРЕВОЖНОЕ ОЖИДАНИЕ

Глава восемнадцатая ПРОРЕХА В СЕТИ

Глава девятнадцатая ПЕЧЬ И ОГОНЬ

Глава двадцатая Я ПОЛЮБИЛА ТЕБЯ ПЕРВОЙ

Глава двадцать первая КОГДА БЕРУТ И ВОЗВРАЩАЮТ

Глава двадцать вторая НИКТО НЕ ОБРАТИТСЯ В ПЕПЕЛ

Глава двадцать третья ИЗ ТОГО МИРА В ЭТОТ

Глава двадцать четвертая ОБОЙДУСЬ БЕЗ МОТОЦИКЛА

Выражение признательности

Примечания