Александр Анатольевич Бреусенко-Кузнецов

Мёртвые душат

Глава 1. Осень здешнего мира

Цок-цок-рррх-цок…

Осень — время для зависти. Живые люди в здешнем мире всегда найдут случай позавидовать состоятельным мертвецам, но все лучшие поводы для зависти даёт она. Ох уж мерзкая пора! Косые ливни хлещут прямо в лицо, ветры пронизывают до костей всякое живое тело, и только мертвецам хоть бы что: их согревают изнутри дорогущие бальзамы.

Осенью во всём человеческом ярусе темно и тускло. Под густыми тучами мрачнеют облетевшие кленовые рощи, пронзительно чернеют стволы и ветви, превращается в грязь напитанная влагой почва. Только Большая тропа мёртвых — широкая прямая дорога, вымощенная тёмно-серым отшибинским камнем — выглядит светлой полосой на этом безрадостном фоне. Говорят, её вымостили сами подземельные мертвецы из Шестой расы, обитающей в нижнем ярусе.

Да и не просто говорят, а так и есть: утомились тамошние мертвецы от здешнего варварства, затеяли строительство дороги, чтобы ног своих не марать, а ходить по ней — светлой, значит, поступью.

А ещё говорят, Большая тропа мёртвых идёт аж до луны. Только врут: упирается она в два Порога Смерти — западный и восточный. А за Порогами — никакая не луна. Там Запорожье. И в том Запорожье мертвецам очень весело и привольно. Повеселиться бы и живым, но только они там не выживут. Природа там совсем другая — неживая, очень красивая!

Ох и грустно порой оставаться живыми, когда в здешний мир явилась сама Смерть. Обидно стоять, ютясь от дождя под дырявым навесом на дозорной башне у обочины Большой тропы мёртвых и провожать взглядом мертвецов. Особенно их рыцарей — удачливых и гордых, путешествующих на крылатых конях. Эти кони также мертвы и потрясающе хороши; правда, не летают, но как далеко они прыгают, когда хорошенько разбегутся, да раскинут свои кожистые перепончатые крылья…

Цок-цок-рррррхх-цок…

Посреди осенней непогоды — два неудачника на бревенчатой дозорной башне, два живых человека в серых куртках смотрителей. Давно продрогли от сырости, а не уйдёшь погреться. Башня-то на виду — стоит у Большой тропы мёртвых близ поворота на пещерный город Цанц. Человек постарше, тот хоть привычный: пару лет уже так простоял, и ничего ему. Вот и учит молодого, перекрикивая шум дождя, нудит всё об одном и том же:

— Обвыкнешься быстро. Работа у нас здесь несложная, только не весёлая. Знай себе на дорогу пялься и заноси в специальный журнал всякого, кто проедет. Если едет кто живой, обязательно надо спуститься с башни, остановить, опросить, кто таков.

— Что, каждый раз?

— А кто здесь ездит? Почитай, одни мертвецы. Мертвец едет — к нему не пристаём! Смотрим только на внешний вид и отмечаем, откуда и куда двигался.

— А коли живой, да не остановится?

— Дурья башка! Так арбалеты-то на что?

— И что, прямо стрелять?

— Если он живой — да. Вмиг помертвеет.

— А коли мёртвый?

— Смерть тебя сохрани ошибиться! — хохочет бывалый смотритель. — Что такое арбалетные болты против мертвеца: ну, проделают пару дырок в теле его набальзамированном, но уж точно не повредят. Мёртвого арбалетный болт только разозлит. И здорово разозлит, ведь боль они немного чувствуют… Почему, думаешь, нам из оружия выдали одни арбалеты?

— Почему?

— А не доверяют нам мёртвые благодетели!

Цок-цок-рррррррхх-цок…

— А вона кто-то из Отшибины едет! — замечает смотритель-новичок. — Ну что скажешь, живой он, али мёртвый?

— Ясное дело, мёртвый. Ты на плащ его глянь: такие носят только рыцари Ордена посланников Смерти! Да и конь у него крылатый: живого такой конь, поди, не признает.

— Как-то криво идёт этот конь…

— Хромает, никак?

Цок-цок-рррррррррррхх-цок…

На боевом коне вороной масти восседает всадник, закутанный в широкий чёрный плащ особого фасона. Конь с усилием шагает по мокрому серому камню, сложив крылья и бессмысленно тараща голубые глаза. Припадает на заднюю левую ногу. Редко встретишь, чтобы мёртвая тварь выглядела столь жалкой.

Два живых человека на дозорной башне равнодушно скользнули взглядами по седоку, но достоинства такого коня грех не обсудить:

— А дохромает ли эта кляча до Цанца? — усомнился младший смотритель.

— До Цанца? Пожалуй, дохромает, — разрешил старший.

— А коли до самого Порога Смерти?

— Нет, не дохромает. Никак не дохромает. Разве взлетит?

— При таком дожде не взлетит.

— Пожалуй, не взлетит.

Всадник, сверкнув из-под плаща злым янтарным взглядом на болтливых смотрителей, пришпорил предмет их спора. Болезненный — с подволакиванием — стук подков по скользкому мокрому камню участился.

— Пожалуй, и до Цанца не дохромает, — заметил старший из живых людей. Трудно не согласиться.

Внезапно стук копыт хромого коня прекратился и раздался грохот падения. Смотрители вздрогнули и впились взглядами в большое чёрное пятно на фоне серокаменной дороги. Судя по пятну, всадник свалился вместе с конём. И всё же оно как-то странно меняло свои очертания, с трудом различимые за дождевой завесой.

— Сбегай помоги, — с хитрой ухмылкой послал новичка старший из смотрителей, — мы обязаны помогать проезжающим мертвецам.

Младший помедлил, хотел что-то возразить. Оно и понятно: всадник, по всему видать, был кем-то из элитных посланников Смерти, а эти надменные существа весьма не любят выглядеть смешно. Того и гляди, отплатит за помощь не по-доброму…

— Чего замер, не ясно что? — спросил старший, раздражённый его колебаниями.

На всякий случай посланный потянулся за арбалетом, но был одёрнут:

— И не думай! Кому я тут всё втолковывал?

Юноша нервно улыбнулся, соглашаясь. Нехотя спустился, вышел под дождь, ёжась от холода. Он сразу же разглядел бесформенное чёрное пятно на камнях. Так и есть, оступившийся конь не успел развернуть крылья, чтобы удержать равновесие. Теперь он неловко лежал, накрытый рваными кожистыми перепонками, причём защемил ногу седока.

Только и седок выглядел странно: он словно разделился. Отдельные его части тела — руки, нога, голова — при падении отвалились и валялись теперь рядом, а у туловища в прижатом конём плаще, пытаясь его извлечь, суетился какой-то маленький кругленький чёрный человечек. Таких здесь не видели.

— Ты кто такой? — спросил младший живой человек. И тут же узнал янтарную искру злобного взгляда. Это именно карлик — но задрапированный под высокого мёртвеца в чёрном плаще — проехал мимо дозорной башни на коне-инвалиде.

— Не твоё дело, — ответил карлик низким свистящим голосом, типичным для посланников Смерти. Только вот карликов среди всего корпуса посланников Смерти отродясь не бывало. Тем более — живых карликов.

Под взглядами смотрителя дороги карлик пытался поставить на ноги мёртвого хромого коня — что ему, как ни странно, удалось. Правда, злополучная левая задняя нога животного при этом отлетела, и конь неустойчиво покачивался на трёх оставшихся. Право же, и для мёртвого скакуна этот держался молодцом. Взвалив на него чёрный плащ, в который, как в мешок, упаковал все вывалившиеся части коня и всадника, карлик вскочил следом, с непостижимым проворством и сам завернулся в плащ, расправил широкие накладные плечи, вытянулся вверх, приосанился.

Когда конь на трёх оставшихся ногах, с усилием волоча по земле сломанное крыло, продолжил движение, наблюдатель этой сцены опомнился. Надо было остановить странного всадника и переписать его документы… Вот только язык смотрителя не слушался, а трёхногий конь набирал скорость.

Вернувшись к башне, младший смотритель крикнул старшему:

— Это был не мертвец, а какой-то живой карлик! Он уехал и не назвался. Зря ты…

— Что ж ты арбалет не прихватил? — услышал он в ответ нахальный упрёк.

Новичок под насмешливым взглядом товарища метнулся вверх по лестнице башни, сорвал с гвоздя арбалет, стал взводить тетиву. Только необычный путешественник к тому моменту уж скрылся.

— Остынь, стрелок, — ухмыльнулся старший из смотрителей, — положь оружие; вот тебе «Журнал проезжающих», заполняй…

— Поди, доберётся-таки до Цанца, — процедил младший, всё ещё пытаясь прицелиться.

— Пожалуй, — отозвался старший. — Не удивлюсь даже, если дотащится и до Порога Смерти.

— Все мы там будем, — философично изрёк младший и ослабил тетиву арбалета.

* * *

Наземные строения пещерного города Цанц показались в часе езды от Большой тропы мёртвых. Сквозь плотный туман едва просматривались силуэты некоторых башен. В наземной части жили и держали лавки в основном живые жители города, привычные к сырости здешнего климата и недооценивающие каменный уют пещерного быта.

Окликнутый передней заставой, скрытный всадник в чёрном плаще остановил коня у надвратной башни и подождал стражника. Тот оказался мёртвым, о чём ещё издали можно было догадаться по блестящим из-под форменного серого плаща щегольским серебристым доспехам — живые таких не купят. Приезжий молча подал подошедшему мертвецу свои документы — личный ярлык и подорожную.

— «Чичеро из Кройдона, что в Серогорье. Рыцарь Ордена посланников Смерти, ветеран битвы за Отшибину, умер двести пятьдесят пятого года от основания Порога Смерти», — прочитал тот, прикрывая свитки плащом от косого дождя. — Это ваши документы?

— Мои! — пронзительным шёпотом, от которого покачнулись тяжёлые от влаги вымпелы над входом, отозвался прибывший. Живой стражник бы отшатнулся, но мертвеца так просто не проймёшь.

— «Направляется в Цанц по поручению Верховного магистра некрополей земли Нижняя Отшибина», — продолжил чтение мёртвый стражник. И быстро спросил, косясь на коня-инвалида:

— Цель приезда?

— Аудиенция у господина Управителя Цанцкого воеводства; деловые контакты.

— Всё в порядке, посланник. В Цанце вам рады. Проезжайте, — мертвец дружелюбно оскалился, возвращая грамоту. Ответную улыбку закутанного в плащ Чичеро весело отразила серебристая кираса.

Через площадь от Мертвецких ворот, в которые въехал всадник, располагался трактир. Судя по сиплым воплям зазывалы, лучший в наземной части города:

— Номера для благородных мертвецов! Только у Блюма Ларколла в трактире «Живые и мёртвые»!

На вывеске красовался розовощёкий скелет в доспехах Легиона Смерти, восседавший на пивном бочонке в обнимку с пышнотелой живой девицей.

У трактира посланник Смерти Чичеро спешился и что-то шепнул на ухо своему понятливому коню. Тот встал как вкопанный, и хозяин почёл за лишнее его привязывать. Конюху, метнувшегося было от крыльца, где он точил лясы с подавальщиками, Чичеро возразил своим неподражаемым шёпотом:

— Я сам заведу своего коня. После.

— Но ваш конь…

— Знаю, без ноги. Я сам им займусь.

Конюх расплылся в доброжелательной улыбке. Чаевые за присмотр и уход за конём сорвались, но не показывать же мертвецу своё разочарование. Да и заниматься таким покалеченным конём — дело сомнительное и опасное.

На длинных негнущихся ногах гость города Цанц под усилившимся ливнем стремительно двинулся ко входу в трактир.

— Хозяин в общем зале, — угодливо сообщил посторонившийся зазывала, распахивая двери.

Общий зал дохнул перегаром и прогорклым свечным маслом. За длинными дубовыми столами пьянствовали многочисленные живые — всё больше мелкие торговцы в линялых куртках. Скверное вино, доброе пиво, яичница и рыба с запахом болотной тины поглощались ими с равновеликой жадностью. Мёртвых посетителей, вопреки названию трактира, здесь не было. Чичеро стал единственным исключением и тем привлёк общее внимание, которому не обрадовался, ибо странности его поведения обнаружились перед всеми.

От цепких взоров посетителей не укрылся живой блеск его глаз при виде яичницы — небывалое дело, ведь чтобы мертвецу почувствовать голод, его надо не кормить пару месяцев. А дальше посланник Смерти не без труда отвёл взгляд от вожделенного блюда, и его внутренняя борьба стала и вовсе необъяснимой. Подумаешь, сложность: заказать ли себе яичницу?

Трактирщик Ларколл — так его назвал зазывала — принимал заказы за стойкой. Он оказался рослым живым детиной с бугристым бритым черепом, грубо татуированным эмблемой дружины орудийцев Владыки Смерти. Завидев орденский плащ Чичеро, детина тут же ему кивнул, хвастаясь татуировкой:

— Желаете выпить с дороги?

— Кружку пива! — как-то нехотя бросил Чичеро, кутаясь в мокрый чёрный плащ. Заказ выпивки в трактирах был традицией, не нарушаемой даже высокопоставленными мертвецами, которые, строго говоря, в алкоголе ничуть не нуждались: их тела были и так раз и навсегда набальзамированными.

Ларколл нацедил из бочонка лучшего цанцкого пива и подал его с поклоном, снова представив янтарным глазам посетителя свою бугристую макушку. Наколотые на ней эмблема и дата полувековой давности намекали, что право открыть трактир в Цанце предки Ларколла заслужили самоотверженным обслуживанием баллист в период осады Цитадели Живого Императора.

— Здоровье Владыки Смерти! — произнёс прибывший ритуальную фразу.

— И да сгниют кости Живого Императора! — откликнулся Ларколл. — Что-нибудь ещё?

— Комнату. Лучшую. Плачу некроталерами.

— Другого и не принимаем, — поспешил заверить трактирщик. — Первый номер, вход на лестницу со двора, второй этаж налево. Один золотой в сутки, оплата вперёд.

— И яичницу в номер. Три порции! — словно совершая некое благодеяние, добавил Чичеро.

— С вас полтора некроталера.

Поскольку наступил момент оплаты, посланник Смерти Чичеро допил пиво и выудил из тяжёлых складок плаща золотой полуторный некроталер. Нарочито небрежным движением метнул монетку на стойку. Монета очень долго, неожиданно долго вертелась и подпрыгивала, и пытающийся её прижать ладонью к доскам стойки трактирщик всё время промахивался, она же, рикошетом отскакивая от его растопыренных пальцев, продолжала свой танец.

Наконец неловкие удары ладонью достигли цели, монетка прекратила сопротивление и перекочевала в карман трактирщика. Чичеро Кройдонский при этом, казалось, не мог сдержать разочарования, даже может, едва обуздывал желание вновь завладеть монеткой. Перехватив его взгляд, благоразумный трактирщик поспешил отойти — под предлогом обслуживания других посетителей.

Чичеро резко повернулся и направился к выходу из трактира. Воротясь к своему коню, он повёл его к конюшне, причём так взглянул на околачивающегося поблизости конюха, что у того пропало желание войти следом. Вместо этого конюх приник любопытным глазом к известной ему щели между досками. Увиденное в тусклом свете укреплённого у входа фонаря его, надо полагать, поразило, но вряд ли позабавило.

Изнутри высокой неладной фигуры прибывшего посланника Смерти неожиданно выпрыгнул маленький кругленький живой человечек, сам же посланник Смерти при этом осел на пол. Ещё двое таких же резвых человечков выскочили изнутри коня — и все втроём быстро-быстро залопотали на своём неудобопостигаемом визгливом наречии. Кажется, такие карлики водились где-то в лесостепных и горных районах Отшибины.

Человечки, определённо, ругались. Они не только кричали друг на друга и одаривали злобными взглядами. То и дело кто-то из них давал другому затрещину, причём больше всех получил тот карлик, который выскочил из мертвеца Чичеро. Словно ничуть не утомлённые дорогой, которую один из них проделал верхом, а двое других, похоже, — своими ногами со всадником на плечах, злобные карлики столь азартно тузили друг друга, что звуки ударов раздавались весьма далеко. Не кажись Чичеро элитным мертвецом, от которого стоит держаться подальше, эти звуки возбудили бы любопытство во многих слугах и посетителях трактира Ларколла.

Затем — столь же неожиданно — карлики помирились. Оглянулись в поисках непрошенных свидетелей ссоры, но никого не приметили, кроме нескольких случившихся здесь лошадей. Откуда-то молниеносно извлекли огромный мешок, побросали туда ошмётки коня и некоторые части тела всадника. Затем все трое маленьких живых человечков закутались в чёрный плащ Чичеро, усевшись друг другу на плечи. При этом нижним оказался тот карлик, который ранее играл роль всадника и договаривался с трактирщиком. На плечи верхнего лёг тяжеленный мешок. Встряхнувшись, чтобы принять очертания посланника Смерти, сборная фигура Чичеро покинула конюшню и под завесой дождя двинулась к зданию трактира — занимать снятый номер.

* * *

В тёмное время суток дозорная башня светится, как маяк в ночи, капли дождевые подсвечивает (это чтобы мёртвые путешественники впотьмах с пути не сбились). Волшебные огни не ослепляют и самих смотрителей, позволяют зорко глядеть на вверенный их наблюдению участок Большой тропы мёртвых.

Вечерней порой по мокрой дороге, мощённой серым камнем, на плохонькой бескрылой живой лошадке приехал Стрё — старейший дозорный прилегающего к Цанцу участка Большой тропы мёртвых. Старейший — и по должности, и по годам. А уж болтлив! То-то ежедневный объезд своего участка (а в нём четырнадцать дозорных башен) занимал у Стрё весь день без остатка.

Как добрался старый Стрё до последней башни, расположенной у поворота на Цанц, тут же затеял разговор с младшим смотрителем. Обрадовался, гриб старый, новым ушам, и давай язык чесать. И о чём? О Большой тропе мёртвых!

Мол, длинна Большая тропа мёртвых — живому путнику и до середины её не дотащиться. Отчего же? А не для живых сия тропа, и не живыми выстроена. Вымостили её мертвецы в начале Второй эпохи, весь здешний мир пересекли навылет с запада на восток. Живые при ней служат лишь смотрителями на дозорных башнях, да и то из великой милости. Работа-то ума большого не требует. Днём просто смотришь, кто проехал, ночью — жжёшь на башне яркие волшебные огни. То ли дело раньше…

А раньше-то что? Было время — Опасное Лихолетье — когда на этих дозорных башнях вдоль дороги неусыпно стояли мёртвые наблюдатели — и обстреливали из арбалетов всякого живого, выходившего на дорогу. Ибо ясно, зачем живым было здесь появляться: для грабежа и диверсий, не иначе. Но Опасное Лихолетье прошло, грабители да диверсанты повывелись, дорога стала безопасной. Особенно — близ обоих Порогов Смерти, да ещё в пещерных городах.

Пещерные-то города — Цанц, Бегон, Глукщ, Карамц, Уземф и ещё многие — все вдоль Большой тропы мёртвых тянутся. И служат для обитания мёртвых в мире ещё живых. Так-то.

А как вымощена Большая тропа мёртвых — заглядение! А ведь идёт через горы, леса, степи, пустыни и огромные варварские кладбища, те, что от середины Первой эпохи сохранились. И ведь далеко не везде сыщешь для дороги серый камень. Где же сыщешь? А в Отшибине — местности, откуда родом сам старый Стрё! Точнее, в каменоломнях Серогорья.

Так что без Отшибины — мертвецам никуда! Славься же, Отшибина, славься на века. Будешь ты, Отшибина, домом мертвяка. Сгинут над Отшибиной злые облака!..

— Отшибина, это сильно далеко? — невпопад спросил новенький парень.

Старого Стрё его вопрос слегка обидел и заставил вспомнить о цели приезда. Ежедневная проверка записей в журналах наблюдений. Смотрители — народ сельский, совсем простодушный, их писанина в журнале нуждается в особом контроле…

И ведь верным было предположение!

— Ну и что прикажете делать с вашей записью? — спросил Стрё, буравя выцветшими глазами обоих юнцов. Что за дуралеи поставлены смотрителями на дозорную башню у заворота на Цанц, важнейшую во вверенном ему участке Большой тропы мёртвых!

Смотрители потупились. Мол, кто ж его поймёт, что такое мимо них проехало — а в отчёт включить было необходимо. Точный учёт всех проезжающих по дороге — главная обязанность смотрителей. Вдруг какую важную проезжающую персону развоплотят разбойники — так чтоб было ясно, на чьём участке.

— Что я скажу господам некромантам? — продолжал старейший дозорный, тряся седой гривой. — Что мои смотрители не в состоянии отличить живого от мёртвого? Как это так: «местами мёртвый, местами живой»? Какими такими местами?

— Ну, может, они вдвоём ехали на коне: живой и мёртвый; но только мёртвый рассыпался, а живой его собрал и дальше поехал! — уточнил младший из юнцов, недавно поступивший на службу смотритель.

— Что за бред? Как это мёртвый может рассыпаться? Да он покрепче нас с вами будет! — горячился старейший дозорный Стрё, листая журнал наблюдения проезжающих.

— Это был неправильный мёртвый. И конь был неправильный. Мёртвый, но какой-то слишком мёртвый — он тоже вместе не держался.

— Вы понимаете, что некроманты пришлют инспекцию? — спросил старший дозорный, поёживаясь от холода. — А инспекторам только дай прицепиться. Того гляди, выгонят вас в шею, да мертвяками заменят. Те уж посообразительнее будут! Только и меня тогда уж с участка погонят: разве может живой командовать мёртвыми? Значит так: последний лист мы из журнала выдираем, пишем заново!

— А что нам написать?

— Пиши: «В пятом часу пополудни из Отшибины проехал господин посланник Смерти (мёртвый) в чёрном плаще на вороном крылатом коне (также мёртвом). Удалился в сторону Цанца». Написал?

Велик, слишком велик участок старого Стрё. Того и гляди, чего не заметишь — и прощай мечты старческие. А ведь мечтаешь о мелочи: заработать себе на посмертие. То ли дело — полузабытые мечтания заносчивой юности (стать посланником Смерти, заглянуть за Порог Смерти, побывать в Нижнем мировом ярусе)… Тьфу!

Так и умрёшь, как есть весь умрёшь, прежде чем мертвецом стать сподобишься. Особенно если твоё непосредственное начальство ведёт свои игры непонятные, участие в которых может закончиться не только повышением — вплоть до немедленного обряда причисления к мёртвым! — но и страшно подумать, чем. А зависит всё в конечном счёте от того, кто же таковы эти самые Лимн, Зунг и Дулдокравн, и какова их подлинная миссия.

Глава 2. Город мечты

Лимн, Зунг и Дулдокравн — так звали карликов, из которых состояли Чичеро Кройдонский и его конь. Дулдокравн обычно ехал сверху — но лишь потому, что бежать в качестве коня он умел гораздо хуже своих товарищей. Лимн и Зунг происходили из династий разведчиков, и многими шпионскими навыками владели настолько лучше, чем посланный вместе с ними отпрыск выродившейся ветви аристократической фамилии Краунов, — что видели в нём лишь обузу.

Стоило им остаться наедине, как они давали волю своему гневу, накопившемуся за весь период вынужденной конспирации. Они старались друг друга не зарезать (хотя у них было чем), ведь иначе их миссия пришла бы к неминуемому провалу, потому пускали в ход лишь тяжёлые кулаки. Дулдокравну уже который раз перебили нос и свернули на бок скулу, Зунгу — вмяли внутрь лица нижнюю челюсть, но карлики Великой Отшибины, — народ живучий. К тому же, помимо конспиративной магии эти трое худо-бедно владели и магией восстановительной.

В их драках то и дело страдал и реквизит — останки посланника Смерти и его коня. Вот его-то восстановить оказывалось сложнее всего. Из молодцеватого элитного мертвеца Чичеро постепенно превращался в потрёпанного войной горемыку — что на взгляд внешнего наблюдателя выглядело уже странно — войны-то давно прошли.

Первым и главным завоеванием некрократии в Отшибине и прилегающих землях стало установление прочного мира. Живой Император, будь проклято его имя, побеждён и низложен, и, хотя самому ему удалось скрыться от бдительного ока придворных некромантов Владыки Смерти, но всех своих сподвижников, способных встать под его красно-золотые знамёна, он растерял навеки. Тем подозрительнее выглядит покалеченный рыцарь Смерти на убогом коне, да ещё готовый удавиться при расставании с мельчайшими из своих монеток.

Когда карлики закрыли дверь первого номера и благоразумно задвинули изнутри на тяжёлый засов, драка между ними возобновилась. Первым били ненавистного Дулдокравна, потом вдвоём набросились на доселе слишком слабо пострадавшего Лимна.

В драке обреталось столь важное в ремесле разведчиков равновесие духа. Правда, ценой некоторых разрушений. Когда по завершении потасовки карлики, плюясь кровью, в изнеможении улеглись на дощатом полу, можно было подвести итог: Зунг метко подбил Дулдокравну горящий оранжевой злостью глаз, тот — проломил Лимну череп табуреткой. Плюс к этому — расколотый в щепы стол, забрызганное кровью бельё на постели. К счастью, табуретка не пострадала.

— Когда же? Когда же мы, наконец, начнём убивать не друг друга, а Их? — с вихрящейся злобой в голосе простонал Зунг.

— Уже скоро! — с воодушевлением воскликнул Дулдокравн, пытаясь не дать вытечь пострадавшему глазу. — Ведь мы уже в Цанце! А Цанц — последний крупный город мёртвых перед Порогом Смерти.

— Мы сделаем своё дело! — поддержал его Лимн. — И тогда… и тогда Они заплатят мне за всё: и за бедствия наших предков, и за эту мерзкую конягу, в которой нам пришлось так долго сидеть, и за заплаченные Им золотые, и за разбитую мне тобой голову! — И сказанное так распалило карлика, что, не в силах совладать с бурей чувств, он вскочил на ноги и резко пнул башмаком в живот не успевшего закрыться Зунга.

* * *

Чичеро Кройдонский, впервые оказавшись в Цанце — жемчужине среди некрополисов — отнюдь не был расположен к прогулкам и лицезрению архитектурных красот. Он спешил совершить нечто задуманное, а что задумано посланниками Смерти, то недоступно пониманию простых смертных (да и простых посмертных — тоже).

Ранним утром следующего дня он явился в Мертвецкий приказ, что у Пороховой башни, где подал прошение об аудиенции. Теперь оставалось ждать. Без милостивого согласия Цилиндрона — «Управителя и главы Цанцкого воеводства, Жемчужномудрого воеводы» ему, мертвецу Чичеро Кройдонскому, нельзя было не только приблизиться к подземной резиденции самого главы, но даже — вообще спуститься в подземную часть города. На люках и воротах, ведущих вниз, дежурила только мёртвая стража, не склонная к раболепству. В Чичеро эти стражники видели равного, но никак не высшее существо, которое надлежит везде пропускать.

В городе наземном, построенном в основном живыми людьми по своим меркам и правилам, Чичеро откровенно скучал. Быстрым нервным шагом он прошагал от Мертвецкого приказа до своего трактира, затем вернулся; обратился к чиновным людям что-то переспросить, остался недоволен ответом, чуть не пришиб какого-то живого переписчика, затесавшегося среди благообразных мертвецов, снова отправился в трактир и, не спрашивая еды, поднялся в свой номер, где и закрылся, после чего — это мог слышать весь трактир — какое-то время в гневе швырял мебель. Должно быть, его так вывела из себя отсрочка аудиенции.

В своей сегодняшней досаде Чичеро не заметил, что дождь утих. За весь день он даже ни разу не поднял взгляда ввысь, не воззрился на широкий просвет, открывшийся в стене осенних туч как раз над надвратной башней. А ведь на этом участке голубого неба в лёгкой дымке можно было узреть целых четыре воздушных замка — небывалое количество для здешних мест. Причём один из них завис на небольшой высоте, как бы дразня мёртвых обладателей нелетающих крылатых коней недоступной для них возможностью штурма.

Нет, Чичеро не походил на человека, который ждёт от неба добычи. И если нос его гордо торчал в небесную высь, то янтарные глаза (вернее, теперь единственный янтарный глаз) глядели исключительно сверху вниз. Что ж, зато посланник Смерти редко спотыкался — чего никак не скажешь о его давешнем коне, которого с прошлого вечера никто не видел.

Кстати, если Чичеро из Кройдона планировал не привлекать к себе всеобщего внимания, то это ему совершенно не удалось. Элитный мертвец, с видимым трудом расстающийся с золотом, удивителен уже тем, что при таком подходе к деньгам маловероятны более чем щедрые пожертвования бальзамировщикам и некромантам, обеспечившие ему посмертье.

Известно, что настоящие скряги пропускают тот миг, когда ещё не поздно провести дорогостоящий обряд, дабы обрести полноценное послежизненное бессмертие. Полоумные зомби, которые способны только к чёрному низкоквалифицированному труду — вот кто из них получается. И поделом.

* * *

Вести из Мертвецкого приказа, доставленные живым посыльным, пришли на удивление скоро — в тот же день к вечеру. Чичеро обрадовался, но не утратил и сильной злости, так что посыльный поспешил унести ноги — даже не заикнулся о чаевых. Едва дождавшись его ухода, Чичеро распался на составные части, причём часть по имени Зунг приложили носом о дубовый подоконник. Кажется, карлик пострадал за пессимизм своих прогнозов. Пессимисты Великого народа Отшибины обычно не доживают до реализации своих опасений.

* * *

Где-то там наверху, в наземной части Цанца дождь припустил с новой силой, и по мощёным улицам к отводящим каналам потекли потоки, но внизу город остался сух. Здесь осенью никто не умывается дождём, а летом — не изжаривается на солнце, от которого набальзамированные тела мёртвых начинают пусть и не дурно, но неестественно пахнуть.

Посланник Смерти Чичеро, пройдя подъёмные мосты и врата нижней (пещерной) крепости Цанца, торжественно вступил под высокие черномраморные своды подземной части города. Вот тут, и только тут наконец-то и начался подлинный Цанц. Это уже не кучка каменных башен, соединённых стенами, к которым изнутри прилепились деревянные лачуги омерзительных живых людишек, это уже начало подлинного Владычества Смерти во всём его блеске.

У пещерной крепости Чичеро встретил эскорт из шести высокопоставленных Слуг Смерти. Конечно, в покои Управителя его повели не по Парадному лестничному пути, а периферийными коридорами, да и винтовые лестницы на пути были слишком круты и неудобны — но и здешнего убранства было довольно, чтобы поразить воображение провинциала.

Громадные серокаменные блоки, отполированные до блеска, обрамляли дверные проёмы, резные колонны из красного мрамора поддерживали своды, огромные изображения Глаз Смерти с восьмигранными зрачками золотом блестели в чёрных подпотолочных нишах.

Элегантные мёртвые провожатые провели гостя в Зеркальный зал для аудиенций, огромный, точно целый мир, сияющий волшебными светильниками, многократно отражёнными в зеркалах. Такой зал могли выстроить лишь настоящие мёртвые. Живым — даже не повторить. Столько полированного камня, столько колонн, такая высота…

— Вас прислал… напомните, кто? — раздался голос откуда-то сверху.

— О Жемчужномудрый воевода! Я послан в ваше распоряжение господином Гру, Верховным магистром некрополей земли Нижняя Отшибина.

— Итак, вы прибыли из Отшибины, — констатировал плотный розовощёкий мертвец в коричневой чиновничьей мантии, который восседал на вознесённом под самый потолок высоченном чернокаменном стуле — уменьшенной копии Подземного трона Владыки Смерти.

Посланник Смерти подтвердил сказанное, но несколько при этом замялся.

— Что не так? — тут же поинтересовался наблюдательный Управитель.

— Единственно то, что и всё Цанцкое воеводство, по недавно найденным старинным летописям — тоже часть Отшибины, причём важнейшая. Если верить им, то, приезжая сюда, я отшибинской земли и не покидал.

Ответ посланника Смерти был сочтён остроумным.

— Стало быть, и наш бедный Цанц тоже находится на отшибе? — отсмеявшись, спросил Цилиндрон.

— Простите, мой господин, если патриот Отшибины вас задел, — смиренно произнёс Чичеро, — Но только современные отшибинские учёные отвергли идею о происхождении имени «Отшибина» от выражения «на отшибе».

— И откуда же оно теперь происходит? — с иронией откликнулся Управитель.

— От выражения «шибче», мой господин.

— Да что вы говорите!

— И это несомненно так. Исторически Отшибина стояла в центре мира. Поэтому она никак не могла бы находиться «на отшибе», каковое выражение означает дальнюю периферию. Именно с Отшибины, и даже с Цанца как исторического её центра, пошло творение мира. Оно шло «шибко», то есть мощно, сильно! Весь мировой потенциал присобрался в этой точке. Отсюда расширялся, раздавался в стороны Земной ярус мира, отсюда углублялись вниз первые Подземелья, отсюда же развернулись вверх и Небеса. Поэтому именно здесь появился самый Великий народ в мире. Поэтому именно сюда, завершая цикл мирового развития, пришли войска Владыки Смерти. И я знаю: отнюдь не случайно и то, мой господин, что вы, мой господин, выполняете свою бессмертную миссию именно здесь! Ничего не может быть случайно, если оно происходит в самом центре мира. Судьба распорядилась так, что Цанц находится в вечном управлении Умбриэля Цилиндрона!

Тут Умбриэль Цилиндрон расхохотался и заёрзал на своём высоком стуле. И выглядел он при том очень-очень довольным. Чичеро же склонился в глубоком поклоне, притом лицо его выразило благоговение, выглядевшее подлинным.

— А что слышно в Отшибине о Живом Императоре, будь навеки проклято его имя? — поинтересовался Цилиндрон, меняя тему. — Не собрал ли он новое войско, угрожающее нашему Цанцу?

— Живой Император, будь проклято его имя, в землях верной вам Отшибины в последнее время с войском не появлялся, — пылко отрапортовал Чичеро, — а коли появится, не быть ему больше живым: у нас его есть кому встретить!

Такой ответ посланника Смерти господину Управителю Цанцкого воеводства очень понравился, но вызвал и сомнение.

— И что же, у Живого Императора, будь проклято его имя, есть в вашей земле недруги? В прошлом он бывал принят в Отшибине, получал помощь, даже военную. Кто, как не эти ваши отшибинцы, научил его потопить цвет нашей Мёртвой гвардии в лесных болотах?

— Отшибинцы не таковы! — воскликнул Чичеро. — Враг получал помощь только от лживых имперцев. Коренные жители Отшибины — Великий народ — отказали ему в помощи. И они скорбят вместе с нами о потере славных сынов Смерти.

— Это что же за Великий народ?

— Имперцы называют этот народ… карликами, — нехотя признался Чичеро, — и они действительно невелики ростом. Зато они велики силою духа. И у них есть серьёзное основание ненавидеть Живого Императора, будь проклято его имя! Их предки по его приказу были заморены голодом.

— С этого момента поподробнее, — попросил Управитель.

— В последнюю войну было дело, мой господин, аккурат под её конец. Живой Император, будь проклято его имя, ещё имел большое войско, но наши боевые дружины уже прижали его к бесплодной местности близ Серогорья. Несколько верных ему горных замков сдерживали наш натиск, все горные тропы ещё контролировались живыми.

Одна беда терзала Императора, будь постоянно проклинаемо его имя: наша осада привела к тому, что его войско стало голодать. Тут бы всё и решилось — легко, без лишних жертв, но Живой Император, будь проклято его имя, замыслил нечестивый план. Он послал в известные ему селения Великого народа фуражиров, чтобы те скупали провиант для его армии. Но в этих селеньях уже тогда приняли сторону Владыки Смерти, и имперских фуражиров с позором выгоняли. То было свободное решение самоопределившегося народа, с которой доживающей свой век империи следовало считаться.

И тогда подлый Живой Император, будь проклято его имя, пришёл со своей Малой дружиной, и у каждого, кто отказывался продавать продукты, отнял их силой.

Он забирал всё, весь собранный урожай, обрекая целые сёла на голодную смерть. Его предупреждали, что их смерть будет на его нечистой совести, но он только смеялся. Он говорил, что успевает обчистить не все селения Великого народа, что жители других селений смогут поделиться с голодающими.

Он, конечно, лгал! Он знал, что у Великого народа не принято делиться, что каждый Великий тем и велик, что должен суметь прокормить себя сам.

Великий народ в голодающих селениях унизился попрошайничеством. Он приходил к благополучным селениям, но ничего не получал. И в этом была высшая правда, иначе бы Великий народ потерял себя, пошёл на поводу у гнусной империи живых, и хитрый план её главы увенчался бы успехом. Пришедших встречали камнями, стрелами, кипящей смолой поверх заборов. Началась резня: брат резал брата, а виноват — он, Живой Император, будь трижды проклято его имя!

Пока его войско — вместо того, чтобы развалиться, куда ему и дорога, — сопротивлялась справедливым требованиям Владыки, и, избегая судьбы, путём постыдных хитростей выходило из окружения, мерзкий вандал ничего не сделал для спасения Великого народа.

Начался настоящий мор, а с ним — и людоедство. Ведь не в обычаях Великого народа выдерживать голод, он достоин лучшей доли и всегда это право гордо отстаивает. В том трагическом году его достоинство спасалось людоедством. Целые роды истребляли сами себя, без надежды когда-нибудь приобщиться к Владычеству мёртвых…

Чичеро говорил, возвышая голос. Его неравнодушие заражало присутствующих; даже сам Цилиндрон в вышине широко распахнул мёртвые глаза, и, казалось, наблюдал картины голода среди карликов. Вот, значит как: Император сам создал себе врага! Теперь пусть только попробует сунуться в пределы Цанцкого воеводства. Его ещё на подступах перехватят вездесущие отшибинские карлики, известные своей свирепостью.

— И что же мне просил передать уважаемый Гру, Верховный магистр некрополей земли Нижняя Отшибина? — опомнившись от своих предвосхищений, произнёс Цилиндрон.

— Это я могу сообщить с глазу на глаз, — чуть помедлив, сказал одноглазый Чичеро. Цилиндрон, знаком отпустил высокопоставленную прислугу и приготовился слушать дальше.

* * *

В этот вечер карлики не дрались. Фигура Чичеро медленно расползлась в три разные стороны. Дулдокравн свернулся в комочек на мешке с остатками лошади, Лимн забрался под кровать, а Зунг, решивший было сторожить, захрапел, облокотившись круглой головой на дверь номера. За этот ответственный день карлики устали куда сильнее, чем за всю неудобную дорогу от Отшибины до Цанца.

— Теперь очередь шкатулки, — пробормотал во сне Лимн. И почему-то — голосом Чичеро.

Ночью с большого мешка на дощатый пол носом вниз грянулся Дулдокравн. Он не проснулся, зато быстро-быстро зашептал, и тоже — голосом Чичеро:

— Ой. Здесь, кажется, был Живой Император, будь проклято его имя, был… Живой Император, будь проклято его имя, был Живой Император…

Но несмотря на все эти заклинания, имя Живого Императора нельзя было проклясть. Никто этого имени не знал: ни карлики, ни говорящий в них Чичеро, ни пославший его некромант Гру, ни высоко сидящий Жемчужномудрый воевода Умбриэль Цилиндрон, ни даже сам Владыка Смерти, чьё имя также тщательно скрывалось.

Глава 3. Роскошь общения

— О, будь проклято его имя, был Живой Император, будь проклято его имя, был Живой… — немало удивившись собственному бормотанию проснулся Дулдокравн.

— Вы не поняли, нам ещё надо скрываться? — в полусне произнёс Зунг — и тут же получил весьма чувствительный удар по рёбрам: привычная реальность возвращалась.

— Сегодня — визиты чиновникам Подземного города, — напомнил Лимн.

— Без тебя помним, урод!

— Заткнись, испражнение таракана!

Кулаки вновь чесались, ставшие было родными в пещерах Цанца лица напарников просили о скорейшем припечатывании. Всё, как обычно. Двинуть, получить, увернуться, вмазать… Пока что — своих. А там видно будет. Император, будь проклято его имя…

Драка прекратилась по команде к сбору; сегодня верхним оказался Лимн, а сидящий сверху всегда главнее. Он может сам выбирать, что кому сказать от имени посланника Смерти, и именно он выдаёт задания, куда двигаться нижним. Правда, потом ему от них обязательно влетит!

В облике Чичеро карликам предстояло посетить главных советников Управителя — Жилоно, Киномро и Фопона, а также некромейстера Гны, тысяцкого Отта, предводителя гильдии ростовщиков Карамуфа и предводителя бальзамировщиков Фалька. И главное — поприсутствовать на праздничном симпозиуме, который давал в честь собственной дочери сам Управитель Цилиндрон. День обещал измотать тяжёлым трудом по созданию благоприятного впечатления о приезжем. Карликам придётся заискивать, живо интересоваться чужими проблемами, стараться соблюдать правила этикета.

Что за каторга этот этикет для Великого жителя Отшибины! Казалось бы, если за каждый поклон будут платить по некроталеру с половиной, да ещё в ответ поклонятся в ноги, то и тогда эти поклоны останутся пренеприятнейшим занятием, недостойным вольного Великого народа.

* * *

В тот день посланник Смерти Чичеро, даром что из Отшибины, продемонстрировал подчинённым цанцкого Управителя чудеса обходительности. Он держался на той грани между достоинством и подхалимством, которая так дорого ценится высокопоставленными мертвецами, желающими иметь в подхалимах не полное ничтожество, а людей безусловно благородных.

На протяжении визитов он продолжал кутаться в чёрный плащ, из чего советники Цилиндрона сделали вывод, что он стесняется бедности своего наряда и очевидных даже сквозь плащ недостатков телосложения. Однако же, при том он был ловок в движениях и имел потрясающее чувство равновесия (а ведь с винтовых лестниц боковых ходов Цанца сверзился не один из гостей города).

Нанося визиты советникам Управителя, Чичеро держался сдержанно и — не в пример многим отшибинским визитёрам — ничего не просил, чем тут же расположил каждого из них. Советники Управителя походили друг на друга, словно братья, все они принадлежали к тому особенно распространённому среди мертвецов типу, который от долгого общения с официальными документами приобретает их повадки, так что даже их лица становятся подобными архивным картотекам, а голос оказывается сродни шуршанию пергамента.

Визиты посланника Смерти к Жилоно, Киномро и Фопону так же мало отличались друг от друга, как и они сами. Каждый раз отшибинец начинал со ссылки на авторитеты, именем которых он только и имеет право здесь существовать:

— Я был послан в распоряжение господина Управителя господином Гру, Верховным магистром некрополей земли Нижняя Отшибина…

Авторитеты производили впечатление. Господин Гру, и это действительно так, далеко за пределами нижнеотшибинских некрополей слыл своей мудростью и особо цепким инквизиторским умом, беспощадным к инако- и недомыслию.

Управителя же Цилиндрона почитали в Цанце едва ли не наравне с Владыкой. Перед ним преклонялись за давнее боевое прошлое: всем заполнился удачливый в битвах против имперцев герой Умбриэль Цилиндрон, который за один сезон одолел карьерный путь от сотника до темника. К тому же, как-никак, именно его полководческому таланту и жёсткой позиции нынешнее Цанцкое воеводство обязано своей мирной и безопасной обстановкой.

В ходе дальнейшей беседы Чичеро высказывал осведомлённость в некрософских вопросах, интерес к городским делам, готовность лично участвовать в инициативах Управителя воеводством, идеи о пользе оперативного взаимодействия между мёртвой администрацией Цанца и всегда готовой ей услужить верхушкой Великого народа — живой, но преданной идеям некрократии и уже давно стремящейся к трансформации.

Показал янтарноглазый и личную обострённую заинтересованность в том, чтобы Живой Император, будь проклято его имя, был в скором времени пойман и предстал перед Судом Мёртвых — лучше даже посмертно.

Мнение о визитёре у заместителей Управителя также сложилось поразительно единодушное: умён, предан идеям некрократии, преклоняется перед мёртвыми и их высокими культурными стандартами, искренне ненавидит живых людей — имперцев, правда, отчего-то верит в высокое предназначение злобных карликов из Отшибины (но это странность простительная).

И в одном лишь пункте их мнения, озвученные в совместной беседе на следующий день принципиально разошлись: в вопросе количества глаз у Чичеро. Вот странность: Жилоно и Киномро категорически утверждали, что видели два янтарных глаза, а на придирчивый взгляд Фопона, к которому Чичеро попал уже после обеда, посетитель был скорее одноглазым, ибо одна из глазниц его выглядела совершенно свободной.

Поскольку разногласие заместителей Цилиндрона тяготило, они пришли к совместному выводу, что у Чичеро есть съёмный вставной глаз: такие когда-то делали в ювелирных мастерских земли Могильных Холмов.

* * *

Некромейстера Гны — главного некроманта города Цанц — бравый Чичеро поразил своей далеко не провинциальной осведомлённостью в теоретической некрософии и истории Смерти. Видать, почтенный господин Гру, запершийся от мира в глубоко отсталой и навеки духовно убогой Отшибине, даром времени не терял и действительно подолгу общался с этим странненьким посланником, как тот, собственно, и похвалялся.

Но в самом начале визита — к полному удовольствию весельчака Гны — Чичеро предстал дурак дураком. Добиться этого было несложно.

После первых малозначащих фраз некромейстер вдруг спросил:

— А что вы помните о своём «втором рождении»?

— Я был поднят некромантом Флютрю, одним из учеников моего господина Гру. Но память ко мне возвращалась медленно, поэтому почтенного Флютрю я даже не запомнил: он в скором времени после ритуала выехал в другую часть Отшибины.

— Когда вы вспомнили свою прошлую жизнь (я имею в виду — живым человеком)?

— Где-то на втором году посмертия. Только полностью я так её и не вспомнил: в период бальзамирования в моё тело вселялся демон, питавшийся мечтами и воспоминаниями. Мой господин Гру показывал мне «призрачную шкатулку» из мира теней, в которую добрый Флютрю этого демона заточил.

— Вот как? И вы видели этого демона?

— Нет, демон был внутри шкатулки. Но я слышал рёв и стуки. Я просил моего господина убить демона, но он сказал, что из этой шкатулки ему не выбраться. Это такое счастье, что в момент подъёма моего тела при мастере Флютрю оказалась такая шкатулка…

— В самом деле, счастливая случайность.

— Я потом узнавал: такие шкатулки с тех пор завели все некроманты в Отшибине. Мой скромный пример их научил…

— В самом деле, редкий случай! — с едва уловимой иронией произнёс некромейстер Гны. Что-то он знал об этих случаях такое, чего Чичеро знать не полагалось.

— Я долго думал об этом демоне, — признался гость из Отшибины, — и пришёл к выводу, что он удивительно подходит под определение Пятой Твари, данное Цилиндианом.

— А вы читали самого Цилиндиана? — удивился Гны и вдруг решительно отставил столь забавлявшую его только что тему пленённого демона.

Визит продолжился тем, что некромейстер развалился в роскошном мраморном кресле и не то в медитации, не то в полудрёме слушал нараспев читаемые посланником Смерти цитаты.

Целые абзацы редкостной «Истории мёртвых» Цилиндиана этот необыкновенный Чичеро цитировал наизусть, сопровождая текст комментариями из ещё более редких «Прописей мёртвых мудрецов». Конечно, как и ожидал Гны, Чичеро терялся, встречаясь с вопросами, слабо освещёнными ведущими некрософскими авторитетами, но такие вопросы — уже не для средних умов.

Определённо, судя по злоупотреблениям заученными цитатами, Чичеро недоставало самостоятельности в суждениях, — но такое и не требовалось от посланников Смерти, которые всё-таки по основному роду занятий — именно воины.

Чичеро вещал:

— О предыстории Смерти Цилиндиан пишет так: «Говорят, когда-то мёртвых не было. В ту пору мир, сотворённый Семерыми Безымянными Божествами, был простым и почти необитаемым. В мире помещалось земное дно да небесный купол, а подземелья ещё не было, и бродило по земному дну несколько неразумных чудовищ»…

— Чудовищ пропустим. Дальше — о создании первомертвеца!

— «Первый человек был создан Шестым Божеством, и был этот человек мёртв, а потому бессмертен. Всё неживое подчинялось ему, а всё живое его боялось. Этот человек мог двигаться сам и двигать горы, если они вставали на его пути. Поскольку был он мёртв, не имел он имени, а только прозвище — Шестая Тварь».

— А какова собой была Шестая Тварь?

— О том гласит первая пропись мертвецов-комментаторов: «Говорят, Шестая Тварь была столь темна, что не отбрасывала тени. И были у этой твари голова, руки, ноги и всё, что надлежит иметь человеку. Только внутри у неё вихрилась Пустота, которую призвал создатель».

— Дальше давайте Цилиндиана.

— «Мёртвый человек был создан из праха земного, и, не желая от праха отрываться, прорыл он в земле глубокие норы, где и прятался от солнечного света, созданного Первым Божеством, и не было ему под небесным куполом счастья».

— И где же было ему счастье?

— Чуть дальше, в десятой части Цилиндиан пишет: «Смилостивилось над первым человеком Шестое Божество и сотворило специально для него глубокое подземелье, в котором он и воцарился. Поэтому Подземельный мир ещё называют «Царство Шестой Твари».

— Всё точно. И кто же ведёт свой род от Первомертвеца? Может, мы с вами?

— Нет, конечно. Потомком Первомертвеца стал единственно нынешний Владыка Смерти.

— Потомком ли? Или Владыка Смерти — и есть тот самый Первомертвец, существующий вечно?

— Не могу знать, мой господин… Цилиндиан о том не упоминал, да и комментаторы указаний не оставили. Вроде бы «мёртвое не даёт потомства, оно может лишь строить и сооружать», но при том «Шестая Тварь приумножилась в Подземельном мире» и «увеличилась она не в размере, но в числе»… Нет, никак не могу того знать, мой господин…

— Это простительно. А когда же пришли в мир живые люди — наши с вами непосредственные предки?

— Глава пятнадцатая: «Живых людей породило Седьмое Божество, самое младшее и неразумное. Увидев, что земной мир освободился, оно, движимое завистью к старшим братьям, поспешило его занять своим творением, а так как творить ещё толком и не умело, пришлось ему вдохнуть в это творение свою собственную жизнь. Не во власти Божества было эту жизнь подарить навсегда. Оно наделяло ею своё порождение лишь временно».

Говоря о живых людях, Чичеро уж точно не соблюдал седьмое правило некромантии «О бесстрастии»; в голосе его лёгкая ирония то и дело уступала место сильной ярости; не мог он удержаться и от злобной гримасы, да и от скрипа зубов. В эти моменты казалось, что упомянутый демон покидал место своего заточения и навещал тело посланника.

Некромейстер, реагируя на повышение тона открытием глаз, глядел на гневную мимику гостя с доброй улыбкой, освещавшей его сизое мёртвое лицо наподобие магического фонарика.

Главное о Чичеро он уже тонко выведал. При всей своей осведомлённости в некрософии, некроистории и даже некрологии, в практической некромантии его собеседник не разбирался совсем. И это — хорошо. Основанием для беспокойства стало бы как раз обратное: если бы выяснилось, что не инициированному кругом некромантов Чичеро от старого оригинала Гру известны по-настоящему секретные истины.

Прежде чем отпустить посланника Смерти, проникшийся к нему особым доверием Гны вдруг что-то вспомнил и — что дорогого стоит — попросил об одолжении:

— А скажите, Чичеро из Кройдона, собираетесь ли вы посетить доброго Фалька, предводителя гильдии бальзамировщиков?

— Да, я планировал это сделать, — признался Чичеро.

— Видите ли, мне кое-что необходимо узнать, но если я спрошу прямо, добрый Фальк воспримет мой интерес как вмешательство в дела его гильдии. Не могли бы вы выяснить для меня одну специальную вещь… Вы не некромант и не из Цанца, вас он точно не заподозрит.

— Да, я постараюсь выполнить ваше задание.

— Так вот, мне любопытно знать, от каких именно ингредиентов бальзамирующих зелий зависит окончательный цвет кожи бальзамируемого. Надеюсь, вы сумеете задать этот вопрос так, чтобы на меня не сослаться…

* * *

Тысяцкий Отт, широкоплечий зеленокожий мертвец с несколько туповатым выражением лица, принял Чичеро в центральной башне подземной крепости Цанца, целиком выложенной из цельных блоков серого камня и бывшей куда покрепче сравнительно с крепостью наземной. Глубочайшие рвы, по сути, пропасти, выбитые в камне под её стенами, преодолеть которые позволяли лишь полотнища подъёмных мостов, служили гарантией безопасности всего подземного Цанца. Стоит поднять мосты — и любой неприятель, пришедший с поверхности, будет от него полностью отрезан.

Отт, командующий расквартированной в Цанце тысячей Легиона Смерти, имел мало интереса к посланнику, ведь тот, при всей элитности своего положения, мог командовать единственно самим собой. Правда, посланники Смерти могут кого угодно (даже из высших чиновников) просить о содействии, и им никто не ответит отказом, понимая, что такое обращение могло быть санкционировано только самим Владыкой. Однако же, искусство полководца — главное из искусств в воюющем мире — не бывает доступно всякому отставному десятнику, пусть даже прошедшему ряд увлекательных в тактическом отношении сражений.

Отта дипломатичный Чичеро даже не пытался поразить своей начитанностью и умом. Не вспоминал он и пройденных военных кампаний. Он предугадывал, что слишком умных тысяцкий презирает, а упоминание о былых военных действиях может расценить как намёк на своё современное бездействие в стабильном, устаканившемся мире.

Поэтому в кратких, рубленых фразах посланник засвидетельствовал тысяцкому своё почтение и удовлетворение образцовым порядком в подземной крепости; признался, что его нынешнее задание такого свойства, что в скором времени может понадобиться поддержка Легиона; выразил уверенность в том, что именно под руководством Отта тысяча цанцких легионеров сможет выполнить предстоящие особенно сложные боевые задачи. По уходе Чичеро польщённый полководец нашёл-таки в визитёре нечто для себя приятное. По крайней мере, не пустомеля, — подумал он.

* * *

С ростовщиком Карамуфом, который принял Чичеро за обедом, неугомонный в общении с важными лицами Цанца отшибинец поговорил о деньгах.

Чувствовалось, что деньги посланник преданно и искренне любит — и настолько преданно и искренне, что готов обсудить все стороны деятельности ростовщика, а не только конкретный предмет расспросов: порядок выдачи ссуды малоимущим живым людям, желающим приобщиться к Смерти.

— По-моему, — предположил Чичеро, — есть большой риск, что если живой человек не смог самостоятельно обеспечить своё посмертие, то он и мёртвым не обретёт необходимого состояния.

— И вы правы! — соглашался толстощёкий Карамуф, отправляя в рот изрядную порцию живых червей (в их мстительном поедании многие мертвецы находили особенную прелесть).

— Я думаю также, что получение денег у мёртвого может встретиться с рядом трудностей: во-первых, он может не вспомнить, что он вам должен, во-вторых, на него больше не подействуют угрозы — мёртвые не боятся ни боли, ни разрушения. А в-третьих — всякий мёртвый находится под защитой Владыки Смерти.

— И вы правы! — кивал Карамуф. — Ой, ловите червя: он вот-вот выползет из тарелки!

Чичеро глотал червяков только из вежливости и вряд ли был расположен просить добавки.

— А ещё я думаю, что при прохождении цикла посвящения в мёртвые должно оставаться нечто такое, что, не войдя в финальную конструкцию (ведь всегда остаются лишние детали), всё же будет особо ценным для переживающего возрождение покойника.

— И вы правы! — повторил Карамуф.

— Вот я и подумал, что в залог можно взять «призрачные шкатулки». Они — не дешёвые.

— И вы снова правы!

— И ещё говорят, что через эти шкатулки можно влиять на должников. Только как это сделать, толком мне никто не рассказывал…

— Будьте спокойны, милейший Чичеро, и не теряйте по этому поводу аппетита. Всё, что вы предлагаете, нами уже давно используется. Мы берём в залог шкатулки, мы выжидаем какое-то время, надеясь, что должник сам одумается, ну а затем пускаем шкатулки в ход. Видели бы вы лица милейших должников… Но кушайте же, кушайте милейших червяков, дорогой друг.

Чичеро ел, давясь от омерзения, пищу мёртвых и, удивляясь своим тошнотворным видениям, наблюдал, с каким аппетитом Карамуф уписывал за обе огромных щеки милейших червяков, должников и всё другое, что с ними только рифмовалось. Слизняков, башмаков, хомяков, синяков, дураков, мертвяков, колпаков, кулаков и заброшенных в альков перевёрнутых подков.

— Да вы, приятель, червяками отравились! — воскликнул Карамуф, обеспокоено вглядываясь в закатившиеся оранжевые глаза.

Чичеро как-то неправдоподобно осел и скособочился, буквально утонув при этом в своём плаще, затем выпрямился, причём в его облике произошла любопытная перемена: один из оранжевых глаз прояснился, другой же — пропал.

Карамуф отвлёкся от своих расползающихся с тарелки червяков и воззрился на такое диво с неподдельным состраданием:

— Скажите, милейший, а кто вас бальзамировал? Боюсь, ваши отшибинские кустари сэкономили на вас, не доложили своих снадобий; во всяком случае, справились с подготовкой тела они неудачно.

— Это черви… — простонал Чичеро, едва удерживая что-то объёмное внутри тела.

— Вот-вот. Эти черви опасны для живых, но для хорошо набальзамированного мертвеца они — совершенно безвредный деликатес. Мой вам совет: обратитесь к Фальку. Вас нужно срочно перебальзамировать, не то вы, извините, рассыплетесь. Если вам понадобится ссуда, Посланник, любой в нашей гильдии почтёт за честь…

Чичеро, столь неудачно забывший, что он не совсем мертвец, должен был свернуть визит к предводителю гильдии ростовщиков и, поднявшись на поверхность, поспешно направиться к трактиру Ларколла. Зайдя в комнатку, снятую накануне, фигура посланника Смерти грянулась на пол.

Лимн и Дулдокравн, которые до сих пор из последних сил держали корчившегося в судорогах Зунга, за закрытой дверью номера уж оттянулись вовсю, давая волю накопившейся ярости. Зунг лежал на полу, не слыша визгливой брани на отшибинском диалекте и, по-видимому, даже не чувствуя слаженных ударов двух пар ног, которыми товарищи пытались дотянуться до его ускользающего сознания.

В какой-то момент на губах отравившегося показалась пена, а потом у него изо рта полезли черви — пусть и съеденные, прожёванные, но по-прежнему живые. Лимн, которому надоело пинать товарища, переключился на червей и принялся их давить каблуками, превращая в комки слизи. Дулдокравн же покуда не завершил свой процесс с Зунгом — и всё крушил его рёбра, приговаривая: знай, крыса, как тащить что попало в рот, находясь на задании!

Когда все червяки были обезврежены, а Зунг затих на полу, едва дыша и слабо поскуливая, то Лимн и Дулдокравн, оставив его в номере (выживет, если не сдохнет), снова сложились в Чичеро и отправились на задание. Перед симпозиумом у Управляющего им следовало ещё навестить бальзамировщика Фалька.

* * *

Фальк оказался очень живым мертвецом — весёлым, словоохотливым, франтоватым. Весь вид его свидетельствовал о безбедной жизни его гильдии: шитый серебром синий уземфский кафтан, массивный браслет с крупными каменьями — произведение ювелирного искусства Карамца.

Цвет его кожи был весьма редким — тёмно-красным (собратья по гильдии постарались), зубы состояли из хорошо подогнанных бриллиантов, а синие белки глаз были с серебряной искрой, сообщающей им выражение какого-то… остроумия, что ли. При том Фальк был очень гибок и подвижен, как бы демонстрируя превосходные моторные качества своего высококлассно обработанного тела — ну просто вывеска мастерской по бальзамированию!

Он, кстати, откуда-то уже знал о происшествии за трапезой у Карамуфа и выразил готовность к профессиональной помощи (если таковая потребуется).

Чичеро поблагодарил бальзамировщика за заботу и обещал обратиться лично к нему, если подобные случаи непереносимости еды мёртвых участятся, или ещё почему-либо станет невмоготу терпеть старые бальзамы. Фальк, будучи нрава лёгкого, не проявил особой настойчивости в предложении помощи, за что Чичеро был ему признателен. Переводя разговор на другое, посланник вспомнил вопрос некромейстера Гны — и тут же ввернул его:

— Кстати, если мне придётся-таки переходить на другие закрепители тела, хотелось бы узнать, не отразится ли это на цвете кожи? Мой чёрный цвет представляется пусть простым, но благородным. Ныне же, как я видел, бальзамирующие снадобья окрашивают тела всё больше зелёным, да фиолетовым. От чего это вообще зависит? И на что влияет?

— Всё дело в красителях, мой друг, только в красителях. Ни на что, кроме цвета, они не влияют. Мы, бальзамировщики, были вынуждены прибегать к окрашиванию тел по единственной причине: если на подвергшихся бальзамированию телах появляются трупные пятна, они выглядят очень уж неаппетитно. И поди докажи тогда, что всё сделал на совесть, и что обработанное тобой тело хоть тысячу лет продержится без перебальзамирования!

— Вот оно что! — удивился простоте ответа Чичеро. Что ж, если Гны хотел большего, это уже его собственные неудачи, а он-то, Чичеро, своё обещание опросить Фалька выполнил.

— А знаете, мой друг Чичеро, почему некромейстер попросил вас задать мне этот вопрос? — неожиданно осведомился Фальк.

Чичеро весь напрягся, встретив такую проницательность.

— Ну, ну же, не расстраивайтесь, вы всё сделали совершенно правильно; вопрос задали вполне непринуждённо. Я бы, и правда, ни о чём не догадался, если бы только господин Гны отправил ко мне вас первого с таким вопросом. Это вопрос проверочный. Но могу вас обрадовать: если весельчак Гны просит вас разузнать насчёт цвета кожи, то он вам доверяет. Иначе бы он предложил вам для разведки совсем другой вопрос, о сути которого я умолчу.

— Стало быть, вы с господином некромейстером заранее договорились, и, присылая меня с вопросом, он в то же время передавал вам условный сигнал?

— Ну конечно же! Мы с ним работаем вместе, должны же мы друг другу доверять! — расхохотался бальзамировщик во весь бриллиантовозубый рот.

— Значит, доверяя мне, господин Гны передал и вам, что он меня проверил, и мне можно доверять, — предположил Чичеро, оборачивая ситуацию к своему ожидаемому успеху.

— Именно так. Но не спешите делать выводы: хотя я во многом доверяю мнению этого выдающегося некроманта, но кое в чём — вижу дальше, чем он.

— Что вы имеете в виду?

— Буду откровенен. Вы не Чичеро, это ясно и подмастерью. Вы живой, это видно. Ваше тело вообще никогда не подвергалось бальзамированию, его тёмный цвет — от природы. Наивному некроманту, витающему в своих высоких материях, вы ещё можете отвести глаза. Но — примите как добрый совет на будущее: не надейтесь когда-либо провести бальзамировщика!

Чичеро, выслушав эту речь, застыл в неудобной позе. Он, как будто, и готовился к прыжку, и пытался расслабиться одновременно.

— И кто же я такой, если не Чичеро? — выдавил он из себя.

— Думаю, вы — кто-то из отшибинских карликов, называющих себя Великим народом, и, вероятно, вас тут двое или трое. Кстати, не советую со мной ссориться; того из вас, который планирует на меня наброситься, предупреждаю: у него есть все шансы провалить миссию, возложенную на вашу тройку вождём Отшибины. А уж он-то казнит всех.

— На тройку? — переспросил Чичеро.

— Мне известно, что отшибинские разведчики всегда работают втроём, — пояснил Фальк, — и, в общем-то, это вполне разумная тактика.

В этот мир внутри фигуры Чичеро, под плащом, произошло какое-то движение, вследствие которого посланник Смерти грохнулся носом в каменный пол, началась возня и сдавленные крики. Очевидно, карлики не сразу пришли к единому мнению относительно дальнейших действий.

Бальзамировщик Фальк, сосредоточившись и присобравшись для возможного отпора, молча наблюдал за конфликтом. Его бордовое лицо заметно потемнело, бриллиантовые зубы спрятались.

Победил тот карлик, который был более миролюбиво настроен в отношении бальзамировщика. Прижав соперника к полу, он вновь обратился к Фальку:

— Что вы намерены делать?

— Я не знаю, в чём именно состоит ваша миссия, и вы мне, понятное дело, об этом не расскажете, — произнёс бальзамировщик, — но в одном я уверен: ваше скрытое появление здесь санкционировано Владыкой Смерти. В противном случае вас бы разоблачили на дальних подступах к Цанцу. Вам помогли сюда добраться, и помогли не наши враги.

Фигура Чичеро поднялась с каменного пола, отряхнулась, подбоченилась.

— К тому же я знаю, что ваш вождь, даром что живой, стремится к союзничеству с Владыкой Смерти, а значит, не стал бы посылать своих шпионов без согласования с ним. Ведь правда, вашему вождю необходимо содействие мёртвых?

— У нас общий враг, — подтвердил Чичеро, — Это живые людишки, запятнавшие весь свой род причастностью к империи…

— Кто бы сомневался! — хохотнул Фальк. — После всего, что вы вчера наговорили Управителю Цилиндрону, стратегические цели пославшего вас вождя весьма прозрачны: независимость Отшибины, изгнание из неё живых имперцев, месть Живому Императору, будь проклято его имя. Всё это не расходится с интересами мёртвых. И я, будучи потомком ненавистных вам живых людей, но — в первую очередь — мертвецом и сторонником Владыки Смерти, не вижу оснований вас разоблачать. К тому же, полагаю, вы не случайно, рискуя быть пойманными, пришли ко мне: от меня вам тоже что-то нужно. Надеюсь, мы договоримся к обоюдной пользе.

— Мы будем рады быть вам полезными, — хрипло произнёс Чичеро (и, кажется, — хором).

— А теперь нам пора расстаться: и мне и вам надо ещё успеть подготовиться к симпозиуму.

Глава 4. Желание странного

До симпозиума оставалось всего ничего, когда Лимн и Дулдокравн зашли в номер посмотреть, не умер ли Зунг. Увидели, что тот — уже на ногах. Карлики вообще народ живучий, иначе — при такой агрессивности — их как народа давно бы не стало. Зунг был болезненно бледен и перепуган (ибо пока не знал, станут ли его добивать товарищи), но в глазах горела готовность к продолжению жизни. Ключевую роль в его выздоровлении — как ни странно — сыграли побои, выгнавшие из его корчившегося в судорогах тела ядовитых червей.

Озадаченные разговором с бальзамировщиком напарники рассеянно отреагировали на выживание Зунга и не сочли обязательным бить его дальше.

Теперь в их тайну был отчасти посвящён Фальк, а, поскольку они его не убили перед уходом, — то и любой житель Цанца, какого бы только мог посвятить в неё хитрый бальзамировщик. То есть, ныне Фалька убивать поздно и бесполезно. Осталось пытаться извлечь пользу из продолжения его существования. Один полезный совет Фальк уже дал — держаться подальше от бальзамировщиков, раз они такие наблюдательные к отличиям живого от мёртвого. Но если другие бальзамировщики столь опасны, тогда им, шпионам вождя Великого народа, в своей миссии придётся ориентироваться именно на Фалька. И быть у него как на ладони, что, конечно, унизительно. Но есть ли другой выход?

Несмотря на отравление червями, Зунг вызвался идти на симпозиум вместе с Лимном и Дулдокравном — и те не возражали. Разумеется, в своём нездоровом состоянии Зунг не мог занять в карличьей пирамиде нижнее положение (иначе Чичеро бы то и дело заносило в стороны и валило с ног). Не мог он усесться и сверху (на симпозиуме Гны обещал продолжить разговор о книге Цилиндиана, а её свободно цитировал единственно Дулдокравн). Посему Зунг оказался посредине: воссел на широких плечах Лимна и подставил свои ослабевшие — болтливому аристократишке из рода Краунов.

* * *

Праздничный симпозиум состоялся в том самом Зеркальном зале, который Чичеро имел счастье лицезреть, впервые посещая Жемчужномудрого цанцкого воеводу. Только теперь он освещался гораздо ярче — волшебных свечей в хрустальных люстрах и канделябрах прибавилось втрое, и горели они ровным белым светом. Высотное чернокаменное сидение, столь впечатляюще возносившее Управителя Цанцкого воеводства почти под потолок, было сдвинуто в специальную высоченную нишу в дальней стене. Симпозиум для Управителя был поводом снизойти со своего пьедестала до уровня посетителей.

Последних набралось пару сотен, и прибывали всё новые, без труда размещаясь под стенами и между колоннами Зеркального зала. А ведь среди приглашённых были и мёртвые великаны в три-четыре человеческих роста, хозяева древних замков, расположенных в окрестностях Цанца. Мертвец-дворецкий, облачённый в щегольскую ливрею дома Цилиндронов, по мере появления гостей торжественно объявлял, стуча в гонг:

— Господин посланник Смерти Чичеро из Кройдона, что в Отшибине!

— Господин магистр некромантии Зо из Гуцегу!

— Господин великан Ногер из Батурма с супругою и дочерьми!

— Господин Председатель Лиги великанов Югер из Гарма!

— Господин посланник Смерти Дрю из Дрона…

Услышав имя ещё одного посланника Смерти, прибывшего в Цанц, Чичеро напрягся. Ему хотелось взглянуть на коллегу и попытаться по внешнему виду угадать суть его миссии. Увы, мелко семенящие ноги, управляемые нижним карликом Лимном, — до того лихо уносили его вглубь Зеркального зала, что Дулдокравн едва не вывихнул шею, пытаясь выделить в отражаемой зеркалами толпе фигуру второго посланника. Ладно, оставим на потом.

Большинство гостей симпозиума пришло сюда не впервые. Добродушная непринуждённость, с которой вели себя мёртвые великаны, показывала, что они — в хорошо знакомой обстановке. Должно быть, традицию устройства симпозиумов, подобных этому, Цилиндрон ввёл специально для сплочения своего воеводства.

Основной частью всякого симпозиума считалось пиршество, и пришедшие именно ради него великаны нет-нет, да и посматривали в сторону соседнего Пиршественного зала, где громоздились столы со снедью. Но тон здесь задавали интеллектуалы-некроманты, пришедшие поговорить о высоком. Войдя, Чичеро сразу приметил некромейстера Гны, стоявшего в кругу своих почитателей и разглагольствовавшего на темы Жизни и Смерти в самых пафосных выражениях. Почитателей было столько, что нечего было и думать пробиться к нему, дабы передать ответ Фалька о красителях, — и Чичеро решил обождать.

Была здесь и сравнительно небольшая группа бальзамировщиков с краснокожим Фальком во главе, скромно занявшая один из углов Зеркального зала. Помня добрый совет Фалька, Чичеро решил держаться от этого угла подальше. Но стоило ему повернуться, чтобы отойти прочь, как он столкнулся с любителем живых червей Карамуфом, улыбнувшимся ему с неким многослойным намёком, утонувшим в рельефе щёк. Ростовщик оскалился как будто бы сразу и ободряюще (вот они, так необходимые вам бальзамировщики!), и осуждающе (да вы, похоже, колеблетесь, посланник, не решаетесь к ним подойти?), и сочувственно (жаль на себя потратиться, да?).

Двигаясь по залу, многократно отражающему гостей в зеркалах, посланник Смерти невольно смещался к его пустынному центру, ограждённому колоннадой. У одного из шести притаившихся между колоннами фонтанов Чичеро остановился.

Здесь было особенно тихо. Лишь тонкая светлокожая девушка с осанкой аристократки, но в простоватом платье, сидела у воды. Будто не замечая происходящего вокруг празднества, она читала иллюстрированную книгу в тяжёлом деревянном переплёте, — кажется, старинный роман Зраля «Любовь и Смерть».

— Кто вы? — не то вырвалось у Чичеро от неожиданности, не то просто им подумалось, но было услышано: девушка подняла на него взгляд.

— Меня зовут Лулу Марципарина Бианка, можно просто — Бяша.

— Я Чичеро из Кройдона, что в Отшибине.

— Знаю, посланник.

И только тут недоумевающий Чичеро догадался, кто она такая: дочь Умбриэля Цилиндрона, вот кто! Та, в честь которой якобы и был собран весь этот праздничный симпозиум. Девушка не попала в центр внимания собравшихся, что, по всему видать, входило в здешний порядок вещей. Её едва замечали. Симпозиумы — мероприятия официальные, и семейная жизнь цанцкого воеводы может давать для них лишь красивые поводы, но не веские причины.

Впрочем, и дочь Управителя чувствовала себя на симпозиуме вполне свободно: вопреки протоколу, сидела себе у фонтана и читала; да и с гостем из Отшибины познакомилась сама, не дожидаясь, когда их представят. Более того, отложив свою книгу, она встала, подошла к опешившему посланнику и, властно протянув тонкую ладонь для поцелуя, с вызовом произнесла:

— Вам придётся меня сопровождать!

— Да-да, конечно, — пробормотал он.

Клюнув носом эту тёплую ладонь, Чичеро вновь аж остолбенел, обнаружив, что цилиндронова дочка — живая. В этом, конечно, коли поразмыслить, удивительного мало, ведь ей и было-то едва за тридцать, а в этом возрасте немногие женщины думают о вечности и готовятся к переходу в мертвецкий статус. И всё же она показалась ему в тот момент единственной живой на этом празднике Смерти, — не считая, конечно, отдельных второразрядных слуг.

Впрочем, скоро Лулу Марципарина представила ему свою также ещё живую подругу, отозвав её из того самого кружка бальзамировщиков, которого Чичеро положил сторониться, — госпожу Кэнэкту. Это была дама с более пышными формами, чем у цилиндроновой дочки, и постарше её на доброе десятилетие. После знакомства Кэнэкта обернулась громкоголосой хохотушкой — из тех общительных дам, которые, ещё в молодости уверовав в соблазнительность своего смеха, с тех пор почитают за долг одаривать им присутствующих.

Вообще-то Чичеро с большим предубеждением относился к живым людям — если честно, и в грош их не ставил. Но то, что у Управителя Цанцкого воеводства оказалась живая дочь, сбивало с толку.

Ясно, что живые люди — низшая раса; это подлые существа, закосневшие в предательстве. Живые карлики, в отличие от них, остаются носителями величия своего народа, но они-то как раз и стремились войти в сонм мёртвых, а остались живыми лишь по историческому недоразумению.

Карлики не были приглашены на торжественный пир Смерти, ведь люди, всегда норовящие их оттеснить с мировой арены, прорвались на него первыми. Великий народ и по сей день не включён в число вступивших на путь прогресса лишь по одной досадной причине: ещё заживо предубеждённые против карликов люди-некроманты до сих пор отказывались проводить над ними свои обряды перехода в посмертье…

С госпожой Кэнэктой посланник познакомился без малейшего воодушевления, а ладонь ей целовал с известной гадливостью. Живым людям — в отличие от вынужденно живых карликов — нет оправдания. Уж они-то могли легко обратиться в мёртвую элиту мира — но не сделали это (конечно, из-за характерной для людей варварской тупой ограниченности). Вот к дочери великого мертвеца Цилиндрона не применимы обычные мерки; она и отвращения-то, если разобраться, не вызывает, только одно удивление. Другое дело — её корова-подруга, которую Чичеро сразу невзлюбил: тут уж, поди, все возрастные рамки пройдены, почему она ещё не мертва?

— У меня — индивидуальная непереносимость омертвляющих бальзамов, — предупредила его вопрос госпожа Кэнэкта, — Это моя трагедия. Я не смогу войти в посмертье, мне всего-то и осталось — весело прожить хоть эту жизнь, — и она повела так и не соблазнившими Чичеро обнажёнными плечами.

А Лулу Марципарина Бианка уже тянула Чичеро и Кэнэкту в дальний угол зала — знакомить с великаншей Клюп из замка Окс, что на Клямщине.

* * *

Сперва Чичеро следовал за дочерью Цилиндрона из одной лишь вежливости: не слишком-то красиво напрямик отказываться от общества привлекательной, пусть и живой, женщины, не ждут такого нарушения этикета от элитных посланников Смерти, сразу заподозрят неладное. Конечно же, тот круг гостей симпозиума, с которым его знакомила Лулу, представлял для Чичеро мало интереса. Посланник сказал бы, что почти каждый из них зря существует на свете. Были тут и живые и мёртвые, но мёртвые — мало чем лучше живых, народишко пустой и погрязший в грубых варварских удовольствиях и науках. Чичеро на этом представительном симпозиуме следовало завести совсем-совсем другие знакомства. Необходимые. Требуемые возложенной на него миссией.

Слуги, сгибаясь под ношей, вносили в зал резные мраморные стулья особо тонкой бегонской работы и расставляли, создавая несколько широких кругов для беседы по интересам. В один из этих кругов устремились ростовщики, предводительствуемые Карамуфом, и всякие торговцы, в другом уселись вояки во главе с Оттом; самый большой круг объединил некромантов с бальзамировщиками. Великаны, для которых все эти стулья были маловаты, помещались на коврах, расстеленных на полу. Многие, впрочем, не вошли в занятую стульями часть зала, а продолжали общаться, хаотически перемещаясь между колоннами, уединяясь у фонтанов, забиваясь в углы. В эту-то подвижную часть гостей симпозиума и был втянут своими спутницами Чичеро. Напрасно он надеялся присмотреть себе в центральном круге удобное место.

Когда особенно громкий удар в гонг возвестил о начале интеллектуальной части симпозиума, и высокоучёный некромейстер Гны начал свою мудрую речь, Чичеро решил, что провёл с дочкой воеводы достаточно времени, и имеет хороший повод откланяться. Но не тут-то было.

— Я вас не отпускаю, посланник, — прямо сказала Лулу Марципарина, а госпожа Кэнэкта с заговорщической улыбкой загородила ему проход пышной грудью.

— Почему же вы не хотите меня отпустить, госпожа Бианка? — с несколько принуждённой улыбкой произнёс Чичеро.

— Мне ведомо будущее.

— И что же будет в будущем? — вежливо поинтересовался Чичеро.

— А то, что мы с вами будем любовниками, — просто сказала Лулу, — И вы станете моим первым мёртвым мужчиной. Первым настоящим.

— То есть?

— Первым, кто дерзнёт и сможет удовлетворить мой давний интерес к мёртвому телу.

— Ваш интерес к мёртвому телу?

— Я никогда не была с мёртвым, — с искренней печалью проговорила Лулу. — Сами посудите, может ли меня это не угнетать?

— Что ж, вероятно, — пробормотал Чичеро, с досадой пытаясь сообразить, какой реакции может требовать этикет на такую откровенность дочери мертвеца высшего ранга. Нет, этикетные правила, кажется, не были рассчитаны на подобные случаи.

— Что вероятно? Уж не думаете ли вы, посланник Чичеро, что раз я — живая, то не способна привлечь внимание мёртвого мужчины? Что он предпочтёт мне своих облезлых мёртвечих?

Нет, Чичеро такого не думал. Если говорить начистоту, то мёртвые женщины уж точно не могли соперничать в привлекательности с живыми — даже просто потому, что живые моложе. И намного моложе — Чичеро понимал, почему. Чтобы согласиться перейти в посмертие, женщине нужно задуматься о смерти. Превращаться в мертвеца в цветущую пору юности мало кому хотелось, ведь бальзамирование, строго говоря, многих весьма не украшает; обряд всё откладывался, и совершался лишь к тому моменту, когда женщина сама понимала, что основательно постарела.

Старость в здешнем мире подстерегала живых людей уже годам к сорока; редко кто из них доживал до пятидесяти, уподобляясь героям давних легенд. А вот посмертие позволило легендарных героев далеко переплюнуть. Тем-то и мило оно людям, что через принятие Смерти отодвигает как можно дальше смерть с маленькой буквы. Но все-таки важно заранее подумать: в каком возрасте отодвигать?

Женщины часто не успевали заранее подумать, спохватывались уже едва живые. Бальзамирование, конечно, предотвращало дальнейшее разрушение тела, даже слегка «омолаживало». К этому моменту, однако, свежесть и красота уходили безвозвратно. Бальзамы вдобавок притупляли ощущения, гасили плотскую страсть. Не удивительно, что сверстники-мужчины обычно искали развлечений с живыми женщинами. Ну, и живые женщины к их ухаживаниям, как правило, были лояльны.

Пока смущённый Чичеро отделывался односложными малозначащими репликами, Лулу Марципарина Бианка заходила всё дальше по скользкому пути страстных откровений, и не в силах посланника Смерти было её остановить.

— Я знаю силу своей привлекательности. И знаю, что не будь я дочерью Умбриэля Цилиндрона, мёртвые воздыхатели ходили бы за мной табунами…

— Охотно верю, — бормотал Чичеро.

— У них так и играют бальзамы, стоит им только меня завидеть. Половина цанцкой аристократии тянется ко мне, мечтает когда-нибудь прикоснуться. Но отец мой против; он не желает моих отношений с мёртвыми, опасается, что мой избранник заявит претензии на его место. И в Цанце все это знают, и боятся его гнева, поэтому до сих пор никто из местных мёртвых женихов не отважился ко мне подойти. Мерзкие трусы!

— Угу, трусы, — соглашался Чичеро, всё более запутываясь. Уж ему-то, как посланнику Смерти, выказывать трусость вроде бы не пристало, а всё шло к тому, что его отказ вступить в близкие отношения с дочерью Цилиндрона в Цанце будет расценен именно как трусость. А отказать придётся; это неизбежно, раз уж у тебя вместо мёртвого тела, о котором так мечтает наивная девушка, под плащом сидят три живых карлика из Отшибины. И угораздило же его так не вовремя повстречаться этой чувственной красавице!

Чичеро грустил, а Марципарина хвасталась:

— Вы не подумайте случайно, что я девственница, и ничего не умею. Мне, как-никак, уже тридцать один, и я дочь самого Цилиндрона, который для своих детей ничего не жалеет. У меня есть личный замок для удовольствий, которым я не пренебрегаю, и в нём меня круглосуточно ждёт более сотни специально обученных красавцев — живых наложников, в большинстве своём выписанных отцом из Карамца. Но отношения с живыми мне прискучили.

— Ну ещё бы! — представил какую-то свою собственную картину Чичеро, погружаясь в пучину сожалений — по потраченному времени, по утерянной свободе, по упущенным шансам. Ну что стоило этой Марципарине Бианке отыграться за свою скуку в отношениях с живыми любовниками на каком-то другом заезжем мертвеце, ну хоть бы на том втором посланнике Смерти, который также присутствует здесь, на цилиндроновском симпозиуме…

— Я жажду настоящих близких отношений, а не вышколенности и рабской повинности, — продолжала Лулу, глядя в упор на посланника своими серьёзными глазами, — И не той натянутой дружбы, которую мне предлагали аристократы Цанца: я уже давно призналась себе, что мне надобно иное: я желаю заполучить мертвеца в себя, ощутить в себе его леденящее семя (ведь так о нём пишут в романах!)…

— Ой, я так боюсь мертвецов! — мечтательно воскликнула госпожа Кэнэкта, — У них такие холодные руки! И ноги.

— Не дразнись! — строго бросила Лулу. — Ты прекрасно знаешь, что я и без того страстно завидую твоему опыту.

Глава 5. Герой вашего племени

Чичеро всё более запутывался в сетях вожделения дочери Управителя Цанцкого воеводства, но тут явилось запоздавшее спасение. Пришло оттуда, откуда не ожидалось — от посланника Смерти Дрю из Дрона. Этот гость Цанца прибыл на два дня позже Чичеро — и тоже из Отшибины, но имел постоянный пропуск в подземную часть города и не нуждался в наземном жилье.

Дрю из Дрона возник на пути Лулу, Чичеро и Кэнэкты внезапно, будто вышел из фонтана, и Чичеро сразу узнал в нём своего коллегу. Этот рыцарь не кутался в чёрный посланничий плащ, а распахивал его, сияя дорогой карамцкой кольчугой. На подвижном лиловом лице мерцала тонкая улыбка. Поздоровавшись с виновницей торжества и госпожой Кэнэктой (которых он, судя по всему, знал ранее), Дрю попросил себя представить Чичеро столь уверенным тоном, что дочь Цилиндрона подчинилась, а затем, не дав ей опомниться, объявил:

— Я вынужден прервать вашу беседу, за что прошу принять искренние извинения. Ваше участие в работе симпозиума, посланник Чичеро, сейчас крайне необходимо — в свете тех последних новостей из Отшибины, которые мне предстоит поведать Управителю Цилиндрону.

Чичеро сердечно простился с дамами и отправился вслед за спасителем, надеясь, что не слишком явно выказывает свою бурную радость.

— Примите соболезнования, Чичеро, — вполголоса бросил через широкое плечо посланник Дрю (видимо, знал, чему соболезнует), — А впрочем, не удивлюсь, если вы на что-то решитесь: она очень недурна!

— Спасибо, я заметил, — издал Чичеро, принуждённый смешок, в котором ему самому послышались искусственные интонации госпожи Кэнэкты.

Они прошли в центральный круг симпозиума, объединивший более полусотни цанцких мудрецов: некрософов, некромантов, элементалистов, алхимиков, демагогов. Вёл беседу некромейстер Гны, двое-трое некромантов пожиже ему ассистировали, оппонировал бальзамировщик Фальк. Здесь же сидел и сам Умбриэль Цилиндрон: внимательно слушал, а заодно всем показывал, что набирается мудрости, нужной для управления воеводством.

Гны, по своему обыкновению, просил своих ассистентов цитировать любимого им Цилиндиана. В эти цитаты Управитель Цилиндрон вслушивался с особенным уважением, ведь с Цилиндианом они — земляки, а может даже, находятся в дальнем родстве.

Благоразумный Фальк с текстами Цилиндиана не спорил, он лишь цеплялся к выводам уважаемых некрософов, и, как истый эмпирик, ссылался на личный практический опыт бальзамирования. Всё чинно, никаких страстей, кругом лишь вечные вопросы. И нетленные истины — их воспитанники Цанцкой некрософской академии взволнованно возвещают мёртвыми голосами:

— Цилиндиан признаёт: «О том, чтобы продлить телесное существование человека, издавна задумывались мудрецы живой человеческой расы. Но не было у человека такой способности — двигаться после жизни. Её ему специально не дал создатель, не желая, чтобы его творение походило на творение предшественника. К раскрытию тайны этой способности человек мог бы прийти лишь своим собственным умом, но человеческому уму не хватало устойчивости. Если чей-то ум и подходил близко к решению этой загадки, то всё же, не завершив начатого, умирал, а, умирая, уничтожался»…

— Отсюда следует базовая ограниченность живого человеческого ума, отчасти преодолеваемая лишь в посмертии, — подытожил Гны.

— Хочу заметить уважаемому некромейстеру, — ввернул Фальк, — что не зря посмертие обеспечивают двое: бальзамировщик и некромант. Дар Владыки Смерти составляет чисто некромантические стороны процесса телесного воскрешения. Зато наши скромные усилия по бальзамированию — продукт сугубо человеческой науки, алхимии. Потому-то мастерство подготовки тел год от года возрастает, тогда как сила некромантского ритуала — в его неизменности…

— Должен напомнить любезному Фальку, что именно тайные знания некромантов, а не усилия мастеров его гильдии являются подлинным залогом нашего с вами посмертия.

— Вынужден возразить. Труд бальзамировщиков столь же необходим, как и магическая процедура. Мы с вами знаем, сколь непрочным оказывается посмертие человека, чьё тело было к нему слабо или неудачно подготовлено. И это, заметьте, — при безукоризненно проведённом вашими коллегами ритуале.

— Мы не оспариваем важность бальзамирования, почтенный Фальк, — уточнил Гны. — Мы лишь указываем на то, что сама суть посмертия лежит полностью в компетенции некромантии (и значит, знания эзотерического), искусство же бальзамирования (составляющее частную, цеховую тайну) создаёт к посмертию необходимые условия, но оно не есть собственно сотворением посмертия.

— Вы рассматриваете посмертие слишком узко, вот и всё, — пожал плечами Фальк. — Как по мне, отними от «собственно посмертия» его телесную сторону, и оно обратится в пустой звук, неспособный что-либо реально преобразить.

— Как вам будет угодно. Юноша, продолжайте!

— Цилиндиан акцентирует моральный аспект проблемы посмертия: «Бесчисленные поколения прошли по плоскости земного мира, который теперь зовут миром Здешним. Каждое новое поколение мудрецов торжественно обещало уходящему поколению, что разгадает тайну посмертного существования, и, одержимое чувством вины, тут же закапывало мёртвые тела, не в силах вынести вида и запаха их разложения».

— Отсюда следует базовая ограниченность практического разума живого человечества, отчасти преодолеваемая им лишь в состоянии посмертия, — подытожил Гны.

— Не спорю, в «живой» древности, когда не только связь с миром Смерти ещё не была налажена, но и искусство бальзамирования делало лишь первые шаги, человеческий разум был не в силах осмыслить техническую сторону посмертия. Повсюду на земле Здешнего мира воздвигались варварские погосты, где мёртвые тела предавали земле без надежды их когда-нибудь восстановить, — но это происходило не от моральной слабости. От технической неграмотности, вот от чего. В дальнейшем, когда развитие алхимической науки в Древних империях привело к открытию бальзамирующих веществ, появилась надежда на спасение умирающих предков. Их теперь бальзамировщики старательно мумифицировали, думая, что знают что делают. На самом же деле наши тогдашние коллеги были столь слепы, что ни один из набальзамированных ими трупов невозможно вернуть к сколько-нибудь активному функционированию. Но они-то старались, надеялись, они строили предкам просторные гробницы с развлечениями…

— Их надежды также могли проистекать от внутреннего (медитативного) общения со Смертью.

— Но и сама возможность такого общения свидетельствует о развитии человеческого ума. Как, впрочем, и способность воспринять тайные знания, известные уважаемым господам некромантам…

Чичеро наслаждался покоем, хотя и понимал, что своё присутствие на симпозиуме он пока не оправдал и в малой степени. Надо было поскорее заводить знакомства: с неохваченными вниманием мало-мальски авторитетными подчинёнными Цилиндрона, со знатными горожанами, с великанами из окрестных замков. Увы, после общения с цилиндроновской дочкой ни воли, ни энергии для таких знакомств у Чичеро практически не осталось.

Он утешал себя тем, что, судя по хрустальным часам Зеркального зала, полночь ещё не наступила, что впереди ещё ожидается наибольшая по длительности — до самого рассвета — пиршественная часть симпозиума. Там-то он и подловит нужных великанов. Правда, великаны будут заняты едой и питием… Нет, лучше подойти к ним именно сейчас, когда они слоняются без дела между колонн и сморкаются в фонтаны…

Но как же выйти из спасительного круга, если где-то поблизости рыщет красавица Лулу, второй раз от которой так просто не отделаешься? Да и отец Лулу зачем-то же призвал его в этот круг, хотя сейчас кажется полностью поглощённым некрософической дискуссией. Что-то важное, что-то к нему относящееся — хорошее или плохое — должен ещё сообщить Дрю из Дрона. Может, это провал?

* * *

Когда учёная дискуссия мудрых некромантов с опытным бальзамировщиком завершилась (при том, что каждый остался при своём мнении), с интересом дождавшийся её конца Управитель Цанцкого воеводства подозвал слугу и велел тому стучать в гонг. Громкий звук привлёк всеобщее внимание, тем более, что он мог возвещать переход к наиболее вдохновляющему этапу симпозиума и звать за пиршественные столы.

Но час пиршества ещё не наступил. В наступившей тишине вышедший в центр круга Умбриэль Цилиндрон сообщил, что прибывший гость из Отшибины (при этом многие воззрились на Чичеро) имеет важное для всех сообщение. И передал слово Дрю из Дрона:

— Говорите же, посланник.

— Мою весть можно воспринять и как радостную, и как печальную, — начал Дрю, — вернее же будет сказать, что она дарует надежду. Суть сообщения такова: логово, где всё это время скрывался Живой Император, будь проклято его имя, недавно было найдено. Оно находилось в Западной Отшибине.

Вздох то ли облегчения, то ли восторга пронёсся по мёртвой публике; великаны глупо заулыбались. Чичеро внимательно посмотрел на Дрю.

— Расчёт врага понятен: он ожидал, что в Отшибине, да ещё в землях карликов, где у него столько же врагов, сколько и самих карликов, его никто не будет искать, — сделал вывод Цилиндрон.

— Скорее, он не хотел привлекать внимания к оставшимся сторонникам, — тихо, так, чтобы услышал разве что Дрю, молвил Чичеро.

— И что, нашли супостата в логове? — заинтересовался кто-то из великанов.

— Да, — подтвердил Дрю, — Живой Император, будь проклято его имя, прятался там.

— Что и обнадёживает, — проворчал Цилиндрон, — а то я, не получая столько лет никаких известий о нём, уже склонялся к выводу, что он — вымышленная фигура. А ведь в своё время разбил столько армий, ополчений и бандформирований, сражавшихся, почитай, с его именем на устах. Это при том ещё, что и они сами-то не знали его имени, фанатики чёртовы…

— А почему вы, уважаемый Дрю, говорите, что ваша весть и печальна? — Фальк, как обычно, ухватил самую суть произносимого. — Ведь Живой Император, будь проклято его имя, я так понимаю, схвачен, или убит?..

— К сожалению, нет: ему удалось скрыться, — вздохнул Дрю. — Но мы продолжаем поиски.

Гости симпозиума озадачились. Чичеро опустил голову. Кто-то из великанов в гневе стукнул кулаком по колонне, которая, разумеется, выдержала.

— Не подумайте только, что ему легко удалось скрыться. Был бой, и враг унёс ноги по счастливой случайности. В драке весьма отличился — и чуть было не одолел Живого Императора, будь проклято его имя, — один хорошо известный вам человек.

— То есть, это вы, Дрю? — поспешил уточнить некромейстер Гны.

— Нет, — с сожалением усмехнулся Дрю, — я прибыл гораздо позже. Герой, о котором я говорю, достаточно скромен, чтобы не распространяться о своём подвиге. Это — посланник Смерти Чичеро из Кройдона!

Весь зал с удивлением воззрился на Чичеро. Вот она и слава.

— Так это вам, Чичеро, удалось выследить Живого Императора, будь он неладен? — переспросил Цилиндрон.

— Не совсем так, — уточнил Чичеро, — Я всего лишь обратился к хитромудрому вождю Великого народа Отшибины, вождь послал своих разведчиков на поиски. Именно они обнаружили логово врага.

— Мне ведомы имена карликов, которым это удалось, — заметил Дрю, — их звали Лимн, Зунг и Штонг. Они были элитными разведчиками вождя. Я назвал имена героев, ибо полагаю, нам надлежит их помнить. К сожалению, в последующем сражении посланника Чичеро с Живым Императором, будь проклято его имя, все они полегли.

— Полегли? — переспросил Чичеро.

— Да, Отшибина не досчиталась своих славных сынов, павших в неравном бою. От Лимна и Зунга вообще ничего не осталось — их, видимо, придавило упавшей скалой, а вот тело Штонга было найдено.

— Так Штонг умер? — переспросил Чичеро.

— Да, поскольку топор Живого Императора, будь проклято его имя, снёс ему череп.

Пока Чичеро и Дрю выясняли свои частности, Управитель Цилиндрон вдруг нахмурился, затем что-то взвесил в уме и прояснел.

— Посланник Чичеро! — сказал он строго. — Не далее как второго дня вы были непростительно уклончивы, отвечая на мои расспросы о Живом Императоре, промахнись его топор; вы сказали, что его войско в Отшибине не появлялось, но умолчали о нём самом. Скромничали вы, или стыдились своей неудачи — дело ваше, но запомните моё предупреждение на будущее. Только в честь сегодняшнего праздничного симпозиума я решил вас великодушно простить. Более на такую милость не рассчитывайте, наш застенчивый герой!

Теперь два посланника Смерти стояли в плотном кругу гостей симпозиума, задающих наперебой вопросы. Частью отвечал Дрю, бывший в курсе последних событий, частью — Чичеро, как непосредственный участник основного происшествия.

— А давно ли произошёл этот бой?

— Да уж с недели две назад, — сказал Чичеро.

— Двадцать дней назад, — поправил Дрю.

— А где конкретно находилось логово врага?

— В отшибинском Серогорье, близ Кройдона, моего родного селения, — объяснил Чичеро. — Живой Император, будь проклято его имя, устроился в неприметной пещере на высоком уступе, куда можно было попасть, лишь спустившись по верёвке с вершины скалы.

— А как вы узнали, что это именно он?

— Есть приметы. О том, каковы они, посланники Смерти распространяться не уполномочены.

— Вы, насколько я понимаю, схлестнулись с врагом один на один?

— Нет, на моей стороне сражались ещё три отшибинских карлика-разведчика: Лимн, Зунг и Штонг. С прискорбием заявляю, что Живой Император, будь проклято его имя, оказался ловчее нас четверых.

— А почему вы не дождались подмоги? Видимо, сильно переоценили свои силы?

— Не совсем так. Как только Лимн, Зунг и Штонг, прочёсывая Серогорье, наткнулись на пещеру с подозрительным обитателем, они тут же известили своего вождя Врода Занз-Ундикравна, тот известил меня, я же — в медитативном послании — немедленно сообщил о находке самому Владыке Смерти. Ответ от Владыки предписывал ожидать подкрепления, не теряя из виду врага. Но враг заподозрил неладное; мы это поняли слишком поздно, и не успели подготовиться, как он нанёс упреждающий удар. Тот обвал, который он устроил, наверное, не скоро ещё раскопают…

— Действительно, свою тайную резиденцию Живой Император, будь проклято его имя, засыпал мастерски, — подтвердил Дрю. — Завал похоронил двоих разведчиков и ещё полтора десятка карликов, идущих на подмогу. Вождь карликов так и прыгал от негодования и, говорят, казнил кого-то из своих приближённых, подвернувшихся под горячую руку.

— Понятное дело, я бросился в погоню. Стремясь настигнуть беглеца, загнал боевого коня — ему уже никогда не выправиться. Но в Нижней Отшибине я сбился со следа и, отчаявшись, заехал к своему старому учителю, некрософу Гру. Он пожелал мне примириться с постыдной неудачей — не стоит посвящать остаток посмертия напрасным сожалениям. Чтобы отвлечь меня, он дал мне поручение совершенно иного рода (потому я и оказался в Цанце).

— Весьма обнадёживает то, что потерянный Посланником Чичеро след мы сумели найти, — продолжил Дрю, — И то, что врагу спрятаться негде. По следу идут и посланники Смерти, и наши добровольные помощники из числа отшибинских карликов. Поимка его — дело времени.

— А теперь, дорогие гости, прошу к столу! — остановил его на этом оптимистичном заявлении Умбриэль Цилиндрон. — Проходим в соседний зал: черви, жуки, скорпионы, многоножки, тараканы и личинки бабочек моли нас уже заждались!

* * *

Вся череда аппетитных яств, о которой поведал господин Управитель Цанцкого воеводства, украшала длинные пиршественные столы. Разумеется, никаких иных продуктов кроме традиционной пищи мёртвых здесь не было смысла и искать. Живые должны сами о себе позаботиться, если не хотят умереть с голоду. Окинув быстрым взором шевелящиеся груды на блюдах, Чичеро понял, что поесть ему сегодня ночью не удастся, и более того, ему придётся активно общаться с гостями симпозиума, изыскивая поводы, чтобы ничего не откушать. Особенно хорошо это понял спрятанный под плащом бедняга Зунг, который ещё с порога Пиршественного зала унюхал характерный запах своих недавних знакомцев — пищевых червей. Унюхал и забился в судорогах, которые пришлось специально прикрывать чёрным плащом в четыре карличьих руки, и то не вполне успешно.

— Не обращайте внимания, меня время от времени беспокоят раны, нанесённые Живым Императором, тресни его имя пополам! — объяснил Чичеро свои телодвижения.

Это признание лишь добавило герою популярности. Отнюдь не каждый мертвец мог похвастаться тем, что вступил в поединок с Живым Императором, да ещё понёс от его руки увечья.

Остаток симпозиума прошёл настолько гладко, что лучшего трудно было и ожидать. Множество гостей заинтересовалось событиями в Западной Отшибине и ролью в них посланника Чичеро. Гости сами подходили к нему, сами знакомились, представляли свои семьи. За постоянными разговорами герой не успевал и многоножки в рот запихнуть, и с готовностью приветствовал каждого подходящего. Поскольку он был любезен со всеми, к нему потянулось множество мертвецов низшего ранга. Подобное знакомство им льстило, но ничего не давало самому Чичеро, разве что служило поводом отвлечься от трапезы. Но ему удалось свести знакомства и с людьми полезными — прежде всего с великанами из большинства окрестных замков.

На симпозиум были приглашены владельцы всех самых значительных замков Цанцкого воеводства: Гарма, Мнила, Глюма, Боркса, Баларма и Батурма. И каждый из этих великанов, питая типично великанскую страсть к потасовкам, битвам, поединкам, казням и прочим грубым развлечениям, конечно же, не преминул пригласить Посланника Чичеро к себе в гости. Не каждый из них, возможно, ожидал, что Чичеро воспользуется предложением, но это уже — их собственные сложности.

Великаны — персонажи колоритные. Карликов из Великого народа Отшибины издревле впечатляют их размеры. Чичеро чувствовал напряжение Дулдокравна, которому приходилось упираться в нависающие громадины взором единственного глаза. Карлик боролся с головокружением, и лишь акробатические навыки, осваиваемые с детства всяким отшибинцем, позволяли ему удерживаться на нетвёрдых плечах Зунга.

И среди великанов не было двоих похожих. Один из них, казалось, состоял из одних ноздрей. Ноздри его носа напоминали бочки с дёгтем, но удивляли не они: по всему великаньему телу располагались ноздри поменьше. Этого великана звали Плюст из Глюма. И был он самым бесцеремонным из всех великанов; к Чичеро он протолкнулся первым, почти расшвыривая многочисленных мертвецов, его окружавших (нагло, но с претендующей на вежливость оговоркой: «Извините за грубость!»).

Другой великан — Ом из Мнила, расплывшийся вширь детина с тёмно-розовым цветом кожи — был воплощением кротости. Он был, вероятно, весьма неумён, и, чтобы скрыть эту свою особенность, слишком долго подыскивал слова, ожидая, что собеседник ему подскажет. Конечно, собеседник рано или поздно терял терпение и подсказывал; если же это был упёртый собеседник, то он терял на разговоре с добрым Омом слишком уж много времени. У самого-то Ома времени было очень много — подсказал бы кто, чем его занять.

Великан Ногер из Батурма, прибывший на симпозиум с супругой и дочерьми, был не по-великаньему худ; всю его толщину, казалось, перераспределили между собой супруга и дочери (три не слишком опрятного вида толстозадые великанши-модницы). И говорил Ногер, как выяснилось, исключительно под диктовку супруги и дочерей, которые, собственно, и заинтересовались посланником, а пуще всего, почему-то, — его чёрным плащом, одним из отличительных знаков Ордена посланников Смерти. Уж если и впрямь пошьют они плащ такого фасона для своего бедного Ногера — не оберётся он неприятностей.

Подлинным столпом традиций великаньего племени, издавна пугавшего людей одним только взглядом (и вплоть до смертных случаев), был Югер из Гарма, бессменный Председатель Лиги великанов. Этот мускулистый гигант — настоящая машина убийства — в своё время прославился особой жестокостью в стычках с приспешниками Живого Императора. И сейчас он пребывал в хмурой готовности к действиям, известие же, привезённое в Цанц Посланниками Смерти, вдохновило его как предвещавшее добрую драку.

К рассвету, о наступлении которого можно было судить по стенным хрустальным часам, насытившиеся великаны потянулись к выходу (им-то, чтобы отоспаться, надо было ещё доехать до своих, порой удалённых, замков), людей в зале также стало значительно меньше.

Ростовщик Карамуф, доедая очередную порцию червяков, очень хвалил поставщиков Управителя Цанцкого воеводства, но ругал повара. По ходу дела Чичеро выяснил, что Карамуф родом из Карамца: у них в Карамце, как наставительно говорил ростовщик нескольким внимательно слушающим мёртвым гурманам, червей готовят совсем иначе. Их сначала вымачивают в лимонном соке, доводя до обморока, потом взбадривают карамцким бальзамом со специями, а уж затем притрушивают зеленью и подают к столу.

К окончанию симпозиума, когда поток гостей вокруг Чичеро схлынул, ему удалось переговорить с некромейстером Гны. Переданный посланником ответ Фалька — относительно красителей, используемых бальзамировщиками, — тот выслушал, казалось, с живейшим интересом.

Окидывая взором Дулдокравна редеющие группки гостей за столами, посланник Чичеро пришёл к выводу, что пора удалиться и ему. Беседу с адъютантом коменданта Цанцкой подземной крепости, решившимся подойти к герою строго после того, как тысяцкий Отт покинул Пиршественный зал, удалось свернуть до единственной фразы. Чичеро стал пробираться к выходу, но вдруг увидел перед собой неподражаемую Лулу Марципарину Бианку.

Дочь Цилиндрона снова была одна, ведь госпожа Кэнэкта, как отметил тогда бдительный Чичеро краем единственного карличьего глаза, ушла с симпозиума час назад (под руку с симпатичным голубокожим мертвецом из окружения советника Фопона). Судя по яркому блеску глаз, Марципарину вновь охватило лихорадочное возбуждение.

— Я знала, милый Чичеро, я сразу поняла, вас увидев, что вы не простой посланник, вы боролись с самим Живым Императором и пострадали от его подлого удара; вы посланы мне самим Владыкой Судеб, — услышал он её жаркий шёпот и подосадовал, что не догадался убраться с симпозиума пораньше; тогда бы пылкая красавица к нему не пробилась. Так или иначе, он был вынужден приостановить своё движение к выходу из зала.

— Вы переоцениваете значение моей скромной персоны, Лулу Марципарина, — произнёс Посланник, зная уже наверняка: что бы он ни говорил, собеседница услышит только себя и ответит лишь на собственные эротические фантазии.

— Нет, это вы, мой герой, себя недооцениваете. Но, признаюсь, скромность вас только украшает. Мне ни разу не приходилось желать хвастливого героя, — скороговоркой шептала на ухо Чичеро его поклонница, а руки её, не будь он проворен, забрались бы уже ему под плащ.

Оглядываясь в поисках спасителя, Чичеро к своему ужасу заметил, что в зале уже нет ни Дрю из Дрона, ни справившегося с последним червём Карамуфа, ни посвящённого в тайну его телосложения бальзамировщика Фалька, ни некромейстера Гны — никого, чьё присутствие при их разговоре напомнило бы распалённой девице о приличиях. Советники Жилоно, Киномро и Фопон по залу ещё ходили, но они увлечённо командовали слугами — те убирали со столов, гасили свечи, переносили мебель.

А ещё в зале оставался сам Цилиндрон, присутствие которого до сих пор почему-то не смутило его чересчур живую дочку. Хоть и не очень красиво (герои Смерти так не делают) выдавать доверившихся тебе женщин их чересчур строгим отцам, Чичеро решил апеллировать к Управителю. А как же иначе, ведь его тайна висела на волоске. Если откроется, что от самого Чичеро после битвы в Серогорье только-то и осталось, что разрозненные части тела, которыми с жонглёрской ловкостью манипулируют три отшибинских карлика, разразится такой скандал, что великая миссия сынов Великого народа накроется крышкой саркофага, а их самих постигнет неминуемая жестокая казнь.

Пока Чичеро рассчитывал, как бы ему, непринуждённо перемещаясь в ходе общения с Марципариной Бианкой, случайно оказаться перед очами Цилиндрона, тот вдруг сам к ним направился.

— Здравствуйте, отец! — произнесла она, так и не отцепившись от Чичеро, которого она держала под руку, управляемую из-под плаща карликом Зунгом.

Цилиндрон не удостоил её ответом: он сразу обратился к Чичеро:

— У моей дочери одни глупости на уме. Только бы ей смущать почтенных мертвецов своими прелестями.

— Не судите её строго, мой господин, она ещё так молода! — с готовностью вступился за Марципарину Чичеро, в то же время давая понять, что тезис о глупостях вполне разделяет.

— А поскольку недолжное поведение надлежит пресекать в зародыше, — вёл дальше Цилиндрон, — то я принял решение выдать Лулу Марципарину замуж.

— Что ж, справедливое решение. Вполне уместно выдавать женщину замуж, пока она жива и может выполнить доступную этому состоянию сторону своего предназначения.

— Поскольку же выбрала она вас, — приступил к своей основной мысли Управитель, — то разумным будет именно за вас её и выдать.

— За меня? — Чичеро не верил своим тонко слышащим карличьим ушам.

— После событий, имевших место в Серогорье, вы теперь герой, — объяснил свои резоны Цилиндрон, — и нашему роду не зазорно с вами породниться. Я навёл справки о вашей родословной. Вы — из древнего кройдонского рода, издавна лояльного к Смерти; при этом сами вы, как элитный посланник Смерти, не можете претендовать на должности в наземных воеводствах (а значит, между нами не будет нездоровой конкуренции). К тому же, что тоже весьма важно для меня, вы мертвы и не дадите потомства.

Лулу Марципарина издала радостный возглас и повисла на руке Чичеро, чуть не вывернув её из цепких лапок Зунга. Остолбеневший Чичеро тщетно подыскивал контраргументы.

— Посему, — пришёл к выводу Управитель Цанцкого воеводства, — я надеюсь, что вы будете достаточно благоразумны, чтобы в трёхдневный срок испросить руки моей дочери.

— Конечно, конечно же, он будет благоразумен! — радостно бросилась Марципарина Бианка на шею отцу. Чичеро при этом она отпустила, но что толку: для него отныне свивалась куда более надёжная сеть, чем её наивные объятия.

— Я подумаю о вашем предложении, мой господин, — потерянно произнёс Чичеро.

— Лучше бы вам подумать и принять моё предложение, — закончил свою речь отчётливо опознаваемой угрозой Цилиндрон, — раз уж для успеха своей миссии вы заинтересованы в сотрудничестве с моим воеводством. Помните, на принятие предложения вам отпущено три дня.

* * *

Опустошённые и озадаченные выбрались карлики из-под плаща Чичеро в номере, снятом ими в трактире Ларколла. Они тут же подрались, но скорее по привычке, чем всерьёз гневаясь друг на друга. Предстоял разговор.

— Я так понимаю, что нам придётся принять предложение Цилиндрона, ведь его расположение к Чичеро для нас необходимо, а рассказывать ему всю правду бесполезно: он никогда не согласится, — мрачно произнёс Лимн.

— Согласен. Только наше положение очень осложнится. Как только его дочка обо всём догадается, она не будет молчать. Ей-то нужен мертвец! — добавил Дулдокравн.

— С мертвецом она никогда не была. Думаю, под покровом тьмы, и если не позволить ей нас ощупывать, она может не заметить подмены, — предположил Зунг.

— Допустим. Кто из нас будет её удовлетворять?

Вопрос Лимна завис в спёртом воздухе трактирного номера. Конечно, если кто-то из Великого народа узнает, что ты самолично удовлетворял живую человеческую женщину — засмеют, это уж точно.

— Понятно. Значит, все по очереди. И вождю о том ничего не скажем. Скажем: до постели не дошло!

— Ох, только бы и вправду не дошло! — вздохнул Зунг, — Я после червей у Карамуфа к таким подвигам, кажется, не готов.

— Она разочаруется. Тем лучше! — сказал Лимн.

Помолчали. Потом Дулдокравн сменил тему:

— А что вы поняли о судьбе вашего пропавшего друга Штонга?

— Посланник Дрю из Дрона говорил, что его убил Живой Император, будь ему черви соседями, — проворчал Зунг, не забывая своих вчерашних знакомцев.

— Живой Император снёс ему голову топором, — уточнил Лимн, — Наверное, подкрался, пока мы с Зунгом пытались зайти с северного склона…

— А вы видели топор у Живого Императора? — спросил Дулдокравн.

— Вообще-то нет. У него был меч одноручный; он мог этим мечом развалить Штонга, а подумали, что топором. — предположил Зунг.

— Но почему подумали, что именно топором? — продолжал недоумевать Дулдокравн.

— Кто знает; может, плохо осмотрели рану, не до того было, — защищал неведомых ему дознавателей Зунг. — К тому же, чем бы голову не снесли, так уж снесли. Штонга теперь не вернёшь, и мертвец из него путный не получится, потому что убили его заживо…

— А мне кажется, я хорошо знаю этот топор, — сказал вдруг Лимн. И Зунг с Дулдокравном угнетённо примолкли, устремив три свои глаза куда-то вдаль: они тоже этот топор хорошо знали.

Глава 6. Топорная работа

Все в Нижней Отшибине — и простые люди, и Великие карлики — знали и слушались Гру, магистра некромантии. В нём видели главную надежду этой местности, слишком долго принадлежавшей Восточно-Человеческой империи, чтобы теперь надеяться быстро заслужить прощение Владыки Смерти.

Всё, что говорил многомудрый Гру, было истиной, и даже то, что он сознательно привирал, тоже было истиной. Его лысая мёртвая голова внушала почтение. Лицо, прикрытое снизу седой лопатой бороды, излучало вдумчивую строгость. Мускулистый лоб выпирал вперёд в минуты напряжённой работы мысли, и уезжал назад, когда некромант обедал.

Магистр Гру ненавидел империю, что понятно, ведь таких, как он, мертвецов, да ещё некромантов, имперцы не жаловали. Он недолюбливал её настолько, что даже на миг не мог письменно признать её существования. Составляя летописный свод «Истории Смерти» — задолго до поражения Живого Императора — Гру писал его так, будто никакой империи вовсе и не бывало. И вот пожалуйста: империи давно уж нет, а Живой Император в бегах. Уж не подействовала ли магия текстов магистра?

А ещё Гру очень любил отшибинских карликов, видимо, за то, что они ненавидели империю так же сильно, как и он. Для карликов он написал на специально изученном языке их Великого народа многотомную «Историю Отшибины», в которой превознёс их народ так высоко, как сами они не догадались бы. Главное затруднение — нехватку подлинных источников — магистр с честью преодолел.

Дефицит источников произошёл из-за того, что карлики сперва были неграмотными, а потом освоили письменность, но сразу стали уничтожать свои летописи, отчего-то говорившие плохо об уважаемых ими предках. Вот ничего и не осталось.

Слава Владыке, этот недостаток историка Смерти не смущал: ведь он сам был вполне уважаемым источником. Именно благодаря ему Отшибина легко и непринуждённо встала в центр мира. Правда, на периферии мира об этом ещё не знали.

У Гру было множество учеников. Все некроманты Нижней Отшибины учились у него. Если бы не он, понимали отшибинцы, ездить на обряд к некроманту им пришлось бы в самый Цанц. А добираться туда из Нижней Отшибины надо три-четыре дня, да ещё через перевалы Серогорья — не слишком высокие, но всё равно утомительные.

Особенно любимым учеником Гру считался молодой Флютрю (молодой — это по рамкам мертвецов, практически бессмертных, если их насильственно не торопить). Становясь верной тенью великого некроманта, он также почёл себя обязанным воспылать горячей любовью к Великому народу, что у него, в конце концов, получилось. И вот Флютрю сделался приближённым самого карличьего вождя. И жил теперь в столичном поселении карликов, именуемом Дыбр.

Место для проживания великий вождь отвёл некроманту самое завидное: в высокой башне, примыкающей с запада к Глиняному дворцу — действующей его резиденции. Карлики сначала немало пугали доброго Флютрю своей жестокостью и тем буйством, в которое впадали по малейшему поводу, но по мере знакомства с ними острота ощущений притупилась. К счастью для Флютрю, он был мертвецом, а уважения к мертвецам карлики не теряли даже в особых состояниях мятущегося духа.

Великий вождь Великого народа Отшибины Врод Занз-Ундикравн уродился живым карликом, а мечтал стать мёртвым. Свою надежду перейти в посмертие он всячески лелеял, двигаясь к воплощению с великой осторожностью. На главного некроманта в своём окружении он за истекшие три года ни разу даже не поднял тона, — и это притом, что множество не угодивших ему слуг в сей же период познакомилось с его серебристым топором. А такое знакомство не бывает долгим.

Флютрю в своей придворной карьере пользовался исключительной свободой. Будучи единственным человеком в столичном карличьем поселении Дыбр, он нисколько не чувствовал инородности. Что особенно важно, вождь не принуждал его ни к чему, что повлекло бы нарушение уставов некромантского сообщества.

Врод Занз-Ундикравн не мог ему просто приказать: «Причисли меня к лику мёртвых» (хотя, понятное дело, подмывало). На проведение полноценного обряда Причисления к мёртвым в отношении карликов Центральным кругом некромантов был наложен жёсткий запрет, обойти который Флютрю согласился бы лишь в строжайшей тайне. Вождь карликов знал это, как знал и то, что случись ему сделаться мёртвым, в тайне этого не удержишь. Он не просто один из отшибинских карликов, а самый главный из них, и потому слишком уж заметен. Уходить же в тень и отказываться от власти, пусть даже ради вечного посмертия, он отнюдь не собирался.

По ясной для Флютрю причине Врод Занз-Ундикравн не принуждал его подвергать обряду и кого-либо из своих подчинённых. Не нужны ему в окружении счастливые мертвецы, раз уж он сам вынужден величаво тянуть лямку досмертной жизни. Да и из карличьих старейшин никто не дерзал просить Флютрю об обряде: заранее было ясно, что войти в посмертие никому из «счастливчиков» надолго не удастся. Стать мертвецом при живом вожде — верный способ свести знакомство с его топором. Знакомство близкое, но недолгое, ведь расчленённый мертвец уже не поправится.

Как мог заметить всякий, по ряду веских причин Флютрю, по сути, не занимался своими прямыми некромантскими обязанностями, но зато гордо именовался главным некромантом Великого народа. Оно и не зазорно в народе, для которого «великое» именование издавна оказывалось важнее самой величины.

На досуге Флютрю помогал делу своего учителя, собственноручно переписывая по многу раз тома «Истории Отшибины». По замыслу Гру, каждый клан карликов должен иметь во владении полный её экземпляр, дабы соотносить с ним текущее своё состояние. И карлики с готовностью откликались на замысел магистра, поскольку их самолюбию произведение Гру откровенно льстило. Только вот платить за собственную великую историю карлики не желали (ну да за что вообще они желали платить?).

Иной раз учитель предлагал Флютрю попрактиковаться, чтобы не терять навыки столь трудно изученного некромантского ремесла. Ученик с благодарностью соглашался инициировать в мёртвые кого-то из важных для Гру людей. Например, будущих посланников Смерти: Чичеро, Стузо, Запра — людей, прямо скажем, не последних в Ордене. Или же — бальзамировщика Фалька, который сделал карьеру в самом Цанце.

Всякий раз обряд проходил чисто, что мог подтвердить и сам Гру. Магистр всегда присутствовал на введении в посмертие, но не вмешивался, только ободряюще кивал Флютрю лысой головой.

Вот карлики — те своего главного некроманта в деле, почитай, что и не видели. Флютрю не имел права причислять их к лику мёртвых, поэтому старался себя показать хоть в малых формах некромантского искусства: поднимал старые кости (не на многое, впрочем, годные), оживлял недавние трупы (эти-то хоть в работники годились — и могли многое сделать по хозяйству до полного своего разложения).

Когда тройке разведчиков — Лимну, Зунгу и Штонгу — посчастливилось выследить Живого Императора, это известие потрясло весь Дыбр. Пожалуй, Флютрю был потрясён даже сильнее всех, ведь со времени последних битв с войсками Восточно-Человеческой империи минуло добрых пятьдесят лет, и не ему ли, главному умельцу Дыбра в делах жизни, Смерти и пути посмертия, — знать, что живые так долго не живут.

* * *

Радостную весть принёс Штонг: он оставил Зунга и Лимна в засаде около обнаруженной пещеры Живого Императора, а сам явился к вождю в Глиняный дворец. Дворец вождя — центральное здание Дыбра, оно возвышается прямо над рынком Хозяйственной независимости, к которому сходятся все улицы селения.

Дворцовая стража не впустила Штонга в покои вождя (говорят, Занз-Ундикравн в это поздневечернее время как раз тешился со своими наложницами и не желал его принимать). Тогда Штонг разозлился и прокричал о своей находке на весь рынок. Он был удачливым разведчиком, любимцем всего Дыбра, и потому многое себе позволял.

Что тут сделалось! На открытом пространстве рынка, пустынного в вечерние часы, вокруг Штонга мигом собралась преизрядная толпа карликов. Среди них, как сразу отметил Флютрю, затесался и один мёртвый человек (человеку-то уж точно не скрыться в толпе карликов, сколь бы велика она не была).

Спустившись со своей башни, некромант опознал человека. Ну конечно же, это был не кто иной, как Чичеро из Кройдона! Тот самый мертвец, некогда инициированный самим Флютрю, который затем вступил в Орден посланников Смерти.

Чичеро гордо стоял, распахнув свой чёрный посланничий плащ, заколотый серебряной фибулой, и в свете факелов блестела его кираса дорогой карамцкой работы. Он был высок: самые рослые из карликов не закрывали его даже по пояс.

Вскочил со своих наложниц и великий вождь Врод Занз-Ундикравн. Он вышел к собравшимся в одной белой рубахе, широченные рукава которой были подколоты костяными запонками. Поговаривали, что его покойный отец (великий вождь Кост Занз-Ундикравн) велел выточить эти запонки из ключиц двух предателей, которые в битве за Отшибину сражались на стороне Живого Императора.

Впрочем, по своему обыкновению, вождь нацепил на себя и перевязь, на которой висел двуручный серебристый топор. Рослый воинственный карлик в рубахе и с топором, да ещё со злобными искрами во взоре, внушил собравшимся заметное опасение; сходные чувства толпа испытала и в отношении двенадцати отборных телохранителей.

Штонг, чувствуя, что гнев вождя сосредоточен на нём, поспешил объясниться. Он повторил для Занз-Ундикравна уже сказанное:

— Мой вождь, мы с Лимном и Зунгом обнаружили пещеру, где скрывается Живой Император, пропади он пропадом. Пещера — в получасе от Кройдонского перевала, у входа в Стунскую долину, на неприступном восточном склоне.

— И это повод меня отрывать от государственных дел? — прорычал вождь, выразительно поглаживая топорище.

— Для поимки мерзавца нам нужна подмога. Если навалимся все вместе, точно не уйдёт. Но надо спешить: мы не сможем долго держать его под наблюдением…

Врод Занз-Ундикравн криво улыбнулся и повернулся к Чичеро.

— Вы слышали, посланник? — проговорил он. — Мои люди нашли то, что вы просили. Будут ли с вашей стороны ещё какие-то просьбы?

Посланник Чичеро кивнул Занз-Ундикравну, на миг задумался и произнёс:

— Благодарю вас, вождь. Подземный престол вас не забудет. Что касается других просьб, они таковы: я прошу приказать вашему разведчику проводить меня к найденному им месту. Далее: необходимо известить моих товарищей по Ордену в Нижней Отшибине, а для этого надо послать кого-то в башню некроманта Гру (он найдёт способ их известить). Поскольку же посланников там всего пятеро, а у врага могут найтись приспешники, мне также понадобятся ваши воины, десятка два-три. И лучше — прямо сейчас.

— Это всё? — спросил вождь.

— Всё.

— Действуйте! — односложно распорядился Занз-Ундикравн и, резко повернувшись, направился обратно в Глиняный дворец — завершать начатое.

— Двадцать воинов мы соберём через полчаса, — сказали Чичеро, — почти все воины сейчас в набеге.

— В набеге?

— Трясём человечишек из соседних сёл. Вам ведь нужны настоящие воины, а не просто кто на площади собрался?

Да, посланнику Чичеро требовались настоящие воины. Только ждать их ему было недосуг. Он договорился, что воинов направят ко входу в Стунскую долину, а сам подхватил маленького юркого Штонга на своего чёрного боевого коня — и ринулся вперёд.

Конь его был крылат, что позволяло ехать особенно скоро; помогая себе крыльями, мёртвое животное совершало длинные грациозные прыжки, легко перемахивало через неровности почвы.

Пока скудный свет факелов позволял что-либо видеть, некромант Флютрю провожал восхищённым взглядом летящего в ночи мёртвого коня и мёртвого всадника, что уносили по дороге на Кройдон удачливого живого карлика. Тогда ещё живого.

* * *

В следующий раз Флютрю привелось увидеть Штонга уже без головы. Было это к вечеру следующего дня. Дня весьма суетливого, которому предшествовала не менее суетливая ночь.

Мало кто из жителей Дыбра в ту ночь выспался. Сначала вернулись воины, отозванные из набега (человеческое селение Малые Горки в ту ночь не пострадало). Воины долго спорили, кому из них идти ловить Живого Императора, поскольку их начальника Дранга из набега вовремя вернуть не удалось. Тот первым ворвался в намеченное селение и, не поддержанный подчинёнными, едва унёс ноги. Мало того: его ещё нагнали на обратном пути и избили весьма чувствительно.

В ответ на окрик вождя в отозванном из набега отряде нашлось двадцать добровольцев, и они ускакали на мелких карликовых лошадёнках к Кройдонскому перевалу. Тихая отшибинская ночь возобладала над карличьими страстями, но ненадолго. Вождь, которому какие-то мысли и переживания не давали спать, также решился ехать к месту событий, захватив телохранителей и остальных воинов, возвращённых из набега.

Под утро вернулся посыльный, отправленный в Нижнюю Отшибину извещать некроманта Гру. Он, как стало ясно из расспросов охраны дворца, успешно выполнил приказ. Старый Гру взялся передать приглашение Чичеро его собратьям по Ордену посланников Смерти.

Первые два посланника из извещённых Гру появились в Дыбре в середине дня. Поскольку из отправившихся к Кройдонскому перевалу до сих пор никто не вернулся, оба посланника постояли в раздумье перед запертым Глиняным дворцом, затем спросили дорогу и ускакали вслед за всеми.

Вечером вернулся хмурый вождь с поредевшим отрядом; привезли мешок с трупом Штонга и ещё один мешок — размерами куда побольше. Из расспросов любопытный Флютрю узнал, что маленький разведчик оказался не единственным, кому не повезло в разразившемся ранним утром сражении с Живым Императором. По слухам, враг также умудрился навеки упокоить храброго мертвеца Чичеро, а среди карликов — Лимна, Зунга и почти всех добровольцев из испрошенного посланником подкрепления.

Происшествие изумило Флютрю. Он-то думал, что поимка врага — дело решённое, да и не слишком-то опасное, учитывая, что ею занимается Орден посланников Смерти и воины Великого народа. Увы, Живой Император, будь хижина ему гробом, всех превзошёл расторопностью.

К моменту, когда из Нижней Отшибины подтянулись оставшиеся три посланника Смерти, уже вернулись те двое, что ранее проскакали к Кройдонскому перевалу. Они весьма придирчиво осмотрели место происшествия и, не найдя ни чётких следов Живого Императора, ни поверженного тела посланника Чичеро, предположили, что их товарищ вовсе не был уничтожен. А значит, он продолжает преследовать беглеца. Как видно, им очень уж хотелось верить в лучшее.

Съездив ещё раз — все вместе — к злополучной императорской пещере, посланники Смерти вернулись в Дыбр, где зашли потолковать к хандрящему вождю. Найдя его в слишком явно выраженном мрачно-злобном расположении духа, рыцари попросили лишь об одном: снова направить разведчиков прочесать Серогорье. За гибель своих подданных вождь получил компенсацию в некроталерах, она его развеселила, но ненадолго. Больше посланникам в столице Великого народа делать было нечего, и они уехали.

Аккурат в день их отъезда некроманту Флютрю снова привелось увидеть Штонга без головы. Окоченевшее тело зарубленного Живым Императором карлика внесли к нему в башню безутешные родственники (а таких оказалась добрая половина карличьей столицы).

Из компенсации, выплаченной вождю посланниками Смерти, родне Штонга, разумеется, не перепало ничего. Но не денег желали карлики (вернее, денег-то они желали, но своё желание получить их у вождя даже боялись произнести вслух). Они просили вернуть несчастного Штонга к жизни — ни более, ни менее.

Терпеливый Флютрю настойчиво им объяснял, что умершего к жизни нельзя вернуть в принципе, что даже полноценное посмертье (которого Великий народ в силу единственно расовых предрассудков оказался лишён) убиенному живому заказано, коль скоро обряд может проводиться лишь по отношению к тщательно подготовленным бальзамировщиками телам, а так подготовить их можно только заживо.

Карлики всё это выслушивали, но не понимали. В их жизни, в которой мертвецы бывали только гостями, не встречалось аналогов тем сложным понятиям, которыми оперировал некромант.

Выяснив, что их погибшему герою не светит полноценное посмертие, самые настырные из просителей потребовали для него посмертия неполноценного. И тщетны были уверения Флютрю, что такое посмертие куда хуже, чем просто умереть навсегда. Его не слышали. Некоторые просители даже впадали в буйство, весьма характерное для неуравновешенной расы карликов, и тогда более умеренно настроенные соплеменники их сдерживали — пока сдерживали.

— Поймите, ваш погибший друг Штонг — герой, а герои достойны лучшей участи, чем та, которую вы для него испрашиваете! — восклицал Флютрю.

Но карлики с характерным упрямством возражали:

— Вот-вот, он герой! Так сделайте же для него, господин главный некромант, ту лучшую участь, о которой вы говорите.

Флютрю не запомнил того аргумента, после которого сдался. Вернее всего, это был в сотый раз повторенный аргумент, опровергнутый уже девяносто девятью способами. Так или иначе, наступил момент, когда некромант начал готовить тело Штонга к обряду. Ради чего? Только ради прекращения тягостного разговора.

Флютрю попытался выдворить посетителей из башни, дабы сохранить в тайне предстоящий обряд, но не преуспел. Попытка вышла настолько вялой, что никто из родни Штонга даже не шелохнулся. Флютрю махнул рукой на их присутствие. Карлики, впервые наблюдавшие за обрядом, могли из своего наблюдения вынести весьма немногое, тем более, что основная часть обряда происходила внутри. Словесных формул, произнесённых им про себя, профаны вызнать никак не могли.

Некроманту, который никогда ранее не «оживлял» обезглавленные тела, пришлось специально повозиться, чтобы приделать голову к туловищу. Тут, кстати, и родня Штонга подсобила: сбегала в ближайшую мастерскую за молотом и железным штырём, потом держала тело героя, пока Флютрю вбивал штырь в позвоночник, дружно помогала нахлобучивать голову.

Безвольно подчинившийся требованиям толпы Флютрю думал, что обряд у него и вовсе не получится, ведь воля некроманта — это основное, что поднимает мёртвое тело. Но нет же — на карликовое тельце Штонга остатков его воли хватило с лихвой.

Когда тело Штонга приподнялось — неуверенно, словно деревянная марионетка, две карлицы — кажется, родные сёстры разведчика — расцеловали Флютрю в мёртвые губы. Их порыв был не замечен мужьями, что стояли тут же. В иной ситуации за такую вольность в поведении жёны могли серьёзно поплатиться.

Когда тело Штонга поднялось во весь свой невысокий рост, на лицах присутствующих появилось торжественное выражение. Потом, подумал Флютрю, они будут хвастаться, что лично участвовали в настоящем некромантском обряде и даже помогали некроманту полезными советами. И именно они настояли, чтобы достойный бессмертия герой получил заслуженное.

Что ж, вот и всё, сказал себе Флютрю, когда топчущийся перед ними труп стал озираться по сторонам, поворачиваясь всем корпусом, ибо шея его была жёстко закреплена. Больше сделать ничего нельзя. Тело он поднял, но тело — это не Штонг, это вообще неизвестно что. Самое большее, что в этом теле могло остаться — это мелкие остатки Штонга, телесные воспоминания о Штонге. Могла остаться какая-нибудь страсть Штонга, если она достаточно сильна и телесно выражена. Но героизма Штонга здесь не будет. И цепкого ума разведчика. И той воздушной лёгкости проявлений, которая сделала его столь привлекательным малым для такой огромной толпы родственников.

— А можно его… спросить? — поинтересовался у Флютрю отец Штонга, седой воин, получивший не один шрам в разборках с соседними кланами. Флютрю знал его раньше и помнил, что этот воин обучал карличью молодёжь драке на ножах.

— Спросите! — пожал плечами некромант.

— Как тебя убил Живой Император? Ты ведь такой вёрткий, ты ещё в детстве превзошёл меня в фехтовании. На какой приём он тебя взял?

Отец умолк. Тело Штонга остановило на нём свой невидящий взгляд и тоже молчало. Флютрю-то понимал, что даже если у поднятого остались какие-либо навыки связной речи, ответить на столь многословно заданный вопрос он не мог.

Но, как оказалось, в своём понимании некромант ошибся. Тело Штонга ответило, с хрипом выбрасывая звуки непосредственно через горло, в которое вонзился железный штырь:

— Меня убил не Император. Мою голову снёс топором наш дорогой вождь!

И, точно убедившись, что всё необходимое сказано, тело Штонга вдруг издевательски улыбнулось остолбеневшему Флютрю и — поклонилось. Голова от этого поклона слетела со штыря и, миновав невольно расступившуюся толпу, покатилась вниз по винтовой лестнице башни, высоко подпрыгивая на ступеньках. Штонг и в неполноценном своём посмертии остался свободолюбивым шутником.

Глава 7. Антропоморфный шкафчик

Голова Штонга себе катилась, куда хотела, а незадачливый главный некромант Отшибины где стоял, там и сел. Только тут он понял, на какую неприятность нарвался, можно сказать, приготовил её своими руками. Кто ж знал, что убиенный герой наговорит такого — и не кому-либо там, а целой толпе собственных родственников.

— Уважаемые, не верьте всему сказанному; может, это всё и не правда (так иногда бывает), — будто сквозь тяжёлую завесу слушал Флютрю свой срывающийся голос, обращённый к расходящейся из его башни толпе штонговских родственников. Те его вновь не слышали, как и тогда, когда выклянчивали этот кошмарный обряд.

Флютрю не мог чувствовать, но знал, что сейчас он особенно остро пахнет своими мертвецкими бальзамами. Дело принимало скверный оборот лично для него. Родственников у Штонга было уж слишком много, чтобы вождь, даже при всём желании замять дело, взялся устранять свидетелей. Не перебьёт же он добрую половину собственной столицы! Но кого-то наказать ему, несомненно, захочется. И ведь сразу понятно, кого наказывать: того, кто более всех виноват в разглашении его маленького секрета!

Тут Флютрю вдруг вспомнил запонки вождя, изготовленные из ключиц предателей, и ему стало уж совсем нехорошо. Хотя, казалось бы, ему, давно мёртвому некроманту не пристало бояться смерти или пыток, а поди ж ты — страшно! Спокойствия не добавлял и поднятый им трупик Штонга. Тот после молчаливого ухода родственников, озадаченных его признанием, остался единственным собеседником некроманта.

— Кто ты? — задал Флютрю ритуальный вопрос.

— Штонг. Во всяком случае, я так думаю, — ответила голова Штонга из нижнего этажа башни, куда она закатилась. Туловище же, подпрыгнув, уселось на высокий стул у витражного окна, закинуло ногу за ногу и взяло в руки свиток, списанный Флютрю с седьмого тома «Истории Отшибины» Гру. Несколько мгновений тело Штонга силилось что-то прочитать, но потом догадалось, что глаза-то остались на голове, укатившейся в нижний этаж. Открытие это немало развеселило поднятого:

— То-то я удивляюсь, что сам я двигаюсь, а картинка не меняется. Слушай, Флютрю, откати мою голову куда-нибудь, а то она остановилась в каком-то тёмном углу, да ещё носом вниз. Я хоть и пытаюсь шевелить щекой, но не могу повернуться, — щёки у меня не тренированные. Никогда не думал, что мускулы щёк мне тоже пригодятся!

Флютрю собрался было помочь — как мертвец мертвецу, — но поднятый им из праха пройдоха Штонг уже и сам догадался, что ему надо сделать. Его туловище спрыгнуло со стула, подошло к винтовой лестнице, ловко спустилось в нижний этаж — и вернулось оттуда с головой под мышкой. Новый мертвец с интересом познавал мир, открывшийся в новой подвижной перспективе; очень скоро он обнаружил, как забавно подбрасывать свою голову и снова ловить. Такое ему удавалось проделывать лишь потому, что он и при жизни был незаурядно ловким карликом, но смерть добавила гротескной выразительности его манипуляциям.

Всласть набаловавшись снесённой топором вождя головой, Штонг призадумался, после чего с удручённым тоном произнёс вполне здравую вещь:

— Знаете, Флютрю, я, вроде, неплохо сохранился. Одно плохо: меня перед смертью не успели набальзамировать, а это значит, что мне предстоит ещё гнить, отекать, покрываться пятнами. Ужасно противно! Не о таком посмертии я мечтал, когда читал в детстве «Историю Смерти» Гру.

* * *

После посмертного признания Штонга на вождя теперь косились почти все. И вождь от своих шпионов быстро узнал, в чём дело. И, конечно, рассвирепел. Но и в гневе он чувствовал свою неправоту. Дело не в том, что он убил Штонга, и даже не в том, что убитый был всеобщим любимцем и считался героем. Дело в том, что Занз-Ундикравн смалодушничал, когда свалил вину на Живого Императора, чтоб его перекосило. Признай он себя автором смерти Штонга — и никто бы ему слова не сказал. Тоже бы косились, но косились бы по-иному: с испугом, а не с презрением. Презрение вызывает слабость, а он — великий вождь Великого народа — эту слабость допустил.

Вождю осталось покаяться пред народом, чтобы перехватить, наконец, инициативу. Он вновь вышел на рыночную площадь в простой белой рубахе, с рукавами, заколотыми костяными запонками, и сделал заявление о том, что он действительно убил Штонга. Убил нечаянно, от досады, когда, догоняя Живого Императора в зарослях южного склона, они вдвоём убедились, что идут по ложному следу. Потом-то он понял, что, убивая Штонга, завидовал его молодой силе и ловкости, и при этом почувствовал свою неправоту, отчего и не смог сразу признаться в содеянном. Поскольку свидетелей не оказалось, он соврал подоспевшим телохранителям, что топор занесла рука врага. И сейчас он по-прежнему думает, что был в чём-то даже недалёк от истины…

Карлики слушали его и отворачивались. Пытаясь объяснить свои поступки, вождь всё более падал в их глазах. Дело уже пахло возможностью неповиновения, бунта. Становилось ясно, что не один только некромант, — а сам вождь доигрался!

Но вождь вспомнил о некроманте. Уже на следующее утро после своего признания он вызвал Флютрю к себе. Пройдя в главные врата Глиняного дворца, некромант в который раз поразился двойственности этого сооружения. Снаружи-то дворец действительно был глиняным (и казался цельно вылепленным из красной глины, как издавна повелось в равнинных поселениях Великого народа Отшибины), а вот внутри строился из серого камня — излюбленного строительного материала мёртвых, добываемого здесь, в Серогорье.

Врод Занз-Ундикравн снова был в рубахе с запонками. Похоже, эта рубаха стала для него теперь каким-то знаком покаяния, что ли.

— Вы поняли, что наделали? — спросил вождь просто и прямо.

— Да, — попытался столь же просто и прямо ответить Флютрю, но не удержался от путаных оправданий. Мол, никак не смел подумать… Ибо кто же мог предполагать… Ибо ничто не предвещало…

— Вы или совсем плохой некромант, — сказал Врод Занз-Ундикравн, — или слишком хороший. Лучше бы вы всё же оказались хорошим некромантом…

— Я попытаюсь оправдать доверие…

— Я вам больше не доверяю, — криво улыбнулся карличий вождь, — но вам всё же придётся оправдать!

Тут он, казалось, весь обратился в раскатистый хохот, а вместе с ним надрывала животы пара телохранителей, посвящённая, видимо, в какой-то секрет.

Отхохотавшись, вождь сказал некроманту:

— Не бойтесь, Флютрю, я не собираюсь вас уничтожить. Наоборот, вы мне впервые понадобились.

— Что я должен делать? — быстро спросил Флютрю.

— Не так скоро. Сперва я вам поведаю новость. Которую вы, — тут вождь прибег к выразительному жесту, — сохраните в тайне.

— Да, конечно.

— Так вот. Верные мне разведчики захватили и допросили Лимна и Зунга, тех напарников Штонга, которых он оставил караулить Живого Императора.

— А что, Лимн и Зунг хотели сбежать?

— Напротив, они возвращались в Дыбр. Оказывается, всё это время они преследовали Живого Императора, и окончательно сбились со следа лишь недавно. Они потеряли его в районе Свалба, что в Гуцегу, если вам это что-то скажет.

— Не знаю, где это, — признался Флютрю.

— Не важно, — отмахнулся вождь. — Вот что важно: Лимн и Зунг не знают, что у нас в Дыбре происходит (не в курсе того, что вы наделали, понятно?). А у нас в Дыбре не догадываются, что Лимн и Зунг живы. И господа посланники Смерти этого тоже не знают. Они-то думают, что на хвост врага смог упасть их разлюбезный Чичеро, а на самом деле — его чуть не настигли наши Лимн и Зунг!

— Кто знает, может и Чичеро тоже его преследует? — предположил Флютрю, которому хотелось удачи для этого посланника (всё же именно он в своё время инициировал Чичеро в мёртвые).

— Кто знает? — хохотнул вождь. — А что, показать вам Чичеро? Дранг, пожалуйста!

Предводитель неудачного набега на селение Малые Горки, которому накануне достались человеческие побои, направился в кладовую и вышел оттуда, сгибаясь под тяжестью огромного мешка. Флютрю его узнал: это был тот второй мешок, который привезли телохранители вождя, возвращаясь из-под Кройдонского перевала.

— Чичеро из Кройдона! — вновь захохотал Врод Занз-Ундикравн, и в глазах его некроманту почудилась оранжевая тень безумия, — вот уж точно: из Кройдона!

Дранг развязал мешок, и Флютрю действительно увидел посланника Чичеро из Кройдона. Правда, в отдельных фрагментах, к тому же перемешанных с фрагментами коня.

— Его… тоже вы? — остолбенел некромант, и вождь захохотал снова.

— Нет, вот его-то как раз поломал наш любезный Живой Император! Сами посудите: не могу же я за него всю работу-то делать!

Больше он ничего не говорил, а только смеялся, смеялся, смеялся, смеялся, смеялся, смеялся… А Флютрю покорно ждал, когда приступ смеха пройдёт, чтобы узнать, чем именно ему придётся заглаживать вину перед хозяином.

* * *

Флютрю боялся предстать «совсем плохим некромантом», и ему пришлось долго ломать свою набальзамированную голову, как выполнить задание вождя. Вот они — куски Чичеро; вот они — куски коня. И Чичеро, и конь погибли мертвецами, а значит, их останки заранее достаточно набальзамированы. Это облегчило бы задачу, не будь они так сильно расчленены. Ибо если коня можно собрать почти полностью (только к одной из задних ног будут вопросы), то в теле Чичеро не доставало важных деталей. Куда-то делось, например, туловище (видать, кто-то из телохранителей вождя уже стащил его вместе с изящной карамцкой кирасой). Руки и ноги тоже сохранились частично.

— Полно, Флютрю, вы же подняли на ноги Штонга! — хохоча, напоминал ему вождь. — У него была на шее рана, но вам она не помешала!

Да, обезглавленного Штонга поднять удалось. Но тут же — не тело, а одни ошмётки, хоть и набальзамированные. Конечно, понятно, почему Живому Императору пришлось развалить Чичеро на столько кусков: попробуй вообще справься с мертвецом, да ещё хорошо владеющим разными системами боя.

Определённо, в том поединке наступил момент, когда Чичеро пытался вновь сложиться, а его враг, понимая, чем эти попытки ему грозят, рубил посланника прямо по суставам. Вот оно — хвалёное неуязвимое посмертие: как ни бальзамируйся, а от перепуганного врага, знающего пару твоих секретов, всё равно не убережёшься.

Коня трудолюбивый Флютрю довольно аккуратно соединил в тот же день. В его теле недоставало внутренностей, которые в мешке совсем перепутались, ну да не внутренности красят мёртвого боевого коня. Поднять бедное животное было парой пустяков: Флютрю с тою же лёгкостью поднимал костяки с истлевшими мягкими тканями. Конечно, это был не настоящий мёртвый боевой конь со всеми приличествующими ему навыками, а просто имитация, но — довольно пристойная, способная внушить трепет любому прохожему, не посвящённому в её тайну. Мёртвые кони иногда кусались, а этот выглядел точь-в-точь так, как будто постоянно готовился укусить (это и к лучшему — будет отвлекать внимание от всадника!).

А вот всадника, над которым расчленитель потрудился на совесть, Флютрю так и не собрал. Целый день он потратил на устройство деревянного каркаса, призванного заменить пропавшее туловище, но собранный на этой основе Чичеро, даже когда его заматывали в чёрный плащ, слишком уж походил на виселицу. Требовалась свежая идея. И эту идею вождю подали хитромордые Лимн и Зунг, которые слонялись по Глиняному дворцу тут же, неподалёку от некроманта, колдовавшего над телом.

Послушав своих разведчиков, Врод Занз-Ундикравн разразился таким зычным хохотом, что все прочие случаи грубого смеха отшибинского вождя на его громовом фоне выглядели бы молчаливой тонкой улыбкой. Лимн и Зунг тоже довольно хихикали.

Итак, Флютрю не пришлось собирать тело Чичеро воедино. Ему полагалось лишь вдохнуть силу посмертия в доступные разрозненные части, а иллюзию единого организма всадника брались создать ловкие карлики.

И карлики доказали, что не зря ходили в напарниках удальца Штонга. За какие-то пару часов они так освоились с частями тела Чичеро, что могли выглядеть настоящим посланником Смерти. Они забирались под его чёрный плащ как вдвоём, так и поодиночке. И притом ухитрялись ловко вышагивать пешком и сносно скакать верхом на грозном боевом коне — по закрытому в эти дни от посторонних глаз внутреннему двору Глиняного дворца.

Карликам так понравилось прятаться под плащом, жонглируя частями тела, оставшимися от Чичеро, что им захотелось освоить в таком же роде и коня. Внутри коня осталась полость, но не очень большая; карлик в ней мог бы поместиться лишь в позе эмбриона. Флютрю и рта не успел раскрыть, как самоуверенные разведчики вытащили длинные ножи и стали расширять дыру в этом и без того удачном произведении его некромантского искусства.

Конь, уже поднятый некромантом (и наделённый какой-никакой посмертной чувствительностью), стонал и пронзительно ржал от такого жестокого обращения, но изуверы не унимались. Хотели добиться ручного управления конечностями коня, циркачи чёртовы!

Впрочем, необходимость помещения кого-то из карликов внутрь коня подтвердил и вождь Занз-Ундикравн (ему мстительный перестраховщик Флютрю не преминул пожаловаться). На задании-то разведчиков будет трое, напомнил вождь. А что безголовый труп Штонга уже не удастся включить в качестве третьего напарника к Лимну и Зунгу, так на его место уже ищут и легко найдут другого карлика, может даже лучше прежнего.

* * *

И вот замена Штонгу нашлась — где-то далеко за пределами известных Флютрю окрестностей Дыбра, в долине Збуш Книл. Отныне посланника Чичеро представляли Лимн, Зунг и Дулдокравн, который дополнил их тройку. Новенький оказался не настолько ловким, как Лимн и Зунг, и тем более не мог претендовать на адекватное замещение Штонга, но — надо отдать ему должное, управление восставшими останками посланника Чичеро освоил вполне сносно.

Зато этот Дулдокравн был потомком обедневшей младшей ветви того самого рода Краунов, к которому принадлежал и сам вождь. Поэтому-то, как настоящий аристократ крови, — он получил такое образование, какое и не снилось ловкачам Лимну, Зунгу и Штонгу.

Вождь как раз задумал миссию, в которой образованность полезна. Ехать-то карликам предстояло в Цанц, а там есть кому поставить тонкий вопрос, чтобы сбить с толку выскочку-простолюдина.

Дождавшись, когда природные акробаты вполне освоятся с телесностью Чичеро и его коня, Флютрю, по специальному приказу вождя, вновь приступил к своему колдовскому ремеслу. Ибо для того, чтобы хоть кто-нибудь разбирающийся в людях и мертвецах принял ужимки троих карликов за благородные манеры Чичеро, недостаточно будет всей ловкости сынов Великого народа Отшибины. Да и простоватые лица карликов весьма отличаются от тех лиц, какими располагают подлинные посланники Смерти — утончённых, умудрённых послежизненным опытом.

Ранее Флютрю возился с частными заданиями — подъёмом набальзамированных деталей коня и посланника, превращением их в детали достаточно лёгкие и податливые для акробатического мастерства карликов. Теперь ему предстояло средствами той же некромантии преобразить всю картину: превратить троих живых карликов и детали коня с посланником в два целостных мёртвых существа, в два организма, способных к взаимоперетеканию: один конский и один человеческий.

И, конечно же, главную роль в предстоящем обряде Флютрю отводил не живым карликам и не ошмёткам тел. Условием, обеспечившим саму возможность задуманного, стала «призрачная шкатулка» с подлинной тенью Чичеро, которая нашлась в том же огромном мешке, что и все конско-человеческие расчленённые останки.

Совершая последний обряд, главный некромант Отшибины чувствовал себя подлинным подателем Жизни и Смерти, способным на небывалое. Силой единственно своего стремления превращать живое в мёртвое, а мёртвое в живое. Такая способность возносила его на ту высоту, о которой он мечтал в годы ученичества у мудрого Гру (и ради которой некогда — ещё заживо — избрал стезю некромантии).

Правда, и возносясь к вершинам своего ремесла, Флютрю не чувствовал себя безупречным. Ему пришлось использовать в посторонних целях столь интимную субстанцию, как тень Чичеро. Перед самым обрядом он извлёк «призрачную шкатулку» с тенью из рукава своей мантии и прошептал: «Прости, посланник. Тебе всё равно уже никогда не быть собой подлинным, послужи же на благо Отшибины!».

На всякий случай хитроумный Флютрю шептал эти слова на тайном наречии некромантов — чтобы для присутствующих карликов они выглядели как часть обряда. Правда, и сам Чичеро, к тени которого были обращены слова, этого наречия никогда не знал, но ведь не ради него же они были сказаны! Флютрю ими успокаивал исключительно собственную совесть.

Сейчас он вторично вводил в посмертие человека по имени Чичеро из Кройдона. Правда, теперь этим именем будет наречён иной человек (вернее, иное, более сложное существо), но — и не вполне иной (не вполне иное).

В тот раз Флютрю выполнял волю своего учителя Гру, ныне заказчик обряда — вождь Отшибины. Тогда пришлось поднимать недавно бальзамированное тело юного Чичеро, теперь материал для посмертия разительно поменялся. И Чичеро был не посланником, а простым человеческим воином. И если прежде выбирал Смерть сам Чичеро, то сейчас о добровольности его участия в обряде судить не приходится.

Многое, изменилось. Неизменно лишь главное условие — всё та же самая тень, заключённая в запечатанную шкатулку.

А ещё прежним остался мастер, совершающий обряд, что его не вполне, но — оправдывает. К преображению в мёртвого посланника Чичеро троих живых карликов и кучи конских и людских частей тела вновь приложил руку он, Флютрю. И, как истинный Отец-во-Смерти, он может властно сказать: я тебя породил к великой Смерти один раз, я же тебя в неё вобью и вторично.

И вот (надо же!) преображение произошло. Все присутствующие — вождь, телохранители, сам Флютрю — аж вздрогнули! Всадник, в котором, поддаваясь ужимкам троих разведчиков, они уже давно как бы признавали посланника Чичеро, у них на глазах действительно превратился в Чичеро. С его лицом, манерами, голосом, с его особенной посадкой в седле.

И сразу стало ясно, что прежний всадник Чичеро (творимый карликами до финального вмешательства Флютрю) был уж точно совсем не Чичеро; он походил он на себя ничуть не больше, чем бывает похожа сделанная на потеху толпе грубая любительская пародия подвыпивших недоброжелателей.

— Ну, порадовали, актёришки! — похлопал вождь ладонями, как только опомнился.

Флютрю не стал объяснять, что актёрство карликов — теперь не просто мастерство. Каждый из них, незаметно для себя, получил невидимую прочную связь с подлинной тенью Чичеро. Тень заключена в «призрачной шкатулке», которую они повезут в кармане плаща, тогда как тень Чичеро поведёт их…

Заметили ли что-то карлики, в движениях которых появилась дивная слаженность, ведомая верным контуром изображаемого предмета? Вряд ли, усомнился некромант. Скорее, им всё ещё кажется, будто они остались сами собой — со своей культурой, желаниями, долгом. И всё обстоит почти так, как им кажется: они будут сами собой — но лишь до того момента, как им придётся сложиться в фигуру Чичеро. И вновь станут собой — но лишь с того момента, как им удастся выбраться из-под плаща посланника.

Вот Чичеро — тот никогда уже собой не будет. Он будет возрождаться — но в «карличьем» обличье, и лишь в те моменты, когда Лимн, Зунг и дальний родственник вождя соизволят им стать. И он перестанет возрождаться, когда прикрывшиеся его именем разведчики завершат выполнение своей тайной миссии.

Глава 8. Послушная воля к восстанию

Пропадая целыми днями в центральных помещениях Глиняного дворца, Флютрю редко наведывался в свою башню и с болью (даже с некоторой жутью) смотрел на то, что происходит с поднятым им трупом Штонга. Труп, понятное дело, гнил, и появление в нём хозяина не сильно могло затормозить запущенные уже процессы.

Будучи мертвецом, Флютрю почти не воспринимал запаха, но знал, что для живого человека смрад, царивший в его башне в эти дни — почти запределен. И если бы родня Штонга — после того памятного случая, когда она всей толпой пришла к некроманту просить посмертия для героя, — хоть раз ещё об этом герое вспомнила, её ждал бы неприятный сюрприз. Но родня удовлетворилась видимостью успеха, само же общение с поднятым телом — не настолько её привлекало. Так уж случилось, что Штонг теперь обитал в башне у Флютрю: идти ему в родном Дыбре было некуда.

Пытаясь приостановить разложение тканей, некромант ежедневно сбрызгивал тело Штонга специальными (не самыми дорогими) бальзамами, но достигал этим не многого. Дорогие бальзамы тут бы тоже не помогли. Сама суть Штонга, насколько она сидела ещё в этом теле, распадалась тоже.

Уже в день подъёма тела у новоявленного Штонга проявились два его преобладающих душевных состояния — дурашливо-весёлое и глубоко-печальное. Другие состояния сразу выпали, остались забытыми в живом периоде существования. Теперь же дробились и пропадали те два, которые будто бы сохранились в скудном трупном посмертии. Убеждая себя, что получает бесценный опыт своего ремесла, Флютрю вместо отдыха и сна беседовал со Штонгом. Эти несколько натянутые диалоги позволяли вести учёт ежедневным потерям героя.

Весёлые переживания Штонга всё более уступали место печальным, а то жонглирование собственной головой, к которому он пристрастился, всё чаще сопровождалось нанесением этой голове умышленного ущерба. Раздражение, которое вызывала у Штонга собственная голова, легко понять, ведь эту неудобную в переноске часть тела ему приходилось таскать в руках, то и дело где-то её забывая и вновь возвращаясь за ней.

Состояние тела и души Штонга сейчас могло бы обрадовать разве что вождя Великого народа Отшибины, но и он, полностью уйдя в свои разведывательные планы, поднятым героем больше не интересовался. Чему Врод Занз-Ундикравн уделял внимание, так это настроениям в своей столице, которые были решительно не в его пользу.

* * *

Превращение троих карликов в посланника Чичеро, почти неотличимого от оригинала, вождя окрылило. Теперь он часто уединялся со своими советниками, чтобы уточнить задания для Лимна, Зунга и Дулдокравна. Флютрю догадывался, о чём идёт речь за закрытыми дверями совета старейшин. Конечно же, об увеличении территории Великой Отшибины за счёт местностей, до сих пор населённых людьми.

Зачем вождю направлять разведчиков в город Цанц, Флютрю понимал тоже. В наследственном имени Врода Занз-Ундикравна «Занз» на языке карликов означало не что иное, как «Цанц». Уже не одно поколение предков вождя мечтало воцариться в Цанце. Новоявленному Чичеро предстояло послужить этой честолюбивой идее.

Правда, Управитель Цанцкого воеводства Умбриэль Цилиндрон — тоже властитель далеко не робкого десятка. Вряд ли он пропустит на своё место честолюбивого карлика из тщеславной Отшибины.

Когда совет под председательством вождя пришёл к какому-то единодушному мнению, на его заседание пригласили Лимна, Зунга и Дулдокравна. Наверняка — за получением окончательных указаний, чтобы немедленно трогаться в путь (время не ждало). В чём эти указания состоят, Флютрю мог только догадываться, ибо вместе с охраной остался перед закрытой дверью в зал совета. Его, мертвеца, не принадлежащего к Великому народу, Занз-Ундикравн избегал посвещать во многие подробности.

Из зала совета разведчики вышли с высоко поднятыми головами. Предложенная миссия им явно льстила. Тройка карликов спустилась во внутренний двор, где их ждал мирно пасущийся конь и аккуратно сложенное на плаще тело Чичеро, несколько намокшее под дождём.

Зунг через специальное отверстие в спине забрался внутрь коня, Лимн и Дулдокравн завернулись в чёрный плащ и сформировали собой всадника. В это время охранники отпирали ворота, что открывались в потайной туннель, ведущий из внутреннего двора Глиняного дворца куда-то наружу. Великий вождь Врод Занз-Ундикравн следил за отбытием разведчиков из выходившего во двор окна своих покоев.

Но случилось неожиданное для всех: Чичеро, сформированный из Лимна и Дулдокравна, несмотря на открытый путь, молча сидел на коне и не трогался с места. Шёл дождь, капли стекали по его лицу — лицу Лимна, и было ясно, что посланник Смерти чего-то ждал. Чего же?

Ах да, он же со мной не простился, по-своему истолковал его ожидания Флютрю и, пригибаясь под усиливающимися дождевыми струями, подбежал к всаднику. И верно, тот заговорил. Но без сантиментов, а исключительно по делу.

— Позови ко мне вождя, некромант, — велел Чичеро свистящим голосом посланника Смерти.

Флютрю, закрывая лицо от дождя, взглянул в оранжевые карличьи глаза (прежде у Чичеро были карие) и спросил:

— Что-то не так? Что-то забыли?

— Да, что-то забыли, — согласился Чичеро. — Позови ко мне вождя, Флютрю. И сам останься.

Никто из разведчиков до сих пор не позволял себе такого тона. Похоже, заигрались они в посланника Смерти. Но пауза длилась, Чичеро молча ожидал, и Флютрю, кивнув, бросился-таки к крыльцу, двери которого открывались в покои вождя.

Вождь уже шёл ему навстречу, сопровождаемый телохранителями. Он излучал недовольство.

— Чего они хотят? — резко бросил Занз-Ундикравн, нервно тиская топорище, — Если они что-то пронюхали о судьбе Штонга и начинают капризничать, то как бы им самим следом не отправиться!

— Они просят вас лично пожаловать, а в чём дело, не сказали… — бормотал некромант, — верно, что-то ещё не обсудили…

Разгневанный вождь вышел под ливень. Он остановился перед всадником и запрокинулся назад, чтобы смотреть на него сверху вниз. Дождь хлестал ему прямо в недобро сощуренные глаза.

— В чём дело, разведчики? Что вам ещё непонятно? Что не обсудили?

— Не кипятись, вождь. Со мной ты пока ничего не обсуждал. Я как раз жду, что ты это сделаешь.

— Наглость наказуема, Лимн, — с ледяным спокойствием произнёс вождь, а руки его привычным движением уже сдёргивали с перевязи топор.

— Я не Лимн. Запомни это, вождь карликов. С Лимном ты договорился. Со мной — нет.

Врод Занз-Ундикравн молниеносно замахнулся своим топором, и жалко скулящие Лимн с Дулдокравном посыпались с боевого коня Чичеро в натоптанную копытами грязь, а затем вскочили, умоляя о пощаде.

— Так-то лучше, — ухмыльнулся вождь. — Ну и в чём дело?

— Мы не знаем, как получилось! — взвизгнул перепуганный Лимн, который только что разговаривал с вождём совершенно иначе. — Мы не виноваты! Нам всё понятно, мы готовы выполнять поставленную вами задачу.

— Ну, раз так, скачите. И чтобы через миг духу вашего во дворце не осталось!

Врод Занз-Ундикравн, не убирая топора, кивнул униженным разведчикам на коня. Те, путаясь в мокром плаще посланника Смерти, полезли наверх, на ходу складываясь в фигуру Чичеро. Как только сложились, Чичеро подбоченился и левой рукой натянул поводья, запрещая коню трогаться с места.

— Спрячь топор, вождь карликов, — сказал Чичеро, — нам нужно поговорить.

— Что за шуточки, Дулдокравн? — рявкнул вождь в лицо тому из разведчиков, который на сей раз оказался сверху.

— Меня зовут Чичеро! — раздельно произнёс Чичеро. И правда, лицо Дулдокравна преобразилось: если не видеть, как он забирался на плечи Лимну, можно было бы и впрямь предположить…

— Некромант, ты что-то понимаешь? — обратился вождь к Флютрю. — Было бы лучше, если бы понимал!

— Вас… зовут Чичеро? — переспросил Флютрю.

Фигура на коне кивнула.

— Но вы не можете быть посланником Чичеро!

— Почему же? — поинтересовалась фигура.

— Потому что вас… больше нет!

— Как это меня нет? — возмутился Чичеро.

— Вместо вас имя Чичеро теперь носит тройка разведчиков господина вождя… Прежнего же Чичеро теперь просто нет! Вас нет, Чичеро! Посмотрите-ка на своё тело: это не вы, это Дулдокравн и Лимн! Стоит им разойтись, разделиться, и вас попросту не станет!

— Это-то мне, как раз, известно. Но заруби на своём мокром носу, некромант: не карлики стали мной. Это я живу в карликах! И передай тупому карличьему вождю — ты передай, потому что он здесь стоит, машет своим топором, а меня не слышит — так вот, передай, что ни в какой Цанц посланные им карлики под моей личиной не отправятся, пока их задача не будет согласована со мной. Я всё сказал.

* * *

Флютрю постепенно всё понял и более-менее внятно растолковал вождю, который для этого дал себя увести из-под дождя в дворцовое здание. Дело было так. То новое качество, которое обрела тройка разведчиков в связи с последним обрядом, в котором была задействована подлинная тень Чичеро (всего лишь тень, но ведь подлинная!), теперь не позволяло им беспрекословно слушаться вождя.

В разведчиках теперь — каким-то усечённым способом бытия — существовал тот самый посланник Смерти, которым они собирались прикидываться. Его присутствие помогало им, но делало их зависимыми от его воли. Обсудив с советниками свою тактику расширения Отшибины и завоевания Цанца (или что там они планировали), вождь не учёл, что его разведчики, прикрываясь личиной Чичеро, будут всякий раз вызывать его присутствие. А у посланника Смерти может быть свой собственный взгляд на происходящее.

Выслушав Флютрю, вождь не стёр с лица гневной гримасы, но, спускаясь во двор к ожидавшему его под дождём Чичеро, топором уже не размахивал.

— Итак, вы не согласны с тем заданием, которое я дал своим разведчикам. Вы, стало быть, хотите — и можете — им воспрепятствовать. О чём тогда вы хотели со мной говорить, посланник? — спросил Врод Занз-Ундикравн.

— С тем заданием, которое вы дали Лимну, Зунгу и Дулдокравну я не согласен лишь в отдельных деталях. За исключением же этих деталей, миссия ваших разведчиков представляется мне нужной и своевременной, настолько, что я готов в неё включиться.

— Что за детали? — насторожился вождь.

— Миссия ваших карликов направлена против живых людей, и это мне близко, — признался Чичеро, — но она не учитывает интересов мёртвых людей, к которым я сам принадлежу, а это уже печально для меня. Ваш план нуждается в доработке и изменениях.

— Какие изменения вы предлагаете? — хрипло спросил Врод Занз-Ундикравн.

— Их я считаю нужным обсудить, но не здесь. Я настаиваю на нашей с вами совместной поездке в Нижнюю Отшибину к небезызвестному и уважаемому обоими нами некрософу по имени Гру. Только с его участием я надеюсь на выработку такого плана действий, который удовлетворил бы и нашу сторону (мертвецов), и ваш Великий народ. Поверьте, мы имеем общие интересы и сможем продуктивно сотрудничать.

— Но после внесения поправок в присутствии старого Гру вы согласитесь отправиться в Цанц? — вождя, казалось, заботило только это.

— Конечно.

— Хорошо! — неожиданно согласился вождь. — Вы соглашаетесь ехать в Цанц только через Нижнюю Отшибину — ладно. Не будем же откладывать. Едем!

Двадцать минут спустя высокий всадник в чёрном плаще вместе с дюжиной карликов верхом на соразмерных себе лошадёнках из конюшни вождя покинул-таки омытый дождём двор Глиняного дворца. Вождь прихватил в Нижнюю Отшибину только самых опытных советников и \надёжных телохранителей. Флютрю они с собой не взяли, ведь его не считал вполне своим ни принципиальный Чичеро, ни подозрительный вождь карликов.

Проводив делегацию к магистру Гру, некромант отправился к себе башню. Башня примыкала к Глиняному дворцу, но вход в неё был снаружи, поэтому Флютрю пришлось выйти из дворца через центральные врата и пройтись по рыночной площади. Выйдя же из дворца, он, следуя взглядам редких прохожих, спешащих через рынок под довольно сильным дождём, обернулся. И увидел, как стражники, в остервенении орудуя ножами и тряпками, стирали со стены дворца кем-то написанное бранное слово.

* * *

Поездка карликов к некрософу Гру вышла удачной. Старый мудрец в их споре с Чичеро принял сторону не своего ученика (одного из многих), а — Великого народа, многократно им воспетого в «Истории Отшибины».

Вождь имел довольный вид, и даже бранное слово на стене дворца, которое при его возвращении замазывал стражник, не пробудило в нём зверя. Правда, на следующий день вождь обнаружил, что стены его дворца уже покрылись большим количеством характерных пятен. И это — всего за пару дней его отсутствия. Почтение жителей Дыбра к его персоне таяло катастрофически.

«Ундикравн, убирайся вон!», «Вонючий вождь», «Свинья с топором», «Вор, верни деньги за смерть Штонга!» — гласили те надписи на стенах Глиняного дворца, которые ещё можно было разобрать. Вождю стало ясно, что всецело уйти во внешнюю политику ему не дадут. Того и гляди, вся та остроумная махинация, которую он задумал во славу и для блага народа Отшибины, рухнет по единственной причине: неблагодарный народ не склонен ему прощать даже пустяковых недостатков.

К сожалению вождь не мог заранее рассказать жителям Дыбра, какими счастливыми они будут совсем скоро. Таким делам преждевременная огласка вредит. А ведь в результате переговоров в Цанце Великий народ будет признан хозяином Отшибины и прилегающих территорий, а запрет на его введение в посмертие будет ловко преодолён.

Отныне даже с мертвецами (спасибо Гру) миссия посланника Чичеро успешно согласована и признана взаимовыгодной.

С неделю вождь советовался с приближёнными, как же погасить неблагоприятные для него настроения в Дыбре. Учитывая, что удобный случай казнить кого-то из зачинщиков беспорядков и тем предотвратить их усиление, был уже безвозвратно пропущен, путь грубой силы представлялся бесперспективным.

Не отвлечь жителей Дыбра и щедрым пиром: они сразу смекнут, что раз уж их вождь расщедрился, то он их боится. Впрочем, и расщедриться на этот пир Вроду Занз-Ундикравну вряд ли удастся: ну не щедрые люди составляют Великий народ, и вождь у них не исключение.

Беседа с советниками по щекотливым вопросам управления Дыбром вождя не удовлетворила. Все версии, предложенные ими, сводились к решению вопросов довольно частных и не новых по постановке: «кто виноват?», «что делать?» и «как долго ему мучиться?». Кажется, именно эти вопросы некогда сгубили Восточно-Человеческую империю.

— Не напоминайте мне поганую империю! — рявкнул Занз-Ундикравн и отвесил тяжёлую затрещину самому неосторожному советнику.

У-у, империя! Отшибина от неё так ловко и вовремя отстранилась, что могла надеяться на лучшую долю. Как много обещали сепаратные переговоры с Подземным престолом… А обернулось всё не так уж и счастливо: после тех тайных переговоров Независимую Отшибину оккупировали войска Живого Императора, была кровопролитная битва за Отшибину, великий голод и вымирание целых кланов…

При воспоминании о том памятном голоде вождь даже жевать перестал (лишённые воображения слуги как раз внесли в столовую обильную трапезу). Огонёк надежды затеплился в оранжевых глазах Занз-Ундикравна. Какова ирония судьбы! Иной раз страшнейшее бедствие других оборачивается для тебя счастливой возможностью выжить.

* * *

Флютрю вызвали к вождю, бесцеремонно растолкав его самым ранним утром, практически до рассвета. Некромант не сразу догадался, чему обязан той жёсткости и болезненным приёмам пробуждения, которые ему пришлось вытерпеть от посланных за ним двоих телохранителей Врода Занз-Ундикравна. Потом смекнул: трупный запах!

Ну конечно же: несчастный Штонг, посмертие которого долго не продлилось, лежал теперь недвижимо у него в сундуке; похоронить его некроманту было как-то недосуг. И то в сундуке он был не весь. Голова куда-то закатилась, вот она-то прежде всего и пахла. Варварского обычая хоронить тела умерших некромант Флютрю, разумеется, не одобрял, но жил-то он с карликами, отлучёнными от посмертия. И понимал: уступки варварству неизбежны.

По хорошему, вторично лишённое хозяина тело Штонга следовало передать родственникам, но Флютрю не без основания опасался это делать. Он уже благодарил судьбу за то, что о Штонге забыли, что ж теперь: самому напоминать?

Напомнишь — и будет недовольна родня («что вы с ним сделали?», «восстановите его немедленно!»), а там и до вождя весточка дойдёт («сколько можно испытывать моё терпение?»). Так что хоронить Штонга выпадает ему самому, ярому противнику похоронных обрядов. Только бы голову предварительно сыскать, да ночь выбрать потемнее.

А пока что Флютрю добрался до покоев вождя, по дороге отметив новую надпись, появившуюся на стене дворца: «Сдохни, урод!». Судя по тому, что стража никого до сих пор не поймала, либо она в тайне сочувствовала пишущим, либо следовала указанию не обострять ситуацию. Ведь если кого-то поймаешь, придётся ему голову рубить, а как иначе? А каждая покатившаяся голова нынче может взорваться — штурмом резиденции вождя.

Вождь, судя по воспалённым глазам, спать не ложился, работая над каким-то новым замыслом (ведь прежний с горем пополам счастливо осуществился, не так ли?). Увидев приведенного телохранителями некроманта, он, не здороваясь, сообщил:

— Сейчас идём к могильникам.

— Зачем, если не секрет? — спросил Флютрю.

— Мне нужно массовое восстание, — «объяснил» вождь, увлекая его за собой. Телохранители — следом.

Вот уж чего не мог предположить Флютрю, так это такой странной нужды вождя. Если даже вождю зачем-то понадобилось восстание, то ничто не спасёт проклятого Дыбра. Только при чём тут могильники?

Некромант знал, где располагаются могильники: к северу от Дыбра, как раз где поднимаются заметные из селения две серые скалы. Перед скалами — широченная площадка, расчищенная для поминальных гуляний Великого народа. Между скалами — проход в сами могильники.

Чтобы незамеченными добраться до цели, они воспользовались туннелем из внутреннего двора (вождь теперь покидал Глиняный дворец только этим путём). Как теперь узнал Флютрю, туннель вёл далеко на запад, под высокий берег реки Плук. Он был в нескольких местах перегорожен решётками и, кажется, содержал какие-то ловушки, которые пришлось обезвреживать впереди идущему телохранителю.

Выйдя из туннеля под дождь, четверо путников двинулись на север широкой дугой. Две скалы над могильниками были прекрасным ориентиром. Не прошло и получаса, как они вышли на место. Широкая площадь, вытоптанная перед скалами, могла вместить не только всех жителей Дыбра, но и гостей из окрестных селений — Сморга, Шмута, Ыха.

Удовлетворённо окинув взором величину этой площади, вождь сказал Флютрю:

— Идеальное место для восстания. И зрители поместятся.

— Да. Просторненько, — пробормотал некромант, всё ещё не понимая затеи Занз-Ундикравна.

— Надо будет пригласить делегации от всех селений Великого народа Серогорья и Нижней Отшибины. Пусть их будет побольше: надо, чтобы жители Дыбра здесь потерялись. На всякий случай вырубим эти ёлки вокруг. И вон те сосны.

Флютрю кивал, как будто что-то понимая. А вождь его уже увлекал к проходу между скалами — в могильники. Телохранители зажгли припасённые с собой факелы, и они стали спускаться по узкому коридору, явно предназначенному для карликов (отчего Флютрю то и дело чиркал макушкой по каменному своду).

Могильники представляли собой ряд неглубоких подземелий, в которых были захоронены останки жителей Дыбра. Именно здесь придётся похоронить Штонга, подумал Флютрю, авось тогда к нему никто не придерётся. Раньше-то некромант собирался выкопать ямку где-то в лесочке…

Коридор разветвлялся. Тот из телохранителей, который лучше знал могильники, комментировал:

— Направо — захоронения дыбрян от начала Второй эпохи. Налево — родовой склеп Краунов. Чуть дальше — гробница семьи Ыщ. Дальше направо — захоронения дыбрян от конца Первой эпохи. Следующее разветвление — Аллея героев.

— Аллея героев? — переспросил Флютрю.

— Здесь захоронены останки героев Великого народа, погибшие за свободу и независимость Серогорья и Нижней Отшибины, — с готовностью отозвался телохранитель. — Здесь лежит, например, богатырь Ямн, погибший в последней битве за Отшибину. Мы можем похвастаться также подлинным прахом Замн-Ыйда, о котором сложено множество песен и легенд.

Что ж, вот в эту-то аллею (как бы её запомнить?) Флютрю и предстоит отнести останки Штонга. Тоже ведь герой, какой-никакой: хоть и не пал от руки Живого Императора, но именно его смерти Дыбр обязан своему неспокойному состоянию.

— Почти пришли, — сказал телохранитель, — впереди — только Костехранилище.

* * *

Костехранилище — хранилище останков представителей Великого народа, трагически умерших от голода в период осады Живого Императора и битвы за Отшибину. О его существовании Флютрю знал, но собственными глазами, разумеется, не видел. Карлики очень гордились Костехранилищем и кому попало его не показывали, скрывали само место, где оно находится. Мог ли Флютрю думать, что эту тайну карлики доверят и ему?

Оказывается, знаменитое Костехранилище вырыли здесь, под самым Дыбром: в местности, которую тот голод не захватил. Раньше Флютрю думал, что оно расположено где-то в Нижней Отшибине, что тайный ход в него открывается из любого тамошнего некрополиса, которыми ведает магистр Гру. Так ли это, Флютрю никогда не спрашивал. Да и зачем? Конечно, в варварском хранении скелетов серьёзный некромант много интересного для себя не найдёт.

Костехранилище впечатлило Флютрю. Огромное помещение (не мёртвые ли помогали карликам его строить?), под широченным арочным сводом которого, громоздились карличьи кости, тускло освещённые никогда не гаснущими синеватыми магическими светильниками. Кости заботливо выложены в конус, тщательно окаймлённый у основания правильными четырёхгранными пирамидами.

В Костехранилище было такое множество костей, что масштаб пережитого Великим народом голода заставил молодого некроманта вздрогнуть и послать очередное проклятие Живому Императору. Безымянные останки подавляли своим количеством всякого сюда вошедшего.

— Откуда ж их здесь столько? — вырвалось у Флютрю, хотя он знал, откуда — со всей Отшибины.

— Нам всегда говорили, приводя сюда с раннего детства, что лежащие в костехранилище жертвы голода — это наши прямые предки… — сказал словоохотливый телохранитель.

— Ну, положим, предков ныне живущих отшибинцев среди жертв голода очень мало: ведь они вымирали целыми родами и не давали потомства, — вспомнил Флютрю рассказы учителя Гру по истории Отшибины.

Вождь обернулся к Флютрю просветлевшим от наблюдаемой картины лицом:

— Ну что, Флютрю, сможете?

— Что смогу?

— Произвести то массовое восстание, о котором мы с вами говорили, — терпеливо уточнил вождь.

— Да, я справлюсь, — будничным тоном произнёс Флютрю. — С технической точки зрения подъём костей с истлевшими мягкими тканями — задача довольно простая; количество значения не имеет.

Глава 9. Запонки сумасшедшего

Подготовка обряда, задуманного Вродом Занз-Ундикравном, требовала от некроманта частого присутствия в Костехранилище. Пользуясь случаем, он снёс к могильникам разложившийся труп Штонга и закопал в Аллее героев. Вскоре он там же закопал и голову Штонга, которую нашёл в дальнем углу башни, под лестницей.

Башня теперь понемногу проветривалась, и живые карлики могли бы туда заходить без опаски. Правда, не заходили: башня-то примыкала к Глиняному дворцу, а к нему сейчас подходили лишь отдельные смельчаки, и лишь за единственной надобностью — создать надпись.

На площадке перед двумя серыми скалами, открывающими проход к могильникам, кипела работа. Карлики сносили в её центр кости из Костехранилища, располагая их более-менее равномерно. За порядком следил сам Флютрю, ведь недалёким грузчикам приходилось объяснять простые вещи. Чтобы облегчить предстоящее восстание, кости следовало разбрасывать тонким слоем, а не валить в кучу, как под сводами Костехранилища.

Сколько там было целых костяков? Верно, более десятка тысяч. Очень быстро стало ясно, что не просто значительная часть, а вся площадка без остатка уйдёт под костные останки. Где же тогда поместиться внимательным зрителям? И вокруг площадки в срочном порядке вырубались ели и сосны. Создавалось столь огромное ровное поле, которого, возможно, карлики Серогорья не видали никогда.

О предстоящем историческом событии — всенародном почтении памяти жертв голода — посланцы вождя уже сообщали в отдалённые селения. Столичное же селение вождь уведомлять не спешил; напротив, он надеялся, что в Дыбре всё узнают последними. Он стремился обрушить свой успех на головы столичных противников, подобно каменной лавине — быстро и навсегда.

Сам факт выноса костей из Костехранилища мог быть весьма по-разному истолкован. С одной стороны, кости покидали место упокоения, и ожидал их обряд, мягко говоря, неоднозначный. С другой стороны, Костехранилище и само по себе служило скорее выставкой, чем местом упокоения — кости не были скрыты, а служили экспозицией; на них приводили смотреть детей, сызмальства воспитывая ненависть к соседям-инородцам. К тому же, грядущий вынос этих костей на всеобщее обозрение предполагался уже в момент строительства Костехранилища. Так уверяли телохранители вождя, работавшие на погрузке.

И Флютрю было понятно, что чем бы не закончилась для Врода Занз-Ундикравна его новая инициатива, в историю своего народа он уже точно попадёт. А значит, и в очередной том «Истории Отшибины» магистра Гру.

О том, что близ Дыбра происходит какое-то движение, в столичном селе проведали быстро от тех ремесленников, которые там работали; к тому же, видимые из Дыбра верхушки вырубаемых при расчистке площади елей исчезали просто-таки на глазах у прохожих.

Хитроумные разведчики вождя (а такие у него ещё остались), пустили среди односельчан слух, будто вождь, занятый мыслями о вечном, решил заранее построить для себя гробницу. Жители Дыбра, нынче желавшие Вроду Занз-Ундикравну скорейшей погибели, этой вестью удовлетворились, и не стали прорываться через выставленные заслоны из телохранителей, чтобы её проверить. Очень уж им хотелось, чтобы вождь не только выстроил себе гробницу, но и поскорее занял в ней место.

Когда же к Дыбру стали стекаться жители дальних селений, с восторженными лицами и сбивчивыми речами по поводу цели своего паломничества, невежественная столица с опозданием прозрела. Вождь выиграл, наводнив Дыбр пришлыми карликами. Они не имели причин для личной ненависти, а значит, могли стать верными сторонниками — при условии, разумеется, что он их не разочарует.

Все кости к тому моменту были уже извлечены из Костехранилища и лежали под открытым небом, омываемые дождём. Площадка же была расширена настолько, насколько позволяли естественные преграды — окрестные скалы и глубокий овраг, по дну которого змеился один из притоков реки Плук. Из срубленных сосен наскоро сооружались помосты для вождя и именитых гостей Дыбра. Приближался главный спектакль, основная роль в котором отводилась скромному Флютрю.

Некромант не имел привычки выступать перед широкой публикой. Быть может, он втайне и желал такого рода славы, но панически боялся, уговаривал себя успокоиться, но с каждым днём волновался всё сильнее. Что и говорить: он приближался к своему звёздному часу. Такого в его вечной посмертной жизни больше не повторится.

* * *

И день пришёл. Взволнованный карличий люд окаймил собой груду трагических останков. На главную трибуну, возведённую перед двумя серыми скалами, взошёл Великий вождь Врод Занз-Ундикравн, одетый подчёркнуто просто — в давешнюю свою белую рубаху с костяными запонками.

Рубаха предназначалась, чтобы умилить гостей столичного села — и она достигла своего. На лице вождя отпечаталась тень трагических событий битвы за Отшибину. По лбу его пролегла глубокая морщина, видная издалека. Морщина была призвана показать всем собравшимся глубину приличествующей событию скорби.

Как и обычно, вождь захватил с собой свой серебристый топор, но держал его как-то особенно величаво и при этом трепетно: можно было подумать, что этот топор вручён ему пострадавшими от Живого Императора предками в знак связанной с ним надежды на восстановление их попранной чести.

Глядя на этот топор — в целом отличный топор, выкованный умельцами из Нижней Отшибины лет двадцать назад — Флютрю впервые задумался о том, куда направит Врод Занз-Ундикравн совокупную энергию собравшегося на его представление Великого народа. Похоже, жителям Малых Горок, Сосновки, Стрелецкого Угла и Перевального не повезёт раньше всех. А там волна и до Кройдона докатится. Если это будет так, то не возрадуется тому посланник Чичеро.

Вождь, в воодушевлении потрясая топором, говорил патриотическую речь, смысл которой слабо доходил до Флютрю. Речь его не особенно заражала, поскольку он сам к Великому народу не принадлежал. Правда, он считал себя сочувствующим, но, увы, сегодня не мог вполне слиться с карликами, столь вызывающе возвышаясь над их макушками.

По завершении своей речи вождь, а с ним и все зрители повернулись к Флютрю. В этот момент некромант заволновался особенно сильно, даже подзабыл давно заученные ритуальные фразы — и засуетился, пытаясь под взорами тысяч карликов незаметно подсмотреть в рукав. Но он овладел собой, величаво расправил плечи и, постепенно отвлекаясь от живых карликов, обратился к извлечённым из Костехранилища останкам их давних предков. Общаться с останками ему было гораздо спокойнее; в диалоге с ними главным был он.

— Восстаньте, кости! — призвал главный некромант, и кости нехотя встали.

Живые карлики ожидали их восстания с нетерпением, но всё же шевеление костной груды на огромной импровизированной арене их более чем впечатлило. Страх, ужас, любопытство, радость, гордость и вдохновение витали в воздухе; холодный дождь, который лил на протяжении всей церемонии, казалось, больше никого не охлаждал.

Шевелящиеся кости, находя своих, объединялись попарно, соединялись в более сложные конструкции. Они искали возможности сложиться в целостные костяки, единственно в которых им и удалось бы вполне восстать — выполнить приказ некроманта.

Глядя на процесс объединения, Флютрю первым заметил странность, которая для остальных собравшихся стала явной добрых полтора часа спустя — когда восставшие скелеты выстроились в шеренги перед вождём. Сделанное открытие вряд ли могло помочь избежать опасности провала всего предприятия, но Флютрю поспешил посвятить в него Занз-Ундикравна. Тот тоже прекратил упиваться ярким впечатлением, произведённым на собравшихся, и пристально всмотрелся в кости. Да, так и есть…

Пока они лежали под сводами Костехранилища, пока их переносили, это были кости себе и кости, но теперь, когда они восстали, когда из них возникали цельные скелеты, обнаружилась неожиданная деталь: добрая треть костяков поднялась в полный человеческий рост.

— Откуда здесь… эти? — пробормотал вождь.

— Похоже, часть костей была взята из каких-то других источников, — шепнул Флютрю. — Не все из них являются жертвами того голода.

— А можно как-нибудь… отделить, что ли, наших от не наших? — поинтересовался великий вождь.

— Я попытаюсь, — пообещал некромант.

Пока продолжалось объединение костей, главный придворный некромант Отшибины пытался доступными ему средствами решить эту задачу, но костяки разного роста всё так же стояли в единой куче и давали понять, что не хотят разлучаться. Если и не были они знакомы при жизни, то очень долго они пролежали вместе. И если среди карличьих скелетов таки были жертвы неотомщённого голода, то и они отнюдь не держали зла на скелеты рослых соседей.

— Точно ли это те скелеты, которые свозились в Дыбр после массового голода? — спросил Флютрю.

Вождь, разочарованный не меньше его, кивнул.

— Но не мог ли их кто перепутать или подменить? Может, где-то в другом месте есть настоящие? — не унимался некромант, заставляя вождя задуматься.

— Конечно, — промолвил тот наконец, — ведь голод был бедствием нашего народа, нарочно подстроенным злокозненным Живым Императором, подавись он пареной репой. Он мог нам и неправильные скелеты подсунуть. Но настоящие теперь искать поздно. Мы должны справиться с этими!

Призадумавшись, Флютрю пришёл к выводу, что невольно и неразумно подсказанная им вождю версия с диверсантами, нарочно подменивающими кости, никак не выдерживает критики. Куда вероятнее, что посторонними костями досыпали верную кучу сами карлики, стремясь к созданию более яркого впечатления о масштабах трагедии у посетителей Костехранилища. Но вряд ли с этой более логичной версией согласятся присутствующие; скорее, они примутся искать иноплеменных диверсантов…

Взволнованная толпа, которая во всё время беседы вождя с некромантом восторженно скандировала: «Ун-ди-кравн!», — приметив, наконец, чуждые костяки, несколько поутихла.

Внятного объяснения присутствия чужаков среди жертв карличьего голода вождь дать не мог. Поэтому он разразился зажигательной (но слишком уж долгой) отвлекающей речью.

И вновь (как это уже было в случае со Штонгом), Флютрю несколько струсил и почувствовал, что подвёл своего вождя. Обнаружив, причём публично, перед всеми собравшимися, что далеко не все костяки здесь принадлежат карликам, он подвёл Занз-Ундикравна столь сильно, что тот имеет полное право выдать его толпе в качестве виновника подмены. Ведь кто будет разбираться? Флютрю — далеко не карлик, это хорошо заметно по росту…

Ему было просто-таки неудобно за рост некоторых жертв катастрофы Великого народа. Такое же неудобство им читалось и на лице вождя, а также на лицах очень многих из собравшихся. Лица словно шептали этим скелетам-переросткам: ну как вам не стыдно, кости, принадлежать иной расе? Вы же — достояние нашего народа! Пригнулись бы хоть, что ли? Но кости не подчинялись мысленным командам, данным исподтишка.

* * *

Вождь так и не стал жертвовать своим придворным некромантом. И не из какого-то там благородства (он же не посланник Смерти, в самом-то деле), просто этот некромант был ему ещё нужен, а другого ему, похоже, было не достать. Потому-то вместо того, чтобы открыть охоту за инородцами, покусившимися на самое святое — на подлинный материал Костехранилища, Занз-Ундикравн предпочёл и сам «не заметить» скелетов-переростков, и других присутствующих склонить к тому же. Он проигрывал в искренности своего предприятия, но кто сказал, что она обязательна в исторических событиях такого масштаба?

Флютрю, выполнив свою — некромантскую — часть общей задачи вождя, поспешно ушёл в тень. Он протолкался к оцеплению, что стояло у серых скал, и здесь сел на землю, чтобы не слишком выделяться ростом. Он был на подхвате — на тот случай, если вдруг зачем-то понадобится вождю, но уже вышел из всеобщего фокуса внимания.

С поднятыми скелетами теперь говорил вождь. Надеясь подпитаться их давней ненавистью к виновникам их мучений, Врод Занз-Ундикравн вызывал их на диалог, но собеседники внимали ему с полным равнодушием.

— Помогите мне, кости, и я отомщу за вашу смерть всем ныне живущим врагам Великого народа! — восклицал вождь.

— Как скажешь! — безразлично отвечали далёкие от его проблем кости…

* * *

Чем далее, тем яснее становилось, что затея вождя грозит обернуться фарсом. Обитатели Костехранилища, казалось, растеряли всю ту злобу, которую должны были затаить и передать потомкам. Они с готовностью отвечали на вопросы, и по их ответам становилось ясно, что пусть и не все из них, но многие — действительно жертвы того памятного голода.

Оказалось, причём, что голод покосил не одних лишь карликов, и присутствие в Костехранилище человеческих костяков можно признать оправданным. Вот о виновниках своего голода поднятые карличьи костяки единого мнения не имели. Идея о виновности Живого Императора, настойчиво внушаемая им вождём, вызывала уклончивый ответ: «Как скажешь!», зато куда непримиримее жертвы высказывались о своих соплеменниках, которые им вовремя не протянули руку помощи.

Когда Занз-Ундикравн выбился из сил с его разрешения к диалогу с предками подключились вожди и старейшины рангом пониже, имён которых Флютрю не знал. Они тоже задавали вопросы, наводящие на актуальные темы мести, и тоже очень быстро теряли весь свой пыл.

— Чёрт знает что! Зачем мне такие предки, которые меня не поддерживают! — рявкнул какой-то молодой и горячий вождь с Юго-Западного Серогорья, и, кулаком вмяв своему собеседнику костную ткань промеж глазниц, в великом расстройстве удалился.

Сказать, что поднятые кости пострадавших предков разочаровали их незадачливых потомков — значит, ничего не сказать. Они просто уничтожили этих потомков, выпотрошили их идеалы, поставили костяной ногой подножку на самом взлёте. Карлики-то, отправляясь к Дыбру, брали с собой лучшее оружие и мешки для вероятной добычи. Никто из них не думал, что после сегодняшнего дня отшибинские поселения ненавистных им живых людей вновь уцелеют!

Занз-Ундикравна делегаты, призванные им на этот злополучный обряд со всей Отшибины, как правило, не винили: они его жалели. Они верили: он-то хотел как лучше. Ему выражали соболезнования даже жители родного Дыбра, с лёгкостью забывшие смерть Штонга перед лицом более мощной катастрофы.

Вождь в белой рубахе, надетой, чтобы подчёркнуть его простоту и доступность для простых отшибинцев, сидел под единственной елью, чудом избежавшей вырубки, и, горестно закрывая голову руками, молча принимал соболезнования.

Произошедшее потрясение примирило его с Дыбром — это он чувствовал наверняка. И всё же этот тактический успех обращался в ничто по сравнению с нравственным поражением, нанесённым сегодня всему Великому народу Отшибины. Ему казалось, что ничего хуже и быть не может! Зря ему так казалось.

* * *

Спустился вечер. Гости и жители Дыбра понемногу разошлись. Подходил дурак Флютрю, спрашивая, куда ему загонять поднятых им скелетов («А куда хочешь!» — махнул рукой вождь, и дурак отвёл часть скелетов в Костехранилище, а другую часть оставил загорать под дождём). Вокруг Занз-Ундикравна, как будто бы, кроме поднятых скелетов да ещё разрозненных костей, не нашедших себе применения, остались одни телохранители. Никто не нарушал тишины. Это до тех пор, пока не зазвучали два голоса с издевательскими интонациями.

— Ну, что поделывает наш говнюк?

— Наш говнюк страдает. Жалко говнюка…

— Не жалей говнюка — говнюк вонючий!

— Он старался не вонять: вон, чистую рубаху надел…

— Так всю её и провонял!

— Так ведь говнюк же!

Врод Занз-Ундикравн вскочил на ноги и стал озираться в поисках неизвестных зубоскалов. Голоса ему были незнакомы.

— Как уморительно он озирается!

— Он уморил своего разведчика Штонга, если ты об этом. Тогда он тоже, видать, сперва озирался, а потом р-раз — и уморил. Или наоборот.

— Уморил — и тогда оглянулся?

— Точно!

Вождь Великого народа Отшибины обошёл вокруг ели, у которой сидел, с подозрением зыркнул на телохранителей — но те, чтобы ему не мешать, устроились поодаль, голоса же непотребные звучали в непосредственной близости.

— И ходит кругами…

— И водит с врагами…

— Предательские хороводы!

— Ой, правда, славная песня получается? А дальше что?

— Болтает с костями!

— И ловит горстями…

— Подачки от мёртвой природы!

Врод Занз-Ундикравн сорвал с перевязи топор, но применения ему пока не находил.

— Что верно, то верно. Сын предателя обычно — и сам предатель. Попробуй соскочи…

— Как запонка в ночи!

— Вот здорово, опять в рифму!

— Ой, я при жизни сочинил одну поэму. Посвятил её Императору. Сколько бы я ещё сочинил, если бы не превратился в эту жалкую кость!

— Это сколько лет минуло, как мы неживые?

В этот миг вождь, прислушивающийся к голосам, что-то понял. Одно ясно: голоса неживые. Значит, это кто-то из тех скелетов, которых дурак-некромант хотел завести в Костехранилище, но они там больше не поместились!

— Да, некромант-то дурак! Хоть и поднял нас, а дурак. Сам не знает, что делает.

— Ясно, что дурак: связался с сыном предателя. Видит в нём жизненных благ подателя.

— Нет, некроманты все и так дураки. Вот с ними и связываются предатели со своими сыновьями. Дураков обморочила некрософия. Сначала они ещё живы, но верят Смерти. Потом уже мертвы, но всё ещё верят Смерти.

— Ага: встать — или не встать? Достойно ль…

— Плясать под плетью воли некроманта?

— Служить ему, не ведая покоя…

— И свой позор посмертьем величать?

— Иль, слыша зов, не слушать, промолчать…

— Прикинуться немым, не отвечать…

— Хребет не выпрямлять, кривя душою…

— И в мирном сне по жизни не скучать?

— А ты как думаешь, ублюдок Ундикравна?

Ого!

Прямое обращение поразило вождя, как жертвенным ножом. Не прошло и минуты, как телохранители повскакивали с занятых ими мест на опустевших помостах и воззрились на своего мечущегося с топором хозяина. В ночи теперь раздавался хруст костей — это вождь Великого народа крушил поднятые своим придворным некромантом скелеты. Он работал, а голоса всё звучали. Он всех сокрушил, а они не унимались, и было ему невдомёк, откуда они исходят.

— А сын предателя пошёл крушить кумиры.

— Кумиры падают, добей же их в полёте!

— Они спасутся, если не добьёшь!

— Гляди, не обломай свою секиру!

Ну кто бы мог догадаться, что это говорили в сознании вождя две поднятые к посмертию волей некроманта костяные запонки!

* * *

Далеко за полночь прибыл вождь в свою резиденцию. По обыкновению последних недель, он попал в Глиняный дворец через туннель. Только вошёл он туда не собственными ногами. Его внесли телохранители, запеленатого в собственную рубаху, рукава которой были скручены за спиной и на всякий случай заколоты костяными запонками — изделиями весьма прочными (после вымачивания в каком-то специальном составе кость становится крепче стали). Всю дорогу Занз-Ундикравн буйствовал, перед этим же успел сокрушить своим топором всех поднятых Флютрю предков, которым не удалось поместиться в Костехранилище, да ещё отсечь самому верному из своих телохранителей — многострадальному Дрангу — не самую важную часть тела, но и не излишнюю — левую руку. Именно после того, как, разобравшись с костями предков, Врод Занз-Ундикравн двинулся на телохранителей, те смекнули, что пора его скрутить. Верный Дранг с этой идеей сразу не согласился, пытался возражать товарищам — за что и поплатился.

Уложив спеленатого вождя на его лежанку, телохранители послали за лекарем. Лекарь, принадлежавший к партии защитников памяти Штонга, какое-то время раздумывал, идти ли ему к больному, но потом рассудил, что всё равно вряд ли ему поможет, и явился. И точно: происходящее с вождём было выше разумения отшибинского лекаря — парня хоть и столичного, а всё же сельского.

Только тогда телохранители догадались послать за некромантом. Появившись в покоях вождя, Флютрю верно рассудил, что происшедшая с Занз-Ундикравном перемена — его буйство, его обращённость внутрь себя — как-то связана со вчерашним обрядом. На всякий случай он распорядился предать земле останки предков, порубленные вождём на площадке перед могильниками, но было ясно: дело не в них. На какое-то время Флютрю, сидя в покоях вождя и отдавая приказания беспрекословно повинующимся ему телохранителям, и себя вообразил вождём, но вовремя одумался. Ясно, что если безумие поглотит Занз-Ундикравна окончательно, то вождём станет какой-то новый карлик, а уж последний-то, несомненно, не только поменяет телохранителей, но и выгонит в шею некроманта.

На расспросы о случившемся безумец не отвечал. Он закрывал глаза и, казалось, слышал какие-то голоса, толкующие для него вопросы некроманта. Вождь злобствовал на эти голоса, именно на них у него чесались руки и тянулись к перевязи, на которой уже день как не было верного топора.

Все попытки развязать вождя заканчивались разбитыми носами у телохранителей, и его скручивали вновь, закалывая рукава надёжными запонками. Речи вождя были бессвязны. Когда же появлялась какая-то осмысленность речей, она мало что могла сказать Флютрю. Вождь говорил о чём-то, известном ему одному. Он неистовствовал по поводу каких-то двоих мерзавцев, которые комментировали каждое движение его души, рифмовали его мысли, потешались над ним и его покойным батюшкой, обзывали их предателями.

Так прошло три дня. К исходу третьего дня тема предательства что-то сказала некроманту. Он вспомнил историю запонок Занз-Ундикравна, доставшихся ему в наследство от отца. Эти запонки были выточены из ключиц двоих предателей; так говорили карлики. Кто и кого там предал на самом деле — выяснить уже вряд ли возможно, а вот сохранившаяся в запонках воля к мести, определённо, могла прорваться наружу. Разумеется, в особых условиях — в ответ на вызов некроманта, который, конечно же, был получен. Рикошетом от того массового обряда восстания костных останков, который с блеском провёл Флютрю.

Флютрю растолковал свою идею однорукому Дрангу, и тот, найдя для рукавов рубахи вождя новые скрепы, вытащил подозрительные запонки. Флютрю спрятал запонки в специальный магический футляр и унёс к себе в башню. По возвращении к вождю некроманту стало ясно, что тот идёт на поправку. Голоса, которые не давали своему пленнику ни спать, ни бодрствовать, постепенно пропали. Вождь имел дело только с эхом ранее услышанных слов. К концу пятого дня спасённого властителя решились окончательно развязать.

— Где мой топор? — возмущённо вскричал он, как только его развязали (постепенно, с необходимыми предосторожностями).

Прерванная жизнь налаживалась.

Глава 10. Слоняющиеся тени

Посланника Смерти Чичеро ждали великие дела! И не дочке Умбриэля Цилиндрона с её живыми прелестями и некрофильными влечениями было его от них отвратить. Но, однако же, — вежливость прежде всего. Невежливо отказывать отцу, предлагающему тебе в жёны собственную дочь, если этот отец — Управитель Цанцкого воеводства. Невежливо даже долго раздумывать. Гораздо разумнее согласиться почти сразу, но — выхлопотать себе отсрочку. Ведь посланника и впрямь ждут дела великие и неотложные. Такое и любой Цилиндрон поймёт.

Не дожидаясь истечения положенных ему трёх суток, Чичеро явился к Управителю Цанцкого воеводства с согласием на брак, но просил отложить его на неопределённый срок, поскольку миссия, полученная лично от владыки Смерти требует от него постоянных разъездов, сопряжённых с возможными опасностями. Тот, подумав, сократил испрашиваемый неопределённый срок до полугода, но в целом согласился с условиями жениха. Только прибавил ещё одно, своё:

— Я тоже считаю, что в наши мёртвые годы дела — превыше всего, а брачная постель подождёт. Только моя дочь пока живая, и нашей с вами вечности у неё в запасе нет. Поэтому брак — не позднее, чем через полгода, церемония же обручения — немедленно!

Чичеро, который думал немедленно выехать прочь из Цанца, должен был задержаться на пару часов, пока готовилась эта церемония. Досадуя на задержку, он счёл за благо подчиниться: выдержка редко изменяла Чичеро. По предложению Цилиндрона, он, чтобы убить время, прошёл в покои к Лулу Марципарине, надеясь выдержать дистанцию с нею, положенную перед обручением. Но у неё, верно, были другие планы, судя по томному голосу, которым она произнесла, обращаясь к служанке:

— Проси!

Миг спустя Чичеро убедился, что она приказала служанке его впустить, будучи полностью обнажённой и при том весьма откровенно ласкаемой двумя чернокожими наложниками.

— Ах, милый, я так рада! — воскликнула она, глядя на Чичеро влюблёнными глазами — в то самое время как один из её чёрных партнёров проникал в её белое тело сзади, а второй массировал грудь.

Она исключительно хороша в страсти, честно отметил про себя Чичеро, следя за изгибами молодого тела, демонстрируемого ему в действии.

— Ваш отец, милая Марципарина, просил передать вам, что церемония нашего обручения состоится через два часа в храме Смерти, — сообщил закутанный в плащ посетитель тоном скорее официальным, чем интимным.

— Не зови меня Марципариной. Мои партнёры зовут меня просто… Бяша! — выдохнула Марципарина Бианка, сладострастно изгибаясь. Она соблазняла Чичеро, провоцировала тут же присоединиться к её весёлой страстной игре. Чёрные наложники, мнущие в сильных руках её белое живое тело, поглядывали на него с тёплым озорством.

— И об этой церемонии я была предупреждена… ещё вчера, — продолжала любвеобильная невеста. — Присоединяйся к нам, любимый, мы… всё успеем!

Посланник Смерти предложил ей более скромную версию своего пребывания в её спальне, которая не предполагала избавления от плаща. Эта версия разгорячённую Бяшу не впечатлила, судя по тому, что вместо ответа она лишь что-то невнятно промычала (ибо как раз заняла свой рот посторонним предметом).

Разговор с невестой что-то не клеился.

— Поймите, Бяша… — Чичеро несколько раз пытался донести до её сознания какую-то важную мысль, но, кажется, благоприятный для диалога момент был уже пропущен, женщина вся была во власти острых ощущений, неудержимо двигаясь к кульминации.

Вежливый Чичеро не стал откланиваться до тех пор, пока Бианка вновь не обрела способность замечать его присутствие. Лишь переждав тот особенно острый период наслаждения своей невесты, когда она с громким воем прикусила кружевную подушку и забилась в судорогах, посланник Смерти заметил:

— Очень сожалею, но я никак не могу задерживаться далее в вашем приятном обществе. Мне необходимо ещё до обряда отдать ряд распоряжений!

— Хорошо, любимый! Встретимся на обряде! — ласково кивнула ему неподражаемая тварь Лулу Марципарина Бианка и, облизнув влажные губы, послала вслед суженому воздушный поцелуй, после чего вновь обратилась к орудиям своих удовольствий.

Откуда она заранее знала о сегодняшнем обряде обручения, для Чичеро осталось загадкой, ясно было лишь то, что его поведение для Цилиндрона и его дочери было во многом предсказуемым. Во многом, но, слава Смерти, не во всём!

* * *

Обручение состоялось в своё время. И в названном месте — в величавом храме Смерти, расположенном близ парадной лестницы города. Богатое чёрно-красное мраморное убранство храма, выстроенного в форме шестилучевой звезды, выпуклый цельнозолотой Глаз Смерти, глядящий с западной — алтарной части, дорогие карамцкие курения — всё это предрасполагало к вечной памяти о совершающихся здесь обрядах.

Руководил обрядом некромейстер Гны. Разумеется, он вовсе не был настоятелем храма Смерти, и, быть может, впервые в своей практике совершал обряд обручения, но кого, как не его — главного некроманта Цанца — следовало пригласить на обручение дочери Управителя Цанцкого воеводства!

Гны вёл обряд со знанием дела. Вообще-то, ему наверняка не раз приходилось заниматься необычными для себя делами. Некроманты играли особую роль в жизни подземных городов. В силу исторических прецедентов они взяли на себя даже ряд таких, казалось бы, далёких от их ремесла функций, как скрепление договоров на покупку земли, монопольная торговля древностями, археологические раскопки, надзор за архивами и книгохранилищами, контроль за дозорными башнями вдоль Большой тропы мёртвых.

Что же до обручения, то некоего минимума некромантских умений оно, безусловно, требует. Ведь предполагает создание уз между сердцами, накладываемых отнюдь не номинально, а реально-магически. После обряда и Цилиндрон, и Лулу Марципарина с готовностью отпустят Чичеро куда угодно, зная, что наложенные сегодня узы способен снять лишь тот самый некромант — и только по обоюдному согласию сторон.

Чичеро грустно улыбнулся наивности связанных с ним цилиндроновых ожиданий. Увы, сегодняшнее обручение будет исключением. Щедро отпущенный Управителем полугодичный срок более чем достаточен, чтобы успешно выполнить задачи, поставленные вождём Великого народа Отшибины перед Лимном, Зунгом и Дулдокравном. Как только это случится, карлики, доселе вынужденные поддерживать мёртвые останки под плащом, попросту разбегутся, его же самого, посланника Чичеро, в тот же момент не станет. И где будет его искать Управитель, чтобы принудить к брачному союзу со своей страстной дочерью?

* * *

Чичеро тепло попрощался с невестой, поцеловал её в жадные живые губы, и двинулся к выходу из подземной части Цанца. Наступало уж утро второй половины дня, когда он, миновав подъёмные мосты крепости, достиг наземного Цанца. На поверхности земли его движения ускорились. Он заскочил в трактир «Живые и мёртвые», забрал из своего номера объёмный и увесистый мешок, прошествовал с ним в конюшню, из которой затем вывел памятного многим хромого коня.

Собравшись было вскочить в седло, посланник вдруг о чём-то вспомнил, вернулся в общий зал трактира, где окончательно рассчитался с хозяином. Ларколл, который не сильно-то надеялся получить плату с прижимистого постояльца, так и просиял — это при том, что Чичеро ему таки чего-то там не додал.

Вскочив на коня, посланник Смерти бодро поскакал к надвратной башне.

— Счастливого пути, посланник Чичеро! — прокричал ему вслед знакомый уже мёртвый стражник с передовой заставы, тогда как живые встали навытяжку. Чичеро махнул им рукой и исчез за тугими струями дождя.

Двое живых смотрителей на дозорной башне, стоявшей на Большой тропе мёртвых близ заворота на Цанц, тоже узнали посланника — главным образом, по хромому коню.

— Ну, что я говорил: эта мёртвая кляча жива-живёхонька. Добралась до Цанца, передохнула, а теперь доскачет хоть до Порога Смерти, и ничего ей не станется! — сказал младший из смотрителей.

— Пожалуй, — согласился тот, что постарше, и добавил старую истину, утратившую новизну ещё в имперские времена: — лучше передохнуть, чем передохнуть!

— Только не ляпни этого старому Стрё, — посоветовал молодой. — Он так мечтает вовремя передохнуть, что ему некогда передохнуть!

* * *

От Цанца до Мнила — совсем небольшой отрезок пути по Большой тропе мёртвых на запад, в сторону Порога Смерти, а затем Чичеро приглашала в глубокие объятия осенних луж ответвляющаяся к югу грунтовая дорога. Зунг, у которого устали руки и ноги помогать коню резво скакать по серому камню, не успел обрадоваться мягкому грунту, как получил ни с чем не сравнимое удовольствие поочерёдного извлечения из чавкающей жижи каждого из трёх конских копыт.

Видя затруднения Зунга, к нему внутрь коня спустился Лимн, но и вдвоём ловкие карлики могли вести коня лишь медленным шагом. Дулдокравн, оставшийся в образе Чичеро один, вскоре спешился, но и ему шлёпать по грязи оказалось затруднительно. Пройдя так до ближайшей рощицы — и не встретив по дороге никого — карлики решили отбросить осторожность, забросить останки Чичеро и коня в мешки, пойти своим ходом. Так дело пошло быстрее.

— В Серогорье не бывает таких больших луж! — сетовал Лимн.

— И что за владелец замка тут живёт, что не позаботился вымостить хоть мало-мальски приличную дорогу, — плевался Дулдокравн.

— Он великан, а его ноги в такую грязь глубоко не провалятся, — заметил Зунг. — Что нам по пояс, то ему по щиколотку!

— Но в услужении-то у него не великаны.

— А кто у него в услужении, тому здесь ходить нечего. Сидят себе в замке и служат, дармоеды.

Скоро должно было уже темнеть, а карлики с мешками так и не выбрались из царства луж.

— Я, наконец, понял, почему нам надо было давать такой круг! — сказал Лимн.

— Почему?

— Чтобы хоть кусок пути прошёлся на нормальную дорогу. Если бы мы шли по этим лужам напрямик из Цанца, давно бы уже вернулись.

— Это точно.

— И что за идиот выбрал начать наше путешествие с посещения этого Ома из Мнила! — в сердцах взвизгнул Зунг.

— Эй, поосторожнее, не раздражай-ка нашего Чичеро! — прикрикнул на него Дулдокравн. — Помнишь, как он нас отделал по пути от Нижней Отшибины к Цанцу?

— Да помню, помню, — продолжал кипятиться Зунг, — Мог бы уж хоть коня-то пожалеть! Его был конь, как-никак!

За разговором и ночь пришла.

Ночевать на дороге среди луж карлики не любили, но и по обочинам дороги были те же самые лужи — и новой прелести добавляла высоченная (в карличий рост) и густая мокрая трава. Оставалось двигаться вперёд.

Где-то к утру рассмотрели они вдалеке высокий холм с замком на вершине. Видать, Мнил. Он был куда подальше, чем обещал посланнику Чичеро любезный великан Ом. На подходе послышались им странные завывающие звуки.

— Это ветер, — определил Лимн. — Страшно ветреное место.

— Здесь не только ветер, — поправил Зунг, — во всяком случае, он гонит не только тучи.

Приглядевшись, разведчики различили странные тени впереди. Часть стояла вдоль дороги, часть носилась ветром по полю.

— Это тени, — определил Зунг. — И какие-то они неприкаянные.

— Если это и есть тени, — сказал Дулдокравн, — то нужно ли нам в замок?

— Дойдём, раз уж почти добрались.

Пока карлики разворачивали переносимого в мешках коня и Чичеро, любопытные тени слонялись между ними и низко завывали. Зунг из раздражения даже лягнул одну из них конской ногой. Нога прошла сквозь тень, но сама тень ойкнула и смешалась с толпой себе подобных.

— Трусливые тени, — определил Зунг.

— Да, подходящие, — кивнул Лимн.

* * *

Когда Чичеро Кройдонский подъехал к замку — очень простой архитектуры, без изысков, более всего похожему на большой великанский дом, — то Ом, приветливо улыбаясь во весь свой немалый рот, встречал его на крыльце. Двери, выходившие на крыльцо, были гостеприимно распахнуты, въездные же ворота справа от крыльца — почему-то заперты.

— Дорогой посланник Чичеро! — воскликнул этот добрый великан, утирая с глаза набежавшую слезу. — А я-то всё высматривал, что же вы не едете! У меня тут… это… развлечений мало. Как вам мой… э…

— Замок, — подсказал Чичеро.

— Ну да, замок. Мне он достался…

— От предков?

— Ну да, от них. Очень хороший замок.

— Вы… это…

— Проходите внутрь?

— Ну да! — и великан прижался к перилам крыльца, освобождая Чичеро проход.

Тот спешился, огляделся. Кроме самого великана Ома посланника Смерти никто не встречал. Ворота замка так и оставались запертыми. Никто не подскочил к коню, чтобы вести его к конюшне. Чичеро это было и на руку, но всё же — непорядок. Но он предпочёл не выговаривать радушному хозяину за нерасторопность слуг. Конь, в котором помещался Зунг, остался у крыльца замка, Чичеро взошёл на крыльцо.

Внутри замок был на удивление пуст. Внутри почти не было мебели, даже необходимой для жизни. Будто и не жил тут никто, а коли жил, то побывало здесь с тех пор лихое нашествие, и всё, что было, ухватило. Чичеро не удержался от прямого вопроса:

— А что так пусто-то?

— Ну, это… не знаю!

В гостиной (это когда-то было гостиной) из мебели остался только огромный пиршественный стол, не проходящий в двери; на стенах остались следы от портретов.

— Здесь были портреты?

— Да. Были: отец, дед, потом… замок Мнил в рамке. Очень хорошие портреты. Только они куда-то делись. Видите: их нет.

Чичеро с состраданием убедился, что великан Ом куда тупее, чем показался ему на симпозиуме. И он очень добр и покладист. А ведь говорили, что добрых великанов не бывает. Бывает, когда ума не хватает. Вот у этого Ома кто-то обокрал замок, вынес всё, что был в силах, даже фамильные портреты. Ом же, по своему простодушию, и ухом не ведёт.

— А где же слуги? У вас есть слуги?

— Да их, что-то… того, нету! Были — но нету.

— Давно?

— Да с месяц, наверное. Я… летом заметил.

— У вас были живые слуги?

— Нет, мёртвые. Они когда-то были живые, но у меня они были все уже мёртвые. Очень хорошие слуги.

— Сколько их было?

— Да с десятка полтора. Маленькие, потешные…

— И все ушли? Летом.

— Да, летом. Все ушли. Так весело шли, я думал — вернутся…

Ага, подумалось Чичеро. Летом, с месяц назад. Хорошо сказано среди последних дней осени.

— Итак, у вас из замка пропали все мёртвые слуги? И кто-то вынес ценные предметы.

— А, это… Да, очень ценные предметы. Их сами слуги и вынесли. Тут вот у нас висел щит деда — с гербом Мнила. Очень хороший щит.

Мёртвые слуги — и вынесли? Уважаемый Ом что-то путает, как месяцы — с временами года. Живые слуги — те при таком добряке хозяине и самый замок на плечах вынесут, мёртвые же не таковы. Их от всякого непотребства удерживает шкатулка.

— Вы же говорите, слуги были не живыми.

— Точно, при мне — не живыми. К нам ещё при родителях приезжали… эти… некроманты из Цанца, очень хорошие некроманты! Они советовали завести мёртвых слуг вместо живых. Это дешевле, и работают лучше. Не воруют.

Ага, соображал Чичеро, всю обстановку из замка вынесли слуги, которые не воруют. Миленько! Впрочем, хотя на мёртвых слуг воровство не похоже, они могли выполнить чей-то приказ.

По замку Мнил гуляли сквозняки, камины не топились. Великану-то было не очень холодно. А каково гостям?

— Часто ли бывают у вас гости, дорогой Ом? — можно было и не спрашивать.

— О, очень часто. Вот… вы, посланник, заехали. К нам тут дорога не очень хорошая. Я по ней сам ходил — знаю. Я ведь бываю в Цанце. Это очень хороший город, там весело. Вот, был на…

— На симпозиуме у Управителя Цилиндрона?

— Ага. Очень хороший симпозиум. И Управитель мне очень понравился. Он — очень гостеприимный. И нас, великанов, любит. Кормит, развлекает…

Помолчали. Добрый Ом совсем не знал, чем развлечь гостя. Сказал на всякий случай:

— А у нас тут совсем нет развлечений.

Чичеро это уже заметил. Замок на совершенно голом холме, да ещё пустой внутри. Развлечёшься!

— И еда совсем закончилась, а то бы я вам предложил отобедать! — добавил Ом.

— Давно закончилась еда-то?

— Так летом… Я с тех пор — только проголодаюсь, сразу хожу в Цанц на… э…

— Симпозиумы.

— Да, на симпозиумы. Там весело, и своих вижу. Ведь у меня много родни среди великанов… И еда там специальная — для мёртвых. Червяки, скорпионы. Их как наешься — полгода не хочется. Здесь-то у нас такой еды и не было. Так уж было заведено, готовили — словно на живых. Хотя живых великанов в мире, почитай, и не осталось. Живому сейчас — не прокормишься. Кроме того, всё равно же умирать…

Чичеро улыбнулся. Да, будь добрый Ом живым великаном, какие бывали в старину, протянул бы он уже ноги, оставшись без слуг и запасов в пустом замке. А он — держится. Вот она, мёртвая закалка! Нам, мертвецам, голод нипочём. Впрочем, посланник совсем забыл о своих живых деталях — разведчиках Великого народа. Вот их-то покормить необходимо, не то жди поножовщины.

— А что же ваши деревни, Ом? Ведь замку Мнил принадлежат деревни. Там должны готовить еду, продавать продукты…

— А, — махнул рукой Ом. — У нас тут две деревни: Мнил и Клёц. Только…

— Что?

— Деревни тоже опустели. Кто был живой — тот ещё при родителях в бега подался. Остальных господа некроманты превратили в мертвецов — очень хороших, работящих. Только и мертвецы ушли. Знаете, я думаю, они испугались этих — серых, вы их на въезде в Мнил могли видеть…

— Теней? — догадался Чичеро.

— Да, теней. Я их не боюсь, они безобидные, грустные только. А вот деревни разбежались…Я с эими… тенями говорил, просил тут не слоняться, а всё без толку. Вот если бы с ними родители потолковали…

— А что с вашими родителями, Ом?

— Маменька утонула. Здесь поблизости болото, так…она туда однажды пошла… Дальше не знаю.

— А папенька?

— А папенька заблудился. Он как-то пошёл в Цанц — не по Тропе мёртвых, а напрямик. Здесь, вообще-то… нет туда прямой дороги. Болото! С тех-то пор я в замке — за главного! Это очень…

— Большая ответственность?

— Да, большая ответственность.

* * *

Пора уже было переходить к цели приезда.

— А скажите, Ом, сохранилась ли у вас «призрачная шкатулка»? — поинтересовался Чичеро.

— А что это такое? — спросил великан.

Чичеро пустился в объяснения, в связи с которыми Ом вспомнил шкатулку с драгоценностями своей маменьки, сгинувшей на болоте. Ту шкатулку тоже унесли бежавшие слуги. Чичеро усомнился, что в «призрачной шкатулке» можно держать драгоценности (разве только нравственные), но Ом других шкатулок не знал. Ударившись в воспоминания, он припомнил много предметов, унесенных слугами — и звонкий игрушечный барабан, в который он так любил лупить в детстве, и саблю отправившегося странствовать старшего брата Фема, и библиотеку своего папеньки, состоящую из единственной книги, дочитанной им до четырнадцатой страницы, и заложенной так и не доведенным до ума проектом моста через пруд, ныне разлившийся в болото.

От утраченных любимых предметов добрый Ом, притормаживая свою речь приличествующими туповатому великану паузами, перешёл к незаслуженно позабытым проектам папеньки, который был «с возвышенными понятиями». Кроме мраморного моста через пруд тот думал устроить в пруду фонтан, и чтобы вода из него перепрыгивала через мост наподобие арки. И чтобы плавали в том пруду двенадцать лебедей (по числу месяцев в году), и чтоб у каждого — гвоздика в клюве!

Чичеро вежливо слушал, а когда поток красноречия иссяк, испросил у доброго Ома разрешение ещё раз осмотреть замок. Судя по тому, что грустные тени слонялись поблизости, «призрачная шкатулка» должна была отыскаться где-то здесь.

Пока Чичеро бродил по пустому замку, Ом развлекал его рассказами об отсутствующих предметах. Из него мог бы получиться неплохой историк своего замка, если бы не периодические задержки в течении речи. Если бы Чичеро вздумалось его слушать, то замок Мнил встал бы перед взором посланника совсем как живой.

Шкатулка отыскалась на чердаке. Маленькая блестящая коробочка, мутно-прозрачная для взгляда и не всегда ощутимая на ощупь. Только в днище этой коробочки зияла непонятная рваная дыра.

— А, это та штучка, которую нам оставили некроманты из Цанца! — сразу узнал её Ом. — Хорошо, хоть она никуда не делась. Будет память…

— Это и есть «призрачная шкатулка».

— Да? Вот не знал, что она так называется. Надо запомнить.

— Ну, её так зовут для удобства, строго же говоря, она называется «киоромерхенная суэнита», — уточнил Чичеро, нарочно превышая уровень понимания тупого великана (за время гостевания в замке Мнил у него незаметно накопилась сильная злость на хозяина).

Конечно же, неудобопостигаемого специального термина «киоромерхенная суэнита» Ом не имел шансов повторить, но он честно попытался. А Чичеро всё вертел в руках повреждённую шкатулку.

— Откуда здесь всё-таки эта дыра? — задал он риторический вопрос, но, к его удивлению, Ом ответил, при этом глупо и широко улыбаясь:

— Это я ножичком провертел.

— Зачем? — так и подпрыгнул Чичеро, не в силах сдержать эмоциональные проявления карликов.

— Хотел посмотреть, что там внутри, — с готовностью пояснил Ом.

Вскрыть ножом киоромерхенную суэниту — Чичеро не предполагал, что такое вообще возможно. Это точно надо быть великаном, наделённым не только недюжинной физической силой, но вековым терпением и неимоверной глупостью.

— И что, посмотрели? — сказал Чичеро не без злости в голосе.

— Ага. Но ничего там не было. Только что-то немножко бабахнуло — и всё.

— А я вам теперь скажу, что было после этого, — Чичеро положительно чувствовал себя прорицателем. — Именно после того, как вы взломали суэниту, на дороге перед вашим замком появились тени.

— Ага… Так и было, — согласился поражённый Ом.

— Далее. В тот же день слуги, прежде верно служившие вам и вашим родителям, покинули замок, захватив с собой всё, что смогли унести.

— Точно. А унести смогли много — они ж мёртвые. Только вы не сказали, Чичеро, откуда тени.

— А вы же сами их и выпустили — из этой коробочки.

* * *

С чердака открывался вид на низкие серые тучи, на тусклую траву заболоченного луга, на серые крыши притаившейся в низине за задней стеной замка обезлюдевшей деревни Мнил. Чичеро разглядывал дыру, проверченную Омом в злополучной суэните, и всё больше убеждался, что там, внутри — целый мир. Неограниченное число теней можно было поместить в этом мире, а Ом его — ножичком!

— Милый посланник Чичеро, можно вас попросить об одном одолжении? — спросил великан Ом, убедившись в высокой компетентности гостя в вопросе постигшей его замок беды.

— Да, конечно.

— Не могли бы вы что-то сделать с этими тенями? Очень уж надоели!

— То есть, собрать их обратно в шкатулку?

— Вот-вот, — закивал Ом.

— К сожалению, не выйдет. Шкатулка испорчена, — задумчиво произнёс Чичеро. — Если их даже их туда водворить, они опять вылезут. Но я что-то придумаю.

— Вот-вот, — закивал Ом, — придумайте, пожалуйста. Если нельзя собрать — то прогоните их подальше: пусть кому другому докучают.

— Я обещаю, милый Ом, — тепло сказал Чичеро, — что докучать они вам перестанут.

Испорченную шкатулку Ома посланник оставил на чердаке. К счастью, у Чичеро была исправная шкатулка. Даже две: одна своя, другая — запасная. Пользоваться суэнитой его научил старый магистр Гру в его последний приезд (карличьему вождю Вроду Занз-Ундикравну таки очень повезло, что он не стал возражать против посвящения главного мудреца Отшибины в свои мелкие планы).

Избавление Ома от докучных теней совпадало с задачами самого Чичеро. По-хорошему, он мог начать собирать тени ещё до того, как подъехать к замку Мнил, но тогда был риск, что его действия кому-то не понравятся. Сейчас же все санкции получены от самого хозяина замка. От этого недалёкого хозяина без хозяйства, который и так пострадал от собственной беспечности, а сейчас готов расстаться с тем немногим, чем ещё владеет.

Сперва Чичеро думал собрать раздражающие Ома тени в ту суэниту, где в одиночестве обитала его собственная тень, но что-то его остановило. Конечно, в этом соседстве его тени с чужими тенями не было бы ничего опасного (не подерутся же они там!), но посланник предпочёл перестраховаться. Так или иначе, а запустить запасную суэниту ему придётся, если не сейчас, то в будущем.

Держа шкатулку в вытянутых руках, посланник вышел из замка и двинулся к подъездной дороге, где околачивались злополучные полуосвободившиеся тени (числом девятнадцать). За посланником последовал его любопытный конь. Чичеро, обернувшись к коню, велел ему держаться чуть сзади, надеясь, что сам он теней не спугнёт. И зря. При его подходе тени заволновались и бросились бежать.

Чичеро, увязая в глубокой грязи, ринулся за ними, но тени были проворнее. Лишь одну из них, замешкавшуюся на старте, посланнику удалось сцапать: наведя на неё суэниту, он быстро нарёк ей номер (N 1). Тень горестно взвыла, дёрнулась, но бежать уже не смогла: она уже поступила под контроль шкатулки. Нехотя подойдя к Чичеро, призрачная фигура послушно сконденсировавшись в бесформенный туманный сгусток, в каковом состоянии и была впитана внутрь шкатулки. Надо полагать, это была тень какого-то слуги из замка Мнил, ведь в процессе конденсации она с заискивающей интонацией произнесла следующие слова: «Не извольте беспокоиться, всё будет вымыто в лучшем виде».

Улов был покуда невелик, восемнадцать же оставшихся теней отскочили на приличное расстояние и, кажется, смеялись в ожидании новых шагов Чичеро.

Оглянувшись на замок, чтобы убедиться в том, что великан Ом далеко и его не видит, Чичеро разделился на Лимна и Дулдокравна, а из тела рухнувшего коня выбрался Зунг. Троим карликам было гораздо легче справиться с предстоящей задачей. Лимн и Зунг загоняли тени на Дулдокравна, тот исправно действовал суэнитой, нарекая связывающие теней номера. За какие-нибудь три часа им удалось изловить и последнюю тень — N 19. Тем самым просьба Ома была выполнена, подход к его замку чист (не в смысле чистоты дороги, конечно).

Теперь осталось посетить деревню. Сложившись в Чичеро, укротители теней проехали мимо замка и стали спускаться с холма. Стало заметно, что деревня Мнил полузатоплена разлившимся болотом. Но это не остановило посланника: он-то искал не живых крестьян, и даже не мёртвых, а — их тени. И тени нашлись. Они прятались в каждоми доме — где поодиночке, где целыми призрачными семьями. Здесь, поскольку тени прятались, а не убегали, Чичеро не пришлось разделяться. Он работал, методично переходя от одного полузатопленного дома к другому, стараясь не путать номера. К вечеру счёт пойманных посланником теней перевалил за семьдесят, и оставалась ещё не зачищенная деревня Клёц.

Глава 11. Явление в коробочке

Деревня Клёц располагалась строго к западу от подтопленного Мнила. По словам обрадованного изгнанием теней великана Ома, добираться туда совсем недалеко, только надо следить, чтобы не въехать в болото. Ом предложил посланнику переночевать в своём пустом замке, а утром с новыми силами отправиться обозревать эту новую деревню. Нашлась бы, возможно, охапка соломы, чтобы сделать этот ночлег не изнурительным. Но Чичеро, а в особенности три живых карлика с идеей задерживаться в окрестностях Мнила никак не согласились.

И посланник Чичеро выехал в ночь, сопровождаемый предостережениями Ома, весьма кстати поминающего свою матушку, — которая была дамой утончённой и одетой всегда к лицу, а всё же по болоту пойти рискнула, и вот он результат: и одежду запачкала, и сама ко дну пошла.

Ночь выдалась исключительно тёмной. Чичеро, не забывая о близости болота и боясь проглядеть деревню, ехал медленным шагом. Коробочка с семьюдесятью тремя тенями в седельной сумке грела его в сырости. Ожидающие своей участи тени в деревне Клёц светили ему во тьме.

Дорога здесь, даром что шла вдоль болота, оказалась не настолько скверной, чтобы карликам разделяться и взваливать мешки на спины, поэтому Чичеро развлекался верховой ездой почти до самой деревни. Но деревня удивила его настолько, что заставила заранее спешиться и тщательно рассмотреть её из-за кустов.

И попробуй тут не удивись: деревня-то — жилая! Повсюду светились окна, слышался лай собак, а если прислушаться, долетали и человеческие голоса. А бедный Ом сидит себе в пустом замке, и того не знает. Интересно, что тут за жители: живые, али мёртвые? Теней-то здесь, по всему судя, искать бесполезно…

На разведку Чичеро решил выпустить Лимна и Зунга, Дулдокравна же оставил в составе себя. Разведчики растворились в густых зарослях вокруг деревни. Вернулись через непродолжительное время.

— Деревня густо заселена, все дома обитаемы, в некоторых — более одной семьи. На самозахват живых не похоже. Все, кого видели вблизи — мёртвые.

— По виду — крестьяне? — спросил Чичеро.

— Ясное дело! Не случайный народ.

— Если деревня заселена мёртвыми крестьянами, то у них должен быть хозяин, — заключил Чичеро. — Не удалось ли выяснить, кто у них главный?

— Один из домов — самый большой в деревне — стоит особняком. И похоже, что ему воздают особый почёт, — поделился наблюдением Зунг.

— Что ж, попробуйте проникнуть в этот дом, — велел Чичеро. — В нём должна прятаться основная разгадка.

Лимн и Зунг согласно кивнули и скрылись в ночи, пробираясь к дальнему краю Клёца. Ни веточки не шелохнулось, выдавая их движение.

* * *

Вот и он — особо почитаемый дом. Окна закрыты ставнями. Из-под них пробивается свет, но рассмотреть сквозь щели происходящее внутри мешают занавески. Кто же здесь засел, такой осторожный? Видать, какой-то разбойный дворянин — из тех младших сыновей, что не ожидают отцовского наследства и зарятся на наследство чужое.

Подойдя к двери, разведчики убедились, что она заперта на засов. Но засовы Великому народу не помеха! Нет двери, в которую бы карлик не прошмыгнул. Осталось правильно подобрать способ.

Шасть — и Зунг нырнул под крыльцо деревенского дома, стал прощупывать доски. Дом был построен для людей и хорошо защищён от людских воров, но — не от карликов, которые в этой местности не водились. Ну кто бы ещё поместился под крыльцом!

Из-под крыльца послышался звук осторожно отдираемой доски. Затем всё затихло.

— Ну что? — спросил Лимн.

— Работы на полчаса. Здесь крепко подогнано, — сдавленным голосом, выдающим усилие, ответил Зунг.

— Тогда подожди. Попробую через крышу.

Шасть — и Лимн уже наверху. Здесь есть узенькое чердачное окошечко. Если забито — останется ещё труба. Но нет: через окошко Лимн легко проникает в сени. Подходит к двери, отодвигает засов.

— Путь открыт!

— Хорошо, вылезаю. — и Зунг появился из-под крыльца, разминая плечи.

Сени, дверь в которые Лимн открыл изнутри, были очень просторными, но снизу доверху их забили какой-то старой рухлядью. Странно, как Лимну удалось спуститься через эти завалы с чердачного окошка, а Зунгу — в его намерении забраться снизу и поднять половицы — все эти залежи уж точно бы не преодолеть.

У открытой двери посовещались. Зунг остался караулить снаружи, а Лимн снова прокрался в сени, на всякий случай сжимая длинный нож. Теперь он узнает самое главное — только бы оно не стоило ему жизни. Дверь в горницу не запиралась. Последний шаг…

Тишину дома прорезал короткий карличий крик. Зунг удивлённо вздрогнул. Кричал явно не Лимн. Голос был женский. Но что здесь…

— Зунг! — услышал он голос Лимна и вбежал внутрь сеней, на ходу извлекая длинный нож. Дверь в горницу была открыта, на полу происходила борьба. Боролся Лимн с какой-то разъярённой карлицей. Вдвоём с подоспевшим Зунгом ему удалось скрутить ей руки, одновременно зажимая рот тряпкой.

Горница оказалась не менее забита вещами, чем сени. И вещи-то — слишком огромные даже по человеческим меркам. Здесь, например, стояли стулья, вскарабкаться на которые хозяйка дома не сумела бы даже в прыжке. А кровать, занимающая почти всю горницу, была для этой карлицы столь велика, что ей бы угрожала опасность потеряться в перинах и саму себя не найти, — это если бы она не заставила её сверху сундуками.

Сундуки покрывали всю кровать, и лишь малую часть подушки карлица, должно быть, выделила себе для сна. Оглядываясь в этом мире великанских вещей, Лимн и Зунг испытывали подавленность (не забывая, впрочем, в своих стеснённых чувствах крепко придерживать пленницу).

Ещё Лимн обнаружил несколько прислонённых к стене здоровенных картин в массивных рамах. Одна из них изображала одноглазого великана в латах и с огромной дубиной, усеянной шипами, на другой карлик легко узнал замок Мнил — но в эпоху послевоенного расцвета: его окружали парк, цветники, геометрически правильный пруд.

— Понятно, куда пошли великанские вещи? — кивнул Лимн Зунгу.

Всё больше находок вызывало у карлика восторг узнавания по описаниям тупого Ома. Детская сабелька на полу: взрослому карлику такую не поднять. Огромный щит, который занимал практически всю дальнюю стену — это был явно тот самый гербовый щит, только каков из себя герб Мнила, нельзя было разобрать из-за сундуков, нагромождённых на кровати. Под кроватью — тюки с изящной одеждой — из таких тканей, которые производят только в Карамце. А над верхним сундуком, под самым потолком, лежала редкая книга, заложенная близко к началу, — «История мёртвых» Цилиндиана.

Свои узнавания состоялись и у Зунга, который весь период визита Чичеро в замок гостеприимного Ома провёл у крыльца наедине с конём, а значит, не мог знать, что у хозяина пропало. Зато Зунг присмотрелся к новой хозяйке всех этих вещей и воскликнул:

— Гляди, приятель, да это же старая Бокси из Шенка!

Поскольку же Лимн никакой старой Бокси не знал, Зунг ему наскоро поведал, что карлица Бокси из Шенка — личность, известная в Серогорье. Не знают этой ловкой воровки только столичные жители, ибо мало чем интересуются за пределами своего любимого Дыбра. Она некогда принадлежала к тому же клану, что и Зунг, но её изгнали, так как воровала у своих.

* * *

— Кликни Чичеро! — сказал Зунгу Лимн. — Я тем временем с ней потолкую.

— Сам кликни! — огрызнулся Зунг. — Ты сегодня и так слишком много командовал.

Лимн подумал, и признал утверждение товарища справедливым. Посему он вышел из дома Бокси, неприметно скользнул под его стеной и кинулся к зарослям, в которых оставил коня и посланника.

— Там Бокси! — сказал он, выскочив из-за кустов перед Чичеро. — Вы о такой слышали?

О Бокси слышал Дулдокравн, который много лет провёл в селении Ыйган, что в долине Збуш Книл. Этот самый Ыйган знавал Бокси ещё юной уличной пигалицей, только что покинувшей свой родной Шенк.

— Слышал, — подтвердил Чичеро.

— Мы её связали. Зунг сторожит.

— Пойдём посмотрим! — кивнул посланник.

Они направились в сторону деревни, как вдруг заметили в ней перемену. В какую-то долю мига все деревенские звуки замерли, словно каждый из её обитателей одновременно вздумал прислушаться к шуму, издаваемому соседями, а затем из каждого дома стали выходить люди. Люди оборачивались в сторону самого большого и особо почитаемого дома.

— Чёрт! Она как-то умудрилась подать им знак. Неужели с Зунгом столковалась? — прошипел Лимн.

Чичеро не ответил. Он спешил к дому Бокси, пытаясь обогнать её односельчан, которые как раз тоже туда двинулись. Мёртвые люди шли медленно, как бы получив неопределённый сигнал, который, однако, нельзя было проигнорировать. И всё же многие обитатели соседних домов оказались у заветной двери быстрее.

— Чёрт! Надо было не оставлять её там, а сразу вытаскивать! — сплюнул Лимн.

Их с посланником сосредоточенные мёртвые люди пока не заметили, и можно было ещё дать дёру, но тут Чичеро оглушительно свистнул и крикнул:

— Зунг!

Зунг уже заподозрил неладное, так как в тот же миг возник в дверях злополучного дома со старой Бокси под мышкой. Но проход ему преградило четверо мёртвых здоровяков с вилами и лопатами. Зунг не растерялся, шваркнул протестующую карлицу лицом о дубовый пол и выкатил из сеней прямо на мертвецов огромный цилиндрический предмет. Им оказался игрушечный барабан детских лет доброго Ома.

Наступавшие отшатнулись, ловкий же Зунг успел запереть дверь на засов. Пока же полтора десятка крестьян стучали своим инвентарём в запертую изнутри дверь, хитрый карлик выскочил из чердачного окошка на крышу — и выволок туда за косу упирающуюся Бокси.

Обитатели деревни Клёц всё так же порывались спасти свою предводительницу, но делали это неуклюже и проигрывали в скорости. Пока мёртвые люди собирались у закрытой двери, Зунг со своей пленницей спрыгнул с крыши в противоположную сторону.

Чичеро и Лимн, огибая собравшуюся на выручку карлице приличных размеров толпу, кинулись к нему на соединение. Тут человек двадцать деревенских мертвецов, спешащих на выручку Бокси, приметили и их тоже, бросились наперерез. Пришлось им, проведя отвлекающий манёвр, отбежать к тому месту, где оставили коня. К счастью, Зунг со своей ношей был уже там.

Поскольку добрая сотня пар ног уже тяжело топала им вдогонку, Чичеро решил бросить коня, только выудил из седельной сумки две суэниты — свою собственную и с тенями из Мнила. Потеряешь вторую — и придётся возвращаться в Нижнюю Отшибину к магистру Гру. Потеряешь первую — самого себя потеряешь.

Отбежали довольно далеко — и, по кружной траектории, чтобы сбить с толку преследователей, вернулись к болоту где-то между Клёцом и Мнилом, остановились отдышаться у скрюченной ивы. Лимну и Зунгу такая пробежка далась легко, Дулдокравну, вынужденному управлять телом Чичеро — не очень. Ну, и старую Бокси — не без мстительного азарта — по дороге всю исхлестали ветками.

— Не думал, что так трудно будет оторваться! — выдохнул Чичеро.

— Их будто всё время кто-то наводил, — подтвердил Лимн.

— Я, кажется, знаю, кто! — кивнул на карлицу Зунг. — У неё там за пазухой какая-то дрянь!

Лимн изловчился и выудил из-за пазухи Бокси странную испещрённую рунами палку с намотанной на неё верёвкой. От деревянной палки исходил мертвенный свет.

— Что это?

— Я, кажется, знаю, что это! — сказал Чичеро. — Это самодельная «призрачная шкатулка».

— Иначе говоря, «киоромерхенная суэнита»? — уточнил Лимн.

— Иначе говоря.

— Но она же совсем не похожа на коробочку!

— Форма — не главное, — Чичеро повертел находку, соображая, с какой стороны за неё браться, но тут вдруг совсем близко послышался треск веток, ломаемых множеством ног. Погоня вновь приближалась.

Беглецы подхватились с места и снова помчались.

— Попробуем выскочить к Мнилу. — сказал Чичеро.

— Вряд ли выйдет, — предупредил Зунг. — Нас окружают. Прижимают к болоту.

Они поднатужились и прорвались из оцепления. Но не все: оглянувшись, Чичеро увидел, как пойманного Лимна методично бьют мертвецы.

Воспользовавшись тем, что преследователи отвлеклись, посланник притормозил и попытался понять, как управлять самодельной карличьей суэнитой. Если бы вынуть тени из неё и запихнуть в коробочку… Несколькими шагами впереди остановился Зунг с Бокси на плече. Карлица гневно таращилась на манипуляции Чичеро.

Решившись, посланник переломил деревяшку, стал разматывать верёвку. Никакого эффекта. Мертвецы всё так же продолжали бить Лимна — тяжёлыми и твёрдыми кулаками, шершавыми от грубых дешёвых бальзамов, идущих на подготовку к посмертью простонародья. Некоторые из них уже отвлекались, явно для того, чтобы организовать поимку оставшихся беглецов.

— Прикажи им остановиться! — сказал Чичеро карлице, протягивая остатки её прибора.

На всякий случай (если бы для такой команды ей понадобился голос) Зунг вытянул у неё изо рта кляп.

Бокси лишь хмуро отвернулась. Но Зунг знал, что делать. Схватив её за косу, он нагнул её к одной из луж на краю болота. Движение — и Бокси уже лежит лицом вниз в болотной грязи, покрывшей её по самую макушку, напрасно тратя силы и воздух на сопротивление. Если не одумается — утонет ещё до подхода своих верных мёртвых спасателей. Только ведь одумается. Она захочет отомстить, а для этого ей надо будет остаться живой.

Бокси повиновалась — это стало ясно, когда мертвецы, оставив недобитого Лимна и прекратив преследовать Зунга и Чичеро, застыли в расслабленных позах, равнодушно глядя, как их повелительница, перекатываясь, поднимается, отплёвывается от песка — долго ей так плеваться.

* * *

Поговорить с карлицей решили здесь же, не откладывая, чтобы не опомнилась она от своего страха. Но она, похоже, опомнилась — хотя предпочла снова не вызывать к себе на подмогу мёртвых крестьян, ибо в этом обострении ситуации имела все шансы не выжить. Сначала она молчала, потом, видимо, справедливо рассудив, что не в молчании её сила, вдруг заговорила:

— Вы не имеете права меня здесь удерживать! У нас — некрократия! И знайте: всё, что вы здесь творите, моментально будет известно в близлежащем Цанце!

Её взволнованный голос уверенно звенел, подобно оглушительным бубенцам Карамца. Услышав себя, карлица сразу успокоилась; было ясно, что на своё красноречие она возлагает большие надежды.

И надеяться она могла не только на голос. Бокси, даром что таки старая, умела прикинуться молодой и привлекательной. Размазав по лицу грязь из давешней лужи в попытке её стереть, она улыбнулась где-то заученной обворожительной улыбкой (к её лицу такая, вроде, не шла) и быстро взволнованно затараторила — но не о том, о чём её спрашивали.

Засветив ей промеж глаз сучковатой веткой, подошедший Лимн, страшный в своём мстительном угаре, сбил её с уверенного тона и прервал монолог. Она стала слышать вопросы.

— Зачем тебе вещи великана, милая? — спросил Чичеро с ласковой угрозой.

— Это мои! — заверещала карлица.

— Ага, и подобраны чётко по росту! Зачем они тебе? Ты что, расти собираешься?

— Пригодятся.

— Зачем пригодятся?

— Продам кому-то. — глаза её жадно блеснули.

Разговор с Бокси был бесполезен. Она так и не рассказала, откуда у неё суэнита кустарного изготовления. Не объяснила, как очутилась на территории, принадлежащей великану Ому и зачем подчинила его мертвецов. Она считала, что на деревню Клёц имеет право, но откуда у неё уверенность в таком праве, тоже не говорила. Великана она не боялась, это точно — но Ом и был-то безобидным малым, не слишком вникающим в собственные хозяйственные дела. У такого можно было хоть годы жить под носом в принадлежащей ему же деревне.

— Здесь мы ничего не добьёмся. Потащили её к замку Мнил! — предложил Чичеро. Авось очная ставка с великаном развяжет карлице язык в нужном направлении. Правда, очень не хотелось светить перед Омом предполагаемо убитых Живым Императором Лимна и Зунга, но, право же, великан столь туп, что не придаст значения появлению у спешившегося Чичеро новых спутников.

Притащили Бокси к замку. Добрый Ом, по своему обыкновению встретивший Чичеро на крыльце, очень ему обрадовался. Два же карлика, ведущие с собой сердитую карлицу, показались ему очень потешными. Когда Ом отхохотался, Чичеро сказал:

— Ом, у меня и встреченных мною двоих карликов, есть для тебя важное известие.

— Их же три! — хохотнул Ом.

— Третья карлица — это и есть часть известия! — объяснил Чичеро.

* * *

Прошли в гостиный зал замка, уселись на пол. Чичеро наскоро обрисовал ситуацию, опустив лишние или нежелательные для сообщения детали. Сказал о главном: деревня Клёц оказалась обитаемой, в ней нашли обосновавшуюся в доме деревенского старосты карлицу по имени Бокси из Шенка, воровку, известную на всю Отшибину. Она-то и подчинила себе всех крестьян. В том же доме обнаружились многие похищенные из замка вещи: картины, щит, кровать, детская сабля, барабан.

— О, мой барабан! — просиял Ом.

— Много чего из замковой утвари там ещё лежит в сараях, — добавил Зунг, — а остальное гниёт во дворе, за домом.

— Гнилого мне не надо! — поморщился великан.

Карлица, слыша его наивное заявление, поджала губы. Ей-то, безусловно, было нужно и гнилое.

— Итак, уважаемая Бокси из Шенка, — тоном судьи произнёс Чичеро, — ответьте нам в присутствии хозяина Мнила, как вы попали в принадлежащую ему деревню Клёц и откуда в занятом вами доме взялись вещи, похищенные из его замка?

— Господин Чичеро из Кройдона, — в тон ему ответствовала карлица, — я, как вы знаете, родом из Отшибины, и не могу отвечать за то, что творилось в деревне Клёц перед тем, как я здесь появилась… в один прекрасный день. Кто подготовил для меня жильё и внёс туда важные для меня предметы — было неважно, я никогда не вникала в такие детали.

— Стало быть, вы не знаете, кто именно из ваших сообщников надоумил крестьян выкрасть вещи из Мнила? — уточнил Чичеро.

— Вы перекручиваете мой ответ! — взвилась карлица. — Поэтому я считаю нужным, отвлекаясь от мелочей, которыми вы меня пытаетесь запутать, перейти к главному! Боюсь только, что понять меня смогут лишь подлинные представители Великого народа Отшибины…

Карлики заёрзали, теряясь в этом потоке красноречия. Раскрасневшаяся Бокси теперь, казалось, обращается лично к ним, взывая к их разуму.

— Уважаемые друзья, — с надрывом воскликнула она, — хочу вам напомнить, что в нашем с вами Серогорье действует правило, важное для процветания нашего сурового края: кто с небрежностью относится к собственному хозяйству и не следит за ним, теряет преимущественное право на эту собственность.

Лимн и Зунг призадумались, явно пытаясь припомнить подобное правило.

— Так вот, — вела Бокси, — я думаю, что великану Ому нужно уйти из занимаемого им замка Мнил, и чем быстрее, тем лучше! Взгляните вокруг: то, что было сделано для благоустройства Мнила и Клёца во времена Ома, иначе не назовёшь, как полным развалом сельского хозяйства!

— Что она говорит? — спросил Ом у Чичеро.

— Что великан Ом из Мнила имеет полностью нелегитимную власть, — не давая посланнику времени вмешаться, быстро сказала карлица.

— А что такое «нелегитимная»?

На этот вопрос Бокси уже не ответила. Вместо этого она пообещала признаться — и тут же призналась — в собственных хозяйственных недоработках, сводившимся к тому, что выгнать из замка Мнила великана и восстановить деревню Мнил из руин она до сих пор не сподобилась.

— И как бы вы изгоняли доброго Ома? Натравили бы взятых под ваш ручной контроль его собственных крестьян из Клёца? — наконец вмешался Чичеро.

— Я признаю, что осуществляла ручное управление всеми крестьянами Клёца, потому что по-иному сохранить деревню в постигшем её кризисе было просто невозможно, — отметила она. И тут же перешла в наступление:

— Я хочу предупредить великана Ома и его соучастника — посланника Чичеро — о трёх важных вещах. Первая: я не позволю ему и дальше глумиться над крестьянами села Клёц, некогда принадлежавшего его роду, но отныне — над свободными данниками некрократии и престола Смерти. Вторая…

— Гы… — пробормотал Ом, ибо предложенная карлицей скорость и плотность извергаемого текста были не только куда выше его скудных возможностей понимания, но, похоже, даже и для восприятия привычных к быстрой речи соплеменников Бокси представляли неодолимую сложность.

— Я, как лидер села Клёц, также предупреждаю посланника Смерти Чичеро о недопустимости возвращения тех (якобы фамильных) вещей, якобы похищенных из замка Мнил, — одному из младших совладельцев данного замка великану Ому…

— Тю… — только и сказал бедный Ом.

— Если же у него поднимется рука забрать ту скромную обстановку моего дома в Клёце, которая якобы принадлежит замку Мнил, и которая, в действительности, была своевременно приобретена сельской властью, я хочу, чтобы он знал, что мы будем бороться за то, чтобы он отвечал за то, что забирает у села его стратегические запасы культурных ценностей. И за это он, рано или поздно, ответит перед властью Цанца и Мёртвым престолом, — добавила Бокси.

— Фу, какая дубиноязыкая, — только и произнёс Чичеро.

— И последнее предупреждение. Если они только поднимут руку на честно заработанные крестьянами села Клёц продуктовые ресурсы — на собранный ими урожай этого года, оставшийся в их кладовых впервые за весь период незаконного владычества прожорливой великанской династии, на продукты животноводства, рыболовства и огородничества, и сделают это вопреки принципам некрократии, что, кстати, снова не даст Клёцу возможности вовремя выплатить десятину, собираемую на развитие города Цанц — они будут иметь дело не только с сельской оппозицией Клёца, но и с центральной властью воеводства, — заявила Бокси.

— И с Мёртвым престолом, — смеясь, закончил Чичеро. Смеялся, правда, лишь он один.

— Так мне ничего не отдадут? — обиженно воскликнул Ом. Что-то из сказанного карлицей он понял, но упустил главное: велеречивая Бокси не могла здесь реально диктовать условия, а лишь делала вид.

— Спокойствие, Ом! — прикрикнул на него Чичеро. — Если они не отдадут, ты пойдёшь сам и возьмёшь. Главное — поменьше её слушай!

Бокси из Шенка грустно улыбалась, любуясь на себя в маленькое зеркальце, появившееся в её руках сразу, как её руки освободили. И снова затараторила:

— Да, о мои бедные соплеменники, обмороченные безответственными мёртвыми людишками и великашками! — Бокси вновь адресовала своё трагическое послание персонально Лимну и Зунгу. — Я вынуждена уступить грубой силе, и у меня нет надежды не только восстановить Мнил, но и сохранить Клёц, добившийся под моёй рукой процветания. Знайте же, что я передаю нелегитимному владельцу из нищего Мнила богатую деревню, не имеющую никаких задолженностей по выплатам в Цанц обязательной ежегодной десятины. И это хозяйственное чудо было совершено под моим чутким руководством.

Чичеро пытался заткнуть рот мерзкой бабе колкими замечаниями, но ему серьёзно мешал Ом, всё время обращавшийся за разъяснениями, о чём же она говорит. Тон же речений Бокси, обращённых к ошарашенным Лимну и Зунгу, обрёл тем временем окраску интимности:

— Знайте же, мои родные, что я не одна. И я нажожусь здесь, в Цанцком воеводстве, лишь потому, что намерена препятствовать грабежу Отшибины, с давних пор готовящемуся подлыми людьми — живыми и мёртвыми. Они намерены растоптать нашу автономию, не допустить нас до прямых взаимовыгодных отношений с центром некрократии — Мёртвым престолом. Они подчинили себе наших вождей, вплоть до самого великого вождя, правящего в Дыбре. Они всё хорошо рассчитали. Но они не учли меня. Я сейчас — за пределами родины, я вынуждена заниматься спасением великанских сёл, но это — временно.

Карлица пустила слезу, и морально неустойчивый Зунг чуть было не дёрнулся, чтобы её утереть. Слеза проделала по залепленной грязью щеке более-менее чистый след — как метафора наступившего в разговоре момента истины. След отразился в том зеркальце, которое вертела Бокси.

— Знайте же: даже когда тело моё вне Отшибины, мой дух — всё равно там; он будет там присутствовать постоянно, и он никогда не даст нашим внутренним пособникам врагов делать то, что они запланировали сделать с Отшибиной. Телесно же я всегда буду там, и ещё там будет воинство, которое я возглавлю, — тут Бокси совершила приглашающий жест в сторону Лимна и Зунга, — мы с вами всегда будем оказываться там, где это нужно Отшибине! И если сейчас мы с вами в замке Мнил, значит, — нам нужно здесь быть. Мужайтесь же, родная земля недалеко отсюда, она нам поможет!

Глава 12. Страшная масть

Карлики после последней тирады старой Бокси не бросились её освобождать, но — надо отдать должное её умению убеждать, — они были от этого весьма недалеки. Грубая сила в сложившейся ситуации осталась не на стороне Бокси. Словесную же дуэль с карлицей Чичеро проиграл вчистую.

И не только карлики, он сам теперь не чувствовал полной уверенности: точно ли он прав, что принял в конфликте Ома с Бокси сторону великана? Конечно, если его рыцарственная задача — защищать слабых, то прав совершенно. Ом и правда слаб, хотя ему достаточно наступить на Бокси, чтобы от неё осталось влажное место. По своей доброте и глупости, великан не справился бы с этой настырной карлицей, не вмешайся вовремя посланник Смерти).

Но задача посланников Смерти никак не сводится к защите слабых, разве что в показательных случаях, ради вящей славы Мёртвого престола. Если смотреть правде в лицо, великан Ом слишком добр и глуп, чтобы смочь толково управлять своей вотчиной и быть надёжной опорой Владыки Смерти в наземном мире.

Но сторона принята. Конечно, силою случая. Да, Чичеро мог бы — если бы заехал сперва в Клёц, а уж потом в Мнил, — столковаться с этой ловкой карлицей; в союзе с нею он мог бы даже помогать выгонять Ома из родового замка. Но он заехал в Мнил и Клёц в той последовательности, в какой заехал, он (выходит, так!) проникся проблемами несправедливо обиженного великана. А потому красноречивая Бокси отправилась пока в темницу — в замке Мнил было такое хорошо запираемое подвальное помещение.

Чичеро продолжал мудрить над обломками конфискованной у карлицы самодельной суэниты, стараясь извлечь оттуда тени и принять их в суэниту собственную. Расположился он в замковой библиотеке, которая так и осталась местом, удобным для уединённых размышлений. Не важно, что единственная книга в её собрании («История мёртвых» Цилиндиана) ныне перекочевала в Клёц.

Бокси в своём подвале, также удобном для уединённых размышлений, в отличие от Чичеро, этой счастливой возможности не использовала. Она предалась бессмысленному буйству, бросаясь на дверь и стены, ругаясь на смешанном жаргоне воров, контрабандистов и содержательниц карличьих борделей и пытаясь пронять своих тюремщиков изощрёнными угрозами.

Лимн, которому надо было отлежаться от понесенных побоев, постелил себе соломы в коридоре прямо перед её дверью, специально, чтобы послушать, но также — в случае чего — предупредить её возможный побег. Действительно, парой часов спустя он услышал осторожные звуки возни с замком. Тогда карлик резко отворив дверь и сумел отобрать отмычку.

Зунг тем временем направился в сторону Клёца, собираясь забрать коня, оставленного ими под самой деревней. Чичеро не опасался, что с его конём случилась беда, он надеялся на лучшее. Помнится, во время ночной погони заниматься неподвижным конём преследователи не стали, к утру же могли его не заметить. Всё же коня неплохо скрыли кусты и высокая трава.

По пути Зунг с удивлением заметил, что мертвецы из Клёца в свою деревню не ушли. Они стояли там же, где их остановила повелительница — вся добрая сотня крестьян, сорванных в ночи на помощь Бокси. Человек двадцать из них всё ещё образовывали круг, в котором ночью били Лимна. А ведь уже — за допросом Бокси в замке Мнил — давно миновал полдень. И не подумали разойтись «свободные крестьяне»! Должно быть, без команд Бокси они попросту не действовали.

Коня под Клёцем Зунг нашёл без труда. Из интереса заглянул в деревню — и никого из людей не нашёл, будто в одночасье население вымерло. Только собаки на привязи громко лаяли. Они были, по-видимому, живыми, а значит, не могли управляться карлицей посредством её самодельной суэниты.

Пройдя по деревне, Зунг убедился, что весь Клёц существовал исключительно грабежом. Каждый сарай, каждый амбар, каждый дом оказался донельзя заполнен великанскими вещами. Чтобы снести их сюда, здешние мертвецы сделали, наверное, несколько десятков ходок. А тупой Ом видел, что они делают, и ничего не предпринял.

Кроме грабежа родового наследия замка Мнил обитатели Клёца ещё занимались сельским хозяйством, но — кажется, без большого успеха. Не убранные, на корню погнившие урожаи на огородах, высоченные заросли сорных трав, отощавшие животные в хлевах составляли яркую иллюстрацию к словам Бокси о процветании Клёца под её чутким руководством. Судя по тому, как беспомощны здешние мертвецы, если не получают прямых указаний, их труд нуждался в исключительно подробной регламентации, на которую у хозяйки Клёца не было то ли сил, то ли желания. Всё-таки она по призванию воровка, а не деревенский управляющий.

Захватив с собой барабан, который так и лежал у дома, где они с Лимном обнаружили Бокси, и откуда ему с такой поспешностью пришлось уносить ноги, Зунг вернулся к коню. Приторочив барабан к седлу, разведчик забрался внутрь коня и, пришпорив себя локтями, понёсся в сторону Мнила. Теперь он не обходил клёцевских крестьян, стоявших под мелким дождиком на том же месте, а проехал прямо по дороге, забрызгав некоторых с ног до головы грязью из дорожных луж. Эти странные существа даже не поморщились, словно были застигнуты мыслью о чём-то чрезвычайно важном, словно творили в своём уме какой-то новый мир, в котором залепившая глаза грязь — не помеха для зрения.

Добравшись до замка Мнил, карлик вылез из коня, отвязал барабан (то-то порадуется добрый Ом старому знакомцу!) и сложил животное в неприметную кучку у крыльца, накрыв её мешком.

Сгибаясь под весом неудобного в переноске барабана, Зунг вошёл под высоченные голые своды великанского замка и сразу же встретил Ома. Тот, как и следовало ожидать, прослезился — и сразу же воспользовался доставленным из Клёца предметом по прямому назначению. А так как чувство ритма у бедного великана оставляло желать лучшего, Зунг оставил его упражняться, сам же отправился поискать Лимна и Чичеро. Но ни того, ни другого он не нашёл.

От Лимна в подвале осталась одна лежанка из соломы. К счастью, Бокси точно была на месте, о чём свидетельствовал встретивший шаги Зунга поток ругательств из-за двери. Чичеро же, оставленный Зунгом в замковой библиотеке, не то чтобы не нашёлся, но представлял собой тюк с вещами и конечностями: оживлявший его Дулдокравн вышел куда-то пройтись.

В сердце Зунга поселилась было тревога, но тут до него донеслись возбуждённые голоса сверху, и он поднялся на чердак. Здесь как раз дрались Лимн и Дулдокравн. Так — в привычной для всякого карлика форме — они решали сложный вопрос, что делать дальше, когда все тени мертвецов из Клёца им удастся собрать.

Обсуждались две возможности. Можно было, следуя исходному намерению, взять все тени под свой контроль, после чего велеть мертвецам попереносить все краденные вещи обратно в Мнил и вернуться к работе на несчастного Ома. Можно же было попробовать вступить в сговор с Бокси, которая, понятное дело, разобижена, но может быть полезна возложенной на разведчиков миссии своими особыми способностями.

Старой Бокси — это ясно — зачем-то нужны великанские вещи (может, ей за них таки хорошо заплатят!), и, согласившись отдать их ей, карлики, якобы отрёкшиеся от непреклонного посланника Смерти, смогут потребовать ответной любезности. Слабое место второго варианта — то, что доверять Бокси из Шенка нельзя ни на гнилую виноградину. Кто её вынудит выполнить те обещания, которые она даст Лимну и Зунгу?

В драке, что разгорелась уже между Лимном и Дулдокравном — и к которой не замедлил присоединиться Зунг, не было ни одного убеждённого сторонника верности великану Ому, убеждённых же сторонников сговора с подлой Бокси было и того меньше. Карлики колебались, причём стоило в этих колебаниях кому-то склониться к одному из вариантов, как остальные принимались с жаром возражать, привычно разбивая носы, чувствительно пиная в живот, стуча головами о стены.

Каждый дерущийся при всём своём азарте не забывал, что судьбу дальнейшего похода решат не они, а Чичеро, в которого им — или, скажем, одному Дулдокравну, рано или поздно придётся сложиться. Чичеро же, пусть и не питает к Ому большого уважения, со злоязыкой карлицей объединяться не станет.

Выбросив из себя накопившийся запас злобных чувств, карлики спустились с чердака в библиотеку, где Дулдокравн юркнул в тюк с неподвижными останками Чичеро. И вовремя: к радушному хозяину замка Мнил пожаловал гость. Ещё издали, оповещая Ома о его прибытии, оглушительно прогремел звук охотничьего рога. Такой громкий звук под силу извлечь лишь лёгким великана.

* * *

Ом, по своему обыкновению, вышел встретить гостя на крыльцо. К нему присоединился несколько удивлённый Чичеро. Посланнику почему-то не верилось, что добряка из Мнила кому-то, находящемуся в здравой памяти, взбредёт посетить.

Но вот на дороге — той самой покрытой лужами грунтовой дороге, отходящей в сторону Мнила от Большой тропы мёртвых — показалась преизрядная свора собак, за нею — лошади, числом не менее сорока. Часть лошадей шла со всадниками на спинах, часть — тащила за собой огромный несуразный экипаж. Над красными спинами лошадей щёлкал бич.

Собаки, лошади и их всадники ещё издали поражали какой-то предвосхищаемой жутью. Лошадей, да и собак тоже, отличала необычная масть — тёмно-красная с белыми разводами, всадники же, как будто бы, просвечивались насквозь. Стоило же им подъехать ближе, как Чичеро с содроганием понял, что всадники, оседлавшие красных коней — попросту костяки, вооружённые длинными копьями, странность же внешнего вида лошадей происходит — от прозрачности их шкур. Или же — от полного этих шкур отсутствия. В беге лошади демонстрировали работу своих мышц во всей её тошнотворной наготе. Тайна необычного собачьего окраса разрешилась аналогично.

— Похоже, это какая-то «Дикая охота»! — с тревогой произнёс Чичеро, проверяя ход меча в ножнах. Ом же большой тревоги не испытал:

— Ой, я знаю, кто к нам пожаловал! Это же… ну этот, наш дальний родственник и друг семьи. У него тут тоже замок неподалёку!

Чичеро понадеялся на то, что добрый Ом ничего не путает. Больно уж грозно выглядел выезд этого дальнего родственника и друга семьи. Особенно неприятные ощущения вызывала масть лошадей. Ну кто на таких страшилищах поедет к друзьям в гости?

Тот, кто дудел в рог, сам правил своим экипажем — трёхколёсной открытой каретой в полный великаний рост, богато декорированной черепами крупного рогатого скота, а кое-где — и человеческими. Можно себе представить, какое впечатление сия декоративная тема смерти могла производить на суеверных живых людишек. Именно их весельчак «друг семьи», едущий вслед за этой пугающей тошнотворной сворой и ловчими, вероятно, и затравливал. Какую-то другую дичь ведь не станешь пугать столь экзотическим образом.

— Ба, да это же Плюст из Глюма! — узнал Чичеро подъехавшего.

Да и как было не узнать: это тот самый «ноздреватый» великан, который на симпозиуме у Цилиндрона стал самым заметным по причине редкой бесцеремонности; он решительно всех поражал своим грубым юмором, доходящим до откровенного хамства.

— Да, это друг Плюст! — со счастливой улыбкой подхватил Ом. Определённо, он не из вежливости так отозвался о вновь прибывшем, а за что-то этого грубияна полюбил.

Экипаж великана Плюста был остановлен весьма оригинальным способом: хозяин, погоняя полтора десятка впряжённых в него прозрачнокожих лошадей, хлестнул их с такой силой, что они присели.

Как только друг Плюст, зияя своей дырчатой кожей, спустился с подножки своей кареты смерти, обрадованный Ом поспешил к нему. Друзья обнялись и облобызались, причём Плюст, как только заметил на крыльце Чичеро, тотчас отставил Ома весьма бесцеремонным жестом и зычно гаркнул:

— Эй, привет тебе, посланник Смерти!

— Здравствуйте, Плюст, — отозвался Чичеро.

— Знаешь, чем ты меня обидел, Чичеро? — тут же поспешил обидеться Плюст. — Что ж ты, мерзавец, не ко мне первому заехал, а к этому дурачку Ому?

Чичеро предпочёл не заметить слова «мерзавец», но за Ома почему-то вступился. Вернее всего, его так разозлил тон бесцеремонного великана, что он взял первый попавшийся повод его осадить.

— Плюст, вы невежливы к нашему хозяину! — жёстко сказал посланник.

— Я невежлив? — захохотал Плюст, потом возразил, апеллируя к Ому. — Ну да, я дурно воспитан, это правда, но скажи, друг Ом, где я допустил невежливость? Я только сказал, Ом, что ты дурак. Но это ведь правда, Ом? Ты ведь дурак?

— Да, я дурак! — радостно сознался добрый Ом.

— Ах ты, хитрец этакий! — воскликнул Плюст, ткнув Ома пальцем в живот, и тут же обратился к Чичеро. — Вот ведь — дурак дураком, а сам знает, что он дурак, потому его не проведёшь… Ты умный, Ом?

— Не-е, дурак!

— Хитрая шельма!

Ноздреватокожий Плюст обернулся к сопровождающим его конным скелетам, о чём-то отрывисто распорядился, и те спешились, повели лошадей и собак к воротам замка.

— Там заперто! — виновато пробормотал Ом, но врата, как ни странно, распахнулись.

Плюст вновь расхохотался:

— У этих ворот есть один секрет. Я его узнал, Ом, когда ездил погостить ещё к твоим маменьке с папенькой. Если захочешь — как-нибудь расскажу!

Плюст первым вошёл в центральные ворота Мнила, Ом и Чичеро — за ним. Чичеро не нравилось, как Плюст распоряжается в чужом замке, но он понимал, что у великанов есть какая-то история отношений, которая позволяет гостю так себя держать, не вызывая неудовольствия хозяина. И всё же осадить ноздреватого урода невыразимо хотелось. Поэтому, дождавшись, когда гость соберётся сказать ещё что-нибудь столь же самоуверенное, посланник его перебил на полуслове:

— А скажите, что за странная масть у ваших лошадей, Плюст?

Смутить гостя вновь не удалось. Тот сказал:

— Да нет у них никакой масти. Я спустил с них шкуру, вот и всё.

— И с собак спустил? — обрадовался своей догадке Ом.

— И с собак. Видишь ли, Чичеро, я — естествоиспытатель. Люблю я, знаешь, опыты всякие. Вот как-то и подумал: а что будет, если с моего любимого коня содрать шкуру?

— И что же?

— Красиво получилось. Ни у кого такого не видел. Я тогда приказал со всех лошадей в моей конюшне шкуры посдирать, а из этих шкур наделать ковриков для моих охотничьих домиков: знаете, чтобы босые ноги зимой не зябли!

— И что же?

— А то, что эти болваны таки посдирали шкуры — со всех моих лошадей, а не только с мёртвых, как я собирался. Живые-то лошади без шкуры совсем не могут, подыхают сразу. Так что теперь у меня есть только мёртвые лошади, и все — освежёванные.

— А собаки?

— А то и собаки. Присмотрелся я к ним, подумал: при таких лошадях собаки выглядят как-то заурядно. Ну — и собак тоже! Я потом и с конюхов и псарей да егерей шкуру спускать пытался, но тут уж промашка вышла. На освежёванную их человечину столько мух слетелось, что по замку было не пройти. Я и велел их уже до костей ободрать, чтоб заразу не разводить. Одни костяки и остались. Кожа — она таки очень важна. По себе знаю.

— По себе?

— А что? Я и на себе поставил опыт. Потом как-нибудь расскажу!

Что и говорить, Плюст из Глюма был весьма необычным великаном.

— А я к тебе, дурачок Ом, прибыл не просто так! — сказал Плюст, когда они поднялись в тот зал, откуда крестьяне из Клёца повыносили все стулья, но оставили стол.

— Не просто так, друг Плюст?

— Вот-вот, приглашаю я тебя к себе, в замок Глюм. Да ты там, поди, ни разу не был?

— Был, но очень маленьким, — улыбнулся Ом.

— Так вот, собирайся, поедешь в моей карете. Видел мою карету: она всем каретам карета! Так вот, втроём с посланником Чичеро и поедем.

Чичеро очень не понравилось, что великан не спросил у него самого, собирается ли он сейчас в замок Глюм. Впрочем, в замок Глюм посланник таки собирался. Может, не сразу, а после визитов в замки Гарм и Батурм, но — собирался. Посему, не стал протестовать и ставить зарвавшегося великана на место. Только заметил:

— Боюсь, у славного Ома может быть причина отложить эту поездку. У него дела…

— Дела? Какие дела у дурачка Ома? Он что, объявил кому-нибудь войну? Слушай, Ом, не повздорил ли ты с замком Гарм?

— Нет, друг Плюст. Помнишь, я тебе на… симпозиуме у доброго Цилиндрона…

— На симпозиуме у негодяя Цилиндрона? — откликнулся Плюст.

— Да, я тебе говорил, что… мои слуги… что меня…

— Да-да-да, конечно помню! Что же ты мне говорил?

— Что у меня в замке унесены все вещи.

— Все вещи? Унесены? Интересно, куда?

— В Клёц, — ответил Ом.

— Ты велел перенести все вещи отсюда в деревню? Ну и прав: давно пора было избавиться от этой рухляди! Только стулья мог бы оставить: нам в этом зале сидеть не на чем.

— Не так, друг Плюст. Вещи украли.

— Украли? Кто же это? Укажи мне на негодяя, и мы затравим его моими гончими, а потом я выбью из него дух! Я недавно сконструировал отличный духовыбиватель, ты его оценишь…

— Воровка поймана! — гордо сказал Ом, словно он сам ловил эту пройдоху Бокси.

— Уже поймана? — с разочарованием протянул гость и высморкался в платок размером с добрую простыню (высморкался не главными, лицевыми ноздрями, а — шейными). — Ты не поспешил?

— Если хочешь её ещё раз сам затравить — изволь. Она сидит у меня в подвале! — похвастался Ом.

— Но сперва её надо как следует допросить, — ввернул Чичеро.

— Ну конечно! — воскликнул Плюст. — Только чур, допрашивать будем у меня. У тебя в Мниле, я же знаю, нет ни пыточной камеры, ни специально оборудованных тюремных казематов. В моём же замке Глюм всё это есть, и в преизбытке! Имеются такие любопытные штуковины… Она у нас заговорит как миленькая! Расскажет всё, как было, да ещё потешит нас многими выдумками!

* * *

Получилось, что Чичеро, не завершив своего дела с тенями крестьян села Клёц, был вынужден ехать в замок ноздреватого Плюста. Так поступить пришлось из-за слабохарактерности Ома. Вместо немедленного возвращения в Мнил нашедшейся в Клёце обстановки своего замка хозяин польстился на грубоватые уговоры друга.

Карликов Лимна и Зунга, засветившихся в общении с Омом и Бокси, ноздреватому чудищу посланник предпочёл не показывать. Его замок Глюм, судя по уже сказанному — ну прямо какой-то постоялый двор, где вечно собирается самый разный сброд, и там точно не удержится ни одна тайна. Лимна посланник Чичеро вобрал в себя, а ловкого Зунга отправил поднять на ноги своего чёрного коня, так непохожего на освежёванных лошадей из Глюма.

Когда развязный гость Мнила увидел коня Чичеро, то предложил посланнику привести и без того многострадальное животное в «совершенный вид», под которым подразумевался спуск с него шкуры. Чичеро резко отказался, мотивировав свой отказ нежеланием привлекать к себе лишнее внимание чересчур совершенной красотой коня.

— Ну, не понравится — отдашь его мне! — расхохотался Плюст. Конь же, послуживший предметом беседы, отпрянул от него в ужасе. Бедному Зунгу перспектива ехать в опасный Глюм наверняка предстала далеко не обнадёживающей. Кому приятно ехать в облике коня в места, где с лошадьми не церемонятся.

Легко и непринуждённо друг Плюст завладел пленницей из замкового подвала. Видя, как два десятка сопровождавших его скелетов спускаются в подвал, оттесняя при этом Ома и его самого, Чичеро понял, что отныне совсем не ему предстоит вести допросы злоумышленницы. Что-то не внушающее оптимизма осознала и Бокси, когда за ней явилась толпа вооружённых костяков и принялась её вязать по рукам и ногам. Она выразила свой ужас в длительном крике, который прекратился лишь в тот момент, когда ноздреватый великан приказал:

— Заткните же ей рот! Она меня перебивает.

* * *

Помня о той трудной грунтовой дороге, которую предстояло преодолеть, чтобы попасть в Глюм, Чичеро с вежливой благодарностью согласился разместиться в плюстовом экипаже. Его резвому трёхногому коньку, ведомому Зунгом, предстояло проделать этот путь в менее комфортных условиях. То есть проваливаясь в грязь между освежёванных коней и шарахаясь от восседающих на них скелетов. Но не возьмёшь же и коня с собой в карету. Плюст — это не простодушный Ом, его подозрений лучше не привлекать.

В карете словоохотливый хозяин Глюма рассказал о том, как обрёл свою дырчатую кожу. Его в который раз подвела та самая страсть к бездумному естествоиспытательству, жертвами которой в дальнейшем пали несчастные лошади. По словам Плюста, ему хотелось изобрести вечных пищевых червей — тех самых, которых так любил Карамуф и другие мертвецы на приёме у Управителя Цанцкого воеводства. До сих пор этих червей сдабривали бальзамами (чтобы продлить их мучения), но не подвергали некромантским ритуалам. Потому черви оставались одноразовыми.

Вечных же червей, вошедших в посмертие, можно было бы использовать много раз. Они бы не переваривались, а, выходя из организма, были бы готовы к повторному использованию. Если этих червей к тому же контролировать (а для этого необходимо запустить тень червя в «призрачную шкатулку»), то можно очень подняться на торговле: как только съедаемые черви приползают назад, их можно вновь продавать.

Конечно, дилетант Плюст работал над своей идеей не один. В его замке целая башня отведена под покои придворных бальзамировщиков, а другая — под покои некромантов. Не прошло и недели, как затея с червями была реализована. Стоило её, как водится, сперва испытать на слугах, но Плюста подвела самоуверенность. Очень уж ему хотелось самому попробовать вечных червей, а пробовать их после кого-то было противно.

Итак, в один прекрасный день червей подали к столу. Ими лакомился и сам хозяин, и десять случившихся в ту пору гостей. Никто из гостей не выжил. Хозяин оказался сильнее, так как он — единственный из поедателей червей — был не просто мертвецом, но и настоящим великаном. Остальные — люди, да отдельные полукровки (получеловеческое потомство великанш) — полегли на месте, так как черви уничтожили многие органы, необходимые для их посмертия.

От червей ведь чего ждали: что будут они двигаться естественным путём. Черви же, обретшие посмертие — существа противоестественные. Они, не разрушаясь в поглотивших их организмах, стали размножаться, а, размножившись, стали сами питаться своими же едоками. Плюста из Глюма спасли верные слуги и некроманты с бальзамировщиками. Каждого из вечных червей, поселившихся и расплодившихся в его теле, им пришлось выманить на поверхность; ведь только снаружи их было возможно убить.

Места, где черви выходили на поверхность, в мёртвой коже великана так и не заросли. Поскольку же вечные черви, для облегчения задач размножения, путешествовали по великаньему телу парами (каждые две особи прокладывали себе параллельные туннели), то и области выхода червей столь отчётливо напоминают парные органы — ноздри.

Ом из Мнила, впервые слушая эту историю, не мог сдержать своего восторга, после чего поведал и свою историю, как оказалось — аналогичную. Оказывается, злополучный замысел проковырять «призрачную шкатулку» пришёл к нему не просто так: это дорогой друг Плюст из Глюма подвиг его на такое, рассказав ему на одном из прошлых симпозиумов в Цанце о своих естествоиспытательских успехах.

Сидя в карете рядом с двумя активными жертвами естественнонаучного поиска, наблюдая бегущих впереди пассивных жертв — собак и лошадей, лишённых масти, слуг, от коих сохранились лишь костные каркасы, Чичеро погружался в обманчивое ощущение нереальности происходящего.

— Поистине, чудеса науки меняют облик мира, — чтобы вновь обрести устойчивость в бытии, вслух сыронизировал он над опытами двоих незадачливых великанов. Эти слова, брошенные чуть свысока, произнёс мёртвый человек, приводимый в движение двумя живыми карликами.

Глава 13. Как хороши, как свежи были розги

Мёртвый человек, приводимый сейчас в движение двумя живыми карликами, отправился в земли великанов с заданием от карличьего вождя, рассчитанным на благо карликов Отшибины, но при том должен был выполнить и некую скрытую волю Владыки Смерти. Скрытую пока и от него самого.

Полно, Чичеро, что ты ищешь в замке этого полоумного великана, созданном тебе на погибель? В этом замке никто ничего не находит, и никому ничего не найти, включая великана-хозяина. Это замок потерь. Уже на подъезде стало ясно, что здесь потеряется всё. Щелчки по носу, которые доводилось терпеть в дороге, чтобы не провалить всего дела, были призваны тебя пробудить, но нет, ты на свою голову доехал до замка Глюм и привёл сюда своего некогда боевого коня, а сейчас — прикинувшегося им разведчика Зунга…

Здесь, в Глюме ноздреватый великан слишком уж откровенно принялся хохотать в лицо Чичеро, а ещё — в лицо его коню. В морду простым коням, которых не подозревают ни в чём человеческом, так хохотать никто бы не стал. Дальше — ожидание. И скрытое наблюдение за посланником и отдельно — за конём.

Притаился Зунг, притаился Лимн, притаился Дулдокравн: тут уж наружу никак не высунуться. Очень уж они подозрительны в атмосфере этого замка. Глюм — это замок-тюрьма, совмещённая с научно-исследовательской камерой пыток. Интересно, кто кого первым выдаст под пытками?

В Глюме время разбилось на осколки, а с ним — и повествование о славном пути несгибаемого Чичеро. Сам Чичеро лишь с усилием, опираясь на логику, а не на память, мог восстановить последовательность происшедших здесь событий. О каковой последовательности он, однако, твёрдо знал, что она неверна, ибо в Глюме — всё нелогично.

Логика говорила: был момент, когда Чичеро общался с Плюстом и Омом, сидя в устремлённом к Глюму экипаже, и Плюст рассказывал, немилосердно привирая в целях хвастовства, как сильно его поели черви. Память же говорила, что черви сами присутствовали в момент разговора: они уставились на Чичеро тупыми сколексами с крючьями и присосками — орудиями шантажа — и постоянно подтягивали его к туннельным путям, прогрызенным в мёртвой и набальзамированной великанской плоти.

Путей было много, и черви предлагали Чичеро выбор; Чичеро отказывался выбирать, черви настаивали, Чичеро делал выбор, черви смеялись его выбору; тут Чичеро понимал комизм своего положения и смеялся вместе с червями: ну какой может быть выбор, если все пути параллельны? И сам разговор этот происходил не по дороге. Неправда, Чичеро давно уже увяз в замке Глюм, когда происходил этот разговор, а дорога в сей тягостный момент была лишь светлым воспоминанием.

* * *

Сам подъезд к замку Глюм удалось запомнить сносно. Экипаж подъехал к глубочайшему рву, на дне клубился туман, в котором шевелились неясные тени. Наверное, в такой же туманной бездне у начала времён обитал ужасный дракон Драеладр, впоследствии убитый героем Ашогеорном.

При взгляде на этот замок ни у кого бы не возникла идея сравнить его с большим домом, скорее уж — с городом. Это был именно замок, но из самых больших и значительных. И он воплощал идею неприступности.

Навстречу экипажу был опущен мост. Пока мост опускался, у Чичеро был шанс сбежать. Вскочил бы верхом на коня-Зунга, обошёл бы всадников-скелетов на освежёванных лошадях. Только и потерь, что честь посланника Смерти. Только и горя, что хозяева Мнила и Глюма над его трусостью посмеялись.

Не вскочил, не сбежал. Смотрел вперёд, на грозные башни Глюма, которые по вступлении процессии на мост стали надвигаться.

Одна из башен — самая низкая и широкая, с плоской вершиной, подобная бочке — была покрыта пятнами, оставленными какими-то едкими веществами. Именно здесь великан Плюст, надо полагать, разместил своих бальзамировщиков. Другая башня, крайняя справа, устремлялась ввысь и завершалась неким стилизованным подобием драконьего черепа. Здесь, видать, обитали некроманты. Третья башня-донжон, самая высокая, гордо вознесённая над центральными сооружениями замка, приковала к себе взор Чичеро настолько, что остальных башен посланник не досчитал. На флюгере этой башни посверкивали синие молнии; то и дело какая-то из них срывалась с флюгера и устремлялась в небо.

Только тут Чичеро заметил, что небо над замком Глюм — чистое, светлое. Все осенние тучи остались сзади. Если какая-то из туч всё же устремлялась к замку, именно в неё била молния с башни — и рассеивала её в одночасье. Таких замечательных башенок не было даже в пещерных городах, чьи наземные части поражали скорее заурядностью, чем своеобразием.

В чистом небе над замком Глюм не было места и воздушным замкам. Немного погодя (неделю, месяц?) Чичеро был свидетелем, как один из них всё же нарушил образовавшуюся мёртвую зону над Глюмом. И что же: с флюгера башни ударила синяя молния и замок-нарушитель был сбит.

Когда экипаж великана Плюста въехал во двор замка, за ним подняли мост и опустили решётку. Как только то и другое случилось, в поведении хозяина замка произошла какая-то перемена. Не в отношении Ома из Мнила: с ним Плюст из Глюма держал себя точно так же. А вот в отношении Чичеро он стал проявляться несколько иначе: исходные грубовато-весёлые интонации сменились властными. Непрост этот дырчатый великан, ничуть не проще самого посланника. Похоже на то, что заманить Чичеро в свой замок для него было очень важно. А я и так собирался его посетить, недоумевал Чичеро.

* * *

Замок Плюста изначально, по всему видать, строился как обыкновенный человеческий замок, а под великанский его перестроили уже погодя, когда властитель Глюма поменялся. Три нижних замковых яруса не отличались высотой. Плюст вряд ли смог бы по ним протиснуться иначе как на четвереньках. Потолки же двух верхних ярусов позволяли ему перемещаться с гордо поднятой головой.

На самом верхнем ярусе ноздреватый великан и обитал, не пуская туда никого, кроме личной охраны и нескольких слуг, занимавшихся уборкой. Второй ярус сверху, который Плюст посещал в моменты трапез, а также странных своих развлечений, оставался единственным местом, где гости замка могли бы его встретить и к нему обратиться.

Но на трапезах, совместных с гостями, он сам выбирал, кому из гостей будет дозволено усесться за его особый высоченный стол, и на обращения прочих гостей, пытающихся порой докричаться к нему снизу, не реагировал. Тот образ хамоватого великана, который он выдерживал даже на симпозиумах у Цилиндрона, позволял Плюсту вести себя весьма свободно.

В нижние этажи замка великан не спускался, но нельзя сказать, что он там не присутствовал. По этим ярусам бродило множество людей среднего человеческого роста (чаще мёртвых, но иногда и живых), единственной задачей которых, казалось, было обеспечивать присутствие Плюста во всём замке.

Патрули стражников, делающие обходы замка со сложной меняющейся периодичностью, слуги с вечно любопытными глазами, некоторые гости, которые, как оказывалось, были вовсе не гости, а переодетые слуги — все они составляли единую систему надзора и не давали Чичеро оснований для беспечности. Они, впрочем, давали посланнику основание притворяться беспечным. И Чичеро вёл себя с той посильной непринуждённостью, которая, разумеется, мало, кого обманывала, но — принималась как должное. Знал бы Чичеро, как долго ему предстоит притворяться!

* * *

В замке Глюм, как вскоре по прибытии узнал Чичеро, постоянно пребывало довольно много гостей. Неделя на неделю не приходилась, иногда гостей набиралось до пятидесяти, иногда оставалось малое число, примерно соответствующее числу погибших от вечных червей в рассказе Плюста.

Отношение к гостям у гостеприимного великана варьировало. Наезжали гости, которые его совсем не интересовали; с ними он интенсивно общался в течение короткого времени, затем они быстро уезжали. Попадались и такие гости, к которым он испытывал явный интерес. С ними он, бывало, за день не перекидывался и словом, но из замка — не выпускал. Когда они пытались попрощаться с Плюстом, тот ссылался на важные дела и просил его обождать (ведь им же необходимо переговорить, не так ли?). Стража без санкции хозяина таких гостей тоже не выпускала:

— Поговорите с господином Плюстом, только он лично может выдать пропуск за пределы замка.

Они долго, порой годами ждали своей очереди поговорить с Плюстом, а иногда встречали в замке Глюм свою смерть. Уйти отсюда просто так, без согласования, ни у кого бы не получилось. Слишком глубокий ров окаймлял замок, слишком ядовитые испарения поднимались с его дна. Даже если бы какой-то из гостей владел искусством левитации и вздумал совершить побег, его полёт остановила бы башня, метавшая молнии.

А ещё за такими недобровольными гостями следили, казалось, все прочие обитатели замка: не только стражники и слуги, но конюхи, псари, повара, горделивые пыточных дел мастера, «ложные гости», а также некоторые из настоящих гостей, желавшие заслужить благодарность свыше.

Надо ли говорить, что Чичеро оказался среди категории постоянных, хронических гостей замка, на которых хозяин внимания не обращал, но обращали его подручные. Вот доброго Ома из Мнила из замка дорогого друга выпустили (если не выдворили) едва ли не на следующий же день.

Посланник о том узнал совершенно случайно и не успел потолковать с беспомощным великаном, которому Плюст, помнится, обещал помочь в допросе обокравшей его карлицы. Уж верно, допрос этот теперь состоится не в интересах бедняги Ома.

* * *

Основным занятием наглого великана Плюста и множества его гостей были самые разнообразные развлечения. Науки, к коим хозяин прибегал на доступном ему дилетантском уровне, тоже были средством развлечения. Многие бальзамировщики и некроманты, которые служили помощниками и экспертами при реализации научных планов неугомонного Плюста, в своё время перешли в свой придворный статус из категории гостей.

И теперь некоторые гости прибывали в замок ради заработка. Но если они пытались развлекать великана и других гостей на классический манер — то успеха не имели. Так, циркачи Кло и Амур — наследники мастеров древнего цанцкого искусства метания стилетов — вызвали у обитателей замка только зевоту. С какой точностью ножи не метай, мертвецу они не повредят — откуда же взяться азарту?

Зато потехи самого Плюста вызывали у публики неизменный горячий интерес.

Своеобразные развлечения устраивал великан. Каждый вечер он выходил на балкон, нависающий над прямоугольным внутренним двором замка, глубоким и на нижних ярусах совершенно глухим, напоминающим бассейн со спущенной водой. По двору слонялось 70–80 обездоленных теней, которые тут же отмечали его появление и в алчной надежде поднимали к небу свои вытянувшиеся клювы.

На серебряном подносе слуги выносили великану плоды граната особого сорта, растущего только в пещерных городах, — специфическую пищу мёртвых. Она лишена вкуса и запаха, но он всё равно подносил её к своим огромным ноздрям, в которые мог бы без затруднения втянуть всё содержимое подноса. В этот момент тени начинали волноваться, плясать и подскакивать от нетерпения.

Закатное солнце посылало на балкон к великану последние лучи и он щелчком пальцев возжигал факелы. Те озаряли погрузившийся было во тьму двор, дабы ему самому и случающимся в замке гостям удобно было лицезреть предстоящее зрелище.

— Души-души, га-га-га! — ухмылялся он во весь рот — и крошил теням, томящимся в глухом дворике зёрнышки граната. Тени набрасывались на угощение, начинали его клевать, отталкивая друг друга, между ними завязывались потасовки, кто-то кого-то рвал.

Когда зёрнышки гранатов, выписываемых из Цанца ежемесячно в строго ограниченных количествах, подходили к концу, ноздреватый великан оборачивался к своим гостям и говорил:

— Вот сейчас будет потеха!

И потеха действительно следовала. Голодные тени сплетались в алчный клубок, клевали, а затем грызли друг друга, в воздух взлетали их прозрачно-серые ошмётки. Поднятый ими вой отражался эхом в каменных стенах замка. Дребезжали витражи со сценами Адских наслаждений, раскачивались люстры в зале за спиной зрителей, на пиршественных столах лопались тарелки, гасли свечи в высоких канделябрах.

Ноздреватый великан в какой-то момент насыщался зрелищем и переходил к какому-то иному виду насыщения: он зажмуривался, вцеплялся в перила балкона, на его круглых щеках появлялся румянец, алые губы причмокивали. Гости в такие моменты испытывали головокружения и тошноту: похоже, вместе с тенями великан высасывал и их.

* * *

О дальнейшей судьбе своего коня, с которым его разлучили в первый же день, Чичеро узнал немного. Коня отвели на конюшни, посещать которые постоянным гостям Глюма было воспрещено. Вот гости-однодневки на конюшни допускались, и некоторые из них, как будто, видели там необычного для этого замка коня вороной масти, всё ещё не освежёванного.

Судьбой же карлицы Бокси стала пыточная камера. Её немного пожгли калёным железом: не то чтобы она упорно молчала до сего момента, но очень уж хотелось великану увидеть свои пыточные решётки в действии. Ну, а насмерть её засекли уже розгами. Её секли и приговаривали что-то вроде такого: «Не бери чужого!». На спине у неё появлялись всё новые красные полосы, пересекающиеся с розовыми полосами ожогов, создавая немудрёный узор. Чичеро уж и не припоминал, откуда у него такая красочная картинка происходящего с Бокси; во всяком случае, собственными глазами он её не наблюдал.

Тактикой пребывания Чичеро в замке Глюм стала осторожная безмятежность. Он не протестовал ни против чего, подозревая, что наглый великан его провоцирует. Он не искал встречи с хозяином Глюма. Он с благодарностью принял отведенную ему комнату, хотя дверь в неё изнутри не запиралась. Он исправно посещал ежедневные замковые зрелища, делая вид, что его они возбуждают (тут надо признаться, что к концу первого месяца пребывания в замке зрелище рвущих друг друга на части голодных теней действительно стало его возбуждать).

Можно было бы предположить, что Чичеро, с готовностью окунувшийся в предложенный ему замком отдых, позабыл о заданиях, полученных от магистра Гру. Пусть этот мерзопакостный Плюст так и подумает!

На самом деле Чичеро не забыл о своих миссиях: ни о той, что была получена им самим в Нижней Отшибине, ни о полученной Лимном, Зунгом и Дулдокравном в Серогорье у своего примитивного вождя. Не забыл он и о том, что прибыл в замок не просто так, а собирать тени. Чуть более семидесяти теней из Мнила он уже разместил в киоромерхенной суэните, данной ему Гру. Правда, теней из Клёца так и не удалось извлечь из рунной палки, отобранной у покойной Бокси, — из палки сломанной, но окончательно не понятой.

Время своего вынужденного прозябания в Глюме посланник потратил на подготовку к диалогу с его хозяином. Многое можно похвалить в Глюме, но лучше всего хвалить воплощения оригинальной инициативы хозяина. «Театр теней», например. Мол, так меня проняло ваше ежедневное представление, что хочу и в своём родовом замке Кройдон устроить «Театр теней» наподобие вашего. Не одолжите ли мне парочку десятков теней, чтобы приступить к этому развлечению немедленно?

А потом Плюст из Глюма нанёс по Чичеро точно рассчитанный удар. Куда-то пропала его «призрачная шкатулка» с тенями из Мнила. И если бы только она: пропала и та шкатулка, которая содержала тень самого Чичеро! Великан, верно, ожидал, что Чичеро сразу засуетится, наделает ошибок. Но не таков посланник Смерти. Он сделал вид, что не заметил похищения. И если следил за ним похитивший суэниты провокатор, то лишь потратил время впустую.

Чичеро не знал, действительно ли он добился усыпления внимания соглядатаев своей неизменной покорностью обстоятельствам. Хотелось думать, что это так. Его игра — в поддавки, его цель — наскучить противнику однообразием своей сдачи, и только дойдя до дна, он получит возможность сыграть в нечто иное. Для этой игры в иное он пока накапливает знание и формулирует задачи. Знание касается планировки замка, расположения важнейших его помещений.

Замок Глюм в плане представляет собой неровный четырёхугольник, окаймлённый рвом. В нём — по крайней мере два двора, один из которых совершенно глухой (именно в нём великан устраивает свои представления с кормлением теней), второй же, больший, выходит к тройным решётчатым воротам и подъездному мосту. Механизмы спуска моста и подъёма решёток находятся в несообщающихся между собой глухих помещениях (и, разумеется, хорошо охраняемых). Это значит, тот, кто надеется проскочить на мост, должен пожертвовать, по крайней мере, двумя сообщниками. Призадумаешься, если тебя всего трое…

Три средних яруса замка Глюм свободны для гостей, закрыт же — нижний ярус (где располагались служебные помещения, кладовые, кухня, конюшня, псарня, и откуда открывался путь к таинственным подвалам), а также верхний (там располагался сам великан, и оттуда можно было подняться в башни).

Где располагалась замковая тюрьма (и так расхваленная Плюстом камера пыток), осталось неясно. Возможно, как и решил бы всякий, — в глубоких подвалах, возможно — в особой (тюремной) башне, той самой, в которой решётки на окнах особенно мощны. Всего-то в Глюме пять башен, каждая из которых закрыта для посещения гостями, но решётки присутствовали лишь на этой, да ещё на центральной, основное назначение которой — оборонять замок с воздуха.

К счастью, самый вопрос о местонахождении тюрьмы в замке ещё не стал для Чичеро актуальным; тюрьмою посланника служил сам замок.

Впрочем, Чичеро мог похвастаться знанием и о том, как быстрее всего узнать местоположение тюрьмы: недвусмысленно и гневно объявить о своей готовности к отъезду (несмотря на передаваемые штатом слуг вежливые отказы выпустить). Гости, которые вели себя так, быстро изолировались от остальных, а дальше уж они, наверное, могли что-либо заключить о своём местоположении: коли, добравшись до окошка, видишь что-либо далеко внизу, то ты, определённо в башне, а если окошка нет, то это скорее напоминает подвал.

Задачи, сформулированные Чичеро, вытекали из его положения. Во-первых, ему надлежало вернуть себе две похищенные суэниты (без решения этой задачи все прочие теряли смысл). Во-вторых, найти Зунга. В-третьих, узнать, зачем он понадобился великану Плюсту — и настолько, что, задерживая его, тот рискует всерьёз поссориться с самим Владыкой Смерти. В-четвёртых, ему предстояло покинуть навязчиво гостеприимный Глюм. В-пятых, уйти от неизбежной погони.

А ещё у Чичеро имелось важное преимущество. Проклятие, беда, но она же — и ресурс. Чичеро состоял сейчас из двух карликов, а его тюремщик об этом ещё не знал. Чичеро в любой момент мог раздвоиться, а затем собраться. Подобрать бы лишь правильный момент, когда уместно раздваиваться, а когда — собираться. А то ведь всякий ресурс может оказаться одноразовым.

* * *

Уже давно посланник Смерти остановился в развитии своих доведенных до абстрактного совершенства планов, когда случилось событие, удивившее его.

Шло как раз любимое властелином Глюма представление с кормлением теней, и Чичеро расположился на облюбованном за долгое пребывание в замке наблюдательном пункте. Находилось это место в проёме дальнего окна неширокой внутренней стены, разделяющей два замковых двора — совершенно глухой (где совершалось представление) и выходящий к решетчатым въездным воротам. Отсюда можно было наблюдать за тенями, но почти не ощущать тошнотворное последействие спектаклей.

Чтобы разглядеть творящееся на дне освещённого факелами прямоугольного колодца, Чичеро приходилось стоять в этом проёме. Отворачиваясь же от зрелища, он через ряд более широких и низко расположенных окон противоположной стены коридора мог видеть въездные ворота в замок и часть примыкающего к ним двора. Так вот, в этом втором дворе острым взором единственного глаза Дулдокравна посланник заметил карлицу Бокси, совершенно живую и будто бы довольную собой.

Ого, подумалось ему, похоже, применение к нашей знакомице знаменитой в Глюме пыточной жаровни нисколько ей не повредило, а от розог она даже расцвела!

От кого же ему случилось получить столь достоверно выглядевшую информацию о безвременной её кончине? Этого последнего Чичеро так и не вспомнил. Ясно, что неизвестный информатор был подослан. Ну конечно же, великан Плюст мог подыскать Бокси из Шенка с её незаурядными способностями гораздо лучшее применение, чем просто насладиться её мучениями.

Кто-то, мимолётно втёршийся в доверие к Чичеро, пустил его мысль по ложному следу. Теперь перед ним на миг приоткрылось потайное закулисье того хитрого замысла, который нынче заточил его в замке Глюм. Или этот взгляд в закулисье — тоже часть спектакля, и возможность лицезрения хорошо узнаваемой фигуры карлицы ему подсунули умышленно, чтобы он раскрылся? Не нарочно ли она появилась в просматриваемой отсюда части двора?

Скосив взгляд в дальний и ближний конец коридора, Чичеро убедился, что он здесь один: соглядатаям поместиться некуда. Разумеется, его могли пасти со стороны глухого двора, в котором давалось представление, да хоть бы и с самого великанского балкона, но оттуда посланник виден не весь, да и то лишь в моменты, когда специально высовывается.

На всякий случай он тут же высунулся, якобы чтобы в подробностях разглядеть возню теней, — и заметил единственный прямо устремлённый на него усталый взгляд (смотрел стражник из окна, расположенного справа от великанского балкона).

Тот, кто следил за ним, расположился не столь удачно, чтобы заметить, что внимание Чичеро привлекло происходящее на соседнем дворе. Чичеро вновь взглянул на Бокси. Та была видна уже не столь отчётливо: она теперь оживлённо болтала с кем-то из дюжины официальных палачей Глюма. Мощная фигура палача основательно закрывала карлицу.

И тогда — впервые за весь период пребывания в замке Глюм — Чичеро решился выпустить Лимна. Маленький разведчик незаметно выбрался из-под плаща и, пригибаясь, метнулся выяснять, что это так вдохновило Бокси в разговоре с предполагаемым её мучителем. Малозаметный карлик имел хорошие шансы не попасться, ибо ориентировался в тёмных коридорах, сторонился факелов, да и никем не ожидался.

А Чичеро вернулся к лицезрению великанской потехи. Он досмотрел кормление теней как послушный и в меру заинтересованный зритель — к вящему удовольствию наблюдающего за ним стражника.

Глава 14. Высеченное море

Лимн хотел проследить за Бокси, чтобы знать, где её можно найти в будущем, если понадобится допросить. Но, вынужденный огибать охраняемые и просто людные участки замка, он опоздал. Карлица только что болтала с палачом у лестницы, ведущей на стену, и — словно испарилась.

Если ей и правда дано испаряться, то Лимну ничего не светит в попытке её выследить. Но разведчик решил предполагать, что Бокси из Шенка этой способностью не владеет: так у него появлялись хоть какие-то шансы её нагнать. Подниматься на хорошо охраняемую внешнюю стену Лимн не стал (как бы его не застукали у механизма, поднимающего решётки: доказывай потом, что побег Чичеро на сегодня не назначался!). Но карлица могла войти и в дверь, ведущую внутрь стены.

Дверь принадлежала к первому ярусу замка, на который гости не допускались, и куда она может вести, Лимну трудно было и предположить. Решившись, он легко спрыгнул со второго яруса во двор замка, стараясь держаться густой тени, отбрасываемой лестницей.

Юркнув в эту самую дверь за широкой спиной палача, разведчик оказался в кладовой, где лежал всякий ремесленный инвентарь, имеющий отношение к столярному и кузнечному делу. Никакой Бокси здесь не было, да и двери, ведущей куда-то далее — тоже.

Надо бы возвращаться. Но вот незадача: палач куда-то ушёл, а вместо него явился молодой вертлявый стражник с живой тревогой во взоре. Мимо такого не проберёшься, если не успокоить его чем-нибудь увесистым. Но даже если успокоишь — очнётся и поднимет тревогу. А коли не очнётся — другие поднимут. В Глюме убивать стражников как-то не принято. Здесь убивают кого угодно из гостей, но никак не их сторожей.

Прошёл добрый час, а Лимн всё не решался выйти из кладовой. И понимал при этом, что время работает не на него: дверь сюда не была заперта, значит, кладовой недавно пользовались — что-то вносили или выносили — и ещё собирались вернуться. Надо же было так неумно здесь застрять!

Досадуя на задержку в проведении разведки, Лимн постоял, не теряя из виду стражника в проёме приоткрытой двери, затем уселся на доску в углу кладовой, прикрывающую аккуратно сложенную и перетянутую кожаным шнуром груду металлического лома. Поскольку при этом что-то под ним сдвинулось, то карлик, опасаясь выдать себя громким шумом, вскочил и воззрился на своё импровизированное сидение.

И что же он узрел в груде упорядоченного металлического хлама? Громоздкую детскую сабельку Фема — старшего братца дурачка-великана Ома из Мнила. Не далее как месяц назад эта игрушечная сабелька ещё находилась в занятом старой Бокси из Шенка доме старосты деревни Клёц.

* * *

Ну вот и закончился спектакль с кормлением теней. Довольный великан Плюст покинул свой балкон, разошлись и другие зрители. Остался лишь Чичеро, да стражник, приставленный за ним наблюдать. Лимн всё не возвращался. Неужто попался?

Когда тени внизу двора окончательно затихли, Чичеро понял: дальнейшее его пребывание на наблюдательном посту становится подозрительным. Тогда он встряхнулся, словно пробудился от сна, и двинулся по коридору к отведенной ему комнате. Если Лимн не попался, а просто где-то застрял, пережидая опасный момент, то догадается, где его искать.

Стражник, которому сегодня поручили Чичеро, шёл сзади на приличном расстоянии и откровенно зевал. Он был не из самых надоедливых шпионов, которых в замке тоже хватало. Убедившись, что Чичеро привычно свернул в тот тупик на третьем ярусе замка, где находилась отведенная ему комната, соглядатай беспечно прошествовал дальше.

Посланник подавил желание броситься на поиски Лимна (его вмешательство юркому карлику скорее навредит, чем поможет) и прошёл к своей двери. У двери его ждали.

* * *

Итак, утешил себя Лимн, если он теперь и попадётся на выходе из той западни, которую сам себе устроил, то сможет хоть чем-то себя утешить. Некая тайна великана Плюста приоткрылась. Ясно, что если в замок Глюм попала даже игрушечная сабелька — вещь никчемная и ныне предназначенная в переплавку — то и все более ценные вещи из Мнила находятся тоже здесь.

Понятно, для кого их стерегла в Клёце наглая карлица. А ещё разгадана причина решительного запирательства Бокси в ответ на дознавательские попытки Чичеро. И вот почему великан Плюст перевёз её из Мнила в собственный замок, но так и не применил к ней полагающихся пыток, а выпустил из тюремного каземата. Бокси из Шенка была его сообщницей с самого начала: вот в чём разгадка.

Лимн так воспрял духом, как, помнится, добряк Ом, когда завидел свой барабан, привезенный Зунгом после второго посещения Клёца. Но Ом просто глупо радовался, карлик же гордился своим цепким умом. Его сидение в кладовой теперь не казалось досадной ошибкой в самом начале славных дел. Нет! Эту дверь он запомнит, чтобы в будущем сюда не зайти, но запомнит и те нити событий, которые здесь прояснились.

И, кстати говоря, если уж в первом попавшемся никчемном помещении замка Глюм ему так повезло с находкой, то этому причиной одно из двух: либо он, Лимн, исключительно везуч (на это радостно надеяться!), либо замок Глюм просто доверху напичкан вещами, ведущими знатока к хитроумным разгадкам, новым загадкам и разгадкам новых загадок (а вот это — куда более вероятно!).

После месячного уныния в составе Чичеро — тот ведь затаился, не желая обнаружить перед слугами хозяина замка свою сложную природу — Лимн впервые почувствовал себя победителем. Подъём, пережитый им, был столь велик, что повлиял и на внешнюю ситуацию. Вертлявый стражник, который так смущал стремящегося к чистой работе карлика, неожиданно покинул свой пост, а вернулся лишь после того, как Лимна и след простыл.

Поскольку узнано было для начала достаточно, а возможности вновь напасть на след Бокси из Шенка у Лимна не предвиделось, он решил вернуться к Чичеро. Благо, забава великана с кормлением теней в самом разгаре, и мало кто, слоняясь по полутёмному замку, приметит ловкую карличью фигурку.

* * *

Кто же поджидал Чичеро перед дверью отведенной ему людьми Плюста комнаты? Сразу было ясно, что не Лимн: фигура была полноразмерная, не карличья. Сперва посланник решил, что видит перед собой застигнутого врасплох вора. Помнится, именно возвращаясь с вечернего представления великана, Чичеро недосчитался двух «призрачных шкатулок», оставленных в запертом помещении.

Но для вора у ожидающей его тени была чересчур уверенная поза. Да и время, удобное для воровства, слишком давно просрочено. Тут Чичеро предположил, что его пришли убивать, но удобный момент для нападения визитёр спокойно пропустил.

Значит, решил посланник, его хотят либо куда-то препроводить, либо же — передать какое-то безотлагательное распоряжение Плюста. И он ошибся.

Ждал его не кто иной, как Бларп Эйуой, богатый купец из Карамца — один из последних гостей замка Глюм. Бларп, должно быть, ещё не освоился в замке, не понял его неписанных правил и не осознал, что разговоры между гостями здесь не поощряются.

— Рад видеть в добром посмертии славного посланника Чичеро, — произнёс Эйуой церемонное приветствие в карамцком стиле. — Могу ли я быть принят в вашем обиталище?

— Извольте! — просто сказал Чичеро.

Купец прошествовал к нему.

Поскольку дверь изнутри не запиралась, Чичеро, войдя следом, не стал её прикрывать. Предложил купцу сесть, после чего устроился и сам — с таким расчётом, чтобы держать в поле зрения и гостя и дверь.

— Я пришёл к многомудрому посланнику Чичеро, сокрушителю Живого Императора, будь проклято его имя, вот по какому вопросу, — произнёс Бларп Эйуой. — Из сегодняшней беседы за обеденным столом мне ведомо, что многоучёный посланник знает поучительную легенду, освещающую славное прошлое замка Глюм. Поскольку высокочтимый великан Плюст, осиянный перстом Смертной Тьмы, по причине своей великой занятости, — тут Бларп вздохнул, — не смог меня сегодня принять…

Чичеро усмехнулся: интересно, что Эйуой скажет через неделю? Признается ли, что великая занятость чтимого им Плюста помешала этому самому Плюсту даже кивком головы отвечать на витиеватые карамцкие приветствия?

— Если почтенный Бларп Эйуой интересуется историями о том месте, где расположен замок Глюм, я с радостью смогу удовлетворить его любопытство, — в тон торговцу ответствовал Чичеро. — Но истории это долгие, к тому же мне их надо сперва хорошо припомнить. Надеюсь, что завтра за обедом мне удастся поведать всё, что в моих скромных силах.

На том разговор завершился. Карамцкий купец чуть помедлил, выдавая своё разочарование, а также наличие некоторой скрытой цели своего вопроса, но сердечно распрощался с посланником и тронулся прочь. Чичеро задержал вздох облегчения до полного его ухода. Гость ему был не весьма интересен, а спровадить его стоило как можно раньше, чтобы не осложнять возвращение Лимна.

Ситуация требовала от посланника говорить быстро и коротко, а привычная для Карамца церемонность предполагала обратное. Решись Чичеро рассказать хоть одну из известных ему историй — и разговор затянулся бы до утра, ведь старинная этика жителей Карамца предписывала на всякую рассказанную историю тут же отвечать собственной — ещё более длинной, сложной и диковинной.

Спровадив посетителя, посланник Чичеро всю ночь прождал возвращения Лимна и, не дождавшись, под утро забылся тяжёлым сном, в котором имя великой карлицы Бокси из Шенка торжественно присваивалось глубокому синему морю Ксеркса в районе Саламина и Адовадаи.

* * *

Неслышно вскарабкавшись по затенённой стороне лестницы на тот ярус замка, с которого Чичеро всё ещё глядел на потасовку теней в ходе их кормления, Лимн двинулся по коридору. Он стремился поскорее юркнуть под спасительный плащ посланника и рассказать о своём открытии, совершённом в замковой кладовой. И спасительный плащ был уже близок, когда…

— Лошадь сдохла! — раздался со двора чей-то встревоженный голос. — Эй, поглядите!..

Продолжение потонуло во взрывах смеха гостей Плюста, наблюдающих за кормлением теней.

Пытаясь лучше расслышать сказанное и рассмотреть говорившего, Лимн высунулся из окна — и его чуть не обнаружили стражники, спускающиеся на зов с верхнего яруса.

— Как, мёртвая — и сдохла? — послышались голоса слуг и стражников у конюшни.

— Сам не возьму в толк. Оказывается, и так бывает. То ли её недобальзамировали…

— Да нет же! Смотрите, какая дырища в спине!

— Да и на животе тоже. Кто-то поиздевался над скотиной.

Сразу стало ясно, что речь идёт о коне посланника Чичеро. А ещё через некоторое время тушку несчастного животного вынесли из конюшни во двор двое не освежёванных хозяином конюхов. Те удивлялись её лёгкости (ну ещё бы, ведь её запросто взваливали на плечи не столь рослые представители Великого народа Отшибины!).

Итак, конь Чичеро попался. Но где же Зунг? По всему видать, его тела стражники и слуги при осмотре павшего коня не обнаружили. Значит, он жив и успел куда-то скрыться. Или же, наоборот, успел попасться, и, не имея возможности вернуться к коню, чтобы дальше его оживлять, кричит сейчас от выламывающей кости боли где-нибудь в пыточной камере.

Как не повезло Зунгу, и как повезло мне, удовлетворённо подумал Лимн, не спеша покидать свой наблюдательный пост в тридцати шагах от увлёкшегося страданиями теней Чичеро.

А лучше бы поспешил. Сверху-то как раз снова стали спускаться, тяжело лязгая латами, а тут ещё и по самому коридору ленивой походкой шествовал патрульный отряд. Лимн заметался, понимая, что его положение невыгодно: в голом проёме окна его обнаружит каждый.

Оставалось юркнуть к лестнице и быстро начать спускаться, опередив латника, идущего сверху, на целый пролёт, после чего попытаться раствориться в темноте коридоров нижележащего яруса. Но и в этом нижележащем ярусе, лишённом окон во двор, чуткий слух перепуганного карлика уловил звуки движения, а зрение — отблеск приближающегося факела. Куда теперь? Не во двор же выскакивать — там как раз собралась группка человек в семь-восемь. Мёртвого коня они не видели, ротозеи!

Лимн всё-таки забился в угол у лестницы, спрятал лицо и руки внутрь своей свободной мешковатой одёжки, изо всех сил постарался прикинуться маленькой кучкой мусора. И в темноте он, мастер перевоплощения, был бы очень на неё похож — если бы не надвигающийся яркий свет факела. В ожидании этого источника света сердце застучало, словно выбегая по лестнице во двор замка — туда, куда тоже было нельзя показываться.

Тот, кто с тяжёлым металлическим лязгом до сих пор спускался за ним по лестнице, неожиданно замедлил шаги. Вжавшегося в угол Лимна с лестницы не должно бы увидеть, но сердце карлика застучало громче прежнего, дыхание же он непроизвольно задержал и теперь боялся перевести, чтобы не выдать себя шумным вдохом.

— Эй, с факелом! Кто таков? — прозвучал над ухом Лимна громкий начальственный окрик. Голос принадлежал одному из двоих главных помощников коменданта замка.

— Это я, младший надзиратель Бибз! — с подобострастием откликнулся застывший факелоносец из дальнего конца коридора.

— Отчего тебя сюда занесло, младший надзиратель? — подозрительно спросил помощник коменданта. — Где тебе надлежало быть?

— Мне показалось, что я видел какую-то тень возле тюремной башни, — оправдывался Бибз.

— Что за тень?

— Мелкая такая. Будто бы карлик…

— Карлик?

— Будто бы…

— И где же этот карлик?

— Не могу знать! Я пытался за ним угнаться, он вроде бы поднялся сюда…

— Но здесь никого нет! — строго заметил помощник коменданта.

— Так точно, — подтвердил надзиратель, — Когда я сюда дошёл, то понял… — Бибз двинулся было навстречу помощнику коменданта, но тот прикрикнул:

— А ну стоять! Я сам к тебе подойду.

Опасный факел так и не приблизился к углу, в который вжался Лимн, а начальник в латах протопал мимо него, повернувшись уже спиной. Тут бы Лимну и метнуться на спасительную лестницу, но по ней уже топал сверху патрульный отряд. Оживлённое место, нечего сказать.

Подойдя вплотную к суетливо кланяющемуся Бибзу, начальник неожиданно размахнулся и влепил ему по лицу ладонью в латной перчатке.

— А теперь отвечай, дерьмо, что ты делало у этой потайной двери? — прошипел рассерженный латник. — Только россказни о карликах засунь себе…

— Я… я не знал…

— Как же: не знал! — расхохотался помощник коменданта. — Выворачивай карманы, мразь!

Несчастный Бибз подчинился приказу, и в его карманах не нашлось ничего предосудительного. Но заподозривший его начальник умел искать: рванув младшего надзирателя за полу куртки, он вызвал небольшой ливень блестящих и звонких предметов: перстней, монет.

— Крал в потайной кладовой?

— Нет, клянусь Смертью, даже не знал, что она тут есть! — чуть не рыдал в голос надзиратель. — Это всё было мной отобрано у заключённых…

— Собери! — кивнул ему начальник на перстни и монеты. Бибз вставил свой факел в кольцо в стене и на четвереньках полез по полу, подбирая перстни и монеты.

— Сдай! — распорядился помощник коменданта. — О том, где ты взял эти драгоценности, мне расскажет дознаватель.

— Нет! Только не к дознавателю! — воскликнул Бибз. — Возьмите всё себе, я никому не скажу, только не надо к дознавателю!

Помощник коменданта помедлил, затем решительно ссыпал добычу в свой кошель. Шепнул:

— Но если я ещё раз тебя поймаю…

Бибз униженно закивал, заранее соглашаясь с любым тяжким исходом, который повлечёт эта вторичная поимка. Потом собеседники спустились во двор, причём — к великому облегчению для Лимна, не по той лестнице, у которой, тяжело дыша, скрывался он. Помощник коменданта, совершая вечерний обход замка, верно, предпочитал не возвращаться зря по уже пройденным коридорам.

Поскольку тёмный коридор опустел, Лимн поспешил подойти к тому месту, у которого был застигнут невезучий Бибз. Карлик хорошо расслышал беседу своих бдительных врагов. Где-то здесь, судя по сказанному помощником коменданта, должна находиться дверь в потайную кладовую.

К сожалению, Бибз, уходя, забрал свой факел, а в лишённом окон коридоре царила такая тьма, что карлик, при всём своём хорошем зрении, мог действовать лишь на ощупь. Мало того: при своём слишком уж невысоком росте он не мог качественно ощупать верхнюю часть стен; ему приходилось изо всех сил подпрыгивать, чтобы вообще туда достать.

Никакого следа потайной двери не обнаруживалось. Совершив около двадцати тщетных прыжков, Лимн уже подумывал о том, чтобы вернуться к Чичеро (и посетить здешнюю тайную кладовую как-нибудь при свете дня), как вдруг пол под ним разверзся. Должно быть, ему таки удалось нажать на какую-то незаметную пружину, что привело к уходу из-под ног внушительных размеров каменной плиты.

Пролететь пришлось изрядное расстояние, обдирая лицо о шершавую каменную стену. Когда же Лимн достиг дна кладовой и, переводя дыхание, сел в кромешной тьме на груду чего-то хрустящего, это дно устилающего, то очередную неожиданность для него составило явно рукотворное ощущение прикосновения к горлу длинного холодного лезвия.

* * *

Глубокому синему морю Ксеркса в районе Адовадаи, неоднократно битому цепями и не раз публично опозоренному в прошлые эпохи, теперь навсегда присваивалось имя великой подвижницы Бокси из Шенка. Присвоение имени морю происходило посмертно, и все собравшиеся в портовом квартале бывалые моряки с удачливыми рыбаками говорили прочувствованные речи о безвременной и безвозвратной кончине пламенной патриотки, которую упорные вражеские козни не допустили к желанному посмертию. О том же говорила и сама Бокси, стоявшая здесь же, в толпе, с энергично печальной улыбкой. Неподалёку от толпы почитателей Бокси, на середине ближнего пирса, стоял и ноздреватый великан Плюст с пучком розог, вымачиваемых им в кадке с солевым раствором. Плюст посылал Бокси воздушные поцелуи, тут же отпечатывающиеся на её немолодой коже синеющими засосами, из которых лезли наружу вечные черви. Отпечатки червоточащих поцелуев щекотали хихикающую Бокси, от щекотки она, попутно молодея, надувалась до солидных размеров и соблазнительных форм чувственной госпожи Кэнэкты, но что-то мешало ей расти дальше, и она лопалась с характерным хлопком. В процедуре нарицания нового имени морю Ксеркса участвовало аж три некроманта: магистр Гру, ничтожный Флютрю и некромейстер Гны из Цанца, откуда всем было ясно: море не просто будет переименовано в вездесущую Бокси; оно в неё превратится. И карлица, надувающаяся уже и до размеров подлинной великанши, но всё же то и дело опадающая до своих привычных карличьих габаритов, шествовала к пирсам с улыбкой, не предвещавшей морю Ксеркса ничего доброго. А волны и стонали и плакали, и хлестали через бревенчатый пирс с самодовольным гением флагелляции Плюстом: хлест-плюст-плеск! Море обдавало великана брызгами, провоцируя его уже начинать работу заждавшихся розог, но Плюст знал, что ещё не время: море хитрит, оно ещё не превращено. И вот Бокси, подойдя к морю, стекла в него мутной лужицей. И море преобразилось. Поменялся его цвет и звук. Отныне это море будет жёлто-розовым, а волны, накатываясь на берег, будут производить шум, более характерный для толпы, собирающейся на площади. К такому морю плеть уже вполне применима. Три некроманта, оставшиеся среди толпы почитателей в портовом квартале, сдержанно принимали поздравления. Потрясённый Чичеро глядел на море, пытаясь узнать в нём старое доброе море Ксеркса, но из каждой волны ему в лицо хохотала наглая рожа Бокси. «Право первого удара принадлежит вам, посланник!» сказал ему Плюст, протягивая связку розог. Пирсы, усеянные рыбаками, моряками, контрабандистами и пиратами из Адовадаи, разразились бурными рукоплесканиями. Чичеро, надменно взглянув на подателя розог, ответил: «Я отказываюсь принимать участие в порке моря!». Пирсы вновь разразились бурными рукоплесканиями. «Посмотрим, как это у вас получится!» — захохотал ему в лицо Плюст, и пирсы снова отреагировали. Чичеро повернулся, чтобы уйти, но тут из него выскочили три деловитых карлика, подхватили протянутые великаном розги и, для начала, принялись охаживать саму собравшуюся на пирсах толпу. Пирсы разразились рукоплесканиями ещё более бурными и отныне неутихающими. Чичеро тщетно звал Лимна, Зунга и Дулдокравна назад, под сень своего плаща, преследуемый свистом морского ветра и хохотом Плюста. Великана смешило, что Чичеро забыл, что его больше нет. Но и Плюстом, кичливо разворачивающим свою дырчатую кожу в рыболовную сеть, зависающую над старающимися карликами, было предусмотрено не всё. Один карлик — Дулдокравн — у схитрившего Чичеро всё же остался. Он выпустил вместо себя на пирсы озорной призрак покойного Штонга. Пройдоха Штонг, чтобы внешне сойти за Дулдокравна, зажмурил один из своих янтарных глаз, в остальном же они были слаборазличимы. Когда флагелляция на пирсе была завершена, карлики в азарте прыгнули в открытое море, разомкнувшее пред ними свои розовые воды, сеть же продолжала висеть у них над головами. Когда воды выпоротого моря вновь сомкнутся, эта сеть помешает азартным экзекуторам вовремя всплыть на поверхность. Что ж, да будет им пухом старая Бокси! Но у Чичеро ещё оставалась одна неясная надежда. Движимый избегшим участи своих товарищей Дулдокравном из рода Краунов, посланник вышел из толпы и двинулся к утёсу, вздымающемуся над портовым кварталом Адовадаи. Сейчас этот утёс облюбовали — как наблюдательный пункт — три некроманта, и Чичеро пришлось согнать их с него властным движением руки. Гру, Гны и Флютрю, верно, подумали, что утёс сейчас полетит в море, и поспешно сошли с него, Чичеро же, подобрав забытую кем-то кирку, принялся высекать в чёрном камне какие-то пока одному ему ведомые линии. Флютрю, оставшийся за ним проследить, пытался прочитать высекаемые им знаки, но не преуспел в своей попытке. Тогда он позвал своего учителя Гру, но и вдвоём они не преуспели. Чичеро высекал не знаки. Он высекал море — честное море, каким оно было до некромантского ритуала. Это стало ясно уже поздним вечером, когда синее море, высеченное в чёрном камне, снова ожило — пусть для одной лишь истории. Но Гру и Флютрю не разглядели моря, они всматривались в знаки. Разглядели море другие. Приходила к утёсу Бокси из Шенка, надувалась вся, пыталась море заслонить. Кричала: «Море — это я!». Ещё кричала: «Я — это вся Отшибина!». Ещё кричала, указывая на Чичеро: «Это он во всём виноват, он меня высек! Да не одну меня, он высек всю Отшибину в моём лице!». И взбегала Бокси на высокий утёс по соседству, и ломала свои прекрасные руки, и бросала их вниз с утёса. И наломала она тех рук добрую сотню, и ещё у неё осталось. Собиралась у утёса привлечённая её руками толпа, глядела на Чичеро осуждающе: «Он злодей, он Отшибину высек!». Море, высеченное на утёсе, плескалось как живое. Море, высеченное под утёсом старанием карликов, застыло, как мёртвое, и к его волнам усилиями специально нанятых мастеровых прибивалась табличка: «Данная степь принадлежит Отшибине во веки веков». Некромейстер Гны, большой ценитель живописи кисти Цилиндиана, сравнивая изображение на утёсе с оригиналом, сказал: «Знаете, Чичеро, совсем непохоже. Ваше море какое-то живое и слишком жидкое, к нему даже не прибьёшь таблички». В ответ живое море, высеченное на утёсе, так окатило водой Гны, что забрызгало решительно всех. Испуганные мертвецы закричали: «Какой ужас! Здесь живая вода!» — и поспешили сушиться под испепеляющим солнцем новоявленной отшибинской степи. Тут-то к посланнику и подскочило ничтожное Флютрю и, брызгая солёной морской слюной, завопило ему на ухо: «Чичеро, будь проклято ваше имя, да вы, похоже, и есть Живой Император!».

Глава 15. Россыпи скудоумия

Посланник Смерти Дрю из Дрона уже в который раз путешествовал по этому злополучному участку Большой тропы мёртвых, и, уж верно, не впервые запрашивал у смотрителей на дозорных башнях журналы наблюдения за проезжающими, но его внимание впервые выделило эту необычную запись.

Смотритель писал: «В пятом часу пополудни из Отшибины проехал господин посланник Смерти (мёртвый) в чёрном плаще на вороном крылатом коне (также мёртвом). Удалился в сторону Цанца». Вернее всего, эта запись была сделана кем-то другим. Почерк-то принадлежал одному из смотрителей башни, а вот слова слова были не его.

— Кто писал? — ткнул посланник длинным пальцем в запись.

— Мой почерк, — быстро ответил один из проверяемых, который был малость помоложе.

Дрю из Дрона посмотрел на него одним из самых суровых своих взглядов — со сдвинутыими бровями, превращающими его мёртвое лицо в маску волка.

— Ладно, почерк твой, но кто писал? — нарочито медленно произнёс посланник, чтобы угроза, щедро вложенная в его тон, основательно пропекла этих пока ещё живых человечишек.

— Я и писал, — быстро сказал смотритель. — А что? — на лице его читалось лишь простодушное удивление.

— Это написано под диктовку! — строго объяснил Дрю. — Кто диктовал?

— Под диктовку? — переспросил дурачок-смотритель, видимо, предполагая какое-то магическое вмешательство, открывшее посланнику Смерти всю правду (лицо, во всяком случае, это выразило).

— Здесь написано: «господин посланник Смерти (мёртвый)…» и далее «на вороном крылатом коне (также мёртвом)…». Отчего вы так написали?

— Но… господин посланник Смерти был мёртвым, а его конь — также мёртвым, вороным и крылатым, — не понимая всей тонкости наблюдений Дрю, взялся объяснить смотритель постарше. — Я помню этого проезжавшего. Всё точно так и было.

— Но зачем было писать, да ещё брать в скобки, что господин посланник Смерти — мёртвый? Вы где-то видели живых посланников Смерти? — гаркнул на него посланник.

— Пожалуй, того… глупость написали. — согласился смотритель. Теперь он будет свою глупость выставлять как оправдание для всего.

— Ни об одном другом посланнике Смерти вы этой глупости не писали! — змеиным посланничьим шёпотом продолжал Дрю, грохнув об стол увесистый том «Журнала наблюдений за проезжающими». Нет, не вывернуться жалким живым людишкам!

Не раз горделивому Дрю из Дрона случилось возблагодарить отличное образование, полученное им в самом Призе — бывшем центре Западно-Человеческой империи, первой присягнувшей на верность Мёртвому престолу, в городе, сейчас расположенном глубоко за Порогами Смерти. Словно наяву слышал Дрю наставления магистра Алкана (славнейшего некрософа, которому и сам Цилиндиан должен бы подмётки лизать). Наставник Алкан часто замечал, отпечатлевая свои слова золотыми буквами в уме Дрю: «Главный вопрос любого дознавания: Кто говорит?».

* * *

Конечно же, долго отпираться двум живым человечишкам на дозорной башне не пришлось. Правда, неопровержимой логики многоумного Дрю им оказалось мало, и посланник поневоле перешёл от рационального убеждения к прямому давлению, подкреплённому силой. А тут ещё этот молодой недоумок схватил свой лёгонький арбалет и взвёл тетиву: на кого? На посланника Смерти! Ясное дело, великолепный Дрю из Дрона не имел право такого стерпеть. Должен же кто-то защищать честь Ордена, пусть и была она попрана кое-кем из недавних знакомцев.

Теперь-то на эту башню понадобится один новый смотритель — взамен юнца, сброшенного им оттуда вниз. Старший из смотрителей — тот куда сговорчивей отказался. Так и сказал: «Пожалуй, вам надо потолковать со стариком Стрё, вот он-то вам всё и объяснит!». Что ж, пусть объяснит!

Теперь Дрю из Дрона ехал на встречу со старейшим дозорным Стрё. Он хорошо знал, чем ему прижать старика, но на душе его стало неладно. Не могли текущие успехи в профессиональном общении закрыть некоторой зияющей пустоты: Чичеро! А ведь был момент, когда Дрю ему доверял.

Конечно, жаль, очень жаль, что с посланником Чичеро что-то нечисто. Ещё с самого мига встречи, на торжественном симпозиуме Цилиндрона в Зеркальном зале пещерного города Цанц, Дрю чувствовал: этот посланник немного странен.

Тогда Дрю не поверил собственному первому впечатлению. Теперь же он мог с прискорбием заявить: Чичеро — не тот, за кого себя выдаёт. И ведёт этот Чичеро какую-то сложную игру — причём вряд ли эта игра в интересах Владыки Смерти.

До сих пор в пользу Чичеро свидетельствовал главный факт — его битва с Живым Императором, в которой он якобы не посрамил чести своего Ордена. Но точно ли состоялась эта битва? И был ли он вообще найден, этот Живой Император? Сейчас, когда целой сотней посланников Смерти и несколькими отрядами карличьих разведчиков прочёсано всё Серогорье вплоть до лугов Гуцегу, а неопровержимых следов пребывания там Живого Императора так и не нашлось, всё вероятнее становился простой ответ: героическая битва Чичеро с великим преступником прошлого — не более как мистификация. И мистификация не из самых удачных.

И если не было главного — героической битвы, то Чичеро предстаёт не просто запутавшимся товарищем, исподтишка обделывающим какие-то мелкие делишки, но — врагом. Шпионом противника, вырядившимся в личину преданного друга и товарища. Возможно, тогда вполне справедливы даже некогда подслушанные сплетни тупиц-бальзамировщиков (что у этого мертвеца на поверхности лица кожа-де — ну совсем живая!).

Потолковать со старым Стрё посланник Дрю из Дрона рассчитывал прямо на дороге: ни к чему вмешивать его подчинённых с других дозорных башен. В беседе один на один старик будет более сговорчивым, он сможет дать волю своему испугу, не роняя авторитета.

Дрю из Дрона остановил своего крылатого коня в живописном месте, где Большая тропа мёртвых прорезывала небольшую кленовую рощицу. Впереди шёл некоторый подъём дороги; старый Стрё будет хорошо заметен на фоне неба ещё до того, как разглядит поджидающего его посланника Смерти.

Ждать пришлось недолго. Стоило бескрылому коню старика показаться на горизонте, как Дрю воспользовался преимуществом конского полёта и в один прыжок оказался рядом.

Стрё опешил и пробормотал:

— Посланник Чичеро? — впрочем, старец, надо отдать ему должное, уже в ходе произнесения выдавших его слов понял, что обознался.

— Нет, я не Чичеро, я другой посланник! — улыбнулся Дрю. — Но как раз о нём я и хочу с вами поговорить. Очень хорошо, что вы его знаете!

Испуганное лицо Стрё вселяло в посланника высокую уверенность и веселье превосходства.

— Должен признаться, что уважаемого мною посланника Чичеро я своими глазами ни разу видел; я только слышал о нём! — поспешил поправиться Стрё.

— Вот как? От кого же вы о нём слышали?

— От сограждан. Я живу в наземной части города Цанц, ранг же мой не столь высок, чтобы удоститься приглашения Управителя Цилиндрона на праздничный симпозиум, но я наслышан…

— Вот как? Что же вам о нём поведали?

— Что посланник Чичеро чуть не убил Живого Императора, будь проклято его имя!

— Не вспомните, кто именно вам об этом сказал?

— Боюсь, что нет. Хотя, впрочем, мне мог об этом рассказать кто-то из начальства. Вы же знаете, наши дозорные башни находятся в ведении некромантов города Цанц…

— Кто конкретно мог об этом рассказать? — Дрю не стеснялся вести допрос в довольно жёсткой манере, он перебивал собеседника, стоило тому вырулить на удобные для себя темы.

Старый Стрё назвал несколько имён своих начальников-некромантов — вплоть до ближайшего окружения самого некромейстера Гны. Понятное дело, что уж с ним-то простому начальнику дозорного участка запросто беседовать не доводилось.

Стрё хитрил, но куда живому перехитрить мёртвого, да ещё с блестящим западным образованием? У Дрю имелось свидетельство выжившего смотрителя с дозорной башни у заворота на Цанц. И странная запись в журнале наблюдений за проезжающими. И достаточно выдержки, чтобы дать старому Стрё запутаться, прежде чем всё это будет предъявлено.

— А скажите мне, добрый Стрё, отчего ещё только по прибытии посланника Смерти Чичеро в Цанцкое воеводство вы приняли в его судьбе столь деятельное участие? — почти пропел Дрю.

— Какое участие? — понятное дело, спросил Стрё.

— А такое, что вами было внесено изменение в журнал наблюдений за проезжающими. И случилось это за пару-тройку дней до достопамятного симпозиума! — жестко осадил его Дрю.

— Какое изменение? — в страхе спросил Стрё.

— А такое, что в исправленном вами документе специально подчёркнуто, что посланник Смерти Чичеро действительно мёртв. Зачем это было подчёркивать?

Старик попробовал не сознаться. Он едва не плакал. Известно, из-за чего. Он-то, поди, за долгий труд на благо Мёртвого престола надеялся на льготное посмертие! Чего же ещё могут желать в его возрасте эти жалкие живые людишки?

— Итак, вы утверждаете, что не давали указания смотрителям переделывать запись. Отлично, но я вам не верю. И если вы упорствуете во лжи, значит кого-то пытаетесь выгородить. То ли самого себя, что вряд ли, то ли ваше начальство, что уже может быть, то ли — третьих лиц. А за сообщничество с третьими лицами вам, сами понимаете, угрожает смерть, причём с маленькой буквы, то есть — без всякого посмертия. Ибо третьи лица могут быть только пособниками Живого Императора, будь проклято его имя!

Этот удар достиг цели. Пока Стрё успокаивался, посланник быстро задал ему вопрос:

— В связи с вашими знаниями о посланнике Чичеро вы мне уже назвали шесть имён ваших начальников. Как вы думаете, стоит ли мне говорить о вас с каждым из них, или вы как-то сузите их число?

Стрё дёрнулся так, что лошадь под ним споткнулась. Конечно же, он боится — и не только самого Дрю, но и каждого из своих начальников.

— Или (быть может) мне стоит поговорить о вашем поступке с некромейстером Гны, которого вы как раз не назвали? — «размышлял вслух» Дрю.

— Вы же знаете, что некромейстер сам не вдаётся в низменные предметы вроде наших дозорных дел, — упавшим голосом сказал Стрё. Дрю это действительно знал, и не стал цепляться к старику, откуда у того сведения об этом его знании. Стрё уже проявлял готовность сотрудничать. Он выдавливал из себя ценную для Дрю из Дрона информацию:

— Вряд ли стоит посвящать всё моё начальство. Если вы мне не верите, то можете спросить у моего непосредственного начальника — некроманта Плю.

Чтобы повидать некроманта Плю, нехотя названного старым Стрё — в качестве то ли выдаваемого сообщника, то ли надёжного прикрытия, которое его, Стрё, не даст в обиду, посланнику Дрю пришлось вернуться в Цанц.

Дрю из Дрона отправился к Плю не сразу. Первым долгом он решил подёргать за боковые ниточки. Чичеро Кройдонский, как предположил Дрю, останавливался в трактире Блюма Ларколла «Живые и мёртвые» — ведь на момент приезда в Цанц он ещё не мог успеть свести близких знакомств в подземной части города. Зайдя в трактир, Дрю понял, что не просчитался в таком предположении: здесь Чичеро хорошо запомнился.

— А, вы об этом скупом посланнике Смерти! — мигом откликнулся трактирщик на подкреплённый монетой осторожный вопрос Дрю относительно необычных постояльцев трактира.

— О скупом? — удивился Дрю, — Ты уверен?

Скупость среди посланников Смерти, мягко говоря, не распространена.

— Ещё бы! — хохотнул Ларколл. — У этого ободранного посланника много странностей. А уж скуп он настолько, что когда расплачивался, золото прилипало к его пальцам! И за мебель поломанную не заплатил!..

Дрю поблагодарил за сведения и постарался новой щедрой подачкой развеять столь грустные впечатления трактирщика о своём Ордене. Итак, странности Чичеро бросались в глаза многим, хотя сделать вывод, что он не тот, за кого себя выдаёт, простые живые человечишки не решались. Трудно в чём-то заподозрить элитного мертвеца. Хотя бы и в том, что он — вовсе не элитный мертвец.

После трактира Дрю побывал в Мертвецком приказе, что у Пороховой башни. И здесь золото открыло ему все двери и сердца (мёртвые, но не чуждые любви к подачкам). Ему предоставили перечень всех заранее запланированных контактов Чичеро в подземном городе.

Дрю внимательнейшим образом изучил имена лиц, которых этот странный Чичеро посетил в Цанце, но не отыскал в их списке особенной логики. Умбриэль Цилиндрон, ясное дело, был посещён ради придания визиту официального веса. Но зачем надо было специально навещать Жилоно, Киномро и Фопона — советников того же Цилиндрона? А ростовщика Карамуфа и солдафона Отта? А некромейстера Гны? А бальзамировщика Фалька?

И чего от них хотел лже-посланник (а о том, что Чичеро — посланник Смерти не настоящий, говорило всё больше фактов)? Чтобы это понять, Дрю надлежало самому пройтись по всем адресам. Но было ли у него время?

Из всех, к кому лже-Чичеро специально приходил в подземном Цанце, Дрю сподвигся поговорить лишь с некромейстером Гны. Встретил его в помещении Гильдии некромантов.

Честно говоря, и к некромейстеру Дрю попал по чистой случайности. Надеялся застать у него подозреваемого Плю, но — не застал. Плю в этот день работал в секретной части некромантской библиотеки, и Дрю, чтобы как-то употребить время, обратился к некромейстеру.

Тот, как и подозревал Дрю, не сказал решительно ничего, что проливало бы свет на цель визита к нему Чичеро. Они с посланником, выходило, говорили почти исключительно о Семи Божествах, об истории отношений Седьмой и Шестой рас, о Цилиндиане (причём Чичеро по памяти точно цитировал его нетленные тексты).

Беседу с Дрю некромейстер Гны также пытался построить по тому же сценарию. Но не тут-то было: вместо Цилиндиана Дрю цитировал ему «Лекции о Смерти» Алкана из Приза. Парадоксальная идея последнего о том, что мертвец — это живой, увидевший себя в зеркале, ввергла Гны в тихую грусть.

Прежде чем отпустить посланника Смерти, Гны вдруг что-то вспомнил и попросил об одолжении:

— А скажите, Дрю из Дрона, собираетесь ли вы посетить доброго Фалька, предводителя гильдии бальзамировщиков?

— Да, я это планировал, — признался Дрю, — но, думаю, мой визит состоится не в ближайшее время.

— Видите ли, мне кое-что необходимо узнать, но если я спрошу прямо, добрый Фальк воспримет мой интерес как вмешательство в дела его гильдии. Если вы к нему всё же загляните, не могли бы вы выяснить для меня одну специальную вещь?

— Да, если представится возможность.

— Так вот, мне любопытно знать, случается ли его гильдии бальзамировать тела, не предназначенные для посмертия, и если да, то зачем? Надеюсь, вы сумеете задать этот вопрос так, чтобы на меня при этом не сослаться…

Но к Фальку Дрю так и не пошёл. Уже Гны стал непозволительным и бесплодным ответвлением от основной логики поисков: «смотрители башни — их начальник Стрё — его начальник Плю…»

* * *

Велика человеческая глупость! Жуть, до чего неумны живые человечишки, но некоторые мёртвые далеко от них не ушли. Давно уже Дрю из Дрона, воспитаннику лучших магистров из знаменитейшего Призского университета, не приходилось видеть такое убожество в некромантской мантии.

Этот Плю даже не думал отпираться! Да, сказал он, это от него старый башмак Стрё получил дурацкое приказание способствовать беспрепятственному проезду посланника Смерти Чичеро из Отшибины в Цанц и далее. И верхом глупости при этом было утверждать, что подобные преступные деяния согласуются с велениями Владыки Смерти, но идиот Плю как раз это утверждал.

Более того, этот недоумок даже признался (хотя никто его за язык в этом направлении не тянул), что Чичеро — это уже вовсе не Чичеро, а законспирировавшиеся три агента, засланные в Цанцкое воеводство вождём отшибинских карликов. Демонстрируя свою добрую волю, этот Плю даже назвал их подлинные имена: Лимн, Зунг, Дулдокравн!

Ну подумать только: три вражеских разведчика проникают в почти закрытую для посещения живыми часть Цанца, а придурковатый некромант, нарушивший всё, что только можно, включая основную задачу курируемой им же самим дозорной миссии, заявляет: всё под контролем! Всё идёт по какому-то тайному плану, предписанному Мёртвым престолом.

Правда, с которой Плю познакомил Дрю из Дрона, выглядела столь нелепой, что тот даже усомнился: не водит ли его за нос этот якобы недалёкий некромант. Но нет же: всё получалось логичным. Становилось понятно и настойчивое желание Стрё подчеркнуть, что Чичеро мертвец, и пересуды бальзамировщиков Цанца, и странное неприятие организма Чичеро привычной пищи мёртвых, предложенной ему ростовщиком Карамуфом. Дрю аж расхохотался, когда представил мерзких отшибинских карликов, жадно набивающих рты червями, а потом пытающихся от них спастись.

По мере того, как подлинные события начинали просвечивать сквозь неубедительные декорации, выстроенные ограниченным карличьим умом, Дрю из Дрона веселел. Завершилась та полоса неудач, которая ознаменовалась неловкой находкой Живого Императора и тщетными его дальнейшими поисками.

Теперь, ведомый счастливой звездой Смерти, посланник вышел на отчётливый след преступления, многие его догадки и смутные предвосхищения подтверждались. Одно своё мнение Дрю из Дрона, впрочем, существенно изменил — мнение о Чичеро (о настоящем Чичеро, разумеется, а не о подменившем его отшибинском карнавале).

Теперь-то этот собрат по Ордену посланников Смерти представлялся Дрю в новом, уже подлинном героическом ореоле. Чичеро первый нашёл врага, и схватился с ним, и был им подло уничтожен (а ведь как обидно мёртвому человеку лишиться своего честно заслуженного посмертия, могущего длиться практически вечно!).

Оставалось, правда, признать ещё и то, что Живой Император, будь проклято его имя, оказался не пустой выдумкой мистификаторов. Но здесь Дрю из Дрона предпочитал не спешить. Ясно одно: посланник Чичеро встретился с сильным врагом, но был ли тот и в самом деле Живым Императором, будь проклято и т. д., - это, по-хорошему, надо ещё доказать!

Но что за подлецы всё-таки эти жалкие карлики! Вот уж подлинная Отшибина в действии: никакого уважения к павшим героям! Только и думают, что о своей мелкой выгоде. Присвоили себе его имя, делают эти именем всяческие свои гнусности, и думают, что всё им сойдёт с их коротких карличьих ручек! Нет же — Дрю из Дрона не позволит им глумиться над памятью посланника Смерти! Пусть с подлинным Чичеро посланнику Дрю и не привелось свидеться, уж наверное это был рыцарь, исполненный благородства и тонкого ума — иных в посланниках Смерти и не держат.

Посланников Смерти потому так называют, что есть у них привилегия получать задания лично от Владыки Смерти: всюду он их может найти и отдать приказ, которого они не посмеют ослушаться. Слышат они голос — это голос самого Владыки, — и называет этот голос кодовое слово, сообщаемое каждому из посланников при вступлении в Орден. И звучит тот голос, как музыка органная, и вливается в жилы мощь несказанная. Ах, Владыка, что же ты молчишь? Столь важные донесения шлёт тебе верный посланник Дрю из Дрона, и ждёт ответа, и нуждается в руководстве…

Дрю заранее, ещё на этапе подготовки нынешней своей миссии, был подробно ознакомлен с био- и некрографией собрата по Ордену. Конечно, Чичеро Кройдонский — провинциал по рождению, он происходил из этого же самого Серогорья, в котором ему привелось схлестнуться в последнем поединке с врагом. Но тот провинциализм — это лишь краткий миг жизни до посмертия.

Большую же часть своего посмертного существования Чичеро, как и надлежит истинному посланнику, провёл на подлинно цивилизованном Западе, то есть далеко за западными Порогами Смерти. И если у истоков его образованности стоял авторитет местного разлива — магистр некромантии Гру — то в дальнейшем Чичеро восполнил свои пробелы в университетах Абалона, Кадуа и Приза. В последнем они с Дрю не совпали по времени пребывания, иначе — кто знает — могли бы и подружиться.

Братство интеллектуалов — оно выше условностей рождения, выше состязаний в богатстве или военной славе, выше даже местного патриотизма (известно, как Чичеро любил своё унылое Серогорье). Основу подобного братства составляет возможность понять самую изощрённую мысль другого, каковая возможность дарована избранным — и дарована им действительно хорошим образованием.

* * *

Следующем именем в цепочке, раскручиваемой Дрю из Дрона, будет магистр Гру. На него как на вдохновителя своей миссии в Цанце указывал ещё сам лже-Чичеро, на него же указал и примитивный тип Плю. Подобно тому, как выживший смотритель дозорной башни прикрылся авторитетом старейшего дозорного Стрё, а тот сослался на своего начальника Плю, так и некромант Плю теперь указал на этого «мудреца» из Нижней Отшибины. По хвастливым полунамёкам недалёкого Плю выходило, что он — один из учеников магистра Гру. Что ж, каковы ученики, таков и учитель, надо полагать.

Сам Дрю этого расхваленного отшибинскими недоумками некрософа видел раза два, но — мельком. Одна из встреч заключалась в том, что Гру — в качестве хозяина сборного пункта посланников Смерти в Нижней Отшибине — передал ему, как и ещё четверым посланникам, известие от Чичеро о находке Живого Императора, оторвись его башка.

Магистр Гру, по воспоминаниям Дрю, выглядел неярко. Невзрачный лысенький седобородый типчик ниже среднего роста, он ещё постоянно горбился — видимо, чтобы в среде отшибинских карликов сойти за своего. А как уморительно он кутался в коричневую некромантскую мантию — точно в броню!

А говорил-то этот мудрец — с фальшивым глубокомыслием на лице. Маленькие подслеповатые глазки в разговоре Гру почему-то сводил на собственный незначительных размеров нос. На этой малой сцене он, вероятно, лицезрел какие-то исторические баталии, через призму коих и вёл беседу.

Человеку такой внешности и с такими манерами в университетах Приза, Абалона, или даже Цига, разумеется, нельзя и мечтать занять какое-либо стоящее место. Понятно, почему он решил закопать себя в этой Нижней Отшибине, где каждый дурак с обожанием глядит в его надменно поджатый рот.

Теперь к этому Гру — Верховному магистру некрополей земли Нижняя Отшибина, как его с помпезностью величают почитатели, придётся присмотеться повнимательнее. Вполне может быть, что и старик Гру — пешка в чьей-то бесчестной игре (может, в игре отшибинского вождя Врода Занз-Ундикравна), но он может оказаться и главным инициатором этой игры. Статус и безоговорочное уважение его широкого окружения — позволяют.

* * *

Выезжая из Цанца после удачного разговора с Плю, посланник Дрю летел вперёд подобно чёрной птице. Конь, распластав крылья, нёсся длинными прыжками, чёрный плащ посланника Смерти развевался вроде дополнительного ряда крыльев, холодный ветер осеннее-зимнего порубежья, сменивший проливные дожди, дул прямо во вдохновлённое мёртвое лицо Дрю.

На бревенчатой дозорной башне, охранявшей Большую тропу мёртвых при повороте на Цанц, посланник с некоторой гордостью отметил след своего вмешательства: там стоял только один смотритель (а не два, как положено), и этот смотритель при подъезде Дрю согнулся в глубоком поклоне. Поклон этот служил одновременно и знаком глубочайшей вежливости, и способом спрятаться от опасного проезжего.

Дрю улыбнулся и помахал рукой согбенной спине. Пролетая мимо башни на всём скаку, он уловил обрывки речи смотрителя, сказанной тем самому себе.

— А что, добрый конь у господина Дрю. Такой конь будет в Отшибине очень скоро. Пожалуй, он и до самого Карамца без отдыха доскачет! А коли отдохнёт, то и до Эузы запросто доберётся…

Мимо парящего всадника мелькали широкие луга, одинокие скалки и холмики, кленовые рощицы (в одной из таких Дрю вчера повстречался со старым Стрё). Это была ещё земля Цанц, древняя земля, возникшая задолго до строительства одноимённого города мёртвых, земля, некогда управляемая из ныне разорённого города Базимежа, а затем — из ещё обитаемого Дрона (да-да, из родного города Дрю).

Ну вот: скоро уже — за вон той горкой на горизонте — нужный поворот. Съедешь с Большой тропы мёртвых, завернёшь за эту горку, тут-то и закончится древняя земля Цанц, а под копытами мало-помалу зачавкает варварская Отшибина. Тупоголовые карлики (и толстопузые, что в данном случае важнее) — те, ясное дело, считают, что их Отшибина уже давно началась. Как же: они и саму землю Цанц рады включить в Отшибину — не подавятся. Находясь в оболочке Чичеро, они об этом как раз и вещали на аудиенции у Цилиндрона.

Правда же — как раз в обратном: Отшибина была включена в землю Цанц силой витязей Лугового королевства, протянувшегося от Великого Дрона на север до скалы Глюм, на восток — аж до земель варварской Эузы, на юг — до великих лугов Гуцегу, а на западе граничившего с Менгом.

Конечно, Луговое королевство с центром в Дроне в этих границах просуществовало недолго. Силы брутальной Эузы отбили восточные Земли вплоть до Нижней Отшибины, земли вокруг скалы Глюм забрали великаны, пришедшие из Менга, великолепные луга Гуцегу тоже в итоге пришлось отдать — местным сателлитам земли Карамц. Но и в урезанном своём виде королевство было славно и величаво; вся земля Цанц и основная часть Отшибины принадлежала ему — аж до войны за установление Порогов Смерти.

Ну, в этой-то войне не уцелело ни одно королевство. Им поневоле пришлось войти в состав Западно-Человеческой империи, либо насильно включиться в империю Восточно-Человеческую, весьма неразборчивую в методах противостояния Великому делу Смерти. И граница империй — вот незадача — прошлась как раз и по земле Цанц, и по Отшибине. И коль скоро и та и другая земля несколько раз переходила из рук в руки, карлики, понятное дело, успели позабыть, кто их хозяин, и мечтают иметь дело напрямую с Мёртвым престолом.

Такова подлинная история. Отшибинофил Гру, надо полагать, излагает её своим любимым карликам как-то иначе — интересно будет послушать!

Глава 16. Страна багровых сечь

— А знаете ли вы, дети Великого народа, что мир наш сотворён задолго до появления мёртвого и живого человечества… — высоким и надтреснутым голосом произнёс магистр Гру, закатывая свои маленькие глазки под тяжёлые веки. Обращался он почему-то исключительно к четырём карликам, сидящим прямо перед ним, хотя в аудиториуме находилось также трое некромантов из Цанца, а также посланник Смерти Дрю из Дрона. Последний специально испросил позволения присутствовать на утренней лекции великого магистра.

— …и структура нашего мира — ярусная. Ярусов же насчитывается три: небесный ярус (наверху), земной ярус или здешний мир (посредине), подземный ярус (внизу). И должен вам сказать, что в ярусности мира предстают также и уровни существования человека: Предрождение (небесные замки); Наземная жизнь (здесь); Посмертье (мировое подземелье)… — наверное, каждая лекция Гру начиналась с этих азбучных истин.

Дрю слушал рассеянно, больше наблюдая за реакцией карликов и некромантов — восторженно-почтительной к каждому звучащему слову. Ну конечно, здесь-то, на мировом отшибе, никто не слышал ни пламенных речей Алкана из Приза, ни обстоятельных произречений Крюйда из Винда, ни даже сбивчивой скороговорки Ульма из Цига.

— …о небесном ярусе современная некрософия не может утверждать чего-либо определённого. Известно, что замки этого яруса существовали очень давно и послужили прототипами для строительства земных замков. Но кто живёт в этих замках, и отчего они не падают на землю — на сегодняшний день нам неведомо.

— Но скажите, великий магистр, почему же тогда обитателей этих воздушных замков зовут Предрождёнными? — спросил один из карликов.

— Это название условно, добрый Рюмп, — ответил ему Гру. — Никто не может определить, в каком отношении обитатели этих замков находятся к жизни и посмертию. Явно лишь одно — летающие по небу — не живы в наземном смысле и не мертвы в смысле подземном.

Лекция Гру, как постепенно понял Дрю из Дрона, не имела чёткого предмета. Магистр изрекал какие-то сведения, почерпнутые из собственных же многотомных сочинений, слушатели этими сведениями удовлетворялись.

— Зато о подземном ярусе нам известно гораздо больше, хотя сама возможность общения между его обитателями и наземными жителями открылась исторически недавно — всего-то каких-нибудь четырнадцать веков назад.

— Ого! — ахнул кто-то из карликов.

— Из Священных текстов, найденных в тайных библиотеках жрецов Эйранских гробниц, следует, что обитатели подземелий — это не кто иной, как множественная, бессмертная и безымянная Шестая тварь, созданная Шестым божеством, творившим мир. Люди же, заселившие мир наземный, являются потомками смертной и дробящейся Седьмой твари, сотворённой Седьмым божеством. О том же свидетельствуют и тексты Цилиндиана…

О новейших исследованиях Крюйда, которые позволили существенно пересмотреть устаревшие взгляды Цилиндиана на взаимоотношения живого и мёртвого, магистр Гру, конечно, не в курсе.

— Спуск в глубочайшие слои подземного яруса, где находится знаменитый Мёртвый престол, позволяется лишь избранным из множества людей, вошедших в посмертие. Это право даруется лишь управителям земных владычеств Смерти, некромантам высших степеней посвящения, а также — всем рыцарям Ордена посланников Смерти. Из присутствующих, стало быть, к Мёртвому престолу подходили только я, да ещё посланник Дрю из Дрона. К сожалению, ни я, ни он не уполномочены рассказывать непосвящённым, что мы там видели и о чём беседовали с Владыкой Смерти. Могу лишь сказать, что спуск в Подземелье — это особое многолетнее путешествие, трудное, но захватывающе интересное и прекрасное.

Поскольку карлики и некроманты посмотрели на него, Дрю пришлось кивком подтвердить сказанное лектором. Тот же, с живостью расписав красоты подземного мира, позволительные для разглашения, перешёл к истории мира наземного. Как и следовало ожидать, в центре этого мирового яруса для магистра Гру стояла Отшибина. Она там стояла даже тогда, когда никакой Отшибины и в помине не было.

— …А надо вам сказать, многоуважаемые дети Великого народа, что первые поселения Седьмой твари на поверхности земли (в среднем ярусе мира) датируются первым-вторым миллионолетием от сотворения мира. И первой живое человечество заселило Отшибину, затем землю Цанц, затем — луга Гуцегу, Карамц и побережье Адовадаи. В лесах вокруг Эузы в ту пору бродили только медведи, да волки; та же картина была и на дальнем западе…

Конечно, западные историки на сей счёт придерживались иных мнений, чем Гру. Ни Гряйд из Флойда, ни Пинк из Парпла не стали бы стесняться, услышь они лично такую дичь. Но Дрю предпочёл смолчать. Не его дело наставлять Гру как историка на путь истинный. Его дело — выяснить меру лояльности этого Гру Мёртвому престолу.

— Первые из известных истории государств, впрочем, образовались в стороне от Отшибины, на востоке, — признался магистр. — Это были Великий Карамц, Старый Уксус, царство Глукщ, Верхний Бегон и, конечно же, Адовадаи. Современная культура Отшибины — менее древняя, сравнительно с названными, хотя существует подозрение, что иноплеменные историки попросту замалчивают роль нашей земли в мировых процессах. Тщательно изученные документы в скором времени позволят утверждать…

Дрю видел, как стеклянеют глаза карликов, когда Гру начинал рассуждать о дальних местностях и сыпать названиями чужих культур. Великий народ дальше своей Отшибины нигде не бывал и выше своего Серогорья ни разу не поднимался. Для них эти Карамц, Глукщ и Адовадаи — всё равно что подземные чертоги и Мёртвый престол. «Где-то на востоке» — всё равно что «где-то под землёй». Впрочем, и сам Дрю, имея о каждой из названных восточных культур вполне чёткие представления, не мог бы похвастаться тем, что в какой-то из них побывал лично. Всё-таки он был человеком запада, или, если точнее, центра.

— В противовес востоку стали бурно развиваться культуры запада, а затем — севера и заморского юга. Так вышло, что именно через Отшибину (и в основном через Западную Отшибину, ныне именуемую Цанцким воеводством) прошли важнейшие торговые пути — от стран Северного Заглюмья — к морю Ксеркса и Адовадаи, от Приза — к Глукщу и Карамцу. Этим последним путём ныне идёт Большая тропа мёртвых.

Да, что ни говори, а Большая тропа мёртвых — отличный ориентир, язвительно подумал Дрю, задетый бездоказательным употреблением термина «Западная Отшибина» в отношении земли Цанц. И дураку видно, что эта дорога проходит не через саму Отшибину, а несколько севернее. По Цанцкому воеводству.

— Когда живое человечество обнаружило, что в центре здешнего яруса мира находится Отшибина, то очень многие властители востока, запада и юга пожелали заполучить себе эту территорию. Но смелое население Отшибины, которое как раз начинало оформляться в Великий народ, основало хорошо укреплённый город Протас, ставший на долгие века его столицей. И были грозные сечи, в которых земля в ярах под Протасом становилась багровой.

— От крови? — догадался сообразительный карлик Рюмп.

— Да, от неё, — согласился Гру. — Население нашей Отшибины заставило ею умыться многих. Под Протасом оно успешно отбило несколько опаснейших набегов кочевых народов Подза, правда, ещё несколько — не отбило. Протас три или четыре раза разрушался до основания…

— И тонул в крови? — вставил знакомый образ сосед Рюмпа.

— Да, Тябн, тонул в крови, — кивнул Гру, ласково улыбаясь. При упоминании о крови карлики почему-то воодушевлялись. Дрю даже показалось, что именно кровавые метафоры, используемые магистром, были для них главным стимулом его слушать. И что Гру об этом знал, и старался их не разочаровывать.

— …Спустя столетье несгибаемое население Протаса и Шулява в особенно кровавом сражении обратило вспять завоевательский поход из Карамца, а их братья из Кройдона, что в Серогорье — трижды победили отряды, посланные из Дрона, и лишь в четвёртой битве вынужденно подчинились Луговому королевству…

Ну, хоть этот факт подчинения несгибаемого Великого народа признал Гру. Потому Дрю из Дрона и смолчал, несмотря на упомянутые магистром три «победы» в Серогорье. Уж такие победы, без всякого сомнения, не делают никакой чести победителям!

— В ту героическую пору, — продолжал Гру, — ни у кого бы не повернулся язык назвать представителей Великого народа «карликами»…

В этом он прав, мысленно согласился Дрю, карликов тогда ещё не было. Не было, строго говоря, и названия «Отшибина», пока не озаботились в Дроне вопросом, как бы назвать эти вновь присоединённые земли. Но в главном Гру прав. В землях, причисляемых теперь к Отшибине, тогда жили люди обыкновенного среднего роста. Часть из них измельчала уже после. А те, кто не измельчал, ушли на северо-восток от Протаса и вошли в число основателей варварского царства Эузы, составившего центральный костяк злосчастной Восточно-Человеческой империи…

А Гру говорил уже и про эту самую Эузу. При упоминании о ней у него злобно искривлялся рот и скрежетали немногочисленные зубы: здесь на разумное и понятное презрение к варварству западного мертвеца накладывалась ещё и вековая ненависть отшибинских карликов. И ещё вопрос, кто кого учит ненависти к этой самой Эузе: магистр ли Гру своих разлюбезных карликов, или же карлики — магистра Гру. Карлики желают слышать о крови, или там об отрубленных головах, — Гру им об этом тут же рассказывает.

Да, разумеется, в Эузском царстве считали Отшибину своей. Ну, ещё бы не считать, если на свою Эузу они пришли после очередной потери Протаса. Эта логика была понятна Дрю из Дрона, родившегося среди народа, издавна соперничающего с Эузой (за ту же самую, кстати говоря, Отшибину).

Эуза не желала признания за Отшибиной независимости, она сражалась за неё для себя. Но ни карлики, ни, казалось, магистр Гру, такой логики не понимали. В рассказы о конфликтах Отшибины с Эузой историк особенно щедро доливал крови, и особенно мало насыпал холодной некрософской рефлексии. Что ж, делал свои выводы Дрю из Дрона, по крайней мере, этот Гру — уж точно не пособник Живого Императора, стань ему нехорошо с печенью.

* * *

Упившись звучанием крови, карлики понемногу уже теряли интерес к лекции, когда магистр Гру перешёл к главному пункту истории Отшибины и наземного живого человечества.

— Было это в конце второго миллионолетья от сотворения мира, — торжественно приступил Гру к представлению этого события, — и в конце первого тысячелетия от создания живого наземного человека…

Датировка была приведена не особенно точная, некрософы из Приза привели бы конкретный год, но для Отшибины «давно» — это тоже дата.

— Случилось давно чаемое и предвосхищаемое жрецами тайных культов Смерти, — вёл дальше Гру. — Шестая и Седьмая расы встретились. Произошла встреча мёртвых и живых, обитателей подземного и наземного мировых ярусов…

Такая помпезность речи заставила троих некромантов из Цанца расправить плечи, карлики же почти совсем увяли. Что ж, оно и понятно: ведь в словах Гру как раз происходит переход от внутренней истории живых людей к некроистории! А в некроистории, в конце концов, будет куда больше смысла и поменьше человеческих страстей. И крови будет меньше, по крайней мере, проливаться она будет лишь с одной (живой) стороны. Из мёртвого-то набальзамированного тела попробуй выдоить хоть ложку этой варварской субстанции!

— С подъёмом представителей Шестой твари на земную поверхность началась Первая эпоха, или эпоха Мягкого владычества Смерти — продолжал Гру, неточно цитируя Цилиндиана. — Случилось это в нескольких местах, которые сейчас отмечены существованием пещерных городов. Кстати, взятые вместе, они образуют геометрически выверенное выражение идеи прогресса. Через эти точки выхода обитателей подземелья на поверхность, можно провести почти правильную прямую линию, которая в дальнейшем (уже во Вторую эпоху) была прочерчена: я говорю о Большой тропе мёртвых.

Тот эмоциональный подъём, на котором всё это было сказано, показался Дрю подлинным.

— А теперь представьте: на поверхности земли к моменту выхода наружу мертвецов сложились определённые государства: царства, королевства, княжества, эмираты и т. д. У каждого из этих государств был свой жизненный уклад, державшийся на том, что его составляли именно живые люди — со своими глупыми страстями, желаниями, варварскими амбициями. Эти государства уже не раз воевали между собой, проливали реки крови.

— Целые реки? — вяло поинтересовался Рюмп.

— Да, весьма полнокровные реки. И вот — к одержимым разрушением представителям Седьмой расы выходят бесстрастные мертвецы, познавшие все тайны живой, неживой и посмертной природы, удивительно единодушные в своих мыслях и действиях, видящие единственную свою цель в вечном служении Владыке Смерти…

Тут Гру прикрыл свои глазки тяжёлыми веками, как бы представляя пред внутренним взором всю эту долгожданную встречу. Некроманты тоже прониклись моментом, для карликов же в этом рассказе было пока недостаточно крови.

— Разумеется, по людскому недомыслию, отдельные стычки с представителями Владыки Смерти произошли. Но когда обнаружилось, что мёртвые настроены миролюбиво, да при этом они ещё неуязвимы для большинства видов оружия живых, наземным властителям пришлось задуматься: стоит ли с ними ссориться? И вот, пока властители разных царств задумывались, ещё не понимая, чем именно им могут быть полезны вышедшие из-под земли мертвецы, Великий народ Отшибины уже принял посланцев Владыки Смерти.

— Да? — удивлённо произнёс вслух Дрю из Дрона. С этой версией восхваления карликов он до сих пор не встречался.

— Всё было именно так! — подтвердил Гру. — Надо вам сказать, выход на поверхность представителей Шестой расы в разных местностях произошёл не одновременно. И именно в Западной Отшибине, в земле, также именуемой Цанцким воеводством, земля разверзлась впервые. Второй точкой выхода мертвецов была долина Су в Менге. Затем уже — Глукщ, Карамц, Бегон, Лёнт… Ну так вот, Отшибина в описываемое время почти полностью находилась под властью Лугового королевства, а это королевство было в состоянии войны с усиливающимся Эузским царством. Место, где вышли на поверхность мертвецы (нынешний город Цанц), было тогда практически безлюдным. Ближайший населённый пункт — деревня Мнил — находился за большим непролазным болотом. За другим болотом, побольше, находился тогда и древний Базимеж. В Базимеже (главном городе земли Цанц), а затем и в Дроне (столице всего Лугового королевства) быстро узнали о странной пещере за болотом. Поскольку шла война с Эузой, сразу заподозрили какой-то хитрый подвох со стороны восточных варваров. Дрон ещё колебался, а Базимеж уже напал на пришельцев. Почти весь город пришёл их убивать, и было…

— Много крови? — флегматично подсказал Тябн.

— Много, — признал Гру. — Но всё это была кровь живых. Никому из поднявшихся из-под земли мертвецов они не смогли серьёзно повредить. Поскольку же Базимеж нападал ещё несколько раз, мёртвые его попросту уничтожили. Больше нет этого города. Остались руины, в них порой находят интересные вещицы. Но восстанавливать этот город, прогневивший подчинённых Владыки Смерти, уже точно никто не будет.

— А что за вещицы находят? — спросил Рюмп.

— Ну, они имеют чисто историческую ценность, — поспешил его успокоить Гру. Кроме крови карлики живо интересовались ещё и возможностью легко разбогатеть.

— Вы сказали, что в Западной Отшибине (а к ней, полагаю, относится и Базимеж — исторический центр земли Цанц) к представителям Шестой расы отнеслись по-доброму, приняли их. А между тем вы тут же упомянули о крупных сражениях и гибели Базимежа. Как это согласовать? — произнёс вдруг один из молчаливых некромантов.

Надо же, какая самостоятельность мысли!

— В моих словах нет ничего несогласуемого! — оскорбился Гру. — Всё объясняется, если провести различие между Отшибиной как землёй и Великим народом Отшибины. Этот народ, правда, пока был трудноразличим внешне, но по плодам его можно различить. Так вот, в Базимеже в ту пору представителей Великого народа практически не было. За последние триста-четыреста лет владычества его оттуда вытеснили в окрестные деревни люди Лугового королевства, пришедшие из Дрона. Стало быть, хотя сам Дрон и не решился напасть на опасных мертвецов, но его представители, засевшие в Базимеже, это сделали — и понесли заслуженное наказание.

Дрю из Дрона, слушая последний пассаж Гру, застал себя за тем, что очень жалеет павший в боях Базимеж и желает мести уничтожившим его мертвецам. Ему — мертвецу, многим — почти всем — обязанному Владыке Смерти, странно было поддаться таким чувствам, и он поспешно заглушил в себе этот иррациональный голос крови. Ну, подумаешь, что он из Дрона, и жертвы своей героической глупости в Базимеже пришли оттуда же. Но ведь то были — живые, а он, не в пример им, удостоился посмертия. Их теперь ничего не должно связывать.

— Так вот, Великий народ Отшибины, наблюдая за событиями вокруг Базимежа и той ямы, из которой вышли пришельцы, быстро сориентировался. Надо вам сказать, угнетателей из Лугового королевства он сильно недолюбливал, и гибель Базимежа воспринял с энтузиазмом. Кроме того, стало ясно, что надменные базимежцы сами виноваты, а мертвецы — вполне миролюбивы. И вот, Великий народ вышел к мертвецам, приветствовал их; менестрели пели им хвалу как победителям при Базимеже. Был самый настоящий праздник на поле боя. Видите ли, в условиях военного времени привычная тактика Великого народа состояла в том, чтобы вовремя присоединяться к сильному.

— Молодцы! — похвалил предков Тябн.

— К тому же, надо добавить, у мёртвых, поднявшихся на поверхность, было много золота и прочих драгоценностей. Великий народ с его тягой к прекрасному уже тогда всё это очень ценил. И постепенно его представители стали оказывать мертвецам хорошо оплачиваемые услуги. Мертвецам были нужны разведчики — они были у Великого народа. Если где кому чего поднести, передать или построить — тоже можно было обращаться к Великому народу. В ту пору в земле Цанц вышли на поверхность в основном элитные мертвецы, которые с большим неудовольствием занимались чёрной работой, так что встреча с Великим народом очень им помогла. Поскольку мертвецы платили щедро, то каждый из великого народа стремился подрядиться на какую-нибудь работу. Не гнушались наёмничеством и вожди, ведь они тоже любили золото и драгоценности, а в условиях военного времени — сильно обеднели.

Сперва мертвецов было немного — в пределах сотни, но они с каждой неделей прибывали, и всем желающим в Великом народе вскоре нашлась работа. Хорошо заработали и жители Серогорья — на добыче простого серого камня, который так полюбился подземным мертвецам. Это были, как говорят, самые счастливые деньки Отшибины, продлить которые, к сожалению, не удалось.

В самом начале некоторым вождям — Збочу Ундикравну, например, — мертвецами (в качестве особого дара) предлагалось посмертие. Но увы, представители Великого народа в ту пору к посмертию относились настороженно и предпочитали живьём доживать свой век. Если бы они предполагали, какую популярность обретёт обряд перехода в посмертие в дальнейшем, их реакция была бы иной.

Збоч Ундикравн в ту пору был верховным вождём Великого народа, но он был столь же недальновиден, как и другие вожди кланов (и за его недальновидность Великий народ расплачивается и сейчас). Когда полномочный представитель Владыки Смерти ему предложил бесценный дар посмертия, хитрый Збоч не просто от него отказался, но, желая что-то для себя выгадать, попросил выплатить этот дар золотом. И представитель Владыки Смерти выдал ему просимое, но — затаил обиду. Ибо посмертие не эквивалентно золоту, это дар высший.

Для сравнения могу привести опыт жителей Менга, которые — так же, как и Великий народ — быстро сошлись с поднявшимися в их земле мертвецами и включились в строительство новой жизни. Но жители Менга не отвергли дара посмертия. Они получили его, а вместе с ним — и дар величины. Возможно, для каких-то работ мертвецам Шестой расы требовались особенно рослые наёмники, возможно, это был дар просто от щедрости, но фактом стали вышедшие из Менга великаны. Величина и посмертие подарили жителям Менга всё остальное. Сейчас именно они — мёртвые великаны из Менга — властвуют в захваченных ими различных уголках земли Цанц, на которых выстроены их огромные замки: Гарм, Мнил, Стиг, Глюм, Фольв, Батурм. Эти замки имеют важное оборонное значение, и с их хозяевами по сей день считается некрократическая администрация в Цанце.

— И нам бы такое… — произнёс было Тябн, но осёкся. Для карликов из Отшибины вопрос величины издавна был чересчур болезненным.

— К сожалению, в Отшибине всё пошло иначе. Збоч Ундикравн в скорости умер, но сын его Донт Ундикравн также не пожелал принять дара посмертия. В результате мертвецы просто махнули на их род рукой (а вместе с родом — и на Великий народ, который они представляли). Прошёл ещё десяток лет — и время было упущено. Властители самых разных земель устанавливали с мертвецами отношения, массово переходили в посмертие, укрепляли мертвецами свои армии. Отношения мертвецов с Великим народом потеряли свою исключительность.

Более того, Великий народ, находящийся в хорошо оплачиваемом услужении у Шестой расы, не рассматривался ею как сторона в переговорах. О чём можно договариваться с людьми, с которыми уже заключён договор найма? Потому-то оправившееся от своего базимежского испуга Луговое королевство перехватило инициативу. К вождям Великого народа мёртвые пришельцы более не обращались с предложением дара посмертия, тогда как королевство вскорости оказалось заселено почти одними мертвецами. Когда же немногие опомнившиеся отшибинцы захотели последовать примеру соседей, оказалось, что договор, заключённый Мёртвым престолом с луговским королём, включает пункт о недопущении к посмертию Великого народа. А мертвецы всегда свято чтят заключённые соглашения.

Отсюда начинается чёрная страница в некроистории Отшибины. Великому народу не удалось уйти в посмертие, отшибинцы вынужденно остались живыми, подобно злостным эузским недобиткам.

К тому же обнаружилась ещё одна напасть: оказалось, живому человеку нельзя без печальных последствий для потомства долгое время соседствовать с представителями Шестой расы. Уже первое поколение потомков отшибинских слуг и наёмников вышедших из-под земли мертвецов было… немного низкорослым. Этому не сразу придали значение. Некому было сопоставить факты. Но проходили годы, народилось следующее поколение, потом следующее, и тут уже всем стало ясно, что Великий народ переживает катастрофу. Чтобы уберечься от измельчания, остался один путь — переход в посмертие, но он-то Великому народу оказался заказан.

Заметили измельчание своих верных слуг и подземельные мертвецы. Выяснив его причины, они предлагали слугам и наёмникам уйти, но те не желали терять выгодные условия службы — и слёзно просили их оставить, доплачивая за вредность.

От Великого народа, сгорающего на своей благородной службе, могло бы вообще ничего не остаться, но представители Шестой расы — из свойственного им человеколюбия — однажды на своём совете решили отказаться от услуг теряющих в росте отшибинцев. А если они что-то решили — они этому всегда следовали.

Пришлось Великому народу поселиться подальше от обиталищ подземных мертвецов. К этому-то периоду относится и основание Дыбра в Серогорье. Сюда удалились те, кого неумолимая судьба вытеснила из земли Цанц, и тогда же, помня об этой несправедливости, очередной верховный вождь Великого народа принял именование «Занз-Ундикравн».

Места службы Великого народа в скором времени заняли низшие представители Шестой расы, поднятые на поверхность. Именно они-то и выстроили все пещерные города, вымостили серым камнем Большую тропу мёртвых, а затем — воздвигли Пороги Смерти на её концах.

В ту пору Большая тропа мёртвых была вдвое длиннее, чем сейчас. Она укорачивается по мере того, как сдвигаются Пороги Смерти. Ближний к нам Западный Порог, который движется на восток с каждым годом, в скором времени подойдёт и к земле Цанц. А первоначально он был установлен далеко за Шинтоном и Дахо.

Там, в Запорожье, то есть за Порогами Смерти, не выживет ни один живой человек. Там — подлинное Царство Смерти на земле. Видели бы вы, дети Великого народа, как там красиво! Какие солнечные там дни, какие величавые строения. Вот и уважаемый посланник Дрю из Дрона сможет вам многое рассказать, он там долгое время учился и служил!

* * *

— А что было дальше? — спросил кто-то из карликов. Конечно, предложение Гру посмотреть, сколь красивы земли, в которых не суждено выжить ничему живому, не встретило в нём большого энтузиазма.

— Дальше? А вот что. Первая эпоха, или эпоха Мягкого владычества Смерти, о которой я рассказывал, — длилась триста пятьдесят лет. За это время посланцы Владыки Смерти, высадившиеся на поверхности земли, установили контакты с большинством цивилизованных королевств запада, с некоторыми царствами востока и эмиратами юга. В ту пору некрократия ещё не была установлена. Правители каждой из стран, вошедших в сношения с Мёртвым престолом, правили каждый в своё удовольствие. Они — рано или поздно — принимали от Владыки дар посмертия. Этот дар давал им множество прав и возможностей, не влёк за собой никаких обязанностей. Но долго так продолжаться не могло.

Вторая эпоха стала эпохой Установления некрократии. О ней я бы не распространялся подробно, ведь Великий народ находился на обочине мирового процесса и почти не участвовал в событиях. В конце Первой эпохи в центре Серогорья был выстроен Дыбр — столичная деревня Великого народа, где с тех пор правят вожди из династии Краунов. Большинство других поселений основано уже в начале и середине Второй эпохи.

Необходимо заметить, что Великий народ тяжело пережил своё вынужденное отлучение от дела Смерти, но не отчаялся. Идеи некрократии, воплощение которых ознаменовало начало второй эпохи, были встречены им с восторгом. Ещё бы, ведь некрократия ограничивала власть королевств над некогда захваченными ими землями!

Представители Шестой расы не сразу принялись устанавливать властную вертикаль некрократии: им надлежало ещё создать предпосылки для победного её шествия по наземному ярусу мира. В местах своего выхода на поверхность они выстроили пещерные города, а между ними протянули Большую тропу мёртвых, упирающуюся в два Порога Смерти, представляющие собой врата, но — особого свойства (потом, может быть, расскажу). Все эти титанические строительные проекты датируются началом Второй эпохи. Без них современная некрократия никак бы не смогла осуществиться.

Вторая эпоха длилась триста лет. Её середина, получившая, кстати, специальное название «Опасное Лихолетье», ознаменовалась весьма многочисленными кровавыми противостояниями. Когда Владыка Смерти объявил наземным властителям о разумном ограничении их своеволия, те далеко не сразу с ним согласились, хотя большинство из них было уже введено в посмертие. Многих из них напугало также первое перемещение на восток Западного Порога Смерти. За порогом остались пещерные города Шинтон и Дахо, и хотя каждый из вошедших в посмертие наземных жителей мог пройти за Порог и убедиться, что с этими городами ничего не случилось, в здешнем мире возникла паника, которая привела — в сжатые сроки — к укрупнению наземных государств. Возникли четыре империи, которые надеялись противостоять воле Мёртвого престола: Западно-Человеческая (куда вошло и Луговое королевство), Заморская Южно-Человеческая, Северно-Человеческая и, разумеется, Восточно-Человеческая (на основе царства Эузы). Граница между Западной и Восточной империями опять-таки, друзья мои, прошла по многострадальной территории Отшибины.

— И было много крови?

— Много. Фонтаны крови доставали до неба. Только народ Отшибины в этом конфликте империй соблюдал нейтралитет. Он уже определился в своих приоритетах, и выступал исключительно за свободу и некрократию. Никакой другой из живых народов не оценил настолько высоко заветов Владыки Смерти.

Империи боролись за господство между собой, но не каждый из императоров отважился бросить открытый вызов Владыке Смерти. Западно-Человеческий император, мертвец в третьем поколении Дольф Клин, хорошо подумав, принял решение добровольно подчиниться некрократии. Императоры севера и юга вели свои действия против прибывающих из-под земли войск Владыки Смерти по возможности неявно, исподтишка. Оба были в скором времени низложены. Наиболее серьёзную опасность для дела Смерти представляла Восточно-Человеческая империя, с живым человеком во главе. Императора звали Одиссей, но это было не настоящее его имя. Это выяснилось, когда Орден подземных некромантов по приказу Владыки Смерти попытался наслать на него проклятие. Отражённое от ложного имени, проклятие накрыло самих заклинателей.

— И вышла кровь?

— Нет, у мертвецов Шестой расы вообще нет крови. Но вырвавшийся из их тел горячий пар разнёс их в клочья. Всех восьмерых. Никто не ожидал от императора из Эузы такой предусмотрительности. С тех пор его назвали Живым Императором, будь его имя навеки позабыто им самим!

* * *

— Что вы ещё знаете о Живом Императоре, чтоб ему не было покоя? — спросил Дрю.

— Немного, — устало откликнулся лектор. — Он после памятной неудачи восьмерых подземных некромантов стал личным врагом Владыки Смерти. Возни с усмирением его империи вышло очень много, он то и дело переходил в наступление. Ему даже удалось полностью уничтожить три или четыре пещерных города на своей территории. Этот успех (неслыханный где-либо ещё), разумеется, был случайным. Империя его, конечно, была обречена, но из-за своих необъятных размеров — очень трудна в покорении. Конец Второй эпохи определяется моментом окончательного установления некрократии на её территории. Последняя попытка возродить Восточно-Человеческую империю произошла здесь, в Отшибине, куда Живой Император, будь он неладен, привёл своих последних сторонников в самом начале Третьей эпохи, названной эпохой Благоденствия.

— Почему он хотел возродить империю именно здесь? — спросил Дрю из Дрона.

— Этому виной давнее заблуждение, бытующее в эузском народе. Они там считают, будто весь их народ вышел из древнего Протасова (отшибинского Протаса).

— Зарежу всех! Отшибина наша! — сипло выкрикнул утомлённый Тябн.

— В связи с пребыванием войска Живого Императора, чтоб ему подавиться, в целом ряде селений Великого народа разразился голод, который никогда не будет прощён эузцам. Тогда же состоялась славная «битва за Отшибину», в ходе которой войска врага были наголову разбиты, а сам он бежал…

— По лужам крови, — улыбаясь, закончил Рюмп.

— Третья эпоха, названная эпохой Благоденствия, тянется уже более пятидесяти лет. После падения империи, как мы видим, некрократия вступила в свои права практически везде. За все эти пятьдесят лет Живого Императора, чтоб ему снова подавиться, никто не видел — аж до исторической находки его логова разведчиками Лимном, Зунгом и Штонгом. Ну, а дальше вы всё знаете лучше меня, не так ли?…

— Дальше была багровая сеча! — в полусне выкрикнул Тябн.

За окнами вечерело.

Глава 17. Кто есть кто

В целом позиция магистра Гру была ясна. «За Владыку Смерти, но Отшибина — прежде всего», — таким девизом её можно было обозначить. Вопрос в том, устроит ли такая позиция магистра Гру самого Владыку Смерти. Судя по уверенности Гру, с которой он излагал свои проотшибинские идеи, ничуть не стесняясь посланника Дрю, в поддержке Мёртвого престола он не сомневается. Возможно, Владыка дал понять магистру, что поддерживает его начинания. Вопрос в том, действительно ли Владыка их поддерживает, или просто дал Гру это понять.

К концу утренней лекции Гру за окнами уж совсем стемнело, и карлики, изнывавшие от закавык и хитросплетений мировой некроистории, выскочили из аудиториума самыми первыми. Затем степенно потянулись к выходу некроманты, которые низко кланялись, проходя мимо задумавшегося магистра Гру, который остановился у входа.

Когда аудиториум покидал посланник Смерти, Гру вдруг очнулся от своих мыслей и посмотрел ему в глаза. Дрю насторожился.

— Задержитесь, посланник, — попросил отшибинский мудрец, — я не хочу, чтобы вы поняли меня превратно.

— Превратно? — переспросил Дрю.

— На вашем лице часто мелькало скептическое выражение. Я не удивлюсь, если вы не согласны со многими моими тезисами, — произнёс Гру.

— И ваша проницательность делает вам честь! — улыбнулся Дрю.

— Оставьте вашу иронию! — отмахнулся Гру. — Если бы вы знали, как мне самому осточертели все эти карлики с их нереалистичными амбициями, с их жадностью, гневливой несдержанностью и тягой к агрессивным выходкам!

— Вам они осточертели? — изумился Дрю. Это было уже что-то новенькое.

— Я особым образом построил лекцию, и излагал в ней определённую точку зрения, — продолжал Гру, — только потому, что она предназначалась для ушей карликов. Это вы поняли?

— Я-то понял, но зачем? Зачем вам нужно льстить самолюбию этих жалких живых карликов, если вам самим они так уж осточертели?

— В Отшибине я выполняю миссию Владыки, — просто ответил Гру.

— Но Владыке-то зачем нужны эти карлики?

— Сие непостижимо, — был ответ.

Дрю из Дрона рассмеялся.

— Постижение даруется Владыкой в меру желания самого Владыки, — уныло пояснил Гру. — Я в своей миссии сам не всё понимаю, но все мои действия до сих пор были одобрены.

— Как вы узнали, что они одобрены?

— Так же, как и вы узнаёте, посланник. Я — некромант достаточно высокого уровня посвящения, чтобы находиться с Владыкой Смерти в периодическом медитативном общении. Разумеется, он отвечает мне и обращается ко мне лишь тогда, когда сам этого хочет.

— И какие же ваши действия Владыка одобрил?

— Просветительские. Я уже более сорока лет обитаю в Нижней Отшибине, готовлю учеников, пишу книги, рассказываю карликам об их героическом прошлом. Владыка дал мне понять, что именно этого от меня и ждёт.

— А одобрял ли Владыка ваши разведывательные действия? — нанёс удар Дрю.

— Разведывательные? Это вы о раскопках во вверенных мне некрополях?

— Нет. Это я о засланных в Цанцкое воеводство под личиной посланника Чичеро трёх карликах-разведчиках: Лимне, Зунге и Дулдокравне. Засланных при вашем непосредственном пособничестве.

— Ах, вот вы о чём! — понял Гру. — Значит, из-за Чичеро вы и приехали. Это так?

— Это так, — признался Дрю.

Некромант помрачнел, уронил на глаза свои тяжёлые веки, с усилием их приподнял. В движениях его лица проступали недостатки бальзамирования.

— В случае с Чичеро я не получил от Владыки точного сигнала, который свидетельствовал бы об одобрении моих решений. Но не получил и обратного сигнала. Я действовал на свой страх и риск. Но — в направлении, заранее начертанном Владыкой.

— И вы не запросили от него подтверждения?

— А вы как думаете? Я постоянно запрашиваю подтверждения, но Владыка… он молчит!

— Владыка вам больше не отвечает? — вкрадчиво переспросил Дрю.

— Если бы только мне! Вам-то он отвечает?

Дрю не нашёлся, что ответить.

— Значит, нет! — констатировал Гру.

— Как вы…

— Не удивляйтесь, — махнул рукой некромант, — Владыка Смерти перестал выходить на связь не только с вами. И не только со мной. С момента обнаружения этого гадского Живого Императора, не так ли?

Дрю из Дрона кивнул.

— Я не знаю, что и думать, — признался Гру, — происходящее меня тревожит. Уж не случилось ли чего, думаю я. Хотя… что же может случиться с самим Владыкой?

— Наверное, нужно проверить. Спуститься в Нижние чертоги, к Мёртвому престолу… — взволнованно пробормотал Дрю, терзаемый неясными догадками.

— Кому нужно? Вам? Мне? Вы же знаете, как долго туда спускаться, а у нас с вами — дела в этом мировом ярусе. Ведь так?

— Да, конечно, — согласился Дрю. — Я тоже думаю, что есть, кому проверить, что случилось с Владыкой. Но только сможет ли проверивший связаться с нами?

— Я надеюсь, что Владыка с нами ещё свяжется. Ведь он же вечен. Если это не так, тогда всё теряет смысл. Может, это — какое-то нам испытание.

Испытание? — подумал Дрю. Тоже маловероятно. Пора испытаний для вступивших в Орден посланников Смерти давным-давно прошла. Каждый в Ордене не раз доказал свою преданность Владыке.

— Слишком прекрасна надежда на то, что это только испытание! — с нажимом произнёс посланник.

— Но потеря надежды обойдётся дороже, — парировал некромант. — Я думаю, что нам остаётся одно: делать своё дело, следуя долгу, и ждать, когда на него последует недвусмысленная реакция Владыки. Даже если ждать придётся долго.

— Даже если дело будет уже сделано? Полно, Гру, в чём состоит то дело, для которого вами привлечены отшибинские карлики?

— Подробностей я не могу сообщить, так как вы можете всему помешать, — признался Гру.

— Значит, следуя вашему пониманию своего долга, вы будете продолжать пытаться обманывать администрацию Цанцкого воеводства?

— Да, буду продолжать пытаться. Теперь вам понятны мои мотивы.

— Уж понятны. Но мне понятны и мои собственные мотивы. Сейчас, когда неясно, в чём состоит подлинное стремление Владыки, необходимо прекратить всякие сомнительные действия, грозящие бедами.

— Они лишь для вас сомнительны.

— Будьте покойны: инструкции, данные мне Владыкой Смерти перед периодом молчания, были также весьма определёнными. Я должен был присмотреться к происходящему в Отшибине и не допустить хаоса, который может отсюда последовать.

— Вы усматриваете хаос в моих действиях?

— Усматриваю.

— Что ж, во всяком случае, мы объяснились — и друг друга поняли. Надеюсь, в дальнейшем не возникнет нелепых взаимных обид, — в словах Гру была то ли надежда, то ли угроза, то ли обречённость…

* * *

Выйдя из аудиториума магистра Гру, посланник осмотрелся. Селение Квинт, в котором жил нижнеотшибинский мудрец, утопало в вечнозелёных кустах, удобных для того, чтобы в их непроглядной тьме спрятался не один десяток карликов.

Дрю из Дрона прошествовал по центральной и почти единственной улице Квинта от аудиториума к трактиру «Чёрный гусь», где он остановился. Боковым зрением посланник пытался уловить подозрительные движения в кустах, но нет — Квинт пока что не выказывал враждебности.

У трактира под навесом были привязаны две новых лошади. Одна из них, как с удовлетворением признал посланник, принадлежала старому Стрё, другая же осталось не узнанной, но почему-то ассоциировалась с некромантом Плю. Итак, все поняли, что Дрю из Дрона на верном пути, все прибежали к главарю жаловаться.

Зайдя в снятый им номер, Дрю понемногу расслабился, но снимать на ночь доспехов не счёл уместным. Всё-таки здесь — Отшибина, и законы некрократии тут многим не писаны.

Улёгшись прямо в доспехах на лежанку, посланник достал купленную ещё утром в книжной лавке «Историю Смерти» Гру. Пролистав её, с удивлением убедился, что она, по сути, представляет собой добросовестно переписанную «Историю мёртвых» Цилиндиана с добавлением больших кусков авторского текста, посвящённых конкретно Отшибине. Воистину, вся деятельность этого великого мудреца была посвящена прославлению здешней земли.

Желая извлечь из этой книги хоть что-нибудь новое о Живом Императоре, посланник сделал ещё одно любопытное открытие: магистр Гру сумел умолчать не только о Живом Императоре, но и обо всей его империи. «Варвары с Эузы» как сила, противостоящая воле Владыки Смерти, в тексте присутствовали, империя же — нет. Можно было ещё понять Цилиндиана, который в своём своде истории также империй не упоминал — ни одной из четырёх, ведь Цилиндиан был автором древним, творившим на рубеже Первой и Второй эпох. Но как было понять современника Восточно-Человеческой империи магистра Гру? Кто от него в ту пору, когда писалась книга (конец Второй эпохи, самое начало Третьей) требовал умолчаний и лжесвидетельств? Неужели Владыка Смерти? Воистину: прочитай труд историка и пойми наоборот — только не пропусти свой поворот!

Интересно, попала ли Восточно-Человеческая империя в десятитомную «Историю Отшибины»? А впрочем, не настолько интересно, чтобы покупать такую кипу дрянных книжонок. Империя попала в сегодняшнюю лекцию пройдохи Гру — и на том спасибо.

* * *

Ночью Дрю из Дрона никто не побеспокоил; он даже успел часок вздремнуть, не убирая руки с рукояти любимого полуторного меча. Наутро, однако, следовало поскорее убираться. Едва забрезжил рассвет, Дрю вскочил и спустился вниз. Общий зал трактира пустовал, у конюшни ошивался особенно противный карлик с крысиной мордочкой.

— Здравствуй, господин хороший, я — Бдер! — представился карлик.

— Здравствуй, добрый Бдер, — на ходу бросил приветствие Дрю, понимая, что крысёныш пытается его задержать.

— Подожди, господин хороший, — упрашивал Бдер, но Дрю из Дрона уже зашёл в конюшню. Первым, кого он заметил, был вчерашний знакомец Рюмп — один из карликов, с которым вместе ему довелось прослушать поучительную лекцию Гру. Только сейчас Рюмп не был расположен что-либо слушать — он медленно отползал от боевого коня посланника, волоча обе ноги, перебитые точным ударом копыта.

Но выведенный из строя Рюмп оказался не единственным врагом дела Смерти на этой конюшне. Из-за полуоткрытых створок ворот выскользнуло ещё трое, а за спиной чуткий слух посланника уловил крадущиеся шаги крысёныша Бдера. Итак, карликов четверо, и сегодня Нижней Отшибине предстоит новая кровавая сеча!

Дрю обнажил меч и тут же получил по спине дубиной — он и не заметил, как один из карликов оказался сзади. Посланник взмахнул мечом, но никого не задел. Карлики были увёртливыми. Дрю совершил обманный выпад, но никого не достал, ему же длинным карличьим ножом оцарапали лицо. Назревало понимание, что в бой с ним вступили не простые карлики, а элитные разведчики, или телохранители Врода Занз-Ундикравна. Двигались они с такой поразительной быстротой, которая не позволяла их вовремя зацепить тяжёлым мечом посланника.

Как только Дрю нацеливался на какую-нибудь из четырёх напавших на него фигурок, она буквально испарялась из-под разящего клинка. Раны, нанесенные ему как бы играючи, были бы уже смертельными для живого человека. К счастью, Дрю был мёртв, и его набальзамированное тело переносило такие раны, не слишком разрушаясь.

Посланник не попадал мечом по нападавшим, зато в ходе боя он имел возможность неплохо каждого из них рассмотреть. Оказалось, что все они, за исключением крысомордого Бдера, побывали на вчерашней лекции Гру, где упивались незабвенными кровавыми метафорами. Уж не специально ли хитрец Гру пригласил их на лекцию, чтобы показать им подозрительного посланника? Самым наглым из нападавших был Тябн. Если другие карлики молчали, то этот, атакуя, выкрикивал лозунги: «Бей предателя!»; «Отшибина для отшибинцев!»; «Раздавите гадину!»; «Мертвецы не кусаются!».

Чувствуя себя неповоротливым с нелёгким полутораручным мечом против легконогих мелких бестий, умудряющихся избегать удара ещё до начала широкого движения, Дрю применил новую тактику, которой его никто не учил. Теперь он не отслеживал местоположение подходящего для удара карлика. Нет, он словно бы вычислил то место, где ни одного из карликов ни в коем случае не могло бы быть, и именно туда нанёс удар. И попал, а вернее — один из карликов в прыжке напоролся на подставленный им меч. Шумный Тябн схватился за правый бок, прервав на полуслове один из своих лозунгов, и осел под ноги скачущим вокруг Дрю товарищам.

Следующего противника — карлика, оставшегося для посланника Дрю безымянным — он, применив тот же приём, разрубил пополам. Сразу вокруг появилось столько крови, сколько только могли пожелать её любители из Великого народа. Поскользнувшегося на багровой луже крысоморденького Бдера посланник достал уже более традиционным приёмом. Меч Дрю начисто отрубил ему нос. Интересно, на кого этот Бдер теперь станет похож, подумалось посланнику, похоже, что уже не на крысу.

Остался у Дрю из Дрона всего один противник. Теперь пространство вокруг посланника стало не таким заполненным, чтобы нарочно бить мимо в надежде, что кто-то нарвётся на удар. Но последний карлик нервничал, делал ошибки. Дрю воспользовался одной из них, чтобы отрубить ему кисть руки, сжимающую длинный нож. После того карлик и вовсе убежал прочь.

Путь освободился. Посланник подошёл к своему коню, который, вопреки намерениям Рюмпа, остался в добром здравии, отвязал его, вскочил и поехал. Мстительный боевой конь, покидая конюшню, успел ещё лягнуть копытом попавшегося на пути Тябна в оставшийся целым бок, сломав ему, должно быть, несколько рёбер.

* * *

Дрю из Дрона не стал заезжать в аудиториум под башней Гру, чтобы спросить, как следует понимать нападение: его ждал всё ещё не предупреждённый об отшибинских кознях Цанц. Потолковать с двуличным мудрецом Дрю ещё успеет — в свободное время, которое можно посвятить личной мести.

Если не считать засады в конюшне, Квинт его выпустил легко. Уезжая, Дрю чувствовал себя истым воином Дрона — древней столицы королевства, вобравшего в себя эту ощетинивающуюся землю. Да, Луговое королевство ещё во Вторую эпоху вошло в состав Западно-Человеческой империи, а после присоединения последней к режиму некрократии — превратилось в одно из наземных владычеств Мёртвого престола, поделённое на ряд практически самостоятельных воеводств. Что с того: ведь даже выучившийся в блистательном Призе посланник Смерти Дрю — по-прежнему из Дрона!

Боевой конь нёсся с лёгкостью, крылья помогали совершать длиннейшие прыжки, встречный ветер помогал охлаждать ножевую рану на горле всадника. Дрю ловил ртом морозный воздух и, в опьянении скачкой забывал обо всём. И лишь изредка его посещал странный образ, диссонирующий с переживаемым эмоциональным подъёмом. Тогда он вспоминал, что где-то в земле Цанц скачет другой всадник в плаще посланника Смерти. Только покалеченный его конь то и дело норовит перейти на быстрый шаг, а в оболочке самого посланника жульнически умостились три подлейших отшибинских карлика.

* * *

На бревенчатой дозорной башне при повороте на Цанц посланника Дрю встретило два смотрителя, чему он несколько удивился. Не ожидал, что выбывшему из строя смотрителю так быстро подыщут замену, особенно если учесть, что старый Стрё отправился в паломническое путешествие к мудрецу Гру.

Дрю присмотрелся к людям на башне и удивился ещё больше: оба смотрителя были прежними. Тот смотритель помоложе, которого рассерженный посланник сбросил с башни, равнодушно скользнул взглядом по Дрю, а который постарше — тот низко поклонился.

— Ну что, оклемался? — весело бросил проезжавший молодому.

— Ага, — откликнулся тот.

— Ну и славно! — заключил Дрю и, довольный своим сегодняшним человеколюбием, помчался далее к Цанцу. Смотрители по давней привычке стали обсуждать его коня; поскольку же издеваться при обсуждении оказалось не над чем, они его хвалили.

* * *

Дрю радовался, что почти без потерь смог покинуть Отшибину, его одолевали предвкушения разговоров, которые он поведёт в Цанце. Сразу ли поверит ему Цилиндрон, который вознамерился связать с Чичеро будущее собственной дочери? Не стоит ли сперва поговорить с кем-то из бальзамировщиков — чтобы привлечь его в качестве эксперта? Или прихватить к Управителю свидетеля — ростовщика Карамуфа из Карамца, самоотверженного любителя червей?

К сожалению, ни одной из продуманных им версий аргументированных диалогов с Цилиндроном в тот день не было суждено состояться. Не успел Дрю из Дрона подъехать к надвратной башне Цанца, как от передовой заставы раздался арбалетный залп. И напрасно Дрю кричал, что он — посланник Смерти, что у него важные сведения для Умбриэля Цилиндрона, и уже поэтому его необходимо пропустить. Он надеялся, что после его слов возникшее недоразумение рассеется, как дым. Стражники же, вместо того, чтобы его услышать, перезаряжали свои арбалеты новыми болтами.

Глава 18. Лунный пламень

К утру Лимн так и не вернулся. Чичеро очнулся от тяжёлого сна о бичуемом море и сел на постели, призадумавшись о своей дальнейшей судьбе в этом чересчур гостеприимном замке. Резервы карликов истощались: остался один Дулдокравн. Единственная попытка что-либо выведать пошла прахом, а может ещё и вылезти боком — это когда захваченный слугами великана Лимн начнёт говорить.

Выйдя в коридор, в котором прошлым вечером его поджидал купец из Карамца, Чичеро обеспокоено пошарил взглядом по сторонам — было пусто — и тут же одёрнул себя: если бы кто-то перехватил его взгляд, наверняка тут же доложил бы хозяину о внезапном беспокойстве посланника.

Идти в трапезный зал было рано, и Чичеро, как бы убивая время, решил пройтись по разрешённой для прогулок части замка: вдруг что интересное заметит. В четвёртый ярус с высоченными потолками он не пошёл, понимая, что в эти подавляющие величием размеров помещения Лимн бы отправился в самую последнюю очередь, а вот второй-третий ярусы постарался прочесать полностью. Никаких следов выпущенного им разведчика не было заметно. Таким следом могло быть недозатёртое пятно крови где-нибудь на стене, либо особое внимание стражи к какому-то определённому участку замка.

Выглядывая во двор, где вчера появлялась Бокси, посланник тоже не увидел ровно ничего подозрительного: ленивый двор приевшегося замка. И всё же: не нарочно ли ему показали эту карличью криминальную знаменитость? Не специально ли подразнили связанной с ней загадкой, чтобы он неразумно раскрыл свои секретные возможности?

Чичеро обошёл по периметру третий ярус замка (не углубляясь во внутренние переходы), затем спустился во второй ярус, где встречалось довольно много глухих коридоров, лишённых окон. В их нарочитой путанице даже не слишком тренированному глазу можно было угадать присутствие каких-то потайных ходов.

Чичеро когда-то уже внутренне улыбался наивности строителей, которые расположили свои секреты в стенах этого яруса. То, что этажом выше представало как сквозная система широких проходов, здесь многократно сужалось и обрывалось: явные ходы делились площадью с тайными — и тем их выдавали.

Именно белые пятна в плане второго яруса могли привлечь внимание разведчика Лимна. Конечно, вряд ли великан здесь, в ярусе, открытом для посещения гостей, стал прятать за потайными дверями что-то действительно важное и ценное (ведь он мог запросто это хранить в помещениях, для гостей закрытых — и, главное, легко доступных ему самому). Но карлик-то — не великан. Ему ближе и роднее не широченные пространства верхних ярусов, а именно эти мелкие полости.

Впрочем, самому Чичеро демонстрировать карличьих замашек в особенности не стоило, поэтому коридоры второго яруса он прошёл быстрым шагом. Всякому ясно, что здесь не место для праздных прогулок посланника перед утренним приёмом пищи. У лестницы, ведущей в передний двор, к Чичеро подошёл стражник — один из тех, которые имели право заговаривать с гостями (были и такие, которые не имели права гостям даже отвечать).

— Здравствуйте, посланник. Ваша лошадь сдохла, — сообщил стражник и повернулся чтобы уйти.

— Когда это случилось? — спросил Чичеро ему вдогонку.

— Вчера. Поздно вечером.

Ну вот. Злосчастный вчерашний вечер. Вечер, когда за него всерьёз взялись шпионы замка Глюм. Вечер ошибок, который ознаменовался предъявлением ему Бокси из Шенка, пропажей Лимна и пропажей Зунга. Ибо не мог «сдохнуть» боевой конь Чичеро, пока Зунг сидел внутри.

— Могу я увидеть своего коня? — крикнул он стражнику, спустившемуся уже во двор.

— Зачем? — удивился стражник.

— По правде говоря, мне бы хотелось получить тело, — объяснил Чичеро.

— Он же сдох! — напомнил стражник.

— Это мёртвый конь, его тело подверглось бальзамированию, и у меня есть надежда когда-нибудь его восстановить.

— Хорошо, я спрошу, — кивнул стражник.

Что ж, может статься, что хоть для смеха Плюст из Глюма позволит Чичеро забрать к себе в комнату труп его коня. Такой смех — вполне в жестоком стиле юмориста-великана.

Не дожидаясь ответа стражника (ясно, что о возможности выдать коня посланнику он не у конюхов на конюшне спросит), Чичеро поднялся в трапезную залу, холодно раскланялся с гостями замка.

Вчерашний любитель легендарного прошлого из Карамца был тут как тут. Чичеро, прежде чем подойти к нему, наскоро восстановил в памяти запрошенную историю. Бларп Эйуой, завидев его, радостно заулыбался и церемонно воскликнул:

— Здравствуйте, о любезный мой друг Чичеро Кройдонский, многомудрый посланник Смерти!

— Здравствуйте, о надежда Великого Карамца! — приветствовал Бларпа посланник Чичеро.

В витиеватой речи, рисующей достоинства Чичеро, — не только как посланника Смерти, но и как хранителя мудрости веков, Бларп Эйуой выразил свою надежду на скорейшую встречу с желанной легендой.

Чичеро признался, что легенда вот-вот последует. И вот что он рассказал:

— Известная мне история относится к тому периоду, когда замка на скале Глюм ещё не было. Называется эта история «О Драеладре и Ашогеорне», её мне доводилось слышать далеко отсюда, на морском побережье прежней Восточно-Человеческой империи в районе Адовадаи…

* * *

…Говорят, что от начала всех времён в глубочайшей бездне около скалы Глюм среди едких кислотных испарений и стелющихся зелёных ядов жил ужасный Драеладр. Он охранял жемчужину, которая светилась ночью. Свет этой жемчужины видел всякий, кому хватало смелости подойти к скале Глюм в ночное время и заглянуть вниз. А все остальные об этой жемчужине слышали.

Услышала об этой жемчужине и прекрасная Элла, дочка правителя земли Цанц. Ей захотелось самой увидеть свет жемчужины, и она стала спрашивать у своих слуг, где находится таинственная скала Глюм. Но никто из слуг этого места не знал, хотя каждому довелось слышать о жемчужине.

Тогда Элла спросила у своих слуг, кто может знать о скале Глюм. Слуги ответили, что есть в земле Цанц мудрец Авдрам, который точно знает об этой скале, ибо несколько раз там побывал. Ведите же меня к нему, велела слугам Элла. Из слуг лишь двое знали, где живёт почтенный Авдрам, и они с радостью её туда провели.

И когда они подошли к дому Авдрама, то проголодались, и Авдрам их угостил яблоками, грушами и виноградом. Поев плодов, Элла чуть было не забыла, зачем пришла, настолько они были вкусны. И когда она спросила, откуда эти плоды, Авдрам указал ей на два дерева в саду и на виноград на крыше дома. Но откуда же сами деревья, откуда виноградная лоза, спросила Элла. Они — из замечательной страны на юге, из Адовадаи, сказал Авдрам. Наверное, эта страна где-то рядом со скалой Глюм, предположила Элла. Нет, ответил мудрец, это в другую сторону. К тому моменту Элла почему-то забыла, зачем ей нужна была скала Глюм, и, подробно расспросив Авдрама о дороге, направилась в страну Адовадаи, к ласковому синему морю и богатым южным садам.

В Адовадаи она нашла такие же яблони и груши, как и те, которые росли в саду Авдрама. Только саженцев винограда ей не удалось отыскать. Когда же Элла, утомлённая поисками, спросила у местных жителей, где виноград, те ей ответили, что все виноградники спалил ужасный дракон Драеладр, который сюда прилетает с далёкого северо-запада, со скалы Глюм. Тут Элла вспомнила о своей жемчужине и поняла, что добрый Авдрам специально направил её далеко на юг, чтобы отвратить от опасной скалы.

Но добраться до жемчужины под скалой Глюм ей всё равно очень хотелось. И пришла Элла к сожжённому винограднику, откуда далеко на северо-запад, до самой скалы Глюм вёл чёрный след, выжженный в земле Драеладром. По этому следу она и добралась до самой скалы. Взглянув же со скалы вниз, увидела светящуюся в темноте жемчужину.

И жемчужина словно приковала к себе её взгляд волшебными цепями: теперь Элла больше не могла посмотреть ни на что иное. Она не могла ни уйти со скалы Глюм, ни отвернуться. Её шея устала, но она всё смотрела и смотрела вниз — на огонёк среди опасных испарений жуткой бездны.

Достаньте мне жемчужину, попросила Элла сопровождавших её слуг. Но как же мы её достанем, ответствовали слуги, ведь она находится на самом дне пропасти, куда нет никакой дороги, вокруг неё — ядовитые туманы, а где-то в туманах, к тому же, таится ужасный Драеладр.

Вот он-то мне и нужен, воскликнула Элла, и, не отрывая взгляда от жемчужины, стала громко звать: Драеладр! Драеладр! И на её зов снизу, из плотного зеленоватого тумана, стала подниматься огромная крылатая тень. Завидев дракона, слуги Эллы стали в панике убегать, а, поскольку скала Глюм была крутой, они упали и поломали себе шеи. Дракон же подлетел к вызвавшей его девушке и завис над нею.

Элла сказала: Драеладр, можно я посмотрю поближе на твою жемчужину? Драеладр ничего не ответил, но подхватил её на свои крылья и с нею вместе слетел вниз. Те люди, которые случились поблизости, а таких было много, больше никогда её не видели.

Прошёл год и ещё полгода. Правитель земли Цанц, обнаружив, что дочь дважды не поздравила его в день рождения, послал своих стражников её разыскать и привести во дворец, но стражники не смогли выполнить приказа. В своих покоях Элла не появлялась уже давно, сказали те слуги, которых она не взяла с собой в поход к мудрецу Авдраму. О том, что она посещала жилище этого мудреца перед тем, как пропасть, слуги за полтора года успели позабыть.

Правитель земли Цанц стал рассылать своих шпионов во все концы мира, чтобы те нашли Эллу, или хотя бы принесли слух о том, куда она скрылась. И слухи были собраны. Все они указывали на скалу Глюм. Люди, полтора года назад пришедшие к этой скале издалека — просто взглянуть на жемчужину, свидетельствовали, что видели похищение дочери правителя земли Цанц внушающим ужас драконом-великаном, а вместе с тем ещё и смерть её слуг.

Всего день и ещё половина потребовалась правителю, чтобы добраться от земли Цанц до скалы над пропастью. Жемчужина была на месте, она всё так же светилась в ночной тьме. Ни Драеладра, ни похищенной им Эллы увидеть не удалось, хотя по приказу правителя целый полк самых громкоголосых стражников Цанца выкликал дракона.

Когда стражники охрипли и не могли больше кричать, советник правителя по имени Квоер сказал ему: дракон откликнется только на вызов настоящего героя! Но где мне найти героя, задумался правитель. И тут он вспомнил, что в детстве, когда он не был ещё правителем земли Цанц, знал одного из них.

Героя звали Ашогеорном, он приходился близким родственником правителю, но жил далеко — в земле Гуцегу. Было известно, что в той земле растут огромнейшие деревья, почти достигающие небесного свода — деревья Буцегу — с крутым великанским нравом. Стоит этим деревьям рассердиться, как они растаптывают всё вокруг себя, не щадя ни лесов, ни замков, ни отдельных путников. А сердятся эти деревья от любого резкого звука. Вся земля Гуцегу уже давно пришла бы в запустение, если бы смелый Ашогеорн в одиночку не сдерживал натиск этих деревьев.

К этому самому Ашогеорну и был послан гонец от скалы Глюм. Ашогеорн прибыл не сразу. Ему пришлось сперва связать свои деревья, чтобы в его отсутствие они не шалили, а деревьев у него было целых пять. Но вот каждое из деревьев было связано настолько туго, что при всём желании не могло выдернуть корня из почвы.

Когда Ашогеорн прибыл к пропасти близ высокой скалы Глюм, правитель земли Цанц спросил у него, может ли он вызвать со дна пропасти дракона. Могу, сказал Ашогеорн, только что будет дальше? Дальше, сказал правитель, я буду вести переговоры. Я заплачу богатый выкуп, и жадный дракон Драеладр вернёт мне мою дочь. Нет, ответил Ашогеорн, дракон Драеладр вовсе не жаден. Он не нуждается в твоём золоте, если у него есть жемчужина, которая стоит больше всей огромной земли Цанц. Эта жемчужина — одна из важнейших Костей Вселенной, а у Вселенной — мало костей.

Правитель призадумался. Тогда, сказал он Ашогеорну, Драеладра придётся победить. Только я не думаю, что мои стражники, сорвавшие свои голоса при попытке вызвать дракона, с этим справятся. Ашогеорн согласился, что сражаться с драконом придётся ему. Правда, из оружия при нём был лишь огромный топор дровосека, да длинная верёвка, годящаяся для связывания огромных деревьев. В Гуцегу, откуда пришёл Ашогеорн, биться с драконами не случалось никому: деревья не потерпели бы на своей территории никаких драконов!

Боя Ашогеорна с Драеладром не видел никто, потому что когда герой вызвал дракона, тот потребовал удалить с поля боя всех посторонних. И Ашогеорн согласился, что битва с драконом — это не турнирное состязание, нуждающееся в зрителях. Правитель земли Цанц отошёл на расстояние, с которого скала Глюм была едва различима, и его подчинённые ушли туда вместе с ним. Удалив свидетелей, дракон, как водится, попытался договориться с героем по-хорошему, но тот настаивал на поединке. И был прав, ведь похищенная Драеладром Элла ни при каких обстоятельствах не рассталась бы со своей жемчужиной, и, даже если бы дракон её вернул на поверхность земли, снова бы прыгнула в туманную пропасть.

В ходе битвы Ашогеорн, стоя на вершине скалы Глюм, применил против Драеладра свою верёвку и спутал ему крылья, а уж затем отсёк ему топором огнедышащую голову и ядовитый хвост. Такой способ борьбы с драконами и по сей день в ходу у героев, воспитанных в земле Гуцегу.

Когда Драеладр затих, Ашогеорн распутал свою верёвку, а затем, привязав её к огромным камням на краю пропасти, начал спуск. К счастью, верёвки, рассчитанной на сдерживание огромных деревьев, хватило на спуск до самого дна пропасти. Здесь герой встретил счастливую Эллу, которая держала жемчужину в руках, прижимая её к сердцу. Здесь же Ашогеорну предстал и маленький дракончик — потомок Эллы и Драеладра.

Поскольку таковы были правила поединков с драконами, Ашогеорн захватил счастливую пленницу Драеладра с собой на поверхность, а вместе с ней — жемчужину и увязавшегося маленького дракончика. После свадьбы он увёз Эллу в Гуцегу, где окончательно усмирил тамошние деревья при помощи сковывающей их волю жемчужины.

* * *

Легенде, рассказанной Чичеро, внимал не только Бларп Эйуой, но и все гости, стекавшиеся к завтраку в трапезную залу. Высокопоставленные мертвецы — аристократы, учёные, мелкие чиновники от некрократии — с удивлением внимали устному наследию, оставшемуся от их живых предков.

По окончании рассказа собравшиеся увенчали старания сказочника рукоплесканиями. Особенный восторг выказывал Бларп Эйуой, хотя по некоторым едва уловимым признакам Чичеро догадался, что прозвучавшая история ему известна. И известна она, наверняка, в иной редакции, поскольку некоторые моменты — связанные прежде всего с названиями местностей (Адовадаи) и именами (Авдрам, Квоер) — вызывали у Бларпа притормаживаемые движения протеста.

Рассыпавшись в похвалах выказанному Чичеро таланту сказительства, Эйуой как бы случайно заметил, что ему — конечно, совершенно неожиданно и ненароком — известно продолжение рассказанной посланником истории. Он даже пожелал было это своё продолжение тут же и рассказать, но дальше задерживать трапезу всех собравшихся за гостевым столом было бы жестоко. Все присутствующие любители древних легенд сошлись на идее выслушать продолжение после завтрака.

Гостям подали блюда, и они присоединились к занятию великана Плюста, который, сидя за своим высоким столом в одиночестве, уже добрых полчаса как завтракал, мрачно поглядывая на увлечённых рассказом Чичеро любителей словесности.

Великан кормил своих гостей — всех без разбору — более дешёвой и простой в приготовлении пищей живых, что Чичеро, понятное дело, как нельзя больше устраивало. Прожёвывая зубами Дулдокравна поданные к завтраку хлебные лепёшки и запивая их пивом, посланник думал о том, к чему приведёт его сегодняшнее красноречие. Скорее всего, коня ему теперь не видать: слуги Плюста его выбросят, или скажут, что выбросили. Но возможно и такое, что Плюст, разгневанный вниманием, привлекаемым им к своей персоне, захочет вовсе избавиться от Чичеро. Хорошо бы — путём изгнания.

Наскоро справившись с завтраком, гости замка Глюм стали упрашивать Бларпа Эйуоя, чтобы он поведал продолжение рассказанной Чичеро легендарной истории, а великан, всё это наблюдая, лишь напрасно хмурил брови. Бларп же Эйуой, прежде чем приступить к удовлетворению их интереса, в изысканно вежливых выражениях обратился к Плюсту и попросил его тоже послушать. Тот не ответил, но остался за столом, когда карамцкий купец стал рассказывать своё продолжение, названное им «Лунный пламень»).

* * *

Элла и Ашогеорн поселились в Гуцегу. Пристанище им дало самое большое дерево в этой местности. Оно раскрыло перед ними свои ветви и прогнало из самого глубокого и разветвлённого дупла воинственный луговой народ, захвативший его в отсутствие Ашогеорна.

Дерево теперь находилось во власти принесенной Эллой жемчужины и слушалось только её, Ашогеорна, да ещё маленького дракончика, что прилетел сюда вместе с ними. Пока дракончик был мал, Элла выкармливала его своим молоком. Когда он подрос, питать его стал Лунный Пламень — так назывался свет, излучаемый жемчужиной.

Дракончик был необычен; он сильно отличался от своих сородичей. Говорят, что от человеческого молока тело его приобрело молочно-белый цвет, а от света жемчужины его крылья приобрели способность светиться в ночи.

В честь отца дракончика назвали Драеладриком. Имя для драконов издавна является важнейшим знаком принадлежности к драконьему племени. Оно обязательно должно что-то значить на тайном драконьем языке. Но драконьего языка не знала ни Элла, ни Ашогеорн, ни даже многомудрый правитель земли Цанц.

Ашогеорну были известны имена нескольких драконов: Рооретрал, Ореолор, Горпогурф — но всё это были живые драконы, и чтобы взять имя кого-то из них, потомку Драеладра пришлось бы с ним сразиться. Единственным погибшим драконом, чьё имя мог получить маленький дракончик, был Драеладр. Но всё равно никто не мог сказать, что это имя означает. Когда об этом имени задумывалась Элла, ей казалось, что оно означает «Лунный пламень». Но ей, влюблённой в волшебную жемчужину, и не могло показаться ничего другого.

Подрастая, юный Драеладр стал много путешествовать, рассекая ночное небо своими светящимися крыльями, и люди, глядя с земли на его полёт, думали, что на небе восходит вторая Луна — только подвижная и изменчивой формы. В своих путешествиях Драеладр посетил древний Карамц, в котором тогда жил синий дракон Рооретрал, и этот Рооретрал долго смеялся, когда узнал, что Драеладр не знает значения собственного имени.

Побывал Драеладр и в Менге, где познакомился с красным драконом Ореолором, живущим в тёплом жерле окончательно не погасшего вулкана. Этот дракон был с ним довольно любезен, но за всё время разговора ни разу не приоткрыл своих глаз, из чего Драеладр сделал вывод, что он так и не проснулся.

А в пустыне Уземф Драеладр встретил полосатого дракона Горпогурфа. И влачил Горпогурф жалкое существование. Он переносил из конца в конец пустыни богатые караваны с грузами, поскольку в то время его как раз поймал, запечатал магической печатью и взнуздал герой-волшебник Кёсм из Алахара.

Никто из драконов не научил юного Драеладра тайному языку: Рооретрал попросту не пожелал этого сделать, Ореолор для этого недостаточно проснулся, а попавший в беду Горпогурф под властью магической печати и сам этот драконий язык позабыл.

После каждой неудачи Драеладр неизменно возвращался в Гуцегу, к Элле и Ашогеорну, которые всегда были ему рады. Драеладру очень нравилась природа Гуцегу, о которой сказал поэт:

…«Там стояло на лугу

Пять деревьев Буцегу»…

И всё же юный дракон понимал, что его место не здесь, среди людей и деревьев. Драконам необходимы скалы и каменные пустыни. Луговая же трава и зелёная листва принуждает их сдерживать своё огненное дыхание. Стоит дракону вздохнуть полной грудью — и не будет вокруг всей этой зелени.

И вот однажды по дороге из Располя в Гуцегу пришёл странник. Он увидел молочно-белого дракона, сидящего в ветвях огромного дерева, и заговорил с ним. Драеладр не понял ничего из сказанного странником, но догадался, что тот заговорил с ним на языке драконов. Вот кто меня научит, обрадовался Драеладр. Он слетел к страннику и попросил приобщить его к тайному драконьему знанию. Странник рассмеялся. Вот уж не думал, что мне когда-нибудь придётся обучать драконов их собственным премудростям, сказал он.

Странник согласился обучить Драеладра. Дракон поднял его на ветку дерева, покрытую мягкой листвой, и учение началось. За какие-нибудь пять или шесть лет Драеладр постиг основы драконьего языка, дающие власть высвобождать стихии и читать грядущее в рельефе скал. Также он мог обретать тайные знания древности, выразимые лишь на языке крылатого племени. К концу обучения ему была открыта связь между именем дракона и его судьбой. Теперь он знал, что имя Рооретрал означает «Злобный хохот», имя Ореолор означает «Жизнь во сне», а имя Горпогурф — «Порабощённый разум».

Единственное, что не открыл своему ученику странник — это тайну его собственного имени. Учитель был уверен, что эту тайну Драеладру надлежит отыскать самому, иначе не он будет властвовать над своим именем, а имя — над ним.

Обучив Драеладра основам языка предков, странник ушёл из Гуцегу по дороге на Карамц. Кем был этот странник, в разных землях говорят по-разному. В Карамце знают его под именем Немо, в землях Цанц и Адовадаи — называют мудрецом Авдрамом, а в пустыне Уземф полагают, будто это мог быть волшебник Кёсм из Алахара.

Как именно Драеладр сможет добыть знание о смысле своего имени, странник не сказал. Даже не дал намёка. Вспоминая о своём отце, который носил то же самое имя, и был при этом хранителем жемчужины в бездне под скалой Глюм, Драеладр стал склоняться к мысли, что его мать Элла права, и что его имя действительно означает «Лунный пламень». Но и этот перевод требовал дальнейшего истолкования.

Как-то раз Драеладр решил посетить скалу Глюм, где не бывал со времени победы Ашогеорна над хранителем жемчужины. Он надеялся встретить в логове под скалой какие-то драконьи письмена, проливающие свет на его — и отцовское — имя. Скала и местность вокруг были пустынны, ведь жемчужины в ядовитой бездне больше не было. Люди отправлялись в паломничества к другим чудесным местам, а про это понемногу забыли.

Драеладр стал снижаться, описывая круги над бывшим отцовским логовом. Когда-то, чтобы добраться до него, Ашогеорну хватило одной длинной верёвки, но теперь дракон летел и летел, а дна пропасти всё не было. И негде было искать проливающие свет письмена.

Говорят, в поисках логова, в котором он родился, Драеладр спустился в нижний ярус мира. О том, что именно он там застал, не может знать никто из тех, кто это говорит. Поэтому существующие версии полны измышлениями о холодном подземном океане, горячем земном ядре и скользких спинах мировых черепах.

В чём сходятся все пересказчики, так это в том, что из нижнего мирового яруса Драеладр поднялся с чётким и точным знанием смысла своего имени. Значило ли его имя: «Лунный пламень»? Нет, конечно. Но подлинную суть своего имени Драеладр сохранил в тайне, и людям, никогда не знавшим драконьего языка, остаётся довольствоваться этим неточным вариантом.

Прошло десять лет, прежде чем Драеладр поднялся на поверхность. На скале Глюм за это время какой-то незадачливый волшебник построил башню. Выйдя однажды утром на балкон и узрев спросонья поднимающегося из бездны огромного белоснежного дракона, сверкающего в ранних солнечных лучах, волшебник поспешно покинул свою башню и больше никогда туда не возвращался; она же за последующие четыреста лет совсем разрушилась.

Драеладр из Глюма вернулся в Гуцегу, где у Эллы и Ашогеорна уже родились человеческие дети. Надолго здесь оставаться он не собирался. Известно, что, в совершенстве владея драконьим языком, он смог спасти от родовых проклятий и подчинить себе троих сильнейших драконов из дальних окрестностей. Рооретрала он излечил от навязчивого злобного хохота, Ореолора заставил взбодриться и проснуться, а Горпогурфа вызволил из-под порабощающей его разум магической печати.

Было время, когда все пять гигантских деревьев на лугах Гуцегу были заняты. В дупле самого большого из них жила семья Эллы и Ашогеорна, на втором по величине угнездился вернувшийся из Глюма Драеладр, а на остальных он расположил своих верных помощников — Рооретрала, Ореолора и Горпогурфа.

Прослышав, что в земле Гуцегу в таком изобилии водятся драконы, в эти места потянулись люди, которые мечтали стать героями (сражение же с драконом казалось кратчайшим к тому путём). Для большинства из этих героев их приключение заканчивалось тем, что весельчак Рооретрал метким ударом своего сильного синего хвоста сбивал с их головы шлем (им везло, если не вместе с головой), либо сновидец Ореолор взмахом широкого красного крыла вызывал внезапный ветер, относивший их далеко прочь. Тех же, кто увёртывался от хвоста и находил в себе силы противиться ветру, припечатывал к стволу дерева ударом могучей лапы свободолюбивый Горпогурф.

Но наступил тот момент, когда это весёлое времяпрепровождение драконам наскучило. Сердечно простившись со своей человеческой семьёй, Драеладр с верными ему драконами отправился в долгое путешествие по разным землям, в которых о нём сложено множество новых песен и легенд, а затем они вчетвером — в долгом вертикальном полёте — поднялись в верхний ярус мира, откуда и рассматривают сейчас Глюм, Цанц, Карамц и Гуцегу своим острейшим драконьим зрением.

* * *

По окончании рассказа Бларпа Эйуоя великан Плюст дважды рукоплеснул в знак одобрения его усилий и вышел из трапезной залы. Гости замка, возбуждённые интереснейшей историей про драконов, окружили рассказчика, И Чичеро понял, что Бларп достиг своей цели (если, конечно, она состояла в популярности среди обитателей замка Глюм).

Какие-то особо учёные гости великана Глюма втроём заинтересовались сутью образа Лунного пламени, и подробно расспрашивали о нём карамцкого купца, тому же, как ни странно, было, что ответить. Эти же самые любопытствующие гости (кажется, начинающие некроманты из Уземфа), едва заметив движение Чичеро к выходу из залы, поспешно обратились и к нему, пытаясь узнать, что такое упомянутые им загадочные Кости Вселенной.

— Не знаю, — ответил он им. — Костями вселенной, какими я их себе представляю, должен быть жёсткий мировой каркас, своего рода распорки между мировыми ярусами, не позволяющими верхним из них упасть на нижний; в легенде же, которую я слышал в Адовадаи, эти кости представляются совсем не такими: одной из таких костей почему-то назвали жемчужину. Ума не приложу, как жемчужина может быть костью…

Слушатели сердечно поблагодарили посланника — и обратились за разъяснением к Бларпу.

А у входа в трапезную залу Чичеро дожидался стражник, обратившийся к нему перед завтраком.

— Сожалею, но вашего коня уже выбросили, — сказал он. — Склон под замком очень крут, обратно его из пропасти уже не достать. Мои соболезнования.

Глава 19. В стенах родные уши

Итак, Чичеро не позволили даже проститься с любимым боевым конём. Выйдя из трапезной залы, он старательно прошёлся по всем коридорам второго, третьего и четвёртого ярусов. Его прохождение по ним больше напоминало патрулирование, чем прогулку, и имело все шансы вызвать подозрения, но какое это теперь имело значение? Чичеро и без того подозрителен. Если Лимн и Зунг попались, а не были убиты на месте — то втройне подозрителен.

А впрочем, даже убитых Лимна и Зунга всё равно есть, кому опознать и связать их неожиданное присутствие в замке с его персоной — это с удовольствием сделала бы Бокси (а кого, как не её вызовут для опознания трупов неизвестных карликов?).

Странное поведение Чичеро явно заметили приставленные следить стражники и слуги. Их взгляды, бросаемые на него стали уж больно отсутствующими, и посланник вместо того, чтобы озаботиться, как бы вновь усыпить их бдительность, почему-то возликовал. Для радости оснований не было, но она возникла, и её возникновение стало новым поводом для злорадствующей улыбки: а ну-ка догадайтесь, кисломордые, отчего я весёлый такой? Правильный ответ: ни с того, ни с сего!

Чичеро стал фантазировать, чем будут объяснять шпионы Плюста его игривое обшаривание всех разрешённых для посещения уголков замка. Ну, если карлики пойманы, либо опознаны, то — понятно, чем. Если же хитрые разведчики где-то притаились, или нашли возможность дезертировать, вот тут-то и потребуется плюстовым шпионам весь их шпионский талант. «Посланник Смерти Чичеро развеселился вследствие произнесения одной героической легенды и слушания другой!» — быть может, предположат они. И ведь будут правы! «Дурак Чичеро совсем впал в отчаяние!» — выберут они другой, столь же лёгкий, способ объяснения его поведения. И ведь опять-таки угадают!

Догадавшись о своём отчаянии, посланник, что называется, взял себя в руки. Сколь ни мала надежда на дальнейшие успехи в борьбе с замком Глюм, а выбрасывать её вслед дохлому коню всё же рано. Пусть ему покажут пойманных Лимна и Зунга, да ещё извлекут изнутри Дулдокравна, — вот только тогда он и начнёт отчаиваться. Если, конечно, сможет это выполнить без участия карликов.

Подмигнув соглядатаям, Чичеро двинулся по замку далее, напевая песенку, которую сначала припомнил из своего отшибинского детства, а затем начал обогащать новыми куплетами на злобу дня:

Жил человек на земле столько раз,

Сколько за ним проследило глаз.

Сколько в его сторону вытянулось шей,

Сколько в его стенах ушей…

Ну, и так далее. В этой песне как-то вылезла наружу примитивная и противная делу Смерти идея реинкарнации, но Чичеро даже не поморщился. Чистота мировоззренческих порывов… Она…

…будет иметь значение потом,

Когда свобода постучится в дом,

Когда откроются настежь двери,

Когда воздастся по вере…

Кажется, Чичеро вёл себе неподобающе. Его пение под взглядами шпионов и гостей замка Глюм смахивало на какие-то клоунские ужимки. Тот образ посланника Смерти, который приличествует рыцарю этого Ордена, никак не увязывается с этим пением. Но как же себя подобает вести в неподобающем замке неподобающего великана?

И всё же Чичеро не удалось составить для шпионов Плюста и самого великана основную на этот день загадку. Проходя по галерее четвёртого яруса с её широкими окнами, посланник увидел в чистом небе над Глюмом воздушный замок. Помня, какими жутчайшими молниями стреляет по воздушным целям центральная башня Глюма, Чичеро приготовился к зрелищу. Один замок эта башня на его глазах уже сбила: после удара молнии он начал рассыпаться уже в воздухе, а грянулся оземь громко, хоть и далеко — где-то за горизонтом, в дальнем Заглюмье.

Но сегодняшний замок не повторил судбу предыдущего. Пятибашенный, как и сам Глюм, он подобрался поразительно близко, ловко маневрируя, чтобы уворачиваться от синих молний. Таких маневренных небесных замков Чичеро доселе не видал. Обычно плыли они туда, куда влекли их ветры воздушные, и ровно с той скоростью, с которой дули ветры. Этот же замок — словно паруса поставил; он вертелся на ветру, словно волчок, и пускал солнечные зайчики в глаза обитателям Глюма своей зеркальной нижней поверхностью.

В какой-то момент охрана засуетилась. Слишком много ударов молний не принесло небесному пришельцу урона, и комендант почёл за необходимое выставить на стенах и башнях арбалетчиков. Мало ли: вдруг этот замок приблизится на арбалетный выстрел, и из-за его белоснежных стен кто-то уязвимый для арбалетного болта неосторожно высунется.

Но небесный замок не оправдал надежд коменданта. От очередного удара молнии он не стал уворачиваться, а отразил его своей зеркальной нижней поверхностью. Отражённая молния ударила в одну из башен Глюма — в ту самую, крайнюю правую, с драконьим черепом на крыше. В башню, отражающую подлинное лицо замка Глюм. Чичеро ещё думал, что именно там работают придворные некроманты Плюста.

Башня покачнулась и, рассыпаясь, рухнула. Не повезло тем из арбалетчиков, кто засел в стилизованных драконьих глазницах. Они первыми закричали, летя с этакой высотищи. А ещё тем арбалетчикам, которые стояли рядом на стене. Всех их накрыла груда камней. А ещё и тем стражникам, которые стояли во дворе под самой башней. Именно на их головы приземлился драконий череп, затем расколовшийся на тысячи мраморных осколков.

На месте крепкой и надёжной башни замка Глюм теперь зиял пролом в стене. И в этот пролом из открывшегося нижнего этажа разрушенной башни выскользнула какая-то крылатая тень дымчато-серого цвета — не слишком больших размеров, но угрожающих очертаний. Дракон? Хитрый Плюст держал взаперти и дракона?

Небесный замок ещё повисел над Глюмом, блестя зеркальным днищем. Откуда-то с юга прилетел ещё один — точно такой же. Они покрутились над своим наземным раненым собратом, словно любуясь царящей там неразберихой; но центральная башня Глюма теперь молчала, не выпуская обоюдоострых молний, и пришельцы с небесного яруса как бы разочарованно двинулись прочь, совсем рядом, почти соприкасаясь бортами. Может быть, из вооружения у них были только эти замечательные зеркала?

Что творилось в замке Глюм? Повсюду бегали суетливые слуги и младшие стражники, но ворота в замок по-прежнему хорошо охранялись. Нескольких гостей, как бы ненароком оказавшихся рядом с их всё ещё опущенной решёткой, охранники ворот вежливо попросили удалиться в отведенные им покои.

Может, образовавшийся в результате воздушного боя пролом откроет какую-то возможность для побега, подумал Чичеро. Пролом пока что не оцепили, и он направился туда, в новой своей манере сочиняя на ходу рифмованные строки:

— Летучие замки толкаются в небе.

Ты в небо смотри, и не думай о хлебе,

Летают по небу воздушные замки;

Бегут арбалетчики, слуги и… мамки.

— А почему мамки? — спросил подвернувшийся ему на пути Бларп Эйуой.

— Да просто так, для рифмы пришлось, — не конфузясь, объяснил Чичеро, — Бежали бы и мамки, да не в этом замке!

Чичеро добрался до пролома и взглянул вниз. Определённо, чтобы убежать из замка в этот пролом, надо было быть драконом. Когда-то в бездне под скалой Глюм чудовищный Драеладр стерёг свою жемчужину. И вот, жемчужины давно нет, а бездна осталась.

— Так просто здесь не спустишься. Нужна верёвка, и не меньше, чем у Ашогеорна, — проговорил Бларп Эйуой, также пришедший к пролому.

— А ещё понадобятся друзья на той стороне, — заметил Чичеро, — которые сбросили бы конец верёвки такой же длины.

— Говорят, на той стороне есть недурные тропинки наверх, — уточнил Бларп, — только выходы стережёт Дикая охота.

Тут место у пролома стало многолюдным, и они замолчали. Бларп Эйуой спустился во двор, чтобы, под предлогом оказания первой помощи, поглазеть на трупы стражников, Чичеро решил осмотреть останки нижнего этажа башни. О том, что здесь была темница дракона, можно было судить лишь по толщине железной цепи, вмурованной в пол. Несколько звеньев этой цепи дымчатый дракон, должно быть, унёс с собой.

— Извините, посланник, но гостям замка нельзя заходить в башни, — опомнился какой-то стражник.

— Вы где-то здесь видите башню? — расхохотался Чичеро, но послушно отошёл от пролома.

Посланник шёл по запутанному полутёмному второму ярусу, сочиняя на ходу злые слова по поводу Плюста, его замка, а также недостаточности разрушений его замка вследствие недавней воздушной атаки, когда услышал глухой стук в стену. Он остановился. Стук повторился.

Чичеро подумал: тот, кто стучал, мог ответить на его голос. Посланник стал было осматривать стену в месте, откуда раздался стук, но тут по коридору в направлении пролома прошёл большой отряд стражников, и некоторые на него покосились. Чичеро сделал вид, будто задержался здесь, просто оглядываясь на пролом (который отсюда, кстати, не был виден), и пошёл прочь, громко декламируя свои талантливые стихи:

— Куда б ты не вышел, приходит на ум

Пренеприятнейший замок Глюм!

Но место он запомнил. И подумал, что не мешало бы сюда прийти, когда тревога уляжется, лучше под покровом сумерек. Прийти, конечно, самому, не выпускать Дулдокравна — чтобы не случилось с его собственными останками то же самое, что и с останками его коня.

* * *

А вечером Чичеро показалось, что его больше нет. Дулдокравн — тот ещё есть, чёрный плащ посланника и куски набальзамированной плоти — тоже, а его самого — как не бывало. Странное ощущение несуществования наполнило посланника, он стал размышлять: как же это, однако, так? Если меня нет, то кто же узнал о том, что меня нет? Я узнал! А как я мог это узнать, если меня нет?

Чичеро сделалось так нехорошо, что Дулдокравн от него чуть не убежал. Карлик разволновался, выскочил из чёрного посланничьего плаща, побежал по коридору и устремился было далее вниз по лестнице, но опомнился. Внизу мерно звучали тяжёлые шаги стражников, спрятаться же несчастному карлику в этом насквозь подозрительном замке показалось негде, кроме как под тем самым плащом, из-под которого выскочил. Дулдокравн вернулся, и никто ничего не заметил. Чичеро был ему за это благодарен.

— Я уже успокоился, — сказал он карлику его же устами. — Меня, как ты знаешь, посетило странное ощущение, будто меня не стало. Причина мне неведома, но, полагаю, это какое-то воздействие со стороны великана. У него целый штат некромантов прячется в одной из оставшихся четырёх башен. Они могут и не такое проклятие навести. И вот что я тебе скажу, Дулдокравн: если меня действительно не станет, мой плащ и куски мёртвого тела — в твоём распоряжении. Прикидываясь мною, ты ведь будешь в большей безопасности, чем так, без прикрытия, бегая по замку.

Чичеро ожидал, что вследствие сегодняшнего нападения на замок Глюм вечерние развлечения будут отменены. Но нет: великану Плюсту ритуал кормления несчастных теней казался, наверное, очень важным. Может, он думал, что без его зёрнышек граната они не выживут.

Грустный несуществующий Чичеро тоже потащился смотреть и, устроившись на своём привычном месте, не оглядывался (словно боясь снова не в добрый час увидеть Бокси). Надо было бы подняться, и, спустившись ярусом ниже, проверить ту стену, из-за которой ему стучали, но Чичеро не находил в себе сил.

Он смотрел в глухой двор, отданный жадным теням, и замечал, что одна из теней не принимает участие в общем развлечении. Зёрнышки граната оставляли эту тень равнодушной. Она стояла в углу, скрестив руки на груди, и как будто с презрением взирала на творимое другими тенями непотребство. Чичеро ощутил какое-то странное родство с этой не присоединившейся тенью.

— А что, наш добрый хозяин забрал у вас «призрачную шкатулку»? — раздался над ухом Чичеро голос Бларпа Эйуоя, который в последнее время стал попадаться на пути Чичеро гораздо чаще.

* * *

— Спокойно, Лимн! — раздался голос Зунга, после чего лезвие от шеи было отнято. Непроглядная тьма всё ещё окружала разведчика, а под ногами что-то хрустело. Похоже, кости?

— Что ты тут делаешь? — спросил Лимн у Зунга. Он пока не успел даже обрадоваться.

— То же, что и ты. Я сюда свалился час назад.

— И где мы?

— В темноте, как видишь.

Лимн видел темноту. Темноты было много.

— А далеко ли по этой темноте можно забраться?

— К сожалению, нет. Я здесь всё ощупал. Кругом стены — и всё. В углу маленький проход, но он заканчивается глухо. В центре — дыра вниз.

— Почему ты сюда забрался, Зунг?

Зунг нехорошо рассмеялся. После такого смеха он обычно лез в драку.

— В чём дело? — не понял его Лимн.

— А ты хорошо ли питался всё это время, приятель? — прошипел Зунг. Когда карлики высказывались от своего имени, а не от имени Чичеро, им редко удавалось воспроизести характерный для посланника свистящий шёпот. Но на сей раз у Зунга вышло очень похоже.

— Да ничего себе питался, — проговорил Лимн, — Чичеро кормили пищей живых, мы с Дулдокравном менялись. Даже вкусно было…

— А коня Чичеро кормили овсом и сеном! — рявкнул Зунг.

Ну конечно же! Коня, в котором был оставлен Зунг, никто бы не догадался кормить человеческой пищей. Ясно, как он должен был взбеситься от голода!

— Как ты выжил? — только и спросил Лимн.

— Как смог, так и выжил. Сперва, как дурак, просидел неделю внутри коня, — хотя конюшню особенно не стерегли. Когда стало невмоготу, стал по ночам понемногу выбираться — искать съестное. К счастью, от конюшни до кухни было не сильно далеко. Бывало выйду, наберу продуктов, а потом целую неделю экономно расходую. А то, если часто выходить, это ж рано или поздно заметят…

— Ну и что? Заметили.

— Да меня-то сначала не заметили. Вот коня заметили дохлого, пока я был в отлучке. Я ж не мог его без себя оставить в полной бодрости; складывал в кучку — и дёру. А тут как-то возвращаюсь (ну, как раз сегодня), — а вокруг коня слуги столпились, мимо них никак не проберёшься. И говорят: выбрасывать надо, чтоб не завонялся (это о коне)…

— Да он же набальзамированный!

— Да что они понимают? — сплюнул Зунг. — Так вот, понял я, что в конюшне мне больше делать нечего; ведь я о самом себе должен позаботиться, раз коня больше ничего не спасёт. Только как о себе позаботишься? Я же дальше кухни из конюшни нос не высовывал! Замка совсем не знаю, не ориентируюсь. Не знаю, где в нём спрячешься, а где как раз попадёшься. А уж где в замке расположились вы с Дулдокравном, того мне и подавно знать не пришлось…

— И что же было дальше?

— Ну что могло быть? Сунулся я к одной двери, к другой. Спрятаться-то надо! Но никак не ясно, где! К одной башне подошёл — оказалось, тюремная. Тут за мной какой-то болван увязался — из надзирателей тамошних. Уж я его запутывал, запутывал, а он всё не отставал. Вот скотина! Он бы меня сцапал, если бы я тот камень в стене не заметил и не надавил.

— Что за камень?

— Да тот же самый круглый камень, на который ты нажал, чтобы сюда провалиться.

— Ага! — понял Лимн. — А как мы отсюда выберемся?

— Мы не выберемся. Сдохнем, как конь Чичеро! — Зунг никогда не отличался оптимизмом.

— Ну нет, должен быть выход! — возразил Лимн.

— Тут под ногами — знаешь, сколько скелетов валяется? Я свечу зажигал — видел. Они тоже, поди, надеялись выбраться. Но наверх отсюда добрых пять метров, и стены скользкие — не уцепишься! Те, кто здесь костьми лёг, повыше нас с тобой были…

— А яма в полу? — спросил Лимн.

— Там пропасть. Я туда камешки бросал — звука падения не слышно. И думаю, те, кто до нас в этой ловушке оказались, не глупее были тогда, чем мы теперь. Они-то сдохли, но в яму эту не полезли!

— Вот и сдохли от большого ума! — заключил Лимн. Он, как и Зунг, был раздосадован своим нынешним положением, кулаки его чесались, зубы скрипели, кровь кипела…

Карлики и так чудом до сих пор удерживались, чтобы не подраться. Теперь же чудо иссякло, и пойманные в ловушку разведчики стали кататься по полу, стуча друг друга головами о камни. Судя по всему, им предстояло ещё не раз подраться, и умереть здесь — но вовсе не от голода.

* * *

Бларп Эйуой подбросил Чичеро тему для раздумий, а сам пошёл своей дорогой. Посланник Смерти ошарашенно глядел вниз, на странную тень. Неужели это моя, думал он. Узнаёт ли он её?

Определённо, эта тень отличалась от своих товарок не только своей отрешённостью. Рты других теней от постоянных битв за зёрнышки граната вытянулись в клювы, эта же — сразу видно, новенькая — клюва не имела. Если бы и сцепилась сия тень с прочими за зёрнышки граната, ей бы точно ничего не светило, ведь в битве теней за пищу мёртвых побеждает та, у кого клюв длиннее.

Только сейчас, когда его собственная тень, извлечённая из предательски выкраденной «шкатулки» (киоромерхенной суэниты) заняла место среди других, Чичеро по-новому взглянул на забаву великана, подлинного смысла которой он до сих пор тщетно доискивался. Похоже, тени в колодце двора — это тени самих гостей. В том числе и тех, которые сейчас с хохотом за этими тенями наблюдают.

* * *

Лимн и Зунг продолжили бы драку, но совсем выбились из сил. В темноте не было видно, как они друг другу повредили. Впрочем, они в этом помещении всё равно были куда живее всех остальных. Вот так попадай в давно вышедшие из употребления тайники… Устроившись прямо на костях, Лимн и Зунг глядели в далёкий недоступный потолок, когда там что-то заскрежетало, и в свете свечи обозначился большой (почти в весь потолок) квадратный люк. В люк заглянуло две физиономии, в одной из которых Лимн, как ему показалось, узнал надсмотрщика Бибза. Того самого, который от тюремной башни шёл за Зунгом, перед этим тайником его потерял, а затем был отчитан, напуган и ограблен помощником коменданта.

— Ты говорил, дверь, а тут — люк! — раздался голос. Его обладатель исчез из проёма люка, видимо, распрямившись.

— Я не знал точно. Знал бы, прихватил бы всё-таки факел. Свеча ничего не даёт… — обладатель этого второго голоса, в котором Лимн таки узнал Бибза, пытался что-то рассмотреть, вытянув свечу вниз перед собой. Свет от свечи не достиг дна темницы, но карлики поспешно и неслышно откатились под ближнюю стену, где и затаились.

— Ну, что там, Бибз?

— Не разберу. Яма глубокая.

— Ты уверен, что здесь есть кладовая?

— Сам Золано сказал!

— Зачем ему тебе такое рассказывать?

— Он случайно проговорился.

— Что ж, прыгни, проверь.

— Нужна верёвка. Я ж не думал, что тут такая дыра… Сходи за верёвкой, а, Круц?

— Сам иди. Я думаю, Золано тебя надурил. Какой дурак в эту чёрную дыру будет насыпать золото? Оттуда и несёт скверно.

Шаги Круца стали удаляться, а Бибз не без труда задвинул люк. Лимн и Зунг подумали было, что он ушёл навсегда, но нет: не прошло и десяти минут, как люк снова отворился. Теперь Бибз явился один; он не взял с собой большого факела, как собирался (видно, побоялся, что помощник коменданта Золано, заметив издали свет, снова его здесь застукает), зато принёс верёвку, которой и воспользовался.

Прежде чем начать спуск, Бибз погасил и свою свечку: у него не было свободной руки, чтобы её держать. Когда же он спустился, то зажечь свечу ему уже не пришлось: карлики молниеносно на него набросились и скрутили руки за спиной. Кляпом затыкать рот не пришлось: сперва незадачливый надзиратель побоялся своими криками вызвать сюда начальство, а потом осознал прижатый к его горлу острый карличий нож. Кто его скрутил, Бибз увидеть не успел, и Лимн, подражая Золано, произнёс:

— Попался, гадёныш? Опять пришёл?

— Это недоразумение, — гибко реагируя понижением громкости голоса на нажим ножа, в испуге прошептал несчастный Бибз. В случившемся недоразумении, он, однако, мог винить лишь себя самого.

— Золано тебе расскажет о недоразумении! — ухмыльнулся Лимн.

Пленника надо было допросить, и карлики, не давая ему опомниться, принялись за дознание. Ничего, что бы показалось Лимну новым и интересным, Бибз, однако, сообщить не смог. Зато сам надзиратель быстро догадался, что имеет дело с карликами. Хорошо подумав, Зунг его зарезал.

Теперь пора было исчезнуть из этого тайника, который становился всё опаснее, и уже не тем, что сюда никто не войдёт, а тем, что могут войти слишком многие, хватившись пропавшего Бибза. Круц, подведенный Бибзом к этому самому месту, затем, ясное дело, и сам Золано. Это ведь он, посмеявшись над жалким тюремным надсмотрщиком, «случайно проговорился» о якобы находящейся тут богатой кладовой. Карлики, для которых стремление к обогащению свято, такую несправедливость чувствовали обострённо, и подозревали, что подлого помощника коменданта на место его преступления может привести совесть.

Воспользовавшись оставленной покойным Бибзом верёвкой, Лимн поднимался к люку, пытался его открыть, но тщетно. Не преуспел и Зунг. Очень походило на то, что люк открывается только извне. В напрасных попытках выбраться карлики потеряли счёт времени; только и понимали, что ночь наверняка прошла, что замок давно не спит. В своём тайнике они неплохо слышали происходящее в том коридоре, откуда сюда попали. Слышали шаги, голоса.

Потом они услышали внезапный грохот. И грохот был таков, словно весь замок Глюм взял да обвалился. Зунг предположил, что теперь они погребены ещё глубже, за что получил от Лимна мощную затрещину. О том, что замок ещё жив, почти тут же возвестили бегущие шаги, пронёсшиеся над ними. Поднялась суета, крики — всё говорило за то, что замок Глюм пострадал частично.

И среди хаоса звуков Лимн и Зунг разобрали знакомый голос Дулдокравна, произрекающий на службе у Чичеро какие-то стихотворные строки. Не было никаких сомнений, что посланник проходит рядом, и голосом подаёт сигнал своего присутствия. Лимн в ответ пару раз стукнул в закрытую крышку люка. Увы, Чичеро то ли не услышал стука, то ли был замечен патрулём и был вынужден отойти, произнося с глубокомыслием, достойным великого поэта:

— Куда б ты не вышел, приходит на ум

Пренеприятнейший замок Глюм!

Чичеро удалился, а Лимн долго ещё соображал, что ему хотел передать посланник этим «куда б ты не вышел»? Может, люк оцеплен, и их ждут. А может, речь о том, что в замке Глюм сейчас опаснее, чем в их противном секретном помещении.

Карлики долго ещё прислушивались, ожидая, что Чичеро вернётся. Но он в эти сутки не вернулся. Зунг за сутки (только бы не поделиться!) потихоньку съел все свои припасы, захваченные на кухне, Лимну же пришлось поголодать. Ну, а на следующие сутки — голодали уже оба.

Глава 20. Женщина в былом

Проходили дни. Замок Глюм с грехом пополам заделывал пробоину; многих шпионов теперь сняли с работы по гостям, и они осваивали ремесло каменщиков. Кипело строительство и новой Драконьей башни (теперь стало известно, что она так называется).

Чичеро пребывал в ничтожестве, но тень его сопротивлялась. Она надменно стояла в однажды занятом углу и всё ещё не принимала участия в общем хороводе. В финале каждого представления (когда остальные тени в бессильной алчности рвали друг друга в клочья) ей, возможно, доставалось больше, чем другим. Чичеро в такие моменты не мог на неё смотреть, так как чувствовал фантомные боли в местах, в которых её терзали жадные клювы.

На мёртвых и набальзамированных конечностях посланника, прежде всего на руках (именно руками тень Чичеро пыталась заслониться от нападения) появлялись явственные следы укусов, и Дулдокравн с этими обезумевшими от боли конечностями порой не мог справиться. Тогда фигура в посланничьем плаще падала на пол и каталась по нему в судорогах. Страшные боли терзали и туловище посланника, которого у него и вовсе не было.

Вместе с прежними ритуальными развлечениями замок Глюм теперь следовал и новой традиции, появившейся с лёгкой руки Бларпа Эйуоя: по утрам гостям рассказывались легенды. Очень много легенд знал и сам Бларп, но у него нашлись конкуренты. Клу из Гима рассказал печальную историю о любви юноши к белой лилии, Ро из Уземфа поведал о забавных приключениях царевны Анж по пути к Эузе и обратно.

Великан Плюст сперва хмурился, слушая эти утренние истории, но и он был ими в какой-то момент очарован — теперь он уже не прерывал рассказчиков демонстративно громким чавканьем.

* * *

А на второй день после воздушного налёта и уничтожения Драконьей башни в гости к Плюсту пожаловала великанша Клюп из замка Окс, что на Клямщине. Огромная повозка, запряжённая десятком белых лошадей, остановилась во дворе замка, и Плюст радостно вышел встречать гостью.

Чичеро сразу узнал эту великаншу, с которой его познакомила дочь Цилиндрона на симпозиуме в Цанце. Он подумал, что от этой уверенной в себе громадной женщины, с которой Плюст держал себя вежливо, ему может прийти избавление. Когда же ему предстала спутница великанши — женщина обычного роста в зелёном дорожном платье с большим лифом, — слабая надежда весьма укрепилась. Великаншу Клюп сопровождала не кто иная, как госпожа Кэнэкта, близкая подруга Лулу Марципарины Бианки.

Судя по всему, этих своих гостий — обеих — ноздреватый Плюст не собирался насильно удерживать в замке Глюм. А стоит только госпоже Кэнэкте увидеть Чичеро в его бедственном положении, как она, уж точно, не преминёт обо всём рассказать дочери Цилиндрона, а уж тогда… Ведь Плюст, при всей его величине и наглости, всё-таки не Живой император (будь он плох), и не отважится он на открытое противостояние некрократии в лице её ставленника, управляющего Цанцким воеводством…

Одного Чичеро приходилось всерьёз опасаться — собственной позорной робости и слабости. Ведь у него — мёртвого человека практически без тела — ныне отобрана и душа, отобрана, чтобы веселить гостей на вечерних представлениях. Его теперь нет, и более всего его нет тогда, когда он вспоминает, что его нет. Когда же его настолько уж нет, решится ли он обратиться к великанше Клюп с просьбой о спасении? Подойдёт ли он даже к фигуристой госпоже Кэнэкте, чтобы передать весточку отчаяния Лулу Марципарине, или же, ещё лучше, — самому Цилиндрону…

* * *

…Но, к успокоению Чичеро, встреча произошла — и как бы сама собой. Просто в том же коридоре, где находилась комната, посланника, Плюст разместил и спутницу своей дорогой великанши, так что Чичеро с Кэнэктой трудно было не встретиться.

— Не правда ли, Плюстик очарователен? — воскликнула госпожа Кэнэкта, как только выпустила посланника из своих радостных объятий.

— Очарователен? — удивился Чичеро.

— Он не каждому раскрывается, — объяснила Кэнэкта, — но у него очень большое сердце!

— Я не ослышался? Мы говорим об одном и том же великане? — недоумённо откликнулся Чичеро.

— Ой, вы совсем его не знаете! Совсем-совсем! — воскликнула женщина, уверенная в своём знании, — Он, конечно, любит эпатировать публику своей нарочитой грубостью и иногда до смерти пугает своих гостей. Но, право же, это не со зла! На самом деле он такой душка!

Мир в очередной раз переворачивался перед Чичеро, но — всё-таки встал на своё место. Что ж, если есть люди и великаны, к которым Плюст поворачивается другой — вежливой — своей стороной, значит, он, по крайней мере, не всесилен. Отрадно это помнить.

Не один Плюст, а весь замок преобразился на время пребывания здесь двух женщин. Именно для великанши Клюп из Окса и госпожи Кэнэкты старались в тот день рассказчики легенд, выуживая из глубин родовой памяти истории о влюблённом в лилию юноше, а также о весёлых приключениях в варварских землях прекрасной царевны.

Попытки переубедить подругу невесты в отношении очаровавшего её хозяина Глюма посланник Чичеро так и не сделал. Всё-таки, его тень была под контролем Плюста, хотя вечером она и подтвердила в очередной раз своё решительное неприсоединение к грубым развлечениям хозяина. Наблюдая за ужимками теней с балкона самого Плюста, Клюп и Кэнэкта от души хохотали, а Чичеро — вновь корчился от боли и ждал ночи как избавления.

* * *

Ночью — в кромешной темноте — пришла и прилегла к Чичеро на лежанку госпожа Кэнэкта. Он заметил её присутствие и чуть посторонился, давая ей место рядом с собой. Это — из чистого гостеприимства. Она прижалась к нему полуобнажённой грудью в невидимом ночном наряде, затем попыталась ощупать его шаловливыми пальцами и удивилась, заметив, что он спит в плаще. Она ждала нападения, но Чичеро не предпринимал никаких действий. Будь он прежним посланником Смерти, не лишённым своей воли и своей тени, он бы в два счёта выставил госпожу Кэнэкту из своей постели. Впрочем, думал он, ей и так будет не повадно приходить вторично. Дрожащая от желания дама понемногу успокаивалась и, должно быть, грустная досада проникала в её алчущее сердце. Её упругие формы переставали волноваться; возбуждение от собственной смелости угасало.

Госпожа Кэнэкта подавила злые слёзы отвергнутой женщины и — назло Чичеро — заснула, так разметавшись по его постели, что ему не осталось иного места, кроме как на краюшке. Для карлика столько места, конечно, более чем довольно, но посланнику Смерти довольствоваться таким клочком пространства — уж точно не солидно. Чичеро вяло пытался водворить госпожу в пределы допустимого, но та не желала знать никаких границ.

И тут выскочил на сцену возмущённый Дулдокравн. Он покинул плащ посланника, который с завёрнутыми в него частями тела грянулся на пол, и с агрессивными поползновениями напал на уснувшую женщину.

Что и как он с ней делал, Чичеро уж не знал… А впрочем нет, почему же не знал: он был свидетелем всего. Дулдокравн сперва заломил госпоже Кэнэкте руки за спину и, перевернув её на живот, крепко отшлёпал по звонким ягодицам; потом, возбудившийся от собственных же действий до всех возможных пределов, позабыл о вековом презрении Великого народа к человеческим женщинам, и воспылал к раскинувшемуся перед ним телу звериной похотью.

Да, они с госпожой Кэнэктой нашли друг друга. Она распахнулась навстречу органу любви, который у карликов в размерах совсем не уступает человеческому, и Дулдокравн, вскарабкавшись на её безбрежное тело, начал поистине бешеную скачку. Он с таким остервенением вонзался в ночную гостью, что та кричала сразу и от страха, и от радостной боли.

Что же до Чичеро, то ему лишь казалось, что он при этом не присутствует, что лежит скомканный, завёрнутый в плащ в углу за кроватью. Нет, конечно же, он был в эпицентре всего, он был на самом кончике головки, вонзающейся в пахучую плоть живой женщины. Вряд ли он был при этом посланником Смерти (посланники Смерти — они совсем по другим делам, они герои, но не любовники), но если отбросить оговорки и самооправдания, то он свою ночную гостью посетил так же, как и любое помещение, куда гордой походкой посланника вступали Лимн, Зунг и Дулдокравн…

К утру Дулдокравн проснулся верхом на госпоже Кэнэкте, распластавшись, как на подушке, на её мягком животе. Его спящая партнёрша, выглядящая удовлетворённой и почти что молодой, расплылась под ним с блаженной улыбкой. Пока она не проснулась и не заметила его, Дулдокравн поспешно нашёл смятый плащ Чичеро и, завернувшись в него, перевоплотился. Когда он повернулся, его партнёрша открыла глаза.

— Это было прекрасно, — потягиваясь, сказала она и, подняв с пола ночную рубашку, стала запихивать в неё свои удовлетворённые прелести.

— Прекрасно? — спросил Чичеро с нездоровым скепсисом.

— Меня очень хорошо отымели! — произнесла красавица с грубой и честной благодарностью.

— Вас хорошо… что? — не принял от неё грубого слова Чичеро.

— Меня удовлетворили, посланник, — сказала Кэнэкта, — и я знаю, что это были не вы. У меня достаточно опыта, чтобы отличить живого мужчину от мёртвого, и я прекрасно понимаю, что вы прислали кого-то вместо себя. Но всё равно я вам благодарна!

А в дверном проёме, перед тем как уйти к себе, госпожа Кэнэкта обернулась к Чичеро и высказала догадку, объясняющую недостаток его интереса к ней:

— Так значит, вы храните верность своей невесте? Вот уж не подумала бы, но… похвально!

И, уже отойдя несколько шагов по коридору, ночная гостья вернулась и добавила с чувством:

— Да, правда! Ваше поведение несколько старомодно, милый друг Чичеро, но… так прекрасно!

Она была готова ещё несколько раз под различными предлогами возвращаться в комнату, где ей было так хорошо, и Чичеро уныло подумал, что ему, в угоду этой ненасытной даме, похоже, также ещё не раз придётся выпускать на волю своего Дулдокравна.

* * *

Воистину нечеловеческие усилия потребовались Чичеро, чтобы следующим вечером вместо столь изматывающего, но и притягивающего его зрелища кормления теней отправиться в тот тёмный коридор второго яруса, где ему, как он ещё помнил, стучали.

Спускаясь, он отвлекался от цели своего похода, и несколько раз чуть не прошёл нужные ему повороты. Он думал, например, о том, что кэнэкта (в широком смысле) подобна киоромерхенной суэните. Ибо как суэнита выступает вместилищем души, но не всей души, а лишь её зримого образа, то есть тени, так и кэнэкта, не будь она именем собственным, выступила бы вместилищем для части сборного тела Чичеро.

Эту свою мысль он едва додумал до финала, потому что в сознание стучалась следующая: о том, насколько странно права госпожа Кэнэкта, полагая, что посланник хранит верность своей невесте. Сейчас он действительно припоминал какую-то невесту, только очень давнюю, из того периода, когда не был он ни посланником Смерти, ни даже мертвецом.

Его невеста… Как же её звали? Бланш? Или Флёр? Нет, таки кажется, Бланш. Они встретились в солнечной земле Адовадаи. Или это был знойный Карамц? Нет, всё же Адовадаи. Была терраса над знаменитым плодовым садом Авдрама (а в Карамце того Авдрама называют иначе). Как же давно это было! Память об этих днях не возвращалась к Чичеро со дня обряда перехода в посмертие, проведённого этим растяпой Флютрю…

Добравшись до того места, где, насколько он сохранился в цепкой памяти Дулдокравна, посланника некогда приветствовал стук, Чичеро остановился и рассеянно нажал на круглый камень в стене. Камень был настолько идеально кругл, что словно кричал посланнику: «Нажми меня». Как только Чичеро выполнил желание камня, одна из плит в полу коридора куда-то ушла, а из образовавшейся дыры вылезли его старые знакомые Лимн и Зунг. Только какие-то странно измождённые и забрызганные кровью. Взглянув на них, Чичеро спросил:

— А кровь-то откуда?

— Пришлось убить троих человек, — просто ответил Зунг.

— Каких ещё таких троих?

— Двоих живых — надзирателей Бибза и Круца, а ещё мертвеца — помощника коменданта Золано. Вот с ним-то и пришлось повозиться…

* * *

В тот злосчастный день, когда Дрю из Дрона вернулся из Нижней Отшибины, его на въезде в Цанц так изрешетили арбалетными болтами, что он всерьёз думал, что сквозь него можно смотреть на звёзды. Досталось и всаднику, и коню. Догадавшись, что третьего залпа ни он, ни конь уже не выдержат, Дрю поворотил коня и ускакал, в начале сам не ведая куда.

Защитники Цанца за ним не гнались, но изрешечённый посланник справедливо рассуждал, что ему лучше надёжно спрятаться, иначе найдутся следопыты, способные отрезать ему голову, пока он станет перевязывать раны.

Яснее ясного, что по Большой тропе мёртвых ему двигаться не стоит: весь участок старого Стрё будет рад ему отомстить за проявленное усердие. Дрю решил неприметно переехать через тропу на север, а до этого — запутать следы в Звонком ручье. Из многочисленных сквозных ран сочились бальзамы, и посланник понимал, что найти его для неравнодушного искателя не составит труда, но не сделать ничего для своего сокрытия ему не позволяла совесть.

Проехавшись по Звонкому ручью и преодолев Большую тропу мёртвых, Дрю углубился в кленовый лес, в котором у посланников Смерти была секретная башня. Стояла она в самой чаще и прикрывалась от непосвящённых специальными чарами.

В башне ему встретился посланник Кайл из Хэрда, хороший знакомый, с которым они учились в университете Приза. Дрю рассказал Кайлу обо всём, что с ним произошло, и попросил разузнать о причине такого приёма в Цанце. У Кайла было срочное задание, но, видя бедственное положение товарища, он согласился свернуть в Цанц и всё разузнать. Приехал уже на следующий день — с озадаченным лицом.

— Плохи твои дела, дружище, — сказал он. — Весь Цанц с окрестностями считает тебя пособником Живого Императора, встань ему кость поперёк горла. Я даже не пытался их переубеждать, чтобы не приняли меня за сообщника. Они на мои вопросы и так косились. Знаешь что? Отлежись в этой башне, сколько можешь: никто в городе о ней не знает. А я сейчас больше ничего сделать для тебя не могу.

Дрю отлёживался, заживлял раны, почитывая на своём вынужденном досуге ранее собранное досье на Чичеро. Он надеялся, что ему ещё придётся встретиться с тем ложным Чичеро, с которым он виделся на приёме у Цилиндрона, и уж тогда он выведет самозванцев на чистую воду. А для этого надо хорошо знать биографию собрата по Ордену.

Чичеро (Кикеро) Кройдонский родился в Кройдоне, что в Серогорье, весной 230 года Второй эпохи, в мелкопоместной дворянской семье. Как младший сын, поместья не унаследовал. Первые пятнадцать лет провёл в Кройдоне, затем отправился на юг, в Адовадаи, где сошёлся с девицей Бланш из Флёра (Плёра), с которой прожил вне брака девять лет — до 254 года Второй эпохи, когда упомянутая девица была похищена неизвестными драконами (ничего себе!). Надеясь отбить возлюбленную у драконов, добрался до Карамца, где потерял их след.

Из Карамца вернулся в родной Кройдон, где, поскольку продолжал интересоваться вопросами борьбы с драконами, сошёлся с заклинателями стихий из круга некроманта Гру (Гржу). В следующем, 255 году Второй эпохи (от основания Порога Смерти), перешёл в посмертие с целью обрести неуязвимость в битве с драконом. Обрядом управлял некромант Флютрю (Плютрю) — ученик Гру. В ходе обряда имел незначительные (в пределах нормы) потери памяти, впоследствии восстановленные.

Попыток выслеживания драконов больше не предпринимал.

Следующие десять лет — до 265 года Второй эпохи — провёл в Кройдоне, проходя учёбу у пребывавшего там магистра некрософии Гру, после чего отправился в Западное Запорожье. Учился в университетах Абалона (266–267), Кадуа (268–269) и Приза (270–273). В 283 году Второй эпохи, согласно закону некрократии о воинской повинности мёртвых, вступает в четырнадцатую тьму войска Восставших из Гроба, в составе которого участвует в боевых действиях против Восточно-Человеческой империи. Ветеран битвы за Отшибину (1 год Третьей эпохи). После победы некрократии вновь посещает Карамц (2–3 годы Третьей эпохи), Адовадаи и Флёр (4 год). Ещё в Карамце подаёт прошение на имя Владыки Смерти о вступлении в Орден посланников Смерти, в ожидании ответа едет по Большой тропе мёртвых в Западное Запорожье. В 7 году Третьей эпохи — допускается к инициации, с 9 по 14 годы путешествует в нижний мировой ярус, посещает Владыку Смерти в подземном чертоге, возвращается полноправным посланником Смерти. В 15–45 годах выполняет секретные миссии в Западном Запорожье (города Дахо, Циг, Бон, Кулют, Приз, Дрит, Харбор).

С 46 года Третьей эпохи направлен с миссией в Нижнюю Отшибину и Серогорье, где неоднократно посетил город Кройдон, селения Стубр, Дыбр, Ырон, Шенк, Чинг и Квинт.

В свободное время от выполняемых миссий отлучался из Отшибины, вновь посещал Флёр, Карамц и Адовадаи (в 47 году Третьей эпохи) и Карамц, Адовадаи, Флёр (в 49 году).

По мере углубления знакомства с биографией Чичеро на лице Дрю расширялась кривая улыбка. Что ж, вот о чём он спросит зарвавшихся карликов, прикидывающихся посланником Смерти: кто такова Бланш из Флёра?

Глава 21. Некромантская дочка

Лёгкость, с которой великан Плюст его отпустил, Чичеро обескуражила. Случилось это так. Однажды утром, ещё до завтрака, один из стражников пригласил посланника на пятый ярус, в великановы личные покои. Пришлось идти, хотя очень не хотелось.

Чичеро пошёл к Плюсту в полном составе: все три карлика сидели на своих местах, невольно создавая впечатление, будто посланник с прошлых дней несколько поправился.

Когда Чичеро поднимался по лестнице, ведущей на пятый ярус, он любовался висящими тут картинами великанов почти что в натуральную величину. Некоторые из картин, представших его взору, выглядели повешенными позже прочих. Их с трудом втелющили на свободные места между картинами, висевшими ранее.

Поскольку это были в основном портреты, создавалось впечатление, что изображённые на них великаны пытаются пролезть в каждую щёлочку. Причём Лимну, который ради справедливости сидел сегодня сверху, эти портреты показались странно знакомыми, но он не был уверен в своей догадке, пока среди них не нашёл пейзаж, изображающий замок Мнил. Эти картины были уже лишним подтверждением версии об ограблении Плюстом доброго Ома с помощью карлицы Бокси.

Вслед за стражником Чичеро прошёл в самую большую — центральную — башню замка, ту самую, с флюгера которой срывались синие молнии. Внутри башни ничто не свидетельствовало об оборонном её назначении. Здесь стоял высокий стул — уменьшенная и расширенная (приспособленная для задницы великана) копия сидения Владыки Смерти, а также того стула, на котором в Цанце восседал Цилиндрон.

— Здравствуйте, посланник Чичеро, — сказал Плюст непривычно мягко и вежливо. — Мои гостьи хотят уже отправляться в замок Окс, и я при всём своём желании не могу их задерживать. Они просили отпустить с ними также и вас, но обещали вернуть вас в скором времени.

Чичеро поклонился, пряча радостную улыбку. А великан продолжал проникновенным тоном:

— Нам с вами, Чичеро, так и не пришлось, по сути, пообщаться в Глюме. Дела, знаете, пятое-десятое… Эх, да что говорить: мне жалко вас сейчас отпускать. Сейчас, когда многое не обсуждено, — Плюст в сокрушении шмыгнул носом, — я бы в жизни своей посмертной вас не отпустил, если бы не дамы! Так что вас, Чичеро, я отпускаю, но с тем же условием: поклянитесь, что месяц спустя вы без напоминания вернётесь в мой замок!

И только-то? Тут Чичеро с серьёзным видом кивнул хозяину:

— Клянусь! — так легко бывает клясться, когда тебя нет!

* * *

Свободен! По дороге посланник обнялся с Бларпом Эйуоем, шедшим к трапезной палате с особым таинственным видом (то ли заготовил для произнесения очередную легенду, то ли это с ним провела последнюю ночь неудержимая госпожа Кэнэкта). Можно было зайти в свою комнату, но Чичеро не стал этого делать: все карлики находились при нём, все ценные вещи были утеряны. И он уселся в повозку великанши Клюп, запряжённую белыми лошадьми, постепенно осознавая, что сел в крытые сани на колёсах.

— Это сани? Почему сани? — спросил он.

— Так уже ведь середина зимы! — громким гортанным голосом ответила грубоватая великанша. — Повсюду снегу навалило! Это только в Глюме снега не бывает. Тут у моего друга Плюста особая пушка магическая — тучи молниями рассеивает!

Стражники подняли решётки и опустили мост. Великанша, госпожа Кэнэкта и Чичеро, обернувшись, махали гостям замка, глядящим им вслед с галерей второго-четвёртого яруса, махали вышедшему их проводить во двор великану Плюсту, махали четырём оставшимся замковым башням, теряющимся на горизонте.

Снег начал попадаться уже через десять минут езды. А спустя двадцать великанша Клюп остановила коней, соскочила в снег и, приподняв сани (вместе с сидящими в них госпожой Кэнэктой и посланником Чичеро), сняла их с рамы, снабжённой колёсами. Раму с колёсами она закинула в багажное отделение саней, вернулась на своё кучерское место.

Кони теперь пошли резвей, и Чичеро, глядя на поднимающуюся вьюгу, по которой они столь быстро неслись, ушёл в какие-то сентиментальные грёзы, всё чаще посещавшие его со времени потери души.

Сквозь грёзы пробивались суровые мысли, взывающие к ответственности Чичеро за свою судьбу. Почему он не сказал великану Плюсту: «А теперь верните мою тень?». Почему так глупо обрадовался избавлению, что даже не попытался забрать главное? Ну, почему — это понятно. Именно потому, что он был лишён тени, он и испытывал затруднения в том, чтобы затребовать её обратно. И вот теперь хитрый хозяин Глюма имеет гораздо более надёжное средство, чем вынужденная клятва посланника, для возвращения его обратно.

Но вполне расстроиться открывающимся дальним перспективам у Чичеро не получалось, кругом мела очаровательная метель, а он ехал в санях, управляемых величественной великаншей — совсем как в легенде о Снежной Королеве, которая была известна в Серогорье ещё в период живого детства Чичеро…

Аналогия со Снежной Королевой так поразила посланника, что он, перекрикивая шум ветра и скрип полозьев по снегу, поделился ею с госпожой Кэнэктой, но та, похоже, провела детство в иных районах, где легенда о Снежной Королеве была не в ходу. Заинтересовавшись упомянутой Чичеро историей, она долго выясняла, кто там с кем переспал, а выяснив, утратила к Снежной Королеве всякий интерес.

Но что было Чичеро до интереса попутчицы? Его радовало, что путешествие продолжается, радовало и то, что Клямщина, та местность, в которой находится замок Окс, лежит как раз на полпути между Глюмом и городом Цанц, а значит, путешествие близится к завершению. Радовало, что поднялась вьюга, как в памятной легенде, радовало и то, что вьюга утихла.

На подъезде к замку Окс метель совсем улеглась, воздух очистился от снежной взвеси, и пятибашенный красавец предстал взору Чичеро во всей чёткости своих архитектурных форм. Посланник содрогнулся, обнаружив, насколько замок Окс похож на Глюм.

Должно быть, эти два расположенные неподалёку замка возводились одними и теми же мастерами фортификационного дела; во всяком случае, они строились в одно и то же время. Как и Глюм, Окс был пятиярусным, и для жизни великанов были приспособлены лишь два яруса сверху. Как и Глюм, Окс окружала — если не пропасть, то внушительный ров. Как и Глюм до недавнего времени, Окс имел пять башен; только и разницы, что верхняя из них не плевалась молниями (отчего все крыши замка были покрыты шапками снега), а на крайней правой из них вместо стилизованного черепа дракона возносился к небу стилизованный фаллос.

— Здесь любят заниматься любовью! — указав глазами на навершие этой башни, заговорщически шепнула посланнику госпожа Кэнэкта.

Чичеро поблагодарил её за предупреждение.

Когда полозья саней великанши зазвучали по льду перекинутого через ров моста, а решётки главных ворот со скрипом поехали вверх, Чичеро показалось, что всё это с ним когда-то уже было. Может, пару месяцев назад в Глюме, может, в прошлой жизни.

Въезжая во двор замка, довольно пустынный и заваленный снегом, Чичеро заметил в нём одну лишь стройную женскую фигурку в полушубке. Игривый смешок госпожи Кэнэкты заставил его присмотреться к этой фигурке повнимательнее.

Ну конечно же, это была она: Лулу Марципарина Бианка, можно просто — Бяша. В тот момент, когда Чичеро её узнал, решётки замка с лязгом поехали вниз, а обледеневший подъёмный мост стал вздыматься вверх подобно фаллосу.

* * *

Невеста подскочила к Чичеро, вышедшему из саней, бросилась ему на шею, приникла к устам Лимна долгим и страстным поцелуем. Кэнэкта и Клюп стояли тут же и ободрительно улыбались.

— Клюп, заведи коней в конюшню, — на миг оторвавшись от Чичеро, велела Лулу.

Отстранившись, жених внимательно на неё посмотрел, наморщил лоб от недоумения:

— Что это значит, Бяша? Ты приказываешь хозяйке замка?

Марципарина беззаботно расхохоталась:

— Скоро будет пять лет, как Умбриэль Цилиндрон выкупил у нашей Клюп её замок. Хозяйка этого замка теперь я, а ей я просто позволяю здесь жить — в верхних этажах. Помнишь, я рассказывала о полном замке моих удовольствий? Так вот, это здесь!

Чичеро смутно вспоминал рассказ Бианки о невольниках, что служат её удовлетворению. Гораздо ярче ему помнились те двое наложников, выписанных из Карамца, которые удовлетворяли невесту у него на глазах — в памятный день помолвки.

— А, Хоп и Бум? — переспросила Лулу. — Ну да, это самые мои любимые, но здесь их нет; я их оставила в Цанце. Здесь, в замке Окс, нет таких умелых красавцев, как они, зато есть то, чего не может дать никакой Цанц — количество! Ты не представляешь, любимый, какие массовые сцены здесь можно устраивать! Настоящий театр похоти, и мы с тобой — в главных ролях!

Невеста льнула к нему, а Чичеро не мог действенно сопротивляться, ведь его тень по-прежнему находилась взаперти в замке Глюм. Что должно было произойти между ними, то произойдёт, понял посланник, и произойдёт в этом замке.

Может быть, и ноздреватый Плюст со своим двуличием и странными пристрастиями попался у него на пути лишь затем, чтобы привести его к жаждущей Лулу Марципарине. Может, всё происходящее с ним, начиная с памятной битвы с Живым Императором, будь проклято его имя, суть лишь звенья единого женского заговора?

* * *

Стал ли Чичеро свободнее в замке Окс? Это как посмотреть! Конечно, возможность перемещения по всему замку, а не по отдельным выделенным для гостей ярусам не могла не радовать. С другой стороны, ему не удавалось ни на миг остаться одному. Постоянно рядом с ним находилась невеста, а стоило ей на малый срок отлучиться, как рядом оказывалась Кэнэкта, либо верная Клюп.

Разумеется, и речи не могло быть, чтобы суметь спрятать от будущей жены своих карликов. Она проникла в их тайну в первую же ночь. Но не расстроилась, как ожидал Чичеро. Она не осуществила желанного опыта с мёртвым телом, зато, вступила в противоестественные сношения с тремя живыми карликами одновременно — и нашла, что такое приключение дорогого стоит.

Карлики её восхитили; она им тоже понравилась; Чичеро же смотрел на всё, что они вытворяли, и тихо за них радовался. Иногда он фантазировал; в фантазиях тело Лулу Марципарины Бианки, экстатически сплетающееся воедино с тремя неутомимыми партнёрами, и само утраивалось, сообразно трём её именам: Лулу шаловливо играла с Лимном, Марципарина агрессивно обрушивалась на Зунга, Бианка сладостно подчинялась Дулдокравну.

Госпожа Кэнэкта также была посвящена в тайну состава тела Чичеро. Иногда она просила у подруги вожделенного Дулдокравна, и та — всегда в таких случаях — щедро делилась. Других карликов Кэнэкта никогда не просила; она не дерзала быть подобной своей подруге во всех отношениях.

Так в сладострастных утехах проходили дни и ночи. Невольников, постоянно живущих в замке Окс, Лулу Марципарина к своим отношениям с Чичеро почти не привлекала, настолько сильно её восхитили неутомимые карлики. Теперь, когда Марципарина Бианка знала о своём женихе неизвестное многим, — знала об его трагически изменённой, комбинированной телесности — её отношение к нему стало только более доверительным. Она пользовалась его карликами, как орудиями сладострастия, но к нему самому относилась иначе, видела в нём человека. Чичеро чувствовал эту перемену в невесте и удивлялся.

Лулу и сама осознавала происходящее в ней.

— Я чувствую к тебе уважение, гордость и любовь, — как-то раз с высокой точностью определила она владеющие ею новые силы. — Знаешь, за что я тебя уважаю? Я как-то посчитала, сколько тебе лет (а тебе — без четверти года сто двадцать!) и подумала, что ты удивительно молод, но уже имеешь бесценный опыт.

— Да, — уныло соглашался Чичеро, — я молод для мертвеца, ведь Смерть открывает возможность очень долгого посмертия. Правда, вынужден признать, что по сравнению с мертвецами, гораздо более старыми, чем я, мне не удалось так же хорошо сохраниться, — пожаловался Чичеро с горькой иронией.

— Ты прекрасно сохранился! — воскликнула Лулу. — Я говорю не о теле, а о тебе самом, о сокровенном в тебе. Ты не дрожал над сохранностью своего тела, ты смело боролся с врагом, и тем себя сохранил. Что же касается тела, то уж в одном ты можешь быть совершенно спокоен: твои карлики очень милы, они знают, как удовлетворить женщину.

Слушая о прекрасной сохранности сокровенного в себе, Чичеро вновь горько улыбался. В проблему кражи у него «призрачной шкатулки» с личной тенью (и во все последствия этой кражи) он не счёл нужным посвящать невесту. Не то — куда только и денется всё её уважение!

— А ещё я тобой горжусь, — продолжала Лулу Марципарина. — Я горжусь тем, что ты — совершенно особенный. Даже среди посланников Смерти (которые, наверное, все себя считают особенными). У тебя в опыте столько всего, ты это пережил — пережил что-то главное, основное — и выдержал…

Здесь Чичеро вновь оставалось горько усмехнуться. Лулу, по всей видимости, переполняла гордость за него, как за одного из немногих людей в мире, которым посчастливилось встретиться с двумя особыми существами, воплощающими целые мировые принципы — с Владыкой Смерти и Живым Императором. Посчастливилось, нечего сказать: один из них перестал отвечать Чичеро на его настойчивые медитативные призывы, другой — тот вообще его уничтожил.

— Но главное — я тебя люблю! — восклицала Лулу Марципарина Бианка. — А люблю я тебя теперь просто так. Не за то, что ты мне сделаешь так хорошо, что я на стену полезу (хотя карлики стараются), не за то, что я с тобой будто гуляю по древнему замку (хотя ты очень интересно рассказываешь, когда даёшь себе труд); нет! Я люблю тебя — сама не знаю за что!

Чичеро казалось, он её понимал. Лулу шла от своих фантазий к переживаемой реальности. На смену исходному, предварительному желанию (своего рода исследовательской похоти, направленной на опыт взаимодействия с его фантастическим мёртвым телом), пришла хвастливая любовь к столь же фантастической его «героической сути», а за ней — так и просто любовь.

Любовь к нему прекрасной молодой девушки стала для Чичеро опытом изумления. Это был значимый для посланника опыт, ради которого стоило приставить к жадному женскому телу всех своих карликов без остатка и до конца дней.

К сожалению, пребывание Чичеро в замке Окс не могло представлять собой один перманентный половой акт без перерывов на сон и приёмы пищи. Перерывы наступали, карлики останавливались, переводили дух, и посланник Смерти принимался рефлексировать над новым для себя образом жизни.

Рефлексия быстро убивала радость. Настроение Чичеро тут же омрачалось осознанием бесперспективности такого гедонистического существования, какое он здесь вёл. Бесперспективности — в плане возложенных на себя обязательств. Миссию, возложенную на Лимна, Зунга и Дулдокравна карличьим вождём Занз-Ундикравном, ему удавалось здесь выполнять столь же мало, как и в лишённом любовных радостей замке Глюм.

Унынию в часы отдыха от половой страсти способствовали и виды со стен и башен Окса, куда Чичеро взбирался полюбоваться окрестностями. Не то, чтобы из замка открывались некрасивые пейзажи, просто вокруг него постоянно шныряла Дикая охота великана Плюста, слишком хорошо выделяясь тёмно-красным окрасом гончих и аналогичной мастью коней на белом снегу.

Карлики, чья тайна в Оксе была раскрыта, больше не прятались, только один из них традиционно сидел в плаще Чичеро и представлял его точку зрения. Чаще всего внутри посланника теперь оказывался Зунг: с нынешним образом мысли Чичеро его роднил природный пессимизм.

Правда, Зунгу случалось и взбадриваться. Именно Зунг, который, правду сказать, вне Отшибины странствовал впервые лишь сейчас, беседуя от имени Чичеро с Марципариной, — закатывал глаза, нашёптывая ей о тех чудесных местах Западного Запорожья, которыми она интересовалась: о Призе, Циге, Кадуа, о стонской и кранглийской землях.

В отношениях Чичеро с тройкой карликов уже давно прошёл тот момент, когда их совокупные непосредственные впечатления оказывались сильнее, перевешивали взвешенные реакции посланника на увиденные диковины.

Как он поразился, впервые посетив Цанц! А ведь Цанц был, уж точно, ничуть не ярче Карамца, и во многом проигрывал столицам западных земель — тем же самым Призу, Цигу, Кадуа, ежегодно перестраиваемым по последнему слову мертвецкой моды.

Восторгаясь городом Цанцем, Чичеро следовал за состоянием карликов — домоседов, редко покидающих Дыбр и почти никогда — Серогорье. Начиная уже с Мнила, он понемногу вводил западную мерку, которой поверял увиденное. Мнил ему казался большим домом — в сравнении с замками стонской земли. Глюм и Окс, впрочем, держались вполне на уровне западных аналогов.

— А правда ли, что в лесах за Западным Порогом совсем нет живых животных? — спрашивала невеста.

— Чистая правда, — отвечал Чичеро, — более того, в этих лесах нет и живых растений. Все деревья и травы подвергаются полной кристаллизации, чтобы устранить возможность их соучастия в продлении животной жизни. Поэтому западные леса так комфортны для пребывания там мертвецов из Шестой расы, которые не терпят рядом с собой ничего живого.

— А правда ли, что там, на западе — в основном мертвецы из Шестой расы?

— Не совсем так, дорогая. Да, правда, что представители Шестой расы, явившиеся из глубокого Подземелья, обитают в нашем мировом ярусе только за Порогами Смерти, но и там их вовсе не много. Мертвецов Седьмой расы, таких как я, гораздо больше. Но численный перевес, конечно, ничего не решает. Шестую расу все уважают как расу высшую.

— А какие они, мертвецы Шестой расы?

— Выглядеть они могут очень по-разному. Им самим Владыкой Смерти был дан дар постепенной трансформации, и они могут себе выращивать новые органы, или встраивать механические детали.

— Да, любимый? Я заинтригована. Наверное, они очень изобретательны в любовных играх?

— Нет, радость моя. Шестая раса вообще не занимается любовью. Их посмертье неизмеримо совершеннее нашего; они никогда не были живыми, и, в отличие от мертвецов нашей расы, не усвоили рудиментарных привычек живой телесности.

— А правда ли, что Пороги Смерти так устроены, что через них не может пробраться ничто живое?

— Да, хотя речь идёт не о самом архитектурном устройстве ворот, а о наложенных на них некромантских чарах. Эти чары накладывали очень сильные некроманты — таких сейчас, может быть, и нет. Всех их при помощи одной из своих подлейших хитростей погубил Живой Император, чтоб ему до конца жизни заикаться!

— А как он схитрил?

— Укрылся под вымышленным именем, гад, а от него такого подвоха не ожидали.

— А мой отец — тоже сильный некромант, — хвасталась Лулу, — ну, может, не настолько сильный, как те, кто воздвигал Пороги…

Чичеро не возражал, хотя прекрасно понимал, что в число блестящих способностей Умбриэля Цилиндрона магические уж точно не включены; что до некромантии, то она представляет собой область, в которой с посредственными знаниями Управителя Цанцкого воеводства в некрософии и некроистории делать уж наверняка нечего.

— Говорят, какая-то часть его способностей должна быть унаследована и мной, — говорила Лулу, — хочется надеяться, что это так, хотя до перехода в посмертие о таком не узнаешь.

— У каждого человека есть определённые задатки к некромантии, — дипломатично отвечал Чичеро, — а уж разовьются ли они в настоящие способности и таланты, зависит от его выбора, усидчивости и, конечно, дара Владыки Смерти.

— Хорошо, пока я жива, буду думать о другом! — лукаво восклицала Марципарина Бианка и, забравшись под строгий плащ Чичеро, вынимала оттуда Зунга, уже готового к любовным подвигам. Повинуясь этому сигналу, Лимн, подобно котёнку, тоже прыгал к ней на колени, начиная забавляться сосками её груди, а неистовый Дулдокравн, выждав положенное время, набрасывался на неё сзади с криком:

— Ну, держись, некромантская дочка!

И начинались весёлые игры живых, в которых вдумчивому Чичеро, честно говоря, не доставало смысла и сверхзадачи, но которые, надо признать, вызывали в нём какие-то давным-давно позабытые за годы посмертия внутренние движения.

От вторжения этих позабытых материалов Чичеро словно зависал на ниточке над разверзающейся пропастью, — и разверзающейся именно там, где миг назад под ногами тянулась Большая тропа мёртвых, выложенная непоколебимым серым камнем.

* * *

Странные переживания посещали посланника в ответ на откровенные признания невесты. Ощущение ухода из-под ног твёрдой опоры являлось столь часто, что Чичеро напоминал себе летающее существо наподобие дракона. Одно из признаний Бяши — самое оглушительное — прояснило её недавние полунамёки о магическом даре отца.

Оказалось, Лулу Марципарина Бианка вовсе не приходилась дочерью Умбриэлю Цилиндрону. Подлинный её отец — некромейстер Гны. Просто некромантам высоких ступеней посвящения не полагается иметь детей, а от градоначальников и воевод этого как раз ждут (надеясь, что мёртвая власть не совсем импотентна).

— Посуди сам, как я могу быть его дочерью, если мне сейчас тридцать два года? Да тридцать два года назад Цилиндрон был уже лет сорок, как мертвецом! — говорила Бяша, а Чичеро в растерянности закрывал глаза. Он пытался понять, что этот факт меняет в понимании образа действий самого Цилиндрона, да и общей картины происходящего в Цанце.

Понятнее становилось, пожалуй, вот что. Для Цилиндрона статус его дочери и правда важнее самой дочери. Поэтому в её честь назначаются праздничные симпозиумы, на которых её присутствие — словно бы излишнее. Поэтому «отец» вместо воспитания Лулу воспитывает своих подчинённых так, чтобы они на неё не претендовали. Поэтому же он откупается от бурных желаний «дочери» подарками (замок для утех!) и, когда подарки не спасают, готов её пристроить замуж куда-нибудь, за кого попало, лишь бы дома не мешала. И не случайно именно некромейстер Гны (реальный отец Лулу) самолично вёл церемонию обручения.

Всё это теперь стало понятнее, но отчего же оно не трогает мёртвого сердца Чичеро?

А вот отчего. Вынужденная Цилиндроном женитьба Чичеро на его «дочери» в Цанце (которой теперь, кажется, не избежать), насильственное «гостевание» посланника в Глюме, нынешнее половое рабство в Оксе (стыдное для карликов, хотя и приятное им) — всё это звенья одной цепи, сковывающей Чичеро.

А первым звеном, похоже, выступило принятие на себя той миссии, которую своим разведчикам предложил Врод Занз-Ундикравн…

Но нет, и это звено — не самое первое. Сначала был переход в посмертие — и связанное с ним разделение. Смерть надо было поместить на конце иглы, иглу надо было спрятать в «призрачную шкатулку», а последнюю с этих пор — постоянно беречь, чтобы никто тебе не навязал не избранной тобой судьбы.

О Лулу Марципарина Бианка, дочь некроманта, верни мне мою тень!

Но нет, не вернёт твою тень Лулу Марципарина Бианка! Она влюблена, она щедра, она бы отдала тебе твою тень, если бы имела. Но тень осталась в замке Глюм (или ты забыл?). Её ты там оставил сам, тебе её и забирать. Верни же свою тень сам, дохлый мертвец!

Глава 22. Неудобовспоминаемый осёл

Две недели улетели, будто сон поутру. Не за горами уже был срок, отведённый для возвращения Чичеро в замок Плюста. Посланник теперь с каждым днём всё яснее понимал, что вернуться не просто придётся, а ему нужно вернуться.

Но вернуться — по-умному. Для этого ему понадобится киоромерхенная суэнита. Ведь не будет у него шанса обыскать весь замок Глюм, чтобы найти похищенную. С этой суэнитой ему понадобится спуститься в глухой колодец двора, в котором тени, ведомые рукой Плюста, дают свои представления.

Там он соберёт в «призрачную шкатулку» все тени, какие сможет, но главное — найти собственную. Как только это случится, он станет собой — посланником Смерти Чичеро, — а уж с ним шутки Плюста будут плохи.

К сожалению, Окс — замок живых людей. Из мертвецов здесь находилась, пожалуй, одна лишь великанша Клюп, а все слуги, как и все предметы страсти Лулу Марципарины, как и её подруга Кэнэкта — все были живыми. Раз уж Умбриэль Цилиндрон, купивший для дочери замок, взялся не потакать её интересу к мертвечине, то он уж выполнил всё от него зависящее.

Никаких деревень с мертвецами-крестянами под Оксом тоже не было. Великанша Клюп не очень твёрдо помнила: то ли крестьяне здесь вымерли ещё живыми, то ли их продали в замок Глюм вместе с деревнями, а уж тогда они вымерли. Так или иначе, кроме каких-то древних пепелищ, деревень на Клямщине не видать аж до Кляма и Батурма.

Как и следовало ожидать, Чичеро не нашёл в Оксе суэниты. Единственная суэнита, которая могла бы обнаружиться в замке, принадлежала Клюп, но великанша была не настолько глупа, чтобы её хорошо не спрятать (ведь эта самая великанша ставила на место даже ужасного Плюста).

Замечая, каким озабоченным становилось лицо Зунга, как только он совершал переход от её сладкого тела к строгому плащу Чичеро, Лулу Марципарина спрашивала у возлюбленного, что за кручина его гложет. Чичеро отвечал, что он печалится о скором возвращении в замок Глюм, к которому его принуждает неосторожно данная клятва.

Он, конечно, слегка лукавил, придавая такой вес именно клятве, и меру своего лукавства прекрасно понимал. Посланник предпочитал посвящать невесту в более возвышенные свои мотивы, а не в низменные. И ещё, как водится, — в суть своих свободных решений, а не вынужденных обстоятельствами реакций.

— Не переживай, любимый, наша добрая Клюп тебя с радостью подвезёт к Плюсту, ты возьмёшь назад свою клятву, и будешь снова свободен как ветер! — так убеждала Чичеро его верная Лулу Марципарина.

— Не всё так просто, дорогая, всё не так просто! — скулил в ответ тот. Что именно непросто, он ещё надеялся придумать — в выгодном для себя свете.

— Ничего нет проще, чем добраться из замка Окс в замок Глюм! — наставительно провозглашала его любимая, — Здесь менее пяти часов на санях, а по подземному ходу — и того меньше.

Услышав про подземный ход, Чичеро чуть не свалился с роскошной постели, на краешке которой сидел в своём затасканном чёрном плаще.

— Значит, замки Глюм и Окс сообщаются под землёй? — не мог он поверить.

— Да, конечно. И не только они. Из Окса под землёй легко добраться, например, в Батурм…

Известие о подземном ходе стало не только приятным сюрпризом для Чичеро, но и основанием для тревоги. В начале оно ошарашивало тем, что отпуская его в Окс, хозяин Глюма, в сущности, никуда его не отпускал, а лишь удлинял поводок: ибо что стоит стражникам из Глюма по подземному ходу явиться сюда, в оплот любовных наслаждений, и снова его выкрасть?

В дальнейшем, по мере успокоения Чичеро, на передний план для него вышли выгоды от нового знания. Всё же очень хорошо, что отсюда можно запросто сходить в замок Батурм, а Дикие охоты Плюста, рыскающие на подступах к Оксу, ничего о том не пронюхают.

Когда Чичеро рассказал невесте о своём желании прогуляться в Батурм, та, мягко говоря, удивилась. Не желая посвящать любимую во все тонкости дела, посланник сослался на то, что его карлики-де измучены любовью и нуждаются в отдыхе (последнее, кстати, было правдой).

Батурм притягивал Чичеро в первую очередь возможностью достать суэниту (для себя), и во вторую очередь — ею же (для выполнения задания). С суэнитой будет какой-то смысл и в Глюм возвращаться.

Только отдадут ли в Батурме суэниту? По-хорошему, посланнику Чичеро следовало её выкупить у хозяина. Он бы так и сделал, если бы посылал его на эту миссию не вождь карликов — Великого народа, известного своей жадностью и скупостью. Но жадный Врод Занз-Ундикравн не дал своим разведчикам ни гроша на покупку «призрачных шкатулок»; он считал, что посланник может затребовать эти шкатулки просто «именем Смерти», а раз это так, то зачем напрасно тратиться?

* * *

Чичеро с чувством обнял на прощание Марципарину Бианку и вступил в соединяющий Окс с Батурмом подземный туннель.

Вперёд уже были посланы двое слуг — из тех красавцев, с которыми Лулу Марципарина и госпожа Кэнэкта развлекались, если измождённые карлики Чичеро не могли их больше обслуживать. Парни двинулись в разверстый зев туннеля с большой и нескрываемой неохотой. Впрочем, лень и наглость живых слуг давно вошли в поговорки.

Слуги вышли тремя часами ранее, чтобы вовремя предупредить хозяев Батурма — великана Ногера, его жену и дочерей — о скором приходе Чичеро, но так получилось, что быстроногий посланник в дороге их нагнал. Теперь он их подгонял вперёд, угрожая расправой, если не будут пошевеливаться, и в его угрозах, кажется, слышалась изрядная доля ревности.

Туннели между замками Клямщины задумывались как пешеходные, но сделали их из того расчёта, чтобы мог пройти великан, поэтому Чичеро запросто бы мог прокатиться по нему в карете или на лошади. Но он предпочёл двигаться пешком, ведь настоящего боевого коня, достойного посланника Смерти, конюшни замка Окс ему предложить не могли, в карету же к нему вполне могла напроситься Кэнэкта или сама Лулу.

Путь по туннелю вышел уныл и однообразен. Вместе с тем, он не выглядел заброшенным. Как Чичеро узнал у провожатых, подземными ходами между замками великаны Клямщины часто пользуются в ранне-весенний период, когда все поверхностные дороги раскисают и перегораживаются вышедшими из берегов реками.

Туннель привёл к массивным воротам синего дерева, украшенным гербом Батурма: в верхнем поле осёл и ключ, в нижнем — рог изобилия. Что-то эти изображения на гербе означали — то ли в истории пришедшего из Менга великанского рода Ногера, то ли в истории рода прежних владельцев замка.

Пришлось довольно долго стучать в ворота, прежде чем они открылись. Открыли подтянутые мертвецы в чистеньких выглаженных ливреях западного покроя — слуги семьи великана Ногера.

Мёртвые слуги попросили Чичеро пройти во двор и побежали докладывать хозяевам о прибытии гостя из Окса.

Зажмурившись от яркого света, Чичеро вышел в заснеженный двор замка Батурм и огляделся, насколько позволял единственный глаз Дулдокравна.

Когда-то Батурм строился — и перестраивался — по тому же самому проекту, что и Окс с Глюмом. Те же самые три нижних яруса, предназначенные для людей, два верхних — для великанов.

Но только — в отличие от Глюма и Окса — Батурм ещё раз перестраивался, причём сравнительно недавно. Три из пяти его башен были нещадно перестроены на западный лад — стонский или кранцглийский, и, на вкус Чичеро, представляли собой весьма комичное зрелище.

Круглые в плане башни, поставленные на квадратную основу, казались ему игрушечными и несерьёзными. Такие башни вполне к месту во дворцах Приза, Бона или Кадуа, на худой конец — в загородных замках Стона и Южной Кранцглии, но здесь они выглядят скорее огромными пивными бочками, выставленными на шкафу.

Радушные хозяева уже спешили к Чичеро, даже не надели верхних одежд — великаны вообще не слишком чувствительны к холоду. Жена великана Ногера и две его дочери облачились в одинаковые платья — по последней стонской моде, как её поняли на Клямщине.

Посланника Чичеро, который за почти столетний посмертный век успел побывать и в самом Призе и во многих других стонских и кранцглийских городках, умилила вычурная смесь гордой современности и провинциализма. Современность являлась в изящном покрое платьев, провинциализм — в том, как они сидели на толстозадых фигурах великанш.

Госпожа Ногер, Гала и Ала — так звали великанш, насколько удалось запомнить Чичеро и его карликам по знакомству в Цанце. Только вот где Гала, а где Ала, посланник не вполне чётко уяснил, и в оправдание мог бы сослаться на отвратительную великанскую дикцию.

Чичеро церемонно поздоровался с великаншами, стараясь попадать в тон их грубоватому щебету. Отца семейства Ногера с ними не было, и на вопрос о нём посланника Чичеро хозяйка замка как-то уж слишком в лоб переменила тему разговора. Уж не случилось ли чего с бедным Ногером, который на памятном симпозиуме в Цанце был как-то болезненно худ?

Женщины радушно пригласили Чичеро в замок, и он вошёл в него, поражаясь интерьерам, которых тоже не пощадила волна переделок. Интерьеры пострадали — вот как можно было определить характер перемен. Не дрогнувшая рука, внёсшая эти перемены, как видно, взяла за идеальный образец какой-то конкретный замок, решённый в стиле минимализма, только-только входящего в моду в Западном Запорожье.

Глядя на гордо демонстрируемые хозяевами голые стены в пятнах, оставшихся от давних времён, Чичеро невольно вспоминал замок Мнил, из которого при попустительстве доброго Ома вся обстановка была вынесена злоумышленниками.

Прошли в гостиную, выглядящую так же голо и неприветливо, как и все ранее пройденные помещения Батурма. Расположились на новеньких стульях, явно выписанных откуда-то из-под Цига, неудобных для грузных великанш, но очень красивых и, должно быть, баснословно дорогих. Госпожа Ногер распорядилась накрывать стол, мертвецы в ливреях западного покроя кинулись выполнять распоряжение.

В разговоре, которым развлекали посланника хозяева Батурма, речь шла исключительно о том, каково живётся мертвецам за Западным Порогом Смерти. Поскольку же ни хозяйка, ни две её дочери сами за Западным Порогом никогда не бывали, то они, понятное дело, спрашивали об этом у Чичеро. Тот отвечал, с искренним удовольствием вспоминая свои университетские годы. При этом он старался не произнести ничего, что могло бы послужить для великанш руководством к действию, меняющему мир вокруг себя. И, конечно же, при первой возможности посланник переводил разговор на замок Батурм, на его владения на Клямщине.

Удалось узнать, что владения эти — вполне приличные, и густо заселены мертвецами. Хотя само селение Батурм, давшее название замку, не сохранилось, зато великанской семье принадлежало целых четырнадцать деревень, своевременно спасённых от естественного вымирания путём поголовного введения крестьян в посмертие.

— И сколько же у вас мёртвых крестьян? — поинтересовался Чичеро.

— Я знаю точную цифру, — сказала младшая дочь Ногера — Ала (или Гала), которая не только с гордостью носила наряды западного кроя, но к тому же оказалась не чужда познаниям в арифметике, — восемь тысяч девятьсот двадцать шесть!

— Я восхищён! — сказал Чичеро. — Что за поразительная точность! — более чем точность, его, понятное дело, восхитила сама цифра.

— Мне легко было запомнить, — скромно потупилась юная великанша, — ведь эта цифра очень давно не меняется. Мёртвые крестьяне не мрут, но и не размножаются.

— Да, гордо подтвердила её мать, — дар посмертного размножения был дан Владыкой Смерти немногим: только всем великанам, пришедшим в здешние места из Менга, да ещё нескольким из монархов прежних западных государств.

Поскольку проблемы размножения западных мертвецов Чичеро не волновали, он постарался вернуть разговор к крестьянам. Бытом своих крестьян — ничуть не более западным, чем в прежние времена — великанши, понятно, не могли гордиться, поэтому отвечали с несколько поджатыми губами. Вопрос же о «призрачной шкатулке» поставил их в полный тупик. Им ничего не сказало и более «западно» звучащее выражение «киоромерхенная суэнита» — хотя его они, уж наверное, постарались запомнить на будущее.

Чичеро, понимая, что его посещение Батурма может обернуться пустой прогулкой, стал объяснять дамам, какова суэнита из себя. Младшая из дочерей великанши с некоторой неуверенностью (может, лишь из вежливости к настойчивому гостю?) признала, что такая штука, как он описывает, у них была — но они её выбросили.

— Выбросили? — поразился посланник.

— Конечно. Мы ведь много всякого старья повыбрасывали! — с вызовом заверила его великанша-мать. — Свалили прямо в ров: пусть берёт, кому нужно!

Чичеро после этих слов долго удостоверивался, не смеётся ли она над ним. Нет, не смеялась. Впору было смеяться самому Чичеро.

Эта строительница новой жизни в замке Батурм из-за своих эстетических пристрастий избавилась от вещи, которая гарантировала благосостояние многим поколениям её мёртвых потомков! Право же, здесь пахло столь же острым великанским умом, который обнаруживал бедняга Ом из Мнила. Вопрос ещё, что хуже: расковырять свою суэниту ножичком, или выбросить в ров собственного замка на радость нищим, ищущим обогащения?

— Когда это случилось? Когда вы выбросили коробочку? — уточнил посланник.

— Да с полгода уже. Видите, мы расчистили от хлама целое крыло замка, усовершенствовали башни… В одной из трёх башен, подвергшихся реконструкции, наверное, и лежала эта ваша суэнита.

— Как думаете, есть ли надежда её найти? — спросил Чичеро у младшей великанши.

— Не думаю, что есть. Сейчас весь ров запорошен снегом, и только к поздней весне сойдёт (Клямщина всё-таки на севере Цанцкого воеводства). Но, если эта коробочка так важна для вас, мы велим слугам поискать её — когда сойдёт снег, разумеется…

Ну вот, а удача мелькнула так близко! Подумать только: восемь тысяч девятьсот двадцать шесть теней своих мёртвых крестьян эти жертвы западной моды просто швырнули в ров замка!

— А может, эта «суэнита» у отца? — спросила вдруг вторая, старшая из молодых барышень, Гала (или Ала). Она отличалась особенно ярко выраженным простодушием, и на неё тут же зашикали мать и сестра. Что же она произнесла недозволенного, интересно знать? И отчего же в категорию недозволенного попал великан-отец? Не запятнал ли он своё имя каким-то неудобовспоминаемым преступлением?

О том, что случилось с Ногером, посланник больше прямо не спрашивал, но косвенным путём выяснил, что хозяин замка вроде бы жив. Жив, и, похоже, может иметь идеи на тот счёт, где найти «призрачную шкатулку», которая бы так выручила посланника Смерти. Но как ему выйти на Ногера, если само имя его супруга и дочери избегали произносить.

Чичеро невольно вспомнилась притча о крестьянине, которому надо было купить осла в местности, в которой слово «осёл» считалось непристойным. Уж неизвестно, чем именно ослы заслужили в тех местах столь неодобрительное к себе отношение (может, дело в том, что у них такие большие…э… уши?). Вот бы вспомнить, как в притче вышел из своего положения крестьянин! И вышел ли? Может статься, что вместо осла ему пришлось купить какое-то другое четвероногое, например, табуретку или шкаф. Как бы и Чичеро вместо желанной суэниты не обрёл какой-нибудь иной, отдалённо похожий на неё предмет! Например, изразцовую печь.

Всё было проговорено, осталось прощаться и уходить, и Чичеро тянул время, сам не зная, для чего, когда в пустынной гостиной, где Ногерша с дочерьми принимала посланника, появился мёртвый слуга, одетый несколько более старомодно, чем те слуги, которым до сих пор отдавали распоряжения хозяева. Этого слугу здесь явно не ждали.

— В чём дело, Хоб? — ледяным голосом произнесла старшая великанша.

— Прошу прощения, госпожа Ногер, но господин спрашивает, что за гость нынче пожаловал в замок.

По лицу великанши было видно, что она собирается немедленно выставить этого слугу вон, но Чичеро, наделённый карличьей быстротой реакции, сориентировался скорее:

— Меня зовут Чичеро, я — посланник Смерти, с которым ваш господин познакомился на осеннем симпозиуме у Цилиндрона.

Слуга кивнул и двинулся к выходу из гостиной; но на пороге он обернулся и сказал:

— Простите, господин посланник. Я доложу о вашем приходе господину Ногеру, но если мне… не удастся сюда вернуться, знайте: мой господин находится в неперестроенном крыле замка, и он всегда рад гостям.

Госпожа Ногер вслед этому Хобу только что стул не бросила — а могла бы.

— Госпожа, я не в курсе ваших домашних событий, — мягко сказал Чичеро, — но мне надо повидаться с вашим мужем. У меня к нему важное дело, имеющее значение для самого Владыки Смерти.

— Но мой муж не в себе! — резко сказала великанша, — он странно себя ведёт уже с начала зимы. Нам с Алой и Галой очень стыдно за него, поэтому мы к нему никого не приглашаем.

— Как он себя ведёт? — спросил Чичеро.

— Ужасно. Собирает выброшенные вещи, не даёт работать каменщикам. Посылает своих слуг вниз, в ров, велит тянуть оттуда в замок всякий мусор!

— Он, наверное, не желал перестройки замка? — предположил проницательный Чичеро.

— Перестройка начата полгода назад, — заметила Ногерша, — и тогда он не смог мне возразить ничего разумного. А теперь он забаррикадировался в своём крыле, не желает слушать наших доводов, а слуг, которые приходят разбирать баррикады, угрожает повыбрасывать со стен. О чём с ним можно говорить?

— Может, мне удастся его образумить? — предложил Чичеро. Станет ли он вразумлять бедного Ногера, это уже — отдельная песня, но расстаться с великаншами он предпочитал без конфликта.

— Что ж, попытайтесь, — сдалась великанша, — конечно, раз у вас дело от самого Владыки Смерти, я не могу вам препятствовать. Но пусть всё, что вы там увидите, не испортит ваше впечатление от нашего уютного замка. Творящееся у него в северном крыле — это причуда больного разума, не более. Помните: муж не в себе, и это временно!

* * *

Баррикада, за которой спрятался от жены и дочерей великан Ногер, была труднопроходима для великанов и опасна для жизни людей и карликов. Громоздящаяся там тяжёлая великанская мебель оказалась неустойчивой и грозила обратиться в капкан для неосторожно подставленных конечностей.

Заметив, что за ним никто не наблюдает, Чичеро рассудил, что такую преграду легче преодолеть, разделившись. Лимн, Зунг и Дулдокравн, завернули в чёрный плащ истрёпанные останки посланника и весело запрыгали по столам, шкафам и комодам, протискиваясь с ловкостью тараканов в неприметные щели. Они лезли всё дальше, а баррикада не кончалась, и карлики начали понимать, что так теперь выглядит всё внутреннее пространство северного крыла замка, оставшегося под контролем Ногера.

Мебель из всего обновляемого великаншей замка перекочевала сюда. Уж точно, это зрелище было тяжёлым для надеявшейся войти в новую жизнь и избавиться от старья госпожи Ногер. Вместо того, чтобы видеть это старьё побеждённым и разбросанным во рву, она получила его концентрацию на половине мужа.

Кажется, разведчики избрали не самый удобный и короткий путь. Этажом выше, должно быть, баррикада становилась более проходимой — ведь как-то выбирались из-за неё Хоб и другие слуги, оставшиеся верными Ногеру. Но эта картина сваленных в кучу вещей Лимна, Зунга и Дулдокравна просто завораживала, и они благодарили судьбу за возможность охватить её полностью.

По забитому мебелью коридору карлики добрались до лестницы. Та выглядела ещё более угрожающе. Поднявшись по ней, выскочили на расчищенную площадку, в центре которой за столом, заваленным добрыми тремя десятками здоровенных амбарных книг восседал согбенный великан в засаленном карамцком халате. Ногер стал ещё худее, чем в Цанце, и напоминал… глиста, что ли?

Лимн и Зунг, неосторожно высунувшись из-за старинного — цанцкой работы — комода, попались на глаза Ногеру, и тогда Дулдокравну пришлось спешно облачаться в плащ посланника Смерти.

— Это вы, посланник Чичеро? — спросил Ногер.

— Да, господин Ногер. А это мои помощники — Лимн и Зунг, они из Отшибины.

Ногер медленно кивнул, после чего заметил:

— Вот уж не думал, что там, где вы прошли, можно пройти. Надеюсь, вы ничего не растащили?..

— Нет, всё на своих местах, — поспешил заверить его Чичеро. — Не скрою, пройти было трудно, но мы как-то протиснулись. Лимн и Зунг, как видите, невелики ростом, им было и вовсе легко пробираться…

Ногер снова кивнул и сказал с горькой улыбкой:

— Видите, как я живу?

— По правде сказать, ужасно! — оценил его положение Чичеро. Я конечно, после нашей с вами встречи на симпозиуме у Цилиндрона поездил по окрестным замкам, где насмотрелся всякого, но…

— Где вы уже побывали? — спросил Ногер.

— После отъезда из Цанца я посетил замки Мнил, Глюм и Окс, откуда подземным ходом дошёл и до вашего Батурма. В Глюм к великану Плюсту мне ещё предстоит вернуться…

— Знаете, — сказал вдруг Ногер, — наши с Плюстом родители были очень дружны. Они просто-таки дружили замками (Глюм с Батурмом), и очень многое делали одновременно. Когда я родился в Батурме, в Глюме почти тотчас же тоже родился маленький великанчик. Он, если присмотреться, был с какой-то странной дырчатой кожей, но в остальном очень походил на меня.

— Значит, дырки на коже у Плюста с рождения? — удивился Чичеро, — он мне об этом что-то другое рассказывал.

— Может быть, — кивнул Ногер, — он у нас такой выдумщик! Но сказать вам правду: Плюстом должны были назвать меня. А его — Ногером.

— Как же так? — не понял Чичеро.

— Нас перепутали во время обряда наречения имени. Смешной случай. На лице у него тогда кожа выглядела обычной, без лишних дыр. Знаете, как порой похожи новорожденные великанчики! Наши родители одновременно (разумеется, в первый четверг от рождения) привезли нас в Клям, к главному некроманту уезда. Там же, понятное дело, было и бальзамирование, переход в посмертие (ведь от мёртвых великанов рождаются лишь мертворожденные дети, с их посмертием надо поспешить). Меня хотели назвать нашим родовым именем Плюст, что на языке великанов из Менга означает «собиратель», а его хотели назвать «Ногер», то есть «весельчак».

— Но вас перепутали?

— Перепутали. Как вы знаете, наречение имени перед лицом Владыки Смерти не имеет обратного хода. Пришлось мне стать Ногером, а ему — Плюстом. Родители думали, имена на нас повлияют.

— И как, повлияли?

— Почти. Я, хоть и Ногер, никогда не отличался весёлым нравом, он, хоть и Плюст, никогда не был достаточно усидчив, чтобы что-то собрать. Но… как бы вам объяснить… я в своём собирательстве — в связи с последней инициативой моей жены — попал в такую ситуацию, что впору обхохотаться. А Плюст — он, как мне говорили, веселясь, много чего насобирал.

Тут Ногер невесело рассмеялся, словно бы специально пытаясь оправдать полученное им имя.

— Нужна ли вам какая-нибудь помощь? — спросил Чичеро.

— Помощь? Мне? Чем же вы, посланник Чичеро, можете мне помочь? Разве что разведёте меня с женой и выйдете за меня замуж сами? — тут Ногер рассмеялся уже веселее, — Извините, посланник, я здесь от нечего делать учусь шутить.

— Возможно, я мог бы в чём-то убедить госпожу Ногер. Ведь она пытается переделать ваш замок по современному западному образцу, а я много лет провёл за Западным Порогом и знаю…

— Пустое! — отмахнулся Ногер. — Говорить мне с ней не о чем. Выгнать бы её из замка, но это делать надо было раньше, до того, как она его испохабила!

— Может, убедить её оставить этот замок вам, а себе построить новый?

— Новый? И это снова на мои деньги? — Ногер скривился. — Нет уж, я подумал, что сегодняшнее положение меня вполне устраивает. Мне удалось сохранить всё (слышите, Чичеро?), все фамильные вещи, которые эта дурочка, не понимая их ценности, побросала со стен в ров. Что-то из мебели, конечно, пострадало, но это ещё можно починить. Великанская мебель — очень прочная!

— Но ваши отношения с семьёй…

— С семьёй? — тут великан залился таким заразительным смехом, что и Чичеро не выдержал (искривил рот Дулдокравна в невольной усмешке).

Может, так смеялся при встрече с драконом Драеладром дракон Рооретрал, имя которого означает не просто «весельчак», но — «злобный хохот».

Отсмеявшись, Ногер сказал грустно, но твёрдо:

— Знаете ли, Чичеро, моё семейное бытие до сей поры — было просто унизительным. И я никогда ещё не чувствовал себя таким свободным, как сейчас — запершись среди верных мне вещей и слуг в своём северном крыле.

Итак, Ногеру от Чичеро ничего не требовалось. Жаль! Значит, это посланнику придётся просить его об услуге. И тут единственное, на что придётся опираться — уверенная ссылка на волю Владыки Смерти.

— Да говорите уж, посланник, за чем вы ко мне пришли, — улыбнулся Ногер, наблюдая на его лице следы колебаний, — ведь у вас ко мне дело, не так ли?

— Я пришёл именем Владыки Смерти одолжить под расписку вашу «призрачную шкатулку», — сказал Чичеро довольно «прямо и честно».

— Владыке Смерти нужны тени моих крестьян? Зачем? — поинтересовался великан.

— Обо всём я рассказывать не уполномочен, — замялся Чичеро, — скажу лишь одно: Владыке Смерти нужны тени всех мёртвых крестьян цанцкого воеводства, а не только ваших. И он не будет отрывать их от выполняемых сельскохозяйственных работ, если только не нависнет реальная военная угроза.

— Вот как? Что же может угрожать Владыке?

— Единственной угрозой Владыке в здешнем мире был Живой Император, будь проклято его имя, — понизив голос, сказал Чичеро. — Так вот, есть основания подозревать, что назревает…

— Новое Опасное Лихолетье, — закончил Ногер. — Что ж, понятно. Владыка хочет иметь возможность оперативного управления крестьянами наших земель на случай угрозы. Боюсь, мне остаётся только вам поверить. И я готов уже получить с вас расписку, но…

— Что но? «Призрачную шкатулку» вашим слугам не удалось найти во рву? — довольно глупо подсказал Ногеру посланник (до чего трудно было ему вести переговоры, когда его собственная тень томилась в заточении у великана Плюста!). Но Ногер — вот благородная душа — не воспользовался подсказкой.

— Нет, посланник. «Призрачная шкатулка» найдена во рву мною лично. И вот в этой амбарной книге, — Ногер взял одну из них, полистал и нашёл запись, — она значится за номером 98761: киоромерхенная суэнита, одна.

— Значит, она здесь?

— Конечно здесь, посланник, но в этом-то и сложность. Попробуйте-ка её здесь отыскать! — и Ногер рассмеялся так весело, словно вся его жизнь (вернее, посмертие) проходила одним сплошным карнавалом.

Чичеро окинул взором то непролазное царство вещей, которое их окружало. Ногер же вновь подбавил в голос замогильной горечи:

— О чём я по-настоящему сожалею, так это о невозможности среди своих собственных вещей что-либо найти. Мой мир, Чичеро, сжат и уплотнён. Из него пропали знакомые с детства ориентиры. Где-то там, в заваленных вещами коридорах, лежит книга Цилиндиана, которую я не дочитал. И я её найду не скоро. Где-то в одном из сундуков, оставшихся в самом низу завала, — лежат мои любимые халаты, купленные в Карамце сорок лет назад. Они где-то здесь, но я выгляжу, как оборванец, и не могу переодеться! И где-то здесь же — на подконтрольной мне вроде бы территории замка — валяется также и интересующая вас «призрачная шкатулка». Ищите, если сможете.

Чичеро оценил грандиозность задачи.

— Итак, господин Ногер, правильно ли я вас понял, что вы позволили мне попытаться…

— Да, посланник, вы правильно поняли. Найдёте суэниту — ваше счастье. Не найдёте — вам самому отвечать перед Владыкой Смерти, — и Ногер снова оправдал своё имя.

— Может, счастье мне и улыбнётся, — заметил Чичеро, — мои помощники Лимн и Зунг — элитные разведчики вождя Отшибины, и имеют превосходные навыки. Только вот где именно вы посоветуете искать призрачную шкатулку?

— Скорее всего, в нижних этажах. Думаю даже, в самом нижнем. Мне и моим слугам туда вообще не добраться, ну а ваши карлики могут рискнуть…

— Спасибо, господин Ногер, — с чувством произнёс Чичеро.

— Не за что! — отозвался тот.

* * *

Проходили дни, а Лимн и Зунг всё искали заветную коробочку. Чичеро коротал время в разговорах с великаном, который — ну надо же — оказался более интересным собеседником, чем все великаны, когда-либо встреченные посланником ранее. Наверное, Ногер стал настолько глубок благодаря своему осознанному страданию.

Миссия карликов по поиску суэниты вышла не только сложной, но и опасной: Зунга однажды серьёзно завалило, но Лимну удалось его откопать из-под груды тяжеленных вещей без помощи слуг великана. Поиску способствовало единственное: суэнита должна слабо светиться в темноте, поэтому, добравшись до неё, уже нельзя пройти мимо.

К концу недели карлики нашли «призрачную шкатулку». Они даже сами не сразу поверили в свою удачу, особенно Зунг, который начал уже думать, будто этот великан их тоже дурит, задавая неверное направление поисков.

Удивился и Ногер. И (к удивлению Чичеро) как будто бы даже обрадовался. Карлики в радость Ногера решительно не поверили. Что за радость, в самом деле, когда у тебя нашли вещь, которую собираются одолжить? Но что бы не происходило внутри Ногера, он с готовностью отдал Чичеро суэниту. А взамен получил расписку на тут же нашедшемся четвертном листке бумаги.

Чичеро в присутствие великана проверил содержимое суэниты. Теней в ней помещалось ещё больше, чем говорила Ала — целых девять тысяч три. Должно быть, кроме крестьян из принадлежащих Батурму деревенек, эта суэнита контролировала всех слуг в замке, а также егерей в охотничьих домиках.

Поблагодарив Ногера, Чичеро перебрался через баррикаду в лёгком месте, на ходу сложившись воедино (вобрав в себя Лимна и Зунга). Теперь оставалось проститься с госпожой Ногер и дочерьми, посочувствовать их семейному горю и убираться восвояси. Но состояться этому прощанию оказалось не суждено.

Спускаясь по лестнице с верхнего яруса, Чичеро уловил в замке Батурм какую-то беспокойную перемену. Присмотревшись, он обнаружил, что двор под ним надёжно оцеплен взводом арбалетчиков, а прислушавшись, разобрал далёкий голос, спросивший:

— Ну что, это и есть тот посланник Смерти, который ошивается в вашем замке?

По-видимому, пока карлики искали суэниту, а Чичеро беседовал с Ногером, в Батурме произошла какая-то кардинальная перемена.

Глава 23. Когда торг неуместен

Этажом ниже к Чичеро подошёл властный лысый мертвец в богато украшенных латах, сопровождаемый десятком мёртвых же солдат с алебардами. Чей же это герб красовался у каждого на груди: красная собака в герцогской короне на чёрном поле?

— Посланник, я прошу вас следовать за мной! — сказал мертвец.

— Куда? — спросил Чичеро.

— К моему начальнику. Здесь недалеко.

— В чём дело? Меня в чём-то обвиняют?

— Это мы скоро выясним, — последовал весьма загадочный ответ.

Посланник счёл благоразумным подчиниться. Откровенно ему не грубили, дали понять, что он задержан по подозрению, которое может и развеяться.

Выйдя во двор, Чичеро оказался на прицеле у всех расставленных тут арбалетчиков.

Стойла конюшни заполняли кони вновь прибывших. Отдалённое ржание свидетельствовало и о том, что часть отряда расположилась по внешнюю сторону стен, за неглубоким припорошенным снегом рвом. Вроде бы много чести для поимки одного Чичеро. Кого они ищут? Может, Живого Императора, будь проклято его имя?

— Не волнуйтесь, посланник. Если вам не в чем себя упрекнуть, вы будете быстро отпущены, — пообещал лысый мертвец и распорядился:

— Лошадь посланнику Смерти!

Из конюшни вывели три десятка лошадей, одну из них подвели Чичеро. Давно уже посланник не путешествовал как всадник, когда же путешествовал — скакал на ненастоящем коне, приводимом в движение карличьими силами.

Увидев серьёзную взрослую лошадь, карлики запротестовали было, но Чичеро не мог себе позволить странности в поведении. Не давая опомниться своим карликам, он уверено вскочил в седло.

— Старайтесь не отставать. Вы будете постоянно на прицеле, — сказал лысый, который уже сидел на крылатом белом коне, перепонки крыльев которого отливали перламутром.

Чичеро кивнул. Карликам придётся перенять у него навыки уверенной езды. Ничего, справятся.

* * *

Рядом с Чичеро ехало около сорока всадников, половина из которых, видимо, обученная стрелять на ходу, держала заряженные арбалеты. Ещё человек двадцать, по приблизительным оценкам посланника, осталось в замке Батурм. Что за планы у этих людей?

По пути посланник искал взором указатели, и указатель возник из-за плотного снегопада. Они скакали по дороге, ведущей к Кляму, и Чичеро удивлённо подумал, что за претензии к нему могут быть у властей этого городка, в котором он не был ни разу — ни в жизни, ни в посмертии.

Но нет: Клям они обогнули по объездной дороге, только на горизонте мелькнула городская стена с десятком башенок. Скакали галопом; карлики, подпрыгивая, едва удерживались вместе, отбивая друг другу и себе важные части тела.

— А вы скверно держитесь на лошади, посланник, — заметил лысый, постоянно находившийся рядом.

— Раны, — односложно пояснил Чичеро.

Что ж, действительно ведь раны. Раны, площадь которых превосходит площадь остального тела. Если бы не эти раны, Чичеро ни за что не понадобились бы для верховой езды отшибинские карлики.

За Клямом дорога пошла в гору. Где-то впереди, насколько Чичеро помнил карты здешних мест, полагалось находиться замку Гарм.

— Мы едем в Гарм? — спросил Чичеро у лысого. Тот после некоторой паузы кивнул.

— Следовательно, ваш начальник — великан Югер? — сделал вывод посланник. Лысый кивнул снова. Да и что ему осталось скрывать, если семь серо-чёрных башен Гарма уже выступали впереди из-за снежной пелены.

Гарм — велик, мрачен, приземист и тяжеловесен. Как и полагается великанскому замку, от начала и до конца выстроенному великанами. Заснеженные тяжёлые козырьки нависали над неуклюжими башнями, создавая странное впечатление, будто башни хмурятся.

Дорога шла вверх, и копыта лошадей скользили по мокрому снегу, но всадники не сбавляли темпа. По всему видать, в замке Гарм не жаловали слабаков. На широкий чёрный мост через пропасть, выглядящую не менее внушительно, чем у замка Глюм, передние лошади вскочили, не дав ему окончательно опуститься.

Толстенная решётка ворот поползла вверх совершенно бесшумно: все подъёмные механизмы, должно быть, идеально смазывались. Всадники въехали во двор и стали спешиваться, решётка за их спинами неслышно опустилась. Где-то такое чувство при её закрытии посланника уже посещало.

«Дыбр — Квинт — Цанц — Мнил — Клёц — Глюм — Окс — Батурм — Гарм», — Чичеро мысленно создал полный перечень мест, посещённых им в связке с тремя карликами. Да, так и есть, Гарм уместно сравнивать с Глюмом, хотя внешним своим видом замки непохожи. Интересно, сколько месяцев (или лет) ему доведётся пробыть за тяжёлыми стенами замка Гарм?

Вслед за лысым мертвецом Чичеро спешился — не без вздоха облегчения со стороны всех троих карликов. Пока он разминал ноги (а карлики — все свои закрепощённые от страха конечности), предводитель отряда послал известить Югера об их прибытии одного из стражей, дежуривших с алебардами у входа.

Грозный Югер — тот самый великан со сдвинутыми бровями, с которым Чичеро познакомился на симпозиуме в Цанце, сбежал по лестнице с верхнего яруса, разминая на ходу кулачищи.

Лысый латник, помнится, сообщил Чичеро, что если ему не в чем себя упрекнуть, то ничего ему не будет. Знать бы только наверняка, есть ли в чём ему себя упрекнуть…

Югер занимал пост Председателя Лиги великанов (организации, судя по всему, воинственной) и слыл «подлинным столпом традиций великаньего племени», как в Цанце выразился кто-то из гостей. Взгляд исподлобья, с которым Югер сейчас подходил к посланнику, по видимому, воспроизводил грозный взгляд его прямого предка — Хорта из Гарма, о смертоносной силе какового ходили мрачные легенды (мол, стоило ему особым способом посмотреть, как сердца врагов сами собой останавливались).

Югер со строгостью во взоре подошёл к Чичеро, и сказал скорее бесстрастно, чем приветливо:

— Здравствуйте, посланник. Прошу ко мне.

Затем, не слушая ответного приветствия Чичеро, великан повернулся к лысому латнику и прорычал:

— Это не тот посланник, Пендрис. Того зовут Дрю из Дрона, а это — Чичеро из Кройдона; он не при чём! — и, вновь обернувшись к Чичеро, повторил:

— Прошу!

Чичеро, догадавшись, что все подозрения с него сняты, приободрился, и стал подниматься по высоким ступеням замка. А надо сказать, если в других великанских замках, посещённых Чичеро, одни лестницы предназначались для великанов, а другие — для людей, то в неудобнейшем Гарме все люди, словно горные козлы, скакали по великанским ступеням, как бы наказанные за свой недостаточно высокий рост. Кто знает, может, здесь людей ненавидели, а может, просто не подумали, что можно об их удобстве позаботиться.

По лестнице Чичеро поднялся, едва поспевая за Югером, косолапым и медлительным, но уж больно широко шагавшим. Дальше двинулись по анфиладе второго этажа замка, обставленной с изрядной грубостью стиля. На стенах комнат висели картины, они изображали предков Югера — толстощёких низколобых великанов — в разных исторических и мифологических ситуациях.

Некоторые из картин снабжались подписями. Ориентируясь на них, Чичеро обнаружил, что одна картина живописует старого Хорта из Гарма (отца Югера) — удушающим чёрного дракона Драеладра своими руками. Глядя на картину, посланник задумался: что-то не случалось ему слышать легенды, которая бы повествовала об этой битве.

Зато совсем недавно — от Бларпа Эйуоя, в замке Глюм — довелось слышать совсем иную легенду, посвящённую бою белоснежного Драеладра с неким мёртвым гигантом из Гарма. И гиганту в том бою, прямо скажем, не поздоровилось, задушить же Драеладра голыми руками гигант не мог по той причине, что руки эти (сжимавшие двуручную дубину с металлическими шипами) по локоть сожгло Лунное Пламя.

Чичеро словил себя на том, что он скептически улыбается, глядя на картину. Кажется, он не желал победы предка Югера над драконом — собрата по делу Смерти над живой бестией. Интересно, почему?

Югер привёл посланника в свой кабинет, просторную полутёмную комнату, стены которой были густо увешаны всевозможным великанским оружием. У дверей дежурила стража с алебардами.

— Присаживайтесь, посланник, — указал великан на грубо выточенную из серого камня табуретку, — рад, что вы меня посетили.

— Я тоже рад встрече, — кивнул Чичеро. Он решил не уточнять деталей, а именно того, что радость встречи с ним Югер доставил себе сам. В конце-то концов, Чичеро действительно собирался в Гарм, имел дело к Югеру, и не всё ли равно, на чьей лошади он сюда прибыл?

— Как я понял, ваши люди меня перепутали с Дрю из Дрона? — спросил Чичеро.

Югер кивнул:

— Да, они же в глаза не видели ни вас, ни его. Решили не рисковать.

— А в чём обвиняют бедного Дрю?

— Вы не знаете? Это же изменник, бунтовщик, и пособник Живого Императора, разрази его кашель.

— Кто бы мог подумать! — протянул Чичеро.

— Да можно было подумать. С самого начала рожа у него была самая разбойничья, — уверил его мрачный Югер.

Чичеро пожал плечами. Ничего разбойничьего в излишне, пожалуй, утончённом лице собрата по Ордену он не замечал. Оттенок надменности в тоне, обычный для воспитанников университета Приза, некоторая картинность принимаемых поз, выдающая страсть Дрю к самолюбованию, — всё это могло оттолкнуть от него собеседника, но не заставить бояться за свою жизнь или кошелёк.

— А как выяснилось, что Дрю из Дрона — изменник? Его поймали на каком-то злонамеренном деянии? — осторожно поинтересовался Чичеро.

— Да, он готовил покушение на жизнь Управителя Цанцким воеводством — на этого пройдоху Умбриэля Цилиндрона, вы ж его знаете.

— И как Цилиндрон?

— Он вне опасности. Злоумышленника охрана остановила ещё на въезде в Цанц. К сожалению, задержать его эти тупоголовые бараны не смогли: Дрю из Дрона скрылся.

— Теперь его, конечно, повсюду ищут.

— Да, ищут. Советники Цилиндрона — эти тупицы Жилоно, Киномро и Фопон — лично выехали, чтобы предупредить командиров гарнизонов во всех уездах. Фопон по дороге в Клям был и у меня. Он, конечно, такой же бестолковый, как и они все, но своему господину верен. Как он меня упрашивал включиться в облаву — чуть сапоги не лизал!

Странное дело, думал Чичеро: Дрю из Дрона — и вдруг пособник Живого Императора. По виду — человек западный, сроду восточнее Цанца не бывал, и только минувшей осенью занесло его в Отшибину. Где же угораздило его спутаться с врагом? В Серогорье, что ли? Там, однако, разбойничает только Великий народ, мятежных варваров с Эузы там ненавидят…

Но посвящать в свои сомнения великана Чичеро счёл небезопасным. Слишком этот Югер подозрителен, решит, что у Дрю выискался сообщник. Уж если кого и подозревать в сношениях с имперскими недобитками, то уж скорее его, Чичеро, который не раз бывал в Карамце и Адовадаи — а из тех мест рукой подать до великих рек — Эузы, Которосли и Тьмаки, на берегах которых прячутся от некрократии беглые живые люди.

* * *

Пока Чичеро размышлял о превратностях судьбы, делающих посланников Смерти гонимыми изгнанниками и несчастными пленниками, в кабинет Югера просунулся бледный нос мертвеца в поварском облачении. Тот его, видно, уже ждал, так как сказал Чичеро, поднимаясь с кресла и приглашая его за собой:

— Прошу у меня отобедать!

— Премного благодарен, — ответствовал Чичеро, задаваясь вопросом: что за пищу подадут у этого великана. Если, не приведи судьба, пищу мёртвых, то финал будет плачевен: этот великан его заподозрит и по добру не отпустит.

По дороге к залу, где был накрыт стол, Югер, что-то вспомнил и обернулся к Чичеро:

— Кстати, хочу вас предупредить. Этот негодяй Дрю, которого ищут, интересовался и вами. Везде выспрашивал, вынюхивал. Так что не удивляйтесь, если он вам напакостит, не к обеду будь сказано.

Чичеро поблагодарил Югера за заботу, на миг задумался, что за дело может иметь к нему Дрю, но вот они подступили к столу, где лежала пища, и вполне съедобная для карликов.

За столом уже сидела семья — дородная госпожа Югер и двое малолетних мертвецов-великанчиков. Все трое молчаливы и бледны, они как бы сливались с фоном. Представляя их Чичеро, хозяин ограничился одним словом «семья», которое буркнул на ходу, следя за тем, чтобы мертвецы-поварята поскорее принесли прибор для гостя.

Чичеро сел к столу.

— Вы, небось, ждали пищи мёртвых, всяких червяков, скорпионов? — спросил великан. — У нас в Гарме вы такого не сыщете.

— Будьте покойны, я крайне доволен предложенным, — поспешил заверить его Чичеро, — я и сам всё время употребляю пищу живых.

— Что доказывает, что вы не дурак! — кивнул Югер, отправляя в рот здоровенный ломоть сыра.

— Не дурак? — переспросил Чичеро.

— Само собой. Вот ведь пища мёртвых. Где её, по вашему, производят?

— Разумеется, в поздемном ярусе, — отвечал Чичеро, — её везут к нам из глубокого подземелья, поэтому она такая дорогая.

— А вот и нет! — злобно улыбнулся великан.

— Почему же нет? Ведь пищу мёртвых где попало не достанешь, её можно купить лишь в пещерных городах вроде Цанца или Карамца…

— А я думаю, что её там и делают: в этих самых Цанце и Карамце. Все эти черви, скорпионы, которых они продают бестолковым гурманам и подают на симпозиумах — все они не настоящие, не с самого низу. Настоящих-то они сами поедают, а гостям — кого сами поймают, того и продают. А дураки платят!

— Вот как! — поразился Чичеро.

— Точно вам говорю. А у меня (извольте видеть) пища всё обычная, здешняя, без претензий. Только ведь это — настоящая пища, из настоящих продуктов, и лучшими мёртвыми поварами приготовленная. Такую пищу, уверяю вас, и мертвец может есть без всякого неудобства. И неправда, будто их «пища мёртвых» будет лучше.

— Представьте себе, я полностью с вами согласен. Помнится, меня однажды после вкушения пищи мёртвых проняло до глубины души, — признался Чичеро, — дело было в Цанце…

— Небось, это мошенник Карамуф вас угостил своими любимыми червяками? — мрачно рассмеялся Югер. — Да? Так его слуги их на болоте прямо под Цанцем копают — мои люди сами видели.

Дальнейший ход разговора за обедом заключался в том, что всё новые лица, известные Чичеро, составляли предмет злословия великана. Посланник — с великой осторожностью — перевёл разговор на представителей великаньего племени. Он помнил, что Югер — «столп традиций великаньего племени», и полагал, что уж своих-то великанов этот хмурый детина начнёт восхвалять и выгораживать. Не тут-то было! От Югера досталось и идиоту Ому, и дурочке Клюп, пропившей свой Окс, и подкаблучнику Ногеру.

Слыша такое пренебрежение к себе подобным в устах Председателя Лиги великанов, Чичеро решился поделиться своими сомнениями в благонадёжности Плюста из Глюма по отношению к Мёртвому престолу. И не ошибся. В том, что Плюст — мерзавец, каких свет не видывал, Югер был уверен уже давно, а в предательстве подозревал лет десять.

— У вас есть доказательства его вины? — поинтересовался Чичеро.

— Нет, этот гадёныш — хитрая бестия, — процедил Югер, — он никому не дал себя уличить. Но правды не спрячешь: все знают, что он вор и шпион; говорят даже, что он — переодетый дракон!

— Серьёзно? Как же догадались?

— Ну, дырки у него на коже напоминают чешую, — неуверенно проговорил Югер. — Вы не думайте, что я бы терпел этого дракона и негодяя. Будь у меня доказательства, я бы ему живо свернул шею, тем более, что замком Глюм он владеет незаконно; этот замок должен был бы принадлежать покойной сестре моей матери…

* * *

Обед уже заканчивался, когда Чичеро осторожно намекнул Югеру, что у него к нему есть важное дело от Владыки Смерти. Югер одним безмолвным знаком прогнал из-за стола супругу и сыновей.

— Я хотел бы вас просить, чтобы это дело осталось между нами, — понизив голос, произнёс Чичеро, — чтобы избежать обоюдных неприятностей.

— Да уж само собой разумеется; мы вдвоём, имея сходные взгляды на людей, лучше всего справимся с делом, порученным Владыкой; третьего сюда мешать нечего. Говорите, — велел Югер.

— Дело состоит в следующем. Владыка Смерти нуждается в том, чтобы мёртвые крестьяне Клямщины были готовы к защите некрократии в случае…

— Он хочет купить моих крестьян? — перебил Югер. — Сколько он просит?

— Нет, — мягко возразил Чичеро, — Владыка не торгуется со своими подданными. И он не нуждается в самих крестьянах. Ему достаточно одной лишь «призрачной шкатулки», в которой бы находились их тени, и не навсегда, а на непродолжительное время.

Югер задумался, потом проговорил:

— Следовательно, речь идёт об аренде. Сколько же мне даст Владыка за аренду моих крестьян?

— Владыка Смерти традиционно щедр в вознаграждении своих сторонников, — промолвил посланник, — но о вознаграждении можно будет говорить лишь после того, как ваши крестьяне ему действительно понадобятся.

— Ну да, Владыка не дурак, это я всегда говорил, — пробормотал Югер, — и что же бывает, если кто-то из хозяев отказываются отдавать своих крестьян?

— Думаю, вам скоро это станет ясно самому. На примере небезызвестного вам замка Глюм. Его хозяин Плюст, уж не знаю, точно ли он дракон, но — оказал сопротивление воле Владыки. Так вот, Глюм, — Чичеро с жаром выдал желаемое за действительное, — скоро осиротеет.

— Вот оно что! — протянул Югер. — Что ж, должен вам заметить, что я готов оказать услугу Владыке Смерти, и я достаточно бескорыстен, чтобы не требовать с нашего благодетеля денег.

— Вот и чудесно! — обрадовался Чичеро.

— Подождите, я не закончил мысль. Я хочу однако заметить, что мне нужно будет кое-что взамен.

— Взамен шкатулки? Я вам выпишу расписку…

— Две, — поправил посланника великан.

— Две? — не понял Чичеро. — То есть в двух экземплярах?

— Вы не поняли. Одна расписка — за «призрачную шкатулку» с тенями, числом двенадцать тысяч сто сорок шесть, которую вы у меня берёте. Вторая же — за замок Глюм, который вы мне обещаете.

— Я вам обещаю? Но я — не хозяин Глюма…

— Плюст — тоже не хозяин. И ему теперь недолго осталось. Я ничего не путаю, Чичеро. Вы — полномочный представитель Владыки Смерти, ведь так? А значит, ваша расписка, Чичеро, имеет нужный мне вес. Я предъявлю её, когда замок Глюм освободится от Плюста. И Владыка Смерти мне, своему верному стороннику, не откажет.

Чичеро кивнул, поражаясь такому расчёту, и на принесенных слугой Югера листках бумаги начертал две ожидаемые от него расписки.

Глава 24. Недобросовестность самопожертвования

По просьбе Чичеро, удовлетворённой Югером, посланника доставили от Гарма обратно в Батурм. Чтобы исключить (а может, чтобы использовать) нежелательную встречу Чичеро с Дрю из Дрона, его вновь конвоировал лысый Пендрис с добрым десятком конных тяжёлых арбалетчиков. Но Дрю им на дороге не попался.

Прибыли в Батурм. Воины, оставленные там на случай, если в замок попытается проникнуть ещё какой-нибудь подозрительный посланник Смерти, сообщили, что за время отсутствия Пендриса ничего не произошло.

В Батурме Чичеро распрощался, наконец, с госпожой Ногер, Галой и Алой, а к забаррикадировавшемуся в северном крыле великану лишний раз подниматься не стал. Время не ждало.

Красавцы-слуги, с которыми Чичеро добрался сюда от замка Окс, всё это время просидели под замком в одной из кладовых Батурма, значит они не могли вернуться по поздемному ходу и устроить панику в Оксе. Теперь Пендрис приказал их выпустить, и, поблагодарив его за всё, Чичеро с обоими спутниками нырнул в туннель.

До отведенного Плюстом срока возвращения в замок Глюм оставалось три дня. Чичеро двигался, довольный своими результатами: две киоромерхенных суэниты, исключительно богатых крестьянскими тенями, он ласково ощупывал во внутреннем кармане посланничьего плаща. Вернее, щупали-то пальцы карликов, причём всех троих.

В замке Окс Лимна, Зунга и Дулдокравна с распростёртыми объятиями встретили и использовали в корыстных целях изголодавшиеся по их ласкам Лулу Марципарина и Кэнэкта. Карлики после посещения Батурма, Гарма и вновь Батурма валились от усталости, но нашли в себе силы женщин не разочаровать, стараясь по возможности не уснуть посреди страстного соития. Их старания, впрочем, не были вполне успешны, но в таких случаях настойчивые партнёрши их будили, приводили в чувство и вновь использовали по своему назначению.

Лишь под утро три части телесного состава Чичеро забылись тревожным сном — чтобы в скорости сложиться воедино, принять единое имя Чичеро и, несколько часов спустя, в сопровождении женских причитаний, отправляться жертвовать собой ради соображений его чести. Что за грусть эта честь! Что за слёзы! И все розы сковали морозы.

К Глюму посланник Чичеро решил двигаться по туннелю. Во-первых, его из туннеля, наверное, не очень-то ждут (Дикая охота у замка Окс всё бродит по поверхности); во-вторых, знать, куда в замке Глюм ведёт туннель — само по себе полезно на случай побега.

К походу в Глюм Чичеро неплохо подготовился, так как ход этой подготовки запланировал заранее. С собой он прихватил киоромерхенную суэниту — на всякий случай, пустую.

Все тени мёртвых крестьян, полученные под расписку у Ногера и Югера, он накануне нашёл способ сбросить в одну из суэнит, пользуясь счастливой особенностью теней — не занимать в коробочке места. Вот вторая и освободилась.

Наполненную тенями особо ценную суэниту он закопал в дальнем углу двора замка Окс, а чтобы следы ямы в утоптанном снегу не бросались в глаза, водрузил сверху ящик с песком, употребляемым в Оксе в дни гололёда.

В туннель Чичеро спустился один, хотя Лулу и Кэнэкта советовали взять пару давешних провожатых из числа слуг. От слуг он решительно отказался, понимая, что в драке или сложных переговорах помощи от них не будет никакой, а вот вред возможен. Эти слуги много знают. Стоит Плюсту их слегка припугнуть, как они выложат всё и о карликах, сидящих внутри Чичеро, и о его походах в Гарм и Батурм, а может быть — и о припрятанной суэните.

* * *

Путь по туннелю был особенно тёмен и грустен. Казалось, факел, взятый Чичеро, светит намного слабее, чем такой же — по дороге в Батурм. Когда ему стало совсем тошно от сгущающейся тьмы, посланник разделился и выдал каждому из карликов по факелу (благо, в мешке, сложенном ему в дорогу заботливой невестой, оказались лишние). Дулдокравн, Лимн и Зунг, совершая путь втроём и в тройном освещении, постепенно преодолели то сумеречое одиночество Чичеро, которое вынес он из Окса.

На подходе к Глюму карлики затушили лишние факелы и вновь сложились. И очень вовремя: Чичеро как раз ждали. Помощник коменданта замка Глюм (последний, второй после Золано, уничтоженного в достопамятном тайнике Лимном и Зунгом), поджидал его у открытой решётки.

— Проходите, посланник Чичеро! Рад вам сообщить, что вы успели тремя часами ранее назначенного срока.

— А если бы не успел? — спросил Чичеро.

Помощник коменданта пожал плечами. Скорее всего, он и сам не знал, что бы сделал с Чичеро Плюст, имея под своим контролем его тень.

Проходя мимо решётки, Чичеро оценил величину ячеек. Кажется, для карликов они были всё равно мелковаты. Вот если бы помощник коменданта его не встретил, если бы решётки были карликам не помехой, если бы Чичеро удалось незаметно выпустить сквозь решётку Лимна или Зунга, а тот незаметно пробрался с пустой суэнитой к глухому двору замка со слоняющимися там тенями, если бы ему удалось поймать тень Чичеро и незаметно выбраться обратно, к Чичеро — тогда можно было бы с чистой совестью идти обратно, в замок Окс! Ах как всё могло сложиться нереально замечательно!

За решёткой, у которой дежурил помощник коменданта, находилась лестница, которая уводила как наверх, так и вниз, куда-то в недра скалы Глюм. Чичеро пошёл вслед за встречавшим его начальственным мертвецом наверх, но нижний путь запомнил. Вдруг пригодится.

Вторая решётка вверху лестницы отворилась во двор Глюма. Чичеро узнал это место рядом с конюшнями, хорошо просматривающееся с верхних ярусов. Здесь помощник коменданта остановился, а за ним и посланник Смерти. Несмотря на раннее утро, Чичеро почему-то ожидал, что Плюст его встретит лично. Но личная встреча в планы Плюста, видимо, не входила, поскольку провожатый сказал ему лишь следующее:

— Поднимайтесь к себе, посланник. Ваша комната оставлена в неприкосновенности.

Чичеро двинулся вверх по лестнице. Поскольку помощник коменданта остался внизу, а замок в этот ранний утренний час казался вымершим, посланник подумал о том, не реализовать ли ему свою идею — о том, чтобы отправить Лимна или Зунга с «призрачной шкатулкой» в глухой двор, заселённый тенями.

Он совсем уж было решился, но тут приглушённый голос сзади заставил его обернуться. Так и есть, помощник коменданта говорил о чём-то с двумя незаметно подозванными стражниками, глазами показывая на лестницу, по которой поднимался Чичеро. Когда посланник поднялся на следующий ярус, он снова обернулся. Картина изменилась: один из стражников с безразличным видом шёл следом за ним, а второй — остановил какого-то слугу во дворе.

Оглянувшись с третьего яруса, на котором располагалась отведенная ему комната, Чичеро заметил уже двух слуг, поднимающихся следом за стражником. Этот разветвлённый хвост теперь мог бы не только засечь отпочкование от Чичеро карлика-разведчика, но и успешно проследить — причём за каждым.

Тот запал, с которым Чичеро вернулся из Окса, зовущий к резким движениям и дерзким поступкам, понемногу угасал. Посланник не позволял себе неосторожных шагов. В этом крылась его сила, позволяющая до бесконечности длить проигрышную партию, но и его слабость, мешающая переломить ход игры. Унылое существование в замке Глюм снова предложило Чичеро свою наезженную колею, и он оказался не в силах с неё сойти. Что за стыдобище этот посланник Смерти!

Перед завтраком Чичеро повалялся часок в постели, обдумывая своё новое положение, которое было, по сути, всё тем же затянувшимся старым.

По дороге в трапезную залу ему встретился Бларп Эйуой. Карамцкий купец ему обрадовался и тут же спросил о целях возвращения. Чичеро пробормотал что-то о данной Плюсту клятве, о чести посланника Смерти — чем вызвал у Бларпа лёгкую улыбку. Создавалось впечатление, что этот купец уважает Чичеро — но не посланника Смерти в нём.

— А у нас всё действует основанная вами традиция, — сообщил Эйуой, — каждый день за завтраком кто-то рассказывает легенду, а с некоторых пор — и за обедом. Легенд уже рассказано столько, что в пору создавать целый рукописный свод. И большинство легенд — о Драеладре. Откуда их столько берут? Может, на ходу придумывают?

— Я слышал мнение, будто и сам великан Плюст — переодетый дракон, — вспомнил Чичеро подозрение великана Югера из Гарма.

— Он? Дракон? — Эйуой расхохотался. Можно подумать, этот знаток легенд и впрямь хорошо разбирается в драконах и в критериях к ним принадлежности.

— Вам это кажется смешным?

— Кажется ли мне это смешным? Ещё бы! — Бларп Эйуой принял серьёзный вид, но при этом почему-то перестал походить на торговца из Карамца.

— Кто вы такой, Бларп Эйуой? — вырвалось у Чичеро. Он не ждал от себя такого прямого вопроса.

Бларп поглядел на него искоса, улыбнулся:

— А вы заметили, Чичеро, что снова говорите в рифму? — и развернулся, чтобы идти к трапезной зале. В общем, ушёл от ответа.

Обстановка в трапезной зале напоминала праздник. Мрачный великан Плюст — был ли он когда-то столь мрачным? — сидел за своим высоким столом в одиночестве, а его радостно возбуждённые гости, не обращая на своего хозяина и малейшего внимания, обращались к Бларпу Эйуою с единственной просьбой что-нибудь рассказать. А тот — почему-то скромно отнекивался.

Впрочем, подождав, когда Чичеро войдёт и займёт своё место за столом, Эйуой сдался.

— Я расскажу вам легенду о налоге на недобросовестность самопожертвования, — сказал он.

* * *

Говорят, что однажды правитель Дрона побывал на волшебных лугах земли Гуцегу — и задумал их присоединить к своему государству. Моё государство будет называться Луговым королевством, мечтал правитель. И войдут в это государство все окрестные земли, и нарекустся его отшибинами: и земля Клям аж до скалы Глюм, и земля Цанц вместе с Великим Базимежем, и Серогорье, и все Протасовы Яры. И будет моё королевство славным и воинственным, и в походах своих дойдёт до самой Эузы и Карамца.

Многие годы спустя Луговое королевство было основано, но в ту пору осуществлению мечты правителя препятствовал герой Ашогеорн, верные ему огромнейшие и очень свирепые деревья Буцегу, а также обитающие на них драконы: Драеладр, Рооретрал, Ореолор и Горпогурф. И герой, и деревья, и драконы настолько ужасали правителя Дрона, что тот не решался вторгнуться на вожделенные луга со своим войском, которое было уже собрано.

Правитель Дрона колебался несколько лет. Пытаясь решиться на осуществление своей мечты, он призывал к своему двору многих предсказателей: астрологов, хиромантов, некромантов и ясновидцев. Каждый из призванных мудрецов предсказывал правителю Дрона победу, ориентируясь по тем знакам судьбы, которые были открыты его тайной науке, но их слова не приносили правителю облегчения. Он подозревал предсказателей в том, что они желают просто подольститься. Надо сказать, правитель Дрона был человеком очень умным, хотя и нерешительным.

Однажды через Дрон по дороге из Гуцегу в Цанц проходил мудрец Авдрам (так в тех краях называли хитромудрого Немо из Карамца). Авдрам также был вызван к правителю Дрона, и также был спрошен о том, увенчается ли победой попытка захватить луга Гуцегу. Авдрам ответил, что эта попытка увенчается поражением. Правитель Дрона поверил ему, но сильно рассердился, и велел заточить мудреца в тюремную башню с тем, чтобы наутро обезглавить.

К несчастью для правителя Дрона, мудрец Авдрам владел заклятьем, запечатывающим двери, поэтому казнить его не удалось. Пришедшие за ним подручные палача не смогли даже войти в тюремную башню, и правитель Дрона, не дождавшись его, казнил троих первых попавшихся под руку мудрецов. Он верно рассудил, что раз уж эти мудрецы попались под его карающую руку, когда он был в гневе, то не столь уж они и мудры.

Между тем войско стояло у границы земли Гуцегу уже семь лет. За всё то время, что правитель желал напасть на соседских драконов, но не решался, крестьяне Дрона не засеивали поля и не собирали урожай: они боялись, что их посевы достанутся ненавистному врагу (драконов в Дроне очень не любили). Назревал голод. Правитель тоже сильно поиздержался — на жалование для войска и для предсказателей.

Наступил момент, когда казна правителя опустела, и он больше не мог никому платить. Тогда созвал он своих мудрых советников, и предложили они ему ввести новые налоги. Обрадовался правитель, что этот вопрос так легко решается. Ввёл он новые налоги, и получил отсрочку для своих колебаний на целый год. Но через год его казна опустела снова.

Тогда созвал он своих мудрых советников, и опять они ему предложили ввести новые налоги. Но был правитель умён, и велел мудрым советникам думать дальше. И придумали советники, что хорошо бы было, если бы в войске у правителя нашлись настоящие герои. Эти герои бы и одолели драконов, а если бы они одолели драконов, то срубили бы и деревья, а если бы срубили деревья, то изгнали бы из земли Гуцегу и Ашогеорна с его семьёй.

И вышел правитель к своему войску, и приветствовало оно его. И спросил правитель, нет ли, случайно, в войске героев, и заверило его войско, что, без сомнения, есть. И сказал правитель, что каждого из героев обязательно богато наградят, если он одолеет хоть одного дракона, или же срубит одно из опасных деревьев. Обрадовались герои, и правитель, на них глядя, обрадовался тоже.

Но наутро ни один из героев не отправился биться с драконами и рубить деревья. Тогда вышел правитель к своему войску, и спросил у героев, в чём дело? И ответили герои, что они знают о том, что казна пуста, а поэтому слабо верят в награду.

Тогда созвал правитель своих мудрых советников, чтобы опять они ему придумали какие-нибудь налоги, подходящие для пополнения казны. Долго думали мудрые советники, но не придумали ему таких налогов.

И снова вышел правитель к своему войску, и спросил правитель, нет ли в нём бескорыстных героев, и заверило его войско, что, без сомнения, есть и такие. И велел правитель всем бескорыстным героям отправляться сражаться с драконами, не думая о награде, а корыстных героев пообещал казнить.

И потянулись бескорыстные герои биться с драконами, и бились они, и умирали почём зря. Правитель же, глядя на их бескорыстие, умилялся, всё ожидая, когда же первый дракон упадёт замертво. Но не падал от руки бескорыстных героев первый дракон, и закрадывалось в сердце правителя Дрона великое сомнение. Второй же и третий дракон чувствовали себя очень хорошо — не говоря уже о четвёртом.

К концу следующего года войско правителя очень сильно поредело, и требовало гораздо меньше денег на своё содержание. Всякий герой, которого его командиры подозревали в корыстных соображениях, поспешно шёл бескорыстно собою жертвовать. Но завоевания лугов Гуцегу для грядущего Лугового королевства эта жертва никак не приближала. Казна же правителя, для пополнения которой советники затруднялись придумать новый налог, была мала даже для выплаты жалования поредевшему войску.

Всё грустнее становилось правителю. И вот однажды он вспомнил о мудреце Авдраме, который ещё находился в тюремной башне Дрона, запертой как снаружи, так и изнутри. Понял правитель, что только мудрец Авдрам сможет придумать такой налог, который наполнит его казну.

Пришёл правитель к тюремной башне один, почти без вооружённого сопровождения, велел отпереть башню снаружи, и стал умолять Авдрама отпереться изнутри. А чтобы просьбы его выглядели более солидно, встал правитель на оба колена и обещал не встать с них, пока Авдрам не смилостивится и ему не откроет. Авдраму же, как говорят, очень интересно было, сколько правитель сумеет простоять на коленях, поэтому не открывал он двери, пока неделю спустя тот не рухнул с колен в глубокий обморок.

Когда же впустил его Авдрам в свою темницу, правитель припал к ногам мудреца и целую неделю вопрошал его о налоге. И измыслил мудрейший из мудрейших для него такой налог, о котором доселе ни в одной земле не слыхивали: налог на недобросовестность самопожертвования. Этим новым замечательным налогом можно было обложить каждого из героев, которые вместо того, чтобы убивать дракона, жертвовали собой. И призадумались тогда бескорыстные герои: совсем невыгодным стало теперь их бескорыстие, ведь близким родственникам за их недостаточно добросовестное самопожертвование теперь приходилось платить в казну.

От страха и жадности многие из бескорыстных героев даже дезертировали — к немалому удовольствию правителя; их дезертирство продолжалось до тех пор, пока они не узнали: всё имущество семьи дезертира переходит в казну. Тогда опомнившиеся герои перестали дезертировать и продолжали гибнуть от лап, крыльев, зубов и дыхания драконов.

Правитель же был неплохо научен мудрейшим Авдрамом, и, видя нежелание героев дезертировать и тем пополнять казну, ввёл в своём войске особый денежный сбор за отказ героя дезертировать…

Долго ли, коротко ли, всё собранное на границе земли Гуцегу войско полегло, либо, к удовольствию правителя, разбежалось. И заметил правитель, что казна его полна, и похвастался ею перед советниками, но те с такими хищными лицами его выслушали, что правитель поспешил всех своих советников разогнать.

Когда же не стало у него ни войска, ни советников, пошёл правитель в тюремную башню к мудрецу Авдраму. Тот выслушал его, похвалил, после чего вышел из тюремной башни, и вход запечатал. Правитель тоже хотел было выйти, но он опоздал.

Так и остался тот правитель в красной тюремной башне, стоящей и ныне посреди Дрона. Порой из этой башни раздаются какие-то стуки, пугающие прохожих, порой — прохожих пугает зловещая тишина.

А Луговое королевство после того всё же было основано — но не при том правителе, а при его прапрапраправнуке. К тому моменту драконы улетели с деревьев Буцегу в дальнее путешествие, сами деревья Буцегу сильно подобрели, а Ашогеорн с женой Эллой и детьми переселился в Карамц.

* * *

Легенда, рассказанная сегодня Бларпом Эйуоем, не показалась Чичеро очень уж интересной, но по её окончании он восторгался вместе со всеми. Ещё неизвестно, кто он такой — Бларп Эйуой! Вдруг — шпион великана Плюста, провоцирующий гостей замка Глюм на откровенное самораскрытие помыслов? Очень уж многое этому «купцу из Карамца» слишком легко сходит с рук. Почему Плюст позволяет ему завладевать умами гостей, рассказывая свои нелепые истории?

Чичеро и сам не понимал, на что он так рассердился, но сегодняшняя легенда попалась очень кстати, чтобы его рассердить. Впрочем, стоило ему пройтись в раздумье по паре-другой коридоров замка, и он стал это понимать. Легенда цепляла Чичеро за живое, так как её герой длительное время колебался перед неодолимой преградой, вместо того, чтобы действовать. А поскольку сам Чичеро пребывал в замкнутом внутри себя колебании ещё с начала гостевания у Плюста, то, осуждая героя легенды, он осуждал и себя. Изводил самонасмешками.

И ещё одно вредоносное свойство нашлось у легенды. Её будто специально рассказали, чтобы вывести из повиновения карликов: всех троих. Легенда-то упоминала о местах, где сейчас располагалась Отшибина, но — не упоминала её под этим названием.

К тому же, кажется, легенда не признавала за Отшибиной центральной мировой роли, которая в миропонимании Великого народа стала уже общим местом. Она включала эту главнейшую мировую землю в некоторое объемлющее её множество отшибин некогда подчинившего её Лугового королевства — «отшибин» с маленькой буквы.

Кто же это так рассвирепел: я или карлики? Так думал Чичеро, продолжая прогулку. Ответ не приходил: он достаточно успокоился, чтобы поставить себе этот вопрос, но недостаточно — чтобы ответить. Гуляя по замку, он медленно, но верно подбирался к тому двору с тенями, откуда ему надлежало забрать собственную, а за его спиной равномерно двигались два слуги-соглядатая, находившиеся в поле зрения стражников, следующих за ними в отдалении.

Чичеро знал заранее, что у колодца злополучного двора ему с почти неудержимой силой захочется выпустить Лимна с суэнитой на охоту за тенью. Знал он и о том, что всё же не решится этого сделать под заинтересованными взглядами шпионов Плюста. И о том, что будет ругать сквозь зубы Бларпа Эйуоя — за легенду, смеющуюся над его нерешительностью.

Всё, что он заранее знал, и произошло. Он чуть не выдал себя, но удержался и не выпустил Лимна. У карликов (а может, и у него самого) чесались кулаки на Бларпа Эйуоя. И злость Чичеро сменялась глубокой печалью, ведь выйти из заколдованного круга колебаний «от правителя Дрона» как раз сегодня было особенно неразумно. Чем стало бы это скороспелое решение открыто действовать вопреки безнадёжным обстоятельствам? Ну да, ею — недобросовестностью самопожертвования.

Глава 25. Предвосхищение перемен

Уровневый мир сладостен везде, а паче всего — в Отшибине. А сердце Отшибины — столичное селение Дыбр, что в Серогорье. Здесь обитает великий вождь Великого народа. Здесь захоронены все герои Великого народа (все основные за последние две эпохи). Отсюда близок человеческий Кройдон, откуда родом великий герой Чичеро, которому ещё надлежит прославиться — в ближайшие месяцы.

Славно существовать здесь, и даже почти не тянет на любимый всеми мертвецами запад, где тотальное осушение рек, окаменение деревьев и истребление животных делает мир более удобным для Шестой расы, но менее родным — для Седьмой. Конечно, прогресс неудержим, Западный Порог Смерти неуклонно движется на восток, а вслед за ним — истинная некрократия, и когда-нибудь вся Отшибина окажется под её благотворной мощью.

Когда это случится, а ждать уже недолго, то Флютрю останется скромно принимать награды: от преображённого некрократией грубияна Врода Занз-Ундикравна, от руководства Цанцкого воеводства, от Вдадыки Смерти лично.

У Флютрю станут спрашивать, «как это было», и он начнёт рассказывать, и летописцы с его слов опишут в своих толстенных неподъёмных свитках старые дни, когда Великий народ был ещё отлучён от посмертия, но страстно к нему стремился.

И всё же, когда Великий народ поголовно перейдёт в желанное посмертие, когда Порог Смерти передвинется восточнее Отшибины, тесня варваров Эузы вглубь их ещё живого мирка, когда на месте деревянных лачуг Дыбра воздвигнутся серокаменные палаты, когда Плук, река к западу от Дыбра, будет осушена и превратится в годный для застройки овраг, а на месте зелёной травы и деревьев вырастут россыпи любимых Шестой расой фиолетовых кристаллов, — то есть, когда длительная миссия Гру и его учеников в Отшибине увенчается полным успехом — не станет ли Флютрю сожалеть, что лучшая и самая благодарная часть его посмертия ушла в прошлое?

Чем он себя займёт, когда Отшибина станет счастлива: неужели отдыхом от трудов праведных в течении всего отпущенного посмертия? Или, не приведи Владыка Смерти, миссионерствовать среди восточных варваров, ненавидящих мертвецов от начала некроистории? Ни того, ни другого Флютрю ничуть не хотелось. Вот бы ему до бесконечности бороться за Смерть в этом чудном живом уголке!

Но до бесконечности не получится. В этот день вождь Врод Занз-Ундикравн призвал своего верного Флютрю и предложил ему заняться подготовкой некромантов среди Великого народа.

— Но я не имею права, мой вождь! — воскликнул Флютрю, — вы же знаете, меня некромантское сообщество за такое не только дисквалифицирует, но и предаст изощрённой магической пытке.

— Я знаю об этом запрете, — сказал вождь, — но думаю, его скоро снимут. Как только это произойдёт, Флютрю, мне понадобится очень много некромантов, чтобы весь Великий народ ввести в посмертие в сжатые сроки. Вы один с этим не справитесь!

Да, конечно, не в силах одного некроманта подвергнуть переходу в посмертие целый народ. И, кажется, не суждено ему, Флютрю, выступить его единственным благодетелем. Когда запрет падёт (а он падёт, ибо он — глупый запрет, не выгодный самому Владыке Смерти), придётся Флютрю обучить героев-карликов себе на смену; им-то и достанутся все лавры.

— Как только запрет снимут, я сразу начну подготовку некромантов среди ваших людей, и постараюсь это сделать побыстрее…

— Что вам будет нужно, чтобы сделать это побыстрее? — поинтересовался Занз-Ундикравн.

— Мне нужны будут заранее отобранные представители Великого народа, подходящие для обучения… — пробормотал Флютрю.

— Отлично. Отберите их сейчас! — приказал вождь.

— Но…

— Учить некромантии будете потом, а отберите сегодня же! Что ещё?

— Ещё будущим некромантам понадобятся предварительные знания из таких областей, как некрософия, некрология, некрометрия, некроистория…

— Замечательно! — кивнул вождь. — Вот вы и займётесь их предварительной подготовкой. С завтрашнего же дня.

— Скольких учеников мне следует отобрать?

— Для начала сотню.

— Сотню? Но наберётся ли в Дыбре столько способной молодёжи?

— По всей Отшибине — наберётся. Я неделю назад распорядился её набрать, и представители лучших родов Великого народа уже гостят у меня в Глиняном дворце. Спускайтесь во двор, Флютрю, они уже там.

* * *

Весь двор Глиняного дворца заполнился юными карликами. Их однообразно задранные носы напоминали дымоходы: они, не сговариваясь, пытались смотреть на Флютрю сверху вниз. Большинство сынов Великого народа ненавидело людей нормального среднего роста, не делая различия между мёртвыми и живыми. А кое-кто, быть может, ненавидел мертвецов ещё больше, так как к ненависти у них примешивалась зависть. Великий народ, как хорошо уяснил Флютрю, — завистливее всех народов попроще.

Конечно, у карликов имелся ещё один повод не любить мертвецов. По Нижней Отшибине ходили давние слухи, будто существует тайный сговор между Владыкой Смерти и Эузскими варварами. Предметом его служило-де нераспространение некрократии на восток, остановка движения Западного Барьера Смерти на границе Цанцкого воеводства, а также — запрет на посмертие для Великого народа Отшибины.

Слухи могли иметь под собой почву, сам Флютрю был расположен им верить — но с оговоркой. Владыка Смерти мог некогда пойти на договор с вождями своих врагов — но лишь ради того, чтобы выиграть время и накопить силы, достаточные, чтобы далее с этими врагами не считаться.

Впрочем, карликам-то этого не расскажешь: Великий народ всё равно будет считать, что Владыка Смерти самим фактом таких переговоров предал его интересы.

К концу дня в мёртвых глазах Флютрю рябило от карликов: совсем юных, молодых, постарше. Он переговорил с многими, и многих забраковал сразу. Говорят, каждого можно научить ремеслу некроманта, но это говорят не те, кто собирается учить. Флютрю же понимал, что он ответит перед вождём за успехи каждого отобранного им кандидата — после того, разумеется, когда запрет Владыки на посмертие для Великого народа будет снят.

Из совсем юных карликов внимание Флютрю привлёк самоуверенный и жирный до свиноподобия семнадцатилетний паренёк, назвавшийся странным именем «Грошен». Услышав это имя, Флютрю с недоумением спросил:

— Кто вас так назвал? Что-то не похоже на имена Великого народа. Так, возможно, называют детей где-нибудь в Призе, но не здесь.

— Это псевдоним, — объяснил свиноподобный, — когда я стану главным некромантом Отшибины, мне незачем будет скрывать своё имя, но пока что я боюсь, оно вызовет нездоровый интерес.

— Каково же ваше настоящее имя? — спросил Флютрю, не очень надеясь на ответ.

Но свин, как оказалось, нарочно укрылся под привлекающим внимание псевдонимом. Больно уж хотел похвастаться и своим подлинным именем тоже:

— Меня зовут Грок из Шенка, я родной сын Бокси из Шенка, её все знают.

— Ладно, Грошен. Вас я отбираю для обучения. Кто знает, может, и станете когда-нибудь главным некромантом Отшибины.

— И побыстрее, чем вы думаете! — дерзко ответил свиноподобный юнец.

Флютрю вежливо кивнул, про себя же посмеялся над его амбициями и наивностью: станет ли этот Грок из Шенка кем-то вообще, на данном этапе зависит не от него самого, а от доброй воли Флютрю. Самому некроманту очень не понравилась жирная свиная физиономия соискателя, настолько, что он выгнал бы его из группы отобранных — если бы, конечно, способные карлики не оказались в дефиците.

* * *

Кроме Грошена Флютрю отобрал ещё тридцать карликов, остальных счёл бесперспективными.

К полуночи, когда отбор в некроманты завершился, Флютрю покинул опустевший двор Глиняного дворца и направился к себе в башню. Под башней кипело строительство. Каменщики, плотники, кровельщики, поминутно ругаясь и дерясь между собой, делали какое-то общее дело.

Некромант легко догадался, что они пристраивают к его башне аудиториум — круглое приземистое здание для лекционных занятий, подобное тому, которое в Квинте занимает его учитель Гру.

Всю ночь стучали молотки, и раздавалась ругань. К утру аудиториум был почти готов. Тридцать один ученик стоял у входа, приветствуя учителя Флютрю традиционным отшибинским поклоном. На лицах боролась скука с воодушевлением. Скука, так как им не хотелось учиться, с воодушевлением, ибо выучиться предстояло на некромантов.

О чём же им рассказать на первом занятии, думал Флютрю. Начнём, пожалуй, издалека — с некроистории. Пусть, для начала, уяснят великую роль Отшибины в реализации мирового дела Смерти. Или…

Его мысли прервало появление вождя Врода Занз-Ундикравна в сопровождении карлика с сильно покалеченным лицом. Взглянув на это лицо, Флютрю подумал, что оно ему кого-то напоминает. Так могла бы выглядеть крыса, угодившая носом в капкан.

По ассоциации с крысой Флютрю вспомнил и самого карлика. Ну конечно же, этот карлик — не кто иной, как Бдер, один из самых верных телохранителей вождя, тремя годами назад посланный учиться в Нижнюю Отшибину, к самому Гру. Кто же его так изувечил?

Вождь и Бдер подошли к сырому ещё зданию аудиториума, куда уже понемногу входили ученики (они посыпались было обратно, но вождь властным жестом приказал им не останавливаться).

Флютрю предположил, что вождь и Бдера привёл в ученики к нему, мысленно прикинул возможности этого крысёныша, и пришёл к выводу, что они могут оказаться весьма недурственными.

Но нет: вождь пришёл не добавить, а убавлять.

— Флютрю, — сказал он, — мне необходим самый способный ученик из числа вчера отобранных.

— Для какой задачи? — уточнил некромант.

— Для той же самой. Кто-то из них, — тут Занз-Ундикравн широким жестом указал на наполняющийся аудиториум, — поедет учиться в Квинт, к самому Гру.

На лицах учеников Флютрю, высунувшихся из окон аудиториума, замерцала надежда. Учиться у магистра Гру — это большая честь, куда большая, чем учиться непонятно у кого здесь, в Дыбре.

— Дело вот в чём, — счёл нужным пояснить вождь, — три года назад я послал в Квинт пятерых отобранных магистром соискателей. Всё это время они получали предварительную подготовку, чтобы в нужный момент начать изучение некромантии. В том, что их было пятеро, есть какой-то смысл, понятный вашему учителю Гру.

— Да, — кивнул Флютрю, — я это тоже понимаю. Пять некромантов, это же минимально необходимое число, чтобы образовать Звезду силы.

— Ну так вот, — по лицу Занз-Ундикравна прошла тень, — на эту пятёрку, обучающуюся у Гру, совершено нападение. Практически всех вероломный враг покалечил, а одного — убил. Так что их сейчас четверо, а этого недостаточно. Итак?

Флютрю обвёл взглядом своих учеников, одного из которых предстояло отправить в подарок своему собственному учителю. Он знал, кого назовёт, и надеялся, что учитель на него не рассердится.

— Из отобранных мною кандидатов наибольшие надежды подаёт Грошен, — сказал Флютрю, и на недоумённый взгляд вождя и Бдера поспешно раскрыл перед всеми инкогнито свинообразного ученика, — на самом-то деле его зовут Грок из Шенка, но он оставил своё имя, считая его чересчур известным…

Грошен, весь красный, показался вождю в дверях аудиториума. Хохот из тридцати глоток учеников, оставляемых в Дыбре, проводил жирного сынка старой Бокси навстречу его завидной карьере.

Вождь в сопровождении Бдера и Грошена — крысы и свиньи — развернулся и двинулся ко входу в Глиняный дворец. Флютрю же зашёл в аудиториум и с задумчивый видом произнёс:

— Знаете ли вы, дети Великого народа, что мир наш сотворён задолго до появления мёртвого и живого человечества, структура же нашего мира — ярусная? Знаете ли, что ярусов насчитывается три: небесный (наверху), земной или здешний (посредине) и подземный (внизу)? И должен вам сказать, что в ярусности мира выражаются также и уровни существования человека: Предрождение (небесные замки); Наземная жизнь (здесь); Посмертье (мировое подземелье)…

* * *

Посланник Смерти Дрю из Дрона всегда причислял себя к респектабельным западным мертвецам. Он прекрасно себя чувствовал по обе стороны Порога Смерти. Благородное происхождение и поистине блистательное образование, полученное в Призе, а также вступление в престижный Орден позволяли ему не заботиться о производимом на окружающих впечатлении.

Дрю находился вне мелочных подозрений в неблагонадёжности. В нём видели верного сторонника Мёртвого престола, как бы он себя ни вёл, и какие бы идеи ни высказывал. И, конечно, никому из воинов или стражников, присягавших на верность некрократии, не взбрело бы на ум дырявить его шкуру арбалетными болтами. Посмертье казалось весёлым, мёртвый мир вокруг — исключительно дружественным, живой мир — по крайней мере, вежливым. И на тебе…

Более месяца пришлось ему проваляться в башне посреди кленового леса — секретном сборном пункте посланников Смерти. Был он здесь совершенно один; его товарищ Кайл из Хэрда, с тех пор, как привёз из Цанца неутешительные сведения, больше не появлялся.

Конечно, у Кайла было какое-то своё задание, выполнение которого не могло быть поставлено под удар попытками реабилитации Дрю, и он мог сразу не встретиться с собратьями по Ордену, которые донесли бы весть о его бедствии до кого-то из старших магистров. Но ведь настала уже середина зимы!

За это время раны, благодаря качественным бальзамам, более-менее затянулись без посторонней помощи, Дрю мог бы ехать дальше, но… Кто поручится, что охота на него не продолжится?

Лес вокруг башни замело снегом, следы на котором — слишком заметны. Выезжать из башни ему сейчас гораздо опаснее, чем осенью. Ведь вернуться в это безопасное место (пока — безопасное, хотя мало ли что случится) ему станет уместно лишь в снегопад.

Снег же шёл не так уж и часто. Значит, уезжать отсюда надо будет сразу и навсегда. Знать бы только, куда ехать. Владыка Смерти, как и раньше, молчал, и Дрю не мог в своих действиях руководствоваться его мудрыми приказаниями.

Ладно, сказал себе Дрю, теперь я сам себе буду приказывать. Приказ следующий: исходя из ясного понимания, что миссия провалена, и возможности что-либо исправить нет, следует возвращаться на запад, к Порогу Смерти. Делать это надлежит по возможности скрытно, не попадаясь на глаза. Значит, придётся двигаться параллельно Большой тропе мёртвых на значительном от неё отдалении. Выезжать… Ну, что ж, прямо сейчас и выезжать!

Конь посланника, которому в тот злополучный день возвращения в Цанц тоже досталось от арбалетчиков, всё это время простоял в башне под лестницей, лениво употребляя богатый запас имевшейся здесь соломы. Когда же Дрю его вывел в заснеженный лес, он, казалось, обрадовался случаю размять ноги — хотя о радости у мёртвых коней, похоже, немногое известно даже им самим.

Итак, в путь! Дрю вскочил на коня и поехал по лесу. Ехать сейчас следовало прямо на запад, ведь на юге лежала Большая тропа мёртвых, на которой показываться опасно, а если отклониться на север, то пришлось бы лавировать между сравнительно густо расположенными населёнными пунктами Клямщины.

Дрю ехал медленно, прислушиваясь к скупым звукам зимнего леса, и не мог избавиться от мысли, что где-то в районе лугов Гуцегу ту же самую тактику продвижения по враждебной местности применяет и Живой Император, будь проклято его имя. Когда-то — правда, в течении непродолжительного времени — Дрю сомневался, что этот враг из легендарного прошлого действительно объявился в Серогорье. Как же его могли не найти, думалось ему, если всё Серогорье, Нижняя Отшибина, земля Цанц и Гуцегу подверглись пристальному прочёсыванию.

Но сейчас сам Дрю из Дрона попал в положение Живого Императора, и что же: возможности скрытного пережидания опасности и неузнанного движения перед ним немедленно открылись!

Я сам теперь как Живой Император, нас с ним можно перепутать, с горечью говорил себе Дрю. Может быть, я — и есть Живой Император, только сам того не знаю, невесело шутил он.

Лес закончился, и Дрю поехал по широким заснеженным полям. Говорят, таких снежных полей исключительно много в районе Эузы, где зимой все от мала до велика путешествуют на санях. Да и не едут по какому-нибудь делу — просто катаются. Варвары, что с них взять!

Впрочем, и Дрю не то чтобы совсем не любил быстрой езды — как он мчался, бывало, на своём крылатом коне навстречу опасностям! Как веселился, совершая особенно длинный прыжок! Теперь всё не так — он едет потихоньку, он прислушивается. Он подозревает, не выехал ли кто-то из товарищей-мертвецов ему на перехват. Не заподозрил ли кто-то, что он не случайно сторонится дороги, и не крадётся ли этот кто-то следом?

Несколько раз Дрю сворачивал на юг, избегая встречи с какими-то подозрительными всадниками, по-видимому, прочёсывающими местность у Кляма и замка Гарм. Всадников было с полсотни, и посланнику, кажется, просто посчастливилось не попасться им на глаза.

Но вот Клямщина осталась позади. Впереди, если взять ещё чуть южнее и переехать через Большую тропу мёртвых, покажется Дрон, родной город Дрю, у которого его наверняка ждут. Поэтому он в сторону Дрона не поедет, а лучше — свернёт чуть севернее, как будто собирается ехать к скале Глюм.

Там, на скале Глюм, сейчас выстроен один из великанских замков — и очень посещаемый любителями погостить, надурняк развлечься. Поэтому, двигаясь в сторону Глюма, Дрю не вызовет подозрений, а когда на полпути резко свернёт на юго-запад (вроде как возвращаясь из Глюма), то тоже не вызовет. Так он и доберётся до желанного Порога Смерти.

* * *

Кажется, расчёт Дрю из Дрона оправдался. Он проехал севернее, когда лица, заподозрившие его в измене, ожидали его южнее. И он проехал сейчас, хотя ожидали его раньше. Он, что и следовало ожидать, оказался не глупее Живого Императора, будь проклято всё, что может в нём быть проклято.

Но, в отличие от легендарного живого врага, места которому нет нигде на всей карте мира, Дрю из Дрона уже находится у цели. Он въедет в Западное Запорожье, и все недоразумения рассеются, подобно дыму пожарищ. Ну, может это произойдёт не сразу: ясно, что раз сообщники мерзостного Гру будут продолжать свои клеветнические речи. Но за Порогом Смерти царит некрократия и строгая законность. А ещё там — родной Орден, который не оставляет преследуемых посланников Смерти без защиты.

Вот и Порог Смерти. Одно из главных мировых чудес. Ворота в бескрайней вздымающейся почти до самых туч чёрной стене, идеально гладкой, порой прозрачной для взора, но — неодолимой. Огромные арочные ворота, поднимающиеся на добрую половину неба, способные заслонить полуденное солнце даже путнику, который к ним далеко ещё не подошёл. Титаническая конструкция, созданная талантом Шестой расы из какого-то неведомого материала, словно бы из самой вихрящейся тьмы, нанизанной на невидимые оси. Из материала, который плотен, но невесом, который не сдвинешь с места, но который сам способен перемещаться.

Эти ворота здесь, у Дрона и Цанца, никто специально не строил. Они сами сюда приползли по Большой тропе мёртвых. Приползли издалека — из-под Шинтона и Дахо, городов, что расположены на самом западном краю здешнего мира. Приползли, движимые волей Мёртвого престола, чтобы сжимать костлявые пальцы Шестой расы на горле живого человечества.

Всю дорогу Дрю из Дрона избегал Большой тропы мёртвых, поэтому выехал он не к самим воротам, а к Стене Смерти чуть севернее Порога.

Уже под стеной, по-прежнему никем не замечаемый, он поскакал на юг, то есть в сторону Порога Смерти. Отсюда, сбоку, он напоминал высоченную башню изменчивых очертаний. По мере приближения к цели Дрю веселел и ускорял бег своего коня. Уже не требовалось таиться, и Дрю позволил коню развернуть крылья, чтобы совершать столь любимые им долгие прыжки.

Ворота, расположенные точно над Большой тропой мёртвых, были уже близко, когда Дрю заметил, что дорога-то не пуста. На ней дежурили какие-то всадники, которые, судя по их дальнейшему поведению, искали именно его, посланника Дрю.

Как ни странно, он уже не ожидал засады. Впрочем, и засада не ожидала от Дрю, что он появится с севера, поэтому расположилась довольно далеко от ворот.

Теперь уж скрываться было поздно; всё решала скорость. Дрю из Дрона предстояло покрыть большее расстояние, чем ожидавшим его тридцати-сорока всадникам, к тому же он скакал по заснеженным холмам, а они — по ровной дороге, вымощенной серым камнем из Отшибины. Зато у посланника Смерти — лучший конь, и он его уже успел, как следует, разогнать. Что ж, редкая погоня обходится без быстрой езды. А уж погоня за Дрю из Дрона — и подавно.

Покрыв уже половину оставшегося расстояния до ворот в Западное Запорожье, посланник понял, что выигрывает. Он скакал не по прямой, а по широкой дуге, повторяющей линию загибающейся к утопленным воротам стены Смерти. Скакал с тем расчётом, чтобы не пришлось останавливаться в воротах, и потому в какой-то момент преследователи оказались у него за спиной. Они кричали, и это уже были не боевые кличи или возгласы охотничьего азарта, а вопли досады и бессильной злости.

Возможно, разочарованные преследователи даже останавливались; всего этого Дрю не видел, так как не оборачивался. На всякий случай он не сбавлял темпа. Подъезжая к этим воротам, останавливаться не обязательно; они сами узнают и пропускают своих.

Когда огромная арка нависла над головой посланника, он задрал голову и ликующим голосом прокричал невидимым стражам из Шестой расы, таящимся где-то в недоступной взору вышине:

— Посланник Смерти Дрю из Дрона!

Стражи из Шестой расы имели превосходный слух, и Дрю знал, что они бы расслышали даже его шёпот. Эти необычные существа столь хорошо слышали, поскольку вышли из тёмных подземелий нижнего мира, где слух им помогал ориентироваться лучше всякого другого органа чувств. В районе же Порога Смерти слух обострялся у каждого существа, даже у самого Дрю. Вот и сейчас Дрю успел отчётливо услышать фразу, сказанную одним из отчаявшихся преследователей:

— Ушёл, гад! Пендрис теперь с меня шкуру спустит!

Итак, главаря преследующих его бандитов, похоже, звали Пендрисом. Это имя Дрю ничего не говорило, и он стал вслушиваться внимательнее.

А лучше посмотрел бы перед собой. Тогда бы он заметил, что сотканные из клубящейся тьмы створки ворот так и не открылись при его приближении. А, значит, вовремя бы затормозил. Но, увы, они вдвоём с конём так и влепились на полном скаку в запертые ворота. Не будь они мертвецами — остались бы от них лишь два пятнышка на огромных створках.

Конечно, Дрю и его конь мертвецами были, а потому первый так и остался в человеческом образе, а второй — в конском. Но встреча с Порогом Смерти оказалась и для них слишком жёсткой, чтобы запросто от неё оклематься. Поднимаясь с серокаменного настила Большой тропы мёртвых, Дрю ошалело озирался, и не сразу понял обращённый к нему ответ стражей Западного Порога:

— Посланнику Смерти Дрю из Дрона в допуске отказано!

Глава 26. Бодрые ангелы

Чичеро не успокоился, пока не назначил дату освобождения собственной тени. Он отпустил себе три дня. Если за это время не подвернётся благоприятная ситуация, посланник воспользуется неблагоприятной. В этом своём решении он вышел за рамки поведения правителя Дрона из легенды Бларпа Эйуоя. Правда, о том, действительно ли Чичеро принял это решение, можно будет судить лишь потом — после его реализации. В своёй возможности решать можно ведь и обмануться.

Нащупав своё отличие от правителя Дрона, Чичеро уже не так сердился на Бларпа Эйуоя. Ну ладно, пусть рассказывает свои легенды. Этим он досаждает Плюсту, что, в конце концов, не может не радовать. Да, с Плюстом надлежит не словесами бороться, с ним кому-то придётся сойтись в настоящем поединке, и этим кем-то, конечно, будет сам Чичеро. Но Бларп всё-таки отвлекает на себя внимание врага — и тем помогает подлинному герою.

Вечером в день своего возвращения Чичеро с удивлением обнаружил, что вечерние представления Плюста более не пользуются таким успехом, как прежде. Большинство гостей замка Глюм теперь попросту не посещало кормление теней, игнорировало.

Сам-то Плюст, вроде, и сохранил воодушевление забавой, но в отсутствие бурно реагирующих зрителей его восторги выглядели несколько искусственно. Тени, которых он кормил, тоже теперь двигались, как сонные мухи. Не удавалось Плюсту их подзадорить.

Четверо зрителей великанской программы, в число которых попал и Чичеро, откровенно зевали. Двое из них, впрочем, были стражниками и следили за остальными двоими: за Чичеро и за новым для него гостем — насупленным молодым мертвецом с жёсткими волосами, длинноватым носом с горбинкой, чьи близко посаженные глаза, выражали простоватую уверенность в своём уме.

Увидев, что по нему скользнул взгляд Чичеро, молодой мертвец подошёл к посланнику.

— Моё имя Дониа из Шкмо, — представился он.

Чичеро также назвался. Дониа слегка замялся: кажется, он имел, что сообщить, но затруднялся, с чего начать.

— Начните с главного, — посоветовал Чичеро.

— Мы с вами — в страшном месте. Здесь пропадают гости, и хозяин (я уверен) тому виной. Со мною было четверо друзей; остался я один. Я думаю, великан Плюст — скрытый агент Эузы.

Чичеро присмотрелся к Дониа. Тот выглядел искренним. Его обвинительные интонации, во всяком случае, звучали безупречно.

— Я думаю, моих друзей сейчас держат в тюремной башне, или пытают калёным железом в одном из подвалов, — продолжал Дониа.

— Откуда вам это известно? — поинтересовался посланник.

— Одного из моих друзей на время вернули из тюрьмы. Он был сломлен, но много чего успел рассказать.

— Что же он рассказал?

— Бларп Эйуой работает на Плюста. Он только делает вид, что своими легендами вносит разброд в настроения гостей — узников замка. Он якобы отвращает их от этого зрелища, — Дониа кивнул на боровшихся внизу теней, — но всё это для отвода глаз. Эйуой предаст в любую минуту.

— Вот как? Что же вам известно ещё?

— В темнице замка томится даже один великан. Ему там особенно трудно, так как эти помещения на великанов не рассчитаны. Ему там даже не подняться в полный рост.

— Что за великан?

— Его зовут Ом из Мнила. Он называл моему другу ваше имя, поэтому я подумал, что вы его знаете.

— Что же рассказывал Ом из Мнила?

— Не многое. Рассказывал, плохо ему здесь. И ещё говорил, надеется, что Чичеро Кройдонский заберёт его отсюда.

Чичеро поблагодарил Дониа за информацию и призадумался. Оказывается, добрый Ом никуда не был отпущен. Почему-то хозяину Глюма настолько хотелось завладеть имуществом хозяина Мнила, что он не отпустил беззащитного дурачка домой, а оставил здесь мучиться. А ведь более двух месяцев прошло.

Посланник невидящими глазами смотрел вниз, на возню теней. Из оконных проёмов напротив его буравили взглядами двое подозрительных стражников. А внизу, из однажды занятого ею угла, на Чичеро, не отрываясь, смотрела его единственная собственная тень.

* * *

Вот чего уж посланник точно не ожидал, так, конечно, этого. Порог Смерти его не пропустил! Можно ли в такое поверить? Оставалось поверить.

Преследователей Дрю из Дрона не видел. Да, кажется, они в досаде остановились, понимая, что посланник Смерти до ворот доскачет первым. Но неужели никто из них не рассмотрел, как Дрю на полном скаку — бам! — врезался в запертые створки? Если они это рассмотрели, то кто или что им мешает сейчас приблизиться и сделать с беспомощным посланником то, что они хотели? Нет ответа.

С большим трудом поднялся на ноги конь Дрю со свёрнутой на бок мордой. Шатаясь на своих вывихнутых ногах, недоумевающий посланник на него еле вскарабкался. Конь закачался и выпустил правое крыло — и не для полёта, а просто чтобы себя поддержать.

Итак, в жуткой катастрофе и конь, и всадник сохранились, но, однако, сильно пострадали. Сейчас им много не проскакать. Дрю слез с коня и уселся прямо на серый камень дороги. Может, кто-то будет проезжать, и ворота всё же откроются? Тогда посланник если и не сам проникнет в Запорожье, то, по крайней мере, сможет через кого-то передать весточку магистрам Ордена.

Нет, никто не проезжал. Так прошёл целый день, и удивлённому этим обстоятельством Дрю стало представляться, что ворота теперь вообще не работают. Неужели сообщение между Предпорожьем и Запорожьем навеки нарушено?

Впрочем, нет, гораздо вероятнее — избирательная непроницаемость ворот лично для него. Таинственные сообщники известных ему заговорщиков (Гру, Плю, Стрё, Флютрю) и незнакомца Пендриса оказались распространены повсюду. Они не только сторожили его на въезде в Цанц, но и определили мнение самого Цанца.

То же самое положение (подчиняющееся формуле «враги под городом — настроенный против него город») Дрю ожидал встретить в Кляме и Дроне, почему и не стал к ним приближаться. И вот теперь прежняя формула охоты за Дрю обрела неожиданную глобальность. Его преследователей, затаившихся в засаде у Порога Смерти, поддержал сам Порог. Но это ведь страшно! Это доказывает, что… что Владыка Смерти умер!

К вечеру, когда посланник почувствовал, что сможет сесть на коня без риска для обоих, он сделал это. Конь уверенно перемещался пока что только шагом, и Дрю подумал о возможности удалиться из-под Порога Смерти на юг, в сторону Гуцегу, под покровом ночи. Такая возможность открылась бы, будь ночь потемнее, но, к сожалению, повсюду лежал снег.

Передумав отправляться сейчас, Дрю слез с коня. Он не думал, что его преследователи отъехали далеко. Они почему-то не приближаются к воротам, чтобы его захватить, но тому может быть объяснение. Жёсткий закон некрократии регламентирует применение оружия непосредственно под Порогом Смерти: каждый, кто такое сделает, будет уничтожен тут же на месте (его испепелят синими молниями со Стены). Именно эта норма, для кого-то священная, для кого-то просто страшная, и защищала сейчас Дрю.

Прошла ночь, употреблённая посланником на то, чтобы походить под воротами взад-вперёд, ведя коня в поводу. К утру конь обрёл большую силу и устойчивость в ногах. Бальзамы, призванные сохранять его мёртвое тело в активном состоянии, делали своё дело. Взбодрился и Дрю. Крылья коня совсем не пострадали — и это давало шансы на успешную быструю езду (при условии, что коня будут слушаться ноги — достаточно, чтобы разогнаться).

Дрю стал разгоняться, и тут же увидел оцепление из спешившихся арбалетчиков, широким полукольцом оградивших ему проход. Будто и не провели целой ночи в ожидании прорыва посланника Смерти со взведенными тетивами, выглядели они бодрыми и готовыми к прицельной стрельбе.

Как и Дрю, они использовали ночь: к ним подошло мощное подкрепление, которое и позволило оцепить местность вокруг Порога Смерти столь плотным — в два ряда — полукольцом. Может быть, и загадочный Пендрис теперь где-то среди них.

Ёжась от предстоящего, Дрю из Дрона повёл боевого коня прямо на присевших на одно колено мертвецов с тяжёлыми арбалетами. Мертвецы в тишине одновременно прицелились, словно по прозвучавшей для них команде.

— Я готов сдаться! — крикнул посланник, не придерживая, правда, коня.

Никто с ним не стал разговаривать. Видать, арбалетчики в оцеплении имели точный приказ его изрешетить, и не собирались ставить выполнение под угрозу.

Что случилось дальше? Ясное дело, арбалетный залп. Тошнотворный сухой тенькающий звук, который Дрю так сильно надоел ещё со времён Цанца.

* * *

Подошёл тот третий день, который Чичеро наметил себе для возвращения тени. Сегодня я это сделаю, произнёс про себя посланник, иначе превращусь в того правителя Дрона — из легенды подлого провокатора Эйуоя.

Он поднялся с постели ранним-ранним утром, когда до завтрака оставалось ещё добрых три часа. Ясно, что и соглядатаи будут бодрствовать, и непременно за ним увяжутся, но в этот утренний час они не будут слишком уж бодры.

Выйдя из своей комнаты, Чичеро кратчайшим путём направился к привычному наблюдательному посту у двора с тенями. Оглянувшись, без тени удивления заметил топающих за ним двоих стражников. Это были живые стражники, и оба шли навстречу своей смерти, о которой не подозревали, ибо излучали бодрость и веселье.

Они выглядели столь уверенно и безгрешно, что Чичеро даже засомневался в своём праве их убивать. А ведь такие сомнения ничуть не характерны ни для образа действий посланников Смерти, ни для Великого народа Отшибины. Откуда они, спрашивается, взялись?

Ну, сомнения сомнениями, а стражников Чичеро убил. Дойдя до коридора, откуда он обычно смотрел представление Плюста с кормлением душ, посланник резко остановился. Один из стражников — получше одетый, должно быть какой-то мелкий командир — остановился тоже. Второй же — простоватый живой парень в ветхой кольчужке — прошёл дальше.

Если бы стражники действовали порознь, Чичеро обошёлся без крови, а попросту придушил их поодиночке. Но первый не стал бы ждать, пока душат второго, поэтому пришлось резать. Как только вышедший вперёд стражник поравнялся с ним, Чичеро вынул спрятанный под плащом короткий меч, и вогнал его в живое тело, стараясь не запачкаться кровью. Стражник осел, схватившись за грудь.

У стражника рангом постарше была возможность поднять тревогу, разбудить весь замок, но он умел неплохо фехтовать. Сознание этого его и погубило.

Выхватив меч, стражник кинулся на Чичеро. Посланник увернулся от удара и нанёс свой — довольно слабенький. До сих пор ему не подвернулось случая потренировать своих карликов в драке на мечах.

Удар вышел столь плохим, что стражник, отбивая его, даже рассмеялся. Чичеро, стараясь загладить произведенное впечатление, тут же нанёс новый удар — уже почище. Но стражнику он затруднения не доставил. Тот уже теснил его к стене, должно быть, чтобы обезоружить. Стражник не то, чтобы жалел Чичеро, но скорее ленился его убивать. Убить мертвеца — много мороки; захватить же его порой куда проще.

Стражника подвели не только самонадеянность и леность, но и отсутствие фантазии. Думал ли он, когда прижал к стене руку Чичеро, сжимавшую короткий меч, что в запасе у его противника есть запасные руки с оружием? Понял ли он, что произошло, когда из складок чёрного плаща высунулась незапланированная им конечность с длинным карличьим ножом?

Чичеро — составное, разборное существо, и это, наверное, единственное его преимущество в рукопашном бою. И преимущество это одноразовое. Хорошо, что стражник после меткого взмаха ножа Зунга никому уже ничего не расскажет.

Итак, стражников не стало, пришла пора основного действия. Чичеро взглянул вниз, в глухой двор замка. Тени стояли на месте, но найти среди них свою собственную посланнику оказалось трудно. В этот утренний час тени не дрались, а скромно подпирали стену. Отдыхали от вечерней трапезы?

Чичеро выпустил Лимна с длинной верёвкой. Тот закрепил один из её концов за фигурную балку, спустил верёвку во двор, и полез вниз. Тени, казалось, встречали его любопытными взглядами. Опасаясь, что обитатели двора примут его за пищу, Лимн завис над головами теней и достал захваченную с собой суэниту.

Когда карлик приказал суэните действовать, тени стали смешно подпрыгивать и по очереди исчезать, всасываясь в «призрачную шкатулку». Наблюдая за их ужимками, Лимн не удержался от смеха. Это зрелище выглядело, конечно, сродни тому, которое всем показывал Плюст, но веселье одолевало не только карлика с суэнитой, а и Чичеро, наблюдающего сверху.

Пока Чичеро наблюдал, он вдруг услышал чей-то предсмертный хрип. Ему показалось, или где-то в стороне кто-то кому-то перерезал горло? В любом случае оставлять Лимна, чтобы проверить источник звука, посланник Смерти не решился. Когда же Лимн, всосал в коробочку все без исключения тени, слонявшиеся по двору, поднялся и присоединился к Чичеро, источник шума прояснился сам. Навстречу Чичеро вышел мертвец Дониа, вытирая тряпкой окровавленные руки.

— Там был ещё один стражник, вы его не заметили, — сказал посланнику Дониа.

— И что со стражником?

— Я его зарезал.

— Спасибо.

— Не за что. Ох уж эти противные живые! Когда их убиваешь, столько грязи…

* * *

А Дрю всё же проскочил. И арбалетный залп его задел не так сильно, как можно было предполагать. Живой Император бы мной гордился, сказал он себе с парадоксальным юмором.

В нём проделали несколько новых дырок, но не прикончили, что уже само по себе достижение. Перепрыгивая через стрелявших, конь нарочно угодил одному из них в лицо копытом (прицелился точно под шлем). Под копытом коня Дрю лицо несчастного вмялось куда-то внутрь кирасы. Родные не узнают. Ну, а второй-то залп пропал впустую: Дрю из Дрона летел быстрее, чем они стреляли.

Поскольку Дрю ехал строго на юг, ориентируясь на Стену Смерти, впереди его ждала земля Гуцегу. Там посланник не очень-то хорошо разбирался в ориентирах, и мог запросто наскочить на одно из тех недобрых деревьев, с которыми лучше не встречаться. Вот бы преследователей направить в гости к деревьям, а самому вовремя ответвиться на восток!

О том, что погоня за ним скачет, Дрю имел вполне определённое мнение. Он выиграл время, поэтому мчащихся за ним всадников не видел и не слышал. Но не останавливаться же только ради того, чтобы их услышать, а затем и увидеть!

На юг он скакал уже несколько часов, но так и не придумал, как сбить с толку погоню. Ни снегопада, ни ветра, заметающего следы, не случилось, и след посланничьего мёртвого коня хорошо и надолго выделялся на снегу. Вот бы ему научиться невысоко летать, как умеют некоторые его живые сородичи! Но нет же: конь Дрю просто очень далеко скачет.

Дрю принял решение поменять направление. Теперь его путь лежал на юго-восток, а стратегически он планировал по очень широкой дуге обогнуть Дрон и, выезжая к земле Цанц, затеряться среди болот. Кто тех болот не знает — потеряет всё своё войско, а в придачу утонет сам. Кто знает — будет принуждён двигаться очень медленно: тропы там узкие, два всадника не разъедутся. Интересно, знает ли цанцкие болота руководитель преследователей Пендрис?

Когда Дрю очутился на болотах, уже настала ночь. Замышляя сбить с толку преследователей, а то и утопить в припорошенных снегом трясинах, он двигался по сложной траектории, и сам при этом очень рисковал. Но ресурс болот следовало использовать: если он по ним просто с ветерком прокатится, то лишь выиграет время, не более.

К утру посланник остался собой доволен: даже опытному следопыту не распутать запутанного им. Его след — ясный и отчётливый (об этом Дрю позаботился) вёл в ту часть болот, где вообще никаких троп не было. След возвратный был надёжно скрыт. Пусть враги сгинут на непролазном юге, а ему, посланнику Дрю, теперь надо на север. Надёжная и мало кому известная тропа выведет его из болота между деревнями Клёц и Мнил; там он подумает, куда двинуться дальше.

Вот уже Дрю окружили высоченные камыши — надёжный ориентир края болота. Теперь надо не попасться на глаза никому из деревенских. Уж они-то будут рады порассказать всякому о том, как видели посланника Смерти, прятавшегося в камышах.

Выглянув из камышей, нет ли чего подозрительного, Дрю заметил вдали большую группу каких-то странных столбиков почти в человеческий рост. На что это было похоже? Вроде, на какие-то изваяния, поставленные здесь до снегопада и запорошенные снегом. Раньше их здесь не было — во всяком случае, три года назад, когда Дрю здесь последний раз побывал.

Изваяний было с полсотни. Не поселилась ли в окрестных деревнях секта жалких ангелопоклонников, которые повсюду ставят своих вырезанных из стволов дерева идолов с лицемерно-возвышенными лицами?

Догадку надо было проверить. Оставив коня в камышах, Дрю из Дрона направился к столбикам. Чем ближе он подходил, тем удивительнее выглядели изваяния. Они не шевелились, но от чего-то казались посланнику живыми. И лишь подойдя совсем близко, Дрю сообразил, что никакие это не изваяния.

Припорошённые, а местами и занесённые снегом, здесь стояли мёртвые крестьяне. Стояли и равнодушно смотрели на посланника.

Что же с ними случилось? Почему они стоят под снегом, не шевелясь, и не уходят? Так они могли простоять не один месяц, и ещё простоят, пока сила природных стихий окончательно не прервёт их скорбного посмертия. Заколдовал ли их кто? Дрю пытался некоторых окликнуть — никакого ответа. Пытался толкать: если они падали, то не поднимались. Так посланник догадался, что крестьян здесь стояло больше, просто некоторых опрокинуло ветром и полностью занесло снегом.

* * *

— Погодите, посланник! — сказал Дониа, когда Чичеро уже приготовился идти, рассчитывая ещё вздремнуть перед завтраком.

— Что такое?

— А других стражников мы убивать не будем?

— Зачем?

— Сейчас мертвы только те стражники, которые следили за вами. Это вызовет подозрения, не так ли? — объяснил Дониа, вытирая остатки крови с ладони о свои жёсткие волосы соломенного цвета.

Чичеро поневоле признал правомерность его замечания. Действительно, погибнуть во цвете лет придётся ещё нескольким стражникам. Что ж, сами виноваты: нашли к кому в стражники-то наниматься!

— Я вам помогу! — живо вызвался Дониа. Кажется, этот молодой мертвец был из тех, кто любит убивать — кому нравится само дело.

Чичеро кивнул. Они с Дониа двинулись по коридору. У поворота им встретился живой стражник, которого Чичеро флегматично задушил. У лестницы попалось сразу два стражника — живой и мёртвый. Чичеро занялся мертвецом, а Дониа напал на живого.

Ухмыляющийся мертвец против короткого меча Чичеро выступил с алебардой. Этим оружием он владел достаточно хорошо, чтобы не дать посланнику даже возможности приблизиться для удара.

Увернувшись от двух боковых ударов алебардой, Чичеро не успел уйти от колющего, и стражник его буквально пригвоздил к деревянным перилам лестницы. Будь Чичеро цельным существом, а не составным, ему бы не поздоровилось. В том месте, в котором чёрный плащ пронзила алебарда, у людей обычно расположено сердце.

Стражник бил прицельно, но не мог знать, что вместо одного обычного сердца у Чичеро — целых три, и расположены они на разной высоте. Удар, предназначенный для сердца посланника, пришёлся по бедру Зунга, а поскольку карлик извернулся, чтобы уйти от разящего острия, то этот же удар пропорол ему и левую ягодицу.

Стражник уже праздновал победу. Не опасаясь подвоха, он приблизился к посланнику почти вплотную, и изумление от неожиданно слабого сопротивления насаженного на алебарду тела только-только начало его посещать, когда из-под плаща поражённого им врага высунулось три руки с длинными ножами.

Мертвеца редко удаётся свалить с первого удара, так что Лимну, Зунгу и Дулдокравну пришлось с ним повозиться, но они справились, воспользовавшись той единственной ошибкой, которая лишила стражника безопасной дистанции и отняла у него алебарду.

Когда уничтоженный посланником мёртвый стражник перестал подавать признаки посмертного существования (а для этого его пришлось здорово искромсать), Чичеро заметил, что Дониа повторяет за ним почти все расчленительные процедуры. Его соперник по бою был существом живым и легко убиваемым, и Дониа мог бы так сильно не стараться, расчленяя его заживо. Чичеро поморщился, но решил ничего не говорить под руку товарища. Маленькие слабости своих помощников надлежит прощать.

Но вот погибший живой стражник с облегчением испустил дух и улёгся на ступени лестницы рядом с погибшим мёртвым. Дониа оторвался от любимого занятия и односложно спросил у Чичеро:

— Дальше?

— Нет, — поспешно проговорил посланник, — я думаю, на сегодня достаточно. От меня мы прямое подозрение уже отвели, а уничтожать всех стражников на этом ярусе едва ли будет разумным.

— Может, пойдём и зарежем Эйуоя? — предложил настырный молодой мертвец.

— Не сегодня, — отклонил его идею Чичеро.

* * *

Дрю ходил между остолбеневшими крестьянами, сметал с некорторых снег, пытался с ними разговаривать, но молчали крестьяне. Это какой-то знак судьбы, чувствовал посланник, но в чём именно этот знак состоял, не понимал.

Он бродит, и говорит, и ждёт ответа, но не ответят они, ибо они мертвы. Истинно они мертвы, ибо не слышат обращённых к ним слов. И город Цанц мёртв, мертвее не бывает, ибо не долетают до него обращённые к нему слова. И Владыка Смерти также мёртв, ибо и он ничего не слышит. Может, он, отвлёкшись на что-нибудь иное, просто не желает слушать Дрю. Но тем хуже для него, ибо тогда он сам не знает, что он мёртв.

Дрю ходил мимо безвольных мёртвых крестьян, и ему стало смешно. Он очистил с них снег, поднял тех, кто упал, и расставил их в новом порядке. Мертвецы стояли, образуя причудливый узор, и не понимали его. Их посмертие — скорбное дешёвое посмертие крестьянства — всё было в этом тупом стоянии с пустыми глазами. Посмертие Дрю — дорогое и модное посмертие западного рыцаря из Ордена посланников смерти — это, конечно, посмертие совершенно особое, допускающее истинно высокую возможность самопроизвольного произнесения словес и перемещения в пространстве. Это — почти как жизнь.

Развеселившись, Дрю разыскал в камышах оставленного там коня, вывел его на твёрдую почву, и привязал к одному из «столбиков» на периферии составленного им узора.

Истинно, я и сам мёртв, ибо сам себя не слышу, подумал Дрю. Я пытаюсь заговаривать с мертвецами, что само по себе занятие странное, я стучусь в города мертвецов и в ворота Порога Смерти, но есть ли у меня, что им сказать? Если это у меня есть, то я сам себя не слышу! Не удивительно, что на меня не реагируют врата Порога — меня просто нет. И чья участь истинно достойна сочувствия — участь тех, кто меня ищет, ибо им придётся до скончания своего посмертия искать того, кого нет.

Так рассуждая, Дрю отправился на разведку в деревню Клёц. Деревня была пустынна и носила следы грабежа. Истинно, здесь побывал посланник Чичеро Кройдонский, составленный из трёх карликов, подумал Дрю, его карлики не могли бы так просто уйти из деревни, где что-то плохо лежит.

Что его навело на мысль о былом присутствии в Клёце карликов, Дрю не отследил; он сейчас думал не напоказ и не сильно заботился о последовательности своих мыслей.

Кто-то выгнал крестьян из деревни Клёц в направлении деревни Мнил, рассуждал Дрю из Дрона. Какая-то мировая драма разыгралась между этими двумя деревнями. Вроде как драконы Глюма сцепились с деревьями Буцегу. Вроде как Владыка Смерти играл в мёртвые шахматы с Живым Императором.

Вернувшись к своему коню, Дрю обнаружил, что крестьянин, к которому он его привязал, свалился на снег. Дрю вновь поставил крестьянина вертикально и пошёл в деревню Мнил. Следовало выслушать и вторую сторону в представившемся ему конфликте.

Эта деревня была полузатоплена и выглядела в сравнении с Клёцем ещё более грустно. Вот он, деревенский быт — болото! Погрузись в него хоть по самую глотку, а награда одна — дешёвое трудовое посмертие. Не удивительно, что крестьяне на берегу болота отказались принимать участие в этом спектакле.

Дрю вышел на твёрдую почву из заболоченной деревни, и тут услышал звуки барабана, долетевшие со стороны замка Мнил, что стоял на ближнем пригорке. По ком стучит этот барабан?

Глава 27. Болезнь к Смерти

День шёл своим чередом. За завтраком неугомонный Бларп Эйуой рассказывал новую легенду о героических подвигах драконов Драеладра, Рооретрала, Ореолора и Горпогурфа, смущая публику ложными надеждами на избавление. Чичеро заставил себя его не слушать. Свой героический подвиг он сегодня поутру уже совершил: выкрал у великана семьдесят четыре тени (и среди них — собственную), уничтожил при содействии молодого Дониа шестерых стражников. Пострадал бедром и ягодицей Зунга.

Великан Плюст за завтраком никак не показал своего недовольства понесёнными потерями. Право же, если его стражников можно вот так безнаказанно убивать, то жизнь в замке Глюм теряет свою тюремную беспросветность и становится игрой, причём захватывающе интересной! Вот так бы и жить — в борьбе и победах, даже если покидать зону боя запрещено правилами ристалища.

После завтрака к Чичеро подошёл его новый товарищ, в возбуждении приглаживая свои жёсткие волосы. Посланник кивнул ему, и Дониа спросил:

— Вечером пойдём убивать Бларпа Эйуоя?

— Пока воздержимся, — отозвался Чичеро.

Тот отошёл, что-то разочарованно бормоча. Чичеро, как ему показалось, понимал чувства Дониа, но принимать импульсивных решений не желал. Даже в погибели бесчестного шпиона великана Плюста должен быть хоть какой-нибудь, да смысл. Эта гибель должна вести к чему-то светлому, а не осуществляться тупо, из одних мстительных побуждений. Люди мы, или не люди? Мертвецы или не мертвецы?

* * *

Вечернее представление Плюста, как ни странно, состоялось. Теней в его глухом дворике стало не меньше, а как будто даже больше. Правда, если присмотреться к этим теням, легко заметишь, что это — недостаточно обученные новички. И рты у них от алчной погони за зёрнышками граната ещё не вытянулись в клювы.

Не выкрасть ли у Плюста и этих, подумал Чичеро. Хотя нет, не стоит размениваться на такие мелкие порции: должен же быть какой-то другой, более простой способ лишения великана всех душ, коими он завладел. Где-то в замке должен быть склад краденых киоромерхенных суэнит. Скорее всего, на закрытом вехнем ярусе, или в башнях.

После вечернего представления, на котором, как и вчера, присутствовали лишь Плюст на своём личном балконе, Дониа, Чичеро и два стражника, перед Чичеро откуда ни возьмись вырос Бларп.

— Поздравляю, посланник, вы всё-таки решились на это! — сильно понизив голос, сказал он.

— На что решился? — разыграл недоумение Чичеро. Так просто его проболтаться не заставят.

— Вы забрали свою тень, Чичеро. И мне кажется, я вас к этому подтолкнул.

Чичеро думал возразить, но Эйуой, не дожидаясь ответа, уже двинулся прочь по коридору.

— Вынюхивал? — послышался рядом голос Дониа. — Я же говорил, что его пора кончать!

— Ещё не пора, — ответил Чичеро.

Дониа сплюнул и отошёл.

Этот молодой горячий мертвец вёл себя уж слишком вызывающе и предлагал Чичеро включиться в опасную игру в несвойственной для него манере. Странно, что сам Дониа до сих пор не последовал за своими друзьями в застенки и пыточные камеры: всем своим поведением он на это будто набивается. В следующий раз Чичеро ему расскажет, что убивать шпионящего за тобой — неразумно. Ведь известный тебе шпион работает всё равно, что на тебя самого. Когда же ему на смену явится шпион неизвестный — тогда ты можешь оказаться к этому не готов.

Не успел Чичеро добраться до своей комнаты в замке, как посланные за ним два стражника (кажется, те самые, что присутствовали на сегодняшнем кормлении теней) сообщили, что великан Плюст его немедленно просит к себе. Видимо, хозяин замка догадался, чьих рук дело утренняя кража теней. Тяжело ли ему было догадаться?

По знакомой уже ему дороге, мимо портретов и пейзажа, выкраденных из замка Мнил, Чичеро прошёл в покои Плюста. Великан его встретил с добродушием, светившимся на широком ноздреватом лице:

— Рад вас видеть, Чичеро. Сожалею, что до сих пор не удосужился с вами поболтать. Всё дела, знаете ли, хозяйство, заботы… Так за этой беготнёй не успеваешь задуматься о чём-то главном и вечном. О Смерти, например. Надеюсь, у вас-то в моём милом замке было больше времени?

— О да, конечно, — признал Чичеро.

— А гости-то мои расшалились! — продолжал Плюст, несколько изменив тон. — Я свято чту законы гостеприимства, завещанные нам предками, иначе бы я рассердился. Вы видели сердитого великана, Чичеро?

— Сердитого — нет. Видел раздражённого.

— Ну, надеюсь, и не увидите. Добро бы просто мебель ломали, а то — людишек моих бьют, почём зря! Живых, мёртвых — без разбору. Ах, гости, гости…

Чичеро вежливо слушал.

— Знаете, Чичеро, а я ведь в курсе, что вы тоже в этом участвовали, — сказал вдруг Плюст.

— В чём «в этом»? — уточнил Чичеро.

— В избиении моих стражников. Мне известно, что вас было двое. Кто второй — вот в чём вопрос. Скажите мне, а, Чичеро?

— Мне не о чем сказать. Я ни в чём не участвовал, и не знаю, откуда у вас такие сведения.

— Хорошо, верю! — произнёс великан. — Ну, а всё-таки, кто второй? Я думаю, это Бларп Эйуой! А вы как думаете, Чичеро?

— Я ничего об этом не думаю, — твёрдо сказал посланник.

— А всё-таки? Вы подумайте! — настойчиво попросил Плюст.

Идея оговорить Бларпа Эйуоя возникла и сама собой погасла. Не приведёт к добру такой поступок. Раз Эйуой — шпион Плюста, то он всегда найдёт способ оправдаться, а вот Чичеро, надеясь его утопить, глупо признает свою вину.

— Значит, этот второй — не Эйуой, — по-своему расценил молчание посланника великан.

Чичеро пожал плечами.

— Раз этот второй — не Эйуой, то значит, с вами был этот мерзавчик Дониа! — сделал вывод Плюст.

Чичеро вновь пожал плечами.

— Итак, судя по вашему жесту, это не Эйуой, а Дониа! Большое вам спасибо, посланник. Ваше содействие очень помогло!

Чичеро вышел из покоев Плюста с чувством вины, хотя (он был в том уверен) не дал со своей стороны великану никаких оснований кого-либо подозревать. У своей двери он нашёл Дониа.

— Вас вызывали к Плюсту? — спросил молодой мертвец несколько напряжённо.

— Да.

— О чём он вас спрашивал?

Чичеро кратко передал суть разговора. Особенно внимательно остановился на подозрении Плюста в отношении самого Дониа.

Тот его внимательно выслушал и сказал:

— Пошли убьём Эйуоя!

* * *

Дрю из Дрона пошёл на звук барабана. Он поднялся на холм, где располагался замок Мнил, и, зайдя за угол замка, увидел великана Ома. Тот сидел на ступеньках крыльца, погружённый в игру.

Дрю подошёл ближе. Ом на миг оторвался от барабана, крикнул: «Будьте здоровы, посланник Дрю», и застучал снова.

Великан и посланник были знакомы.

Постоянно живя за Западным Порогом Смерти, Дрю регулярно наведывался в родные места. Бывая в старинном городе Дроне, где у него остались кое-какие родственники, посланник очень быстро уставал от общения с людьми менее образованными, чем он сам. Чтобы чем-то себя занять, ездил по окрестностям, иногда заезжал и в Цанц — ближайший к Дрону пещерный город (и вообще один из крупнейших и красивейших пещерных городов современности).

В Цанце привычный к светской жизни посланник не раз появлялся на торжественных симпозиумах, которые проводил Умбриэль Цилиндрон. Именно на них он и познакомился с Омом из Мнила. Знакомство, правда, не назовёшь близким. Оно заключалось единственно в том, что оба знали, как друг друга зовут. О том, чтобы хорошо образованному Дрю вступить в беседу с тупым великаном из провинции, в былое время не могло быть и речи.

Сейчас, правда, посланник находился в особом состоянии. Он уже пробовал разговаривать с крестьянами Ома, что стояли столбиками посреди лужка у болота, а когда разговора не получилось, привязал к одному из них своего коня.

Видя, что посланник не уходит, великан догадался, что Дрю к нему подошёл с целью поговорить.

— Я тут… это… на барабане стучу, — сказал Ом.

— Слышу, — сказал Дрю.

— Весна скоро придёт.

— Что?

— Я отстукиваю ритм, который называется «Весна скоро придёт», — объяснил Ом.

— А!

Дрю не сказал бы, что в ритме барабана он услышал весеннюю капель, но спорить не стал.

— А я ваших крестьян видел, — сказал Дрю.

— А что они делают?

— Просто так стоят между Мнилом и Клёцем. Ничего не делают, на вопросы не отвечают.

— Да, я знаю. Они там уже давно стоят.

— Зачем?

— Не знаю.

Тоже мне хозяин, подумал Дрю.

— А ко мне приезжал ваш друг Чичеро, — сказал Ом. — Он был со своими карликами.

— С карликами?

— Да. Они в Клёце ещё одну изловили такую же…карличку.

— Зачем изловили?

— А она мне замок обворовала!

— Много унесла?

— Всё. Только вот один барабан остался.

— Любопытно!

— И мне тоже на барабане любопытно. Я с самого детства ни разу не барабанил. Это мой любимый детский барабан. У меня в детстве был барабан, а у моего брата Фема — сабелька. Я давал ему поиграть свой барабан, а он мне сабельку — никогда. Только барабан лучше сабельки.

— Согласен, — кивнул Дрю. Узнай он полтора месяца назад, что здесь побывал Чичеро, да ещё с карликами, ухватился бы за этого Ома и вытряс всё, что было ему известно.

Он и так стал расспрашивать Ома о Чичеро, но — без особенного вдохновения, скорее по инерции. Гоняться ему сейчас за Чичеро, разоблачать карликов: как-то это мелко… Дрю сейчас завершал большой круг, сделанный им после арбалетного обстрела перед Цанцем (ведь от Мнила до Цанца — рукой подать, если бы не болото). Поэтому не мог он с бодростью встать на след Чичеро более чем двухмесячной давности.

В итоге расспроса Дрю выяснил у Ома следующее. Чичеро здесь побывал первым долгом, как только выехал из Цанца. Сначала был один, потом к нему присоединилось два отшибинских карлика — Лимн и Зунг. Интересовался убожеством обстановки замка, обещал поискать воров, что и выполнил. По просьбе Ома разогнал несколько теней, слоняющихся на дороге перед замком. Осмотрел обе принадлежащие Ому деревни — Мнил и Клёц, причём первую нашёл затопленной и необитаемой, вторую же — обитаемой мёртвыми крестьянами, совсем не подчиняющимися владельцу.

Также во второй деревне Чичеро обнаружил карлицу по имени Бокси из Шенка, занятую двумя ремёслами: воровским и ораторским. Именно Бокси и смущала магическим образом крестьян из Клёца, а когда её поймали, оставила их на произвол судьбы неподалёку от болота, где они и сейчас стоят.

Визит Чичеро закончился тем, что за ним специально из Глюма заехал великан Плюст, который прихватил с собой в замок не только Чичеро, но заодно Ома и Бокси, других же карликов не взял. Так они и прибыли в Глюм; но Бокси хозяин замка в скором времени засёк плетьми, а с Омом на второй день поругался и выгнал его в шею (вследствии чего бедняге Ому пришлось две недели добираться пешком от скалы Глюм до родного Мнила). Куда Чичеро направился дальше из Глюма — Ому неведомо.

Зачем Чичеро навещал Ома в замке Мнил, незадачливый барабанщик объяснить не смог. По его мнению, Чичеро его навестил исключительно потому, что пообещал это сделать на симпозиуме в Цанце. Зачем же ему было это обещать? Да просто хотелось посланнику навестить Ома в его замке.

Цель их общей с Чичеро поездки в замок Глюм Ому точно так же оказалось неясна. Получалось, что великан Плюст сначала их очень хотел видеть, а потом видеть Ома ему вдруг перехотелось. Пленённую же карлицу Бокси в Глюм везли для серьёзного допроса, но в последний момент решили над ней просто весело поиздеваться.

Дрю чувствовал, что загадка мотивации путешествия Чичеро — это ключевая загадка. Именно о ней настойчиво умалчивал магистр Гру, руки которого затем оказались столь неожиданно длинны. Именно её, в конечном счёте, оберегали арбалетчики из разных городов и весей. Именно ради неё перед конём Дрю не распахнулся Порог Смерти. Но добрый Ом слишком прост, чтобы подсказать посланнику Дрю разгадку.

И Дрю перестал выпытывать у Ома подробности пребывания Чичеро в Мниле и Глюме. Вместо этого он просил у великана его барабан, и подолгу с великим наслаждением стучал, сотрясая звуками снежные кружева, осевшие на здешних невысоких деревьях.

У Дрю получалось отбивать ритмы большей сложности, чем давались Ому, и великан смотрел на него с восхищением. А Дрю, ухмыляясь, думал: когда явятся в Мнил его преследователи, и будут спрашивать у Ома, зачем здесь был Дрю из Дрона, великан честно ответит, что упомянутый Дрю специально приезжал поиграть на барабане.

Все сабли мира — это ерунда. Вот барабан…

* * *

Дрю решил остаться в замке у Ома на неделю, уверенный, что сбитая с толку погоня его здесь искать не будет. Он не только развлекался игрой на барабане. Он часто возвращался к тому месту, где его так поразили «столбики». Здесь он размышлял о посмертии, о его непрочности, о парадоксальной несвободе этого способа бытия.

Много размышлял вслух, обращаясь к фрагментам окружающего мира. Говорил с остолбеневшими крестьянами, говорил со своим привязанным к крестьянину конём. Говорить с мёртвым конём было, конечно, верхом неразумия, ибо эти животные не имели никакой индивидуальности (прежняя, прижизненная, терялась во время обряда перехода в посмертие, новой не образовывалось), поэтому мёртвым коням даже имён не давали, просто говорили: конь.

К концу недели из болота прямо на Дрю вышел Пендрис. С головы до ног его покрывал слой болотной тины. Был он без коня и почти безоружен, ибо коня, равно как и свой любимый полутораручный меч, ему пришлось оставить в трясине. Пендрис находился в крайне расстроенных чувствах, так как в той же трясине утонуло триста сопровождавших его конных арбалетчиков — почти вся личная дружина великана Югера из Гарма.

Зная крутой нрав великана, которому прихлопнуть кулаком нерадивого командира случалось уже не раз, Пендрис был вынужден мысленно сложить с себя полномочия, и Дрю из Дрона больше не искал. К деревням Клёц и Мнил он вышел лишь потому, что здесь находился единственный выход из болота.

— Чего ты ищешь, вышедший из болота? — спросил у Пендриса Дрю.

Пендрис искал покоя. Он был уже и тем счастлив, что обрёл твёрдую почву под ногами.

— Возможен ли покой? Возможна ли твёрдая почва? — усомнился Дрю.

Пендрис не хотел сомневаться. Тогда Дрю с улыбкой сочувствия провозгласил:

— Нам больше не найти твёрдого фундамента. Владыка Смерти мёртв.

— Ну да, он мёртв, — согласился Пендрис.

— Нет, ты не понимаешь, — констатировал Дрю.

— Что я не понимаю? Конечно же, Владыка — мертвец из Шестой расы, главный над всей подземной и наземной областями мира, гарант некрократии…

— Ты не понимаешь, — повторил Дрю, — Владыка Смерти мёртв.

— Как мёртв? Совсем? — начал понимать Пендрис.

— Совсем.

— И давно?

— Всегда.

Тут Пендрис снова перестал что-либо понимать и с изумлением воззрился на Дрю. Тот же рад был пытаться донести до него открывшуюся ему истину.

— Ты спросил, давно ли умер Владыка Смерти, — произнёс посланник, — и ты спросил об этом сегодня.

— Да, это так! — поспешно подтвердил Пендрис.

— Если бы ты задал этот вопрос в тот день, когда передо мною не открылись врата Порога Смерти, я бы сказал, что Владыка умер только что. И это было бы глупостью, сказанной сгоряча.

— Наверное, — согласился Пендрис.

— Если бы я отвечал не сгоряча, а поразмыслив, я пришёл бы к выводу, что Владыка мёртв уже какое-то время — с тех пор, как он перестал мне отвечать.

— Он перестал вам отвечать, посланник?

— Да, как и всем другим посланникам Смерти и некромантам. Он и раньше, бывало, оставлял нас на какое-то время без руководства, поэтому сразу не всполошились. Но как только молчание Владыки стало затягиваться, все те мертвецы, что прежде были с ним на связи, не могли не призадуматься: уж не умер ли он? И додумались они, опять же, до глупости.

— Всё равно до глупости?

— Да. Потому что Владыка был по-настоящему мёртв всегда, даже когда мог нам отвечать.

— Прошу прощения, отсюда я снова не понимаю.

— Хорошо, объясню. Что такое наше посмертие?

— Посмертие? Это возможность преодолеть ограниченность рамок жизни…

— Как бы не так! Посмертие — это болезнь. Понимаете, Пендрис?

— Болезнь?

— Да, но особая болезнь; болезнь к Смерти, как сказали бы некрософы. Оглянитесь, Пендрис. Полюбуйтесь этими добрыми крестьянами, что стоят перед нами. Ведь они — наши братья по посмертию!

— Ну да, — с сомнением произнёс Пендрис.

— Чем их посмертие отличается от нашего?

— Разве ничем?

— Я скажу, чем. Во-первых, качеством бальзамов, используемых для подготовки тел; во-вторых, ещё одной маленькой деталью: кому принадлежит суэнита.

— И всё?

— И всё, — твёрдо сказал Дрю, заставив Пендриса задуматься. Пендрис думал о том, что доказывают эти крестьяне, и почему Владыка Смерти не просто мёртв, но мёртв, и, будучи не в силах этого постигнуть, склонялся к тому, чтобы просто поверить образованному посланнику Смерти. Но Дрю не ждал от него слепой веры.

— Постой здесь, погляди на наше посмертие, — предложил он Пендрису, — а я пока пройдусь к замку, постучу в барабан.

Пендрис послушно остался стоять, досадуя на собственную тупость, а Дрю спустя какое-то время стал помогать ему думать далеко разносящимся барабанным ритмом.

И подумал Пендрис: есть жизнь, и есть смерть, а это посмертие — ни то, ни сё; истинно слабым и ни на что не годным даром является посмертие, которое привело этих крестьян к параличу, а тщательно подготовленных конных арбалетчиков не защитило от болота. Может быть, это имел в виду Дрю из Дрона, когда привязывал к одному из крестьян своего израненного крылатого коня.

Сейчас Пендрис с крылатым конём посланника остался наедине и, хотя обычно мёртвые кони выполняют волю лишь одного хозяина, мог бы попытаться вскочить на него, принудить к движению, а дальше — поминай, как звали. Но Пендрису некуда было ехать, а потому он решил пока что остаться здесь, понабраться у Дрю из Дрона ума-разума. Пендрис чувствовал, что бывшему предмету его вооружённого преследования открылось нечто глубокое и важное.

Когда Пендрис подошёл к замку Мнил и изложил свои соображения Дрю, сидящему на холме у его стен, прямо на снегу, с барабаном, тот, не прерывая игры, придирчиво сверил эти догадки со своим озарением.

— Нет, — сказал он, — дело не в том, что посмертие у нас слабое, дело в том, что оно не ведёт никуда. Вопрос смерти Владыки Смерти — это вопрос смысла. Какой смысл мы можем иметь, если посмертие нас превращает в набор вещей? Спору нет, крепких, надёжных, но — вещей? Моё посмертие не то чтобы мне не пригодилось: оно позволило мне перенести три жёстких арбалетных залпа и расшибание в лепёшку о запертые врата Порога Смерти. Вопрос в том, я ли это перенёс. Понимаете, Пендрис?

— Нет, не понимаю, — признался Пендрис, — но продолжайте: ваши речи непонятны для меня, но они такие интересные…

— Что мы получили с посмертием, Пендрис? Получили ли мы просто совершенное продление нашей несовершенной жизни, или же — нечто иное?

— Нечто иное, — предположил Пендрис.

— Что мы потеряли с посмертием? Только ли былое несовершенство нашей жизни, или же — нечто иное? Не гадайте, Пендрис, я вам скажу. В обрядах перехода в посмертие мы теряем нечто важное — то, что мы именуем «тенями» и надеемся сохранить в «призрачных шкатулках» — киоромерхенных суэнитах.

— Само собой, — согласился Пендрис.

— Изъятое из нас начало — эти самые «тени» — важно знаете чем? Оно делало нас нами. Оно давало нам свободу выбора. Вы видели крестьян, полностью лишённых «теней», не так ли, Пендрис? Наше с вами положение несколько лучше: изъятые у нас тени находятся с нами, или спрятаны в надёжных местах. Но они — всё равно изъяты. Наши тени, Пендрис, находятся в заключении в маленьких коробочках, а если выпустить их оттуда, будут неприкаянно слоняться по местности, пока их не вернёшь, но вернёшь не к нам, Пендрис, а обратно в эти дурные суэниты. Теперь понятно, почему наше хвалёное посмертие — болезнь?

— Но почему же, почему же мы не можем вернуть себе наши тени, если они для нас так важны?

— Потому что нас уже нет, дорогой Пендрис.

Глава 28. Шипы погибели

Когда Чичеро передал Дониа суть разговора с Плюстом, тот его внимательно выслушал и сказал:

— Пошли убьём Эйуоя!

Чичеро вздохнул и привычно ответил:

— Сейчас не время для этого.

Но тут из потайной двери в стене, открывшейся в десяти шагах от Чичеро с Дониа, вышел сам Бларп Эйуой, и сказал посланнику:

— В одном вы ошибаетесь, Чичеро. Время как раз пришло. Весь замок пришёл в движение…

Тут Дониа из Шкмо выхватил из рукава кинжал и с перекошенной физиономией набросился на Эйуоя. Тот, однако, был готов к его броску, и, играючи, поставил подножку, от которой Дониа растянулся на полу. Наступив тяжёлым сапогом на кисть руки, сжимавшей кинжал, Эйуой вновь обратился к Чичеро.

— Я знаю, посланник, что вы мне сейчас не доверяете, но я предлагаю вам присоединиться к большому отряду, который идёт убивать великана.

— Он лжёт! — завопил Дониа, лежащий на полу у него под ногами.

— Кто вы такой, Бларп Эйуой! — повторил свой давешний вопрос Чичеро.

— Об этом после, — отмахнулся карамцкий купец, — кто бы я ни был, победить великана Плюста необходимо, ведь так?

С этим трудно было не согласиться.

— Чичеро, убейте его, он работает на Плюста! — выкрикнул Дониа.

Бларп Эйуой рассмеялся:

— Что ж, идёмте к Плюсту все вместе. Там и выяснится, кто на кого работает.

Коридор вокруг них понимногу заполнялся гостями замка Глюм. Их лица выглядели весьма решительными, и все были вооружены. Хоть Глюм и служил тюрьмой для большинства гостей, всё же гостей здесь не обыскивали и оружие не отбирали. Великану, должно быть, эти меры представлялись излишними — учитывая численный состав и выучку охраняющей замок стражи (а также, наверное, на боевые возможности самого Плюста).

В коридоре собралось двадцать самых крепких гостей замка. Чичеро отметил про себя, как разоружённый Эйуоем Дониа затравленно озирается, словно ищет возможности улизнуть. Уж не он ли сам — шпион великана? Нет, никак невозможно: Дониа своими руками и по собственному почину убил двоих стражников!

— Ну, что вы решили, Чичеро? Идёте ли вы с нами? — спросил Эйуой. — Не скрою, вы нам можете быть очень полезны.

Ещё бы, подумал Чичеро, как же ему быть им не полезным. Конечно, для поединка с великаном им понадобится посланник Смерти. Кому же ещё доверишь эту опасную честь. Не простому же купцу из Карамца! Ну да ладно…

— Я согласен, — сказал он.

— И ты тоже пойдёшь с нами, — сказал Эйуой распластанному на каменном полу Дониа: ему, в отличие от Чичеро, выбора предоставлено не было.

Лёгким ударом карамцкого сапога Бларп сигнализировал Дониа, что надо подняться, после чего кивнул на него двоим из вновь прибывших:

— Кло, Амур, проследите за этим молодым человеком. Если попытается бежать — убейте.

Кло и Амур кивнули, нащупывая в рукавах метательные ножи. Эти двое принадлежали к древней гильдии циркачей — метателей стилетов.

— Теперь идём, — кивнул Эйуой на потайную дверь, из которой он вышел. И пояснил для Чичеро:

— За последний месяц я изучил здесь все тайные ходы. Этот — ведёт прямо к библиотеке. Оттуда по чёрной лестнице мимо трапезной залы мы пройдём на пятый ярус. Так мы сможем добраться к Плюсту, минуя три лишних поста стражников.

Проход был очень узким, и отряд под предводительством Эйуоя вытянулся в колонну: впереди шёл Эйуой, за ним — Чичеро, за ними все остальные. Дониа, бегства которого опасались, пустили куда-то в середину.

Из тайного хода они вынырнули в замковой библиотеке, как раз за массивным канделябром в дальнем её углу. Здесь же свернули в тёмный проём чёрной лестницы, заваленной каким-то барахлом. На четвёртый ярус взошли без приключений, на пятом их поджидало четверо стражников. Одного из стажников (как ни странно, мёртвого) взял на себя Эйуой, другого (также мёртвого) — Чичеро, двоих живых — идущие следом. Удар, другой, чей-то сдавленный стон, отражённый высокими сводами, — и путь свободен.

Чичеро успел отметить, что Эйуой для карамцкого купца отработал мечом удивительно чисто. Кто же он такой, этот Эйуой? И кто таков желающий ему смерти Дониа? Оба, не моргнув глазом, уничтожали стражников Плюста, и при том обвиняли друг друга в пособничестве великану.

— Впереди — спальные покои Плюста. Сейчас начнётся главное, — вполголоса произнёс Бларп.

Но перед главным их ещё ждала засада из десятка мёртвых стражников с бердышами. Чичеро исхитрился уложить троих, остальных убили Эйуой с товарищами, но и плюстова стража также не зевала: зарубила бердышами двоих представителей их отряда.

И вот огромные дубовые двери в великанский рост, за которыми их будет ждать Плюст. Чичеро двинулся было к ним первым, но Эйуой его придержал:

— Погодите, Чичеро. Здесь задача для меня.

Посланник с удивлением взглянул на карамцкого купца, и тот мягко объяснил:

— Вы же не знаете, каков этот великан в бою.

— А вы знаете? — спросил Чичеро.

— Догадываюсь.

Чичеро пожал плечами и уступил первое место Бларпу Эйуою. Войдя вслед за ним, он сразу увидел ноздреватого великана. Тот стоял в исподнем у противоположной стены огромного спального зала и с хищной ухмылкой глядел на входящих людей.

— Ага, Бларп Эйуой, какая встреча! Конечно, и вы здесь, посланник Чичеро. Ба, кого вижу, Жель из Дахо! И вы, Рукер из Цанца… — громко приветствовал Плюст всякого входившего, словно заносил в список, предназначенный для какого-то недоброго дела.

Когда в зал вошёл Дониа из Шкмо, великан переменился в лице. Взгляд его стал особенно колючим, а тон — угрожающим:

— Как, и ты с ними, щенок?

Этот тон сказал Чичеро многое. И молодой соломенноволосый мертвец, понимая свой провал, обратился к Плюсту:

— Нет, повелитель, я не с ними; они вынудили меня сюда прийти…

— Вы это слышали, Чичеро? — специально уточнил Бларп Эйуой, и Чичеро кивнул.

Тут Дониа, воспользовавшись заминкой в отряде, входящем в зал под мрачнеющим взглядом великана, вырвался из-под контроля Кло и Амура, шарахнулся в сторону, чтобы увернуться от мигом пущенных в него метательных ножей, и перебежал в ту часть зала, которую занимал Плюст.

— Ты думаешь, ты мне нужен? — покосился на него великан, чей взор не сделался добрее.

— Я пригожусь вам, повелитель! — пообещал Дониа. — Вы же знаете, я способен на многое…

Плюст не ответил. Он смотрел злобным взглядом на непрошенных гостей, и что-то в его облике неуловимо менялось. Чичеро двинулся было к великану, но Бларп Эйуой его вновь остановил:

— Стойте, посланник. Поглядите-ка, что сейчас с ним будет.

Чичеро обернулся было к нему, но тут со стороны великана Плюста раздался странный хитиновый скрежет. Кто-то в отряде Эйуоя охнул, а кто-то присвистнул, заметив, что из дырчатой кожи великана толчками выезжают наружу огромные шипы.

— Что это, Бларп? — спросил Чичеро.

— Я так и думал, — отозвался Эйуой, — это, как видите, не обычный великан. Простые великаны такого не умеют и никогда не научатся.

— Кто же это?

— Одна из жутких тварей, принадлежащих к Шестой расе.

Шипы вылезли из отверстий в коже великана на добрых полтора метра, и остановились в своём росте. Плюст теперь не выглядел ноздреватым, он выглядел иглокожим. И каждый из шипов был покрыт на конце какой-то густой зеленоватой жидкостью, источавшей зловоние, — должно быть, ядом.

Великан из Шестой расы медленно двинулся навстречу пришельцам с нижних ярусов замка, осторожно передвигая своё шипастое тело.

Чичеро машинально обнажил короткий меч, и тут же взглянул на своё оружие с явным сомнением. Иглы Плюста были гораздо длиннее и выглядели куда опаснее, на них были заусенцы, из которых и сочилась зеленоватая жидкость.

— Не вздумайте на него нападать, Чичеро! — предостерёг его Эйуой. — Помните: на его иглах сильнодействующий яд, гибельный для мёртвых, не говоря уже о живых. Со своим коротким мечом и длинными ножами вы ему ничего не сделаете, и только зря погубите ваших карликов!

Вот как, значит, Эйуой знает и о карликах. И таки очень жаль, что Лимн, Зунг и Дулдокравн не могут удержать в руках ничего серьёзнее лёгкого короткого меча. Сюда бы, без сомнения, двуручник…

Между тем Плюст подал пример действия своего яда. На его шипы случайно напоролся Дониа из Шкмо. Шпион великана стоял к Плюсту спиной, поскольку ежемоментно ожидал прилёта метательного ножа со стороны Кло или Амура. Медленное перемещение переходящего в наступление ощетинившегося иглами великана стало для Дониа роковой неожиданностью. То как его скрутило и мигом обесцветило — всего, вплоть до соломенных волос — наглядно показало пришедшим, что способен натворить зеленоватый яд шипов преобразившегося Плюста.

— Бларп, но что же здесь делает мертвец из Шестой расы? — спросил Жель из Дахо. — Ведь в нашем мире они селятся лишь за Порогом Смерти, да и там их не так уж и много…

— Потом поговорим, — пообещал Эйуой, — извини, но сейчас некогда.

Плюст подступал всё ближе, а наколотое на его шипы тело шпиона билось в агонии и испускало изо рта синие слюни. Иглы были везде: на туловище, на руках, на ногах, на щеках великана, повсюду они торчали из прежде дырчатой его кожи. И отряду, пришедшему убивать великана, его приближение не предвещало ничего хорошего.

По счастью, у Бларпа Эйуоя кроме в общем-то бесполезного меча нашлось ещё одно средство воздействия на ощетинившегося шипами великана — волшебная огненная плеть. Её-то карамцкий купец и вытащил, когда великан подобрался поближе для нападения. Зеленоватый яд сочился на пол, и, глядя на эти липкие дымящиеся лужицы, команда Эйуоя прижималась к стенам и отступала к дверям.

Карамцкий купец выступил вперёд, взмахнул своей длинной семихвостной плетью, горящей в полутьме спального зала, и несколько шипов на приближающемся Плюсте обуглилось. Великан этой потери, как будто, не заметил, хотя и зыркнул на Эйуоя исподлобья налитым кровью взглядом.

Мастера по метанию ножей — Кло и Амур — без большого успеха бросили в шипастого великана по одному из лучших своих отравленных стилетов, те засели в шипах, Кло и Амур приготовились к новому броску, но Эйуой их остановил:

— Не тратьте ножи, это бесполезно. Если моя плеть его не возьмёт, тогда останется уносить ноги.

Следующий удар огненной плети стал для великана уже более болезненным: он проделал в плотном строю шипов изрядную брешь, обугленные их обрубки оказались почти вровень с плюстовой кожей, зелёная жидкость на остриях шипов, окружавших брешь, возгорелась. Плюст взвыл и прыгнул на Эйуоя, но тому удалось увернуться, выставив для защиты свою разящую плеть.

Бой становился динамичнее, противники двигались всё быстрее, их обманные выпады выглядели молниеносными.

Пытаясь помочь Эйуою, Чичеро ввязался было в драку и срубил мечом пару великанских шипов (весьма далеко от их основания), но ответный бросок Плюста чуть его не погубил.

Чичеро всё же увернулся (что стоило его карликам предельного напряжения их возможностей), и смертоносные шипы, просвистев мимо него, задели лишь край чёрного плаща, запятнав его зеленоватой жидкостью. На месте этого пятна в следующий миг зияла широкая прореха. И это — в заговорённом плаще посланника Смерти, который способен спасать своего обладателя наравне с кольчугой.

Новый бросок великана заставил Чичеро далеко отпрыгнуть, при этом управляющий его ногами карлик Зунг споткнулся о лежащую на полу подушку с разорённой великанской постели, да так неудачно вышел из прыжка, что Лимн с Дулдокравном перекрутились и запутались в плаще Чичеро.

Поставь Плюст себе целью разделаться с Чичеро, он бы преуспел, но дрался он прежде всего с Эйуоем, а тот использовал отвлечение великана для нескольких точных ударов плетью, итогом которых стало лишение Плюста левой руки. Ею великан заслонялся от плети, когда из-за недостатка целых шипов стал уязвим.

— Оставьте великана мне! Лучше посмотрите, что там за шум за дверью! — крикнул Бларп. Купец изрядно запыхался, но неплохо осознавал ситуацию.

И правда, за дверью, ведущей к центральной лестнице замка, раздавался — и усиливался — шум. Весь отряд, держа в поле зрения опасного великана, отступил к этой двери. Первым заглянул за неё Кло из Дрона. Едва заглянул — и тут же поспешил метнуть стилет, ибо увидел стражников, спешащих на выручку великану. Когда Чичеро выглянул вслед за Кло, то заметил: стражниками командует сам комендант замка Глюм. Значит, здесь могла оказаться практически вся стража замка.

— Задержите их! — приказал Бларп, продолжая свой поединок. — Они не должны сюда прорваться!

Отвернувшись от зрелища битвы карамцкого купца с великаном, в которую не имел надежды с успехом вмешаться, Чичеро решительно окунулся в стихию отражения атак стражников. Те пытались прорваться на пятый ярус, поднимаясь по широкой центральной замковой лестнице.

В условиях битвы с живыми и мертвецами человеческой природы Чичеро был на своём месте, и как-то само получилось, что он взял командование отрядом на себя. Кло и Амуру он приказал не ввязываться в рукопашную схватку, а, стоя за спинами товарищей, пытаться попасть стилетами в коменданта — тот руководил действиями стражников с нижней площадки.

Метатели послушались, и почти сразу Амуру посчастливилось поразить коменданта в самое горло. Стилет был отравлен, но яд действовал не особенно быстро, мертвеца же таким попаданием в горло не убьёшь, так что комендант остался на ногах. Вот только командовать вслух ему больше не пришлось: стражники затруднялись понять то сипение, которое отныне вылетало из его уст вместо зычного командирского голоса.

Стражников, которые с алебардами наперевес лезли вверх по лестнице, удалось отбить. Правда, отряд Эйуоя потерял четверых, в том числе Желя из Дахо — его враги подняли сразу на три алебарды.

Зато и Чичеро успел уложить нескольких стражников, в большинстве — мёртвых. Удачливому же Рукеру из Цанца удалось зарубить помощника коменданта — того самого, который недавно встречал Чичеро у железных решёток по возвращении подземным ходом из замка Окс. Этому помощнику коменданта принять бы на себя командование, но он вздумал сам ввязаться в схватку, за что и поплатился.

Когда стражники схлынули, Чичеро подошёл к изувеченному телу помощника коменданта, и вытащил у него из кармана изрядную связку ключей: может, пригодится на случай отступления.

Стражники пошли на новый приступ, слабо вдохновляемые сипением и бульканьем коменданта, когда дверь за спинами Чичеро и его товарищей отворилась. Голос Бларпа Эйуоя сказал:

— Свершилось. Великана Плюста больше нет!

— Вы слышали? — кивнул Чичеро наступающим снизу стражникам.

Стражники слышали. Некоторые из них, главным образом живые, для которых слова о чувстве долга — пустой звук, поспешили улизнуть из схватки. Комендант что-то рассерженно булькал им вслед.

Стражники-мертвецы вели себя иначе. Эти продолжали борьбу, остервенело мстили, рвались на помощь уничтоженному хозяину Глюма. И верный комендант сипел и булькал в первых рядах, призывая к беспощадной мести. Последним успехом замковой стражи этого периода сражения стало уничтожение Рукера из Цанца: каждый из мстителей постарался его хоть раз рубануть.

Стражники недолго сражались рука об руку с комендантом, они быстро осознали, что обречены, когда на них обратилось чудовищное оружие, способное разделаться с шипастым великаном — эйуоевская огненная плеть.

От ударов плети запылали костры из мертвецов, понеслись вниз с громкими криками. Тридцать факелов в латах возжёг Бларп Эйуой. Комендант остался совсем один и хотел было сдаться, но он так слабо об этом булькал, что Кло, Амур и ещё четверо из отряда Эйуоя устранили сам предмет добровольной сдачи.

— Вот и всё, — сказал Бларп Эйуой, сворачивая и гася огненную плеть, — замок Глюм теперь наш.

* * *

Чичеро отряхнул плащ, забрызганный кровью и бальзамами, пропаленный у края плюстовым ядом. Ему как-то не верилось в победу. Конечно, добрая сотня стражников сегодня ночью рассталась с жизнью, либо посмертием. Но ведь в замке их было гораздо больше!

— Я хочу взглянуть на останки Плюста, — сказал посланник. Бларп Эйуой кивнул:

— Хорошо, только не вступайте в зелёные лужицы. Видели, что стало с вашим плащом?

Чичеро вошёл в опочивальню великана Плюста и понял, что предупреждения Бларпа весьма кстати. Лужи зеленоватого яда здесь разлились повсюду, они медленно испарялись. Кругом валялись обугленные обломки шипов; в углу скорчилось посиневшее тело Дониа, проткнутое несколькими из них. Основного тела великана Чичеро нигде не заметил, только в середине зала лежала какая-то дотла сожжённая груда.

— Я его уничтожил полностью — на случай, если он способен к возрождению, — объяснил Бларп, зайдя вслед за Чичеро в зал, — и надо будет выбрать время, чтобы сжечь и все остатки шипов. Кто их знает, этих тварей из Шестой расы: вдруг из одного кусочка вырастет целый Плюст, и придётся его уничтожать заново…

— Поразительно, — промолвил Чичеро, — я много раз видел представителей Шестой расы, и за Порогом Смерти, и в Подземелье… Но чтобы такое…

— Возможно, вы раньше не видели мертвецов из Шестой расы в бою. Ведь до последней битвы и Плюст выглядел — великан как великан. Только с дырками.

Чичеро задумчиво кивнул, затем медленно произнёс, глядя куда-то сквозь забрызганную ядовитой зеленью стену:

— И ещё, Бларп… Я ума не приложу, зачем мертвецу из Шестой расы восставать против Владыки Смерти?! Вы-то сами как думаете?

— А почему вы решили, что Плюст восстал против Владыки Смерти? — удивился Бларп Эйуой.

— Как? Выходит, что… — Чичеро замолчал.

— Договаривайте, Чичеро. Вы сейчас боролись с нами против великана Плюста, и, думаю, знаете, из-за чего вы с ним боролись. Из-за того, что он творил с вами и другими гостями в замке Глюм, не так ли?

— Да, это так.

— Возможно, вам хотелось бы, чтобы, сражаясь с Плюстом, вы в то же время защищали некрократию и служили Владыке Смерти. Если это так, то вынужден вас разочаровать. Владыка Смерти великана Плюста поддерживал. Именно он, в конечном счёте, своей волей поселил Плюста в этом замке — и с тех давних пор потворствовал всем его шалостям…

— Не верю… — прошептал Чичеро.

— Ваше право. Вы ведь посланник Смерти, в конце-то концов. Да и большинство гостей замка Глюм принадлежало к мертвецкой элите. Это не помешало им выступить против зарвавшегося Плюста, что бы о том ни сказал Владыка. Вот что для меня важно, а уж верить они могут в самое разное…

— Значит, я невольно выступил против Владыки?

— Не исключено. Кстати, Чичеро, вы недавно выкрали у нашего знакомца Плюста семь десятков теней. Некоторые из них придётся вернуть.

— Почему? — напрягся Чичеро.

— У вас сейчас находятся тени Кло из Дрона, Амура из Кляма, Пардра из Ы, а также некоторые другие. Надеюсь, вы согласитесь, что они имеют на свои тени преимущественное право.

— Да, конечно, — признал Чичеро.

— И не расстраивайтесь по этому поводу, посланник. Я знаю, вы для чего-то собираете тени. Так вот: у Плюста должно где-то лежать огромное множество ворованных суэнит; вам стоит обыскать замок. Теперь, когда Глюм в наших руках, это не составит труда.

— Спасибо за идею, — задумчиво сказал Чичеро.

Пока посланник обдумывал идею, карамцкий купец достал свою огненную плеть, зажёг её — и стал методично выжигать разбросанные по всему залу фрагменты шипов Плюста. Рассеянно наблюдая за ним, Чичеро не мог удержаться от мыслей, посторонних своей задаче по сбору теней.

Кто бы мог подумать, что не герой Чичеро, а этот купец Эйуой сможет справиться со зловредным великаном. Если бы ему самому привелось здесь геройствовать, всё бы завершилось совсем иначе. Печальнее для Чичеро, хотя, быть может, и предпочтительнее для Владыки.

Глава 29. Имя угрозы

За окнами замка серело: подступало утро. Чичеро теперь предстоял целый день, заполненный обыском замковых помещений и, быть может, не один. Сколько тайников скрывают стены Глюма? В котором из них великан хранил суэниты?

Контроль над замком ныне принадлежал Бларпу Эйуою. Едва забрезжил рассвет, победитель шипастого великана передал всем слугам и стражникам Плюста приказ собраться в переднем дворе, у ворот. Тех и других осталось много: они заполнили собой весь двор. С удивлением косились на приметы новой власти: решётки в воротах замка подняты, подъёмный мост опущен. Удирай, кто хочет, говорили эти нововведения. У ворот вместо стражников стояли Кло и Амур — и выглядели как-то несерьёзно. Они зевали во весь рот и вслух выражали готовность выпустить всякого желающего.

Бларп Эйуой произнёс речь, объясняя слугам и стражникам новые порядки в замке. Если кто с этой новизной согласен, он может остаться, того же, кто не согласен, милости просим вон! Эйуой изъяснялся кратко и точно, совсем при этом не напоминая многословного купца из Карамца, каким представлялся до последней ночи.

Те же слова Эйуой повторил гостям замка, собравшимся в трапезной зале к завтраку. Добрая треть из гостей принимала участие в ночных событиях, а вот остальные ни о чём не знали.

Весть, что великан Плюст больше никого не задержит, была воспринята этими двумя третями гостей с неким радостным удивлением. А потом гости попросили Бларпа рассказать какую-нибудь легенду, и желательно о герое, побеждающем драконов.

— Вы снова хотите слушать о драконах? — с улыбкой спросил Бларп. — А ведь в этом самом замке этажом выше ночью был убит чудовищный великан.

Младший брат бедняги Желя, юный мертвец из Дахо, намедни не приглашённый на битву с Плюстом, самоуверенно произнёс:

— Знаете, мой господин, мне потому нравится слушать о драконах, что я твёрдо знаю: они не существуют!

— Не существуют? — улыбнулся Бларп.

— Конечно же, нет!

— Боюсь, я не разделяю вашего мнения. И ваш покойный брат, кстати, не разделял его тоже. Один из драконов до недавнего времени томился как раз в замке Глюм. Его могли заметить многие из присутствующих — в связи с обрушением башни.

— Да, я видел этого дракона, — подтвердил Чичеро, вспоминая поднявшуюся из разрушенной башни дымчатую крылатую тень.

Юнец из Дахо проглотил свои возражения, хотя, по-видимому, и не поверил.

— Хорошо, я расскажу вам легенду, — сказал Эйуой собравшимся, — и это будет легенда о матери Драеладра. Она была человеческой женщиной, и вместе с тем она породила почти всех современных нам драконов. А потому знайте: драконы не всегда приятны в общении, но они нам родственники.

* * *

Многие слышали о драконе Драеладре, о его огромном росте и белоснежной чешуе. Но немногие помнят, что когда он был ещё маленьким дракончиком, цвет его чешуи был молочно-белым. Ослепительный белоснежный и нежный молочно-белый — это два совершенно разных белых цвета. Кто мог их однажды сравнить, тот никогда уже не перепутает.

Говорят, что молочно-белый цвет тело юного Драеладра приобрело от человеческого молока, так же как крылья его приобрели способность светиться в ночи от света жемчужины. Доподлинно известно, что выкармливала дракончика Элла, дочь правителя земли Цанц; поговаривают даже о том, что Элла родила юного Драеладра от старшего дракона с тем же именем, охранявшего волшебную жемчужину под скалой Глюм.

Никто не видел, как Элла родила маленького Драеладрика. Как такое могло случиться, никто не знает, ведь человеческие женщины никогда прежде не вынашивали кожистых яиц драконов; вероятнее всего, невозможное сделало возможным присутствие волшебной жемчужины, столь милой сердцу Эллы.

Когда со старшим Драеладром сразился герой Ашогеорн, специально приглашённый к скале Глюм отцом Эллы, мать Драеладрика находилась в драконьем логове на дне пропасти под скалой. В это логово она прибыла по своей воле, жила на положении не пленницы, но хозяйки. Главное же, её благосклонно приняла волшебная жемчужина, охраняемая драконом. Не только Элла нуждалась в жемчужине, но и жемчужина — в Элле.

Когда по длинной верёвке, специально предназначенной для обуздания деревьев Буцегу, в логово дракона явился Ашогеорн, Элла отнеслась к его появление как к должному. Она понимала устройство мира и знала, что жемчужина, как и каждая из костей вселенной, нуждается в надёжной защите. Раньше эту функцию выполнял дракон, теперь на смену ему пришёл победивший его человек, только и всего. Мир таков, что герои в нём порой побеждают драконов, и сердиться на это бесполезно.

Элла знала правила поединков героев с драконами, поэтому Ашогеорна она встретила, готовая к отбытию в те места, которые он ей предложит. Её готовность выражалась в том, что жемчужину она держала в руках, прижимая её к сердцу, а маленький дракончик летал рядом.

Ашогеорну также хорошо изучил правила поединков с драконами, поэтому знал, что ему предстоит захватить с собой на поверхность все боевые трофеи, и главное — пленницу старшего Драеладра, на которой ему теперь надлежит жениться. То, что Элла сама собрала в пустынном логове два единственно бывших там трофея (жемчужину и дракончика), герою лишь облегчило задачу.

Эти трофеи особенные, сказала Элла Ашогеорну; по правилам, они принадлежат вам, но слушаются — только меня. Жемчужина — это моя цель в жизни, а дракончик — мой ребёнок. Вы вольны распоряжаться мною по своему усмотрению, но жемчужина и дракон останутся со мною, пока сами не пожелают иного.

Ашогеорн выслушал Эллу и согласился. Я знаю, сказал он, что я не спас вас от Драеладра; я действовал единственно по просьбе вашего отца. Поэтому я не имею прав на трофеи вашего сердца, хотя вам придётся поехать со мной, выйти за меня замуж, жить со мной и родить мне наследников. Я согласна, сказала Элла. Тогда герой крепко обвязал её своей верёвкой, вылез из пропасти сам и поднял её. Самостоятельно держаться за верёвку Элла не могла, так как обеими руками держала жемчужину. Маленький дракончик во время подъёма кружил вокруг неё, опираясь на свои ещё не до конца окрепшие крылья.

Когда подъём завершился, и Ашогеорн, Элла, дракончик и жемчужина расположились на отдых у подножия скалы Глюм, к ним в сопровождении свиты подъехал ликующий правитель земли Цанц. Правитель подтвердил право победителя дракона на свою дочь, к тому же он приглашал Ашогеорна в свою богатую землю и обещал оставить её ему в наследство. Ашогеорн вежливо выслушал правителя, но отказался. Я не хочу становиться правителем земли Цанц, отвечал он, у меня осталось много дел в лугах страны Гуцегу. Свадьбу же с Эллой можно отыграть и здесь, на широкой площадке у скалы Глюм.

Правитель земли Цанц настаивал, и тогда своё слово сказала Элла. Я последую за моим будущим мужем, куда он скажет, произнесла она. Однако, правителя земли Цанц не убедила и дочь, и тогда своё слово сказал дракончик. Поскольку же человеческого языка он ещё не знал, он просто стал чувствительно покусывать правителя за локти, которыми тот закрывал своё лицо. Последней высказалась жемчужина, и только после её высказывания правитель согласился их отпустить.

Свадьба Эллы и Ашогеорна была сыграна у скалы Глюм. После свадьбы герой увёз Эллу в Гуцегу, где его ожидали борьба и укрощение огромнейших и агрессивнейших деревьев, которым он посвятил свою героическую жизнь.

Эллу не сильно привлекала жизнь в Гуцегу, но она приняла её как неизбежность. Главное, её жемчужина и её дракончик были с нею; ей предстояли ещё долгие годы диалогов с жемчужиной и воспитание будущего Драеладра. К тому же она, благодарная Ашогеорну за понимание, планировала родить и человеческих детей. Эти человеческие дети будут всем похожи на других человеческих детей, но — они станут братьями и сёстрами настоящего дракона, а в число их воспитателей войдёт одна из подлинных костей вселенной.

Ашогеорн, возвращаясь в Гуцегу, опасался, что в Глюме ему пришлось сильно задержаться, и столь норовистые деревья Буцегу могут его не признать. Его опасения оказались напрасными. Деревья слушались его руководящих указаний гораздо лучше, чем прежде. Общение с ними больше не требовало жёсткости.

Самое большое из деревьев распахнуло перед семьёй героя свои ветви и разветлённые дупла, и в его приглашении крылось одно лишь радушие, но не было и следа коварных поползновений исподтишка задушить. Это дерево воспылало дружескими чувствами к семье своего укротителя, и даже заблаговременно прогнало воинственный луговой народ, с которым доселе находилось в историческом симбиозе.

Ашогеорн не сразу понял, что дело в жемчужине. Именно к ней, а не к нему, к Элле, или (тем более) к дракончику испытывали почтение деревья. Когда же он прямо спросил о причине послушания у своего дерева-жилища, то ответило искренне, вовсе не озаботившись сокрытием подробностей, коробящих героя-укротителя. И задумался Ашогеорн о том, точно ли его место теперь в Гуцегу.

Когда Ашогеорну стало ясно, что явить миру свой героизм в присутствии жемчужины он отныне вряд ли сможет, он стал больше внимания уделять Элле и её детям — нынешнему ребёнку-дракону, а также детям будущим, которые у них не замедлили появиться. Всем детям Эллы дал имена Ашогеорн. Зная немного о культуре драконов, он подыскал правильное имя и для Драеладра (вела ли его в выборе этого имени волшебная жемчужина, неизвестно, но известно, что она одобрила этот выбор).

Давал Ашогеорн имена и собственным детям от Эллы. Странные это были имена. Глелдав — так он назвал старшего мальчика. Двавр — так он назвал следующего. За ними пошла дочка Кешла, а за нею — близнецы Керокегер и Шувшер. Семья Ашогеорна жила в лугах Гуцегу, в местности, в которой в ту пору люди не селились, поэтому странности имён его детей удивляться было некому. Сами Ашогеорн и Элла не могли бы ответить, что эти имена означали, а вернее всего, ответили бы, что эти имена при всей их сложности не значат ровно ничего.

Много лет спустя мудрец Авдрам, шедший по дороге из Адовадаи в Менг, услышал эти имена и узнал драконий язык. Герой Ашогеорн никогда не знал этого языка, но, как оказалось, успешно им пользовался. Имена мальчиков, как их истолковал Авдрам, все относились к разным этапам драконоборчества, имя же девочки означало «Кормилица драконов». Услышав эти слова, Элла спросила у своей жемчужины: значит, Кешле суждено повторить мою судьбу? И не только ей, был ответ.

И ходила Элла грустная пять вечеров, и вернулась она к жемчужине с прежним разговором. И сказала: возможно ли, что сыновья мои будут бить драконов, а дочери миловать, и не будет между ними на земле согласия? И ответила жемчужина: не избежать детям твоим сих предначертаний, пока не станет героем дракон Драеладр, пока не выйдет из него племя драконов, людям дружественное. Как станут драконы людям дружественны, не придётся твоим сыновьям больше бить драконов вражественных, будут жить люди с драконами рука об руку.

И что же, с надеждой Элла промолвила, не понадобятся с тех пор герои в людском племени? Нет, отвечала жемчужина, понадобятся. Ибо полезет из-под земли племя шипастое, и простых людей обольстит, и только тех людей, что с драконами породнились, обмануть не сможет. И захватит шипастое племя скалу Глюм, и пленит даже саму меня — волшебную жемчужину, и будет оно землю душить, а людей — шипами колоть. Вот тогда-то и спасёт людей мудрость драконья, а ещё сила драконья, Драеладром добытая.

Было это в ту пору, когда Драеладр давно уж полетел к скале Глюм, дабы разыскать смысл своего имени. Там он обнаружил, что пропасть под скалой разверзлась вниз и больше не имеет дна. И устремился Драеладр вниз, и в нижнем мире первым встретился с обитающим там шипастым племенем. И загадывал ему владыка шипастого племени загадки каверзные, и разгадал Драеладр те загадки. И захотело шипастое племя убить Драеладра, и собрало против него силу несметную, и было шипастое племя при том неуязвимым, но уязвил Драеладр шипастое племя.

В бою подземном постиг Драеладр драконий язык — ибо только в бою тот язык и постигается. И после боя сменил он свою израненную шипами молочно-белую чешую на чешую белоснежную — яркости ослепительной, невыносимой для всякого шипастого чудовища. Овладел Драеладр и драконьим волшебством — в достаточной мере, чтобы суметь запечатать за собой проход в нижний мир, открывшийся под скалой Глюм.

Выйдя на поверхность, Драеладр расположил к себе троих драконов: Рооретрала, Ореолора и Горпогурфа. Вместе с ним они стали основателями четырёх драконьих родов, дружественных человеку. Потомки Эллы и Ашогеорна и по сей день водят дружбу с драконами, часто выкармливают маленьких беззащитных дракончиков, и обязательно отдают своих детей драконам на воспитание.

* * *

Едва Бларп Эйуой дошёл до середины своей легенды, его перебил нетерпеливый мёртвый юнец из Дахо, который воскликнул:

— Простите, Бларп, но вы, по-моему, эту легенду уже рассказывали.

— Нет, — отвечал Эйуой, — я точно знаю, что рассказываю её впервые.

— Точно знаете? Вы уверены?

— Ещё бы! — усмехнулся Бларп. — Я ведь рассказываю легенды не просто так. Те легенды, которые я рассказывал раньше, звали гостей замка к героическим поступкам. И они возымели действие: полюбуйтесь, что случилось с великаном Плюстом. А в других легендах, которые я рад вам рассказать теперь, о тех же событиях говорится совсем по-другому. Они побуждают мысль и чувство, но не действие…

Да, подумал Чичеро, этот карамцкий купец совсем непрост. Очень-очень совсем непрост. Где бы Владыке Смерти отыскать таких посланников, каков этот Бларп Эйуой!

Ближе к концу легенды, услышав о шипастых тварях, Чичеро чуть не вскочил. Уж одну-то шипастую тварь ему довелось видеть собственными глазами, вернее, единственным глазом Дулдокравна. Может ли быть, что о шипастых созданиях, подобных Плюсту, говорилось ещё в старинных легендах, а Чичеро ничего не знал? До него-то доходила единственная версия легенды о битве Ашогеорна с Драеладром, слышанная на морском побережье у Адовадаи.

Впрочем, Чичеро удержался-таки на месте. Когда же Бларп Эйуой завершил своё повествование, то на своём сидении подскочил ветхий старец Бдзынь из Дахо, возможно, родной прадедушка перебивавшего рассказчика юнца. Равно как и Желя из Дахо, погибшего в ночном бою против Плюста. Брызгая слюной пополам с мертвецкими бальзамами, Бздзынь завопил резким высоким голосом:

— Вы зря рассказали эту легенду, Бларп Эйуой! Ваша легенда вредная!

— Чем же она вредна? — улыбнулся Бларп.

— Она нагло попирает святые для нас принципы западной некрократии! — кипятился старец.

— А! Ну, вы, пожалуй, правы, — кивнул Бларп.

— Вот расскажите мне, — не унимался Бдзынь, — где, в какой местности вы эту легенду слышали?

— Я слышал её в районе Вытрокеша, что под Карамцем, а также в Тиавло и Лопволарое, что к востоку от Адовадаи.

— Ну вот видите, — вскричал мёртвый старец, запрокидывая слюнявый подбородок куда-то к носу, — это же тот ещё райончик. В нём терпят варваров из Эузы, и не вешают их на столбах — я во дни молодости сам это видел! Что за легенду могут там выдумать? Нет, чтобы взять правильную, западную легенду…

— Да ведь у вас в Дахо давно уже не рассказывают никаких легенд, — заметил Бларп.

— Неправда! У нас в Дахо много легенд, вот хотя бы… — старик задумался минуты на две, после чего уже стал ковырять принесенную слугами пищу.

* * *

Кладовую, вернее, свалку из всевозможных суэнит, Чичеро легко обнаружил в одном из боковых помещений прежде закрытого от гостей верхнего яруса замка. «Призрачные шкатулки» лежали кучей, в которой попадались и кустарные изделия вроде отнятого у старой Бокси в деревне Клёц, и подлинные суэниты, изготовлением которых ведало Подземелье, и тонкие именные вещицы, изготовленные в элитных мастерских нижнего яруса. Множество гостей перебывало в замке у великана Плюста и оставило ему свои тени. Где уж тут найдёшь заказанные посланнику суэниты с тенями местных, принадлежащих Цанцкому воеводству, крестьян.

Проведя полдня за изысканиями на свалке краденых киоромерхенных суэнит, Чичеро обнаружил те две суэниты, которые были изъяты у него. Одна — его личная суэнита — была пуста. Во второй всё ещё находились тени крестьян из деревни Мнил, все, какие ему удалось насобирать. Посланник не успокоился, пока не нашёл собственную тень, отобранную Лимном в числе прочих из глухого замкового двора, и не водворил её в индивидуальное обиталище. Когда это случилось, он даже как-то расправил плечи: победа над дырчатым великаном с припрятанными иглами наконец-то обретала ощутимые им формы.

К месту его изысканий в мире связанных суэнитами теней пару раз поднимался Бларп Эйуой. Купец приносил списки теней, которые необходимо вернуть ныне присутствующим в замке гостям. Чичеро не возражал, одно лишь его удивило: в списках не было собственной тени Бларпа.

— Вы путешествовали без тени? — спросил он.

— Нет, — ответствовал Бларп Эйуой, — просто моя тень не вынесена за пределы моего тела; вот шпионы Плюста и не смогли её похитить.

— Как так? — удивился Чичеро.

Повисла пауза, в течение которой посланник недоумевал всё больше. Затем собеседник взглянул на его изумлённую физиономию и расхохотался.

— Кто вы такой, Бларп Эйуой? — в который раз спросил Чичеро. — Кажется, вы не мертвец, а живой…

Бларп Эйуой только улыбнулся.

* * *

Тени в суэнитах удалось распределить по-справедливости. Все безымянные, давние, совсем не идентифицированные тени достались Чичеро — и были ссыпаны в одну-единственную суэниту — все двести тысяч с лишним. Сорок пять теней, заподозренных в том, что они принадлежат гостям, Чичеро отдал Бларпу, и тот посадил каждую тень в отдельную коробочку, чтобы предложить их гостям для опознания. Конечно, не каждый способен безошибочно узнать собственную тень, но здесь уже Чичеро с Бларпом Эйуоем — не помощники.

Работа с суэнитами растянулась до вечера. При этом выяснилось, что кустарные суэниты — вроде той палочки с верёвочкой, что была отнята у Бокси — вообще одноразовые. Посадить в них тени можно, а ссадить их обратно — не получается. Непонятно, куда эти тени при том проваливаются, но увы… На всякий случай Чичеро позапихивал в прихваченный карликами мешок несколько десятков образцов этой кустарщины (с особенно значительным грузом теней) — но без большой уверенности, что они пригодятся.

Под вечер Бларп Эйуой предложил Чичеро сходить к глухому дворику, где великан Плюст проводил ежедневные кормления теней. Ясно, что у Чичеро набралось теней и так больше, чем от него ожидалось теми, кто его послал, но не оставлять же на произвол судьбы этих жертв варварских плюстовых представлений.

Взглянув вниз через высокие перила того самого балкончика, на котором обычно появлялся Плюст, посланник отметил, что у слоняющихся по двору теней уже начали вытягиваться характерные клювы. Заметил это и Эйуой, грустно покачал головой.

— О чём вы? — быстро спросил Чичеро.

— О перерождении теней, о чём же ещё, — отозвался Бларп.

— Плюст способствовал их перерождению?

— А вы сами не видите?

Чичеро видел, но решил уточнить:

— Это вы о клювах?

— Не только, — ответил Бларп, — но и о них тоже. А прежде всего — о соблазнении теней пищей мёртвых. Ведь теням, если вы только представляете, кто они такие, вовсе не нужна никакая пища.

— Да, я об этом не подумал, — признался Чичеро. — Так значит, эти представления, устраиваемые Плюстом каждый вечер…

— Были разновидностью некромантского ритуала, служащего перерождению душ! — закончил Эйуой.

— А зачем ему было перерождать души?

— Души мертвецов, даже связанные силой Смерти, даже помещённые некромантами в тесные киоромерхенные суэниты, остаются всё теми же человеческими душами. Они могут и сопротивляются произволу, вспомните хоть свою тень, Чичеро. Но если душа погружена в толпу себе подобных, а эта толпа неспокойна, заражена некоторой страстью, и уже начинает отращивать себе уплотняющиеся подобия тел (что и позволяет бесплотным теням поглощать в себя зёрнышки граната), то такая душа становится уже более управляемой. А вместе с ней — тело, откуда её позаимствовали.

— Вы мудрец, Бларп! Значит, гости, которые приходили смотреть на кормление теней, на самом деле смотрели на приручение собственных душ?

— Именно. И в вашем собрании теней, которых вы в таком большом количестве посадили в одну суэниту, значительное число душ — уже порченое. Вы их легко узнаете по вытянутым клювам. Но что же мы стоим, Чичеро? Выпускайте скорее своего Лимна, я отвернусь!

Поскольку Эйуой и так уже знал откуда-то про его живых карликов, Чичеро не стал его стесняться. Карлик Лимн привязал верёвку к перилам балкона, спустился вниз и собрал всех теней, которые были во дворике. Тени галдели, клевались и не желали даваться карлику, видимо в ожидании корма. Лимну пришлось-таки за ними побегать по двору с суэнитой наперевес. Зрелище вышло гораздо веселее обычного ежедневного кормления.

* * *

Следующий день Чичеро посвятил обыску башен и подвалов замка Глюм. К его удивлению, в замке не обнаружилось отдельных башен, где бы помещался штат подчинённых Плюсту некромантов, или же — бальзамировщиков. В большинстве своём эти четыре оставшиеся после воздушного налёта башни были пусты. Даже в тюремной башне — надо же! — никто не томился. Пыточная же камера в подвале тюремной башни была попросту декорацией. Чичеро это сразу понял, как только подошёл и потрогал инструменты. Здесь были и оковы, которые легко снимались, и тиски, которые ничуть не дробили костей, и плети довольно внушительного вида — но лишь вида. Наверное, одной из них как-то раз показательно высекли старую Бокси, она же при этом прекрасно себя чувствовала.

Чичеро поделился своим удивлением с Бларпом, и тот сказал, что иного трудно было бы и ожидать:

— Поглядите сами, Чичеро, на эти узкие проходы. Мог ли великан Плюст сюда просунуться? Конечно же, нет. Что же ему за радость в пытках, которые он никогда не увидит?

— А как же палачи? Ведь их у Плюста было не менее шести.

— Палачи? Это были просто люди в масках. Удобный способ прятать шпионов, опасающихся, что их обнаружат. Нет, Чичеро, единственной пыточной камерой в замке Глюм был двор с тенями.

Посланник Смерти не стал возражать, а только выразил удивление, что из многочисленных шпионов Плюста в их руки попался один Дониа. Бларп отвечал, что последнее не странно: Дониа из Шкмо был просто глупее всех, вот и попался. Остальные шпионы могли воспользоваться открытыми настежь воротами замка, либо известными им тайными ходами, либо же — затаиться среди гостей. Скорее всего, те из гостей, чьи выкраденные тени имели особенно длинные клювы, и служили Плюсту шпионами.

— Кстати, Бларп, — вдруг сказал Чичеро, — я долго размышлял над вашими словами, что ваша тень не вынесена за условные пределы вашего тела; значит ли это, что вы не мертвец?

— Да, Чичеро, я живой, — подтвердил Эйуой.

— Но вы выглядите, как мертвец! Ваши бальзамы…

— Не все бальзамы несовместимы с жизнью. Некоторые — просто повышают живучесть тела. Знаете, Чичеро, как интересно было наблюдать за ворами, когда в поисках суэниты с тенью они перерывали мои вещи! У Плюста эту функцию выполняла известная вам карлица Бокси, и ещё несколько воров поплоше. Они уже покинули нас; вы же видите, замок почти опустел.

— Но послушайте, Бларп, — не дал себя увести от главной мысли Чичеро, — что же получается: выходит, я в союзе с живым человеком пошёл против мертвеца, более того — представителя Шестой расы, более того — угодного Владыке Смерти?

— Да, получается именно так, — Эйуой понимал чувства Чичеро, поэтому был серьёзен. — Законы некрократии мы с вами грубо попрали, но всё же мне не кажется, что вы были введены мною в заблуждение. У вас ведь были свои основания присоединиться ко мне, не так ли?

— И всё же, Бларп, мне важно знать, к кому я присоединился. Вы же — по прежнему — скрываете от меня, кто вы. Ответьте же мне, наконец.

— Хорошо, Чичеро, что вы хотите знать? Боюсь только, что многое вы знаете и так, а остальное вас только разочарует. Да, я не купец из Карамца, и зовут меня на самом деле не Бларп Эйуой. Моё настоящее имя вам ничего не скажет, скажу только, что в Адовадаи меня знают под именем «мудрец Авдрам», разумеется, не тот самый.

— Вы… — Чичеро сглотнул, — шпион из Эузы?

— Да, — легко ответил Эйуой.

Конечно же, Чичеро следовало этого ожидать.

— Так что же, — посланник перешёл на карличий визг, — я помогал убивать великана Плюста, сражаясь на стороне Живого Императора, будь проклято его неизвестное имя?

— Вам известно его имя, — неожиданно сказал мнимый Бларп Эйуой.

— Как так? — не понял Чичеро.

— Его зовут Драеладр.

Глава 30. Пляшущие человечки

Что есть посмертие? Оно есть болезнь, называемая также Пляской Смерти. Кто есть плясун? Плясуном ныне есть всякий!

Кто есть мертвецы? Они есть пляшущие человечки, которым отпущено долгое время пляски.

Кто есть живые? Те же мертвецы, которые глядят на пляску из-за кулис и ожидают своего выхода.

Кому нужна Пляска Смерти? Она — той темноте, за окнами, угодна. Что там, в темноте? Там, в темноте, ничего нет! Кто видит в темноте? Мудрец и дурак.

Кто на свете наимудрейший мудрец? Тот, кто, не зарясь на жизнь вечную, не идёт на поклон к Смерти и не дохнет в своём глубоком поклоне.

Кто наиглупейший на свете дурак? Тот, кто, желая подольше пожить, немедленно умер.

Мертвы мертвецы, ибо их обманули, мертвы живые, ибо они стремятся быть обманутыми, мёртв Владыка Смерти, ибо он лжёт.

Так говорил Дрю.

Дрю из Дрона не всё время проповедовал открывшуюся ему истину. Он подолгу просто играл на барабане, вызывая слезливый восторг великана Ома, либо беседовал с Пендрисом о последних событиях. Совершенно случайно Дрю обнаружил, что Пендрис встречался с Чичеро, и даже конвоировал его из Батурма в Гарм и обратно. Так стало ясно, что этим лже-посланником, состоящим из троих живых карликов, посещено уже как минимум четверо великанов, владеющих замками в Цанцком воеводстве: Ом из Мнила, Плюст из Глюма, Югер из Гарма и Ногер из Батурма. Также — по не проверенным Пендрисом показаниям семьи Ногера — Чичеро ещё побывал в замке Окс. Только осталось неясно, тот ли это Окс, что расположен на дороге между Дроном и Гуцегу, или другой Окс — где-то под Клямом.

Что заставляло Дрю из Дрона всё ещё интересоваться тремя карликами, представляющимися посланником Чичеро? Видать, какая-то инерция начатых им следственных действий.

В былые времена, до обретения убеждённости в смерти самого Владыки Смерти, Дрю всегда стремился завершать начатые им дела. Вот и теперь, выяснив круг посещённых посланником Чичеро лиц, Дрю мучительно пожалел о невозможности их допросить — о мотивах его к ним приезда. Миссия Чичеро была очень важна для хитрого некроманта Гру, который пытался воспользоваться смертью Владыки Смерти в своих мелочных интересах. Хотел ли Дрю из Дрона расстроить эту миссию и тем разочаровать двуличного магистра некрополей Нижней Отшибины? Пожалуй, ещё хотел.

* * *

Узнав подлинное имя врага, уже более полувека проклинаемое всеми сторонниками некрократии при любом упоминании, Чичеро сперва не поверил ушам своих карликов. Он переспросил, потом осторожно поинтересовался у Бларпа, не видит ли тот какой-либо опасности для своего хозяина в том, что ему, Чичеро, отныне ведомо его тайное имя.

Эйуой в ответ рассмеялся и заверил посланника Смерти, что никакой опасности нет. Дело в том, что Драеладр — не простое имя. Это имя, данное на языке драконов, каковым никто из мертвецов Шестой расы не владеет, так как сам этот язык для них разрушителен. Не зная же точного значения этого непереводимого на другие языки имени, нечего и пытаться через него воздействовать на обладателя.

— Послушайте, Бларп, — произнёс тогда Чичеро, — но если у Живого Императора, будь он… здоров, драконье имя, значит ли это, что и сам Живой Император — дракон?

— В большей или меньшей степени, — загадочно отвечал Эйуой, — по крайней мере, именно драконическому началу император Драелалр обязан долгими годами своей жизни.

Чичеро постарался припомнить свой бой с Живым Императором, случившийся этой осенью в Серогорье. Вроде бы, ничто не указывало на то, что его противник — дракон. Разве что нечеловеческая сила ударов. Разве что непробиваемый чешуйчатый доспех. А что, если это был и не доспех вовсе, а — собственная императорская чешуя?

* * *

Утром следующего дня Чичеро разыскал тело своего коня. Случилось это так. Продолжая обыск подвалов замка Глюм, посланник добрался и до памятной ему решётки, за которой открывался подземный ход до самого замка Окс. Он помнил о той не обследованной им лестнице, ведущей вниз, которую он обещал себе не забыть. Нашлись у Чичеро и ключи от решётки, специально взятые у погибшего помощника коменданта. Но вот беда — решётка всё равно не поддавалась, хотя ключ подходил.

И вновь посланнику помог Бларп Эйуой. Проходя мимо (он по-прежнему очень часто проходил мимо), Эйуой сказал:

— Эта решётка заговорённая.

— Что же делать? — растерялся Чичеро.

— Немножко пошептать! — ответил Бларп, и что-то прошептал прямо над замком, после чего тот щёлкнул, и решётка отворилась.

По лестнице, уводящей глубоко вниз, они спустились вместе. По дороге Чичеро поинтересовался:

— Бларп, я вижу, вы и сами что-то всё время ищете в подвалах замка…

— Да, — кивнул Эйуой, — я ищу похищенную жемчужину.

— Ту самую, из легенды? — удивился посланник.

— Конечно же, ту самую!

Но вместо той самой жемчужины Эйуой и Чичеро подошли к нижнему выходу из замка, открывающемуся в пустоту. Выглянув из отверстия, они не очень далеко внизу обнаружили дно замкового рва. Судя по состоянию этого дна, найденным ими отверстием часто пользовались слуги, чтобы избавиться от мусора. Никакой светящейся во тьме жемчужины в нагромождениях мусора Чичеро не нашёл. Зато он разглядел там своего коня, не очень сильно присыпанного другими отходами.

Радостный Зунг, выпущенный на волю из-под плаща посланника, спустился на верёвке к своему любимцу, и, откопав его из-под груды картофельной шелухи, воскликнул:

— Конь — как новенький!

— Вот здорово! — поделился Чичеро своей радостью с Бларпом. — Теперь мне не придётся возвращаться пешком. Поеду верхом, как и приличествует посланнику Смерти!

* * *

Ехать посланник решил в тот же день.

У ворот замка Глюм Чичеро тепло простился с Бларпом Эйуоем. Политические разногласия, которые выявились после сблизившей их победы над общим врагом, в одночасье забылись. Что уж кулаками махать, когда и та миссия, ради которой послан в замки Цанцкого воеводства посланник Чичеро необходимым условием своего выполнения имела гибель великана-самодура. Не говоря уже о том, что без решающего участия Бларпа Эйуоя посланник этой гибели не дождался бы никогда. Что с того, что вдохновителем Эйуоя в его борьбе с плюстом оказался Живой Император по имени Драеладр?

— Эйуой, а вы не раскаиваетесь, что помогли посланнику Смерти? — спросил Чичеро.

— Нет, — жизнерадостно отозвался тот, — я и сам не знаю пока, кому и чем я помог, учитывая, что вы сейчас выполняете задания, предложенные живыми карликами! — а, подумав, добавил. — Знаете, Чичеро, что бы ни пришло в мир в связи с моей вам помощью, я был рад вам помочь.

Обнялись. Помолчали. Простились. Затем Эйуой задумчиво проговорил загадочные слова:

— И ещё одно. Очень может быть, что у нас с вами, посланник, есть общие близкие родственники.

На том и расстались. Чичеро лихо вскочил на своего коня, изнутри управляемого Зунгом. Выехал за ворота, проехал через мост, обернулся назад. Мост за ним медленно поднимался, решётки опускались, а над замком висела огромная снежная туча (ух и присыплет она Глюм под конец зимы!).

Чичеро прекрасно понимал, почему вход в захваченный им замок Эйуой начал запирать. За последние два дня из замка разошлись все гости, все стражники и большинство слуг. Уйти им почти всем пришлось пешком, так как памятная идея великана с Дикой охотой привела к полному разорению замковой конюшни.

Но стоит пешим путешественникам добраться до первых же населённых пунктов, как весть о происшествии в замке Глюм облетит всю округу, и тогда к замку съедется всякий, кому не лень. Того и гляди, начнутся подозрения, докопаются до подлинных мотивов Эйуоя… Хорошо бы Бларпу к тому времени покинуть замок, но он этого не сделает, пока не найдёт в потайных ходах, пронизавших скалу Глюм, своей волшебной жемчужины.

* * *

Дул сильный ветер, заметая снег, и Чичеро внезапно заметил на горизонте две ветряные мельницы, бешено вращающие своими крыльями. Кто же это успел здесь поселиться, да ещё поставить мельницы, удивился Чичеро.

Помнится, эта местность выглядела безлюдной как осенью (тогда он здесь проезжал в экипаже Плюста), так и зимой (когда его везла на санях великанша Клюп). Чичеро подумал, что сбился с пути.

Что же делать? Посланник решил подъехать к мельницам и спросить у мельника, как ему выехать на верную дорогу, ведущую к замку Окс, или же к городу Цанц. Однако, по мере того, как он подъезжал к мельницам, он всё более убеждался, что их лопасти — и вовсе не лопасти, а руки, а сами мельницы — это стоящие на дороге великаны.

Одного из великанов Чичеро узнал: это был Югер из Гарма. Великан с высоты своего роста его самого приметил гораздо раньше, потому они с товарищем и махали ему руками — чтобы привлечь внимание.

— Мы с племянником идём в замок Глюм, — сообщил посланнику Югер. Грозное лицо его кривилось в радостной улыбке.

— Да? И зачем? — спросил Чичеро.

— Это мой замок! — воинственно ударил себя в грудь Югер. — Вы мне написали в том расписку, помните?

— Конечно, помню! — не стал отрицать Чичеро.

— Ну вот! — обернулся Югер к своему спутнику. — А ты сомневался, что эта расписка имеет вес! А я тебе говорю, что Плюста больше нет, а значит, Глюм теперь наш! Будешь в нём сидеть и меня благодарить, понял?

— Понял, — робко проблеял племянник, заслоняясь ручищами от строгого взгляда дядюшки.

— Эй, посланник! Поворачивай коня, поехали с нами! — приказал Чичеро великан Югер.

— Вот этого — никак не могу. Имею срочное важное дело от Владыки Смерти! — возразил Чичеро.

— Ну ладно! — смягчился суровый великан, который, в отличие от наглого Плюста, боялся-таки не угодить Владыке. — Только пусть нас там встречают, а не то… — и Югер потряс кулачищем.

— Я искренне советую людям, победившим Плюста, признать ваши полномочия, — с хорошо спрятанной иронией закончил разговор Чичеро.

* * *

Как-то резко потеплело. Снег под копытами коня Чичеро стал мокрым и скользким. И вот на горизонте показался замок Окс. У входа в замок Чичеро ещё издали заметил какие-то суетящиеся чёрные фигурки. Уж не штурм ли это, подумал Чичеро. Так уже бывало не раз: стоило одному из замков в какой-либо местности насильственным путём сменить владельца, как на большинство окрестных замков тоже находились претенденты.

Однако Чичеро ошибся. Суетящиеся перед замком люди были настроены ничуть не воинственно. Они веселились, катая комья снега, который при наметившейся оттепели хорошо лепился. Все эти люди оказались обитателями замка Окс — живыми и весьма женственными молодыми людьми, натренированными для ублажения Лулу Марципарины Бианки и её старшей подруги.

Под взглядом Чичеро, ищущим среди них свою невесту, молодые люди прекратили весёлую зимнюю забаву и застыли в позах, выгодно подчёркивающих достоинства их фигур. Посланника они, однако, не впечатлили, и он не удостоил их чести быть спрошенными о Лулу Марципарине. Среди них её не было, как Чичеро уже заметил, а значит, искать её следовало в замке.

В этот раз Марципарина Бианка не бросилась встречать Чичеро, когда он въехал на заснеженный двор замка Окс. Вот она — переменчивость женского настроения, подумал посланник. Развлекается она со своими наложниками на пару с госпожой Кэнэктой, и не прервётся ради приезда любимого жениха. Кажется, Чичеро ощутил что-то вроде укола ревности.

Ну что ж, сказал себе Чичеро, раз Лулу меня не встречает, и я к ней так уж сильно спешить не буду. Всё равно мне ещё надлежит вырыть закопанную во дворе суэниту! Сказано — сделано. Выкопал Чичеро спрятанную в замке Окс «призрачную шкатулку», проверил, все ли тени на месте. Все души мёртвых крестьян, приписанных к замкам Гарм и Батурм, сохранились в наличии. Марципарина, однако, всё не выходила. Чичеро даже забеспокоился.

Дальнейшее Чичеро поразило. Вместо Бианки вышла к нему во двор встревоженная великанша Клюп, бывшая хозяйка Окса. Сказала великанша, что невесты его в замке больше нет.

— То есть, не велено пускать? — ядовито осведомился Чичеро.

— Да нет! Хотите — замок обыщите, — пожала плечами великанша.

— Но где же тогда она?

— Хотите — верьте, хотите — нет, а я своими глазами не видела, — призналась великанша, — только мне любовники госпожи сказывали, что прилетел за нею и за подругой ейной аккурат в этот двор большой белоснежный дракон. Любовники — те попрятались, а дракон подхватил мою госпожу и госпожу Кэнэкту на крылья, да и унёс в направлении северо-восточном…

О похищении драконом его невесты Клюп говорила как о деле вполне обычном, и Чичеро поймал себя на том, что всему верит. В том ли дело, что от Бларпа Эйуоя наслушался он легенд о Драеладре, затмивших перед его очами подлинную некроисторию, или же имел он какой-то собственный, ныне позабытый опыт? Теперь ему казалось, что всё это когда-то уже происходило: Бианку из зимнего двора замка Окс белоснежный дракон унёс на своих крыльях уже вторично. Только Бианку в ту пору звали на призский манер именем «Бланш», на месте зимнего замка Окс стоял летний город Адовадаи, да и дракон-то был не идеально белым…

— Только это ещё не всё, — продолжала Клюп, — ведь третьего дня приезжал к нам из Цанца гонец, да не один, а с отрядом. Гонец-то — правильный, а отряд нехороший. Головорезы, одним словом.

— И что же передал гонец?

— То и передал, что в светлом городе Цанц горе стряслось большое с нашим благодетелем Умбриэлем Цилиндроном.

— Неужели умер.

— Нет, но весь парализован. Бальзамировщик Фальк его теперь разными бальзамами пользует, очень старается, но говорит, ничего сделать нельзя.

— И это всё, что передал гонец?

— Ещё передал, чтобы моя госпожа скорее в Цанц к отцу собиралась. Отряд его хотел её с собой отвезти, да только где же я её им возьму, коли дракон унёс?

Было от чего Чичеро призадуматься.

* * *

Как ни спешил Чичеро в Цанц, а всё-таки решил заехать в замок Мнил, проверить, жив ли доверчивый великан Ом. И замок Мнил его удивил.

На ступеньках крыльца сидел посланник Смерти Дрю из Дрона и играл на барабане. Чичеро, вернее, Зунг, хорошо запомнил этот барабанчик — детскую игрушку великана. Не менее хорошо Чичеро помнил и Дрю; только Дрю неуловимо изменился.

Завидев Чичеро, этот его знакомец по симпозиуму у Цилиндрона прекратил игру, встал и трмжды церемонно поклонился:

— Здравствуй, Лимн, здравствуй, Зунг, будь здоров, Дулдокравн!

— Меня зовут Чичеро! — сказал Чичеро.

— И давно? — спросил Дрю.

— Вы хотите ссоры, посланник? — резко спросил Чичеро, которому тон Дрю нравился всё меньше.

— Ссора возможна лишь между равными, — ответил ему Дрю.

— Чем же мы неравны?

С языка Дрю чуть было не сорвалось какое-то прежде очень важное основание для различения элитных мертвецов, учившихся в Призе, от жалких живых карликовых животных, но он прикусил язык, ибо обнаружил, что сказанное противоречило бы его современному мировоззрению.

— Мы выполняем разные фигуры танца, — загадочно ответил нашедшийся Дрю. Новый его тон уже не содержал скрытой угрозы.

— Какого танца? — спросил Чичеро.

— Пошли, покажу!

Вслед за Дрю недоумевающий Чичеро сошёл с холма, на котором стоял замок Мнил, и двинулся мимо деревни Мнил в сторону деревни Клёц.

По дороге Дрю обернулся и сказал:

— Как вы, вероятно, заметили, я не верю, что вы — посланник Смерти Чичеро. У меня есть иные сведения, и эти сведения мне уже успели вылезти боком. Сейчас в мире есть только одна вещь, вызывающая во мне настоящую ненависть. Это не вы, Чичеро. Это арбалет.

Следы арбалетных болтов были Чичеро хорошо заметны. И кто же бедного Дрю так отделал?

— Но не будем об арбалетах! — поморщился от своих же слов Дрю. — Скажите, Чичеро, кто такая Бланш из Флёра? Если вы — колония живых карликов, вы мне не ответите.

— Ошибаетесь, Дрю. Я бы никогда не ответил, находясь в добром мертвецком здравии, — усмехнулся Чичеро, — но именно сейчас, когда я превратился в колонию карликов, мне привелось о ней вспомнить! Бланш из Флёра — девушка, которая ушла с драконами. Это было ещё до моего посмертия.

Удивлённый Дрю всмотрелся в Чичеро и сказал:

— Признаюсь, не ожидал. Знаете, Чичеро, теперь я не поверю в ваших карликов, даже если их увижу.

Дрю привёл Чичеро на то место у берега болота, где, как он помнил, его карликам удалось остановить мёртвых крестьян, пытавшихся отбить Бокси. И эти крестьяне были ещё тут. И был тут конь, по видимому, принадлежавший Дрю. И был тут Пендрис, который когда-то этого Дрю искал во главе конного отряда. Сейчас Пендрис устанавливал мёртвых крестьян в причудливые позы, соотносясь со схемой, начертанной Дрю на листе пергамента.

— Что это? — поинтересовался Чичеро.

— Это — живая скульптура. То есть, конечно, мёртвая скульптура. Называется «Пляска Смерти». Она создана почти исключительно из крестьян, но образ крестьянина здесь выражает лишь один — вон тот, с привязанным конём, пляшущий в глубоком поклоне. А вот этот, выпятивший свой живот — ростовщик. Тот же, который зачем-то воздел руки и растопырил пальцы — некромант. А сложивший ладони лодочкой, будто чтобы зачерпнуть жидкости, — бальзамировщик. А уж вот этот, который пляшет, высоко поднимая ноги, а сам напряжённо куда-то целится — это арбалетчик. И всю эту ватагу, в соответствии с замыслом, должна куда-то (ну, то есть, в могилу) вести сама Смерть. Вот роль Смерти в нашей скульптуре простому крестьянину не под силу. Потому она и досталась Пендрису с его замечательным лысым черепом.

* * *

Город Цанц встретил Чичеро приветливо.

Только у трактирщика Ларколла он вызвал немалые подозрения, когда, зайдя в общий зал его трактира «Живые и мёртвые», заказал пива, за которое — ну очень щедро расплатился (совсем не по-отшибински).

Тот ли это посланник Смерти, думал Ларколл. А что ему, в самом-то деле, думать? В прошлый раз Чичеро к нему вошёл, не сумев ещё вполне обуздать своих карликов — и потрясая мир вокруг себя необузданной злостью, необузданной тщеславной гордостью и жадностью.

Теперь же Лимна, Зунга и Дулдокравна посланник обуздал, им более не обязательно драться, задирать нос, выражать готовность удавиться за золотую монету. Чем бы теперь оправдать перед Ларколлом отличие себя того от себя нынешнего? Расспросить ли о чём?

— А что за новости в городе Цанц? — спросил Чичеро у подозрительного трактирщика.

— Есть новости, — буркнул Ларколл, — вот хоть такая: Умбриэля Цилиндрона нашего так парализовало, что ни пошевелиться, ни слова вымолвить. Три дня на троне своём в одной позе просидел, а тут советники его всполошились, сняли с трона, бальзамировщика кликнули. А всё без толку.

— Слышал я такую новость. А ещё?

— Болтают, что в болезни Управителя виновен Дрю из Дрона, подлейший слуга Живого Императора, будь проклято его имя. Только глупость болтают, ведь никакого Дрю из Дрона охрана в Цанц не пропускала, не мог же он, в самом-то деле, из-за стен городских на Умбриэля подействовать!

— Угу. Что ещё?

— А вот седьмого дня приехал из Нижней Отшибины знакомец ваш, магистр Гру. Как случилось с Цилиндроном несчастье, заперлись они вчетвером с советниками в главном своём кабинете, всё судят да рядят, как нашему воеводству дальше жить. Никому ничего не говорят, только знай, гонцов своих рассылают во все города и замки Цанцкого воеводства. Проболтался один гонец, что вече у нас тут в Цанце собирается, прибудут мертвецы, почитай, отовсюдова. А что за вопросы на вече выносятся, про то неведомо, потому: некрократия!

* * *

Стоило только Чичеро подойти к мосту в нижний город, а тут, откуда ни возьмись — магистр Гру. Подходит, ласково улыбается, обнимает ученика своего — соскучился! И говорит шёпотом:

— Ну как, привёз?

— Конечно, привёз, — кивает Чичеро.

— Сколько?

— Теней-то? Да более двухсот тысяч!

— Ого! Да где же столько набрал?

— В основном — у великана Плюста, — сказал Чичеро с небрежностью. — Здесь передавать?

— Да нет же! — замахал руками Гру. — Пойдём во дворец Цилиндрона, при всех и достанешь! По пути и потолкуем. Знаешь ли, милый мой друг Чичеро, какие грядут перемены? Поразительные!

К дворцу Умбриэля Цилиндрона они спускались по центральной лестнице пещерного города с мраморными слонами и ажурными витыми носорогами на тумбах, украшающих площадки. Чичеро, улыбаясь, созерцал великолепие, а магистр Гру говорил о своём:

— Теперь наша Отшибина возвысится, и в возвышении своём подомнёт Цанц. Точно тебе говорю!

— Возвысится?

— Я ведь не зря всегда говорил, да и в книгах писал, что нет у Владыки Смерти более надёжной опоры, чем Великий народ. Помните, Чичеро?

— Да, я помню.

— И вот теперь пришла пора преодолеть давнюю несправедливость судьбы. Время — как нельзя более удобное: Умбриэль Цилиндрон недееспособен…

— А что, как очухается?

— Не очухается. Уж за этим проследит добрый Фальк. Он уже влил в Управителя такую дозу сковывающих бальзамов, что тот вряд ли чем-то отличается от обычного куска мрамора.

— Вот как? Так у вас — заговор? — догадался Чичеро.

— У нас заговор, — поправил его Гру.

— У нас?

— Главную миссию в нашем плане, как ни крути, выполнили вы, Чичеро. Ведь это вы доставили нам требуемые тени. Потому-то это и ваш заговор.

Повисла пауза.

— И кто же тогда заговорщики? Ну, кроме нас с вами?

— Да вы их всех знаете. Это все те люди, которым вы в Цанце наносили визиты. Советники Жилоно, Киномро и Фопон, тысяцкий Отт, некромейстер Гны, бальзамировщик Фальк…

— Что, и ростовщик Карамуф — тоже?

— И он. Только с ростовщиком сложнее. На наши идеалы ему плевать. Он с нами — только ради денег, карамцкая свинья. Осенью ему вовремя не заплатили, потому он над вами так недобро пошутил. Помните, с червяками?

Ещё бы Чичеро не помнить. Особенно Зунгу.

* * *

Прошла неделя. Всю эту неделю в Цанце шла подготовка к историческому событию — некрократическому вече. Отовсюду к Цанцу стекались мертвецы, главным образом — мёртвые крестьяне, но также торговцы, ремесленники.

Трактир Ларколла «Живые и мёртвые», в котором прежде селились почти только живые, теперь был весь забит мертвецами средней руки — не настолько знатными, чтобы надеяться на ночлег в пещерной части Цанца, но достаточно богатыми, чтобы снять угол по взвинченной цене.

Не только Ларколл, но и многие горожане, пускающие на ночлег вновь прибывших мертвецов, в эти дни сильно обогатились, но при сильной воле к богатству не могли объять своей заботой всех желающих переночевать в Цанце. Хорошо, что Чичеро приютил в своём подземном цанцком поместье его учитель магистр Гру.

Мертвецы наиболее многочисленного сословия — крестьянского — заночевать в самом Цанце надежды не имели, а останавливались под стенами наземного города, на той самой площадке, где, как выяснил Чичеро, происходил арбалетный расстрел Дрю из Дрона. Вероятнее всего, и само вече должно было состояться там. В сам город впускать собиравшихся крестьян сочли бесполезным: их ожидалось столько, что наземный город никак бы не вместил, запускать же сию пёструю толпу в подземную часть тем более не стоило — из соображений безопасности.

Выходя по утрам из ворот наземного города, Чичеро окидывал взором прибывающие полчища — и улыбался в гордом сознании, что большинство из прибывших Гру призвал посредством актуализации доставленных в Цанц теней. Не соверши посланник своего многотрудного вояжа по окрестным замкам, не могло бы тогда случиться ожидающегося торжества некрократии.

Крестьяне прибывали под стены Цанца с выражением безразличной готовности на лицах. Где-то Чичеро уже приходилось видеть на крестьянских лицах такое выражение. Ах, да! Конечно же, на берегу болота между деревнями Клёц и Мнил, — в скульптурной композиции «Пляска Смерти», выстроенной командиром дружины арбалетчиков Пендрисом по эскизу посланника Смерти Дрю из Дрона!

Глава 31. Колесо подозрения

Миссия посланника Смерти Чичеро почти завершилась. Он сделал главное — достал у великанов из замков Цанцкого воеводства их «призрачные шкатулки» с крестьянскими тенями. Единственный отрезок пути предстоял бравому посланнику — тот, что соединял Цанц с Дыбром. Чичеро надлежало (в порядке формальности) вернуться к отправителю — Вроду Занз-Ундикравну, доложить ему об успехах.

И — прекратить собственное существование. Ибо три карлика, которые обеспечивают вторичное посмертие посланника, даны ему никак не навсегда. Они, как-никак, разведчики отшибинского вождя — и должны вернуться к своим обязанностям. Не ходить же им пожизненно втроём, таская за собой чёрный плащ с останками Чичеро и мешок с останками коня!

Чичеро понимал неизбежность своего конца, страдал от неё, желал скорейшего прекращения ожидания, но — всё откладывал свой визит в Серогорье. Вот-вот в Цанце, куда стеклись мертвецы почти со всего воеводства, произойдёт вече. Должен же Чичеро, а с ним Лимн, Зунг и Дулдокравн, принести вождю вести о том, чем оно закончится!

Судя по поведению учителя Гру, а также всех заговорщиков, итоги предстоявшего вече были для них вполне предсказуемы и желанны. Только сам Чичеро в предвосхищаемых ими событиях чего-то главного не понимал.

Ясно, что послушное магистру Гру большинство мертвецов вынесет решение, чтобы карликам Отшибины возвратили право на переход в посмертие. Также карликам разрешат некромантскую практику; людям будет позволено учить карликов-некромантов. Власти Отшибины смогут войти в непосредственное сношение с Мёртвым престолом. К Дыбру будет проложено ответвление от туннеля, соединяющего подземные чертоги Владыки Смерти и Цанц.

Излагая свои планы, Гру, разумеется, делал акцент на восстановлении попранной исторической справедливости, только вот Чичеро слабо верилось, что заговорщики, совершая дерзкое устранение от дел Цилиндрона, могли преследовать столь благородные цели вполне бескорыстно.

Положим, сам Гру фанатично предан делу освобождения Великого народа (это-то может быть!), но зачем бороться за права карликов Жилоно, Киномро и Фопону, чьё положение в Цанце вряд ли нуждается в улучшениях? Зачем это погружённому в себя цилиндианоману — некромейстеру Гны? Зачем солдафону Отту? А бальзамировщику Фальку зачем рисковать изящно выделанной шкурой, лично пользуя Цилиндрона далеко не лечебными бальзамами?

Поговорить о своих сомнениях с учителем Чичеро не удавалось. Гру пребывал в движении. Он то устраивал совещания заговорщиков — узкие и расширенные, на которых мог присутствовать и Чичеро (но всё равно мало что понимал из решаемых вопросов), то отправлялся на встречи с какими-то своими явными гонцами и тайными информаторами, то уединялся для совершения каких-то некромантских ритуалов — в целях, одному ему ведомых.

Поместье Гру в Цанце выглядело довольно компактным. Несколько небольших продолговатых комнаток, выдолбленных в скальной породе и со вкусом обставленных, скрывалось за помпезными воротами с колоннадой из чёрного мрамора. Обитая в поместье своего учителя, Чичеро то и дело с ним встречался, но приставать с вопросами в большинстве случаев не считал уместным.

Однажды он остановил Гру в редкий момент, когда некромант никуда не спешил, а пребывал в сосредоточенной задумчивости. Почему-то Чичеро начал не с самого главного из мучающих его вопросов (а может, именно этот был самым главным?):

— Скажите, учитель, а с какой целью ваш гонец был направлен в замок Окс к Лулу Марципарине Бианке? Только ли сообщить о болезни Цилиндрона?

— А, значит, вы там были? — рассеянно взглянул на него Гру. — Нет, мы надеялись дочку Цилиндрона вернуть в Цанц и взять под свой контроль. Мало ли что она выкинет… К сожалению, её кто-то предупредил. Уж не вы ли? — взгляд Гру на Чичеро на миг стал подозрительным.

— Вовсе нет. Её похитил дракон, — оправдался посланник и воздержался от дальнейших расспросов.

Теперь Чичеро спрашивал себя самого, правильно ли он поступил, двинувшись от Окса к Цанцу, а не на указанный великаншей северо-восток. Конечно же, он не мог ставить под удар успешно завершаемую миссию, и, значит, поступил правильно.

Эта миссия, и только она, оправдывала существование Чичеро в его новом посмертии, и весьма некрасиво по отношению к троим карликом было бы прервать её ради каких-то романтических поисков. Правда, нельзя сказать, что к невесте Чичеро карлики не имели никакого отношения (ведь спали с нею именно они!)…

Тут кто-то из карликов стал отвечать голосу самого Чичеро, тот понял, что запутывается, и тогда для удобства внутреннего диалога он распределил три самых сильных своих внутренних голоса между Лимном, Зунгом и Дулдокравном.

— Может, стоило последовать за тем драконом? Выследить, отбить Лулу? — молвил Лимн.

— Не смеши меня. Даже честь сразиться с великаном Плюстом нам пришлось уступить Бларпу Эйуою. Что бы мы сделали с драконом? Разве что попросили бы из милости вернуть нам невесту. Но сам знаешь: драконы слезам не верят! — заметил Зунг.

— А мне кажется, дракон её спас, — сказал голос, за который отвечал Дулдокравн, — ведь «головорезы», явившиеся в Окс с послом, скорее всего должны были её убить. Мёртвая Бианка нашим друзьям, как ни крути, гораздо удобнее живой.

— Вопрос в том, с кем сейчас мы? — зевнул Лимн.

— А у нас есть выбор? Мы соединены по воле Занз-Ундикравна, подчинены магистру Гру и его людям. До сих пор мы им были верны… — затараторил Зунг, пугаясь возможности быть заподозренным.

— В отношении Бианки к нам приказов не поступало, — проговорил Дулдокравн, — и наши отношения с нею, это во многом наше личное дело.

— Но ещё заметьте: Марципарину официально обручили с нашим Чичеро. Это не какая-то случайная женщина, а невеста… — напомнил Зунг.

— Обручение с Лулу было навязано Умбриэлем Цилиндроном, который больше не сможет настоять на свадьбе. И всё, к чему причастен Цилиндрон, вряд ли может быть нашим личным делом, — вздохнул Лимн, — нам об этом ещё напомнят.

— Дело уже не в Цилиндроне. Интерес Бианки к нашему Чичеро не был связан с политикой. Это её любовь к посланнику заставила Цилиндрона распорядиться об обручении, а не наоборот.

— Думаю, Марципарина свой интерес к нам уже удовлетворила, — слабо улыбнулся Зунг, — и вряд ли она после всего будет настаивать на свадьбе.

— Ну, а чувства самого Чичеро?

— Чичеро — это мы! — напомнил Лимн.

— Да, — подхватил Дулдокравн, — каковы наши чувства к Бианке?

— Я, вообще-то, женат, — признался Зунг, — но, признаюсь, Марципарина… в общем, не оставила меня равнодушным. И если бы это было возможным…

— Я тоже хотел бы вновь встретиться с Лулу, — присоединился Лимн, — я соскучился.

— Я тоже, — произнёс Дулдокравн, — но имею большие сомнения, что эта встреча сейчас была бы разумной. Искать дракона и просить у него встречи с Бианкой можно лишь после того, как наши друзья-заговорщики перестанут её опасаться и представлять для неё опасность. Надо бы переждать…

— Только Чичеро скоро не станет. Произойдёт вече, посланник вернётся к нам в Дыбр, вождь велит нам Чичеро разобрать и служить ему поодиночке. Если же мы каждый в отдельности явимся к Лулу, она на нас и взглянуть не захочет…

— А что нам мешает для этого вновь сложиться?

— Служба помешает, — напомнил Лимн. — Но вот какая мысль меня посетила. Ведь Лулу — не дочка Умбриэля Цилиндрона, как она сама говорила. Она — дочка некромейстера Гны. И это меняет дело! Ведь Гны — один из заговорщиков, он должен защитить свою дочь!…

— Что же не защитил?

— Кто знает, может, это он послал за ней дракона? Вовремя узнал и спас любимую дочку…

— Некромант — и дракона? Да ему проще было бы отрядить за ней жителей целого кладбища.

— А он товарищей своих стесняется. Хочет, чтобы они на него не подумали…

В итоге этого внутреннего разговора Чичеро решился поговорить о своей невесте с некромейстером Гны, как только представится удобная возможность.

* * *

Возможность представилась на следующий день. У заговорщиков была назначена встреча в уютном овальном кабинетике рядом со спальными покоями Цилиндрона. Если открыть дверь, увидишь постель, в которой лежит потихоньку низвергнутый Управитель Цанцкого воеводства. А присмотришься — так он и не лежит вовсе, а валяется, точно кукла, в неудобной позе сидящего человека. Таким его сюда доставили из Зеркального зала, где впервые подействовали сковывающие бальзамы Фалька.

В кабинете уже собрались Жилоно, Киномро, Фопон, Отт, Фальк и Гны. Ждали толко Гру, который задерживался; Карамуф же редко посещал такие сборища.

Войдя, Чичеро скромно уселся на своё последнее место за длинным столом, и собрался было найти нейтральный предлог, чтобы вызвать Гны в соседнюю комнату для разговора наедине, когда заметил, что к нему приковано общее внимание. Поведение заговоршиков выглядело необычно; посланник понял, что о нём только что говорили.

— Интересно нам узнать, — неожиданно ядовито прозвучал в тишине голос советника Киномро, — как случилось, что посланник Чичеро стал соучастником отторжения замка Глюм у законного владельца? За тем ли мы его посылали?

— Вот-вот, — поддержал Жилоно, — добро бы этот замок отошёл к какому-нибудь другому великану, но он сейчас в руках у мятежников, и их оттуда так просто не выкуришь — глубокий ров, крепкие стены и всё такое. Ответьте нам, Чичеро!

— Отвечу! — бросил Чичеро резко. — Вы не забыли, случайно, за каким предметом я был в этот замок послан? За тенями крестьян в «призрачных шкатулках», не так ли? Так вот: почти всё, что я вам привёз, было извлечено из этого замка. И добровольно великан Плюст со своими тенями не расстался бы. Более того, он представлял реальную угрозу проведению моей миссии. Вы удовлетворены?

— Ну, допустим, хотя у великана Югера из Гарма на сей счёт иное мнение, — уточнил Фопон, — данный великан, с которым нам ссориться нет резона, был введён в заблуждение выданной вами распиской и так и не смог вступить во владение этим замком. Засевшие в Глюме мятежники с ним даже разговаривать не стали. А засели там — живые. И, вероятно, сторонники враждебной нам Эузы.

— Эти сторонники Эузы выпустили меня в Цанц с полным грузом душ! — заметил Чичеро. — Что же до расписки великану, то её выдача была единственным условием, на котором он соглашался предоставить вам свои тени. О том, чтобы помогать Югеру занять замок Глюм, речи не было. Если он сам этого сделать не смог, какие ко мне претензии?

— Складно, — поджал губы Киномро, — но есть ещё факты вашего общения с мятежниками. У замка Мнил вы посетили злостного сектанта Дрю из Дрона, устроившего там своё капище. А означенный Дрю обвиняется в пособничестве Живому Императору, будь проклято его имя!

— Глупости! — бросил Чичеро. — Давайте не будем врать самим себе. Несчастного Дрю обвинили во всех противосмертных грехах вы сами, когда обнаружили, что он вышел на след… нашего с вами заговора. Вся его вина — в излишнем рвении во славу Владыки Смерти, не так ли?

— Складно, — признал Фальк. — Мы не будем вас обвинять в невероятном. Но есть ещё кое-что. Замок Окс. Зачем-то вы дважды его посетили, хотя ни мертвецов, ни их теней в этом замке нет вообще.

— Во дворе этого замка я прятал суэниту с тенями, полученными в Гарме и Батурме, — признался Чичеро, — это был главный мотив моего заезда туда…

— А не главный? — оживился Гны.

— Разумеется, встреча с невестой, некромейстер. Вы же сами проводили церемонию обручения!

— Да-да-да, — усмехнулся Гны, — конечно. Только церемония-то церемонией, но вряд ли вы могли всерьёз воспринять свои обязательства перед Цилиндроном и его дочерью. Особенно — зная, что ваше посмертие крайне уязвимо и конечно. Знаете, Чичеро, я всё более склоняюсь к версии Фалька, что это вы по каким-то своим мотивам умыкнули управительскую дочь!

— Вам ли не знать, некромейстер, что Лулу Марципарина — не дочь Цилиндрона! — глядя прямо в глаза Гны, приобвинил его Чичеро.

Тут некромейстер слегка замешкался, глаза его забегали под недоумёнными взглядами прочих заговорщиков. Не ожидал он такой осведомлённости от посланника.

— Чья же она дочь? — живо встрял Фальк. — что вы знаете, дорогой Гны?

— Это… долгая история, и к нашему делу она не отностися, — нехотя отозвался тот.

— А вы что знаете, Чичеро? — не унимался бальзамировщик, провоцируя посланника.

— А мне известно, что Марципарина Бианка — дочь самого Гны. Что вы скажете, некромейстер?

— Чьей бы дочерью она ни была, Чичеро, но официально она — дочь Цилиндрона. И сейчас она единственная, кто может остановить запущенные нами процессы, признав собранное вече нелегитимным. Так что если вы, Чичеро, её действительно умыкнули… — и голос некромейстера выдал тревогу.

Тут в беседу встрял доселе молчавший Отт:

— Смотрите, Чичеро! Если окажется, что тот дракон послан вами…

Гны его поспешно поправил:

— Нет, милый Отт, такое невозможно. Не в силах посланников Смерти посылать драконов. Если почитать Цилиндиана, станет ясно, что драконы — это та самая Третья раса, которая недоступна контролю со стороны мёртвых существ. Кроме неё тем же самым славилась только Вторая раса, к которой принадлежали легендарные деревья Буцегу…

— Короче! — прервал Отт.

— Короче, невозможно, чтобы Чичеро принудил или нанял дракона-помощника. Зато не исключено, что дракона вообще не было, а невесту свою умыкнул сам Чичеро, — авторитетно заявил Гны.

Тут со своего места поднялся Жилоно — чтобы нависнуть над долговязым Гны своим невысоким ростом. Жилоно был официально первым лицом в Цанце со времени недееспособности Цилиндрона, и он же ишрал среди заговорщиков главную роль в отсутствие Гру.

— Некромейстер, я настаиваю, чтобы вы нам всё рассказали. Только что выяснилось, что беглянка приходится вам дочерью. Поэтому боюсь, что и вы сами не можете быть вне подозрения. Раз она ваша дочь, а мы до сих пор ничего не знали…

Гны досадливо выдохнул, буравя Чичеро весьма раздражённым взглядом (не ожидал, видать, что ему и самому придётся оправдываться). Начал:

— История о том, что Лулу приходится мне дочерью, стара, длинна, да и неправда всё это.

— То есть? — не понял Фальк.

— То есть я ей отец ничуть не в большей мере, чем Цилиндрон! — объявил Гны. — Вдумайтесь: девушке около тридцати. А моё посмертие, как и посмертие Цилиндрона, длится на добрых три-четыре десятилетия дольше. Посудите сами: мог ли мертвец породить живую девочку?

— Ну, допустим, — сказал Фопон, — откуда же она тогда взялась?

— Она была найдена в разорённом гнезде дракона где-то в безлюдной части Серогорья. Её нашли люди из личной разведывательной дружины Цилиндрона (у него тогда такая была), меня же пригласили в качестве эксперта. Было ясно, что девочка рождена в одной из тех сводных человеческо-драконьих семей, о которых уже сложены легенды. Особенно такими случаями изобилует род дракона Драеладра, к которому относятся люди, драконы — все вместе.

Она была найдена годовалой, когда никакие силы из её драконьей природы не были ещё проявлены. Умбриэль Цилиндрон считал эту находку большой удачей и думал, что сможет, держа девочку в заложниках, диктовать драконам из её рода свою волю. Я сомневался, что такое возможно, ведь стоило ей подрасти, как за безопасность её тюремщиков можно было бы всерьёз опасаться. Цилиндрон тогда решил воспитать её, как собственную дочь. Поскольку же он — как герой войны с Живым Императором, будь он уже пойман, — находился слишком на виду, и все знали, что детей у него нет, то нарочно пустили слух, что девочка родилась у меня.

Из трёх имён Лулу Марципарины Бианки третье дал ей я. В том — важный умысел. Чтобы в дальнейшем драконы её скорее признали за свою, её имя должно было удовлетворять кое-каким критериям. Мы ведь знали, что эта драконическая девочка происходила из рода белого дракона Драеладра, а в этом роду, по историческим свидетельствам и нашим наблюдениям, почти каждую девочку называют с упоминанием белого цвета.

По мере того, как девочка росла, я — в меру своих скромных знаний — консультировал Цилиндрона в вопросах её воспитания. Сама Бианка знала об этих консультациях — у неё ведь замечательный слух, пронизывающий любые стены, — и укреплялась в мысли, что отцом ей прихожусь я. Знала она и о том, что это я попросил Цилиндрона не подпускать к ней мёртвых молодых людей. Превратившись в девушку, она от этого запрета немало страдала, но, увы, такую меру я признал необходимой.

— Почему же? — спросил заинтригованный Чичеро, которому и прежде казалось странным насильственное ограничение круга общения Лулу только живыми любовниками.

Гны взглянул на него с превосходством:

— Для безопасности мёртвых молодых людей, разумеется! Я не шучу. Откуда, Чичеро, пришло наше посмертие? Ясное дело, от Шестой расы. Так вот, всем известно разрушительное действие драконических энергий на мёртвую телесность самой Шестой расы и все её видоизменения.

Да, Чичеро о таком слышал. Но если так…

— Скажите, Гны, — спросил он, — но если всегда следующий вашему мнению Цилиндрон принял решение выдать Марципарину за меня замуж, значит ли это, что он знал: с мёртвым телом она не встретится.

— Не так прямолинейно, но суть вы уловили. Это я намекнул Управителю, что вы неуязвимы для разрушительных энергий Бианки, но о причине вашей неуязвимости умолчал. Не мог же я его посвятить в тайну ваших трёх живых карликов!

Так вот какая сваха надоумила Цилиндрона, понял Чичеро. Ну, спасибо, уважаемый Гны! Удружил. Выбрал верный способ сделать Управителя Цанцким воеводством более благожелательным к бедному посланнику!

Пока Чичеро думал о своём, Фальк вдруг рассмеялся и дружески хлопнул Гны по спине:

— Послушайте! Да ведь то, что вы рассказали, совсем меняет дело! И Чичеро не виноват. И нам, хоть бы уж в этом вопросе, можно расслабиться. Глядите: Лулу была дочерью дракона, так? И унёс её тоже дракон. Что это значит, по вашему? А то, что дракон её не похитил, а вернул себе! Он в ней нуждается. И раз так, он уж точно не отнесёт её обратно в Цанц лишь для того, чтобы сорвать нам готовящееся вече!

— Блестящая мысль, Фальк! — воскликнул Гны.

Все прочие заговорщики тоже повеселели. Они уже извинялись перед Чичеро за свои нелепые подозрения, когда в кабинет вошёл его учитель Гру и с самого порога заявил, что обижать милого Чичеро нелепыми подозрениями не надо, что он сам ручается за посланника, как за самого себя.

* * *

Странно выглядело это появление магистра Гру к концу разговора. Походило на то, будто он где-то прятался и слушал, как его подручные из Цанца нападали на Чичеро, а тот защищался. И запоздавшая просьба оградить посланника от их подозрений — не защита, а одна декларация (если не декорация).

Возвращаясь вместе с Чичеро от дворца Цилиндрона в своё поместье, Гру почувствовал некоторую отчуждённость своего ученика, попробовал его разговорить, но не преуспел.

Тогда, с минуту подумав, Гру сказал:

— Чичеро, чтобы вы не сомневались в моём к вам доверии, я поделюсь с вами одним своим секретом.

Когда они прошли в ворота поместья Гру, хозяин повёл Чичеро к той особой двери, в которую входил один лишь некромант — с целью уединиться для каких-то своих ритуалов.

За дверью открылся загибавшийся вправо коридор, в конце которого была ещё одна дверь, на сей раз запечатанная магической печатью. За этой второй дверью, открыть которую сам Гру смог лишь за пару минут, открылась маленькая конурка, на полу которой сидели мёртвые карлики. Чичеро, да и никто другой, никогда ранее не видел мёртвых карликов (только живых, да ещё, понятное дело, совсем умерших).

— Да, Чичеро, вы не ошиблись, эти карлики введены в посмертие, — улыбнулся Гру, — более того, я их обучаю некромантии. Эти пятеро со временем образуют элитные силы среди некромантов Великого народа Отшибины, главную некромантскую звезду. И это ещё не всё. Некромантов попроще в Дыбре уже начал обучать известный вам Флютрю.

Карлики сидели в кругу, взявшись за руки, и находились в состоянии глубокого некромантского самопогружения в суть посмертного бытия. Гру, чтобы привлечь их внимание, громко щёлкнул пальцами, после чего сказал:

— Друзья мои, хочу представить вам посланника Смерти Чичеро, того самого, усилиями которого созданы основания для предстоящего нам вече.

По знаку Гру карлики вежливо поклонились Чичеро. Учитель продолжал:

— Их имена секретны. Как только их звезда состоится, её тут же придётся обезопасить, поэтому звать их будут лишь по кличкам: Кабан, Крыса, Вол, Петух, Таракан.

Карлики, по мере того, как звучали их клички, кланялись, и Чичеро поразился меткости прозвищ. Кабан был действительно, как будто свин, недавно свиньёй рождённый, Крыса — как вылитая крыса, только с отломанным носом, Вол — как рогатая рабочая скотина…

— Вы понимаете, Чичеро, — напомнил Гру, — что существование этой пятёрки сейчас, мягко говоря, не легитимно. Легитимизировать их должно вече, которое мы сейчас собираем под стенами Цанца.

Чичеро это прекрасно понимал и заверил Гру, что о карликах никому не скажет. Когда они с учителем уходили, Кабан, Крыса, Вол, Петух и Таракан вновь уселись в кружок и как будто вошли в прежнее состояние. Но Чичеро чувствовал, что теперь их самопогружение — лишь имитация. Пять карликов-некромантов внимательно смотрели ему вслед — не глазами, а сосредоточенным на нём внутренним зрением — проникая сперва под плащ, где пряталось трое их живых соплеменников, затем — за вновь запечатанную магистром дверь.

— Интересно, кому кого Гру сейчас показал, — подумал Чичеро, изумляясь ощущению слежки, которое не пропало и после того, как они с учителем вышли в центральные комнаты поместья, — мне ли этих своих пятерых карликов, или карликам — меня?

Кажется, в ответе сомневаться не приходилось.

Глава 32. Свобода и некрократия

То ощущение сопровождения внимательным некромантским взглядом, которое Чичеро вынес в виде шлейфа за собой из секретного помещения в поместье Гру, за день поутихло. То ли карлики притомились его пасти, то ли Чичеро устал от постоянного осознания контроля. Главное, в прежде уютных комнатах поместья Гру он чувствовал теперь какое-то смутное неудобство. Не пора ли ему уже ехать в Дыбр?

— Вы же хотели дождаться дня вече! — удивлённо напомнил ему Гру, когда его желание отправляться прорвалось наружу. — Мне кажется, ваша идея ехать сейчас в Серогорье слегка нелогична. Вы могли это сделать раньше, но задержались. Теперь же, когда до вече остались считанные дни, вы гораздо нужнее здесь!

— Чем я могу быть полезен в Цанце?

— Вы можете почаще бывать на поверхности (ведь именно там сейчас происходит самое главное). Там вы можете окунуться в гущу событий, наблюдать, расспрашивать…

— На предмет чего?

— На предмет непредвиденных осложнений. Если кто-то или что-то сорвёт некрократическое вече, нам ведь всем не поздоровится. И мне, и вам, и советникам, и некромейстеру, и Фальку, и всем их подчинённым и друзьям. И Отшибине. И Владыке Смерти.

Чичеро обрадовался этому предложению Гру как поводу реже бывать в его поместье. С этих пор он целые дни проводил в наземном Цанце. Здесь главными предметами его внимания стали Мертвецкий приказ, где регистрировались участники предстоящего вече, трактир Ларколла «Живые и мёртвые», городские стены и башни, откуда открывался общий вид на уже прибывшую толпу мёртвых крестьян.

В трактире у Ларколла теперь стало не протолкнуться от постояльцев и приходящих выпить да посудачить жителей и гостей Цанца. Весь общий зал оказался столь плотно забит более-менее состоятельными мертвецами, что Чичеро засомневался, найдёт ли он себе место на скамье за каким-нибудь из столов.

Чичеро хотел уйти, чтобы вернуться позже, но трактирщик заметил его издали и кивнул, приглашая приблизиться, вернее, пробиться к стойке.

— У меня есть новости, — сказал Ларколл, когда ввинтившийся в толпу Чичеро оказался перед ним, и замолчал, намекая на оплату.

Чичеро поспешил понять намёк.

— На днях патруль из числа нашей городской стражи обшаривал местность вокруг Цанца, и в районе замка Мнил обнаружил вашего знакомца Дрю из Дрона, — произнёс трактирщик, пряча монету. — Он там как-то обездвижил несколько десятков крестьян, понаделал из них статуй, да ещё сколотил банду сектантов, которые им поклонялись.

— Он пойман? — спросил Чичеро.

— Нет. Его не собирались ловить, а думали уничтожить, но это тоже не получилось. Он — со своим подручным по имени Пендрис — налетел на наших бедных стражников, как коршун. С арбалетчиками зверски расправился, остальных помиловал, но с унизительными условиями. Когда же к Мнилу подтянули усиленный отряд стражников, его банды и след простыл. Говорят, он ушёл болотными тропами куда-то к руинам Базимежа, но искать его там никто не торопится. Там, в руинах, водятся драконы…

— Это интересно, — оценил весть Чичеро. — А что говорят прибывшие мертвецы о предстоящем вече?

— Да вы сами послушайте! — пожал плечами Ларколл. — Одно скажу: ничего хорошего не говорят.

Да и прислушиваться особенно не надо было.

— Что они себе думают в этом Мертвецком приказе? — дышал едва ли не прямо на него бальзамным перегаром какой-то расстроенный детина, одетый как преуспевающий ремесленник из гильдии мебельщиков. Его собеседники согласно кивали.

— Быдло крестьянское! — цедил сквозь зубы торговец, облокотившийся на стойку чуть поотдаль.

— Поубивал бы! — ворчал мертвец из городской стражи в ответ на чьи-то пылкие жалобы.

Было ясно, что дело не в отдельных голосах: весь трактир служит эпицентром весьма ярко выраженных оппозиционных настроений. Да и не в трактире дело: здесь собралось несогласное с идеями заговорщиков меньшинство, поскольку ему больше и собраться-то было негде.

Эти люди либо жили в Цанце, либо прибыли из его окрестностей, чтобы участвовать в вечевом волеизъявлении, — а под стенами нашли множество крестьян, имеющих те же самые права, но кому-то (пока неизвестно, кому) послушных. Что им теперь оставалось, как не заливать свою досаду в трактире (благо, хоть его подневольные крестьяне не заняли)?

Чичеро подумал, что несладко ему придётся, если трактирный люд узнает, что именно он передал Гру ту «призрачную шкатулку», при помощи которой лысый хитрец и вызвал всё крестьянское нашествие.

И вдруг в битком набитом зале прозвучал крик:

— Чичеро! Да это же ты!

Посланник чуть было не решил, что уже воплощаются его тревожные фантазии, но голос звучал не обвиняющее, не грозно, а, скорее, радостно. Он всмотрелся в угол зала и увидел, что с дальней скамьи ему машут два мертвеца. Ба, да это Кло и Амур, с которыми ему случилось выступить против шипастого великана Плюста и его стражи! Те самые мастера метания ножей, которые пытались устеречь Дониа из Шкмо — зловредного плюстового шпиона.

Чичеро подошёл к ним, и они, тут же с усилием раздвинувшись на скамье, дали ему место между ними. На другом конце скамьи кто-то чертыхнулся, едва не слетев на пол, но стерпел. Все, кто пришёл в этот день в трактир Ларколла, пребывали в сильном озлоблении, но друг на друге своей злости старались не вымещать.

И Кло из Дрона, и Амур из Кляма, как выяснилось, прибыли в Цанц на злосчастное вече, первый — уже три дня назад, второй — сегодня. Оба кипели негодованием и чувствовали себя обманутыми.

— Ты видел эту толпу крестьян под стенами? — спросил Кло и, не дожидаясь ответа, продолжал, попутно возвращая в рукав так и просившийся наружу нож. — Это же какие-то мумии, а не крестьяне! Как они смотрят! Они же ничего не видят перед собой, когда смотрят. Это не мертвецы, это заводные куклы! И с ними нам предстоит спорить на некрократическом вече! Ты представляешь, Чичеро?

— Здесь какой-то чёртов обман! — подтвердил Амур. — Нас за дурачков держат. Я слышал, на вече предстоит решить, предоставлять ли грязным карликам одинаковые права с нами. И что, как ты думаешь, решат эти очумевшие крестьяне? А их же тут большинство! Мерзкий сброд…

— Я слышал ещё хуже! — вмешался сосед, сидящий напротив Кло. — Говорят, Цанцкое воеводство ликвидируют, и вместо него сделают Отшибинское, с центром в Дыбре. Туда уже обходные туннели роют!

— Чёрт знает что! — согласился Чичеро.

— Помнишь ли ты Пардра из Ы, который тоже был тогда с нами, в отряде, освободившем Глюм? — спросил Кло из Дрона, опустошая пивную кружку.

— Более или менее помню, — ответил Чичеро.

— Он прибыл в Цанц одновременно со мной и видел всё то же, что и я. Так вот, его арестовала стража. За что? Да он, говорят, устроил драку в Мертвецком приказе. И я его понимаю очень хорошо. Я сам (только вежливо) там поинтересовался: можно ли лишить права голоса этих тупых невежественных крестьян? И что же они мне ответили?

— Да, что ответили? — подхватил Чичеро.

— Говорят, некрократия не делает различия между сословиями. Говорят, все мертвецы — братья. Вот живых — тех к голосованию и близко не подпустят (уж за этим-то проследят). Но как по мне, вот хоть трактирщик Ларколл: он пусть и живой (мало ли недостатков у человека), а всё же разумный! Я бы уж лучше ему голос доверил, чем всем этим братьям-навозникам!

— А не знаешь, Кло, коню моему можно в вече участвовать? Он у меня тоже мёртвый! — пошутил в ответ Чичеро, и шутка умела успех: внимая ей, заржал весь стол и половина соседнего.

— Коню — нельзя. У него четыре ноги, два крыла, а рук нету. Как же он в реестре-то распишется? Вот приделай коню руки, мил человек, будет он у тебя крестьянином! — раздалось от соседнего стола, и уже весь трактир грянул хохотом.

— А ваш Пардр из Ы, извините, дурак! — сказал Кло тот самый сосед напротив, который уже однажды встревал в беседу троих героев Глюма. — Чем драку в Мертвецком приказе затевать, уж лучше бы ему взорвать Пороховую башню. Она как раз над этим приказом высится. Одним бы махом: ни башни, ни приказа! — и добрый советчик захохотал.

— Ты что, сдурел? — спросил у него Амур. — Если рванёт Пороховая башня, здесь не только Мертвецкого приказа, а всего наземного Цанца не сохранится. Только и останутся те крестьяне, что под стенами: будут они обломки трактира разбирать, да нас оплакивать. И хоронить по варварскому обычаю.

* * *

Вечером Чичеро посоветовал Гру получше стеречь Пороховую башню. Тот передал его совет Отту, и поутру все подходы к башне ощетинились алебардами его подчинённых.

От завсегдатаев трактира изменение режима охраны башни не укрылось. Когда Чичеро, Кло и Амур встретились за тем же столом в углу, разговор шёл как раз об этом. Вчерашний сосед, предлагавший взорвать Пороховую башню, тоже был на месте, и шипел:

— И ведь сидят где-то среди нас шпионы. Мы что-то говорим, а они — на ус мотают, а вечером всё передают, кому надо. Я вчера пошутил про Пороховую башню. Всем в Цанце известно: нет в той башне никакого пороха, просто она так называется. Но ведь сидела рядом какая-то гадина, обо всём доложила, и вот полюбуйтесь: охраняют эту пустую никому не нужную башню так, что любо-дорого смотреть!

* * *

Чичеро был шпионом Гру, как и карлики его — разведчиками Занз-Ундикравна. С этим уж ничего не поделаешь. Однако симпатии его отчего-то были на стороне посетителей трактира «Живые и мёртвые», а не на стороне заговорщиков из Цанца, для которых он с такими трудами добыл используемые сейчас тени.

Посетители трактира ненавидели ни в чём не повинных крестьян, считали их сельскохозяйственной скотиной, которая напрасно возвышена некрократией. Чичеро их ненависти не разделял, понимая, что несвободный характер крестьянского посмертия составляет беду, а не вину призваных к нему мертвецов. И всё же…

Ну как не заметить, что в условиях некрократических порядков именно жалкие крестьянские способы бытия составляют мощную силу, опрокидывающую все потуги иных мертвецов, мечтающих о личной свободе.

Чичеро ходил в трактир, как на работу. Гру того от него и ждал. Правда, посланник твёрдо решил, что никого из посетителей трактира выдавать не станет, но такого от него и не требовалось. Гру интересовала безопасность Цанца и своевременность проведения вечевой церемонии, а вовсе не месть инакомыслящим.

Однажды мёртвые жители Цанцкого воеводства перестали прибывать, и длинная очередь у Мертвецкого приказа иссякла. Чичеро понял, что некрократическое вече вот-вот начнётся, и не ошибся. Герольды с высоченной Часовой башни объявили, что вече под стенами Цанца объявляется открытым. Горожане и гости Цанца, обитавшие в черте города, нехотя потянулись наружу, туда, где уже построились крестьяне из окрестных замков, подавлявшие их числом и какой-то механической уверенностью в себе.

Крестьяне заняли собой практически всю площадь под стенами, и места для компактного размещения трактирного меньшинства там не осталось. Оппозиционеры могли бы разместиться поодиночке среди крестьян — и там затеряться в превосходящих силах послушного Гру безвольного и грубого сельского воинства. Но неудобство от стояния во враждебной среде было столь значительно, что немало мертвецов тут же вернулось к Ларколлу и заказало пива. В знак протеста они решили всё вече просто пропьянствовать.

Некоторая часть оппозиции нашла возможность сплотиться — но на самой периферии Вечевого поля (так стала называться площадь перед въездом в Цанц). С той периферии как-либо повлиять на ход ожидающихся событий не представлялось реальным. Хотя и в центре вероятность такого влияния выглядела очевидно мизерной. Как повлияешь на находящихся в заведомом большинстве крестьян, если они не воспринимают ничего вокруг себя, а слушаются скрытых от глаз «кукловодов»? Видимо, никак.

Чичеро, чтобы наблюдать за предстоящей церемонией, взошёл на городскую стену. Пробиться сюда оказалось непросто: многие хотели лицезреть происходящее с высоты, и прежде всего — вся верхушка из подземного города, включая и многих заговорщиков.

Чичеро думал, что именно со стены будут выступать вечевые ораторы, но ошибся (как ошиблось и несколько других завсегдатаев трактира «Живые и мёртвые» с решительными лицами, заранее пробравшиеся на стену — с явным намерением полемизировать).

Несмотря на все удобства, которые высокая стена представляла для ораторства, она не была востребована. Вместо этого в самой гуще пришлого крестьянства верные Гру стражники наскоро сколотили маленький деревянный помост — рассчитанный лишь на одного выступающего.

Именно к этому помосту под прикрытием отряда городской стражи, усиленной тремя десятками солдат Отта, двинулся советник Жилоно, который, по причине недееспособности Управителя Цилиндрона, был сейчас за главного начальника как в городе Цанц, так и во всём воеводстве.

Вскарабкавшись при помощи стражи на помост, Жилоно провозгласил открытие вечевого собрания, после чего извлёк из кармана мантии небольшой свиток. С этого свитка он зачитал основные вопросы, выносимые на вече. Слышно его было прескверно. Чичеро сумел разобрать, что вече призвано ответить на двадцать вопросов, что среди этих вопросов большинство в случае положительного решения ущемляет права людей, живущих в Цанце и всём воеводстве.

Первый вопрос для обсуждения на вече касался придания карликам Отшибины (далее — Великому народу) всех обычных человеческих прав, включая право на посмертие. Второй предполагал автономию Великого народа в отношениях с Мёртвым престолом. Третий, намекая на первенство Великого народа в общении с Шестой расой и особые его заслуги, выговаривал для карликов и особые полномочия. Один из следующих предполагал разрешение для Великого народа осваивать некромантские практики вплоть до самых глубоких степеней посвящения.

Целый ряд вопросов касался реорганизации Цанцкого воеводства с учётом самостоятельности Отшибины. Отдельный вопрос был посвящён территориальным претензиям Великого народа: город Цанц предполагалось отдать карликам…

— Что он несёт? — с ужасом воскликнул кто-то из стражников, стоящих на стене рядом с Чичеро.

— В своём ли он уме? — поддержал его товарищ.

— Да не волнуйтесь, — уверенно улыбнулся третий, — за такой бред уж точно никто не проголосует.

Поистине, поведение Жилоно было в Цанце почти никому не понятно. Поднимать вопрос о том, чтобы отдать отшибинским карликам город, которым сам же и управляешь — ну не бред ли это? Даже зная наверняка, что этот разрушительный проект не пройдёт, — зачем рисковать?

Сами стражники употребили слово «бред», когда говорили о городском — и своём, следовательно, — начальнике. Правда, в измену Жилоно они пока предпочли не поверить, и резко осекли одного из завсегдатаев трактира, который предложил собравшимся эту версию. Осекли, но, что немаловажно, и не подумали арестовать.

Жилоно освободил помост, и около него возник магистр Гру, сопровождаемый приветственными возгласами крестьян — громкими и страстными (хотя, как заметил Чичеро, несколько однообразными).

Гру взобрался на помост и сказал короткую речь об исторической справедливости. Голос его был повсюду хорошо слышен, но лишь потому, что Гру применял особые некромантские приёмы его усиления.

Чичеро его слушал не очень внимательно, он следил за взбешёнными завсегдатаями трактира Ларколла, которые каждую его фразу встречали проклятиями. Городская стража, в изобилии стоявшая здесь же, на стенах, ничуть их не урезонивала, напротив, как казалось Чичеро, молчаливо поддерживала протестные возгласы.

И посланник понимал: хотя эти стражники сейчас и подчинялись трём советникам — Жилоно, Киномро и Фопону, — но они ещё не забыли светлые годы полной дееспособности Умбриэля Цилиндрона, который таких вече в своём городе никогда бы не допустил. Нет, стража была сейчас далека от намерения бунтовать, но реальной помощи в сложной для себя ситуации заговорщики от неё не дождались бы. Понятно, зачем в заговоре так нужен был Отт с гарнизоном подземной крепости, набираемым отнюдь не из местных обитателей Цанца.

Речь Гру звучала вполне обычно: он такие уже говорил не раз в других обстоятельствах, и добивался оваций от карликов, либо сдержанных кивков согласия от мертвецов, не желающих дерзить уважаемому некрософу. Сейчас он произносил речь не для карликов, но приём толпы был оглушительно восторженным. Если перед Чичеро несколько человек в ярких и звучных формах исходило желчью, то вся площадь под стенами Цанца, ставшая словно единым существом, собранным из пригнанных сюда крестьян, так и бесновалась в пароксизмах воодушевления.

Тот стражник, который предлагал не волноваться и уверял, что бредовые тезисы Жилоно вече никогда не поддержит, прикусил язык и больше не вспоминал свои уверенные суждения. Нереальное становилось кошмарной явью. Расхваленная некрократия, щедро принесенная наземным мертвецам Шестой расой, разворачивалась к ним теперь задней своей стороной.

После Гру говорил Киномро. Он сухо повторил основные тезисы Гру. Лейтмотивом его речи стал давний долг Владыки Смерти и города Цанц перед преданными им отшибинскими карликами, которые, несмотря на годы и лишения, продолжают надеяться на торжество некрократической справедливости, и т. п.

— Здесь же нет ни одного карлика! — стонал от досады и недоумения какой-то подмастерье из гильдии бальзамировщиков. — Кому это здесь нужно? Карлики — живые! Какое отношение к ним может иметь наша некрократия?

— Вот их теперь и окунут в посмертие! — язвительно заметил один из стражников, — небось, сам же и примешься их бальзамировать! Ну и город — кругом одни шкуры продажные!

Киномро поклонился рукоплещущим ему крестьянам и сошёл с помоста. Его место занял Фопон.

— Ну вот, наконец-то! — обрадовался один из стражников, критично настроенных к происходящему на вече. — Уж Фопон-то не дурак! Он им сейчас как врежет! Этому придурку Жилоно мало не покажется!

Не врезал. Повторил всё тот же бесцветный текст, дождался крестьянских оваций.

— Кто управляет нашим городом! — возмущался бывший сторонник Фопона, ударяя чешущимся кулаком в каменный зубец городской стены, да с такой силой, что брызги бальзама заливали стоящих рядом.

После Фопона высказался некромейстер Гны — и также немедленно уронил себя в глазах многих своих сторонников. Правда, хитрец Гны ни словом не обмолвился о вопросах, вынесенных на вече. Он, по своему обыкновению, говорил о Цилиндиане, и ни словом не пожелал привязаться к текущей ситуации. Но крестьяне и его речь проводили восторженным рёвом. Что бы ни говорил Гны с помоста, он участвовал в спектакле Гру; лишь это и имело значение.

Выступил и любитель червей Карамуф, рассказал о выгодах торговли с Великим народом Отшибины, ныне входящим в сонм мёртвых народов. За ним говорил бальзамировщик Фальк. Этот оратор пытался острить, но — безуспешно. Крестьяне не имели чувства юмора, они горячо его поддержали без всякой связи с произнесённым текстом, а горожане и болеющие за судьбу Цанца обитатели воеводства были не в настроении понимать его шутки.

Дальше выступала всякая мелочь, и всё — марионетки. Лишь одному из теснимого крестьянами меньшинства — алхимику Тонго — удалось прорваться к помосту. Добившись слова, он высказал всё, что думал и чувствовал. И о том поведал мудрый Тонго, куда надлежит засунуть Жилоно предложенные на вечевое рассмотрение вопросы, и о том, куда надлежит немедленно отправляться крестьянам, и о том, что надлежит сделать с магистром Гру, вместо того, чтобы выслушивать его светлые идеи.

Чичеро ожидал, что неразборчивые крестьяне поддержат и этого оратора, но нет: наверное, к ним не поступило сигнала о поддержке от того, кто держал в руках суэниту с их тенями.

Гробовое крестьянское молчание встретило дерзкую речь смельчака, а усиленные попытки рассредоточенных вокруг горожан Цанца и обитателей трактира Ларколла выказать ему бурную поддержку лишь показали тщету возвышения их одиноких голосов.

Понимая, что более ждать нечего, меньшинство, толпившееся на стене, потянулось вниз, к трактиру. Чичеро ещё задержался — один среди городской стражи — и дождался финального выступления Жилоно. Тот призывал участников вече подкрепить сделанный выбор письменным свидетельством, оставить которое следовало в амбарных книгах Мертвецкого приказа, аккурат там, где происходила регистрация.

От распахнутых городских ворот Цанца и до Мертвецкого приказа тут же выстроилась здоровенная очередь, причём из одних крестьян, так как городское меньшинство в игры вроде некрократического вече по ходу дела отказалось играть.

Поскольку же трактир Ларколла «Живые и мёртвые» оказался как раз по дороге между воротами и Мертвецким приказом, крестьянская очередь, словно издеваясь, выстроилась перед глазами его обозлённых завсегдатаев. Тут-то и началось побоище. Кто-то из не нашедших выхода своей мстительной энергии горожан выхватил из очереди близко стоящего крестьянина, затянул в трактир, а там уж на него накинулись все собравшиеся. Крестьянина быстро не стало, из трактира послали гонцов за следующим, того также растерзали в считанные мгновения.

Крестьянская очередь наблюдала за всем происходящим с тупым равнодушием. Перекошенные лица и перепачканные дешёвыми бальзамами руки горожан, которые суетливо выхватывали бедняг, предназначенных для уничтожения, ничуть не волновали оставшихся. Уводят, уничтожают — значит, так надо. Не крестьянского ума дело.

Чичеро наблюдал за бойней со стороны. Его не тянуло вмешиваться в неё на чьей-либо стороне. Он понимал и всю глубину горя, и всю бессмысленность действий горожан, потерявших сегодня родной город.

Что же касается уничтожаемых в припадке гнева крестьянских тел, то по этому поводу посланник Смерти ощущал лишь сожаление. В одном вопросе Дрю из Дрона, переживший озарение на берегу болота у замка Мнил, был с несомненностью прав: посмертие крестьян ничем не отличается от смерти с маленькой буквы. А значит, жертвы сегодняшней неразборчивой мести погибли не сегодня, а давным-давно.

Едва число растерзанных крестьян перевалило за десяток, порядок восстановили солдаты из тысячи Отта. Полсотни тяжело вооружённых верзил с горящими факелами отодвинули бездействующих городских стражников, окружили трактир и пообещали поджечь его, если беспорядки будут продолжаться.

Бледный от страха трактирщик Ларколл кинулся в ноги офицеру, командующего этими солдатами, умолял не жечь трактира, клялся в своей непричастности.

— Я ведь живой! — восклицал трактирщик. — Как же я могу урезонить мёртвых господ?

Впрочем, мёртвые господа и сами быстро взялись за ум. Мстительный угар спадал, на смену ему приходила пустота и тоска по утраченному. С отвращением вытирая о бревенчатые стены трактира свои запачканные в крестьянских бальзамах ладони и ножи, мертвецы вяло разошлись кто куда, стараясь при этом скорее миновать и не смотреть на бодро двигающуюся очередь.

Среди участников резни в трактире Чичеро заметил Кло и Амура. Ему сейчас не хотелось их видеть, но, он пересилил себя и пожал им измазанные руки. Товарищи по справедливой битве с великаном Плюстом нуждались сейчас в его поддержке, ведь так?

Слабо ответив на его рукопожатие, мастера по метанию ножей прошли к городским воротам и вышли из Цанца, никем не остановленные. В таком состоянии им самое время встретиться с Дрю из Дрона и воспринять его великие некрософские идеи, почему-то подумалось Чичеро. В таком состоянии, подумал он дальше, к нарождающейся секте несчастного Дрю скоро примкнёт и весь Цанц.

Вече свершилось. Чичеро Кройдонскому настало самое время ехать в Дыбр.

Глава 33. Пикник на Отшибине

Вот и ты, великая-развеликая Отшибина, в неравном словесном бою победившая консерваторов из Цанца! Земля великих карликов и справедливых идей некроманта Гру. Малая родина.

Здесь затянувшееся посмертие Чичеро, наконец, прервётся. Останки останутся останками. Карлики обретут желанную свободу, подобно тому, как обрела свободу Отшибина (она об этом ещё, кстати, не знает).

К Дыбру вели чуть ли не все дороги в Серогорье. Чичеро мог выбирать, через какой из перевалов ему туда добираться. В зависимости от выбора, он мог посетить родной город — Кройдон, или же не посетить его. Хотелось ли ему туда? Чичеро выбрал более прямой путь, зная, что в Кройдоне есть люди, которые его ещё помнят. Поскольку же он сейчас на себя не сильно похож (на посланника-то Смерти похож, но не на себя же прежнего!), стоило избегать лишних вопросов: кто, мол, таков, почему имя похожее…

Зунг, воплотясь в коня, весело бежал по лесистым тропам предгорья. Погоди, Зунг, вот будет перевал — придётся тяжелее. Желанный миг свободы придётся тебе ещё заслужить. Покатаешь Чичеро из Кройдона напоследок…

Не успел, однако, посланник Чичеро доскакать до выбранного им Симанского перевала, как остановил коня в тревожном недоумении. Дорогу загородил ствол подрубленной ели, а за елью открывалась картина свежеразорённого торгового обоза. В лужах разноцветных бальзамов плавало несколько мёртвых тел. На воткнутый в дорогу шест была водружена чья-то голова.

Чичеро подъезжал осторожно, всматриваясь в придорожные заросли, но разбойники, кажется, уже убрались. Подъехав к картине побоища, посланник понял: обоз ехал из Кройдона. Он узнал тело торговца Лумера, насаженная же на шест голова принадлежала не кому иному, как Бакеро Кройдонскому — могучему мёртвому воину, которого местные торговцы не раз нанимали для охраны своих обозов.

Среди поваленных и разбитых повозок валялось шесть человеческих тел, включая обезглавленное тело Бакеро, и примерно столько же тел карликов. Карлики окропляли притоптанный грязный снег под собой не кровью, а такими же разноцветными бальзамами.

Чичеро вздрогнул. Совсем недавно пятерых мёртвых карликов ему по секрету показал магистр Гру. И вот, гляди ж ты, опять! Что-то происходит в этой Отшибине, давно уже происходит.

Чичеро пришлось ещё раз вздрогнуть, когда у насаженной на шест головы Бакеро медленно открылись глаза. Воин посмотрел на него вполне осмысленным взглядом и произнёс:

— Мёртвые карлики, посланник. На нас напали мёртвые карлики, — страдальческий шёпот головы был слаб, но ясно различим.

* * *

Конечно же, Флютрю пришлось готовить карликов-некромантов. Кто бы в этом сомневался? И притом без всяких оправдывающих его обстоятельств, задолго до вече, проведенного в Цанце. Кто согласился осуществить предварительную подготовку будущих некромантов, тот подписался и под всем остальным.

Конечно, это вышло не обучение, а сплошная профанация. Как можно вообще надеяться воспитать приличного некроманта за неделю, когда необходимый срок, отпускаемый на ожидание инициации, заведомо превышает пятилетие? Но от Флютрю никто и не ожидал воспитания приличных некромантов. Вождю Вроду Занз-Ундикравну требовалась тупая масса ремесленников, умеющих единственное: отправлять охапками своих соплеменников в желанное посмертие. Такому, конечно, при желании, можно и козу научить.

О том, что учёба в аудиториуме, выстроенном под его башней при Глиняном дворце, начнётся для отобранных им счастливчиков с отвлечённых предметов типа некрософии, некроистории или теоретической некрологи, пришлось забыть сразу же. Вождь дал понять Флютрю, что забракованных им карликов ему всё равно придётся учить, только чуть позже, а отобранные — это просто первая партия, которую надо подготовить в сжатые сроки.

Тяжела участь придворного некроманта, в особенности — слабохарактерного. Флютрю громким голосом повозмущался, пока на него не прикрикнули, тихим голосом поворчал, пока не пригрозили, и всё: получай, Отшибина, национальные кадры!

Испытывая отвращение от собственных действий и речей, Флютрю свёл интимнейшие идеи, некогда почерпнутые поколениями его учителей из кладезей тайного знания Шестой расы к простым указаниям вроде: делай то-то до таких-то пор, после этого предприми такой-то шаг, получи такой-то ответ…

О том, сообщать ли главное — тайные словесные формулы — он ещё какое-то время раздумывал, пока в Дыбр не заехал его любимый учитель Гру. Тот благодарил за присланного ему свинёнка по имени Грошен, в зажигательных речах предвосхищал грядущие перемены в Цанцком воеводстве, а озабоченного Флютрю предостерегал от излишней щепетильности.

— Владыка Смерти всё знает, и всё позволил! — уверял Гру. — Мёртвому престолу в настоящий момент угодно, чтобы мы не церемонились. Великий народ должен перейти в посмертие поголовно и как можно быстрее, именно это сейчас важно. А настоящих некромантов мы для него ещё воспитаем, если не из этих учеников, то из других, воспоследующих.

Учитель сказал, Флютрю послушался.

На следующий же день он выдал обучаемым карликам отпирающие посмертие тайные слова. А ещё через день ученики пришли к нему мёртвые. Где-то раздобыли бальзамов по самой дешёвой цене, провели потихоньку друг над другом обряд…

— Дурачьё! — воскликнул, завидя их, Флютрю (так и воскликнул, не сдержался). — Да этими же бальзамами только крестьян травить! Никакой мало-мальски уважающий себя некромант…

— Мы не дурачьё! — обиделись мёртвые карлики, какие-то из своих слов вслух не проговаривая. — Мы дети Шестой расы!

— Как вы сказали? Дети Шестой расы? — изумился Флютрю. — Откуда вы взяли эту нелепую идею?

— Из «Истории Отшибины» магистра Гру. Вы же сами нам её рекомендовали, — сказал самый начитанный из карликов.

Действительно, Флютрю, не имея времени рассказывать ученикам о некроистории, предложил им этот многотомный труд Гру для самостоятельного изучения. Неужели они в нём такое вычитали?

А таки вычитали. Дотошный карлик вытащил из мешка с книгами, который всюду таскал с собой, нужный том, и показал Флютрю то самое место. «Потомки Шестой расы» — именно так Гру и выразился (то-то он предостерегал от лишней щепетильности).

— Ну, знаете, — выкрутился Флютрю, — это же написано для кого? Для людей простых. Тогда как вы — образованные некроманты. Стыдно не разбираться в таких вещах.

— Тогда расскажите нам, — потребовали карлики.

— Ладно, — буркнул Флютрю, освежая в своей памяти всё, что знал о том загадочном времени, когда состоялся первый визит на Отшибину представителей Шестой расы.

* * *

Мог ли Великий народ Отшибины быть порождён представителями Шестой расы? Конечно, нет. Причина проста: мертвецы не могут порождать живых. Они их могут разве что возрождать, даруя им посмертие. Резонный вопрос: откуда же взялась идея, будто Великий народ происходит от обитателей нижнего яруса? Ответ тоже ясен: до встречи с Шестой расой Великий народ был обычного среднего роста.

Как же так случилось, что рост отшибинцев изменился? Вот на этот вопрос уже не ответишь без экскурса в некроисторию, в начало Первой эпохи.

В конце первого тысячелетия от создания живого наземного человека представители Шестой твари, пробурив земную твердь, поднялись на поверхность. С этого и началась Первая эпоха. Известно, что в разных местностях их выход на поверхность произошёл не одновременно. Великий народ Отшибины принял посланцев Владыки Смерти одним из первых, и случилось это в безлюдном тогда месте, где ныне стоит город Цанц.

Отшибина в описываемое время уже триста-четыреста лет почти полностью находилась под властью Лугового королевства, столица которого была в Дроне. Яма, из которой вышли пришельцы, находилась близко к Базимежу, второму по значению городу королевства. Когда базимежское войско напало на мертвецов из нижнего мира, вероломный Базимеж понёс заслуженное наказание. После битвы при Базимеже Великий народ Отшибины, видя миролюбие и богатство Шестой расы, вышел к мертвецам из своих селений, приветствовал их и воспевал победу.

Между мертвецами Шестой расы и Великим народом установились тёплые дружеские отношения, выгодные для отшибинцев, ибо мертвецы были богаты. И мертвецы также были почтительны к Великому народу, ибо нуждались в его услугах. В ту пору они занимались исследованием и картографированием нашего мирового яруса, и в первую очередь нуждались в помощи разведчиков, за каковую щедро платили.

С каждым днём спектр предлагаемых услуг расширялся, так как Великий народ очень нуждался в золоте. Кто мог, нанялся к мертвецам в разведчики, кто мог — в каменщики. Не отставали от мужчин и женщины: они шли к пришельцам горничными, прачками, посудомойками.

К некоторому времени факт службы у мертвецов Шестой расы стал определяющим при определении принадлежности к Великому народу. Это справедливо и сейчас: чьи предки не служили тогда мертвецам, те — не карлики.

Но служить Шестой расе и происходить от неё — разные вещи, не так ли? И чтобы выяснить, каков был механизм влияния службы мертвецам на рост народа, нам придётся сделать важное допущение: половое общение между слугами и господами всё же происходило, и это при том, что мертвецы Шестой расы бесполы. Точных указаний на практику такого общения исторические хроники не сохранили, но они полны двусмысленностями и полунамёками.

Зачем бесполым мертвецам было вступать в половые отношения со своими служанками (а может статься, и слугами)? Ответ один: их на это подвигло встречное предложение услуг. Великому народу, как мы знаем, трудно успокоиться, пока он не заработал всё, что мог бы заработать.

Когда-то мертвецам требовались одни лишь разведчики, но ремесленники из самых разных гильдий и разнорабочие убедили их, что также им следует строиться в Отшибине, добывать камни, заводить домашнее хозяйство, покупать мебель, колоть дрова, носить воду, мести полы. За все эти услуги подземные мертвецы расплачивались золотом, каменьями, истинной цены которых почему-то не ведали, а также всякими волшебными штуками невыясненного назначения.

Вероятно, такой же самый благожелательный отклик вызвало у бесполых мертвецов и предложение им ночных утех. Они дали себя убедить в том, что эта услуга им совершенно необходима, а там и втянулись.

Великий народ, однако, за эту прибыльную идею по сей день расплачивается ростом новых поколений. Важно подметить одну тонкость: хотя потомства от бесполых мертвецов ублажавшие их служанки из Великого народа получить не могли, но вот влияние Шестой расы на своё потомство (от своих же соплеменников) — его-то они получили сполна.

Остаётся последняя неясность: почему это влияние Шестой расы на Великий народ Отшибины отрицательно сказалось на росте новых поколений, а её же влияние на жителей Менга привело к противоположным результатам?

Здесь надо упомянуть кое-что, недоступное разумению непосвящённых в таинства Шестой расы. Её представители весьма многообразны. Конечно, при этом они — мертвецы, познавшие все тайны живой, неживой и посмертной природы, неуязвимые для большинства видов оружия живых, единодушные в своём вечном служении Владыке Смерти. Всё перечисленное — общие их свойства. Но есть и свойства специфические.

Весь Подземельный ярус нашего мира поделён на области, или сектора, в каждой из которых обитает своя разновидность мертвецов Шестой расы. Их формы причудливы. Большинство человекоподобно, но встречаются и подобные улиткам с песьими головами, семикрылым улыбчивым мотылькам, крысам с членистыми ногами, гиппопотамо-слонам с изящной передней частью, крокодилам с дрейфующей по телу пастью, синим гороховым стручкам, а также мешкам, кошелькам, сундукам и даже ночным горшкам.

Далеко не все из них способны выйти на поверхность; для некоторых из них живая природа совсем уж губительна. Но все те, кто могли, в наземном мире побывали. Известно, например, что в Менге поднялись на поверхность иглокожие великаны. Ну, а землю Цанц (Западную Отшибину), по данным ряда учеников Цилиндиана, посетили бородавчатые карлики. Именно от общения с ними Великий народ обрёл свой компактный современный облик.

* * *

Мёртвые карлики благодарили Флютрю за науку, но, кажется, остались недовольны содержанием открытых им исторических истин. Разумеется. Им-то хотелось быть родными детьми Владыки Смерти, а оказались они потомками народа, зародившегося в неволе у Лугового королевства, да в услужении у мертвецов.

Впрочем, Флютрю с теми карликами быстро расстался, и взял в обучение новых, гораздо худших. Вождь Врод Занз-Ундикравн вновь торопил его с выпуском, он вновь преподавал краткий курс основ некромантии, вновь выбирал хоть мало-мальски способных карликов из того, что осталось…

Целыми днями Флютрю пропадал в аудиториуме, дрессируя карликовую некромантскую поросль. По ночам, стоило ему пройтись по Дыбру, как он слышал то тут, то там произнесённые вслух и громким голосом секретнейшие из некромантских формул, выданных им самим своим горе-ученикам.

Опошляя интимнейшие из обрядов некромантии, его ученики по дешёвке обращали соплеменников в посмертие. Неужели Владыке Смерти такое может быть угодно?

* * *

Когда Чичеро из Кройдона прискакал в Дыбр, он узнал столичный посёлок Великого народа Отшибины, но не узнал его населения. Все живые стали мёртвыми, словно свобода, завоёванная в Цанце подневольными крестьянами, захватила Серогорье задолго до той вести о ней, которую доставил сам Чичеро.

Скверные бальзамы, использованные при введении этих карликов в посмертье, иногда приводили к скрипу суставов при ходьбе, а то и к затруднению самого движения. Но карлики не унывали: шутка ли — надурняк разжиться запрещённым посмертьем!

Подъезжая к Глиняному дворцу, посланник Смерти увидел, что к башне некроманта пристроено новое сооружение — аудиториум, в точности такой, какие были поставлены для магистра Гру в нескольких посёлках Нижней Отшибины.

И вдруг Чичеро заметил странную человеческую фигуру, бегущую от аудиториума. Человек вряд ли был выше среднего человеческого роста, но среди низеньких строений Дыбра выглядел долговязым. За человеком гналась толпа карликов, выкрикивая на ходу какие-то обидные слова и пытаясь зашибить ловко пущенными камнями. Человек походил на некроманта Флютрю. Все карлики были мёртвыми.

При виде этой картины Чичеро захотелось сделать какое-то доброе дело. Поскольку же помогать карликам ему не хотелось (довольно он им помог ещё в Цанце, обеспечив благоприятный для их Отшибины исход вече!), Чичеро помог Флютрю.

Он бросил коня наперерез толпе, чем дал некроманту время оторваться. Толпа была не из тех, которые стремятся убить беглеца любой ценой. К тому же, как отметил Чичеро, многим бег причинял неудобства — по причине дешевизны бальзамов. Живые-то карлики — куда как резвее.

На посланника Смерти толпа свой тяжёлый гнев тоже не переключила: спас, ну и спас; ничего, в другой раз догоним. Флютрю убежал куда-то в сторону леса, толпа разошлась. Чичеро спрашивал, из-за чего погоня, но сердитые мёртвые карлики только отмахивались. Может, это Флютрю их так надул с бальзамами?

Чичеро был уже рядом с Глиняным дворцом. Ещё несколько мгновений — и его миссия полностью завершится. Занз-Ундикравн получит столь желанные сведения о некрократическом вече, поблагодарит Чичеро и тут же велит Лимну, Зунгу и Дулдокравну его разобрать.

Но посланник сам себе выдумал отсрочку: надо же было ему выяснить, в чём там дело с Флютрю. Всё же этот Флютрю — не чужой ему человек; можно сказать, «отец-в-посмертии», причём дважды. Чичеро даже не успел дать сигнал коню, как верный Зунг повернулся и понёс его в том направлении, в котором убежал некромант.

* * *

Посланник нашёл Флютрю за высокой елью, где тот остановился отдышаться. Некромант успел отбежать сравнительно далеко от Дыбра, и только разведывательные навыки Лимна и Зунга безошибочно привели Чичеро к нему.

— Что случилось, Флютрю?

Тот выглянул из-за ели и сказал:

— За мной погнались, как вы видели.

— Из-за чего?

— Из-за правды. Я честно сказал этим карликам, откуда пошёл их Великий народ. Они мне этого не простили, вернулись с топорами да ножами. Им-то хотелось быть прямыми потомками господ, а оказались они потомками слуг, да ещё выродившимися. Кому такое понравится?

— Зачем же было такое говорить?

Флютрю задумался.

— Обозлился я на них, — сказал он, наконец, — я тут из-за них уже много наделал непоправимых глупостей. Да и то правда: раз они — дети жадных слуг, то кто таков я, который прислуживает им?

— Чего же вы наделали, Флютрю?

— Да вот хоть тело Штонга поднял! — привёл пример некромант. — Ваши приятели Лимн и Зунг должны хорошо его помнить, только не знают, может быть, что это сам вождь его обезглавил.

— Догадываются, — ответил Чичеро от имени своих карликов.

— Когда мои ученики, которым я насчёт их славных предков открыл глаза, убивать меня пришли, так с ними и родственнички Штонга прибежали. «Где же Штонг, — спрашивали, — куда вы дели Штонга?»…

— Ну а где же был Штонг?

— Да сгнил их Штонг, ещё осенью сгнил, и был мною похоронен… с почестями. Раньше надо было о нём вспоминать и приходить общаться…

Нетрудно догадаться, какое впечатление слова правдивого некроманта произвели на Лимна и Зунга. Чичеро решил сменить тему.

— В Серогорье полно мёртвых карликов, — сказал он, — мне кажется, живых мне и вовсе не встретилось.

— Моя ли это работа? — уточнил запрос Флютрю. — И да, и нет. Ни одного из них не ввёл в посмертие лично я, но я научил тех, кто это сделал. И это главная из совершённых мною глупостей.

Некромант исповедовался перед Чичеро, словно перед самим Владыкой Смерти. Посланнику понемногу становилось тошно. Он совсем уж было собрался оставить собеседника наедине со горькими самообвинениями, как вдруг вспомнил ещё об одной истории, ключи от которой также хранил Флютрю.

— А скажите, Флютрю, — вспоминая о давних временах, Чичеро называл некроманта на «вы», — что за события предшествовали моему первому посмертию (настоящему)? Я тогда многое позабыл, и лишь с большим трудом припомнил имя — «Бланш из Флёра», но никак не могу представить, как она выглядела. И сейчас мне кажется, что её имя как-то связано с тремя городами, в которых я последние годы часто бывал, не отдавая себе отчёта в целях посещения. Это Карамц, Флёр и Адовадаи. Я туда приезжал, бесцельно слонялся. Странная потеря памяти…

— Странно, что вы и это вспомнили, — сказал Флютрю, — на вашу тень в момент перехода в посмертие мною было специально наложено заклятие избирательного беспамятства.

— Вот как? — насторожился Чичеро. — И кто же…

— Вы сами, — ответил Флютрю. — Вашим же собственным условием, выполненным мною, было забыть всё, связанное с Бланш из Флёра. Думаю, эти воспоминания были болезненны для вас.

— А что там было?

Флютрю пожал плечами:

— Читать в человеческих душах не дано даже некроманту. Всё, что нам доступно — чисто внешние манипуляции с тенью.

— Но вы-то, надеюсь, что-то о той истории слышали? — предположил Чичеро.

— Слышал, конечно, но — только то, что вы сами, будучи ещё живым, мне рассказали перед обрядом.

— Так перескажите же мне это!

— Извольте. Бланш из Флёра то ли приходилась вам женой, то ли вы просто прожили с ней несколько лет на берегу моря Ксеркса, в Адовадаи. Вы с ней, по вашим словам, были счастливы, но имели мечту, которую она не разделяла. Вы мечтали стать мертвецом, Чичеро, и не просто мертвецом, а рыцарем Ордена посланников Смерти (как видите, ваша мечта сбылась, вы именно им и стали).

Бланш терпеть не могла мертвецов, вы же считали это нелепой блажью, ведь служение Мёртвому престолу уже тогда было для вас — оправданием жизни, что ли? Однажды вы приняли окончательное решение перейти в посмертие, и даже договорились с местным некромантом. Дело оставалось за малым: заработать на обряд и убедить вашу возлюбленную (ведь вы и её желали взять с собой в посмертие).

Но вот чего вы не учли: ваша Бланш принадлежала к одному из эузских родов, тайно породнённых с драконами. Драконы же принадлежат к Третьей расе, у которой с Шестой расой — сущностная вражда. Говорят, у драконов есть своё посмертие, и оно принципиально иное, чем наше с вами.

И вот, когда вы имели неосторожность заикнуться своей Бланш о своём окончательном решении, она от вас ушла. Вы её преследовали, искали — где-то в треугольнике, образуемом городами Адовадаи, Флёр и Карамц. И, кажется, даже нашли, но за неё вступились драконы. Вы поговорили с драконами, были убеждены их аргументами, и обещали больше Бланш не искать.

Но, по вашим словам, вы очень опасались, что, обретя желанное посмертие, вы станете другим человеком и не сдержите данное обещание. Возможно, потому-то вы и попросили меня отшибить вам память.

Когда Флютрю договорил, Чичеро какое-то время не двигался с места, устремив взор вдаль. Он будто забыл, что ему надо куда-то ехать. Губы его шептали откуда-то взятую цитату: «Если кто забывает своё прошлое, он обрекает себя на постоянное его воспроизведение»… Кто это сказал? Цилиндиан, или, может быть, Алкан из Приза? Как точно это было подмечено! И что за странная у него судьба: одну невесту унёс дракон, другую невесту унёс дракон…

— Куда вы теперь? — спросил он у Флютрю.

— Да куда я денусь? Вернусь в Дыбр! — сказал вдруг тот, и, в ответ на недоумённый взгляд посланника, объяснил, — Мне некуда идти. Меня нигде не ждут, а один в горах я не выдержу.

Ну вот! Стоило убегать, чтобы туда же и вернуться? Хорошо, хоть Чичеро успел поговорить с Флютрю, до того, как его… как их обоих не станет. А ведь мог бы сделать это гораздо раньше. Флютрю, конечно, не великий мудрец, это правда, но и не такой уж дурак, каким порой казался.

— Я бы на вашем месте не возвращался, Флютрю.

— А на своём, посланник?

Ответ понравился Чичеро. В самом деле, ему, как и некроманту, вот-вот придётся пойти навстречу верной погибели. Таково большинство мертвецов, чувство долга для них — это не пустой звук. Посмертье очень дисциплинирует, это точно.

— Знаете, посланник, почему бесполезно бежать? — неожиданно спросил Флютрю. — От карликов теперь не убежишь!

— Но не вездесущ же этот Великий народ!

— Как знать? Его статус уже изменился. И мне кажется, что я верно догадываюсь, почему.

— О чём вы? — Чичеро приготовился выслушать от Флютрю очередное откровение, и не ошибся в мере его ожидаемой глубины.

— А вот о чём! Наш мир един в трёх ярусах (ну, по крайней мере, в двух). И я не сомневаюсь, что если что-то происходит в нашем среднем мире, причины следует искать в мире подземном. Почти полгода назад, как вы знаете, Владыка Смерти замолчал…

Знал ли об этом Чичеро? Пожалуй, знал, но всё же предпочитал относить его молчание на счёт несовершенства своего нынешнего посмертия. Ибо Владыка Смерти не говорит с живыми, а Чичеро существует благодаря троим живым карликам.

— …и мне думается, что его молчание свидетельствует о смене власти в подземных чертогах. На высокий трон Владыки воссядет новый мертвец из Шестой расы. Каким он будет — вот вопрос!

— Каким же он может быть?

— Мертвецы Шестой расы имеют различный облик. Есть среди них иглокожие великаны…

— Да, точно, есть! — подтвердил Чичеро.

— …но великаны поднялись из подземельных глубин только в Менге. Они повлияли на рост тамошних людей, вступивших с ними в общение, и эти огромные люди из Менга ныне владеют богатейшими замками Цанцкого воеводства.

— Это уж точно! — согласился Чичеро.

— Среди поднявшихся на поверхность разведывательных отрядов Шестой расы были и бородавчатые карлики, чьи бородавки источали тлетворный смрад, если верить Цилиндиану. Именно такие карлики и вышли в наш мир в земле Цанц — и ещё в ряде мест, например, в горном Вантадже. Именно с ними вступил в общение как Великий народ Отшибины, так и народ толстых карликов из предгорий Вантаджа. Улавливаете? Как и иглокожие великаны, эти бородавчатые карлики сделали взаимодействовавшие с ними народы себе подобными.

— Разумно, — кивнул Чичеро.

— Но большинство представителей Шестой расы, как и сам прежний Владыка Смерти, внешне мало отличались от нас, во всяком случае, они были вполне соразмерны живому человечеству. Именно такие подземельные мертвецы и преобладают сейчас за Западным Порогом Смерти, не так ли, Чичеро?

— Да, — кивнул посланник, — там, в основном, такие. В Запорожье я других и не видел, вот когда в нижний мир спускался — другое дело. Да ещё один иглокожий великан встретился в Глюме…

— Вот видите! А теперь два вопроса: куда, по-вашему, делись бородавчатые карлики? И отчего Великий народ Отшибины всё это время не допускался к посмертию?

Задумавшись, Чичеро пришёл к выводу о своей неспособности внятно ответить на оба эти вопроса. И Флютрю продолжил:

— Бородавчатые карлики находились среди Великого народа Отшибины до конца Первой эпохи — триста лет, после чего были отозваны из нашего яруса и более сюда не возвращались. Вероятно, они попали в опалу, а вместе с ними — и те народы, которые они сделали на себя похожими. Народы-проводники.

Ого! Чичеро начал понимать…

— Значит, — перебил он Флютрю, — нынешнее возвращение карликов Великого народа Отшибины в сонм облагодетельствованных Шестой расой культурных мёртвых народов — это знак того, что в нижнем мире к власти пришли бородавчатые карлики?

— Да, — согласился некромант, — на Мёртвом престоле ныне сидит бородавчатый карлик. Или, если не сидит, то уж наверное, сядет.

Что ж, подумал Чичеро, раз уж сам Владыка Смерти теперь карлик, то от карликов точно не спрячешься. Похоже, им с Флютрю уже пора в Дыбр.

* * *

К Дыбру Чичеро и Флютрю подъезжали, вдвоём взгромоздившись на крылатого коня посланника (в помощь Зунгу, который вряд ли хорошо справился бы с двойной ношей, Чичеро отрядил Лимна). Оба всадника молчали в тревоге перед своей участью. До Глиняного дворца они, однако, не доехали.

При виде огромной армии, выступившей под величественными жёлто-розовыми стягами из Дыбра им навстречу, всадники спешились. Мёртвые карлики, до зубов вооружённые блестевшим на закатном солнце оружием, частью шли пешком, частью ехали шагом на своих ещё живых карликовых лошадёнках. Сколько их было? Тысяча? Две? Пять?

Во главе армии — на самой большой и уже мёртвой карликовой лошади — ехал вождь Врод Занз-Ундикравн со своим любимым серебристым топором на перевязи. Когда вождь заметил впереди Чичеро и Флютрю, то небрежным жестом руки остановил свою армию и — с небольшим отрядом телохранителей — выехал вперёд.

Как вождь, так и телохранители, а скорее всего — и вся армия, были свежеиспеченными мертвецами. Только вот применённые бальзамы, конечно, отличались ценой и качеством. Вождь, не в пример своему окружению, щеголял отличнейшим бальзамом с красителем того самого изящного тёмно-красного оттенка, которым в Цанце мог похвастаться один лишь Фальк.

— Я прибыл из Цанца с вестями о свершившемся некрократическом вече, — сказал Чичеро подъехавшему вождю. — Отшибина восстановлена в своих правах…

— Вы припозднились, посланник, — перебил его Занз-Ундикравн, — я сам теперь еду в Цанц. Надеюсь поспеть пораньше, пока эти долговязые сопляки не опомнились.

Тут вождь о чём то задумался, и посланник терпеливо ждал, когда оформится его ценная мысль. Ведь ясно было, что это за мысль: как дальше быть с выполнившим задание Чичеро и его карликами.

— Да, благодарю вас, Чичеро, за труды, — сказал вождь наконец, — благодарю… и прощайте! Лимн, Зунг, выходите наружу, вы поедете со мной; нам придётся весь Цанц обыскивать, а у меня недостаток в хороших разведчиках. Вас, Дулдокравн, я более не задерживаю; до свиданья, езжайте к себе в долину Збуш Книл, передавайте привет родне. Ну а вы, Флютрю, ступайте-ка в аудиториум; вас ждут ученики — не забудьте перед ними извиниться.

— А что будет с останками Чичеро? — спросил Лимн, кивая на лежащий на дороге чёрный плащ и прислонённое к стволу сосны тело крылатого коня.

— Это уж не твоя забота! — одёрнул его Занз-Ундикравн. — Дранг, приблизься! Завернёшь эти останки в большой мешок — с собой повезём! Мало ли, вдруг пригодятся?

Дулдокравн на прощание обнялся с Лимном и Зунгом, и долго смотрел им вслед, когда по сигналу вождя они бодро зашагали в сторону Цанца под многочисленными жёлто-розовыми стягами Великого народа Отшибины.

Глава 34. Прелести возрождения

…Ув Отшибиназ гыр гын ув гы! Хылмантыз Занз фылбуту пхы. Ылыы сурбум эзь. Щу ных фымырылы Ундикравн. Трузпрону кэзн арьо Смерт. Гыдгылбы Оз. Гыдгылбы Мо. Гыдгылбы Былб…

* * *

— Что за чушь? Разве есть такой — отшибинский язык? Впервые слышу. Безобразие какое-то!

— Отшибинский язык, мой дорогой Отт, есть — это одно из варварских наречий языка Эузы.

— Но скажите, Фальк, зачем нам, образованным западным мертвецам, изъясняться на этой эузской варварской тарабарщине?

— Такова воля управителя Занз-Ундикравна.

— Вам легко, Фальк, вы слышали этот язык раньше, — вмешался голос некромейстера Гны, — но я, при всей своей любви к языкам, не в восторге!

— Восторга от нас пока не требуют.

— С них станется! — раздражённо бросил Гны. — Я тут недавно пролистал «Отшибинскую грамматику» и «Словарь географических соответствий» Гноба. И получил потрясающие впечатления. Собственные селения этого народа названы хоть и неблагозвучно, а всё же без злобствования. Но стоит этим Великим карликам узнать о каком-то чужом городе, они начинают его название переводить на свой язык без всякого милосердия, — в паузе раздалось шуршание перелистываемого пергамента. — У меня создаётся впечатление, что они просто кривляются, когда называют иноплеменные города. Город Цанц нам теперь придётся называть «Занз», Дрон — «Дрын», Клям — «Глям», Карамц — «Кырымць», Уземф — «Юзюмф», Бегон — «Бигэн», Адовадаи — «Ыдовыдыу», Глукщ… — кажется, так и будет. Луговое королевство будет теперь «Лыговое», город Приз — «Брызь», а город Циг — «Зыгь»! Кто язык не сломает, тот это воспроизведёт. А уж как они извращаются, называя особенно ненавистную им Эузу — это они сами затруднились выразить письменно.

То же самое и с именами. Умбриэль Цилиндрон теперь звучит как «Ымбриул Зулиндкравн», и боюсь, мы теперь будем путать его с Цилиндианом, имя которого также переводится как «Зулиндкравн».

Да, Фальк, вряд ли нам когда случится обращаться так к Цилиндрону, тем более, что его набальзамированное тело уже доедает плесень, но если кто думает, что его собственному имени повезло больше, тот в конце концов позавидует Цилиндрону. Имя Фальк имеет несколько транскрипций: это и «Фульк», и «Фылькь», и «Хылькь»; первый вариант в ходу в Серогорье, второй — в Нижней Отшибине, третий — в Западной (то есть как раз у нас в Цанце, если кто не понял!).

— Что ж, пусть меня переименуют, лишь бы не перекрашивали! — сострил Фальк.

Разговор происходил в овальном кабинете и вполголоса: ведь неподалёку в Зеркальном зале на высоченном стуле, когда-то принадлежавшем Цилиндрону, теперь восседал сам Занз-Ундикравн.

Карлику очень нравилось это высокое положение, и он, в отличие от предшественника, забиравшегося в подпотолочную высь лишь на время приёмов и аудиенций, сидел там почти постоянно. На этом стуле он принимал пищу, пятная его бальзамными соусами, здесь же он, говорят, и укладывался спать. Может, он боялся, что этот стул у него кто-то отберёт?

Занз-Ундикравн, Управитель новообразованного Отшибинского воеводства, действительно не мог слышать, о чём шептались его сторонники из числа прежней власти. Зато слышал Зунг. Его обычный наблюдательный пост располагался под столом, за которым сидели собеседники. Им бы под этот стол и при всём желании не заглянуть: ростом велики, а отойти некуда.

* * *

Определённо, великий вождь, направляясь к Занзу, не зря укрепил свою армию разведчиками такого класса, как Лимн и Зунг. Армия ему, в сущности, и не понадобилась. Может, потому и не понадобилась, что пришла, но — ни в каких военных действиях не участвовала.

Мертвецы Цанца, как и других местностей, причисляющих себя к западной некрократии, были людьми долга. Им могли не нравиться заключённые договоры, или принятые законы, но они их всегда выполняли. Потому и речи быть не могло, чтобы кто-то, кроме нескольких тупых трактирных спорщиков, усомнился в решении некрократического вече.

Спорщиков, однако, уняла и скрутила стража самого Занза. Некрократическое вече постановило, что Занз принадлежит Отшибине, поэтому вождя карликов сначала приняли в его верном Занзе, как дорогого гостя, а после рассмотрения Жилоно, Киномро и Фопоном его полномочий — и как Управителя всего воеводства.

Вступая в подземную часть Занза, куда никому живому Мертвецкий приказ пропуска не выписывал, новоиспеченный мертвец Занз-Ундикравн чувствовал себя не слишком уверенно. Великий народ Отшибины в городах никогда не жил, только — в селениях, а в пещерные города на протяжении столетий никому из карликов проникнуть и вовсе не светило. Право же, есть от чего растеряться! Тут-то ему и пригодились разведчики.

Лимн и Зунг уже бывали здесь — в составе посланника Чичеро — и сравнительно неплохо ориентировались. Оставалась одна незначительная загвоздка: как Лимн, так и Зунг были ещё живыми (как и ранее, в составе Чичеро), и на входе в пещерную часть Занза их могли бы попросту задержать. Но не таковы разведчики Великого народа, чтобы так бездарно попасться. Лимн и Зунг легко затерялись среди других карликов из Отшибинской армии, — а те были мертвы поголовно.

Накануне армейские некроманты предлагали Лимну и Зунгу перейти в посмертие, но те скептически посмотрели на предлагаемые им бальзамы и отказались. Они уже не были теми восторженными карликами, готовыми на посмертие любой ценой. Они уже побывали в составе Чичеро, обрели бесценный опыт жизни под его руководством, и теперь знали, что посмертье посмертью рознь.

Армейские некроманты — все вчетвером — пытались настаивать, советовали не выделяться, даже отдавали прямые приказы, но разведчиков это не проняло. Они объяснили, что в их разведывательных миссиях нужна такая беззвучность и свобода движения, каковую крупнозернистые бальзамы им не обеспечат.

Впервые оказавшись в подземном Занзе, вождь сначала давал своим разведчикам самые неконкретные указания: дескать, ходите, смотрите, слушайте, если что подозрительное встретится, то — сразу ко мне. Но по мере того, как Занз гостеприимно стелился перед ним, Занз-Ундикравн успокаивался и начинал понимать, чего здесь стоит опасаться, а чего нет.

Подземная крепость не собиралась бунтовать, ведь в её гарнизоне служили мертвецы из дальних местностей Западного Запорожья, которым до местных проблем — немного дела. Население Занза также не представляло большой опасности, оно было подавлено результатами вече и растоптано прибытием армии карликов (их, как оказалось, пришло больше, чем было всего населения города вместе с гарнизоном крепости, руководимым Оттом).

Практически все потенциальные бунтовщики из числа рядовых местных обитателей собирались наверху, в трактире Лырколла, причём с каждым днём их становилось всё меньше (долговязое население Занза уходило в другие города и местности, чаще всего — за Порог Смерти).

Оставшиеся, конечно, вели непозволительные речи. Этот трактир можно было накрыть одним махом и спалить вместе со всеми собравшимися, но вождь Отшибины верно рассудил: если спалишь трактир, недовольные будут собираться неизвестно где. Ввиду незначительной опасности, проистекающей от трактира, для наблюдения за ним были отряжены не Лимн и Зунг, а разведчики попроще (и им в придачу — сотенный отряд стражи под руководством Дранга, круглосуточно посменно дежурящий вблизи трактира).

Но то на поверхности. В подземном же Занзе не всё было спокойно лишь в городской верхушке — и как раз в той её части, которая и привела Занз в состав Отшибины. Некоторые из заговорщиков, свергших диктатуру надменного Ымбриула Зулиндкравна, теперь колебались, или даже раскаивались.

Кажется, в своих мечтах они видели прибытие Великого народа в Занз несколько по-другому. И уж никак не ожидали, что отшибинский язык им придётся учить. Просили, учитывая их заслуги, освободить их от этой повинности. Но как же им это позволить, если Занз имеет основание принадлежать Отшибине, лишь называясь этим именем, а не высокомерной кличкой «Цанц», предложенной мертвецам лживым Луговым королевством?

Теперь и Лимну, и Зунгу вождь велит следить только за небольшим кругом вероятных бунтовщиков, куда входят три советника (Жилоны, Кыномры и Фыпын), один ростовщик (Кырымыф из Кырымця), один некромейстер (Гьны), один бальзамировщик (Фульк), а с ними тысяцкий Отт и магистр Гру. Эти люди предали одного Управителя воеводством, и не моргнут глазом, чтобы предать второго. Только они здесь и опасны.

Лимн и Зунг докладывали вождю, что среди всего круга прежних заговорщиков лишь трое — тысяцкий Отт из Дыхо, некромейстер Гьны и ростовщик Кырымыф — замечены ими в открытом высказывании своего недовольства, тогда как все остальные воспринимают возрождение Отшибины с энтузиазмом.

Советники Жилоны, Кыномры и Фыпын по истинной своей натуре — не интриганы. Понимая свою важность для Врода Занз-Ундикравна, среди подчинённых которого нет карликов с опытом управления большим городом, они всячески выражают свою готовность служить ему верой и правдой. Глава гильдии бальзамировщиков — тот происходит из Отшибины, и, кажется, судьба Великого народа ему не безразлична. Что же до магистра Гру — то он самый верный друг Отшибины во всём Занзе, каковым всегда был и впредь останется.

Имелось, правда, ещё кое-что, удержанное разведчиками при себе. О звезде из обученных им карликов-некромантов, спрятанных в секретной комнате своего поместья, Гру, кажется, ничего не сказал вождю. А ведь эти некроманты подготовлены со всей солидностью, чего не скажешь о той штамповке, которую в Дыбре приходилось совершать Флютрю.

Гру, надо полагать, действительно полностью поддерживал Занз-Ундикравна, но всё же подстраховывался на тот случай, если новому Управителю он вдруг сделается неугоден. И кто знает, может быть, его опасения не беспочвенны?

Выслушав очередной доклад Зунга о подслушанных им высказываниях тысяцкого Отта из Дыхо, некромейстера Гьны и ростовщика Кырымыфа, вождь озабоченно спросил:

— Можно ли кого-то из этих троих более-менее спокойно убить?

— Сомневаюсь, — ответил Зунг. — За Оттом стоит весь гарнизон подземной крепости; сам-то он бунтовать не будет, но если мы тронем их командира…

— С Оттом понятно. Он сейчас тысяцкий, я его сделаю темником. С условием, что выучит язык. Дальше! — потребовал Занз-Ундикравн.

— За Гьны стоят некроманты. Их в городе не так много, но каждый мало ли чего натворить может! К тому же, под контролем некромантов подъездные пути. Все дозорные башни по Большой тропе мёртвых…

— Знаю. А есть ли у Гьны соперники?

— Не думаю. Он, мне кажется, всех устраивает, так как никому не мешает жить. Читает себе своего Цилиндиана, и никого не трогает…

— Посмотрим. Что с Кырымыфом?

— За ним стоят все, у кого в городе есть большие деньги. Если его тронуть — попрячутся вместе с деньгами. С ним лучше договариваться наедине и прямо спросить, чего он хочет…

— Договоримся!

* * *

Ранней весной Врод Занз-Ундикравн, по обычаю прошлого хозяина Занза, устроил симпозиум, на который пригласил элитных мертвецов со всего Отшибинского воеводства (ведь должны же они знать в лицо своего нового Управителя).

Пригласил вождь и великанов из окрестных замков — хотя не без колебаний. Известно, что карлики недолюбливают всех людей повыше, чем они сами (то есть, всех не-карликов), но в их отношении к великанам — этим высоченным махинам, способным на них ненароком наступить — злости гораздо меньше, чем страха.

Великанов Занз-Ундикравн решил позвать не всех, а только из самых богатых замков, либо же самых безобидных. К категории безобидных, впрочем, был отнесён лишь один великан — Ум из Мныля (он же Ом из Мнила в устаревшей транскрипции).

Великаны также не особенно жаловали карликов, но на симпозиум к Занз-Ундикравну пришли. Их более всего интересовал один вопрос: станут ли у них отбирать замки. Если станут, то великаны с этим, понятное дело, не согласятся, и начнут готовиться к военным действиям. Если же новый Управитель воеводства скажет, что замки остаются нынешним владельцам, остальное великанам уже не так важно.

Ещё до открытия симпозиума новый Управитель первым долгом успокоил пришедших великанов. «На замки Великий народ не претендует», сказал он. И сказал чистую правду. Не настолько ещё силён Великий народ, только-только прорвавшийся в желанное посмертие, чтобы претендовать на почти неприступные великанские замки. Пока — нет, а там видно будет.

Симпозиум, созванный Занз-Ундикравном, как на взгляд Лимна, да и Зунга, разительно отличался от предыдущего. Весь Зеркальный зал был празднично убран жёлто-розовыми полотнищами; вместо языка, доставшегося в наследство от Лугового королевства, повсюду звучал ломаный отшибинский.

Отвлечённых философических дискуссий никто не вёл; все темы выступлений гостей и хозяев сводились к возрождению великой в веках Отшибины. Звучали пышные славословия всему Великому народу вместе, особенно же — присутствующему его великому представителю.

Управитель Занз-Ундикравн, в отличие от Ымбриула Зулиндкравна (чьё не вполне ещё умершее, но совсем окаменевшее тело пылилось теперь в одной из кладовых), на протяжении симпозиума не считал нужным ходить по залу, а просидел всё время на высоченном чернокаменном стуле (копии Подземного трона Владыки Смерти). Стул вознёс его почти к самому потолку, выше всевозможных великанов.

А ещё этот симпозиум отличался тем, что на нём не кормили. И не удивительно, ведь Великий народ слыл далеко не самым щедрым из народов, и тем гордился.

В мудрёных речах на симпозиуме недостатка не было (хотя теперь они претендовали скорее не на мудрость, а на верность новой власти).

— …В условиях некрократизации и интеграции Отшибины в мировое сообщество культурных народов велика роль ответственности каждого обитателя Отшибины за своё добросовестное содействие её полному всестороннему возрождению, — никуда не подсматривая, и на чистейшем отшибинском языке произнёс советник Фыпын, открывая симпозиум.

Его слова потом ещё не раз повторили. На этом симпозиуме, не в пример предыдущим, каждый, похоже, стремился что-то сказать, слушать же было нечего. Да и многие ли понимали этот отшибинский язык — даже из числа выступавших?

На каждую ошибку долговязых ораторов присутствующие в зале карлики — а их здесь было больше половины, если учитывать стражу, отвечали злобной гримасой. Поскольку же ошибок было много, получалось, что они гримасничали почти всё время.

В речи одного из военных чинов (его тысяцкий Отт отправил выступить вместо себя) ошибок было настолько много, что и Управитель не вытерпел. Скорчившись на своём чернокаменном троне, обёрнутом желто-розовым полотнищем, он прервал выступавшего и сказал краткую речь о необходимости изучать отшибинский язык для каждого занзянина.

— А вот я не вижу такой необходимости! — резко сказал Отт, привлекая к себе тревожное внимание всех.

Карлик взглянул на него с высоты и ответил:

— Необходимость должна быть видна каждому военному человеку. Дело в том, что я, вступая на пост Управителя Отшибинского воеводства, явился принести вам не мир, но — меч. Вот вы, Отт, если не ошибаюсь, командуете тысячей?

— Да! — подтвердил Отт.

— А я отдам под ваше командование тьму! Из неё половина уже расквартирована в Занзе, а остальные пять тысяч — на подходе. Справитесь ли вы с обязанностями темника, тысяцкий Отт?

— Справлюсь! — рявкнул ошеломлённый новыми перспективами тысяцкий.

— Так вот, темник Отт: войско собирается в Занзе не для парада. Я жду от вас, что вы его как следует вымуштруете с тем, чтобы к началу лета оно могло выступить на захват соседних территорий. К осени мы должны захватить Кырымць и подойти вплотную к варварским землям Эузы.

— Простите, захватить что? — переспросил Отт.

— Кырымць вам известен под именем «Карамц», — тонко улыбнувшись, объяснил Управитель. — Теперь вам понятно, будущий темник армии Великого народа, зачем вам придётся выучить отшибинский язык?

— Понял, — только и сказал тот.

Наслаждаясь очевидным для всех триумфом, Врод Занз-Ундикравн обвёл взором Зеркальный зал и, как заметил Лимн, криво улыбнулся, углядев главу гильдии ростовщиков.

— Ничего ли не имеет уважаемый Кырымыф из Кырымця против предстоящего захвата его родного города? — деланно обеспокоенным тоном спросил он.

— Нет, я нисколько не в претензии, — широко улыбнулся ростовщик; — я даже буду рад принять участие в финансировании вашей экспедиции. Это будет выгодное дело, ведь Кырымць — богатый город.

Для многих такой ответ был полной неожиданностью, а Лимн и Зунг поняли: разговор Управителя с ростовщиком с глазу на глаз уже состоялся, и привёл к желаемому результату.

Из недовольных в стане бывших заговорщиков остался только некромейстер. Что же Занз-Ундикравн предложит ему? Кажется, этому почитателю книжной науки ничего от Управителя не нужно. И, кстати, ни он, и ни кто иной из некромантов пока не выступал.

И вот Управитель, так и не дождавшись их выступлений, первым вторгся в некромантскую вотчину. Он сказал:

— Между прочим, грядут серьёзные военные действия, а Большая тропа мёртвых надлежащим образом не охраняется. Я понимаю, что причиной тому — пятьдесят лет прочного мира под руководством моего славного предшественника Ымбриула Зулиндкравна. Но времена изменились. И теперь главная дорога нашего мира не может больше охраняться живыми смотрителями. Она будет усиленно патрулироваться большими отрядами Великого народа. Кстати, мне кажется, давно пора вывести охрану Большой тропы мёртвых из ведения некромантов. Как вы думаете, Гьны? — вопрос прозвучал жёстко.

— Меня зовут Гны, — ответил некромейстер, не переходя на вроде бы изученный им в совершенстве отшибинский язык.

— Согласны ли вы и ваша гильдия отступиться от заведования дозорными башнями вдоль Большой тропы мёртвых? — допытывался Управитель.

— А у нас есть выбор? — сказано это было без почтения к высоко сидящему карлику.

— Выбор всегда есть, некромейстер, — нехорошо улыбнулся Занз-Ундикравн, — только вы и ваши подчинённые его не желаете делать. Вы превратились в недосягаемую касту, тогда как в уставах некрократии ясно записано: все мертвецы — братья по посмертию.

Лимну и Зунгу стало ясно: некроманты всё-таки избраны вождём в качестве крайних; теперь на них он возложит ответственность за всё то, за что посчитает нужным. Этого не мог не понять и Гны.

— Кто из некромантов желает высказаться? — с угрозой оглядел Управитель кучку подчинённых Гны.

— Я! — раздался голос, прежде чем сам Гны успел отреагировать. И один из далеко не самых важных и известных в городе некромантов (кажется, тот, который непосредственно курировал дозорного Стрйо) в прочувствованной речи на чистейшем отшибинском языке убедительно повинился во всех грехах, начиная с высокомерия и заканчивая косвенным пособничеством эузским союзникам Живого Императора, будь навеки проклято его имя. Напоследок пылко исповедующийся признался и в том, что все его грехи происходят от того факта, что в некроманты его инициировал не кто иной, как некромейстер Гьны лично.

— Вы в своём уме, Плю? — резко спросил Гны.

— Меня теперь зовут Пьлу, — поправил его тот.

— Хочу предупредить всех собравшихся, — сразу отвернувшись от этого Пьлу, объявил Гны, — вы, быть может, не в курсе этой секретной истины, известной некромантской касте, но переименования — не такая уж безобидная вещь. Глядите, как бы вам, утратившим свои человеческие имена, не превратиться в карликов!

С этими словами Гны развернулся к дверям Зеркального зала и гордо покинул симпозиум.

Казалось, к лицу Врода Занз-Ундикравна прилил весь его тёмно-красный бальзам. Злость его настолько переполняла, что мешала удерживать равновесие, и он чуть не свалился с высоты своего стула на головы собравшихся. В какой-то момент он даже схватил свой топор, чтобы метнуть его в спину уходящего Гны, но ему не дала как следует размахнуться высокая спинка чернокаменного стула.

Среди некромантов, подчинённых Гны, началось движение: добрая половина собиралась последовать за ним из Занза в Цанц, но — не без колебаний. Поэтому их движение было остановлено просьбой магистра Гру.

— Подождите, пожалуйста! — сказал он им. — Я сам догоню некромейстера. Мне нужно переговорить с ним наедине.

* * *

Лимн, который незаметно выскользнул вслед за Гру, смог подслушать разговор двоих некромантов примерно с середины. Магистр нагнал некромейстера у фонтана, что бил у пустынной в этот час парадной лестницы нижнего Цанца. Лишь тончайший слух подкравшегося разведчика позволил ему разобрать то, что долетало сквозь звук падения воды.

— Нет, Гру, я уверен, что мы с вами совершили страшную ошибку, когда привели к власти в Цанце этих карликов! — убеждал коллегу Гны.

— В чём вы видите ошибку?

— Что сделалось с Цанцем, Гру? А ведь это был город мирный и гостеприимный, по-своему, уютный. Что теперь с Цанцким воеводством? Его привели к гибели крестьяне, которых мы с вами согнали на вече, будто скотину, а теперь растоптали карлики. Этой ошибки вы не видите?

— Это внешняя сторона, дорогой Гны. Вы ведь некромант высокой степени посвящения, и не должны обманываться видимостью. Важнее всего в этом мире не то, что удобно людям, пусть даже мёртвым. Важнее всего — угодное Владыке Смерти.

— Чем же господство карликов угодно Владыке Смерти? Вы говорили это раньше, и я был склонен вам доверять, как старшему. Но сейчас я вижу их дела и всё более убеждаюсь, что запрет на посмертие для карликов более чем оправдан. Они позорят саму Смерть, они и в посмертии — те же варвары…

— Дорогой Гны, вы совершенно правы в том, что прежний запрет был справедлив (он ведь был угоден Владыке Смерти!). Но сейчас время изменилось, и сам Владыка не согласен со своим былым запретом. Вы должны мне поверить: введение в посмертие карликов и передача им власти в Цанце нужна не самим карликам, а — делу Смерти.

— И что же тут выиграет дело Смерти?

— А вот что: Смерть сможет, наконец, перейти в наступление. Ведь вы не думаете, что дело Смерти состоит лишь в том, чтобы осчастливить живое человечество Седьмой расы? Вспомните, как давно уже не передвигались Пороги Смерти. Восточный — тот вообще застыл на исходной отметке у границ Восточно-Человеческой империи. Западный же дошёл до границы Цанцкого воеводства, и тоже остановился. Ибо мёртвому населению Цанца, погрязшему в радостях мирного существования, так было удобнее.

Ну конечно, — Гру подбавил в голос издевки, — куда как удобно пользоваться благами посмертия, выезжать на учёбу, а то и на обитание в Западное Запорожье, и при этом не заботиться об истинных нуждах Мёртвого престола! Удобно сидеть в Цанце, считая, будто продвижение Западного Порога на восток — не твоя задача! Удобно заключить мир с враждебной Владыке Смерти Эузой, чтобы только не нарушился городской уют! Удобно — но не выйдет!

— Вы тоже обвиняете меня в предательстве?

— Нет, Гны. Я просто объясняю, что вся моя полувековая возня с карликами — не для самих карликов. Мне плевать на их амбиции Великого народа. Но они нужны Владыке Смерти. В них есть ещё тот порыв, который совсем угас в людях Лугового королевства. Именно они, когда Западный Порог Смерти передвинется, охватив и Цанцкое воеводство, и их Отшибину, именно они не польстятся на сладкую негу в желанном Запорожье, а переселятся восточнее, чтобы теснить ненавистную Эузу до полного её искоренения!

Лимн, которому приходилось до предела напрягать слух, для удобства восприятия слов представлял себе говорящих в виде картинок. Так вот, в картинках его представления Гру, выкрикивая последние слова, словно выпустил в Гны связку ядовитых зелёных молний, тот же заслонился алым огненным щитом. Разведчик с трудом подавил желание высунуться из-за тумбы, за которой он прятался, чтобы проверить, не случилось ли такое на самом деле. Но разговор, как ни в чём не бывало, продолжался.

— Видите ли, Гру, мне трудно избавиться от впечатления, что вы приписываете Владыке Смерти собственные злые чувства. С чего вы взяли, что он в самом деле так ненавидит Эузу и желает полного уничтожения всех живых представителей Седьмой расы? Это ведь ваши домыслы, Гру. Владыка Смерти всё ещё молчит…

— Нет, — хихикнул Гру, — в том-то и дело, что он уже не молчит. Со мной он разговаривает уже давно, а с вами (помяните мои слова) поговорит этой же ночью.

* * *

Разговор завершился, некроманты разошлись, и Лимн остался перед выбором: за кем из них ему проследить. Разведчик решил, что интереснее будет узнать, что станет делать Гны, поэтому он не пошёл за Гру вниз по парадной лестнице в направлении его поместья, а остался вместе с Гны около фонтана. Тот с полчаса о чём-то молча размышлял, ничего не предпринимая, затем с задумчивым видом двинулся к храму Смерти.

По дороге Лимн вдруг почувствовал полную уверенность, что вот-вот что-то произойдёт. Может, на Гны состоится покушение? Но нет: кроме него самого за некромейстером никто не крался.

Гны вступил под высокие своды храма Смерти, архитектурный план которого (шестилучевая звезда), как с облегчением понял вошедший следом Лимн, в немалой степени способствовал слежке.

Гны, видимо желая сфокусироваться для какой-то своей тайной некромантской медитации, прошествовал в западную, алтарную часть храма и остановился перед золотым Глазом Смерти. Не надеясь что-либо подслушать, разведчик зашёл сбоку и спрятался за чёрно-красным резным мраморным саркофагом, откуда было видно лицо Гны.

Как ни странно, Лимн стал свидетелем разговора — полностью беззвучного, но понятного по непроизвольным движениям губ.

— Да, Владыка, я тут, — прошептали губы Гны.

Реплика Владыки Смерти восприятию Лимна осталась недоступной.

— Да, Владыка, — опять беззвучно произнёс Гны, — я уже не верил, боялся, что вы навеки оставили нас… Вовсе нет, Владыка, Цанц уже приготовлен для предложенной ему миссии… Да, Владыка… Я очень рад, Владыка, что вы вновь почтили нас своим руководством… Да, Владыка… Да, я смирю свою гордыню… Будет сделано, Владыка!

Отвернувшись от Глаза Смерти — выпуклого, цельнозолотого — некромейстер с просветлевшим лицом пошёл к выходу из храма. Лимн понял, что ему удалось присутствовать на событии метафизического значения. Никогда ещё разведчику не случалось подслушивать разговор некроманта с Владыкой Смерти. Он был горд, но и несколько испуган, поэтому постарался покинуть храм, не встретившись взглядом с Глазом Смерти.

* * *

Эта ночь запомнилась многим некромантам и рыцарям Ордена посланников Смерти. Великая радость озаряла их лица, а губы шептали слова благодарности и надежды.

Посетил глас Владыки Смерти и руины древнего Базимежа, где обосновался погрязший в своём странном еретическом видении мира посланник Дрю.

Посланник сидел у костра, разведённого внутри полуразрушенной базимежской башни, и проповедовал открывшиеся ему истины троим ближайшим последователям: Пендрису, Кло и Амуру. В костре догорало пять добытых за день вражеских арбалетов.

— Мертвецы не кусаются, Пендрис, — говорил Дрю. — Мёртвые — душат!

Как раз в этот момент тихий проникновенный голос, неслышимый больше никем, и позвал его:

— Дрю!

Дрю из Дрона никак не отреагировал; он продолжал рассуждать об удушающих мертвецах, о Порогах Смерти, сжимающихся на горле всего живого.

Тогда голос позвал вновь, явственнее:

— Ответь мне, посланник Дрю из Дрона! С тобою желает говорить твой Владыка.

— У меня нет владыки, — отозвался Дрю.

— Я Владыка Смерти, которым даровано тебе посмертие, и которому ты поклялся служить вечно при вступлении в Орден посланников Смерти.

— Я знаю. Но ты мёртв, Владыка.

— Да, разумеется, я мёртв.

— Нет, ты не понял, Владыка. Ты мёртв!

Глава 35. Сопли вечности

Дрю говорил так…

— Я учу вас против арбалета, — говорил Дрю, — ибо вылетит — не поймаешь.

— Я учу вас против посмертия, — учил он в другой раз, — ибо вступишь в него — не вернёшься.

— Я говорю вам против Владыки Смерти, — сказал Дрю в этот раз, — ибо он таки мёртв.

Так говорил Дрю, а Пендрис, Кло и Амур с удовольствием его слушали. Кло, как и Дрю, происходил из Дрона, и когда-то — ещё до посмертия — неплохо его знал. В ту пору Дрю ходил, задирая нос, хвастался, что собирается учиться в самом Призе, и говорил только нудные заумные вещи. Сейчас он по-прежнему говорил заумные вещи, но звучали они как-то весело и доходчиво, их было слушать — не переслушать, ему можно было внимать сутки напролёт, и хотелось снова. Так теперь говорил Дрю.

— А с кем это ты болтал только что, закрывая глаза? — спросил у Дрю наблюдательный Амур.

— А, так это Владыка Смерти приходил! — честно ответил Дрю.

— Ты же говорил, что он мёртв, как же он приходил? — не совсем понял Кло.

— Нет, я говорил, что он мёртв, а это совсем другое дело. Кто мёртв, тот прийти может. Да только он всё равно мёртв. Тут уж хоть приходи, хоть не приходи, а толку не будет.

— И чего же от тебя хотел мёртвый Владыка?

— Известно, чего: на службу к себе звал.

— Ну, а ты?

— Попросил не беспокоить.

— Да заливаешь!

— Да точно тебе говорю…

Дрю, Кло и Амур расхохотались. Пендрис же посмотрел на Дрю и сказал:

— Знаете, Дрю, я думаю, вы — самый настоящий некрософ. Как Цилиндиан, как Алкан из Приза…

— Нет, — отказался от его определения Дрю, — я, скорее, бандитствующий философ.

Все заржали, а Дрю, вороша веткой в костре догорающие арбалеты, в который раз пожалел, что нет здесь великана Ома со своим барабаном. Ом с радостью проводил его отряд через болота до руин Базимежа, но надолго оставить свой родовой замок не пожелал. Вдруг там кто в его отсутствие поселится, а он не найдёт слов для подтверждения своих прав?

— А скажи, Дрю, что за капище ты выстроил в Мниле? — спросил Амур. — Кому ты там поклонялся?

— Никому. Да и не идолов я поставил, а памятный знак на месте, где на меня снизошло вдохновение. Я увидел неподвижных мёртвых крестьян, и понял, что суть нашего посмертия — чистое надувательство.

— А мы видели подвижных мёртвых крестьян, и поняли то же самое, — хохотнул Кло.

— Если бы поняли, вы бы сейчас сами проповедовали, а не слушали меня! — возразил Дрю.

— Вот я понял, — сказал Амур, — что всё дело в бальзамах. У крестьян скверные бальзамы, потому они такие тупые.

— Нет, Амур, бальзамы почти не при чём; они — это лишь жалкие сопли вечности, — произрёк Дрю.

— Как-как? Сопли вечности? — все попадали со смеху. Кло пообещал, что запомнит это определение.

— Ничего смешного, — пожал плечами Дрю, — наше посмертие держится на соплях, а вы разве не знали?

Ответом был новый приступ хохота.

— Ну, смотрите, — сказал Дрю, — что происходит, когда живой человек из Седьмой расы принимает от Шестой расы дар посмертия? Происходит отлучение души от её собственного тела. В этом основная суть некромантского ритуала. Затем отчуждённая от тела душа формирует зримый, но не осязаемый аналог тела — так называемую тень. Эту-то тень, чтобы она не ушла из-под контроля, некроманты связывают заклятиями и сажают в киоромерхенную суэниту. Уяснили?

— А мы видали тени, способные клевать зёрнышки граната, — заметил Кло. — значит, не такие уж они и неосязаемые…

— Бывает и это, — согласился Дрю. — С тенью, находящейся в его власти, некромант может и не такие извращения вытворять. Но суть в том, что душа из тела изъята. Кто же этим телом тогда управляет?

Повисла пауза. Ни Кло, ни Амур, ни Пендрис, который много раз уже это рассуждение слышал, не могли ни придумать, ни припомнить ответа.

— Телом управляют мертвецы из Шестой расы, — просто сказал Дрю.

— Вот как? Значит… — пробормотал Пендрис.

— Значит, переходя в посмертие, мы более себе не принадлежим. И если не превращаемся в куклы наподобие тех крестьян, то лишь потому, что наши тени ещё имеют силы сопротивляться.

— А что же с бальзамами? — вспомнил Амур.

— А то, что к Шестой расе принадлежат мертвецы, и они своим «даром посмертия» никак не могут поддерживать жизнь нашего тела. Они пользуются нашими телами, но не в силах остановить их разложение. Так вот, чтобы наши тела не сгнили слишком быстро, необходимы бальзамы.

* * *

Завершение симпозиума скомкалось. Когда Гру выскочил за Гьны с целью вернуть его на путь истинный (если такова была цель магистра), то Управитель сидел на своём троне мрачнее тучи. А чего он, собственно, хотел, нападая на некромейстера? Чтобы тот вытерпел все нападки, ничего не отвечая? Чтобы просто пугливо поджал хвост? Чтобы унизился до грызни с собственным же подчинённым?

Ныне же опасный прецедент публичного неповиновения власти создан, и даже уничтожение некромейстера ничего не исправит. Вокруг некромантов, предположительно верных Гьны, постепенно и будто сама собой возникла воздушная прослойка, отделявшая их от других участников симпозиума. От них отказались — это уже что-то. Но Управителю всё же не удавалось отойти.

Взял слово бальзамировщик Фульк. Его и его гильдию никто ни в чём не обвинял, но он, видимо, решил подстраховаться, а потому на чистейшем отшибинском языке поведал о том, чем он может быть полезен воеводству в его новом обличье и составе. Он обещал воспитать карликов-мастеров бальзамирования и выказывал готовность поделиться секретами тех баснословно дорогих бальзамов, которые делают посмертье не тяжёлой участью, но истинным удовольствием. Он, по его словам, с болью в сердце глядит на те бальзамы и способы бальзамирования, которые применены Великим народом. И, хотя, как известно, исправить в этом деле сложнее, чем хорошо начать, Фульк всё же надеется, что что-то сделать ещё удастся. И всё в том же духе.

За Фульком выступала уже всякая городская мелочь. Желания говорить на отшибинском языке у неё было куда больше, чем умения, и в какой-то момент самому Занз-Ундикравну стало невмоготу слушать. Прервав одного из выступавших, он объявил, что симпозиум закрывается, и попросил гостей очистить помещение.

Десятью минутами спустя он остался один в зеркальном зале. Более-менее расслабившись на своём высоченном стуле, управитель думал об одном: как поступить с городскими некромантами, когда услышал тихие голоса. Он насторожился и прислушался. Голоса хихикали где-то за ближним к нему зеркалом:

— И снова в печали наш бедный говнюк!

— Его некромейстер отбился от рук!

По залу пробежал какой-то то ли шёпот, то ли топот. Занз-Ундикравн резко обернулся, но не заметил никого, кроме собственных перепуганных отражений в многочисленных зеркалах. Вертлявый карлик на высоченном стуле никак не выглядел величественным Управителем Отшибинского воеводства.

— Какой же потешный, однако, говнюк!

— На стульчике сидя, он смотрит вокруг.

Занз-Ундикравн набрался смелости и спросил:

— Вы кто такие? — его голос звучал хрипло.

— Разве не слышишь? Мы — голоса!

— Есть в нас поэзии чистой краса… ха-ха-ха-ха!

Управитель начал что-то припоминать:

— Запонки!.. Вы — мои запонки!

— Вот дурак! Где он здесь видит запонки?

— Я убью вас, запонки! — вскричал карлик.

— Ну ты странный! Разве можно убить запонки?

— Какие ещё запонки? Твои запонки унёс дурачок Флютрю. Думаю, они валяются где-то в Дыбре. Тебе они сейчас нужны? Чтоб уколоть некроманта Гны?

— Я понял! — скорее сделал вид, чем что-то понял корчащийся на стуле Управитель; затем какая-то идея его посетила, и он воскликнул. — Эй, Гны! Выходи! Давай сразимся честно!

Ответом был заливистый смех.

— Ваш глупый Гны, сказать должны…

— Сейчас болтал с Владыкой Смерти.

— А тот ему: «Служите, верьте…»

— «…во благо карличьей страны».

— Ах, глупый, неразумный Гны!

Свернувшись калачиком на подпотолочной высоте, Управитель не выпускал из руки рукояти топора, но ни говорившие, ни пославший их не появлялись. Косясь на выдающие его зеркала, он нашёл в себе силы спросить:

— Если не запонки и не Гны, то кто же?

— Сказать ему? — спросил один голос у другого.

— Попробуй, — последовал ответ.

— Мы — Демоны, говорящие в рифму. Мы — та самая загадочная для вас Пятая раса.

— Постой, ты уверен, что он слышал о Пятой расе? Эй, говнюк, ты знаешь, что такое Пятая раса?

— Не знаю, — признался Занз-Ундикравн.

— Пятая раса — это мы, то есть Демоны, говорящие в рифму, — наставительно сказал голос.

* * *

Единственным свидетелем волнующей беседы Управителя с демонами, говорящими в рифму, оказался Зунг. Так уж получилось, что когда личная стража Управителя, очищая Зеркальный зал от гостей симпозиума, отошла на дальние подступы (где ей и надлежало быть), разведчик остался в зале. Он забился в нишу под чёрным стулом Занз-Ундикравна.

Поскольку миссия Зунга в городе Занз, по сути, сводилась к подслушиванию, карлик предусмотрительно приискал подходящие укрытия в ключевых помещениях. Вот и под стул Управителя он залез, имея в виду услышать от гостей симпозиума ценные обрывки реплик. А услышал…

Конечно, всей полноты диалога своего хозяина с незримыми сущностями Зунг услышать не мог, ведь вслух звучали лишь реплики Занз-Ундикравна, но по ним в большинстве случаев легко восстанавливалось и то, что говорили демоны.

Пока демоны мучили его хозяина, Зунг всерьёз опасался, что в поисках говоривших с ним зубоскалов Управитель слезет со своего высоченного стула и обшарит весь Зеркальный зал — и тогда-то непременно его найдёт. Но стула своего величайший карлик так и не покинул, хоть и вызвал со стороны демонов насмешки: дескать, не подложил ли ему Гны заблаговременно под седалище гвоздь? (Замороченный демонами Занз-Ундикравн даже приподнялся в поисках гвоздя).

К утру демоны, кажется, притомились мучить Управителя, и покинули его, пообещав вернуться при первой возможности. Измождённый Занз-Ундикравн забылся в тревожном сне, но долго ему проспать не пришлось. Сопровождаемый четвёркой из числа дежуривших на входе телохранителей, в Зеркальный зал явился магистр Гру.

Спросонья Занз-Ундикравн встретил его совсем нелюбезно — вопросом:

— Кто вас сюда звал?

Гру пропустил мимо ушей грубость тона и, извинившись за раннее вторжение, объяснил, что ночной его разговор с Гны затянулся и, коль скоро симпозиум завершился ранее его возвращения ко дворцу Управителя, он счёл необходимым подождать до утра, но, поскольку дело не требует отлагательства, он нашёл в себе смелость, и т. д., и т. п.

— Ладно, — буркнул карлик, — в чём дело?

— Мне удалось убедить Гны сотрудничать.

— Это меня уже не волнует! — высокомерно процедил Занз-Ундикравн. — Мерзавец будет всё равно уничтожен вместе со своей гильдией, исключая, разве что этого молодого некроманта — Пьлу…

— Пьлу — слабый некромант, — заметил Гру, — он не многим превосходит тех своих коллег из Великого народа, которых вам подготовил Флютрю.

— «Фьлутьру», — презрительно скривившись, поправил магистра Занз-Ундикравн.

От взгляда Гру наверняка не ускользнула его гримаса, но он пока сдерживался. Зунг хорошо видел в нескольких зеркалах как откровенную мимику хозяина, так и напряжённую маску лица Гру.

— Вам необходимы некроманты, живущие в Занзе, и вы сами это прекрасно знаете, — предельно сухо констатировал магистр.

— Позвольте мне самому решать, что мне необходимо! — прорычал Занз-Ундикравн. — Знаете, что я сделаю сегодняшним же утром? Я переловлю всех некромантов на выходе из их поместий, а потом накрою здание их гильдии. Никто не уйдёт!

— Вы этого не сделаете, — спокойно сказал Гру, но маленькие глазки сверкнули из-под тяжёлых век.

— Я не сделаю? Кто же мне помешает?

— Владыка Смерти! — выкрикнул Гру. — Да будет вам известно, что сегодняшняя ночь — особенная. Сегодня возобновилось общение Владыки со всеми некромантами и всеми рыцарями Ордена посланников Смерти! И в том, что некромейстера удалось убедить служить на благо Отшибине, основная заслуга — не моя: Гны услышал ранее молчавший голос Владыки.

— Кажется, я знаю этот голос, — недобро усмехнулся карлик и процитировал: «Ваш глупый Гны, сказать должны, Сейчас болтал с Владыкой Смерти. А тот ему: «Служите, верьте Во благо карличьей страны»… Дурак бы не догадался!

— Вы о чём? — резко спросил Гру, услышав неясное ему паясничанье.

Знал ли сам Врод Занз-Ундикравн, о чём это он?

— Я хочу, чтобы вы уяснили, — чеканя слова, заявил Гру, — власть над городом Цанц вами обретена только благодаря соизволению Владыки. Поэтому не надейтесь, что вы в своём управлении Отшибинским воеводством будете бесконтрольны!

Управитель захохотал, сидя на высоком стуле, и смех его эхом пронёсся по залу, как и слова:

— Вы лжёте, Гру! Вы или придумали своего умолкшего и заговорившего Владыку, или перевираете его слова. Ваш Владыка много лет не подпускал Великий народ к посмертию, и лишь теперь, когда мы поставили его перед фактом, он нам его разрешил!

— Ваш издевательский смех оскорбителен для Владыки, — произнёс Гру. — Да будет вам известно, что есть тайные уставы некрократии, неведомые в нашем мировом ярусе. Согласно им, Владыка Смерти — это выборная должность. Да знаете ли вы, невежда, чем определяется смена мировых эпох: Первой, Второй, Третьей? Она определяется сменой властителя подземного яруса мира! И именно в период пересменки голос Владыки Смерти умолкает. Но как раз сегодня пересменка завершилась, с этого дня берёт начало Четвёртая эпоха, а потому — спускайтесь, мерзавец, когда с вами говорят от имени нового действующего Владыки!

Последние слова Гру выкрикнул поистине страшным голосом, и Занз-Ундикравн, словно вдруг подчинившись приказу от имени владыки Смерти, стал покорно спускаться. Путь вниз с его чернокаменного трона, задрапированного жёлто-розовым полотнищем, был долог, особенно для карлика, и притаившийся в своей нише под стулом Зунг успел подумать, что его хозяин спускается вовсе не за тем, за чем думает Гру.

Спустившись, Занз-Ундикравн одним взмахом топора снёс некроманту голову. Обернувшись к четвёрке своих телохранителей, он объяснил:

— Все слышали, как он со мной разговаривал?

Телохранители закивали, поспешно выражая своё одобрение его действиям. Пнув голову Гру с такой силой, что она отлетела к противоположной стене, Управитель добавил вполголоса нечто понятное одному лишь Зунгу:

— И демонов, рифмующих слова, больше на меня не напустишь! Сам ты говнюк!

А дальше случилось непредвиденное.

Пока Занз-Ундикравн с брезгливостью вытирал лезвие топора от густых бальзамов магистра, обезглавленное тело вдруг зашевелилось, и из него вылез карлик. Подобный фокус вождю Отшибины уже пришлось наблюдать — ведь именно он санкционировал как укомплектование, так и разукомплектование Чичеро, но сейчас подобного поворота он не ждал.

Телохранители, а также прячущийся Зунг так и вытаращились на этого карлика, сидевшего в Гру. Да и было на что посмотреть: всё тело этого совершенно обнажённого создания было покрыто какими-то бурыми наростами вроде больших бородавок.

Врод Занз-Ундикравн и телохранители, должно быть, подумали, что имеют дело с обычным карликом из Отшибины, только больным какой то кожной болезнью, и они за это поплатились.

Зунг почувствовал неладное, но, опасаясь выдать себя, не мог никого предупредить. А дальше ему пришла на ум памятная встреча с шипастым великаном Плюстом. Ибо этот бородавчатый карлик, сидевший в теле Гру, наверняка принадлежал к жутким тварям из той же самой Шестой расы.

Его бородавки плевались в нападающих какой-то остро пахнущей зелёной жидкостью. Занз-Ундикравн и его телохранители окружили этого необычного карлика и набросились на него все впятером. Сразу же и пострадали.

Зелёная жидкость показалась Зунгу более концентрированной версией яда, что смазывал оконечности шипов Плюста. В этой консистенции яд разъедал плоть в местах попадания, а через некоторое время вызывал возгорание телесных бальзамов.

Сначала запылали, подобно ярко-синим факелам, четыре тела телохранителей, затем синий огонь поразил и охраняемое ими высокопоставленное тело.

Когда всё догорело синим пламенем, карлик наскоро осмотрелся, увидел свою фальшивую голову, подошёл к ней и нахлобучил на себя сверху. Затем — вернулся к туловищу в некромантской мантии, забрался в него, и придавил внешней головой, будто крышкой. Пока Гру ходил за своей головой, Зунгу, чтобы не быть замеченным, пришлось выбраться из-за своей ниши и перебежать за одну из колонн.

Выждав с полчаса, Зунг покинул Зеркальный зал. По дороге он не заметил ничего подозрительного, и только на выходе из дворца Управителя обнаружил, что вся стража перебита. Здесь также поработала опасная для мертвецких бальзамов дурно пахнущая зелёная жидкость. Гру ушёл, оставив после себя около двадцати трупов мёртвых карликов.

Ну и кому об этом расскажешь, думал Зунг, прошмыгивая помпезными ходами пещерного Занза подальше от дворца. Разве что — Лимну.

Пещерный город просыпался поздно, и редкие прохожие ещё не знали, что место главы воеводства вновь вакантно. Умбриэль Цилиндрон — Врод Занз-Ундикравн… Кто следующий?

* * *

В родные места Дулдокравн добрался с немалыми приключениями, так как множество шаек мёртвых карликов промышляло разбоем на дорогах. Долина Збуш Книл встретила его приветливо. Только вот родственников одноглазый разведчик здесь так и не встретил.

В своём «родовом замке» — замке лишь по карличьим меркам, похожем на настоящий лишь отдельными особенностями архитектуры вроде башенок с бойницами — он не нашёл никого из своей фамилии. Только старый слуга Ыркс продолжал здесь жить в ожидании хоть кого-нибудь из господ.

Четверо родственников Дулдокравна за эту зиму пропали без вести. Не шутил ли пройдоха Врод Занз-Ундикравн, когда передавал им привет? Общий сценарий каждой пропажи не поражал разнообразием. Пошла в лес погулять, вечером хватились, прочесали вдоль-поперёк — нету. Пошёл в лес погулять, на другой день хватились, прочесали — нету. Вышел во двор поиграть, через час хватились…

— Напомни мне, Ыркс, не было ли у нашей семьи каких-то недоброжелателей, или там завистников? — просил Дулдокравн.

— Завистников-то — почитай, что вся долина. Каждому хочется принадлежать к семье Краунов, да не всякий в ней родился. Да только не станут у нас своих похищать. За вашу-то родню, мой господин, и выкупа приличного не получишь, а без выгоды в наших местах ничего не делают…

Всё это Дулдокравн и сам знал. Поднимать руку на семью Краунов совершенно без толку, если ты сам не Краун. Да только и тут — кому она нужна, обедневшая младшая ветвь?

Жизнь в уединённой долине, если не считать похищения Краунов, текла почти по-прежнему. Из её жителей почти никто не перешёл в посмертие. Своего собственного некроманта, обученного у Флютрю, долина не имела, а ехать или посылать кого-то за Смертью в не слишком близкий Шенк мало кому хотелось. Конечно, если приспичит, то можно, но ведь не приспичило.

В Ыйгане, селении лесорубов, Дулдокравна знали хорошо — было время, он рассорился с роднёй и прожил здесь несколько лет. Теперь на его вопрос, не завелось ли в лесу чего-нибудь опасного, знакомые сразу отвечали, что, несомненно, завелось («ведь именно там твои родичи и пропали!»). Ничего опасного для самих лесорубов по лесу по-прежнему не ходило.

Дулдокравн подавил желание пойти и самолично прочесать лес в поисках следов похитителей. Это был бы пустой номер, ведь после последней пропажи прошло месяца два; все следы давно снегом замело, да ветром перепутало. К тому же, если он в этот лес пойдёт, то — как бы не состоялось ещё одной пропажи без вести, организованной по тому же сценарию: пошёл, хватились, прочесали, пусто…

Миссия, выполненная Дулдокравном совместно с настоящими разведчиками Лимном и Зунгом, развила в нём кое-какие навыки, сделала его осторожным. Может, только эти навыки, отработанные им в составе посланника Чичеро из Кройдона, и позволили ему целую неделю успешно петлять по лесу, уходя от особенно настырного разбойничьего отряда. Кстати, этот отряд его чуть не настиг на другой оконечности того же самого леса, у горы Башмак.

Если не ходить в лес, то в долине Збуш Книл совершенно нечего делать. Можно, конечно, посещать трактир в Ыйгане, где разливают высококачественный еловый напиток, да только среди лесорубов, которые в тот трактир ходят, через одного знаешь заранее, кто что расскажет.

Сам Дулдокравн рассказывал, какое в Цанце было вече (избегая подробностей своего в нём участия), рассказывал, пока не надоело, и пока не обнаружил, что ему самому уже рассказывают ту же историю.

Уличные девки Ыйгана также Дулдокравна не вдохновляли. Когда-то, лет сорок назад, среди них начинала свой трудовой путь старая Бокси из Шенка. Так вот, если Бокси с тех пор пережила много взлётов и падений, то все её прежние товарки, кажется, так и остались на прежнем месте.

Иногда, отвечая на слишком пылкие заигрывания девиц едва ли не из одного сострадания, Дулдокравн ловил себя на том, что думает он о Бианке, либо, что чаще, о госпоже Кэнэкте. Ясное дело, такими связями никто из Великого народа гордиться бы не стал. Он и не гордился. Он просто скучал.

И вот однажды, попивая в трактире Ыйгана еловый напиток, Дулдокравн прознал, что его ищут. Будто бы целая депутация мертвецов прошла в долину со стороны Шенка только ради встречи с ним. Когда то подобная же депутация — только живых карликов — вызывала его в Дыбр для участия в миссии посланника Чичеро. Кто знает, к чему эта видимость почёта?

Не торопясь, Дулдокравн вернулся из Ыйгана к родному «замку» — и удивился количеству и составу депутации. За ним приехало целых двадцать мёртвых карликов (делать им, что ли, нечего?). Среди прибывших карликов он знал двоих — телохранителя Дранга (уж его-то Занз-Ундикравн отпускал от себя в самых редких случаях!), да Бокси из Шенка (ну, эта уж здесь какими воровскими судьбами?).

Первой разрешилась загадка Дранга.

— Врод Занз-Ундикравн мёртв! — сказал он с горечью. — Подозревают некромейстера Гны, но тот, скотина, отнекивается. Надеюсь, когда мы вернёмся, в Занзе не будет ни его, ни его поганой гильдии!

Затем к Дулдокравну подрулила старая Бокси, улыбнулась ему, насколько могла, соблазнительнее, и произнесла с хрипотцой, типичной для девиц Ыйгана:

— А я умею предсказывать будущее. Знаете, как будет выглядеть новый Управитель Отшибинского воеводства? Он будет одноглазым!

Дулдокравн начал было перебирать в уме возможные кандидатуры, и далеко не сразу вспомнил о себе. И спросил у Бокси и Дранга:

— Я? Но почему я?

— Вы — ближайший наследник Врода Занз-Ундикравна как великого вождя Отшибины, — сообщил Дранг. — Странно, не правда ли?

— Ещё бы не странно. Я отношусь к младшей ветви Краунов. Неужели нет никого в старшей ветви?

— Нет, вся старшая ветвь изведена подчистую. Мой хозяин, видите ли, очень боялся, что его захотят устранить следующие претенденты. Он в таких случаях нападал первым. И сейчас никого, кто ближе родством, не осталось. Вы вообще — последний из Краунов. Да вы сами чудом сохранились…

— План таков, — сказала Бокси. — Мы едем с вами сперва в Дыбр, там вас провозглашают великим вождём Отшибины, это сразу даёт вам право и на пост Управителя Отшибинским воеводством. Далее едем в Занз, поселяем вас во дворце Управителя, и всё такое. Только сперва — обряд перехода в посмертие. А то вы ещё, извините, живой, а это как-то не солидно. Да вы не смущайтесь, мы всё с собой привезли: и некроманта, и бочку с бальзамом…

Старый слуга Ыркс, глядя на Дулдокравна, отирал слёзы. Кажется, от таких перспектив не отказываются…

— Дайте взглянуть на бочку! — резко приказал наследник таким тоном, словно уже стал вождём и Управителем.

Четверо мертвецов, сгибаясь под тяжестью, составили бочку с телеги и подкатили к нему. Поставили, благоговейно отворили краник над его испытующей ладонью.

— И это бальзам? — произнёс он грозно. — Да этим бальзамом только лишних крестьян травить. Итак, выезжаем сразу. А о посмертии задумаемся, когда — созреют предпосылки!

Глава 36. В начале славных дел

Дорога от долины Збуш Книл к Дыбру лежала через добрую половину Серогорья, и была весьма извилистой. Судя по тому, что Дранг, глава конного отряда, сопровождающего кандидата в новые вожди, выбрал дорогу через Шенк, более прямые пути стали сейчас небезопасны. Но, даже осторожно объезжая кишащие разбойниками местности, их отряд то и дело натыкался на покинутые деревни людей, на дотла сожжённые посёлки, о которых даже нельзя было заключить по высоте строений, люди ли здесь жили, или карлики.

Всё смешалось в Серогорье, разные группы его обитателей очищали этот прежде относительно мирный край друг от друга: живые и мёртвые карлики нападали на живых и мёртвых людей, люди — на карликов, мёртвые карлики — на живых карликов, живые — на мёртвых, мёртвые карлики, верные Дыбру и Отшибинскому воеводству, — на неверных мёртвых карликов, промышлявших грабежом и разбоем.

Что жизнь, что посмертие в Серогорье, да видимо, и в остальной Отшибине, сделались весьма опасны, хотя походило на то, что Великому народу это положение пока нравилось. Оно открывало перспективы лёгкого имущественного роста, а также позволяла выбросить злость, долго копившуюся на душе. Ведь прежде убивать ближних своих просто так, «ни за что» многим казалось как-то неудобно.

Дулдокравн смотрел по сторонам и проникался ужасом наследства, оставленного ему Вродом Занз-Ундикравном. Сможет ли он управлять Отшибиной в таком её состоянии? Сдвинуть брови и громко покричать на нескольких приближённых — это у него, пожалуй, получится. А на весь Великий народ?

Бокси, которая ехала рядом с ним, трещала без умолку. Она явно набивалась к нему в советники, и из кожи лезла, чтобы произвести благоприятное впечатление. Похоже на то, что кто-то ей пост советника уже твёрдо пообещал. Узнать бы, кто именно?

Ясно, что Дулдокравн такую советницу рядом с собой не потерпит, но пока в этом признаваться рано, недурно бы сперва выяснить, кто за ней стоит. Хорошо уже то, что на протяжении всех минувших встреч с этой воровкой Дулдокравн ей показывался не иначе, как в облике Чичеро (в отличие от Лимна с Зунгом), и она не могла знать того, что он знал о ней (если, конечно, она его таки не узнала).

Бокси я точно прогоню, думал наследник. И, разумеется, когда я перееду в Цанц (или, точнее, Занз), то выгоню в шею Жилоно, Киномро и Фопона. Если этого я сделать не смогу, нечего и браться. Но вот вопрос: кто мне поможет это сделать? Какие силы меня поддержат? Дранг? Ну, может быть. Он был верен прошлому вождю, может, и мне честно послужит. А ещё? Я ведь никого не знаю!

Лишь двоим из Великого народа Дулдокравн мог доверять: Лимну и Зунгу. Пусть именно им он обязан своей отличительной одноглазостью, но долгие недели и месяцы, проведенные с ними не то что в одной команде, но даже — в одном теле, сплотили его с ними не на шутку.

Где же он с ними повстречается? Вероятно, только в самом Занзе — и то, если они не погибли в заварухе, разразившейся после гибели Занз-Ундикравна. Как говорил Дранг, когда он уезжал из пещерного города, там было весьма неспокойно, и все ждали погромов — неясно только, по какому принципу.

Старый слуга Ыркс остался в долине Збуш Книл (надо же было кому-то сторожить родовое гнездо), и по мере приближения к Дыбру Дулдокравн всё острее переживал своё одиночество. Не догадался проехать через Ыйган и пригласить с собой лесорубов, многих из которых он знал с детства.

Добрую сотню хороших знакомых мог бы захватить: как узнали бы, куда и зачем, никто бы не отказался. Да что там сотня: весь Ыйган побросал бы свои занятия и, наскоро собравшись, двинулся к Дыбру! Но увы, не только Ыйган, но и Шенк, и Тронк, где Дулдокравн знал хоть одно семейство охотников, остались далеко позади. Под самим же Дыбром наследнику из долины Збуш Книл сторонников уже не сыскать.

Когда проезжали Урлач, Дулдокравн вдруг вспомнил, что сюда переехал один его знакомец из Ыйгана, лесоруб Булб. Пусть в самом Ыйгане у него осталось много знакомцев куда поближе, наследник велел отряду остановиться, и, сопровождаемый Дрангом, таки свернул в Урлач и разыскал этого лесоруба.

Булб, как оказалось, давно бросил прежнее ремесло и держал мелкую лавку, в которой торговал товарами из близлежащего Кройдона. Он, как и весь Урлач, перешёл в посмертие, и долго не мог взять в толк, почему Дулдокравн ещё живой. Но предложение наследника отправиться с ним — в качестве личного охранника вождя — вызвало в нём прилив вдохновения. Он заколотил свою лавку, вскочил на коня и тут же присоединился к отряду.

На протяжении остатка пути к Дыбру этот Булб ехал рядом с Дулдокравном, оттеснив от него Бокси, и рассказывал ему, насколько он не ошибся при выборе охранника. Ведь у Булба в последний месяц появился кое-какой опыт в военной сфере: у них в селе Урлач все, кто посмелее, организовался в ватагу мстителей долговязым соседям. Теперь ни один торговый обоз из Кройдона не может проехать по окрестным дорогам, чтобы они его не остановили, не перебили и не разграбили. И Отшибине честь, и себе выгода.

Дулдокравн слушал Булба, а сам с холодком по спине вспоминал тот обоз из Кройдона, который встретился Чичеро Кройдонскому под ближайшим к селу Урлач Симанским перевалом. Вспоминал голову Бакеро, насаженную на шест: ведь именно от этой головы, заговорившей с посланником, Дулдокравн и узнал впервые о карличьих разбойных подвигах.

Кто знает, как бы воспринял наследник эти хвастливые откровения Булба, если бы не побывал он в шкуре посланника Чичеро из Кройдона. Скорее всего, не нашёл бы в них ничего особенного: подумаешь, порезали долговязых кройдонских мертвецов! Но вот теперь Чичеро с его родным городом не был и не мог быть посторонним для Дулдокравна. И сожаления Булба о том, что сам Кройдон хорошо укреплён, и под стены его неприступные урлачской ватаге нечего и соваться, он воспринял не без облегчения.

Ладно, сказал себе Дулдокравн, с усилием подавляя непрошенное выражение гадливости, так и норовящее появиться на лице всякий раз, как Булб что-то начинал рассказывать. Опираться, на кого попало, я не буду, но знать о происходящем в Урлаче мне всё же полезно. О своём несогласии с позицией Булба мы пока умолчим: целее будем. Наследник — это ещё не вождь, и не должен выдавать своей подлинной позиции. Вот бы только после провозглашения вождём суметь удержать в узде ему подобных. Ведь не один же Урлач создаёт в Отшибине бандформирования! Ну как будешь управлять этими горлорезами?

* * *

По чудом сохранившемуся мосту отряд пересёк реку Плук. Ну вот и Дыбр, финал дороги трудной! В Дыбре Дулдокравну предстоит заявить о себе как о великом вожде Отшибины на съезде вождей и старейшин местных общин. Только после того, как они его признают, он будет считаться вождём и сможет в этом статусе ехать в Занз. Кого Дулдокравн знает в Дыбре? Разве что одного некроманта Флютрю.

На подъезде к Глиняному дворцу наследник увидел знакомую картину. Толпа мёртвых учеников, высыпавшая из аудиториума, поймала Флютрю и нещадно его избивала. Она очень старалась, ведь сам Флютрю был мертвецом, а мертвецы почти не чувствуют боли. И вместе с тем создавалось впечатление, что карлики не желают уничтожить Флютрю окончательно (ведь он их должен ещё выучить!).

Подъехав к толпе, Дулдокравн резким окриком остановил избиение, двоих же самых увлечённых бойцов успокоил Дранг (впрочем, не навеки).

— Флютрю, я забираю вас с собой в Занз, — сказал наследник некроманту, даже не спрашивая его мнения.

— Но он наш учитель, — попытался возразить кто-то из кулачных бойцов.

— Сами научитесь, — бросил ему Дулдокравн.

Покалеченный некромант (судя по его внешнему состоянию, избивали его подолгу и регулярно) ушёл в свою башню собираться, наследник же оставил Булба на страже (пусть привыкает защищать долговязых) и прошествовал в Глиняный дворец. Там его уже ждали вожди и старейшины отшибинских племён.

Дворец, если и не лежал в руинах, то являл собою картину развала. Оказывается, находившиеся в нём вожди уже успели подраться. Дрались они без всякой связи с наследованием титула великого вождя: тут-то как раз всем было ясно, что за неимением иных версий придётся вытерпеть Дулдокравна.

Дрались — по причине тех межплеменных усобиц, которые вспыхнули в последнее время. Не все из вождей и старейшин дожили (или точнее — дотянули своё краткое посмертие) до момента провозглашения нового великого вождя. Вслед Занз-Ундикравну навеки отошёл вождь селения Квинт, да ещё парочка второстепенных вождей из Нижней Отшибины. Более крепкое Серогорье уцелело всё.

В момент прибытия наследника вожди уже приуспокоились, и лениво взирали, как слуги чинили, либо выносили, порушенную дворцовую обстановку. Всё это, ясное дело, отойдёт Дулдокравну, а пока — ничьё; наследник не должен быть на них в обиде.

Помня, что до их решения Дулдокравн — лишь наследник, многие вожди, стремясь на будущее продемонстрировать свою значимость, делали вид, будто обдумывают своё решение, что-то взвешивают.

— А чего это вы до сих пор живой? — спросил у наследника вождь Сморга, чей весьма скверно набальзамированный нос покрылся кристалликами выступивших солей.

— Мои бальзамы ещё не готовы, — улыбнулся ему Дулдокравн, — а они должны быть достойны великого вождя Отшибины и Управителя воеводства.

— А я думаю, — проныл вождь села Шмут, оглядывая всех собравшихся, поголовно мертвых, — что мы должны обязать нашего будущего великого вождя войти в посмертие вместе с нами, а до этого момента отложить решение вопроса.

— Так ли это важно? — спросил знакомый Дулдокравну вождь селения Ых, который, по давней традиции, был наделён полномочиями говорить и за далёкий Ыйган. — Все мы — Великий народ, даже отдельные пока что живые его представители.

Ему возразили, что это, как раз, очень важно. Для Великого народа нет альтернативы посмертию, и кто не пользуется этим великим даром, тот тянет его в ту варварскую глушь, где он находился благодаря Эузе.

— А вот я, — вмешался сам Дулдокравн, — если вы, конечно, признаете меня великим вождём, буду им для всего Великого народа, даже для живой его части.

Среди собравшихся были горячие сторонники истребления живых карликов (как предателей, не желающих идти по прогрессивному пути некрократии), и эти «истребители» его словами возмутились, но не чересчур громко. Ведь они-то знали, что великим вождём всё равно будет Дулдокравн. Больше просто некому.

— Со своей стороны хочу заявить, что терять время в нашем положении глупо и опасно для целостности Отшибины, — произнёс наследник, — и я не исключаю возможности того, что не получив своего Управителя от Великого народа, Занз может решением Владыки Смерти снова превратиться в Цанц, только мы его и видели! Но и это не заставит меня, идя на поводу у уважаемого совета вождей, употреблять негодные бальзамы. Боюсь только, что дорогие бальзамы по дорогам Отшибины сегодня никто не повезёт. Я по этим дорогам добрался сюда от самого Ыйгана, и знаю, что говорю!

* * *

Дулдокравн твёрдо знал, что избрание его великим вождём Отшибины — дело чисто формальное. Иначе и быть не могло после того, как Занз-Ундикравн истребил практически всех прочих представителей его фамилии — единственной, какая могла претендовать на возглавление Дыбра. Формальность формальностью, но поддержало его меньше половины племенных вождей. Это, правда, не помешало его избранию, но о мере доверия Великого народа новому вождю — ясно предупредило.

Да, он будет великим вождём, но — непопулярным в Великом народе. Его будут терпеть, ибо с полным прекращением династии Краунов каждая из династий племенных вождей будет надеяться захватить власть, и в итоге большинство из них прервётся, а оставшиеся поредеют.

И всё же победу в Дыбре Дулдокравн одержал. Ему осталось повторить её в Занзе, и вот тогда-то — начнётся самое трудное.

Пока Дулдокравн решал свои задачи в Глиняном дворце, Флютрю собирался в путь и приводил себя в порядок — вставлял на место вырванный глаз, вправлял нижнюю челюсть. Когда великий вождь вышел из дворца, некромант уже приготовился.

— Едем! — только и сказал ему Дулдокравн.

Из Дыбра отправлялись в том же составе — лишь Флютрю и добавился. Будучи единственным человеком в карличьем отряде, некромант привлекал к себе недоброе внимание встречных, но Дулдокравн не считал нужным объяснять своё решение остальным спутникам. Им и так следовало понимать, что вождь — ещё живой (а в мертвеющем народе живость непопулярна), Флютрю же — тот самый некромант, которому и будет дано ввести его в посмертие.

Выбравшись на Большую тропу мёртвых, их отряд стал двигаться не быстрее, а медленнее. Здесь произошли перемены. Живых людей на дозорных башнях больше не встречалось, вместо них каждую башню укомплектовали усиленным отрядом мёртвых карликов.

Между башнями сновали ещё и патрульные отряды, которые неизменно задерживали отряд вождя Отшибины, при этом посылая вестовых в сторону Занза. Кому именно и о чём сообщали вестовые, было непонятно, догадался Дулдокравн лишь об одном: городские некроманты больше не контролируют прилегающий к Занзу участок дороги.

И вот, когда отряд, сопровождающий будущего Управителя Отшибинским воеводством, поравнялся с обсиженной карликовой стражей башней, что высилась у самого поворота на пещерный город Занз, перед отрядом появился тот, к кому и направлялись все многочисленные вестовые. Маленькие добрые глаза под тяжёлыми веками щурились на мягком весеннем солнце. Вся фигура магистра Гру излучала глубокое удовольствие от лицезрения прибывших.

Первым Гру поклонился Дулдокравну, потом обнялся со спешившимся Флютрю, кивнул остальным, и вновь повернулся к отшибинскому вождю:

— Рад вашему благополучному прибытию. И мне невыразимо приятно, мой вождь, что вы приняли сделанное вам предложение. В Занзе совершилась ужасная ошибка, которую только в ваших силах исправить.

Слова «мой вождь» прозвучали так, будто речь шла не о включении магистром себя в число подданных Дулдокравна, а о принадлежности вождя Отшибины лично Гру. Ну вот и отгадка, отметил про себя новоиспечённый вождь: вот кто стоит за Бокси из Шенка, набивающейся ко мне в советники. И вот кто озаботился выслать в долину Збуш Книл весь этот эскорт, руководимый Дрангом. И вот кто будет мною управлять, когда я займусь управлением воеводства.

— Вы сказали об ужасной ошибке?

— А, да! — подтвердил Гру. — Наш бывший друг некромейстер Гны оказался недостойным собственной мантии. Он был издавна недоброжелательно настроен по отношению к возрождению Отшибины, на этой почве серьёзно повздорил с вашим предшественником, Управителем Вродом Занз-Ундикравном и, посетив его в ночное время, убил. Чем, кстати, нанёс почти непоправимый урон делу Владыки Смерти.

— Возрождение Отшибины, это и есть дело Владыки Смерти? — уточнил Дулдокравн.

— Да. Почти, — ответил Гру.

— Почти? — вождь вспомнил происходящее сейчас в селениях Отшибины, не в силах отделаться от мысли, что одной лишь «ужасной ошибкой» всё это не объяснишь.

— Вы ещё не приняли посмертия, вождь, — мягко сказал Гру, — и я не могу всего вам сказать. Кстати, вы прихватили из Дыбра Флютрю, но он вам вряд ли понадобится. Я готов сам ввести вас в посмертие.

Почему-то Дулдокравн предпочёл бы, чтобы сей обряд всё же провёл Флютрю, но озвучивать это своё предпочтение посчитал преждевременным. Ясно, что живым он на стул Управителя Отшибинским воеводством не сядет — этот пост некрократической власти может занять лишь мертвец. Но есть, наверное, разница в том, кто этим мертвецом тебя сделает, и какими целями он при этом будет руководствоваться.

— А что происходит в городе? — спросил вождь.

— Ничего удивительного. Преступление Гны всколыхнуло весь Великий народ, на некромантов стихийно организовали облаву, почти никто не ушёл, только самому преступнику удалось скрыться. Надеюсь, его словят у Порога Смерти.

— Вы думаете, он отправится в Запорожье?

— Милый мой вождь, у людей высоких, не принадлежащих к вашему народу, сейчас лишь два пути. Если они мёртвые — то за Порог Смерти, если живые, то на восток, к Эузе. Только и у Эузы мы с вами их всё равно настигнем! — Гру усмехнулся.

— Вы хотите сказать, что люди уже убегают?

— Именно. Кто поумнее, тот смылся сразу после вече. Прочие дождались на свою голову преступления Гны. Облава на него перешла в массовые избиения всех, кто не похож на отшибинца. И вот итог. Весь Занз сейчас захвачен Великим народом. И Флютрю я не советую там появляться — убьют.

Глаза Флютрю стали круглыми, а один из них — намедни выбитый — даже перевернулся.

— Значет, в Занзе — только наши? — спросил молодой отшибинский вождь.

— Почти. Лишь подземная крепость да несколько труднодоступных поместий не избежали разгрома. В остальном город принадлежит Великому народу. Прежнее местное население, включая стражу, частью уничтожено, а частью бежало. Да только куда им бежать? По всему воеводству происходит то же самое. Вот я и говорю: у них есть только два выхода: мёртвые — на запад, живые — на восток.

— Есть третий выход, — встрял Флютрю, — вниз!

Гру на миг задумался, но освоил и эту версию:

— То есть по вертикальным и наклонным туннелям непосредственно в подземный ярус, в чертоги Владыки? Да, вы правы, для мертвецов этот путь тоже есть, и открывается он из Занза. Но, знаете, Флютрю, я не думаю, что Владыка Смерти примет сейчас любого мертвеца, который к нему спустится. Он сейчас поддерживает в основном Великий народ.

— Да, — пробормотал Флютрю, — знаете, я так и думал. Я ведь говорил с Владыкой Смерти с тех пор, как он стал откликаться. И все его указания сводились к поддержке Великого народа, будто других народов и в мире нет. Мне было странно…

— Не расстраивайтесь, Флютрю! — хлопнул его по плечу магистр и пошутил. — Другие народы ещё дождутся своего времени. Если доживут.

Пока происходил разговор вождя и магистра, Дранг, Бокси, Булб и все прочие сопровождающие, кроме Флютрю, стояли на почтительном расстоянии. Стражники с дозорной башни подошли к ним и, глазея на Дулдокравна, спрашивали:

— Что, это и есть наш новый вождь? Надо же, совсем молодой, а уже одноглазый!

— Точно, настоящий зверь! — поднимая авторитет вождя, отвечал Дранг.

— А почему он ещё живой?

— Некроманты его боятся! Вот подыщут самого смелого, тогда и станет он мертвецом, как все мы.

Карлики с башни пялились на Дулдокравна до тех пор, пока он на них не оглянулся. Тогда они мигом вспомнили о дисциплине и шмыгнули на свой пост.

Беседа Гру с остановленным им вождём продолжалась уже второй час. В какой-то момент Гру попросил Флютрю отойти, но ничего важного будущему Управителю так и не сказал. Казалось, магистр нарочно его задерживает, лихорадочно обдумывая какую-то неотложную идею.

— Вы не хотите, чтобы я ехал дальше? — прямо спросил Дулдокравн.

— Я ещё не решил, — был ответ.

— Но Флютрю вы уже посоветовали не появляться в Занзе, — напомнил молодой вождь.

— Флютрю не похож на карлика, к тому же он — в мантии некроманта, — объяснил Гру. — И то и другое — достаточное условие для неприятности. Знаете, хотя меня узнают в лицо, я сам стараюсь лишний раз не проходить в ворота города.

— Но Флютрю со мной! — возвысил голос вождь.

— Конечно, конечно, — не стал спорить Гру, с вами-то его пропустят. Вот когда случится ему пройтись одному — это уже будет иная история.

— Его защитит слово вождя, — предположил Дулдокравн (для того, чтобы сойти за утверждение, в его словах содержалось мало силы).

— О, конечно! Но что, если не защитит? Я вам вот что скажу, мой молодой вождь. Мы с вами друг другу нужны. Вас они готовы принять в качестве своего, меня же лишь терпят в память о былых заслугах. Но без поддержки Владыки Смерти, идущей через меня, вам их никогда не подчинить. Это Великий народ, мой Дулдокравн, народ особый!

— Пожалуй, это разумно, — сказал вождь.

— Но только всё ещё сложнее, — продолжал Гру, — ведь для соблюдения всех канонов некрократии вас (безусловно, к тому моменту — уже мёртвого) должны признать новым Управителем советники Жилоно, Киномро и Фопон — хоть один из них. Иначе вы будете нелегитимны, и вам не сможет через меня оказывать свою помощь Владыка. А значит, Великий народ останется для вас неуправляемым. Это ещё понятно?

— По-прежнему.

— Но вот в чём загвоздка. И Жилоно, и Киномро и Фопон… — с усилием проговорил Гру…

— Погибли? Сбежали?

— К счастью, нет. Они сидят под охраной в овальном кабинете — уж более двух недель, как сидят. Они думают, что находятся под охраной, охрана думает, что держит их под арестом. Пока они там обманывают друг друга, всё спокойно…

Дулдокравн представил этих троих запертых советников, неделями сидящих в овальном кабинете, почти всю площадь которого занимает овальный стол: сидеть-то там удобно, но — не уляжешься, разве что на самом столе…

— …Беда в другом, — продолжал Гру, — своё признание нового Управителя советники должны скрепить городской Смертной печатью, без неё оно недействительно.

— Это ещё что такое за печать?

— Обыкновенная, заурядная магическая печать, единственное что, невидимая. Так вот, эта печать хранилась в помещении некромантской гильдии Занза.

— И что, пропала? — догадался Дулдокравн.

Магистр Гру кивнул:

— Гильдия, ясное дело, была обыскана, обыскали и все поместья некромантов, и все их трупы. Вывод один: печать прикарманил Гны, когда сбегал из Занза.

— Но печать же невидимая! — напомнил вождь. — Может, всё же плохо искали?

— Я сам производил обыск, — признался Гру, — а некроманты видят такие печати. Нет, её в Занзе больше не отыщешь, это точно.

— А если сделать новую печать?

— Это не рядовое заклинание, а подлинная печать, наделённая некрократической силой, — с горечью объяснил Гру, — поэтому за новой печатью надо отправляться лично к Владыке Смерти. Вы знаете, как долго туда спускаться.

— Знаю, несколько лет, — кивнул вождь. — Так что, нет никакой надежды?

— Надежда-то есть… — криво усмехнулся Гру, сверкнув зрачками из-под тяжёлых век, — но вся надежда на вас, мой молодой вождь. Потому я и попросил бы вас с переходом в посмертие пока обождать (ведь без печати вам Управителем не сделаться, а значит, оно вам пока не понадобится!). А кроме того, я хотел бы спросить: не у вас ли, случайно, осталась «призрачная шкатулка» посланника Чичеро? Я имею в виду его личную.

— Зачем она мне? — пожал плечами Дулдокравн.

— Не у вас? Жаль. Просто телохранитель Дранг, который по завершении миссии посланника подобрал его останки, не нашёл никакой суэниты. И у ваших бывших товарищей Лимна и Зунга тоже её не осталось. Неужели она просто потеряна? — Гру заглядывал своим сверлящим взглядом из под тяжёлых век прямо в глаза Дулдокравна, пытаясь выяснить меру его искренности.

— А где сейчас Лимн и Зунг? — вместо ответа спросил вождь, выдерживая этот натиск.

— Они у меня в поместье, — отведя взгляд, сказал Гру, — я их, честно говоря, запер. Зачем? Они могут нам с вами очень пригодиться. Видите ли, у меня есть план, требующий повторного воскрешения посланника Смерти Чичеро.

— Прошу вас, милый вождь, сразу мне не возражать, а сперва выслушать всё, как есть. Да, я предлагаю вам вместе с Лимном и Зунгом на короткое время снова составить Чичеро из Кройдона. Основания более чем весомы, и они напрямую связаны с вопросом вашего воцарения в Занзе. Речь пойдёт о той самой печати, помните?

Так вот, в те дни, когда справедливый гнев Великого народа обрушился на горожан, мне удалось решить лишь три задачи: обезопасить на время советников Жилоно, Киномро и Фопона; отыскать и изолировать в своём поместье Лимна и Зунга; ну и ещё одну. Что касается советников, то гнев Великого народа их настолько напугал, что они ради призрачной надежды на спасение теперь готовы на всё. Они из кожи вон лезут, чтобы доказать свою полезность, и с радостью признают вас Управителем, после чего, разумеется, можно будет поступить с ними по вашему желанию (но народ, ясное дело, потребует их казни).

Лимн и Зунг, что бы они ни говорили, тоже были мною спасены. Там, где истребляли живых и мёртвых людей, запросто могли уничтожить двоих живых карликов, тем более — явных шпионов.

Но многие спаслись и без моего участия. Куда-то делся бальзамировщик Фальк (в этом нет ничего страшного, он больше вовсе и не нужен, но как он унёс ноги, для меня загадка). Тысяцкий Отт засел в глубине своей крепости, и с ним Великому народу пришлось договориться: он беспрепятственно пропускает народ из поверхностной части Занза в пещерную, а народ не трогает его и его гарнизон. Там же, в крепости у Отта, отсиживается Карамуф и ещё несколько сумевших оплатить своё спасение представителей его гильдии.

Но неудача с поимкой Гны перевешивает все успехи. Он наглейшим образом покинул город, прикинувшись мною — известный некромантский фокус. Более того, он навёл на меня подозрение, поскольку и Врода Занз-Ундикравна убивал в моём обличии. Вот подлая змеючина!

Я сумел (ладно уж, скажу) подчинить себе в Занзе небольшую часть карликов, что позволило установить хоть относительный порядок. Сделал я это своими способами (Флютрю легко догадается, какими). Благодаря поддержке этой малой части Великого народа мне удалось не погибнуть самому, пока шла расправа с другими некромантами. Также я взял на себя контроль за тем участком Большой тропы мёртвых, который вы сейчас проезжали, да и с телохранителями погибшего вождя столковался. Дранг сейчас служит прежде всего мне. Ну, и вам тоже, конечно.

Очень жаль, но я утратил доверие Лимна и Зунга. Они бы мне сбежавшего Гны в два счёта нашли, но я не решился их для этого выпустить. Искали другие, менее расторопные. И вот результат: мы знаем, где находится Гны, но он недоступен. Оказалось, этот пройдоха, чтобы сбить меня со следа, поехал не к Большой тропе мёртвых и далее на запад (да, вы правы, я такое час назад предположил, но тогда нас Флютрю слушал!). Нет, он отправился через болота на юг, в сторону руин Базимежа. Это мне доподлинно известно, как и то, что он был пойман людьми из банды известного вам сектанта-идолопоклонника — этого Дрю из Дрона. Сейчас он, а с ним, полагаю, и столь важная для нас печать, находится где-то в этих руинах.

Казалось бы, дальше всё просто: захватить банду в руинах и отобрать печать. Но увы: эти руины — неприступны. Через болото там змеится единственная узкая тропинка, которую надо знать. У меня есть примерная карта, но — смешно было бы пытаться пройти там большим войском. Всякий численный перевес съест проклятое болото.

К тому же, руины Базимежа — бывшее место гнездования драконов. А они свои логова защищали такими охранительными заклятьями, что мертвецу не подступиться — наведут морок. Этим сектантам-то всё равно (они и без того замороченные), а нам посылать туда своих братьев, недавно введённых в посмертие — чистое безумие. Маленький отряд может просто не вернуться, а большой — друг друга перебить. Вы не думайте, вождь, что я фантазирую: всё это уже было испробовано. Десятка смельчаков-разведчиков просто сгинула без следа, а от трёх сотен лучников под предводительством бывалого племенного вождя — до Занза добралось пятеро. И говорят, больше не пойдут.

Даже если весь Занз бросить на поимку бандитов, толку не будет, у меня же, напоминаю, не так много верных людей из числа приведённых сюда Занз-Ундикравном. Стало быть, силовой путь отпадает.

Возможен иной путь: не атаковать банду, прийти к Дрю по-хорошему, потолковать. Он не такой уж и зверь (если только не брать с собой арбалета). Пусть он и не отдаст своего заложника Гны, но, может быть, позволит в вещах его порыться, а то — и так удастся стянуть у сектантов ту печать невидимую.

Но вот вопрос: кому идти? Сам я вряд ли достигну успеха, ведь у Дрю из Дрона со мной старые счёты. Кому-то из мёртвых карликов в его банде тоже не поверят: много к ней прибилось беженцев. И вот, чем дольше я думаю, тем яснее мне: кроме Чичеро послать некого!

Конечно же, посланник Чичеро Кройдонский: он и с Дрю в сравнительно добрых отношениях, и на карлика внешне не похож, и обереги драконьи его не обморочат, ведь посмертие в нём — смешанное, живыми карликами обеспеченное. Вот такая идея.

Глава 37. Мёртвые душат

Мы их душили-душили, душили-душили…

Мёртвые

И пора бы молодому вождю Отшибины остепениться, да всё играет он в детские игры про посланников Смерти — смотреть тошно.

Выслушав предложения Гру, вождь Дулдокравн задумался, после чего сказал:

— Всё складно, только не пойму я, как мне искать ту печать, если она невидима? — и реплика эта была сказана уже от имени Чичеро.

— А вы с собой Флютрю берите, — нашёлся Гру, — он же, какой-никакой, а некромант, и печать эту вам точно укажет — даже на расстоянии. К тому же, хочу заметить, как некромант он вряд ли даст себя обморочить драконьим фокусам, да и не карлик он!

Так вырисовался состав экспедиции — Чичеро плюс Флютрю. Что ж, по крайней мере, без столь тревожащих Дулдокравна «новых соратников».

— Ладно, согласен! — молвил вождь, отгоняя сомнения, — Когда мы едем?

— Погодите! — воскликнул Гру. — Дату назначать рано. Вам предстоит ещё убедить Лимна и Зунга!

Вот оно что: товарищей предстоит самому вождю Дулдокравну уламывать! Ну, что-то наподобие и следовало ожидать.

— Хорошо, — вождь не стал торговаться, — значит, я сейчас со свитой еду в Цанц, но к советникам пока что не иду (они — под арестом, я — живой, печати нет). А иду я к вам в поместье, там нахожу Лимна и Зунга, убеждаю их, возвращаюсь с ними сюда…

— А здесь вас уже ожидает Флютрю и все останки Чичеро, сохранённые Дрангом, — подхватил Гру.

— Далее мы восстанавливаем Чичеро, и в его составе, рядом с Флютрю, едем в Базимеж искать печать. Как добудем печать, возвращаемся сюда, едем в Цанц, я прохожу посвящение в посмертие, советники меня признают, и я сажусь на трон в Зеркальном зале.

— Всё так, — подтвердил Гру, — одно лишь замечание: как попадёте в Занз, старайтесь говорить на отшибинском языке.

— Да у нас в долине Збуш Книл, если честно, на нём никто не говорит, и почти никто его не знает.

— Верю, — мягко заметил Гру, — ведь и под Дыбром этого языка недавно толком не помнили; нам его пришлось додумывать на ходу. Прошу об одном: Занз при посторонних не называйте «Цанцем», не то возникнут ненужные подозрения.

Дулдокравн обещал проследить за своей речью. О том, что в его оговорках явственно проступал Чичеро, молодой вождь распространяться не стал.

Перед отъездом Гру дал ему ключ от ещё одной секретной комнаты в своём поместье, и указал, где её следует искать. Эта комната, понял Дулдокравн, располагалась симметрично к той, в которой Чичеро как-то был представлен засекреченной некромантской звезде из пяти лучей-карликов. Томящихся в этой новой для Дулдокравна комнате Лимна и Зунга вождю предстояло ещё наставлять на путь истинный.

* * *

Ух и не пощадило же лихое время верхний Занз! Одни лишь башни, да городские стены от него и остались. Все внутренние деревянные постройки уничтожил жестокий пожар. Ясное дело, сгорел и трактир Блюма Ларколла «Живые и мёртвые» — уж ему-то никак нельзя было не сгореть.

Чистую правду сказал Гру. В Занзе случилась столь жуткая резня, какой не бывало и в Серогорье. Остались одни карлики. Таков итог человеколюбивой некрократии, дающей слово даже мёртвым крестьянам.

Пороховая башня стояла наполовину развороченная, в стене рядом зиял пролом, от Мертвецкого приказа ничего не осталось. Выходит, в башне оказался-таки порох, пусть и не в том количестве, чтобы взорвать весь город. Впрочем, со взрывом города Великий народ справился без всякого там пороха.

Проезд Дулдокравна по Занзу происходил легко: Дранг, который ехал впереди, врозвещал о прибытии нового отшибинского вождя. Весть эта приносила видимое облегчение многим, кто боялся самого себя и других — в той черезчур затянувшейся обстановке вседозволенности, что последовала за гибелью прошлого Управителя Отшибинского воеводства.

А вот подземная крепость, призванная защищать пещерный Занз от вторжений с поверхности, нисколько не пострадала. Как видно, с Оттом хитрые карлики договорились ещё до начала каких-либо сражений, и тысяцкий не стал никого вооружённо защищать (только прятал).

Проход в нижний Занз, лежащий сквозь крепостные стены, контролировала армия Великого народа, только поди уясни, та ли это её часть, которую взял под свой контроль магистр Гру, или же какая-то другая.

Убранство нижнего города пострадало в стычках, частью же его разворовали. Разворовали пока не очень сильно, но и сегодня же — не последний день воровства, как подумалось будущему Управителю. Глядел Дулдокравн на последствия деяний Великого народа — и не одобрял.

В поместье Гру хозяйничала памятная вождю пятёрка карликов-некромантов: Кабан, Крыса, Вол, Петух, Таракан. На своего вождя эти люди-животные косились с откровенной враждебностью, и если не перечили его прохождению в сопровождении Дранга по поместью, то лишь потому, что такова была воля другого вождя, более важного для них.

За нужной дверью открылся загибавшийся влево коридор, в конце которого обнаружилась ещё одна дверь, на сей раз не запечатанная магической печатью, а отпираемая тем же ключом, что и первая. За этой второй дверью открылась маленькая конурка, на полу которой, облокотившись спинами на стену, сидели Лимн и Зунг.

Лимн, Зунг и Дулдокравн посмотрели друг на друга и убедились, что Чичеро здесь присутствует, и это без посредства всяких человеческих и конских мощей, или там чёрного посланнического плаща.

Трое разведчиков имели что поведать друг другу, но ведь не в этих же стенах! Поэтому прибывший Дулдокравн передал узникам магистра лишь то, что было оговорено с Гру. Кабан же, Крыса, Вол, Петух и Таракан, а также Дранг, внимательно его слушали из коридора.

— Является ли наше участие в предлагаемой миссии условием нашего освобождения? — осторожно спросил Зунг.

— Нет, — сказал Дулдокравн жизнерадостно, — я вас выведу отсюда и так! Но я убедительно прошу вас помочь мне в важном для меня деле…

Они ломали комедию, и все трое знали, что они ломают комедию. Знали ли о том же Дранг и пятёрка карликов-некромантов с животными кличками? Иди знай, что они там знали!

Выйдя за ворота поместья Гру, трое живых карликов в сопровождении дулдокравновой свиты подошли к обшарпанному парадному лестничному пути и стали подыматься. Дранг отлучился: ему магистр приказал захватить останки Чичеро откуда-то оттуда, где он их хранил. И всё же Лимн, Зунг и Дулдокравн не прекратили своей игры.

Разведчики были не одни, их сообщения лишь скользили по поверхности известных им страшных тайн. И Лимн, и Зунг снова дали понять Дулдокравну, что им есть чего ему порассказать, да и он владел важными для них новостями, ну а Чичеро, который сидел в каждом, прекрасно понял, что в создавшихся условиях следует притаиться: его вот-вот официально «соберут», а затем предоставят самому себе, отправят на миссию. Вот тогда он сам с собой вволю и побеседует.

Лошадёнки, оставленные свитой Дулдокравна при входе в пещерную часть Занза, были взяты точно по числу прибывших, и, чтобы теперь — с добавлением в число всадников Лимна и Зунга — их всем хватило, двое из сопровождения решили остаться в городе. В их числе — и Бокси, которая призналась вождю, что у неё важные дела во дворце Управителя (то ли стянуть чего решила, то ли изучить документы делового архива накануне вступления в должность советника).

И вождь с радостью её отпустил, ведь по дороге к поверхности она то и дело пыталась привлечь внимание Лимна и Зунга, которых знала ещё по Клёцу и Мнилу (она им подмигивала, как бы говоря: я же говорила, что мы ещё поработаем вместе на благо родной Отшибины!).

Бокси ушла в пещерную часть города, но зато их нагнал Дранг, навьюченный двумя мешками: в одном — останки Чичеро, в другом — коня. Трое живых карликов, глядя на эти мешки, постарались сохранить равнодушный вид.

От Занза до той дозорной башни, у которой их дожидался Гру, путь недолгий. Лимн и Зунг проехали его, радуясь весне. Солнечный свет, готовые распуститься зелёные почки на придорожных кустах. Какой контраст с сумрачной конурой почти на самом дне пещерного города! Ах нет, конечно же, Занз — город вовсе не для привыкшего жить в единении с природой Великого народа. По крайней мере, не для живых его представителей.

* * *

Гру ждал их возвращения, сидя на лошади. Флютрю тоже сидел на своей лошади, но — на приличном расстоянии. Похоже, Гру о чём-то с ним поговорил, и стал скорее нелюбезен, чем наоборот.

— Едем, — сказал Гру.

— Куда? — не понял Дулдокравн.

— Здесь неподалёку — домик, оставшийся от Стрё, бывшего старшего дозорного на этом участке. Поедем к нему, нечего привлекать общее внимание вашим превращением в Чичеро.

Вождь кивнул. Вслед за Гру конный отряд углубился в кленовый лесок к югу от Большой тропы мёртвых. Не будет ли в том подвоха, думали трое живых карликов, но ехали; что им ещё оставалось?

Домик Стрё действительно нашёлся. Гру вошёл в него первым, за ним — Дулдокравн, Лимн, Зунг и Флютрю. Повернувшись к Дрангу, идущему следом со своими мешками, Гру сказал:

— Сложите мешки в угол и распорядитесь, чтобы остальные уехали.

Все этому приказу беспрекословно подчинились, только для Булба из разбойного Урлача, считавшего себя ставленником вождя, сказанное Дрангом пришлось повторить Дулдокравну, иначе бы он так и крутился перед окнами.

— Отлично, — констатировал Гру, — посторонние все убрались, остались лишь те, кто и так в курсе. Можно приступать. Дранг, развязывайте.

Всё происходящее ещё могло оказаться ловушкой, и Зунг, который хорошо запомнил возможности таящегося под личиной Гру бородавчатого карлика из Шестой расы, до последнего сомневался, правильно ли они сделали, не совершив попытки к бегству по дороге (ведь сейчас они в домике, в замкнутом объёме, в котором чудовищу особенно удобно прицельно плескать в них своими едкими и воспламеняющимися жидкостями!).

И опасения Зунга, кажется, не были вполне беспочвенными: когда все вошли в домик, Гру явно расслабился, и наверняка по тем же самым причинам (если не всё пойдёт гладко, ему проще уничтожить свидетелей в домике, чем бегать за ними по лесу).

Но вот Дранг развязал мешок, ловко орудуя клешнёй, заменявшей ему левую руку после памятного припадка безумия у Врода Занз-Ундикравна. В мешке действительно были останки Чичеро — изрядно высохшие к этому времени — и аккуратно сложенный чёрный плащ. Когда из второго мешка Дранг вытряхнул многострадального коня, Гру предложил:

— Облачайтесь!

Лимн, Зунг и Дулдокравн послушались. Из домика выходили вчетвером: Гру, Флютрю, Дранг и Чичеро, ведущий в поводу коня.

— Здесь я вас оставлю, — молвил Гру, обращаясь к Чичеро и Флютрю, — до начала тропы через болото вас проводит Дранг, он же даст вам карту.

Затем, знаком отправив вперёд Дранга и Флютрю, некромант обнял Чичеро — одно сборное существо привлекло к себе другое.

— Чичеро, прошу вас, будьте осторожны с этими карликами, — напутствовал его Гру, — в особенности с Лимном и Зунгом: никуда их не выпускайте, пока не сделаете дела.

— Вы больше не доверяете моему составу? — изобразил удивление Чичеро.

— Просто я боюсь, что наш с вами молодой вождь Дулдокравн слишком доверчив. Как бы эти ловкачи не обвели его вокруг пальца! А заодно — меня и вас.

Чичеро кивнул в знак своего согласия быть бдительным, и тронулся вслед за Дрангом и Флютрю.

* * *

Когда Чичеро и Флютрю двинулись по узкой болотной тропе, Дранг остался у её начала. Возможно, ему был дан приказ в случае чего не выпускать их обратно. Но Чичеро обратно и не собирался.

Отойдя на почтительное расстояние, устроили привал. Уселись на ствол поваленного чахлого болтотного дерева и начали совет, при этом Чичеро сперва выпустил из себя Лимна и Зунга, а затем Лимн поменялся с Дулдокравном.

Для Чичеро, который отсутствовал в этом мире с момента своего возвращения в Дыбр, новости, собранные карликами, стали единственными ориентирами в текущей ситуации.

Сопоставив рассказы троих карликов, а также присоединившегося к их беседе Флютрю, Чичеро хмыкнул и повернулся к своим информаторам:

— Теперь-то я понял, отчего мне Гру дал такое странное напутствие. Он просил вам не доверять — и думал, что это возможно. К счастью, у нас с вами отношения иные, чем у хозяина с крестьянами или домашней скотиной: я уже давно не держу вас в узде.

— Ну, в самом-то начале всё так и было! — хохотнул Зунг. — Помните, Чичеро, как мы все втроём взбунтовались, когда впервые ехали в Цанц?

— И что была за драка — чуть коня не доконали! — хихикнул отшибинский вождь.

— Дела минувшие, — отмахнулся Чичеро. — Скажите лучше, как вы думаете, кто убил Занз-Ундикравна: магистр Гру или некромейстер Гны?

— Думаю, это может быть и Гны, — заметил вождь, — ведь он мог посетить Занз-Ундикравна в чужом обличии, дабы отвести подозрения.

— Ерунда! — возразил Зунг. — Это тебе, конечно, Гру наплёл. Но я-то всё своими глазами видел — в зеркалах Зеркального зала. Если бы Гны таки замаскировался под Гру и пришёл к Управителю, он бы пришёл его убивать, ведь так? А видел я другое: Занз-Ундикравн первый налетел на Гру, снёс ему голову, чем и принудил к самозащите. Да и Лимн в ту ночь следил за Гны, тот же вёл себя мирно…

— Ладно, — беспечно рассмеялся Чичеро, — об этом мы у самого Гны спросим, когда до места доберёмся. Кстати, мы не возвращаемся, надеюсь, ты понял это, вождь?

— Где уж не понять! — вздохнул Дулдокравн. — Я и в вождях-то побыл недолго, не успел привыкнуть. Да только лучше мне им не быть. Не получится и вождём остаться, и не стать лакеем этого жуткого Гру.

— Ой, чуть не забыл! А где же моя суэнита? — с беспокойством спросил Чичеро. — Подлецу Гру вы её не выдали, но надеюсь, она всё же у вас! Глупо было бы вторично потерять свою многострадальную тень.

Карлики растерянно ответили, что они её не брали (вождь просто не брал, а Лимна и Зунга в поместье Гру даже подвергали обыску, но ничего не нашли). Чичеро помрачнел, но тут Флютрю улыбнулся и протянул ему «призрачную шкатулку».

— Вот ваша киоромерхенная суэнита. Это я её тогда подобрал на всякий случай: вдруг пригодится!

* * *

Когда Чичеро и Флютрю выбрались из болота у развалин Базимежа, бандиты вели у костра какой-то философический спор, причём Гны, по обыкновению, ссылался на точку зрения Цилиндиана, а Дрю из Дрона имел собственную.

— Эй, Чичеро, подсаживайтесь к костру! — углядев его, крикнул Дрю, а Пендрис уточнил:

— Надеюсь, при вас нет запрещённого оружия.

— Нет, арбалетов мы не брали! — весело отозвался Чичеро, подходя. Окинув взором собравшихся, он понял, что ему здесь знакомиться не с кем, разве что — познакомить Флютрю. У костра кроме Дрю, Гны и Пендриса сидели с радостными улыбками Кло и Амур, а за их спинами примостился великан Ом, зашедший в тот день к бандитам чуть подкормиться.

— А я вам говорю, что посмертие — это чистое надувательство, и Смерть с большой буквы — это всего лишь надутая изнутри смерть с буквы маленькой! — возобновил было прерванный спор Дрю из Дрона.

— А я отвечу, что если внимательно читать тексты Цилиндиана, то любое из снизошедших на вас откровений можно оттуда вычитать. Другое дело, его сейчас никто внимательно не читает. А ведь он того достоин, по сравнению с ним ваш Алкан из Приза — пыжащееся ничто!

— Насчёт Алкана я с вами уже согласен, — отвечал Дрю, — но в тексты Цилиндиана, мне кажется, вы вчитываете сейчас то, что не было им туда вписано.

— Текст гения всегда многослоен…

Если бы была у Чичеро цель похищать у Гны печать, унесённую некромейстером из Цанца, он легко бы её достиг: вещи собравшихся лежали чуть поотдаль, без всякой охраны. Но посланник всерьёз не поставил себе этой цели. Он только спросил у Гны:

— Скажите, некромейстер, вы в этом отряде заложник, или пользуетесь полной свободой?

— Я больше не некромейстер, — ответил тот, — а пользоваться полной свободой я не могу лишь по той причине, что я мертвец. Посмертие исключает полную свободу, разве вы не знали? Мы все здесь — заложники посмертия, разве что — беглые…

— Знаете, Гны, — прервал его Чичеро, — должен признаться, что я был сюда послан магистром Гру. В мои задачи входило утянуть у вас некую невидимую печать (помните такую?), без коей в Цанце невозможно признать некрократически легитимным ни одного Управителя нынешнего Отшибинского воеводства. Так вот, если эта печать вам не нужна для чего-либо важного, уничтожьте её, пожалуйста. А то вдруг за ней ещё кого-то пошлют?

Гны широко улыбнулся:

— Не волнуйтесь, Чичеро! Печати больше нет. Первое, что я с ней сделал (когда узнал о гибели Занз-Ундикравна и связал с нею беспорядки в городе), так это уничтожил. И можете быть уверены: её никому не восстановить. В чём другом — ещё вопрос, а в уничтожении некроманты кое-что понимают.

* * *

Прошла неделя. Чичеро и Флютрю, без вопросов принятые в здешнее бандитское сообщество, жили теперь в развалинах Базимежа. Чичеро участвовал в паре набегов на стоянки карликов-мародёров, что и давало основной источник пищи для банды Дрю.

Всего в банде было около семидесяти человек, среди них большинство — мертвецы, не нуждающиеся в регулярном приёме пищи. Но попадались и живые, которым надо было питаться по возможности почаще (к таковым, кстати, относились и карлики самого Чичеро). Потому-то банда Дрю не могла автономно существовать на болотах, совсем не разбойничая.

Свободное время элитная группа бандитов (на которую прибывшие из Цанца Чичеро и Флютрю первым долгом и вышли с завидной безошибочностью) посвящала созерцаниям и философическим диалогам. Основные темы для обсуждения спорщики, казалось, списали с названия сгоревшего трактира Ларколла. Некрософски подкованный Флютрю также участвовал в спорах, и много раз полемизировал с Гны, и даже с Дрю. И сам удивлялся, что его за это никто не бьёт. Он-то привык к неуравновешенным нравам Великого народа Отшибины.

Значительную часть свободного времени Гны и Флютрю посвящали исследованиям памятников драконьей письменности: на стенах базимежских руин в изобилии встречались надписи, сделанные драконьим когтем. Кажется, оба некроманта нисколько не продвинулись в их расшифровке, и всё же идеи, глубоко чуждые некрософскому мировоззрению Шестой расы, стали вплетаться в их рассуждения у костра.

Порой Чичеро слышал от них знакомые по легендам имена. Так, Флютрю, уходя в обычные свои раздумья о сути происходящих с Великим народом Отшибины перемен, однажды истолковал их как переход от стадии предварительного «ореолора» к полному и окончательному «рооретралу».

— Знаете, — в другой раз сказал Гны, — очень жаль, что здесь нечем и не на чем писать. Я как раз задумал одно историческое исследование о драконах, которое, как мне кажется, очень подходит к нашей с вами жизни. Книга будет называться «Горпогурф».

Некоторое время Чичеро ожидал нападения со стороны Цанца, или же выхода из болот нового соискателя некромейстеровой печати, но ни того, ни другого не последовало. Кажется, для реализации планов бородавчатого карлика Гру мало было одной печати, требовался ещё послушный вождь Дулдокравн.

* * *

И вот однажды что-то изменилось. Некроманты Гру и Флютрю первыми уловили нечто неуловимое для непосвящённых в таинства Шестой расы тварей расы Седьмой. Затем отреагировали птицы. Они почти закрыли собой небосвод, в панике перелетая с запада на восток. По узким болотным тропам промчались редкие болотные звери, поверху жутких трясин поползли болотные гады. Резко задул западный ветер.

Укрываясь от ветра в руинах, банда Дрю гадала о происходящем, и туманные слова самого Дрю о ветрах перемен мало что кому объясняли.

— Я знаю, что происходит, — сказал Гны. — Это движется Порог Смерти!

Все примолкли, и лишь Дрю, перекрикивая завывания ветра, ответил некроманту:

— А я знаю, что происходит, когда движется Порог Смерти. Этим движением мёртвые душат!

— И мы никак не можем избегнуть удушения? — произнёс перепуганный Амур.

— Посмотрим, — ответил Дрю, — они ведь душат не специально нас. Они ведь душат весь мир.

Оголтелый животный мир стремился прочь в надежде избегнуть удушения. Растения, люди и руины стояли на месте.

— А вы как думаете, некромант, — повернулся Кло к безмятежному Гны, — мы сейчас умрём?

— Мы с вами уже мертвецы, — ответил тот, — или вы забыли?

Тонкий слух живых карликов уловил сквозь вой ветра эту сентенцию Гны, и Чичеро, чтобы их успокоить, громко сказал себе:

— Этот Порог Смерти уже много раз двигался по Большой тропе мёртвых. Он дошёл к границам Цанцкого воеводства от Шинтона и Дахо. На его пути встречалось множество населённых пунктов, и они, как будто бы, не пострадали…

— Да, только всё живое население из этих самых населённых пунктов либо эвакуировали, либо просто выгоняли, — напомнил Флютрю.

Ну да, вспомнил Чичеро, «за Порогом Смерти ничто живое не выживает», это же знает каждый. А карлики, сидящие под его плащом, — живые. А самого Чичеро без этих карликов тоже не будет.

— О, вон, посмотрите, на горизонте — чёрненькая показалась! — выкрикнул Дрю, высовывая голову под струи ветра из-за спасительной каменной стены.

— Что показалось? — не понял Пендрис.

— Стена показалась! — ответил Дрю. — Раз её уже видно, то это она уже и Дрон прошла и, наверное, Мнил с Клёцем! А там моя скульптура осталась. Что с ней теперь будет? — улыбнулся он.

— Скоро сами там будем — посмотрим! — серьёзно успокоил художника Пендрис.

Но будут ли там, в некрократическом раю Запорожья, карлики Лимн, Зунг и Дулдокравн?

— Стена была уж хорошо видна; однако, очень видная стена; она собой деревья подметала; людей давила и дома ломала; и птицу под крыло толкала проклятая стена… — пробормотал Чичеро, и Гны с Флютрю взглянули на него с опасением. Особенно яркое опасение было написано на лице Флютрю, который, ни к селу, ни к городу пробормотал слово «запонки» — совсем от страха свихнулся.

— Не пугайте нас, Чичеро, — попросил Гны, — говорите прозой!

Стена действительно подползала всё ближе, становилась отчётливо видимой. Она клубилась, шла рябью, вздымалась, опадала, надувалась, лопалась, выворачивалась, низвергалась — и всё одновременно.

— Она что, из чёрного воздуха сделана? — спросил кто-то из невежественных рядовых бандитов.

— Нет, она сделана из неведомого материала, — ответил ему компетентный Кло.

Неведомым материалом мог быть как чёрный воздух, так и вихрящаяся тьма, а может, разрежённое железо или стоны теней из киоромерхенных суэнит.

— А правда, что она неодолима? — продолжал интересоваться любопытный бандит.

— Да, — ответил Дрю, не отводя глаз от стены. — Однажды она меня не пропустила. Жуткое было столкновение. Это ещё притом, что стена стояла на месте, а не надвигалась.

— Если она неодолима, то она нас просто подвинет! — предположил Кло. — Только если подвинет вместе с этими каменными стенками, худо нам будет!

— Она что, до самого неба тянется?

— Нет, — сказал Кло, — до неба там не достаёт четырнадцати метров. — Кло пытался шутить, чтобы заглушить собственный страх перед бескрайней чёрной стеной, наползающей с запада.

Но заглушить страх не вышло, так как в этот момент по волнующемуся болоту в панике прибежал великан Ом. А паника у великана — это событие, которое уж само по себе не может не взволновать окружающих.

Ом кричал, предупреждая людей Дрю об огромной чёрной стене, которая им была прекрасно видна и без него. Слов Ому не хватало, и он передавал свои впечатления пронзительными междометиями и прыжками. Ом сам мог накрыть и затоптать любого не хуже увиденной им стены, и Пендрис, Кло, Амур и ещё несколько бандитов повисли на его руках, пытаясь спасти остальных. Великан их стряхивал наземь, чтобы продолжить бурную жестикуляцию.

Один Дрю не видел паникующего Ома. Он по-прежнему не отводил взора от наползающей стены — и сосредоточенно ждал удара. Ожидал ли он от этого удара новых озарений? Или ему хотелось взять реванш за прежнее столкновение? Исхитриться наказать стену, как он наказывал арбалеты?

Другие, и в их числе Чичеро, не знали такой счастливой сосредоточенности. Поневоле распределяя своё внимание между чёрной стеной и Омом, а также летящими камнями, которые с гребней разрушенных базимежских стен срывал жестокий ветер, они пропустили кульминацию наезда стены. И только по внезапной глухой тишине и штилю догадались, что всё уже произошло. Великан, как мешок, осел наземь. Рядом с ним, как мешочки поменьше, осели те, кто его держал.

Глава 38. Ну, и достаточно!

— А где же стена? — недоумённо спросил Дрю, который по-прежнему смотрел на запад. На западе стены больше не было.

— Стена пронеслась, — ответил Чичеро, — она уже на востоке. Поверните голову.

Стена была на востоке. И она там стояла.

— Остановилась восточнее Цанца, — определил Гны, — но западнее Отшибины. Опять на границе.

— Так мы уже в Запорожье? — оглядываясь на знакомые болота, спросил Амур, которому больше не надо было сдерживать Ома, ибо тот прекратил буйствовать.

— Да, — рассмеялся Дрю, — мы за Порогом Смерти, в самом тылу. Когда я зимой пытался проехать во врата Порога Смерти, меня размазало, как комара по стене, а сейчас, гляжу: нашли, догнали, извинились. Отчего же не было удара?

— Повезло, — предположил Кло.

— Ну конечно же, — с опозданием понял Дрю, — стена не может перемещаться, не уходя при этом в бесплотное состояние, иначе бы она сметала на своём пути все дома, деревья, горы и так далее. А этот вал её бы неминуемо остановил.

Это объяснение мало кого заинтересовало. Дрю и сам заметил, что былое вдохновение его покинуло, осталось где-то там, за чёрной стеной. Как это он говорил: Владыка Смерти мёртв? Что это он имел в виду? Затем мысли Дрю приняли иное направление: ну вот, давняя и уже ненужная цель достигнута; он за Порогом Смерти, куда так рвался, спасаясь от арбалетчиков. Что же теперь ему делать?..

А Чичеро понял, что он всё же есть. Если он себя осознаёт, значит, он существует, а раз так, значит, живы карлики. Все ли живы? Выползшие из-под плаща Лимн, Зунг и Дулдокравн были бледны, но не мертвенной бледностью. Ничто их пока не убило, а значит, врут про Порог Смерти, будто за ним не выживает ничто живое. Врут — чтобы не пробовали.

— Так что, мы спасены? — обрадовался Лимн.

— Думаю, радоваться рано, — заметил Гны, — ведь мы за Порогом Смерти, а разрешение здесь быть нам никто не выдавал. Некрократия непримирима к попыткам несанкционированного проникновения за Порог, даже если не было умысла.

— И что, вот это вот за Порогом? — продолжал удивляться Амур. — Надо же! И это болото, и это небо — здесь всё такое же, как у нас! Или чуть желтее?

— Это те же самые болото и небо, — сказал Гны, — но не думайте, что они такими останутся. Дело стены — отметить границу. А уж затем придут те, кто будет эту землю менять — работники из Шестой расы. Они здесь, в Запорожье, осушают даже реки, а уж болоту этому точно не остаться!

— А кроме того в Запорожье совсем нет пищи живых, — сообразил Чичеро, обеспокоившийся за дальнейшую судьбу своих карликов.

— Да и представители Шестой расы здесь встречаются куда как чаще, — вспомнил Дрю.

Оглянувшись, Дрю заметил, что вся его банда стянулась сюда от своих задутых ветром костров, слушает и качает головами с видом: «вот так попали!».

— Что же нам делать? — спросил Пендрис.

— Прорываться, — не слишком уверенно произнёс Дрю из Дрона. — Не знаю, куда, но прорываться!

— Куда? — хмыкнул Пендрис. — Вариантов-то немного. Ну не на запад же! Разумеется, на восток. Вон она — стена. По прямой — два-три дня с учётом болота.

— Дойти не проблема, — согласился Гны. — Да только стена остановилась, и через неё теперь не перебраться. Как Дрю на коне в створки ворот…

— Может, подкоп? — предложил Кло.

— Обязательно попробуем, — кивнул Дрю, — только вряд ли можно подкопаться. Иначе бы за Порог Смерти кто угодно бы подкапывался и лазил себе.

— Кроме запада и востока есть ещё север и юг, — напомнил Амур. — может, обойдём стену?

— Обязательно обойдём, — кивнул Дрю, — после того, как подкоп не удастся. Но долго идти: на севере — известные нам Клямщина, Заглюмье, а за ними — Холодное море; на юге — восточная оконечность Гуцегу и море Ксеркса. Что-то мне подсказывает, что все эти местности наверняка перегорожены.

— Можем ещё спуститься вниз, в подземный ярус, — предположил Флютрю. — Все пещерные города, построенные Шестой расой, соединены системой глубоких поперечных туннелей. Здесь, в Западном Запорожье, может быть, эти города не так хорошо охраняются. Мы войдём в туннель какого-то из западных городов, а выйдем — где-нибудь в Карамце или Уземфе. Но это, конечно, отнимет не менее года.

— А какой здесь ближайший пещерный город Западного Запорожья? — задумался Пендрис.

— Разумеется, Цанц! — усмехнулся Дрю, и все приуныли. Пробиваться к туннелям Цанца через полчища мёртвых карликов, тех самых, от которых многие недавно едва унесли ноги…

— Если же не соваться в Цанц, то придётся всё же ехать на запад, и как минимум до Менга, — отметил Чичеро, — что ещё удлинит наш путь. Поскольку же в пути мы встретим лишь пищу мёртвых, живые не выживут, если не запастись пищей сейчас — хотя бы на полтора года. Значит, придётся очистить чьи-то богатые склады…

— Склады — первым долгом! — уточнил Дрю.

Пока звучали фантастические проекты спасения из этого мёртвого Запорожья, люди унывали всё больше. Ясно было, что их выход отсюда обусловлен слишком большим перечнем желаемых событий.

Сначала надо найти и захватить нужные склады, провизии нужно запасти достаточно, план спасения нужно избрать реалистический, провизию расходовать с умом, на слишком опасных мертвецов Шестой расы не нарваться, успешно прорваться к выходу отсюда и ко входу с той стороны…

Вот обложили, мертвецы проклятые, думали люди также далеко не живые, которые много лет наслаждались драгоценным своим посмертием и верно служили Мёртвому престолу.

И тут вдруг великан Ом, который волею происхождения оказался ближе других к небу и далее от собственных ступней, зачем-то посмотрел вертикально ввысь. Возможно, он просто воздел свои взоры к небу в сожалении от того, что совсем не понимал всего говорившегося, или же из благоговения перед умом говоривших. Факт в том, что именно Ом первым увидел снижающийся воздушный замок.

Люди галдели, обсуждая планы своего прорыва в западном, восточном, северном и южном направлении, а также в направлении вниз, в подземный мировой ярус, но никто из этих людей не догадался подумать, о направлении вверх — к небесному ярусу. Последнее и не удивительно для людей, в большинстве прошедших обряд введения в посмертие, и тем самым намертво привязанных к культурной почве нижнего яруса, откуда небеса не видны.

Вторым после Ома снижающийся замок заметил Чичеро. Он восхитился белизной замка, которую воспринял по контрасту с чернотою стены, и отсюда парадоксальным образом вывел надежду на спасение, каковую выразил во фразе, подозрительной для некромантов своим стихотворным размером:

— Белеет замок одинокий в тумане неба голубом…

Тут к Чичеро подскочил встревоженный Флютрю и прошептал:

— Держите себя в руках! Стихотворная речь — опасный симптом! Я не хотел вам говорить, но есть сведения о существовании кошмарных существ — Демонов, говорящих в рифму. Они бесплотны, принадлежат к таинственной Пятой расе и склонны нападать на представителей иных рас, вызывая одержимость и помешательство…

— Не беспокойтесь, Флютрю, — отвечал Чичеро, — я со своими демонами уже договорился.

* * *

Что было дальше? Ой, что было дальше! Воздушный замок снизился по самое никуда, и спустилась с него верёвочная лестница. Пока банда Дрю совещалась, стоит ли по ней подниматься, из замка по ней спустился Бларп Эйуой. Чичеро, Кло и Амур ему сильно обрадовались, остальные — тоже, когда догадались, что замок прилетел им во спасение.

Только оказалось, что замок выдержит не всех. Не в том дело, что банда у Дрю была слишком большая, и замок рисковал свалиться от этого груза. В ином было дело: этот замок принадлежал драконам. Значит, никто, принявший у Шестой расы посмертие, спастись на нём не мог. Ох, и сели мы в лужу с этим посмертием, думали мертвецы, которых в банде Дрю было большинство.

Некоторые, в обиде на злую судьбу, предлагали отправить этот недостаточно спасительный замок куда подальше, и надеяться только на себя, но Дрю, Гны и Чичеро воззвали к здравому смыслу. Если замок подберёт хотя бы живых членов банды, заметили они, то это остальным развяжет руки. Не надо будет тащить по бесфуражному Запорожью и длиннющим подземным туннелям огромные тюки с пищей для живых; мертвецы-то как-нибудь и пищей мёртвых перебьются.

Гласу разума вняли, и решено было разделиться. Десяток живых бандитов во главе с Чичеро, чьё замешанное на жизни посмертье было терпимым для драконов, отправлялся к замку, способному одолеть чёрную стену поверху. Двадцать интересующихся земными недрами мертвецов присоединилось к Гны и Флютрю, надеющимся обойти стену по подземным туннелям. Остальные вместе с Дрю из Дрона надеялись справиться со стеной, идя дорогами наземного яруса — методами подкопа, или же обхода.

Прежде чем вместе с Чичеро и его спутниками подняться ввысь в волшебном замке, Эйуой познакомил всех с последними новостями, большая часть которых была получена путём наблюдения с небесной высоты. Оказывается, Гру, разочаровавшийся в своём плане установления в Цанце марионеточного правительства, был вынужден принять свой истинный облик бородавчатого карлика и взять город под прямое управление Шестой расы. Для этого и пришлось поспешно передвинуть Порог Смерти, ведь мало кто из Шестой расы мог долго просуществовать в наземном мире иначе как в условиях Запорожья.

Перед началом движения Порога Смерти из Цанца была выведена основная часть армии Великого народа, приведенной сюда Занз-Ундикравном. Армия теперь собирается в Дыбре и готовится к запланированному Владыкой Смерти победоносному походу на Карамц и Эузу. А победа над Карамцем и Эузой важна Мёртвому престолу как раз для того, чтобы переселить Великий народ из Отшибины в означенные Карамц и Эузу, что позволит саму Отшибину отправить за Порог Смерти.

Подивились наши герои таким известиям, да и разошлись: кто ввысь устремился, подобно птице небесной, кто по земле побежал, подобно волку серому, а кто и в глубь земную зарылся, аки крот.

Встретятся ли они когда-нибудь вновь?

Увидим!

20 октября 2011 г. — 12 февраля 2012 г

Content

Александр Анатольевич Бреусенко-Кузнецов
Мёртвые душат

Глава 1. Осень здешнего мира

Глава 2. Город мечты

Глава 3. Роскошь общения

Глава 4. Желание странного

Глава 5. Герой вашего племени

Глава 6. Топорная работа

Глава 7. Антропоморфный шкафчик

Глава 8. Послушная воля к восстанию

Глава 9. Запонки сумасшедшего

Глава 10. Слоняющиеся тени

Глава 11. Явление в коробочке

Глава 12. Страшная масть

Глава 13. Как хороши, как свежи были розги

Глава 14. Высеченное море

Глава 15. Россыпи скудоумия

Глава 16. Страна багровых сечь

Глава 17. Кто есть кто

Глава 18. Лунный пламень

Глава 19. В стенах родные уши

Глава 20. Женщина в былом

Глава 21. Некромантская дочка

Глава 22. Неудобовспоминаемый осёл

Глава 23. Когда торг неуместен

Глава 24. Недобросовестность самопожертвования

Глава 25. Предвосхищение перемен

Глава 26. Бодрые ангелы

Глава 27. Болезнь к Смерти

Глава 28. Шипы погибели

Глава 29. Имя угрозы

Глава 30. Пляшущие человечки

Глава 31. Колесо подозрения

Глава 32. Свобода и некрократия

Глава 33. Пикник на Отшибине

Глава 34. Прелести возрождения

Глава 35. Сопли вечности

Глава 36. В начале славных дел

Глава 37. Мёртвые душат

Глава 38. Ну, и достаточно!