Анатолий Воронин

Второй пояс. Откровения советника

© Воронин А.Я., 2014 © ООО «Рт-СПб», 2014 © ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Об авторе

Воронин Анатолий Яковлевич, в период с 1972 по 1997 гг. служил в органах Министерства внутренних дел. В 1986 г. с должности заместителя начальника отдела УР УВД Астраханской области откомандирован в распоряжение Представительства МВД СССР в ДРА. На протяжении двух лет был советником спецотдела (разведки) царандоя Кандагарской провинции. Последние четыре месяца афганской командировки исполнял обязанности старшего советника МВД СССР в провинции Кандагар. Принимал непосредственное участие в боевых операциях. В феврале 1995 г. и октябре 1996 г. командировался в Чечню для выполнения спецзаданий. В 1997 году в звании подполковника вышел в отставку. Награжден правительственными наградами, в том числе орденом Красной Звезды, орденом Слава (ДРА), медалями СССР, ДРА и РФ.

Часть I

Начало

Совещание в бригаде

Операция, план проведения которой осенью 1987 года разработали штабные аналитики 40-й армии, преследовала далеко идущие планы военного и политического руководства СССР и должна была стать точкой отсчета в долгой череде подготовительных мероприятий, направленных на обеспечение безопасности вывода советских воинских подразделений, дислоцировавшихся в южных провинциях Афганистана.

Для придания наибольшей значимости данному мероприятию общее руководство операцией было поручено не кому-нибудь, а лично генералу армии Варенникову Валентину Ивановичу. Будучи руководителем Представительства Министерства обороны СССР и одновременно личным советником Горбачева по военным вопросам в Афганистане, Варенников был, пожалуй, единственным человеком, кого побаивались руководители всех советских представительств в Кабуле. Обладая неограниченными полномочиями, он мог отдавать приказы и распоряжения любому высокопоставленному лицу «в погонах», вне зависимости от его ведомственной принадлежности. Про военных я уж и не говорю. Для них любое произнесенное Варенниковым слово было приказом и руководством к немедленному действию…

На рабочем совещании, проходившем на ЦБУ 70-й ОМСБ, кроме военных присутствовали руководители советнических групп, чьи представительства имелись в Кандагаре. На повестку дня был вынесен один-единственный вопрос: предстоящая в провинции крупномасштабная многоэтапная войсковая операция, для участия в которой привлекались значительные силы советских и афганских подразделений.

Для окончательного утверждения плана проведения операции требовалось совсем немного – увязать его с реалиями «текущего момента» и уточнить некоторые детали.

Военные – они и в Африке военные. Через кабульских коллег они без особых проблем разузнали содержание «легенды» предстоящей операции. Составлявшаяся на основании аналитических материалов месячной давности, она была адаптирована к складывавшейся на ту пору в провинции военно-политической обстановке. Зная заранее, что от них хочет слышать высокое начальство, «кандагарцы» пришли на заседание Военного совета с заблаговременно сделанными выводами.

Зная об особенности «красных командиров» – врать, не моргнувши глазом, – Варенников сразу поставил все точки над «i», предупредив присутствующих о персональной ответственности за свои слова и недвусмысленно намекнув, что он в достаточной мере располагает информацией и о противнике, и о том, что творилось в провинции в последние месяцы.

Потом началось что-то непонятное. Все заранее приготовленные рапорта почему-то застревали у докладчиков в горле, а все их речи сводились максимум к пятиминутной перетасовке различных военных терминов в сочетании со словами «товарищ генерал армии».

Где-то после пятого или шестого доклада Варенников не выдержал и, прервав очередного выступавшего, перешел на отборный мат. Его выразительная речь продолжалась минут пятнадцать. За это время генерал успел навешать кучу ярлыков на докладчиков, не упустив возможности пригрозить им понижением в звании, увольнением из рядов, досрочной отправкой в Союз и еще много чем.

Спустив пар и немного успокоившись, генерал попросил доложить руководителя группы советников МВД. Стало быть – меня.

Как и положено, я встал и представился по всей форме. К докладу приступать не спешил, следя за ответной реакцией генерала. Мне впервые довелось вот так близко, за одним столом, встретиться с военным руководителем столь высокого ранга, и я не знал, как он отреагирует на появление в штабе совершенно незнакомого ему человека.

Не отрывая ручку от своего блокнота, генерал несколько секунд изучал меня взглядом, после чего коротко спросил:

– А где полковник Денисов?

Денисов, руководитель группы советников МВД СССР в Кандагарской провинции, буквально на днях убыл в Союз. В январе 1988 года у него подходил срок отпуска, который полагался всем советникам по истечении одиннадцатимесячного пребывания в Афгане. А тут еще вышла оказия, благодаря которой можно было ускорить отъезд на Родину…

* * *

…Используя доверительные отношения с командиром одной из договорных банд, командование провинциального царандоя вышло на торговцев оружием в Пакистане, изъявивших желание продать ПЗРК «Стингер». Главарь договорной банды, выступавший посредником в этой сделке, запросил за комплекс три миллиона афгани, что по тем временам было эквивалентно ста восьмидесяти тысячам долларов США. Для нищего Афганистана это были огромные деньги.

Чтобы «Стингер» не «уплыл» в руки другого заинтересованного покупателя, операцию по его закупке разрабатывали в сжатые сроки, соблюдая при этом режим строжайшей секретности. Необходимую сумму собрали и, упаковав в два небольших мешка, доставили из Кабула в Кандагар на самолете. Еще пару дней деньги отлеживались в аэропорту на вилле старшего советника МВД зоны «Юг», которая фактически была временным пристанищем для всех советников МВД, прибывающих для дальнейшего прохождения службы в провинциях Заболь, Гильменд и Кандагар.

После окончательного согласования с барыгами всех деталей предстоящей сделки покупатели и сопровождающие их лица двумя вертушками полетели в сторону пакистанской границы. Поскольку деньги были выданы под ответственность Денисова, он и возглавил группу покупателей. С собой он прихватил переводчика Олега, неделю сидевшего на чемоданах в ожидании дембельского «борта». Руководство провинциальной милиции представлял заместитель командующего царандоем по безопасности – майор Сардар. Группа сопровождения численностью до пятнадцати человек полностью состояла из десантуры. Ее присутствие обусловливалось тем, что до последнего момента никто не знал, как на месте развернутся события и чем закончится вся эта авантюра.

К счастью, обошлось без особых эксцессов, и в этот же день «Стингер» был доставлен в Бригаду.

Из Кабула на имя Денисова пришла шифровка, из которой следовало, что он лично должен был сопроводить покупку в Кабул. Утрясая эту проблему, он попутно решил и свой личный вопрос, добившись от руководства Представительства МВД досрочного убытия в отпуск.

Перед отъездом Денисов собрал всех царандоевских советников на своей вилле и объявил, что, по согласованию с вышестоящим начальством, на весь период его отсутствия в Кандагаре обязанности старшего советника возлагаются на меня.

Вот не было печали – назвали старшею женой…

* * *

– В настоящее время полковник Денисов находится в очередном отпуске, – четко отрапортовал я Варенникову.

– А почему вы в гражданской одежде? Или до вас, капитан, не доводили мое распоряжение, обязательное для всех офицеров, – являться на совещания в форменной одежде со знаками различия?

Ну, началось. Генерал не знал, что у меня отродясь не было собственной форменной одежды. Да еще со знаками различия-отличия. На «боевые» в составе десантных групп шурави я выезжал в обычном камуфляжном комбинезоне, поверх которого в холодное время года надевал обычную китайскую ветровку или куртку. На работу в спецотдел ездил исключительно в гражданке. Были, правда, у меня еще сарбозовские дреши, которые я надевал по особым случаям, чтобы не выделяться среди афганцев, когда выезжал с ними на зачистки и прочие мероприятия.

– Товарищ генерал, – не моргнувши глазом, внаглую начал врать я, – прежде всего я оперативный сотрудник, а уж потом исполняющий обязанности старшего советника. В соответствии с действующими приказами и распоряжениями моего вышестоящего руководства, оперативным сотрудникам запрещено покидать пределы места постоянного проживания в форменной одежде.

– А почему же тогда Денисов носит форменную одежду? – решил поймать меня Варенников.

Ага. Не на того напал. Врать – так врать до конца.

– Полковник Денисов не является оперативным сотрудником, и на него данное распоряжение не распространяется.

Судя по тому, как зыркнул на меня генерал, я понял, что наш затянувшийся диалог его начинает раздражать. Но и сказать ему больше было нечего. Еще несколько мгновений, размышляя о чем-то своем, генерал гипнотизировал меня своим взглядом.

«Наверное, думает, откуда на его голову упал этот говорливый капитан», – почему-то подумалось мне.

Варенников не спеша перевел взгляд на блокнот, подчеркнул в нем какую-то запись и, еще раз пристально посмотрев на меня поверх своих позолоченных очков, коротко произнес:

– Докладывайте.

Мой доклад продолжался намного дольше, чем предыдущие. Варенников, делавший записи в своем блокноте, ни разу меня не перебил. На одном дыхании я выложил все, что мне было известно в связи с предстоящей операцией.

Самые последние агентурные сведения о противнике поступили буквально за пару часов до совещания. И были они не очень утешительными.

«Духи» уже давно знали, что в провинции будет проводиться серьезная операция, и усиленно к ней готовились. Болтливость, замешенная на душевной простоте наших сограждан, и предательство в высших кругах афганского военного руководства очень здорово помогали душманской разведке.

В своем выступлении я попытался проанализировать имевшуюся в моем распоряжении оперативную информацию, из которой следовало, что предстоящую операцию нужно было начинать совсем по другому сценарию. При этом сроки ее проведения, с учетом подготовительных мероприятий, необходимо было увеличить почти вдвое. Так что куда ни кинь – «блицкриг» никак не получался.

Складывалось такое впечатление, что при разработке плана операции кабульские штабники использовали разведданные неизвестно какой давности. Даже те сведения о противнике, которые я представил в ЦБУ 70-й бригады за последний месяц, не нашли своего отражения в пояснительной записке к плану операции. Как будто их не существовало вообще.

На сей счет у меня в голове шевельнулась одна мыслишка, но я отогнал ее прочь, поскольку не хотелось верить в то, что такое могло быть на самом деле.

Дело в том, что последние три недели наш шифровальщик – Витюша «Камчатский», прозванный так за свое происхождение, – отлеживался в госпитале по причине обострения у него язвенной болезни, спровоцированной чрезмерным потреблением «кишмишовки». А поскольку я был его дублером, то вся работа по подготовке шифровок и перегонке их через советническую радиостанцию в Кабул полностью легла на мои плечи.

Полуденный сеанс радиосвязи совпадал по времени с заседанием координационного совета на ЦБУ 70-й бригады, на котором представители разведслужб всех советнических контрактов докладывали об имевшихся изменениях оперативной обстановки в провинции.

С тем чтобы со стороны руководства Бригады не было особых нареканий в мой адрес за систематическую неявку на ЦБУ, я передавал всю информацию через Денисова. Благо, он едва ли не ежедневно выезжал на «Майдан» по своим личным и служебным делам. По всей видимости, Денисов просто-напросто не сдавал мои депеши куда следует, считая это не барским делом.

Но то были всего лишь мои ничем не подтвержденные домыслы…

А пока, закончив на мажорной ноте свой красноречивый доклад, я стал ожидать реакции со стороны генерала.

Варенников молчал, сосредоточенно уткнувшись в свои записи. Все присутствующие замерли в напряженном ожидании.

Первым молчание нарушил сам генерал. Слегка покачивая головой, он с сарказмом выдавил из себя:

– Ну вот, отцы-командиры, мы и дожили до времен, когда в учителя по стратегии и тактике ведения боя к нам набиваются «мильтоны». Что делать-то будем?

Один из наиболее шустрых «отцов-командиров», вскочив с насиженного места, довольно круто поддержал генерала относительно его высказываний в мой адрес.

Варенников оборвал его на полуслове и с армейской прямотой спросил:

– Майор! Мать твою! Я что-то запамятовал, чью контору ты здесь представляешь?!

– Отдел оперативного планирования штаба сороковой армии, товарищ генерал армии, – четко отрапортовал майор.

После этих слов генерал побагровел до корней своих седых волос и, стукнув кулаком по столу, еле слышно выдавил из себя:

– А чего стоит весь твой сраный отдел, если он, – генерал ткнул пальцем в мою сторону, – насколько я понимаю, знает больше, чем весь ваш гребаный штаб? Хотелось бы знать, майор, где ты лично был, когда планировали такую серьезную операцию? И был ли ты здесь в окопах, чтобы прочувствовать реальную обстановку, прежде чем вообще что-то планировать? Что ты на это можешь мне ответить?

Поняв, что по собственной дурости попал в непонятку, майор, понурив голову, не пытался даже смотреть в сторону генерала.

– Садитесь, – перешел на «вы» Варенников. – Думаю, что среди присутствующих нет больше подобных умников. Вся беда как раз в том, что милиционер прав. Но ни я, ни все здесь сидящие ничего изменить уже не сможем. Поздно. Маховик раскручен, и все боевые части сороковой армии, дислоцированные на данный момент в провинции, – генерал посмотрел на часы, – менее чем через двенадцать часов начнут выдвижение на исходные рубежи. Время начала первого этапа операции ровно в четыре ноль-ноль утра. Я не знаю, сможет ли что-то или кто-то противостоять нашим войскам в «зеленке» после шестичасовой ее обработки авиацией и артиллерией, но если последующая затем атака десантно-штурмовых групп захлебнется, спрашивать буду с конкретных виновных.

Варенников объявил о получасовом перерыве, после которого попросил вновь собраться командирам подразделений, непосредственно участвующим в первом этапе операции, для постановки им конкретных боевых задач.

– Ну, ты, Анатолий, даешь! – хлопнул меня по плечу начальник разведки, майор Лазарев. – Ты знаешь, а ведь я думал, что генерал тебя выгонит с совещания.

– Ага, побежал спотыкаясь, – в тон Михаилу ответил я. – Он че, сам, что ли, за меня будет рулить в царандое? Или в сороковой у него все подчиненные перевелись? Вот приду на следующее совещание в духовском малахае да чалме и заявлю, что прямо с контрольной встречи с агентом пришел. Что он тогда скажет?

Михаил рассмеялся, представляя, по всей видимости, как бы все выглядело, но потом, посерьезнев, рекомендательно изрек:

– Да ну его к лешему. Не препирайся ты с ним больше никогда. А то ненароком доведешь нашего «Деда» до инфаркта. Мы-то к нему уж давно привыкли. Ничего вроде мужик. Другие бывают намного хуже. Договорились?

Хлопнув по рукам, на этом мы с Михаилом и расстались.

За пять месяцев до того…

Лето 1987 года в провинции выдалось очень жарким. И в прямом, и в переносном смысле. Вконец обнаглевшие «духи» беспредельничали в Кандагаре не только ночью, но и средь бела дня. Так называемые посты первого пояса обороны города не справлялись с возложенными на них задачами.

Выстроенные на развалинах домов, коих в городе было великое множество, и обнесенные толстенными глинобитными стенами, посты напоминали средневековые миникрепости. Таких крепостей было всего двадцать девять, и размещались они по всему периметру города, на расстоянии не более полукилометра друг от друга.

В зону ответственности царандоя входила южная окраина Кандагара, граничащая с улусвали (уездом) Даман. Это был самый тяжелый в оперативном отношении участок обороны, поскольку наибольшая часть «духовских» бандформирований постоянно находилась в Дамане, совершая оттуда набеги и обстрелы. Всего было оборудовано одиннадцать царандоевских постов с численностью личного состава по тридцать – сорок человек на каждом.

С западной и северо-восточной стороны города располагались посты Ду Кулиурду (2-го армейского корпуса Афганистана), а с северной – хадовские (службы безопасности).

Никакого взаимодействия между постами практически не было. При нападении «духов» на город каждый из них выживал или погибал в гордом одиночестве.

Обитатели мини-крепостей старались жить по принципу «нас не трогают, и мы никому не мешаем». «Духи» довольно быстро прознали о страусиной политике обитателей постов и стали методично уничтожать их один за другим. За лето 1987 года, наверное, не было такого поста, который бы не подвергся нападению со стороны «духов». Несколько они разрушили до основания, а их обитателей убили или захватили в плен. Посты заново восстанавливались и обустраивались, но спустя некоторое время все повторялось заново. Только за июнь – июль 1987 года потери в живой силе на царандоевских постах первого пояса обороны составили не менее двухсот человек. Моральный дух военнослужащих был на самом низком уровне.

Основной причиной тому была порочная практика комплектования личного состава постов за счет всякого рода «штрафников», допускавших нарушения дисциплины при несении службы в подразделениях царандоя. Афганцы один к одному скопировали у шурави принцип ротации личного состава постов, установив на них двухмесячный срок службы. Тот, кто за время такой «командировки» умудрялся остаться в живых, не допустив при этом нарушений воинской дисциплины, имел полное право дослуживать оставшийся до дембеля срок в более спокойном месте.

Находились и «инициативные сарбозы», которые сами напрашивались оставить их служить на постах сверх положенного срока. К подобным энтузиастам командование царандоя относилось с явным недоверием и опаской, полагая, что на такое может решиться полнейший «дивана» (дурак), каковые довольно часто встречались среди афганских солдат, или же засланный из «зеленки» «казачок». В лучшем случае им мог оказаться отпетый мародер и шкурник, наживавшийся на мирных жителях и наркоторговцах, ежедневно шастающих мимо постов из «зеленки» в город и обратно…

* * *

Еще весной 1986 года политическое и военное руководство провинции пришло к единому мнению: вокруг Кандагара должен быть создан второй пояс обороны. Доводы были основательно аргументированы. Имевшиеся на ту пору у «духов» китайские реактивные установки, безоткатные орудия и прочее тяжелое вооружение давали им возможность ведения обстрела города с расстояния пяти-десяти километров. Вытеснение «духов» из этой зоны позволяло обезопасить от ежедневных обстрелов располагавшиеся в Кандагаре военные и стратегические объекты.

Сказано – сделано. Обосновали доводы на бумаге и отослали ее в Кабул. Инициативу поддержали на самом высоком уровне как с афганской, так и с советской стороны. К весне 1987 года после серии удачных и не совсем удачных операций, а также глобальных зачисток с применением «коврового» бомбометания и артиллерийской обработки «зеленки» системами залпового огня «Ураган» и «Град», удалось-таки потеснить «духов» и выставить посты второго пояса обороны. Линия обороны протянулась на удалении пятнадцати – двадцати километров от Кандагара.

Но недолго музыка играла.

Продержались эти самые посты обороны недолго. Как только закончился священный месяц рамадан и «духи» немного отъели свои животы, отощавшие за время поста, началась такая катавасия.

Моджахеды вплотную подходили к постам и через мегафоны агитировали солдат к переходу на их сторону, обещая неземные блага. Если агитация не помогала, укрепления подвергались массированным обстрелам. Защитников постов второго пояса обороны, не успевших вовремя разбежаться по домам или добровольно сдаться в плен, «духи» убивали с особой жестокостью. Большинство постов были не просто разгромлены, а практически стерты с лица земли.

Из девяти царандоевских постов уцелели только первые четыре. Уцелели не потому, что защищавшие их сарбозы были героями. Просто-напросто они находились в непосредственной близости от застав 70-й бригады, в зону ответственности которых входили объекты Кандагарского аэропорта. Шурави были своеобразным щитом, оберегавшим царандоевцев от нападений «духов». Командиры этих постов смогли наладить связь с командирами застав и при осложнении обстановки просили их об огневой поддержке. В качестве ответного жеста доброй воли царандоевцы сливали всю известную им информацию о «духах», занимавшихся обстрелами и нападениями на шурави.

Личному составу остальных пяти царандоевских постов не повезло. Практически все они погибли, так и не сумев прорваться сквозь моджахедовскую блокаду.

Видимо, память у людей совсем короткая. Иначе стали бы они дважды наступать на одни и те же грабли…

Не прошло и года, и вот уже новые горячие головы в военном и политическом руководстве провинции, а также в штабе 40-й армии начали заново муссировать идею создания второго пояса обороны. Но теперь к имевшимся ранее веским доводам добавился еще один – намечавшийся на 1988 год вывод советских войск из Афганистана. Предполагалось, что армада советской военной техники, скопившаяся в гарнизонах южных и юго-восточных провинций Афганистана, в Союз пойдет своим ходом и, скорее всего, для этой цели будет использована дорога, протянувшаяся дугой по всему югу страны.

Расквартированные на ту пору в Кандагаре войсковые подразделения афганских силовых ведомств представляли собой жалкую пародию на то, чем они назывались.

Второй армейский корпус Афганистана как самостоятельная боевая единица был таковым лишь на бумаге. При штатной численности личного состава корпуса около трех тысяч человек в нем служило не более восьмисот. Да и что это были за военнослужащие! Около трехсот человек маленьких и больших начальников в званиях от сержанта до генерала, удачно пристроившихся в этой жизни, ровным счетом ничего не делали и не несли за это никакой ответственности. Еще для человек двухсот военная служба была просто медом, поскольку они нашли для себя не пыльную работу в виде каптерщиков, писарей, поваров, мальчиков на побегушках и прочих чмошников. Оставшиеся человек триста сарбозов и сательманов и были той самой «ударной» силой афганских военных, которую командование корпуса бросало на латание брешей, появляющихся в обороне города после очередной вылазки «духов». На полусотню танков и «бээмпэшек», стоявших в боксах корпуса, не набиралось и полутора десятка экипажей.

Не в лучшей ситуации находился и провинциальный царандой, тоже хронически страдающий от недокомплекта личного состава. Центральный аппарат провинциального управления Царандоя и его оперативные подразделения, состоявшие в основном из офицеров, были укомплектованы процентов на семьдесят. Это считалось очень высоким показателем, чего нельзя было сказать об оперативном и специальном батальонах, где численность рядового и сержантского состава никогда не поднималась выше сорокапроцентной отметки. К лету 1987 года, после проведения в провинции ряда серьезных операций, оба батальона заметно потеряли в живой силе и по численности личного состава представляли собой жалкое зрелище «кастрированных» рот.

Больше всего досталось 34-му оперативному батальону. Командиром опербата был майор Алим, который за личную отвагу не раз награждался орденами и медалями ДРА. За летнюю кампанию 1987 года его даже представили к высшей награде Афганистана, но наградные документы застряли где-то в верхах и он вообще ничего не получил. Ходили слухи, что виной тому было парчамистское прошлое Алима, которое ему не могло простить халькистское руководство МВД ДРА.

Что уж говорить о текучести и недокомплекте рядового и младшего начальствующего состава царандоя, если только за последний год в провинции сменилось четыре командующих этого ведомства!

Еще весной 1987 года командование провинциального царандоя приняло решение о реформировании районных отделов – РОЦов. За счет проведения данного мероприятия численность личного состава РОЦ автоматически увеличивалась более чем в три раза. По завершении реорганизации планировалось вывести военнослужащих строевых подразделений с постов первого пояса обороны, заменив их сотрудниками РОЦ. Дело оставалось за малым – доукомплектовать РОЦы личным составом, обеспечив их вооружением, обмундированием, питанием и минимальным набором бытовых услуг.

Третьей силовой структурой в Кандагаре был ХАД – госбезопасность.

Управленческий аппарат этого по сути своей карательного органа размещался на территории шестого района города, в современном двухэтажном особняке, принадлежавшем до Саурской революции одному из кандагарских богатеев. Оперативные подразделения ХАДа были разбросаны по всему городу, и зачастую местные жители и не предполагали, что за «контора» обосновалась у них по соседству.

Основной убойной силой кандагарского ХАДа был специальный батальон, возглавляемый майором Джабаром. Легенды о храбрости, коварстве и жестокости Джабара ходили далеко за пределами провинции. Он не боялся ничего и никого. «Духи» в одинаковой мере побаивались и ненавидели Джабара и его подчиненных, стараясь держаться подальше от тех мест, где появлялся этот гэбэшный батальон.

Джабар умело использовал позаимствованную у грушных спецназовцев тактику просачивания в «зеленку» под видом мирных жителей с последующим внезапным нападением и уничтожением «духов» в их же логове. Кстати, именно Джабар располагал самой многочисленной и разветвленной сетью агентуры в «зеленке», снабжавшей его самой достоверной информацией о намерениях моджахедов. Джабар был на хорошем счету у советского командования и особенно у спецназовцев ГРУ, которые довольно часто проводили с его батальоном совместные рейды по тылам противника в поисках караванов с оружием и наркотиками.

В подчинении у ХАДа был еще пограничный батальон, дислоцировавшийся в кишлаке Спинбульдак, в непосредственной близости от пакистанской границы, да еще пара тысяч малишей (ополченцев), от которых вреда было больше, чем пользы.

Вот, пожалуй, и все, на что органы государственной власти Кандагара могли рассчитывать в случае резкого обострения политической и военной обстановки в провинции.

Согласно обобщенным разведданным, по состоянию на июль 1987 года в Кандагарской провинции действовало около трехсот бандформирований, объединявших в своих рядах более пятнадцати тысяч моджахедов. И это были только официально подтвержденные данные об отрядах непримиримых моджахедов, ведущих вооруженную борьбу с госвластью и шурави. А сколько по провинции шастало не объединенных священным джихадом бандитов, мародеров, наркоторговцев и прочего дерьма собачьего – об этом не знала ни одна разведка…

Афганский вариант мобилизации рекрутов

То, что в провинции затевается что-то серьезное, мы почувствовали буквально через пару месяцев после визита в Кандагар президента Афганистана Наджибулы. Командованию всех силовых ведомств из Кабула поступило распоряжение: за счет местных жителей призывного возраста незамедлительно приступить к проведению комплекса мероприятий, направленных на доукомплектование боевых частей.

Надо отдельно отметить, что призывной возраст по афганским законам того времени колебался от 18 до 55 лет. Но законы в этой стране никогда не соблюдались, и под призывную «гребенку» заметали всех подряд, невзирая на возраст. На военную службу попадали и шестнадцатилетние юнцы, и седые старики. Состояние здоровья или же какие-либо физиологические дефекты, имевшиеся у призывников, в счет не брались.

Призывная компания в Афганистане имела свои национальные особенности, разительно отличавшиеся от тех, что мы привыкли видеть у себя на Родине.

Мероприятия, связанные с призывом гражданского населения на военную службу, систематически проводившиеся по всему Афганистану, а если быть точнее – в той его части, которая находилась под контролем госвласти, были сравнимы с войсковой операцией.

Делалось это примерно следующим образом.

В самый разгар торговли на одном из кабульских базаров (читай – в любом городе Афганистана, находящемся под контролем госвласти) его по периметру окружали солдаты царандоя или какого-либо другого силового ведомства. Далее следовала зачистка толпы. Особ женского пола отпускали без проверки, сполна отыгрываясь на мужиках.

Если у проверяемого не оказывалось при себе документа, удостоверяющего личность или дающего право на освобождение и отсрочку от военной службы, он задерживался и доставлялся на один из многочисленных фильтрационных пунктов. Фильтрпункты, как правило, размещались на территории воинских частей или в подразделениях царандоя и ХАДа.

Чтобы рекруты не разбежались раньше времени, придумывались различные способы их доставки к месту дальнейшей проверки. В Кабуле для этой цели использовались грузовики с высокими бортами, зарешеченными сверху стальной сеткой. Такая оборудованная машина напоминала собачий ящик, в котором у нас дома возят отловленных бродячих псов. Задержанные афганцы сидели в этой импровизированной ловушке на корточках, поскольку встать в полный рост было просто невозможно. Набивали народу ровно столько, сколько могло влезть. О временных неудобствах никто и не вспоминал.

На фильтрационных пунктах все задержанные тщательным образом опрашивались. Довольно часто среди них выявлялись «духи» или их связники, проникшие в город с определенными целями. Их увозили для дальнейшего разбирательства в ХАД или царандой.

С теми, чья личность была окончательно установлена, начинали работать сотрудники военкомата. Можно смеяться или сомневаться, но были таковые и в Афгане. А натаскивали их наши же военные советники…

* * *

Неизвестно, о чем думали кабульские военные умники, отдававшие приказ о проведении тотальной мобилизации в Кандагаре – в городе, по центральным улицам которого и в дневное время было опасно ходить. А что уж говорить про закоулки и лабиринты старого города, куда представители госвласти вообще не совали свой нос.

Но приказ есть приказ, и он, как известно, обсуждению не подлежит.

Для его выполнения был разработан план мероприятий, который подписали руководители всех силовых структур провинции. Потом этот план согласовали с руководством провинциального комитета НДПА, с губернатором Сахраи, и после всех бюрократических проволочек, связанных с регистрацией, размножением, рассылкой и доставкой к месту назначения, он наконец-то попал в царандой.

Уже на следующий день в Кандагаре началась массовая облава на представителей мужского пола. Не обошлось и без перегибов – одного и того же человека задерживали по нескольку раз за день: сначала царандоевцы, затем хадовцы и напоследок военные. На следующий день все повторялось заново, но уже в другой последовательности. Мужская часть населения резко исчезла с улиц Кандагара. По городу бродили только древние старцы да бегали босоногие бачата.

Прошло несколько дней мобилизационной зачистки, которая так и не принесла желаемого результата. Все силовики отлично понимали бесперспективность затеи с тотальной мобилизацией, но расписываться в собственной беспомощности никто первым не хотел. Для пущей важности повоевали еще с недельку. Общими усилиями мобилизовали до полусотни человек, большая часть которых разбежалась или откупилась еще до окончания операции.

Посидели, подумали хитромудрые силовики, что же им докладывать своему руководству в Кабул. И придумали.

Послали идентичные депеши о том, что все мужское население Кандагара призывного возраста проживает или прячется исключительно в «зеленке», куда без проведения специальной войсковой операции никак нельзя попасть. Получался какой-то замкнутый круг.

Теперь уже кабульское начальство задумалось над тем, как выходить из создавшегося положения. В конце концов, было принято решение об оказании «гуманитарной» помощи кандагарским коллегам.

По линии царандоя в Кандагар были откомандированы три батальона, в том числе 48-й БСГ (горный батальон) и два строевых батальона из северных провинций. Аналогичные подразделения были направлены и по линии остальных силовых ведомств.

Отправляли по принципу «на тебе, Боже, что нам не гоже». Все батальоны были жалкой пародией на то, что означало само это слово. Так, в 48-м БСГ численность личного состава, прибывшего в Кандагар, насчитывала всего 38 человек, в том числе четверых офицеров, восемь сержантов и двадцать шесть рядовых. Остальные два батальона находились в еще более плачевном состоянии. Не хватало стрелкового оружия, боеприпасов, зимнего обмундирования. Не было элементарных вещей – палаток, кроватей, одеял, походных кухонь и много чего еще. Все это на безвозмездной основе должен был предоставить кандагарский царандой, который на ту пору сам не жировал. Для царандоевского ложистика (тыловика) и его советника Николая наступили самые черные дни службы.

Следующий этап подготовки подразделений царандоя к предстоящей операции был связан с их доукомплектованием хотя бы наполовину от штатной численности. Поскольку на местном уровне это было сложно решить, в Кабуле приняли решение – всех новобранцев осеннего призыва, собранных в северных провинциях Афганистана, направить в Кандагар.

Надо было видеть, как все это происходило. Призывников – тех самых, из «собачьих ящиков» – свозили в Кабульский аэропорт. Там им красиво врали о том, что все они будут направлены для дальнейшего прохождения службы в северную провинцию Балх, в город Мазари-Шариф. Рекрутов это устраивало, поскольку то место, где они должны были провести ближайшие два года, было одним из самых спокойных в военном отношении местом в Афгане.

Переброску новобранцев осуществили разом, несколькими советскими военно-транспортными самолетами. Делалось это из тех соображений, что молва в Афгане разлетается быстрее самолета и со следующей партией рекрутов подобный фокус наверняка не прошел бы.

Сойдя с самолетов, рекруты с ужасом для себя узнали, что находятся в Кандагаре. В городе, покрывшем себя дурной славой оплота афганских моджахедов.

С некоторыми из них тут же на летном поле случалась истерика. Они начинали рвать на себе волосы, кричать благим матом, бросаться с кулаками на встречавших их «покупателей».

Еще находясь около взлетно-посадочной полосы, некоторые рекруты, воспользовавшись общей суматохой, стали разбегаться кто куда. Отдельные беглецы пересекли полосу и при попытке уйти в сторону горного хребта попали на минные поля, где и погибли. Все это произошло на глазах у остальных новобранцев и подействовало на их психику не лучшим образом.

При дальнейшей перевозке на грузовиках и автобусах в Кандагар несколько рекрутов сбежали, выпрыгнув на ходу из автомашин. Гоняться за ними по «зеленке» у сопровождавших их царандоевцев не было никакого желания, а открывать огонь на поражение не было приказа. О дальнейшей судьбе беглецов можно было только догадываться. Частью они прямиком попали в банды, да так там и оставались. Получалось так, что кабульское руководство, само того не желая, подпитывало движение сопротивления свежими силами.

Но это было еще не все.

Новобранцы, из тех, кого все-таки удавалось привезти в Кандагар, еще до принятия присяги неоднократно имели возможность сбежать, чем большинство из них уже в ближайшие дни не преминуло воспользоваться. Наиболее выдержанные или дюже уж хитрые рекруты дезертировали после того, как им выдали оружие. И хорошо, если они сбегали втихую, не причинив никакого вреда окружающим. Бывали случаи, когда дезертиры убивали своих сослуживцев, захватывая при этом их оружие. Такие беглецы были желанными гостями у «духов», и уже в ближайшее время афганские и советские военнослужащие имели возможность встретиться с ними в бою.

Накануне…

В ноябре кандагарская «зеленка» из-за опадающей с деревьев и виноградников листвы становилась относительно прозрачной, и большинство «духов» уходило со своими семьями в лагеря беженцев, размещавшиеся в приграничных пакистанских городах Чаман и Кветта. Туда же уходили и мирные жители. Наступающие зимние месяцы не сулили им ничего хорошего. Да и что можно было делать в «зеленке» зимой, в период муссонных дождей. Урожай винограда был собран, высушен и продан оптовикам. Травяной покров оскудевал до такой степени, что не мог обеспечить кормом многочисленные отары овец.

Так было во все времена.

Но в ноябре 1987 года события развивались по совершенно иному сценарию.

Примерно 25 ноября один из агентов спецотдела царандоя оставил в специально оборудованном тайнике рукописную копию секретного приказа руководителя южного фронта Исламской партии Афганистана. Всем кандагарским моджахедам, воевавшим под знаменами этой партии, предписывалось немедленно приступить к подготовке отражения атак, которые в ближайшее время будут предприняты госвластью и шурави.

Внимательно изучив пункты данного приказа, я был поражен степенью осведомленности душманского руководства о планах Кабула. Оставалось только позавидовать тому, на каком уровне у противника была поставлена разведка. Ведь не простой же офицер сливал им информацию о замыслах высшего военного и политического руководства страны. Душманский «крот», осевший в Кабуле, был как минимум в звании полковника или даже генерала.

Содержание секретного приказа «духов» мы с моим подсоветным Амануллой в тот же день доложили каждый по своей инстанции. Последовавшую за этим реакцию можно было описать одним словом – шок. Откуда и, самое главное, от какого источника была получена информация?!

С Амануллой мы работали вместе уже второй год. Ценить источники негласной информации и всячески оберегать их от возможного провала я приучил своего подсоветного с первых же дней совместной работы. Договорились, что будем врать одновременно и в один голос. Вдвоем придумали легенду, согласно которой секретный приказ был обнаружен под подкладкой сюртука «духа», убитого накануне солдатами царандоевского поста первого пояса обороны. Благо такой факт накануне действительно имел место и труп «духа» вторые сутки лежал во дворе спецотдела, дожидаясь официального опознания.

Поверили, однако. Но одновременно высказали предположение, что это может быть провокационная уловка со стороны «духов», поскольку о планирующейся операции никто еще толком ничего не знал.

Вот те здрасьте! Выходило, что сидящие в зеленке «духи» знали больше, чем те, кто по должности своей должен был знать это в первую очередь. В мою душу закралось сомнение в искренности начальства. Не иначе как опять переигрывают, давая тем самым понять, что пока еще рано мне знать о том, что уже известно им. Да и шут с ними. Может, это и лучше – меньше знаешь, крепче спишь.

Полученная информация требовала дополнительной проверки через другие независимые источники, которые смогли бы подтвердить или опровергнуть ее. В срочном порядке мы ориентировали всю агентуру максуза (спецотдела) и джинаи (уголовного розыска), нацелив ее на интенсивное изучение складывающейся вокруг Кандагара оперативной обстановки.

Результаты превзошли все ожидания. Уже через пару дней командир договорной банды Абдулла через своих связников подтвердил мои наихудшие опасения. «Духи» полным ходом приступили к сплошному минированию дорог, ведущих из Кандагара в уезды Даман, Аргандаб и Панджвайи. Люди Абдуллы обратили внимание на то, что при минировании дорог «духи» совершенно не использовали дорогостоящие противотанковые «итальянки», перейдя на более упрощенный и дешевый способ минирования с помощью фугасов. В ночное время суток на проезжей части дороги вырывалось сразу несколько ям, в которые закладывались неразорвавшиеся советские авиабомбы, боевые части ракет и крупнокалиберные снаряды. Общий вес заряда взрывчатых веществ, закладываемых в каждой яме, составлял от десятков до сотен килограммов тротила. Никаких премудрых датчиков-детонаторов не использовалось. Просто-напросто в яму с взрывчаткой укладывалась обычная батарейка, упакованная в целлофановый пакет, а к ней присоединялся один или несколько электродетонаторов, помещаемых в детонационные отсеки бомб и снарядов. В качестве замыкателя электрической цепи использовали несколько осколков бомб, снарядов или просто старые гвозди. К ним присоединялись тонкие провода, являвшиеся частью электрической цепи замыкателя. Осколки, слегка вдавленные в грунт, как бы невзначай раскидывались по полотну дороги. Рядом разбрасывалось еще несколько осколков, которым была отведена роль отвлекающего фактора для советских саперов. Такой импровизированный фугас взрывался только после того, как на осколки-замыкатели наезжал стальной трак гусеницы танка или бронемашины. Электрическая цепь замыкалась, и происходил взрыв. Шансов выжить экипажу боевой машины и сидевшим на ее броне десантникам не оставалось никаких.

Объяснимо было и то, почему «духи» занялись минированием задолго до начала операции. Для афганских «бурубухаек» на резиновом ходу фугасы были совершенно безвредны. И в то же время грузовики укатывали дорожное полотно в местах закладки зарядов до такой степени, что нашим саперам с их доисторическими щупами там делать было нечего. Да и с помощью металлоискателя заряд невозможно было отыскать – трудолюбивые «духи» закапывали фугас на такую глубину, где прибор его просто не брал.

Одновременно с минированием дорог «духи» активизировали ночные нападения на посты первого пояса обороны города. Самое примечательное было в том, что на этот раз они нападали не на южные царандоевские посты, как это было ранее, а на северные – армейские. Своими атаками с севера «духи» пытались дезориентировать советское командование при разработке им плана предстоящей операции и определении приоритетного направления главного удара.

И я, и мои друзья из кагэбэшного контракта, да и грушники тоже отлично понимали, что накануне проведения войсковой операции «духи» обязательно вступят в игру с советскими и афганскими разведывательными и контрразведывательными органами. Наступал решающий момент в противостоянии разведок двух враждующих сторон – кто кого переиграет.

На данном этапе особое значение играли опыт афганских оперативных сотрудников и их умение мыслить аналитически. Переработка огромной массы поступающей информации, сопоставление взаимоисключающих сведений, вычленение «дезы» и многое другое способствовало своевременному разгадыванию тактики игры, навязываемой вражеской разведкой. Вступая в информационную дуэль, противники начинали подыгрывать друг другу, втягивая в игру все больше и больше негласных сотрудников.

Вот тут-то и наступал «момент истины». Грамотно используя его, любая из враждующих сторон имела реальную возможность вычислить в своих рядах и двурушников, и «кротов», и прочий неблагонадежный элемент. И необязательно было после этого принимать к предателям радикальные меры. «Крота» можно было использовать вслепую, передав через него хорошо подготовленную дезинформацию.

Поскольку «духи» постоянно находились в «зеленке», решающее значение на первом этапе проведения операции имела внезапность нанесения по ним мощного и, самое главное, точного упреждающего удара.

Для достижения этой цели был использован самый простой и в то же время самый надежный способ дезинформирования противника. За несколько дней до начала операции советники царандоя и ХАДа одновременно довели до сведения своих подсоветных «совершенно секретную» информацию о том, что в ближайшие дни силами советской авиации и артиллерии по «зеленке» будет нанесен мощнейший удар. При этом была озвучена и конкретная дата нанесения этого удара, на сутки отличавшаяся от истинной. Подсоветным было рекомендовано в завуалированной форме проинформировать своих агентов о нецелесообразности их пребывания в «зеленке» в час «икс». Расчет был очень прост. Двурушники не упустят возможности заработать легкие деньги и обязательно сообщат своим истинным хозяевам о намерениях неверных.

Параллельно с этим фортелем по официальным афганским каналам прошла информация, ставившая в известность руководство органов власти провинции о том, что долгожданная операция по выставлению постов второго пояса обороны Кандагара начнется в самые ближайшие дни. При этом о конкретной дате начала штурма «зеленки» ничего не сообщалось. Делалось это умышленно, для придания большей интриги разворачивающимся в провинции событиям. Через испорченный телефон неформального общения намекнули на то, что в первом этапе операции участвуют только шурави, и поэтому афганцам не обязательно знать, что скрывается от них под грифом секретности.

Спектакль был разыгран настолько классически, что и «духи», и их соглядатаи, засевшие в казенных кабинетах Кандагара и Кабула, проглотили брошенную нами наживку.

Располагая «достоверной» информацией о сроке начала операции, «духи» решили наказать неверных и нанести по их позициям упреждающий удар. В числе намеченных ими объектов для нападения был аэропорт со складами ГСМ и боеприпасами, ооновский городок, палаточный городок батальона спецназа ГРУ, долговременные позиции «Ураганов», «Градов» и «Гиацинтов». Для достижения задуманного «духи» срочно перебросили в уезд Даман более двух десятков групп, на вооружении которых имелись мобильные реактивные установки, безоткатные орудия и минометы. На исходные позиции они начали выдвигаться ночью, за двое суток до известного им срока начала операции. Занимали ранее пристрелянные позиции, с тем чтобы уж наверняка и как можно эффективнее досадить шурави.

На следующий день «духи» приступили к скрытой рекогносцировке на местности. Отлично понимая, что первые же произведенные ими залпы ракет демаскируют позиции пусковых установок, «духи» наметили пути экстренной эвакуации и подготовили запасные площадки для ведения стрельбы. В целях недопущения утечки информации о задуманном «духи» выставили по всей «зеленке» кордоны и секреты, запретив кому-либо покидать ее территорию в ближайшие двое суток. При выявлении нарушителей данного распоряжения таковые подлежали немедленному уничтожению как вражеские лазутчики.

Но хитро-мудрые «духи» немного просчитались.

В то время, когда проходило совещание в Бригаде, один из связников договорной банды Абдуллы по кяризам пробрался в город и на словах передал Аманулле ценную информацию о замыслах «духов». Отлично понимая, о чем идет речь, Аманулла сам приехал в «Компайн» и дождался моего возвращения с совещания. Коротко изложив суть дела и передав разведданные координаты боевых позиций «духов», Аманулла укатил обратно в город.

Поскольку у царандоевских советников не было ни телефонной, ни радиосвязи с Бригадой, нужно было как-то выходить из сложившейся ситуации. Иногда, когда нужно было что-то срочно передать в Бригаду, мы пользовались радиостанцией артиллеристов. Но в данном случае не хотелось лишний раз рисковать. Кто мог дать гарантию, что «духи» не перехватят и не расшифруют сообщение.

Идею подсказал полковник Савин – советник начальника тыловой службы 2-го армейского корпуса, проживавший по соседству с нами. Он порекомендовал мне передать шифровку в Кабул, с последующей переадресовкой ее в штаб 40-й армии. А уж военные пускай сами думают, как довести ее до сведения Варенникова. Я так и сделал. Слепил быстренько «шифр» и отправил его в Кабул. На словах договорился со своим радиокорреспондентом о том, что через пару часов мы свяжемся вновь и он сообщит мне результат.

В условленное время я услышал в динамике свой позывной, после чего прозвучала фраза: «Груз доставлен адресату».

– Ну, «душары»! Ну, держитесь, гады! – злорадствовал я.

Машинально глянул на часы. Было ровно 21.00.

До начала операции оставалось всего семь часов…

Началось!

Случайное совпадение или же это было специально так задумано, но начало операции 11 декабря пришлось на джуму, обычную пятницу, какая была для всех мусульман мира выходным днем.

Советники всех контрактов в этот день тоже не работали, отсиживаясь или отлеживаясь по своим виллам и занимаясь «бытовухой». Спешить было некуда, да и не к кому, поскольку подсоветные в этот день отдыхали. Война войной, а выходной – по расписанию…

Накануне у царандоевских советников, проживающих на 13-й вилле, был банный день, затянувшийся далеко за полночь и закончившийся небольшим скандалом.

Дело в том, что новый сосед с 11-й виллы, военный советник начальника штаба 2-го армейского корпуса Афганистана, привел в нашу баню человек восемь гостей, с которыми в этот день бухал по поводу своей «прописки». После их помывки бассейн в бане был весь засорен листьями от банных веников. Обнаружив непорядок, я демонстративно повел соседа в баню и, указав на оставленный им и его друзьями бардак, сделал первое и последнее предупреждение: популярно объяснил, что при повторении подобного факта лично он будет отлучен от бани на весь оставшийся срок пребывания в Афгане. Тем паче, что к ее строительству он не имел никакого отношения. Культурно так и вежливо попросил полковника привести бассейн в порядок. Сначала сосед попытался напомнить, что он вроде бы целый полковник, а я всего лишь капитан и из соображений воинской субординации как бы не должен делать ему каких-либо замечаний. Не имея никакого желания вдаваться в полемику по данному вопросу, я порекомендовал полковнику засунуть свои большие звезды себе в задницу. При этом не упустил случая намекнуть ему о том, что не являюсь его прямым подчиненным и в настоящее время здесь, в провинции, имею больше полномочий, чем он со своими большими погонами. Из собственного опыта я знал, что таких «орлов» надо сразу ставить на место, иначе потом они своей борзотой начнут приносить беды. И себе, и окружающим их людям…

Спать совсем не хотелось. Зная о том, что произойдет на исходе ночи, старались хоть как-то отвлечься от тяжелых мыслей. Сидели на кухне под летучей мышью и часов до двух расписывали одну за другой партии в «кинга». В конце концов это всем осточертело и, решив хоть немного выспаться, мы разошлись по своим комнатам.

…Черная южная ночь была еще в полном разгаре, когда мы проснулись от страшного грохота. Несмотря на то что все царандоевские советники знали о времени начала операции, первые канонады «Гиацинтов» и систем залпового огня прогремели внезапно и, сорвав нас с кроватей, вынесли на улицу. Земля ходила ходуном, как при землетрясении. Все, кто проживал на нашей вилле, выскочили во двор практически без верхней одежды. Чтобы лучше рассмотреть, что творится в «зеленке», залезли на плоскую крышу виллы.

Зрелище было впечатляющим. Вся «зеленка» в Дамане была покрыта всполохами разрывающихся бомб, снарядов и ракет. Для себя я отметил, что наиболее интенсивно обстреливаются именно те кишлаки, о которых я накануне сообщил Варенникову во время совещания и уже позже вечером – через «Центр». Стало быть, штабники приняли к сведению мою информацию. Было приятно осознавать, что в этом большом деле есть и твоя доля участия. Хотя бы таким образом.

Мысленно представил, что сейчас творится в «зеленке». «Духи», поднятые на ноги обстрелом, мечутся, укрывая свою технику и вооружение. Вспышки разрывов отсвечиваются на их телах, перекошенных от злобы и страха лицах, создавая одновременно множество теней. Тени прыгают по дувалам, стенам разрушенных домов, скользят по земле…

В данной ситуации у «духов» было только два пути избавления от свалившейся на голову напасти: бежать подальше от огненного смерча или зарываться глубоко в землю, в заранее подготовленные схроны.

Для тех, кто выбрал первый вариант, шурави приготовили очередную пакость. После пятнадцатиминутной обработки «зеленки» обычными боеприпасами в ход пошли сюрпризы. Мне не был знаком тот их вид, который иногда применялся против «духов», но между собой мы его прозвали «сварочным аппаратом». Военные советники говорили нам, что это были кассетные бомбы. От разрыва такой бомбы большую площадь «зеленки» накрывал яркий огненный купол, состоящий из множества огней, горящих, словно сварочные дуги. «Духи», спасавшиеся от осколков «сварочного аппарата», в дополнение ко всему хватали «зайчика» и на ближайшие пару-тройку дней выходили из строя.

Когда впервые эти боеприпасы были применены в Афгане, «духи» посчитали, что на них сбросили атомную бомбу. Подконтрольные моджахедам СМИ подняли такую шумиху, что этим фактом заинтересовались американские и пакистанские спецслужбы. Никакой радиации обнаружено не было, и через пару месяцев все затихло само собой, поскольку выяснилось, что американцы аналогичное оружие успели применить во время вьетнамской войны.

Мы стояли на крыше виллы и зачарованно смотрели на то, что творилось в «зеленке». Даже на таком большом расстоянии смотреть на работу «сварочного аппарата» было небезопасно для зрения. Здравый смысл взял верх над любопытством, и мы решили уйти со своего наблюдательного пункта. Да к тому же что-то стало холодать. Забыли совсем, что стоим почти раздетые, а на улице не больше трех градусов тепла. Зима все-таки.

Остатки сна разлетелись совсем. Да и можно ли было уснуть под такую канонаду.

Через пару часов начало светать, и мы вновь услышали отдаленный гул летящих штурмовиков.

Для «духов», выбравших второй вариант защиты, наступали не лучшие моменты жизни. «Грачи» несли на своих крыльях бомбы весом до полутонны. А бомбы тоже были всякие да разные. Были и такие, что находили «духов» глубоко под землей. Их-то первыми и сбросили на «зеленку». Клубы дыма и пыли в виде серых грибовидных облаков поднялись почти на километровую высоту и еще долго висели там, меняя свою окраску в лучах восходящего солнца.

После девяти часов утра артиллерийская канонада стала немного затихать. «Работал» только дивизион «Ураганов», который перенес огонь своих установок на цели в уезде Панджвайи. Ракеты, набирая сверхзвуковую скорость над Даманом, ложились на боевой курс, унося смертоносную начинку своих боеголовок за гряду скал, растянувшихся от «Черной площади» до пустыни Регистан…

* * *

Еще были слышны разрывы снарядов в «зеленке», а по дороге с «Майдана» в Кандагар уже загрохотали гусеницами танки и бээмпэшки. Извивающаяся длинной змеей колонна бронетехники, огибая ямы и воронки, медленно ползла вперед по разбитой дороге.

В голове колонны шли несколько машин разминирования с подвешенными на них тралами. Стальные катки тралов, прицепленные к хитроумной конструкции из швеллеров и цепей, нехотя переваливаясь с боку на бок, катились спереди бээмэрок, копируя профиль дороги и вдавливаясь в нее всей своей массой. Следом за бээмэрками шли несколько танков, обвешанных со всех сторон решетчатыми гранатоуловителями. Жерла танковых пушек, развернутых в сторону Дамана, были готовы в любое мгновение изрыгнуть смертоносную начинку. За танками вперемежку шли бэтээры, бээмпэшки, бээрдэмки, бээмдэшки и «Нюрки», на которых восседали десантники 1-го и 2-го десантно-штурмовых батальонов. В промежутках между бронемашинами следовали «Уралы» и ЗИЛы, груженые боеприпасами, дровами, продуктами питания и еще Бог весть чем. К отдельным машинам сзади были прицеплены пушки, минометы и полевые кухни.

В то время, когда первая бээмэрка поравнялась с «Компайном», замыкавшая колонну бээмпэшка только-только начинала спускаться с виднеющегося на востоке перевала.

Колонна шла мимо «Компайна» не менее сорока минут. Мы попытались сосчитать, сколько же машин было в ее составе, но, досчитав где-то до сорока, запутались и сбились со счета. Если учесть, что интервал между машинами был не больше сорока метров, получалось, что колонна вобрала в себя около полутора сотен единиц боевой техники и автомашин.

Большие колонны нам доводилось видеть и ранее, и ничего особенного в этом не было. Не более месяца тому назад при проведении крупномасштабной операции «Магистраль» через Кандагар на Хост только в течение одного дня прошло около восьмисот единиц бронетехники и автомашин. Но чтобы Кандагарская бригада почти в полном составе выезжала на операцию! Я за свою бытность в Афгане не мог такого припомнить…

Первые боевые потери

Кандагар встретил советских солдат пустынными улочками и закрытыми дуканами. Складывалось такое впечатление, что население города в одночасье вымерло. Даже бродячие собаки, имевшие привычку облаивать колонны советских грузовиков, в этот пасмурный день куда-то исчезли. Возможная причина такого поведения афганцев заключалась в том, что была джума. Однако хотя в джуму колонны шли через город и ранее, такого безлюдья прежде никогда не наблюдалось. Скорее всего, этому явлению было совсем иное объяснение. Шестичасовая «ковровая» обработка «зеленки» заставила призадуматься многих кандагарцев. Ведь в бандах находились их отцы, братья и мужья. Что сталось с ними, и вообще, осталось ли что-то от них после устроенного шурави ада? Никто еще ничего не знал. Оставалось только молиться да просить Аллаха, чтобы он сохранил им жизни.

Вот из полуразрушенного дувала выползла древняя старуха. Выкрикивая какие-то непонятные фразы и размахивая над головой высохшими кулачками, она попыталась преградить дорогу танку. Водитель танка не думал останавливаться и едва не задавил старуху. В самый последний момент та, проявив не свойственную ей прыть, отскочила в сторону и стала бросать в шедшие мимо нее машины пригоршни земли. Сидящие на брониках шурави дружно гоготали и салютовали старухе известным интернациональным жестом.

Из какой-то подворотни выскочил бача, лет восьми от роду. Сначала он резко остановился, вытаращив глаза на проезжавших мимо него шурави, а потом, сдернув с себя штаны, повернулся спиной и, согнувшись, выставил в сторону колонны свою худую задницу. Один боец для острастки передернул затвор автомата и сделал вид, что целится в душманенка. Позабыв натянуть штаны, бача на четвереньках юркнул туда же, откуда только что появился. Буквально через мгновение он появился вновь, держа в руке эргэдэшку. Это уже были не шутки. Коротко размахнувшись, бача бросил гранату в сторону проезжавшего БТРа. Сидящие на нем десантники от неожиданности замерли, ожидая взрыва. Но взрыва не произошло, поскольку бача забыл выдернуть кольцо. Эту оплошность исправил один из десантников. Он на ходу соскочил с броника, подобрал гранату и, выдернув чеку, кинул гранату в подворотню, за которой только что скрылся бача. Когда солдат запрыгивал на БТР, шедший следом, в подворотне раздался глухой взрыв. Из-за дувала поднялся клуб черного дыма.

Больше из этой подворотни уже никто не выскакивал. По крайней мере, пока шла колонна.

Когда машины проходили мимо мечети, стоящей у развилки дорог на подъезде к «Черной площади», наступило время намаза. Вместо привычной гнусавой молитвы, записанной на магнитофон и воспроизводимой через висящие на минарете динамики, зазвучала чья-то речь.

Разведчик по кличке «Пуштун», прозванный так за знание языка афганцев, прислушался к тому, о чем говорил невидимый диктор. Тот слал всяческие проклятья на головы «советских оккупантов» и призывал горожан к борьбе с «неверными».

«Пуштун» доложил сидящему рядом с ним на БТРе командиру взвода разведки о том, что говорит муэдзин. Старлей, смачно сплюнув в сторону мечети, со злостью произнес:

– Долбануть бы сейчас по этой мечети, да так, чтоб этот козел заткнулся раз и навсегда. Так потом же «контрики» затаскают за расправу над мирным жителем. И ведь никому не докажешь, что этот мирный козел своим поганым языком вреда приносит больше, чем иная банда. Миротворцы хреновы!

Кому именно была адресована последняя фраза, сказанная старлеем, он не уточнил. Но сидящим рядом с ним разведчикам и так все было понятно.

Достигнув горного хребта, начинавшегося почти сразу же за «Черной площадью», колонна стала раздваиваться. Одна ее часть свернула с дороги влево и стала углубляться в «зеленку». Вторая пошла дальше и, дойдя до ГСМ, тоже свернула с дороги влево, обходя хребет с противоположной стороны.

Замысел операции был донельзя прост.

Военная техника и личный состав Кандагарской бригады были поделены на три самостоятельные группировки. Первая группировка, еще не доходя до перевала у «Пули Тарнак», свернула с дороги и двинулась вдоль хребта, растянувшегося километрах в семи от взлетной полосы кандагарского международного аэропорта «Ариана». Группировка должна была маршем преодолеть пятнадцатикилометровое расстояние, выйти к первым пяти из девяти ранее существовавших царандоевских постов второго пояса обороны и, закрепившись на них, ожидать подхода афганских военнослужащих. По количеству личного состава эта группировка была самой малочисленной.

Вторая группа, та, что пошла по «зеленке» уезда Даман, должна была разблокировать, а точнее, заново захватить четыре поста, располагавшихся в зоне ответственности 2-го армейского корпуса вооруженных сил ДРА. Основу группировки составляли десантники 1-го ДШБ Бригады.

Третья группировка, форсировавшая «зеленку» в уезде Панджвайи, должна была обойти горный хребет с запада и выйти к широкому ущелью, располагавшемуся недалеко от пустыни Регистан, на стыке уездов Даман и Панджвайи. На нее возлагалась самая трудная и ответственная задача – заново захватить четыре царандоевских поста второго пояса обороны, подвергшихся самому жесточайшему уничтожению «духами». На эту же группу, ко всему прочему, возлагалась обязанность взять под контроль то самое ущелье между уездами и не допустить просачивания через него «духов». Выполнение этой задачи было возложено на десантников 2-го ДШБ Бригады.

Практически все войсковые операции, проводимые в разные годы на афганской земле, относились к категории сложных и опасных. Сложность их, в первую очередь, заключалась в том, что части регулярной армии воевали с практически невидимым противником, который использовал в борьбе с «неверными» партизанскую тактику. «Духи» не были сторонниками штыковых атак и свои удары наносили втихаря. В Афгане в прах рассыпались все существовавшие до той поры академические теории по тактике ведения ближнего боя. Офицеры и рядовые 40-й армии ценой собственных жизней познавали навязанную «духами» тактику ведения боев без правил.

Операция, о которой идет речь в данном повествовании, не была исключением из этих правил…

* * *

Колонна 1-го ДШБ медленно углублялась в «зеленку», пройдя по ней уже около двух километров. Миновали полуразрушенный кишлак. Людей нигде не было видно. Только какой-то бездомный ишак мирно щипал сухую траву на склоне пересохшего арыка. Безмятежная идиллия.

Хвост колонны находился еще в первом кишлаке, а голова ее уже втягивалась во второй. Этот кишлак ничем не отличался от первого: такие же узкие, пыльные улочки, такие же разбитые глинобитные мазанки, такая же тишина.

– Всем внимание! В этом кишлаке нас могут ждать неприятности, – по бортовой связи сообщил командир 1-го ДШБ. – Быть всем на «товсь» и не расслабляться. Экипажам бээмэрок убрать башки из люков, если не хотите вообще без них остаться!

Комбат накануне присутствовал на совещании, которое проводил генерал Варенников, и педантично записывал все, о чем говорили выступавшие. Если царандоевский советник прав, то именно в этом кишлаке «духи» установили свои фугасы.

Взрыв мины или фугаса всегда неожидан. Это тебе не снаряд безоткатки и даже не эрэс. Их можно услышать еще до того, как они упадут на землю и взорвутся, а тело успеет инстинктивно дернуться в поисках безопасного места. А фугас и мина – создания молчаливые и коварные. Лежат они до поры до времени там, куда их положили, и дожидаются своих жертв. И когда наступает их звездный час, они выплескивают наружу всю свою страшную энергию, безжалостно разрывая в клочья человеческую плоть и завязывая бантиком прочную сталь военной техники.

Голова колонны находилась в центре кишлака, когда прозвучал мощнейший взрыв.

Обычно, когда катки БМРки наезжают на мину или фугас, взрывная волна подбрасывает их высоко над землей вместе со стальной рамой. Если заряд фугаса очень мощный, раму с катками может вырвать с мясом и она улетит далеко от дороги. Бывали случаи, когда катки падали на головы сидящих на бронетехнике десантников. Хреновая, скажу я вам, это вещь.

Мерзопакостное душманье. Предвидели, наверное, что шурави будут гнать БМРки впереди колонны. Все правильно рассчитали, гады. Видимо, был среди них опытный инструктор по взрывному делу или свой доморощенный «Кулибин». Только он мог до такого додуматься – заложил фугас не под контактами-замыкателями, а метрах в пяти до них. Когда каток БМРки наехал на контакты и замкнул электрическую цепь, взрыв произошел не под ним, а под днищем боевой машины.

С зарядом для фугаса «духи» не пожадничали. По всей видимости, здоровущую авиабомбу приспособили под него. БМРка, как спичечный коробок, подпрыгнула вверх и, отлетев метров на двадцать в сторону от дороги, плюхнулась боком о землю. Траки правой гусеницы сегментами разлетелись по всей округе, прошуршав над головами десантников. А на том месте, где был заложен фугас, образовалась огромная воронка, которую запросто можно было бы использовать в качестве капонира для УАЗа или даже БРДэмки.

Взрывной волной разбросало всех десантников, сидевших на ближайших к месту взрыва двух бронемашинах. Кто-то разбил себе голову, у кого-то были сломаны кости рук и ног. Практически всех контузило.

Один солдат с такой силой ударился о землю, что у него пропал дыхательный рефлекс. Широко открывая рот, он пытался то ли вздохнуть, то ли закричать. Но у него ничего не получалось. Лицо солдата от напряжения побагровело, а затем стало синеть. Так бы, наверно, и задохнулся бедолага, но в этот момент к нему подскочил прапорщик, метра под два ростом. Прапор обхватил солдата со спины своими загребущими ручищами, оторвал его от земли и, сильно встряхнув пару раз, бросил на землю. Кашляя и харкая, солдат ползал на четвереньках по земле, еще не веря в свое спасение.

– Спасибо, товарищ прапорщик, – стоя на карачках и пуская сопли, еле выговорил солдат.

– Да чего уж там, живи, салага, – отозвался прапор, вправляя в это время другому солдату выбитый сустав.

Колонна остановилась намертво. Комбат, прижимая к шее ларингофон радиостанции, яростно материл командиров боевых машин, которые, вместо того чтобы остановиться сразу же после взрыва и занять боевые позиции, как слепые котята, сгрудились в одном месте.

– Раздолбаи хреновы! – все больше распаляясь, кричал комбат. – А если «духи» по вам сейчас из гранатометов долбанут?! У вас что, вместо мозгов ветошь в голове?! Уроды! Рассредоточиться немедленно и взять под наблюдение «зеленку». Ведь предупреждал же всех быть готовыми к самому худшему! Мудозвоны безмозглые! Командир первой роты, саперов ко мне! Я смотрю, они у тебя очень хорошо устроились, бездельники! И чтоб через секунду были здесь! Я им сейчас устрою сладкую жизнь! Своими животами будут дорогу разминировать, ишаки!

В этом момент кто-то вспомнил про экипаж БМРки, и комбат, запустив вперед саперов, в окружении нескольких десантников пошел к лежащей на боку боевой машине. Из огромного пролома в ее днище шел удушливый сизый дым. Надежд на то, что хоть кто-нибудь из экипажа выжил, у комбата не было. Но так, на всякий случай, заглядывая в чрево БМРки, он спросил:

– Живые есть? – Покрутив головой по сторонам, задумчиво произнес: – М-мда. Это конкретная жопа.

Потом он подозвал к себе худосочного старлея – командира санвзвода и отдал ему распоряжение выковырять из БМРки все то, что ранее называлось экипажем, и вместе с остальными ранеными и контуженными немедленно отправить в госпиталь.

Комбат и предположить не мог, что подрыв БМРки было всего лишь прелюдией того ада, в который через несколько минут попадет его батальон…

Часть II

Другая сторона медали

Под псевдонимом «Худойрам»

Когда Шакур Джана спрашивали, сколько ему лет, он бойко отвечал любопытствующим, что родился в тот самый день, когда в Кабуле убили Дауда. Шакур Джан не знал, кто такой Дауд и за что его убили. В свои девять лет он был далек от политики, и его мозгов хватало лишь на то, чтобы считать деньги, которые у него никогда не водились. А о том, что его день рождения приходится именно на день убийства Дауда, ему в свое время рассказала мать.

Своего отца Шакур Джан помнил очень плохо. Где-то в потаенных уголках детской памяти сохранился образ улыбающегося человека с пышными усами, крепко прижимавшего его личико к своим щекам. Однажды отец ушел из дома и больше не вернулся. Спустя несколько лет мать Шакур Джана рассказала сыну о том, что отца убили злые люди. Почему злые люди убили отца, мать так ничего и не объяснила. Она никогда не рассказывала сыну ни о том, кем был отец, ни о том, чем он занимался по жизни.

Вместе с матерью Шакур Джан проживал в небольшой глинобитной мазанке на окраине кишлака Сарпуза, располагавшегося буквально в трехстах метрах от Мабаса – кандагарской тюрьмы.

Еще в первые годы войны кишлак был сильно разрушен советскими войсками, а оставшиеся в живых жители разбежались куда глаза глядят. Из трехсот семей, проживавших ранее в кишлаке, не осталось и полутора десятков.

Шакур Джан с матерью были одной из таких упертых семей, которой бежать было некуда. Вот и жили они в своей мазанке, ежедневно рискуя жизнью. А все потому, что мазанка их располагалась на расстоянии прицельного ружейного выстрела от печально известной «Черной площади».

Моджахеды практически ежедневно наведывались в кишлак, выбирая удобные позиции для обстрела советских автоколонн, идущих через «Черную площадь». В свою очередь, шурави не щадили кишлак и в профилактических целях постоянно обстреливали его из пушек, танков, реактивных установок и крупнокалиберных пулеметов.

Мазанка Шакур Джана была словно заговоренной. Ничего ее не брало – ни бомбы, ни снаряды, ни ракеты, ни пули.

С одной стороны, этому явлению было очень простое объяснение. Мазанка была очень низкая, и ее плоская крыша располагалась почти на одном уровне с верхним бьефом земляного вала, образовавшегося давным-давно, при строительстве оросительного канала.

При обстреле кишлака со стороны «Черной площади» снаряды перелетали через вал и взрывались далеко от мазанки.

Когда кишлак обстреливался с восточной стороны, никаких препятствий для снарядов и ракет не было и они могли упасть на мазанку в любой момент. Но они почему-то всегда летели мимо нее. Чудеса, да и только.

И только несколько человек в Кандагаре знали истинную причину происхождения таких чудес…

* * *

Джан Мохамад еще с детства мечтал стать инженером. По окончании школы он решил приступить к реализации своей мечты, для чего поступил на учебу в Кандагарский технический колледж. Там-то он и познакомился с Шакур Джаном – сыном зажиточного землевладельца из уезда Даман. Они сидели за одним столом в аудитории. Вместе шлялись по городу после занятий, глазея на дуканы, в витринах которых была выставлена дорогая японская техника.

У Шакур Джана был небольшой японский мотоцикл, и им очень нравилось кататься на нем по новой дороге, ведущей в сторону строящегося аэропорта и далее – к пакистанской границе. А больше всего им нравилось смотреть, как на стройке работают огромные американские бульдозеры, скрепера и автогрейдеры. Они могли часами наблюдать за тем, как посреди пустынной местности вырастает оазис цивилизации.

Так бы и продолжалась их безмятежная юность, но судьбе было угодно подвергнуть испытанию их дружеские взаимоотношения.

В Кабуле произошел военный переворот, и к власти пришел генерал Дауд.

Особых потрясений в Кандагаре как будто бы не произошло. Шло к завершению строительство аэровокзала, который по своей форме напоминал распустившуюся лилию. Так же шумели пестрые базары Старого города. Но какие-то изменения в жизни горожан все же произошли. Народ стал чаще митинговать, выдвигая различные политические лозунги, вплоть до свержения самозванца Дауда. В городе все чаще стали происходить уличные драки, сопровождаемые погромами дуканов. Народ бузил по любому поводу.

По завершении учебы в колледже Шакур Джан уехал в Кабул, где поступил в университет и надолго выпал из поля зрения своего друга.

Джан Мохамаду дальнейшая учеба была заказана.

Его отец, работавший механиком морозильных установок на кандагарской фабрике льда, погиб за месяц до окончания сыном колледжа. Водитель «бурубухайки», приехавшей на фабрику за льдом, сдавая машину задом, не заметил идущего человека. Удар борта грузовика пришелся в височную кость. Смерть отца была практически мгновенной.

Семья лишилась единственного кормильца, и поэтому ни о какой дальнейшей учебе не могло быть и речи. Денег не стало хватать даже на самое необходимое.

Джан Мохамад устроился на работу в небольшую мастерскую по ремонту автомобилей и мотоциклов. Навыки, приобретенные в колледже, здорово пригодились и помогли ему быстро освоить новую профессию. Хозяин мастерской не мог нарадоваться на смышленого юношу, делавшим сказкой рухлядь, пригоняемую в мастерскую местными жителями.

За пару лет Джан Мохамад скопил немного денег, на которые смог скупить небольшую мастерскую по ремонту велосипедов. Наконец-то сбылась его мечта и у него появилось свое собственное дело.

Довольно быстро он расширил спектр сервисных услуг, переключившись на ремонт автомашин и сложной бытовой техники. Недостатка в клиентах не было, а стало быть, дела у Джан Мохамада пошли в гору.

Однажды к мастерской подъехала «тойота», из которой вышел молодой мужчина лет тридцати. Он попросил Джан Мохамада отрегулировать клапана в движке машины, пообещав за это солидную сумму.

Пока механик занимался своим делом, незнакомец обошел его мастерскую, рассматривая, что она из себя представляет. Мастерская имела две комнаты. В первой, самой большой, располагалась собственно мастерская. Вдоль стен стояли стеллажи, на которых были аккуратно разложены всевозможные инструменты и запчасти. Сзади этой комнаты была еще одна небольшая комнатушка, где стояли старенький топчан и небольшой кривоногий столик. Она была своеобразной комнатой отдыха, где ожидающий клиент мог скоротать время и выпить чаю, пока Джан Мохамад занимался мелким ремонтом его «стального коня» или другой техники.

На ночь Джан Мохамад закрывал ворота своей мастерской изнутри, чтобы лихие люди не могли проникнуть в нее и что-нибудь украсть. Сам же он выходил через прочную дверь, которая имелась позади маленькой комнаты. За этой дверью был небольшой проулок, выходящий на узкую безлюдную улицу, используемую жителями окружающих домов для сброса нечистот.

В тот день молодой мужчина заплатил Джан Мохамаду хорошие деньги за качественно выполненную работу. При этом он сказал, что теперь будет ремонтировать машину только в его мастерской.

А спустя несколько дней он появился вновь. Но на этот раз без автомашины.

В тот день из-за стоявшей на улице жары клиентов в мастерской не было, и Джан Мохамад предложил гостю чаю. Тот охотно согласился и между ними довольно быстро завязался разговор.

Незнакомец наконец-то представился. Звали его Асад, и состоял он на службе в кандагарской полиции в должности руководителя криминальной службы.

Для Джан Мохамада это оказалось такой неожиданностью, что он даже растерялся, не зная, как вести себя с гостем. Но тот его быстро успокоил и, не откладывая в долгий ящик, перешел к делу, по которому собственно и пришел в мастерскую.

Без обиняков Асад сделал Джан Мохамаду предложение, суть которого сводилась к тому, что он мог делать деньги не только на ремонте машин. И причем хорошие деньги. Асад готов был платить их только за то, что будет использовать маленькую комнату мастерской для встреч с нужными ему людьми.

Посчитав, что нет ничего зазорного в том, что в его мастерской будут встречаться знакомые между собой люди, Джан Мохамад дал свое согласие.

С этого дня его мастерская стала использоваться в качестве явочного места, где Асад встречался со своими осведомителями, а Джан Мохамад – содержателем этого самого явочного места.

За неполный год он перезнакомился со всеми агентами и доверенными лицами, состоявшими на связи у Асада, и они даже стали ему как родные. Порой, когда агенты испытывали финансовые затруднения, Джан Мохамад оказывал им посильную помощь.

Мастерская располагалась буквально в двух шагах от полицейского управления, и Асад со временем стал проводить в ней контрольные встречи с негласными сотрудниками, состоявшими на связи у других оперативных работников.

Общеизвестно, что афганские лавочники и ремесленники – неплохие психологи, умеющие разговорить любого человека. Общительный Джан Мохамад был одним из таких психологов. Порой доходило до того, что он умудрялся выудить у агента нужную информацию еще до того, как в мастерскую приходил Асад.

Все выглядело словно игра. Игра в кошки-мышки.

Джан Мохамад все глубже погружался в доселе не известный ему мир криминала. Мир, в котором были свои правила игры и свои игроки. И этот мир преступности, и сопряженная с риском для жизни тайная игра с ним захватили Джан Мохамада с головой, постепенно оттесняя на второй план его коммерческую деятельность.

Инициативность Джан Мохамада нравилась Асаду, и однажды он предложил ему встречаться с агентами самостоятельно, а полученную от них информацию записывать на бумагу с последующей передачей ее связнику, которого Асад будет присылать в мастерскую. За выполнение такой работы Асад пообещал Джан Мохамаду увеличить в три раза казенное жалование. Долго уговаривать не пришлось.

Таким образом, в штате криминальной полиции Кандагара появился еще один резидент, работавший под псевдонимом «Худойрам».

Не без помощи Асада «Худойрам» в кратчайшие сроки освоил основные премудрости оперативно-розыскной работы и стал классным агентуристом, в чем мог дать фору большинству кадровых сотрудников полиции. Учить методам конспирации его не было никакой необходимости. Эту школу он прошел, еще будучи содержателем явочного места.

О высокой квалификации «Худойрама» говорило хотя бы то обстоятельство, что о его существовании не знал ни один сотрудник полиции. Кроме Асада, естественно. А работавшие с ним агенты были «могилой». За негласную связь с полицией по тем временам можно было запросто расстаться с головой.

А жизнь шла своим чередом.

Джан Мохамад нанял двух подмастерьев, которые выполняли всю черновую работу в автомастерской. Сам же, оставаясь, как и прежде, ее владельцем, занялся исключительно финансовыми вопросами своего бизнеса. Но и не только ими.

Постоянное присутствие посторонних в мастерской делало невозможным использование ее в качестве конспиративного места, и «Худойрам» подобрал для этой цели другие, более подходящие места.

При осуществлении встреч со своими агентами он использовал элементы маскировки и театрального грима. Порой даже сам Асад не мог распознать бывшего механика в скрюченном старике, прорвавшемся в кабинет с какой-то пустяковой жалобой.

Со временем холостяцкий образ жизни стал надоедать Джан Мохамаду. Природа брала свое, давая понять, что пора обзаводиться семьей. Нашлись добрые люди, которые познакомили его с красивой девушкой по имени Гульнара. Молодые люди понравились друг другу и уже через пару месяцев сыграли веселую свадьбу.

Доход от авторемонтного бизнеса и дополнительный приработок за негласное сотрудничество с полицией позволяли Джан Мохамаду вести безбедный образ жизни. Он снял небольшую квартиру в шестом районе города, где и поселился со своей супругой.

А весной у них родился сын, которому он дал имя Шакур – в честь своего бывшего друга детства Шакур Джана. Вот так и появился Шакур Джан номер два.

День рождения сына был примечателен тем, что в Кабуле произошел очередной военный переворот, во время которого президент страны – генерал Дауд был убит. К власти пришла Народно-демократическая партия.

Первоначально этот переворот, или, как его еще называли, Саурская революция, никак не отразился на размеренной жизни жителей Кандагара. Многочисленные базары и дуканы работали, как и прежде. Вот только цены на все товары взлетели до неимоверных высот. В городе появились патрули из числа защитников революции. В основном это были подростки и молодые люди, с важным видом расхаживавшие по городу и пристававшие с проверками ко всем прохожим. Доставалось от них и Джан Мохамаду.

Постепенно начали происходить изменения во властных структурах. Сменился губернатор, а затем полностью обновился состав провинциальной Джирги. Управление полиции переименовали в царандой – народную милицию. К власти повсеместно приходили выходцы из малочисленных пуштунских племен, которым вход в чиновничьи кабинеты ранее был однозначно заказан. По городу поползли слухи, что в ближайшее время произойдет национализация и весь частный бизнес перейдет в государственную собственность.

Слухи оказались небеспочвенными.

Крупных землевладельцев провинции вызвали в губернаторство, где им предложили написать заявления об отказе от наследованных и дарованных королем земельных угодий. Естественно, никто из них на это не пошел. Там же, в губернаторстве, все они были арестованы и препровождены в Мабас.

Среди арестованных оказался и отец Шакур Джана. Того самого Шакур Джана, в честь которого Джан Мохамад назвал своего сына.

Используя доверительные отношения с Асадом, Джан Мохамад попытался вызволить узника из тюрьмы. Но Асад предостерег его от необдуманных действий и предупредил, чтобы он и впредь никогда не вмешивался в дела, которыми занимаются хадовцы, поскольку это может плачевно закончиться лично для него.

Недели через две по Кандагару разнеслась молва о том, что всех находившихся в Мабасе помещиков расстреляли как врагов революции.

Спустя несколько дней после этого происшествия Асад сам пришел в мастерскую Джан Мохамада. У него был очень усталый вид. Складывалось такое впечатление, что он не спал несколько суток. Осунувшееся лицо заросло щетиной, а глаза запали внутрь черепа.

Асад рассказал, что по стране прошла волна серьезных репрессий и он сомневается, что она обойдет его стороной. К власти прорвался Амин, органически недолюбливающий парчамистов. А Асад был парчамистом с многолетним стажем.

Для Джан Мохамада признание Асада было откровением. Сколько он с ним уже сотрудничал, но ничего не знал о том, что Асад является членом НДПА. Вот это конспирация!

Асад поблагодарил Джан Мохамада за сотрудничество и попросил до поры до времени забыть об их служебных и дружеских взаимоотношениях. А еще Асад сказал, что все документы, хранящиеся в личном деле резидента «Худойрама», он изъял, заменив их документами на совершенно постороннего человека. Теперь все зависело от самого Джан Мохамада. Нужно было прекратить все встречи с агентами и их связниками и до лучших времен забыть обо всем, что связывало его с этими людьми. Когда именно наступят эти самые лучшие времена, Асад уточнять не стал.

Прощаясь, Асад выразил надежду, что рано или поздно они еще встретятся и их дружеские отношения, так же как и взаимовыгодное негласное сотрудничество, возобновятся с новой силой.

После этой встречи Асад исчез из города. Как будто сквозь землю провалился.

Слова Асада оказались пророческими. В городе начались повальные аресты, завершавшиеся массовыми расстрелами. Убивали мулл, учителей, интеллигенцию и даже крестьян, отказывавшихся брать земляные наделы, экспроприированные госвластью у помещиков. Люди толпами побежали в соседний Пакистан. В городе воцарился хаос.

А через несколько месяцев в Кандагар вошли советские танки.

В жизни Джан Мохамада начинался совершенно новый этап.

Генерал Хайдар, капитан Асад и другие

В этот небольшой кишлак на юге уезда Панджвайи представители госвласти вообще никогда не заглядывали. И дело вовсе не в том, что он располагался вдалеке от магистральных дорог. Кишлак был родовым поселением генерала Хайдара.

Крупный землевладелец, унаследовавший от своего прадеда – участника битвы при Майванде – огромные земельные наделы в пойме реки Аргандаб, Хайдар был человеком весьма известным не только в Кандагаре, но и в Кабуле. В свое время он получил хорошее образование в Кембридже. При короле Захир Шахе Хайдар очень быстро стал подниматься по служебной лестнице министерства внутренних дел Афганистана. В свои неполные тридцать пять лет он был одним из самых молодых генералов в этом ведомстве.

Хайдар был жестким и бескомпромиссным служакой, для которого не существовало никаких авторитетов, способных оказать на него влияние. Именно из-за своей бескомпромиссности он и сломал себе шею.

Летом 1973 года король Афганистана уехал отдыхать на Средиземное море. Этим моментом воспользовался его престарелый двоюродный брат Мохамад Дауд. С помощью военных он захватил власть в Кабуле и произвел капитальную чистку в высших эшелонах власти Афганистана. В том числе и в структурах МВД.

В окружении Дауда нашлись «доброжелатели», для которых Хайдар был словно кость поперек горла. Неизвестно, что уж они там нашептали на ухо новоиспеченному президенту, но Хайдар попал в опалу. Его отстранили от занимаемой должности и отослали в Кандагар. Незадолго до переворота начальник кандагарской полиции, уличенный в мздоимстве, сбежал с семьей в Пакистан. Поскольку эта должность почти месяц была вакантной, на нее-то и назначили генерала Хайдара.

Кандагар для Хайдара стал чем-то вроде места вынужденной ссылки. Не было той широты и размаха, что были присущи кабульскому периоду его работы. Кражи скота, уличные дебоши с поножовщиной, наркотрафик и прочие мелкие правонарушения, не достойные внимания такой личности, каковым считал себя Хайдар, приводили его в уныние.

Он довольно быстро вник в дела местного полицейского управления. Хотя вникать-то, собственно говоря, было не во что. Работа местной полиции была ему знакома не понаслышке. Ранее он неоднократно выезжал в свой родной город с плановыми проверками, попутно решая и личные вопросы, связанные со сбором арендной платы с земледельцев. После его последнего визита в Кандагар и родился тот самый документ, на основании которого начальник полиции слетел с насиженного места, а лично у Хайдара появился еще один смертельный враг.

Дабы не греть змей за пазухой, Хайдар первым делом разогнал окружение прежнего начальника – целый синдикат, специализирующийся на обложении данью всех и вся. Из трех бывших заместителей он не оставил ни одного. Сотрудники, честно выполнявшие свою работу на занимаемых должностях, только приветствовали решительные меры нового шефа полиции.

Хайдар не стал торопиться с назначением своих замов, положившись на фактор времени. Он объявил всем, что в течение месяца будет присматриваться к тому, как работают его подчиненные, и, в зависимости от того, как проявит себя тот или иной сотрудник, будет принято решение о назначении конкретных кандидатур на руководящие должности.

Наверное, за всю историю кандагарской полиции не наблюдалось такого рвения, с которым ее подчиненные «рыли копытами землю», стараясь угодить своему генералу. Хайдар на все это смотрел с усмешкой, не выказывая никаких эмоций.

И только один человек не стремился казаться пасхальным яичком в этом своеобразном карьерном соцсоревновании. Этим человеком был Асад – офицер из отдела криминальных расследований.

Несмотря на молодость, Асад имел за плечами шестилетний опыт работы на поприще борьбы с кандагарским криминальным элементом. Ознакомившись с личным досье Асада, Хайдар был приятно удивлен богатым послужным списком расследованных им преступлений. Странно, почему при предыдущих визитах в Кандагар их пути не пересеклись? Видимо, прежний начальник полиции не горел особым желанием афишировать перед кабульским начальством способного офицера, выдавая его успехи в работе за свои собственные заслуги.

Уже в ближайшие дни Хайдар мог лично убедиться в том, насколько эффективно работает Асад.

В одну из августовских ночей в шестом районе города произошло групповое убийство семьи дукандора, торговавшего индийскими тканями. Неизвестные преступники, проникнув в дом индийца, зарезали его самого, жену и двоих несовершеннолетних детей. В ту же ночь преступники вскрыли дукан потерпевшего и вывезли из него практически весь товар, а сам дукан подожгли.

Именно пожар и стал поводом для того, что домой к дукандору нагрянули полицейские, которые хотели сообщить ему о происшествии. Но вместо живого торговца они обнаружили там кучу трупов.

Утром следующего дня Хайдар разглядывал фотоснимки с места убийства и пожара, когда ему доложили о том, что преступники задержаны. Он был крайне удивлен такой оперативностью своих подчиненных и решил лично взглянуть на убийц. Ими оказались трое местных жителей. Убийцы сразу во всем сознались и рассказали, где хранится награбленное имущество.

Ларчик открывался очень просто.

Ночью, когда грабители загружали в автомобиль похищенную ткань, их случайно увидел один из агентов Асада. Воспользовавшись темнотой, он незаметно подкрался к машине и запомнил ее номер. Рано утром он позвонил в полицию и, назвав свой псевдоним, сообщил дежурному офицеру об увиденном. О поступившем сообщении немедленно был извещен Асад. Дальнейшее обнаружение и задержание преступников было делом техники.

Еще до истечения месячного испытательного срока Хайдар не сомневался в том, кого он назначит на должность своего заместителя по оперативно-розыскной и следственной работе…

* * *

Вчера вроде это было, а уже почти шесть лет прошло с тех пор, как пересеклись жизненные пути генерала Хайдара и Асада. Сколько за это время воды утекло.

Генерал Дауд, сам ставший жертвой очередного военного переворота, уж второй год кормил могильных червей. В Кабуле верховодила НДПА во главе с Амином, а по стране прокатилась волна массовых репрессий, дошедшая и до Кандагара.

Хайдара на днях вызывали в провинциальный комитет НДПА, где его секретарь в присутствии представителя ХАДа потребовал представить подробный отчет о деятельности партийной организации царандоя. Хайдару было совершенно «до фени», чем занимается партийная организация в руководимом им ведомстве. Все эти внутриутробные драчки «Парчам» и «Хальк» только мешали работе и вызывали у него отвращение. Он никогда не воспринимал всерьез партийных демагогов, от болтологии которых вреда было больше, чем пользы.

Сам Хайдар никогда не являлся членом какой-либо политической партии. При Дауде этих партий развелось огромное множество, вот только реальной пользы для царандоя от них не было совершенно никакой. Для него, кадрового полицейского, на первом месте всегда стоял профессионализм подчиненных, а не их политическая ориентация.

Набравшись смелости, Хайдар заявил, что в круг его должностных обязанностей не входит организация работы партийных структур в царандое, и поэтому никакого отчета об их деятельности он делать не собирается.

Надо было видеть лицо этого прыщавого юнца из ХАДа. Размахивая руками, он стал кричать в лицо Хайдару матерные слова. Такого хамства в свой адрес генерал стерпеть не мог. Еле удержавшись от того, чтобы не дать по морде этому выскочке, он рявкнул:

– Если ты, сосунок, будешь совать нос не в свои дела, можешь его лишиться раз и навсегда!

Хадовец изменился в лице, не зная, чем ответить генералу. В Кандагаре он был человеком совершенно новым и еще не до конца разобрался в том, кто здесь делает погоду. Назначенный по личному распоряжению товарища Амина на должность начальника особого отдела ХАДа, он был ответственен за чистку партийных рядов от нежелательных элементов. Помня напутствия генсека, он рьяно взялся за выполнение возложенных на него обязанностей. За первую же неделю были арестованы и расстреляны ряд высокопоставленных чиновников, чье мировоззрение не укладывалось в рамки последних постановлений ЦК НДПА и указов Военно-революционного совета.

Дальше – больше. Из Кабула поступило секретное распоряжение Амина, которое предписывало особому отделу в кратчайшие сроки арестовать всех членов НДПА из крыла «Парчам». Поскольку «парчамистов» больше всего было в самом ХАДе, особист не стал особо мудрствовать, и партийную зачистку начал со своего ведомства. Воспользовавшись грызней, процветавшей в нестройных рядах госбезопасности, и повсеместным стукачеством ее сотрудников друг на друга, он довольно быстро набрал гору «компры», методично используя ее в достижении поставленных перед ним задач. Аналогичные зачистки были проведены во всех властных структурах, в воинских подразделениях, учреждениях и даже в губернаторстве.

Не давался ему только царандой, возглавляемый строптивым генералом Хайдаром…

– Не знаю, лишусь ли я носа, но тебе не сносить головы, – со злобой парировал хадовец.

От этих слов Хайдар побагровел:

– Сначала научись разговаривать со старшим по званию. А то так и останешься до конца жизни безмозглым ишаком.

Развернувшись на месте, Хайдар направился к выходу из кабинета.

Хадовец с ненавистью смотрел вслед удаляющемуся генералу, прикидывая, куда бы стрелял, окажись тот в тюрьме. А сделал бы он это с превеликим удовольствием. Не будь у генерала охраны, дожидавшейся его в коридоре, он уже сейчас, не задумываясь, всадил бы ему пулю в затылок.

Хайдар как будто угадал его крамольные мысли. Обернувшись в дверном проеме, он произнес:

– И не думай даже об этом…

* * *

В этот же день Хайдар собрал в своем кабинете руководителей ведущих служб и сделал заявление о том, что уезжает за пределы города с инспекционной проверкой отрядов самообороны.

Лукавил генерал. Он отлично понимал, что инцидент с хадовцем на этом не завершится. Этот прыщавый карьерист ни перед чем не остановится, и от него теперь можно ожидать любой пакости. Садиться на нары Мабаса, а тем более быть расстрелянным ни за хрен собачий у Хайдара не было никакого желания.

Когда офицеры покидали кабинет Хайдара, он попросил Асада задержаться.

– Сколько лет ты уже в НДПА? – плотно закрывая входную дверь, спросил генерал у Асада.

– Почти четыре. А что?

– Да вот и то. Я тебя как-то раз уже предупреждал, что чрезмерное увлечение политикой ни к чему хорошему не приводит. Хороший ты офицер. И заместитель неплохой. Но, понимаешь, сейчас в стране творится вакханалия, и партия, в которой ты состоишь, имеет к этому самое непосредственное отношение. Мало ей было крови невинных жертв, так теперь, насколько я понял, Амин решил заняться большим кровопусканием в самой НДПА. Извини, но лично я ко всему этому не хочу иметь никакого отношения. Одному тебе я по секрету скажу, что на время вынужден покинуть город. И совсем не по той причине, о которой только что сказал остальным офицерам. Когда вернусь обратно, пока еще сам не знаю. Где буду находиться – даже тебе не скажу, поскольку наслышан о том, как хадовцы умеют развязывать языки. Так что извини, дорогой. Тебе я тоже рекомендую не задерживаться в городе. Я ведь неспроста спросил тебя о политической ориентации. Насколько я понял из визита в вашу партийную контору, в ближайшие дни «парчамисты» пойдут на удобрение. А мне ох как не хотелось бы видеть тебя преждевременно умершим. У тебя есть родственники в других провинциях?

– Почти все мои родственники проживают в Кабуле.

– А вот туда тем более не советую ехать. Наверняка там будет хуже всего.

– У меня есть еще двоюродный брат. В Урузгане живет.

– Вот туда и отправляйся. Да, и документы себе организуй понадежнее. Не мне тебя учить, как это делается. Наверняка твоя фамилия очень скоро попадет в списки врагов, подлежащих уничтожению. И тогда тебя уже ничто не спасет. Заодно подумай, что делать с агентурой. По возможности уничтожь все их личные дела и предупреди, чтобы залегли до поры до времени на дно. Не вечно же будет продолжаться этот идиотизм. Обо мне не беспокойся и не верь никаким сплетням о моей персоне. А теперь – иди и помни, о чем я сказал.

Расставаясь, ни Хайдар, ни Асад не знали, когда им придется свидеться вновь.

Пути господни неисповедимы…

С первых дней пребывания в Кабуле Шакур Джан попал в водоворот стремительных событий, мелькавших перед глазами, словно картинки стробоскопа. Огромный шумный город, разительно отличавшийся от Кандагара более широкими улицами и огромными базарами, ко всему прочему был эпицентром происходящих в стране политических потрясений.

Университет, куда Шакур Джан поступил без особых проблем, был самым политизированным учебным заведением столицы. На площади перед его главным корпусом постоянно проходили митинги, переходящие зачастую в стычки членов группировок различной политической и религиозной ориентации.

Шакур Джан с иронией наблюдал за тем, как, перекрикивая друг друга, выступали маоисты. Затем их сменяли представители сразу двух крыльев НДПА. Их выступления вызывали некое отвращение у Шакур Джана, поскольку ничего путного в выдвигаемых ими лозунгах он так и не услышал. Одна демагогия. Ишь чего захотели – национализировать земли! А кто вы такие, чтобы отбирать землю у моего отца? Вы ее ему давали? Эта земля со временем будет принадлежать мне, и никто ее ни у меня, ни у моего отца не отберет. Руки коротки!

Больше всего Шакур Джану нравились выступления «Инженера» – Гульбеддина Хекматиара.

Среди студентов ходили разговоры, что «Инженер», будучи студентом университета, при короле Захир Шахе почти год сидел в тюрьме «Пули Чархи». А посадили его туда только за то, что он поливал грязью самого короля и все его святое семейство. Пришедший к власти Дауд выпустил из тюрьмы всех политических, в том числе «Инженера», и тот снова вернулся в университет.

Пламенные речи «Инженера» в корне отличались от речей других ораторов. Практически он старался никого не критиковать, дипломатично обходя наиболее болезненные вопросы. Но выступления его были поставлены так, что их можно было принимать как руководство к немедленному действию. «Инженер» ратовал за процветание Афганистана под знаменами Ислама, и только Ислама, поскольку считал, что строгие правила поведения человека, прописанные в Коране, позволят держать в узде и коррумпированных чиновников, и весь горячий афганский народ.

Шакур Джан перестал посещать митинги, проводимые ораторами НДПА и маоистами, отдавая предпочтение только выступлениям «Инженера». Их тезисы он записывал в отдельную тетрадь в зеленой обложке, которую завел специально для этого.

Так, незаметно для себя самого, Шакур Джан и втянулся в политику.

А однажды, после очередного митинга, набравшись смелости, он подошел к «Инженеру» и высказал свое искреннее восхищение его политической прозорливостью.

Хекматиар с любопытством посмотрел на молодого человека с горящими глазами и, безошибочно определив в нем одного из своих фанатичных последователей, предложил вступить в организацию «Мусульманская молодежь». У Шакур Джана едва не перехватило дыхание. Он, не задумываясь, согласился с предложением «Инженера» и в тот же день стал кандидатом в члены этой организации с испытательным двухмесячным сроком.

И закружилась карусель.

Сидя на лекциях, Шакур Джан не слушал, о чем там говорят преподаватели. Забившись в дальний угол аудитории, он только делал вид, что конспектирует лекцию. А занимался он совсем иным делом – добросовестно писал копии всевозможных воззваний своей организации. Эти листовки он затем подбрасывал в сумки своих же однокурсников, втихаря расклеивал на стенах университета и за его пределами. Большего объема работы от такого кандидата, как Шакур Джан, пока и не требовалось.

Через пару месяцев «Инженер» лично вручил Шакур Джану удостоверение члена своей организации. Шакур Джан обратил внимание, что в документе не было фотографии, а в графе «Имя» было вписано – «Гафур». Он хотел было спросить у «Инженера» в чем дело, но тот, уловив недоуменный взгляд, успокоил его:

– Нашей организации предстоит много сделать, чтобы претворить в жизнь свои идеи. Не всем они нравятся, и поэтому у нас имеется очень много противников. Пройдет время, и мы обязательно победим. Но до этого всем нам придется пройти тернистый путь. Тебе нужно еще многому учиться, чтобы занять достойное место в рядах нашей организации. Самый первый урок тебе был преподнесен сегодня. Никто из посторонних людей не должен знать твое истинное имя. С этого дня ты для всех членов нашей организации, в том числе и для меня – Гафур. И если в рядах нашей организации найдется изменник, он никогда не узнает, кто ты на самом деле. Возможно, уже в ближайшее время всем нам придется заняться более серьезными делами и перейти от разговоров к действиям. Наши враги тоже не будут дремать и объявят за нами охоту. Вот тут-то и пригодятся тебе навыки конспирации.

Гульбеддин оказался прав на все сто процентов.

Дауд, не пожелавший укрепления власти теологов и их последователей, развернул широкомасштабное наступление на священнослужителей. В тюрьму было брошено все руководство Кабульского муфтията, а мечети, в которых громче всех велась антидаудовская пропаганда, были просто-напросто закрыты.

Простые афганцы, недовольные Даудом и его окружением, начали устраивать погромы по всей стране, требуя отмены репрессивных мер, принятых властью по отношению к муллам.

Антиправительственные волнения в народе были только на руку Гульбеддину. Воспользовавшись благоприятным моментом, он вошел в сговор со старейшинами ряда племен и с их помощью совершил вооруженное восстание в Панджшерском ущелье. Не дожидаясь распространения заразы по всей стране, Дауд ввел туда войска, которые разогнали практически безоружных возмутителей спокойствия, а Гульбеддин, не дожидаясь ареста, сбежал в Пакистан.

На некоторое время в Кабуле стало немного спокойней.

Не зная, как поступать в сложившейся ситуации, Шакур Джан больше месяца мыкался, словно слепой котенок. Втихаря писал листовки, расклеивая их по ночам на стенах домов. Никто его об этом не просил, но он делал это инстинктивно, считая, что своими действиями вносит определенный вклад в общее дело борьбы с ненавистной властью. А однажды на улице к нему подошел незнакомый парень, примерно его лет. Хлопнув Шакур Джана по плечу, парень многозначительно произнес:

– А ведь я тебя знаю.

Шакур Джан видел этого парня впервые и не знал, как в данной ситуации отреагировать. Оглянувшись по сторонам, незнакомец приблизился почти вплотную и вполголоса произнес:

– Привет от «Инженера», Гафур.

Услышав свое конспиративное имя, Шакур Джан невольно вздрогнул. Кто этот парень? Не провокатор ли и не работник ли даудовских спецслужб? Откуда он знает его псевдоним?

Заметив смятение на лице Шакур Джана, незнакомец улыбнулся и, еще раз оглянувшись по сторонам, произнес условную фразу:

– Над Майвандом зародился новый месяц.

Шакур Джан узнал пароль. В свое время «Инженер», обучавший его азам конспирации, сказал, что в повседневной жизни с ним может всякое случиться. Возможно, настанет и такой момент, когда он потеряет связь с организацией. На этот случай имеется стандартный способ восстановления контакта между членом организации и ее руководством. Для этого Шакур Джан должен был выучить наизусть две фразы, которые использовались как пароль и отзыв на него.

Незнакомец только что произнес пароль.

Сердце у Шакур Джана усиленно забилось. В виски ударила кровь. Внимательно глядя в глаза незнакомца, он с распевом произнес фразу – отзыв:

– На все воля Аллаха.

Мужчины обнялись.

– Меня зовут Вакиль, – наконец-то представился незнакомец, – и послал меня к тебе лично «Инженер». Он просил тебя ни о чем не беспокоиться и выполнять все его инструкции. То, что он сейчас в изгнании и вынужден временно находиться в Пакистане, еще ничего не значит. «Инженер» просил передать, чтобы ты до поры до времени не предпринимал никаких самостоятельных решений. Твоя главная задача – продолжить обучение в университете и не влезать ни в какие политические дела. Считай, что это приказ ИПА, который ты должен выполнять неукоснительно. Все понятно?

– Если откровенно, то не совсем. А что такое ИПА?

– Ах, да! Я совсем забыл сказать тебе, что организации «Мусульманская молодежь» и «Братья мусульмане» совсем недавно объединились в Исламскую партию Афганистана. Вот она и есть ИПА. А «Инженер» – ее лидер. В наших рядах с каждым днем становится все больше сподвижников. Кстати, ты тоже автоматически стал ее членом. Решение по тебе было принято лично «Инженером». Ты понимаешь, что это означает? Надеюсь, сам-то ты не против этого?

Шакур Джан был не то чтобы «не против», а совсем даже наоборот. Его распирало от нахлынувшей волны гордости за то, что «Инженер» помнит о нем и сам, лично проявляет к нему особое внимание. Он был готов уже сейчас взяться за любое дело, которое ему поручит ИПА.

Вакиль, видимо, почувствовал настроение Шакур Джана и вынужден был еще раз напомнить ему об инструкции. С хитрецой взглянув в глаза Шакур Джана, он произнес:

– И не клей ты по ночам листовки. В этом нет никакой необходимости. Перед нашей партией сейчас стоят совсем другие задачи. Будем поднимать народ на вооруженную борьбу с противниками Ислама. А твое время еще наступит. Главное терпение и, еще раз повторюсь, – никакой самодеятельности. Ты нужен нам для выполнения особой работы здесь, в Кабуле. Какой именно, тебе будет сообщено дополнительно. Когда это произойдет, я и сам пока не знаю. Главное – терпение. И постарайся не забыть пароль. Все понятно?

Шакур Джан утвердительно кивнул головой.

Уже расставаясь, он не удержался и спросил:

– Вакиль, а как ты меня нашел?

Вакиль, усмехнувшись, ответил вопросом на вопрос:

– А как ты думаешь, откуда я узнал насчет листовок?

Шакур Джан понял, что задал глупый вопрос…

С той нечаянной встречи с Вакилем прошло почти три года.

За это время много чего произошло в стране. Еще когда Шакур Джан учился на четвертом курсе, военные совершили в стране очередной переворот, во время которого президент Дауд погиб. Ненавистная Шакур Джану НДПА прибрала всю власть в свои руки. Буквально через несколько месяцев по стране пронеслась волна повальных арестов. В мельницу репрессий в первую очередь попадали зажиточные люди, интеллигенция и духовенство. В университете арестам был подвергнут практически весь профессорско-преподавательский состав. Тех, кто был далек от политики, спустя несколько дней отпустили. Основательно потрепанные, осунувшиеся и запуганные, они вновь стали читать лекции в университете. О том, что с ними произошло на самом деле, никто из них никогда не рассказывал. Несколько преподавателей исчезли бесследно. Среди студентов пронесся слух о том, что они казнены. Об этой страшной новости студенты говорили шепотом, боясь накликать на себя беду.

Студенты-члены НДПА ходили по коридорам университета, высоко задрав носы. Что ты, теперь они были на коне. В университете в добровольно-принудительном порядке был создан партийный комитет, который, по сути своей, стал пристанищем разномастных стукачей, примазавшихся к НДПА из чувства самосохранения.

Обстановка, складывающаяся в университете, являлась зеркальным отражением того, что творилось по всей стране. Студентов постоянно дергали в партком, заставляя писать всевозможные объяснительные, то по поводу своего социального происхождения, то по поводу своих политических мировоззрений. Шакур Джану припомнили все. И отца-землевладельца, и посещение митингов «Инженера», занесенного новой властью в списки врагов Афганистана. Скрипя зубами, Шакур Джан в который уже раз писал объяснительные, оправдываясь за свою прошлую политическую близорукость и клятвенно заверяя, что к Гульбеддину Хекматиару он не имеет никакого отношения.

Когда учеба уже подходила к финишу, несколько маоистов с их курса каким-то образом умудрились захватить американского посла. Они предъявили властям ультиматум, суть которого сводилась к тому, что, если из тюрьмы не будут выпущены их «товарищи по партии», они казнят посла. Против студентов задействовали войска и хадовцев, и они все погибли. Вместе с ними пострадал и сам посол, получивший смертельное ранение в голову.

После этого ЧП в университете прошла тотальная чистка. Поголовно были исключены все студенты из числа маоистов. Некоторые из них переместились из комнат университетского общежития прямиком в тюремные камеры. Шакур Джан по второму разу прошел все круги ада. Только на этот раз объясняться ему пришлось не в университетском парткоме, а в ХАДе. Двое суток ему довелось отсидеть в общей камере, в окружении каких-то подозрительных личностей. Один из сокамерников пристал к нему, словно банный лист. Матерно ругая власть, он нашептывал на ухо Шакур Джану какую-то ересь. Представившись «борцом за веру», он просил помочь ему с передачей на волю какой-то записки секретного характера. Шакур Джан не стал вступать в разговоры с этим подозрительным типом, который, судя по всему, был подсадной уткой ХАДа. Так это или нет, но в конце концов его выпустили из камеры, предварительно взяв подписку о неразглашении всего того, что с ним произошло в застенках. В случае нарушения принятых обязательств пригрозили жестокой расправой.

За несколько дней до защиты дипломного проекта Шакур Джан в кругу сокурсников отметил двадцатипятилетие. Гуляли в небольшом кафе в центре Кабула. Вечеринка уже подходила к концу, когда Шакур Джан случайно заметил, как за столик в углу кафе присел Вакиль. У Шакур Джана едва не отвисла челюсть, но Вакиль жестом дал ему понять, чтобы он не напрягался. Когда слегка подвыпившие студенты вышли покурить, Вакиль как бы невзначай подошел к Шакур Джану и, попросив сигарету, незаметно сунул ему в руку клочок салфетки. Улучшив момент, тот прочитал: «Завтра в 12.00 там же, где в прошлый раз». После этого Шакур Джан порвал записку на мелкие клочки и, скатав обрывки в шарик, выбросил.

На следующий день в точно назначенное время он пришел на место встречи. Прождав почти час и никого так и не дождавшись, раздосадованный, он пошел восвояси. Что могло случиться с Вакилем, почему он не пришел на встречу? В голове рисовались картины одна ужаснее другой.

Стоп! Да вот же он! Стоит прямо перед ним и улыбается.

– Вакиль, в чем дело? Почему ты не пришел на встречу? – Шакур Джан попытался изобразить на лице некое подобие обиды.

– Не ругай меня, Гафур. Времена сейчас такие, что проверяться надо во всем. Я это говорю не потому, что тебе не доверяю. Но в жизни всякое бывает. Сейчас-то я уж точно знаю, что за тобой нет хвоста. А теперь о главном. На днях, не без нашей помощи, хадовцы арестовали двух инженеров с городской электростанции. Появились вакансии. Сразу после окончания университета у тебя будет распределение на работу, а от дирекции электростанции поступит заявка на замещение вакантной должности. Можешь не беспокоиться, она обязательно поступит, поскольку это одно из звеньев спланированной нами операции.

– А в чем будет заключаться моя роль?

– Об этом пока еще рано что-либо говорить. Вот устроишься на работу, все потом и узнаешь. А пока желаю тебе успешной защиты диплома.

Защита дипломного проекта прошла без сучка и задоринки. Последующее распределение тоже не принесло никаких неожиданностей. Все шло, как по написанному кем-то сценарию…

Прошло несколько месяцев с того дня, как Шакур Джан устроился работать на Кабульскую электростанцию. Ничего особенного за это время так и не произошло. Днем работа, ночью – отдых в небольшой комнате, располагающейся в неказистом двухэтажном доме по соседству со станцией. Скромный образ жизни одинокого ин женера.

Еще при короле Захир Шахе на электростанции был введен строгий пропускной режим, а после последнего переворота ее стали охранять настолько тщательно, что ни один посторонний человек не мог не то чтобы пройти на ее территорию, а даже приблизиться к ней. Военнослужащие, охранявшие ее по периметру, стреляли без всякого предупреждения. Такая строгость была вполне обоснована. За последнее время в Кабуле был совершен ряд диверсий на объектах стратегического значения, и спецслужбы сбились с ног в поисках злоумышленников.

Когда Шакур Джан устраивался на работу, ему пришлось пройти собеседование с начальником охраны станции. Эту должность занимал молодой офицер ХАДа, назначенный на эту должность незадолго до прихода Шакур Джана. И хотя офицер опрашивал его поверхностно, он не забыл уточнить, кто его родители и где они живут. Улыбчивые глаза хадовца не выказывали никаких эмоций. Так, простецкий мужик, волей случая попавший на государственную службу. Шакур Джан и предположить не мог, что этот улыбчивый молодой человек успел больше года поработать в отделе контрразведки ХАДа, откуда был смещен из-за партийной «несовместимости» со своим начальством. Хадовец за версту чуял контру, и уже на первой их встрече его что-то насторожило в новом инженере. Что именно, он так и не смог для себя уяснить, но тем не менее на заметку себе взял.

Начальнику охраны «стучали» сразу несколько рабочих и служащих станции. Им-то он и поручил приглядеть за Шакур Джаном.

А в это время в стране начались очередные потрясения. Генеральный секретарь ЦК НДПА Нур Мухаммед Тараки был смещен со своего поста и ликвидирован его заместителем Хафизуллой Амином. За фактически свершившимся переворотом последовал очередной виток репрессий.

А однажды по Кабульскому телевидению показали фотографии трех человек, разыскиваемых по подозрению во взрыве одного из правительственных учреждений. У Шакур Джана оборвалось сердце. Среди этой троицы он узнал Вакиля. Правда, озвучено было совсем другое имя, но это был точно Вакиль. Он не мог ошибиться.

Где он был все эти месяцы? Почему не выходил с ним на связь? В чем заключается задание, которое он должен выполнить? Вопросы оставались без ответов.

Шакур Джан, конечно, догадывался, зачем он понадобился «Инженеру» на электростанции, и уже присмотрел возможные места закладки взрывчатки в случае ее подрыва. Но никаких указаний не поступало. Да сам он самостоятельно и не смог бы этого сделать, поскольку не было ни взрывчатки, ни детонаторов, ни возможности пронести все это на территорию охраняемой станции.

Как-то раз, придя с работы, Шакур Джан застал в своей каморке какого-то сгорбленного старикашку. Он уже собрался возмутиться и потребовать от этого наглого бобо объяснений, как тот попал в его комнату, но старик приложил палец к губам и снял с головы парик.

Это был Вакиль.

Выйдя из ступора, Шакур Джан спросил:

– Вакиль, а ты знаешь, что тебя разыскивают?

Вакиль только усмехнулся:

– Руки у них коротки, чтобы меня найти, – и, посерьезнев, продолжил: – Ты думаешь, я в гости к тебе пришел? Я за тобой пришел. Нам стало известно, что, возможно, уже завтра тебя арестуют, поэтому тебе нужно срочно уходить.

– А что я такого сделал, чтобы меня могли арестовать? – изумился Шакур Джан.

– Ты – ничего. – Вакиль посмотрел ему в глаза и, положив руку на плечо, промолвил: – Держись, Гафур. Твой отец погиб. Вчера в Кандагарской тюрьме его вместе с другими землевладельцами, отказавшимися добровольно передать земли в собственность государству, расстреляли хадовцы.

У Шакур Джана из-под ног ушла земля. Он едва не свалился на пол, но предупредительный Вакиль поддержал его за руку и не дал упасть.

Шакур Джан сел на кровать и разрыдался. Как ему теперь дальше жить. С потерей отца он потерял всякую надежду на исполнение своей давнишней мечты – вернувшись в родной Кандагар, продолжить дело своих потомков.

Вакилю не сразу удалось успокоить Шакур Джана. Но когда он этого добился, то понял – только что на его глазах родился настоящий моджахед, который до конца своих дней будет мстить своим врагам.

Шакур Джан собрал свой нехитрый скарб, сложил его в большую холщовую сумку и, повернувшись к Вакилю, сказал:

– Я готов.

В его глазах застыла ненависть. Он был готов уже сейчас убивать всех, кто принес горе его семье.

«Хороший моджахед выйдет из Гафура», – еще раз отметил про себя Вакиль.

Покидая комнату, Вакиль установил в ней мину-ловушку, произнеся напоследок:

– Да простит мне Аллах, если погибнет невиновный человек.

Шакур Джан закрыл входную дверь на замок, а ключ от него выбросил уже на улице.

Несколько дней Шакур Джан и Вакиль скрывались в одном из домов на окраине города. А когда были подготовлены соответствующие документы, покинули Кабул.

Почти неделю они на перекладных добирались до пакистанской границы и, благополучно миновав ее недалеко от Джелалабада, через пару дней были уже в Пешаваре.

После личной встречи и продолжительной беседы с «Инженером» Шакур Джан окончательно решил, как распорядится своей дальнейшей судьбой.

По рекомендации «Инженера» он прошел специальную подготовку в полевом учебном центре недалеко от Пешавара. Он научился не только хорошо стрелять из всех видов оружия. Основной специализацией, по которой он проходил подготовку, была работа с взрывчатыми материалами. Знания механики позволяли ему безошибочно выбирать слабые места в металлических и железобетонных конструкциях, правильно определять мощность заряда, способного их разрушить. А это было, пожалуй, самым главным в профессии подрывника.

Пока он учился в учебном центре, в Афганистан вошли советские войска, и борьба с «неверными» приобрела несколько иной оттенок и идеологическую подоплеку. Поскольку шурави и афганская армия имели на вооружении тяжелые танки и другую бронетехнику, пришлось дополнительно пройти обучение тактике борьбы с ними с использованием гранатометов, противотанковых мин и фугасов.

В мае 1980 года в учебном центре состоялся очередной выпуск. Сам Гульбеддин Хекматиар присутствовал на показательных выступлениях его выпускников.

Шакур Джан пожелал вернуться к себе на родину. В Кандагаре ему были знакомы каждая улочка, каждый кяриз, а также все дороги и тропы, ведущие в близлежащие от города кишлаки.

Приказом по ИПА, теперь уже окончательно под именем Гафур Джан, он был назначен полевым командиром в уезд Даман Кандагарской провинции. В помощь ему было придано еще пять моджахедов, обученных стрельбе из ручных гранатометов и минному делу. Группе Гафур Джана был поставлен ряд серьезных задач, в том числе: ведение подрывной работы в самом Кандагаре; уничтожение военных и стратегически важных объектов в городе и за его пределами; нападение на движущиеся по дорогам провинции колонны автомашин и бронетехники; минирование дорог и иных возможных путей передвижения войск противника.

По прибытии в провинцию Гафур Джан должен был провести разъяснительную работу среди земледельцев, арендующих землю его отца, с тем чтобы пополнить ими свой отряд. Увеличение численности группы можно было осуществить также за счет всякого рода добровольцев и перебежчиков. Дополнительное оружие, взрывчатку и боеприпасы планировалось доставлять по мере формирования отряда.

* * *

В первых числах июля 1980 года во всех оперативных сводках афганских и советских спецслужб Кандагара замелькала еще одна бандгруппа Южного фронта ИПА – численностью около двадцати человек, под командованием полевого командира Гафур Джана…

Джан Мохамад

Рассказывать о том, как Джан Мохамад пережил период аминовских репрессий, не имеет смысла. В ноябре 1979 года по доносу кого-то из «доброжелателей» его арестовали. До тюрьмы дело не дошло, но и те часы и дни, что он провел в камерах ХАДа, приятными назвать нельзя. В отличие от других арестованных, его не били, над ним не издевались. Но вместе с тем психологический прессинг он испытал сильнейший. Его дважды склоняли подписать какие-то бумаги, не давая читать их содержание. Но он отказывался, и его вновь помещали в камеру, давая время «хорошенько подумать».

А думать было не о чем.

Больше всего он боялся, что его обвинят в негласных связях с Асадом. Хотя что в этом, собственно говоря, зазорного? Джан Мохамад выполнял вполне конкретную работу, которая не только не запрещена законом, но более того – прописана всевозможными секретными инструкциями МВД, и не только МВД.

Но во время изнуряющих допросов имя Асада вообще не было упомянуто. Стало быть, правду он говорил насчет подчистки секретных документов. Спасибо ему за это. Так зачем тогда он – Джан Мохамад – понадобился хадовцам? Что им было нужно от него? Он так этого и не понял.

Ничего не добившись от Джан Мохамада, хадовцы отпустили его, недвусмысленно намекнув на то, что вся его дальнейшая жизнь с этого дня будет под пристальным наблюдением их ведомства.

Джан Мохамаду даже не верилось, что он вырвался на свободу живым и невредимым. И это в то время, когда люди исчезали толпами в ненасытном чреве ХАДа. Арестовать могли где угодно и за что угодно. А точнее сказать – ни за что. Просто так: кому-то могла не понравиться ваша физиономия, и вы становились очередным кандидатом в покойники.

А через месяц в Кабуле вновь произошел переворот. В очередной раз военные захватили власть в свои руки. И в этом им помогли советские войска, вошедшие в конце декабря в Афганистан. По Кандагарскому телевидению объявили, что Генеральным секретарем ЦК НДПА назначен Бабрак Кармаль.

Джан Мохамад почему-то был уверен, что новая власть наконец-то наведет порядок в городе и на улицах станет немного спокойней.

Куда там!

Кандагар захлестнул новый виток репрессий. Только на этот раз все перевернулось с ног на голову. Сидящие в тюрьме немногочисленные арестанты были выпущены на волю, а их места заняли те, кто еще недавно выступал в роли их судей и палачей. С ними поступили точно так же, как они в свое время со своими жертвами. Всех их казнили. По городу поползли слухи о том, что за несколько дней было расстреляно больше тысячи арестантов, в основном, активистов НДПА из числа «халькистов». Особенно зверствовал Хаким, которого лично Бабрак Кармаль назначил старшим Зоны «Юг». Занимая такой высокий пост, он не брезговал лично участвовать в массовых расстрелах. Возможно, это доставляло ему удовольствие.

На этот раз Джан Мохамаду крупно повезло. Его вообще никто не тронул. Но зато арестовали двух его соседей. Кстати, Джан Мохамад подозревал одного из них в том, что именно он и был тем «доброжелателем», настучавшим на него в ХАД.

В первых числах января 1980 года в аэропорту приземлились несколько больших самолетов, на борту которых находились советские десантники. А еще через пару дней через Кандагар прошло несколько колонн военной техники. Солдаты, сидящие на танках и бронемашинах, с любопытством рассматривали редких прохожих, а те, в свою очередь, стояли с раскрытыми ртами и с не меньшим любопытством разглядывали шурави.

Из-за боязни, что в городе пройдет очередная волна погромов, местные дукандоры несколько дней держали закрытыми свои лавчонки, что привело к образованию огромных очередей и проявлению недовольства со стороны местных жителей. По местному телевидению выступил секретарь провинциального комитета НДПА – Нур Мохамад, который предупредил, что, если на следующий день дуканы будут закрыты, к саботажникам будут приняты самые радикальные меры.

Подействовало. На следующий день большинство дуканов открылось как по мановению волшебной палочки. Военнослужащие и царандоевцы ходили по улицам и, громко матерясь, стучали палками по дверям закрытых дуканов и кантинов. Они не отходили от лавки до тех пор, пока извиняющийся хозяин ее не открывал. Некоторые лавочники пытались спорить с солдатами, вступая с ними в полемику, но после нескольких ударов палкой по непонятливой бестолковке, резко меняли свое мнение и спешно выполняли распоряжение представителей власти.

А в последующие дни открылись все лавки. Да иначе и быть не могло. Свой бизнес дукандоры делали на реализации товара, и чем больше они его продавали, тем больше получали прибыли. Тот, кто первым развернул торговлю в те смутные дни, сделал немалые деньги. В первую очередь это были лавочники, торгующие кукурузными лепешками, мукой и рисом, взвинтившие цены на свой товар до заоблачных высот, – властям пришлось вмешаться и пресечь откровенную спекуляцию. Просто-напросто арестовали несколько особо борзых спекулянтов, показали их по телевидению и сказали, что по законам военного времени им грозит расстрел. Все сразу встало на свои места.

Джан Мохамад тоже открыл свою мастерскую, и в первый же день ее посетил первый клиент.

Ну что ж, жизнь, кажется, начинала налаживаться.

А еще через неделю в его мастерской появился Асад. Он вошел в нее как обычно, с тыльной стороны, и застал Джан Мохамада врасплох. Тот от неожиданности едва не выронил гаечный ключ, что держал в руке.

Излияние бурных чувств они продолжили в каморке. Асад расспрашивал Джан Мохамада о том, как он жил все то время, пока они не виделись. А это целых три месяца. О себе же Асад рассказал совсем немного. Жил в Урузгане у родственников, никуда не выходил из дома и связь с внешним миром практически не поддерживал. Асад также сообщил хорошую новость: генерал Хайдар сейчас находится в Кабуле, на приеме у нового министра внутренних дел Гулябзоя. Того совсем недавно назначили на этот пост, и теперь он подбирает новых начальников провинциальных управлений царандоя. Если Хайдара утвердят, то Асад наверняка продолжит работать в должности его заместителя.

Через неделю все именно так и произошло. Сначала в городе объявился Хайдар. Местные жители удивились, когда заметили, что с его плеч исчезли генеральские погоны, а вместо них появились погоны полковника. Асад, заявившийся в мастерскую Джан Мохамада уже как начальник уголовного розыска царандоя, пояснил, что новый министр внутренних дел снизил всем старорежимным генералам звание на одну ступень и дал им испытательный срок на то, чтобы они оправдали доверие партии, оставившей их на государственной службе.

Никто тогда и предположить не мог, что для Хайдара этот «испытательный срок» растянется почти на семь лет и что звание генерала он получит вновь только в 1986 году.

А пока для Асада и Джан Мохамада старое колесо негласного сотрудничества завертелось с новой силой. Резидент «Худойрам» вновь стал заваливать своего шефа агентурными записками…

* * *

В провинции, как и в целом по всему Афганистану, все сильнее разгоралась гражданская война. Бывшие уголовники, занимавшиеся ранее грабежами и убийствами, почти поголовно перепрофилировались в моджахедов. Набеги на различные учреждения и налеты на отдельных граждан они стали оправдывать священным джихадом.

Но не только бывшие уголовники противостояли государственным структурам.

Практически все политические и происламистские партии из числа бывших оппонентов НДПА объединили свои усилия в борьбе с «неверными». В Кандагаре существовало глубоко законспирированное моджахедовское подполье, поисками которого безуспешно занимались органы госбезопасности. Неуловимый Исламский комитет, координирующий действия многочисленных бандгрупп, расплодившихся в провинции, словно грибы в дождливую погоду, как бы в насмешку над несостоятельностью ХАДа ежедневно расклеивал по городу листовки, в которых призывал горожан к неповиновению официальным властям, не забывая при этом угрожать расправой всем, кто находился на госслужбе. Свои угрозы моджахеды подкрепляли конкретными делами, давая тем самым понять, кто в доме хозяин.

Тот факт, что политический сыск, коим с первых дней Саурской революции занимался ХАД, в первую очередь был ориентирован на выявление врагов внутри НДПА и во властных структурах всех уровней, наложил определенный отпечаток на стиль работы этого ведомства. Необоснованные репрессии против своих же сотрудников, имевшие массовый характер в 1979–1980-х гг., конечно же, не могли не сказаться на результативности работы ХАДа. Новые сотрудники, пришедшие на смену тем, кого раздавил каток репрессий, не имели достаточного опыта в оперативной работе. У них не было надежных и опытных негласных сотрудников, способных вести разведывательную работу в бандах, не говоря уж о контрреволюционном подполье.

И вот тут-то вспомнили об оперативных сотрудниках царандоя и их агентуре.

В структуре МВД ДРА было создано самостоятельное подразделение – максуз (спецотдел). Организационно его подчинили уголовному розыску, но тем не менее это было самостоятельное оперативное подразделение, занимающееся оперативной разработкой бандгрупп, выявлением их баз и складов с вооружением, склонением членов бандформирований на сторону госвласти и разложением банд изнутри.

Джан Мохамаду, с учетом его большого опыта работы с негласными сотрудниками, была поставлена конкретная задача: в кратчайшие сроки установить местонахождение агентов, входивших ранее в руководимую им агентурную сеть, и сделать все возможное для восстановления связи с ними.

На поиски бывших подчиненных у Джан Мохамада ушел почти месяц. Из двадцати восьми агентов и доверенных лиц почти треть бесследно исчезли. То ли погибли, то ли бежали от репрессий и войны, скрывшись в соседнем Пакистане. Шесть человек никуда из Кандагара не уезжали и вели скрытый образ жизни. Следы остальных обнаружились в пригородах. Все они перешли на сторону моджахедов. Некоторые из них умудрились даже занять руководящие посты в бандах.

Джан Мохамад этому совершенно не удивился. После того, что произошло с ним самим в те смутные дни, очень сложно было судить людей, запутавшихся в непростой житейской ситуации и сбившихся с пути истинного. И теперь от него самого и его оперативного мастерства зависело, как сложатся дальнейшие судьбы этих людей. Перед ним встала совсем непростая задача – не только разыскать своих бывших агентов и восстановить с ними контакт, но и сделать все, чтобы они вновь стали выполнять его задания…

* * *

Заканчивался 1981 год. Этот год оказался очень сложным для сотрудников афганских спецслужб, занимавшихся разработкой бандформирований. И дело вовсе не в том, что моджахеды именно в этом году активизировали свою деятельность против госвласти, хотя это тоже отмечалось повсеместно по стране.

Летом 1981 года на территории соседнего Пакистана развернул свою деятельность Исламский союз моджахедов Афганистана. Лидеры ведущих оппозиционных партий, вошедших в этот Союз, поклялись на Коране, что разгромят ненавистный им режим и выдворят оккупационные советские войска.

Такие заявления не могли остаться не замеченными на Западе. В Пакистан хлынул поток различных экспертов, в роли которых выступали представители разведывательных, военных и аналитических структур США, ОАЭ, Саудовской Аравии, Китая и ряда других государств. У моджахедов стало появляться современное вооружение, позволяющее вести более эффективную борьбу с противником. На смену старым «Бурам» и изношенному автоматическому оружию пришли компактные реактивные установки, безоткатные орудия и средства для борьбы с бронетехникой. На смену аммоналу и тротилу, в большом количестве остававшихся в Афганистане еще с довоенных времен и используемых бандитами при совершении диверсий, пришла более мощная пластиковая взрывчатка.

Жители Кандагара одними из первых испытали на себе разрушительную силу пластида. С его помощью моджахеды взорвали несколько стратегически важных объектов в городе. В частности, была взорвана водокачка и выведена из строя система водоснабжения в шестом районе города, уничтожены трансформаторная подстанция и опоры ЛЭП, по которой в город поставлялась электроэнергия из соседней провинции Гильменд. Город остался практически без света, что было только на руку бандитам, совершающим ночные вылазки.

Руководство царандоя понимало, что за всеми этими взрывами стоит чья-то опытная рука. Для того чтобы так мастерски уничтожить сложные инженерные сооружения и конструкции, нужно было иметь специальные знания в области механики и взрывного дела. А такими познаниями мог обладать человек с инженерным образованием.

Спецотделу была поставлена задача: вычислить и ликвидировать этого неуловимого «инженера-взрывника».

Особая роль в этом деле отводилась агентуре, работающей с Джан Мохамадом. Его негласные сотрудники были ближе всех к наиболее активным главарям бандформирований и именно они имели реальную возможность выполнить это задание.

Через пару недель в уезде Даман прошло заседание Исламского комитета ИПА, на котором полевые командиры отчитались о проделанной работе. Один из них, Гафур Джан, доложил, что его группой в городе проведена серия удачных взрывов на наиболее важных объектах.

Все совпадало. Именно об этих взорванных объектах шла речь в заданиях агентам.

Агент «Аскар», работавший порученцем по особым вопросам в штабе полевого командира Хаджи Латифа, буквально на следующий день знал все, о чем шла речь на том совещании. Ему стали известны планы полевых командиров, в том числе и Гафур Джана, на ближайшее время. В частности, несколько бандгрупп готовили нападение на кандагарскую тюрьму, и на людей из группы Гафур Джана было возложено самое ответственное задание. В безлунную ночь они должны были незаметно подкрасться к боковой стене тюрьмы, преодолеть минное поле и, заложив около двухсот килограммов взрывчатки под внешнюю стену тюрьмы, взорвать ее. Через образовавшийся пролом в стене остальные группы должны были ворваться в тюремный двор и, ликвидировав охрану, выпустить на волю около трехсот моджахедов, в том числе 14 человек, приговоренных к высшей мере наказания.

Все, что стало известно «Аскару», он передал через своего связника «Худойраму», а тот немедленно проинформировал Асада.

«Ну вот, вроде, и все! Разработка “Инженера” начинает подходить к своему логическому завершению», – думал Асад, идя к генералу Хайдару с планом реализации оперативной информации. В тот момент он и предположить не мог, чем все это совсем скоро обернется для «Худойрама»…

* * *

Первую ошибку допустил сам Хайдар, который на заседании Военного совета провинции доложил о готовящемся нападении на тюрьму. Сделал он это из тех соображений, что в таких экстраординарных случаях тюрьму должен был защищать не только царандой, в ведении которого она находилась, а все силовики и, в первую очередь, ХАД, чьих арестантов, заполонивших камеры Мабаса, собственно и намеревались вызволить моджахеды.

Руководство ХАДа не стало препираться с полковником, пообещав выделить ему в случае необходимости человек тридцать бойцов. Но от участия в планировании предстоящей операции и совместном руководстве ею хадовцы категорически отказались, мотивируя это тем, что в случае ее провала не намерены нести ответственности вместе с царандоем. Хайдара удивила такая позиция, но спорить с перестраховщиками он не стал.

Военное командование провинции заявило, что в ближайшем необозримом будущем военнослужащие Второго армейского корпуса будут участвовать в войсковой операции, проводимой совместно с советскими войсками недалеко от кишлака Гиришк в провинции Гильменд. А коли так, лишних людей у них нет.

Хайдар был готов выругаться матом, но сдержался. Как всегда, придется надеяться только на собственные силы. Даже от тех сарбозов, что предоставит ХАД, толку будет мало. По опыту предыдущих совместных операций он знал, что ХАД в таких случаях спихивает всякую шушеру, которая и воевать-то толком не умеет.

Поскольку до первых безлунных ночей оставалось всего пять дней, Хайдар попросил хадовцев, чтобы они через три дня прислали своих солдат в распоряжение начальника тюрьмы, где им будут выделены комнаты в административном корпусе. Требовалась хотя бы пара дней, чтобы тщательно проинструктировать всех участников предстоящей операции и провести с ними практические занятия по отражению нападения.

А через пару дней в одном из кишлаков уезда Даман состоялось экстренное заседание Исламского комитета ИПА, куда были приглашены все подконтрольные ему полевые командиры.

Руководитель ИК, а им в ту пору был семидесятилетний полевой командир Хаджи Латиф, был чернее тучи. Оглядев присутствующих немигающими глазами, он предупредил о недопустимости ведения каких-либо письменных записей, поскольку то, о чем пойдет речь на заседании ИК, будет носить конфиденциальный характер.

– Во имя Аллаха, всемилостивого и милосердного! – Хаджи Латиф прочитал суру Корана, посвященную Всевышнему. Его примеру последовали все присутствующие. – Я собрал вас для того, чтобы сообщить очень плохую новость. В рядах моджахедов, ведущих священную войну с гяурами, появился подлый изменник. Я пока не знаю, кто он, но как только я об этом узнаю, вот эта безжалостная рука перережет ему глотку.

Хаджи Латиф театрально провел вокруг себя правой рукой с зажатым в кулаке кривым ножом. Полевые командиры невольно отшатнулись от старика. Уж больно близко от их глоток полоснуло острое лезвие кинжала. А Хаджи Латиф тем временем, внимательно наблюдая за реакцией подчиненных, пытался по взгляду и мимике лица каждого из них определить их внутреннее состояние. Смятения или даже намека на него он ни у кого не заметил.

– Вчера со мной связался один наш проверенный человек, занимающий ответственный пост в Кандагаре, – продолжил Хаджи Латиф. – Этот человек сообщил, что нашим противникам стало известно о наших планах нападения на тюрьму и они усиленно готовятся к его отражению. Поэтому мы не будем нападать на Мабас, а поступим по-другому.

И Хаджи Латиф изложил присутствующим новый план, который был согласован с руководством ИПА. Нападение будет заменено массированным обстрелом территории Мабаса из всех имеющихся минометов и безоткатных орудий. Расчет был простым. В тот момент, когда защитники тюрьмы в ожидании подхода к ней моджахедов займут свои позиции на крепостной стене, они будут обстреляны осколочными снарядами и минами. Укрыться им будет некуда, поскольку естественным укрытием на тот момент станет сама тюрьма, а чтобы попасть в нее, обороняющимся нужно преодолеть пустынный внутренний двор. Но там их тоже будут подстерегать смертельные осколки разрывающихся мин и снарядов.

Хаджи Латиф предупредил всех полевых командиров, что об истинных планах ИК никто, кроме них самих, не должен знать. Своим подчиненным они должны озвучить первую версию нападения на тюрьму. При этом они обязаны довести до сведения бойцов точную дату и время планируемого нападения. Это делалось специально. Вражеский агент наверняка сообщит своим хозяевам обо всем этом, и в обозначенный час в ожидании предстоящего нападения во дворе тюрьмы соберется много военнослужащих, что непременно приведет к значительным жертвам с их стороны.

Расчеты Хаджи Латифа оправдались. Агент «Аскар» вовремя проинформировал «Худойрама» о точной дате и времени нападения на тюрьму.

В ту ночь общая численность царандоевских и хадовских солдат и офицеров, разместившихся в месте предполагаемого нападения моджахедов, составляла около двухсот человек.

То, что произошло потом, можно назвать адом. В час ночи, когда защитники тюрьмы заняли свои позиции на крепостной стене, на них обрушился шквал огня и металла.

Обстрел длился почти час. Солдаты метались по стене, спрыгивали вниз на землю, пытаясь хоть где-то укрыться. Но пустынный двор не мог уберечь от смертельных осколков, летающих по всему его открытому пространству.

Утром стали подсчитывать потери. Сорок восемь убитых и почти сто раненых – таков был итог той кошмарной ночи. Из тридцати двух хадовцев в живых осталось восемь человек.

Не трудно представить, какой «разбор полетов» был устроен на следующий день Хайдару на экстренном заседании Военного совета провинции.

Его обвинили во всех мыслимых и немыслимых грехах. А руководитель ХАДа вообще заявил, что Хайдар изменник и пособник моджахедов, о чем он обязательно доложит руководству МВД.

Трудно пришлось Хайдару в тот день. Оправдываясь, он вынужден был сообщить присутствующим, что информация о нападении на тюрьму поступила от резидента максуза, а этому человеку можно доверять на все сто процентов.

За последние десять дней это была вторая ошибка, допущенная Хайдаром. Раскрыв на Военном совете существование резидента, работающего с агентами, внедренными в бандформирования, он тем самым поставил большой жирный крест на «Худойраме».

Спустя много лет я узнал все обстоятельства гибели Джан Мохамада.

А в тот момент ни Хайдар, ни Асад не могли и предположить, чем обернется роковая фраза, произнесенная на Военном совете.

Еще до аминовских «реформ» в Кандагарское управление ХАДа был внедрен «Крот» – агент пакистанской разведки. До поры до времени он никак себя не проявлял, стараясь просто плыть по волнам времени. Его не коснулись ни репрессии, ни внутрипартийная драчка. Он старался быть в стороне от всего этого.

Его звездный час пробил с приходом к власти Бабрака Кармаля.

На ту пору провинциальное управление ХАДа, образно говоря, лежало в руинах. Весь высший руководящий состав был выбит волнами репрессий, следовавшими друг за другом. Оперативный состав управления, не успевая переориентироваться в быстротечных изменениях политической ситуации в стране, разбегался куда глаза глядят или погибал от тех же самых репрессий. Кстати, «Крот» своими анонимками на сослуживцев тоже способствовал развалу этого силового ведомства.

Так уж вышло, что, когда власть в стране в очередной раз сменилась, в провинциальном управлении ХАДа некого было поставить на мало-мальски руководящую должность.

И вот тут-то «Крот» проявил себя в полной мере.

У него почему-то сразу появилось острое желание стать активным членом НДПА. Он написал пылкое письмо-обращение, и не кому-нибудь, а самому Бабраку Кармалю. В том письме он подробно изложил, что подвигло его к принятию такого решения. При этом большая часть письма содержала восхищения «мудростью великого революционера и руководителя Афганистана Генерального секретаря НДПА товарища Бабрака Кармаля».

В партию его принимали с помпой. И буквально на следующий день назначили на должность начальника особого отдела ХАДа. А уже через полгода он занимал должность начальника отдела контрразведки Кандагарского управления ХАДа.

Можно только догадываться, какой огромный вред принес этот человек, работая в этом грозном ведомстве почти девять лет.

В 1987 году именно с его подачи едва не уволили с работы и не привлекли к уголовной ответственности начальника спецотдела царандоя – Амануллу Закрия. После нападения «духов» на спецотдел, в результате которого погибло десять его сотрудников, «Крот», воспользовавшись неопределенностью ситуации, сфабриковал несколько писем, якобы ранее направленных руководству спецотдела, в которых речь шла о готовящемся вероломном нападении.

Не знаю почему, но тогда я не поверил словам этого высокопоставленного хадовца в полковничьих погонах.

Изучив информацию, поступившую в спецотдел из ХАДа под обозначенными исходящими номерами, я увидел существенное расхождение с тем, о чем говорил начальник контрразведки. Нужно было делать выбор между двумя истинами: то ли был прав хадовец, обвиняющий Амануллу в умышленном подлоге документов, то ли был прав Аманулла, заверяющий меня в том, что документы из ХАДа были именно такими, какими он мне их предоставил, и содержали ничего не значащую информацию. После изучения всех документов и почти часовой беседы с Амануллой я сделал выбор в его пользу. Мне стоило потом больших усилий доказать невиновность Амануллы. Но я добился того, чтобы с него сняли все подозрения.

Моя интуиция меня не подвела. Уже позже, года через три после вывода войск из Афганистана, я узнал, что именно тот «контрразведчик» и оказался «Кротом». После ухода советских войск из Кандагара ХАД со всеми потрохами перебазировался в район аэропорта. При перевозке особо секретных архивных документов ХАДа «Крот» расстрелял сопровождавших его военнослужащих и вывез эти документы в Пакистан.

Но это будет потом, спустя много лет.

А в 1981 году «Крот» завел дело оперативной разработки на группу высокопоставленных офицеров царандоя, подозреваемых в пособничестве моджахедам. Он смог убедить руководителя ХАДа в том, что его подозрения не беспочвенны, и за отдельными руководящими работниками царандоя установили наружное наблюдение.

Через несколько дней на стол «Крота» легло донесение «семерочников», из которого следовало, что начальник уголовного розыска царандоя Асад имел встречу с хозяином автомастерской. По всем приметам, та встреча носила конспиративный характер. Хозяина мастерской установили в тот же день. Это был Джан Мохамад.

За его мастерской также было установлено наружное наблюдение, и через пару недель на пленку были зафиксированы все люди, что бывали у «Худойрама». Фотографии легли на стол «Крота», а через несколько дней их уже рассматривал Хаджи Латиф. В одном из них он узнал члена собственной группы. Это был тот самый связник, что работал в паре с агентом «Аскаром»…

* * *

Был обычный теплый декабрьский день. Джан Мохамад был в мастерской и копошился в двигателе очередного расхлестанного «автоконя». После его ареста хадовцами и ввода в Кандагар советских войск все бывшие помощники исчезли в неизвестном направлении, и теперь приходилось крутиться одному, как белке в колесе. Коммерция должна была идти своим чередом, чтобы обеспечивать надежную «крышу» его второй, скрытой от посторонних глаз работе.

Чисто интуитивно он почувствовал, что в мастерскую кто-то вошел. Просто-напросто в мастерской стало немного темней, из чего следовало, что в проеме ворот кто-то стоит. Джан Мохамад распрямился и увидел мужчину лет тридцати.

Хозяин поздоровался с ним, на что незнакомец ответил приветствием.

Никакой техники при незнакомце не было, в связи с чем Джан Мохамад поинтересовался, что привело незнакомца в его мастерскую.

Тот, в свою очередь, очень внимательно разглядывая Джан Мохамада, произнес фразу, от которой тот невольно вздрогнул:

– Здравствуй, бача Джан.

Так его мог называть только один человек.

– Не верю своим глазам! Шакур Джан, неужели это ты?!

Мужчины кинулись друг другу в объятья. Потом был долгий и бурный разговор двух закадычных друзей, не видевших друг друга почти шесть лет.

В тот день Джан Мохамад закрыл свою мастерскую раньше обычного.

Он был очень гостеприимным человеком и не мог себе позволить, чтобы его друг детства, прилетевший по служебным делам из Кабула, ночевал в какой-то вшивой гостинице.

Весь вечер они говорили, вспоминая яркие моменты своей юности. Джан Мохамад познакомил своего друга с супругой и, самое главное, со своим трехлетним сыном – Шакуром, не забыв при этом подчеркнуть, в честь кого он дал имя своему сыну.

Спать легли далеко за полночь.

А рано утром, сославшись на то, что с утра должен быть на приеме в губернаторстве, Шакур Джан простился с хозяевами и ушел.

Джан Мохамад и предположить не мог, что посетивший его в тот день друг детства Шакур Джан и есть тот самый «инженер», а точнее, полевой командир Гафур Джан, которого так долго вычисляли его агенты.

Когда связника приволокли к Хаджи Латифу, он был уже в полуобморочном состоянии от побоев и допросов, длившихся почти сутки. На единственный вопрос: «На кого работаешь?», задаваемый ему истязателями, он отвечал: «Ничего не понимаю. Я ни в чем не виноват». Он отлично понимал, что его все равно казнят, независимо от того, выдаст он «Аскара» или нет. Но выдачей товарища он поставит точку еще на одной жизни, а стало быть, своими руками уничтожит надежду на возможное отмщение за свою гибель. Нет, ничего не скажет он своим мучителям.

После непродолжительного общения с Хаджи Латифом связника казнили. Ему не стали резать горло, как это было принято у моджахедов. Его просто повесили на толстом суку гранатового дерева, а после этого ударом палаша отсекли голову от мертвого тела.

«Крот» оказался очень инициативным. Вместе с фотографиями посетителей Джан Мохамада он предоставил моджахедам ксерокопию оперативной установки на самого хозяина мастерской. После казни связника Хаджи Латиф зачитал эту установку присутствующим полевым командирам, и находившийся на совещании Гафур Джан сразу понял, о ком идет речь.

Тот визит к Джан Мохамаду было одним из звеньев тщательно спланированной операции.

Гафур Джан лично пробрался в город и выяснил, где находится мастерская его закадычного друга. В процессе бурного с ним общения он прикинул, сколько понадобится взрывчатки для того, чтобы уничтожить мастерскую вместе с ее хозяином.

Через пару дней после того, как друзья-лицеисты расстались друг с другом, к мастерской Джан Мохамада подъехала старенькая «япошка». Владелец машины попросил отрегулировать клапана в двигателе, пообещав заплатить хорошие деньги «за скорость и качество».

Джан Мохамад не знал, что в одну из дверей этой машины было заложено около десяти килограммов пластида, а будильник электронных китайских часов был установлен ровно на тринадцать ноль-ноль. До взрыва оставалось всего полчаса.

Вместе с Джан Мохамадом в тот день погибли еще два торговца, чьи дуканы располагались по соседству с его мастерской, а также трое случайных прохожих.

Гульнара

С детства Гульнара была очень шустрой девчонкой. В отличие от своих сверстниц, она не проявляла никакого интереса к девчачьим играм, всецело увлекшись подвижными шалостями, и все время проводила с мальчишками. Правда, играть с ними она могла лет до семи. С первых же дней посещения школы мальчиков и девочек разлучили друг с другом раз и навсегда. Гульнара пошла в женскую школу, а ее сосед Хафиз – в мужскую.

Кандагар во все времена был городом строгих шариатских устоев. Если в Кабуле девушки и женщины любого возраста могли ходить по улицам с открытыми лицами и это не считалось чем-то зазорным, то кандагарские девочки уже в одиннадцать лет надевали чадру. Сами они, наверное, никогда бы не нахлобучили на голову этот «мешок». Но тем не менее они вынуждены были это делать, поскольку в Кандагаре к молодой девушке, идущей по улице с открытым лицом, отнеслись бы как к обычной проститутке. К ней запросто мог подойти любой похотливый мужчина, пожелавший завладеть ее телом. Отказ от заманчивого предложения познакомиться поближе мог быть воспринят как оскорбление мужского достоинства, за что особа женского пола могла очень сильно пострадать. Вот и вынуждены были девушки, да и женщины тоже, носить этот противный «мешок» и всю свою сознательную жизнь смотреть на окружающий мир через сетку в мелкую клетку.

Родители Гульнары к разряду бедных не относились, но и богачами тоже никогда не были. Отец был водителем большегрузного автомобиля, на котором объездил почти полсвета. Мать же, в отличие от отца, никогда и нигде не работала, поскольку всю свою жизнь занималась воспитанием детей. А их в семье было пятеро, и все – девочки.

Гульнара была самой младшенькой в семье и, наверное, поэтому самым любимым ребенком. Родители в ней души не чаяли, а для старших сестер она была живой куклой, с которой они играли с утра до ночи.

Шло время. Гульнара подросла и поступила на учебу в школу.

Нет никакой необходимости рассказывать об этом периоде жизни Гульнары, но следует все-таки отметить, что учеба давалась ей легко и все преподаватели ставили ее в пример другим девочкам, отмечая ее незаурядные способности.

Счастливое детство Гульнары закончилось разом, когда до ее четырнадцатилетия оставалось буквально несколько дней.

Уезжая в очередной дальний рейс, отец пообещал привезти на день рождения хороший подарок.

Привез.

Мать вызвали в полицию и сообщили страшную новость – на машину, в которой ехал муж, на территории Пакистана напали дорожные бандиты. Бандиты, видимо, позарились на партию дорогостоящего товара, который он вез из Индии в Германию. Товар был полностью похищен, а машина вместе с водителем сожжена.

С матерью, не выдержавшей потрясения, вызванного смертью мужа, случился удар, после которого она прожила всего неделю.

Две старшие сестры Гульнары в ту пору были уже замужем и жили своими семьями. А в родительском доме остались три младшие сестры – Гульнара и еще две девочки, старшей из которых не исполнилось еще и семнадцати. Перед сестрами встала проблема – как выживать в такой ситуации. Никто из них еще не работал, а все имеющиеся небольшие сбережения ушли на похороны сначала отца, а потом и матери. Оставшихся денег хватило на пару месяцев.

А тут еще заявился владелец автомашины, на которой работал отец. Он привел с собой нотариуса, и тот предъявил какой-то документ, из которого следовало, что в случае повреждения арендованной машины, арендатор, то есть отец, всем своим имуществом отвечает перед арендодателем. Никакие доводы насчет того, что машина была сожжена не по вине отца, на арендатора не действовали. Все закончилось тем, что девочек просто-напросто вышвырнули из их же собственного дома, оставив ни с чем. Правда, хозяин автомашины напоследок проявил «снисходительность» и на деньги, которые полагались им за потерю кормильца, помог приобрести небольшую мазанку в кишлаке Сарпуза.

Муж самой старшей из сестер, работавший клерком в губернаторстве, попытался было восстановить справедливость и вернуть дом его законным владельцам. Но в это время в Кабуле произошел военный переворот, в результате которого король Захир Шах был отстранен от управления страной, а к власти пришел его родственник – Дауд. Оказалось, что тот владелец автомашины (и не только ее одной) каким-то образом был хорошо знаком с Даудом, и новоиспеченный президент пригласил его на работу в одно из министерств. Естественно, все материалы с претензиями к этому человеку в мгновение ока исчезли.

В жизни трех сестер начался непростой этап.

По окончании летних каникул Гульнаре нужно было решать, как быть дальше – идти в школу и продолжать учебу или искать хоть какую-нибудь работу, чтобы иметь средства для существования.

Старшие сестры проявили сострадание к младшим. Они уговорили своих мужей взять их на «дистанционное» воспитание. По очереди навещали их по новому месту жительства, помогали небольшими суммами денег и продуктами питания. Все остальное, что было связано с бытовым устройством – стирка, приготовление пищи и прочее, девочки делали сами.

А на следующий год старшая из девочек очень удачно вышла замуж и, покинув их общее жилище, так же как и другие старшие сестры, присоединилась к оказанию «гуманитарной помощи» младшим сестренкам.

Через два года Гульнара наконец-то закончила учебу в школе и получила аттестат об образовании, в котором по всем изучаемым предметам были проставлены только отличные оценки.

Дальнейшая перспектива ее жизни была как в тумане. Ко всему прочему, у нее появилась проблема в лице сестры Зульфии. За полгода до окончания Гульнарой школы Зульфия сломала руку. Перелом оказался роковым. В результате травмы развился туберкулез кости, и руку пришлось ампутировать, чтобы предотвратить распространение опасного заболевания по всему организму. Все основные заботы по дому легли на Гульнару, поскольку сестра-инвалид не могла самостоятельно позаботиться о себе.

Но, видно, есть все-таки Всевышний.

По рекомендации директора школы Гульнару взяли на работу в одно солидное учреждение на должность секретаря. Полученные в школе знания очень здорово пригодились ей в освоении профессии, и уже через полгода она занимала должность секретаря-референта. А еще через полгода коллеги по работе познакомили ее с владельцем автомастерской Джан Мохамадом…

Боже! До чего же она была счастлива, когда у них родился первенец. По настоянию мужа сына назвали Шакур Джаном – в честь его закадычного друга, которого она до этого никогда не видела.

С работой пришлось расстаться. Сначала на время, в связи с рождением ребенка, а потом и насовсем. Свершилась Саурская революция, и в Афганистане много чего произошло. В частности, ликвидировали за ненадобностью то самое учреждение, в котором она работала. Но Гульнаре теперь было все равно. Зарабатываемых мужем денег вполне хватало на ведение безбедного образа жизни. Сразу же после свадьбы они сняли неплохую комнату в одном из больших домов в современном районе Кандагара. Лично для Гульнары проживание в мазанке ушло в прошлое. Хотя свою сестру она продолжала регулярно посещать. Чтобы облегчить ей жизнь, она уговорила мужа купить небольшую стиральную машину, которую подарила Зульфие в день двадцатилетия. Сестра от счастья даже расплакалась. Для нее, инвалида, это был, пожалуй, самый дорогой подарок за всю ее короткую жизнь.

Безмятежная жизнь для семьи закончилась, когда сыну исполнилось полтора года. В стране происходило что-то странное и страшное. Люди, с кем Гульнара была знакома по школе и работе, стали бесследно исчезать. На базаре, куда она ходила почти ежедневно, поговаривали о том, что новые власти ищут крайних в том, что провозглашенные в стране реформы пробуксовывают. По вечерам у нее были долгие разговоры с мужем. Он тоже ничего не мог понять из того, что происходит в стране, но надеялся, что все это очень скоро прекратится.

А однажды вечером он не вернулся с работы. Такого за ним никогда не замечалось.

Ночь Гульнара не сомкнула глаз, а утром поспешила в мастерскую мужа. Ворота мастерской и задняя дверь оказались закрытыми. Сердце у Гульнары от волнения стало вырываться из груди. Она наняла моторикшу и поехала в Мабас. В те дни в народе ходила поговорка: «Если вы кого-то ищите, то в первую очередь ищите в Мабасе, а уж потом – в морге городской больницы».

Тюремный дежурный, проверив какие-то списки, заявил, что ее муж в Мабас не доставлялся. Тюремщик ко всему оказался юмористом. Он посоветовал заходить почаще, глядишь – муж и объявится.

Муж вернулся домой на третьи сутки. Вид у него был крайне изможденный. Он рассказал жене, что все эти дни находился в ХАДе, где его допрашивали по каким-то делам, к которым он не имеет никакого отношения.

Еще с месяц Гульнара жила в страхе, ежеминутно ожидая, что мужа вновь арестуют. Но ничего такого не произошло.

Вместо этого в Кабуле произошла очередная смена власти, а в Афганистан вошли войска Советского Союза. Спустя несколько дней они появились и в Кандагаре…

Летом 1980 года молодые супруги решили обзавестись вторым ребенком. Сказано – сделано. Уже строили планы насчет того, кто у них родится. Но произошло непредвиденное. У Гульнары очень поздно обнаружилась внематочная беременность. Спасая ее от неминуемой смерти, врачи сделали очень серьезную операцию, после которой Гульнара уже не могла больше рожать. Для нее это было сравнимо с трагедией всей жизни. Лучше бы она умерла на операционном столе, чем жить вот так, осознавая, что никогда больше не ощутишь радость материнства. Знать бы ей тогда, какие еще испытания приготовила для нее судьба…

* * *

Первый удар «судьбы-индейки» пришелся аккурат на день рождения сына.

В апреле 1981 года, в день празднования третьей годовщины Саурской революции, ему исполнялось ровно три года. Сестра Зульфия решила поздравить племянника с днем рождения и накануне с утра пошла в город, чтобы заранее купить ему какой-нибудь бакшиш. Когда она уже подходила к «Черной площади», по дороге пошла колонна советских военных машин и бензовозов. До дороги, по которой двигались машины, оставалось не более ста метров, когда прозвучали громкие выстрелы, а потом взрывы. Два бензовоза вспыхнули ярким пламенем, и черный дым мгновенно заволок все небо. Бронемашины, следовавшие в колонне, открыли яростную стрельбу из всех пушек и пулеметов, и, пока Зульфия раздумывала, как ей поступить, крупнокалиберная пуля разворотила ей грудь.

О смерти своей сестры Гульнара узнала от собственного мужа. Вечером того же дня он пришел домой сильно взволнованный. На вопрос жены: «Что стряслось?», он рассказал о том, что днем, при отражении нападения на советскую автоколонну на «Черной площади», погибла случайно оказавшаяся там однорукая женщина. Судя по приметам, это была ее сестра Зульфия.

Гульнара даже не поинтересовалась у мужа, откуда ему стало известно о гибели сестры. А он обо всем этом узнал лично от Асада.

Утром следующего дня в сопровождении мужа она проследовала в морг городской больницы, где им предъявили на опознание труп той самой однорукой женщины. Конечно же, это была Зульфия. В тот же день ее похоронили на одном из городских кладбищ, рядом с могилами родителей.

После смерти Зульфии злой рок, словно заразная болезнь, стал преследовать Гульнару и ее родственников.

Летом того же года при обстреле моджахедами города осколком мины был убит муж ее старшей сестры. Тот самый, что в свое время ходатайствовал за младших сестренок о возвращении им отчего дома. А буквально через месяц после этого несчастья при родах второго ребенка умерла сестра Нарина – самая старшая из их бывшей «отшельнической троицы».

Но самый страшный удар судьбы пришелся на семью самой Гульнары.

Незадолго до окончания того рокового года, когда она как обычно занималась дома по хозяйству, в комнату постучали. Она открыла дверь и обмерла. В дверях стояли трое мужчин, из которых двое были в форме офицеров царандоя. Ноги у Гульнары сразу стали ватными и непослушными. До нее не сразу дошло, что царандоевцы приглашают проехать с ними до мастерской мужа, поскольку там что-то произошло.

Дальнейшее происходило как в тумане. Вместо мастерской мужа и стоявших рядом с ней дуканов она увидела дымящуюся груду развалин, обильно залитых водой пожарной машины. По развалинам ходили люди, копошащиеся в куче мусора и вытаскивающие какие-то предметы. Когда один из них вытащил из руин окровавленную человеческую ногу, Гульнара потеряла сознание…

По городу ходили разные слухи о причине взрыва в мастерской Джан Мохамада. Одни люди говорили, что он был связан с моджахедами и делал для них бомбы. Другие утверждали, что Джан Мохамад взорвался случайно, ремонтируя душманский автомобиль, в котором была заложена взрывчатка, приготовленная для организации диверсии совсем в другом месте.

Через пару дней после похорон мужа к Гульнаре наведался незнакомый мужчина, назвавшийся Асадом. Он представился начальником уголовного розыска царандоя. Подробно расспрашивая о последних днях жизни Джан Мохамада, он интересовался всем, что тот говорил жене о своей работе и о людях, которые были его клиентами. Попросил показать письма, поступившие на его имя за последнее время. Расспрашивал о друзьях и знакомых, с кем он общался все это время.

Убитая горем Гульнара ничем не могла помочь этому человеку. Она только сейчас поняла, что у ее мужа, кроме семьи, никого больше не было. О работе он вообще никогда ничего не говорил. Ремонтировал автомашины, мотоциклы и другую технику. Домой приходил уставшим и после ужина сразу ложился спать, поскольку рано утром ему нужно было вновь уходить в мастерскую.

Когда представитель царандоя уже собрался уходить, Гульнара вдруг вспомнила о визите в их дом друга детства ее супруга. Офицер записал фамилию, имя друга и его приметы. Уходя, он пообещал сообщить о результатах расследования этого преступления. В том, что Джан Мохамад стал жертвой преступления, он и не сомневался.

Гульнара в тот момент и не догадывалась, что ее только что посетил человек, с которым мужа связывало многолетнее негласное сотрудничество.

Неожиданный визит друга детства в квартиру Джан Мохамада заинтересовал Асада. По опыту оперативной работы он знал, что случайные встречи порой носят совсем иной характер.

По закрытым каналам связи он запросил в МВД всю информацию о Шакур Джане. Результат оказался ошеломляющим. Человека с такой фамилией уже три года разыскивали органы госбезопасности Афганистана. Шакур Джан подозревался в связях с моджахедами, а также в организации взрыва в комнате общежития, где он проживал, в результате которого погибли два сотрудника ХАДа.

Что привело Шакур Джана в Кандагар? Какую роль он сыграл в гибели Джан Мохамада? На все эти вопросы Асаду предстояло найти ответы.

Несколько позже по почте пришла фотография Шакур Джана, сделанная в свое время кабульскими хадовцами. Эту фотографию показали негласным сотрудникам уголовного розыска и максуза. Один из связников максуза узнал изображенного на фотоснимке человека.

Это был неуловимый полевой командир Гафур Джан.

Понимая, какую опасность в себе таит случайное знакомство Гульнары с Гафур Джаном, Асад немедленно поехал к ней домой.

Дверь квартиры открыл незнакомый мужчина. Представившись, Асад поинтересовался, что он делает в квартире семьи Джан Мохамада. В свою очередь, мужчина был крайне удивлен вопросом Асада и заявил, что не знает никакого такого Джан Мохамада, а квартиру эту он снял несколько дней тому назад. Новый жилец дал Асаду адрес владельца дома, посоветовав обращаться именно к нему по всем интересующим вопросам.

Владелец дома очень испугался, когда Асад, вызвавший его к себе в кабинет, со свирепым выражением лица начал расспрашивать о том, куда исчезла Гульнара с сыном, недвусмысленно намекнув на криминальную подоплеку их исчезновения. Потом, немного оправившись от прессинга со стороны царандоевского чиновника, хозяин дома рассказал Асаду следующее.

Спустя неделю после гибели Джан Мохамада к его жене пришли родственники дукандоров, погибших при взрыве. Они потребовали возмещения ущерба за смерть близких им людей и утраченное при взрыве имущество. Гульнара пыталась оправдываться, намекая на то, что ее семья тоже осталась без кормильца, а все ценное имущество также уничтожено взрывом. Но кредиторы были неумолимы. Они добились своего, ободрав Гульнару словно липку. Вывезли все ценное, что было в ее квартире. Не побрезговали даже предметами первой необходимости. После такой зачистки квартиры в ней остались только голые стены. Не на чем было даже кушать и спать, поскольку мебель эти люди вывезли в первую очередь.

На хозяина дома эти люди также оказали моральное давление, предупредив его, что все доходы от сдачи жилья в аренду Гульнаре он теперь будет отдавать им в качестве компенсации за ущерб, нанесенный их семьям. Хозяину дома такой поворот дела был совсем ни к чему. Он потребовал от Гульнары предоплаты за аренду жилья вперед за год, заранее зная, что таких денег у нее нет и ей не останется ничего, кроме как покинуть квартиру.

Куда она переехала вместе с сыном, владелец дома не знал…

А Гульнара, собрав свой нехитрый скарб, уместившийся в небольшом узле, взяла за руку сына и побрела с ним в кишлак Сарпуза.

Мазанка, в которой она ранее проживала с сестрами, пустовала без жильцов почти девять месяцев. После гибели сестры Зульфии Гульнара несколько раз наведывалась в кишлак, чтобы проверить сохранность их бывшего скромного жилища. Еще весной мародеры украли из дома почти всю посуду и кое-что из вещей, в том числе ту самую стиральную машину, стоявшую второй год без дела из-за отсутствия в кишлаке электроэнергии.

После смерти мужа к Гульнаре и ее сыну потеряли интерес все, с кем она до этого находилась в дружеских отношениях. У людей хватало своих собственных проблем, и им не очень-то хотелось связывать себя какими-то обязательствами с попавшим в беду человеком.

Гульнара чисто по-человечески их понимала, но в глубине души затаила обиду на всех, кто отвернулся от нее в самую трудную минуту.

Но делать нечего. Нужно было самой как-то выкручиваться из сложившейся ситуации.

Через женскую общественную организацию Гульнара предложила свои услуги. Она была готова работать где угодно и кем угодно, чтобы прокормить себя и в первую очередь – своего малолетнего ребенка.

И судьба улыбнулась ей. Она была трудоустроена в гостиницу, расположившуюся в двухэтажном доме в шестом районе города.

Работа в гостинице была универсальной. С утра Гульнара мыла полы в коридоре гостиницы, а как только ее немногочисленные постояльцы разбредались по делам, она наводила порядок в гостиничных номерах, попутно меняя постельное белье в освободившихся номерах. После обеда она вручную стирала грязные наволочки, простыни и полотенца, вывешивала их для сушки на заднем дворе гостиницы, а потом, погладив высохшее белье, складывала его в специальный шкаф.

Постепенно она втянулась в эту рутинную работу, за которую владелец гостиницы еженедельно платил ей по двести афгани. На религиозные праздники к этим деньгам хозяин добавлял еще сто афгани в качестве материальной помощи и премии одновременно. Деньги не ахти уж какие, но жить на них было можно. По крайней мере голодать не приходилось.

Через женсовет Гульнару и ее сына включили в список на получение ежемесячной гуманитарной помощи, а это означало, что ее семье в конце каждого месяца стали выдавать литр растительного масла, килограмм жира, четыре килограмма риса, килограмм сахара, пару килограммов муки и сто граммов чая. Не разносол, конечно, но все же какое-то подспорье.

Так они и жили вдвоем в своей мазанке все последующие годы. Один день сменял другой. На смену зимы приходила весна, а после лета наступала осень.

В кишлаке довольно часто появлялись моджахеды. Захаживали они и в мазанку Гульнары. Поначалу интересовались, кто она такая, но потом, привыкнув к ней и ее сыну, перестали обращать на них внимание.

Появление в кишлаке моджахедов, как правило, заканчивалось обстрелами советских автоколонн, шедших через «Черную площадь». Шурави в ответ на вероломные выходки моджахедов стреляли по кишлаку из всех видов оружия. Обстрелы кишлака происходили днем, именно в тот момент, когда Гульнара была на работе. Чтобы сын не попал под шальную пулю или осколок, она строго-настрого запрещала ему покидать двор. Для большей надежности закрывала входную дверь двора на огромный висячий замок.

Но не только моджахеды приходили в кишлак. Частенько в нем бывали и царандоевцы, и хадовцы, да и шурави тоже.

Как-то раз в джуму, прихватив своего сына, Гульнара пошла в город. Нужно было купить ему новые штаны, поскольку из старых он уже вырос и к тому же износились они основательно.

Возвращаясь после полудня домой, она обнаружила, что дверь в дувале отсутствует. На кованых петлях дверного косяка висели рваные остатки того, что раньше было дверью, а остальные, обгоревшие и еще дымящиеся дверные доски, были раскиданы по всему двору. Входная дверь мазанки тоже была распахнута настежь. Войдя в мазанку, Гульнара обнаружила в ней полнейший разгром. Все вещи были разбросаны по земляному полу. На полу лежали и мука, и рис, и другие крупы. Неизвестные лиходеи выпотрошили все банки, в которых лежали запасы продовольствия. Тщательно осмотрев мазанку, Гульнара не обнаружила сковородку и большую кастрюлю. По всей видимости, неизвестные унесли их с собой.

Плача и посылая проклятия на головы нечестивцев, она по крупинке, по крошке собрала с земли рассыпанные продукты и аккуратно сложила их обратно в банки. И кому это понадобилось лезть в их бедное жилище? Что они там искали?

Чуть позже во двор зашла женщина, что с двумя детьми и престарелой матерью жила в полуразрушенном доме на краю улицы. От нее Гульнара и узнала, что еще до обеда в кишлаке побывали хадовцы и шурави. Они искали моджахедов, которые якобы прошлой ночью пришли в кишлак и спрятались в одном из домов. Все замкнутые на замки двери они просто-напросто взорвали. Соседка также рассказала, что хадовцы увели с собой всех мужчин, проживавших в их кишлаке.

Без двери жизнь стала кошмаром, поскольку их жилище стало напоминать проходной двор. Все, кто случайно оказывался в кишлаке, да и жители кишлака тоже, лезли во двор в поисках какой-нибудь поживы. Гульнаре было боязно оставлять сына одного дома. Мало ли лихих людей на свете бродит. Не дай Бог, сотворят с пацаном чего-нибудь дурное. Попав в безвыходное положение, она тоже решила немного «помародерствовать». Полазав по кишлаку, она нашла почти целую дверь. Дом, где она раньше висела, был полностью разрушен взрывом снаряда. Одна дверь только и уцелела. Два вечера Гульнара разбирала завал, чтобы вытащить эту дверь. Потом она попросила одного старого бобо помочь ей перетащить дверь к себе во двор. У старика был ишак, которого он и использовал в качестве тягловой силы. Этот же бобо помог ей установить дверь на место. Она оказалась немного не по размеру, и бобо подтесал топором излишки досок.

Гульнара не знала, как и благодарить этого бобо. У самой-то у нее в доме почти ничего не было, чем можно было бы его задобрить. Отдала последнюю бутылку кукурузного масла. Дед был доволен этому бакшишу и на радостях из куска доски, оставшейся от взорванной двери, смастерил щеколду. Теперь дверь можно было закрывать изнутри. Гульнара могла со спокойной душой уходить на работу, не волнуясь за сына…

* * *

Как-то раз в гостинице поселился какой-то большой чиновник, прилетевший из Кабула. То, что он был большой шишкой, было понятно – в гостинице царандой выставил усиленную охрану. Вооруженные царандоевцы были в гостинице даже днем, когда этого постояльца там не было.

Жил он в гостинице с неделю. А перед самым отъездом пришел в свой номер не один. Вместе с ним были еще несколько человек, среди которых Гульнара узнала того самого мужчину, что заходил к ним домой после гибели мужа.

Мужчина тоже узнал ее. Подойдя, он поздоровался с Гульнарой, и между ними завязался разговор. Асад, а это был он, поинтересовался тем, где она сейчас живет, как сын и вообще как сложилась у них жизнь за почти пять лет, прошедшие с тех пор.

Гульнара подробно рассказала Асаду обо всем, что с ними было все эти годы. Асад кивал головой и сочувственно сокрушался, когда Гульнара рассказывала об особенно трудных днях своей жизни. Уже в конце разговора он сообщил ей о том, что царандой располагает информацией о людях, причастных к убийству мужа. Гульнара была шокирована тем, что услышала от Асада.

Уходя из гостиницы, Асад предупредил Гульнару, чтобы она была поосторожней, когда в кишлак заходят моджахеды, и никогда не показывала им своего лица. Не дай Бог, ее посетит сам Гафур Джан. Этот церемониться не будет. Запросто может убить, поскольку никогда не оставляет в живых посторонних людей, ставших свидетелями его преступной деятельности.

А через несколько дней Асад вновь посетил гостиницу. Найдя Гульнару, он попросил ее зайти в ближайшие дни в управление царандоя для оформления кое-каких документов, связанных с делом мужа.

Уже через пару дней у Гульнары появилась такая возможность. Посетителей в гостинице в тот день не было вообще, и вся работа в этот день заключалась только в мытье пола. Быстро справившись с этой работой, она направилась в царандой.

Асада она нашла сразу. Он сидел за огромным столом, стоящим посреди большого полукруглого кабинета. Когда она вошла в кабинет, там находились еще несколько человек, по всей видимости, это были сотрудники уголовного розыска. Они повернули головы в ее сторону и разом прервали разговор, который вели до этого. Не снимая чадры, Гульнара присела на стул, стоящий прямо у двери, но Асад жестом пригласил ее пересесть поближе к столу.

Сотрудники покинули кабинет, а Гульнара осталась наедине с Асадом.

Асад начал издалека. Он рассказал о том, как много лет тому назад познакомился с Джан Мохамадом. Не вдаваясь в детали, он живописал о том, как ее муж оказывал помощь полиции, а потом и царандою в раскрытии запутанных преступлений. Гульнара молча слушала Асада. То, о чем он сейчас говорил, для нее было откровением.

Но зачем он ей об этом рассказывает?

Асад словно уловил немой вопрос Гульнары.

Он открыл какую-то папку, лежащую на столе, и достал оттуда фотографию, которую передал Гульнаре. Взяв фотографию в руки, она внимательно вгляделась в изображенное на ней лицо молодого человека. Она сразу узнала его. Это был друг детства мужа – Шакур Джан. Она хорошо его запомнила, когда незадолго до гибели мужа он приходил к ним домой в гости.

Об этом она и сказала Асаду.

Асад кивнул головой, подтверждая ее слова.

– Все правильно, – продолжил он. – Это действительно тот самый друг детства вашего мужа. Но только сейчас он носит совершенно иное имя. Его зовут Гафуром. Это не кто иной, как полевой командир моджахедов Гафур Джан. Надеюсь, Гульнара, ты понимаешь, насколько опасен этот человек, у которого руки по локоть в крови невинных жертв. Ему совершенно безразлично, кого убивать. Он не жалеет ни детей, ни женщин, ни стариков. Он уничтожает всех, кого считает своими врагами. Вместе со своей бандой он частенько бывает в районе «Черной площади», и я боюсь, что рано или поздно ваши пути пересекутся. В случае, если это произойдет, постарайся не показывать ему своего лица. Если он тебя узнает, может произойти непоправимое.

Гульнара сидела молча, не в состоянии произнести ни слова. Только что она узнала много такого, о чем ранее никогда и не догадывалась. От такой порции убийственной информации у нее разболелась голова, и произносимые Асадом слова эхом дублировались где-то там внутри черепной коробки.

Ей стало страшно. Страшно не за себя, а за своего сына. Ведь если теперь ее узнает этот головорез Гафур Джан, пострадает не только она, но и единственный сын.

Асад интуитивно почувствовал изменение в настроении Гульнары и свой дальнейший разговор с ней перевел в совершенно иное русло.

Он стал расспрашивать Гульнару о моджахедах, частенько посещающих их кишлак. Но та никого из них не знала. Да, действительно, захаживают моджахеды в их кишлак. Да, обстреливают они советские автоколонны. После каждого такого обстрела Гульнара в страхе ожидает, что их мазанку окончательно разрушат шурави своими бомбами и снарядами.

Асад успокоил Гульнару и заверил, что она может больше не опасаться. Лично он сделает все, чтобы этого никогда не произошло.

Он не стал признаваться Гульнаре в том, что уже предпринял все необходимые меры, для того чтобы обезопасить жизнь ее семьи. Еще во время их прошлой встречи в гостинице он выяснил у Гульнары местонахождение их мазанки, а советник уголовного розыска – Володя Головков – передал всю необходимую информацию на ЦБУ 70-й бригады. С того дня на главной оперативно-тактической карте ЦБУ, а также на всех остальных картах подразделений артиллерии и авиации появился еще один маленький квадратик. А это значило, что по клочку земли, скрывающемуся под этим маленьким квадратиком, категорически запрещается наносить БШУ и артудары.

Таких квадратиков, треугольников и кружочков на оперативно-тактических картах 70-й ОМСБ и ее боевых подразделений было великое множество. За каждым таким условным значком на карте стояла чья-то жизнь, которую тщательно оберегали офицеры советских и афганских спецслужб. В случае гибели конкретного человека или группы людей, скрывавшихся за закодированными квадратами, или же при изменении оперативной обстановки эти условные знаки с карт удалялись. Но появлялись новые, точно такие же условные знаки, там, где того требовала оперативная целесообразность.

Эта работа с топографическими картами напоминала «броуновское движение», и она ни на день не приостанавливалась. Но Гульнара об этом и не догадывалась. Да и незачем ей было это знать.

В тот день, когда Гульнара побывала у Асада в кабинете, он не стал склонять ее к негласному сотрудничеству с царандоем. Морально она к этому была еще не готова. Нужно было время, для того чтобы она переварила все то, о чем он ей рассказал.

А Асад и не собирался торопиться. Он был не только хорошим агентуристом, но и хорошим психологом. Гульнара должна была дозреть до того момента, когда ей можно было бы давать какие-то конкретные задания…

* * *

И она дозрела.

«Духи», сами того не подозревая, подтолкнули ее на принятие такого решения.

Месяца через два после того, как она имела беседу с Асадом, в их кишлак с наступлением ночных сумерек пробралась группа моджахедов численностью около двадцати человек. Все они были до зубов вооружены, поскольку готовились к нападению на один из постов первого пояса обороны города. В ожидании часа «икс», на который было запланировано нападение, они разбрелись по северной окраине кишлака. Двое моджахедов выбили входную дверь в дувале, сломав при этом крепление деревянной задвижки. Услышав какой-то шум во дворе, Гульнара вышла во двор посмотреть, что же там случилось. Но в этот момент чья-то сильная рука крепко обхватила ее за тонкую талию, а вторая рука зажала рот. Гульнара не могла разглядеть человека, крепко державшего ее в своих объятиях, поскольку он стоял сзади. Она только слышала его сопение. В этот момент из темноты появилась фигура еще одного моджахеда. Он подошел к ней почти вплотную и негромко произнес:

– Будешь кричать, зарежу, как барана.

Потом он вошел в дом и, убедившись, что там, кроме спящего Шакур Джана, никого больше нет, вновь подошел к Гульнаре.

Размахивая перед ее лицом острым кинжалом, он с ухмылкой продолжил:

– Сейчас ты получишь от нас море удовольствий. Но это при условии, что не будешь орать. В противном случае распрощаешься со своей дурной головой, а заодно и со своим выкормышем.

Гульнара от страха не то что кричать не могла – совсем потеряла дар речи. Она только на секунду представила, что могут сделать эти нелюди с ней самой и ее сыном, и ей стало дурно.

Все, что произошло потом, она позже вспоминала как какой-то дурной сон. «Духи» по очереди изнасиловали ее, порвав при этом сорочку, в которой она впопыхах выскочила во двор. Вволю поиздевавшись над ней, они удалились со двора, пообещав вернуться через пару дней.

В ожидании очередного визита этих мерзавцев в свой дом, Гульнара чуть было не сошла с ума. Но они не пришли к ней ни через два дня, ни позже. Она не могла знать, что уже в ту ночь при нападении на царандоевский пост они получили достойный отпор и несколько человек из банды погибли. Одному из ее обидчиков пулей разворотило голову, а второму насильнику осколком мины оторвало руку, и он умер от потери крови. Так судьба распорядилась с негодяями, поизмывавшимися над беззащитной женщиной.

То ночное происшествие перевернуло все в ее душе.

Гульнара совершенно по-иному стала смотреть на все происходящие вокруг нее события. Она даже забыла про обиду, которую затаила до этого на хадовцев и шурави, устроивших погром в ее доме. Если они разыскивали моджахедов, подобных тем, что ее изнасиловали, стало быть, они делали благое дело, очищая землю от всякой нечисти. Вновь и вновь вспоминая, что говорил ей Асад во время их последней встречи, она все больше стала убеждать себя в том, что выбранный ее мужем тернистый жизненный путь был, наверно, единственно верным.

В первых числах декабря 1986 года Гульнара сама пришла к Асаду.

В тот день я сидел в его кабинете и решал с ним текущие вопросы, связанные с деятельностью спецотдела. В кабинет постучали, и в приоткрытую дверь заглянул дневальный, постоянно сидевший у входа в коридор, где располагались кабинеты сотрудников уголовного розыска. Дневальный доложил о чем-то Асаду, и тот в свою очередь махнул рукой, давая понять, что он разрешает войти в кабинет человеку, о котором говорил дневальный.

В кабинет вошла худенькая женщина невысокого роста. Из-за чадры лица ее разглядеть было невозможно. Не успев присесть на стул, женщина быстро-быстро затараторила. О чем она говорила, я не мог понять, поскольку моих навыков в знании языка дари в ту пору хватало лишь для обмена взаимными любезностями с афганцами.

Асад внимательно слушал женщину, постоянно кивая головой. В какой-то момент он сделал жест рукой, давая понять посетительнице, чтобы она приостановила свою бурную речь. Женщина замолчала.

Обращаясь ко мне, Асад по-русски произнес:

– Это жена «Худойрама».

За четыре месяца общения со своим подсоветным – Амануллой, да и с Асадом тоже, я знал достаточно много из того, что было связано с царандоевской агентурой. О личности «Худойрама» и его непростой судьбе мне подробно рассказывал советник уголовного розыска Володя Головков, буквально на днях уехавший домой по завершении срока служебной командировки. Немного раньше о нем мне так же говорил и Валера Махнаткин, которого я сменил на посту советника максуза и с которым имел честь неделю общаться до отъезда его в Союз. Поняв, кто передо мной сейчас сидит, я едва не поднялся, чтобы преклонить голову перед этой женщиной. Но вспомнив, что у афганцев не принято этого делать, только кивнул головой. Мне показалось, что через мелкую сеточку чадры я увидел пронзительный взгляд Гульнары. Но, может быть, мне это только показалось, поскольку подсознательно хотелось, чтобы именно так все и было.

Асад молчал. Молчала и Гульнара. Их обоюдное молчание я воспринял как некую просьбу – удалиться из кабинета. Судя по всему, между ним и Гульнарой должен был состояться очень серьезный разговор, и я оказался «третьим лишним». По тому, как загорелись глаза у Асада, я понял, о чем он сейчас будет говорить с Гульнарой.

Собрав все свои «талмуды», разложенные на приставном столике, и сославшись на то, что мне надо побывать еще в спецотделе, я попрощался и тихо мирно удалился из кабинета.

Крутые повороты судьбы

Еще не высохли чернила на подписке о неразглашении сотрудничества, а у Гульнары уже появились первые проблемы. На следующий же день после ее встречи с Асадом она осталась без своей основной работы в гостинице.

Нет, ее никто оттуда и не собирался увольнять.

Просто-напросто советские летчики, накануне прилетевшие из Шинданта на замену своим кандагарским коллегам, по ошибке нанесли ракетно-бомбовый удар по шестому району города. По иронии судьбы, были разбомблены дуканы на площади «С пушками», провинциальный комитет НДПА, управление ХАДа и та самая гостиница. От прямого попадания бомбы обрушилась часть гостиницы, и в ней начался пожар.

В тот день – 8 декабря 1986 года – за считанные минуты погибли около двухсот ни в чем не повинных мирных жителей, в основном, торговцы и случайные прохожие. Серьезные травмы получили два советника ХАДа, а работавший со мной переводчик – контузию. Страшное, должен вам сказать, это было зрелище. Картины того ужасного дня, когда моя собственная жизнь висела на волоске, до сих пор стоят перед глазами.

* * *

Гульнаре здорово повезло. Хозяин гостиницы отослал ее на рынок прикупить кое-что из канцелярских принадлежностей, и она была уже на полпути к рынку, когда все это произошло. Спасаясь от разлетающихся по улице осколков стекол и кирпича от взорванных дуканов и кантинов, Гульнара заскочила в первый же попавшийся дукан, где укрывалась до тех пор, пока бомбежка не закончилась.

От гостиницы практически ничего не осталось. То, что не разрушила авиабомба весом в четверть тонны, сгорело в огне пожарища. Хозяин гостиницы тоже погиб под руинами своей частной собственности…

Асад не планировал делать из Гульнары какого-то суперагента. Все было намного прозаичнее. Недостатка в агентах, внедренных в разное время в бандгруппы, оперативные службы царандоя в тот момент не испытывали. Существенная проблема заключалась в том, как доставлять ценную информацию из «зеленки» в город.

С одной стороны, на пути негласных сотрудников стояли посты первого пояса обороны города. Взрослому мужчине такие передвижения вообще были заказаны, поскольку при пересечении КПП его в любом случае задержали бы. Если не как моджахеда, то как потенциального рекрута. Тайные пересечения охраняемых зон с их многочисленными минными полями могли привести к подрывам. А кому нужна была такая перспектива.

С другой стороны, «духи» тоже не дремали. На подходах к городу со стороны «зеленки» они выставляли всевозможные заслоны, засады и секреты, которые только тем и занимались, что вылавливали вражеских лазутчиков.

Негласный сотрудник порой вынужден был пройти через несколько таких заслонов, прежде чем попадал в город.

Вот и приходилось оперативникам придумывать разные хитрости, и все ради того, чтобы информация от внедренных в банды агентов доставлялась своевременно и без нанесения последним существенного вреда.

Вариантов доставки агентурной почты было великое множество. И одним из них стала пользоваться Гульнара.

Все было очень просто. Агент или его связник делали закладку письменной информации в специально подобранный тайник, а Гульнара должна была извлечь ее оттуда и доставить к месту назначения. Причем эта связь была двусторонней. Через тот же тайник агентура имела возможность получать задания от оперативного работника.

О том, как все это делалось на практике, рассказывать можно очень долго. Но я не задавался целью посвящать читателей в эту шпионскую кухню, полагая, что их бурная фантазия сделает это лучше меня.

Могу сказать только одно – Гульнара оказалась на редкость талантливым импровизатором и неплохим конспиратором. Она сама подыскивала агентам новые тайники для закладок. Причем в таких местах, где появление постороннего человека не вызывало никаких подозрений ни у моджахедов, ни у жителей кишлака Сарпуза. А именно в том кишлаке она и оборудовала все свои тайники.

Постепенно она втянулась в эту неженскую и весьма не безопасную работу.

А опасна она была хотя бы только потому, что во всей связной цепочке могло оказаться одно-единственное «гнилое звено» в лице двойного агента или, что хуже, предателя. В случае провала Гульнаре грозила неминуемая смерть.

Из-за боязни за судьбу своего сына, к тому времени основательно подросшего и мотавшегося целыми днями по кишлаку, она договорилась с одним поставщиком мяса насчет того, что сын будет помогать ему и на время займется хоть каким-нибудь делом.

Владельцы кандагарских мясных лавок, занимающиеся своим бизнесом практически круглый год, за исключением священного месяца рамадан, скупали животных у жителей прилегающих к городу кишлаков, в том числе и Сарпуза. Пожалуй, единственная проблема, постоянно возникавшая у поставщиков, заключалась в доставке «живого товара» к месту назначения. Вот и вынуждены они были прибегать к услугам детей, у которых на КПП никто никогда не требовал документов. Независимо от времени года и дня недели Шакур Джан ежедневно должен был гонять в город небольшую отару овец, разводя животных по мясным лавкам.

Его обязанности на этом не заканчивались, а только-только начинались. Он помогал лавочникам стричь баранов, перед тем как их резали; паяльной лампой опаливал туши, предварительно вдувая под кожу животных воздух, отчего те становились толстыми, словно бурдюки с водой; промывал в арыке кишки и желудок, очищая их от разлагающегося корма. Короче говоря, был на подхвате.

Никаких денег за выполняемую работу Шакур Джан не получал. Максимально, на что он мог рассчитывать, так это на небольшой кусочек внутренностей животного или же мотолыжку. Но и это он получал за свой едва ли не рабский труд только в том случае, если к концу торговли хоть что-то оставалось.

Мать жалела Шакур Джана и никогда не ругала за впустую проведенный день. По крайней мере, ей не нужно было думать о том, чем днем кормить сына. В свободные от торговли минуты лавочники устраивали себе чаепития, во время которых кое-что перепадало и Шакур Джану. Так что домой он возвращался иногда с пустыми руками, но никогда – с пустым желудком.

За негласное сотрудничество с царандоем ей стали выплачивать небольшое жалованье, которого вполне хватало на то, чтобы прикупить необходимые продукты питания и не думать о голоде.

* * *

Жизнь шла своим чередом, отсчитывая дни, недели, месяцы. Казалось, что так будет всегда.

Но однажды в эту размеренную жизнь Шакур Джана и его матери ворвалась страшная беда.

Случилось это на исходе осени 1987 года.

В тот день Шакур Джан, как обычно, погнал с утра небольшое стадо баранов в город, а Гульнара осталась дома. Ей нужно было проверить несколько тайников и извлечь оттуда записки агентов или их промежуточных связников.

Донесение от агента она обнаружила только в одном тайнике. Как обычно, она положила записку в потайной карманчик платья и собралась было уходить. Но в этот момент услышала сзади себя какой-то шорох, а потом топот ног. Обернувшись, Гульнара нос к носу столкнулась с бородатым верзилой.

– Не спеши, уважаемая. Может, поговорим немного?

От его слов Гульнара вздрогнула, и ей стало не по себе.

Хоть у верзилы и не было при себе никакого оружия, но и так было понятно, кто он такой. Косоротая ухмылка на лице моджахеда резко контрастировала с ледяным взглядом немигающих глаз. От этого взгляда по спине Гульнары пробежал легкий озноб.

Выкручиваясь из сложившейся ситуации, она попыталась что-то ответить верзиле, но никакие путные мысли на ум не приходили.

А верзила, взяв ее за руку, продолжил вопрошать:

– Что-то я раньше тебя в Сарпузе не видел. Ты кто такая, и где ты живешь?

Гульнара сбивчиво стала рассказывать о себе, но верзила перебил ее на полуслове:

– Иди, покажи дом, в котором ты живешь.

Делать нечего, Гульнаре пришлось повиноваться.

Еще когда они шли вдвоем по пыльным улочкам кишлака, верзила вытащил из внутреннего кармана жилетки небольшую радиостанцию и доложил кому-то, что все идет по плану. Ответа Гульнара не расслышала, но поняла, что здоровяк получил какое-то указание.

Гульнара лихорадочно соображала, что же ей делать с запиской. Выбросить ее вряд ли удастся, поскольку верзила, шедший сзади нее, внимательно следил за каждым ее движением. Дважды Гульнара оглядывалась назад, и оба раза он жестом показывал ей, чтобы она шла вперед, не оглядываясь.

Когда они дошли до дома, верзила одним ударом ноги вышиб входную дверь в мазанку. Дужку маленького китайского замочка, на который замыкалась дверь, вырвало с мясом.

Гульнара стала ругать моджахеда за испорченный им замок, на что он процедил сквозь зубы:

– Заткнись, дура. Тебе он вряд ли больше понадобится.

Гульнара как стояла, так и села на деревянную лавку, стоящую у стены мазанки.

А минут через двадцать к дому подъехала открытая машина, и с нее спрыгнули человек десять вооруженных до зубов моджахедов. Двое из них за ноги вытащили из минигрузовичка окровавленного человека в форме советского военнослужащего и волоком затащили его во двор.

Из кабины машины вылез человек в солнцезащитных зеркальных очках. Не спеша он прошел в дом, где двое моджахедов, сорвавшие с Гульнары чадру, связывали ей за спиной руки.

Несколько мгновений вошедший в мазанку человек молча рассматривал Гульнару, а потом, медленно сняв очки, спросил:

– Ну что, узнаешь меня, Гульнара?

Их взгляды встретились.

Гульнара почувствовала, как у нее из-под ног уходит земля.

Перед ней стояла ее смерть в лице полевого командира Гафур Джана…

* * *

Года за два до описываемых событий одному из сотрудников максуза удалось внедрить своего агента в банду Гафур Джана. Зная, что представляет собой этот полевой командир и каким испытаниям он подвергает новых членов своей банды, руководство царандоя приняло решение «законсервировать» агента на неопределенный срок и не поддерживать с ним никакой связи. Вместе с остальными членами банды агенту пришлось участвовать в нападениях на советские и афганские автоколонны, взрывать военные и стратегически важные объекты. В течение полутора лет он был вынужден убивать всех, на кого указывал полевой командир. В противном случае Гафур Джан убил бы его самого. Уж чего-чего, а повязывать своих подчиненных кровью он умел.

Весной 1987 года, накануне очередной годовщины Саурской революции, группа Гафур Джана провела дерзкую вылазку в город. Самого Гафур Джана в ее составе тогда не было. Вместе со своими телохранителями он уехал за пару дней до этого в Кветту, где руководство ИПА проводило инструктивное совещание с полевыми командирами, воевавшими в южных провинциях Афганистана.

В ту ночь моджахеды обстреляли из гранатометов административное здание в центре города и, видимо, чересчур сильно нашумели. В погоню за ними увязались бойцы оперативного батальона царандоя. Спасаясь от преследования, моджахеды применили свою излюбленную тактику. Не вступая в бой с превосходящими силами, они разбежались в разные стороны, чтобы, отсидевшись днем в развалинах домов, уже следующей ночью встретиться вновь в заранее оговоренном месте и всей группой уйти в «зеленку».

У засланного в банду агента появилась реальная возможность дать о себе знать.

И ему это удалось.

Утром, когда он вылез из своего убежища, на улицах уже шумели базары. В общей толпе он добрался до одной чайной в старом городе. В свое время с ее хозяином его познакомил тот самый оперативный сотрудник максуза. Чайная была резервным явочным местом для таких, как он, сотрудников, потерявших по каким-то причинам связь со своими шефами.

Примерно через час в подсобном помещении агент получил подробную инструкцию о том, как ему быть дальше. В частности, оперативник рассказал ему о местонахождении тайника, через который они будут поддерживать связь друг с другом.

Канал двусторонней связи заработал примерно через неделю.

* * *

Агенту не всегда удавалось своевременно информировать руководство царандоя о замыслах моджахедов, но и той информации, что поступала от него в отношении банды Гафур Джана, было достаточно для того, чтобы нанести ей ощутимый урон.

За каких-то пять месяцев Гафур Джан потерял больше половины своего отряда. Практически ни одна операция против «неверных» не обходилась без серьезных потерь. Такого с его группой никогда раньше не было. Полевой командир был в ярости. Он отлично понимал, что причина всех его неудач, скорее всего, кроется в появившемся в его группе «кроте». Вот только кто он, этот человек? Как его вычислить?

Гафур Джан задумался и стал детально анализировать все, что произошло в текущем году. По всему выходило, что череда неудач началась сразу после того, как он весной съездил в Пакистан. Так что же могло произойти в отряде за период его отсутствия? Прорабатывая различные варианты, он остановился на одном из них.

Как-то раз ему в руки попала аналитическая справка ИПА. В ней, кроме всего прочего, описывались все известные случаи внедрения вражеской агентуры в ряды моджахедов. Так вот, там был описан один случай, когда член боевой группы моджахедов, попав всего на пару часов к хадовцам, был ими завербован.

Бросать тень подозрения на всех бойцов отряда у Гафур Джана не было оснований. Скорее всего, кто-то из них был завербован именно в тот момент, когда находился вне отряда.

Он вызвал к себе своего заместителя – «Палестинца» и потребовал от него детального доклада обо всем, что происходило в период его отсутствия, – именно «Палестинец» командовал тогда группой.

«Палестинец» составил список бойцов, участвовавших в той самой операции, после которой на отряд напал мор. Всего в этот список вошло двенадцать человек, что составляло почти половину общей численности отряда. Четверых из списка исключили сразу же, поскольку они погибли в последующих операциях. Еще двоих бойцов вычеркнули по причине их двухмесячного отсутствия в отряде. Оба залечивали свои раны в полевом госпитале Красного Креста в пакистанском городе Чаман.

Лично в «Палестинце» Гафур Джан мог не сомневаться. Этот громила, разыскиваемый Интерполом как международный террорист, появился в его отряде больше трех лет тому назад и успел показать, кто он есть на самом деле. Даже сам Гафур Джан побаивался этого непредсказуемого человека, для которого человеческая жизнь не стоила ни гроша. В нагрудном кармане жилетки «Палестинец» носил цветную фотографию, на которой он был изображен с самим Ясиром Арафатом. На снимке Арафат выглядел низкорослым сморчком, орлиный нос которого находился почти на одном уровне с животом «Палестинца». По национальности «Палестинец» был турком, прожившим большую часть своей жизни в Ливане. Никакого родственного отношения к палестинцам он не имел, а прозвище свое получил от евреев, против которых воевал на стороне палестинских боевиков. Будучи классным специалистом по всякого рода бомбам и взрывным устройствам, он пустил «под сплав» не один десяток евреев, в основном, женщин и детей… Маниакальное стремление истреблять слабый пол появилось у него еще в молодости, когда одна еврейская шлюшка наградила его сифилисом. Как-то раз, обкурившись чарза, «Палестинец» поведал окружающим, как он потом поступил с той проституткой. Пообещав ей «море удовольствий» и «необычайный секс», он привязал ее руки и ноги к спинкам кровати, после чего засунул во влагалище презерватив с пластидом. С его слов, от той проститутки остались только конечности да расколовшаяся на две части голова…

Оставалось пять человек, которых и нужно было подвергнуть тщательной проверке. Гафур Джан вместе с «Палестинцем» решили провести проверку каждого из них в отдельности.

Замысел акции был стар, как мир.

Как бы невзначай, в присутствии нескольких своих подчиненных они начинали обсуждать свои «грандиозные» планы на ближайшие дни. Среди «случайных» слушателей обязательно должен был находиться один из проверяемых. После каждой такой инсценировки, проводимой с интервалом в три дня, потенциальный подозреваемый брался под скрытое наблюдение. Если он действительно был лазутчиком, то, по логике вещей, должен был сделать все, чтобы каким-то образом сообщить своим хозяевам о том, что ему стало известно.

Проверка первых трех бойцов ничего не дала. Получив порцию «секретной информации», они не выказывали никаких признаков активности, ни с кем из посторонних не встречались, занимаясь каждый своим делом.

Еще при проверке первого бойца Гафур Джан внимательно изучил свои рабочие записи и сделал неожиданное открытие.

Моджахедовские лидеры, крепко осевшие в Пакистане, были неимоверными бюрократами. Распределение ими денежных средств, вооружения и боеприпасов осуществлялось только после подробного отчета полевых командиров о проделанной ими работе. Вот и вынуждены были полевые командиры вести учет всего того, в чем принимали участие их подчиненные. Доходило до того, что любой, даже разведывательно-поисковый рейд в пригородах Кандагара или разовое посещение города бойцами его отряда он был вынужден заносить в свою рабочую тетрадь. С одной стороны, вся эта писанина доставляла много хлопот Гафур Джану, но в то же время на основе именно этих черновых записей он потом готовил те самые отчеты о проделанной работе.

Так вот, изучая эти записи, Гафур Джан обратил внимание на то, что фамилия одного из его бойцов чаще всего мелькает в списках дозорных групп и скрытых патрулей. Причем наибольшее число выходов этих групп приходилось на кишлак Сарпуза.

И вот теперь, когда подошло время проверять очередного подчиненного, он вспомнил о тех странных совпадениях. Проверяемый и был тем самым человеком.

Коротко посовещавшись с «Палестинцем», Гафур Джан решил поступить следующим образом. Собрав всех своих бойцов, он объявил, что послезавтра их отряд совместно еще с двумя отрядами моджахедов совершит дерзкий налет на военный госпиталь, в котором сейчас находятся на излечении около пятидесяти раненых военнослужащих. Оружия при них нет, а немногочисленная охрана госпиталя серьезного сопротивления оказать не сможет. Но это будет послезавтра. А завтра, с раннего утра, часть бойцов будет выставлена в секреты на подступах к городу. Цель операции та же, что и всегда – задерживать всех, кто пытается пройти в город без соответствующего разрешения руководства уездного Исламского комитета.

В напарники к подозреваемому дали еще одного моджахеда, которого Гафур Джан проинструктировал особо. По прибытии в кишлак Сарпуза он должен будет сказать своему напарнику, что на часок отлучится к одной ханумке, муж которой погиб еще несколько лет тому назад. Понятное дело, зачем он ее навестит.

В означенный момент следующего дня события стали развиваться по плану, разработанному Гафур Джаном и «Палестинцем». Напарник агента, состроив довольную физиономию и напевая какую-то веселую песенку, ушел по своим интимным делам.

Агент еще какое-то время сидел на корточках под раскидистым гранатовым деревом, с которого слетали желтеющие листья. Внимательно оглядевшись по сторонам, он медленно встал, потянулся и побрел в сторону развалин небольшой мазанки, что располагалась метрах в ста от того места, где он только что сидел. Перед тем как пройти через пролом в дувале, образовавшийся, видимо, от прямого попадания крупнокалиберного снаряда, он еще раз огляделся. Никого вокруг не было видно.

Он и не догадывался, что в этот момент за его действиями наблюдает не кто-нибудь, а сам «Палестинец».

Примерно часа через полтора вернулся напарник агента, и они вдвоем двинулись по кишлаку, обходя все его улицы.

А в это время «Палестинец» на карачках лазил по развалинам, разыскивая то, что мог оставить «крот». В том, что именно этот человек и есть тот самый таинственный «крот», он уже не сомневался. Теперь только от его смекалки и наблюдательности зависело, как будут развиваться дальнейшие события.

Поиски продолжались не менее получаса, и «Палестинец» уже начинал нервничать, как вдруг его взгляд остановился на камне, лежащем рядом с проломом в стене. Почему именно на этом камне он акцентировал свое внимание? «Палестинец» поймал себя на мысли, что с этим камнем что-то не так. Точно! На камне не было пыли, которая в изобилии лежала на других камнях, лежащих рядом. Палестинец приподнял камень и увидел под ним маленький целлофановый пакетик, в котором что-то белело. Трясущимися от нетерпения руками он развернул пакет, а затем и небольшой клочок бумаги, что в нем лежал.

На бумажке карандашом было написано следующее: «За день до джумы в ночь ждите гостей в госпиталь. Ходжа».

«Палестинец» аж подпрыгнул от радости: «Нашел! Нашел! Ну, Ходжа, вот и пришел твой конец!».

По радиотелефону он связался с Гафур Джаном и коротко доложил о своей находке. Гафур выразил ему особую признательность, но тут же попросил положить записку на прежнее место и продолжить наблюдение. Ведь должен же кто-то за ней прийти. Если такой человек появится, нужно будет проследить, куда он пойдет, о чем немедленно доложить ему, Гафур Джану. Он также сообщил, что на задержание «крота» сейчас же вышлет машину и людей.

«Палестинец» спрятался в том же дворе. Часть мазанки в глубине двора была цела, но в нее можно было попасть через небольшой оконный проем. Кое-как он протиснулся в эту дыру и присел прямо на пол в дальнем углу. Через проем были хорошо видны и двор, и дыра в дувале. Ему оставалось только ждать. Ждать до тех пор, пока не придет тот самый человек, который и должен забрать записку.

Ни днем, ни вечером никто во дворе так и не появился. Ночью «Палестинец» не сомкнул глаз, ожидая гостя. Промерз до самых костей. Знал бы, что придется всю ночь на холоде сидеть, обязательно бы теплую куртку прихватил.

Примерно в восемь часов утра в проломе мелькнула тень.

«Палестинец», словно стальная пружина, сжался от напряжения.

Но что это? Во двор вошла невысокая женщина в чадре. Постояв несколько секунд и оглядывая двор, она вдруг резко развернулась и, согнувшись до самой земли, ловко подняла камень, под которой лежала записка. Как женщина взяла записку, «Палестинец» не видел, но по движению правой руки догадался, что она засунула ее куда-то под платье.

У «Палестинца» мгновенно сработал охотничий инстинкт. Зачем ему заниматься слежкой за этой бабой? Да и что она ему может сделать? В данный момент элемент неожиданности был только в его пользу. И «Палестинец» рванул вперед…

С Гульнары сорвали всю одежду, какая только на ней была. Нагая, со связанными руками, она, свернувшись калачиком, лежала на полу рядом с кроватью.

«Палестинец» ощупал каждую складку ее платья, пока не нашел то, что так упорно искал. Аккуратно развернув записку, он передал ее Гафур Джану. Тот не стал ее даже читать. Кивнув головой в сторону двора, он дал команду своим подчиненным, чтобы они затащили в дом лежащего во дворе человека, которого только что привезли на грузовичке.

Агент, а это был именно он, самостоятельно передвигаться уже не мог. Накануне вечером, выбивая из него признания, подчиненные Гафур Джана немного перестарались и стальным прутом перебили ему обе ноги. Затащив агента в дом, его поставили на колени, напротив Гульнары.

– Узнаешь этого человека? – обращаясь к Гульнаре, «Палестинец» упер лезвие острого ножа в подбородок агента.

За непродолжительное время сотрудничества с царандоем Гульнара ни разу не видела в лицо ни одного негласного сотрудника, точно так же как они не видели человека, работавшего с ними в качестве почтового связника.

К Гульнаре подошел моджахед и, всей пятерней ухватив ее за волосы, резким движением развернул лицом к стоящему на коленях человеку. Гульнара, превозмогая боль, с ненавистью посмотрела в сторону Гафур Джана.

Перехватив ее взгляд, он усмехнулся:

– Раз молчит, значит, узнала, сучка продажная.

Гульнара от этих слов пришла в ярость.

– Это ты, баран безмозглый, ишак продажный! Это ты предал, а потом убил моего мужа и своего друга. Аллах велик, и он видит все твои гадости, что ты вытворяешь на земле. Гореть тебе за это в аду!

Гульнара пыталась было плюнуть в сторону Гафур Джана, но не успела этого сделать. Державший ее за волосы моджахед наотмашь ударил кулаком в висок. Охнув, она рухнула на землю.

Допрос перекинулся на агента.

Гафур Джан подошел к нему почти вплотную и, тыча в лицо записку, спросил:

– И давно ты стучишь, Ходжа?

Агент попытался что-то сказать, но вместо слов раздались какие-то булькающие и хрюкающие звуки. По всей видимости, головорезы Гафур Джана ему не только обе ноги перебили, но, как минимум, переломали еще несколько ребер, которые теперь впились в легкие и мешали говорить.

В этот момент к «Палестинцу», стоявшему с ножом у горла агента, подошел моджахед. В руках он держал несколько больших гвоздей, оставшихся в доме еще с ремонта двери.

У «Палестинца» загорелись глаза:

– О-о, есть идея!

Он пихнул агента коленкой в спину и тот, упав навзничь, сильно ударился лицом о землю.

Выйдя из дома, «Палестинец» почти сразу вернулся обратно. В руке он держал большой камень. Подойдя к Гафур Джану, он шепнул ему что-то на ухо, на что тот утвердительно кивнул головой.

– Поднимите ее. – «Палестинец» жестом указал на Гульнару.

Двое моджахедов подняли ее с земли и, держа за руки, поставили в полный рост. Остальные моджахеды вперили взоры в ее нагое тело.

– А ничего, трахать ее еще можно, – с издевкой произнес Гафур Джан. – Вот только толку-то от этой «пустышки» совсем никакого.

Гульнара с ненавистью глянула на него, но сил на то, чтобы достойно ответить этому мерзкому негодяю с интеллигентными замашками, у нее просто не хватило.

В это время «Палестинец» сел верхом на спину агента, приставил гвоздь к затылку и одним ударом камня вогнал его в голову по самую шляпку. Тело агента стало биться в конвульсиях, но «Палестинец», продолжая сидеть на его спине и щерясь звериной ухмылкой, произнес:

– Хоть перед своей смертью этот ишак меня покатает.

Потом он захватил левой рукой волосы агента, запрокинул на себя его голову и одним резким движением распорол глотку острым кинжалом. Вторым движением он отсек голову от туловища. Держа ее в руке, «Палестинец» приблизился к Гульнаре и стал обмазывать ее тело льющейся из шеи кровью.

Теряя сознание, она со стоном произнесла:

– Сына хоть пожалейте. Он ни в чем не виноват.

Гафур Джан пришел в ярость. Подскочив к Гульнаре, он выпалил:

– Сына пожалеть?! А почему моего отца не пожалели? Почему мне всю жизнь исковеркали? Это все ты, твой муж и подобные вам выродки виноваты в том, что наша страна и народ дошли до такого состояния. И нет вам никому прощения. Пока я жив, буду убивать всех вас по одному. Пощады не будет никому! Сына, говоришь, пожалеть? Хорошо, я его пожалею, но только жалость моя ему адом покажется. Можешь в этом не сомневаться.

Излив свой гнев, Гафур Джан повернулся к «Палестинцу» и коротко бросил:

– Она в твоем распоряжении, делай с ней что хочешь.

«Палестинец» вновь оскалился. Отбросив в сторону окровавленную голову агента, он сгреб в охапку тело Гульнары и, приспустив свои широченные штаны, совершил с ней половой акт в извращенной форме. В какой-то момент Гульнара пришла в себя и, извернувшись, полоснула насильника по лицу ногтями.

«Палестинец» взревел. Нет, не от боли, а от обиды, что какая-то подлая баба испортила его физиономию. Со всего размаха он ударил ее кулаком по голове. По всей видимости, от этого удара у нее сломались шейные позвонки, потому что изо рта хлынула алая кровь.

На этом садист не остановился. Оставшимися гвоздями он прибил руки и ноги своей жертвы прямо к земляному полу. Но и этого ему показалось мало. Он отрезал ей обе груди и содрал кожу до самого лобка. Его бесило, что жертва была уже мертва. А как ему хотелось, чтобы эта наглая сучка до конца прочувствовала истинную боль. У «Палестинца» было в запасе одно садистское действо. Напоследок он справлял малую нужду на тела своих жертв, лишенных кожи. Люди умирали в страшных муках от потери крови и болевого шока, а «Палестинец» наб людал со стороны за их предсмертной агонией, и это доставляло ему истинное удовольствие…

* * *

Через несколько дней через хадовскую агентуру слухи о расправе над Гульнарой дошли до Асада.

Было принято решение провести зачистку в кишлаке Сарпуза. Формальным поводом тому была проводимая в провинции тотальная мобилизация рекрутов. В этой операции участвовали бойцы царандоевского опербата, оперативный состав максуза и уголовного розыска. Никакой техники задействовано не было, поскольку в этом не было особой необходимости. От «Черной площади» до кишлака было не более пяти минут пешего хода.

Не было никакой гарантии в том, что этот сбродный, разношерстный отряд царандоевцев наблюдатели на советских заставах и выносных постах не воспримут как «духов» и не наведут на него огонь наших же артиллеристов, поэтому мне пришлось договариваться с военным руководством в Бригаде.

Я попытался было тоже поучаствовать в той операции, но руководитель нашей группы – полковник Денисов – на корню пресек мою инициативу. Кто знает, может, в ту пору он был и прав.

На следующий день Асад выложил передо мной фотографии, которые были сделаны на месте убийства Гульнары и агента.

Прошло уж много лет с тех пор, но то, что я увидел тогда на тех снимках, порой приходит ко мне во снах. После очередного такого сна я с неделю хожу, как чумной…

* * *

Гульнару схоронили в кишлаке Сарпуза, недалеко от ее мазанки. Там же похоронили и безвестного мне агента. Кстати, голову его обнаружили в соседнем дворе и тоже предали земле.

А бача Шакур Джан исчез бесследно.

О нем нам ничего не было известно до тех пор, пока не началась эта операция на постах второго пояса.

В середине января 1988 года при попытке проникнуть в город был задержан член банды Гафур Джана. Уже на следующий день мне пришлось присутствовать при его допросе. То, что я от него услышал, повергло меня в шок.

В тот день, когда «духи» убили его мать, Шакур Джан вернулся домой часа в три дня. Во дворе его встретили двое вооруженных людей. Когда они узнали, что перед ними стоит сын Гульнары, один из моджахедов, положив ему руку на плечо, со скорбью в голосе сказал:

– Не ходи в дом, бача. На ваш дом напали шурави. Они долго издевались над твоей матерью, а потом убили ее. Но мы отомстили за ее смерть, и тоже убили одного из этих нехороших людей.

Шакур Джан вырвался из рук моджахеда и забежал внутрь дома.

Можно только представить, какому испытанию была подвергнута психика этого малолетки, когда он увидел ту ужасную картину.

Обман с переодеванием приговоренного агента в советскую военную форму «духам» удался на все сто.

В присутствии Гафур Джана бача дал клятву – мстить врагам, которые были повинны в смерти матери.

Шефство над новоиспеченным «духом» взял на себя лично «Палестинец». За пару недель Шакур Джан уже научился свободно обращаться с взрывчаткой. Знал, как вставлять детонатор в пластид и тротиловую шашку. Как готовить детонирующий заряд в трофейные авиабомбы, ракеты и снаряды. Даже простейшие мины-ловушки были ему уже под силу. Он был готов к борьбе с неверными.

Одного он не мог знать.

Того, какой иезуитский план держал в своей голове полевой командир Гафур Джан. Он был совершенно безразличен к тому, что из его «крестника» может выйти хороший моджахед. Ему он был нужен всего лишь для одной операции, как ходячий детонатор одноразового использования.

Гафур Джан закипал от ненависти всякий раз, когда Шакур Джан попадался ему на глаза. Мало того, что его родители принесли ему столько проблем, да еще и от вышестоящего руководства он получил нагоняй. Когда он доложил Хаджи Латифу об успешно проведенной операции по ликвидации «крота» в своем отряде, никаких слов благодарности от руководителя ИК не последовало, даже наоборот – Хаджи Латиф обозвал его тупоголовым юнцом. Ну на кой черт, спрашивается, было торопиться с расправой над этой женщиной. Нужно было организовать за ней тщательное наблюдение и вычислить всех агентов, с которыми она была связана. За безответственные действия и лично Гафур Джан, и вся его группа была лишена премиальных денег, которые буквально на днях поступили из Пакистана.

«Духи» упорно готовились к предстоящей операции, которую в ближайшее время должны были проводить советские и афганские военнослужащие. Устанавливали на дорогах мины и фугасы, устраивали завалы в и без того узких улочках кишлаков, где должна была проходить техника противника.

Когда фугасы закопали в землю, «Палестинец» дал указание своему ученику – пройтись днем по дороге, останавливаясь на минуту в тех местах, где эти самые фугасы размещались.

Шакур Джан сделал все именно так, как его просил «Палестинец».

А потом учитель показал ему хитроумное устройство.

В кишмиш-хане, обособленно стоящей на окраине заброшенного кишлака, «Палестинец» соорудил своеобразный центр боевого управления заложенными в землю фугасами.

В крышку из-под ящика для гранат он вбил несколько гвоздей. Один гвоздь являлся осью круга, а остальные гвозди были вбиты таким образом, что образовывали окружность вокруг оси.

Все гениальное просто.

Электропровода от фугасов, а это был обычный провод для полевых телефонов, приобретенный моджахедами за чарз у самих же шурави, они протянули до импровизированного ЦБУ. Концы проводов соединили вместе, и этот пучок прицепили к одной из клемм старого автомобильного аккумулятора. Вторые концы проводов набросили на гвозди, стоящие по окружности. На вторую клемму аккумулятора набросили еще один кусок провода. Если другим концом этого провода коснуться одного из гвоздей, стоящих по окружности, электрическая цепь замыкалась и фугас взрывался. Для того чтобы точно знать, в какое именно время нужно было замыкать ту или иную цепь, и служил осевой гвоздь. Он выполнял функцию своеобразного визира. Как только танк или какая другая бронемашина попадала на воображаемую линию, образуемую осевым и радиальным гвоздем, нужно было быстро замыкать провод на гвоздь, расположенный по окружности.

Зная, что шурави вот-вот начнут боевые действия в уезде Даман, хитрый Гафур Джан увел свой отряд в безопасное место. Были у «духов» такие в каждой провинции, в каждом уезде. Обычно это были сады или виноградники со сложным рельефом местности и наличием оросительных систем. На советских картах эти места были просто закрашены зеленым цветом, и если из того сада или виноградника обстрелы по позициям войск не велись, то, соответственно, они становились некой «мертвой зоной», куда не падал ни один снаряд, ни одна бомба шурави. «Духи» как зеницу ока оберегали такие «мертвые зоны», запрещая своим нафарам перемещаться по ним в дневное время суток, чтобы не дразнить советских наблюдателей и авианаводчиков.

В той кишмиш-хане остался один лишь Шакур Джан. Уходя, «духи» оставили ему консервы и кукурузные лепешки. Так, на всякий случай, чтобы не голодал.

Перед уходом «Палестинец» предупредил Шакур Джана, чтобы он не начинал взрывать советскую военную технику до того момента, пока не взорвется один из фугасов-ловушек. Только после подрыва одной из головных машин следует хорошенько осмотреться и уже потом подрывать остальную технику противника. Начинать желательно с замыкающих машин.

Начавшийся перед операцией обстрел разбудил Шакур Джана, когда он спал в небольшой мазанке, стоящей рядом с кишмиш-ханой. В период сбора урожая эта мазанка была временным пристанищем для сторожей, охранявших сохнущий виноград. Сейчас там никто не жил, но кое-какие ветхие тряпки еще сохранились. Как его и инструктировали, на время обстрела Шакур Джан спрятался в кяриз, где просидел до тех пор, пока артиллерийская канонада не прекратилась. После этого он перебрался в кишмиш-хану и стал дожидаться своего звездного часа.

Он сделал все так, как учил «Палестинец». После подрыва первой бронемашины Шакур Джан стал просматривать через свой «визир» впереди стоящие машины. Но ни одна из них не была рядом с установленными фугасами. Согласно инструкции, Шакур Джан на несколько минут отошел от щели в стене, чтобы его не заметили шурави.

Когда он вновь подошел к своему агрегату и заглянул в визир, он едва не подпрыгнул от радости. Сразу три машины находились на одной оси с целеуказателями. Он лихорадочно схватил провод и по очереди прикоснулся им к гвоздям. Раздались три страшных взрыва. Он видел, как по воздуху разлетались тела десантников, сидевших до этого на бронемашинах. Начался пожар. Было видно, как между машинами бегают шурави, стреляющие из автоматов и пулеметов в сторону виноградников, около которых стояла его кишмиш-хана.

Неужели заметили? Шакур Джан снова спрятался за простенок. На этот раз он так простоял минут десять. Но ничего не случилось. Тогда он вновь выглянул в свою амб разуру. И надо же такому случиться – еще один танк переместился немного в сторону и попал в зону взрыва очередного фугаса. Шакур Джан, схватив провод, проделал операцию с замыканием. Но взрыва не последовало. Разбираясь в чем дело, он стал поправлять провод, закрепленный на гвозде. Еще раз замкнул цепь. Опять ничего. И тут он случайно увидел, что короткий провод слетел с клеммы аккумулятора. Быстро надев его на место, Шакур Джан в третий раз замкнул цепь.

Шакур Джан, конечно, не мог знать, что, поправляя провод на том самом злополучном гвозде, он слишком высоко приподнялся в своем укрытии и его заметил наводчик с танка, который он так безуспешно пытался взорвать. Когда Шакур Джан в последний раз замыкал провода, танкисты успели произвести выстрел по его кишмиш-хане. Выстрел танкового орудия и подрыв фугаса произошли почти одновременно.

Но Шакур Джан этого уже не видел и не слышал. Осколочный танковый снаряд ударил в стену, и, обрушившись, она поставила точку на его жизни. Он уже не знал ничего о том, что танкисты успели крикнуть в эфир: «Духи в кишмиш-хане!» – и что все танки и бронемашины сконцентрировали свой огонь именно на ней, оставив на ее месте кучу из разбитых саманных блоков и поломанных жердей. Кишмиш-хана стала естественной могилой Шакур Джану…

* * *

Допрашиваемый «дух» в подробностях рассказал также и о последних минутах жизни Гульнары и того безвестного агента, поскольку, как выяснилось, он присутствовал на той казни.

Я сидел напротив этого «духа» и меня подмывало разрядить в него весь магазин своего автомата. Но нельзя, однако. Эмоции надо было сдерживать.

На следующий день я рассказал обо всем услышанном начальнику разведки Бригады – Мише Лазареву. Он схватился за голову, когда узнал, что истинным виновником гибели почти полусотни солдат и офицеров в тот трагический день был всего лишь девятилетний бача.

«Уговорив» с Михаилом почти целую «Маруську», мы договорились, что эта тайна останется между нами до тех пор, пока будем находиться в Афгане. Пусть все считают, что нашему десантно-штурмовому батальону в тот день противостояли значительные силы противника.

* * *

Уже после возвращения в Союз я неоднократно задавался вопросом, а что бы стало с Афганом, не войди мы на его территорию в том далеком 79-м?

Как бы сложились судьбы Джан Мохамада, его супруги – Гульнары, их сына – Шакур Джана? Кем бы был полевой командир Гафур Джан и ему подобные?

А самое главное, как бы сложились судьбы тех десантников, что сложили свои головы на чужбине?

Ответа на этот вопрос за все эти годы я так и не нашел…

Часть III

А на войне, как на войне

Генерал Варенников, «Сизый Нос» и другие

Первые три дня продвижения по «зеленке» для шурави были самыми трудными. Общие потери военнослужащих Бригады убитыми, ранеными и контужеными перевалили уже за сотню. «Черный тюльпан», вылетавший с «Майдана» в Ташкент с регулярностью страшного конвейера, уносил в своем чреве гробы с «двухсотым» грузом.

В понедельник, 14 декабря, из Кабула вернулся Варенников. Туда он убыл сразу же после предыдущего совещания, проведенного за день до начала операции, и вылет этот был связан с прибытием в Афганистан правительственной делегации СССР.

Еще находясь в воздухе, генерал связался с командованием 70-й бригады и предупредил, что сразу же по прилету в Кандагар он намерен провести экстренное совещание, на которое пригласил командира Бригады – полковника Гришина, старшего военного советника провинции – полковника Четверякова и начальника разведки Бригады – майора Лазарева.

Еще не заглохли двигатели самолета, а Варенников уже ехал на штабном «уазике» в расположение Бригады. Вместе с ним в машине сидели два полковника. Это были помощники генерала по Представительству МО СССР, его «глаза и уши» в Афганистане.

Генерал был вне себя от ярости. Все, что так обстоятельно было продумано при планировании этой операции, летело к чертовой матери. Три дня тяжелейших боев практически ни к чему не привели. Потери в живой силе были вообще немыслимыми. Из пятнадцати постов второго пояса обороны войска смогли закрепиться только на шести. А если учесть, что четыре поста функционировали еще до операции, то выходило, что разблокировано было всего два поста. Из-за сплошного минирования «духами» дорог военная техника не могла сдвинуться с места, а саперы, пытавшиеся хоть как-то разрешить эту проблему, стали объектами охоты «духовских» снайперов.

С первых минут совещания разговор пошел в очень резких тонах. Варенников потребовал от всех присутствующих детального доклада причин срыва графика проведения операции, предупредив при этом, что никаких оправданий ни от кого он выслушивать не желает.

Больше всех досталось комбригу Гришину, которого генерал по ходу дела обвинил во всех мыслимых и немыслимых грехах, не забыв упомянуть и политическую близорукость, и статегическую недальновидность, и много чего еще. Генерал не упустил возможности напомнить комбригу и о том, что у того через четыре месяца заканчивается срок командировки в Афганистан. Если дела и дальше будут идти так же из рук вон плохо, то для полковника она закончится досрочно, со всеми вытекающими из этого последствиями.

По стечению случайных обстоятельств, а может быть и нет, но у полковника Четверякова и у главного разведчика Бригады Михаила Лазарева командировки в Афган заканчивалась почти одновременно с комбригом, и им ох как не хотелось разделять участь шефа, красноречиво предначертанную генералом.

Докладывая Варенникову о ситуации, складывающейся в районе боевых действий, комбриг на штабной карте показал диспозицию всех подразделений, участвующих в операции, отдельно отметив наиболее сложные участки.

Генерал не стал долго слушать Гришина и, демонстративно повернувшись в сторону Лазарева, коротко спросил:

– А что нам доложит разведка?

Михаил не ожидал такого поворота дела и сначала даже немного растерялся. Потом быстро сориентировался и, достав из папки оперативную сводку ЦБУ, начал зачитывать всю имеющуюся информацию о «духах» и их коварных замыслах против шурави.

Варенников молча выслушал начальника разведки и, когда тот закончил свой доклад, попросил передать ему сводку. Еще раз внимательно перечитав ее, он отметил несколько сообщений, имеющих, по его мнению, наибольший оперативный интерес, а стало быть, подлежащих реализации в первую очередь.

– Какой все это давности и кто предоставил? – тряся сводкой, генерал обратился к Лазареву.

– Товарищ генерал! В сводку вошли сообщения, предоставленные сегодня ответственными сотрудниками ГРУ, КГБ и МВД. Самую последнюю информацию час тому назад передал на ЦБУ советник царандоя.

– Это не тот ли рыжий капитан, что остался за полковника Денисова?

– Так точно, товарищ генерал!

– Кстати. Из информации, что он докладывал на предыдущем совещании, хоть что-нибудь нашло свое подтверждение в ходе операции?

– Практически все, товарищ генерал.

– Вот так? А как вы считаете, откуда у него такая оперативная осведомленность о бандформированиях? Может, все, что он нам докладывает, просто-напросто случайное совпадение?

– Я так не считаю, товарищ генерал, – вмешался в разговор Четверяков. – А потом, он советник спецотдела царандоя и непосредственно занимается вопросами агентурной разведки. Так что ему и карты в руки. Лично у меня к нему никаких претензий никогда не возникало. Думаю, майор Лазарев со мной согласится.

Михаил в знак согласия кивнул головой.

– Ну хорошо, будем считать, что вы меня убедили. Александр Иванович, – Варенников поверх очков посмотрел на одного из своих помощников, – я думаю, что вопрос с подготовкой подразделений царандоя к предстоящему второму этапу операции в долгий ящик откладывать не стоит. Сегодня же свяжитесь с этим капитаном и договоритесь на завтра о встрече с руководством царандоя. А вам, Николай Иванович, – генерал перевел взгляд на второго своего помощника, – вместе с полковником Четверяковым необходимо встретиться с командующим Вторым армейским корпусом – генералом Ацеком. Задача та же самая. Вместе с нашими советниками и афганскими товарищами вам обоим необходимо побывать в районе боевых действий и на месте согласовать все вопросы, связанные с проведением второго этапа операции. В конце концов, не вечно же нам отдуваться за афганцев. Это их страна, так пусть и воюют за свою свободу и независимость. И так, как няньки, восьмой год с ними носимся. Да, кстати, найдите время и побывайте во всех – я еще раз повторяю, во всех – войсковых подразделениях афганцев. Лично проверьте готовность личного состава к боевым действиям. Обо всем докладывать ежедневно лично мне. Все понятно?

Вскочив, оба полковника в один голос рявкнули:

– Так точно, товарищ генерал армии!

На этом совещание и закончилось.

* * *

Вечером того же дня на 13-ю виллу собственной персоной пожаловал «Сизый нос», то есть старший военный советник Четверяков. «Сизым носом» он стал с легкой руки царандоевских советников, которые окрестили его так за необычный цвет носа.

Полковник по жизни был ярым трезвенником, что нельзя было сказать о его носе. Все приезжающие из Кабула вышестоящие начальники при первом взгляде на полковника обычно интересовались у него насчет того, столько он накануне «принял на грудь». Полковника это бесило, но он был вынужден в который раз оправдываться и доказывать любопытствующим, что он трезвенник по жизни, а нос у него такого цвета с детства, по причине перенесенного кожного заболевания.

Его все внимательно слушали, кивали головами, но по приезде в Кабул «стучали» кому надо о том, что старший военный советник в Кандагаре – конченый алкаш. Все это было бы, наверно, смешно, если не было бы так грустно. Чисто по-человечески, лично мне его было даже жалко.

Зато «Сизый нос» был большим любителем чая «Липтон». Он мог пить его ведрами. Но поскольку этот чай, даже по афганским меркам, был недешевым удовольствием, то чаевничал он исключительно «на халяву». Всякий раз, заходя к нам на виллу по тому или иному вопросу, «Сизый нос» первым делом просил угостить его «Липтоном». Мы к этому давно привыкли и при каждом его визите молча ставили кипятить воду для чая…

Пока вода разогревалась, «Сизый нос» рассказал о сегодняшнем совещании у Варенникова, не забыв упомянуть и о том, как он меня хвалил генералу. Явно напрашивался на двойную порцию «Липтона». Потом он сказал, что уже договорился с помощниками Варенникова насчет завтрашнего дня. Им не терпится съездить в «зеленку» и воочию посмотреть, как там обстоят дела с проведением операции.

Решено было для начала навестить четыре царандоевских поста, те самые, что остались не разгромленными летом этого года. «Сизый нос» предложил мне ехать завтра в Бригаду на его командирском «уазике». Там нас уже будут ждать помощники Варенникова. Дальше на посты поедем на бронетранспортере, поскольку дороги в «зеленке» разбиты до такой степени, что «уазик» там просто не проедет.

В первую поездку своих подсоветных решили не брать.

Поскольку на постах наверняка придется общаться с сарбозами, я решил прихватить с собой переводчика Юру, который в конце ноября прилетел в Кандагар на замену прежнего переводчика – Олега. Юра поселился не на вилле переводчиков, а на нашей, сняв комнату, в которой до этого проживал советник 34-го опербата по политической работе Николай Прокопенко, в простонародье «Мыкола-бедоносец». Такое погоняло ему дали за то, что он был ходячей проблемой и головной болью для всего коллектива царандоевских советников. То он поедет в «зеленку» на рябчиков охотиться и под обстрел «духов» попадет. То соберется в арыке рыбу глушить взрывчаткой и для этой цели начнет вытапливать тол из неразорвавшихся боеприпасов, едва не разнеся свою виллу. Но тем не менее мужик он был компанейский и пронырливый. Именно он раздобыл для нашей виллы электрогенератор, выручавший нас во время частых перебоев с электроэнергией в общей сети.

Николай дембельнулся еще в сентябре, но поскольку на его замену никого не прислали, комната с тех пор так и пустовала.

Вообще-то наша знаменитая гостеприимная 13-я вилла, начиная с августа 1987 года, здорово осиротела.

По завершении «загранкомандировки» уехал в свою Вологодскую область советник по безопасности Саша Васильев, знаменитый спец по напитку «Дона» и внештатный фотокорреспондент нашего городка. Фотоаппарат «Зенит» был неотъемлемым атрибутом его повседневной экипировки. Именно благодаря Александру царандоевские советники, да и не только они, смогли вывезти домой кучу снимков, которые он «клепал» почти ежедневно.

На место Васильева долго не присылали сменщика, и мне по возвращении из отпуска пришлось два месяца разрываться между своим подсоветным Амануллой и заместителем командующего царандоем по безопасности Сардаром.

В декабре наконец-то прислали полковника Черных Владимира Михайловича. До этого он почти восемь месяцев отработал в Представительстве МВД в Кабуле на должности советника ГУЗРа. Ему до икоты надоели безвылазные командировки по стране, а также интриги, которые плели отдельные высокопоставленные советники Представительства, и он обратился с рапортом о переводе в какую-нибудь провинцию.

Так он попал к нам в Кандагар, на должность советника по безопасности. Судя по всему, он нисколько не жалел о такой ротации. Мы тоже.

Олег Андреев первый год своей командировки в Афгане честно отпахал в провинции Фарах на должности советника политотдела провинциального царандоя. По возвращении из отпуска он обратился к руководству Представительства с просьбой направить его в провинцию, где имеются хоть какие-нибудь сносные бытовые условия. Поскольку на ту пору аналогичная должность освободилась в группе советников царандоя Кандагарской провинции, его просьбу удовлетворили на все сто процентов.

Олег поселился на нашей вилле, в комнате, снимавшейся до этого советником командира 34-го опербата Юрой Беспаловым. Юра еще летом уехал в свой Саратов, и его комната стала чем-то вроде гостевой, куда мы временно подселяли проверяющих, изредка «радующих» нас своими визитами с целью проведения текущих проверок и наработки фактуры наградных представлений на себя, любимых.

Уже на второй день своего пребывания в Кандагаре Олег едва не погиб.

В тот день все советники, живущие в «Компайне», как обычно, уехали с утра на работу в город. В «Компайне» осталось несколько человек из взвода охраны и около десятка женщин – все жены военных советников. Примерно в 9.30 «духи», незаметно подкравшиеся по высохшему арыку, встав в полный рост, пошли в штыковую атаку на городок. Женщины закрылись на одной вилле и подняли истошный визг. Мужчины, остававшиеся в городке, похватали оружие и приступили к отражению атаки. Стреляли так интенсивно, что автоматы раскалились и два человека из-за этого получили ожоги. Бой длился почти два часа.

И вот именно в этот день очень крупно повезло Олегу Андрееву, который раньше времени возвратился в городок. Его счастье в том, что в «Компайн» он возвращался по дороге, ведущей на Калат, а не на «Майдан», и заехал в городок с тыла. Неизвестно, чем бы все это закончилось лично для него, если бы он поехал по дороге, которую заблокировали «духи».

Таким образом, в декабре наша 13-я вилла была вновь полностью укомплектована.

Так уж вышло, что все четверо ее квартирантов оказались страстными любителями карточной игры в «кинга» и ярыми чревоугодниками. В приготовлении вкусной и, самое главное, съедобной пищи нам не было равных во всем «Компайне». Даже переводчики со своими фирменными блюдами восточной кухни могли отдыхать.

Однако что-то я отвлекся от основной темы своего повествования и вновь запел арию голодных из оперы «Дай пожрать»…

«Туристические» вылазки в «зеленку»

На «уазике» «Сизого носа» довольно быстро добрались до Бригады, где нас уже ждали помощники Варенникова. Комбриг предоставил в распоряжение нашей лихой компании два БТРа и, в придачу к ним, дюжину десантников. По тому, как помощники Варенникова лихо усаживались на козырные места первого броника, чувствовалось, что в таких путешествиях они далеко не новички.

До первого царандоевского поста второго пояса обороны добрались минут за сорок. Он располагался в кишмишхане, стоявшей на краю небольшого холма. Сарбозы основательно перестроили саманное здание кишмиш-ханы, и теперь она больше походила на неприступную крепость. На ее плоской крыше были оборудованы несколько огневых точек, а также установлены ДШК и двуствольная «зэушка». Дверей в кишмиш-хане не было вообще. Точнее сказать, когда-то они были, но царандоевцы заложили их камнями. Внутрь помещения можно было попасть через два узких лаза, проделанных у самого основания здания. Один лаз соединялся с лабиринтом окопов, предусмотрительно вырытых перед кишмиш-ханой. Второй лаз вел в подземный переход, который другим своим концом выходил в стоявшее рядом невысокое здание, приспособленное под казарму.

Судя по всему, обитатели поста уже долгое время жили размеренной жизнью, не отягощенной особыми беспокойствами со стороны «духов». Подтверждением таких домыслов был толстый слой пыли, лежащий на ящиках с боеприпасами. Располагайся этот пост где-нибудь в другом месте, возможно, все было бы иначе.

А вообще-то афганские военнослужащие были большими любителями пострелять от нечего делать, и боеприпасы на посты не успевали подвозить. Бесцельная пальба была чем-то вроде хобби у сарбозов. Больше всего они любили стрелять трассерами по зависающим световым ракетам и минам, которые сами же и запускали в воздух.

Пост, на который мы приехали, находился в непосредственной близости от зоны охранения Кандагарского аэропорта, и, видимо, данное обстоятельство было сдерживающим фактором для стрелков-любителей.

Года два тому назад один такой горе-стрелок с аналогичного поста, располагавшегося на востоке от аэропорта, обкурившись чарза, ночью обстрелял вертолет со спецназовцами. Вертолетчики, недолго думая, долбанули по посту нурсами и разнесли его к чертовой матери вместе с находящимися на нем афганскими военнослужащими. После этого инцидента афганцы, проходившие службу в непосредственной близости от стратегических объектов шурави, навсегда зареклись стрелять в божий свет.

Поскольку советских военнослужащих на посту не было, решили не задерживаться и рванули на второй пост, располагавшийся километрах в двух от первого.

На этот раз дорога проходила вдоль какого-то арыка, почти до краев наполненного водой. На подъезде к посту пересекли железобетонную плотину, тело которой пронизывали две трубы, завершавшиеся с одной стороны гидрозатворами с огромными штурвалами. Никогда не думал, что после стольких лет войны в «зеленке» могли сохраниться хоть какие-то признаки цивилизованного земледелия.

Второй пост был чем-то похож на предыдущий. Такая же казарма с металлическими кроватями. Аналогичные огневые точки и блиндажи. Зенитной установки здесь не было, но зато имелся миномет. И особой гордостью была стереотруба с 30-кратным увеличением, установленная на невысокой смотровой вышке. Помощникам Варенникова она очень уж понравилась, и они минут двадцать разглядывали через нее окружающую местность, делая какие-то записи в свои рабочие блокноты.

На третий пост ехали через виноградники, подступающие к дороге с обеих сторон.

У себя на родине мы с детства знали, что виноградники – это бесконечные ряды вешал с висящими на них виноградными лозами. Но то, что мы увидели здесь, в «зеленке», никак не вязалось с устоявшимся стереотипом.

Повсюду, насколько хватало взора, были сооружены лабиринты из земляных дувалов. Виноградные лозы лежали просто так, перевешиваясь с одной стороны дувала на другую. Высота дувалов достигала двух метров, что вполне хватало для того, чтобы находящийся между ними человек мог свободно передвигаться, оставаясь при этом незамеченным для посторонних. Глядя на все это, становилось вполне понятным, почему «духам» так легко удавалось вплотную подходить к постам и безнаказанно уничтожать их обитателей. Нужно действительно быть незаурядным снайпером, чтобы умудриться попасть снарядом или миной в узкое пространство между дувалами. Точно в то место, где укрывались нападавшие «духи». Перелет или недолет снаряда на каких-то два-три метра делал стрельбу по противнику абсолютно бессмысленной.

Своими соображениями по данному поводу я поделился с «Сизым носом». Тот только кивнул головой в знак согласия. По всему было видно, что его мысли были где-то далеко-далеко от того места, где мы сейчас находились.

На подъезде к третьему посту увидели подорвавшийся «газон», у которого взрывом противотанковой мины вырвало передний мост. Кабина грузовика, вздыбившаяся с правой стороны и основательно обгоревшая, завалилась вперед. Пока разглядывали сгоревшую машину, к нам подошли царандоевские сарбозы.

От них мы узнали, что подрыв произошел еще до того, как началась операция. Грузовик, развозивший дрова и продукты питания, так и не смог доехать до третьего поста, о чем сарбозы очень сожалели.

– Спроси у них, откуда здесь, буквально у них под носом, могла появиться противотанковая мина? – обратился один из помощников Варенникова к нашему переводчику Юрию.

Юра перевел вопрос полковника.

Сарбозы наперебой затараторили, показывая в сторону виноградников.

– О чем они говорят? – спросил полковник у Юры.

– Они говорят, что вокруг поста полно моджахедов, которые и ставят эти мины.

Один из сарбозов жестами пригласил полковника пройти с ним в какой-то блиндаж. Вслед за полковником увязались все присутствующие при этом разговоре. В блиндаже мы увидели аккуратно сложенные «итальянки» вперемежку с советскими противотанковыми минами. Всего их было около полутора десятка.

– Интересно. И за какое же время они собрали эту коллекцию? – ни к кому не обращаясь, спросил «Сизый нос».

Юра обменялся несколькими фразами с сарбозом, приведшим нас в блиндаж.

– Товарищ полковник, он говорит, что большинство из этих мин были обнаружены за несколько дней до того, как мимо третьего поста прошла колонна шурави. А вот эту пару «итальянок» они сняли прошлой ночью, как раз в том месте, где стоит сгоревший «газон». Они вообще-то не советуют сегодня ехать дальше, потому что дорогу к четвертому посту сегодня никто не проверял и там наверняка могут оказаться точно такие же мины.

Посовещавшись, помощники Варенникова пришли к единому мнению, что нет никакой необходимости лишний раз испытывать судьбу. В общих чертах они уже имели представление о местности, где будут разворачиваться дальнейшие события, и поэтому было принято решение возвращаться обратно.

Последующие два дня пришлось заниматься рутинной работой, связанной с изучением и анализом оперативной информации, которая поступала от негласных сотрудников. Ее было очень много, и в большинстве своем она была весьма противоречивой или взаимоисключающей. Отбирал только ту информацию, которая хоть каким-то образом была связана с проводимой операцией. За два дня набрал и отвез на ЦБУ около полусотни сообщений, заслуживающих, с моей точки зрения, особого внимания.

На ЦБУ такая информация подверглась дополнительному анализу.

В расчет бралось все: и сообщения, поступавшие от оперативных источников других афганских разведывательных структур, и доклады советских военнослужащих, обеспечивающих круглосуточное наблюдение за «зеленкой» с всевозможных застав, выносных постов и секретов, и данные радиоэлектронной разведки и прочих технических служб, и многое что еще.

Все, что таким образом было добыто за последние несколько дней и просеяно через аналитическое сито, нашло свое отражение в справке-меморандуме, подготовленной лично для Варенникова к запланированному на 18 декабря совещанию.

В этот день мне довелось побывать сразу на двух совещаниях.

Сначала было совещание в царандое, на котором шло интенсивное перетягивание одеяла, то есть распределение по строевым подразделениям новобранцев, только что принявших присягу. Все присутствующие на этом совещании командиры старались перекричать друг друга, доказывая командующему Мир Акаю, что их подразделения больше всего нуждаются в свежих силах.

В конце концов Мир Акаю надоело смотреть на весь этот балаган, и он заявил, что новобранцы пойдут только в те подразделения, которые будут принимать непосредственное участие в операции.

Базар мгновенно прекратился.

Никто из присутствующих не горел особым желанием добровольно совать голову в петлю, даже ценой доукомплектования своих подразделений.

Чем все это закончилось, я не знаю, поскольку уехал в Бригаду и дальнейший дележ рекрутов проходил уже без меня.

На совещание, проводимое в Бригаде, чуть было не опоздал из-за того, что у царандоевской «тойоты» по дороге прокололось колесо и Джилани потратил почти полчаса на его замену.

В тот день это был уже второй прокол, и целой запаски в багажнике машины не было. Хорошо, что у хозяйственного Джилани в бардачке всегда лежали одноразовые самовулканизирующиеся резиновые заплатки китайского производства.

В комнату для совещаний проскользнул в самый последний момент, когда все присутствующие там офицеры стоя приветствовали генерала.

Ничего нового от Варенникова я не услышал.

Была очередная ругачка по поводу безответственного отношения к операции со стороны отдельных командиров. Правда, на этот раз каких-либо угроз в их адрес из уст генерала не прозвучало. Видимо, он понимал, что операция не совсем простая, и дальнейший ход событий одним лишь испугом не переломить.

Уже в конце совещания генерал поднял с насиженных мест меня и «Сизого носа».

Никакого доклада на этот раз он от нас не требовал. Полушутя сказал, что завтра планируется «туристическая поездка» по «зеленке», на которую приглашаются наши подсоветные. Ответственность за организацию этой поездки генерал возложил на нас обоих. В довесок к «туристам» Варенников давал своих помощников. Короче говоря, солома – мочало, начинай все сначала.

На следующий день, примерно в 10 часов утра, к «Компайну» подъехали два бэтээра и одна грузовая автомашина. На первом бэтээре сидели командующий царандоем полковник Мир Акай и два его заместителя, а на втором разместился командующий 2-м армейским корпусом генерал Ацек вместе со своими замами. В следовавшем за ними царандоевском «Урале» сидели около двух десятков вооруженных сарбозов. Охранение, стало быть.

Я, Михалыч, Олег и Юра уселись на первый броник, рядом с Мир Акаем, а «Сизый нос» со своим переводчиком разместился около Ацека на втором бронике.

Не спеша двинулись вперед.

На перевале нас уже дожидался БТР с помощниками Варенникова. Поравнявшись с их броником, наша миниколонна остановилась, и спустившиеся на землю афганские командони начали «брататься» с полковниками. Те восприняли эти любовные излияния афганцев весьма сдержанно, давая понять, что приехали сюда отнюдь не за этим.

«Сизый нос» по очереди представил помощников Варенникова афганцам. Мир Акай, буквально через минуту обратившийся к ним с каким-то вопросом, здорово оконфузился, перепутав их имена.

Дабы не утруждать себя головоломками, Михалыч пошел по пути наименьшего сопротивления. Он с ходу дал полковникам «погоняла». Старшему по возрасту, то есть Александру Ивановичу, он дал прозвище «Седой полковник», поскольку тот действительно был седым и старше по возрасту, а Николая Ивановича прозвал «Помощником седого полковника». С легкой руки Михалыча эти кликухи к ним так и прилипли. По крайней мере, в общении между нами.

Видимо, из-за нежелания глотать дорожную пыль «Седой полковник» со своим бэтээром возглавил нашу колонну, и теперь эту самую пыль вынуждены были глотать мы.

Ехали не спеша, и мне показалось, что прошла целая вечность, пока добрались до первого царандоевского поста. Пришлось второй раз лазить по крысиным норам, осматривать кишмиш-хану с огневыми точками и казарменное помещение.

То же самое произошло на втором и третьем постах. Даже как-то скучновато стало.

На третьем посту «Седой полковник» проявил инициативу и, вызвавшись быть гидом, потащил всех в блиндаж с обезвреженными противотанковыми минами. С момента предыдущего визита на этот пост куча мин заметно подросла, что свидетельствовало о том, что «духи» никоим образом не снизили своей боевой активности…

Я уже давно приметил, что при подготовке подобного рода поездок афганцы совершенно безалаберно относятся к соблюдению режима секретности. И чем выше начальник, тем больше людей вовлечено в подготовку мероприятий, связанных с его перемещением по провинции. О том, что именно на сегодня для высокопоставленных афганцев был спланирован тур в «зеленку», по всей видимости, «духов» предупредил кто-то из их осведомителей. Подтверждением тому было нападение, совершенное «духами» предыдущей ночью на позиции четвертого поста. А ведь он был конечной целью нашей сегодняшней поездки.

О нападении мы узнали от Мир Акая, пока ехали с ним на броне. Но даже он не знал всех деталей произошедшего. Известно было только одно, что атаку «духов» удалось отбить, и не последнюю роль в этом сыграли шурави, расположившиеся на пятом и шестом постах. Им самим сейчас приходилось нелегко. Окруженные со всех сторон «духами», они и днем, и ночью вели с ними ожесточенные бои.

Зная о том, что произошло этой ночью, командование Бригады приняло меры для безопасного проезда нашей группы к четвертому посту. Группа саперов под прикрытием бэтээра с десантниками дважды прошлась по участку дороги между третьим и четвертым постами и, обнаружив две «итальянки», подорвала их на месте установки.

Уже на подъезде к четвертому посту, мы услышали тявканье ДШК. Огневая точка «духов» располагалась примерно в трех километрах к северу от поста, и вражеский пулеметчик не смог с первого раза поразить цель. Несколько крупнокалиберных пуль со свистом пролетели над нашими головами и упали где-то в виноградниках. Взлетевшие вверх фонтанчики пыли от не долетевших до нас пуль второй очереди свидетельствовали о том, что пулеметчик скорректировал свою стрельбу. Еще одна такая корректировка, и нам хана. Все, кто сидел на нашем бэтээре, мгновенно перескочили на его левый борт, укрываясь броней от пуль противника.

Третья очередь ДШК пришлась по бэтээру 2-го армейского корпуса, который двигался сзади нас. Оболочка одной из крупнокалиберных пуль при ударе о броню разлетелась на несколько частей. Один из осколков пули попал в руку генерала Ацека, а другой влетел в ягодицу его ординарца.

По прибытии на четвертый пост раненым была оказана необходимая медицинская помощь. Правда, поначалу все подняли на смех ординарца. Но когда у того суконные брюки насквозь пропитались кровью, до шутников наконец-то дошло, что ранение довольно серьезное.

Командир поста доложил Мир Акаю о ночном происшествии, попутно показав убитых «духов», трупы которых лежали в большой траншее. Убитыми были трое подростков в возрасте не старше четырнадцати – пятнадцати лет. По всей видимости, они в свое время обшкурили пленного или убитого сарбоза, сняв с него все, что можно было в таком случае снять. Ноги одного подростка были обуты в высокие армейские ботинки, шнурки из которых кто-то уже успел стащить. А может быть, их и не было вообще. На втором подростке были солдатские брюки, которые оказались почему-то приспущены. Скорее всего, они сползли в то время, когда труп перетаскивали волоком, взяв его за руки. На третьем подростке поверх национальной одежды был надет суконный китель, какой обычно носят царандоевские сарбозы. Только у одного из «духов» было смертельное ранение в голову. Скорее всего, осколочное. У двух других подростков никаких следов ранений не было видно. Складывалось впечатление, что они прилегли поспать, да так и не проснулись. Не знаю почему, но скорее всего машинально, тыльной стороной своей ладони прикоснулся к их лбам. От кожи исходил мертвецкий холод.

Сарбозы показали нам многочисленные следы крови и следы волочения, уходящие от поста в сторону «зеленки». Судя по всему, потери моджахедов были куда больше. Своими соображениями по данному факту поделился с Мир Акаем. Тот, в знак согласия, только закивал головой.

Наш визит на четвертый пост завершился экспресс-планеркой, прошедшей под чутким руководством «Седого полковника». Его пламенная речь свелась к тому, что он клятвенно пообещал персоналу поста скорейшую замену более свежими силами.

Мир Акай слушал его высказывания с некой усмешкой. Уж кто-кто, а он лучше знал, как все будет происходить на самом деле. Но всему свое время.

Инспектирование «муртузеев»

Утомительная поездка в «зеленку» на следующий день была с лихвой компенсирована «утомительным» бездельем.

Было воскресенье, и «Седой полковник», уставший от излишнего кураторства, решил сделать себе официальный выходной, оставив наконец-то в покое меня и Мир Акая.

Не горя особым желанием работать в этот солнечный денек, с утра связался по телефону с Мир Акаем и прогнал ему «дезу», что с утра уезжаю в Бригаду на совещание, которое продлится аж до обеда, а посему в царандое меня сегодня уже не будет. По интонации голоса Мир Акая я понял, что он даже обрадовался такой новости.

Мое желание сачкануть на самом деле было вызвано не ленью, а той чередой приятных событий, мимо которых я никак не мог пройти мимо. Ну, во-первых. В этот день отмечались дни рождения сразу аж двух царандоевских советников. Во-вторых. У переводчика Самвела заканчивался почти годичный срок командировки, и завтра он должен был улетать в Кабул, а на сегодня назначил торжественный обед по поводу своего убытия в отпуск. В-третьих. Туда же, в Кабул, собрался лететь Олег Андреев. У него слетела коронка с зуба, и он решил немного подремонтироваться. А тут, кстати, кому-то нужно было лететь в Центр за месячной нормой продуктов. Так что мы убивали сразу двух зайцев. Эти проводы тоже нужно было как-то отметить, чтобы взлет – посадка для Олега были мягкими.

Ну и самое главное. Еще с вечера шифровальщик царандоевских советников из провинции Гильменд связался с нашим Витюшей «Камчатским» и сообщил, что их старший советник тем же бортом, что и наши ребята, улетает домой в отпуск. А сегодня он прибудет к нам с колонной «наливников» и заночует в «Компайне».

О какой работе могла идти речь, если в один день должно было произойти столько знаменательных событий. А сваливать их в одну кучу не хотелось, поскольку из всего этого могла получиться рядовая бухаловка с непредсказуемыми, как водится в таких случаях, последствиями.

Двух именинников и отпускника Самвела поздравлять начали с утра, и уже к обеду все ходили навеселе. А в обед приехал «старшой» из Лошкаревки, и мы решили разделиться на две самостоятельные компашки. Переводчики и еще несколько советников продолжили начатое застолье, а жильцы 13-й виллы в полном составе пошли общаться с коллегой из Гильменда. На радость нам он привез огромного сазана, выловленного накануне. Быстро сварганили целое ведро ухи, на которую ушла только половина рыбины. Вторую часть сазана заначили в холодильнике.

День прошел бурно. Да и вечер тоже. До самой поздней ночи так и ходили друг к другу в гости. Сначала мы к переводчикам, потом они к нам. Потом провожали друг друга по очереди, не забыв поднять «стременную», «закурганную», «на посошок», попутно уничтожив все запасы спиртного, имевшегося у царандоевских советников.

Не надо иметь большой фантазии, чтобы не догадаться, в каком состоянии мы проснулись на следующий день…

* * *

И надо же было такому случиться. Именно в этот день «Седой полковник» изъявил желание проехаться по царандоевским подразделениям с целью проверки их готовности к предстоящей операции.

Перед тем как сесть в «уазик», на котором он к нам приехал в сопровождении двух здоровенных десантников, я сжевал несколько гранул «антиполицая» в надежде хоть как-то забить исходящий от меня духан. Удалась ли мне такая маскировка или нет, я не знаю, но «Седой полковник», сидящий на переднем сиденье, несколько раз оглянулся назад, видимо, пытаясь понять, от кого из нас так прет. Переводчик Юра находился не в лучшем состоянии, и поэтому гадать было бесполезно. Видимо, из чувства мужской солидарности и сострадания к нам «Седой полковник» так и не задал провокационного вопроса. И слава богу.

Ну и хитрый же «Седой полковник»! Инспектируя царандоевские подразделения, он заодно решил проверить на вшивость и меня самого.

Перед въездом в город, обращаясь ко мне, он сказал:

– Ну, командир, показывай все свое беспокойное хозяйство.

Видимо, рассчитывал на то, что я растеряюсь или вообще, не сориентировавшись в сложившейся ситуации, просто-напросто сяду в лужу.

Но не на того он напал. Вся эта царандоевская богодельня мне была хорошо знакома с первых дней пребывания в Кандагаре. Довольно часто приходилось выезжать на всевозможные ЧП, которые постоянно происходили как на временных постах, так и в самих строевых подразделениях. Практически все командиры батальонов, РОЦов и стационарных постов знали меня в лицо. Точно так же, как и я их. Так что этот вариант у «Седого полковника» был непроходным.

Коли уж меня проверяют на вшивость, то почему бы и мне не сделать то же самое.

Когда по центральной улице доехали до здания Монополии, я попросил водителя «уазика» свернуть влево и проехать через ворота «Идго». Водила вытаращил на меня глаза и испуганно залепетал:

– Советским машинам категорически запрещено въезжать в старый город. Ведь там же «духи».

– Сынок, – снисходительно ответил ему я, – «духи» мотаются по всему Кандагару. И что теперь из этого? Ты слышал, что сказал товарищ полковник? Будем смотреть все подряд. Так что крути свою баранку и езжай туда, куда тебе говорят.

Первым, с кого началась эта проверка, был четвертый РОЦ. Он располагался в трехэтажном недостроенном здании, недалеко от губернаторства. Улица Шах-базар, на которой стояло это здание, была относительно широкой и представляла собой один большой базар. Крики зазывал, шум толпы, гам бачат, сновавших между ног у взрослых, вопли ишаков – все это разом ворвалось в наше сознание. Одним словом, восточный базар.

Водитель из боязни задавить кого-нибудь из прохожих выписывал в толпе замысловатые кренделя. А люди как будто нарочно лезли со всех сторон, пытаясь угодить прямо под колеса машины. Водитель давил на клаксон, надеясь хоть таким образом отпугнуть людей. Но их реакция была прямо противоположной. Завидев в машине вооруженных шурави, афганцы останавливались и предпринимали попытку заглянуть внутрь машины.

Окруженная толпой ребятишек, наша машина наконец-то въехала в подворотню, ведущую во двор РОЦа. Часовой у ворот отогнал прочь детишек, погрозив им вдогонку кулаком. Те, в свою очередь, выглядывая из-за угла, стали показывать ему языки и корчить рожицы. Дети, одним словом, что с них взять.

По моей просьбе начальник РОЦа организовал для «Седого полковника» небольшую, но в то же время обстоятельную экскурсию по подразделению. Показывая и рассказывая об организации обороны объекта, он завел нас на плоскую крышу здания, на краю которой возвышалась наблюдательная вышка. Обложенная мешками с землей, она была сконструирована таким образом, что сидевший в ней наблюдатель был совершенно не заметен со стороны. Командони показал пальцем в мою сторону и с гордостью сказал, что эту вышку мушавер построил собственноручно. Меня от гордости так и распирало. «Седой полковник» сначала засомневался в правдивости сказанного, на что я в деталях рассказал ему о том, как незадолго до отъезда в отпуск выполнял дембельскую работу и меня чуть не грохнул «духовский» снайпер. Кажется, он поверил всему сказанному.

– На все руки от скуки, – изрек «Седой полковник». – И где же ты этому научился?

– Хочешь жить, умей вертеться, – с пафосом ответил я. – А потом, товарищ полковник, гражданскую специальность строителя я приобрел еще до срочной службы в армии. Так что кое-какой опыт в этом деле имеется.

Эх, как вовремя начальник РОЦа затащил нас в свой кабинет попить зеленого чайку. Пока шмонялись по крыше, во рту пересохло до такой степени, что язык еле ворочался. Даже на вопросы «Седого полковника» было трудно отвечать. Чай горячий, из китайского термоса. Лепота! С Юрой выдули почти все, что было в термосе. Для нас это не предел. Летом ежедневно выпивали литров по шесть воды на каждое рыло. А тут каких-то пару литров на двоих. Да ерунда.

Когда закончилось чаепитие, было уже одиннадцать часов дня. Я напомнил «Седому полковнику», что Кандагар не Кабул. Здесь рабочий день для всех советников заканчивается не позднее тринадцати ноль-ноль, и в нашем распоряжении осталось ровно два часа. Возвращаться в «Компайн» после полуденного намаза у советников считалось признаком дурного тона, сопряженного с необоснованным риском для жизни. А судя по задумкам «Седого полковника», мы и до скончания века не закончим инспектирование этих муртузеев.

– Это каких таких муртузеев? – переспросил «Седой полковник».

– Да тех самых, которых мы у себя дома «чурбанами» зовем, – ответил ему я. – Только это афганский вариант «чурбана».

И я рассказал одну историю, как однажды наш старший советник Денисов впервые произнес это мудреное слово.

Ездил он как-то раз на совещание в губернаторство. А там на входе стоял сарбоз. Ну такой тупой, что дальше некуда. Потребовал этот сарбоз от Денисова документы. А откуда у того могли быть документы. Служебный загранпаспорт, как и все остальные советники, он сдал в отдел кадров Представительства, когда еще только прилетел в Афган. Никаких удостоверений личности для провинциальных царандоевских советников не было предусмотрено. С какой целью это делалось, черт его знает. В чужой стране, да еще без «ксивы», каждый из нас был никем.

Вот такой «никто» и пытался прорваться на строго охраняемый объект. А поскольку сарбоз по-русски понимал ровно столько, сколько Денисов по-китайски, их диалог больше был похож на диалог двух слепоглухонемых.

Денисов попытался силой пройти в помещение, но сарбоз передернул затвор своего автомата и, состроив свирепую физиономию, заорал: «Дреш!».

Денисов хотел было уже плюнуть на все на это, да и уехать подальше да поскорее, пока не пристрелил этот чумной «человек с ружьем». Гори оно синим пламенем, это совещание, все равно там, как обычно, ни о чем путном говорить не будут.

Но тут он вспомнил, что в нагрудном кармане френча лежит его фотография, которую он приготовил, чтобы подарить подсоветному. На тыльной стороне фотографии было написано: «Командующему царандоем полковнику Ушерзою на долгую и добрую память о нашей совместной работе. Денисов. Кандагар. 1987 год».

Денисов вытащил эту фотографию и сунул ее сарбозу прямо в рожу. Тот сначала долго рассматривал снимок, одновременно бросая косяки на Денисова. Потом, перевернув фотографию другой стороной, с умным видом стал рассматривать надпись. Денисова едва не расперло от смеха. Но он все-таки сдержал себя и, тыча пальцем в текст, сказал:

– Ну, теперь-то ты понял, муртузей, что ты кругом дурак?

Сарбоз, еще раз глянув на запись, утвердительно закивал головой, после чего вернул фотку ее владельцу.

– Дурак, он и в Афганистане дурак, – изрек напоследок Денисов, отходя от сарбоза.

Тот вновь закивал головой, делая вид, что отлично понимает русский язык.

Когда Денисов рассказал нам эту историю, мы долго ржали, а потом решили, что слово «муртузей», так удачно придуманное Денисовым, нами будет включено в повседневный мушаверский лексикон…

* * *

«Седой полковник» предложил, на мое усмотрение, посетить одно из подразделений, которое будет принимать непосредственное участие во втором этапе операции.

И вот тут я решил использовать представившуюся возможность и по полной программе оторваться на «Седом полковнике».

Буквально за неделю до этого мне пришлось выезжать в расположение 48-го БСГ. Этот горный батальон был прикомандирован в Кандагар на три месяца и прибыл в провинцию откуда-то из-под Кабула. Летом батальон был изрядно потрепан в боях с «духами» под Панджшером и в Кандагар прибыл в сильно урезанном виде.

Сарбозы батальона, видимо, восприняли это как коллективную поездку на отдых в южную курортную зону. Они просто-напросто бездельничали, принимая солнечные ванны и набивая свои организмы звериной дозой дешевых фруктовых витаминов, коих на ту пору в провинции было навалом.

Но это относительно затянувшееся ничего неделание довольно быстро начало давать отрицательные результаты. Сарбозы, снюхавшиеся с местными шинкарями и наркоторговцами, все чаще стали попадать в поле зрения хадовцев. Несколько солдат просто исчезли. То ли они дезертировали, то ли их захватили в плен «духи».

Руководство царандоя забило тревогу и провело среди личного состава батальона небольшую зачистку, после которой несколько наиболее недисциплинированных сарбозов прямиком загремели на посты первого пояса обороны. Причем именно на те, которые чаще всего подвергались нападениям со стороны «духов».

После такой акции в батальоне произошел крупный дебош, переросший в массовое неповиновение приказам и распоряжениям командования батальона. А это был уже серьезный симптом того, что в батальоне не все в порядке с дисциплиной.

Командующий царандоем Мир Акай, его заместитель по безопасности Сардар и я были вынуждены выехать в мятежный батальон и на месте разбираться в причинах всего произошедшего. В процессе коллективных и индивидуальных собеседований выяснилось, что в принципе-то все упирается в бытовую неустроенность военнослужащих.

И действительно, этот батальон, размещавшийся в полуразрушенном здании, недалеко от площади с пушками, с первых же дней своего пребывания в Кандагаре был всеми забыт. Питьевую воду в подразделение никто не подвозил, и солдаты в поисках ее вынуждены были мотаться по всей округе, таская за собой огромные емкости. С постельными принадлежностями и теплой одеждой тоже было не все в порядке. Половина солдат не имела нормальной обуви.

Короче говоря, бардак в батальоне был наиполнейший. И самое главное, за все это не с кого было спросить.

По прибытии горного батальона в Кандагар его командир выклянчил у Мир Акая недельный отпуск и улетел в Кабул к своей семье. Отец этого комбата занимал довольно высокий пост в одном из министерств ДРА, и, по всей видимости, комбат хотел воспользоваться его положением и связями, для того чтобы удрать из Кандагара. Однако из этой затеи у него ничего не вышло, поскольку над всем тем, что касалось в ту пору Кандагарской провинции, контроль осуществлял лично президент Наджибула.

Вместо одной недели комбата в подразделении не было больше полмесяца. За это время в горном батальоне и произошли те самые негативные процессы, которые потом пришлось устранять путем принятия радикальных мер.

По прибытии из Кабула комбат получил от Мир Акая капитальный нагоняй, а также одну неделю срока на устранение всех выявленных недостатков.

Недельный испытательный срок закончился накануне. Однако с контрольной проверкой ни я, ни Мир Акай в 48-й БСГ еще не ездили.

А действительно, почему бы не свозить туда «Седого полковника»? Пусть посмотрит, как идет подготовка «муртузеев» к серьезной операции.

Сказано – сделано, и через несколько минут мы уже были в 48-м БСГ.

В сопровождении десантников «Седой полковник» обошел служебные помещения горного батальона, придирчиво осматривая все закоулки. Я с комбатом и переводчиком Юрой пристроились сзади этой процессии.

Зайдя в дежурку, «Седой полковник» возмутился тем, что там, кроме дежурной смены, находились лишние люди, которые чаевничали и никак не отреагировали на вошедшего высокопоставленного шурави. По данному поводу он, обернувшись назад, высказал комбату свое неудовольствие. Майор, выскочив вперед, рявкнул на сарбозов. Только после этого те повскакивали с насиженных мест, недоуменно тараща глаза на вошедших. У меня сложилось такое впечатление, что сарбозы накурились чарза и поэтому были такими заторможенными.

В самой большой комнате, приспособленной под казарму для сарбозов, «Седой полковник» возмутился бардаком, который там царил. Мало того, что большинство двухъярусных кроватей были не застелены, но, ко всему прочему, на них лежали и сидели сарбозы. Один сарбоз, сидя на подушке, словно падишах, и сложив ноги калачиком, разложил перед собой детали разобранного автомата, упорно занимаясь его чисткой.

– Ну и бардак у тебя, майор. – «Седой полковник» с таким брезгливым видом посмотрел на комбата, будто перед ним стоял не афганский офицер, а какой-то чмошник, впервые попавший в армию. – И с этой сворой недисциплинированных разгильдяев ты собираешься воевать с «духами»?

Комбат сначала потупился, но через несколько секунд, гордо вскинув голову, заявил:

– Эти бойцы два месяца тому назад геройски воевали с отрядами Масуда в Панджшере и не заслужили такого обращения с ними.

«Седой полковник» даже растерялся от такой наглости майора, не зная, что ему и ответить.

По тому, как начало багроветь его лицо, я понял, что он сейчас сорвется. Предчувствия меня не обманули.

– Мне что теперь, им за это жопы лизать? За что, скажи мне, пожалуйста, им деньги платят? За то, чтобы они, как положено, выполняли свои уставные обязанности. А это что такое? Это строевое подразделение? Это свора анархистов, и командир у них такой же раздолбай, как и они сами!

Стоя сзади «Седого полковника», я слегка толкнул его в спину, давая понять, что об этом не стоит говорить именно сейчас. По крайней мере, он мог все это высказать комбату один на один, где-нибудь в укромном месте.

Но было поздно.

По всей видимости, один из сарбозов, владеющий русским языком, отлично понял смысл сказанного и передал слова «Седого полковника» остальным сарбозам. Те, размахивая руками и крича, обступили нас со всех сторон. Один из сарбозов сорвал с себя дреши, обнажив торс. Грудь и левая рука у него были перебинтованы. Сарбоз на этом не остановился и начал срывать бинты с груди, под которыми обнажился огромный шрам багрового цвета. Выкрикивая истеричные фразы и тыча пальцем в шрам, сарбоз подошел вплотную к «Седому полковнику».

Десантник, стоявший рядом с ним, одним движением руки попытался оттолкнуть сарбоза в сторону.

Лучше бы он этого не делал.

Рана у сарбоза стала кровоточить, отчего он пришел в бешенство и начал кричать еще громче, тыча пальцем то в сторону «Седого полковника», то в мою сторону.

Юра подошел ко мне сзади и в общих чертах объяснил, о чем глаголит этот истеричный сарбоз. Он обвинял нас в том, что, посылая батальон в «зеленку», мы, шурави, хотим, чтобы все они там погибли. А стало быть, мы заодно с душманами и нас надо убить, пока мы не погубили их.

Ни хрена себе! Ну, надо же, чего придумал, козел!

Я быстро озвучил нашим мужикам последнюю фразу, произнесенную сарбозом.

А в это время плотное кольцо из сарбозов уже сомкнулось вокруг нас. В руках у некоторых из них появились автоматы. Дело принимало довольно серьезный оборот. Я мельком глянул на «Седого полковника» и не узнал его. Лицо его стало белее простыни, свисающей со второго яруса кровати, рядом с которой мы стояли.

То, что произошло в следующее мгновение, можно считать реакцией русской человека на выброшенную в его кровь порцию адреналина.

Десантник, стоявший перед «Седым полковником», передернул затвор своего ПК и, поведя стволом по стоящим перед ним сарбозам, диким голосом заорал:

– Дреш, суки! Поубиваю гадов, если хоть шевельнетесь!

Второй десантник выдернул из лифчика сразу две эргэдэшки. Причем обе гранаты каким-то образом оказались уже без колец с предохранительными чеками. Стоило ему разжать пальцы, и через несколько секунд вся эта свора «муртузеев» превратилась бы в кучу окровавленных трупов. И мы вместе с ними.

В моем автомате патрон всегда был в патроннике. Сняв автомат с предохранителя, я наставил его на комбата.

По всей видимости, выражения лиц у всех нас были такими звериными, что растерявшиеся сарбозы боялись даже шелохнуться.

– В общем так, майор, – не опуская ствола, обратился я к комбату, – если твои орлы не разойдутся сию же минуту по своим норам, то они узнают, как умеют воевать шурави. И передай им, что если я еще хоть раз услышу от кого-нибудь, что шурави заодно с душманами, пристрелю ишака вот этой вот рукой. Ты все понял? Или тебе нужно перевести?

Комбат утвердительно закивал головой.

– Тогда тебе слово.

Заикаясь, комбат перевел мои слова сарбозам.

– Слово в слово, – констатировал стоящий рядом со мной Юра.

Сарбозы нехотя стали расходиться по разным углам, тихо обсуждая между собой происшедшее.

Сарбоз со шрамом продолжал стоять посреди комнаты, отрешенно глядя куда-то внутрь себя.

По всей видимости, до него наконец-то дошло, к чему могла привести его сегодняшняя выходка, и теперь он смиренно дожидался своей участи.

Я толкнул его в плечо.

– Проснись, бача. Ты по-русски-то хоть говоришь?

Он утвердительно закивал головой:

– Кам, кам, понимать.

– Понимаешь, значит, немного, ну и то хорошо. – Я посмотрел ему прямо в глаза. – Тебя как величать-то?

Сарбоз беспомощно оглянулся на Юру. Стало быть, не совсем понял вопроса.

– Как тебя звать? – тыча пальцем в грудь сарбоза, переиначил я свой вопрос.

– Гарифулла.

– Так вот, слушай меня внимательно, Гарифулла. Пока ты здесь, в казарме, свои дреши рвешь, такие парни, как они, – я показал в сторону стоящих рядом десантников, – погибают сейчас в «зеленке». И много погибает. А ради чего или кого? Да ради того, чтобы тебе и твоему народу помочь. А ты нас в один ряд с душманами поставил. Нехорошо это, Гарифулла. Не делай больше так никогда. Ты меня понял?

Я попросил Юру перевести мою «пламенную» речь. Да так, чтобы все сарбозы слышали.

После того как Юра озвучил последнюю фразу, Гарифулла утвердительно закивал головой, давая тем самым понять, что он все отлично понял.

За все то время, что я общался с Гарифуллой, «Седой полковник» не проронил ни слова. Но белизна с его лица заметно спала. Стало быть, оклемался господин инспектирующий. Ну и слава богу.

Когда уже уезжали из батальона, «Седой полковник» наконец-то ожил. Обращаясь к комбату, он сказал:

– Майор, у вас осталось очень мало времени, чтобы навести порядок в подразделении. Смотрите, не упустите и его.

Когда ехали по городу, «Седой полковник» ни с того ни с сего вдруг заявил:

– Анатолий, тебе нужно было идти служить замполитом в армию, а не в милицию. Вон как красиво говоришь. Еще бы немного, и твой муртузей Гарифулла, наверно, расплакался бы.

– Да не мой он муртузей, товарищ полковник, а наш. И все они наши. Я вот все думаю, как они без нас потом жить-то будут. Ведь перережут их всех «духи», однозначно.

Дальше ехали молча, думая каждый о своем. Уже подъезжая к «Компайну», «Седой полковник» вдруг спросил:

– Анатолий, у тебя найдется что-нибудь выпить?

Я прикинул, что у нас могло остаться по сусекам после вчерашнего гужбана. Скорее всего, ничего. Но огорчать полковника мне не хотелось.

– Сообразим чего-нибудь, товарищ полковник. Заодно посмотрите, где и как мы живем.

Пока Юра показывал «Седому полковнику» нашу достопримечательность – баню, я сбегал к «Сизому носу». Он человек непьющий, но водяра, а порой даже и коньячок, у него всегда водились. Для таких вот неординарных случаев. Я коротко объяснил ему сложившуюся ситуацию. И он правильно ее оценил, пригласив меня и «Седого полковника» к себе на виллу.

Пузырек водки, под тушенку и соленые огурцы, мы уговорили за один присест. «Сизый нос» намекнул, что, мол, готов поставить на стол еще одну бутылку водки, но «Седой полковник» отказался, мотивируя это тем, что сегодня вечером ему идти с докладом к Варенникову, и поэтому он должен быть в норме.

Не знаю почему, но я вдруг спросил у «Седого полковника», давно ли он знает генерала.

– Да уж давненько, – задумчиво произнес он.

– А откуда он вообще взялся, этот Варенников? Когда я пятнадцать лет тому назад срочную служил, ничего о нем и не слыхал.

– Когда ты, Анатолий, срочную служил, он уже в генералах ходил. А с Великой Отечественной он в звании капитана пришел. Вот скажи мне, ты знаешь о том, что за событие произошло 24 июня 1945 года?

– Ну-у, это-то я знаю. Парад Победы был, на Красной площади.

– Точно! Парад Победы! А вот скажи, кто нес самое главное знамя Победы на том параде?

– А вот этого я не знаю.

– А-а! Вот то-то и оно, что не знаешь. А нес это знамя тот самый капитан Варенников, который сейчас генерал армии. Так-то вот. Видишь, с какими людьми ты здесь, в Афгане, повстречался. Цени это.

В отличие от нас двоих «Седой полковник» был человеком курящим. Уже собираясь отъезжать, он решил выкурить свою цигарку, и мы еще минут пятнадцать стояли около виллы «Сизого носа», ведя разговор на житейские темы.

Недалеко от нас лежал огромный белый пес неизвестно какой породы. Этот пес еще щенком приблудился в «Компайн», да так там и прижился, облюбовав виллу старшего военного советника. За его несносный характер и злобность дали ему кличку «Гульбеддин». Пес добродушно относился к советникам, но только в том случае, если они были в форме. Гражданских лиц он не признавал, а афганцев вообще органически не переваривал, сопровождая неистовым лаем каждое их появление в «Компайне».

Но кроме афганцев был у «Гульбеддина» еще один закоренелый враг – рыжий петух, по прозвищу «Душман». В свое время «Гульбеддин» имел неосторожность загрызть курицу, случайно забредшую на охраняемую им территорию. А курица та была любимой женой «Душмана». Вот с того дня петух и возненавидел «Гульбеддина». Он ежедневно приходил к его двору и в качестве моральной компенсации за понесенную утрату нагло залезал в миску с едой и своими грязными лапищами начинал разбрасывать собачьи харчи по сторонам. «Гульбеддину» до соплей было обидно, что какой-то петух не только нарушает его суверенитет, но, ко всему прочему, еще и оставляет без обеда.

И вот тут начиналось действо, на которое все советники ходили, как на цирковое представление. «Гульбеддин» с лаем бросался на наглого петуха, но тот подлетал в воздух, запрыгивал псу на спину и начинал клевать его прямо в темечко. Всем зрителям смешно, только одному «Гульбеддину» не до смеха. Он начинал крутиться волчком, пытаясь сбросить ненавистного врага со своей спины. Да не тут-то было.

Вот и сейчас на горизонте появился «Душман». Выписывая кренделя и поворачиваясь то одним, то другим боком, он стал медленно приближаться к собачьей миске. Через минуту представление началось. «Седой полковник», видевший эту сцену впервые, досмеялся до слез.

Потом, повернувшись в мою сторону, сказал:

– Анатолий, это ты сегодня в муртузеевском батальоне.

Стало быть, «Седому полковнику» водка пошла на пользу, коли он так быстро перевел на юморные рельсы сегодняшнюю весьма непростую ситуацию.

И это хорошо.

Первый блин комом

25 декабря – джума. Однако выходной день в очередной раз накрылся медным тазом.

В шесть утра все обитатели 13-й виллы уже проснулись, но покидать свои теплые кровати не спешили. Ждали сигнала, который через канал связи взвода охраны «Компайна» должен был поступить в наш адрес из штаба Бригады. С получением этого сигнала я с Юрой должен был выехать в сторону «Майдана» и дальше действовать согласно ранее утвержденному плану.

В соответствии с планом проведения операции именно сегодня должен был начаться ее второй этап, суть которого заключалась в выводе афганских подразделений на боевые позиции постов второго пояса обороны.

Сигнал поступил с опозданием на целый час. Быстро перекусили. Бриться не стали – плохая примета. В связи с моим отъездом Михалыч остался за самого главного по вилле и, в целом, по коллективу царандоевских советников. Побросав в «таблетку» автоматы, броники и все, что в таких случаях полагается, выехали за ворота «Компайна».

В такую рань даже афганцы старались воздерживаться от поездок на своих «бурубухайках», дожидаясь, пока шурави не выставят на дорогах посты сопровождения. На то были серьезные основания. На протяжении нескольких километров дорога на «Майдан» проходила через заросшую камышом заболоченную низину. Камыш почти вплотную подступал к дороге, что создавало идеальные условия «духам» для ее минирования. Чуть ли не ежедневно на этом участке дороги саперы находили противотанковые мины и фугасы. Извлекать их было крайне опасно, поскольку при минировании дорог «духи» имели дурную привычку устанавливать всякие «сюрпризы». Вот и подрывали их наши саперы прямо на месте, вместе с дорожным полотном. По этой причине дорога была основательно разрушена, и восстанавливать ее никто не собирался. Отмечались, правда, единичные случаи, когда афганцы сами засыпали особо глубокие воронки камнями и землей. Но через пару-тройку дней в них вновь обнаруживались фугасы, и все повторялось заново.

Растущие вдоль дороги камышовые крепи шурави не единожды пытались уничтожить, поджигая их «шмелями». Но камыш не горел. Вода по стволам камыша поднималась почти на метр, и огонь был перед ним бессилен.

Как-то раз, очищая арыки от ила, местные «бабаи» попытались выкосить этот камыш, но, нарвавшись на противопехотные мины, раз и навсегда зареклись это делать.

Стоявшие на этом участке дороги посты сопровождения ежедневно обстреливали камыши из стрелкового оружия и штатных пулеметов бронемашин, выпуская по ним не один цинк, остерегая тем самым «духов» от соблазна близко приближаться к дороге. Но «духам» на это было совершенно наплевать…

Подъезжая к злополучному участку дороги, мы увидели, что поперек нее на боку лежит «бурубухайка», доверху загруженная огромными тюками с каким-то товаром. Два афганца бегали вокруг машины, размахивая руками и ругаясь между собой.

Объезжая грузовик по краю затопленной дороги, наша «таблетка» попала в большую колдобину и, едва не перевернувшись, капитально застряла. Делать нечего, надо было выходить из машины и выталкивать ее из ямы. Воды было чуть ли не по колено, и поэтому пришлось снимать ботинки и закатывать штанины. Вода ледяная, с гор. Едва не отморозили себе ноги, пока вызволяли машину из плена. Спасибо афганцам с «бурубухайки», которые, видя наши мучения, проявили инициативу и помогли вытолкнуть машину.

Заехав за перевал, что находится между Кандагаром и аэропортом, остановили машину и стали ждать. На всякий случай проверили кузов «таблетки» в том месте, где ее толкали афганцы, но ничего не обнаружили. Такая мера предосторожности была не лишней, поскольку «духи» использовали любую возможность, цепляя магнитные мины на проезжавшие мимо них автомашины шурави. А кто даст гарантию, что бабаи, повстречавшиеся нам на дороге, не были каким-то образом связаны с «духами».

Минут через двадцать со стороны Бригады подъехал БТР разведроты. Переводчик Юра и я пересели на него, а Витя «Камчатский», сидевший за рулем «таблетки», и наш ложестик Николай поехали дальше, на «Майдан», встречать Олега Андреева, который должен был прилететь в этот день из Кабула с месячной нормой провианта.

Минут тридцать езды по разбитой грунтовой дороге, и мы благополучно добрались до КП. Он располагался на вершине каменистого утеса, высотой метров под сто. Оставив Юру у подножья утеса, сам стал карабкаться наверх по крутой осыпающейся тропинке. Пыхтя с непривычки как паровоз, я едва не испустил дух, пока добрался до его вершины. Ну, блин, прямо «Олимп» какой-то.

Командный пункт специально никто не строил. Просто-напросто под него приспособили заставу, которую шурави давным-давно оборудовали для того, чтобы с высоты птичьего полета вести наблюдение за прилегающей к Кандагарскому аэродрому местностью. Место для заставы было выбрано весьма удачно, так как подойти к ней незамеченным было просто невозможно. Вести по ней обстрел из тяжелого вооружения тоже было делом бесперспективным. Застава располагалась на мизерном пятачке, мимо которого душманские мины и реактивные снаряды пролетали без задева, а если ненароком и попадали, то существенного вреда личному составу заставы не причиняли.

Это была мощная крепость в миниатюре, которую шурави постоянно переоборудовали и укрепляли. Смотровая площадка заставы, огороженная каменными стенами толщиной около метра, сверху была дополнительно укреплена ящиками из-под градовских ракет, доверху заполненных камнями и щебнем. Поверх этого шедевра военно-инженерной мысли была накинута плотная маскировочная сеть, что делало заставу практически невидимой для посторонних глаз.

На КП я находился больше двух часов. За это время перезнакомился со всеми присутствующими там военными чинами. Со многими из них доводилось встречаться и ранее. В частности, с руководителем операции, генерал-майором Пищевым, я впервые познакомился еще в декабре 1986 года, когда в кишлаках уезда Даман проводилась тотальная зачистка. В ходе той операции, проводимой шурави совместно с афганцами, было обнаружено несколько крупных складов с душманским оружием и боеприпасами. По завершении операции, длившейся почти две недели, недалеко от «Компайна» была организована выставка трофеев, разместившаяся на площадке размером с футбольное поле. Чего там только не было. У заезжих корреспондентов и высоких кабульских чинов глаза разбегались от такого изобилия экспонатов…

Пищев действительно был опытным, боевым генералом и, видимо поэтому, ему поручалось руководить наиболее ответственными операциями, проводимыми в южных провинциях Афганистана.

Генерал меня тоже хорошо запомнил, особенно после одного случая, произошедшего в конце лета 87-го года…

* * *

В ту пору в уезде Аргандаб проводилась плановая войсковая операция по зачистке «зеленки», а если говорить точнее, по выявлению и ликвидации складов с оружием и опиумом.

Мне оставалось всего несколько дней до отпуска, и, как полагается в таких случаях, я залег на сохранение. На боевые из принципиальных соображений не выезжал, а все мое участие в операции ограничилось ежедневным предоставлением на ЦБУ Бригады оперативной информации, поступающей от агентуры спецотдела.

Операция подходила к своему логическому завершению, и я уже испытывал некую эйфорию от сознания того, что скоро буду дома.

И вот надо же было такому случиться. Именно в тот день, когда я напоследок навестил своего подсоветного Амануллу, от одного из агентов поступила информация, что ближайшей ночью «духи» с близкого расстояния расстреляют из тяжелого вооружения штаб операции, располагавшийся на ту пору в трех километрах севернее Кандагара.

Информация была действительно серьезной и требовала соответствующего реагирования. Проведя контрольную встречу с агентом и выяснив у него численность банд-группы, ее вооружение и место временной дислокации, нанес координаты на свою рабочую карту.

Из всего сказанного агентом следовало, что банда численностью около тридцати человек прошлой ночью скрытно приехала на трех машинах из уезда Шахваликот. С собой они привезли несколько безоткатных орудий и кучу боеприпасов к ним. Машины той же ночью ушли обратно, а бандиты обосновались в развалинах кишлака, зачищенного буквально накануне десантниками 1-го ДШБ Бригады. В этом заброшенном кишлаке давно уже никто не жил, и бандиты частенько захаживали туда, устраиваясь на дневку или выжидая удобный момент для нападения на автоколонны, передвигавшиеся по трассе на Калат.

От кишлака до штаба операции напрямую было не более семи километров. «Духи», навьюченные «безоткатками» и боеприпасами, это расстояние могли преодолеть за каких-нибудь два-три часа. Но до наступления темноты «духи» однозначно будут отсиживаться в развалинах, а это был очень интересный момент не в их пользу.

Зная о местонахождении полевого штаба операции, я попросил у исполняющего в ту пору обязанности командующего царандоем Гульдуста дать мне какой-нибудь транспорт. Пытаясь отделаться от меня, как от назойливой мухи, Гульдуст порекомендовал воспользоваться «тойотой» спецотдела.

Шутник, однако. Но не на того он напал. Я отлично знал, что дорога к штабу была разбита танками и бэтээрами до такой степени, что представляла собой непроходимое пыльное месиво, по которому и на грузовике-то было трудно проехать.

После недолгих препирательств и взаимных переругиваний Гульдуст проявил «снисхождение», и дал команду предоставить мне бээрдээмку дежурной части. Кроме ее экипажа, со мной поехал советник джинаи (уголовного розыска) Гена Стрепков.

Выехав за город, мы проследовали по дороге, ведущей в уездный центр Кукимати Аргандаб. После того как миновали сосновую рощу на северной окраине Кандагара, свернули с дороги вправо и дальше заколесили по разбитой грунтовке. Минут через пятнадцать-двадцать подъехали к штабу операции, расположившемуся лагерем у подножья горы, одиноко возвышавшейся над безжизненной полупустыней.

При въезде на территорию штаба, поперек пыльной дороги, стоял импровизированный шлагбаум, состоящий из вкопанных в землю двух рогатин и лежащей на них здоровенной оглобли, к которой с одной стороны был привязан танковый каток, а с другой – длинная веревка. Я едва не рассмеялся из-за прикольности увиденного – посреди степи стоят ворота, а забора нет вообще. Вместо него по всему периметру лагеря с интервалом в полметра очень аккуратно были разложены камни, побеленные известью. Такими же камнями были обозначены дорожки на территории самого лагеря.

Часовой, а им оказался солдат-первогодок, скорее всего, узбек, от длительного стояния под солнцем в каске и бронежилете, видимо, перегрелся до такой степени, что очень долго не мог сообразить, как ему поступить с незнакомыми людьми, рвущимися на территорию штаба. Только после того как Гена Стрепков выдал очень сложную тираду с упоминанием мамы часового до того наконец дошло, что перед ним стоят советские офицеры, и он вызвал начальника караула.

Подошедший прапорщик оказался намного сообразительней своего подчиненного и без особых проблем пустил нас на территорию штаба. Территориальную границу пересекали под оглоблей, которую солдат поднял перед нами с чувством исполненного долга. Царандоевскую бэрдээмку за шлагбаум не пустили, указав ее водителю место стоянки на специально обозначенной площадке перед шлагбаумом.

Генеральский «кунг» стоял в тени маскировочной сети, натянутой над основательно осыпавшимся капониром. Самого генерала в «кунге» не было. Непродолжительные поиски привели нас в офицерскую столовую, размещавшуюся в большой палатке, где Пищев обедал в кругу старших офицеров. По реакции со стороны господ полковников мы поняли, что особой радости от появления непрошеных гостей они не испытали. В этой ситуации самым демократичным оказался сам генерал. Он предложил нам присесть и отведать армейского борща из концентратов. Но мы ограничились чаем, заваренным на верблюжьей колючке.

Пока чаевничали, я в общих чертах обрисовал Пищеву цель нашего визита. Поняв, о чем идет речь, генерал в ускоренном темпе завершил трапезу и предложил нам пройтись до штабного «кунга». С собой он прихватил еще несколько офицеров. Спустя несколько минут доставленные нами сведения нашли свое отражение на штабной карте. Сверив еще раз мои черновые записи с отметками на карте, Пищев связался с кем-то по телефону и отдал распоряжение нанести по кишлаку БШУ, с последующей контрольной проверкой силами десантников.

Генерал лично проводил нас до бээрдээмки. И уже когда мы влезали на борт бронемашины, как бы невзначай спросил:

– А по какой дороге вы сюда приехали?

– По этой. – Я рукой показал в сторону дороги, по которой час тому назад мы приехали в штаб.

По тому, как генерал начал меняться в лице, я понял, что сказал что-то не то или не так.

– А что? Чего-нибудь случилось? – почти машинально спросил я.

– Ну, предположим, что пока что еще ничего не случилось, – задумчиво произнес генерал. – Вы, когда ехали сюда, видели два сгоревших БТРа?

– Конечно, видели. Нам из-за них пришлось выбираться из наезженного пыльного корыта дороги на целину, и БРДМка едва не застряла в песке.

– Ну вы даете, мужики! Так вы ж все в рубашках родились! Эти броники подорвались буквально два дня тому назад. Погибли шесть десантников из второго ДШБ, и еще почти столько же сейчас лежат в госпитале. На той дороге, по которой вы ехали, «итальянок» больше, чем блох на шелудивой собаке, и их никто даже не пытается извлекать оттуда. Саперы пытались их снять, да сами едва не погибли. Так что по этой дороге уже третий день никто не ездит.

Пришло время нам удивляться.

Гена Стрепков сразу вспомнил о двух больших кочках, на которые наскакивала бээрдээмка, пока мы ехали по пыльной грунтовке в штаб. Удары о них он почувствовал своей задницей, но не придал этому особого значения, посчитав, что под слоем пыли лежали такие же камни, каковых в избытке было в этой полупустынной местности.

Назад пришлось возвращаться по другой дороге, ведущей в противоположную от штаба сторону. Для меня и Гены Стрепкова это было даже лучше, поскольку новый маршрут проходил мимо «Компайна». А для экипажа бронемашины это был лишний крюк, километров этак с десять. Но они особо не переживали. Мы им так доходчиво расписали то, о чем нам рассказал Пищев, что они готовы были ехать хоть за сто верст, лишь бы не возвращаться назад по «дороге смерти».

В этот день сделал для себя весьма оригинальный вывод: вырывая из корявых рук старухи смерти чью-то жизнь, не забывай, что вместо спасенного тобой человека сам можешь стать ее очередной жертвой. А вообще-то получилась очень интересная ситуация. Спасая Пищева с его штабом, я и не думал, что он тоже в этот день фактически спасет нас. А как же иначе. Не пойди он нас провожать, еще неизвестно, как бы развились дальнейшие события. Как в той притче из сказки: «Делай добро, и оно тебе добром вернется»…

* * *

Импровизированное совещание на КП было в самом разгаре, когда к скале подошла колонна царандоевских автомашин с солдатами на борту. Впереди колонны ехал бронетранспортер, на котором восседал Мир Акай с командиром опербата Алимом. На этот раз «Эверест» пришлось покорять Мир Акаю и Алиму, в чем им можно было только посочувствовать.

Пока Пищев по карте ставил задачу для царандоевских подразделений, я между делом наблюдал за тем, что происходит в «зеленке». Хорошо были видны пуски ракет, которыми «духи» обстреливали две батареи шурави. Спустя некоторое время шурави накрыли своим огнем «духов» вместе с их реактивной установкой. Потом затявкал душманский ДШК, но и его заставили замолчать экипажи двух «крокодилов», давшие залп нурсами. Ну и так далее, и все в том же духе.

Примерно в одиннадцать часов совещание закончилось, и Пищев дал команду на выдвижение. Колонна с царандоевцами, спешившаяся около утеса, пришла в движение. Во главе колонны поехал царандоевский БТР с Мир Акаем и Алимом. Из чувства солидарности я попытался было сесть вместе с Мир Акаем, но «Седой полковник», схватив меня за локоть, предостерег от необдуманного поступка. Я попытался сказать «Седому полковнику» что-то насчет ответственности перед подсоветным, на что тот лаконично заметил:

– Тебе это надо? Эти охламоны восемь лет выезжают за счет нас, так пусть хоть сейчас научатся воевать как надо. Поедешь со мной на замыкающем БТРе.

Тон сказанного «Седым полковником» был таким, что возражать было бесполезно.

Сели на тот же самый БТР разведроты, на котором сегодня сюда приехали.

Царандоевские машины ехали очень медленно, то и дело останавливаясь. «Седой полковник» психовал, посылая нелестные эпитеты в адрес тех, кто сидел на первом бронике. Но от этого колонна быстрее не двигалась. Более того, километра через три-четыре машины вообще остановились. Стали выяснять, в чем дело. Оказалось, что «духи» подбили машину с боеприпасами. Она сильно горела, а рвавшиеся в ней мины и гранаты не давали возможности передвигаться остальным машинам. В том месте, где остановилась колонна, все ближе и ближе стали ложиться «духовские» мины. Не стали испытывать судьбу и ждать, когда «духи» сожгут остальные машины. Колонна развернулась назад и отошла из опасного места. Мир Акай на своем бэтээре и еще несколько машин с царандоевцами, не останавливаясь, прорвались сквозь зону обстрела и благополучно добрались до шестого поста. Об этом мы узнали от самого Мир Акая, связавшегося с нами по радиостанции.

Нужно было решать, как быть дальше. «Седой полковник» по бортовой радиостанции бэтээра доложил обо всем Пищеву. Генерал приказал двигаться только вперед, пообещав помочь огнем батареи.

Ничего не поделаешь. Приказы не обсуждают. «Седой полковник», чертыхаясь на чем свет стоит, дал команду водителю объехать колонну по целине и выдвинуться в ее голову. Оказавшись в голове колонны, являвшейся на тот момент ее хвостом, «Седой полковник» отдал распоряжение собраться всем царандоевским офицерам. Их было человек десять. По иронии судьбы, самым старшим из них по званию оказался командир того самого 48-го БСГ, солдаты которого едва не пристрелили нас несколько дней тому назад.

– Майор! Как мне помнится, ты хорошо говоришь по-русски? – По всему было видно, что «Седому полковнику» эта встреча с афганским комбатом особого удовольствия не доставила. – Так вот, слушай меня внимательно, майор. Ваш командующий там впереди, а ты и тебе подобные раздолбаи в звании офицеров, почему-то здесь прохлаждаетесь. Видимо, хреновые у вас в Афганистане законы военного времени. А теперь слушай мой приказ! Забирай всю свою свору, и вперед! Пешком! Уж если не научились ездить на машинах и умеете их только жечь, будете ногами усваивать военную науку. Так что до встречи на шестом посту. Все понял? Если что не понял, он тебе переведет, – и полковник махнул рукой в сторону сидевшего на бронике Юры.

После всего сказанного «Седой полковник» с легкостью юноши залетел на БТР и, буркнув себе под нос «мудозвоны хреновы», крикнул водителю: «Вперед!».

Миновали подбитый сегодня грузовик. От него практически остались одна рама, задний мост да диски колес. Кабина полностью сгорела, а головка двигателя и другие алюминиевые детали расплавились и соплями стекли на землю. Вокруг машины валялись неразорвавшиеся «эфки» и пустые гильзы от патронов. Чем дальше ехали, тем более удручающей становилась картина. Подорванные и сожженные машины и бронетехника исчислялись десятками. За какой же период все это здесь накопилось?

Около трех километров ехали без происшествий. Потом попали под обстрел своих же артиллеристов, чьим «огоньком» нам обещал помочь Пищев, а спустя еще несколько минут нас обстреляли «духи». Но, слава богу, все закончилось благополучно.

Приехали к намеченной цели – на шестой пост. Точнее было бы сказать, к месту, где от него почти ничего не осталось. Здесь скопилось много техники и людей. Дорога была забита так, что по ней невозможно было ни проехать, ни пройти. Сошли с бэтээра и дальше пошли пешком. Метров триста шли по толстому слою пыли, в которую ботинки проваливались полностью.

На подходе к посту услышали резкий окрик:

– Стоять! Мины кругом! Идти друг за другом, по следу танка!

Мы остановились. До следа танка оставалось метров десять, которые надо было еще преодолеть. След в след, чисто интуитивно, дошли до него и дальше пошли уже без особой опаски. Кто и когда установил эти мины, никому не было известно. Дойдя до поста, узнали, что буквально полчаса тому назад на мине подорвались двое советских солдат. Один был ранен легко, а у второго оторвало ступню и левую руку, почти по плечо. Я увидел этого солдата. Он лежал без сознания около заднего колеса, перевязанный бинтами, сквозь которые просачивалась кровь. Рядом, на корточках, сидел еще один солдат, державший пластиковую капельницу. Позже узнал, что раненого солдата живым до госпиталя так и не довезли.

Мы разыскали Мир Акая и решили с ним все вопросы, связанные с дальнейшим закреплением афганцев на плацдарме. Сарбозы к тому времени пешком добрались до поста и сидели вдоль обочины дороги, ожидая кормежки. Мир Акай собрал офицеров и сделал объявление о том, что вареный рис и соевый соус привезут попозже, а сейчас, если кто не хочет получить в задницу душманскую пулю или осколок, должен побеспокоиться о персональном укрытии, к рытью которого нужно приступать незамедлительно. Нужно было подумать и о том, где солдаты будут укрываться от холода, который опустится на землю с наступлением темноты.

В соответствии с ранее утвержденным планом расстановки сил и средств шестой пост и прилегающая к нему территория были зоной ответственности опербата. Исходя из этих соображений, старшим офицером на данном посту был назначен его командир Алим. Мир Акай отдал ему последние распоряжения, пожелав удачи на ближайшую ночь. На следующий день планировалось выдвижение царандоевцев на седьмой пост, а если все нормально сложится, то и дальше – на восьмой и девятый посты.

Пришло время возвращаться. Двумя бэтээрами поехали обратно. Проехав с пару километров, попали под обстрел «духов». Стреляли метров с двухсот – трехсот. Но только не с правой стороны, как мы ожидали, а с левой. Свист пуль и их цоканье о броню заставили всех сидящих на нашей машине в мгновение ока переметнуться на правый борт. Я перескочил не совсем удачно, зацепившись за какую-то железяку, и ободрал пальцы на правой руке. В горячке боли не почувствовал и обратил внимание на ссадину только после того, как весь перепачкался в крови. Так, прикрываясь бортом БТРа, почти километр ехали на весу, рискуя свалиться под его вращающиеся колеса. Стрелять из такого положения было просто невозможно.

Благополучно проскочили опасный участок, и в этот день других приключений у нас не было.

До «Компайна» добрались, когда уже смеркалось. О том, какой у нас был внешний вид, лучше не вспоминать. Кожа лица от дорожной пыли и пота приобрела серо-зеленый оттенок, и мы, скорее всего, были похожи на зомби или на вампиров из фильмов ужасов. Голодные, грязные и уставшие, мы ввалились в свою виллу. Первым делом пошли мыться. Хорошо, что накануне был банный день и в бане сохранилась теплая вода.

Олег Андреев в этот день так и не прилетел, поскольку в Кабуле была нелетная погода. Коротать весь вечер «на сухую» не было никакого желания, поэтому решили пораньше завалиться спать. На следующий день нас ожидала вторая серия приключений.

А не попробовать ли нам еще разок?

26 декабря. Операция по выдвижению в «зеленку» продолжилась. На этот раз жильцы 13-й виллы поехали на операцию почти в полном составе. Кроме переводчика Юры, со мной поехал и Михалыч.

Сценарий выезда был почти идентичен тому, что и накануне. «Таблетку» в этот день решили оставить в покое, поскольку за нами заехал царандоевский БТР, на котором уже сидели Мир Акай, его заместитель Сардар, командир 48-го БСГ и несколько сарбозов. Без каких-либо происшествий доехали до моста Пули Тарнак, где нас уже ожидал БТР разведроты Бригады. На броне, кроме разведчиков-срочников, восседал «Седой полковник». С Михалычем пересели на БТР разведчиков. Со своими мужиками было как-то спокойней. Не знаю почему, но за нами увязался и командир 48-го БСГ.

На этот раз обошлось без восхождения на «Олимп». Решили форсировать «зеленку» с ходу. На пятом посту к нашим бронемашинам присоединились остальные грузовики, которые с вечера так и остались там ночевать.

До шестого поста доехали без происшествий. Но стоило нам здесь появиться, как шедшие за нами машины оккупировали сарбозы, оставшиеся накануне ночевать. Они штурмовали их точно так же, как в период Гражданской войны отступающие врангелевцы штурмовали последние пароходы, уходящие из Крыма. По всему было видно, что им ой как не хотелось повторять вчерашнюю пешую прогулку по пыльной дороге.

Сидящий с нами на первом бэтээре командир 48-го БСГ еще на четвертом посту пересел на следовавший за нами царандоевский БТР. На пятом посту он слез и с него и сел в кабину новенького царандоевского ЗИЛа, доверху груженного боеприпасами.

Видимо, чуял свою смерть, потому и метался, не зная, как ее перехитрить.

Не получилось, однако.

Когда мы подъезжали к седьмому посту, колонна была обстреляна «духами» из ближайших зарослей камыша. Первый выстрел гранатомета пришелся по кабине грузовика с боеприпасами. Водитель грузовика, видимо, находясь в шоке из-за полученного ранения, дал «по газам», и машина, съехав с накатанной дороги, залетела на пахоту. Второй выстрел РПГ пришелся в аккурат по бензобаку. Машина вспыхнула ярким факелом. Сидящий в кабине комбат делал отчаянные попытки выбраться из горящей машины, но все было тщетно. Было только видно, как он мечется в агонии по кабине, стуча в лобовое стекло.

На помощь своему гибнущему командиру поспешил один из солдат горного батальона, по всей видимости, его инзибод – телохранитель. Ему оставалось сделать каких-то пару шагов до машины, но тут прозвучал взрыв противопехотной мины. Инзибоду оторвало ногу. Дико крича, он упал на землю и стал кувыркаться около горящей машины. Из разорванной в клочья культи фонтаном хлестала алая кровь, окроплявшая пыльную землю.

То ли от большой потери крови, то ли от болевого шока сарбоз через несколько минут потерял сознание, и у него начались судороги. А еще через пару минут тело его дернулось в последний раз, и он затих навсегда, широко раскинув руки и смотря стекленеющими глазами в небо.

Царандоевские сарбозы стояли с широко открытыми глазами, загипнотизированные увиденным. Желающих повторить геройский поступок по спасению командира среди них больше не оказалось. Да и спасать-то было уже поздно.

В горящей машине начали взрываться боеприпасы. Полетели осколки снарядов, мин, гранат, засвистели пули. Царандоевцы стали спрыгивать с машин и разбегаться кто куда, прячась в естественные складки местности, в воронки от авиабомб и за полуразрушенные строения. Мы запрыгнули на правый борт бэтээра, на котором приехали сюда, и дали команду водителю отогнать его подальше от опасного места.

Водила оказался смышленым малым. Посильнее газанув, с тем чтобы прятавшиеся за бэтээром сарбозы отскочили в сторону, он рванул боевую машину вперед, к земляному валу ближайшего арыка. Расчет был верным – вал являлся естественной преградой для выстрелов «духовских» гранатометов. Нашему примеру последовал водитель царандоевского бэтээра. Остальные грузовики стали пятиться и разворачиваться назад, чтобы поскорее покинуть опасное место. Один из «ЗИЛов» при развороте наехал задним колесом на противопехотную мину, от взрыва которой в клочья разорвало покрышку. Не останавливаясь, водитель погнал машину прочь на уцелевших колесах. «Духи» выстрелили напоследок по удаляющейся автоколонне из гранатомета, но промазали.

Оставшись на открытой местности, мы приступили к организации обороны. Несколько пулеметчиков было выставлено на вал, и они открыли беглый огонь по камышам, в которых засели «духи». Переводчик Юра, схватив трофейный «виккерс», тоже сделал попытку поиграть в войнушку. Куда там! Пока мы добирались сюда, пыль плотно забила внутренности пулемета, и Юра не смог даже передернуть его затворную раму. Вот и доверяй после этого импортной военной технике.

Спустя несколько минут стрельба понемногу стала затихать, а потом и вообще прекратилась. На смену ей пришла звенящая в ушах тишина.

Неужели пронесло?

Да уж куда там! Буквально через пару минут «духи» открыли огонь по нашим позициям сразу из двух минометов, причем один бил с юга, а второй с севера. Мы оказались под перекрестным огнем. Первые мины упали со значительным удалением от того места, где мы находились. Но с каждым следующим выстрелом они стали ложиться все ближе и ближе к нам. Еще несколько выстрелов, и «духи» накроют нас. Стоявшие рядом со мной царандоевские солдаты сползли в огромную воронку от авиабомбы и, абстрагировавшись от всего происходящего, начали усиленно молиться.

Наступило время обеденного намаза.

О чем они просили своего Аллаха, я мог только предполагать. Но, видимо, их молитвы все-таки достигли его ушей. По душманским минометчикам начала бить наша артиллерия. Скорей всего, их засекли наблюдатели, сидевшие на КП штаба операции. Вот только наводчики на батарее немного ошиблись со своими расчетами, и первые снаряды угодили по нашим же позициям. Слава богу, никто не погиб, но несколько сарбозов все-таки получили осколочные ранения. После корректировки огня через бэтээровскую радиостанцию с употреблением всех возможных в таком случае эпитетов и нецензурных выражений в адрес артиллеристов снаряды стали падать на позиции «духов».

Артиллерийская канонада, продолжавшаяся минут пятнадцать, прекратилась также резко, как и началась.

Пользуясь временным затишьем, «Седой полковник» собрал джиласу, на которой оперативно рассмотрели один единственный вопрос: что будем делать дальше? На поверку выходило, что оставаться на открытом пространстве, не достигнув конечной цели, было просто безрассудно. А тем более, если придется заночевать. Еще неизвестно, какой фортель в очередной раз выкинут «духи» и чем все это может закончиться. У «Седого полковника» были еще свежи воспоминания о том, как мы удирали из мятежного горного батальона. А сейчас, когда их сдерживающий фактор в лице командира догорал в машине, ожидать от всей этой своры «мартузеев» можно было чего угодно.

Вон они. Стоят в стороне и бросают косяки ненависти в нашу сторону.

Было принято, пожалуй, единственно верное решение – отходить. Отходить, и как можно быстрее, пока оклемавшиеся «духи» не перебили всех нас по одному.

Довольно красноречиво по данному поводу выразился «Седой полковник», когда с вопросом «что делать?» к нему обратился Мир Акай.

– Уеб…ть к еб…й матери!

Эта команда, почти в дословном переводе, была сразу же озвучена полковником Мир Акаем.

Сарбозы как будто только ее и ждали. Повскакав со своих насиженных мест и прихватив вооружение и боеприпасы, они чуть ли не бегом рванули подальше от того места, где только что над их головами летала старуха смерть со своей острой косой.

С большим трудом кое-как удалось остановить несколько солдат, чтобы они помогли забрать останки своих сослуживцев. К сгоревшей машине идти никто не хотел, и поэтому Мир Акай дал команду подогнать вплотную к ней царандоевский БТР. Не ступая на землю, сарбозы перетащили на него тела погибших.

От командира горного батальона остался обгоревший кусок мяса, весом не более десяти килограммов, а от его водителя и того меньше. Обуглившиеся останки майора и водителя, дымящиеся и источавшие неприятный запах горелого мяса, завернули в шерстяное одеяло и положили возле моторного отсека БТРа. Рядом с ними положили труп инзибода.

Царандоевский БТР поехал первым, а за ним последовал БТР разведроты. На этот раз я и Михалыч уселись на царандоевский БТР, а Юра остался на бригадном бронике.

Не проехали и полкилометра, как были обстреляны «духами» из стрелкового оружия. Было видно, как одетые в черную национальную одежду «духи» перебегали с места на место, ведя плотный огонь из-за стены камышовых зарослей. До них было каких-то метров сто – сто пятьдесят. Душманские пули шмелями пролетали слева, справа, сверху, цокали о борт БТРа, высекая из металла искры.

Сарбозы как будто знали, что «духи» обстреляют нас именно с южной стороны, и загодя гроздьями повисли по левому борту бэтээра. Мне и Михалычу места за спасительным бортом не досталось, и мы плашмя разлеглись на броне сзади башни.

Командующий Мир Акай сидел внутри бэтээра и, когда «духи» начали стрелять, туда же позвал и нас. На его предложение мы ответили категорическим отказом. Семи смертям не бывать, а одной не миновать. Уж лучше получить пулю в лоб, чем заживо сгореть внутри этой консервной банки.

Когда началась вся эта хренотень, и я, и Михалыч открыли огонь из своих автоматов. Афганцы, висящие на бронике, видимо, от страха совсем позабыли, что у них тоже есть оружие. Одна из выпущенных «духами» пуль с причмоком влетела в лежащий справа от меня обескровленный труп инзибода. Я мысленно представил, что будет со мной, если точно такая же пуля сейчас долбанет в мою «бестолковку», на которой даже и каски-то нет.

Эх, хубасти, четурасти, в Афган попал по дурости!

Появилось жгучее желание окопаться прямо здесь, на броне. Всем телом распластаться по холодному металлу и, вжимаясь в него изо всех сил, растечься жидким киселем по всей поверхности.

Рожок опустел за считанные секунды, и я начал уже было менять местами связанные изолентой магазины. Но в это время Михалыч сменил позу в стрельбе, и раскаленные гильзы его автомата ударили мне по лицу. Спасаясь от возможных ожогов, я снова превратился в «кисель».

Михалычу почему-то показалось, что меня подстрелили «духи», и, схватив за плечо, он рывком перевернул меня на спину.

– Ты чего? – спросил я недоуменно.

– Живой! – в ответ на мой вопрос радостно закричал Михалыч и с остервенением продолжил херачить по «духам».

При очередной перезарядке магазина его АКСУ заклинило, и теперь уже я повел огонь по «духам».

Как потом выяснилось, бой шел не больше минуты. Но мне показалось, что он растянулся как минимум на час. Уже позже, на шестом посту, обнаружив, что все магазины наших автоматов пусты, мы заново снарядили их патронами. Кто знает, что нас еще ждет впереди.

По прибытии на шестой пост Мир Акай построил царандоевских военнослужащих и объявил, что уж коли так получилось, все они опять останутся ночевать на этом посту, в связи с чем приказал немедленно приступить к развертыванию палаток и оборудованию дополнительных огневых точек на тот случай, если «духи» предпримут попытку напасть на пост. Сарбозы эту весть встретили без особого энтузиазма и после команды «Разойдись!» нехотя разбрелись кто куда.

На этот раз Мир Акай оставил за старшего по шестому посту своего зама – Сардара, а сам вместе с советниками поехал на КП для доклада руководителю операции о складывающейся ситуации.

Молча выслушав доклады «Седого полковника» и Мир Акая, генерал Пищев сделал какие-то пометки на карте и почти сразу же отдал распоряжение артиллеристам о нанесении массированного артудара по «зеленке», да такого, чтобы все, что находится в радиусе до полукилометра от седьмого поста, сровнялось с землей.

Уже прощаясь, генерал заверил, что сегодня о произошедшем на седьмом посту он лично доложит Варенникову, и от того, какое тот примет решение, будет зависеть развитие дальнейших событий. Предварительно договорились, что в ближайшие дни выдвижение царандоевских военнослужащих на дальние посты будет временно приостановлено.

Примерно в три часа дня двумя бэтээрами мы выскочили на дорогу, ведущую с «Майдана» в Кандагар. «Седой полковник» решил проявить благородство и дал команду сопроводить царандоевский БТР в город. Проезжая мимо «Компайна», немного притормозили и ссадили Михалыча с «брони», а сами поехали дальше.

Еще когда ехали по «зеленке», в наших безумных головах созрела идея «фикс» – любой ценой разжиться «кишмишовкой». Ни водяры, ни самогона у нас на вилле не было уже несколько дней, а снять перенесенный сегодня стресс было крайне необходимо.

Пока в царандое сгружали останки погибших, я разыскал своего водителя Джилани и, дав ему пару штук афошек, попросил достать на всю сумму «кишмишовки».

Нужно быть суперпронырой, чтобы умудриться купить в Кандагаре спиртное. Винных дуканов в городе не было вообще, а местные шинкари-кустарщики находились в глубочайшем подполье, поскольку «духи» резали им головы за занятие запрещенным промыслом.

Но я знал, кому давать деньги.

Джилани возвратился через несколько минут, держа в руке шерстяную накидку, какую все афганцы надевают на плечи в холодное время года. Что-то вроде латиноамериканского пончо или нашего пледа. Он отозвал меня в сторону и, озираясь по сторонам, развернул накидку. Там лежали три целлофановых пакета с «кишмишовкой». По пол-литра в каждом пакете.

Я выразил Джилани огромный «ташакур», забрав спиртное вместе с накидкой. Пора было ехать.

В тот момент, когда БТР выезжал с территории царандоя, к нам подбежал дежурный и доложил о том, что несколько минут тому назад в «Дехходжу» прорвалась банда численностью до двадцати человек. Вот те здрасьте! А нам, чтобы добраться до «Компайна», как раз нужно было ехать через «Дехходжу». Поразмышляв о чем-то несколько секунд, «Седой полковник» дал команду:

– Вперед!

Поехали. Я передал Юре накидку с драгоценным грузом, забрав при этом у него автомат и строго-настрого приказав беречь как зеницу ока антистрессовое лекарство. Исходя из соображений безопасности, все повисли по левому борту бэтээра. Стрелок развернул башню так, чтобы можно было вести обстрел «Дехходжи» в случае появления «духов».

Когда проезжали дуканы и мастерские, стоявшие вплотную к дороге перед въездом в «Дехходжу» со стороны «старого города», водила разогнал БТР до максимально возможной скорости, которую была способна развить эта железяка. Объезжая ямы и рытвины на дороге, БТР выписывал замысловатые зигзаги, виляя при этом всем корпусом и взлетая на каждой крупной ухабине, которую не успевал объехать. Я крепко держался обеими руками за поручень, оттопырив задницу так, будто собрался сходить «по большому». Оба автомата, болтающиеся за спиной, при каждой очередной встряске больно били по затылку.

«Да и черт бы с ним, лишь бы не свалиться с броника», – пронеслось в голове. Посмотрел на Юру. Тот находился в такой же позе. Только он, ко всему прочему, мертвой хваткой держал в зубах накидку.

Мне стало смешно от всего увиденного. Однако посмеяться я не успел. Со стороны «Дехходжи» раздался выстрел из гранатомета. Прошуршав своими алюминиевыми стабилизаторами, граната пролетела буквально в метре от передних колес бэтээра и разорвалась невдалеке от дороги.

– Не останавливайся! Гони, что есть мочи! – закричал «Седой полковник» водителю.

А тот и не думал останавливаться. Уж кто-кто, а он-то знал, что чем больше скорость у бэтээра, тем сложнее в него попасть. Если даже граната и попадала в борт мчащегося броника, имелся шанс, что она срикошетит в сторону.

На перезарядку гранатомета новым выстрелом и прицеливание обычно уходит около десяти секунд. Я стал в уме вести отсчет, наблюдая за развалинами, из которых нас обстреляли. На седьмой секунде увидел, как из-за угла одного из строений выскочил человек с гранатометом на плече. Видно было, как он обстоятельно целится в наш БТР. Машинально бросив отсчет, я успел только подумать – «крандец».

Выстрел гранатомета слился с оглушительным треском очереди из КПВТ, которую выпустил стрелок нашего бэтээра. На этот раз граната не долетела до нас, встретив на своем пути естественную преграду в виде высокой сосны. Одновременно со взрывом гранаты я увидел, как возле стрелявшего в нас «духа» поднялась пыль от разрывов выпущенных в него крупнокалиберных пуль. По всей видимости, одна или несколько пуль все-таки достали «духа». Было хорошо видно, как его тело запрокинулось назад. В воздухе мелькнули тапочки и слетевшая с головы чалма.

В следующее мгновение я уже ничего не видел, поскольку начавшийся дувал перекрыл обзор происходящего.

Слава богу, и на этот раз пронесло!

По приезде в «Компайн» первым делом пошли мыться.

Михалыч, приехавший домой раньше нас, раскочегарил керосиновые горелки бани, и температура в парилке была уже такой, что можно было мыться. Купались молча. Каждый думая о чем-то своем, личном. Потом была коллективная пьянка по поводу удачного возвращения «с того света». Полтора литра вонючей «кишмишовки», практически без закуски, уговорили за считанные минуты.

Шинкарь козел! Экономист хренов! Разбодяжил свою дерьмовую бормотуху до такой степени, что она совершенно не брала в свои объятия наши мозги.

Решили совершить поход к военным строителям, у которых под слезные заверения отдать должок «как только, так сразу» разжились еще литром неочищенного самогона. Потом еще куда-то ходили. Кому-то чуть было не набили морду за то, что нам сделали неуместное замечание по поводу безобразного поведения. Короче, расслабились по полной программе и спать легли уже далеко за полночь…

Нас-то бог миловал, а вот других…

На следующий день было долгожданное воскресенье.

В этот день решили временно приостановить игру в войнушку. И не потому, что было воскресенье, а потому, что было 27 декабря. Восьмая годовщина официального советского военного присутствия в Афганистане.

Несмотря на то что для советников этот день являлся рабочим, за пределы «Компайна» решили никуда не выезжать, по крайней мере, хотя бы с утра. Была реальная угроза, что «духи» могли выкинуть какую-нибудь очередную «бяку». Тем более что соответствующая информация накануне поступила сразу от нескольких агентов спецотдела и ХАДа.

«Духи» расклеили по всему городу листовки, призывающие кандагарцев к активизации борьбы с «неверными». Но этого им показалось мало. Под покровом ночи они незаметно подкрались к советским блокпостам и расклеили на их стенах листовки, ксерокопированные с рукописного экземпляра. Каким образом им это удалось сделать, можно было только догадываться. Одна такая листовка утром была обнаружена на кирпичной стене, ограждающей «Компайн». Текст листовки был выполнен от руки, корявыми печатными буквами, и содержал кучу орфографических ошибок.

Я сохранил на память эту листовку. Вот ее текст:

«Советский красный многих полки восмом году агрисия на Афганистане.

Советский красный полки солдаты и офицеры. СССР красный полк, которая называется герой мере. Восем леть назад они приходили на нашом невеновоным страный Афганистане они обывали нашом бедный ребеный юноши девушки и человеки средних лети, и такжи они разрушили нашом домой и использывали огный и химический оружий. Это народный дружба? Это хорошая сосушествования? Это хорошая соседания? Конечно ваша руководителий вам много показали стобы в Афганистане заходители Амереканский Гитайский и Пакистанский ормия. Но у вас нет такие вопросый, которая в этом 8 лет вы увидели одновом такжый иностраный солдаты? посли разрушение вам поразывается, стобы ваша руководители вам говорили неправда и вам использовали как рабы. ваш командировали чтобы разрушает невеновоный народный домой. Но ваш коммунистический и кремлевскии руководители рабы и глядаторы? Это наша вина чтобы мы захотили наша свобода? Это наша вражда чтобы мы сопротевляли против агрисевная иностраны солдаты. если у вас были вримея но вы не будити жертвовать для вышего родину против Красный Армею мы Афганский муджахидин не только параживали Красный Армия. но если однородный были бедный, но они может паражать сылный солдаты цель такие чтобы обясняю вам. Красный руководители военовают вам протев бедном Афганский муджахидином. мы Афганский муджахидин нет ваша личный враг и мы такжа уверен сто вы нет наша личны врагы и мы толька ваш его враг против людный режимы. Пожалуйста помогаети нам и проходити к нам мы Афганскии муджахидин обишаю вам, чтобы мы будем посылать вам такие страны которая вы хотити. Наша Советский солдаты мы Афганскии муджахидин всегда помогаю вам.

Кандагарский муджахидинская совет».

Как говорится – комментарии излишни.

Чтобы не мучиться от безделья, решили заняться большой постирушкой и чисткой оружия, которое накануне основательно загадили.

На улице теплынь, солнце светит. Лепота! Михалыч с Юрой, раздевшись по пояс и запрокинув руки за головы, ходили по нашему огороду, принимая солнечные ванны.

Чистить оружие решили во дворе, поскольку на улице было намного теплее, чем в доме. Уселись втроем на лавочке, стоявшей у входной двери, а перед собой, прямо на бетонной дорожке, расстелили старую простыню и разложили на ней свои автоматы. Юра притащил злополучный «виккерс», который вчера так нас подвел. Общими усилиями разобрали трофейный пулемет и стали выяснять причину его отказа.

За этим занятием нас и застал Володя Краснов, советник военной разведки 2-го армейского корпуса.

– И чем это вы тут занимаетесь? – с хитрецой спросил он.

– Да вот, думаем, как из англицкой швейной машинки сделать два русских утюга, – в тон ему ответил Михалыч.

– Да выбросите вы эту мутотень. Откуда вы его только раскопали?

– Так ваш же корпусной ложестик и презентовал, – ответил я Володе.

– Ему, наверно, жалко было выбрасывать этот антиквариат на свалку, вот он вам его и сплавил. Может, еще и расписку потребовал? – усмехнулся Володя.

– Это точно, – подтвердил я, – потребовал, и акт приема-передачи составил в трех экземплярах, и расписаться в них заставил. Вот только зачем ему третий экземпляр нужен?

– Да вы что, нашего ложестика не знаете? У него таких расписок целый чемодан был. Да сгорели они все, пока он был в отпуске. Ты сам-то Анатолий, не помнишь, что ли, как одиннадцатая вилла этим летом горела, когда в нее «духовский» зажигательный эрэс влетел? – вопросительно посмотрел на меня Володя.

Как не помнить. Хорошо помню. Этот китайский реактивный снаряд, зацепив за край крыши нашей виллы, ушел к соседям. Тогда их вилла выгорела изнутри дотла. Мы бегали вокруг нее с ведрами и поливали водой. Но все было тщетно. Пока окончательно не выгорела фосфорная начинка реактивного снаряда, тушить пожар было бессмысленно.

– Анатолий, пошли ко мне, нужно потолковать кое о чем.

Володя жил один на большущей вилле, которая стояла через дорогу, чуть наискосок от нашей. Мы и ранее с ним неоднократно общались, обмениваясь «шпионской» информацией, да и просто так, в неформальной обстановке. Володя был в свое время кагэбэшником и долгое время работал за кордоном, в Западной группе войск. Но у него по службе произошло какое-то ЧП, о котором он не любил распространяться, и его перевели особистом в Уральский военный округ. Оттуда он и попал в Афган.

Когда пришли в дом к Володе, он, ни слова не говоря, достал из навесного шкафа «Маруську», поставил на стол два граненых стакана и наполнил их водкой наполовину. Из закуски у него была лишь квашеная капуста да консервированная сайра, а вместо хлеба – черствые галеты из сухпайка.

Осушили содержимое стаканов за памятную дату и собрались было накатить по второй, как вдруг где-то рядом раздался мощный взрыв. В первое мгновение мы оба инстинктивно бросились на пол. Но потом вскочили и подбежали к окну. Сзади нашей виллы, в том месте, где Михалыч с Юрой чистили оружие, поднимался клуб черного дыма.

В голове вихрем пронеслось: что произошло? что с мужиками?

От одной только мысли, что они могли погибнуть, мне стало не по себе.

Вместе с Володей выскочили на улицу и в считанные секунды оказались у входной двери нашей виллы. Простыня, на которой лежали разобранные автоматы, была усыпана комьями земли. Посреди простыни, на боку, лежала алюминиевая кастрюля, которую мы до этого вынесли во двор для мытья. Теперь это была уже не кастрюля, а дуршлаг, поскольку в ней было не меньше десятка рваных дыр.

Мужиков не было. Я оглянулся по сторонам в растерянности и спросил вслух сам у себя:

– Да куда же они пропали?

И в этот момент решетчатая дверь с натянутой на нее металлической сеткой приоткрылась. Из-за двери показалась напуганная физиономия Михалыча.

– Заскакивайте быстрее в хату, – почему-то полушепотом сказал он.

Мы последовали его рекомендациям и быстро зашли в дом.

Юра выглядывал из-за угла небольшого коридорчика, где мы обычно отсиживались во время «духовских» обстрелов.

– Что произошло? – спросил я, обращаясь к Михалычу и Юре.

– Ты знаешь, Анатолий, – начал Михалыч, – мы и сами до конца не поймем, что к чему. Как только вы оба ушли, Юра до конца раскидал «виккерс» и начал его чистить. Когда дело дошло до чистки ствола, понадобился шомпол подлиннее. Юра пошел за шомполом от «Бура», ну а я решил сходить за сигареткой. И как только мы вошли в дом, так и произошла вот эта хренотень.

– Так что же все-таки случилось? – повторил я свой вопрос.

– А черт его знает, – ответил Михалыч, – скорее всего, около дома упала «духовская» минометная мина. Ты смотри, что я нашел на кухне.

И он показал несколько осколков, острые грани которых отливали серебристым цветом. Это действительно были чугунные осколки минометной мины.

Решили отсидеться какое-то время в коридорчике. Кто его знает, что у «духов» на уме и сколько еще у них осталось мин.

Примерно через полчаса вышли во двор и стали осматривать то место, куда упала мина. Там образовалась небольшая воронка, по краям которой лежали кусочки спекшейся земли. Стена со стороны входной двери была вся издырявлена осколками, многие из которых глубоко засели в кирпичах. Противомоскитная металлическая сетка на входной решетчатой двери тоже вся была в дырках. Пока мы отсиживались в коридорчике, площадку, на которой лежала простыня с разобранным оружием, затопило водой. Сначала мы не могли сообразить, откуда она взялась. Но как только открыли фанерную дверь кладовки, сразу поняли, в чем же дело. В кладовке у нас стоял самогонный аппарат, конденсатор которого был сделан из бомботары. Это такая металлическая емкость, литров на восемьдесят, в которую местные умельцы встроили змеевик, приспособив медную трубку от гидросистемы подбитого «духами» бэтээра. Так вот, несколько осколков мины пробили эту емкость, и вся вода, которая там находилась, вытекла наружу. Больше всех расстроился Юра, поскольку именно ему «по наследству» было передано наше подпольное производство «Доны». Как старейший «сантехник» виллы, я успокоил его, объяснив, что такое «чепики», и показав на деле, как с их помощью ликвидируется течь.

Всем почему-то стало весело. Чему радовались и сами не знали. Наверно, тому, что волею случая остались живыми. Я на какое-то мгновение представил себе, что бы произошло, не подойди к нам Володя. От одной мысли, что все трое сейчас были бы наисвежайшими трупами, мне стало не по себе.

– Володь. А ведь ты вроде бы как наш ангел-спаситель, – сказал я, похлопывая его по плечу, – и с нас причитается. Вот только у нас совсем нет ничего такого, чем бы мы могли отблагодарить тебя.

– Да понял я, что ты с меня с живого не слезешь, пока «Маруську» не принесу. Ну, так я пошел?

– Закуску свою можешь не брать, мы тут сами чего-нибудь сообразим, – крикнул я ему вдогонку…

* * *

Во время полуденного радиосеанса из Кабула поступило сообщение о том, что четвертый жилец нашей виллы, советник царандоевского политотдела Олег Андреев, наконец-то вылетает в Кандагар на подвернувшемся по случаю афганском «борту». Олег вез долгожданные продукты питания и самое главное – новогодний комплект «Марусек».

Узнав об этом от Вити «Камчатского», мы в темпе завершили чистку оружия и всей толпой поехали на «Майдан».

Радости было полные штаны. Смирившись с мыслью, что Новый год придется отмечать «на сухую», мы уже и не надеялись, что Олег успеет прилететь к празднику.

Дожидаясь прилета Олега, на «Майдане» встретились с Алексеем – советником автобата и Николаем – советником связи 2-го армейского корпуса. Те приехали на своем «уазике» навестить друга, лежавшего в военном госпитале. Я предложил им возвращаться назад в «Компайн» двумя машинами, поскольку так было намного безопасней. Но они отказались ехать с нами, сославшись на то, что у них есть еще кое-какие дела в Бригаде.

Мы догадывались, какие у них могут быть «дела» в этот день, но на своем особо настаивать не стали. Ждать их нам не было никакого резона, поскольку у самих «губа свистела» так, что было слышно за километр. Встретив Олега прямо у самолета и побросав привезенный им провиант в «таблетку», сразу же рванули в «Компайн». На мосту Пули Тарнак увидели командира батальона сопровождения автоколонн. Он стоял какой-то понурый. Решили остановиться, узнать, как дела и нет ли каких проблем на дороге в Кандагар. От него мы узнали, что буквально час тому назад «духи» сожгли советский танк. Все произошло недалеко от «Черной площади». Экипаж боевой машины, выполнив свою задачу по сопровождению колонны, возвращался в свое подразделение. «Духи» выстрелили по танку из гранатомета и угодили в отсек, где хранился боекомплект. Рвануло так, что у танка сорвало башню, а весь его экипаж размазало по металлу.

В «Компайн» приехали с тяжелым сердцем. Не долго думая, накрыли на стол, и в нарушение всех традиций первым стаканом помянули погибших.

Мы сидели за столом уже часа два, как прибежал Витя «Камчатский». Выражение лица у него было таким испуганным, что у меня самого внутри что-то екнуло.

– Что случилось? – только и смог я выговорить.

– Николай погиб, – заикаясь и мелко дрожа всем телом, ответил Виктор.

– Как погиб? – закричал я, вскакивая со стула. – Ведь он вот только что заходил к нам на виллу! С праздником поздравлял.

– Анатолий, ты, наверно, имеешь в виду нашего ложестика? – вопросом на вопрос ответил Виктор.

– А ты кого имеешь в виду? – парировал я.

– Так я говорю про советника связи «Ду Кулиурду». Это же он погиб.

В первое мгновение не знал, как поступить. Радоваться тому, что погиб не царандоевский советник, за жизнь которого я был ответственен как старший по контракту? И в то же время чему радоваться. Погиб человек, которого давно знал, с кем не раз решал серьезные вопросы, связанные с обеспечением связи между царандоевскими и армейскими подразделениями.

– Где? Как? Когда? – засыпал я вопросами Виктора. Но, еще раз взглянув на его перепуганную физиономию, понял, что добиться от него что-либо внятного мне вряд ли удастся. Наш добрый «Дед Мороз» – Олег Андреев – не обделил Витюшу новогодним подарком, и он пребывал изрядно «под шофе».

Всей толпой ринулись на виллу к технарям.

Войдя в дом, увидели страшную картину. Посреди прихожей комнаты, на крашеном бетонном полу лежал труп. О том, что это был именно Николай, я догадался чисто интуитивно, поскольку лица как такового у трупа практически не было. Так же, как не было и большей части черепа, осколки которого вместе с вывернутым наизнанку скальпом черных волос закрывали нос, рот и подбородок погибшего. Олега Андреева от всего увиденного стошнило, и он выскочил во двор. Мы прошли дальше на кухню, но войти в нее не смогли, поскольку все свободное пространство в ней было заполнено военными советниками, плотным кольцом обступившими сидящего на табуретке Алексея. Того самого Алексея – советника автобата, которого мы сегодня видели вместе с Николаем на «Майдане».

Алексей сидел голый по пояс. Плечи и спина у него были в крови, которую один из военных советников стирал мокрым полотенцем. Еще один военный советник, стоя сзади Алексея, ковырялся в его волосах пинцетом.

– Еще один, – сказал он, и на заостренных концах пинцета мы увидели небольшой осколок черепной кости.

– Ни хрена себе, – вырвалось у меня, – да его же надо срочно в госпиталь.

– Ничего страшного, – отозвался «костолом», – это не его запчасти, а Николая. Так что сейчас обработаем перекисью, зальем йодом, перебинтуем, и все будет зачипись.

В дальнейшем все так и произошло. При этом лысеющая голова Алексея лишилась своих последних волос, которые «костолом» выстриг ему на всякий случай ножницами.

Сидя посреди кухни, Алексей, видимо, уже в который раз стал рассказывать присутствующим о том, что с ними сегодня произошло.

Когда он с Николаем возвращался в «Компайн», было уже около четырех часов. Сопровождение давно снялось, и дорога была пустынна на всем своем протяжении. Даже афганские «бурубухайки», сновавшие обычно по ней в столь позднее время, сейчас как сквозь землю провалились.

Это была недобрая примета, о чем им лишний раз напомнил комбат на Пули Тарнаке, куда они заскочили на минуту. Бутылка водки, раздавленная ими с друзьями в Бригаде, притупила бдительность и придала им в определенной степени храбрости. Почти не раздумывая, они отказались от БТРа сопровождения и поехали домой одни.

При скорости семьдесят километров в час их «уазик» в считанные минуты должен был проскочить опасный участок дороги. И они уже почти проехали этот участок, как вдруг раздались выстрелы. «Духи», устроившие засаду у дороги, стреляли по машине сзади, сразу из нескольких автоматов.

Одна из первых же пуль попала Николаю в затылок и разнесла череп. Смерть была мгновенной. Алексей, которому в голову впились осколки черепных костей друга, крутанул баранку вправо, и «уазик» слетел с дороги в пересохшее русло оросительного канала. Воспользовавшись «мертвой зоной», Алексей дал по газам и в считанные секунды ушел по дну канала подальше от смертельно опасного участка…

Уже позже мы всей толпой вышли на улицу и при свете фонариков досконально осмотрели обстрелянный «духами» «уазик», насчитав в нем с десяток пулевых отверстий. Одна пуля попала в поперечную дугу и, сменив траекторию своего полета, пробила лобовое стекло. Если бы не эта дуга, Алексея постигла бы та же участь, что и Николая…

«Бедоносец» номер два

Рано или поздно, но все хорошее, в том числе и праздники, когда-нибудь кончается.

Вот и для нас вчерашний праздник, если его только можно считать праздником, тоже закончился. Причем закончился он тем же, с чего и начался. Горестным третьим тостом.

Настроение с утра у всех было настолько паршивым, что не хотелось никого видеть.

Но работа есть работа. Сегодня нужно было встретиться с Мир Акаем, заехать в спецотдел за «порцией» свежей информации и напоследок съездить на базар, купить баранины, овощей и фруктов. Как никак Новый год на носу, надо уже готовиться к его празднованию.

На работу поехали на своей «таблетке», поскольку у закрепленного за царандоевскими советниками ГАЗ-24 накрылся бензонасос. Витя «Камчатский» проявил инициативу, вызвавшись отремонтировать машину. Чтобы не делать одну работу дважды, я попросил его заодно промыть карбюратор и прокачать тормоза. А чтобы ему было веселее, дал в помощь ложестика Николая. Все равно тот сидел без дела, поскольку его подсоветный уехал получать новенькие ЗИЛы для царандоя.

Встретился с Мир Акаем. Посидели, поговорили, попили чайку. Мир Акай рассказал о том, что на шестом посту второго пояса обороны сарбозы за эти дни построили пекарню и уже второй день обеспечивают себя свежим хлебом. Теперь не надо будет ежедневно возить хлеб в «зеленку», подвергая необоснованному риску и транспорт, и людей. А еще Мир Акай сказал, что сегодня ночью «духи» открыли все шлюзы в «зеленке» и взорвали обваловку нескольких водогонов. Вода хлынула на поля, и за одну ночь вся «зеленка» превратилась в непроходимое болото. На шестой пост теперь можно попасть только на танке или БТРе. Из грузовых машин могут проехать только «Уралы» и 131-е ЗИЛы, да и то не везде. А у царандоя основной вид грузового транспорта – это КАМАЗы и 66-е «газоны». Как теперь доставлять туда людей и имущество, Мир Акай сам еще не знал. Остается только одна надежда. На те двенадцать ЗИЛов, которые ложестик скоро должен пригнать из Шинданта.

Да-а-а! Действительно, проблема. Могу себе представить, что будет твориться в «зеленке», если через пару-тройку дней, ко всему прочему, пойдут проливные дожди. Вон циклон, что идет с севера, уже на подходе. В Кабуле уже идут дожди. Если все будет происходить так же, как и прошлой зимой, то тогда пиши пропало.

Прошлой зимой проливные дожди шли почти до середины марта. И говорят, что у них это так каждый год. Сезон муссонных дождей, вот как это называется. Земля и горы за зиму накапливают в себе огромное количество влаги, заполняя потом ею все естественные и искусственные водоемы. Одно такое искусственное водохранилище находилось в горах, на севере уезда Аргандаб. За зиму в нем накапливалось столько воды, что потом хватало на весь год для искусственного орошения земель аж сразу в трех уездах провинции.

Как-то раз я поинтересовался у афганцев, что будет, если «духи» взорвут высотную плотину на реке Аргандаб. Ведь все эти миллионы кубометров воды из водохранилища со скоростью экспресса хлынут вниз, сметая все на своем пути. Над моим вопросом афганцы посмеялись и сказали, что как раз «духи»-то и заинтересованы в том, чтобы этого не произошло. Ведь если вода хлынет вниз, то в первую очередь пострадают именно те кишлаки, в которых они живут вместе со своими семьями. А потом, ведь не хлебом же единым сыт человек. Так же и «духи». Не на одной только войне с шурави и госвластью они делают деньги. Довольно приличные деньги они, в первую очередь, делают на выращивании опийного мака, плантации которого как раз и находятся на орошаемых землях «зеленки». Кандагарские чиновники, от которых зависело решение вопросов, связанных с пропуском воды в «зеленку», были одними из самых богатых людей в городе. И не так просто обстоят дела, связанные со всем этим самым орошаемым земледелием.

Уже потом я узнал, что плотину на реке Аргандаб охраняет всего один царандоевский батальон, численностью около пятидесяти человек. Эта охрана была чисто символической, и никому она была не нужна. Ни «духам», ни чиновникам. Хотя чиновникам она как раз и была нужна, для того чтобы «крутить кино» с водосбросом.

Попив чайку и душевно побеседовав с Мир Акаем, решил пройтись пешочком до спецотдела. Аманулла меня уже ждал, приготовив изрядную кучу агентурных сообщений.

Перебирать вместе с ним эти «шкурки» не было никакого желания. Я попросил его отобрать только ту информацию, которая имеет хоть какое-то отношение к проводимой операции. Таких сообщений все равно оказалось много. Тогда я попросил Амануллу выбрать те, в которых речь идет о намерениях «духов» на ближайшие день-два.

Таких набралось с десяток. Их-то я и проштудировал вместе с Амануллой. Ничего особенного или сверхсрочного в этих сообщениях не было, а стало быть ехать сегодня с докладом на ЦБУ не имело никакого смысла. Попрощавшись с Амануллой, я побрел обратно в царандой. Рабочий день советников закончился. Собрал всех своих мужиков, сели в «таблетку» да и поехали в Компайн.

Не идет сегодня что-то работа. То ли погода начинает меняться не в лучшую сторону и заранее начинает давить на психику, то ли какое-то нехорошее предчувствие никак не дает сосредоточиться.

Но что-то было не то и не так.

Говорят же, что собаки заранее чувствуют землетрясение. Наверно, и мы, все находящиеся здесь, в Афгане, превратились в таких вот собак, с обостренным чувством к приближающейся опасности. Вот и на этот раз интуиция меня не подвела.

Когда въезжали в «Компайн», я сразу понял, что произошло что-то нехорошее.

От ворот было видно, что около виллы, где проживал Витя «Камчатский», стоит толпа людей. Они жестикулировали руками и о чем-то оживленно говорили. Подъехав ближе, мы увидели следующую картину. Царандоевский ГАЗ-24, оборвав ограждение из колючей проволоки, всем кузовом заехал на минное поле, окружавшее «Компайн» со всех четырех сторон. Правое переднее колесо машины наскочило на противопехотную мину, и от взрыва его разорвало в клочья. Взрывной волной оторвало правое крыло, и оно, отлетев, словно лист бумаги, метров на десять в сторону, лежало на пригнувшихся стеблях камыша, в изобилии произроставшего на минном поле.

Витя «Камчатский» сидел в машине на водительском месте. Он делал какие-то непонятные движения руками, по-видимому пытаясь открыть дверцу. При каждом таком его движении стоявшие сзади машины люди начинали кричать:

– Витя, стой! Не открывай дверь! Не выходи, взорвешься!

На каждый такой окрик Виктор оглядывался назад, окидывая всех мутным взглядом, и мыча что-то нечленораздельное.

– Допился, мудак, – констатировал Михалыч.

– Да нет. Не пьяный он, а контуженный, – раздался голос из-за моего плеча.

Я оглянулся, чтобы посмотреть, кто это сказал. Сзади стоял Николай. Тот самый Николай, что вчера сам едва не погиб. От него несло, как из пивной бочки.

– Уж не ты ли его стаканом водки контузил? – съязвил я в ответ. – А может быть, он этой болезнью от тебя заразился?

Николай на всякий случай отошел от меня подальше в сторону и глаголил уже оттуда:

– Мужики! Ну что-то надо делать. Не вечно же Витьку на минном поле сидеть.

Пьяный-пьяный, а соображает.

Стали прикидывать, как лучше это сделать. Советов было много, но путевых почти не было. В одном только все были едины: машина своим ходом назад уже не выберется, и ее придется выдергивать с минного поля при помощи троса, зацепленного за другую машину.

Другая машина была. Это наша «таблетка». И трос в ней тоже имелся. Вот только как можно тащить машину по минному полю, если в ней сидит человек. А ну как машина еще одну или две мины зацепит? Что тогда будет?

Решили поступить следующим образом. Подогнали задом к «Волге» нашу «таблетку», открыли у нее задние двери и положили между машинами две крышки от ящика из-под «градовских» ракет. По этим крышкам один из наших ребят перелез на багажник «Волги». Там он вытащил замок из уплотнительной резинки заднего стекла. Потом через заднюю дверь влез в салон машины, ногами выдавил заднее стекло и уже только после этого вытащил через образовавшееся отверстие самого Витюшу.

Возможно, что при взрыве мины его действительно контузило, поскольку глаза у него разбежались в разные стороны. Но они могли разбежаться и по другой причине. Сколько же он выкушал ее, родимой? И самое главное, с кем? Ложестик Николай, помогавший Виктору ремонтировать машину, был трезв, как стеклышко. Тем не менее я потребовал от него объяснений происшедшего и уже через пару минут знал все.

Машину они привели в порядок буквально за час. Витюша дал контрольный круг по городку, проверяя работу движка. Все было о’кей. Он поставил машину под навес, а сам, прихватив пузырек водяры, пошел к своим соседям-технарям.

Повод для того, чтобы вмазать с мужиками, был еще со вчерашнего дня. Но чисто из этических соображений, пока в доме лежал мертвец, Витюша не отважился навещать их с этим предложением. А сегодня, после того как труп Алексея утром увезли в госпиталь, технари поголовно забухали, и Витюша оказался желанным гостем в этой компании.

Все уже были под изрядным подпитием, когда Витюша вдруг вспомнил, что один из переводчиков должен ему бутылку, и если ее сейчас не забрать, то потом вообще не вернешь. За праздники ничего не останется. А потом жди еще месяц, пока кто-то поедет в Кабул за продуктами.

До виллы переводчиков было всего метров сто пятьдесят, но и это расстояние Витюша не захотел идти пешком. В конце-то концов, для чего он сегодня машину чинил? Форсанув на «Волге», Витюша не рассчитал своих силенок, зашел в крутой вираж и оказался на минном поле.

От смерти его спасла радиостанция «Пальма», пульт управления которой располагался между передними сиденьями. При взрыве мины один большой осколок от нее пробил днище машины и врезался в этот самый пульт, основательно его разворотив. Если бы его не было, осколок наверняка пропорол бы Витюше печень, не оставив никаких шансов на жизнь.

Витюшу отвели домой, где уложили в кровать, оставив около него в качестве сиделки-наблюдателя нашего ложестика Николая. Потом начали выдергивать с минного поля «Волгу».

Правильно сделали, что вытащили из машины Витюшу. «Волга» поймала еще одну мину, теперь уже другим колесом. Крандец машине. Скорее всего, она восстановлению подлежать уже не будет. Да и где взять на нее столько запчастей. Весь передок был раздолбан до такой степени, что представлял собой груду искореженного металла. Да и движку изрядно досталось. Все масло из картера вытекло наружу. То-то будет радоваться Денисов, когда вернется из отпуска. Ведь машина эта была именно за ним закреплена.

В любом случае скрыть факт ЧП нам не удалось бы. Не мы сами, так царандоевцы настучали бы по своим каналам в Кабул. А это еще хуже.

Этим же вечером сочинил шифровку по факту происшествия. О том, что Витюша был «под шофе», ничего не написал. Не хотелось ломать мужику всю дальнейшую судьбу. Напиши я все, как было на самом деле, его наверняка погнали бы из Афгана. И не только из Афгана. А потом еще долго на всех нас катили бы бочку. Стоит только один раз попасть в черный список – до конца командировки не отмоешься от прилипшей грязи. А в чем остальные-то мужики виноваты?

На следующий день «по горячим следам» провели партсобрание, на котором «вежливо» указали Витюше на факт допущенного им небрежного отношения к казенному имуществу.

А после собрания я отвел его в сторону и сказал буквально следущее:

– Послушай-ка, ты, урод, в жопе ноги! Моли Бога, что все так благополучно кончилось и ты отделался всего лишь легким испугом. Ты хоть представляешь себе, как бы подставил всех ребят, если б с тобой произошло что-нибудь серьезное? В чем они перед тобой провинились? Мужики своими жизнями рискуют, выезжая чуть ли не ежедневно в «зеленку», а ты от безделья не знаешь, чем заняться. В общем, так. Весь проверочный материал по вчерашним твоим художествам я до поры до времени сохраню. И не дай Бог, если увижу тебя еще раз в таком состоянии, как вчера. На следующий же день отправлю в Кабул с волчьим билетом. И не обижайся на меня после этого. Все понял?

По всей видимости, Витюша уже сегодня ждал от меня самых крутых репрессий в свой адрес. Но от осознания, какой вексель доверия я ему только что выдал, нервы у него не выдержали, и он расплакался.

Но этот урок ему все же пошел впрок. До самого дембеля Витюша не взял в рот ни грамма спиртного. А на проводах его домой по окончанию срока командировки я подарил ему на память те самые компрматериалы. Он их тут же сжег.

Встреча нового года

Последний день уходящего года разразился проливным дождем. Оправдались-таки предсказания синоптиков. Земля раскиселилась до такой степени, что ходить было совершенно невозможно, поскольку ноги при ходьбе разъезжались в разные стороны. Ни о какой поездке на работу не могло быть и речи. Да, если бы погода и благоволила нам, на работу все равно не поехали бы.

Последний день года совпал с «чистым четвергом». А в этот день мусульмане всего мира ходят мыться в баню. Вот и Мир Акай решил не отходить от сложившейся традиции и напросился попариться в нашей баньке. Он давно уж собирался к нам в гости, да все было как-то не досуг. А вчера, когда я навестил его на работе, он вытащил из стола «Маруську» и сказал, что раздобыл ее еще месяц тому назад и берег для особого случая. И вот этот самый особый случай наступил. Мир Акай вознамерился навестить нас в канун Нового года и отметить вместе с нами праздник. А после того как я сказал, что в нашей бане имеются и парилка, да еще и бассейн, он несказанно обрадовался. Узнав, что у нас есть определенные проблемы с топливом, на котором работали форсунки в парилке, Мир Акай тут же отдал распоряжение ложестику, чтобы тот выделил нам бочку керосина. Клево! Такого запаса «мазуты» нам вполне хватит на месяц усердного купания.

Договорились, что Мир Акай приедет к обеду, а мы за это время основательно подготовимся к встрече дорогого гостя. В этот же день заехали на базар, накупили баранины, фруктов и овощей. Новый год решили встретить как полагается – по полной программе, с отрывом на всю катушку.

Несмотря на дождливую погоду, настроение у всех было приподнятое. Еще с вечера распределили, кто чем будет заниматься. Михалыч с Юрой занялись подготовкой бани, а я и Олег приступили к приготовлению изысканных блюд, согласно заранее утвержденной разблюдовке.

Баню раскочегаривать пришлось с утра пораньше, поскольку не мы одни в этот день хотели смыть с себя грязь и грехи уходящего года. К «Сизому носу» в гости должны были приехать мужики из Бригады, а баня у военных советников как назло вышла из строя. Прохудилась водопроводная труба, и баня осталась без воды. А что это за мытье в бане, в которой нет воды. Отказать никак не могли. Попросили только особо не увлекаться и к обеду освободить помещение.

Фирменный плов мне пришлось готовить на электроплите, поскольку шедший дождь не позволил это делать на улице. Олег свои шпикачки жарил на той же самой плите. Короче, на кухне образовалась небольшая толчея. Михалыч с Юрой, находясь в роли зрителей этого чревоугодного спектакля, истекая слюной, давали нам дельные советы. В конце концов нам все это надоело и мы их выдворили с кухни, порекомендовав заниматься баней.

А тут еще «Сизый нос» пришел не ко времени, да еще привел с собой начальника госпиталя, полковника Юрия Скрыпника. Юрий был уже навеселе, а скорее всего, он еще со вчерашнего дня не отошел. Пришлось предложить гостям накатить по пять капель. «Сизый нос», как всегда, отказался, а вот Юрий это предложение принял с энтузиазмом. За компанию с ним мы тоже пропустили по рюмахе. А как же, за здоровье надо обязательно выпить. Иначе не поймут. Азия!

Слово за слово, разговорились. Михалыч, как всегда, завел разговор на больную тему «а-ля простатит», который свелся к тому, что нашему исключительно мужскому коллективу очень не хватало внимания со стороны противоположного пола, которого было в достатке в ведомстве, руководимом товарищем полковником.

Однако пока шли разговоры о проблемах секса, температура в бане достигла до необходимого уровня и можно было париться. Отправили туда «Сизого носа» с его компашкой. На все про все отвели им один час.

А через час в «Компайн» приехал Мир Акай. Его «ландкрузер» тормознули на въезде в городок, и командующему пришлось добираться до нашей виллы пешком.

– В моей машине остались кое-какие бакшиши, которые нужно забрать, – ставя свою «Маруську» на стол, молвил Мир Акай.

Я решил сам сходить на КПП, чтобы уговорить часового пропустить машину командующего к нашей вилле. Нужно было заранее побеспокоиться о том, как Мир Акай после нашего гостепреимства станет добираться пешком до КПП. Не на себе же тащить этого бугая.

Для начала заглянул внутрь машины, чтобы выяснить, что за бакшиши там лежат.

Е-мое! Щедрый сэр командони. В салоне машины лежали три ящика, доверху наполненные аргандабскими гранатами, джелалабадскими мандаринами и всякой разной зеленью. Этой провизии нам вполне хватит недели на две. А зачем нам столько? И я решил пойти на бартер.

По полевому телефону, что стоял в будке часового, позвонил дежурному смены и попросил, чтобы пригласили командира взвода охраны. Судя по голосу, прозвучавшему на другом конце провода, понял, что комвзвода Александр Вьюгин уже приступил к встрече Нового года.

– Санек, привет! С наступающим тебя!

– Кто это? – не врубился с первого раза комвзвода.

– Кто, кто. Хрен в кожаном пальто. Дед Мороз, Красный нос. Подарки вот принес, а меня к тебе не пускают.

– Анатолий! Ты, что ли, это? – наконец-то узнал Санек.

– Ну а кто же еще может оторвать тебя от праздничного стола? Конечно же, я.

– А че это ты с поста звонишь? Случилось чего-нибудь?

– Да пока ничего не случилось. Но может случиться. У тебя как с витаминами?

– Не понял, с какими витаминами? – Сашка явно не понимал, куда это я клоню.

– С обыкновенными, фруктово-овощными.

– Полнейший голяк. Мы уже неделю в город не выезжали. Сам знаешь, какой приказ пришел еще накануне годовщины ввода войск. А что, есть какие-нибудь предложения?

– Предложение такое. Ты даешь команду своему бойцу, чтобы он пропустил к нашей вилле машину командующего царандоем, а я в свою очередь гарантирую тебе и твоему войску бакшиш в виде ящика со всякой всячиной. Ну что, договорились?

– Какой базар, – обрадовался Санек, – а ну-ка, дай трубку часовому.

Я передал телефонную трубку бойцу, и через несколько секунд тот уже шел открывать ворота.

Когда машина въехала в городок и притормозила около меня, я сгреб с ящиков несколько мандаринов и гранат и со словами «благодарю за службу» передал их часовому.

Тот расплылся в добродушной улыбке.

– Спасибо. С Новым годом вас.

– И тебя с праздником поздравляю. Дембель скоро?

– Еще почти год трубить.

– Ну ничего. Держись, братан. Все у тебя будет нормально.

– Спасибо, – еще раз поблагодарил солдат и изобразил что-то вроде отдания чести.

Ну, охломоны! На минуту нельзя оставить одних. Пока мотался на КПП, мужики успели пропустить по одной, и, когда я затаскивал ящик с мандаринами, они уже закусывали маринованными огурчиками.

Не будь Мир Акая, обязательно съязвил бы что-нибудь по данному поводу. Но, поскольку в нашем доме был гость, оставил свой прикол для следующего раза.

– А мы тебе тоже налили, – Михалыч показал на стакан, на треть наполненный водкой, – так что догоняй.

– Я что, алкаш какой, один пить? – парировал я. – Между первой и второй промежуток небольшой. Наливай всем.

Пока Михалыч разливал по стаканам водку, Олег и Юра занесли в дом остальные ящики со снедью.

– Мужики, слушай сюда, – показывая на ящики, обратился я ко всем присутствующим. – Прежде чем мы осилим все это, фрукты, а уж тем более зелень начнут гнить. Поэтому, думаю, правильным будет, если мы поделимся всем этим добром с теми, кто нас охраняет. Надеюсь, товарищ полковник не будет возражать?

Мир Акай только поддакнул мне в ответ.

– Ну вот и ладненько. – Я перехватил инициативу в свои руки. – Не знаю, за что вы пили без меня, но второй тост предлагаю поднять за нашего уважаемого командующего. Товарищ полковник! Разрешите от всех здесь присутствующих поздравить вас с праздником и пожелать в вашем лице всем сотрудникам царандоя крепкого здоровья, успехов в нелегкой работе и как можно меньше тревожных минут. Отдельное спасибо за то внимание, которое вы нам оказываете.

Мир Акай полез обниматься со всеми и чуть было не разлил водку из своего стакана.

Где второй, там и третий тост.

Молча подняли стаканы и помянули всех, кто уже никогда не вернется домой живым. Перед глазами стояли советник связи Николай, афганский комбат и все остальные, кто погиб за последнюю неделю.

На этом решили временно приостановиться.

Нас ждала парилка, а она, как известно, никак не совместима с бухаловкой.

Поскольку «Сизый нос» с друзьями еще были в бане, быстро поделили бакшиш Мир Акая на три части. Один ящик оставили себе, второй приготовили для переводчиков и остальных наших ребят, а третий отнесли во взвод охраны. Так сказать, новогодний подарок от афганского «Деда Мороза» в лице Мир Акая. Все будет мужикам разнообразие в их повседневном рационе питания, приготовляемом из концентратов и консервов.

Парились от души, но не так долго, как обычно. Алкоголь все-таки давал о себе знать, заставляя сердце вырваться из грудной клетки.

Водитель Мир Акая тоже попросился помыться в бане, и после того, как мы этот вопрос согласовали с командующим, полез в парилку. В отличие от своего шефа, он мылся, не снимая трусов. На этот счет мы отпустили несколько язвительных шуток в его адрес, но он все равно ничего не понял из сказанного нами, поскольку ни черта не понимал по-русски. Но когда он, как и все остальные, попытался залезть в бассейн, мы ему вежливо указали на его семейные трусы и дали понять, что наш бассейн не корыто для стирки его вонючих дрешей. Так и пришлось ему, бедолаге, довольствоваться парилкой да душем, поскольку трусы он так и не снял. Истинный мусульманин, одним словом. Ну, да и хрен с ним, ему же хуже.

После купания застолье пошло намного веселее. Не заметили, как уговорили «Маруську» командующего. Потом прикончили еще две «Маруськи», из тех, что мы приготовили к празднику. Хорошо посидели.

Мир Акай уезжал, когда на улице уже начало темнеть. Но ничего держался, бодренько. Целовались минут пятнадцать, пока усадили его в машину. Всей толпой доехали до КПП, где продолжили обниматься да целоваться.

Ну, кажется, отправили дорогого гостя домой.

А праздник продолжается.

Прихватили ящик с фруктами и пошли с ним в гости к переводчикам. А там гужбан в самом полном разгаре. Куда деваться, пришлось помочь им уговорить еще одну «Маруську».

Короче говоря, часам к девяти вечера все были хорошенькими, а посему решили приостановить свое блудство и в ожидании наступления Нового года засели за стол расписывать партию в «кинга».

За игрой время пролетело незаметно, и четвертую партию закончили играть, когда было уже без пятнадцати минут двенадцатого. Одевшись потеплее, вышли на улицу лицезреть, какой фейерверк устроят артиллеристы в честь наступившего Нового года.

Ровно в полночь со стороны батареи раздались первые выстрелы. Высоко в небе повисли световые мины. Плавно спускаясь на парашютах, они заливали ярким светом всю округу. Афганские солдаты, находящиеся на ближайших постах, не выдержали и стали обстреливать их со всех видов стрелкового оружия. Сарбозы, стоящие на дальних постах, сами запустили ракеты и тоже открыли по ним огонь.

Стрельба идет со всех сторон. Вот уже и «духи» включились в эту безумную и бесполезную игру.

А мы что, хуже других, что ли?

Сбегали на виллу и взяли каждый по автомату, магазины которых заранее были снаряжены трассерами.

Выйдя в огород, встали все в один ряд и, одновременно начав стрельбу, выписали на небе надпись «СССР».

Новый год наступил!

Что ты принесешь нам, високосный год? Как сложатся наши судьбы? Выживем ли мы на чужбине? Все ли вернемся домой живыми?

Одни вопросы. И пока все без ответа.

Лично для меня наступил дембельский год, и до дембельского борта осталось ровно двести двенадцать дней.

С наступлением Нового года начинался обратный отсчет этих дней.

Часть IV

День за днем

Рутинная работа

Встреча Нового года, с такой помпой отмеченная накануне, наутро следующего дня была уже недосягаемо далеким моментом нашей жизни. И хотя дождливое утро первого января фактически было продолжением точно такого же дождливого дня года ушедшего, это был уже совершенно иной год.

В Афгане все советники без исключения жили одним днем, не строя никаких иллюзорных планов на будущее и стараясь не думать о том, что будет с ними завтра, послезавтра, через неделю, месяц, год.

День прошел, зачеркнуто еще одно число в дембельском календаре, и на том спасибо, что остались живы и невредимы.

Строить перспективные планы на любой войне – дело неблагодарное, а порой даже очень опасное занятие. В грезах и мечтаниях начинает постепенно расслабляться сжатая внутри каждого человека пружина, заставляющая его ежесекундно быть готовым к самому наихудшему в обыденной жизни. Теряется форма, притупляется бдительность, а это – ловушка, попадая в которую уже очень трудно выбраться. И чем мечтательней был человек, тем больше у него было шансов сгинуть на этой войне.

Но это все сумбурная лирика. Реалии жизни были куда прозаичней.

Вставать в первый день нового года пришлось рано утром, когда на улице еще стояла кромешная темень. А головка-то, того. Не совсем на своем месте находится. Да и неудивительно, ведь сколько ее, «родимой», по скончанию старого года употребили.

А-а, один хрен, чем дышать на высокое начальство: прошлогодним перегаром или новогодним свежаком. Дабы соблюсти требования нарождающейся в Союзе демократии, единогласно проголосовали «за».

За нее – похмельную норму, которая сейчас нам была так необходима. Закусывали следами вчерашней разгульной жизни, оставшимися в холодильнике. В запасе было еще минут двадцать, и на посошок мы решили испить еще и чайку горячего. Вряд ли в «зеленке» нам сегодня удастся получить такое удовольствие. Так что лучше уж заранее наполнить мочевые пузыри, чтобы было потом, чем метить «духовскую» территорию.

В восемь утра я, Михалыч и переводчик Юра вышли за КПП городка и стали ожидать царандоевский транспорт.

БТР, на котором уже восседали Мир Акай и еще несколько бойцов царандоя, подъехал вовремя, так что мокнуть под дождем нам особо не пришлось. Еще когда собирались отъезжать от городка, Мир Акай пригласил нас внутрь бронированной коробки. Мы сначала отказались от его предложения, но, после того как командующий с помощью пальцев правой руки и кадыка изобразил международный жест, дружно полезли в БТР.

Да-а! Видимо, здорово мы вчера «загрузили» Мир Акая, если он до утра так и не смог оклематься. Такой же болезненный, как и мы сами. Не сговариваясь, решили всей компашкой поправить подорванное здоровье. Не зря же командующий нам «маяк» подавал. При нем оказалась обычная алюминиевая фляжка, наполовину заполненная водкой. Ни кружек, ни стаканов у нас не было. Да и БТР оказался не укомплектованным. Поэтому пришлось пустить фляжку по кругу и пить прямо из горла. Хорошо хоть, Мир Акай догадался прихватить с собой полусухую кукурузную лепешку и пару банок тушенки. Было чем закусить эту теплую, противно пахнущую «Столичную» пакистанского розлива.

После выпитого спиртного находиться в духоте БТРа стало невозможно, и мы выбрались наружу. Так дальше и ехали всю дорогу, сидя на холодной и сырой броне.

Командующий оказался прав – «духи» действительно разрушили обваловку арыков, и хлынувшая из них вода в буквальном смысле слова превратила всю «зеленку» в непроходимое болото. Пыль, еще накануне лежавшая толстым слоем на всех дорогах, схватив влагу, превратилась в густое и липучее месиво.

Нашему БТРу эта грязь не была помехой, и мы уверенно продвигались вперед. Правда, скорость уже была не та. Участок дороги, проскакиваемый накануне за каких-то полчаса, на этот раз пришлось преодолевать почти два часа.

Но это было только начало.

За первым постом обороны дороги пошли еще хуже. Точнее сказать, это были уже не дороги, а реки разливанные. Буксуя всеми восьмью колесами, наш БТР медленно полз вперед, утюжа своим плоским днищем земляной вал, выпирающий по центру глубокой колеи. Выскочить из нее не было никакой возможности.

Как на грех, на нашем пути раскорячилось сразу несколько груженых «КАМАЗов». Быстро вращающиеся колеса машин только еще глубже погружали их в непролазную жижу. Афганцы, подъехавшие со второго поста на танке, попытались разрешить эту проблему. Зацепив впереди стоящий автомобиль стальным тросом, танк рванул с места. Буксирный трос, зацепленный за крюк на бампере грузовика, с мясом вырвал сам бампер. Слабоват оказался наш «татарский красавец» перед заграничной распутицей.

Афганцы собрались в кучу и стали шумно обсуждать, как поступить дальше. Кому-то из них пришла в голову идея – тащить машины задом, зацепив буксирный трос за фаркоп грузовика.

Попробовали, и все пошло как по маслу. Танк поочередно стал вытаскивать машины, буксируя их до более-менее сухой площадки на втором посту обороны.

На все это у него ушло больше часа, и только после того как дорога была полностью расчищена от образовавшегося затора, мы смогли двигаться вперед на своем БТРе.

До второго поста мы смогли добраться лишь к обеду.

Если ехать дальше, неизвестно, сколько это еще займет времени, поскольку за вторым постом грязища была еще круче. А нам нужно было успеть в один световой день проделать обратный путь до города. С такими дорогами не было никакой уверенности, что это удастся.

Мир Акай принял единственно верное решение. По рации он связался с командирами остальных постов и вызвал их всех к себе на джиласу.

Пока командиры съезжались на пост, мы успели немного перекусить в импровизированной столовой, нашедшей свое пристанище в каком-то полуразрушенном сарае, а может быть, кошаре. У этого строения полностью отсутствовала крыша, видимо, обвалившаяся или сгоревшая еще во время весенне-летних боев с «духами». Сообразительные сарбозы-повара приладили вместо нее несколько корявых жердин, поверх которых натянули кусок брезентового тента от «шишиги», подорвавшейся на «итальянке» неподалеку от этого поста.

На обед был вареный рис с бобовым соусом и чай. И на том спасибо. На свежем воздухе уплели все за милую душу.

А потом была джиласа, и командиры докладывали командующему о состоянии дел на своих постах и прилегающей к ним «зеленке». В один голос они жаловались на нехватку необходимых продуктов питания, теплых вещей и обычных дров для обогрева землянок и приготовления горячей пищи. Мир Акай записывал в свою рабочую тетрадь все, о чем ему говорили подчиненные, и обещал, что уже в ближайшие дни все их просьбы будут удовлетворены. На том джиласа и закончилась.

Пока Мир Акай, окруженный командирами постов, общался с ними в неформальной обстановке, мы втроем шмондили по посту, заглядывая во все закоулки и проверяя его обороноспособность. Придраться вроде бы было не к чему.

Обратная дорога показалась короче, чем утром. Но все равно к своему городку подъехали уже в сумерки и, попрощавшись с командующим, пошли на свою виллу. Предлагали ему заглянуть к нам на пять минут, но он, видимо, помня еще свои вчерашние похождения, вежливо отказался, сославшись на нехватку свободного времени.

Вечером, после того как позволили себе «по чуть-чуть», уже совершенно ничего не хотелось делать, и поэтому сразу же завалились спать.

А утром мы констатировали, что вчерашний дождь и не думал прекращать свое небесное излияние. В самом советническом городке ранее протоптанных дорожек уже просто не существовало, и пройти от виллы до «удобств» во дворе стало для нас большой проблемой.

А что сейчас творится там – в «зеленке»?

От одной этой мысли на душе становилось тошно.

Пожалел мужиков и решил ехать на посты один. Даже переводчика с собой не стал брать. Какой в нем смысл, если командующий по-русски шпрехает не хуже наших переводчиков. Уж как-нибудь разберемся.

В течение дня вместе с Мир Акаем мотались по всем семи постам, обживаемым царандоевскими военнослужащими, и на базовый – четвертый пост вернулись уже затемно. Ехать в город было поздно, а посему решили заночевать на этом посту.

До полуночи при свете «летучей мыши» разбирались с документами, что подготовили командиры постов, сверяя их со своими записями, сделанными в ходе визуальной проверки боеспособности подразделений.

В ближайшие дни наступал самый ответственный момент операции. Подразделения царандоя должны были наконец-то выдвинуться на самые дальние посты.

В принципе эти посты уже были оседланы нашими десантниками, круглосуточно отбивавшимися от наседавших со всех сторон «духов».

Генерал Варенников наконец согласился с нашими доводами в том, что решающий штурм надо делать именно ночью, в тот самый момент, когда «духи» его меньше всего ожидали. Правда, эту новость знали всего несколько посвященных человек. Даже командиры подразделений царандоя были в полном неведении относительно того, что планирует для них вышестоящее командование.

Эта мера была вынужденной, поскольку среди афганских военнослужащих мог найтись какой-нибудь предатель, и «духи» узнали бы о плане нашего нового «блицкрига».

Тогда пиши пропало. Колонну грузовиков с военнослужащими «духи» запросто расстреляли бы из засады, устроенной где-нибудь в камышах, густо растущих вдоль дороги, пролегающей между постами. И тогда…

Спать легли уже далеко заполночь, когда переделали все дела. Правда, сном это можно было назвать с очень большой натяжкой. Никаких кроватей в землянке не было. Только один самодельный стол, сделанный из нескольких крышек от снарядных ящиков и врытый в землю, да две такие же самодельные лавки с двух его сторон. Мир Акай как был в верхней одежде, так и улегся прямо на столе, почти сразу же захрапев. Мне же пришлось довольствоваться сырой и холодной стеной землянки, прислонившись к которой спиной, я тоже вырубился буквально через пару минут.

Холодина ночью была жуткая, замерз, как на дне морском, до самого последнего нервного окончания. Так все оставшееся время и провел в полудреме, натянув себе на голову какую-то подвернувшуюся под руку дерюжку. А утром, когда вылезал из землянки на свет божий, мои зубы клацали, словно затвор автомата.

Спасибо Олегу Андрееву за то, что дал мне свои резиновые сапоги. Они мне очень здорово помогли в этой непролазной грязюке и холодрыге.

А афганцам хоть бы хны. Видимо, в целях экономии, они поснимали свои ботинки и мотались босиком по этой жидкой ледяной грязи.

Я смотрел на них и удивлялся: железные они, что ли? Ведь какая-никакая, но все-таки зима на улице стоит.

Мы уже подъезжали к шестому посту, когда «духи» неожиданно обстреляли наш БТР из крупнокалиберного пулемета. Стреляли из «кишмиш-ханы», что стояла почти в полутора километрах севернее дороги. Водитель-афганец мгновенно среагировал на выстрелы и, съехав в низину, увел бронемашину из зоны обстрела. Крупнокалиберные пули, прожужжав шмелями над нашими головами, улетели в сторону сыпучего Регистана.

Мы не стали испытывать свою судьбу и до поста пошли пешком, укрываясь за естественными складками местности и развалинами каких-то глинобитных строений.

Когда добрались до поста, я попросил афганских артиллеристов обстрелять ту самую «кишмиш-хану». Те с превеликим удовольствием исполнили мою просьбу, сделав несколько выстрелов осколочными снарядами. Но стрелки они, видимо, были хреновые – ни один снаряд не попал в цель. «Духовского» пулеметчика это только раззадорило, и он принялся методично обстреливать сам пост и позицию орудийного расчета.

Не выдержав такой наглости с его стороны, я забрался на крышу полуразрушенного дома, где размещался наблюдательный пункт поста, и оттуда стал корректировать огонь артиллеристов. Корректировка велась по принципу: чуть левее, чуть правее. При очередном выстреле снаряд угодил в сухое дерево, стоявшее неподалеку от поста. Осколки разорвавшегося снаряда просвистели буквально в полуметре, и меня словно ветром сдуло с крыши. Хорошо, что никто не пострадал от этих осколков. Вот бы еще была проблема.

Плюнул на этих горе-артиллеристов. Залез в БТР, стоящий тут же на посту, хорошенько прицелился в то место, откуда стрелял «дух», и всадил туда длинную очередь из КПВТ.

Не знаю, попал я по невидимому пулеметчику или нет, но больше ДШК в этот день уже не тявкал.

Из боязни вновь быть обстрелянными решили бронемашину оставить на посту, а сами пешком двинулись дальше. В течение дня исходил по грязюке не менее десятка километров и вымотался до такой степени, что еле шевелил ногами, когда проходил через КПП нашего городка.

Зашел на нашу 13-ю виллу, а там паника. Смотрят на меня, как на пришельца с того света. Оказывается, когда я второго января не вернулся домой, все почему-то подумали, что со мной случилось что-то очень плохое. Витя «Камчатский» во время вечернего радиосеанса с испугу доложил в Кабул о моем таинственном исчезновении. Там, естественно, тоже задергались и закидали Михалыча ценными указаниями.

Пришлось самому срочно связываться с «Центром» и объяснять сложившуюся ситуацию. В Кабуле обрадовались, что я цел и невредим, но на всякий случай насовали мне мандюлей за необоснованную самодеятельность и сделали еще одно дежурное китайское предупреждение. Судя по всему, оно было не последним в моей жизни.

Вместе с мужиками порадовался своему счастливому возвращению из «зеленки», и по этому поводу немного употребили. Сидели в моей комнате, у горящего камина, и я вспоминал, как мерз прошлой ночью в той сырой землянке. Тепло, исходящее от горящих в камине дров и разливающееся по всему телу от сорокаградусного сугрева, быстро сморило меня. Не помню даже, как добрался до своей кровати.

Вырубился в момент и спал той ночью мертвецким сном.

Ночной поход

Следующий день был примечателен тем, что мне и Мир Акаю пришлось ехать в Бригаду на совещание, которое проводил лично Варенников. Совещание проходило в коттедже, специально отстроенном для генерала. В небольшой комнате с одним большим окном и двумя дверями, кроме самого Варенникова, уже сидели оба его помощника и еще несколько высокопоставленных руководителей 70-й бригады.

Мир Акай и я по очереди доложили генералу о готовности царандоевских батальонов к выдвижению на восьмой и девятый посты обороны. На карте уточнили уязвимые места, где от «духов» можно было ожидать любых сюрпризов. Варенников спросил нас, какая еще реальная помощь нужна царандою от советских военнослужащих, с тем чтобы эта решающая стадия операции прошла быстро и успешно. Не сговариваясь с Мир Акаем, в два голоса попросили помочь с обеспечением коридора при движении колонны с афганскими военнослужащими. Тут же, не откладывая в долгий ящик, Варенников поднял с места командира дивизиона установок залпового огня «Град» и командира дивизиона гаубичной артиллерии. Обоим была поставлена задача – обеспечить запрашиваемый нами коридор.

Командир «Градов» предложил загодя обработать всю «зеленку» в районе предполагаемого перемещения колонны царандоевцев. Варенников согласился с ним и дал добро и на эту упреждающую акцию.

На том совещание и закончилось.

Уже после него на улице к нам подошел «Седой полковник».

– Ну, что, мужики! Значит, завтра воюем?

– А куда ж нам деваться с этой подводной лодки, – с издевкой в голосе ответил я на его вопрос.

– Ну, вот и чудненько. Значит, завтра перед обедом все вместе встречаемся в штабе у Пищева и оговариваем детали операции. Кстати, а вы знаете, что он со всем своим штабом перебрался на первый пост?

Накануне, когда мы с Мир Акаем мотались по постам, я обратил внимание на то, что на пустыре около первого поста, где до этого были подготовлены позиции для артиллерийских орудий, ко всему прочему появились еще и мачты разнокалиберных радиостанций. А там, где столько средств радиосвязи, следует искать и штабников. Это истина стара, как мир. Стало быть, ход моих мыслей был верен.

Договорились, что ровно в 11.00 утра встречаемся все вместе на первом посту. «Седой полковник» желал лично удостовериться в готовности афганских военнослужащих к решающему штурму…

* * *

Утро пятого января ничем не отличалось от предыдущих дней. Одна лишь была отрада – противный дождь, досаждавший нам несколько дней подряд, заметно поутих и перешел из разряда льющего в разряд моросящего.

Выезжая на завершающую стадию операции, никто из нас еще не знал, чем все это закончится. Оставалось только надеяться, что ночная вылазка удастся и уже завтра все мы вернемся в городок живыми и невредимыми.

Очень хотелось верить, что именно так все и будет.

Из городка вновь выехали втроем: я, Михалыч и Юра. Олег Андреев остался на хозяйстве руководить остатками нашей заметно поредевшей группы советников.

Мир Акай, видимо, тоже решивший усилить руководящие ряды царандоя, на этот раз прихватил с собой заместителя по безопасности – Сардара, моего подсоветного – Амануллу и вновь назначенного начальника джинаи – майора Хакима. Кое-как протиснувшись между царандоевцами, облепившими бронетранспортер, словно мухи, последующие пару часов ехали, как в переполненном трамвае. В тесноте, да не в обиде. Зато не так холодно.

Штаб операции действительно перебрался на первый пост, и его ПБУ размещался в «кунге», прикопанном в полузатопленный капонир. Кроме Пищева, там уже сидел «Седой полковник» и еще несколько старших офицеров, с большинством из которых я не был близко знаком.

Совещались не меньше часа. За это время обговорили все детали предстоящей операции. Еще до нашего приезда «Седой полковник» решил все вопросы с обеспечением того самого коридора, о котором мы накануне просили у Варенникова, и в наше распоряжение был выделен молоденький старлей – артиллерийский корректировщик.

После совещания к нам подошел «Седой полковник». Панибратски похлопывая меня по плечу, он поинтересовался:

– Ну как? Выполним мы сегодня поставленную задачу?

– Обязательно выполним, – ответил за меня Мир Акай.

– Ага. Выполним и перевыполним, – вторил ему Михалыч.

– Это как так – перевыполним? – недоуменно переспросил «Седой полковник».

– А как завещал нам товарищ Никита Сергеевич.

– Я серьезно спрашиваю, а вы, товарищ полковник, все шуточки шутите, – психанул «Седой полковник».

– Так и я серьезно, – в тон ему ответил Михалыч. – А если еще серьезней, так это надо не у нас, а у «духов» спрашивать, чего они там, в «зеленке», думают по этому поводу. А потом, вы же сами с нами поедете, а коли так, поставленная задача обязательно будет выполнена в срок и в полном объеме.

«Седой полковник», видимо, уловив язвительность в голосе Михалыча, махнул рукой и отошел к стоявшим в сторонке офицерам Бригады.

Но Михалыч на этом не успокоился и решил добить его окончательно. Нарочито громко, так, чтобы его слышал «Седой полковник», он возмущенно произнес:

– Мужики! Я чего-то не понимаю, мы что, на голодный желудок сегодня воевать будем?

Я решил подыграть Михалычу и, показывая на дымящуюся трубу походной ПХД, добавил:

– Да ты что, Михалыч! Как можно! Вон видишь, для нас хавку уже варят. Сейчас с товарищем полковником порубаем и поедем все вместе с «духами» воевать. А то что же это получается, «духи», ожидаючи нас, сейчас наверняка жирный плов наворачивают, а мы, отощавшие за последние дни, да еще и с пустыми желудками, воевать с ними? Не-е, так не бывает.

– А вообще-то на фронте в таких случаях и «наркомовские» полагаются, – не унимался Михалыч.

– Хренка вам с бугорка, а не «наркомовские», – не выдержав приколов, огрызнулся «Седой полковник».

– Не-е! Ну, это совсем непорядок в Червонной армии, – зацепился за его слова Михалыч. – Жуков, и тот так не поступал с бойцами в самый ответственный момент. Даже штрафникам давали сто грамм перед боем. А мы что, хуже штрафников, что ли? А ну как нам больше уже не придется на этом свете ее, «родимую», попробовать.

– Да хватит вам брехать, – по всему видно было, что «Седой полковник» уже начинал выходить из себя. – Вы про свои «наркомовские» и не помышляйте. Думайте хоть, что говорите, целый полковник как-никак.

– Товарищ полковник, так ведь я же для пользы общего дела, – лицо Михалыча было настолько глуповато-наивным, что я едва не рассмеялся. – Ведь если пуля попадет в живот, в котором полным-полно жратвы, это же гангрена может сразу произойти. А «винус-спиртус» – он как раз для дезинфекции, чтобы перитонита мгновенного не случилось. А потом, причем здесь мое звание, пуля, она ведь дура, для нее что рядовой, что генерал, все едино – кого колбасить.

– Э-э! Взрослый человек, а такие вещи говоришь. Типун тебе на язык. – «Седой полковник» явно не дружил с чувством юмора. Если бы оно у него было, он наверняка нашел бы, что ответить Михалычу. Но, видимо, не дано.

Я незаметно «маякнул» Михалычу, давая понять, что нет смысла продолжать эту словесную дуэль. Очень толстая кожа у его оппонента, одним язвительным словом ее не пробить. Тут гранатомет нужен.

Еще с полчаса ждали, пока приданный нашей группе корректировщик согласует с артиллеристами координаты предполагаемых целей и отметит их на своей карте. Оставалось за малым, как он будет поддерживать связь со своими коллегами. Частоты радиостанции на царандоевском БТРе не совпадали с частотами радиостанции артиллеристов. Носимую «сто пятку» бесполезно было использовать. Ее с четвертого поста уже не будет слышно, а с седьмого и уж тем более с восьмого и девятого постов подавно.

Свои доводы старлей доложил «Седому полковнику».

«Седой полковник» подозвал к себе командира БТРа, на котором он все эти дни рассекал с нами по «зеленке», и спросил его, на каких частотах работает радиостанция и можно ли по ней связаться с артиллеристами. Сержант тут же связался с кем-то по бортовой радиостанции и буквально через минуту доложил, что такое вполне возможно.

– Ну, вот вам и решение проблемы, – удовлетворенно ответил «Седой полковник». – БТР в вашем распоряжении, так что пользуйтесь им по полной программе.

Я что-то не понял «Седого полковника». По всему было видно, что он не собирается ехать с нами на эту ночную операцию. Хотел было уже спросить его об этом, но он опередил меня. Взяв за локоть, он отвел меня в сторонку, где доверительно сказал:

– В общем, так. Варенников запретил мне ехать с вами и обязал координировать действия отсюда, со штаба Пищева. Так что придется тебе, Анатолий, комиссарить самому. У тебя вон какие бравые мужики, да и командующий не один едет. Думаю, что вы справитесь с поставленной задачей. Только у меня к тебе большая просьба: как только выставитесь на посты, сразу возвращайся назад. Считай это приказом самого Валентина Ивановича. Утром мне надо быть в Бригаде у него с докладом, и поэтому понадобится БТР.

– Так я могу его прислать вам, а сам останусь на постах, пока окончательно не буду знать о том, что там все нормально, – пытался возразить я.

– Не-е, так дело не пойдет. Прежде чем я поеду к Варенникову, должен во всех деталях знать, как проходило выдвижение на посты. По рации о таких вещах много не поговоришь, а посему ты мне нужен здесь. Обсудим итоги операции и подумаем, что докладывать Варенникову. Надеюсь, ты меня хорошо понял?

Да все я хорошо понял. Господин полковник не хотел брать на свою голову ответственность за эту ночную вылазку, а посему и решил подставить под это дело меня. Если операция сорвется, все шишки будут на моей голове, а «Седой полковник» останется не при делах. В случае удачного завершения операции он все лавры отхватит себе. Ведь не собирается же он брать меня на доклад к Варенникову.

Правда, мелькнула в моей голове и иная мыслишка. О том, что он просто струсил и не рискнул ехать темной ночью вместе с афганцами. Но боялся он не «духов», а получить пулю в спину от этих «муртузеев». Видимо, сильно запало в его голову наше посещение мятежного батальона. А сейчас, когда командир этого батальона убит, кто даст гарантию, что какой-нибудь сарбоз, затаивший злобу за обидные высказывания, прозвучавшие в тот день из уст полковника, не пристрелит его под шумок возможного боя. Хотя, как знать, точно такая же участь могла постигнуть и меня.

Ничего не стал я больше говорить «Седому полковнику». Только пообещал, что обязательно вернусь. На том и расстались.

От первого поста отъехали часа в три дня. Нам предстояло до темноты прибыть на седьмой пост, где сейчас сосредоточились подразделения царандоя, которым предстоял ночной рейд по «духовским» тылам. Кроме «мятежного» батальона, там сейчас находился Джаузджанский оперативный батальон, временно прикомандированный в Кандагар, а также наш опербат во главе с майором Алимом. На его батальон выпала незавидная доля – быть неким подобием заградительного отряда на тот случай, если личный состав прикомандированных батальонов попытается под шумок сбежать в «зеленку». А такое, с учетом упаднических настроений, царящих в этих подразделениях, вполне могло произойти.

Пока добирались до седьмого поста, обратил внимание на то, что количество грузовиков, подорвавшихся на минах или подбитых «духами» из гранатометов, заметно увеличилось. Обиднее всего было видеть сгоревшими те самые новенькие ЗИЛы, прибывшие в царандой накануне нового года. Они погибли, как необстрелянные бойцы, так и не успев намотать на своих спидометрах первую тысячу километров афганских дорог.

К седьмому посту подъехали уже в сумерки.

Мир Акай сразу же собрал командиров подразделений для постановки им боевой задачи. Согласно утвержденному плану операции, Джаузджанскому оперативному батальону предстояло закрепиться на восьмом посту, а 48-му БСГ рулетка судьбы предоставила возможность оседлать самый дальний – девятый пост. Капитан, исполняющий обязанности командира «мятежного» батальона, эту новость воспринял без особого энтузиазма. Ему предстояло еще озвучить ее своим подчиненным, а те-то уже знали, что летом прошлого года именно девятый пост «духи» раскатали «под ноль». Тогда «духи» даже в плен никого не взяли. Просто отрезали головы всем защитникам поста, в том числе и тем, кто уже был мертв.

Поскольку впереди нас ждала неизвестность, командующий распорядился выдать всем бойцам суточную норму сухпая. Стоя с Михалычем в сторонке, мы наблюдали, как сарбозы, только что отужинавшие горячей пищей, вскрывали банки с тушенкой и кашей и, давясь, запихивали их холодное содержимое в свои ненасытные желудки. Наверно, считают, что если ночью погибнут, то эти консервы им уже не достанутся.

Действительно – «муртузеи».

Ровно в 22.00 со стороны первого поста мы услышали канонаду, и буквально сразу же над нашими головами провыли десятки, если не сотни реактивных снарядов. Первые снаряды упали невдалеке от седьмого поста, и всполохи от их разрывов осветили всю округу.

При каждой новой серии взрывов афганцы бурно выражали свои эмоции. Нашлись даже такие, которые стали отплясывать одним им известные ритуальные танцы. А несколько сарбозов от нахлынувших на них чувств открыли беспорядочную стрельбу в воздух из своих автоматов.

Обработка «зеленки» «Градами» велась почти час. Как только она закончилась, прозвучала команда: «По машинам!».

Мы с Михалычем и Мир Акаем сели на БТР, любезно предоставленный нам «Седым полковником», а Сардар, Аманулла и Хаким оседлали царандоевскую бронемашину. На наш БТР сели еще несколько афганцев, в том числе два инзибода командующего. На своем бронетранспортере мы возглавили колонну, а «зеленые» замкнули ее с хвоста.

Всего в колонне было около двух десятков грузовиков, везших не только бойцов, но и весь скарб, так необходимый на постах. Чего только не загрузили в эти машины: и железные кровати с ватными матрацами и шерстяными одеялами, и дрова, и продукты питания, и боеприпасы.

Как только колонна покинула седьмой пост, офицер-корректировщик связался по рации с артиллеристами, и те начали методично обстреливать подступающую к дороге «зеленку». Пару раз они ошиблись в своих расчетах, и снаряды едва не угодили по колонне. Давя на тангенту гарнитуры, старлей матюгался на чем свет стоит, обзывая своего невидимого радиокорреспондента всеми известными матерными словами.

В одном месте дорога делала резкий поворот влево. Странно, но на карте этот поворот вообще не был обозначен. Видимо, мотавшиеся до этого советские танкисты и десантники, нарвавшись на «духовские» мины, сошли с опасного участка дороги и набили новую колею.

Вот тут-то нам пришлось туго. Артиллеристы, наверное, тоже ничего не знали об этом повороте и, вместо того чтобы бить по прилегающей «зеленке», уложили несколько снарядов по колонне. Один из снарядов, не долетев до нашего бэтээра, разорвался буквально в двадцати метрах от него. Сидевший у моторного отсека сарбоз громко закричал и схватился за плечо. Между пальцами его руки почти сразу появилась кровь. По всей видимости, его здорово зацепило осколком. Все, кто сидели на бронетранспортере, в том числе и я, мигом перескочили на правый борт, а раненый боец, корчась от дикой боли, остался лежать на броне.

Со своей инициативой мы явно поспешили, поскольку следующий снаряд разорвался именно с той стороны, где мы искали для себя укрытие. Слава богу, он упал намного дальше от машины, чем предыдущий снаряд. Иначе всем нам не поздоровилось бы.

Бедный старлей! Что он только ни орал в микрофон. Невольно поймал себя на мысли, что в этот момент он, не задумываясь, перестрелял бы весь артиллерийский расчет, который только что едва не угробил всех нас.

Видимо, артиллеристам надоело выслушивать матерные слова в свой адрес, они вообще прекратили стрельбу, и теперь только надрывное урчание двигателя да стоны раненого бойца нарушали эту звенящую ночную тишину. Оставалось лишь надеяться, что «духи» не воспользуются моментом и не обстреляют колонну из гранатометов и стрелкового оружия.

А условия для этого были почти идеальными. По закону подлости, именно в этот момент облака на небе разошлись и в их разрывах появилась яркая луна. Вся наша колонна теперь была видна, как на ладони.

«Боже, спаси и сохрани!» – пронеслось у меня в голове. Машинально потрогал рукой то место, где под одеждой на тонкой капроновой веревочке вместе с офицерским жетоном висели простенький крестик и «молитва-оберег», бережно зашитая моей матерью в черную суконку.

Возможно, Всевышний услыхал мою молитву. Вновь набежавшие на луну облака потушили этот «фонарь в ночи», и все вокруг вновь погрузилось в кромешную темень.

А ранение у сарбоза действительно оказалось серьезным. Сидевшие на бэтээре афганцы сдернули с него одежду и стали перетягивать раненое плечо резиновым жгутом, которым до этого был обмотан приклад его автомата. Потом на место ранения наложили ватно-марлевый тампон и плотно замотали его бинтами. Добровольные санитары, накладывавшие повязку, сами изрядно перепачкались в крови, бившей пульсирующей струей из раны. Видимо, у сарбоза была здорово повреждена артерия, потому-то так много крови из него вытекло. Да и осколок наверняка остался в теле.

Та-ак, один «трехсотый» уже есть. А сколько их еще будет, пока доберемся к месту назначения?

Но, слава богу, все обошлось.

Минут через двадцать из темноты появились очертания каких-то развалин. Это и был тот самый восьмой пост.

– Стоять! Дреш!

Прямо перед нашим бэтээром словно из-под земли выросла фигура человека в зимнем камуфляже. В руках он держал пулемет, направленный стволом в нашу сторону.

Водитель нашего БТРа резко тормознул, и все сидящие на нем едва не слетели с брони.

Хоть мы и знали, что десантники на посту уже предупреждены о передвижении нашей колонны, эта «гостеприимная» встреча была для нас неожиданностью.

– Ты чего, мудила, охренел совсем? – подал голос Михалыч. – Ты пулеметик-то свой спрячь куда-нибудь, а то у нас тут тоже нервных хватает.

Заслышав родную речь, пулеметчик обернулся назад и закричал в темноту:

– Замена приехала!

В следующее же мгновение из развалин выскочили еще несколько человек. Подбежав к нашему БТРу, они начали бурно изливать свои эмоции, закончившиеся салютованием из всех видов стрелкового оружия.

От группы десантников отделилась высоченная фигура военного без знаков различия. Приблизившись к нам, он осипшим голосом представился:

– Капитан Игнатьев. Кто тут у вас старший?

– А у нас тут все старшие, – съязвил Михалыч, – одних полковников аж целых два штука.

– Тогда кто будет все это дерьмо принимать?

– Ну, так бы и говорил, – слезая с БТРа, ответил я. – Будет тебе сейчас старший.

Мир Акай послал гонца по колонне на розыски командира Джаузджанского батальона, засевшего в кабине одного из грузовиков.

Буквально через несколько минут развалины представляли собой копошащийся муравейник. Сарбозы сбрасывали с машин кровати, тюки с различным барахлом. Аккуратно разгружали и складывали в штабеля ящики с боеприпасами.

Капитан Игнатьев поинтересовался у Мир Акая, какими силами его подчиненные будут удерживать пост и, услышав в ответ, что здесь разместится аж целый батальон, многозначительно произнес:

– Ну-у, тогда конечно. Это не то что я здесь с одним взводом мудохался. Но имейте в виду, что «душары» вокруг поста дюже шальные. Так что пусть ваши бойцы не расслабляются, а сразу подыскивают укрытия понадежнее. За то время, пока мы тут торчали, понарыли всяких разных крысиных нор, но, думаю, что этого будет маловато, на всех не хватит. «Духи» уже с рассвета начнут колбасить по посту из минометов и безоткаток. Я уже пятерых «трехсотых» и одного «ноль двадцать первого» отсюда отправил. И это всего за какую-то неделю. А «духи», судя по всему, только-только начинают звереть. Совсем скоро здесь будет конкретная жопа. Так что я не завидую вашим мужикам.

Мир Акай отлично понимал, какая мясорубка ждет уже в ближайшее время его подчиненных, и поэтому попросил капитана поделиться соответствующей информацией с афганским комбатом, принимающим все это беспокойное хозяйство. Чтобы процесс общения не имел сбоев, я оставил на посту нашего переводчика Юру.

А нам предстояло двигаться дальше. Нужно было проехать по «зеленке» еще около трех километров туда, где располагался девятый пост.

Поехали уже меньшим составом, поскольку половина колонны с грузом и людьми осталась на только что покинутой точке. Эту половину машин мы должны были прихватить на обратном пути, когда, окончательно разгрузившись на девятом посту, грузовики будут возвращаться обратно.

Не успели отъехать и полкилометра, как между движущимися грузовиками произошел взрыв. Неужели «духи» очухались и начали обстрел колонны? Но больше взрывов не было, и колонна за какие-то пятнадцать минут достигла девятого поста. В отличие от предыдущей дороги, по последнему ее участку было даже приятно ехать, поскольку дорожное полотно было сплошь каменистым, а вдоль него росли какие-то деревья. Ну чем не автобан.

На девятом посту нас уже встречали. Не успели мы остановить свой БТР у какого-то подобия шлагбаума, как к нему подбежал военный. Это был прапорщик, замкомвзвода десантников. Лицо и руки у прапора были черными от копоти.

Выяснив, что за колонна подъехала, обернувшись назад, он закричал в ночную тишину:

– Мужики! «Зеленые» на замену приехали! Дембель!!!

Боже, что тут началось. Не сговариваясь, все, кто был на посту, открыли сумасшедший огонь из всех видов оружия. А стоявшая на посту БМПэшка стала стрелять из пушки по высокой скале, выпиравшей из земли зубчатым гребнем примерно в километре от нас.

Звуки выстрелов отражались от скалы дребезжащим эхом, словно кто-то невидимый, сидящий на ней, бил колотушкой в огромный медный таз. Я обратил внимание, что трассеры летят в одном направлении, в большой круг, белеющий на отвесной стене этой скалы. Круг этот, словно мишень, притягивал к себе малиновые трассы пуль, ударявшиеся о камни и рассыпавшиеся мелкими брызгами.

А «муртузеев» хлебом не корми, только дай трассерами пострелять. Они попрыгали с машин и присоединились к десантникам.

Мир Акай быстро пресек это безобразие. Он громко гаркнул в сторону стрелков, и солдаты, разом прекратившие палить, с большой неохотой стали расходиться в разные стороны.

Командующий отдал распоряжение о построении личного состава.

Дисциплина, конечно, хорошее дело, но собирать людей в кромешной темноте – задача не из легких. Некоторые сарбозы уже успели найти себе укромные местечки и, накинув на плечи шерстяные одеяла, пристраивались отойти ко сну. Алим со своими подчиненными бегал по развалинам, коих на посту было великое множество, и вытаскивал хитрованов-лодырей буквально за шиворот, толкая их пинками под зад.

Нужно было спешить с разгрузкой машин, а не бока отлеживать. На все про все времени было отведено не больше часа. Но сарбозы и не думали приступать к разгрузке. Пришлось мне с Михалычем выступить в роли грузчиков-стахановцев. Буквально за пять минут мы сбросили с одного из грузовиков спинки и сетки от металлических кроватей. Чохом, в одну кучу. Пусть потом «муртузеи» разбирают в темноте эту груду металла, если, конечно, захотят спать в цивильных условиях.

А сарбозы тем временем, скинув с одной из машин немного дров, принялись разжигать костры.

Ну, козлы! Тепла им, видите ли, захотелось. А ну как сейчас «духи» засекут эти костры да и шандарахнут по ним из минометов?

Михалыч демонстративно отлил на один такой разгорающийся костер, чем вызвал недовольство у собравшихся около него сарбозов. Но их ропот был в корне пресечен Алимом. Он заявил, что расстреляет всякого, кто будет разводить открытый огонь. Если кому-то не терпится согреться, пусть срочно хватает чугунную «буржуйку» и тащит ее в укрытие. И только там может ею пользоваться.

Часть солдат забралась в кузов грузовика, с которого мы только что побросали кровати, и категорически отказалась с него слезать. Мир Акай стал разбираться в чем дело, а они, в свою очередь, выдвинули ультиматум, что, мол, не слезут с машины, пока их не отвезут обратно в Кандагар. Ни на какие уговоры и увещевания командующего они не реагировали.

И тогда он был вынужден вызвать к себе их командира. Все стали искать этого капитана, но его нигде не было. Сардар высказал предположение, что заместитель комбата наверняка укрылся в бээрдээмке, что была на вооружении у 48-го БСГ.

И действительно, именно там он и спрятался. Закрыв изнутри все запоры, категорически отказался оттуда вылезать. Твердил только одно, мол, привезли мы их всех сюда на погибель.

Не знаю, как долго еще продолжалась бы полемика между Сардаром и этим трусом. Но в этот момент к бронемашине подошел командир опербата Алим. В руках он нес гранатомет. Что уж он там такого сказал засевшему в ней капитану, не знаю, но тот буквально через пару секунд пулей выскочил наружу через верхний люк. Могу представить, что было бы, если б этот горе-вояка остался сидеть там и дальше. Алим – парень горячий и запросто мог шандарахнуть по БРДэмке из гранатомета. Так, в назидание другим.

Алиму, видимо, понравилось, как он выкурил капитана из бронемашины. С этим же гранатометом он двинулся к грузовику, в котором на корточках сидели около двух десятков бойцов. Пока он шел к машине, нервы у сарбозов не выдержали, и они по одному стали выпрыгивать на землю.

Да-а! Не зря Мир Акай взял Алима в этот ночной рейд. Если бы не этот лихой офицер, еще неизвестно, чем бы все закончилось.

Примерно к часу ночи разгрузка машин была полностью завершена, и они стали выстраиваться на дороге в колонну, готовясь в обратный путь. После небольшого совещания Мир Акай принял решение оставить свой БТР на посту. Там же остались все офицеры, что прибыли с ним на девятый пост. Кто знает, что еще взбредет в головы бойцам этого «мятежного» батальона…

* * *

На первый пост мы вернулись часа в три ночи. Доехали без приключений. Кстати, еще на «девятке» выяснилось, что за взрыв произошел между машинами, когда мы еще к нему ехали. Оказалось, один сарбоз, решив проверить, не учебные ли им выдали гранаты, выдернул чеку из эргэдэшки и выбросил из кузова.

Урод! Хорошо, что никого не зацепило осколками.

На обратном пути прихватили раненого сарбоза, которого до этого оставили на восьмом посту. Пока мы колготились на девятом, шурави всадили ему двойную дозу промедола, и теперь он пребывал в состоянии полнейшего пофигизма.

По прибытии в штаб нашли «Седого полковника» и доложили ему, как прошла ночная операция. Тот был на седьмом небе от приятных новостей. Теперь ему было что докладывать Варенникову. На радостях он напоил всех нас чаем, а потом даже помог найти нам теплые местечки, где мы смогли бы перекантоваться до утра.

Лично я в тот момент мечтал только об одном – как можно скорее отогреться. Подсчитав в уме, я пришел к выводу, что на броне я провел почти 15 часов. А поскольку поверх сарбозовских дрешей на мне была надета всего лишь китайская ветровка на рыбьем пуху, тело промерзло до такой степени, что его трясло, как осиновый лист на ветру.

Какое счастье! Мне достался кусочек пола в какой-то колымаге, рядом с «буржуйкой», в которой потрескивали горящие дрова. Я сидел на голом полу, облокотившись спиной о фанерную стену, и холод, скопившийся за последние сутки в моем теле, словно по каким-то тонким стеклянным трубочкам выходил наружу. Озноб побежал по коже, а мышцы стали наполняться теплом.

Сознание еще пыталось сосредоточиться на чем-то очень важном, что я упустил сегодня, не сделал, но бренное тело отказывалось подчиняться нервным импульсам головного мозга и само по себе камнем летело в черную пропасть сна.

Суразоволь

Видимо, вчерашнее пребывание на холоде не прошло даром. Все тело ломало и крутило, а в горле сильно першило. По всему видно, ангину я себе уже заработал. Хорошо, если только ее, а не грипп. Придется тогда не меньше недели отлеживаться. Как все не вовремя.

С этими мыслями я и возвращался в Кандагар.

Как я и предполагал, «Седой полковник» не взял меня с собой на доклад к Варенникову. Может быть, это и к лучшему. Что-то новое от генерала я вряд ли бы услышал, а вот на какую-нибудь неприятность нарваться мог элементарно. И хотя ругать меня в этот день вроде не было никаких оснований, как-никак ночной рейд удался на все сто процентов и практически без потерь, но кто знает, что взбредет в голову Валентину Ивановичу. Генералы – они все непредсказуемы. Будет пребывать в плохом настроении, и попадешь «под раздачу».

Колонна с порожними царандоевскими грузовиками пошла в город только после того, как силами советских военнослужащих на дорогах было выставлено боевое сопровождение. Я сел кабину новенького ЗИЛа вместе с Мир Акаем, а Михалыч с Юрой поехали в кабине другой машины. И хотя моя рожа изрядно заросла суточной щетиной, в ооновский городок заезжать не стал, покатив сразу на работу. Мне необходимо было встретиться с сотрудниками спецотдела, чтобы разузнать у них последнюю оперативную информацию из «зеленки». Михалычу с Юрой на работе делать было практически нечего, поскольку там им не с кем было контачить. Подсоветный Михалыча Сардар остался на девятом посту, а рисоваться на работе просто так, ради галочки, не было никакой необходимости. Пусть уж лучше вдвоем с Юрой баню кочегарят, будем сегодня сухим паром и эвкалиптовыми вениками хворобу из себя выгонять.

Когда разговаривал с офицерами спецотдела, туда прибежал посыльный от командующего. Мир Акай вызывал меня к себе. Причем срочно. Пока шел к нему, разные мысли в голове крутились. Уж не на постах ли что произошло?

Но все оказалось намного проще. Из Кабула пришла срочная шифровка о том, что в Кандагар вылетает заместитель министра внутренних дел генерал-лейтенант Суразоволь, и Мир Акай должен ехать на «Майдан» его встречать. Командующий поинтересовался у меня, не желаю ли я поприсутствовать при встрече этого высокопоставленного руководителя. У меня не было никакого желания терять время на прозябание в аэропорту, да еще именно в тот момент, когда наши мужики будут уже париться. Да и сдался мне этот генерал. Одного Варенникова с его помощниками мне хватало за глаза.

Так я и объяснил Мир Акаю. Мол, твой он шеф, вот ты его и встречай. Если бы он прилетел со своим советником, тогда другое дело, а так у меня совсем другие планы на этот день. Пригласил его с прилетающим гостем в нашу баньку, но Мир Акай вежливо отказался. Видимо, не принято у них, афганцев, разнагишаться перед высоким начальством. Ну, коли так, насильно мил не будешь.

Попарились мы в этот день действительно от души. Изнутри тоже хорошо прогрелись, уговорив на четверых литруху самогона. Хорошо жить, когда ты сам себе хозяин и нет над тобой вышестоящих начальников.

А ближе к вечеру меня вызвали на коммутатор к дежурному по городку. Звонил сам Мир Акай. Он рассказал о том, как встретил замминистра, как они с ним ходили к Варенникову. Сейчас Суразоволь отдыхает в специальной гостинице, усиленно охраняемой царандоевцами, а завтра планирует посетить посты второго пояса и уже согласовал свою поездку с Варенниковым. Намек я понял и переспросил у командующего, в какое время они планируют туда ехать. Мир Акай ответил – в десять часов утра. Стало быть, с десяти я должен ждать их во всеоружии около КПП городка. На том и порешили.

БТР оперативного батальона подъехал к ооновскому городку с опозданием на полчаса. Сзади него шла грузовая машина. Усиленная охрана, стало быть.

Не успел БТР приостановиться у нашего городка, как царандоевцы горохом высыпали из грузовика и моментом встали вокруг него, шаря глазами по окружающей местности.

«Грамотно работают ребятишки. Видимо, не впервой это делают, – подумал я. – Наверняка с генералом в одном самолете прилетели. Вон, рожи-то какие свирепые, того и гляди, в клочья растерзают. Да и росточком Аллах их тоже не обидел – шкафы конкретные. И где только таких отыскали в Афгане?»

Спрыгнувший с броника Мир Акай сразу полез ко мне лобызаться, будто не виделись мы с ним как минимум год. Что поделаешь – обычай. А в это время за его спиной с бэтээра соскочил еще один мужик. На вид лет сорока пяти, фигура атлета, да и роста не малого. Странно, замминистра, а одет в обычную сарбозовскую робу, хоть и новехонькую, и обычную ватную куртку с воротником из искусственной цигейки. Никаких знаков различия. Маскируется, однако.

Суразоволь, а это действительно был он, сдержанно протянул мне руку, и мы поздоровались. Что-то очень знакомое показалось мне в чертах его лица. Где я мог раньше видеть этого человека?

Генерал широко улыбнулся и на чистом русском произнес:

– Ну, как тут у вас дела? Моджахеды не сильно досаждают?

Я даже растерялся. Не от неожиданного вопроса, а оттого, что афганский замминистра так чисто говорит по-русски. Если бы я не знал, что он афганец, запросто принял бы его за выходца с Кавказа. Хотя эти самые «наши» кавказцы зачастую на русском говорят намного хуже. Вот тебе и метаморфоза жизни. Наверняка учился генерал в свое время в одном из советских учебных заведений, и за годы проживания в Союзе наблатыкался так хорошо шпрехать по-нашему. А может быть, это наши советники за годы совместного сотрудничества его так натаскали.

И тут я вспомнил, что одним из первых его советников был мой земляк, заместитель начальника Астраханского УВД Уразалиев Ильдар Ильясович. В свое время он много чего интересного рассказал мне об этом человеке. Судя по его рассказам, Суразоволь был довольно жестким, если даже не жестоким человеком. Лично расстреливал врагов революции. Как и его шеф Гулябзой, был ярым «халькистом». «Парчамистов» на дух не выносил, всячески изгоняя их из рядов родного министерства.

И вот этот самый человек стоит сейчас передо мной и широко улыбается. И все-таки я откуда-то знаю эту угловатую челюсть. Этот орлиный нос и горящие глаза. Где я их раньше видел? Буду теперь мучаться в догадках, пока не вспомню.

– Товарищ замминистра, «духи» в Кандагаре не хуже и не лучше, чем в других провинциях. Мы воюем с ними, а они воюют с нами. Как говорится, «на войне, как на войне», – бодро ответил я на вопрос генерала.

Мой ответ ему понравился. Рассмеявшись, он похлопал меня по плечу.

– А ля гер ком а ля гер! Знаем такое. Мне нравится разговаривать с деловыми офицерами. А то встречаются порой такие советники, которые все время на жизнь свою сетуют. Особенно в Кабуле таких нытиков очень много. Но вы, я смотрю, не из той категории. Мне ваш командующий рассказывал вчера, как вы тут по ночам воюете. Молодцы. Спасибо за то, что учите наших сотрудников всему, что сами умеете делать.

Меня едва не расперло всего от гордости, за самого себя – такого хорошего.

– А вам передавал большой привет Ильдар Ильясович Уразалиев, – вдруг ни с того ни с сего ляпнул я.

На самом деле Уразалиев никакого привета Суразоволю и не думал передавать. Однако со своей подхалимажной фразой я попал «в цвет».

Брови у генерала полезли вверх.

– А вы откуда его знаете?

– Так ведь он был моим непосредственным начальником.

– Стало быть, вы тоже из Астрахани?

– Из нее самой.

– А почему «был»? Он что, уволился из органов?

В этот момент краем глаза я отметил, что Мир Акай смотрит на свои наручные часы. Действительно, что-то мы немного задержались около городка. Пора уже было ехать на посты. Пообещав рассказать обо всем, что было связано с Уразалиевым, я жестом пригласил генерала на броник.

В этот день я не стал брать с собой ни Михалыча, ни Юру. Нужно было и других сотрудников обкатывать в «зеленке». Буквально накануне к нам прислали нового переводчика – Якубова Джумабая. Родом он был из Узбекистана и до Афгана работал участковым в одном из районных отделов милиции в Ферганской области. Дослужился до капитана. Жил бедно, в постоянной нужде. Вот и отважился поехать в Афган «на заработки». Чтобы закордонная служба медом не казалась, решил я его сразу в «зеленку» тащить. Человек, с первых дней побывавший в зоне боевых действий, быстрее привыкает к той обстановке, в какую он попадает в Афгане. Тем более в Кандагаре. Не будет потом шугаться при каждом выстреле или взрыве.

Пока ехали на первый пост, я в деталях рассказал генералу о судьбе Уразалиева. Как он после Афгана попал в немилость к нашему начальнику УВД, заподозрившему его в том, что он подсиживает своего шефа. История эта закончилась весьма плачевно для Уразалиева. Даже умудрились уголовное дело состряпать. Не посчитались ни с полковничьими погонами, ни с боевыми орденами. Враз перечеркнули жизнь человеку и испортили всю его дальнейшую карьеру.

Суразаволь мое повествование слушал молча и, когда я его закончил, коротко изрек:

– Везде мудаков хватает. Поверь мне, в нашем министерстве их тоже не мало.

Не знаю, кого он в тот момент имел в виду, но из этических соображений уточнять ничего не стал.

Суразаволь в тот день очень долго общался с генералом Пищевым. Выяснилось, что они были хорошо знакомы. И неудивительно: рабочий кабинет Пищева был в Кабуле, а непосредственное рабочее место вот в таких вот штабных «кунгах» в провинциях, где велись боевые действия. Видимо, именно там, «в деле», они и нашли друг друга. Когда расчувствовавшиеся генералы решили немного почаевничать, мы не стали им мешать и с Мир Акаем пошли на поиски местной «рыгаловки».

Что мы, не люди, что ли? Мы тоже любим чайком побаловаться. Заодно и перекусим чего-нибудь.

После довольно сытного обеда мы еще с полчаса дожидались Суразоволя на улице. От Пищева он вышел раскрасневшимся. По всему было видно, что в «кунге» они не только один чаек попивали. Мы бы и сами сейчас были не против сугрева, но – не положено.

А замминистра оказался дотошным человеком. Уже на первом посту он облазил все загашники, чего-то выискивал, что-то высматривал. Потом подозвал к себе командира поста и дал ему хороший разгон за то, что несколько огневых точек было оборудовано не в том, как он считает, месте.

В завершении визита он выступил перед строем защитников поста и почти полчаса говорил пламенную речь. Сарбозы стояли навытяжку, поедая глазами своего генерала. Одному сержанту и нескольким сарбозам несказанно повезло: Суразоволь наградил их какими-то афганскими медалями. Получая их из рук самого замминистра, награжденные топали каблуками и дикими голосами выкрикивали слова благодарности за оказанный им почет.

Суразоволь заявил перед строем, что это только начало. Всех, кто будет отлично нести службу на посту и геройски отражать нападения моджахедов, ждут не только медали, но и ордена Республики Афганистан. Царандоевцы это известие приветствовали дружным криком.

Потом мы все поехали на второй пост, где встреча генерала с личным составом прошла точно по такому же сценарию, что и на первом. И на третьем, и на четвертом постах Суразоволь не отличился оригинальностью. По всей видимости, процедура с посещениями низовых структурных подразделений у него была отработана до автоматизма.

Все бы ничего, но именно из-за того, что генерал на всю эту показуху тратил уйму времени, сумерки застали нас уже на четвертом посту, и наш дальнейший вояж по «зеленке» на том и закончился.

Насколько я понял Суразоволя, в его планы не входило сегодняшнее возвращение в город.

Завтра, где-то после обеда, за ним прилетит «борт» из Кабула, а ему кровь из носа нужно до этого времени объехать оставшиеся пять постов. А посему на пятый пост мы должны были ехать рано утром.

Вот что значит крутиться рядом с генералами. Буквально накануне мне пришлось ночевать в сырой, не отапливаемой землянке. А сегодня командир четвертого поста выделил нам сухую, просторную землянку, посреди которой была установлена чугунная «буржуйка». Печь была изрядно протоплена, и в землянке стояла жарища. Кроме стола и нескольких стульев (и откуда они здесь только взялись), в землянке стояли три металлические кровати, укомплектованные всеми необходимыми постельными принадлежностями.

На столе уже разместились пять комплектов посуды и большая миска с вареной бараниной, от которой исходил пар.

Командир поста пригласил генерала, Мир Акая, меня и тарджомона Джумабая к столу. Джумабай вообще офигел от оказываемых ему знаков внимания. В своем зачуханом районном отделе милиции он, наверное, не то чтобы с генералами, с полковниками никогда не сидел за одним столом. А тут – целый замминистра будет с ним ужинать. Я подтолкнул застывшего в нерешительности Джумабая к столу, и он, скромно присев на краешек стула, быстро снял с головы форменную «чаплашку».

Пока мы рассаживались за столом, двое «нафаров» занесли в землянку здоровенное блюдо с жирным пловом, а также большую чашку с вареными картофелинами и фасолью, обильно политыми соевым соусом. Землянка мгновенно наполнилась специфическими запахами восточных специй.

Уплетали, как в таких случаях говорят, за обе щеки. Командир поста, тоже севший с нами ужинать, не столько ел сам, сколько ухаживал за своими гостями.

Плотно, однако, поели. А потом был чай.

После такого ужина и воевать не захочется.

Поскольку в землянке было всего три кровати, командир поста увел Джумабая в соседнюю землянку, где этой ночью он сам был вынужден квартироваться, пока его «апартаменты» занимали знатные гости.

Оно, может быть, и верно. Незачем переводчику быть при мушавере, когда тот общается с такими людьми. Вдруг надумают афганцы обменяться информацией, которая не для мушаверских ушей. А переводчик, стало быть, для них будет помехой, – все потом передаст советнику. Ну не на улицу же им выходить из-за этого. В тот момент я еще и не догадывался, о чем уже в ближайшие минуты мне предстоит говорить с Суразоволем.

Но обо всем по порядку.

Оставшись втроем, мы завели разговор на отвлеченные темы. Мир Акай вспоминал, как по молодости, еще при короле Захир Шахе, он учился на военного летчика, а потом ездил в Советский Союз получать реактивный истребитель. Как почти полгода стажировался на военном аэродроме в Киргизии. За почти двадцатилетний срок военной службы дослужился до полковника. Поскольку нынешний министр внутренних дел Гулябзой в свое время тоже служил в ВВС Афганистана, я попытался разговорить Мир Акая, чтобы он рассказал про тот период своей жизни, когда Гулябзой в звании сержанта служил под его началом. Но командующий сделал вид, что не расслышал моего вопроса и дипломатично ушел от ответа. Но я и сам уже осознал, что, задав Мир Акаю такой каверзный вопрос в присутствии его вышестоящего начальства, тем самым поставил его в очень неловкое положение. А хитрый Суразоволь тоже сделал вид, что не расслышал или не понял моего вопроса, давая тем самым понять, что меня действительно понесло «не в ту степь».

Как-то так незаметно получилось, что наша доверительная беседа постепенно направилась в русло событий, происходивших в Афганистане последний десяток лет.

И вот тут-то я услышал очень много интересного.

Суразоволь, не стесняясь в выражениях, стал крыть матом и доктора Тараки, и его заместителя – алкаша Бабрака Кармаля, которые, по сути, и развязали эту междоусобную войну в Афганистане.

Для меня было откровением такое высказывание человека, который сам занимал в рядах НДПА не последнее место. Если мне не изменяла память, Суразоволь в ту пору был членом ЦК партии. Откуда у него такая ненависть к ее лидерам?

Я хотел уж было спросить о чем-то генерала, но мой взгляд вдруг остановился на профиле его лица, тускло освещенного «летучей мышью».

Вспомнил!

Так вот почему я мучился весь день, вспоминая о том, где я раньше видел это волевое лицо.

Абдулла! Ну, конечно же, Абдулла! Тот самый главарь банды из фильма «Белое солнце пустыни». Точнее сказать, артист, который играл в фильме этого киношного головореза. Сходство Суразоволя с этим человеком было поразительным. Такой же крючковатый нос, такой же тяжелый подбородок. М-м-да, однако.

«Рафик генерал», вы не только внешне похожи на главаря банды, но и ход ваших мыслей, озвученных только что в землянке, недалек от тех высказываний, что мы постоянно слышим от местных «духов». От этой мысли мне даже стало не по себе. Находиться на краю света, в чужой стране, посреди «зеленки», кишащей «духами», в компании большого эмвэдэшного чина, чьи высказывания в адрес официальных властей, мягко говоря, не совсем лестны, – это нонсенс.

А может быть, я сам во всем виноват? В том, что, проторчав в Афгане почти полтора года, так ни в чем и не разобрался. В том, что, поучая жизни этих азиатов, сам еще ничего не смыслю в этой жизни. Так какой же тогда из меня советник? Хреновый, если до сих пор не научился отличать врагов от друзей.

Мои мозги пошли набекрень. Мысли спутались в кучу, и я не мог сосредоточиться, чтобы разложить весь этот сумбур в голове по полочкам.

Абстрагировавшись от собственных мыслей и до поры до времени отложив их в потаенные уголочки головного мозга, я стал просто внимательно слушать своих собеседников. Слушать и, как говорится, наматывать себе на ус.

А Суразоволь тем временем говорил об интересных вещах.

– Когда я собирался лететь в Кандагар, мне кто только ни звонил по телефону. И замминистра обороны Улеми, и ваш бывший командующий Хайдар, и Нур-Мохамад-Нур из ЦК НДПА, и еще много кто. У всех них одна и та же проблема: как побыстрее завершить эту операцию по выставлению постов второго пояса и как сделать так, чтобы они не создавали помех земледельцам, которые уже через месяц начнут подготовку к полевым работам.

– Интересно, а в связи с чем все эти высокопоставленные люди стали вдруг проявлять такую заботу о земледельцах? Тем более что здесь, в «зеленке», сейчас практически одни «духи».

Суразоволь посмотрел на меня таким взглядом, словно хотел сказать, что зрит перед собой совсем несмышленого малого, только что свалившегося с луны. Мне стало как-то не по себе от этого возмущенно-удивленного выражения лица генерала. Видимо, что-то не то слетело с моего языка.

Генерал молчал с минуту, видимо, собираясь с мыслями. Потом, сжав пальцы обеих рук в один мощный узел, он уперся в него своим широким подбородком.

– Вот вы, мушавер, спрашиваете, зачем таким людям, как тот же Нур-Мохамад-Нур, нужно, чтобы боевые действия в зоне расположения этих постов прекратились как можно быстрее. Я правильно понял ваш вопрос?

Я кивнул головой.

– Хорошо, – продолжил генерал. – В таком случае, известно ли вам, кому именно принадлежит земля, на которой мы сейчас находимся?

– Думаю, что формально – государству, а если реально, то выжившим землевладельцам, которые сейчас живут в Пакистане и в странах Запада.

Суразоволь рассмеялся.

– И это говорит мне советник царандоя. Ваше сознание находится под влиянием лживой парчамистской пропаганды. Видимо, перед тем как отправлять вас сюда, в Афганистан, ваши партийные деятели и наши мудаки из НДПА, такие как Бабрак Кармаль, вбили вам в голову эту пропагандистскую чепуху. Не верьте никому. Это все ложь.

Да, действительно, большинство владельцев этих земельных наделов до Саура были зажиточными людьми в Афганистане. Зажиточными, но в то же самое время и уважаемыми людьми. Сам король считался с ними и делал на них большую ставку. Ведь основные экспортные операции Афганистана приходились именно на сельскохозяйственные товары. Те же аргандабские гранаты лежали на прилавках Америки и Западной Европы. А джелалабадские мандарины, а сушеный урюк и кишмиш, – ими вообще торговали по всему миру.

– И чарзом с опием тоже, – едва ли не машинально вклинился я со своими комментариями в рассуждения генерала.

Лучше бы я не лез со своим языком и не прерывал его речь.

Суразоволь зло зыркнул в мою сторону, после чего членораздельно, словно выдавливая из себя каждое слово, произнес:

– В том, что наркотрафик в Афганистане принял такие угрожающие размеры, не последнюю роль сыграла именно эта война, захлестнувшая всю нашу страну. С этой заразой при короле расправлялись довольно жестоко. У землевладельцев, на чьих землях дехкане выращивали опий, отбирали всю собственность и пускали их по миру. А тех, кто непосредственно занимался выращиванием мака и конопли, наказывали жесточайшим образом. Дехкане боялись даже думать о том, как на наркотиках делать деньги. А что происходит сейчас? Все плодородные земли Афганистана загажены этой дрянью, и государственным чиновникам до этого нет совсем никакого дела. Более того, могу с полной ответственностью констатировать, что как раз наоборот, эти самые чиновники, пользуясь моментом, подталкивают людей на то, чтобы они бросали выращивание овощей и фруктов и полностью переходили на выращивание опийного мака.

Что-то я не совсем понял генерала. Как это так может быть, чтобы госвласть была в этом заинтересована? Что-то не то говорит сейчас Суразоволь. Ведь тот же царандой как силовой орган этой самой государственной власти как раз и призван бороться с наркотрафиком.

Помня о том, как генерал отреагировал на мою предыдущую реплику, на всякий случай не стал вступать с ним в полемику. А он тем временем продолжал:

– Самой большой ошибкой, какую допустила НДПА, была национализация земли. Земля фактически осталась без хозяина. Не стало людей, которые были бы ответственны перед Аллахом за ее разумное использование. Убив этих людей, государство не дало ничего взамен. А дехканином нужно руководить постоянно. Он должен точно знать, чем в новом году нужно засеивать земли. Мало вырастить урожай, его еще нужно сберечь и, продав на рынке, заработать потом деньги. А когда вся страна превратилась в один пылающий костер, когда разорвалась связь не только между провинциями, но и самих провинций с Кабулом, когда торговля стала вестись в основном в масштабах одной, конкретно взятой провинции и даже улусвали, труд дехканина стал грошовым. Ваш Советский Союз тоже прошел через эту стадию, и, хотя у вас несколько десятилетий уже нет никаких войн, отношение к труду крестьян точно такое же. В свое время я изучал вашу историю и знаю, сколько вы наделали ошибок в своей собственной стране. А теперь эти самые ошибки вы экспортируете нам. У вас, в Советском Союзе, после революции семнадцатого года почти никогда не было рыночных отношений. Наше же сельское хозяйство уже давно стояло на рельсах рыночной экономики. Пусть эта рыночная экономика не такая, как в развитых западных странах, пусть это будет ее афганским вариантом. Но тем не менее все это было. И вот, в одночасье, своими собственными руками мы все это порушили. А там, где нам это плохо удавалось, на помощь пришли вы – шурави.

Тут я был в корне не согласен с генералом. Если следовать его логике, то во всех бедах, связанных с развалом сельской экономики Афганистана, он винил ту самую госвласть, которой верой и правдой служит сам, а также введенные в Афганистан советские войска. Таких намеков я не мог стерпеть.

– Извините, рафик генерал. Так вы, как я сейчас понял, на полном серьезе считаете, что СССР и его вооруженные силы способствовали развалу сельского хозяйства в Афганистане и своими действиями подтолкнули крестьян на то, чтобы они вместо выращивания сельскохозяйственной продукции стали в массовом порядке производить «дурь»? Я не могу с вами полностью согласиться и даже готов поспорить, что это совсем не так.

Но, по всей видимости, у генерала не было никакого желания спорить со мной. Совершенно не обращая никакого внимания на мои слова, он продолжал развивать свои мысли:

– Мне довольно-таки часто приходится участвовать в заседаниях кабинета министров, и я не понаслышке знаю о тех проблемах, о которых сейчас говорю. Не далее как три дня тому назад премьер-министр Кештманд на заседании правительства выразил свою обеспокоенность тем, что планируемый вывод из Афганистана советских войск и проводимые в связи с этим мероприятия могут негативно сказаться на всей сельскохозяйственной отрасли страны и результатах сбора урожая в текущем году.

От этих слов генерала я вообще офигел. Каким боком вывод наших войск может повлиять на результативность деятельности сельскохозяйственной отрасли Афганистана? Не бредит ли он? Буквально только что он сетовал на то, что советские войска мешают афганцам выращивать свои урожаи, и тут же заявляет, что вывод наших войск негативно скажется на урожайности. Вообще нет никакой логики в его суждениях. Совсем рафик заговорился.

А генерал тем временем, словно прочитав мои мысли, продолжил:

– Простые арифметические подсчеты показывают, что для того, чтобы вырастить тот же виноград и приготовить из него кишмиш, у дехканина уходит не меньше полгода. С одного гектара в чистом виде получается около полтонны кишмиша. С учетом того, что его стоимость на рынке составляет не больше пятидесяти афгани за килограмм, выходит двадцать пять тысяч афгани. А теперь посмотрим, что происходит, когда дехканин выращивает опийный мак. С того же самого гектара он получает не менее десяти килограммов терьяка. А грамм терьяка даже у нас в Афганистане никогда не был дешевле десяти афгани за грамм. Умножаем и получаем сумму – сто тысяч афгани. Разница получается как минимум четырехкратная. А если учесть, что срок вызревания мака до того момента, когда с него начинают собирать «молочко», составляет всего три месяца, получается, что затраты времени на его выращивание у дехканина сокращаются почти в два раза. Как думаешь, рафик мушавер, что выгоднее выращивать дехканину?

– Козе понятно, что мак выращивать выгоднее, – ответил я, так и не уразумев до конца, к чему ведет разговор генерал.

– Ага, значит, я доходчиво пока объясняю. Пойдем дальше. Где в Кандагарской провинции дехкане выращивают свой урожай? Конечно же, в той местности, которую все называют «зеленкой». Именно там, где чаще всего происходят боестолкновения с моджахедами, именно там, где чаще всего бомбит советская и афганская авиация, где наши и ваши военнослужащие проводят войсковые операции. А теперь рассмотрим психологию дехканина. Я пока говорю дехканина, а не душмана. Не имеет значения, от кого он получил землю, – от чиновника госвласти или от сбежавшего в Пакистан землевладельца. Приходит время, и он обязан рассчитаться за аренду земли. Проще говоря, он должен выплатить определенную сумму за то, что использовал эту землю. Если он этого не сделает, то существует очень много способов, как выбить из него эти деньги. Расскажу только об одной такой ситуации. Оставшись без урожая, погибшего в огне при очередной бомбежке авиацией шурави, дехканин задумывается, как ему жить дальше. Есть вариант: отдать в рабство к «хозяину» своего сына, а еще лучше дочь. Но это возможно только в том случае, если они у него есть, а также если на это согласится сам «хозяин». Как правило, землевладельцы требуют от дехкан живые деньги. Что ему остается делать? Он идет к командиру отряда моджахедов и покупает у него противотанковую мину. Если они договорятся между собой, то мину можно взять в долг. Потом эту мину дехканин ночью закапывает на дороге и ждет. Нашли на следующий день эту мину саперы, значит, не задался у него этот бизнес. Подорвался на мине танк или БТР, дехканин бежит к командиру и получает от него деньги.

Что получается? И дехканин при деньгах, и командир моджахедов ставит себе «галочку» за якобы проведенную его отрядом операцию по уничтожению танка. Ясное дело, что в своем Исламском комитете за это дело он получает намного больше денег, чем тот дехканин, который устанавливал ту самую мину.

А теперь я подошел к самому главному. В данный момент мы находимся в центре зеленой зоны, а точнее сказать, в самой гуще виноградников. Девять царандоевских постов, располагающихся на участке протяженностью почти в пятнадцать километров, будут контролировать вокруг себя территорию глубиной до трех километров в обе стороны. Если переложить опять же в цифры, получается, что на территории почти в тысячу гектаров ни один дехканин уже не сможет нормально работать. Если на этом земельном участке выращивался опийный мак, потери составят не менее двухсот миллионов афгани, или больше десяти миллионов долларов. Ну как, впечатляют эти цифры?

Я только кивнул головой, а генерал тем временем продолжал:

– Что должен предпринять хозяин земли или командир бандформирования, контролирующий данную территорию? Он должен сделать все, чтобы этих постов там не было. Я не хочу быть пророком, но думаю, что месяца через два, когда в провинции начнутся посевные работы, этих постов уже не будет. А если они и сохранятся до того времени, то окажутся в жесточайшей блокаде. Моджахеды просто-напросто перекроют все дороги между постами, и, чтобы до них добраться, придется проводить войсковую операцию, которая по масштабам будет равной той, что ведется сейчас. Может, я не прав?

– Правы, конечно же, вы правы, – вмешался в разговор Мир Акай. – Рафику мушаверу известно от наших агентов о складывающейся здесь обстановке. Он и генерала Варенникова об этом же предупреждал.

– Так почему же тогда вы не настояли на том, чтобы этой операции не было? – не унимался Суразоволь. – Представляете, сколько человек погибнет только потому, что кому-то в очередной раз пришла в голову бредовая идея ценой жизни других обеспечить собственное благополучие?

– Да все я отлично понимаю, но, извините, от меня здесь ровным счетом ничего не зависит. Эту операцию разрабатывали в Кабуле и наверняка согласовывали с Гулябзоем. Иначе не стали бы гнать сюда столько царандоевских подразделений почти со всей страны. Если в вашем министерстве не могут разобраться что к чему, то куда уж нам – «сирым да убогим». У вас, рафик генерал, кажется, тоже есть советник – генерал Алексеев, если не ошибаюсь? Он-то чего молчал? А ведь я в свое время докладывал в Представительство о том, что эта операция преждевременна и плохо подготовлена. И Варенникову то же самое говорил. Да кто меня слушать будет.

Мои слова только разозлили генерала.

– Вот так всегда, когда начинают искать конкретных виновных, то их и нет. Бардак, что у нас, в Афганистане, что у вас, в Советском Союзе. А за этот бардак кладут свои головы ни в чем не повинные люди. Вот, к примеру, вам, мушавер, известно, сколько обычных дехкан погибло в первый день этой операции, когда практически весь улусвали Даман был подвергнут массированной бомбардировке с воздуха и обстрелам из орудий?

В подтверждение того, что располагаю данной информацией, я кивнул головой.

– Да ни хрена вы не знаете! – Суразоволь метался по землянке, попутно скидывая с себя сарбозовские дреши. – А если и знаете, то не все, что известно мне. Только у одного деятеля, что протирает сейчас штаны в министерстве сельского хозяйства, «на навоз» ушло около ста человек. И знаешь, что он мне сказал, когда я улетал в Кандагар? Он сказал буквально следующее: «Передайте местным кандагарским идиотам, затеявшим всю эту вакханалию, что им не удастся отвертеться за геноцид, который они там устроили у себя. Придет время, а оно не за горами, и со всех них спросят. Каждый баран будет за свою ногу подвешен».

Меня это здорово задело за живое. Какой-то «душара», сидящий на теплом месте с министерским портфелем под мышкой, в первую очередь беспокоится не о благополучии страны, а о том, сколько погибло его собственных нафаров, засевших в кандагарской «зеленке». А что, собственно говоря, делают эти самые нафары в «зеленке» зимой?

Все свои мысли, особо не задерживаясь, я выпалил генералу.

Он долго смотрел на меня, не говоря ни слова.

Я тоже замолчал. В этой стране я чужак и никогда не стану для афганцев своим. Как и все мои соотечественники, я пришел в их страну с благими намерениями, но с оружием в руках. И если я сам лично не убиваю тех самых дехкан, то за меня это делают наши военнослужащие, которым я отдаю всю собранную информацию о «духах». А уж как там потом все это происходит, вроде бы не мое дело.

Да-а! Однозначно не гости мы все в этой стране.

Вот и Суразоволя даже прорвало. Видимо, долго это в нем копилось. И не боится ведь ничего. А ну как я уже завтра сообщу наверх кому следует о крамольных разговорах генерала. Голову моментом у него снесут. А может быть, и не снесут. У них там, в Кабуле, сплошная круговая порука. Как раз-то и наоборот, моментально засветят меня самого. И тогда уже мне придется думать о том, как сохранить собственную голову на плечах до окончания срока командировки и постоянно трястись от страха, ежесекундно ожидая пулю в затылок или в спину. Не «духи», так «рафики» пристрелят где-нибудь из-за угла. Ищи потом ветра в поле. Тот же Джелани завезет куда-нибудь не туда, куда надо, и прощайте, мама и любимая жена.

Э-эх, а как все хорошо начиналось: «Какой вы хороший мушавер. Спасибо вам за оказываемую практическую помощь афганским коллегам». До чего все это противно.

– Пора, наверное, спать, – прервал мои размышления генерал.

Я только сейчас обратил внимание, что и генерал, и Мир Акай между делом сняли с себя всю верхнюю одежду и пребывают в одном нижнем теплом белье.

«А барахлишко-то наше – ментовское», – мелькнуло у меня в голове. Вот блин, у нас его и близко даже нет, а у афганцев оно имеется. Дурдом, одним словом. Если мне сейчас по их примеру скинуть дреши, то останусь я в одних трусах и майке. А кто знает, сколько еще продержится тепло в этой землянке. Улетучится через полчаса сквозь щели в дверях, и придется мерзнуть точно так же, как и в прошлый раз. Нет уж, увольте.

Сбросив резиновые сапоги, я, как был, завалился в кровать. Даже не стал ее расстилать, как это сделали мои соседи. Пистолет оставил в кобуре, которую тоже не стал снимать с пояса. Кто знает, что сейчас на уме у генерала. С его-то «духовскими» мыслишками от такого другана всего можно ожидать. Пожалуй, сам не хуже «духа». Не зря же он как две капли похож на того киношного бандюгана – Абдуллу.

Сон никак не шел. А афганцы молодцы. Буквально через пару минут в землянке был слышен их смачный храп. Пофигисты конченные.

Что же за день такой сегодня был?

Ба-а! А ведь сегодня седьмое января. Большой христианский праздник – Рождество Христово. И именно сегодня исполняется семьдесят семь лет моему тестю, бывшему кадровому военному, пограничнику – Василию Федоровичу Труфакину. Сидят, наверно, сейчас все мои родственники в тесной компашке и дружно отмечают сию дату. Меня, наверно, вспоминают. Почему-то вспомнилось, как ровно семь лет тому назад так же вот отмечали семидесятилетие моего тестя. Никогда не забуду тот день.

В тот приснопамятный день довелось мне участвовать в задержании беглого преступника по кличке «Мурун».

Летом 1980 года он угнал машину и в пьяном угаре сбил несколько человек, один из которых скончался на месте. Его вычислили и начали искать. А он, сбежав из дома, вырыл в степи землянку, где и прожил почти полгода. Когда начались сильные холода, он не выдержал и вернулся домой, пригрозив своим родителям, что кончит обоих, если они его сдадут ментам. А чтобы было доходчивей, зарядил отцовскую двустволку патронами с картечью. Кто-то из соседей, прознав об этом, «цинканул» участковому. Тот, не откладывая в долгий ящик проверку данной информации, решил проведать дом, в котором, судя по всему, и скрывался «Мурун». Кончилось все это тем, что участковый едва не погиб. «Мурун» почти в упор стрелял в него из того самого ружья, но по счастливой случайности промахнулся. Вот после этого и было принято решение о захвате преступника.

Создали группу захвата, в которую включили и меня. По замыслу разработчиков плана операции, мне отводилась роль «вышибалы». Я должен был выбить оконную раму и первым заскочить в дом именно в тот момент, когда бывший одноклассник «Муруна» Николай Шматов, работавший на ту пору опером в областном уголовном розыске, передавая ему через форточку подписку о невыезде, должен был схватить преступника за руку.

Удерживать его он был обязан до тех пор, пока я и еще несколько оперативников не ворвемся внутрь дома.

Все произошло именно так, как и планировалось.

Но! Вот это «но» никогда не предугадаешь никаким планом.

«Мурун» сумел вырваться из рук Николая, и, когда я, высадив ногой раму вместе со стеклами, влетел в дом, в мой живот уперлись стволы той самой двустволки.

Бог, наверное, все-таки есть.

«Мурун» забыл заранее взвести курки у этого допотопного ружьишки. И слишком поздно это понял. А когда понял, ружье уже перекочевало в мои руки. Тогда «Мурун» кинулся в спальню и попытался с ходу вытащить из-под кровати спрятанный топор. Но схватить он его не успел, поскольку я уже сидел на нем верхом и заламывал за спину руки. А тут и ребята подоспели.

Когда «Муруна» выводили из дома, он оглянулся в мою сторону, зло буркнул:

– Повезло тебе сегодня, ментяра. Но не думай, что так будет всегда. Откинусь, посчитаемся.

Уже потом только обнаружил, что замша на плече моей совсем новехонькой дубленки порезана. Видимо, влетая в дом, я зацепился за осколок разбитого стекла. М-да. Вот жена-то обрадуется. Буквально накануне она привезла эту дубленку из Пятигорска, куда специально ездила с подругами в однодневный «шоп-тур». Одного дня не успел поносить.

В тот день к праздничному столу я успел вовремя, и день рождения тестя мы отметили от души. А за порванную дубленку, после того как я объяснил, при каких обстоятельствах этот конфуз получился, жена меня особо и не ругала.

А через пару лет заезжие корреспонденты из «Советской России», в поисках «чего-нибудь такого», узнав об этом случае, опубликовали в своей газете статью «Без выстрела»…

Стоп!

А это что за выстрелы?

Треск автоматных очередей мгновенно скинул меня с кровати. В первое мгновение я не мог сообразить, где нахожусь. Только что я сидел с тестем за праздничным столом, и вдруг оказываюсь в какой-то кромешной темноте. Распахнулась дверь землянки, и в образовавшийся проем вместе с ночным холодом ворвался человек. Моя рука непроизвольно легла на «оперативку», готовая выдернуть пистолет из кобуры и всадить пулю в темный силуэт. Но уже в следующее мгновенье силуэт затараторил на дари, и из нечленораздельных фраз я понял, что на пост, на котором мы заночевали, внезапно напали «духи». Много «духов».

Е-мое! Вот это называется – приплыли!

Накинув ветровку и схватив автомат, я хотел уже кинуться на улицу, но командир поста преградил мне дорогу.

– Не спеши, мушавер. Свою пулю ты еще успеешь схватить.

Это говорил Суразаволь.

В темноте его совсем не было видно, но по звукам я понял, что и он, и Мир Акай быстро одеваются. А в это время командир поста продолжал докладывать о происходящем на улице. Кончилось это заявлением Мир Акая, что мы являемся его гостями и он не может допустить, чтобы с нами чего-нибудь произошло. После этого он выскочил на улицу вслед за командиром поста. А чтобы в наших головах вдруг не созрел какой-нибудь бредовый план, закрыл дверь землянки снаружи. Это выяснилось, когда Суразоволь попытался ее открыть.

Мы еще не знали, как надо понимать слова – «много “духов”». На всякий случай подтащили кровать, на которой я только что спал, к двери, и раскорячили ее так, чтобы нападавшие снаружи не смогли сразу ее открыть и проникнуть в нашу землянку. Суразоволь передернул затвор своего «Стечкина», а я снял с предохранителя автомат. Патрон находился в патроннике еще с момента выезда из городка. Дурная привычка, но здесь, в Кандагаре, это вынужденная мера. На всякий случай снял с пояса эргэдэшку. Кто знает, как развернутся дальнейшие события. Может быть, придется кончать одной гранатой и себя, и замминистра, и «духов», что попытаются вломиться в землянку.

Бой, как мне показалось, длился не меньше часа. А может быть, мне это только показалось? Но вот он стал постепенно затихать. Слышались только редкие выстрелы из миномета да срывающиеся автоматные очереди.

За дверью послышался шорох. Чья-то рука шарила по двери в поисках щеколды.

Мы оба насторожились. Кто знает, чья сила там, наверху, сейчас взяла. Может быть, это «духи», перебившие всех защитников поста, рвутся в нашу землянку. Нервы были на пределе. Еще секунда, и я всадил бы очередь в эту дверь. Но в этот момент из-за нее раздался голос Мир Акая:

– Открывайте! Это я.

Я с облегчением вздохнул и поставил автомат на предохранитель.

И на этот раз пронесло. Слава Тебе, Господи. Не зря, видимо, был твой праздник.

Мир Акай вошел не один. Рядом с ним стоял переводчик – Джумабай.

Да-а! Вот подфартило мужику побывать на «боевых». Он эту ночь теперь на всю жизнь запомнит и будет рассказывать о ней всем встречным и поперечным. И чем дальше сегодняшние события будут отодвигаться в его жизни, тем красочней он будет их излагать. Перед моим взором Джумабай вдруг предстал в виде седого старичка с козлиной бородкой, который сидит в окружении школьников младших классов и рассказывает им о том, как он однажды ночью воевал в Афганистане с моджахедами.

Я невольно улыбнулся.

А Джумабай тем временем не стал откладывать в долгий ящик свое историческое повествование и взахлеб стал рассказывать мне о том, как, трясясь от страха, он провел ночь в соседней землянке. Оказывается, командир поста его закрыл в ней точно так же, как Мир Акай закрыл нас в нашей. Ну, блин, «ангелы-хранители».

Мир Акай зажег «летучую мышь», а командир поста распорядился организовать чайку.

Сидели пили чай и весь остаток ночи провели в разговорах и обсуждениях ночного происшествия. Глядя со стороны на мужиков, мирно пьющих горячий чай и гуторивших о чем-то, вряд ли кто мог подумать, что буквально пару часов тому назад на посту был ад кромешный.

С первыми лучами солнца всей толпой пошли смотреть на результаты ночного боя.

Впечатляет!

Сарбозы стащили в одну кучу трупы убитых за ночь «духов». Их выложили в один ряд во рву, который раньше, скорее всего, был капониром под танк или БТР. Всего было убито не меньше полутора десятков нападавших. На вид практически все они были в возрасте от четырнадцати до шестнадцати лет. Наличие редкой растительности на подбородках двух «духов» свидетельствовало о том, что им едва перевалило за двадцать лет.

Мама моя, женщина! С кем воюем! С детьми!

Хотя какие они, мать их в душу, дети, если смогли за ночь угробить пятерых защитников поста и еще с десяток ранить. Среди погибших сарбозов двое оказались из тех, что прибыли в Кандагар с Суразоволем. Вот будет ему веселенькая компания на «борту», когда полетит обратно в свой Кабул.

На генерала все увиденное не произвело особого впечатления. По всему было видно, он и не такие горы трупов повидал за свою жизнь.

А Джумабай ходил около трупов и смотрел на них широко открытыми глазами. Он впервые вот так близко увидел смерть на афганской земле.

Эх, Джумабай, Джумабай! Сколько всего этого дерьма предстоит тебе еще лицезреть. Для тебя сейчас самое главное – не сломаться, а потом и не очерстветь душой от всего того, что ты увидишь здесь, в Афгане. Но на эту тему у меня еще будет время поговорить с тобой.

А пока мы едем дальше.

Пятый, шестой и седьмой посты мы проинспектировали на одном дыхании, буквально за пару часов, и на восьмой умудрились добраться в рекордно короткие сроки.

Когда мы в прошлый раз разгружались ночью на этом посту, я из-за кромешной темноты не смог толком разглядеть окружающий ландшафт. Теперь мне такая возможность представилась.

Это был какой-то мрак. Даже Сталинград времен Великой Отечественной войны не шел ни в какие сравнения с тем, что я увидел. Мало того, что «духи», захватившие пост еще летом прошлого года, повзрывали все, что вообще можно было взорвать. Но после этого еще и наши доблестные «соколы» не раз отрабатывали по этому месту, в том числе и благодаря моей информации, уничтожая якобы засевших там «духов». Воронки от «полутонок» были практически готовыми землянками: подчищай стены, делай сверху накат из бревен или толстых жердей, и можно вселяться.

За те два дня, что прошли с предыдущего моего посещения этого поста, там практически ничего особенного не произошло. Металлические кровати, сваленные той ночью на землю, так и лежали кучей в том месте, куда их свалили. Зачуханые сарбозы, завидев подъехавших к посту начальников, стали вылезать из всех щелей, словно обрызганные дихлофосом тараканы. Видуха у всех была такая, что я сразу же провел в уме аналогию с обмороженными под Москвой фрицами. Не воинство, а так, какой-то цыганский табор.

На Суразоволя увиденное, видимо, тоже произвело крайне негативное впечатление. Он дал команду на общее построение, и сарбозы еще минут пятнадцать тянулись в строй.

Не буду комментировать то, о чем тогда говорил генерал. Сарбозы стояли, понурив головы, по всей видимости, боясь даже взглянуть на орущего генерала. У меня сложилось такое впечатление, что в тот момент он был готов застрелить любого, кто попытался бы хоть в чем-то возразить ему.

Потом генерал с Мир Акаем отвели в сторону комбата и там еще минут двадцать песочили его за нерадивое отношение к службе. Любопытно было наблюдать, как комбат ежеминутно вставал по стойке «смирно» и бодро отдавал честь своему начальству.

Когда мы уезжали с поста, я оглянулся назад.

Комбат, бегая с пистолетом в руке, пинками под зад разгонял сарбозов по позициям поста, заставляя их наводить там порядок.

Я толкнул Мир Акая в бок и кивком головы показал в сторону поста.

Оглянувшись на Суразоволя, он наклонился ко мне и тихо, так, чтобы не услышал генерал, произнес:

– Суразоволь пообещал, что расстреляет его перед строем, если до нашего возвращения с девятого поста весь этот бардак не будет ликвидирован.

Теперь понятно, почему так дерет свою задницу комбат. Окажись я на его месте, наверняка, то же самое сказал бы тем сарбозам, которые, кроме ковыряния в носу, ничего не желают делать. Но только времени на наведение порядка дал бы им не больше часа. Посмотрел бы потом на этих стахановцев-многостаночников. Язви их душу мать…

А я-то считал, что увиденная разруха на восьмом посту была пределом того, что вообще можно увидеть на войне.

То, что я улицезрел на девятом, вообще ни в какие рамки не шло.

Нет, бардака здесь, конечно, было поменьше. И неудивительно, ведь почти сутки с защитниками этого поста провели мои подсоветные, а самое главное – сам Сардар. Уж этот из любого все соки выжмет, пока своего не добьется. Никакого разбросанного имущества мы не увидели. Все кровати, узлы с барахлом и ящики с боеприпасами сарбозы попрятали в развалинах, где сами же и обосновались.

Поразило другое.

Еще весной на девятый пост притащили два танка. Они были не на ходу, но орудия действовали. Их использовали как обычные гаубичные орудия, укрытые со всех сторон надежной броней. Когда «духи» вырезали весь личный состав этого поста, они на этом не успокоились. В каждый танк они заложили взрывчатку и рванули их. Башня от одного из танков отлетела метров на пятьдесят. Ствол орудия на две трети своей длины вошел в землю, и над ее поверхностью была видна только танковая башня – этакое эскимо на палочке. Всякого я насмотрелся в Афганистане, но такого еще не разу не видел.

Суразоволь тщательно обследовал все позиции поста, по ходу давая ценные указания его командиру. В итоге своего визита он объявил перед строем защитников поста, что их боевой командир, геройски погибший совсем недавно под Кандагаром, будет представлен к высокой государственной награде. Потом он пожелал всем присутствующим стойкости духа и еще чего-то там такого – афганского.

На обратном пути мы приостановились у восьмого поста, и Суразоволь пошел смотреть, как выполнены все его указания. Как ни странно, но той кучи из металлических кроватей на прежнем месте уже не было. И куда они только успели заныкать весь этот металлолом? Значит, умеют, если захотят.

Ну, или когда их «захотят».

Серые будни, или Почти дневниковые записи

О том, что Суразоволь улетел из Кандагара не на военно-транспортном самолете, а на «Ариане», я узнал на следующий день от Мир Акая, когда тот заехал за мной в «Компайн», чтобы в очередной раз вместе ехать на посты второго пояса.

Господи! Ну до чего все это уже осточертело. Сегодня девятое января, и я уже в десятый раз еду на эти посты обороны. И когда все это кончится? Когда я буду заниматься своими непосредственными делами в спецотделе и в уголовном розыске? Скорей бы Денисов, что ли, возвращался обратно.

То ли самому Варенникову пришла в голову эта идея, то ли инициативу проявил «Седой полковник», но не успели мы избавиться от Суразоволя, как советское военное командование решило лично удостовериться в том, что на дальних постах дела обстоят именно так, как мы постоянно докладываем. Может быть, уже не доверяют нам?

Как бы там ни было, но сегодня нам предстояла очередная поездка в «зеленку» в тесной компании с «Седым полковником» и еще двумя штабными офицерами, о существовании которых я ранее вообще и не догадывался.

Блин! Проверяющих штабистов больше, чем воюющих офицеров. Даже здесь, в Афгане, эти «стратеги» умудряются находить для себя теплые местечки. Протиратели штанов хреновы.

Так рассуждал я про себя, пока мы добирались до первого поста, где и должна была произойти встреча с «Седым полковником». Ну, взяли бы, да и съездили сами. Что там, каких-то пятнадцать километров разбитых дорог. Глядишь, ненароком «итальянку» и схватят.

Тьфу, тьфу, тьфу! Такого даже в мыслях никому желать нельзя, а то, пожалуй, сам на мину нарвешься.

Пытаясь выбросить из своей головы эту крамолу, я завел разговор с Мир Акаем о том, как он вчера провожал своего замминистра.

Борт из Кабула в тот день действительно за ним прилетел, но генерал и не собирался возвращаться домой на нем. В этот самолет загрузились царандоевцы из его личной охраны, которые затащили с собой в самолет два импровизированных гроба, наспех сколоченных из досок от снарядных ящиков. В тех ящиках-гробах лежали сарбозы, погибшие накануне во время ночного боя с «духами». Суразоволь, видимо, не имел никакого желания лететь в одном самолете с трупами и мгновенно сориентировался, когда узнал, что в этот же день в Кабул вылетает рейсовый самолет афганской авиакомпании «Ариана». По словам Мир Акая, в самолет он садился облаченным в свою генеральскую форму и при всех регалиях.

Могу только представить реакцию пассажиров того гражданского самолета, одну половину которых составляли чиновники с членами своих семей, а вторую – законспирированные моджахеды. Вот, наверно, потом «духи» локти свои кусали, когда об этом узнали.

Мы не успели еще подъехать к четвертому посту, как из «зеленки» километрах в двух-трех южнее нас начали методично лететь «духовские» реактивные снаряды. Эрэсы летели не в сторону заставы, к которой мы в тот момент уже подъехали, а в сторону первого поста, туда, где находились позиции артиллеристов.

Забравшись на наблюдательную вышку, я в бинокль стал смотреть в ту сторону, откуда «духи» вели обстрел. Вот из каких-то глинобитных развалин показался человек в черной национальной одежде, но буквально через пару секунд исчез в какой-то низине или яме. Словно сквозь землю провалился. А еще через несколько секунд он появился вновь, но тут же забежал в те самые развалины, откуда появился в первый раз. Прошло еще несколько мгновений – и яркий оранжевый «хвост» реактивного снаряда прочертил косую полосу на горизонте. Звук от запуска эрэса резким хлопком долетает до слуха несколько позже, когда двигатель ракеты уже отработал свое топливо и она по инерции летит в цель.

Через минуту «дух» вновь появился из развалин, и все повторилось заново.

Можно было представить, какая паника царит там, где падают ракеты. Артиллеристы в ответ на обстрел своих позиций сделали несколько выстрелов по своему «обидчику», но снаряды разорвались далеко от того места, где у «духов» стояла реактивная установка. Видимо, наблюдатели дали не совсем верные координаты цели.

Я смотрел в бинокль и, скрипя зубами, осознавал свою беспомощность. Ну вот он вроде, противник. Мне все хорошо видно, а сделать ничего с ним не могу. Будь под рукой эсвэдэшка, стрельнул бы пару раз в его сторону. Стреляя с такого расстояния, я вряд ли попал бы в «духа», но хотя бы припугнул его немного. Услышав свист пуль, тот наверняка догадался бы, что его «вычислили».

Эх ты, мама родная! Так ведь мы же сюда приехали на шуравийском БТРе, а радиостанция у него настроена на частоты артиллеристов. И как я мог об этом забыть?

Не слезая с наблюдательного пункта, высказал свою идею «Седому полковнику» и уже через пару минут выступал в роли корректировщика. Я только успевал выкрикивать фразы: «недолет», «перелет», «чуток правее», «чуток левее», а сержант на БТРе дублировал мои слова в микрофон радиостанции. Потребовалось минут пятнадцать моих мучений, после чего невидимый мне орудийный расчет уложил очередной снаряд почти точно в цель. Я сообщил об этом сержанту, а тот, в свою очередь, передал эту новость на батарею.

Минуту-другую со стороны батареи не было слышно ни одного выстрела, и я стал подумывать, что на этом все и закончилось. Продолжая наблюдать в бинокль за «зеленкой», я увидел, как в том месте, откуда «духи» только что вели стрельбу, земля вздыбилась разрывами множества снарядов. Звук артиллерийской канонады донесся на несколько мгновений позже и почти слился с грохотом от разрывов снарядов.

По всей видимости, «духи» успели здорово досадить артиллеристам этими своими ракетами, и поэтому те снарядов на них не пожалели. Не представляю, что там от «духов» и от их реактивной установки вообще могло остаться после такого массированного артобстрела, длившегося не менее пятнадцати минут.

Мы находились на четвертом посту еще около часа, но за все это время «духи» не сделали ни одного пуска своих ракет.

Когда накануне мы с Суразоволем объезжали посты, сарбозы были какими-то зацикленными. Сегодня же все было наоборот. И с разговорами лезут, и какие-то просьбы пытаются высказать. Больше всего было вопросов о том, как долго вся эта бодяга с постами еще будет продолжаться.

На подобные вопросы у нас был заготовлен универсальный ответ: где, мол, вы были, когда к вам приезжал замминистра? Ему нужно было эти вопросы задавать.

В душе я их отлично понимал. Мы-то на постах были наездами, а им здесь торчать до тех пор, пока не пришлют замену. А когда ее пришлют, никому не известно. Сколько они еще могут протянуть в этой холодрыге и грязюке? А когда «духи» основательно попрут на них со всех сторон, это вообще будет мрак.

«Седой полковник» пытался что-то говорить им насчет воинского долга и еще о каких-то «высоких материях», но сарбозы его практически не слушали, а точнее сказать, не хотели слышать.

В этот день мы добросовестно облазали все посты второго пояса обороны и свое путешествие по «зеленке» закончили на девятом посту. Правда, на нем мы пробыли совсем недолго. Рассказывая о нашей ночной вылазке сюда, я вдруг вспомнил о «круге-мишени», который видел той ночью на скале. Я собрался было показать эту «мишень» «Седому полковнику», но, посмотрев на скалу, ничего там не увидел. Мистика какая-то. Ночью светлый круг был, а сейчас его нет. Может быть, в той скале имеется какая-то особенная горная порода, которая светится только ночью? Кварцы там какие-то или еще что-нибудь. Но ничего на ум не приходило. А ведь в свое время, когда учился в техникуме, по предмету «Геология» в «четверочниках» ходил.

Очень медленно царандоевцы разворачивают все свое «хозяйство» на этом посту. «Седой полковник» тоже на это обратил внимание. Благо дело, хоть свою пекарню сварганили. Не надо теперь будет возить им хлеб из города. И так уж в царандое машин почти не осталось, все погорело здесь, в «зеленке». Совсем скоро не на чем будет даже боеприпасы доставлять.

Особо рассусоливать не стали и, проведя экспресс-ревизию, решили ехать обратно. Засветло нам нужно было успеть добраться до города. Мне показалось, что «Седой полковник» даже обрадовался тому, что мы покидаем девятый пост. Ну никак не хочет он связывать свою судьбу с «муртузеями» из 48-го БСГ. А может быть, мне это только показалось? Может быть, в тот самый момент он думал совершенно об ином? Так или иначе, но это навсегда останется его личной тайной.

Все последующие дни ничего особенного как будто и не произошло. «Духи» постреливали по постам первого и второго пояса обороны. Не так уж и интенсивно, чтобы заострять на этом внимание, но тем не менее осколки их снарядов, ракет и мин понемногу стали «прореживать» и без того нестройные ряды защитников этих мини-крепостей. Практически не было ни одного дня, чтобы в кандагарский военный госпиталь кого-нибудь да не привозили.

Среди новобранцев осеннего призыва появились дезертиры. Сначала это были единичные случаи. Потом убегать стали сразу по нескольку человек. А к концу января побежали целыми взводами. Кого могли, вылавливали, но чаще всего сарбозы исчезали бесследно. Вполне вероятно, что, попав в отряд «духов», они переходили на их сторону. Но вероятнее всего, «духи» их просто-напросто уничтожали.

Одного такого «бегуна» задержали на подходах в Лошкаревке, почти в семидесяти километрах от того места, где он служил в Кандагаре. В соседнюю провинцию он добирался пешком, через всю «зеленку». Сначала пробирался вдоль песков Регистана, а потом по каменисто-илистому берегу горной реки Гильменд. И как только его «духи» не вычислили и не пристрелили на месте? Возможно, потому, что он свое оружие бросил по месту службы, а сарбозовские дреши каким-то образом умудрился поменять на гражданскую одежду. Внешне он ничем не выделялся от местных жителей.

Ей-богу, везет же дуракам.

А выловили его наши спецназовцы из Лошкаревской бригады, охотившиеся в ту пору за «духовскими» караванами. Когда этого беглеца с оказией вернули обратно в Кандагар, на него было страшно смотреть, до того он был истощен. Его счастье, что в бегах он был меньше десяти дней. Не то, однозначно, мотать бы ему срок в кандагарской тюрьме. Обычно за такие дела давали от одного года до пяти лет.

В обыденных заботах незаметно подошел к концу январь.

А в самый последний его день из Кабула прилетел генерал Алексеев.

В Представительстве МВД СССР в Афганистане он занимал должность заместителя руководителя и фактически был вторым человеком в нашем контракте.

В подсоветных у него ходил тот самый Суразоволь, что совсем недавно приезжал в нашу провинцию.

Алексееву было уже далеко за пятьдесят. В свое время он занимал должность начальника УВД Саратовской области, с которой был переведен на должность первого заместителя начальника Главного управления уголовного розыска МВД СССР.

В 1984 году в нашем городе ограбили кассу одного крупного предприятия. Преступники похитили более 58 тысяч рублей. Это сейчас в России такие кассы «берут» едва ли не ежедневно и сумма в несколько десятков тысяч рублей не вызывает ни у кого особых эмоций. А тогда это было очень громкое преступление, и пятьдесят восемь тысяч рублей – очень большие деньги. На них можно было запросто купить полдюжины «Жигулей» самой последней по тем временам модели.

Вот тогда-то я и познакомился с генералом Алексеевым. Он приехал в наше УВД с целью оказания практической помощи в раскрытии данного преступления. Те, кто работал или работает в правоохранительных органах, хорошо знают, что означает «практическая помощь» генералов.

Но этот, высокого роста и худощавый, если даже не сказать – худющий, генерал действительно оказался именно тем человеком, который сразу же взял в свои руки все нити расследуемого преступления. По всему было видно, что он обладает очень большим практическим опытом работы в раскрытии такого рода дел.

Я как начальник одного из оперативных подразделений областного отдела уголовного розыска был ответственен за проведение литерных мероприятий, которые мы осуществляли совместно с оперативно-техническим отделом Управления КГБ. Сколько бумаги тогда пришлось исписать, оформляя соответствующие задания и планы оперативных мероприятий. Без них гэбэшники и шага не делали.

Но в конечном итоге преступление было раскрыто, преступники (ими оказались местные наркоманы) задержаны, и практически все похищенные деньги возвращены обратно в кассу предприятия.

И вот теперь я встречаю на «Майдане» прилетевшего из Кабула генерала, и, естественно, мы узнаем друг друга.

Встреча была более чем дружеская.

Пока добирались на машине командующего с аэропорта в город, в общих чертах рассказал ему обо всех новостях, касающихся проводимой в провинции операции. Да и вообще о нашем житье-бытье здесь в Кандагаре.

Поскольку генерал прилетел в провинцию всего на одни сутки, мы сразу же поехали в царандой. Мир Акай встретил нас радушно, но не в своем служебном кабинете, а в гостевой комнате, размещавшейся рядом. Время было уже обеденное, а посему командующий усадил нас откушать чего Аллах послал.

Щедрый, однако, Аллах оказался.

После сытного обеда по просьбе генерала поехали втроем по постам первого пояса обороны. Показали ему, в каких условиях живут военнослужащие, рассказали о проблемах, которые имеются не только у них, но и у провинциального управления царандоя в целом.

Конечно, генералу было бы интересней всего взглянуть на посты второго пояса, но за столь короткий срок его пребывания в провинции сделать это было практически невозможно. Более того, оперативная обстановка вокруг тех постов за последние дни резко ухудшилась. Как и предполагал Суразоволь, посты постепенно стали превращаться в «островки выживаемости», окруженные со всех сторон «духами». Царандоевские машины туда вообще перестали ездить. Да и ездить практически уже было не на чем. Все новенькие ЗИЛы, полученные еще до Нового года, лежали сгоревшими в «зеленке», и царандоевский тыловик вновь уехал в Шинданд за новой партией грузовиков. Правда, на этот раз должны были пригнать всего лишь пять машин.

Надолго ли их хватит?

Вечером организовали для генерала баньку, после которой немного посидели, погутарили о житье-бытье. Закидали его вопросами о перспективах нашего пребывания в Кандагаре. Однако ничего утешительного для себя не услышали. Поняли только одно, что сидеть мы здесь будем «до посинения» и уходить из провинции будем одновременно с советскими войсками. Когда это произойдет и самое главное – как, Алексеев сам ничего не знал. Но высказал предположение, что до конца лета в южных провинциях Афганистана не должно остаться ни одного советского военнослужащего. На замену отъезжающим советникам больше никого присылать не будут, и, соответственно, нагрузка на каждого из нас будет постоянно увеличиваться. Придется нам переходить на «многостаночную» форму работы. Я напомнил генералу, что уже сейчас сижу на трех стульях, а как только Михалыч уедет в отпуск, придется еще один стул занять.

Заночевал генерал в «каминном зале», стало быть – в моей комнате, поскольку она была самой большой на нашей вилле. Для этого затащили туда еще одну кровать, которую поставили рядом с камином, чтобы генералу ночью холодно не было.

А на следующий день, поутру, поехал я с Алексеевым в Бригаду. Уж дюже он хотел с Варенниковым встретиться. Однако у нас получился облом. Рано утром Валентин Иванович улетел в Москву, куда его срочно вызвали.

Делать нечего, пришлось организовать встречу с «Седым полковником». Последний, давая характеристику царандоевским советникам, участвующим в операции на постах второго пояса обороны Кандагара, назвал меня и Михалыча героями и рекомендовал Алексееву представить нас обоих к наградам. Алексеев пообещал ему, что нас обязательно поощрят правами руководителя Представительства МВД СССР.

Свое слово генерал потом сдержал, и к 70-летней годовщине Вооруженных сил мне и Михалычу дали по почетной грамоте.

И на том спасибо, что совсем не забыли…

* * *

А жизнь в Кандагаре в ту пору шла своим чередом. Суточные перепады температуры воздуха поражали. Ночью она опускалась ниже нулевой отметки и по утрам вода в лужах покрывалась тонкой коркой льда. А днем все было наоборот. К полудню жара стояла такая, что можно было смело загорать. Что и делали. Особенно Михалыч, который через пару недель собирался отбыть в отпуск и на работу не ездил из принципиальных соображений. Забравшись на крышу нашей бани, он лежал на раскладушке с книжкой, поворачиваясь по одним, то другим боком теплым солнечным лучам. Вот приедет домой в свой Курск, а там кругом снег лежит. И будут все встречные и поперечные удивляться: мол, откуда это он приехал? С Канарских островов, небось?

По выходным дням не знали, чем нам заняться. Мотались по городку как неприкаянные. Огород перекапывать было рано, поскольку земля еще очень сырая. Пить нечего – все старые запасы «Доны» давно прикончили. Ставить новую брагу еще рано из-за ночных холодов и непостоянства погоды.

Да и «духи» что-то немного приутихли. Не к добру это. Наверно, накапливают силы и готовятся к решающим боям с неверными.

Юра нашел себе забаву: набивает стреляные гильзы из-под патронов КПВТ «порохом-лапшой» от буровских патронов и пытается их запускать как ракеты, предварительно установив на наклонный жестяной желоб. «Ракеты» изрыгают из себя пламя, но лететь никак не хотят. Посоветовал Юре расплющить немного горловину гильзы. Попробовали запустить вдвоем. Гильза, описав в воздухе замысловатую дугу, ударилась о ствол поваленной сосны, упиравшийся в крышу нашей бани. Горящий порох вылетел из патрона и упал на загорающего Михалыча. С крыши бани послышался отборный мат. Михалыч вскочил с лежанки и, держа в одной руке книжку, второй рукой пытался потушить ее горящие страницы.

Не-е, с «ракетами» надо завязывать. Эдак мы свою собственную виллу спалим и придется потом до конца срока командировки в сарае или, в лучшем случае, в бане «квартировать».

А из Кабула тем временем пришла не радостная для меня весть. Денисову, пока он находился в отпуске, удалили камни из почек, и вопрос о его возвращении в Афганистан теперь повис в воздухе. Скорее всего, он сюда больше уже никогда не вернется.

Стало быть, пыхтеть мне за старшего еще как минимум пару месяцев, пока из отпуска не вернется Михалыч. Буду настаивать перед руководителем Представительства, чтобы назначили его старшим советником. Негоже, когда аж целый полковник находится в подчинении у капитана. Да и непорядок это, если советник ведущей службы царандоя занимается не своим делом, и вместо того чтобы обеспечивать сбор и анализ оперативной информации в такой ответственный момент, превратился в какую-то сиделку, не вылезающую с многочисленных совещаний всех уровней.

Предварительно я разговаривал на эту тему с генералом Алексеевым, когда тот находился в Кандагаре, и он пообещал подумать.

В преддверии Дня Советской Армии приступили к посадкам на нашем огороде всякой разной зелени, для чего на базаре закупили семена овощей. Вот только интересно, успеем мы вырастить свой урожай или нас отсюда попрут еще до того, как это знаменательное событие произойдет? Поливать огород не пришлось, поскольку сразу по завершении посевных работ опять зарядили проливные дожди.

Но, по всей видимости, это были последние муссонные дожди. В марте они идут намного реже. С началом весны с Регистана задует «афганец», и всю округу накроет пыльная мгла. Начнется самое тяжелое время года, поскольку от этого мерзопакостного пыльного ветра укрыться будет совсем некуда. Даже по углам всех комнат на вилле образуются небольшие песчаные барханы. И как ни закрывай окна и двери, пыль из комнат придется выметать ежедневно.

А потом придет ужасающая жарища, которая продлится почти до ноября. Почти восемь месяцев жаркого лета, когда температура воздуха в тени поднимается до пятидесятиградусной отметки. А уж на солнцепеке так и вообще невозможно будет находиться.

Но все это будет потом, а 20 февраля с неба посыпался град, плавно перешедший в ливень. Сливная канализация переполнилась через края, и вода не успевала уходить в арыки, поскольку они тоже были доверху наполнены дождевой водой.

Самолеты из Кабула не прилетали уже две недели, а коли так, то и писем из дома не было. Письма, отправляемые нами домой, горами лежали в Бригаде. Если и дальше так будет продолжаться, у Михалыча может сорваться запланированный отпуск.

Но, видимо, не зря мы посидели за одним столом всем советническим коллективом, провожая его в отпуск. Видимо, Бог все-таки есть. Погода наладилась, и Михалыч с первой же попытки улетел в Кабул.

Везет человеку. Аж целых сорок пять суток будет жить, не думая ни о «духах», ни об обстрелах.

А у нас тут как раз все наоборот. В ту самую первую ночь, когда Михалыч ночевал в Кабуле в представительской гостинице «Беркут», кандагарские моджахеды напали на царандоевский пост на первом поясе обороны. Пост располагался всего в каком-то километре от нашего городка, и, заслышав звуки боя, мы повыскакивали на улицу. Бой длился не меньше часа, а мы, стоя на крыше своей виллы, бессильны были что-либо сделать. Потом воцарилась тишина.

«Видимо, “духи” отступили», – успел подумать я. Но в это мгновение в том месте, где только что шел бой, полыхнуло яркое пламя и раздался оглушительный взрыв.

На следующий день мы узнали, что ночью «духи» вырезали всех защитников поста, а уходя с него, взорвали все укрепсооружения.

А что будет через сутки, когда наступит наш праздник?

23 февраля у наших подсоветных было рабочим днем, но ни один советник на работу в тот день не поехал. Из-за праздничных мероприятий в Бригаде боевое сопровождение на дорогах провинции не выставлялось, и поэтому были все основания полагать, что «духи» устроят засаду на въезде в город или в Дехходже. А погибать в такой день никому не хотелось.

Военные советники запланировали торжественное совещание, посвященное 70-й годовщине советских вооруженных сил, и к ним должны были приехать их подсоветные, в том числе и командующий Вторым армейским корпусом генерал Ацек.

А у царандоевских советников праздничного настроения совсем не было. Продукты практически все закончились, да и с деньгами тоже была напряженка. Из-за плохой погоды в конце января в Кабул никто из наших советников не вылетал, а стало быть, мы пребывали в полнейшем безденежье. А раз нет денег, на базаре ничего не купишь. Вот и жили мы в режиме жесткой экономии.

Когда мы провожали Михалыча в отпуск, с ним в Кабул полетели еще двое наших ребят. Они-то и должны были привезти деньги и продукты.

В загашнике у нас оставались несколько банок тушенки и еще каких-то консервов. Из них мы и планировали сварганить чего-нибудь вкусненькое, дабы хоть как-то скрасить наши серые будни. А вот со «шнапсом» был полный голяк. Была одна только надежда, что военные советники немного раскрутятся и нам тоже хоть что-то перепадет.

Утром этого праздничного дня все обратили внимание на то, что на деревьях, растущих около нашей виллы, начали распускаться первые листья. Наконец-то наступает афганская весна.

А у нас в Союзе сейчас повсюду еще снег лежит.

Вот контрасты!

Звук падающей с неба мины заставил нас в мгновенье ока залететь в дом.

Взрыв раздался где-то недалеко, примерно там, где располагалась вилла «Сизого носа». В ожидании дальнейшего обстрела мы еще с полчаса отсиживались на вилле. Пока сидели в своем импровизированном убежище, стали делать подсчеты и пришли к выводу, что в «зеленке» завелся какой-то «снайпер», который вот уже в третий раз обстреливает наш городок из миномета. И что самое интересное, посылает всего по одной мине, но кладет их рядом с нашей виллой, словно берет ее в вилку. К чему бы это?

Однако мины больше не падали на городок, и мы решили пойти посмотреть, куда же она угодила. Около виллы «Сизого носа» заметили несколько военных советников, стоявших полукругом и смотрящих себе под ноги. Подойдя к ним ближе, увидели, что они смотрят на большую белую собаку, бездыханно лежащую на бетонной площадке у входа на виллу.

Это был Гульбеддин. Тот самый Гульбеддин, который верой и правдой служил «Сизому носу».

Белая шерсть Гульбеддина была перепачкана в крови, продолжавшей пузыриться из нескольких осколочных ран в теле собаки.

И тут я обратил внимание, что «Сизый нос», стоявший в общей толпе военных советников, держит в руке ПМ, а из его глаз текут слезы.

«Наверное, пристрелил собаку, чтоб не мучилась», – подумал я.

Но, как потом выяснилось, все было совсем иначе.

«Сизый нос» собирался перед торжественным собранием сходить на коммутатор, чтобы позвонить Ацеку и узнать, как в городе прошла ночь. Но как только он вышел за дверь, Гульбеддин, мирно лежавший до этого в своей конуре, вдруг ни с того ни с сего набросился на него и впился зубами в руку. Если бы не ватный бушлат, долго бы еще пришлось «Сизому носу» залечивать раны, полученные от укуса собаки.

Вырвавшись от Гульбеддина, «Сизый нос» пулей заскочил в дом. В тот момент он почему-то подумал, что его любимый пес просто взбесился. Чтобы пес не принес более серьезных неприятностей, он и решил его пристрелить.

В тот самый момент, когда он вытаскивал табельный пистолет из висящей на спинке стула кобуры, во дворе раздался взрыв.

Это уже только потом до него дошло, что Гульбетдин и не взбесился вовсе, а каким-то «шестым» собачьим чувством почуял неминуемую гибель своего хозяина и, спасая его от смерти, сам геройски погиб.

Гульбеддина схоронили в тот же день на пустыре возле виллы «Сизого носа», и хозяин виллы, отдавая воинские почести верному другу, расстрелял весь магазин своего ПМ.

А вечером были поминки по Гульбеддину. Непьющий «Сизый нос» в тот вечер «сорвался с крючка» и впервые за все время своего пребывания в городке напился «до чертиков»…

* * *

А жизнь идет своим чередом.

Год-то високосный, а посему – двадцать девять дней в феврале. Именно в последний день февраля наконец-то прилетели наши ребята из Кабула и привезли продукты. И не только их.

Ура! Живем!

Мужики сообщили, что в Кабул понаехало всякого разного начальства из Союза. Решают вопросы, связанные с выводом войск из Афгана. В Представительстве ходят слухи, что уже в ближайшие дни должно быть принято очень ответственное решение.

А «Бык» – Наджибулла – копытами землю роет и рогами упирается. Уж очень не хочется ему, чтобы наши войска уходили из Афгана. Стало быть, боится он чего-то?

Знамо дело, чего он боится – за свою «бычью» шкуру опасается. Народ в стране уже не тот, что был в 1979 году. Сдерут они с него эту шкуру, как только мы отсюда уйдем.

Днем на работе вместе с командующим встречался с тремя старейшинами из улусвали Даман. Древними стариками, имеющими вес в «зеленке». Договорились с ними о месячном перемирии. Мы пообещали, что предпримем все необходимые меры, чтобы их не обстреливали и не бомбили весь период, пока они будут чистить свои арыки, приводить в порядок виноградники и заниматься посевными работам. «Бобо» же заверили, что со стороны «духов» тоже не будет обстрелов.

Эх, если бы действительно все было именно так.

Мы отлично понимали, что молодые «духи» чихать хотели на то, о чем там договариваются старики. У них на этот счет были свои планы.

Дабы особо не обольщать стариков своими обещаниями и не выглядеть в их глазах профанами, в заключение переговоров сделали небольшую поправочку к обещанному: с первой пулей, залетевшей из «зеленки» в город или советнический городок, мы свои слова забираем обратно.

Короче говоря, каждая из заинтересованных договаривающихся сторон до конца выполнила свою миссию, одновременно осознавая, что ничего из обещанного фактически не будет выполнено.

Противостояние

Пока военнослужащие на выставленных в «зеленке» постах занимались их обустройством, попутно неся боевую службу, в провинции происходили более интересные события.

В первых числах февраля по линии МГБ поступила информация о том, что в районе пакистанской границы, в уезде Спинбульдак, в непосредственной близости от родового кишлака Нурзай, произошли серьезные боестолкновения между малишами Муслима Исмата и бойцами отряда самообороны племени нурзаи.

Поводом для обострения взаимоотношений между этими вечно враждующими между собой племенами послужил факт обстрела нурзаями грузовой автомашины, шедшей с территории Пакистана, за рулем которой сидел племянник Муслима Исмата.

Вообще-то дорога от пакистанской границы до Кандагара давно уже была поделена между пуштунскими племенами, и каждое племя жило за счет этой самой дороги, нагло грабя всех, кто по ней передвигался. На ста километрах этой международной трассы стационарных и стихийных блокпостов, а также постов-однодневок и постов-засад было больше, чем на всех остальных дорогах Афганистана.

Что так привлекало бывших и настоящих бандитов к этому лакомому участку дороги?

Ответ был прост.

Кандагар был тем самым городом на юге Афганистана, где издревле пересекались основные караванные пути Востока. Самые богатые караваны с дорогостоящими грузами шли именно здесь, по дороге между Кандагаром и пакистанским городом Кветта.

А коли так, у тех, кто «оседлал» эту дорогу, была реальная возможность «шкурить» всех, кто по ней передвигался. Мзду брали со всех водителей грузовиков и владельцев груза под видом таможенных платежей и как плату за обеспечение охраны дороги. Владельцы грузовиков, зная об этой национальной особенности поборов на дорогах, заранее затаривались энной суммой, предназначенной для отстегивания лихим мздоимцам.

А куда деваться. Не согласишься на их условия – вообще останешься без машины и груза. Ищи потом ветра в поле, если, конечно, сам останешься в живых. Можно было перевозить грузы и караванными тропами, через пустыню Регистан, но грузовики по пескам двигаться не могли, да к тому же и там тоже было неспокойно. Кроме местных бандитов всех мастей, там еще рыскали спецназовцы ГРУ, специализировавшиеся на поиске караванов с оружием. А встреча с ними была не менее приятной, чем с теми же исматовцами. Не разобравшись, что за караван движется по пустыне, шурави могли обстрелять его ракетами с вертолетов. А это была верная смерть.

Вот и приходилось всем тем, кто занимался перевозками грузов из Индии и Пакистана в страны Европы и обратно, пользоваться именно этим участком дороги.

Водители многотонных грузовых «Мерседесов», видимо, из соображений личной безопасности, старались сокращать количество поездок по дорогам воюющего Афганистана, компенсируя это загрузкой своих машин «под завязку». Плавно покачиваясь на рытвинах и выбоинах в дорожном полотне и поскрипывая неимоверно усиленными рессорами, плыли эти машины, словно меланхоличные средневековые «корабли пустыни», несшие на своих горбах огромные тюки с грузом.

В один из дождливых дней в самом конце января и ехала та самая «бурубухайка», за рулем которой сидел племянник Муслима Исмата. А буквально за день до этого кто-то подбросил вождю нурзаев «дезу» о том, что Муслим Исмат готовит какую-то провокацию против нурзаев и с этой целью вошел в сговор с наемниками-монголами.

Тот, кто запустил эту дезинформацию, сработал по классическим канонам кровавых междоусобиц древности.

Мы сами неоднократно пользовались таким приемом, если возникала необходимость перессорить главарей банд друг с другом. Но на этот раз, скорее всего, к этому делу приложила свою руку пакистанская разведка. А может быть, и конкурирующие между собой моджахеды. Уж больно досаждали им эти взбалмошные малиши, этакие «пограничные стражи», от которых ни днем ни ночью не было покоя.

Отряд нурзаев остановил на своем блокпосту эту «бурубухайку» и попытался ее досмотреть. Но в ответ из ее кузова прозвучали автоматные выстрелы.

Как выяснилось позже, в той машине под видом мирных беженцев ехали вооруженные до зубов малиши Муслима Исмата. Они сопровождали дорогостоящий контрабандный груз и были проинструктированы своим руководством: стрелять в любого, кто предпримет попытку досмотра машины. В завязавшейся перестрелке были потери с обеих сторон. Поняв, с кем имеют дело, нурзаи уже не могли остановиться. Если в живых останется хоть один очикзай, который сможет рассказать своим соплеменникам о происшедшем инциденте, не миновать кровавой разборки между этими двумя большими пуштунскими племенами. И они стали методично добивать разбегавшихся в разные стороны малишей.

В тот день боевики из племени нурзаи убили двенадцать исматовцев, в том числе и племянника Муслима Исмата. Трупы убитых сбросили в яму с водой, а сверху завалили их саманными блоками от стен развалившихся дувалов.

Одного только не учли нурзаи – одному из исматовцев чудом удалось спастись в этой кровавой мясорубке. В суматохе боя он незаметно отполз к стоящим невдалеке от дороги развалинам, где притаился в небольшой нише в стене. С наступлением темноты он выбрался наружу и окольными путями добрался до своих соплеменников.

А утром его опрашивал лично Муслим Исмат.

Выяснив все обстоятельства происшествия, он собрал свою «гвардию» и, загрузив ее на несколько бээмпэшек и «семургов», двинулся к тому самому блокпосту нурзаев.

Нурзаи слишком поздно сообразили, что пылящая по дороге кавалькада «броников» и машин с сидящими в них вооруженными людьми едет по их душу. Они не успели сделать еще ни одного выстрела, как на их позициях уже стали рваться гранаты, выпущенные исматовцами сразу из нескольких гранатометов. Шквал свинца, обрушившийся на пост, не оставил нурзаям никаких надежд выжить.

Исматовцы полностью разрушили все строения поста. Но не успокоившись на этом, они сложили в один ряд трупы его защитников и несколько раз проехали по ним гусеницами БМПэшек. В довершение все это кровавое месиво из человеческой плоти было облито бензином и подожжено.

Потом исматовцы стали извлекать из той самой ямы обезглавленные трупы своих соотечественников, погибших накануне. И тут обнаружилось, что, кроме них, в той яме лежит еще много трупов, большинство из которых уже сильно разложились. Что это за люди были, никто не знал. Скорее всего, исчезнувшие в свое время водители грузовиков и владельцы грузов, которых безуспешно разыскивали пакистанская полиция и афганский царандой.

Естественно, уже в тот же день о случившемся стало известно вождю племени нурзаи. Он отдал распоряжение собрать обуглившиеся останки сородичей и предать их земле.

В общей сложности на тех похоронах собралось около шести тысяч человек. Из Пакистана на похороны прибыли авторитетные полевые командиры Хан-Кукузай и Хаджи-Мамадзай. В свое время от рук исматовцев погибли близкие родственники этих полевых командиров, проживавшие в Кандагаре. Кроме них, на похоронах присутствовало еще несколько десятков полевых командиров, чьи банды куролесили в южных провинциях Афганистана.

В какой-то момент похороны плавно перешли в стихийный митинг, на котором нурзаи поклялись отомстить Муслиму Исмату и его людям. Тут же было принято решение направить большую делегацию в Кандагар. Делегаты должны были вручить ультиматум губернатору Сахраи, которого в 1987 году нурзаи выдвинули от своего племени на столь высокий пост. Суть данного ультиматума сводилась к тому, что если Муслим Исмат в трехдневный срок не принесет свои извинения за необоснованное убийство нурзаев и не возместит материальные издержки семьям погибших, то нурзаи оставляют за собой право объявить ему и его людям войну и сделают все, чтобы сбросить очикзаев с трассы Чаман – Кандагар. В том же ультиматуме нурзаи потребовали от органов власти выдать им с военных складов не менее шести тысяч единиц стрелкового оружия и боеприпасы к нему.

Обстановка начинала складываться более чем критическая.

И все это происходило на фоне непрекращающихся боевых действий в провинции. В то время, когда посты второго пояса обороны Кандагара боролись за свою выживаемость, вожди племен затеяли эту бодягу с дележом дороги.

Чтобы хоть как-то разрядить напряженность, было принято решение: провести в провинциальном комитете НДПА большую джиласу, куда пригласили вождей этих двух непримиримых пуштунских племен. На повестку дня был вынесено обсуждение пограничного вопроса, а если точнее сказать, дележ приграничной «кормушки». Но на совещание прибыли только вожди нурзаев. В довесок к ним со всей провинции понаехало около девятисот соплеменников, которые, заполонив весь внутренний двор комитета, драли свои луженые глотки, тем самым давая понять, кто в доме хозяин. К ним присоединились с полсотни белуджей, которым под «шум волны» тоже не терпелось отхватить лакомый кусочек.

Весь этот базар так ничем и не закончился, поскольку со стороны очикзаев на джиласу не прибыло ни одного человека. Лохматые исматовцы, обвешанные оружием, словно рождественские елки, расхаживали по улицам города и группами до десятка человек разъезжали на своих «тойотах» и «семургах», пугая горожан своим внешним видом.

Муслим Исмат проигнорировал это совещание, поскольку отлично понимал, что из-за отсутствия одной из сторон никакого ответственного решения принято не будет.

Так оно все и вышло. Пошумели нурзаи на джиласе, да так ни с чем и разошлись.

По окончании того совещания партийный секретарь предложил собрать в ближайшее время Джиргу, куда пригласить всех старейшин пуштунских племен, проживающих в провинции. Хотя он, наверное, и сам не представлял, как можно было это сделать. Но, как говорится, дело сделано, идея двинута в народ, а там хоть трава не расти.

Раздосадованные нурзаи, посылая матюки в адрес бездушных государственных чиновников, всей толпой пошли к зданию губернаторства выяснять отношения со своим высокопоставленным соплеменником. Губернатор Сахраи не на шутку испугался разъяренной толпы и срочно смылся из своего кабинета. Куда он запрятался, никто так потом и не узнал, но здания губернаторства в тот день он вообще не покидал. Видимо, отсиживался где-нибудь в пыльной подсобке наедине с помойными ведрами и вонючими половыми тряпками, трясясь от страха за собственную шкуру. Зато как взятки брать, так это он с протянутой рукой завсегда в первых рядах страждущих.

Мир Акаю пришлось срочно собирать сотрудников царандоя, сидящих по кабинетам Управления и в городских РОЦах, и перебрасывать всех их к месту возможного конфликта. Оружия никому давать не стали, а тем, кто его имел, порекомендовали запрятать его до поры до времени подальше и никому не показывать. Один неверный шаг, один случайный выстрел какого-нибудь провокатора мог привести к большому кровопролитию. Под «раздачу» попали бы и ни в чем не повинные кандагарские зеваки, которые наверняка не упустили бы возможности присоединиться к митингующим и подрать глотки на благо общего дела.

Как в тот день удалось избежать крупных неприятностей, я так и не понял. Скорее всего, большую роль в этом сыграла простая человеческая жадность.

Оперативники царандоя, крутившиеся в той толпе, пустили слух, что все, кто присутствовал на джиласе, могут прямо сейчас получить гуманитарную помощь, которую раздают по трем адресам. Этот трюк в последний момент придумал сам командующий царандоем. Пока митингующие, разбившись на несколько групп, добирались до вожделенных закромов, туда уже прибыли сотрудники царандоя. Им была дана команда подчистить все остатки риса и муки, которые там еще оставались с прошлого завоза.

Получив на руки кульки с халявной «гуманитаркой», люди на время позабыли обо всем, что их всех привело в Кандагар.

Но и после этого «жеста доброй воли» со стороны госвласти противостояние племен не закончилось. Оно только притухло на некоторое время, но уже во второй половине февраля драчка между воинствующими племенами разгорелась с новой силой, и у обеих сторон появились новые жертвы.

Срочно был созван провинциальный Совет обороны, куда входили руководители всех силовых ведомств в провинции, губернатор и секретарь провинциального комитета НДПА. На заседание Совета был приглашен и генерал Муслим Исмат.

Вместо того чтобы трезво оценить сложившуюся в приграничье обстановку, с первых минут заседания Совета Муслим Исмат стал обвинять губернатора во всех смертных грехах. Сначала все присутствующие даже оторопели, не зная, чем ответить этому авантюристу в генеральских погонах, но постепенно пришли в себя и, после того как он закончил свою обвинительную речь, всем скопом накинулись на строптивца. Чего только ему в те минуты ни наговорили. Исмат слушал ораторов молча, слегка кривя губы, словно капризный мальчик, наказанный за незначительную шалость.

После того как против него выступил начальник кандагарского Управления МГБ генерал Тадж Мохамад, его самый что ни на есть непосредственный шеф, Исмат вскочил с насиженного места и, не стесняясь в грубых выражениях, стал того оскорблять. Когда Исмат обозвал Таджа малолетним сосунком, дело едва не дошло до потасовки, и все присутствующие вынуждены были броситься разнимать этих двух «бойцовых петухов», которые ни в чем не хотели уступать друг другу.

Вырвавшись из цепких рук «товарищей по борьбе», Исмат заявил, что это дело так не оставит и будет жаловаться самому Наджибулле. Пусть он решает, кому здесь в провинции быть главным. А если и он не разберется во всем, что здесь происходит, то все присутствующие сейчас на совещании раздолбаи узнают, что из себя представляют он, Муслим Исмат, и его малиши, после того как провинцию покинут советские войска.

Не дожидаясь ответной реакции присутствующих, мятежный генерал выскочил из зала заседаний, громко хлопнув за собой дверью. В сопровождении двух десятков машин с сидящими на них малишами он уехал в свой родовой кишлак Спинбульдак. Покидая город, малиши открыли беспорядочную стрельбу в воздух, выразив таким своеобразным способом свое глубочайшее презрение ко всем, кто в этот момент был не с ними. Советские военнослужащие из артиллерийского дивизиона, стоявшего лагерем у советнического городка, посчитав, что из города с боем прорываются «духи», едва не начали по ним палить из всех видов вооружений, какие у них только имелись. Если бы не острый глаз наблюдателя с «бочки», который успел разглядеть машины с малишами и вовремя дал отбой, неизвестно, чем бы все это закончилось.

В тот день никто из нас и предположить не мог, во что совсем скоро выльются все эти межплеменные разборки.

Война и мир

С первых же дней наступившей весны дожди в провинции стали заметно затихать. Да и пора уж. Почва пропитана влагой до такой степени, что где ни копни, тут же выступает вода. Небольшой блиндажик около нашей виллы, в котором мы установили свой персональный миномет, полностью затоплен водой. Несмотря на все наши попытки вычерпать ее оттуда, вода с завидным постоянством появлялась там вновь и вновь. Поняв, что из нашей затеи так ничего и не выйдет, вытащили миномет из «болота» и установили его посреди огорода. Кто знает, может, он понадобится нам уже в самое ближайшее время, поскольку «духи» с каждым днем все активнее проявляют себя и в «зеленке», и в городе.

А провинциальный комитет НДПА словно не от мира сего. Его руководитель Ошна решил первый весенний день ознаменовать митингом, посвященным совместному заявлению Горбачева и Наджиба о предстоящем выводе советского военного контингента из Афганистана. Накануне по Кандагарскому телевидению показали интервью с Наджибом, в котором он рассказал, что уже через пару месяцев несколько советских воинских частей покинут территорию страны. И как бы в подтверждение его слов продемонстрировали сюжет о том, как провинцию Герат покидает одна такая часть. Шум, гам, слезы умиления, веночки из искусственных цветов на шеях у улыбающихся советских военнослужащих, советские и афганские бумажные флажки на тонких палочках, трепещущие в руках провожающих…

Мы смотрели на эту агитку и вслух матерились. Что это за вывод войск, когда бронетехника идет не своим ходом, а едет верхом на трейлерах? Не надо быть большим мудрецом, чтобы не понять, что под видом вывода воинской части шурави вывозят старую, вдрызг раздолбанную и не подлежащую никакому ремонту бронетехнику, на которую усадили сборную «солянку» из дембелей и отпускников. Уж кто-кто, а мы-то отлично знали, что в то же самое время по дороге со стороны Хайратона, через Саланг, в Афган въезжали танки и бронемашины, большинству из которых потом суждено остаться в Афганистане, чтобы впоследствии стать ударной силой прокоммунистического режима Наджиба.

Советские военно-транспортные самолеты в те дни все так же приземлялись в Кабуле, Баграме, Шинданде и Кандагаре, и по их трапам на бетонку сходили отпускники и необстрелянные сменщики.

И на фоне всего этого проводится показушный митинг в логове «духов» – Кандагаре.

Такая бредовая идея вряд ли могла самостоятельно созреть в голове у Ошны. Скорее всего, сверху пришло очередное ценное указание о проведении такого вселенского мероприятия. При этом деятелям, сидевшим в Кабуле, было совершенно безразлично, чем такой митинг мог закончиться. «Духи»-то – вон они, совсем рядом. Шарахнут по митингующим из реактивных установок – мало не покажется.

Но как бы там ни было, а второго марта на небольшой площади, а точнее сказать, на широкой заасфальтированной улице, протянувшейся от ворот «Идго» вглубь кварталов старого города, между резиденцией губернатора и центральной кандагарской мечетью, собралось несколько сотен зевак, пришедших послушать мудрые мысли партийного руководителя провинции.

Наверняка народу на этом митинге было бы намного меньше, а может, и вообще не было бы, но инициаторы очень точно рассчитали время его проведения.

Только что закончился обеденный намаз, и толпа верующих выходила из мечети на улицу. А тут вот вам и здрасьте – заполучите выступление партийного босса, в радужных тонах расписывающего светлое будущее всех кандагарцев, после того как провинцию покинут шурави. Хочешь-не хочешь, а любопытство все равно взяло верх, поскольку эту больную тему горожане давно муссировали едва ли на каждом углу, у каждой захудалой лавчонки.

Хитрый, однако, этот Ошна. Все точно рассчитал. Даже «духи» не рискнули бы стрелять в этот момент по прилегающей к мечети территории.

А Ошне было о чем говорить и что обещать горожанам.

Перед уходом советских военнослужащих из провинции планировалось полностью отремонтировать автодорогу от Дурахи до восточного въезда в город. Да и в самом городе все центральные улицы должны были одеться в новый асфальт. Ошна как бы между делом сообщил, что руководство столицы Казахской Советской Союзной Республики подписало дружеское соглашение с губернатором провинции, согласно которому Кандагар и Алма-Ата объявлялись городами-побратимами.

Это можно было бы считать фантастикой, но это именно так и было.

За последние дни в Кандагар уже поступала первая партия гуманитарных грузов из Казахстана, в числе которых был комплект оборудования компактного асфальтового завода. Недалеко от фабрики по переработке бараньих кишок, что располагалась непосредственно у дороги из аэропорта в город, в срочном порядке уже шел монтаж этого завода, торжественное открытие которого планировалось осуществить уже через месяц.

Буквально на днях должен был заработать совершенно новый завод по ремонту бронетехники и артиллерийского вооружения. «Стройка века», на которой вот уже который год трудились наши военные строители. Поговаривали, что на открытие этого стратегически важного для страны объекта планировал приехать сам Наджиб.

К 10-летней годовщине Саурской революции, до которой оставалось всего ничего, должна войти в строй и высоковольтная линия электропередачи Каджаки – Лошкаргах. Если бы не моджахеды из банд Муллы Насима, оседлавшие сопки в провинции Гильменд и постоянно взрывающие опоры ЛЭП, эта линия давно бы уже снабжала Кандагар дешевой электроэнергией, вырабатываемой гидроэлектростанцией на реке Гильменд, которую еще при короле Захир Шахе построили советские специалисты.

Ошна, наверно, еще долго бы рисовал радужные перспективы экономического развития провинции, но его выступление прервал какой-то любопытный старикашка, стоявший в первых рядах этой толпы зевак. Перебив выступавшего Ошну, он с ехидством в голосе поинтересовался:

– Так когда же все-таки неверные покинут Кандагар и кто будет восстанавливать разрушенный город и все кишлаки, что сейчас лежат в руинах по всей провинции?

По всему было видно, что вопрос этого седобородого старика пришелся не по нраву партийному функционеру. Он с недовольным видом посмотрел в его сторону и как бы нехотя ответил:

– В настоящее время в Кабуле находятся представители ООН, которые и будут контролировать, как исполняется соглашение, достигнутое между советским и афганским руководством. Насколько мне известно, последний советский солдат покинет землю Афганистана еще до одиннадцатой годовщины Саурской революции.

– Э-э, стало быть, нам еще почти год придется жить в страхе, ежедневно ожидая смерти от неверных, – не унимался седобородый. – Нам не надо от них никаких новых дорог. Шурави разрушили всю страну, а теперь хотят отделаться от всех нас одними отремонтированными дорогами? А кто вернет убитых ими правоверных? Кто вернет мне моих родственников, которых они тоже убили? Пусть убираются к себе домой, а дороги мы и сами отремонтируем. И чем быстрее они отсюда уберутся, тем лучше будет для них же самих. Аллах покарает всех, кто воюет против мусульман.

Седобородый, потрясая палкой над головой, обернулся лицом к толпе и призвал всех присутствующих не слушать оратора, попутно обвинив его в пособничестве кровавому режиму, который почти десять лет «пьет кровь» ни в чем не виновных мирных жителей Афганистана.

Видимо, старик имел весомый авторитет у жителей Кандагара. После сказанных им слов толпа стала быстро редеть, и через пару минут около трибуны стояли лишь несколько десятков царандоевцев в гражданской одежде да снующие между ними босоногие бачата.

Однозначно – митинг не задался…

А в Кабуле тем временем действительно происходили знаковые события. Об этом, как ни странно, мы узнали не от советских средств массовой информации, а из той скудной информации, что предоставило кандагарское телевидение. Правда, эта информация в эфир выходила с большим опозданием, но и ее было достаточно, для того чтобы понять, что к чему.

Главное, что мы усвоили сразу, так это то, что до 15 марта 1989 года в Афганистане не будет находиться ни одного советского солдата.

А это была хорошая новость. Стало быть, наконец-то закончится эта война, которую Союз вел на протяжении почти десяти лет непонятно с кем. Хотя, если честно говорить, нам-то как раз и было понятно, с кем мы воюем в угоду амбициозным планам афганской верхушки. Вот только – ради чего? Это уже второй вопрос, на который нам никто и никогда откровенно не ответит.

От ООН в переговорах участвовала довольно внушительная делегация, которую то ли возглавлял, то ли в составе которой был какой-то Шульц. Кто он, этот господин Шульц, мы не знали, но от его экспертного заключения зависело, как будут развиваться события в Афганистане после ухода с его территории советских войск.

В интервью Шульца кабульскому телевидению он сделал заявление о том, что шурави будут покидать Афганистан в два этапа. Сначала, примерно до сентября, будут выведены все войска, дислоцирующиеся южнее Кабула. Значит, все, что находилось в Кандагаре, покинет его до этой даты. А раз уж уходят войска, то, стало быть, и мы – советники – уйдем вместе с ними. Если даже не раньше.

Такой расклад нас всех вполне устраивал. Особенно меня, поскольку в первых числах августа истекал срок моей загранкомандировки.

Насторожил только второй пункт заявления этого самого Шульца.

Если верить его словам, то выходило, что все оставшиеся месяцы своего пребывания в Афганистане советские военнослужащие будут максимально использованы с экономической точки зрения, а количество боевых операций с их участием будет сведено до минимума.

Е-мое! Опять те же грабли, на которые мы уже наступили однажды. Это что же выходит, если «духи» нас и дальше будут колошматить, а мы им за это еще и спасибо говорить?

И что сие означает: «максимально использованы с экономической точки зрения»? Это что-то вроде «трудового фронта»? Я только на минуту представил наших солдат, бегающих с кетменями по «зеленке» и расчищающих заросшие камышом арыки, и мне стало дурно от всего этого.

Целинные работы, мать их е…

Так вот откуда ветер дует. И насчет этого асфальтового завода, и насчет восстановления дорог. Стало быть, прежде чем уйти из Афгана, мы должны были напоследок сделать «дружеский жест». Для того, чтобы у афганцев о нас плохого мнения не осталось.

Да чихать они хотели на нас вместе с нашими «жестами».

Они что, дурнее паровоза?

Все предыдущие акты «дружбы» «северного соседа» невооруженным глазом было видно по всему городу. Их-то куда девать? То, что разрушали на протяжении девяти лет, за считанные месяцы не восстановишь. Да и надо оно нам?

Невеселые мысли стали прокручиваться в голове. А ну как в чью-то дурную пацифистскую голову придет очередная бредятина и советским военным вообще запретят применение оружия против «духов»? Те, не зная о благих намерениях шурави, по-прежнему будут нас колошматить денно и нощно, а мы, дескать, извиняемся братья-душманы, мы за мир во всем мире. Тьфу ты, хрень какая-то.

Я и предположить не мог в тот день, что мои самые наихудшие опасения подтвердятся вечером того же дня в виде поступившей из Кабула шифровки.

В ней черным по белому было написано: «Всем старшим советникам провинциальных управлений царандоя. В связи с принятием решения о выводе ограниченного контингента советских войск с территории дружественного Афганистана завтра, 2 марта, не позднее четырнадцати часов, представить свои предложения о передаче вверенного имущества подсоветной стороне. Опись передаваемого имущества представить нарочным к 31 марта, вместе с отчетами об итогах проделанной работы за первый квартал. Перечень гражданского и военного имущества комплектовать по двум, не зависимым друг от друга, спискам. Обращаю внимание на вашу персональную ответственность за выполнение данного указания. Логвинов».

Ну все! Дожили!

Вместо того чтобы заниматься текущими делами в царандое, придется ближайшие пару недель бегать по городку и считать все, что за нами числится. От простыней и одеял до стрелкового вооружения и ящиков с боеприпасами.

Вот счастье-то, какое всем нам привалило.

А второго марта, словно во исполнение вчерашнего «шифра», в губернаторстве прошло расширенное заседание Совета обороны провинции, которое началось с выступления Ошны.

Он доложил о результатах митинга, проведенного накануне в городе. Ох, и мастак же брехать этот «партийный деятель». Наверно, все политические деятели без исключения такие вот трепачи, что у нас, в Союзе, что здесь, в Афганистане. Буквально ни из чего такой «мыльный пузырь» могут раздуть, впору очередную награду им на грудь вешать.

Выступление губернатора было куда прозаичнее.

Он доложил, что за последние дни особого обострения военно-политической ситуации в провинции не произошло.

Находясь под впечатлением от слов губернатора, я почему-то вспомнил царандоевский пост с первого пояса обороны города, вырезанный «духами» неделю тому назад, и мне стало как-то не по себе. Если для губернатора этот факт кровавой резни не является «особым обострением обстановки», что же тогда он будет подразумевать, если скажет: «обстановка резко ухудшилась»?

Словно прочитав мои мысли, Сахраи буквально в следующее мгновение внес некоторые поправки в свою речь. Он посетовал на то, что моджахеды могут неадекватно использовать ведущиеся в Кабуле переговоры и наверняка сделают все возможное, чтобы обострить ситуацию не только в провинции, но и по всей стране. Имеющейся численности вооруженных сил и царандоя было недостаточно для того, чтобы обеспечить безопасность в Кандагаре после ухода советских войск, и уже сейчас необходимо думать об их доукомплектовании до штатной численности.

Потом Сахраи плавно перешел к результатам избирательной компании, проводящейся в провинции. Полностью выборы прошли во всех шести районах города, а также в улусвали Майванд, Спинбульдак и Тахтапуль. Частично это удалось сделать в улусвали Даман и Аргандаб. В остальных шести улусвали и двух алакадари, выборы практически еще и не начинались. Всего же эти выборы прошли в 348 населенных пунктах провинции, и до 10-й годовщины Саурской революции предстоит их провести в оставшихся 355 населенных пунктах.

Я едва не рассмеялся от этих слов.

Интересно, как вообще можно проводить выборы в кишлаках, куда не ступала нога ни одного представителя государственной власти. Неужели собравшиеся на этом совещании ответственные люди не понимают, что все это бред сивой кобылы. Сейчас нужно думать не о том, как провести выборы в «зеленке», а о том, как сохранить сам Кандагар, после того как отсюда уйдут шурави.

Вслед за губернатором выступил начальник кандагарского Управления МГБ – Тадж Мохаммад. Он сделал сообщение о том, что генерал Муслим Исмат своими безответственными действиями дискредитирует органы государственной власти. Буквально на днях его малиши захватили на границе бурильные установки, шедшие из Пакистана в провинцию Герат. А мирные граждане из племени нурзай из-за боязни жестокой расправы над ними со стороны «исматовцев» отказываются возвращаться на родину из пакистанских лагерей беженцев.

Я молча смотрел на этого молодого, «кровь с молоком», генерала, а в голове крутилась мыслишка: «Ну вот, и закончилась прежде нерушимая дружба между двумя генералами».

Сначала Муслим Исмат вышел на тропу войны со своим шефом, а теперь вот и Тадж Мохаммад «покатил бочку» на своего «выкормыша». Ясно было одно, что ни к чему хорошему этот конфликт не приведет. В одной консервной банке два паука никогда не уживутся. Стало быть, совсем скоро надо ожидать кардинальных мер, которые будут предприняты начальником провинциальной госбезопасности в отношении Муслима Исмата. Если, конечно, тот первым не нанесет коварного удара по Таджу и его «конторе».

Ну – времена, ну – нравы!

Выступления командующего 2-м армейским корпусом и командующего царандоем больше были похожи на парадные реляции. Оба в один голос утверждали, что ничего такого особенного в провинции не происходит. Да, обстановка сложная, но не настолько она и сложна, чтобы говорить о ней сейчас, на этом совещании. Мир Акай даже привел какие-то цифры, из которых следовало, что преступность в городе значительно сократилась, а раскрываемость их заметно улучшилась.

«Ну, совсем как у нас в Союзе, – подумал я. – Эх, если бы все так хорошо было на самом деле».

Потом все присутствующие стали делить безвозмездную помощь, которая на днях должна была поступить в Кандагар.

Почти целый час драли свои луженые глотки, и каждый доказывал свое. В конце концов, пришли к тому, что поделили ее в следующей пропорции: 50 процентов – армейцам, 20 – царандою и 30 – губернатору.

Тут же оговорили условия распределения «гуманитарки», которая будет приходить в последующие месяцы. Пришли к единому мнению, что из нее нужно создавать стратегические резервы, которые наверняка пригодятся после ухода из провинции шурави.

Не смогли они только в тот день договориться о том, на чьих именно складах будет создаваться этот самый резерв, поскольку все отлично понимали, что потом забрать его оттуда будет весьма проблематично…

* * *

Но, видимо, еще рано было переводить провинцию на «мирные рельсы» послевоенного времени. Ни у кого из присутствующих на том совещании не хватило ума встать и обратиться ко всем присутствующим с простым житейским вопросом: «А что мы будем делать с моджахедами? Ведь они могут и не согласиться с тем, о чем мы здесь проталдычили целых три часа».

А «духам» было совершенно безразлично, о чем там говорят в больших коридорах государственной власти. На сей счет у них было свое мнение и свои планы на ближайшее будущее.

Буквально на следующий день после этого совещания несколько групп моджахедов нанесли скоординированный удар по уездному центру улусвали Панджвайи. Бой шел от заката и до рассвета, и был он очень жарким. В том бою со стороны подразделений царандоя и ХАДа погибло около двух десятков человек. Еще больше было раненых.

К утру «духи» тот кишлак покинули, но не насовсем. Они выставили многочисленные засады и кордоны по всему периметру кишлака, которые стреляли во всякого, кто пытался из него выбраться.

Находящиеся в «котле» царандоевцы связались по радиостанции с Кандагаром и доложили о сложившейся критической обстановке.

Никто в тот момент не знал, что намерены предпринять «духи» уже ближайшей ночью. А если они пойдут на новый штурм кишлака, утром госвласти там уже может и не быть.

По данному поводу срочно был созван Совет обороны.

Резервов у царандоя не было, о чем Мир Акай доложил в первую очередь. Все, кто был до этого свободен от несения боевой службы, уже вторую неделю находились на постах второго пояса обороны. С постов первого пояса обороны снимать тоже было некого, поскольку эти посты сами были укомплектованы на треть от полагающегося штата.

Все, что мог дать командующий царандоем, так это одну бээрдээмку из отдела связи да несколько оперативных сотрудников джинаи и максуза. Командир хадовского опербата, майор Джабар, готов был выделить для «благого дела» с десяток своих подчиненных. Но он сразу же поставил жесткие условия, что информацию о выдвижении объединенной оперативной группы в район боевых действий своевременно доведут до сведения командования 70-й бригады, с тем чтобы не получилось нежелательных эксцессов.

Его опасения по данному поводу были небезосновательны.

В декабре прошлого года, когда операция по выдвижению на посты второго пояса обороны только-только начиналась, прикомандированные к провинциальному МГБ сотрудники оперативного батальона, постоянно дислоцирующегося в одной из северных провинций Афганистана, пытались скрытно выдвинуться в район проведения операции.

Закончилось это тем, что передвигавшихся в сумерках бойцов хадовского опербата наблюдатель с советского выносного поста принял за душманов. Местность была хорошо пристреляна советскими артиллеристами, и они, получив соответствующий сигнал, почти тут же нанесли по батальону удар из трех крупнокалиберных орудий.

Девятнадцать опербатовцев нашли свою могилу в «зеленке», так и не выполнив поставленную перед ними задачу. Почти столько же бойцов было ранено или контужено.

На «расстрелянном» опербате можно было ставить жирную точку и подумывать о его откомандировании к месту постоянной службы, поскольку солдаты, испытавшие сильнейший стресс, отказывались выходить из казармы, а командир опербата не был в состоянии повлиять на своих подчиненных и только разводил руками.

Командир местного хадовского опербата Джабар имел непродолжительную беседу с командиром «северян» Рашидом Дустумом.

Тем самым Рашидом Дустумом, который спустя несколько лет возглавит «северную оппозицию». Это потом он станет знаменитым на весь мир генералом, а в тот трагический момент он был всего лишь капитаном ХАДа. Худющий, долговязый афганец, единственным украшением лица которого были пышные усы.

А позже с ним пожелал встретиться сам генерал Варенников. На приватной встрече с генералом Дустум мог многое высказать в адрес непутевых шурави. Но он этого не сделал.

И его молчание Варенников оценил по достоинству.

Буквально через пару дней после той знаменательной встречи с шуравийским генералом Дустум щеголял в погонах майора, а на его груди сияла новехонькая афганская медаль, отчеканенная на Ленинградском Монетном дворе.

Всего лишь одно веское слово Валентина Ивановича предопределило всю дальнейшую судьбу этого человека. Причем не в худшую сторону…

Как бы там ни было, но Джабар, видимо, не хотел идти по проторенному пути своего «северного» коллеги. Очень большую цену тот заплатил за свое светлое будущее. А Джабар всегда был независимым пуштуном и к подобному обращению шурави с собственной персоной просто не привык.

Поэтому все было сделано именно так, как того требовал Джабар.

О выдвижении в «зеленку» сводного отряда был проинформирован лично комбриг Гришин. А уж как там в дальнейшем проходила эта информация по соответствующим подразделениям 70-й бригады, ни я, ни другие советники и понятия не имели.

Но как ни шифровались хадовцы, «духи» все равно их «вычислили».

Первыми под их интенсивный обстрел из засады попали царандоевцы на той самой бээрдээмке. Выстрел гранатомета пришелся в носовую часть бронемашины, и его взрыв унес с собой жизнь сотрудника спецотдела Анвара, а также командира машины, ее водителя и связиста. Еще несколько царандоевцев, сидевшие в тот момент на броне, получили ранения и контузии.

Завязался бой, во время которого погибли еще несколько хадовцев. Заняв круговую оборону, хадовцы запросили по рации подмогу. Но она к ним так и не пришла.

Как местным хадовцам удалось прорваться к шедшим им на помощь коллегам, так никто и не понял. Но они все-таки смогли это сделать, чем спасли их от неминуемой гибели.

Правда, из душманского «котла» вырваться никому так и не удалось, и все были вынуждены вновь отступить в уездный центр.

Обстановка в уезде Панджвайи действительно складывалась критическая.

И вот тут-то от одного из агентов царандоя поступила информация о том, что общее руководство теми моджахедами осуществляет некий бывший агроном – Ходжа Мохамад Ахунд.

После проверки по царандоевским оперативным учетам выяснилось, что этот человек в свое время был одним из основных сборщиков податей с земледельцев данного уезда. Но самое интересное заключалось в том, для кого именно из крупных землевладельцев уезда этот человек собирал деньги с рядовых декхан. Этим человеком оказался не кто-нибудь, а сам генерал Хайдар, бывший командующий царандоем провинции.

Лично для меня это была ошеломляющая новость, о которой я незамедлительно доложил в Кабул. Последовав моему примеру, Мир Акай направил аналогичную информацию на имя министра внутренних дел Афганистана Гулябзоя.

Какой уж там в Кабуле состоялся разговор между Хайдаром и Гулябзоем, я уже никогда не узнаю. Но буквально на следующий день Хайдар прилетел на «Алиане» в Кандагар.

Судя по тому, как генерал матюкался в аэропорту с Мир Акаем, можно было сделать вывод, что он был совсем не рад этому непредвиденному визиту в «фатерлянд».

Еще по дороге в Кандагар Мир Акай рассказал генералу обо всех обстоятельствах окружения представителей госвласти в уезде Панджвайи, и в этот же день, взяв в царандое «уазик» с водителем, без какой-либо охраны, Хайдар уехал в «зеленку».

В тот момент я почему-то подумал, что уже никогда больше не увижу Хайдара в живых.

До чего же я был наивен.

На исходе того же дня Хайдар вернулся в Кандагар живым и невредимым. Более того, он вывел из окружения всех раненых бойцов.

Но и это было еще не все. Каким-то образом он умудрился договориться с «духами», и те полностью разблокировали осаду уездного центра.

Хайдар не был бы тем самым Хайдаром – генералом с «дореволюционным» стажем, если бы он попутно не решил все свои «шкурные» вопросы. В Кандагар он вернулся не с пустыми руками, а с целым мешком афгани. Эти деньги ему вручил тот самый агроном – Ходжа Мохамад Ахунд, который в течение года собирал их с местных земледельцев, с тем чтобы в определенный момент передать их своему «хозяину».

И вот этот самый «определенный» момент наступил.

После того, как я узнал обо всем этом, мои мозги вообще сдвинулись набекрень. Вот, действительно, страна «лимония». А мы-то, заезжие долбо…, воюем в ней черт знает с кем и, самое главное, не зная, ради чего.

В тот момент очень хотелось нажраться до «чертиков» вонючей «кишмишовки», приехать в Бригаду, отыскать там Варенникова и послать его вместе со всем его штабом к едреной мамане.

Да что же это за война такая? Одни люди гибнут, непонятно ради чего, а другие в это же самое время на этом еще и деньги делают. Причем деньги-то немалые. Далеко ходить не надо – тот же Хайдар, выводя царандоевцев из душманского «котла», по ходу дела «обшкурил» своих нафаров больше чем на два «лимона» «афошек».

Не хило, должен я вам сказать. Даже при моем относительно высоком окладе советника заработать такие деньги я мог лет за пять пребывания в Афгане.

А тут раз – и «в дамки»…

* * *

Пока генерал собирал «дань» с «духов», на шестом посту второго пояса обороны разыгралась страшная трагедия.

Еще в середине февраля с этого поста дезертировали трое солдат. Далеко от поста они не успели уйти, и уже в первом же кишлаке, что оказался у них на пути, их пленили моджахеды.

Допрос «с пристрастием» продолжался совсем недолго. После того как двум пленникам отрезали головы, оставшийся в живых сарбоз согласился провести своих мучителей на пост, откуда он сбежал накануне ночью. Он совершенно не знал схемы минных полей вокруг поста, но зато хорошо запомнил тропинку, по которой со своими подельщиками ушел в бега.

А от него большего и не требовалось.

«Духи» не стали идти напролом на оборонительные сооружения поста. Почти две недели они незаметно наблюдали за самим постом и прилегающей к нему местностью, выявляя все уязвимые места. Провоцируя защитников поста частыми обстрелами из стрелкового оружия, «духи» засекли все огневые точки и за сутки до запланированного нападения открыли по ним ураганный огонь из минометов и безоткатных орудий.

Раненых и убитых сарбозов в тот день так и не успели вывезти с поста.

«Духи» заминировали дорогу, которая подходила к посту с запада и востока, и при первой же попытке эвакуации пострадавших подорвался на «итальянке» и сгорел дотла совсем новенький царандоевский ЗИЛ.

А с наступлением сумерек «духи», ведомые проводником-дезертиром, незаметно подкравшись к позициям поста, напали на его защитников. Темное время суток, элемент неожиданности и численное преимущество «духов» стали роковыми обстоятельствами для всех, кто в тот момент находился на посту. Большая часть военнослужащих погибла в считанные секунды. Те же, кто успел спрятаться в укрытия, вступили в жестокую схватку с превосходящими силами противника.

Командир поста погиб в самые первые минуты этого скоротечного боя, так и не успев принять никакого ответственного решения.

Но на беду «духам» на том посту был еще один командир. Точнее сказать, не совсем командир, а некий «наблюдатель».

Еще в январе, снимая своих подчиненных с постов второго пояса, командир кандагарского опербата Алим оставил на каждом из них по сержанту.

Эти проверенные временем и войной люди обязаны были контролировать все происходящие на постах события, о которых незамедлительно докладывали лично Алиму. Перед принятием любого ответственного решения командир поста обязан был доложить об этом «наблюдателю». Силу приказа такое решение обретало только после того, как Алим давал на то свое согласие.

Такая своего рода жесткая централизация власти в одних руках в тот период была просто необходима. Еще в первых числах февраля, с подачи Мир Акая и с моего письменного согласия, специальным приказом Гулябзоя была утверждена не предусмотренная штатным расписанием должность заместителя командующего по второму поясу обороны Кандагара. Фактически эту должность мы ввели специально под Алима.

Этот боевой офицер заслужил такой чести.

Так вот, в ту трагическую ночь, когда «духи» штурмовали шестой пост, сержант-«наблюдатель» успел заскочить в землянку, где находился полевой телефон. Забаррикадировавшись изнутри, он связался с первым постом и передал своему невидимому корреспонденту условный сигнал, суть которого сводилась к одному: «Вызываю огонь на себя»…

Спустя пару суток силам кандагарского опербата и приданной к нему «сборной солянки» из прикомандированных в царандой военнослужащих удалось прорваться к тому посту.

Когда Алим на следующий день докладывал на Военном совете о том, что он там увидел, некоторым членам Совета стало дурно. Я сидел молча, представляя огромную, зловонную кучу из фрагментов человеческих тел, полуобгоревших деревянных щепок и дымящейся утвари. Чьи это были останки, определить было просто невозможно. Просто одно кровавое месиво из плоти двух противоборствующих сторон. Развороченный труп «наблюдателя» был обнаружен в той самой связной землянке. Около него под обрушившимся перекрытием лежало три трупа «духов». По всей видимости, сержант не имел никакого желания сдаваться «духам» в плен и поэтому подорвал себя и их одной гранатой.

Сильный духом человек. Настоящий воин-пуштун.

О смелости и решительности этого сержанта Мир Акай доложил шестого марта на заседании Совета обороны, которое на этот раз проходило в губернаторстве. Все присутствующие на том совещании афганские и советские военные руководители минутой молчания помянули погибших.

А то заседание Совета обороны в определенной мере стало знаковым, поскольку на нем, кроме Варенникова, присутствовали практически все руководители провинциальных властных, силовых и прочих структур, которых раньше мне никогда не доводилось видеть.

В частности, рядом с комбригом Гришиным Николаем Николаевичем я заметил стройного, высокого полковника. Как позже выяснилось, это был его новый заместитель – Никулин. До Афгана он занимал должность заместителя командира дивизии, дислоцированной где-то под Ленинградом. А теперь вот приехал на замену Гришину, чей дембельский «борт» улетал буквально через неделю.

Первым на том совещании взял слово сам Варенников.

Он коротко доложил о переговорном процессе, ведущемся в настоящее время в Кабуле. Между делом он как бы намекнул, что сам лично считает вывод советских военных из Афганистана несколько преждевременным. Но если смотреть на этот вопрос более глобально, то присутствие ограниченного контингента советских вооруженных сил в Афганистане стало неким тормозящим фактором в реализации провозглашенной доктором Наджибуллой политики национального примирения.

– Простые афганцы хотят мира и спокойствия, – рассуждал генерал. – Хотя в стране есть еще силы, и не малые, которые намерены продолжать эту кровопролитную и братоубийственную войну. После ухода из Афганистана советских солдат они автоматически лишатся денежных потоков из-за границы. А им этого очень не хотелось бы. Они как клопы-кровососы на теле собственного народа, жирующие за счет его крови.

В первую очередь, всем вам, руководителям, сидящим в этом зале, надо четко уяснить для себя, какую именно вы изберете тактику в необозримом будущем. От этого будет зависеть все ваше дальнейшее существование. Уже сейчас нужно учиться находить общий язык с собственным народом, нужно прислушиваться к его замечаниям и чаяниям. Если власть не переломит себя и не пойдет навстречу народу, грош ей цена. Такая власть долго не продержится и будет сметена почти сразу же после ухода последнего советского солдата из Афганистана.

Очень серьезно обстоят дела и со вторым поясом обороны города. Уже сейчас необходимо заключать договора с влиятельными полевыми командирами и вождями пуштунских племен в Дамане и Маладжате. Путем переговоров нужно добиться от них того, чтобы оппозиционные силы прекратили вооруженное противостояние органам государственной власти, афганской армии и царандою. Если вам это удастся достигнуть, переговорный процесс ни на минуту нельзя прекращать. Надо идти дальше, вплоть до ликвидации тех же постов второго пояса обороны. После окончательной ликвидации этих постов мирные люди смогут спокойно возделывать землю.

Слушая Варенникова, нельзя было не прослезиться. Его бы устами да мед хлебать. Вот только куда девать тридцать восемь защитников шестого поста, сгинувших накануне в огне междоусобной мясорубки? Во имя какой такой идеи о национальном примирении сложили они свои буйные головы?

После Варенникова выступил ухоженный афганец лет сорока пяти в цивильном костюме и при галстуке. Это был руководитель властной структуры, занимавшейся вопросами межплеменных отношений. Он слово в слово повторил то же самое, что говорил генерал. Однозначно, все плодородные земли в районе постов второго пояса обороны надо освобождать от военных, поскольку ничего путного из этого все равно не будет.

Начальник провинциального управления МГБ Тадж Мохаммад повел разговор о бесцельной стрельбе на постах безопасности. С его слов получалось, что своими безответственными действиями военнослужащие и царандоевцы только провоцируют «духов» на открытие ответной стрельбы. Если бесцельной стрельбы не будет, все претензии можно будет предъявлять самим «духам». Для пущей важности, они должны быть письменно уведомлены о прекращении обстрелов города. В противном случае госвласть примет соответствующие меры к противоборствующей стороне.

Я сидел, низко склонив голову, прячась за спину впереди сидящего «Сизого носа», еле сдерживая приступы смеха.

Да, уважаемый рафик генерал госбезопасности, далеко вы пойдете с такими рассуждениями. Уж не Муслим ли Исмат вбил в вашу голову эту бредятину?

Но генерал в своем выступлении пошел еще дальше, чем я мог ожидать. Он предложил снять солдат с постов второго пояса и за счет них усилить посты первого пояса обороны и аэропорта. А с полевыми командирами он предложил заключить письменные договора о взаимном ненападении.

Возможно, генерал искренне верил в то, что сейчас говорил с трибуны. Но на фоне складывающейся в провинции военно-политической обстановки его слова вызывали у всех присутствующих на совещание советников, мягко говоря, улыбку.

М-да. Видимо, афганцы перед началом совещания сговорились, о чем будут «глаголить» на этой джиласе. Вон и Мир Акай, ни с того ни с сего, вдруг запел о том, что солдаты на постах должны едва ли не брататься с населением, в том числе и с «духами». Ему классически подпел начальник политотдела царандоя – Гульдуст. Тот очень долго и весьма туманно разъяснял присутствующим, как надо «дружить» с мирным населением, как оказывать декханам помощь в очистке арыков. Под завязку своего выступления Гульдуст предложил каждому члену Совета обороны поручить конкретный участок работы, чем вызвал не совсем довольные возгласы с мест.

Командующий 2-м армейским корпусом Ацек начал свое выступление со стихов какого-то средневекового восточного писателя. Потом он высказал свое сомнение по поводу того, что мирные граждане Кандагара смогут ужиться с мятежниками. Каждый преследует в первую очередь свои личные интересы, и вряд ли кто захочет уступать свой «кусок хлеба» другому человеку. Прежде чем думать за народ, нужно его спросить: а хочет ли он того, что ему может предложить государственная власть?

Хитрый этот Ацек. Ни дать ни взять – дипломат. В конце своего выступления он предложил провести в провинции Джиргу, на которой старейшины всех племен должны высказаться по поводу того, какой они видят дальнейшую судьбу своего народа. Что же касается проблемы постов второго пояса обороны, Ацек ответил несколько уклончиво, но тем не менее отметил, что отсутствие этих постов приведет к тому, что моджахеды беспрепятственно будут подходить к городу со всем своим вооружением и боеприпасами. А это однозначно приведет к ухудшению и без того плохой обстановки в Кандагаре.

Секретарь провинциального комитета НДПА Ошна ничего существенного на этот раз не сказал, но своим выступлением он как бы подытожил все, о чем говорили предыдущие ораторы.

С этого дня едва ли не в обязательном порядке запрещалась бесцельная стрельба в городе и бесконтрольные обстрелы «зеленки». В исключительных случаях, когда «духи» предпринимали попытки нападения на посты безопасности, разрешалось открывать ответный огонь. Правда, только после того, как этот вопрос будет согласован с генералом Ацеком.

Уже со следующей недели разворачивалась широкомасштабная агитационная работа, направленная на привлечение руководителей племен к процессу примирения.

Руководителям всех силовых ведомств вменялось в обязанность ужесточение контроля над расходованием боеприпасов во всех строевых подразделениях. При проведении зачисток и засадных мероприятий должно было учитываться мнение других ведомств.

Короче говоря, миру – мир, войне – пиписька.

Да уж. Весело вам, господа хорошие, совсем скоро будет жить, если вся эта галиматья, которую вы тут наговорили, найдет свое отражение в реальной действительности.

Губернатор Сахраи за все время заседания Совета не проронил ни слова, и только в самом конце он робко выразил свое согласие со всеми предыдущими выступавшими и предложил чаще использовать старейшин племен в сложном переговорном процессе.

Откровенно говоря, я в тот день так и не понял, чего ради потерял целых три часа своего рабочего времени, если все мы, советники, находившиеся на том совещании, выступали в роли обыкновенных статистов, без права высказывать собственное мнение.

Стало быть, дела в Афганистане уже в ближайшем будущем будут обстоять не совсем хорошо. Даже совсем не хорошо.

А через пару дней наступил Международный женский день – 8 марта.

Это был обычный, ничем не выделяющийся день. С утра немного поморосил дождь, но часам к десяти сероватые облака разбежались в разные стороны, словно неуправляемое стадо баранов, и с неба засветило яркое кандагарское солнце. От испарения влаги стало неимоверно душно, и, спасаясь от этой невыносимой духоты, я забился в самую дальнюю комнату нашей «мушаверской».

Последние дни приходилось заниматься всяческой писаниной, разрабатывая многочисленные планы мероприятий, оформляя всевозможные справки и отчеты о проделанной работе, перепроверяя всевозможные ведомости и отчеты аж сразу четырех своих подсоветных. Обычная рутинная работа советника, и никуда от нее не деться.

Примерно за час до окончания работы в комнату вошел Мир Акай. Как-то загадочно улыбаясь, он взял меня за руку и произнес:

– Завязывай-ка ты с этой бюрократией. Завтра будет время – докончишь. У меня для тебя есть небольшой сюрприз. Собирайся – поехали.

Интересно, что это за сюрприз приготовил мне командующий в этот день?

На «ландкрузере» командующего мы поехали по дороге, ведущей в шестой район. Проехав недостроенное шестиэтажное здание, на втором этаже которого размещалась студия кандагарского телевидения, машина свернула влево и въехала в какой-то двор.

Посреди двора стояло массивное одноэтажное здание с узкими и высокими окнами. По всему было видно, что это был не жилой дом, а какой-то административный корпус. Вон и сарбоз с автоматом стоит у входной двери. По всему видно, часовой.

Мы вошли внутрь здания, и я сразу же ощутил приятную прохладу.

За дверьми оказался длинный коридор. Точно такие же характерные сводчатые потолки, что и у всех остальных зданий Кандагара, в которых мне приходилось бывать. Справа по всей длине коридора были окна, а слева однообразные двери с какими-то табличками.

«Школа», – мгновенно пронеслось у меня в голове.

– Мы находимся в женской средней школе, – словно прочитав мои мысли, тихо сказал Мир Акай. – Правда, в ней сейчас всего два класса: младший и старший. Но ничего не поделаешь – война. Родители не хотят отдавать своих детей на учебу. Боятся, что моджахеды взорвут школу и дети погибнут. Исламский комитет муджахетдинов неоднократно расклеивал листовки на стенах школы с угрозами в адрес учителей и учеников. Потому-то сейчас в школе учится не более тридцати учениц. В основном, это дети, родители которых занимают ответственные посты во властных структурах провинции.

– Если так, то почему же тогда школу охраняет всего-навсего один часовой? – поинтересовался я.

– Как один? – Мир Акай посмотрел на меня удивленными глазами. – А-а, это ты, наверно, имеешь в виду того часового, что стоял у входной двери?

Я утвердительно кивнул.

Мир Акай усмехнулся в свои пышные усы и, аккуратно взяв меня за локоть, подвел к ближайшему окну, через которое я увидел, как по двору школы дефилируют два вооруженных сарбоза. Когда мы заходили во двор, я их не видел. Видимо, они в тот момент находились на противоположной стороне двора.

– И это все? А почему в самом помещении школы нет охраны? – не унимался я.

– Еще два солдата сейчас находятся на крыше здания, – пояснил Мир Акай. – Там у них оборудованы огневые точки, откуда они могут отражать нападение моджахедов на школу. А в самой школе охраны не должно быть вообще, поскольку школа-то – женская.

– Не знал, что так серьезно у вас школы охраняют, – подытожил я. – Раньше на это как-то и внимания не обращал.

– А что теперь делать, – согласился со мной командующий. – Если бы ты знал, чьи дети учатся в этой школе, наверно, то же самое предпринял. А мне лишняя головная боль совсем не нужна. Ты бы видел, на каких машинах и с какой охраной эти школьницы сюда приезжают по утрам и уезжают по домам в обед.

– Сейчас вроде бы еще нет обеда, а школьниц что-то нигде не видно.

– Так ведь сегодня же женский праздник, – удивился моей некомпетентности Мир Акай, – потому они и не учатся. А привез я тебя сюда не для того, чтобы показать учащихся. Сейчас все поймешь.

В этот момент мы подошли к концу коридора, где он под прямым углом сворачивал влево.

Вывернув из-за угла, мы оказались в аналогичном коридоре, в котором вдоль стены рядами были установлены стулья. По четыре стула в каждом ряду.

Мама моя родная!

На стульях, спиной к нам, сидели женщины! Человек пятьдесят настоящих афганских женщин, без «целомудренных мешков» на головах.

Возраста эти дамы были всякого. Как говорится в таких случаях, на любой вкус, от пятнадцати до пятидесяти.

Ближе всего к нам, в самом последнем ряду, сидели совсем молоденькие девушки, которым до совершеннолетия еще расти да расти. Они первыми заметили нас и замерли от неожиданности. Ну как же, посторонние мужчины лицезреют сейчас их неприкрытые физиономии, что в этой стране делать категорически запрещено шариатскими правилами. Одна девушка инстинктивно дернулась, пытаясь натянуть на свою голову чадру, лежащую у нее на коленях, но в этот момент нас заметила женщина, которая, как я понял, была самой главной «ханумкой» на этом «девичнике».

Она радостно всплеснула руками, после чего объявила присутствующим о том, что их скромное мероприятие посетил сам командующий царандоем, всеми уважаемый полковник Мир Акай. Меня она не знала и, видимо, поэтому несколько замялась, не зная, как представить молодого мужчину, стоявшего рядом с командующим. Мир Акай сам меня представил, после чего все женщины вперили свои взоры в мою персону.

Вот не знаю почему, но в тот момент я почувствовал себя молодым султаном, которому в подарок преподнесли огромный гарем. А что вы хотите – почти полгода воздержания, после того как я вернулся в Афган из отпуска. За это время не видел ни одного женского лица, ни одной женской фигуры. Все «мешки» да «мешки». Разноцветные, но все одно – «мешки». Так, видел мельком несколько советских женщин, когда бывал на «рекогносцировке» в Бригаде. Но на них особо засматриваться тоже не следовало, поскольку моя физиономия запросто могла «поймать» кулак какого-нибудь ревнивого кобеля. Те женщины с первых дней своего пребывания на афганской земле раз и навсегда были поделены между офицерами Бригады, и разглядывать их томные глаза и пышные груди было крайне небезопасно.

Все это я проворачивал в своей только что перенесшей выплеск гормонов голове, одновременно разглядывая сидящих передо мной афганок. Были среди них и невзрачные бабенки, но были и конкретные красавицы. Таких красивых женщин даже в Союзе я раньше никогда не видел. Отдался бы им всем сразу. Если б, конечно, они этого захотели. А потом… ну что потом. О том, что будет потом, в такие минуты не задумываешься.

По просьбе супруги секретаря провинциального комитета НДПА, а это именно она заправляла всем этим мероприятием, Мир Акай выступил перед присутствующими женщинами, поздравил их с праздником и пожелал всем хорошего настроения в этот праздничный день. Потом началась раздача кульков с подарками, но мы не стали дожидаться окончания мероприятия и тихо удалились.

Весь оставшийся день я находился под впечатлением от увиденного. Вечером с мужиками выпили за «неподражаемых» и «привлекательных», которые ждут не дождутся нашего возвращения домой.

А потом всю ночь мне снились красивые женщины, которых я нежно ласкал…

Презентация

Да-а! Рановато мы все успокоились, посчитав, что насыщенные влагой облака, досаждавшие на протяжении двух месяцев проливными дождями, окончательно выдавили из себя всю небесную жидкость. Дожди возобновились с новой силой и, не затихая, идут несколько дней подряд. Всю округу затопило так, что реки вышли из своих берегов, а в арыках вода плещется через края обваловок.

Перед нашей виллой море разливанное, и до нее можно добраться только по лежащим в глубоких лужах кирпичам и доскам.

«Духи» немного поутихли со своими обстрелами. Видимо, им тоже не с руки мотаться по «зеленке» по колено в грязюке. В такую распутицу на машинах по грунтовым дорогам не проехать, а таскать «безоткатки», минометы и реактивные установки на собственном горбу – дело не из легких. Вот и получили мы небольшой перекур.

Ко всему прочему в их верхах пошла какая-то непонятная драчка. Все никак не могут разобраться, кто из них главней и важней, кто внес больший вклад в дело борьбы с неверными и кто будет иметь больше портфелей во вновь формируемом коалиционном правительстве. А коли уж так, то не до нас им сейчас. Сначала между собой надо разобраться, а уж потом и дальше воевать.

А нам их разборки очень даже на руку.

Именно в те дождливые дни от одного из агентов спецотдела поступило сообщение о том, что советский солдат, захваченный накануне моджахедами у «Элеватора», в настоящее время находится в кишлаке Дех-Саузи, в доме некоего Файзу, под охраной трех человек из группы полевого командира Талиб Джана. Этого солдата почему-то не казнили в тот же день, как он попал к «духам», и это наводило на определенные мысли. Или он добровольно сдался в плен противнику, или это не совсем простой солдат, и «духи» это знают.

Когда при очередном визите на ЦБУ Бригады я рассказал об этой новости, меня сразу же потащили к новому комбригу Никулину.

Для меня это было первое личное знакомство с новым комбригом. Он вызвал к себе в кабинет начальника особого отдела и исполняющего обязанности начальника разведки – капитана Курячая Сергея. Бывший шеф разведки Михаил Лазарев на днях дембельнулся и улетел в Союз тем же «бортом», что и бывший комбриг Гришин. Серегу на должность начальника разведки бригады утверждать не стали, поскольку его срок службы в Афгане тоже заканчивался через месяц. Вот и поставили – и. о., пока из Кабула не прилетит кто-нибудь другой. О том, что замена должна была прибыть из Союза, уже и речи не было. Бригада жила в ожидании близкого вывода, и поэтому не было никакой необходимости тащить сюда необстрелянного новичка. Серега больше всего боялся, что его дембель может накрыться «медным тазом» и придется ему здесь куковать вместе со всеми до самого последнего дня.

Никулин с особой тщательностью расспросил меня о месте расположения того самого дома, в котором находился плененный «духами» солдат. Хорошо, что я об этом позаботился заранее и, проводя контрольную встречу с агентом, записал все, о чем он тогда мне говорил. При помощи тех уточняющих записей и с использованием фото-планшета, общими усилиями нам удалось все-таки с миллиметровой точностью вычислить тот самый дом.

Я еще не успел вернуться в «Компайн», а наши «соколы» на своих «Грачах» уже наводили шороху в том кишлаке. Правда, они немного переусердствовали и вместе с тем домом стерли с лица земли практически весь кишлак. Хорошо хоть агента, что предоставил эту информацию, в тот момент в нем не оказалось. Наверно, сам понимал, к чему приведет доверительная беседа с мушавером.

Уже позже я случайно узнал, что тот солдат действительно оказался перебежчиком по идейным соображениям и расправились с ним таким жесточайшим образом в назидание другим военнослужащим, втайне помышлявшим о дезертирстве. Поговаривали даже, что главным инициатором этой «акции устрашения» был не кто иной, как сам генерал Варенников. Лично я этим слухам тогда не верил.

С одной стороны, мне тяжело было осознавать свою причастность к убийству соотечественника, а с другой стороны, если он действительно «идейный» перебежчик, то, стало быть, это просто предатель, и еще неизвестно, каких бед мог принести нашим же ребятам. Уж больно свежи были тогда в памяти разговоры о неком «чмыре» по кличке «Рыжий», который, сбежав к «духам», потом пожег своим гранатометом не один десяток советских машин и бронетехники, передвигавшихся по дороге Герат – Кандагар.

Дождливые дни наконец-то закончились, и из Кабула прибыло сразу несколько «бортов». В числе их был и персональный самолет министра обороны Афганистана Рафи, на котором прилетел сам министр со свитой приближенных генералов и полковников.

Меры безопасности в тот день были предприняты беспрецедентные. Да и неудивительно – не так уж часто высокопоставленные лица такого ранга балуют Кандагар своими визитами. Вся дорога от аэропорта до города была напичкана временными постами боевого охранения. Почти через каждые сто – двести метров стояли танк, БТР или БМП. Руководство 2-го армейского корпуса оголило практически все посты первого пояса обороны города, поснимав с них всю бронетехнику и перебросив ее на эту «блатную» дорогу.

Как всегда, не обошлось без перегибов.

В боксах танкового полка довольно долгое время простаивала вполне боеспособная бронетехника, на которую просто не хватало экипажей. И вот до чего в тот день додумались эти «муртузеи». После того как на дорогу выставили танки с экипажами, большинство механиков-водителей погрузили на «шишигу» и увезли обратно в часть. Там они выгнали из боксов простаивающие без дела танки и бээмпэшки, на которые командир полка усадил попавшихся под руку сарбозов, после чего вся эта кавалькада двинулась на боевое охранение.

Надо было видеть эту разношерстную публику, среди которых в большинстве были обычные «чмошники» с полевых кухонь и прочих подсобных подразделений, ни разу не державшие в своих руках оружия. Им его и сейчас не выдали. Так они и сидели на танках в засаленных сарбозовских «дрешах», но в новехоньких шлемофонах на бестолковых головах.

Ох, и поприкалывались же мы в тот день, глядя на этих огородных пугал.

А день этот – 14 марта 1988 года – был примечателен тем, что на восточной окраине Кандагара, недалеко от автомагистрали Кандагар – Калат, открывался завод по ремонту бронетехники и артвооружения. На это торжественное мероприятие собственно и прилетел министр обороны, где он должен был перерезать ленточку, тем самым подводя итог затянувшемуся долгострою.

Этот завод советские специалисты начинали строить еще во времена правления короля Захир Шаха. По замыслу проектировщиков, на совершенно пустом месте должен был появиться компактный завод по ремонту сельскохозяйственной техники. Что-то типа РМС или РМЗ провинциального значения.

До Саурской революции наши строители успели возвести железобетонные модули основного цеха завода, компрессорной, электростанции и котельной. Но наступившее затем военное лихолетье внесло свои коррективы в строительный процесс. Строители вернулись домой, а «стройка века» была заморожена на неопределенное время.

Кому в голову пришла идея о реанимации и перепрофилировании завода, никто из нас не знал. Но думаю, что не обошлось здесь без мудрого совета какого-нибудь высокопоставленного шурави. Сами афганцы до такого вряд ли бы додумались.

И пошло, и поехало.

В 1985 году в Кандагар прислали военных строителей, которые и должны были довести строительство завода до логического конца.

Громко сказано – «военные строители». Кадровым военным среди них был только руководитель этого военно-строительного отряда. Остальные же специалисты были обычными резервистами, завербованными военными комиссариатами по всему Союзу и укомплектованными где-то под Кушкой в отдельный военно-строительный отряд, который по своей численности едва ли превышал среднестатистический мотострелковый взвод.

Первое время строители жили в ооновском городке, в обыкновенных брезентовых палатках, параллельно строя для себя капитальное кирпичное общежитие, которое они возвели в рекордно короткие строки. Да и неудивительно, кому хотелось быть мишенью для душманских эрэсов и мин. Устроив свой быт, строители приступили к реконструкции самого завода. За все предыдущие годы, пока завод был не у дел, «духи» неоднократно обстреливали его территорию реактивными снарядами, чем нанесли значительный ущерб тому, что было построено ранее. Поэтому строительство завода фактически пришлось начинать заново.

Трудно им приходилось на этой стройке. С первых же дней возобновления строительства «духи» проявили самое пристальное внимание к этому стратегическому объекту. Моджахеды отлично понимали, чем для них обернется ввод завода в эксплуатацию. Вот и «долбили» они по заводу денно и нощно из всего, что у них имелось на вооружении.

Но как не старались моджахеды, ничего у них из этого не вышло, и завод был наконец-то построен и укомплектован необходимым оборудованием и станками.

Для военных строителей этот день был праздничным, и по этому поводу они все вырядились в цивильные костюмы и надели пестрые галстуки, которых я на их шеях отродясь не видел. С утра за строителями заехал автобус, на котором они ежедневно ездили на свой объект, и под охраной сопровождавшей их царандоевской бээрдээмки они поехали к месту предстоящих торжеств. Туда же направились руководители всех советнических коллективов, в том числе и я.

К десяти часам утра вся территория завода представляла собой огромную толкучку. Кого я там только не увидел. Весь кандагарский «бомонд» своим личным присутствием на этой презентации соизволил засвидетельствовать свое почтение Рафи, а заодно поглазеть на то, что собой представляет этот самый завод. Ведь пока он строился, ни одна «канцелярская крыса» на нем ни разу так и не побывала.

Ровно в одиннадцать часов к КПП завода подъехала вереница белых и черных «Волг» в сопровождении нескольких бэтээров с вооруженной охраной.

Первым на территорию завода не спеша прошел сам Рафи. Чуть сзади него, словно тень, шел афганский офицер с автоматом в руке. По всему было видно, что это личный телохранитель министра обороны. Крепко держа в руках автомат, он внимательно следил за тем, что происходит вокруг министра.

«Цербер», – пронеслось в моей голове.

Генерал Ацек подал команду: «Смирно!», и стоявшие вдоль дороги сарбозы застыли на месте, устремив свои взоры на министра.

Два телевизионщика бегали вокруг Рафи со своими телекамерами, пытаясь поймать в объектив каждое его движение.

После доклада Ацека Рафи скромно пожал ему руку, и вдвоем они двинулись вдоль выстроившихся в один ряд кандагарских «шишек». Министр с каждым из них поздоровался за руку, после чего в сопровождении всех этих чинуш проследовал к главному корпусу завода, где в тени здания, на большом ковре, была установлена трибуна для выступления ораторов.

Первым на трибуну поднялся корпусной мулла. Он прочитал своим гнусавым голосом полагающуюся в таких случаях молитву, а «массовка» неоднократно произнесла: «Аллах акбар».

Потом министру показали, что именно будет ремонтировать данный завод.

Чуть поодаль стояли пара танков, один БТР и еще парочка малокалиберных орудий. По всему было видно, что все они вышли из строя не по причине участия их в боевых действиях, а в связи с халатным отношением нерадивых вояк к вверенному им военному имуществу. Ствол одного танка был разорван «розочкой», что свидетельствовало только об одном: длительное время его просто никто не чистил. Вот и рванул снаряд прямо в стволе. Интересно было бы знать, что стало с теми танкистами. Если их не поубивало, то уж оглохли они наверняка.

Второй танк стоял без одной гусеницы. Вообще-то гусеница была, но она лежала рядом с танком, аккуратно свернутая в бухту. Ну, братишки-афганишки, это вы уж совсем обнаглели. Да любой экипаж советского танка в самых что ни на есть полевых условиях, под «духовским» обстрелом, такую поврежденную гусеницу буквально за полчаса установит на место. А эти чудаки на букву «м» танк на ремзавод притащили. Или они действительно такие тупорылые, или же конченые разгильдяи.

У стоящего по соседству бэтээра не хватало двух колес – по одному с каждой стороны. Хотя все остальные колеса были на месте, в полной целостности и сохранности. О том, что бронетранспортер подорвался на мине, не могло быть и речи, поскольку никаких следов от подрыва и иных повреждений на его бронированном корпусе и ходовой части не было видно.

«Что-то тут не совсем чисто», – пронеслось у меня в голове. Вот только где именно «зарыта собака», в тот момент я никак не мог сообразить.

После того как мулла закончил свою молитву, с речью выступил сам Рафи. Он очень лестно отозвался о советских военных строителях, которые сделали такой щедрый подарок афганскому народу, после чего вручил им новенькие афганские медали.

Лица у мужиков сияли, как пасхальные яйца. Представляю, какой они сегодня закатят гужбан в своей общаге. Самое главное, вовремя успеть к их застолью с поздравлениями по поводу полученных наград – и считай, что веселенький вечер на сегодня нам всем обеспечен.

С ответным словом выступил «старшой» от строителей. Он поблагодарил министра за высокую оценку их скромного вклада в дело укрепления военно-экономической мощи Афганистана.

А потом – началось. Словно дырявый мешок прорвался. «Словесный понос» так и сыпался из уст чиновников, приглашенных на сие мероприятие.

В конце концов все, кто горел желанием, выговорились, и Рафи небольшими ножницами перерезал шелковую ленту, символически перегораживающую вход в главный корпус завода.

Словно по мановению волшебной палочки, невидимые доселе силы вдруг вдохнули жизнь сразу в оба дизельгенератора электростанции. Они взревели своими мощными моторами, закрутились роторы генераторов, и от импульса выработанной ими электроэнергии одновременно во всех помещениях завода вспыхнули лампы дневного света. Зашумели, завертелись, завизжали многочисленные станки, тихо стоявшие до этого в главном корпусе завода.

По всей видимости, это было задумано специально, так сказать, для большего эффекта.

Министру это очень понравилось. Он с важным видом ходил по цеху в сопровождении свиты чиновников и, оценивающе разглядывая каждый станок, интересовался у стоящих за ними рабочих достоинствами и недостатками советской техники. Работяги только кивали головами и знай себе талдычили: «Бисиор хуб, бисиор хуб». Стало быть, очень хорошие, эти советские станки.

Я немного отстал от этой делегации и решил просто побродить по цеху и понаблюдать за происходящими там делами. Подошел к токарному станку, у которого стоял совсем молодой афганец. Зажав в патрон станка металлическую болванку, он слой за слоем снимал с нее резцом серебристый металл. Делал он это с таким сосредоточенным видом, словно выполнял какую-то очень ответственную работу. Минут через пять от той болванки практически ничего не осталось, но зато металлических стружек под станком появилась огромная куча. Увидев, что Рафи ушел в другой конец цеха, афганец выключил станок и начал не спеша собирать эту стружку каким-то небольшим металлическим крючком. Рядом с тем токарным станком, на отдельном постаменте, стояло электрическое точило, возле которого примостился бородатый «бобо» в папахе. «Бобо» с усердием затачивал длинный металлический прут, высекая из него снопы искр.

Мне стало смешно от всего увиденного. Если «токарь» перевел в стружку целую металлическую болванку, то этот «бобо», по всей видимости, задался целью перевести в искры толстый металлический прут. Я осмотрелся кругом и увидел, что за остальными станками происходит то же самое. И для чего это надо было делать? Только ради того, чтобы показать министру, что станки работоспособные? Дуристика какая-то.

Прохаживаясь по цеху, я забрел в какое-то боковое помещение, посреди которого на массивном бетонном фундаменте был установлен пневматический молот. Что-то уж больно знакомое показалось мне в его очертаниях. Подойдя ближе, я стал искать заводской ярлык.

Мамочка ты моя родная!

У меня даже в горле перехватило.

На черной жестянке, прикрепленной четырьмя шурупами к станине станка, было четко выгравировано: «Астраханский завод кузнечно-прессового оборудования».

Родненький ты мой, землячок, да как же тебя угораздило загреметь в такую даль? Это ж сколько времени ты путешествовал по всему миру, пока попал сюда, на эту чужбину? И что ты собираешься здесь ковать, железная твоя душа?

Я стоял у молота и, поглаживая рукой холодный металл, мысленно представлял, сколько всего пришлось испытать ему по дороге сюда, в Кандагар. Неизвестно еще, на кого ему придется работать уже в ближайшее будущее. Да и придется ли вообще на кого-то работать. Придут вот так вот «духи», да и взорвут все к чертям собачьим. Так и не успеет он показать никому неуемную силу своего удара.

Видать, не нашлось в Кандагаре хорошего специалиста-кузнеца, который смог бы сегодня попробовать молот в деле, показать, на что тот способен. Вот и стоит он теперь в гордом одиночестве, в стороне от других станков, которые, в отличие от него, сейчас крутятся, вертятся, показывая всем, какие, мол, они хорошие.

Ну, извини, землячок, мне пора идти. Ты уж не скучай здесь один. Придет время, и ты еще покажешь, какая сила имеется у русского молота. Прощай, дорогой!

После общения с молотом больше уже не хотелось никуда идти и ничего смотреть. Вон и свита возвращается обратно. Видимо, все уже успели посмотреть.

После относительно прохладного воздуха в цеху уличная жара неприятно ударила в лицо. Да и начавшийся «афганец» своей колючей пылью сразу испортил настроение.

Когда Рафи вышел на улицу, к нему подскочил какой-то афганский полковник со скрещенными саблями на погонах. Судя по изумленному выражению лица министра, я понял, что полковник докладывает о каких-то невероятно интересных вещах.

От того, что я увидел в следующий момент, у меня непроизвольно отвисла челюсть.

Полковник рукой показывал в сторону бронетехники и орудий, что были привезены на завод для ремонта.

Орудия были уже прицеплены к фаркопам двух «шишиг» и готовы к перевозке их к месту назначения. Колеса на БТРе стояли на своих местах, словно никто их оттуда и не снимал. На танке, у которого до этого отсутствовала гусеница, эта самая гусеница была там, где ей и положено было быть. Но больше всего меня поразило, что у танка «с розочкой» из башни торчал вполне нормальный ствол пушки.

Да когда же они успели все это сделать?

Ну, ладно, я все понимаю насчет колес и гусеницы. Наши солдаты наверняка смогли бы за то же самое время все поставить на свои места. Но ствол! Как они умудрились так быстро поменять искореженный ствол танкового орудия? У меня это никак не укладывалось в голове.

А полковник «с саблями» тем временем с воодушевлением рассказывал министру, какие классные специалисты работают на новом военном заводе. Все им нипочем. Для большей убедительности полковник подал сигнал рукой, и вся эта еще недавно не пригодная к эксплуатации военная техника своим ходом пошла за пределы завода.

По всему было видно, что министр очень доволен расторопностью своих подчиненных. Похвалив всех присутствующих за хорошую службу, он сел в черную «Волгу», и вся вереница машин тронулась в обратный путь на аэродром.

А спустя час самолет министра уже выруливал на взлетно-посадочную полосу.

В тот день министр обороны Афганистана в общей сложности находился в провинции чуть больше трех часов, так и не побывав в самом Кандагаре…

* * *

А вечером военные строители закатили в своей общаге пир на весь мир.

К этому торжественному дню они, видимо, готовились долго. Самогонки нагнали – пить не перепить. Вкусной жрачки наготовили – есть не переесть.

Одним словом, презентация по-русски.

Веселье было в самом разгаре, когда я поинтересовался у хозяев, как же все-таки удалось афганцам так быстро отремонтировать раскуроченную технику. Мужики долго смеялись над моим вопросом, но потом все-таки не выдержали и раскололись.

Когда строительство завода подходило к завершению, выяснилось, что в Кандагаре нет ни одного специалиста, который смог бы работать на тех станках, что были там установлены. Возможно, такие специалисты в городе и были, но какой здравомыслящий человек пойдет работать на завод, находящийся под патронажем военных. Как только «духи» об этом прознают – прощай голова.

А делать что-то надо же было.

Думали, думали и придумали. Местные чиновники договорилось с кабульскими коллегами, и те вызвались оказать временную «гуманитарную» помощь квалифицированными специалистами.

Где уж они их там понаходили, но в обозначенный день торжественного пуска завода, ровно за час до прилета в Кандагар министра обороны, на «Майдане» приземлился афганский военно-транспортный самолет. На его борту находилось около трех десятков специалистов различного профиля. Были здесь и токари, и фрезеровщики, и сварщики, и даже жестянщики. В аэропорту всех их посадили в большой автобус и сразу же повезли на завод.

До приезда на завод Рафи специалисты встали за станки, на которых хоть как-то умели работать, и в течение получаса тренировались в управлении ими. Потом их снова вывели на двор, и они смешались с толпой подсобных рабочих, работавших на стройке под руководством советских военных строителей.

Как только Рафи покинул завод, следом за ним уехали и кабульские «профи».

– Так кто же теперь будет работать на этом заводе? – удивился я.

– А никто, – ответил мне подвыпивший строитель, которого все мы звали только по отчеству – Семеныч. Семеныч неоднократно выручал нас в самую трудную минуту, когда на нашей вилле не было ни грамма спиртного. В знак благодарности мы частенько приглашали его в нашу баню, чему он был несказанно рад.

Заметив мой удивленный взгляд, Семеныч пояснил:

– Да кому здесь на хрен нужен этот завод. Ты и представить не можешь, столько за время его строительства было всего разворовано и списано. На те деньги, что затрачены на его «реконструкцию», запросто можно было бы с десяток точно таких же заводов понастроить по всему Афганистану. Заметь, новых заводов. Как только мы отсюда уедем, уже на следующий же день с него начнут растаскивать все, что может пригодиться в подсобном хозяйстве. А потом все спишут на «духов». Нарисуют, что было прямое попадание ракеты и все сгорело в огне. Ты думаешь, хоть кто-нибудь будет проверять? Да никому это не надо.

Да-а! Грустная история.

Я решил вернуться к своему вопросу насчет отремонтированной бронетехники и орудий, чем вызвал дружный смех всех строителей. Вдоволь насмеявшись, они наперебой рассказали о том, как все это происходило.

Еще вчера днем на завод пригнали те самые пару танков, БТР и орудия. При этом бронетехника пришла своим ходом, а орудия привезли на буксире те самые «шишиги», что сегодня после «капитального ремонта» увезли их обратно в артдивизион.

Экипаж БТРа снял два колеса со своей бронемашины и закатил их в подсобное помещение. Их примеру последовал и экипаж танка. Они демонтировали одну гусеницу, но убирать ее никуда не стали. Тяжеловата, однако, эта железяка. Ее просто свернули в рулон и оставили лежать там же, где и сняли.

О том, что было потом, нетрудно догадаться.

– Ну, хорошо, – не унимался я. – С этим все понятно. Но как же все-таки им удалось за такой малый срок заменить поврежденное танковое орудие?

– А его никто и не менял, – покатываясь от смеха, сказал Семеныч.

– Как это так – не менял? – не понял я.

Семеныч предложил всем наполнить стаканы и выпить за находчивых афганцев. После того, как мы осушили тару, он поведал мне самый главный фокус, который сегодня практически у всех на глазах проделали эти бабаи.

Пока Рафи со своей свитой прогуливался внутри главного корпуса, афганцы завели двигатель танка с «розочкой» и отогнали его на пустырь, что был сзади котельной. А на его место подогнали танк из боевого охранения завода.

Никто, даже я, не заметил эту подмену.

Ну и аферманы же, эти афганцы. Явно я их недооценил.

Куда уж там до них нашему Кио-Кио…

Откровения мир Акая

Ежегодно по окончании зимних муссонных дождей южные провинции Афганистана накрывал «афганец». Беспощадные пыльно-песчаные бури, получившие такое обобщающее и почти ласковое название, для всех нас были несусветным мраком, наравне с неимоверной жарой, захватывающей провинцию в свои знойные объятия почти на восемь месяцев.

В прошлом году дувший словно из аэродинамической трубы «афганец», обозначив себя первыми порывами ветра в марте месяце, окончательно выдохся только после двухнедельной песчаной бури, бушевавшей в провинции в середине лета. Неужели и в этом году нас ждет та же участь? Судя по всему, предпосылки к этому уже имеются. Задув в день отлета Рафи, «афганец» не прекращался вот уже третий день. По ночам, когда температура воздуха резко падала почти до нулевой отметки, ветер стихал до полнейшего штиля, с тем чтобы с первыми лучами солнца завыть, зашуршать песком с еще большой силой. К обеду концентрация липкой пыли и колючего песка в атмосфере достигала такой плотности, что контуры подступающих к городу скалистых хребтов бесследно исчезали в этом однообразном пыльном мареве. Наэлектризованные песчинки, гонимые знойным ветром из зыбучего Регистана, ударяясь об антенну советнической радиостанции, наводили в ней статическое электричество, которое по шлейфу спускалось вниз и далее уходило в землю, треща мини-молниями на грозоотметчике.

А в городе опять неспокойно. Ночью «духи» прорвались в Декходжу, одновременно обстреляв несколько царандоевских постов. Буквально в полутора километрах от городка советников всю ночь что-то горело и взрывалось, а малиновые «светлячки» трассирующих пуль шмелями разлетались в разные стороны. Кто, куда и в кого стрелял, было совершенно не понять.

Дежурный по царандою, позвонивший рано утром на коммутатор ооновского городка, сообщил, что потери среди личного состава на этих постах весьма существенные. Одних только убитых было больше двух десятков. После официального доклада дежурный передал распоряжение командующего насчет того, чтобы никто из советников не покидал сегодня днем пределов «Компайна», поскольку в Декходже с утра проводится жесткая зачистка, и «духи», не успевшие под покровом ночи покинуть город, ввязались в бой с военнослужащими царандоя и ХАДа.

Стало быть, на работу мы сегодня не едем и у нас появился еще один незапланированный выходной день. Да и кому на ум пойдет лезть под душманские пули ради встречи с подсоветными? Да пропади оно все пропадом! Если у них появится жгучее желание встретиться с советниками именно в этот день, то пусть сами и едут к ним в городок.

В первой половине дня к нам никто так и не приехал. Видимо, дела в городе действительно были хреновые. Мы собрались уж было обедать, как вдруг сетчатая дверь на кухне нашей 13-й виллы открылась и в проеме появился Аманулла. Он был в форме, а это означало только одно – руководимый им спецотдел переведен из оперативного в оперативно-боевой режим несения службы. Такое происходило всякий раз, когда в городе проводились активные оперативно-поисковые мероприятия, засады и зачистки, и офицеры максуза вместе с остальными царандоевцами с оружием в руках «шерстили» все темные закоулки Кандагара. Делалось это из соображений их же собственной безопасности, поскольку находящихся в гражданской одежде оперов, да еще с оружием в руках, военнослужащие других силовых ведомств запросто могли принять за моджахедов со всеми вытекающими из этого последствиями.

Не откладывая в долгий ящик, Аманулла рассказал обо всем, что произошло минувшей ночью. Оказывается, «духи» напали не только на те царандоевские посты, бой на которых мы наблюдали ночью, но и практически на все посты обоих поясов обороны. Такого с их стороны не наблюдалось давненько. Наверняка из Пакистана пайсу завезли, вот и отрабатывают они эти денежки. В улусвали Панджвайи «духи» попытались уничтожить советский блокпост, и при отражении нападения там погибло несколько советских военнослужащих. Но и это были еще не все новости. Аманулла рассказал, что накануне днем погиб телохранитель Мир Акая. С утра он получил дембельские документы, по которым сегодня должен был лететь в Кабул. Прихватив еще одного дембеля, он пошел после обеда по дуканам, чтобы прикупить кое-какие «бакшиши» для своих многочисленных кабульских родственников. И надо же было такому случиться – в ствол дерева, мимо которого они проходили, ударил душманский эрэс. Один-единственный, шальной эрэс. Осколками разорвавшегося снаряда разворотило грудную клетку телохранителю и серьезно зацепило его попутчика. Телохранитель умер почти мгновенно, а второй сарбоз скончался чуть позже, при доставке его в военный госпиталь.

Этого инзибода я хорошо знал. Хорошим, грамотным солдатом он был. Теперь-то уж точно – был. До призыва на военную службу учился в Кабульском университете, а когда ему исполнилось восемнадцать лет, добровольцем пошел на военную службу и попал в строевое подразделение царандоя. На втором году службы его случайно заприметил Мир Акай, занимавший на ту пору не очень высокую должность в центральном аппарате МВД Афганистана. Как уж там все у них произошло, я достоверно не знаю, но стал этот солдат инзибодом Мир Акая. А когда шефа назначили командующим кандагарским царандоем, поехал с ним к новому месту службы.

Царандоевцы поговаривали между собой, что инзибод командующего был выходцем из весьма зажиточной семьи и что его отец занимал какой-то очень ответственный пост в одном из министерств Афганистана. Все может быть.

Но, как выяснилось, Аманулла приехал в «Компайн» совсем не за тем, чтобы рассказывать нам о знаменательных событиях прошедших суток. Как бы между прочим он намекнул мне, что дальнейший разговор должен идти «тэт-а-тэт», поскольку командующий прислал его ко мне со специальным поручением.

После того как мы уединились, Аманулла рассказал, что командующий накануне встречался со старейшинами из племени очикзай, прибывшими в Кандагар с афгано-пакистанской границы в поисках защиты от вконец обнаглевших исматовцев.

Из поступавшей накануне оперативной информации я знал, что в уездах Тахтапуль и Спинбульдак произошли серьезные стычки между исматовцами и отрядами самообороны других пуштунских племен. И если до этого исматовцы конфликтовали в основном только с выходцами из племени нурзай, то в последнее время стычки стали происходить и с соплеменниками – очикзаями, объединенными под «знаменами» других полевых командиров.

«Бобо», побывавшие у Мир Акая, представляли интересы Мамад-хана, влиятельного полевого командира очикзаев, в подчинении которого был крупный племенной отряд самообороны. Нафары Мамад-хана практически никогда не воевали ни против госвласти, ни против шурави. У них был свой собственный «бизнес», связанный с неофициальным контролем над перемещением через границу контрабандных грузов. Так же как и малиши Муслима Исмата, они «шкурили» караваны и одиночные «бурубухайки», пытавшиеся незаметно проскочить через контролируемую ими территорию.

Но это совсем не означало, что отряд Мамад-хана был полностью лоялен к госвласти и уж тем более к шурави. Просто-напросто эти вооруженные аборигены жили по принципу: «Пока нас не беспокоят, и мы никого не будем трогать». Зная об этой поведенческой особенности приграничных племенных отрядов самообороны, советское военное командование и представители госвласти старались не появляться без особой надобности в приграничных уездах, дабы не искушать судьбу и не нарушить и без того хрупкий мир. Но уж если старейшины сами обратились за помощью к представителю госвласти, стало быть, у них есть на то весьма серьезные основания.

Старики не пошли к губернатору Сахраи, выходцу из исторически враждебного им племени нурзай. Не обратились они и к генералу Ацеку, который не горел особым желанием ввязываться в междоусобные разборки. Не пошли они и в МГБ, поскольку считали руководство этого силового ведомства виновным в том, что генерал Муслим Исмат и его нафары распоясались так, что дальше было некуда.

Почему-то именно в Мир Акае они разглядели того самого государственного чиновника, который смог бы оказать реальную помощь в «укорочении рук» мятежному генералу.

Вся проблема заключалась в том, что в самом начале марта, когда у исматовцев произошли вооруженные стычки с пакистанскими пограничниками, малиши попутно обстреляли несколько постов с нафарами Мамад-хана. В частности, пользуясь численным преимуществом, исматовцы напали на блокпост Аргестан-Карез, откуда забрали все вооружение, боеприпасы и прочее имущество, а сам блокпост просто-напросто взорвали. Избитые до полусмерти нафары Мамад-хана не стали вступать в драчку с исматовцами, отлично понимая, чем она в тот момент могла для них закончиться.

С большой долей уверенности можно было полагать, что Муслим Исмат, задавшийся целью прибрать к рукам все блокпосты на «бульдакской бетонке», не входившие ранее в сферу его стратегических интересов, твердо встал на тропу войны со своими соплеменниками. Какую цель он этим преследовал, можно было только догадываться. Скорее всего, это означало только одно – его противостояние с генералом Тадж Мохаммадом уже вышло за рамки межличностных отношений. А если учесть, что на вооружении у исматовцев была собственная бронетехника и тяжелая артиллерия, то можно было смело полагать о готовящемся вооруженном перевороте в провинции, который Исмат совершит, как только из провинции уйдут советские войска. Все, что происходило сейчас на приграничной дороге, наверняка было всего лишь прелюдией к таким событиям. Своего рода рекогносцировка на местности и расчистка плацдарма перед решающим штурмом.

Насколько я понял из всего сказанного Амануллой, командующий весьма серьезно отнесся к той встрече со стариками. Судя по всему, Мир Акай решил воспользоваться критической ситуацией, сложившейся в приграничье. Как это ни парадоксально, но у царандоя появилась реальная возможность замены личного состава постов второго пояса обороны на бойцов племенных отрядов самообороны. Если учесть, что у Мамад-хана «под ружьем» ходило более восьмисот человек, то и половины этих людей было вполне достаточно для обеспечения охраны на всех девяти постах, с последующим выведением оттуда царандоевских военнослужащих и использованием их для укрепления постов безопасности в самом городе.

Пообещав старейшинам сделать все, от него зависящее, по обузданию исматовцев, Мир Акай тут же обратился к ним со своей встречной просьбой. Изложив суть идеи насчет постов второго пояса обороны, он заявил, что бойцы племенного отряда, изъявившие желание нести там службу, будут обеспечены всем необходимым, в том числе вооружением, боеприпасами и прочим военным и гражданским имуществом. Старики, не ожидавшие такого поворота событий, заявили, что Мамад-хан не наделял их полномочиями решать такие серьезные вопросы, но, тут же спохватившись, пообещали довести до его сведения деловое предложение командони. А еще через пару дней они будут ждать его с визитом в их родовой кишлак, где и сообщат об окончательном решении, Мамад-хана. Наверняка сам Мамад-хан пожелает сообщить ему об этом лично и обговорит все условия передачи царандоевских постов.

Мир Акай тут же вызвал начальника уголовного розыска Хакима и, представив его старикам, заявил, что именно этот человек прибудет в их кишлак в обозначенный день. Как заместитель командующего царандоем майор Хаким был наделен всеми необходимыми полномочиями для ведения таких ответственных переговоров, и, если они пройдут успешно, командующий приедет в их родовой кишлак для подписания итоговых документов.

Слушая Амануллу, я пытался понять, для чего именно он все это мне сейчас рассказывает. О своей встрече с бабаями Мир Акай мог рассказать мне и сам при первом же удобном случае. И если сегодняшний визит подсоветного был сделан только ради того, чтобы сообщить мне о прошедшей встрече со старейшинами, то к чему такая спешка? Что-то никак не проглядывалась причинная связь между этим событием и моей персоной. Да и Аманулла что-то не договаривает до конца, все вертит вокруг да около. По всей видимости, не знает, с чего начать, чтобы сообщить мне о самом главном. Но в чем именно заключается это «главное»?

Пора было ставить точки над «i».

– Аманулла, а скажи мне, но только честно, какую просьбу ко мне просил передать командующий, когда посылал тебя в «Компайн»?

Судя по изумленному выражению лица, мой вопрос застал Амануллу врасплох. А может, мне это только показалось? Рассмеявшись, он панибратски схватил меня под левую руку, словно кавалер даму своего сердца.

– Ничего от тебя не скроешь, мушавер-саиб. Ты словно мысли читаешь. А ведь командующий действительно просил передать тебе свою личную просьбу. Она заключается в том, чтобы ты обязательно доложил своему руководству в Кабуле обо всем, что я тебе сейчас рассказал.

– Не понял юмора!? А в чем, собственно, интерес командующего, если я доложу или не доложу своему начальству о переговорах с Мамад-ханом? Конечно же, я могу послать сообщение в Кабул, но не проще ли ему самому доложить об этом напрямую Гулябзою? Лично я не вижу в этом ничего особенного.

– Мне неизвестно, почему Мир Акай решил поступить именно так, но думаю, что уже завтра он сам обо всем расскажет мушаверу. А сегодня нужно обязательно выполнить его просьбу. Раз он об этом просит, значит, для него это имеет какое-то особое значение. Но только нужно представить дело так, что все, о чем я сейчас рассказал, вам стало известно не от конкретных сотрудников царандоя и уж тем более не от самого командующего. Ведь можно же сослаться на какие-нибудь слухи, которые ходят по городу.

В какой-то момент у меня промелькнула мысль, что Мир Акай затевает не совсем понятную многоходовку, в реализации которой даже советнику была уготована определенная роль. Что это за роль уготовил мне командующий, которую придется на этот раз разыгрывать мне перед окружающими людьми, и, самое главное, чем закончится эта очередная хитромудрая заморочка, в тот момент я не мог даже и предположить.

Как говорил товарищ Сухов: «Восток – дело тонкое», и, чтобы понять живущих здесь людей, нужно как минимум иметь точно такие же перевернутые набекрень мозги.

Аманулла укатил в город, а я засел сочинять шифровку. Особо не вдаваясь в детали, изложил суть предстоящих переговоров. Мол, так и так, имеется пока еще не до конца проверенная оперативная информация о том, что за спиной советников и рафика Гулябзоя руководство провинциального царандоя намеревается вести переговоры с полевым командиром Мамад-ханом и т. д. и т. п.

Е-ех! Знать бы мне в тот момент, чем все это очень скоро обернется для самого Мир Акая…

* * *

К утру следующего дня царандоевцам все-таки удалось очистить Декходжу от «духов», и застоявшиеся афганские «бурубухайки» сплошным потоком двинулись мимо нашего городка в обе стороны. Ну, а коли так, то и нам ничто не мешало ехать в город, на встречу с подсо ветными.

Командующего на рабочем месте я не застал и, чтобы не терять впустую рабочее время, направился к начальнику джинаи Хакиму. Завидев меня, Хаким вышел из-за стола и, исполнив ритуал общепринятого приветствия, пригласил присесть на стул, стоящий рядом с его столом. Как и подобает в таких случаях, я обошел всех присутствующих, со всеми поздоровался и только после этого уселся на предложенный мне стул.

Хаким доложил, что он проводит заседание аттестационной комиссии, на которой рассматриваются кандидатуры на замещение вакантных должностей, имеющихся в подразделениях уголовного розыска.

Седык – таково было имя, а может быть фамилия стоявшего посреди комнаты очередного кандидата, – был одним из тех, чья дальнейшая судьба должна была решиться сегодня в этом кабинете. Наверняка только ради меня Хаким заново зачитал служебную характеристику Седыка, из которой следовало, что он является ярым «халькистом» с дореволюционным стажем. Будучи сторонником Амина, Седык в свое время принимал самое активное участие в репрессиях против своих сограждан.

Данное обстоятельство, зафиксированное в личном деле Седыка, меня здорово развеселило. Наверняка это был конечный результат плодотворной работы какого-нибудь рьяного кадровика-«парчамиста». По крайней мере, в стенах царандоя эта «компра» не могла быть веским основанием для отказа кандидату в приеме на работу и дальнейшему продвижению по служебной лестнице. Вон, министр внутренних дел Гулябзой – сам что ни на есть ярый «халькист» и одновременно лидер этого «крыла» НДПА. В определенный момент он тоже принимал непосредственное участие в репрессиях. И что из того? Попробуй только упрекни его в этом. В момент можно без головы остаться.

Из характеристики на Седыка следовало, что за последние восемь лет своей службы в царандое пяти провинций он успел сменить кучу должностей, и последнее звание – старшего лейтенанта – было присвоено ему еще пять лет тому назад. Работая «тихой сапой», он не искал для себя «теплых» и «звездных» мест. Его устраивала любая должность, не связанная ни с повседневным риском, ни с особым усердием. А коли так, толку от такого сотрудника однозначно не будет никакого. И уж тем более на службе в уголовном розыске.

Я хотел уж было высказать особое мнение мушавера насчет нерадивого кандидата, но в этот момент с насиженного места поднялся начальник отделения по борьбе с контрабандой. Он изъявил желание взять Седыка на вакантную должность, имевшуюся в его подразделении. Наверняка он преследовал одну-единственную цель – лучше иметь в своем подчинении конченого лоботряса, нежели не иметь вообще никого, ежедневно получая нагоняи от начальства и мушавера за недокомплект вверенного отделения.

Хаким согласился с этим предложением, но тем не менее назначил Седыку испытательный срок. Если за месяц он себя никак не проявит, то придется ему искать работу в другом подразделении царандоя, а то и вообще покинуть стены данного силового ведомства. Ну хотя бы в масштабах Кандагарской провинции.

Биография второго кандидата – Султани – была ничем не лучше биографии Седыка. Такой же лодырь и ко всему прочему злостный нарушитель дисциплины. Обучаясь в свое время в Волгоградской высшей следственной школе МВД СССР, он умудрился такого там накуролесить, что с треском вылетел на улицу и ни с чем вернулся в Афганистан.

Его счастье, что на учебу в Союз он поехал уже после того, как к власти пришел Бабрак Кармаль. Если бы это произошло при Амине, еще неизвестно, чем для него все это могло закончиться. В 1979 году находившийся на ту пору у руля власти Амин, под предлогом исторической необходимости, отозвал домой всех слушателей Военной академии имени Фрунзе. Прямо у трапа самолета, приземлившегося на кабульском аэродроме, их всех построили в одну шеренгу и… расстреляли. Вся их вина заключалась только в том, что они были «парчамистами» и выходцами из знатных семей.

Для Султани тоже нашлась работенка. Его взял к себе начальник отделения по борьбе с экономическими преступлениями. Одним словом, стал он афганским обэхаэсэсником с месячным испытательным сроком.

Возможно, мне и дальше пришлось бы лицезреть на распределение остальных «клоунов-а-ля-опер-царандой», но в этот момент в кабинет вошел посыльный от Мир Акая, сообщивший, что тот меня уже дожидается.

Командующий извинился за свое опоздание, сославшись на то, что пришлось задержаться в губернаторстве, куда его вызывали по вопросу распределения прибывающей на днях гуманитарной помощи.

Я внимательно посмотрел в глаза командующему, пытаясь понять, с чего он начнет свой разговор. Наши взгляды встретились, и я заметил, что Мир Акай несколько смутился.

Уж на кого, на кого, а на него это было совсем не похоже. Что же на самом деле происходит сейчас в его голове, если он вдруг потерял уверенность в самом себе и даже не знает, с чего начать разговор?

Не задавая никаких вопросов командующему, я первым делом доложил о выполнении его вчерашней просьбы.

Мир Акай как-то сразу оживился и полез обниматься со мной.

Это еще больше заинтриговало меня. Ничего особенного в том, что я вчера послал «стукачку» в Кабул, не было. Почему же тогда он так бурно реагирует на вполне рядовой случай из моей повседневной работы? В голове снова мелькнула мыслишка, что во всей этой «светлой» истории есть какой-то «темный закоулок».

Словно прочитав мои мысли, Мир Акай наконец-то разговорился:

– Не мне говорить мушавер-саибу, что сейчас в провинции происходят события, вплотную связанные с предстоящим выводом советских войск. И то, что нынешний губернатор Сахраи все еще сидит в своем кабинете, несомненная заслуга советского генерала Варенникова, который своим авторитетом не позволяет определенным деструктивным силам здесь, в Кандагаре, отстранить его от занимаемой должности.

– А кого, собственно говоря, вы имеете в виду, называя «деструктивными силами»? Уж не Муслима Исмата?

Командующий посмотрел на меня изучающим взглядом, но, так и не ответив на поставленный мной вопрос, продолжил свое повествование:

– Чтобы окончательно разобраться и понять, кто истинный хозяин в провинции и от кого зависит проводимая здесь политика, нужно хорошо знать историю нашей страны. А корни всех этих хитросплетений власти уходят очень глубоко. Король Афганистана Захир Шах основной упор делал на лидеров наиболее влиятельных пуштунских племен. Он как никто другой отлично понимал, что политика в стране делалась не в Кабуле, а здесь – на юге Афганистана. Ведь не зря же Кандагар в свое время был его столицей. От умения договариваться с вождями пуштунских племен зависело многое. Ты что думаешь, зря, что ли, король по нескольку раз в году наезжал с официальными и неофициальными визитами в Кандагар? Не-ет, совсем даже не зря. Он хорошо усвоил одну простую истину, что ни в коем случае нельзя делать ставку на какое-то одно племя, пусть даже и самое многочисленное. Пригревая около себя наиболее влиятельных вождей из разных племен, он тем самым распространял на них свое влияние. Не мне тебе объяснять, что тезис «разделяй и властвуй» на Востоке был всегда актуален. Следуя ему, Захир Шах ввел при себе институт особых доверенных лиц. Являясь выходцами из племенных «вершков», эти самые доверенные лица одновременно занимали высокопоставленные должности в правительстве и силовых структурах Афганистана. От племени нурзай доверенным лицом короля выступал генерал Махмад Умар, а от племени очикзай таким доверенным лицом был не кто-нибудь, а отец Муслима Исмата. Именно это обстоятельство впоследствии сыграло немаловажную роль в становлении и самого Муслима. Он не успел стать влиятельной фигурой при короле, но тем не менее стал ею с приходом Наджиба к руководству ХАДом. За весьма короткое время из обычного полевого командира и откровенного бандита он, как и его отец, стал генералом с очень большими полномочиями.

– Тогда мне не совсем понятно, – перебил я командующего, – с чего это вдруг Муслим пошел поперек власти и законфликтовал с генералом Тадж Мохаммадом?

– Ну, предположим, что Тадж Мохаммад еще не сама власть, и то, что он возглавляет кандагарский ХАД, еще ничего не значит. Сегодня он генерал, а завтра будет никем, как это довольно часто бывало у нас в Афганистане, да и у вас в Союзе. За Исматом стоят огромные деньги, его знает вся кабульская верхушка, которую он давно скупил со всеми потрохами. А что или кто стоит за Таджем? Генеральские погоны и амбиции тридцатилетнего выскочки? В случае чего, здесь, в Кандагаре, за него некому даже будет заступиться. Ты что думаешь, подчиненные Таджа встанут на его защиту, если Наджибу вдруг вздумается отстранить его от должности? Наоборот, только обрадуются. Кандагарский ХАД – это такое осиное гнездо, поверь уж мне. Если вдруг Наджибу придется выбирать между Таджем и Исматом, он наверняка сделает ставку на Исмата, а Таджа пустит под сплав. При всей своей одиозности именно Исмат в состоянии удержать власть в Кандагаре. Но и Тадж тоже не подарок. Очень злопамятный человек. Никаких оскорблений в свой адрес и уж тем более нанесенных обид он не прощает никому.

– Неужели все зашло так далеко? – засомневался я. – Мне постоянно приходится общаться со старшим советником ХАДа, как-никак мой земляк, но я ни разу не слышал от него ничего такого, что сейчас слышу от вас.

– Э-э, мушавер-саиб! Ты многого еще не знаешь о том, что здесь происходит. И неизвестно, что еще произойдет в Кандагаре, когда его покинут шурави. Вот когда начнется настоящая грызня за власть.

– Рафик командони, расскажите, пожалуйста, если это, конечно, возможно, с чего именно начался конфликт между Таджем и Исматом? Что за черная кошка пробежала между ними, что они готовы поубивать друг друга?

– А ни с чего, так, сущий пустяк. Есть у Муслима родственник – Хаджи Абдул-Али. В свое время был крупным торговцем в Кандагаре. В прошлом году Муслим каким-то образом добился того, чтобы Абдул-Али направили торговым представителем в Казахстан. Что уж он там такого натворил, я, конечно же, не знаю, но в народе поговаривали, что он здорово проворовался на торговых поставках в Советский Союз. Когда Абдул-Али в очередной раз вернулся в Кандагар, его арестовали хадовцы. Формальным поводом для ареста явилось то обстоятельство, что документы, по которым Абдул-Али представлял торговые интересы Афганистана в Казахстане, оказались фальшивыми. Исмат пытался договориться с Таджем насчет освобождения своего родственника из застенков ХАДа, но Тадж грубо указал ему на дверь. Самолюбивый Муслим дал команду своим малишам, и они в тот же день угнали со двора ХАДа служебную «Волгу» Таджа. Эту машину Исмат потом подарил Асефу – заместителю командующего 2-го армейского корпуса. Отлично понимая, что история с угоном машины может плохо кончиться, Асеф вернул «подарок» его законному владельцу. После этого, во время какого-то очередного застолья, подвыпивший Муслим обозвал Асефа трусом, а Таджа сопляком, женатым на проститутке, которую он, Муслим Исмат, не единожды трахал. Произнесенные Исматом оскорбления в адрес Таджа и его законной супруги не без помощи «доброжелателей» дошли до ушей хадовского шефа, и он отдал распоряжение своим подчиненным, чтобы те близко не подпускали обидчика к воротам ХАДа. И вообще сделали так, чтобы его наглая физиономия никогда больше не появлялась на улицах Кандагара. В довесок ко всему, о хамском поведении зарвавшегося генерала Тадж тут же настучал самому Наджибулле. Но Наджибу, видимо, не очень-то хотелось участвовать в разборе всех этих грязных дрязг, и он препоручил дело лично Гулябзою. Министр внутренних дел дождался удобного момента и после заседания Лойя-Джирги, на которой Исмат представлял интересы очикзаев, пригласил его к себе на беседу. Ругать особо не ругал, а так, пожурил по-дружески. По всей видимости, он, как и сам Наджиб, не имел особого желания лишний раз конфликтовать с Исматом. Кто знает, как сложится в дальнейшем собственная судьба.

Исмат возвращался из Кабула злющий-презлющий. Расхаживая по салону самолета авиакомпании «Бахтар» и потрясая зажатым в руке «Стечкиным», он втолковывал перепуганным пассажирам, что в этом пистолете есть два специальных патрона – для Таджа и его жены-проститутки. По прилете в Кандагар Муслим прямо из аэропорта укатил в свой Бульдак, где ударился в беспробудное пьянство. А позавчера, во время очередной встречи с генералом Варенниковым, Тадж сделал заявление, что Исмат готовит чуть ли не вооруженный переворот в провинции. Так это на самом деле или всего лишь очередная выдумка Таджа, никому не известно. Но с учетом непредсказуемости характера Исмата такой поворот событий никак не исключается.

– Да-а, веселенькая история, ничего не скажешь, – подытожил я исповедь командующего. – И вот, на фоне всех этих событий, вы принимаете решение о проведении переговоров с Мамад-ханом. Не рановато ли? Не получится ли так, что, узнав о ведущихся переговорах, Исмат предпримет встречные меры, направленные на их срыв? Или хуже того, чего доброго еще по дороге перестреляет всех царандоевских волонтеров.

– Вряд ли Исмат рискнет на такое. Не в его интересах сейчас конфликтовать с царандоем. Да и Гулябзой не простит ему такого подлого коварства. Ведь после встречи с Исматом Гулябзой заверил Наджиба, что смог достичь определенной договоренности с этим неуправляемым возмутителем спокойствия.

– Тогда я не совсем четко понимаю, зачем было вчера устраивать весь этот спектакль с направлением информации в Кабул? Какой резон в том, что я сообщил о предстоящих переговорах? Ведь если вы их запланировали, то все равно проведете. Ни я, ни руководство Представительства противостоять этому никогда не будут. Это ваше внутреннее дело – с кем и как вести переговоры для обеспечения безопасности в провинции. В конечном итоге, основной спрос за результат будет лично с вас, а не с меня. Я могу только что-то рекомендовать, а предпринимать реальные шаги по стабилизации обстановки в провинции все равно придется вам. Ведь так же? Или я что-то не совсем правильно понимаю?

– Все правильно, – согласился командующий, – и поэтому завтра мы вместе будем разыгрывать второй акт этого спланированного спектакля.

– Мы – это кто? – насторожился я.

– Царандой и мушавер-саиб, – невозмутимо ответил Мир Акай.

– Не понял, а я-то здесь причем?

Командующий улыбнулся в свои пышные усы и, стрельнув в меня проницательным взглядом своих карих глаз, начал излагать сущность «второго акта».

– О том, что будут вестись переговоры с Мамад-ханом, знает ограниченный круг надежных и проверенных офицеров царандоя. А теперь вот и мушавер-саиб в это посвящен. Независимо от того, как пройдут эти переговоры, сам факт их проведения на первом этапе будет засекречен для посторонних, в том числе и взаимодействующих. По крайней мере до тех пор, пока на постах второго пояса обороны не начнется замена личного состава царандоя на ополченцев Мамад-хана, об этом не должен знать никто лишний. А чтобы поездка группы сотрудников царандоя в приграничную зону ни у кого в Кандагаре, Тахтапуле и Спинбульдаке не вызвала лишних вопросов, она будет проводиться под видом планового распределения гуманитарной помощи, поступившей на днях из Советского Союза.

Исматовцы – народ ушлый. Машины с грузом будут еще только-только выезжать из Кандагара, а Муслим наверняка уже будет знать о них. Его нафары обязательно «настучат» ему об этом гуманитарном грузе. А уж он-то вряд ли упустит возможность экспроприировать весь груз еще до того, как он попадет к месту назначения. И вот тут-то пригодится ваша помощь. Присутствие советского представителя в колонне с гуманитарным грузом охладит пыл исматовцев, и они вряд ли рискнут нагло грабить караван. А пока будут проходить официальные мероприятия, связанные с передачей гуманитарной помощи старейшинам, Хаким встретится с Мамад-ханом и обговорит все условия по интересующему нас вопросу. Не исключено, что мушавер-саиб тоже примет определенное участие в этих переговорах.

– Стало быть, во всем этом, как вы выразились, «спектакле», мне отводится роль «шуравийского благодетеля», который и будет передавать «гуманитарку» старейшинам?

– А разве это плохо? – искренне удивился Мир Акай. – А потом, ведь не один же мушавер-саиб будет в этом участвовать. Я распорядился насчет того, чтобы в состав вашей группы был включен представитель тыловой службы, который и оформит все необходимые документы по передаваемому грузу. Мушаверу нужно будет только улыбаться и со всеми обниматься. Наш народ это очень любит.

Быть обычным «свадебным генералом» на чужом пиру мне не очень-то хотелось. Если я буду отлучен от процесса переговоров с Мамад-ханом, то зачем, собственно говоря, мне тогда тащиться в эту тмутаракань, больше чем за сто километров от Кандагара? Ведь есть же советник ложестика, и все вопросы, связанные с доставкой, учетом и последующим распределением гуманитарной помощи, находятся в его непосредственном ведении. Вот и ехал бы он с ней в «народные душманские массы». А заодно прихватил бы с собой еще и Олега Андреева. Кому, как не советнику политотдела, играть роль доброго дяди-шурави, раздающего направо и налево «гуманитарку».

Но уже в следующее мгновение я выбросил из головы эту крамольную мысль. Что же это такое получается? Один мой подсоветный в лице командующего царандоем именно на меня возлагает свои надежды в этом авантюрном мероприятии, полностью посвятив во все его детали. Второй подсоветный, Хаким, сам едет в такую даль. А я, стало быть, должен прятаться в кустах и подставлять вместо себя Николая с Олегом, которые ко всем нашим оперативным комбинациям вообще не имеют никакого отношения. Нет, ехать придется именно мне. Заодно погляжу, что там за воинство собралось под знаменами Мамад-хана. Способно ли оно вообще нести службу на постах обороны и надежно противостоять «духам».

Вот только одна неувязочка опять выплывает на горизонте. Если о предстоящей поездке в приграничье вообще не докладывать в Представительство, то, случись чего, я опять попаду в немилость к своему руководству за очередную самодеятельность. Предыдущее «китайское предупреждение» было совсем еще свежо в моей памяти. Но, с другой стороны, если доложить в Кабул все как есть, то наверняка зарубят на корню все инициативы Мир Акая. И как потом смотреть ему в глаза? Пожалуй, еще и за труса сочтет.

Решение созрело само собой. Собственно говоря, а кто узнает об этой поездке в приграничье, если я сам не сообщу о ней своему кабульскому начальству? Если моя персона вдруг и понадобится срочно «центру», шифровальщик доложит, что нахожусь я на «Майдане», где был вынужден задержаться по причине запоздалого совещания у Варенникова и отсутствия возможности вернуться в городок из-за небывалой активизации «духов» вдоль всей дороги из аэропорта в город. Такое на самом деле бывало не раз, и в Кабуле к этому уже давно привыкли. Ну, а если в «центре» не проявят интереса к моей персоне, то вообще промолчу об этой поездке к «мирным духам». Позже что-нибудь придумаю в оправдание излишней самостоятельности. А пока что и докладывать-то нечего, поскольку еще неизвестно, чем закончатся эти переговоры с Мамад-ханом.

Переговоры

Утром 18 марта на работу вместе со всеми не поехал, поскольку в десять часов ожидал автоколонну с гуманитарным грузом, которая должна была следовать мимо «Компайна». В форму облачаться не стал, дабы лишний раз не нервировать исматовцев, через чьи многочисленные посты на Спинбульдакской трассе предстояло проезжать. Из оружия взял всего лишь один ПМ. И то только для того, чтобы было хоть из чего застрелиться, если судьба распорядится совсем не так, как было спланировано. А чтобы пистолет не был виден, запихал его за пояс брюк под рубашку. Это был самый надежный «тайник», куда я прятал табельное оружие еще до Афгана. Некоторые мои коллеги-опера в том месте не только пистолет – бутылку с водкой умудрялись прятать. Да так, что даже наметанный глаз коменданта УВД Бориса Сомова, бдительно несущего свою «экспроприационную» службу в вестибюле, не мог заприметить никакого криминала.

Колонна подошла с небольшим опозданием. В ее составе были два ЗИЛа, доверху груженных «гуманитаркой», один «уазик», на время позаимствованный вместе с водителем в оперативном батальоне, и царандоевская бээрдээмка. Хаким с ложестиком и еще одним офицером из политотдела расположились в «уазике», а остальные оперативные сотрудники джинаи и несколько царандоевских сарбозов оседлали бээрдээмку. Мне досталось место на кардане «уазика», аккурат между ложестиком и политработником. И на том спасибо. По крайней мере, тела двух этих афганских офицеров смогли бы защитить мои бока и голову от возможных пуль и осколков.

Первую остановку колонна сделала на последнем шуравийском посту, что располагался на трассе к юго-востоку от места расположения 70-й бригады. Измученного вида солдат, стоявший у закрытого шлагбаума, небрежно глянув на пропуск под лобовым стеклом «уазика», не спеша отодвинул оглоблю в сторону. Он даже не поинтересовался, есть ли у нас какие-либо документы, удостоверяющие наши личности и на перевозимый нами груз. Я почему-то подумал, что если он сейчас и спросил бы какой-нибудь документ, то показывать мне все равно было нечего. За девятнадцать месяцев пребывания в Афгане я так и не удосужился их себе справить. Да и зачем они здесь были нужны. Афганцы все равно ничего не понимают в советских ксивах, а советским военнослужащим достаточно было услышать родную речь, и все двери и шлагбаумы передо мной сразу открывались. Даже на территорию охраняемой зоны на «Майдане» я без особого труда проезжал на царандоевской «тойоте» по пропуску на этот автомобиль. Для особливо ретивых блюстителей устава караульной службы у меня была припасена особая заготовка с заковыристым оборотом исконно русского мата, от которого даже самый строгий шурави сразу становился покладистее.

Ну, вот и все. На этом блокпосту контроль ограниченного контингента над дорогой Кандагар – Чаман заканчивался. Впереди, на всем протяжении почти стокилометровой разбитой бетонки, советских постов больше быть не должно. А вот всевозможных блокпостов, постов и каких-то мелких постиков, оккупированных малишами и прочим сбродом из племенных ополчений, было больше чем предостаточно. Пока мы ехали по бетонке, я пытался сосчитать все эти «тормозные» пункты, но, когда цифра перевалила за пару десятков, сбился со счета и бросил это неблагодарное занятие.

Нашу колонну практически никто не останавливал. Правда, пару раз особо ретивые исматовцы пытались было выяснить у Хакима, что за груз мы везем, но он отвечал им на пушту что-то такое, что они сразу теряли к нам интерес. На подъезде к кишлаку Тахтапуль нас остановили хозяева мини-крепости, стены которой были выложены из саманных блоков. На крыше этого импровизированного блокпоста торчала жердина, на которой трепыхался афганский государственный флаг. Сразу видно, что здесь укрепились представители государственной власти. И действительно, нам навстречу вышел царандоевский офицер с погонами капитана. Как и на предыдущих блокпостах, он переговорил с Хакимом, выяснил у него цель нашей поездки и только после этого дал команду открыть шлагбаум, который таковым можно было называть с большой натяжкой. Это была самая обыкновенная пеньковая веревка, натянутая поперек дороги между двумя врытыми в землю кольями. Посреди веревки был прикреплен кусок жестянки, с обеих сторон которой был намалеван «кирпич». Стоявший у одного из кольев пожилой солдат в форме и резиновых калошах на босую ногу снял веревку с кола и, перебирая ее руками, не спеша перешел с ней на другую сторону дороги. Путь открыт, нам можно следовать дальше.

До Спинбульдака мы добрались часа в три дня, когда было самое пекло. За то время, пока мы ехали по разбитой вдрызг бетонке, горячее дыхание Регистана выпарило из моего тела последние капли влаги, и мне очень сильно хотелось пить. Уезжая, я предусмотрительно прихватил с собой пластиковую бутылку с кипяченой водой. Так, на всякий случай. Но ее мы опустошили еще в самом начале пути. Мои попутчики воду с собой вообще не взяли, но, тем не менее, стоило мне угостить их припасенной водой, они осушили всю бутылку в мгновение ока. Пока мы стояли на блокпосту в Тахтапуле, водитель «уазика» сходил до ближайшего кяриза, где наполнил пустую бутылку холодной колодезной водой. Но я не рискнул пить эту воду. Пожалуй, схватишь «под занавес» какую-нибудь заразу типа желтухи или брюшняка. А мне это надо?

Проезжая через кишлак Спинбульдак, сделали небольшую остановку у районного отделения царандоя. Начальника РОЦа на месте не оказалось, поскольку он с опергруппой выехал в соседний кишлак, где прошлой ночью было совершено убийство нескольких человек. Встретил нас его заместитель. Он пригласил меня и Хакима в прохладное чрево саманного дома, где предложил испить зеленого чая. Вот тут-то я оторвался по полной программе водохлебства, выпив не меньше полутора литров воды. От горячего чая все тело покрылось испариной, а по спине побежали тузлучные ручьи пота. Глядя на то, как мы накинулись на чай, царандоевец отдал распоряжение сотруднику, и буквально через пару минут на столе, за которым мы сидели, появилось небольшое металлическое блюдо с пловом. Хотя, если честно сказать, нужно было быть большим фантазером, называя пловом кучу вареного риса, в котором не было ни одного кусочка мяса. Но в тот момент мы были настолько голодны, что мгновенно уплели весь этот постный плов.

По ходу трапезы Хаким расспрашивал зама об оперативной обстановке, складывающейся в уезде на текущий момент. Говорили на пушту, и из их разговора я ровным счетом ничего не понял. Смог разобрать всего лишь несколько названий местных кишлаков да какие-то имена. Это уже потом, когда двинулись дальше, Хаким сам мне рассказал о содержании того разговора. Из всего сказанного им я усвоил самое главное: что исматовцы день ото дня становятся наглее. Драки с перестрелками и откровенные грабежи мирных жителей у них вошли уже в норму жизни, происходя едва ли не ежедневно. Заместитель высказал опасение, что малиши в любой момент могут напасть на РОЦ и забрать все оружие и боеприпасы. Если такое произойдет, царандоевцы вынуждены будут подчиниться грубой силе, поскольку любое, даже маленькое сопротивление этим узаконенным бандитам может привести к большому кровопролитию.

Я молча слушал Хакима, переосмысливая сказанное накануне командующим. Ой, не все так просто тут, в Бульдаке. Видимо, прав Мир Акай насчет Исмата. Наделает этот анархист кровавых дел в провинции, как только отсюда уйдут шурави. И ведь нет на него никакой управы. Чихать он хотел и на госвласть, и на «Быка», и на того же Таджа. Подвернется случай, сам перережет ему холеную глотку. Дай Бог, вернусь благополучно из этой «левой» командировки, обязательно распишу все в докладной руководителю Представительства. В конце концов, должны же они там, в Кабуле, знать, какой тут назревает геморрой. Если не принять упреждающих мер, еще неизвестно, чем все это закончится. Пожалуй, не выводить войска придется, а удирать что есть мочи, сверкая голыми пятками. А если Исмат все сделает тактически грамотно, то придется и всю военную технику бросать на «Майдане», а уж кому она потом достанется, к бабке ходить не надо, и так понятно.

Выехав из Спинбульдака, наша колонна свернула с бетонки вправо и запылила по наглухо разбитой грунтовке. Несмотря на то что наш «уазик» ехал в голове колонны, липкая дорожная пыль от его собственных колес проникала через многочисленные щели в кузове, превратив салон вездехода в пыльную душегубку. Благо дело, что ехать по этой пылюке пришлось недолго, каких-то километров пять, не более. Иначе бы точно задохнулись.

Словно из-под земли, перед нами вдруг выросла глинобитная крепость, стены которой были того же цвета, что и дорожная пыль, что делало ее малоприметной на фоне окружающего ландшафта. При близком рассмотрении крепость оказалась обычным глинобитным дувалом, высотой метра в четыре. За этой «крепостной стеной» располагались дувалы пониже, образующие узкие улочки и переулки безымянного кишлака.

Стоило нашей мини-колонне только приблизиться к дувалу, как из ближайшего проулка выскочила ватага босоногих бачат в возрасте от трех до десяти лет. Шум, гам, улюлюканье. У несведущего человека наверняка сложилось бы впечатление, что эти дети никогда в жизни не видели автомашин. Они кружились вокруг них, норовя на ходу запрыгнуть на подножки грузовиков. Не успела БРДМка остановиться, как ее бронированный корпус тут же был облеплен детьми. Самые любознательные попытались влезть внутрь бронированной машины, но водитель громко на них закричал: «Буру! Буру!», и они отпрянули от открытых люков. Теперь объектом их пристального внимания стал башенный пулемет. Один из бачат, заглянув в его ствол, попытался засунуть туда свой грязный палец, чем вновь вызвал недовольство водителя. Он стукнул по броне какой-то железякой и крикнул что-то такое, отчего детвору словно ветром сдуло с бронемашины. Теперь они бегали вокруг нее и строили водителю рожицы.

Именно в этот момент возле «уазика», из которого мы едва успели выйти, внезапно появились несколько вооруженных бородачей. В их взглядах сквозила внутренняя напряженность или даже настороженность. Обычно так смотрят на непрошеного гостя, ввалившегося в чужой дом во внеурочное время.

Хаким перекинулся с незнакомцами парой фраз. Один, самый молодой из бородачей, тут же скрылся в ближайшем проулке, но буквально через пару минут вернулся обратно в окружении еще нескольких вооруженных людей, среди которых ковылял древний старикашка.

«Наверно, это и есть один из тех самых старейшин, что были тогда на приеме у Мир Акая», – промелькнуло у меня в голове. Подойдя к нам, старик поздоровался со всеми, слегка наклонив голову и прижав к груди правую руку. Мы ответствовали ему тем же.

И хотя на френче Хакима не было никаких знаков различия, старик безошибочно определил, что именно этот человек является самым главным в нашей группе. После недолгих и обязательных в таких случаях приветственных жестов и фраз между ними завязался диалог. Я заметил, как стоящие вокруг нас вооруженные люди с большим вниманием прислушиваются к этому разговору, а их настороженные до этого момента лица постепенно начинают светлеть. Стало быть, первый этап неформальных переговоров идет весьма успешно.

Пока Хаким беседовал со стариком, вокруг машин с гуманитарной помощью собралась толпа местных жителей. По всей видимости, «гуманитарку» им привозили не в первый раз и они уже знали, что в таких случаях делать и что нужно при себе иметь. У одних в руках были пластиковые тазы, у других ведра, а кто-то принес с собой пустые мешки. Гуманитарная помощь, состоящая из стандартного набора мешков с мукой, рисом и сахаром, лежала в кузове только одного грузовика. Во второй машине был экзотический бакшиш в виде двух комплектов разборных юрт, присланных жителям провинции из столицы солнечного Казахстана.

После непродолжительной речи Хакима началась раздача гуманитарной помощи. Два царандоевца, ловко запрыгнув в кузов грузовика, вспороли мешки и приступили к распределению привезенных продуктов. Насыпали на глазок, кому сколько достанется. Только что отоварившиеся люди никуда не уходили, вновь занимая очередь за дополнительной пайкой.

«Совсем как у нас в очередях за водкой, после того как Горбачев с подачи Лигачева ввел в стране полусухой закон», – первое, что пришло мне в голову, глядя на разрастающуюся на глазах очередь. Люди, словно голодные крысы, выползали из всех глинобитных щелей, молча вставая в очередь за халявой. Возможно, им было даже несколько неудобно за свое нищенское житье-бытье, за то, что они вынуждены стоять сейчас за дешевой подачкой от государства, которое принесло в их дома войну. Но они были вынуждены стоять в этой очереди за этой подачкой, в противном случае им и их детям пришлось бы голодать. Ведь не все же в этом Аллахом забытом захолустье были такими крутыми, как хотя бы те бородачи с оружием, продолжавшие стоять вокруг нас. Человек с ружьем мог всегда заработать себе на хлеб насущный. А за счет чего жить простому люду, у кого нет ни оружия, ни плодородной земли? Да и откуда было взяться этой самой плодородной земле, если буквально сразу же за кишлаком начиналась пустыня Регистан, которой не было видно ни конца ни края. А если бы такая земля и была, то ее все равно нечем орошать. Кяризы в этом кишлаке к концу жаркого кандагарского лета полностью истощались. С августа по декабрь не то чтобы помыться или постирать, воды не хватало на приготовление пищи. Вот и вынуждена была единственная на весь кишлак водовозка мотаться за водой в Бульдак или в пакистанский город Чаман, до которого напрямую по полупустыне было рукой подать. Об этой водовозке я потом много интересных историй услышал: и как ее исматовцы хотели реквизировать; и как ее чуть было «духи» из соседнего кишлака не угнали, убив при этом водителя. Каждая такая поездка за водой зачастую напоминала небольшую войсковую операцию, со всеми вытекающими последствиями. Приходилось даже давать вооруженное сопровождение, дабы не остаться без последней надежды на жизнь. Одним словом – мрак кромешный…

А тем временем раздача «гуманитарки» шла полным ходом. Около грузовика образовалась небольшая куча мала. Каждый житель кишлака пытался первым просунуть царандоевцам принесенную с собой емкость. Шум, гам, бегающие вокруг бачата. Обычное явление в таких случаях.

Именно в этот момент ко мне подошел Хаким вместе с тем самым стариком. Показав на меня рукой, Хаким представил меня старику и тот, быстро-быстро кивая головой, изобразил на лице подобие улыбки.

– Рафик мушавер, Мамад-хан находится в кишлаке и готов встретить нас. Но у меня есть предложение. Мы в кишлак не пойдем, а за то время, пока раздают продукты населению, прямо здесь установим юрту, а уж потом пригласим в нее на переговоры Мамад-хана.

В тот момент я не знал, правильно ли поступает Хаким, не обидит ли он такими действиями уважаемого Мамадхана. Свои сомнения я озвучил Хакиму и попросил его переговорить насчет этого со стариком. Но, как выяснилось, Хаким этот вопрос уже согласовал со стариком и дело было за малым – собрать хотя бы одну юрту.

Никто из царандоевцев этим делом ни разу не занимался, и поэтому было решено обратиться за помощью к местному населению.

Однако не тут-то было. Из тех людей, что стояли вокруг нас, никто и понятия не имел, как это делается. Я даже подивился тому, что вечно кочующие люди разучились собирать юрты. Ведь юрта – естественное жилище кочевников, а афганцы в большинстве своем кочевники, и не знать элементарных вещей, которыми занимались их предки, это ли не позор. Так и сказал Хакиму, что мне стыдно за афганцев, которые не умеют делать то, чем всю жизнь занимались их отцы и деды. А посему будем собирать юрту сами. Глядишь, по ходу делу и разберемся, что к чему. В детстве и не такие конструкторы приходилось собирать.

В течение несколько минут я, ложестик и пара сарбозов сбросили на пыльную землю элементы деревянных конструкций юрты и огромный брезентовый чехол. Никакой документации о том, как все это собирается в одно целое, не было, и поэтому решили действовать по наитию. Сначала разложили все детали по видам. Потом стали гадать, что тут от чего и как все это вместе взятое собирается в одно целое. Мне на память пришли кадры из какого-то казахского фильма, где показывали, как собирали точно такую же юрту. Среди конструкций было много реечек, соединенных между собой таким образом, что при смещении их в сторону образовывалась решетчатая изгородь. Это был каркас стены юрты. С его монтажом мы справились очень быстро. Также быстро присобачили к этому каркасу небольшую дверку, закрепив ее на какие-то кожаные хомуты. Сложнее оказалось с крышей. Из длинных, слегка загнутых жердин нужно было собрать что-то вроде купола цирка, и только после этого данный «купол» устанавливался на уже возведенные стены. Но и с этим «ребусом» мы справились довольно быстро. Когда устанавливали купол юрты на его законное место, к нам подошли несколько афганцев из тех, что были с оружием. Они помогли нам вогнать рейки купола в специальные пазы стенового каркаса. Никаких гвоздей в этих соединениях не применялось, и мы воспользовались веревками, коих в комплекте было навалом. Потом наступила очередь натягивать на деревянный каркас юрты тот самый брезентовый чехол. Вот с ним-то мы намучились. «Афганец» раздувал брезентуху, словно парус, вырывая его из рук «строителей». Во время очередной такой попытки порыв ветра рванул чехол с такой силой, что едва не завалил собранный каркас юрты. Видя наши мучения, «бородачи» вновь пришли нам на помощь.

С грехом пополам нам удалось все-таки завершить свое «строительство». На все про все на него у нас ушло почти два часа. Зато юрта получилась на загляденье. Самим даже понравилось.

Вместе с афганцами ввалились внутрь юрты – госприемка, стало быть. Конечно же, у казахов внутри таких юрт по всем стенам ковры шерстяные висят, а у нас одни только деревянные решетки торчали. Ну да ладно, передадим юрты афганцам, они их быстро коврами украсят. Хотя лично я сразу засомневался в том, что эти аборигены станут жить в этих юртах. На фига им это надо, если в саманном доме в жару намного прохладней. Наверняка сразу же после нашего отъезда снесут «бакшиш» в дукан или загонят его тем же беженцам, которых вокруг Чамана было видимо-невидимо. Самое главное, в чьи руки они попадут здесь, в кишлаке, тот ими и распорядится по своему усмотрению.

Увлекшись возведением юрты, я как-то даже не обратил внимания на то, что количество вооруженных людей значительно увеличилось. Это я заметил уже только после того, когда мы вышли из юрты. В общей толпе вооруженных зевак выделялся крепкий безбородый мужик лет сорока пяти. При нем не было никакого оружия, а рукава национального малахая были закатаны до локтей. Рядом с ним, плечом к плечу, стояли насколько бородачей с автоматами наизготовку.

«Наверно, инзибоды», – промелькнуло у меня в голове. А коли есть телохранители, то должно быть и «тело», которое они так усиленно охраняли. Чутье мне подсказывало, что афганец с закатанными рукавами и есть Мамадхан. Уловив его взгляд на своей персоне, я сделал приветственный жест, на что афганец заулыбался, слегка кивнул головой, но с места не сдвинулся. В свою очередь, я тоже не рискнул к нему приблизиться. Кто знает, что на уме у инзибодов. Но в этот момент старик, что все это время был вместе с нами, сам подошел к Мамад-хану (а это действительно был он) и по очереди представил ему гостей. И вот тут только пошел официоз с неизменными в таких случаях «хубасти, четурасти и еще два мешка дурости». Обнимание, лобызание и прочее, прочее. На одном Мамадхане эти мероприятия не закончились. Пришлось побрататься практически со всеми его людьми. А что делать – обычай таков. Пока обнимался с афганцами, отметил для себя, что мускулатура у большинства ребят не хилая. Не приведи Господи встретиться с ними в рукопашном бою, мало не покажется.

Мамад-хан тем временем в окружении своей свиты направился к юрте. Решил, стало быть, тоже изнутри взглянуть на творение наших рук. Судя по выражению его лица, юрта на него не произвела никакого впечатления, а когда Хаким предложил ему вести переговоры именно в юрте, он ответил категорическим отказом.

Ну, вот тебе на, значит, мы только зря напрягались с ее строительством.

Мамад-хан гаркнул пару фраз одному из своих охранников, и тот, прихватив с собой еще несколько человек, рванул с ними в крепость. Буквально через пару-тройку минут они также бегом вернулись обратно, неся в руках свернутый в рулон ковер и что-то еще. Ковер был брошен прямо в пыль и тут же расстелен. Большой и красивый, на пыльной земле он смотрелся каким-то инородным телом, словно цветущая роза на навозной куче. Мамад-хан снял резиновые калоши и не спеша, словно отыскивая насиженное до этого место, уселся на ковер, подвернув под себя голые ступни ног. Только после этого он жестом пригласил гостей к достархану, и мы последовали его примеру.

Не успели мы разместиться на ковре, как перед каждым из нас появились небольшие пиалы с чаем. Вот дают! И когда они только успели чай приготовить. Наверно, с собой из кишлака принесли, когда последний раз за ковром бегали. Кроме пиал с чаем на достархане появились несколько мелких тарелочек с восточными сластями. Сушеный урюк, кишмиш и засахаренные косточки урюка заменили нам сахар и конфеты.

И потек размеренный разговор. Поскольку Хаким и Мамад-хан говорили на пушту, я перебрасывал свой взгляд с одного на другого, изображая умное лицо. Хотя, если честно сказать, в тот момент я так ничегошеньки и не понял из их разговора. Интуиция подсказывала мне, что Мамадхан выторговывает у Хакима наиболее выгодные для него и его нафаров условия договора. Яростно жестикулирующий руками Хаким упорно пытался что-то доказать Мамадхану, а тот, попивая из пиалы чаек, молча слушал своего оппонента, хитро усмехаясь в свои пышные усы.

От их разговора мне стало как-то скучновато. Да и от выпитого чая уже стало невмоготу. Не в юрту же идти справлять свои естественные надобности. Афганцам-то что – отошел в сторонку, присел на корточки спиной к публике, ослабил чуток шнурок на поясе своих широченных штанов, и вываливай наружу все свое «хозяйство», делая вид, что усиленно любуешься окружающей средой.

Слава богу, затянувшийся диалог Хакима с Мамадханом закончился. Оба встали с достархана и принялись заново лобызаться. Чудной народ. А впрочем, что это я? Наш многоуважаемый генсек тоже был большой любитель таких лобызаний. В этом деле Леониду Ильичу не было равных во всем мире. Как бы там ни было, но от процедуры лобызаний с Мамад-ханом на этот раз мне не удалось уйти.

В ознаменование состоявшихся переговоров тут же был зарезан невесть откуда взявшийся баран. Словно из-под земли, появился большой казан, который афганцы установили на металлическую треногу с ободком. Двое мужиков за считанные минуты разделали барана, побросали большие куски мяса в казан и залили их двумя ведрами воды.

«Хорошая шурпа должна получиться из такого количества мяса», – подумал я. Только где они возьмут столько дров, чтобы ее сварить. В округе не было видно не то чтобы деревьев, даже захудалого кустика саксаула или верблюжьей колючки. Но в ту же секунду я услышал сзади себя какое-то размеренное гудение. Оглянувшись, увидел, как двое бачат раскочегаривают пару китайских паяльных ламп. Так вот, значит, на чем они собираются варить баранину. Да-а, голь на выдумки хитра. В очередной раз я недооценил афганцев. Минус мне.

Пока шли приготовления к пиршеству, я незаметно отошел в сторону и втихаря «отлил» на колесо стоявшей в сторонке БРДМки. Видимо, я не был первооткрывателем в этом деле, поскольку колеса бронемашины еще до меня кто-то изрядно обмочил. Облегченный и довольный жизнью, я попытался было присоединиться к процессу приготовления варева, давая дельные советы поварам. Но, поскольку Хаким был занят нескончаемой беседой с Мамад-ханом и не имел возможности поучаствовать в нашем диалоге в роли переводчика, все мои советы очень быстро иссякли, так как ни я, ни повара друг друга не поняли. А может быть, это и к лучшему? Ученого учить, только делу вредить.

Март месяц это вам не июнь. В этот период года темнеет рано. Стоит солнцу уйти за горизонт, и буквально через несколько минут всю округу накрывает темень. Пока варилась шурпа, пока повара заправляли ее луком и всякими специями, солнце неумолимо катилось к песчаному горизонту. Неужели ужинать придется в темноте, посреди степи. Но и на этот я потерпел фиаско, недооценив гостеприимных хозяев. Афганцы принесли из кишлака бензиновую «летучую мышь» и, сменив в ней асбестовый осветительный мешочек, раскочегарили ее. Ослепительно яркий свет разлился по всей округе.

После небольшой консультации с Мамад-ханом было принято решение, что трапезничать все-таки будем в юрте. Туда и отнесли горящую лампу, подвесив ее за проволоку почти в центре юрты. Туда же был перенесен и ковер, на котором в тот момент уже никто не сидел.

В тот вечер нам довелось отведать не только мясной шурпы. Пока варилось мясо, в кишлаке кто-то сварганил плов. Казан с пловом, в котором, кроме риса, в изобилии были морковь с луком, был водворен в центр ковра еще до того, как сварилась шурпа. Потом повара повытаскивали вареное мясо и выложили его на огромное блюдо, а бульон разлили по пиалам.

Трапезничали не менее двух часов. За ужином, не спеша, переваливаясь с боку на бок, обсуждались детали того, как будет происходить процесс передачи постов обороны. Вопросов у Мамад-хана было много, и все их нужно было решить сегодня, дабы потом не ставить в неудобное положение Мир Акая, когда тот будет подписывать договорные документы. Все обсудили, все предусмотрели, вплоть до того, как на эти посты будут осуществляться поставки боеприпасов и продуктов питания. По всему было видно, что Мамад-хан остался очень доволен результатами переговоров.

Когда ужин подошел к концу и чай уже не лез в глотку, Мамад-хан поинтересовался у Хакима, где мы будем ночевать. Об этом мы как-то даже и не подумали, поскольку надеялись управиться с этими переговорами за один день. Правда, я с самого начала сомневался в том, что нам это удастся сделать и даже был готов к тому, что придется заночевать в этом захолустье, но все-таки надежда обернуться за один день была. Запоздалые «посиделки» в юрте полностью разрушили все мои планы.

И тут Мамад-хан предложил свои услуги в решении этого вопроса. В кишлаке был один полузаброшенный дом, который до Саурской революции был не чем иным, как караван-сараем. В нем останавливались на ночлег заезжие люди, которых ночь заставала в пути. Мамад-хан объяснил, что помещение караван-сарая находится в весьма сносном состоянии и что там даже сохранились тюфяки, на которых можно спать. Я только на секунду представил, как буду лежать на старом драном тюфяке, набитом клопами и прочими кусающими и жалящими тварями, и мне сразу стало не по себе. А ну как еще и эфа вздумает навестить место нашего отдыха. Вообще, мрак. Я сразу же отказался от удовольствия ночевать по соседству с фалангами и скорпионами, однозначно заявив, что в таких случаях привык ночевать в салоне автомашины. Хаким и остальные царандоевцы были того же мнения. Мамад-хан на секунду задумался, а потом, повернувшись в сторону стоявшего сзади него нафара, отдал какое-то распоряжение. Позже я понял, что Мамад-хан распорядился об организации охраны гостей, возжелавших ночевать в машинах. Правда, он добавил, что ковер в юрте останется до завтрашнего дня, и если кто пожелает ночевать в юрте, то может воспользоваться им. Ковер сделан из чистой овечьей шерсти, и ни одна ползучая тварь не рискнет даже приблизиться к нему. Мы согласно закивали головами, но тем не менее остались при своем мнении и окончательно решили ночевать в машинах. Я застолбил за собой пустое пространство в УАЗе, что было позади сиденьев. Еще когда мы ехали, я обратил внимание, что там лежит какое-то тряпье. Ну чем не перина. В полевых условиях бывало и хуже.

Когда мы вышли из ярко освященной юрты наружу, мои глаза долго привыкали к кромешной тьме. Видно было только какие-то силуэты людей, перемещавшиеся передо мной из стороны в сторону. Стена крепости тоже исчезла в этом мраке. Стояла последняя неделя по лунному календарю, и новый месяц еще только-только готовился зародиться на небосклоне, упорно пряча в бархатной ночи свои еще не родившиеся молодые «рожки».

Но что-то в этой темноте меня поразило. Что именно, я даже как-то сразу и не сообразил. Постояв несколько минут на улице, я понял, что именно выхватило мое подсознание. Весь горизонт к юго-востоку от кишлака был намного светлее, чем все остальное звездное небо.

– Что это такое? – не выдержал я, обращаясь к Хакиму.

В свою очередь, он перевел мой вопрос Мамад-хану, и тот, громко рассмеявшись, ответил, что в той стороне находится пакистанский город Чаман. Напрямую до него всего каких-то пять километров, не больше. Я долго вглядывался в горизонт, пытаясь увидеть свет хотя бы одного уличного фонаря, но искривленный за счет песчаных барханов горизонт тщательно скрывал их от моего взора. Я повернулся всем телом влево и посмотрел в ту сторону, где, по моим расчетам, должен был располагаться уездный центр – Спинбульдак. Тьма кромешная. Хоть бы один огонек мелькнул на горизонте.

Вот он – Афганистан, страна периода средневековья. Одни только звезды ярко горели на небосклоне. Посреди пустынной местности они казались такими близкими. Складывалось обманчивое ощущение, что стоит только протянуть к ним руку, и уже можно почувствовать их мерцающую теплоту. Я едва не потянулся руками к звездам, но вовремя опомнился.

Мамад-хан в это время о чем-то беседовал с Хакимом, и оба довольно ржали. От моих ушей не ускользнуло слово «мушавер», произнесенное Мамад-ханом. Стервецы, наверняка о моей персоне разговор затеяли. Вот так-то ездить без собственного переводчика – поди догадайся, о чем они сейчас гутарят. Но Хаким, видимо, сам догадался, что пора ознакомить мушавера с содержанием их содержательной беседы.

– Вот тут Мамад-хан предлагает завтра съездить в Чаман, посмотреть, как там живут местные жители.

– А чего я там не видел, – усмехнулся я. – Наверняка такие же пыльные улицы, как и в Бульдаке, такие же облезлые саманные дувалы и мазанки.

Хаким перевел мои слова Мамад-хану, после чего тот выразительно зацокал языком, давая понять, что в своих суждениях я не совсем прав. Он долго объяснял что-то Хакиму, а тот в знак согласия с ним только кивал головой. В конце их диалога Мамад-хан сказал что-то такое, отчего Хаким громко рассмеялся. Я вопросительно уставился на Хакима, ожидая от него разъяснений.

– Мамад-хан говорит, что в Чамане есть хорошие асфальтовые дороги, очень красивый сад, а также очень много чайных, где можно выпить «кишмишовку». Даже есть публичные дома. Если мушавер-саиб пожелает побывать в Чамане, то Мамад-хан завтра все организует.

– Интересное дело, а каким образом он объяснит пакистанцам появление моей славянской физиономии на улицах Чамана? И что будет со мной, если меня тормознет их патруль?

– А Мамад-хан предлагает мушаверу одеть чадру, и никто не заметит его лица.

Теперь мне стало понятно, что именно так развеселило Хакима. Я представил себя на секунду бредущим по улице с «мешком» на голове, и мне самому стало смешно. Хохмить, так хохмить до конца.

– А ты скажи Мамад-хану, что я согласен с его предложением, но только при условии, что он тоже наденет на себя чадру. И пойдем мы с ним, как две родные сестры. Только я буду его глухонемой сестрой, поскольку совершенно не шпрехаю на пакистанском языке.

Задыхаясь от смеха, Хаким перевел мои слова Мамадхану, а тот, не дослушав фразу до конца, рассмеялся так, что к нам подскочили сразу несколько инзибодов. Да-а, рассмешил я Мамад-хана до слез. Он еще долго не мог успокоиться, и стоило мне только открыть рот, чтобы что-то сказать, он начинал смеяться вновь и вновь. В конце концов он понял, что юморист я еще тот, и больше никаких предложений с переодеванием от него не поступало, поскольку сам он наверняка не имел ни малейшего желания облачаться в женское тряпье.

Уходя с нафарами в свой кишлак, Мамад-хан заверил нас, что охранять нас будут как зеницу ока и что с нас не упадет ни один волос.

«Самое главное, чтобы сама голова осталась цела, – промелькнула мысль, – а уж о волосах мы как-нибудь сами побеспокоимся». Но на этот раз я не стал больше ничего говорить, поскольку всем телом начинал ощущать наваливающуюся тяжесть. День был весьма напряженным во всех отношениях, и организм требовал покоя.

Вдвоем с Хакимом мы обошли все наши машины, проверили, как устраиваются на ночлег остальные члены нашей «гуманитарной» группы, а потом я забрался в УАЗ и мгновенно отключился, подсознательно ощущая на себе чей-то внимательный взгляд. Но мне в тот момент, было все парванис…

* * *

Солнце еще не появилось из-за горизонта, а мы уже были на ногах. Чья-то заботливая рука принесла к юрте пару пластмассовых ведер с водой, небольшой обмылок туалетного мыла и пару не первой свежести полотенец. Но мы были рады и этому. К утру я основательно продрог в том «уазике», и если бы не тряпье, что в нем лежало и в которое я успел зарыться, пришлось бы мне всю ночь бегать вокруг машины, чтобы не задубеть окончательно. До чего же все-таки контрастный климат в этой стране.

Утренний водный моцион придал бодрости телу и духу. Как там говорится: «А жизнь, кажется, налаживается».

Не успели мы толком умыться, как нас уже пригласили к достархану на чаепитие. На этот раз посреди ковра на металлическом блюде стоял большущий самовар. Видимо, его притащили специально, чтобы лишний раз не бегать в кишлак за водой.

Чаевничали не особо долго, поскольку снаружи юрты послышались голоса, много голосов, и я из любопытства выглянул наружу. А там шло построение вооруженных до зубов людей. Бородатые и безбородые мужики в возрасте от семнадцати до сорока пяти лет, обвешанные, словно новогодние елки, различными видами вооружения, выстраивались возле юрты в две шеренги. Построением командовал худющий очкарик, которого я вчера не заметил ни среди жителей кишлака, стоявших в очереди за «гуманитаркой», ни в кругу вооруженных нафаров Мамад-хана. Он и сейчас был совершенно безоружным. Непонятно было, почему именно ему Мамад-хан доверил командовать построением «элитного» отряда, о котором он еще вчера упомянул в разговоре с нами. Ведь боевую выучку именно этого отряда намеревался продемонстрировать нам сегодня Мамад-хан, с тем чтобы мы имели хотя бы общее представление о тех, кому мы доверим посты обороны.

Ну-ну, посмотрим, что это за воинство такое.

В этот момент из ближайшего проулка крепости выкатил небольшой японский грузовичок, в кузове которого разместились вооруженные бородачи. Впереди всех, держась жилистыми руками за металлические дуги, стоял Мамад-хан. На полной скорости грузовичок тормознул у замершего строя ополченцев, и к спрыгнувшему с машины Мамад-хану подскочил «очкарик». Вытянув руки по швам, он доложил о построении, после чего, отступив в сторону и резко развернувшись кругом, последовал за Мамадханом. Подойдя к своему воинству, Мамад-хан выкрикнул какое-то гортанное приветствие, и ополченцы троекратно прокричали «Аллах акбар!», вскидывая при этом над собой зажатое в руках оружие.

Я, Хаким и еще несколько царандоевцев в это время стояли в сторонке, наблюдая за этим представлением. Лично мне было страшно интересно, что же будет дальше.

А тем временем по команде «очкарика» ополченцы разошлись в стороны и стенка на стенку начали мочить друг друга. Огнестрельное оружие при этом продолжало оставаться при них, а ножи и кинжалы, с которыми они бросались друг на друга, были самыми что ни на есть настоящими. Глядя на весь этот мордобой, я замер, ежесекундно ожидая, что кто-нибудь из дерущихся непременно зарежет своего напарника. Но, увы, ничего этого не произошло. Напылили только изрядно, бросая друг друга на землю.

М-да. С рукопашным боем у ополченцев вроде бы неплохо получается. По крайней мере, лично у меня на тот момент не было никакого желания встать в спарринг с любым из них. Тем более отражать удары холодного оружия. Это вам не резиновые ножи и деревянные пистолеты, на которых мы отрабатывали приемы рукопашного боя у себя дома. Нужно обладать силой духа и иметь полную уверенность в себе, чтобы рискнуть вот так запросто ставить блоки, когда на тебя кидается бородатый мужик со свирепой рожей да еще с длиннющим кинжалом в руке. От одних этих мыслей у меня по спине пробежал неприятный озноб.

Между тем ополченцы приступили к выполнению упражнений с применением стрелкового оружия. Первым свое мастерство в стрельбе из автомата вызвался показать подросток, которому на вид было не больше пятнадцати лет. Как он затесался в ряды этого элитного отряда и был ли в действительности членом этой группы откровенных головорезов, я не знаю. Но то, что продемонстрировал на моих глазах этот юнец, никак не укладывалось в моей голове.

Прежде чем приступить к стрельбе из АКМа, пацан за каких-то пару минут обежал весь кишлак и, вернувшись обратно, с ходу начал стрелять одиночными выстрелами по пустым банкам из-под лимонада «Си-Си», которые были выставлены в один ряд на невысоком пригорке, метрах в ста пятидесяти от нас. Все банки он посшибал с первых выстрелов. Потом, переведя рычаг предохранителя на стрельбу очередями, он влет расстрелял несколько пустых бутылок, подбрасываемых вверх неизвестным мне человеком, укрывающимся все за тем же пригорком. От увиденного я вообще обалдел и, не скрывая своих эмоций, стал громко нахваливать стрелка. А тот, улыбаясь во весь рот, протянул мне автомат и жестами попросил повторить «упражнение». Я замахал руками и попросил Хакима перевести, что являюсь вполне мирным человеком, простым советским милиционером, приехавшим в Афганистан бороться с жуликами, и к стрелковому оружию практически не имею никакого отношения. Не хватало еще опозориться перед афганцами своей стрельбой из чужого автомата. Стрелять я, конечно же, умел, но чтобы так. Нет уж, увольте. Лучше дипломатично отказаться, чем потом потерпеть фиаско в глазах афганцев. Судя по всему, афганцы тоже особо не настаивали на том, чтобы я показывал им свои навыки в стрельбе из автоматического оружия.

А представление тем временем продолжалось.

Из строя вышел верзила под два метра ростом с безоткатным орудием на плече. Не знаю почему, но этого бородача я сразу же мысленно окрестил «гиббоном». Я вспомнил, что как-то раз пытался поднять на плечо точно такую же «безоткатку». Тяжеловатой она мне тогда показалась. А этот «гиббон» со своей «бандурой» обращался так, словно это отстрелянный тубус «мухи».

Но это было только начало. То, что я увидел позже, меня вообще ввело в ступор.

Как и предыдущий стрелок, «гиббон» начал с «разминки». Сначала он пробежал с орудием метров триста, нарезав несколько кругов вокруг того места, где мы стояли всей толпой. Потом, закинув «безоткатку» за хребет и обхватив ее ствол обеими руками, несколько десятков раз присел. Но и этого ему показалось мало. Разбежавшись, он исполнил несколько кульбитов через голову, не выпуская при этом орудия из своих сильных рук. Мне даже дурно стало от всего увиденного. Мысленно почему-то представил, что вот такие «молодцы» наверняка есть и среди «духов». Не приведи Господи повстречаться с таким на узкой тропинке в «зеленке». От него-то уж точно живым не уйдешь, если, конечно, первым его не убьешь. Вспотеешь, пока завалишь такого верзилу, и наверняка весь магазин с патронами ухайдокаешь.

«Гиббон» тем временем, окончательно подразмявшись, занял исходную позицию для стрельбы. Не снимая «безоткатку» с плеча, он замер на пару секунд и, как мне показалось, практически не целясь, выстрелил куда-то вдаль. Орудие громко ухнуло вышибным зарядом, и снаряд, зашелестев опереньем хвостовика, полетел в сторону пустыни. Буквально через секунду-две метрах в трехстах от места стрельбы поднялся клуб черного дыма и до слуха донесся звук взрыва. Вместе с дымом в воздух взлетела пустая двухсотлитровая бочка. Точнее было бы сказать, не сама бочка, а то, что от нее осталось. И я опять подивился – с такого расстояния, без оптики и попасть в бочку! Что тогда для него танк или БТР? Всадит снаряд за милую душу туда, куда посчитает нужным. Пожалуй, не позавидуешь экипажу броника, нарвись он на такого вот «гиббона». А сколько их еще бегает сейчас по всему Афгану, воюя по другую сторону баррикад?

Однако что-то я здорово приустал, глядя на все эти выкрутасы ополченцев. Явно все эти «показательные выступления» прежде всего были рассчитаны на то, чтобы наехать на мою психику. Пожалуй, любой человек, увидевший подобное, долго еще будет чувствовать себя неуютно в окружении таких вот «человеков с ружьями». Лучше бы не видеть мне всего этого. А я-то все удивляюсь, откуда у «духов» столько силы воли и сноровки. Мы их колошматим без меры, бомбами закидываем, а они, словно птица феникс, вновь из пепла возрождаются. Вот они, эти самые «духи», но только пока не кусачие. Стоит лишь по ошибке или злому умыслу дать таким по зубам, и живым от них уже не уйдешь.

Я сказал Хакиму, что вполне удовлетворен тем, что сейчас увидел, и обязательно буду ходатайствовать перед своим кабульским руководством о передаче постов второго пояса обороны Кандагара ополченцам Мамад-хана, и только им. Хаким тут же перевел мои слова Мамад-хану, и тот расплылся в самодовольной улыбке. В знак всеобщего согласия и взаимопонимания был совершен соответствующий обряд. Кто-то из афганцев принес полное ведро воды, и хозяева и гости по очереди вылили ее небольшими порциями на землю. Что сей ритуал означал, я так и не понял, но поучаствовать в нем пришлось и мне. Потом Мамад-хан, взявшись за руки с Хакимом и заместителем ложестика, предстали перед объективом моего фотоаппарата. А афганцев медом не корми, лишь бы посниматься. Остальные ополченцы, да и царандоевцы тоже, взгромоздившись на грузовик, попросили и их запечатлеть на память о столь знаменательном событии, и их усатые физиономии едва уместились в видоискателе «Зенита».

Прощальные обнимания, лобызания, добрые напутственные слова друг другу. Правда, слез умиления я тогда на лицах афганцев не заметил, да и чепчики в воздух никто не бросал.

Тем не менее предварительные переговоры прошли весьма успешно, и мы имели моральное право гордиться собой.

Наступила пора возвращаться в Кандагар.

Когда мы тронулась в путь, нафары Мамад-хана открыли беспорядочную стрельбу в воздух из всех имеющихся у них стволов. Один только Мамад-хан не стрелял. Он молча стоял посреди пыльной дороги, скрестив на груди свои жилистые руки, и с прищуром смотрел вслед уходящей колонне.

Часть V

Прощальные «гастроли»

Обстановка резко ухудшается

Двадцатого марта в Афганистане наступил Навруз – мусульманский Новый год. А коли так, то на работу мы опять не будем ездить целых три дня. У афганцев праздники, значит, у нас выходные дни. У нас праздники – выходные дни у афганцев. Одним словом, круговорот пустоты в природе.

Лично для меня первый день праздников был примечателен тем, что на работу все-таки пришлось поехать. Мы едва собрались позавтракать, как с КПП городка прибежал посыльный, который и сообщил мне приятную новость о том, что за мной приехал «ландкрузер» командующего. Ну надо же, такая великая честь. Неужели в городе или на постах обороны произошло ЧП? Хотя, по логике вещей, все должно было произойти с точностью до наоборот. Если бы в городе произошло что-либо из рук вон, Мир Акай наверняка не стал бы гонять в «Компайн» свою машину.

Накануне вечером и практически всю ночь лил сильный дождь. Словно сама мать-природа напоследок решила очиститься от скверны, накопившейся за истекший год. А рано утром тучи разом разбежались в разные стороны, и умытое солнце заиграло своими яркими лучами, отражаясь ими в многочисленных лужах.

Сколько раз мне приходилось ездить в город и возвращаться обратно, но я никогда не видел такого количества людей, сколько их было на улицах Кандагара в тот праздничный день. То ли оттого, что после проливного дождя воздух был свеж и чист, а жара спала, то ли оттого, что в городе не было видно ни одного советского солдата, но именно в этот день я впервые увидел кандагарцев совсем в другом ракурсе. Нет, ничего в их внешнем виде особо не изменилось, но вели они себя намного раскованней обычного, а лица их источали радостные, светлые улыбки. И словно не было на этой земле никакой войны.

В центре города, в непосредственной близости от ворот «Идго», афганцы еще накануне установили высоченные качели и небольшие карусельки. И вот теперь, когда наступил этот праздник обновления, аттракционы стали местом массового паломничества горожан. Кандагарская молодежь, стоя на широких досках качелей сразу по нескольку человек, методично раскачивала их, взлетая к небу, с тем чтобы уже в следующее мгновение рухнуть вниз, к земной тверди. Если следовать народному поверью, впервые услышанному мной в Кандагаре, именно во время катания на качелях душа человека очищается от скверны житейского бытия и становится намного чище.

А в это самое время маленькие дети-несмышленыши с радостным визгом катались на малюсеньких карусельках, сделанных из обычных жердин. Бородатый мужик, по всей видимости, ответственный за детские аттракционы, стоял возле вертикальной карусели и, перебирая руками жердины, раскручивал ее вместе с сидящими в люльках детьми. Тут же, буквально в нескольких шагах от импровизированного «луна-парка», полуголая малышня бегала по лужам, умышленно падая и кувыркаясь в дождевой воде. Шум, гам, веселье. Наиболее пронырливые торгаши, подогнавшие свои передвижные ларьки к месту развлечений, бойко торговали фруктами, жвачками и охлажденными напитками.

Одним словом – праздник.

Не успел я войти в кабинет Мир Акая, как он сразу же поволок меня в офицерскую столовую. До обеденного перерыва было еще далеко, но праздничное застолье там было уже в самом разгаре. Когда я вошел в столовую, начальник политотдела Гульдуст произносил пламенную речь, поздравляя всех присутствующих с наступившим праздником. И хотя из спиртного я так ничего и не увидел, лица у большинства из сидевших за столами людей были отнюдь не трезвыми. По всей видимости, еще до начала официальных торжеств, многие из них слегка «пригубили» в своих служебных кабинетах. И где только, черти, раздобыли в Кандагаре спиртное. Наверняка «кишмишовкой» опять баловались. Приучили мы их на свою голову пьянствовать, и теперь только преждевременная смерть отучит их от этой «вредной» привычки.

Поскольку на тот момент я был самым главным царандоевским мушавером в провинции, пришлось и мне держать слово. Был весьма краток. Поздравил всех с праздником и пожелал наступления скорейшего мира на многострадальной афганской земле. Последние слова здорово задели за живое почти всех присутствующих, и, бурно выражая свои эмоции, они полезли ко мне с объятиями. Стало быть, всем им эта война тоже осточертела. Каждому хочется пожить мирной жизнью, от которой они давно уже отвыкли.

Мне почему-то захотелось выйти на свежий воздух. Спазмы перехватили горло и охлажденный «спрайт» не лез в глотку. Видимо, от предчувствия приближающегося дембеля я стал таким сентиментальным. Чуть что подобное случается, не могу с собой совладать и слезы начинают душить откуда-то изнутри. Возможно, это еще и от сознания того, что сам немало горя принес этим людям. Поди разберись теперь, на чьи головы падали многочисленные шуравийские бомбы и ракеты, посланные по моей наводке. Подсоветный Аманулла, конечно же, догадывался, что мой неподдельный интерес ко всей поступающей из «зеленки» информации имеет свое продолжение в ее реализации. Уже потом, когда возвращавшиеся из «зеленки» агенты или их связники с ужасом в глазах рассказывали об очередной трагедии, что там разыгралась, Аманулла, да и остальные подсоветные, соображали, откуда ветер дует. Может быть, именно поэтому они все чаще стали укрывать от меня большую часть информации. Возможно, делали они это в надежде на то, что все это им зачтется после ухода советских войск из Афганистана. Наивные люди! Они свое дело уже сделали, и, если к власти прорвутся «духи», всем им однозначно поотрезают головы. И кто знает, сколько из тех, что сейчас сидят на этой импровизированной пирушке, останется в живых. Кто-то погибнет завтра, а кто-то через год. Но, скорее всего, у всех, кто честно служил этому режиму, участь одна – преждевременная и очень страшная смерть.

Вот от этих самых мыслей, посетивших мою голову, и стало мне невмоготу в том душном помещении.

Дабы не смущать своих подчиненных, Мир Акай тоже вышел на улицу и, оглянувшись по сторонам, заговорщицки произнес:

– Пойдем ко мне.

Намек я понял с полуслова. Да и как тут было не понять, не маленький все-таки.

Под бананы и апельсины уговорили вдвоем с ним бутылку «Столичной» пакистанского розлива. Спиртного у командующего больше не было, и я предложил ему поехать к нам в городок, пообещав раскрутиться в честь праздника на полную катушку. Но Мир Акай от моего предложения отказался, мотивируя тем, что сегодня ему еще надо быть в губернаторстве, где тоже запланированы кое-какие мероприятия. Я особо и не стал настаивать на своем предложении, отметив только про себя: «Нам же больше достанется».

Поблагодарив командующего за радушный прием, я собрался уж было укатить в свои родные пенаты. Тем паче что Мир Акай опять предложил к моим услугам свое авто. Но, как в таких случаях говорится, «свинья грязи найдет». Вот и я тоже нашел этой «грязи» в виде стакана вонючей «кишмишовки», которой меня угостил Хаким. И где только он это дерьмо раздобыл? Уж не из ишачьей ли мочи она сделана? Пить пришлось через силу, затаив дыхание, дабы не ощущать всей мерзопакостности этой вонючей гадости. И как только это зелье пьют афганцы?

От выпитого мне почти сразу же стало дурно. Не объясняя Хакиму ничего, я выскочил из его кабинета и помчался вглубь двора. Через минуту все съеденные мной апельсины и бананы в виде бурой массы, обильно пропитанной еще не окислившимся спиртным, мирно покоились в пыли, недалеко от нашей «мушаверской».

Не-е, откровенно я сегодня не в ударе. Пора завязывать с этими праздниками. Сейчас бы только до кровати добраться. Я извинился перед Хакимом, что не могу больше составить ему компанию, и, взяв служебную машину уголовного розыска, укатил в «Компайн».

Еще не успев основательно задремать, я сквозь сон услышал звуки разрывов реактивных снарядов. По всему было видно, что «духи» решили основательно подпортить нам праздник, выпустив по советническому городку с дюжину осколочных эрэсов.

О том, что «духи» имеют такие намерения, я знал еще накануне, но, увы, изменить ничего не мог. В связи с наступающим праздником на все упреждающие артудары и БШУ было наложено временное табу. До первого выстрела со стороны «духов». А поскольку «духи» начали первыми, с нас это табу автоматически снималось. Гаубичная батарея, располагавшаяся у въезда в городок, лениво гавкнула несколько раз всеми тремя орудиями, после чего воцарилась полнейшая тишина. Вот только надолго ли?

Накаркал, однако.

В этот день «духи» еще неоднократно посылали к нам свои «гостинцы». Один такой «подарочек» упал на плоскую крышу дома, в котором жили наши переводчики. Ракета угодила в груду колес, снятых с подбитых грузовиков и БТРов. Начался пожар. Рискуя попасть под осколки очередной ракеты, мы бегали вокруг дома, пытаясь потушить огонь водой, выплескивая ее на крышу из ведер. В конце концов мы догадались выстроиться конвейером и, передавая ведра с водой друг другу, наконец-то справились с огнем.

Копоть от сгоревшей резины плотным слоем лежала на наших потных лицах. Мы смотрели друг на друга и безудержно ржали, размазывая при этом потеки пота, отчего наши чумазые лица становились еще грязнее и смешнее. К вечеру «брандмейстерские» мероприятия закончились внеплановой баней и причитающимися к такому благому делу «посиделками» за рюмкой чая.

Остальные два праздничных дня «духи» также не оставляли нас в покое. Правда, на этот раз всю мощь своего огня они перенесли на город и находившиеся там военные и стратегические объекты, но тем не менее несколько ракет и мин, упавших на территорию нашего городка и выбивших стекла в нескольких виллах, основательно подпортили всем настроение. К тому же были сорваны полуфинальные игры в волейбол, приуроченные к этим праздничным дням, и их проведение пришлось перенести на более поздние сроки.

Праздники миновали, и город зажил своей привычной жизнью. Аттракционы исчезли так же незаметно, как они появились накануне праздника, и теперь ничто не говорило о том, что буквально еще вчера на том месте стояли смех и веселье. Все эти реалии кандагарского бытия-перевертыша на меня произвели весьма удручающее впечатление. Если бы собственными глазами не видел, что происходило в городе на праздники, никогда бы не поверил, что такое вообще может быть.

Реалии жизни оказались куда хуже, чем их можно было ожидать.

На второй день после окончания праздника Мир Акай уехал к Мамад-хану, подписывать итоговое соглашение о дальнейшем сотрудничестве, и таким образом в активе царандоя должна была появиться очередная «галочка» о состоявшемся факте перехода на сторону госвласти еще одной «договорной банды».

Однако не срослось.

Недалеко от уездного центра Тахтапуль машину командующего попытались таранить ехавшие на БМП исматовцы. Уходя от неминуемого лобового столкновения, водитель командующего круто вывернул руль вправо, и, кувыркаясь, машина свалилась под обрыв, а исматовцы покатили на своей бронемашине дальше, даже не остановившись. Видимо, они были на все сто процентов уверены в том, что Мир Акай с водителем погибли и факт случившегося можно было списать на банальное ДТП.

Но коварным замыслам Муслима Исмата не суждено было осуществиться. В том, что эта авантюра была придумана именно им, я и не сомневался. По счастливой случайности Мир Акай и водитель остались живы, но «ландкрузер» после такой катавасии превратился в груду искореженного металла, не способного к самостоятельному передвижению. Подписание окончательного соглашения с Мамад-ханом тоже было сорвано, и когда оно теперь произойдет и произойдет ли вообще, было под большим, жирным вопросом.

О том, что произошло в Тахтапуле, я узнал буквально на следующий день. Приехав как обычно на работу, я не застал там Мир Акая. Дело привычное, поскольку он и раньше частенько отсутствовал на своем рабочем месте, и всегда на то у него были весьма веские причины. Но на этот раз, уже выйдя из здания, я заметил легковую машину, стоявшую в глубине двора под тенью двух раскидистых чинар.

Е-мое! Да ведь это же «бурубухайка» Мир Акая. Ее ярко-красный цвет я не мог спутать ни чем, поскольку в Кандагаре такая машина была в единственном экземпляре. Теперь это действительно была «бурубухайка», в прямом смысле этого слова. Складывалось такое впечатление, что какой-то пьяный великанище скомкал ее своими огромными лапищами. Это была уже не машина, а грустная пародия на нее. У нас в Союзе про такой хлам говорят однозначно: «Восстановлению не подлежит».

И тут только до меня дошло, что внутри этой «консервной банки», пока она кувыркалась с какого-нибудь откоса, наверняка сидел сам командующий. Потому-то и нет его сейчас на работе. Я попытался было выяснить, что же все-таки произошло с машиной и где сейчас находится Мир Акай, но дежурный офицер ничего путного мне не ответил. И тогда я сообразил, что афганцы просто не хотят, чтобы мушавер-саиб знал обо всех обстоятельствах этого происшествия. Пришлось заходить с другой стороны. Я сообщил Хакиму, что у меня к командующему есть очень серьезный разговор и мне необходимо с ним немедленно пообщаться, независимо от того, в каком он состоянии сейчас находится.

Подействовало. Хаким дал свою служебную «Волгу», и водитель отвез меня вглубь шестого района, к дому, в котором проживал командующий.

За все время моего пребывания в Кандагаре мне ни разу не доводилось бывать в доме, где живет руководитель провинциального царандоя. До Саурской революции в нем жил какой-то местный богатей. Поговаривали, что летом 1979 года он погиб. То ли хадовцы его расстреляли, то ли царандоевцы. А может быть, он просто пал от руки банального убийцы. Так или иначе, но как только дом остался без своего законного владельца, его быстренько национализировали и передали на баланс царандою. Теперь этот дом по всем документам числился как служебное жилье командующего провинциальноым царандоем.

Еще на дальних подступах к этому дому, расположившемуся в некогда самых зажиточных кварталах Кандагара, я заметил усиленную охрану, стоявшую едва ли не на каждом углу. У ворот во двор дома также стояло несколько вооруженных царандоевцев, во главе с молодым офицером. Завидев нашу «Волгу», они молча отдали честь и пропустили машину вглубь двора. Там тоже было полно служивого люда. Одни чистили оружие, другие подметали двор, третьи просто болтали друг с другом. Мне даже показалось, что на наше появление никто не обратил ни малейшего внимания. Но это мне только показалось. Я еще не успел открыть дверь машины, как возле нее выросли фигуры двух вооруженных солдат. Не говоря не слова, они встали в «стойку» между мной и входной дверью в дом, давая тем самым понять, что просто так я в этот дом не войду. Я даже несколько опешил от такого служебного рвения сарбозов, но уже в следующее мгновение мысленно оправдал их за такие жесткие действия. И действительно, совершенно незачем из резиденции командони делать проходной двор.

Вышедший в это время из дома офицер в звании капитана отдал распоряжение сарбозам, и те, расступившись в разные стороны, пропустили меня вперед. При этом они едва ли не впритык пристроились позади меня и сопровождали так до тех пор, пока я не исчез внутри дома.

После невыносимой уличной жары большой дом встретил меня приятной прохладой и легким полумраком. В сопровождении все того же капитана я прошел до конца длинного коридора и неожиданно очутился в огромной ярко освещенной солнечным светом комнате. Машинально прикинув ее размеры, пришел к выводу, что по площади она намного больше, чем вся моя трехкомнатная квартира, в которую моя семья вселилась незадолго до поездки в Афганистан. Живут же люди!

В комнате никого не было, и сопровождающий меня офицер предложил присесть на огромный диван, обитый натуральной английской кожей. Возле дивана примостился низкорослый восточный столик на коротких кривых ножках, на котором стояли красивая фарфоровая ваза с фруктами и пара перламутровых тарелок с восточными сластями.

Не успел я утонуть в этом воздушном диване, как откуда-то из бокового прохода появился Мир Акай. Он шел, слегка прихрамывая и опираясь одной рукой на костыль. По всей видимости, эта ходьба ему давалась с трудом, но улыбающийся командующий всем своим видом старался показать, что у него все нормально.

Поприветствовав друг друга, мы уселись вдвоем на диван, и командующий начал рассказывать о той аварии. Потом он задрал широченные брючины цивильных штанов, и моему взору предстали его синюшные ноги. Заметив мою реакцию на увиденное, Мир Акай только усмехнулся:

– Дальше раздеваться не буду, но поверь мне, что все тело покрыто такими же синяками. До сих пор сам удивляюсь, как это мы остались живы.

Во всех подробностях он рассказал о происшествии, не забыв при этом посетовать на несостоявшийся визит к Мамад-хану. А ведь именно на него он возлагал самые большие надежды, поскольку подписание соглашения с ним сняло бы с повестки дня очень многие проблемы, связанные с обеспечением безопасности на постах второго пояса обороны. Мир Акай высказал предположение, что после всего, что произошло с ним, на Мамад-хана тоже будет оказан сильнейший прессинг со стороны Исмата и его малишей. Как это будет сделано, он пока еще не знает, но что Муслим пустит в ход все свое восточное коварство, – это однозначно. На днях нужно ожидать резкого ухудшения обстановки вокруг постов второго пояса. И неизвестно еще, кто будет нападать на них: то ли моджахеды из «зеленки», то ли исматовцы из Бульдака.

Слушая Мир Акая, я вдруг отчетливо вспомнил, что еще в январе, когда на четвертом посту наблюдал за одиноким «духом», методично запускающим эрэсы в сторону расположения афганской батареи, мне показалось очень странным его одеяние. Он был облачен точно в такой же черный малахай, какие обычно носили исматовцы. Кто знает, но вполне возможно, что тот «дух» был вовсе и не «духом», а одним из нафаров Муслима.

Трижды прав командующий насчет подлости и коварства Исмата. Ничего хорошего не жди от такого человека, кроме удара ножом в спину.

Беседуя с Мир Акаем, я четко определился, что именно буду докладывать в Кабул…

* * *

Командующий оказался провидцем.

Уже на следующий день «духи», а может быть, кто иной, предприняли попытку широкомасштабного наступления по всему второму поясу обороны. Командиры постов, истерически крича в микрофоны своих раций, докладывали, что их посты находятся под угрозой полнейшего уничтожения «духами». Больше всего досталось в тот день четырем самым дальним постам. «Духи» подошли к ним на расстояние прицельного выстрела и едва ли не в упор расстреливали позиции царандоевцев из гранатометов и стрелкового оружия. В те дни и ночи «духи» очень сильно обстреляли несколько постов первого пояса обороны. На одиннадцатом посту была полностью разбита кухня, а на шестнадцатом ранен офицер и два солдата. На двадцать седьмом посту на мине подорвался солдат из Гильмендского батальона, а на седьмом посту первого пояса обороны обстреляны солдаты 34-го опербата. Все три поста, на которых несли службу военнослужащие прикомандированного Кундузского батальона, тоже были обстреляны. К счастью, жертв среди личного состава не было. На «десерт» «духи» закидали зажигательными эрэсами уездный центр улусвали Майванд, спалив там несколько домов. Среди жителей кишлака были убитые и раненые.

Я читал докладные записки командиров постов, словно сводки с «полей сражений», а слова Мир Акая не выходили из моей головы.

Неужели он прав, и во многом, что сейчас творится в провинции, отчасти виноват непосредственно Муслим Исмат? Если он и его люди не были напрямую причастны ко всей этой вакханалии, то никоим образом не исключалось реальное влияние Исмата на других полевых командиров, так или иначе повязанных с ним круговой порукой по совместному «бизнесу», процветающему на контрабанде наркотиков и оружия.

Голова шла кругом от переизбытка поступающей оперативной информации.

От одного, очень опытного агента поступило весьма интересное донесение. Если верить его информации, то около Урузгана «духи» приступили к созданию новой провинции – Сарипуль, территорию которой собираются объявить независимой от кабульского режима. В планы мятежников входит создание коалиционного правительствао в противовес предстоящим выборам президента Наджиба. Эту информацию я в тот же день согнал в Кабул, и руководство Представительства потребовало более обстоятельного доклада по этой проблеме. По всей видимости, я был одним из первых, кто сообщил в «Центр» эту новость. Стало быть, теперь придется изрядно попотеть, собирая и процеживая всю информацию, касающуюся этой новой провинции. Наверняка придется делать контрольную встречу с источником информации и вводить в разработку других негласных сотрудников, которые располагают возможностями передвигаться по маршруту Кандагар – Калат – Кабул.

А страна готовится к предстоящим выборам президента. Ни у кого не вызывает сомнения, что на эту должность будет избран доктор Наджибулла. По крайней мере, НДПА уже определилась с кандидатурой нового президента, и все эти мероприятия с «единодушным волеизъявлением афганского народа» были не более чем пропагандистским трюком и фарсом.

По поводу предстоящих в провинции выборов в губернаторстве прошло внеочередное заседание Совета обороны. До сведения всех присутствующих была доведена директива № 001 по обороне Кабула. Директива предписывала всем силовым ведомствам провинции незамедлительно приступить к выполнению специальных мероприятий по обеспечению охраны избирательных участков и развертыванию пропагандистской компании как среди личного состава, так и среди гражданского населения провинции.

Интересное дело, как это кабульским деятелям видится агитационная работа, которую те же царандоевцы будут проводить с мирным населением Кандагара, если они с утра до ночи и все ночи напролет не успевают отбиваться от «духов». Вывешивать листовки на стенах – бесполезное дело, поскольку их все равно не читают и, более того, срывают, не дав высохнуть клею. Идти со словом в народ – так ведь наибольшую часть военнослужащих самих еще надо убедить в том, что выборы «Быка» – это благое для страны дело. Фамилию Наджиба они на дух не переносят и наверняка первыми будут агитировать народ не голосовать за него.

Далеко ходить не надо. Хадовцы на днях арестовали командира десятого поста второго пояса обороны, который склонял своих подчиненных к сдаче поста «духам». Если уж офицеры на такое идут, так что тогда говорить о зачуханных полуграмотных сарбозах. Им вообще по фигу, кому служить, лишь бы жрачки было вдоволь да стрессовых ситуаций поменьше. А когда этого нет, то сарбозы сами начинают подумывать насчет того, как слинять со службы или переметнуться к «духам», которые чуть ли не ежедневно агитируют их, обещая неземные блага. Вон, буквально вчера поступила информация, что солдат штабного взвода Саид Камаль завербован «духами». А ведь это отнюдь не боевое подразделение. Как теперь такому сарбозу доверять охрану штаба, если ежесекундно будешь ожидать от него пулю в спину. А сколько еще таких – «затаившихся», о которых опера пока ни сном ни духом?

А враг не дремлет, враг действует, используя не только оружие, но и разные хитрости.

К примеру, личный состав двух постов 2-го армейского корпуса в Кухини-Гар и Кухи-Сурх, был снят с позиций неизвестно по чьему распоряжению. Пока разбирались и искали крайних, опустевшие посты без единого выстрела заняли «духи», которые закрепились в районе кладбища, теперь проверяют всех, кто идет в город. Ну ведь кто-то же отдал это дебильное распоряжение о выводе личного состава с постов? Теперь этим вопросом занимаются хадовцы, и есть надежда, что провокатора найдут. Если к тому времени он не сбежит в «зеленку».

Подготовка к выборам продолжает идти полным ходом. На очередном заседании Совета обороны присутствующие докладывали о степени готовности к ним. К тому времени вокруг города уже было оборудовано одиннадцать избирательных участков, где могли проголосовать все, кто проживает в «зеленке». Вот только как они на них попадут, если «духи» перекрыли все подходы к городу со стороны «зеленки». Полнейший дурдом.

На границе крайне неспокойно. От начальника Спинбульдакского РОЦа поступило донесение, что 2 апреля исматовцы напали на пакистанских пограничников и захватили у них оружие. Поводом к инциденту послужил приезд из Пакистана неизвестных людей, которые убили несколько малишей на одном из блокпостов у границы. После нападения малишей на пограничников пакистанцы из своих орудий обстреляли уездный центр. Имеются потери не только у исматовцев, но и среди мирного населения.

А тут еще, как назло, шурави расстарались.

Шестого апреля, примерно в семь часов утра, советская авиация по ошибке нанесла БШУ по уездному центру уезда Аргандаб. Среди мирных жителей есть убитые и раненые. Бомбы упали в районе Лангар-Хана, недалеко от реки. По счастливой случайности не был уничтожен пост царандоя, который располагался всего в ста метрах от места бомбежки.

Ну и как после всего этого агитировать народ, чтобы он голосовал за «Быка»? Попробуй сунься к ним после всего того, что с ними и их родственниками произошло, пожалуй, самих агитаторов поубивают.

А в Союзе сейчас стоит сплошной звон. Это церковные колокола возвещают о наступлении большого христианского праздника – Благовещенья.

Так уж судьба распорядилась, что именно в этот день тридцать семь лет тому назад я появился на свет Божий. Стало быть, отмечать мне сегодня свой день рождения в кругу боевых друзей. А дома, в Астрахани, как всегда соберутся мои самые близкие родственники, поднимут чарки за здоровье юбиляра и пожелают ему скорейшего возвращения домой.

Вот только что-то не заладился у меня с утра этот самый праздничный день.

Ну, во-первых, это был обычный рабочий день. Хочешь не хочешь, а на работу ехать надо. Тем более что мусульманам наш христианский праздник, что мертвым припарка. У них и своих таких праздников хватает. Во-вторых, именно на этот день было назначено очередное заседание Совета обороны, от которого мне никак нельзя было отвертеться, поскольку на нем должен был присутствовать сам Варенников. Ну и, в-третьих, утром именно этого дня произошло крайне неприятное происшествие, которое стало поводом для введения особого положения на территории всей провинции.

Варенников в тот день действительно прибыл на заседание Совета обороны. По всему было видно, что он сильно взволнован и даже чем-то расстроен. Без особого энтузиазма он молча слушал руководителей силовых ведомств и органов государственной власти, докладывавших о проделанной работе по обеспечению безопасности в провинции на период избирательной кампании.

Пока афганцы по очереди докладывали об исполнении директивы, Варенников о чем-то вполголоса переговаривался с руководителем ХАДа. При этом оба не заметили, как тон их диалога повысился на несколько децибел, и все присутствующие в зале афганцы, а также их советники, навострив уши, прислушивались к тому, о чем ведут речь два генерала. Складывалось такое впечатление, что докладчиков в тот момент никто не слушал.

После выступления руководителя провинциального комитета НДПА Варенников окинул тяжелым взглядом всех присутствующих и, не спеша, как он это обычно делал, когда был чем-то недоволен, начал говорить:

– Сегодня утром в уезде Тахтапуль произошло чрезвычайное происшествие, которое, как я считаю, уже в ближайшие дни наверняка приведет к ухудшению политической и военной обстановки не только в провинции, но и во всей южной зоне Афганистана.

Генерал приостановил свое выступление, как бы обдумывая дальнейшие слова, а советники и их подсоветные замерли, ожидая, что же он скажет дальше. Но он вдруг сделал жест рукой в сторону Тадж Мохаммада, предоставив ему слово.

Хадовский генерал выступал минут пятнадцать. Речь его была весьма эмоциональной, с довольно частым упоминанием имени Муслима Исмата. Из всего сказанного я понял только одно, что этот «махновец» Исмат в очередной раз выкинул что-то такое, отчего теперь вся южная часть Афганистана будет «стоять на ушах». Я незаметно оглянулся по сторонам и обратил внимание, что афганцы сидят, затаив дыхание, и ловят каждое слово, вылетающее из уст Таджа.

Когда он закончил свою речь, Варенников вновь окинул взглядом всех присутствующих, после чего продублировал все, о чем только что говорил хадовский генерал:

– Товарищи советники и афганские друзья. Сегодня утром командир племенного ополчения генерал Муслим Исмат пытался силой прорваться со своими людьми в Кандагар, используя при этом бронетехнику. Не исключено, что целью данной провокации был захват стратегически важных объектов в самом городе или прилегающих к кандагарскому аэропорту «Ариана». Силами семидесятой бригады эту бандитскую вылазку удалось пресечь на корню, а бронемашину, на которой находился этот неуправляемый прохвост, сжечь. Где сейчас находится Исмат, никому не известно, но ни в подбитой БМП, ни около нее его труп не был обнаружен. Не исключено, что ему удалось скрыться в зарослях камыша, которые в том месте вплотную подступают к дороге. Какие очередные коварные планы он вынашивает, мы пока еще не знаем. Но, судя по всему, ничего хорошего от него и его людей ждать нам не приходится. В связи с этим ставлю перед всеми боевую задачу: первое – личный состав перевести на особый режим несения службы; второе – все пункты постоянной дислокации усилить дополнительной охраной. Командирам застав и блокпостов, размещенных вдоль «бетонки» и вокруг аэропорта, взять под наблюдение любое перемещение автотранспорта и бронетехники исматовцев. При первом же их появлении немедленно докладывать на ЦБУ бригады и в штаб Второго армейского корпуса. Это пока все. Через час я жду у себя руководителей всех советнических аппаратов и командиров советских войсковых частей. Поговорим обо всем отдельно.

Ну вот, и накрылось мое праздничное настроение медным тазом. Хотел было «кам-кам» пропустить с подсоветными в честь памятной для меня даты, да уж куда теперь. Еще неизвестно, как будут развиваться события в генеральском коттедже. Не дай Бог, Варенников заметит, что я нахожусь «под мухой». Считай, на этом вся моя мушаверская карьера и закончится, и придется мне посыпать голову пеплом и с позором возвращаться домой.

Времени на раскачивание не было, поэтому, как обычно, «упал на хвост» к «Сизому носу», поскольку ему потом все равно придется возвращаться в «Компайн». А коли так, то на обратном пути также прихватит меня с собой.

Свою джиласу Варенников провел в два этапа. Сначала он собрал в своем кабинете всех старших советников и командиров войсковых частей. Еще раз поставил перед всеми конкретные боевые задачи. Отдельно поднял с насиженных мест командира полка штурмовой авиации и вертолетного полка, потребовав от них надежного контроля с воздуха над дорогой в Спинбульдак. Напомнил, чтобы они не забывали и другие степные и горные дороги в «зеленке», по которым Исмат может погнать свою бронетехнику в город.

Выступление генерала было выдержано в характерных для него мрачных тонах. Он не упустил возможности в очередной раз пригрозить, что в случае прорыва исматовцев в город или аэропорт погоны полетят со всех, кто это допустит, независимо от имеющихся прежних заслуг. Напоследок генерал съязвил, что недалек уже тот день, когда всем здесь присутствующим придется «со слезами на глазах» покидать эти «чудные, курортные и очень даже гостеприимные места», и от того, как господа офицеры справятся с поставленными перед ними задачами, будет зависеть планируемый вывод советского военного контингента.

Подведя черту своему выступлению, Варенников объявил присутствующим о том, что они свободны, но при этом попросил задержаться на несколько минут руководителей советнических аппаратов.

На этот раз он никого из нас с места не поднимал, но в такой же жесткой манере потребовал от всех держать его в курсе всего, что связано с Исматом. Любую мало-мальски стоящую оперативную информацию о нем и его людях мы должны были незамедлительно докладывать на ЦБУ под кодом срочности «Воздух». Генерал еще раз напомнил, что все мы должны проникнуться чувством ответственности за порученное дело, поскольку на карту поставлено больше, чем обыденное обеспечение мер безопасности в провинции, и от того, как мы сейчас оперативно сработаем, будет зависеть очень многое, если даже не все.

Свои последние слова он мог бы нам и не озвучивать. Мы сами понимали, что ситуация в провинции уже в ближайшие дни может выйти из-под контроля. Если этот неврастеник Исмат всколыхнет народ и поведет его против госвласти и шурави, всем нам мало не покажется. Может случиться так, что в провинции разразится очень даже кровопролитная войнушка, и все то, что было до этого, покажется детским лепетом.

Разъезжаясь в тот день по домам, мы не могли и предположить, что продолжение всей этой истории для нас будет совершенно неожиданным.

Через несколько дней от своих подсоветных мы узнали, что Муслим Исмат живехоньким объявился в Кабуле, где с челобитной упал в ноги к «Быку». Но неожиданностью для нас было скорее не это обстоятельство, а то, как на все это отреагировал сам Наджиб. Он незамедлительно вызвал к себе на аудиенцию Тадж Мохаммада. Параллельно с этим Гулябзой срочно вызвал в Кабул руководителя кандагарского царандоя. Правда, шифротелеграмма почему-то была адресована не на имя Мир Акая, а на имя его заместителя – Сардара. Он и полетел в Кабул.

Ой, не к добру все это. По всей видимости, совсем скоро в провинции начнется серьезная зачистка в высшем руководстве ХАДа и царандоя. Нам оставалось только ждать, когда и как все это будет происходить.

Что бы там ни было, но свой день рождения я тогда все-таки отметил с друзьями. Праздничного настроения особо и не было, но «Доны» нажрались, как всегда, до чертиков. Опять горланили песни под гармошку, ходили к кому-то в гости, к нам заходили гости. Одним словом, расслабились по полной программе.

Тактика выживания в условиях национального примирения

То, что Мамад-хан затеял переговоры с царандоевцами да еще замахнулся на посты второго пояса обороны, в принципе и стало основной причиной того, что Исмат и его нафары люто возненавидели своих соплеменников-конкурентов. Исмату было крайне важно, кто будет контролировать караванные тропы Регистана, которые брали свое начало и заканчивались именно в тех местах, где располагались эти самые посты. Ведь если шурави окончательно уйдут из Афганистана, пакистанские пограничники сразу же усилят контроль за Бульдакской дорогой, поскольку руководству Пакистана будет небезразлично, что за «товар» загуляет по ней в обе стороны. И если сейчас советские военные хоть как-то борются с многочисленными контрабандистами, шастающими по ней денно и нощно, то потом отданная на откуп Исмату и его людям дорога станет настоящим рассадником зла. А коли так, пакистанцы наглухо перекроют поток контрабандного товара по ней, и контрабандистам придется уходить в пустыню, воспользовавшись старыми караванными тропами, по которым моджахеды сейчас перевозят оружие и боеприпасы.

Исмат и в мыслях не мог допустить, чтобы жирный кусок, достающийся ему с выручки от контроля над потоками контрабанды, ушел в чьи-то чужие руки. Нужно было на корню рубить все начинания Мамад-хана, в противном случае потом это будет уже поздно делать.

Исматовцы не заставили себя долго ждать и уже 9 апреля предприняли очередную попытку дестабилизировать обстановку на подконтрольной им территории. В уезде Тахтапуль они вновь напали на пост «Аргестан-Карез», на котором несли службу ополченцы Мамад-хана. Но на этот раз нападение на пост не было столь бескровным, как в прошлый раз. Два ополченца Мамад-хана погибли на месте, один, будучи легко раненным, умудрился сбежать и остался в живых. Еще четверых ополченцев исматовцы захватили в плен, но в тот же день казнили в своей родовой крепости в Спинбульдаке.

Все эти кровавые события произошли буквально за сутки до того, как Исмат стал обивать пороги президентского дворца в Кабуле.

«Духи» в те дни тоже не сидели сложа руки. По странному стечению обстоятельств, именно 9 апреля банда моджахедов численностью не менее полусотни человек средь бела дня напала на советский пост сопровождения автоколонн в Дурахи-Шах-Ага. В том неравном бою был подбит БТР, а все военнослужащие погибли. Тела двоих из них исчезли бесследно. Как позже выяснилось, «духи» захватили этих солдат в плен с целью последующего обмена на сидящих в Мабасе полевых командиров. На следующий день бандиты выставили условия этого, как они посчитали, равноценного обмена. Но ему не суждено было состояться, поскольку один из солдат через пару дней скончался от ран, полученных в том ночном бою, а второго бойца обкурившиеся «духи» зарезали сами, выколов ему при жизни глаза и откромсав все выступающие части тела. Изуродованные и обезглавленные трупы военнослужащих позже были обнаружены на дороге недалеко от советского блокпоста у ГСМ.

Данный факт стал предметом детального и весьма серьезного обсуждения на очередном заседании Совета обороны, на котором присутствовали советские военные руководители. Командир бригады однозначно заявил, что снимает с себя все ранее принятые обязательства по ограничению нанесения БШУ и артобстрелов «зеленки».

Губернатор попытался было напомнить Никулину, что его заявление противоречит тому, о чем буквально на предыдущем совещании говорил Варенников. Но изменившийся в лице комбриг не дал ему договорить до конца и, едва сдерживая себя, чтобы не сорваться на мат, ответствовал:

– Рафик губернатор, при всем моем уважении к вам вынужден все-таки с вами не согласиться. В мои обязанности командира в условиях ведения боевых действий с противником прежде всего входит обеспечение жизни подчиненных. И если вверенные мне люди будут пачками погибать незадолго до вывода войск, у меня не будет веских аргументов, чтобы оправдать все это. Прежде всего, мне нечего будет сказать родственникам погибших. Вы сами видите, к чему привела либеральная политика и прекращение беспокоящего огня по местам дислокации противника. Всего несколько дней мы не трогали моджахедов, и они уже почувствовали себя хозяевами положения. Если вас и сидящих здесь афганских товарищей устраивает такое положение дел, то лично меня оно никоим образом не может устраивать. И я не допущу, чтобы гибли мои подчиненные, и впредь буду делать все от меня зависящее, чтобы этого не происходило. Так можете и передать всем, кто ратует за отмену боевых действий по отношению моджахедов. А еще лучше, если об этом узнают сами моджахеды, и чем быстрее, тем лучше же для них. Или у присутствующих имеется иное мнение? Тогда сидите, дожидайтесь, когда моджахеды отрежут всем вам головы. Вы этого добиваетесь?

Зал загудел, зашевелился, словно растревоженный улей. По всему было видно, что перспектива остаться безголовым никого не устраивала.

Сархаи попытался возразить Никулину, но у него не нашлось нужных аргументов, чтобы подкрепить ими свои высокопарные слова. Одно дело говорить с высокой трибуны о политике национального примирения в целом, проще говоря – ни о чем. Но что он мог реально противопоставить словам советского полковника, который накануне отправил на родину полдюжины цинковых гробов с искромсанными до неузнаваемости телами своих подчиненных.

Так или иначе, но комбриг от своих слов не отступил ни на йоту.

Уже на следующий день во время очередного «хурала» на ЦБУ Бригады он нацелил всех советников, занимающихся сбором и анализом разведывательной информации, на то, чтобы те как можно скорее установили местонахождение банды, вырезавшей советский пост.

Буквально через пару дней такая информация поступила по каналам максуза. Оказалось, что в тот день на советский пост нападала не одна банда, а сразу четыре, объединившиеся в одну большую бандгруппу общей численностью около шестидесяти человек. Кроме автоматов, на вооружении у «духов» было восемь РПГ и четыре «безоткатки». Общее руководство группой осуществлял авторитетный полевой командир – Хабидулла Джан, выходец из кишлака Кокаран.

Когда комбриг взял в руки и начал читать принесенное мной донесение, в котором во всех подробностях описывались не только детали бандитской вылазки «духов», но и обстоятельства гибели пленных советских солдат, он изменился в лице. Уточнив координаты кишлака, в котором по данным агента скрывались бандиты, он тут же отдал распоряжение о нанесении по нему массированного удара силами двух дивизионов «Гиацинтов».

Вполне вероятно, что на ту пору «духи» уже покинули место своей «отсидки», но тем не менее кишлаку и его жителям, если таковые в нем еще водились, я бы не позавидовал. По теории вероятности, после получасового обстрела из таких мощнейших орудий там не должно было остаться ни одной живой души.

* * *

А предвыборная кампания тем временем вступала в свою завершающую стадию.

Кого только можно было увидеть в списках претендентов на президентский пост! И государственных чиновников, и каких-то бизнесменов, и даже старейшин племен. А руководство провинциального МГБ додумалось проталкивать на этот высокий пост какого-то безымянного человека, который до этого работал парикмахером в Кабуле. Дураку понятно, что ни один мало-мальски уважающий себя кандагарец не будет голосовать за человека из другой провинции. А вот местных жителей в списке претендентов почему-то совсем не оказалось. То ли не было достойных, то ли не нашлось желающих. В любом случае первым в этом избирательном списке стоял Наджиб, и более значимой фигуры там не наблюдалось.

Наверно, именно на это рассчитывали устроители этого избирательного шоу. А тут еще пришла секретная депеша по линии НДПА. В ней черным по белому было написано, что руководители провинций всех уровней не могут рассчитывать на снисходительное отношение к себе со стороны кабульских функционеров в случае, если избирательная компания в провинции будет провалена совсем или население выберет кого угодно, но только не Наджиба.

Нам только оставалось посочувствовать афганским рафикам, их незавидной роли в этом весьма неблагодарном деле. Было ясно как день, что без фальсификации выборы никак не обойдутся. И эта фальсификация началась еще задолго до предвыборной кампании, при подготовке списков избирателей. Не знаю, кто их готовил, но почти на треть они были заполнены «мертвыми душами» – людьми давно умершими или сбежавшими в соседний Пакистан. Уж на что сдержанным был Аманулла, но даже он очень долго смеялся, когда узнал, что в эти списки занесены почти полмиллиона жителей Кандагара и подконтрольных госвласти кишлаков. Их и в довоенный-то период столько никогда не набиралось.

В то же время власти придумали способ, как избежать фальсификации выборов со стороны оппозиционеров. Видимо, боялись чиновники как раз того, чтобы население не проголосовало дважды за неугодного кандидата. Чтобы этого не произошло, каждому проголосовавшему на тыльную сторону руки ставилась печать. Для этого использовалась специальная, трудно смываемая мастика ярко-красного цвета. Можно было представить реакцию людей, до смерти запуганных душманской пропагандой. С таким «ярлыком» они почти неделю не могли появляться на людях, поскольку все «меченые» автоматически становились объектами притеснений со стороны «духов», заявивших о физическом уничтожении каждого, кто поддержит эти выборы. Буквально накануне выборов по всему городу были расклеены душманские листовки, в которых Кандагарский подпольный совет моджахедов призывал не только к повсеместному бойкотированию выборов, но в самой нелицеприятной форме угрожал сотрудникам государственной власти. Самое интересное было в том, что эти листовки были изготовлены не методом ксерокопирования, а типографским способом, что лишний раз свидетельствовало о серьезности намерений непримиримой оппозиции.

День долгожданных выборов наконец-то наступил. Ближе к центру города избирательные участки напоминали нечто, подобное тому, что мы в те годы привыкли наблюдать на аналогичных избирательных участках у себя в Союзе. Всюду транспаранты, зазывающие горожан проголосовать за наиболее достойного кандидата. Почему-то на большинстве из них рядом с текстом призывов была прикреплена цветная фотография Наджибуллы. Это, наверно, делалось с той целью, чтобы жители Кандагара не ошиблись в том, кто есть самый достойный кандидат. ЭИз динамиков звучала музыка, а безвестные певцы пели заунывные песни. Тут же, буквально у входа на избирательный участок, какие-то гражданские лица под усиленной охраной царандоевцев раздавали гуманитарную помощь. Но на этот раз они раздавали ее не всем желающим, а только тем, кто уже проголосовал и на чьей руке красовалась та самая красная печать. После выдачи символического набора продуктов рядом с печатью ставился крестик фломастером. Это, наверно, для того, чтобы не было повторной выдачи одним и тем же лицам. Но афганцы народ ушлый, их просто так на мякине не проведешь. Это печать невозможно было быстро отмыть, а чернила фломастера оттирались мгновенно, и очередь за «халявой» с каждым проголосовавшим избирателем буквально на глазах увеличилась до неимоверных размеров. Попытка царандоевцев уличить сограждан в очковтирательстве закончилась тем, что едва не привела к потасовке. Смешно и грустно было смотреть, как женщины в «мешках», а именно они составляли общую массу избирателей, набросились на солдат и буквально отшвырнули их от стола, на котором комплектовались вожделенные пакеты с «гуманитаркой».

Хуже дела обстояли на постах первого пояса обороны. Там тоже были оборудованы избирательные участки, а точнее сказать, установлены избирательные урны. Вот только избирателей там практически не было видно. Редкие жители прилегающих к городу кишлаков старались не задерживаться около этих урн и, предъявив документы часовым на КПП, тут же исчезали в прилегающих городских улочках. Команды не пропускать в город не проголосовавших граждан не было, поскольку предполагалось, что эти люди могли проголосовать и в городе. А вот на обратном пути этих людей уже не пропускали через КПП, если на руке отсутствовала та самая печать. То тут, то там на КПП вспыхивали конфликты, порой переходящие в потасовку между солдатами и гражданскими лицами. Многие сельчане, видя такой оборот дела, разворачивались обратно и в этот день больше не появлялись на постах, наверняка оставшись ночевать в городе у своих родственников или знакомых.

Как и следовало ожидать, самый высокий процент посещаемости избирателей был отмечен на участках, расположенных в провинциальном комитете НДПА, 2-м армейском корпусе, МГБ и царандое. Там явка избирателей составила практически сто процентов. Причем все эти «сто процентов» единодушно проголосовали за доктора Наджибуллу. В МГБ несколько человек отдали свои голоса за малоизвестного кабульского парикмахера. Но то, видно, были специально подготовленные люди, которым было четко указано, за кого им надо голосовать. Демократия, однако, афганский вариант.

А вот уж где дела с выборами немного не заладились, так это на постах второго пояса обороны. Еще накануне выборов «духи» крепко обстреляли практически все посты. Больше всего досталось, как обычно, четырем самым отдаленным царандоевским постам – с шестого по девятый, с которыми двухсторонняя связь поддерживалась только по радио. Уже почти неделю «духи» блокировали эти посты, не давая возможности подвезти к ним ни боеприпасы, ни продукты питания. Военнослужащие, оказавшиеся заложниками ситуации, начали бузить. На седьмом посту такая буза едва не закончилась гибелью командира, в которого один сарбоз выстрелил из автомата. Пуля раздробила кость руки офицера, и потребовалась его срочная госпитализация. Самого виновника инцидента посадили в «зинданан», где он и просидел до следующего дня, пока пост не был разблокирован силами двух оперативных батальонов, прибывших накануне в Кандагар из северных провинций.

Операцией по разблокировке постов руководил замкомандующего царандоем Алим. Дабы поднять боевой дух у «прикомандированных», он прихватил с собой несколько своих бывших подчиненных из опербата. Алим пошел по «проторенной дорожке» и выдвижение колонны на посты осуществил в ночное время суток. Но, в отличие от нашего ночного рейда в январе, его ночная вылазка оказалась менее удачной. О том, что происходило в ту ночь и следующий день в «зеленке», можно было судить по потерям со стороны царандоевцев. В общей сложности погибли шесть военнослужащих и до полутора десятка получили ранения различной тяжести. Двое раненых позже скончались в военном госпитале. Под жесточайшим обстрелом «духов» Алиму удалось прорваться со своими подчиненными только до седьмого поста. На нем были выгружены все боеприпасы и запасы продовольствия, предназначенные в том числе и восьмому и девятому постам. Как они потом туда попали, оставалось только догадываться.

По ходу выполнения своей «освободительной» миссии Алим доставил на посты избирательные бюллетени и переносную урну. В принципе, он этого мог и не делать, поскольку его практически никто не контролировал и было просто заполнить все бюллетени собственноручно, не выходя из своего кабинета, запихав их потом в ту самую урну. Но Алим был исполнительным воякой и поэтому сделал все именно так, как было поручено партийным руководством провинции. Урна, доверху наполненная заполненными бюллетенями, была доставлена в Кандагар за час до окончания выборов. Пока члены избиркома подсчитывали результаты голосования на семи царандоевских постах второго пояса обороны, доставленные с места боев раненые военнослужащие размещались в военном госпитале. Там же из досок от артиллерийских ящиков сколачивались гробы для солдат, погибших в том жестоком бою.

Жизнь шла своим чередом. Одни в этой обыденности боролись за власть, другие за эту самую власть расплачивались собственными жизнями.

Дружба навеки, или Скатертью дорога

17 апреля для меня стало весьма примечательным днем, поскольку именно в этот день в Кандагар вернулся Михалыч. Еще накануне из Кабула поступила шифровка, в которой был изложен приказ по Представительству о назначении его старшим оперативным сотрудником Представительства МВД СССР при Управлении царандоя в Кандагаре.

Для меня эта новость была радостной вдвойне. Наконец-то заканчивались мои мучения, связанные с затянувшимся пребыванием в должности и. о. По крайней мере, я теперь смогу полноценно заниматься своей непосредственной работой в спецотделе, которую, если честно говорить, за последние месяцы немного подзапустил. Все эти плановые и внеплановые выезды на совещания в Бригаду, участие чуть ли не в еженедельных джиласах в губернаторстве, протирание штанов на заседаниях Военного совета и Совета обороны провинции мне порядком надоели. Наконец-то я займусь живой работой, связанной с реализацией материалов оперативных разработок. В этом отношении от меня пользы будет намного больше, нежели быть «смотрящим» в советническом коллективе, своеобразным сдерживающим фактором в весьма непростых взаимоотношениях между самими советниками, а также между ними и подсоветными. И вообще, по всем установленным меркам, я уже третий месяц ходил в «дедах» и мне пора было готовиться к «лежке», – так сказать, принимать повышенные меры безопасности по обеспечению сохранности собственной персоны. Все уважающие себя советники-дембеля к этому приступали за полгода до окончания срока командировки, а я все бегал по городу и «зеленке» в поисках приключений на свою задницу.

Михалыч прилетел примерно к обеду, и встречать его пришлось мне самому. По стечению обстоятельств, на тот момент я находился по делам службы в Бригаде и на обратном пути заскочил в аэропорт. Обратил внимание, что февральский загар с его лица бесследно исчез. Вот что значат русские морозы – все отбеливают.

Обнялись, разговорились.

В первый момент Михалыч вел себя несколько смущенно, что было так неестественно для его персоны. Причину такого поведения я понял сразу, как только он начал разговор о своем назначении на должность старшего советника. Не знаю почему, но он посчитал, что я его назначение воспринял, как какую-то подставу или «подсидку» с его стороны. Меня это здорово развеселило, и, дружески похлопав по плечу, успокоил его:

– Михалыч, дорогой! Да ты не знаешь, как я рад тому, что на эту должность назначили именно тебя, а не прислали какого-нибудь проштрафившегося говнюка из Представительства. Наконец-то и я смогу вплотную заняться своими делами и своими подсоветными. Твое назначение, лично для меня, что гора с плеч. Да ты и сам подумай, ну разве может целый полковник ходить в подчиненных у капитана? Не по уму все это, и уж тем более не по совести. Я готов работать под твоим чутким руководством, даже не задумываясь о том, что это хоть как-то повлияет на мой авторитет среди советников и подсоветной стороны. Ведь я же не был официально назначен на должность старшего советника, а стало быть, ничего не потерял. Денег за и. о. мне тоже никто не доплачивал. Так что успокойся, все будет хоккей.

– Ну, спасибо, дорогой, успокоил ты меня, – заулыбался Михалыч. – А то я все думал, как ты отреагируешь на все это, не обидишься ли.

– Да ты что, какие такие обиды. Вместе в одном дерьме купаемся и дальше будем купаться. Тебе сейчас намного трудней придется, поскольку вся эта хрень очень даже скоро начнет подходить к своему логическому завершению. Одно дело нарисоваться здесь, и совсем другое, сверкая пятками, улепетывать отсюда «нах хауз». Кто знает, какой еще фортель напоследок выкинут «духи». Да и подсоветная сторона уже «мурзится» да косится, мол, бросаем мы их на произвол судьбы. Эти тоже могут под занавес подсуропить какую-нибудь такую бяку, что мало не покажется.

– Полностью с тобой согласен, – поддакнул Михалыч. – Я сегодня вечерком подробно расскажу, какие на сей счет веяния в Кабуле. Однозначно, ничего путевого. Как там дома-то дела?

– Да дома дела нормальные. Борщец там тебя сейчас дожидается. Из свежей свининки, да со сметанкой. Олег кошеварил.

– Во-о, класс! А то я с этим перелетом со вчерашнего вечера ничего не жрамши. Пару «Марусек» вот везу, а жрачки ну совсем никакой. Все, что было из московской закуси, все с мужиками в «Беркуте» оприходовали, пока своего вылета дожидался. Так что уж не обессудьте.

– «Маруськи» – это хорошо. У нас, кстати, со «шнапсом» пока небольшая напряженка. Бражку поставили совсем недавно, спасибо за то командующему, который накатил мешок сахара, но она еще до конца не выбродила. Духан сейчас около виллы стоит – капитальный. А насчет того, что пожрать, можешь не беспокоиться. Несколько дней тому назад мужики из Бригады нам свиную ляжку презентовали. Вот и изгаляемся теперь по полной программе, пока мяса навалом. Специально на ночь свой движок запускали, чтобы хорошенько его проморозить. А то с нашим общим электричеством, которое то потухнет, то погаснет, оно бы уже на следующий день протухло.

Пока добирались до городка, говорили о чем угодно, но только не о делах. Михалыч рассказал о том, что творится в Союзе, какие новые веяния происходят в нашем родном министерстве и как все это может отразиться на нашей дальнейшей судьбе. Он подробно описал, как накануне Международного женского дня сподобился в своем Курске пойти за водкой в ближайший магазин и как там едва не пострадал в драке, которую затеяли стоящие в очереди люди. До чего народ дошел, за бутылку водки готовы друг другу глотки перегрызть. И все этот пресловутый «сухой закон», что «Горбач» ввел в стране. Милое дело Афган, ни тебе очередей, ни тебе дефицита спиртных напитков. Всего навалом. Плати пайсу и забирай, сколько сможешь унести с собой. Главное, не спиться окончательно.

Уже когда подъезжали к городку, в нашу «таблетку» едва не врезался ехавший навстречу БТР с сидящими на нем советскими военнослужащими. Я успел только заметить, что на броне лежал человек с перебинтованной головой. Наверняка опять на «Черной площади» был бой с «духами», и теперь этого раненого солдата, а может быть и офицера, срочно доставляли в госпиталь.

Михалыч горько ухмыльнувшись, заметил:

– Ну, вот я и в Кандагаре.

* * *

А вечером были посиделки в «ленинской комнате», и Михалыч рассказывал о том, что новенького слышно в Кабуле о нашей дальнейшей судьбе.

Незадолго до его возвращения в Кандагар в Ташкенте произошла встреча руководства СССР и Афганистана. Наджибулла, выступавший в качестве законно избранного Президента Республики Афганистан, с первых минут встречи начал клянчить у Горбачева увеличения поставок вооружения и боеприпасов. Мотивировал он это тем, что после ухода из Афганистана советских воинских подразделений основная нагрузка по обеспечению порядка в стране ляжет на плечи афганских силовых структур. На той встрече от советской стороны присутствовал генерал Варенников, который заявил, что такая поставка вооружений осуществлена в достаточной мере и, кроме этого, уходящие из Афганистана советские войска основную часть хранящихся там боеприпасов и вооружения оставят афганским коллегам. Так что на сей счет рафик президент может не беспокоиться. Генерал привел в качестве примера сведения о первых шести полках, что будут выведены из Афганистана в середине мая. Практически все боеприпасы и часть вооружения командование этих подразделений передало по акту афганским военным, и возвращаться на Родину они будут налегке.

Видя, что с этим вопросом ничего не светит, Наджиб зашел с другой стороны. На этот раз он попросил оставить в Афганистане хотя бы минимальное количество советников силовых структур, которые могли бы и дальше передавать свой опыт афганцам. Но и эта просьба была вежливо отклонена. Наджибу мягко намекнули, что за почти десятилетний срок советники силовых структур СССР обучили и натаскали достаточное количество афганских специалистов, чтобы об этой проблеме не думать вообще. Правильно ли эти специалисты используются на местах, это уже второй вопрос, который в компетенцию представителей советского государства не входит.

Наджиб попытался было сказать что-то в свое оправдание, но Варенников с присущей ему прямотой задал единственный вопрос – насчет того, смогут ли афганские власти гарантировать безопасное пребывание в их стране советских советников. Наджиб стопроцентных гарантий дать не мог, поскольку ручаться за весь свой народ он не имел морального права. А коли так, то вопрос об оставлении советников в Афганистане после ухода оттуда советского военного контингента снялся сам по себе.

После выступления с обзорной информацией Михалыч сообщил присутствующим две новости. Одна, как и водится в таких случаях, была хорошей, а вторая не совсем. Наконец-то наше кабульское начальство разродилось со сроками вывода советнического аппарата из Кандагара. Это весьма приятное для нас мероприятие было запланировано на первую половину предстоящего лета, а точнее сказать, на конец июня. Вторая новость сразу же повергла в уныние двух переводчиков – майских дембелей. Срок их командировки продлевался на неопределенное время, но, скорее всего, они уедут из Кандагара вместе со всеми, а стало быть, перехаживать им придется не меньше полутора месяцев. Михалыч утешил их тем, что денег за «сверхурочную» работу им вполне хватит на то, чтобы прикупить побольше бакшишей.

Тот вечер мы провели весело и насмеялись до упада, слушая совершенно свежие анекдоты, привезенные Михалычем из Союза. А он, видно, изрядно изголодавшись за отпуск по картежной игре, рьяно засел за расписывание «кинга». Мы, естественно, составили ему компанию, в связи с чем спать улеглись далеко за полночь.

Все последующие дни Михалыч только и делал, что мотался вместе со мной по всему городу, принимая беспокойное царандоевское хозяйство. Хотя слово «принимал» в этом случае не совсем уместно, поскольку он все эти царандоевские посты и строевые подразделения знал не хуже меня еще в бытность работы советником по безопасности. Но формальность надо было соблюсти, а заодно представить всем руководителям новоиспеченного старшего советника.

Единственное, куда мы так и не поехали, да у нас и не было на то никакого желания, так это на посты второго пояса обороны. Там дела обстояли совсем плохо. Машин для доставки туда боеприпасов и продуктов питания в царандое практически не осталось. Все, что до этого имелось в резерве, было подорвано или сожжено «духами» на подъездах к тем постам. Зачастую вместе с перевозимым грузом. Максимум, что могло себе позволить царандоевское начальство, так это доставлять груз до четвертого поста, а потом сарбозы перетаскивали его на дальние посты. Тяжелая и весьма опасная работа, поскольку «духовские» снайпера объявили охоту, в буквальном смысле этого слова, на каждого военнослужащего. Вывезти трупы убитых солдат тоже не было никакой возможности, и их хоронили там же, рядом с постами. Психологический климат среди личного состава был на гране срыва. Многие военнослужащие, поддавшись агитации со стороны «духов», самовольно покидали посты и исчезали в «зеленке». Что с ними было потом, никто толком не знал, но, судя по всему, их дальнейшая жизнь была весьма недолгой. Если «духи» их оставляли в живых, то это вовсе не означало, что они тем самым получали от них сохранную грамоту от шуравийских бомб и снарядов. Тем, кто намеревался просто дезертировать и уехать к себе домой, сначала нужно было умудриться выскочить из «зеленки», не подорвавшись на противопехотных минах, коих там было немерено. Кого-то чуть позже вылавливали в городе или на многочисленных блокпостах на дорогах, и они на долгие годы становились узниками Мабаса.

А между тем и в самом городе и в советническом городке происходили события, которые к войне не имели никакого отношения.

После «зимней спячки» было решено реанимировать наш общий бассейн. На улице уже стояла невыносимая жара, и купание в прохладной воде для нас было, пожалуй, единственным удовольствием вялотекущего бытия. Почти два дня мы очищали бассейн от накопившегося в нем за зиму мусора, отмывали стены и дно бассейна от пыли и засохшей грязи. Зато как приятно было видеть, что ближе к вечеру 20 апреля из брошенных в него шлангов хлынула чистая, холодная вода, поступающая из глубокой скважины. В ту ночь дизель-генератор у городка тарабанил, не выключаясь ни на минуту, и к утру бассейн был доверху заполнен водой. Кое-кто из смельчаков, выбежавших на утренний моцион, решил искупаться в чистой воде. Но не успевали они прыгнуть в бассейн, как тут же пулей выскакивали из него обратно. Вода была настолько холодной, что даже наши доморощенные «моржи» не выдерживали в ней и нескольких секунд.

Это уже позже, когда из-за хребта выглянуло солнце и своими лучами начало прогревать всю округу, температура в бассейне начала потихоньку подниматься. Для того чтобы вода простояла свежей хотя бы с неделю, а не зацвела через пару-тройку дней, как это было в прошлом году, в бассейн вбухали почти ведро хлорной извести, предварительно разведя ее небольшим количеством воды.

Когда мы в обед вернулись с работы, вокруг бассейна толпились практически все жители городка, яркое свидетельство тому, что купальный сезон в «Компайне» открылся. Купание так бы и продолжалось до самой ночи, но «духи», словно прослышав о нашей маленькой радости, выпустили по городку парочку эрэсов, и всех отдыхающих словно ветром сдуло от бассейна. Уже ближе к ночи, когда «духи» после последнего намаза редко обстреливали городок, возле бассейна опять образовалась толчея. Военные советники притащили с собой столик и стулья и прямо у бассейна устроили гужбан. Жизнь продолжалась.

А в Кандагаре тоже стали происходить знаковые события. Еще в конце марта недалеко от советского поста «Пули-Тарнак», прямо посреди безжизненной степи, буквально на глазах вырос компактный асфальтовый завод. Его ярко-желтые конструкции здорово контрастировали с фоном голубого афганского неба. А в апреле приехали наладчики из города-побратима – Алма-Аты, и завод ожил. Задымила труба, а сам завод начал выдавать «на гора» горячую асфальтовую смесь.

По замыслу советского партийного и военного руководства, еще до начала вывода войск из провинции разбитая донельзя «бетонка» от аэропорта до Нагаханского поворота должна была одеться в новый асфальт. Таким образом, автоматически решался вопрос обеспечения безопасности при прохождении автоколонн выводимой из Афганистана военной техники с вывозимым имуществом и вооружением. Естественно, такой дружественный шаг Советского Союза был преподнесен афганской стороне как акт доброй воли, чтобы те не шибко обижались на шурави за дороги, разбитые ими до неузнаваемости за годы войны.

Согласно разработанному графику реконструкции дорожного полотна, первые метры нового асфальта должны были лечь на исходном рубеже – на «Майдане». Но на деле все поручилось совершенно иначе. По просьбе партийного руководства провинции асфальт стали укладывать на одной из центральных улиц города. То был примерно километровый участок дороги, на котором за период войны не было обнаружено практически ни одной противотанковой мины. Да и невозможно их там было установить, поскольку это был наиболее сохранившийся участок дороги. Однако реконструкция именно этого участка дороги в центре города для кандагарского чиновничества была неким козырем перед горожанами в связи с предстоящим 10-летним юбилеем Саурской революции.

Несколькими военно-транспортными самолетами из Казахстана были доставлены новенькие дорожные машины, такого же ярко-желтого цвета, как и сам асфальтовый завод. Дабы местное жулье не поснимало с них дефицитные детали, было принято решение оставлять их на ночь под охраной царандоевцев во внутреннем дворе губернаторства.

Ежедневно после проверки советскими саперами участка дороги от поста «Пули-Тарнак» до центра города в город шел нескончаемый поток самосвалов с дымящейся асфальтовой смесью, и буквально за неделю этот километровый участок дороги был полностью восстановлен. Язвительные кандагарские острословы мгновенно прозвали его «Дружба навеки, или Скатертью дорога». Таким образом, афганцы намекали советским военным, чтобы те побыстрее уматывали из города.

Как только улица была заасфальтирована, работу строителей приехал принимать сам Варенников. С видом большого знатока дорожного строительства он ходил по совершенно новому асфальтобетонному покрытию дороги, зачем-то трогал его рукой и пытался продавить каблуком своих форменных туфель. Наверно, проверял на прочность или еще чего. После этого он пообщался с зеваками, которые наблюдали за ним со стороны. Через переводчика поинтересовался, как они воспринимают тот факт, что у них в Кандагаре теперь будет совершенно новая дорога. Один шустрый дукандор, скорее всего, из «подставных», выразительно зацокав языком, стал расхваливать новую дорогу. Вся его похвальба свелась к тому, что после ремонта дороги теперь дорожной пыли от проезжающих автомашин у его дукана будет намного меньше.

Словно насмехаясь над его словами, порыв ветра подхватил с обочины дороги придорожную пыль, хлестанув ею в лицо льстеца, а заодно генерала и его свиты. Данное обстоятельство несколько озадачило генерала, и, протирая запыленные глаза носовым платком, он порекомендовал местным жителям почаще поливать обочины дороги водой из придорожного арыка, как обычно поступают все дукандоры, поливающие пыльную землю возле своих лавок.

Завершая свой визит, Варенников сообщил присутствующим, что буквально на следующий день советские солдаты вдоль обновленной дороги высадят саженцы хвойных деревьев. Эти деревья будут своеобразным символом доброй воли советского народа по отношению к дружественному Афганистану. Стоявший рядом с генералом замгубернатора, хитро улыбаясь, беспрестанно кивал головой в знак согласия со словами генерала. Что в тот момент у него было на уме, оставалось только догадываться.

Буквально на следующий день Варенников выполнил свое обещание. Специальным бортом из Казахстана привезли около двухсот сосенок. Под усиленной охраной десантников саженцы доставили в Кандагар, и до полусотни советских военнослужащих в течение двух часов ломами и лопатами крошили каменистый грунт, выдалбливая в нем необходимое количество лунок. Любопытствующие прохожие смотрели со стороны на их сизифов труд и, посмеиваясь над шурави, отпускали в их сторону едкие реплики. Только «дивана» будет сажать деревья в это время года. Безжалостное солнце иссушит нежные иголки молодых деревцев еще до того, как они успеют пустить корни в бесплодную землю.

Но солдаты, не обращая на афганцев никакого внимания, продолжали долбить твердый грунт. Когда лунки были полностью выкопаны, в них перекочевали саженцы. Еще немного времени, и извлеченная до этого каменисто-земляная смесь навсегда укрыла корни деревьев. В довершение всего мимо вновь образовавшейся аллеи проехала армейская водовозка, и стоящий на подножке ее кабины прапорщик залил в каждую лунку воду из шланга. Хотя это можно было сделать более простым способом, не прибегая к использованию технических средств. Арык, вон он, в трех метрах от деревьев, бери ведро и поливай их сколько душе угодно.

Уже на следующий день в лунках не осталось и следа полива. Жаркое солнце сделало свое дело. А спустя неделю оно так же безжалостно расправилось и с самими деревьями. Их никто так и не удосужился поливать, и они просто-напросто засохли. Длинные иголочки сначала пожелтели, а потом осыпались на землю. Корявые стволы саженцев еще с неделю торчали из земли, но и они потом вдруг в одночасье исчезли. Видимо, отыскался какой-нибудь шустрый пекарь, нашедший им более достойное применение в печи своего тандыра.

Специальная акция

Незадолго до 10-летнего юбилея Саурской революции в городе произошло чрезвычайное происшествие, которое стало причиной серьезного разбирательства у Варенникова.

В одну из тихих апрельских ночей во дворе губернаторства прозвучало сразу несколько взрывов. Поначалу все подумали, что «духи» в очередной раз обстреляли город ракетами и те угодили во двор государственного учреждения. При обследовании места происшествия было обнаружено исчезновение часового, несшего службу в том месте, где были взрывы. Поскольку его тело не было обнаружено, весь личный состав царандоя был поднят по тревоге. Сразу же перекрыли все возможные выходы из города и выставили усиленную охрану у комплекса зданий губернаторства, провинциального комитета НДПА и ряда других стратегически важных объектов.

Прибывшая на место происшествия оперативная группа, в состав которой вошли представители ХАДа и царандоя, при тщательном осмотре территории двора губернаторства зафиксировала признаки диверсии. Неизвестный злоумышленник или злоумышленники установили на двигатели дорожно-строительных машин накладные заряды пластиковой взрывчатки. Взрывы причинили существенный вред всем без исключения каткам, автоскреперам и единственному асфальтоукладчику. Двигатели восстановлению в полевых условиях однозначно не подлежали, и, чтобы вся эта техника вновь заработала, нужно было целиком менять их «сердца». А где их взять, коли на всю провинцию эти дорожно-строительные «мастодонты» были в единственном экземпляре.

Теперь, для того чтобы асфальтобетонный завод не простаивал без дела, нужно было срочно искать новые двигатели к поврежденным дорожным машинам или срочно доставлять из Союза новую технику. А на такую операцию уйдет не меньше недели. И это в то время, когда график реконструкции дороги был расписан едва ли не по минутам.

Было чему возмущаться Варенникову, возглавлявшему эту мирную операцию незадолго до вывода советских войск из провинции и несшему персональную ответственность перед ЦК КПСС за ее успешное и своевременное завершение. Давно не был генерал в таком возбужденном состоянии, как в тот день, когда он в экстренном порядке собрал в Бригаде руководителей всех советнических аппаратов и потребовал от них доклада по поводу случившегося.

Первым выступил руководитель гебэшного контракта. Он сообщил генералу и присутствующим на совещании офицерам, что располагает достоверной информацией о причастности к диверсии бандгруппы полевого командира Гафур Джана. Еще накануне, за два дня до ее совершения, от одного из информаторов МГБ поступило сообщение о готовящемся в городе взрыве. Источник сообщал, что объектом для взрыва было выбрано одно из государственных учреждений города. Какое именно, он точно не знал, но эта информация была немедленно доведена до сведения руководителей всех силовых ведомств провинции, с тем чтобы они обеспечили усиление охраны стратегически важных объектов. Царандой, обеспечивающий охрану губернаторства, был проинформирован вместе со всеми, а посему и надо спрашивать с командующего и его советника, что было сделано по недопущению диверсии и делалось ли вообще.

Меня всегда удивляли безапелляционные заявления представителей «конторы», которые они делали, прикрывая свою задницу и умело переводя «стрелки» на кого угодно, лишь бы подальше от себя. Но чтобы это делалось так нагло, я столкнулся впервые. Прежний руководитель советнического коллектива КГБ в провинции, мой земляк, полковник Жолобов, по истечении срока командировки еще зимой уехал в Союз, а на его место был назначен новый человек, практически мне незнакомый. Не потому, что я сам не желал с ним познакомиться поближе, а потому, что ни разу не мог с ним по-настоящему поговорить о делах наших насущных. У него все время находились какие-то причины, чтобы уйти от таких встреч и разговоров со мной. А после того как вернулся Михалыч, я вообще перестал искать повода для встреч с этим руководителем. Пусть теперь с ним Михалыч знакомится. Он сейчас старший советник, ему и карты в руки. Мне же вполне хватало деловых контактов с сотрудниками этого ведомства, которые у себя в ХАДе занимались фактически тем же, чем я в спецотделе.

После того как главный гэбэшник перевел «стрелки» на царандой, пришла очередь Михалычу держать ответ перед Варенниковым. И хорошо, что пока мы добирались в Бригаду, я успел его кое о чем проинформировать.

Михалыч в свойственной ему манере докладывать о проделанной работе не спеша, раскладывая все по полочкам, начал свое повествование:

– Товарищ генерал, товарищи офицеры. Докладываю по существу дела. О том, что противник готовит акцию в городе, руководство царандоя знало заблаговременно, и не только по информации МГБ, но и из своих собственных оперативных каналов. Должен уточнить, что предыдущий докладчик был несколько неточен с выводами и дезинформировал присутствующих своим заявлением о том, что подконтрольное ему ведомство своевременно направило информацию в царандой, а его руководство не отреагировало на нее должным образом. Извините, но из МГБ в царандой поступают десятки аналогичных сообщений, но я что-то не припомню, чтобы хоть одно из них было конкретизированным. В городе около сотни особо важных объектов, находящихся под охраной сотрудников царандоя. И это, не считая постов первого пояса обороны, которых тоже почти три десятка. На каком именно объекте противник готовит диверсию, из предоставляемой информации понять было просто невозможно. Соответственно, подразделения царандоя вынуждены были усиливать бдительность везде, где несут службу. Но опять же только за счет имеющегося личного состава, поскольку весь резерв предназначен для отражения нападения бандитов, стычки с которыми происходят по нескольку раз за ночь.

– Меня совершенно не интересуют ваши текущие проблемы, – с раздражением в голосе перебил его генерал. – Докладывайте по существу дела.

– Так вот я и докладываю, – продолжил Михалыч. – Руководство царандоя знало о том, что ночью на город будет совершено нападение. И то, что это будут люди из бандформирования Гафур Джана, было известно из аналогичной информации, поступившей от агентуры спецотдела. Советник этого подразделения присутствует на совещании и готов доложить ее. Но сейчас я не об этом. Буквально перед выездом сюда мне доложили о том, что найден военнослужащий царандоя, исчезнувший сегодня ночью с охраняемого объекта на территории губернаторства и которого все посчитали пособником «духов». А если быть точнее, то в развалинах домов, стоящих рядом с губернаторством, обнаружен труп этого солдата с перерезанной глоткой. Оружия при нем не оказалось. По всей видимости, бандиты сначала оглушили часового по голове, а после того как заминировали всю дорожную технику, поволокли его в развалины. Что уж там произошло дальше и почему они этого солдата не прихватили с собой в «зеленку», а просто вот так зарезали, придется еще выяснять. Но, скорее всего, они не захотели тащить на себе потерявшего сознание человека, и для них он был лишней обузой. Возможно, очнувшись, солдат оказал им сопротивление или начал кричать, и бандиты его просто добили.

– Достаточно, садитесь, – прервал его Варенников. – Я уже говорил, что меня интересует конкретика. Поскольку нам теперь известно, что эта дерзкая бандитская вылазка, совершенная под носом у всех силовиков, явилась результатом их вопиющей бездеятельности, мне хотелось бы услышать, что сидящие здесь представители наших «доблестных» в кавычках спецслужб планируют сделать, чтобы подобное больше не повторилось. И какие они намерены провести оперативные мероприятия, чтобы раз и навсегда покончить с этим неуловимым Гафур Джаном. За то время, пока я нахожусь в Кандагаре, эта фамилия на всех совещаниях и в оперативных сводках упоминалась неоднократно. А вы, словно беззубые щенки, не можете ничего противопоставить ему и его банде. До каких пор это будет продолжаться, товарищи офицеры? Что по этому поводу у нас думает представитель ГРУ?

Володя Мельник поднялся из-за стола, и, полистав лежащий перед ним блокнот, открыл нужную страницу.

– Товарищ генерал, еще месяц тому назад подразделением спецназа ГРУ на стыке Регистана с «зеленкой» был перехвачен и ликвидирован караван с боеприпасами и взрывчаткой, сопровождаемый людьми из бандформирования Гафур Джана. В ходе той операции было уничтожено три автомашины, почти сотня эрэсов, столько же выстрелов к эрпэгэ, противотанковые мины и до полутонны взрывчатых веществ различной модификации. Тем не менее, как нам стало известно от имеющихся в бандгруппах источников, Гафур Джан совсем недавно получил из Пакистана еще одну партию аналогичного груза и уже в ближайшее время должен был отработать поставленные перед ним задачи…

– Да вы что, сговорились все? – оборвал его на полуслове генерал. – Я довольно четко сказал – мне нужно знать, что вы все планируете делать, чтобы я эту фамилию больше здесь не слышал. Меня совершенно не интересует, что и сколько вы там захватили или уничтожили вчера и месяц тому назад. Я хочу четко представлять, что вы планируете сделать завтра, чтобы с этой бандой было покончено раз и навсегда. Вот у вас лично, у ГРУ, есть к этой банде оперативные подходы? Есть хоть один надежный источник информации, способный своевременно и, самое главное, с наибольшей долей достоверности сообщить координаты места дислокации Гафур Джана и его людей? Нет? Тогда что вы мне морочите голову уничтоженными караванами? Знаю, как вы порой их уничтожаете. Я не успеваю получать упреки от афганской стороны за сожженные гражданские машины со вполне мирным грузом. А как дело доходит до ликвидации конкретного полевого командира и его окружения, вас днем с огнем не найдешь. Присаживайтесь, товарищ майор, и постарайтесь в следующий раз не петь мне свои дифирамбы. Грош цена всей вашей деятельности, если вы бессильны против какого-то бандита, который, словно в насмешку над вашей беззубостью, бесчинствует у вас под носом.

Мельник сел на место и тут же принялся что-то усиленно записывать в свой блокнот.

А Варенников тем временем, обведя всех присутствующих тяжелым взглядом поверх очков, вдруг ни с того ни с сего обратился ко мне:

– Та-ак, а что вы скажете, товарищ бывший и. о. старшего советника царандоя? Надеюсь, теперь вам ничто не мешает заниматься своей непосредственной работой, и вы доложите нам, что намерен предпринять ваш максуз в плане борьбы с конкретно взятым главарем бандгруппы?

Как я не хотел ехать в этот день с Михалычем в Бригаду. Словно задницей чуял, что обязательно нарвусь на неприятности. Но Михалыч не может все никак отвыкнуть от привычки таскать меня с собой на «посиделки», поскольку до конца еще не вник во всю эту «кухню». Что ж, придется держать ответ.

– Товарищ генерал. Насколько мне известно, в настоящее время ни у одной из афганских спецслужб нет негласного источника информации в банде Гафур Джана. Этот человек проявляет максимум осторожности, и внедрение в его бандгруппу агентуры – задача практически невыполнимая. Максуз дважды пытался это сделать, и в обоих случаях наши люди были изобличены и жестоко казнены. Последний погиб в конце осени прошлого года. Тем не менее в настоящее время в районе дислокации банды Гафур Джана действует еще одна группа, с которой командованием царандоя подписано секретное соглашение о взаимодействии. Это не просто договорная банда, а отряд, который на определенных условиях выполняет деликатные задания командования царандоя в тылу противника. В активе этой группы уже имеются две спецакции с ликвидацией полевых командиров и одна акция по уничтожению склада с боеприпасами. Поскольку банда Гафур Джана мобильна и на одном месте никогда долго не задерживается, считаю невозможным ее уничтожение с применением БШУ или артобстрела. Мы неоднократно пытались это сделать, но всякий раз банда уходила из-под обстрела буквально за считанные минуты. В связи с этим считаю целесообразным проведение адресной спецоперации.

– В чем заключаются ваши конкретные предложения? – перебил генерал. – Или вы, как и все предыдущие ораторы, намерены рассказывать мне байки насчет того, какой у вас есть хороший главарь банды и что он может сотворить ради денег, которые вы ему заплатите? Докладывайте конкретику, без всех этих предысторий и отступлений в глубину веков. Я не намерен выслушивать весь этот детективный бред. Оставьте его для своих милицейских руководителей.

– Товарищ генерал, вместе с подсоветным мы уже обсуждали вопрос о возможной ликвидации Гафур Джана и пришли к единому мнению, что для этого потребуется проведение специальной акции, и самым приемлемым способом его физического уничтожения в таком случае может быть установка радиоуправляемой мины на его автомашину.

– Ну так в чем дело, устанавливайте! Что вам мешает это сделать?

– Вся проблема, товарищ генерал, заключается в том, что ни у подсоветной стороны, ни у царандоевских советников нет такой мины, и я, пользуясь случаем, хотел бы попросить вас дать распоряжение майору Мельнику, чтобы он обеспечил нас таким «изделием».

– А вы что, не можете сами договориться между собой и решить этот простой вопрос, не озвучивая его здесь?

Я не стал «закладывать» Володю, к которому неоднократно обращался с подобными вопросами. Всякий раз, когда я просил его обеспечить чем-нибудь «эдаким», он, со словами «не положено» или же «самим не хватает», вежливо отказывал мне в удовольствии поизгаляться над «духами». И вот теперь, с согласия генерала, мне наконец-то представилась возможность «выцыганить» у грушников радиоуправляемую мину. Пусть теперь Мельник попробует отказать в моей просьбе.

– Договоримся товарищ генерал, – бодро ответил я, а сам мельком глянул на ерзающего на стуле Володю. Попался, голубчик.

– Будем считать этот вопрос закрытым, – подвел черту Варенников. – Раскачиваться я вам не дам, имейте это в виду. Через трое суток встречаемся здесь же, и вы мне докладываете, что конкретно сделано. До десятой годовщины Апрельской революции остаются считанные дни, и не дай Бог, если этот Гафур Джан выкинет еще что-нибудь подобное. Спрошу со всех по полной программе. И тогда уж не обессудьте. Все, кто не справится с поставленной задачей, понесут персональную ответственность, вплоть до снятия с должности и отправки в Союз с последующим увольнением с работы. Всем все понятно? Тогда все свободны. Прошу остаться Никулина и его заместителей. У меня к вам будет еще ряд текущих вопросов, требующих срочного разрешения.

– Ну, что, Володя, готовь «сюрприз» для Гафур Джана, – не утерпел я подковырнуть Мельника, как только мы оказались на улице.

– Слушай, ну че ты меня подвязываешь в это гнилое дело? – недовольно буркнул Мельник. – У меня своих проблем хватает выше крыши, а теперь ты еще со своей идеей фикс навязался. Тянули тебя за язык с этой миной. Теперь генерал с живого не слезет, пока не сдохнет этот «душара».

– Не-е, Володя, теперь эта наша общая проблема, – заметил подошедший к нам Михалыч. – И правильно ты говоришь, пока мы не кончим этого бандюка, генерал не даст нам житья. Однозначно, все «под фанфары» пойдем. А лично мне это совсем ни к чему. Так что давай, дружище, раскручивайся на мину, а там дальше будет видно, как все срастется.

Разъезжаясь по домам, условились вечерком встретиться вновь на нашей вилле и обговорить все вопросы, связанные с предстоящей операцией.

Володя пришел не один, а привел с собой еще одного офицера спецназа, который в их группе специализировался на «предпродажной подготовке» всякого рода «сюрпризов» для «духов». Он долго расспрашивал меня о привычках Гафур Джана, особенностях его поведения среди подчиненных, численности его личной охраны и многом другом, что могло иметь существенное значение при подготовке и проведении акции. На отдельные вопросы я так и не смог дать вразумительного ответа, поскольку просто не знал, что говорить. В итоге было решено организовать контрольную встречу с человеком, который будет выступать в роли исполнителя спецакции, и детально обсудить с ним все нерешенные вопросы.

Однако на следующий день организовать встречу с Абдуллой так и не удалось, поскольку у того были какие-то свои заморочки в «зеленке» и его связник своевременно не вышел на связь через «почтовый ящик». Лишь через пару дней, когда до встречи с Варенниковым оставались всего лишь сутки, Абдулла дал о себе знать.

Разговор с ним состоялся на явочном месте, под которое было приспособлено подсобное помещение дукана в шестом районе. Я и Аманулла в дукан вошли через парадный вход, под видом обычных покупателей, предварительно выждав момент, когда ни возле него, ни в нем самом не оказалось ни одного постороннего человека. Абдулла в подсобку дукана проник с тыльной стороны, через узкий проулок, уходящий вглубь жилого массива.

Встреча началась с неизменных в таких случаях лобызаний и почти пятнадцатиминутного разговора ни о чем. Когда разговор перешел в деловое русло, я поинтересовался у Абдуллы, сможет ли он вообще выполнить такую сложную задачу, каковой была ликвидация Гафур Джана, и каким образом он сможет это сделать. По ходу дела обсудил с ним все вопросы, которые мне до этого задавали грушники. Абдулла с самого начала отверг план ликвидации главаря с использованием радиоуправляемой мины. Вся проблема заключалась в том, что один из телохранителей Гафур Джана ни на секунду не отходил от «семурга» своего шефа, и положить в автомашину посторонний предмет и, уж тем более, установить на нее мину, было практически невозможно. Когда я поинтересовался у Абдуллы, что он сам думает по данному вопросу и каким образом можно разрешить эту проблему, он предложил свой, вполне приемлемый вариант.

Для выполнения того, что спланировал Абдулла, вообще не требовалось никакой радиоуправляемой мины. Во второй половине следующего дня руководитель Исламского комитета Хаджи Латиф спланировал собрать джиласу, на которую приглашались полевые командиры уезда Даман. На той джиласе планировалось рассмотреть несколько текущих вопросов, в том числе касающихся дележа поступившей из Пакистана пайсы. Уж кто-кто, а Гафур Джан наверняка будет там присутствовать и обязательно получит причитающийся ему куш за взрывы в губернаторстве.

Я подивился полету фантазии Абдуллы, пока выслушивал его план. Говорят же: «Все гениальное очень просто». То, что он придумал, было действительно просто по сути, но в то же время весьма сложно и рискованно в исполнении. Абдулла хорошо знал дорогу, по которой Гафур Джан мотается в кишлак Лой-Карезак – вотчину Хаджи Латифа. Знал он и его автомашину с пакистанскими номерами. Если Гафур Джан приедет на джиласу, то возвращаться назад он будет по той же дороге, тем более что иначе сделать это никак нельзя. На подъезде к кишлаку с северной стороны в «зеленке» имеется большая «плешина», через которую проходит основная дорога. Но по этой дороге моджахеды давно уж не ездят, поскольку она хорошо просматривается с шуравийских постов, установленных на хребтах, протянувшихся вдоль восточной и западной сторон уезда Даман. Все, кто приезжает или приходит в Лой-Карезак, добираются туда по накатанной грунтовой дороге, через заброшенный гранатовый сад, раскинувшийся на северо-востоке от кишлака. В одном месте участок дороги вплотную примыкает к арыку, сильно заросшему камышом. Если в том месте установить фугас или мину и посадить человека, который ее взорвет, то уничтожить машину с сидящими в ней людьми не представится особого труда.

Я засомневался только в одном: сколько же это нужно было иметь взрывчатки, чтобы одним махом уничтожить всех сидящих в машине. Если закапывать фугас в землю, потребуется много времени, и где гарантия, что кто-то из посторонних не заметит все эти манипуляции. Обычная противотанковая мина наверняка не взорвется от наезда на нее колес легкого пикапа. Да и нет никакой гарантии, что колесо машины наедет на эту мину, а не проедет рядом с ней.

Но хитрый Абдулла уже все продумал до мелочей. Усмехнувшись, он сказал:

– Не надо никакого такого фугаса-пугаса. Нужна одна, а лучше две мины «клеймор» и взрыватели к ним. Провода и батареи у меня есть. Дальше я поступлю таким образом: когда мы будем ехать через тот сад, я высажу с нашей машины двоих своих людей. Они установят мину на дереве, растущем рядом с дорогой, а сами спрячутся в камышах, где и будут находиться до тех пор, пока не поедет «семург» Гафур Джана. Когда машина подъедет к нужному месту, они взорвут из укрытия мину и тут же уйдут с места подрыва. А чтобы им удалось оттуда быстро скрыться, в кустах, недалеко от того места, для них будут оставлены велосипеды. Сам я с джиласы уеду раньше всех, с тем чтобы еще до взрыва мог «отметиться» на дальних заслонах. Ведь если начнется разбирательство обстоятельств гибели Гафур Джана, от меня тоже потребуется алиби. А в том, что это разбирательство обязательно будет, я не сомневаюсь. Придется отчитываться буквально за каждую минуту, где и с кем находился в момент взрыва и кто все это может подтвердить.

– Я все понял, Абдулла. Завтра утром ты получишь такую мину, какая тебе нужна. В одном я только не уверен, смогу ли я за столь короткий срок найти именно мину «клеймор». Может быть, тебе подойдет советская «монка»? Она, как мне кажется, не хуже «клеймора», и принцип действия одинаков. Хотя, если ты говоришь, что вас там частенько проверяют свои же соотечественники, не возникнет ли у них вопроса – откуда она у тебя появилась.

Абдулла рассмеялся.

– Мушавер не знает, что у моджахедов есть все, что выпускает советская военная промышленность? Ваши же военнослужащие за пайсу и чарз продают все, что плохо лежит на военных складах. Уж в чем-чем, а в нехватке боеприпасов к автоматическому оружию, мин и гранат никогда не было проблем. С реактивными снарядами, конечно, сложнее, потому что у шурави нет китайских ракет. А все остальное можно купить около любой из советских воинских частей. Для этого есть посредники, скупщики и менялы, которые только этим и живут.

– Ладно, убедил, – прервал я Абдуллу. – Короче говоря, что смогу достать, завтра все будет здесь. Но не это самое главное. Надо подумать, как ты со всем этим хозяйством пройдешь через линию постов первого пояса обороны.

– А это уже моя проблема, – вклинился в разговор Аманулла. – Утром, после того как мы передадим мину Абдулле, я доставлю его на седьмой пост, что расположился на юго-западной окраине города в полуразрушенном здании губернаторства. Это там, откуда мы с тобой осенью позапрошлого года склады моджахедов обстреливали. С командиром поста у нас есть договоренность, он уберет на время с наблюдательного пункта своего сарбоза, и на его место встану я сам, чтобы убедиться в том, что Абдулла ушел в «зеленку» без проблем. А тебе надо предупредить своих военных, чтобы наблюдатели с горы у гэсээм не поднимали лишнего шума. А то не успеет Абдулла уйти от поста на сто метров, как его обстреляют ваши же артиллеристы.

– Заметано. Наши не будут стрелять, – заверил я.

На том и расстались в этот день. Абдулла остался в городе, а я по окончании рабочего дня поспешил на встречу с Володей Мельником.

После обеда, уединившись с ним в моей комнате, детально разложили предстоящую операцию. Оказалось, что Володино ведомство недостатка в минах «клеймор» никогда не испытывало. Но он сам посоветовал мне использовать не американскую мину, а нашу, отечественную МОН-100. Она была достаточно мощной, чтобы с расстояния 10–20 метров, как это планировалось, превратить кузов автомашины в дуршлаг, а всех ее пассажиров в кровавое месиво. Вторую мину он посоветовал не брать, поскольку с установкой одновременно двух мин направленного действия могли возникнуть проблемы у тех, кто их будет устанавливать. На это потребуется значительно больше времени, которого у них попросту может не оказаться, да и демаскирующих признаков будет вдвое больше.

Я не зря подробно расспрашивал Абдуллу об особенностях рельефа местности, где все это произойдет, и даже нарисовал примерную схему планируемой засады. Володя в эту схему внес свои поправки, указав, где и как лучше всего установить мину, как замаскировать электропровод, где укрыться взрывнику, дабы самому не попасть в сектор разброса осколков. Короче говоря, целое пособие для террориста получилось. Потом Володя притащил со своей виллы коробку, в которой лежала МОН-100 и… старая, дырявая панама с пятиконечной звездочкой защитного цвета. Вытащив мину из коробки, он начал меня подробно инструктировать, как ею пользоваться. Я слушал его чисто из уважения, поскольку ликбез по минно-взрывному делу прошел еще в период обучения на спецфакультете в Ташкенте и как взрывать такую мину, знал не понаслышке.

Конечно же, я передам его напутственные слова сотруднику спецотдела, который будет вручать мину Абдулле. Но думаю, что весь этот инструктаж ему будет также ни к чему. Уж коли Абдулла и его люди знают, что такое «клеймор» и с чем «едят» этого «зверя», то для них не составит особого труда разобраться и с «монкой». Если, конечно, они уже давным-давно не разобрались в этом вопросе.

Когда инструктаж закончился, я не вытерпел и задал Мельнику вопрос:

– А для чего ты принес панаму?

Володя хитро ухмыльнулся и, по-отечески похлопав меня по плечу, изрек:

– Вечно вас, ментов, надо учить военным хитростям. Ну, вот сам подумай, после того как твои купленые бандиты долбанут другого бандита, что сразу же начнут делать «духи»? А начнут они бегать по всей «зеленке» и искать крайних, и если там шурави не окажется и в помине, то им останется думать, что к этому делу свои приложились. И начнут они вычислять – кто, где, с кем был на тот момент. А поскольку твой человек появлялся в том месте незадолго до взрыва, то он и его люди сразу же попадут под подозрение. И вот чтобы этого не произошло, пускай твой «друган» оставит как бы невзначай на месте взрыва эту панаму. Да так, чтобы она обязательно была найдена «духами». По крайней мере, версия о причастности к взрыву советских «шайтанов» на первом этапе разбирательства будет одной из основных и на какое-то время заведет «духов» в дебри. Дошло?

Я отлично понял замысел Володи. Оставалось только сожалеть, что я сразу не сообразил, к чему это вдруг рядом с миной оказалась эта дырявая панама. Ну, Володька, ну, аферист! Сразу видно, что он на этом деле «собаку съел».

Рано поутру, через релейную связь, я связался с ЦБУ Бригады и при помощи кодированных слов проинформировал их о контролируемом перемещении «духа» южнее Кандагара. Не хватало еще, чтобы Абдуллу наши военнослужащие подстрелили до того, как он попадет в «зеленку». На ЦБУ заверили, что эта информация будет доведена до сведения заинтересованных лиц.

Все дальнейшие события происходили по намеченному плану. Оперативный работник максуза доставил Абдуллу вместе с миной и панамой на пост 6-го РОЦа, располагавшийся в полуразрушенном здании, где еще до революции размещалось одно из структурных подразделений губернаторства. Пока Абдулла находился в кругу царандоевцев, его лицо закрывал «хвост» чалмы. Такая предосторожность была вынужденной мерой, поскольку не было полной уверенности в том, что среди военнослужащих, несущих службу на седьмом посту, не окажется предателя или, хуже того, «крота».

В тот день мне еще не были известны подробности того, как Абдулла очутился в «зеленке», но то, что он пересек линию обороны города, не замеченный «духами», было однозначно, о чем Аманулле доложил сопровождавший его оперативник. Оставалось только ждать, как развернутся дальнейшие события.

В обед я съездил на советнической «таблетке» с двумя нашими ребятами в Бригаду. Пока те закупали в «чекушном» магазине минеральную воду, «Си-Си» и кое-что из продуктов, я успел встретиться с новым начальником разведки Бригады. Объяснив сложившуюся ситуацию, попросил его дать команду на «заставы», чтобы наблюдатели на хребтах акцентировали все свое внимание на указанном мной участке «зеленки». По всем расчетам выходило, что именно там, в период с шестнадцати до восемнадцати часов, должен был произойти взрыв мины. Даже если они не увидят вспышки или не услышат звука взрыва, то уж дым-то от него они должны заметить обязательно. Честно говоря, в тот момент я действительно не верил в то, что наблюдатели засекут момент взрыва, а дым от него мог запросто рассеяться между кронами деревьев, и его вряд ли можно будет зафиксировать. К тому же зачастую за дым ошибочно принималась пыль, поднятая с земли порывом ветра, равно как и дым мог быть принят за пыль. Как бы там ни было, но была все-таки какая-то надежда, что первую новость о том взрыве я узнаю именно от своих соотечественников.

И они оправдали мои надежды. В шестом часу вечера из дежурки прибежал посыльный, который передал мне записку, в которой было всего три слова: «Тринадцатому. Облако наблюдалось». Я едва не подпрыгнул от радости. «Тринадцатым», согласно разработанной «легенде», был я, а что касаемо «облака», то это означало только одно – взрыв в обозначенном квадрате имел место быть. Единственное, чего я еще не знал в тот момент, так это конкретного результата того взрыва.

Как бы то ни было, я пулей рванул к грушникам, и уже через пару минут мы сидели с Володей за сочинением депеши Варенникову. Много писать не стали, но самое главное указали. Что, мол, благодаря совместным усилиям советников ГРУ и МВД операция по ликвидации полевого командира Гафур Джана осуществлена в намеченные сроки, результаты ее уточняются и будут доложены дополнительно, после получения соответствующего подтверждения через агентуру и взаимодействующих. Шифровка тут же была обработана грушным шифровальщиком и по каналу закрытой связи ушла в Бригаду, где ее наверняка незамедлительно доложили Варенникову. А потом были небольшие «посиделки», на которых мы с наивеличайшей радостью выпили за упокой души грешного моджахеда Гафур Джана и его ближайшего бандитского окружения.

Информация о результатах спецакции поступила спустя двое суток. После теракта «духи» блокировали все дороги из «зеленки» в город, и доставка информации от Абдуллы была не менее рискованной затеей, чем организация самого взрыва. Тем не менее записка эта была доставлена через резервный «почтовый ящик» и накануне 10-й годовщины Саурской революции стала своеобразным подарком к празднику.

Абдулла сообщал, что его люди одним взрывом ликвидировали сразу восемь человек. После взрыва двое моджахедов, получившие тяжелые ранения, были еще живы, и их пришлось добить ножом. Как и было запланировано, панаму оставили в том месте, где бойцы Абдуллы сидели в засаде. При этом они проявили некую изобретательность и, прежде чем оставить «шуравийский вещдок», вымазали панаму в крови одного из убитых моджахедов, сымитировав тем самым, что между моджахедами и шурави была жестокая стычка, в ходе которой погиб один из шуравийских «шайтанов». Может быть, это хоть как-то согреет душу моджахедам.

В тот же день я вместе с Михалычем съездил в Бригаду, где накануне праздника Варенников проводил своеобразный инструктаж. Мы узнали, что буквально сразу же после совещания он улетал в Кабул, где на следующий день должен был присутствовать на параде афганских войск. А после праздничных мероприятий в Кабуле генерал улетал в Союз, где планировал пробыть до 12 мая. Варенников похвастался, что приглашен Горбачевым для участия в параде на День Победы и будет в этот праздничный день на Красной площади в качестве почетного гостя. По ходу совещания Михалыч доложил генералу о результатах спецоперации, и расчувствовавшийся Валентин Иванович по-отечески заметил:

– Ну вот, можем же работать, когда захотим.

После этого он поднял меня и Володю Мельника с места и от своего имени объявил благодарность.

Не знаю, как обстояли дела у Володи, но в своем личном деле записи об этой устной благодарности, полученной от генерала Варенникова, я так никогда и не увидел.

А жизнь продолжалась своим чередом.

На годовщину Апрельской революции в Кандагаре прошел праздничный парад. Официально он был назначен на десять часов, а состоялся в девять. Это было сделано специально, чтобы сбить с толку «духов», которые спланировали обстрел города в момент проведения парада. Обстрел города в тот день, конечно же, был, но он не принес никому вреда, поскольку на улице перед губернаторством участников парада уже не было. Все отсиживались по местам работы, где были организованы торжественные мероприятия «местного розлива».

В царандое такие мероприятия тоже проводились. В офицерской столовой Мир Акай закатил пир горой. Правда, никакой выпивки там не было, а вот угощений на столах нашлось до отвала. Чуть позже мы отдельно собрались в кабинете у командующего и довольно крепко «газанули» за праздник и вообще – за нерушимую афгано-советскую дружбу.

Поскольку следующий день был тоже нерабочим, все советники собрались у бассейна. Пожарной мотопомпой, на время презентованной царандоевскими пожарными, мы выкачали из него грязную воду, и общими усилиями скребками и щетками очистили стены и дно бассейна от зеленой слизи, водорослей и прочей грязи. Чистой вода в бассейне продержалась всего неделю, по истечении которой под палящими лучами южного солнца зацвела изумрудно-зеленым цветом, а поверхность воды покрылась какой-то мутной пенистой пленкой. Уже вечером, когда зачистка бассейна была успешно завершена, в него начали закачивать свежую воду из скважины.

Всех нас радовало, что первомайские праздники мы будем встречать как «белые люди», купаясь в кристально-чистой прохладной воде.

Тихий переворот

Пока мы мудрили в «зеленке», устраивая охоту за главарем бандитов, в городе произошли события, которые иначе как знаковыми нельзя было назвать.

Наконец-то объявился Сардар. После трехнедельной отлучки он выглядел весьма бодрым и даже немного располневшим. По прилете в Кандагар он уединился с Мир Акаем, и в тот день никто из советников так и не смог их больше увидеть. Михалыч, попытавшийся обстоятельно поговорить с Сардаром, с тем чтобы узнать от него все свежие кабульские сплетни, был крайне удивлен, когда узнал, что тот вместе с командующим уехал к губернатору, откуда они, если верить словам дежурного офицера, вдвоем должны были проследовать в провинциальный комитет НДПА.

То, что оба всячески избегали встреч со своими советниками, тут же породило массу слухов и домыслов. Ну, ладно, Сардар, от него чего угодно можно было ожидать, но почему так себя ведет Мир Акай, который ни от меня, ни от Михалыча никогда ничего не скрывал? Для нас это было не совсем понятно и в какой-то мере даже неприятно. Тем более что все эти события происходили накануне первомайских праздников, традиционно отмечаемых афганцами вместе с советниками.

Вечером 30 апреля Михалыч провел импровизированную джиласу, на которую пригласил меня, советника политотдела царандоя Андреева и переводчика Анцупова. «Пригласил» – не вполне точно сказано, поскольку все четверо жили на одной вилле. Просто собрались вечером за ужином и решили тщательным образом обсудить проблемы текущего момента. Нужно было поставить все точки над «i», чтобы было понятно, как нам вести себя в дальнейшем при общении со своими подсоветными. Было ясно как день, что они становятся неуправляемыми. Если раньше Сардар хоть и неохотно, но исполнял все наши указания, то за последнее время он стал совсем неузнаваем. Встреч со мной он всячески избегал, а потом и вообще смылся в Кабул. Ну, ладно, его туда вызвало его же начальство. Но почему он столько времени не возвращался обратно, что там такое с ним в Кабуле приключилось, что он вообще исчез из поля зрения?

– В общем, так, мужики, – начал Михалыч. – Судя по тому, что мы сегодня наблюдали в царандое, а точнее сказать, отношение наших подсоветных к нам, можно делать вывод, что назревает ситуация, о которой я всех предупреждал по возвращении в Кандагар. Поскольку Наджибуле не удалось уговорить Горбачева оставить советские войска еще на какое-то время в Афганистане, то вряд ли ему удастся уболтать «Меченого» и насчет оставления советников. Если рассуждать логично, мы все здесь находимся под охраной советских военнослужащих, и именно они, только они, являются реальной сдерживающей силой, которая не дает возможности «духам» размазать нас по стене. Конечно же, можно понять и афганцев, осознающих всю полноту ответственности, что ляжет на их плечи после нашего ухода из этой страны. Им, и только им придется встать лицом к лицу со своими кровными врагами, и надеяться на помощь со стороны уже не придется. Смогут ли они выстоять без нас, и надолго ли их хватит, вот в чем вопрос. Может быть, у кого-то из вас есть свои собственные соображения на сей счет? Говорите, не стесняйтесь.

Первым разговор поддержал Олег Андреев. Он позже всех вернулся с работы и успел кое-что выведать у Гульдуста.

– Гульдуст, побывавший в прошлом году в шкуре командующего царандоем, на сей счет имеет кое-какие соображения, о которых я докладывал еще неделю тому назад. Он считает, что Сардар вернулся из Кабула с приказом о своем назначении на пост командующего, но, пока этот вопрос не согласуется с губернатором и руководителем провинциального комитета НДПА, к исполнению своих обязанностей он вряд ли приступит. И если Сахраи или Ошна по какой-либо причине воспротивятся этому назначению, то Сардару никогда не быть командующим. Гулябзой наверняка не захочет портить отношения ни с Наджибом, ни с Лойя-Джиргой, где Сахраи имеет немалый вес.

– А что, если Сардара никто не назначал на эту должность, а все его походы с Мир Акаем по верхам связаны с согласованием кандидатуры нового командующего? – заметил я. – Буквально на днях начальник уголовного розыска Хаким сказал невзначай, что эта хитрая лиса Сардар вряд ли согласится на должность командующего. После ухода шурави из Афганистана командующий станет мальчиком для битья всеми кому не лень и будет отвечать за все промахи, допущенные всеми предыдущими руководителями царандоя. Ведь неспроста же он ошивался чуть ли не месяц в Кабуле, в то время как в провинции разваливалась инфраструктура второго пояса обороны города. Кого сейчас за это винить – Сардара? Так ведь его же не было в Кандагаре. В любом случае крайним окажется Мир Акай. Не-е, тут что-то не так. По всему видно, что Мир Акай не удержится у руля и его дни как командующего уже сочтены, но и Сардар вряд ли согласится занять его место. Не те времена. Скорее всего, он задумал совсем другую комбинацию, с тем, чтобы остаться как бы при власти, но с наименьшим риском для собственной персоны.

– Во-во, – поддакнул Олег, – Сардар еще тот жучара. Мне Гульдуст недавно про него одну занятную историю рассказал. Вы, наверно, помните, какой базар разгорелся насчет тех огромных деньжищ, что были обнаружены в тайнике дома замначальника тыловой службы царандоя Ашима, убитого его подчиненным, сержантом Усманом. Все подумали, что Ашим нахапал эти деньги, пока два года заседал в комиссии по распределению гуманитарной помощи. А вот у Гульдуста на сей счет имеются собственные соображения. Еще когда командующим был генерал Хайдар, в том доме проживал Сардар. Позже, когда командующим стал Ушерзой, он забрал этот казенный дом у Сардара и под предлогом того, что у него не было детей, а жена жила в Кабуле, отдал этот дом многодетной семье Ашима. Правда, еще тогда поговаривали, что Ушерзой это сделал весьма не бескорыстно и что Ашим отстегивал ему кругленькую сумму от своих махинаций с «гуманитаркой». А еще говорили, что Ушерзой трахался с женой Ашима, пока тот был в отъездах по служебным делам. Косвенным доказательством этих слухов было то обстоятельсто, что командующего неоднократно видели в доме Ашима. Так вот, пока Ашим был еще живой, Сардар неоднократно наведывался в свое бывшее жилище. Гульдуст считает, что деньги, найденные в тайнике, никогда не принадлежали Ашиму, а были собственностью самого Сардара. Наверняка он просто не рискнул извлекать их оттуда, после того как в одночасье лишился этого дома, а решил поглядывать за тайником и его содержимым со стороны, чтобы в удобный момент незаметно забрать их оттуда.

– Ерунда все это, – перебил я Олега. – Все эти домыслы Гульдуста о причастности Сардара к каким-то левым деньгам, не более чем домыслы. Да если бы они у него были, стал бы он их хранить по месту жительства? Твой Гульдуст ничем не лучше Сардара. Пойди найди еще одного такого парчамиста, который смог за такой короткий срок дослужиться в ведомстве ярого халькиста Гулябзоя до звания полковника. Ты не знаешь, с чего это вдруг он так рьяно воспротивился инициативе командующего заделать отдельный выход из политотдела на улицу? Наверняка не хочет, чтобы светились многочисленные доброхоты, что сплошным потоком несут и везут Гульдусту «бакшиши» со всей округи за то, что он их отмазывает за допущенные перед Аллахом грехи. И потом, халькист – Сардар и парчамист – Гульдуст никогда не найдут общего языка. Ты забыл, какая между ними была грызня, когда Гульдуст полтора месяца исполнял обязанности командующего, пока не появился Мир Акай и не разогнал их по разным углам? Едва не поубивали тогда они друг друга в пылу ссоры. Что одному, что другому верить вообще нельзя. И уж тем более поддерживать одну из враждующих сторон. Случись чего, свалят потом все на тебя, и крайним окажешься ты сам. Да что я тебе лекции читаю, сам все знаешь не хуже меня.

На этом дискуссию по поводу предстоящих кадровых перестановок в высшем руководящем звене провинциального царандоя решили временно закрыть. Нужно было еще подумать над тем, как мы будем отмечать наступающий первомайский праздник. Афганцы на 10-летие Саурской революции выставились по полной программе, и теперь наступал наш черед раскручиваться на застолье с широким шуравийским размахом. Очень даже кстати пришелся мешок сахара, презентованный Мир Акаем к моему дню рождения. Бражка из него подоспела вовремя, и мы нагнали из нее два ящика «Доны». Таких запасов спиртного должно было вполне хватить на столь грандиозное мероприятие. Правда, почти до самого последнего момента не было ясности в том, что будем готовить на стол, чем будем закусывать этот «божественный» напиток. Но Мир Акай, как всегда, пошел нам навстречу и, попросив особо не беспокоиться, заверил, что всю закусь к праздничному столу он доставит с пылу с жару. По крайней мере, пообещал что шашлыки, плов и фрукты на праздничном столе будут в обязательном порядке.

Поскольку 1 мая для нас было официальным выходным, никто из советников, в том числе и из соседних контрактов, на работу не поехал. На десять часов утра было запланировано торжественное мероприятие, на котором советник провинциального комитета НДПА должен был сказать небольшую речь и поздравить всех жителей «Компайна» с праздником. Но этому не суждено было осуществиться.

«Духи», словно озверев в этот праздничный день, уже с самого утра начали интенсивно обстреливать советнический городок. Сначала на его территорию упало несколько мин, и все советники мгновенно попрятались в своих жилищах-убежищах. По странному стечению обстоятельств одна мина разорвалась прямо у входной двери главного «политрука», превратив ее в дуршлаг. А спустя пару часов на городок стали методично падать осколочные и зажигательные эрэсы. Первый снаряд разорвался рядом с бассейном, в котором мы накануне обновили воду. Горящий фосфор разметало по всей округе, и от него загорелся сухой камыш, вовремя не скошенный около виллы советника ДОМА. «Комсомолец» был тяжелым на подъем и все общественные мероприятия по благоустройству городка просто игнорировал. Тот же бассейн он ни в прошлый раз, ни накануне вместе со всеми не мыл, сославшись на то, что у него много работы, связанной с подготовкой документов для подсоветного. А теперь вот огонь от заполыхавшего камыша чуть было не перекинулся на его собственное жилище. Благо дело, отдыхающая смена солдат из взвода охраны, как всегда, оказалась начеку. Бойцы вовремя выскочили из своей казармы с пустыми ведрами и, черпая воду прямо из бассейна, быстро затушили пожар.

Когда с огнем было покончено и военнослужащие уже возвращались назад в казарму, около бассейна упал второй эрэс. На этот раз это был осколочный снаряд. Излюбленный прием «духов». Сначала пуляли зажигательные эрэсы, прекрасно понимая, что они обязательно что-нибудь да подожгут в городке и шурави будут вынуждены вступить в борьбу с огнем. А потом вдогонку за ними запускали осколочные снаряды, которые были рассчитаны на уничтожение огнеборцев. Вот и сейчас от взрыва осколочного снаряда один военнослужащий получил серьезное ранение в руку, а еще одному солдату осколком порвало ухо. Чуть-чуть в сторону, и разнесло бы парню голову.

После такого психологического прессинга со стороны «духов» ни о каком торжественном собрании уже не могло быть и речи. Тем более что «красный уголок» размещался метрах в двадцати от бассейна, к которому «духи», судя по всему, уже пристрелялись. Все отсиживались в своих «норах», снимая стресс посредством припасенной к празднику выпивки. Жильцы 13-й виллы ничем не отличались от остальных аборигенов «Компайна», и, сидя в своем безопасном коридорчике, не спеша попивали «Дону», закусывая ее свиной тушенкой и консервированным лососем.

Да-а, судя по всему все намеченные праздничные мероприятия полетят коту под хвост. Вряд ли Мир Акай и его свита теперь приедут к нам в гости. Наверняка и в городе сейчас неспокойно, о чем красноречиво свидетельствуют доносящиеся с его стороны глухие разрывы мин и снарядов.

К обеду обстрел городка прекратился, но мы еще с час не вылезали из своего укрытия, ожидая в любой момент, что он возобновится с новой силой. То ли у «духов» боеприпасы к тому времени закончились, то ли у них обеденный намаз начался, а может, наши артиллеристы их своими гаубицами расшугали по всей «зеленке», – тем не менее в городке наступила полнейшая тишина, и только легкий ветерок шуршал в кронах деревьев, растущих под окнами нашего дома.

Однозначно день был испорчен. А поскольку наступало обеденное время, а затем и «час мушавера», нужно было решать, как в такой ситуации поступать дальше. И Михалыч дал команду Юре Анцупову, чтобы тот обежал всех царандоевских советников и переводчиков и пригласил всех на виллу старшего советника.

Минут через десять все были на месте, и Михалыч зачитал поздравительную телеграмму, которую прислало наше кабульское руководство. А вот когда уже после этого стали коллегиально обсуждать дальнейший план мероприятий, на виллу ввалился Мир Акай в сопровождении Сардара и Гульдуста.

– Там у ворот машина с продуктами, надо, чтобы ее кто-нибудь сопроводил сюда, а то часовой не пускает, – распорядился Мир Акай.

Юра и Джумабай, не дожидаясь команды свыше, рванули на КПП, и уже через пару минут машина стояла с тыльной стороны виллы. Сардар открыл багажник «Волги», и из его чрева пахнуло ароматами восточной кухни. Минут через пять все эти кушанья стояли на большом столе и своим экзотическим видом и специфическим запахом, словно магнитом, притягивали к себе всех присутствующих. По всему было видно, что афганцы тоже еще не обедали и были не прочь прямо сейчас составить нам теплую компанию, сидя за столом, на котором, словно по мановению волшебной палочки, появилось сразу несколько бутылок «Доны».

Были тосты, поздравления и хвалебные речи с обеих сторон. Все было, что и должно быть в таком случае, когда за праздничным столом собираются хорошие люди. Чуть позже подъехали Хаким и Аманулла. Извинившись за задержку, они тоже присоединились к застолью. Уже когда все были изрядно навеселе и стали чаще обычного выходить на свежий воздух, я как бы невзначай отвел в сторону Хакима и поинтересовался у него о намечающихся кадровых перестановках в руководстве царандоя. Тот сначала отнекивался, ссылаясь на то, что ничего не знает об этих подковерных интригах, но, когда я упрекнул его в том, что он не опер, коли не знает о происходящем вокруг себя, Хаким сдался. Под большим секретом он сообщил, что сегодня утром в Кабул ушла депеша, согласованная с губернатором и партийным руководством провинции, в которой на должность командующего предложена кандидатура Алима.

Я едва не поперхнулся от услышанного. Алим, конечно, достойный человек и храбрый офицер, но одного этого было недостаточно, чтобы командовать такой массой людей. Одной храбрости на этой должности было маловато. Тем более, зная горячий характер Алима, я уже представил, как он начнет махать шашкой, сидя в кресле командующего. Многие головы полетят у тех, кто игнорировал его распоряжения, пока он занимал должность заместителя. И потом, он никогда не занимался оперативной работой. Сможет ли он найти общий язык с Хакимом и Амануллой?

Все свои сомнения я незамедлительно высказал Хакиму, но тот на них вообще никак не отреагировал. Видимо, у него не было серьезных опасений насчет того, как он сработается с Алимом. По крайней мере, еще при выездах на посты второго пояса обороны я обратил внимание, что между ними сложились вполне нормальные взаимоотношения. Дай Бог, чтобы так было и впредь.

Когда мы вернулись в дом, Михалыч сообщил мне о том, что Алима назначают на должность командующего. Оказывается, пока я прохлаждался с Хакимом на улице, Мир Акай рассказал присутствующим новость, аналогичную той, какую мне только что «под большим секретом» поведал Хаким. Сделав вид, что эта весть меня застала врасплох, я тут же обратился к Сардару:

– Это что же получается, мы тут с Михалычем насчет тебя вполне конкретные планы строим, а ты решил в кусты спрятаться? Не-е, так дело не пойдет. Что случилось, Сардар, почему не тебя назначили на эту должность? Или ты менее достоин, чем Алим? Объясни, в чем дело, если это, конечно, не государственная тайна.

Вечно волевое лицо Сардара в этот раз выглядело несколько растерянным от столь пристального внимания к его особе со стороны дюжины мушаверов. Он начал рассказывать, как чуть ли не добровольно отказался от этой должности и что Гулябзой едва не выгнал его за это из своего министерского кабинета. В словах Сардара сквозила явная фальшь, которую нельзя было не уловить. Тот же Хаким несколько минут назад сообщил мне, что в ближайшее время в провинцию должен приехать бывший командующий 2-м армейским корпусом, генерал-лейтенант Улюми, которого официальный Кабул возжелал видеть на одной из руководящих должностей провинции. Скорее всего, его могут назначить губернатором, поскольку Наджиб планирует ввести во всех провинциях совершенно новую должность – генерал-губернатора, и надо полагать, что дни губернатора Сахраи сочтены. Поскольку он никогда не имел воинского звания да и по возрасту был староват для новой должности, то рассчитывать ему на милость свыше теперь не придется. А уж коли Улюми займет этот высокий пост, то он наверняка найдет неплохую должность и своему родственничку – Сардару. А посему незачем тому добровольно совать голову в удавку, приготовленную «духами» для царандоевского начальства, которая может затянуться на его шее сразу же после вывода из Афганистана советского военного контингента.

Одним словом, я в тот момент догадался, в какую игру играли Мир Акай и Сардар. Оба отлично понимали, что удерживать город от нападок «духов» после ухода из провинции шурави будет весьма трудно. Вся эта сборная солянка, что сейчас служит в строевых подразделениях царандоя, в большинстве своем состоящая из потенциальных дезертиров, разбежится при первом же удобном случае, а те, кто верой и правдой служил госвласти, словно скотина, пойдут под душманские ножи и кинжалы, и много прольется кровушки, прежде чем все стабилизируется. Если только стабилизируется. От одних этих мыслей становилось дурно, и, чтобы они не лезли в голову, пришлось в тот день вместе со всеми накатить изрядную дозу спиртного.

Гости уехали еще засветло, буквально за полчаса до вечернего намаза. Пока мы праздновали Международный день солидарности всех трудящихся мира, «духи» запустили в сторону нашего городка еще парочку эрэсов. Они разорвались с недолетом, метрах в двухстах от того самого места, где мы веселились, но при этом ни один из сидящих за столом даже ухом не повел, словно эти взрывы были обязательным атрибутом нашего застолья. Этаким салютом в честь праздника.

На следующий день царандоевские советники на работу поехали не полным составом, поскольку второе мая для них было тоже нерабочим днем. Но это вовсе не означало, что афганцы в этот день тоже отдыхали. Тем более что в царандое намечалось проведение грандиозных мероприятий, связанных с назначением нового командующего. Именно по этой причине в город поехали только жильцы 13-й виллы как лица, наиболее причастные к оному мероприятию по причине своей приближенности к первым лицам царандоя.

О том, что в царандое происходит что-то не совсем обычное, мы поняли еще при подъезде ко двору Управления. На воротах стоял усиленный наряд военнослужащих, а вдоль дувала, огораживающего его территорию, словно к мавзолею Ленина, выстроилась цепочка людей, облаченных в праздничную одежду. Практически у каждого человека, стоящего в этой толпе, в руках был небольшой веночек, сплетенный из искусственных цветов. То были люди, специально пришедшие в царандой, дабы засвидетельствовать свое величайшее почтение вновь назначенному руководителю этого ведомства. Они отлично знали, что, побывав сегодня на приеме у Алима и поздравив его с назначением на столь высокую должность, они тем самым выпишут для себя своеобразную индульгенцию, точнее сказать – охранную грамоту, которая будет оберегать их от всяческих катаклизмов, возникающих в процессе общения с органами правопорядка. И не только красочные веночки несли они с собой, но и вполне ощутимые кругленькие суммы в местной и иностранной валюте, дабы новый шеф народной милиции мог достойно отпраздновать свое назначение. Так было при короле, ничего не изменилось и при новой власти.

Алим сидел в кожаном кресле командующего за огромным дубовым столом. Мир Акай, Сардар, Гульдуст и еще несколько руководителей структурных подразделений царандоя восседали на стульях, поставленных в кабинете вдоль трех стен. Судя по всему, Алим проводил самую первую в своей жизни джиласу, выступая на ней в роли командующего. Он, наверно, и сам до конца еще не осознал того, что это за пост, но тем не менее держался молодцом. Ведь и сам он не раз сиживал в этом кабинете в роли подчиненного и о том, что в таких случаях должен говорить командующий, знал не понаслышке.

Когда мы вошли в кабинет, Алим встал из-за стола и, широко раскинув руки, пошел к нам навстречу. На его шее висело несколько веночков, аналогичных тем, что держали в руках стоящие у ворот посетители. Он по очереди облобызал всех четверых, словно мы для него были самыми наиближайшими родственниками, после чего пригласил присесть на свободные стулья.

Смешно было наблюдать со стороны весь этот спектакль. Алим только начинал о чем-то говорить, как дверь в его кабинете распахивалась и очередной посетитель с веночком в руке бросался в его объятья, вешая по ходу дела свой венок на шею Алима. Уходил один посетитель, но за ним тут же в кабинет вваливался другой, и вся процедура с поздравлениями повторялась заново. Алим не успевал снимать с себя веночки и передавать их ординарцу, который тут же уносил презенты в соседний кабинет. Минут через сорок вся эта круговерть нам изрядно поднадоела, и мы решили выйти на свежий воздух. Алим заранее предупредил, чтобы мы далеко не отлучались, поскольку очень скоро он пригласит всех на скромный обед по поводу своего назначения.

То, что Алим называл «скромным обедом», на поверку оказалось ломящимися от восточных кушаний столами в офицерской столовой. Даже «Столичная» – большая редкость в этих краях, и та была в изобилии. И когда только успел Алим так шустро «выставиться». Наверняка загодя знал, шельма, о своем назначении, и все эти перешептывания Мир Акая с Сардаром и их походы по провинциальному начальству – всего лишь часть тщательно спланированного спектакля, который был разыгран в лучших традициях гостеприимного Востока.

Много в тот день было сказано хороших напутственных слов Алиму. Все выступавшие, словно сговорившись, желали ему мира и благополучия. От советников с поздравительной речью выступил Михалыч. Он пожелал Алиму практически то же самое, но от себя добавил, чтобы новый командующий никогда не забывал о нуждах простых солдат правопорядка, которым зачастую приходится очень трудно разобраться в самих себе и уж тем более в этой не совсем простой жизни, которая проходит на фоне гражданской войны. Начальник политотдела Гульдуст слушал Михалыча с открытым ртом, видимо, запоминая хорошие слова мушавера, до которых он сам раньше не мог додуматься.

Все последующие дни были характерны ничем не примечательной рутинной работой. Михалыч мотался по подразделениям и постам первого пояса обороны города вместе с Мир Акаем, передававшим свое беспокойное хозяйство Алиму. Я отсиживался в максузе, изучая и фильтруя поступившую за последнее время оперативную информацию. Одно агентурное сообщение повергло меня в уныние. Агент, работавший в исламском комитете уезда Даман, сообщал, что руководитель ИК Хаджи Латиф дал указание провести расследование по факту покушения на жизнь полевого командира Гафур Джана. Меня словно кипятком ошпарило. Почему покушения? Ведь Абдулла сообщил, что с Гафур Джаном и его ближайшим окружением покончено раз и навсегда. Прочитав агентурное сообщение до конца, я понял, в чем проблема. В тот день, когда должна была произойти ликвидация Гафур Джана, он не поехал со своей свитой, а по настоятельной просьбе Хаджи Латифа остался еще с несколькими полевыми командирами у него в гостях. Был какой-то мусульманский праздник, и Хаджи Латиф решил его отметить в кругу своих ближайших соратников. От взрыва мины установленной людьми Абдуллы, погиб не сам Гафур Джан, а его заместитель «Палестинец», три телохранителя и еще несколько бойцов из этой банды. По всей видимости, нафары Абдуллы, участвующие в этой акции, не знали Гафур Джана в лицо, и поэтому, добивая раненых «духов», они приняли за него «Палестинца».

Да уж, интересный поворот событий. Самое главное, как теперь об этом докладывать Варенникову, ведь я сам его убедил, что с Гафур Джаном покончено раз и навсегда. Вот базару-то будет, когда он узнает всю правду. И даже если я или Михалыч не доложим ему об этом, то обязательно найдутся доброхоты из ХАДа или из числа их советников, которые обязательно сообщат ему эту новость. Одно только обстоятельство меня утешало, что Михалыч теперь будет один ездить на заседания Военного совета, а также на все те совещания, проводимые Варенниковым в Бригаде. Если и возникнет вдруг разговор по поводу неудачного покушения на Гафур Джана, отдуваться за мой промах придется Михалычу, а между собой мы уж как-нибудь разберемся. Тем не менее было неприятно сознавать, что своим преждевременным докладом Варенникову о результатах проведенной спецакции в отношении Гафур Джана я фактически дезинформировал генерала. Теперь лучше не попадаться ему на глаза – съест с потрохами.

Из всей этой истории только два момента радовали меня. То, что Варенников еще не скоро объявится в Кандагаре, а за это время, возможно, все утрясется и забудется само собой. И хоть не сам Гафур Джан погиб, но тем не менее было приятно осознавать, что кончила свою жизнь эта конченая мразь – «шкуродер» «Палестинец», причастный к гибели многих нормальных людей.

Можно было бы окончательно поставить точку на всей этой истории с Гафур Джаном, но тут, как будто специально, Алим «обрадовал» Амануллу очередной новостью. Возвратившись с заседания Совета обороны, он собрал руководителей подразделений и провел с ними первую джиласу, выступая в качестве руководителя царандоя. Заслушивая руководителей о результатах работы подразделений, он давал им конкретные указания на ближайшее будущее в свете требований, прозвучавших на Совете обороны. Когда очередь дошла до Амануллы, Алим прилюдно заявил, что на прошедшем заседании в своем докладе он отметил положительные результаты в работе максуза. В качестве положительного примера Алим доложил членам Совета о результатах той самой спецоперации против Гафур Джана, проведенной максузом под чутким руководством советника.

Когда Аманулла сообщил мне об этом, я схватился за голову. Он что, совсем, что ли, идиот, этот Алим! Да кто же о таких вещах говорит прилюдно. Мало ли какая публика собирается на заседаниях Совета обороны. Наверняка там могут оказаться и люди, негласно работающие на моджахедов. Мало того, что своим длинным языком он подставил Амануллу и меня в том числе, но и наверняка теперь дал пищу для размышлений «духам». После такой «услуги» те начнут теперь усиленно вычислять людей, причастных к этой акции.

Я не стал откладывать в долгий ящик свои эмоции и тут же напросился на аудиенцию к Алиму, предварительно предупредив Амануллу о том, чтобы он не спешил докладывать последнюю информацию своему начальству. А еще лучше, чтобы он ее вообще запрятал от греха подальше. Рано или поздно это станет известно из других источников, но лучше не торопить эти события и преждевременно не подставлять Абдуллу.

Новый командующий в кабинете был не один. Когда я туда ввалился, Алим, Мир Акай и Михалыч чаевничали, сидя за небольшим столиком в углу кабинета. По всей видимости, все, о чем я намеревался сказать Алиму, было отражено на моем лице, и, наверно, именно поэтому первое, что я услышал от Михалыча, было:

– Что стряслось?

Не стесняясь особо в эпитетах, я выложил все, что думал в тот момент по поводу не совсем верного поступка Алима, который по незнанию специфики оперативной работы фактически расшифровал на публике проведенную спецотделом секретную операцию, да еще при этом засветил причастность к ней советника. Между делом намекнул, что Алим вообще поторопился со своим докладом на Совете обороны и «дезой» об убитом полевом командире поставил себя в весьма неудобное положение. Рассказывая присутствующим о том, что Гафур Джан в настоящее время живехонек и наверняка уже строит планы, как досадить царандою, я обратил внимание на то, как у Алима заходили желваки на скулах. Проняло, стало быть.

Уже вечером, у себя на вилле, я раскрыл Михалычу все карты и попросил его, чтобы он немного подучил своего нового подсоветного тому, как себя вести на всех этих хуралах, а также тому, что на них можно говорить, а что нельзя. Алим хороший человек, и он вряд ли имел какой-то злой умысел, когда выступал на Совете обороны. Но его чрезмерная беспечность и излишняя откровенность рано или поздно сыграют с ним очень злую шутку. И уж тем более ему нужно быть настороже при общении с Варенниковым. Тот вообще никому не прощает ошибок.

В обыденной суете мы даже не заметили, как проскочила неделя, отделявшая первомайские праздники от Дня Победы. Правда, на этот раз «духи» оставили советнический городок в покое, и партийный советник наконец-то смог выступить со своим докладом перед его жителями.

А в обед к нам вдруг нежданно-негаданно приехал Мир Акай, сообщивший последнюю новость о том, что все дела он окончательно передал Алиму и завтра утром улетает в Кабул.

Отлично понимая, что встреча с ним, по сути своей, была последней для каждого из нас, мы решили устроить для Мир Акая небольшой праздник. Специально для него мы истопили свою баню, и Юра Анцупов от души отодрал его тело эвкалиптовым веником. А потом было дружное застолье, продолжавшееся до самой темноты. Как он потом добрался на служебной «Волге» до своего жилища в Кандагаре, не попав при этом ни в одну «духовскую» засаду, для нас так и осталось загадкой. Но в том, что на следующий день он обязательно улетит в Кабул, у нас не было никаких сомнений.

Последняя встреча с Абдуллой

Вот уж действительно, на войне ничего нельзя загадывать наперед. Еще буквально вчера, сидя в обнимку с Мир Акаем на веранде нашей виллы, мы планировали, как встретимся все вместе через пару месяцев в Кабуле и обмоем наше окончательное возвращение на родину.

В том, что советники царандоя покинут Кандагар одними из первых, мы нисколько и не сомневались. Шифровки, следовавшие из Кабула одна за другой, весьма красноречиво свидетельствовали о грядущем сворачивании всей нашей советнической работы в провинции. Вот и предписание о передаче казенного имущества поступило. И откуда они его столько набрали? Одних только кондиционеров за нами числилось не меньше дюжины, хотя на самом деле их было не больше пяти. Остальные, если они и существовали когда-то в природе, давным-давно уплыли в неизвестном направлении. Куда именно – можно было только догадываться, поскольку каждый мало-мальски значимый советник перед возвращением на родину обязательно дарил подсоветному бакшиш. И хорошо, если этим подарком была его личная вещь. Но, как правило, никто своими вещами особо не разбрасывался, а все пытался сбагрить что-нибудь из казенного имущества. А аппетит у афганских коллег был отменный, и чем выше должность занимал подсоветный, тем круче у него были запросы. На уровне командующего или одного из его заместителей наиболее ценным подарком считались кондиционер, холодильник или цветной телевизор. Вот и дарили им советники эти дорогостоящие вещи. Дарили и спокойно уезжали в Союз, оставляя после себя акты приема – передачи несуществующего имущества. А уехал человек, и спрашивать уже не с кого.

Лично я никакого имущества ни от кого не принимал, да и Михалычу, когда тот заступил на должность старшего советника, тоже ничего не передавал. Если с него и начнут спрашивать по всей строгости, то у него будет хоть какая-то отговорка. А я смогу подтвердить сей факт из нашей мушаверской жизни. В крайнем случае, оперативно спишем все на очередной обстрел городка, недостатка которых мы никогда не испытывали.

Как бы там ни было, но над расшифровкой той депеши из Кабула шифровальщик сидел почти полдня. Итогом его кропотливого труда стал пятистраничный список с подробным перечнем всего того, что еще со времен «кобальтеров» как бы должно было храниться в загашниках наших вилл и в укромных местах многочисленных подсобок.

Поскольку я, Олег Андреев и советник опербата Михаил Погодин уже хаживали в первоочередных дембелях, Михалыч создал из троицы «дедов» комиссию, наделив нас неограниченными ревизорскими полномочиями.

Не знаю, как долго пришлось бы нам заниматься нудным делом, пересчитывая все – от постельных принадлежностей до электрогенераторов и автомашин, и во что в конечном итоге это вылилось бы, но судьбе-индейке было угодно, чтобы все мои похождения в качестве внештатного ревизора закончились, так и не начавшись.

Одиннадцатое мая ничем не отличалось от прочих обыденных дней, которые, начавшись рано утром и завершившись поздно вечером, уходили без единой зарубки в памяти.

Как обычно, с утра я съездил в максуз, отобрал с десяток наиболее интересных агентурных сообщений о «духах» с их коварными замыслами, немного почаевничал с Амануллой. Заглянул в авторемонтную мастерскую, где Джилани уже несколько дней колдовал над вышедшим из строя двигателем автомобиля. По тому, в каком раскуроченном виде находился движок, понял, что мне еще долго не светит прокатиться на этой старенькой «тойоте» с ветерком по вновь заасфальтированной дороге. Побродил какое-то время по двору царандоя, разыскивая хоть какой-нибудь подходящий транспорт, на котором можно было добраться до «Компайна».

Наверняка что-то подвернулось в тот день, и я возвратился в наш городок, где и узнал новость, которую принес шифровальщик.

Когда он объявился на нашей вилле, мы обедали. Лицо у него было настолько растерянным, что все присутствующие сразу насторожились. В руке шифровальщик держал бланк входящей шифровки с колонками пятизначных цифр, поверх которых карандашом были сделаны записи с дешифрованным текстом.

«Ну, блин, дает молодой! – пролетело у меня в голове. – Уж на что Витя “Камчатский” был разгильдяй, но и он никогда не выносил черновики дешифрованных телеграмм за пределы своей радиорубки». Я собрался уж было напомнить ему о существующем порядке обращения с секретными документами, но в самое последнее мгновение что-то меня удержало от нравоучений.

Нет, вовсе даже не то, с каким растерянным видом он вошел на нашу виллу с этой чертовой бумажкой в руке, привлекло мое внимание. Насторожило, как он, отдавая шифровку Михалычу, одновременно глянул на меня.

Пробежав взглядом по первым строкам шифровки, Михалыч тоже повел себя не совсем адекватно. Он исподлобья посмотрел в мою сторону и, оценивающе окинув с ног до головы, вновь углубился в чтение текста. И вот тут у меня нервы сдали. Внутри что-то екнуло, и неприятный озноб пробежал по всему телу. Интуитивно я понял, что в том документе речь идет о моей персоне. И уже в следующее мгновение вслед за этой догадкой, одновременно с хлынувшим в кровь адреналином, в голове мелькнула шальная мысль, что я в чем-то крупно прокололся. Возможно, оправдываясь перед Гулябзоем, Мир Акай все свои промахи по работе, допущенные за последнее время, свалил на своего непосредственного советника, то бишь на меня. Вполне возможно, что он наговорил обо мне в Кабуле чего-то такого, что теперь мне «век свободы не видать». И загремлю я «под фанфары», с позорным волчьим билетом.

Пока мой мозг лихорадочно искал причину немилости, в которую я мог запросто попасть к своему кабульскому начальству, Михалыч, не говоря ни слова, передал шифровку мне в руки.

Я перечитал текст несколько раз, прежде чем наконец-то осознал суть изложенного.

Мне предписывалось срочно прибыть в Кабул с вещами, поскольку первым же «бортом» я должен был улететь в Союз. Именно эта фраза первоначально выбила меня из равновесия, и в первое мгновение я даже не поверил, что это касается именно меня. Что за напасть такая свалилась на мою голову незадолго до дембеля?

Ответ на все мои вопросы был скрыт в последних двух строчках документа.

Тот, кто его составлял, беспристрастно сообщал о том, что мой отец тяжело болен, в связи с чем руководством Представительства принято решение о моем досрочном откомандировании домой.

И все.

После всего передуманного я не знал даже, как и реагировать на эти последние фразы. С одной стороны, мой отец болен и мне выпала реальная возможность уехать домой. С другой стороны, до конца командировки оставалось чуть больше двух месяцев, и это должны были быть самые ответственные дни, когда от результатов моей деятельности могло зависеть многое, поскольку предстоящий вывод советских войск из провинции ко многому обязывал.

Но все это теперь должно было идти само собой, и места в этом процессе мне уже не отводилось. Вот так неожиданно могут решаться все текущие проблемы, которые еще вчера ты считал для себя весьма существенными.

Но одно дело получить предписание о срочном убытии в Кабул, и совсем другое суметь так же быстро вылететь туда. Для того чтобы это сделать, нужно было пройти кучу всевозможных согласований с командованием Бригады, если предстоящий вылет планировалось осуществить «бортом» военно-транспортной авиации советских ВВС. Но, как назло, в ближайшие трое суток прибытие советских «бортов» из Кабула не предвиделось. Об этом Михалыч узнал буквально через полчаса, после того как связался через «релейку» с ЦБУ 70-й бригады. Оставался только один вариант – афганский. Через день на «Майдан» прилетал борт с новобранцами для 2-го армейского корпуса, который без задержки в аэропорту должен был в этот же день вернуться обратно в Кабул. Вот на нем-то я и должен был улететь.

Весь следующий день у меня и Михалыча прошел в согласованиях этого перелета, и только к вечеру стало точно известно, что этот полет состоится. Вечером шифровальщик отправил в Представительство депешу о времени моего прилета в Кабул, после чего жильцы 13-й устроили небольшую вечеринку по поводу отъезда одного из «квартирантов». Весь оставшийся после майских праздников самогон был выставлен на стол. И потянулся на огонек народ…

О том, что вечер был у меня очень бурным, утром свидетельствовала головная боль. Слегка опохмелившись, я стал упаковывать вещи, которые к тому времени еще не успел собрать по всей комнате. Все, что мне не могло пригодиться в Союзе, раздавал остающимся в Кандагаре друзьям. А тут и подсоветные в городок приехали. Пришлось выпить по пять капель и с ними. Аманулле подарил свою универсальную фотовспышку, а Хакиму красочную книгу с видами Ленинграда и его пригородов. В ответ Аманулла подарил отрез ткани и бордовое платье для моей жены. По всему было видно, что он тоже не был готов к моему скоротечному отъезду из Кандагара.

Посидели, помолчали. Я вдруг ни с того ни с сего вспомнил слова Володи Головкова, которые он сказал мне перед своим возвращением домой. Буквально слово в слово я их повторил Аманулле и Хакиму:

– Мужики, не будьте никогда кровожадными по отношению к своему народу. Борясь с противником, всегда помните главную заповедь человечности – убить невиновного всегда легче, чем вновь вернуть его к жизни. Никогда не используйте данную вам власть в корыстных целях. Работайте во благо людей, а не во вред им. А вообще-то, что это я вас учу, ведь в Коране об этом уже давно все прописано. Просто не забывайте никогда мудрые слова из этой священной книги.

Потом мы еще несколько минут тискали друг друга, пытаясь таким образом доказать друг другу свою преданность. Пропустив «на посошок» да «по единой», несколькими машинами поехали на «Майдан». В тот момент я уже не думал ни о «духах», которые напоследок могли устроить засаду на дороге, ни о перелете, который для меня тоже мог оказаться последним в жизни. Все мои мысли были уже о доме, о семье и о том, как там мой отец.

Поскольку «борт» из Кабула опоздал почти на четыре часа, все это время нам пришлось торчать возле аэровокзала «Ариана», изнывая от нестерпимой жары. Я уж начал было подумывать, что борт в этот день вообще не прилетит, как вдруг заметил оживление на ВПП. «Вертушки», спокойно стоявшие до этого поодаль от вышки ЦУПа, вдруг засвистели своими турбинами, и лопасти винтокрылых машин задвигались, завращались, с каждой секундой набирая все большие обороты. Минут через пять они уже взлетали в сторону трассы Кандагар – Спинбульдак, туда, откуда по всем нашим расчетам должен был появиться «борт».

АН-12 афганских ВВС приземлялся совсем не так, как это обычно делали наши «транспортники». Он не выписывал круги над аэродромом, постепенно снижаясь к земле, а на большой скорости, с высоты километров семи, вошел в крутое пике, и уже в непосредственной близости от ВПП перешел на бреющий полет. Вот, черти, и ведь не боятся ни «стингеров», ни «блоупайпов». Потому, наверно, и не боятся их эти афганские авиахулиганы, что отлично видят, как летящие на форсаже советские «вертушки», пристроившись по обе стороны от «борта», усиленно отстреливают тепловые мины.

Приземлившийся самолет не стал глушить двигатели. Под рев турбин и шум вращающихся винтов из чрева самолета выбегали облаченные в новехонькую форму новобранцы. Для них военная служба только-только начиналась, но жизнь уже поделила всю эту серую людскую массу на тех, кого смерть подстерегала в самые первые дни пребывания в Кандагаре, и на тех, кому суждено было выжить в этой безумной бойне. В отличие от меня, навсегда покидающего эти края, у них все еще было впереди. Перед моими глазами вдруг отчетливо предстал майор, заживо сгоревший в машине, и его инзибод с оторванными ногами. Какое-то неприятное ощущение тут же вкралось в мою душу. Я почему-то подумал о том, что может случиться с этим самолетом, если в одну из его турбин влетит «стингер». Однозначно, мало не покажется, и, если самолет начнет разваливаться в воздухе, спасения мне уже не будет. Даже при падении с небольшой высоты человеческая плоть не выдержит удара о землю и превратится в мешок с дерьмом. Я попытался отбросить эту назойливую мысль, а она с параноидальной настойчивостью все свербела и свербела где-то в глубине моей черепной коробки.

Пока я лихорадочно копался в своих бестолковых мыслях, глупо улыбаясь провожающим меня ребятам, афганский летчик, по всей видимости, командир корабля, стал торопить всех отлетающих с посадкой, красноречиво показывая на часы и говоря, что Кабульский аэропорт их ждать не будет. Закроют взлетно-посадочную полосу, и тогда лети куда хочешь.

Пассажиров на борту было немного, человек пятнадцать – двадцать. В основном, это были афганские солдаты, отслужившие положенный срок и возвращающиеся к себе домой, да еще несколько офицеров, летевших в Кабул по служебным делам. Я напоследок обнялся с мужиками, посмотрел всем в глаза и, резко развернувшись, пошел вглубь фюзеляжа самолета, волоча за собой дембельскую сумку и чемодан с уложенными в них личными вещами и бакшишами.

Взревев всеми четырьмя турбинами, самолет двинулся в сторону взлетно-посадочной полосы, и через несколько минут колеса его шасси оторвались от бетонки.

Я смотрел в иллюминатор, пытаясь с высоты разглядеть местность, которую хорошо знал по картам и фотопланшетам, но ничего, кроме бесконечных хребтов, так и не увидел. Наблюдая за проплывающими внизу скалами и отрогами, поймал себя на мысли, что непроизвольно отыскиваю самые высокие места, где «духи» могли оборудовать позиции для пуска зенитных ракет. Чтобы отвлечься от этих мыслей, отвернулся от иллюминатора и попытался немного вздремнуть. Но из этого у меня тоже ничего не вышло. Так и летел, думая о чем-то отвлеченном, но вся эта бессмыслица, не успев зафиксироваться в сознании, тут же вылетала из головы и мгновенно забывалась.

Приземлившийся самолет подрулил не к восточной стоянке, как это обычно делали все военно-транспортные самолеты, а к западной. Эта стоянка отличалась тем, что на ней не было советского блокпоста, а стало быть, меня там никто из «представительских» не ждал. Повертев головой по сторонам и не увидев ни одной славянской физиономии, понял, что нужно искать способ как-то добраться до Представительства. Дежурившие на посту сарбозы, как назло, попались настолько тупыми, что я не смог от них добиться ничего путного. В итоге они порекомендовали мне пройтись до шурави на восточную стоянку. Тащиться почти два километра с тяжелым багажом в руках у меня не было ни малейшего желания и поэтому пришлось выходить в город и нанимать такси. Шустрый афганец-таксист быстро смякитил, в какое положение я попал, и сразу же назначил таксу за проезд в размере пятисот афгани. Торговаться с ним было бессмысленно, поскольку других машин поблизости не было, а ехать как-то надо.

Минут через двадцать на виду у удивленного ответственного дежурного по Представительству я выгружал из багажника желто-клетчатого рыдвана все свои вещи. Подполковник никак не мог поверить, что я вот так, запросто, сел в случайную «бурубухайку» и проехал на ней полКабула, совершенно не заботясь о своей безопасности. Он попытался даже обвинить меня в неуместной самонадеянности, попутно пригрозив доложить о моем поведении по инстанции. Но когда я из внутреннего кармана своего костюма вытащил эргэдешку и со словами «привет из Кандагара» сунул гранату ему в руку, тут же притих.

Сдав дежурному весь свой арсенал, я почувствовал себя намного спокойней. Теперь меня совершенно не беспокоило, как я проведу свои последние дни в Кабуле. Самое главное для меня теперь было, каким образом я смогу попасть в дуканы «Шахринау», чтобы прикупить там недостающие бакшиши, которыми в спешке не успел отовариться у себя в Кандагаре. Невольно поймал себя на мысли, что о Кандагаре думаю, как о чем-то родном и близком. Интересно, как быстро я смогу от всего этого отвыкнуть?

Вечером того же дня позвонил по телефону, номер которого мне незадолго до своего отъезда из Кандагара дал Мир Акай. Трубку поднял он сам.

– Ассалям алейкум, рафик командони! Хубасти, четурасти, два мешка дурости, – приветствовал я. А чтобы он не утруждал себя вопросами по поводу того, кто его побеспокоил, сразу же представился.

По тому, как отреагировал Мир Акай, я понял, что он подумал, что его разыгрывают, а после того как объяснил ему, что это действительно я и звоню ему не из Кандагара, а из Кабула, он разразился тирадой восторженных реплик, после чего сообщил, что на следующий день с утра заедет за мной и мы поедем к нему в гости.

На следующий день все так и произошло.

Мир Акай жил в крупнопанельном пятиэтажном доме, каких немало было в современном жилом микрорайоне. Дома нас встретила жена командующего – Пуштун. Странное для женщины имя. Супруга была лет на пять моложе своего мужа. Красивые, тонкие черты лица, не испорченного дешевой восточной косметикой, большие карие глаза и пышные, каштановые волосы. Одним словом – красавица.

Пока я гостил у командующего, обратил внимание на то, как Пуштун общается со своим мужем, и понял, что она держит «в узде» своего разлюбезного, не давая ему особо расслабиться. Странно было видеть волевого человека, каковым я знал Мир Акая по Кандагару, на поверку оказавшегося обычным бабским подкаблучником. Хотя, кто знает, как у афганцев строятся семейные отношения между супругами, ведь за время своего пребывания в этой стране я видел только видимую часть этих взаимоотношений, причем не самую лучшую для особ женского пола.

А чуть позже, после того как мы отметили эту неожиданную встречу, Мир Акай раздухарился и решил свозить меня в гости к своему отцу, жившему отдельно от него в двухэтажном современном особняке неподалеку от центра города.

Высокий каменный забор, огораживающий большой земельный участок, скрывал от посторонних глаз все, что находилось внутри двора. Когда мы приехали туда на вызванной Мир Акаем царандоевской «Волге» и прошли за большие металлические ворота, я был сражен красотой зеленых насаждений, произраставших во дворе. Деревья и кусты были рассажены в самых лучших традициях современного ландшафтного дизайна. Особое место в этом великолепии занимал небольшой пруд, по берегам которого с важным видом расхаживали несколько павлинов. Внутренности дома соответствовали его внешнему содержанию. По всему было видно, что в таком доме живет весьма зажиточный афганец, что я незамедлительно озвучил Мир Акаю. Тот только улыбнулся в свои пышные усы, но ничего мне не ответил.

Потом мы сидели в огромной комнате и пили дорогой коньяк. Отец Мир Акая к спиртному даже не притронулся, ограничившись пиалой с зеленым чаем. Молодой красивый афганец, периодически появляющийся из боковой двери, бдительно следил за тем, чтобы наши рюмки не пустовали.

Треть комнаты была отгорожена прозрачной тюлевой тканью, за которой я рассмотрел силуэты двух женщин с детьми. Женщины тихо переговаривались между собой, а дети играли друг с другом, и никому из них до нас не было никакого дела. Создавалось такое впечатление, что полупрозрачная занавеска разделяла не просто мужчин от женщин, а два совершенно разных мира, которые никак не желали быть единым целым. Наверняка присутствие этой занавески обусловливалось появлением в доме посторонних людей, и, несмотря на мое дружелюбное отношение к жильцам этого дома, для них я все равно был чужаком.

Прощаясь в тот день с Мир Акаем, я и не предполагал, что встречусь с ним вновь через полтора суток.

В номере гостиницы меня ждала новость в виде лежащей на кровати записки. Я взял ее в руки и стал читать. Туман поплыл перед глазами, и я бессильно осел на кровать.

– Кто принес записку? – обратился я к находившимся в номере двум постояльцам.

– После обеда забежал шифровальщик, спрашивал, где ты, – ответил один из них. – Я сказал, что ты на выезде в городе. Он сначала хотел, чтобы мы тебе передали все на словах, но потом передумал и написал эту записку.

Я еще раз перечитал текст записки, в которой было написано буквально следующее:

«Держись, бача. Сегодня утром умер твой отец».

Вот так, обыденно, небольшой клочок бумаги и несколько написанных на нем слов подвели черту в жизни моего семидесятисемилетнего батяни.

Я молча лежал на кровати, заново вспоминая самые яркие моменты собственной жизни, когда в нее вмешивался отец. Точнее сказать – его крепкая рука, которая порола меня как сидорову козу, когда я делал что-то не так. Что уж греха таить, по молодости я не был тихим паинькой. Соседи не успевали жаловаться моим родителям за те фортели, что мы порой выкидывали вместе с пацанами с нашей улицы. Позже те же самые соседи были крайне удивлены, когда впервые увидели меня в милицейской форме. Не верили, что меня приняли туда на работу. А одна бабка так прямо и сказала: «Вот таких вот бандитов и берут в милицию. А они потом над народом измываются». Не права она была, ни над кем я не измывался ни до милицейской службы, ни во время нее. А то, что прописали меня в местные хулиганы, так это, скорее всего, оттого, что непримирим я был ко всяким прохвостам и шакалятам, зарабатывавшим свой дешевый авторитет за счет тех, кто был слабее их. До крови дрался с этими самодовольными рожами, за что чуть не был исключен из школы. Рогатки, «поджиги», взрывпакеты, походы по чужим дачам за недозрелыми фруктами, купание в реке до посинения, игры в футбол и волейбол от рассвета до заката, ночные игры в «казаков – разбойников» – это и была моя жизнь. Отец работал кочегаром на допотопном колесном пароходе, и с ранней весны до поздней осени я его практически не видел дома. Их ржавое «корыто» бесперебойно доставляло продукты питания, «мануфактуру» и «Тройной одеколон» на земснаряды, денно и нощно углублявшие фарватер Волги в ее низовьях. Это уже потом, когда наступала зима, он уходил в длительный отпуск и брал меня в ежовые рукавицы. Лето же для меня было вольницей.

Так вот, значит, как распорядилась судьба с моим отцом. Я прикинул в уме, когда смогу оказаться в своем родном городе, если самолет на Москву из Кабула вылетит через пять суток. Из столицы до Астрахани тоже дорога не ближняя, пару дней уйдет на то, чтобы доехать до дома на поезде. По всему выходило, что я успевал только к девятидневным поминкам. Однозначно, похороны отца будут проходить без моего участия и не в моих силах что-либо изменить.

С мыслями о смысле жизни, человеческом бытии и неизбежности смерти незаметно для себя уснул, когда на улице уже опустились сумерки. Ночью снился улыбающийся отец, стоящий у борта своей «Красной зари». В руках промасленная ветошь и масленка с длинным носиком. Именно таким я его частенько видел, когда бегал провожать судно в очередной рейс. Теперь-то уж точно я его уже никогда не увижу. По крайней мере, до встречи «ТАМ».

Следующий день для меня был немного напряженным. Пришлось побегать по кабинетам Представительства, собирая всевозможные справки, характеристики и прочие документы, которые позже могли мне пригодиться в жизни. Побывал в медсанчасти, обошел всех врачей, которые после непродолжительных осмотров частей моего тела делали запись «годен» в мою персональную медицинскую книжку. У стоматолога получил справку о том, что имею законное право на бесплатное протезирование своих зубов. Вечером, чтобы хоть как-то отвлечься от неприятных мыслей о смерти отца, играл с мужиками в волейбол. Спать лег рано и совсем не слышал, как в полночь «духи» обстреливали город реактивными снарядами.

А с утра в гостинице, да и в самом Представительстве был полнейший штиль. В тот день была джума, и советников на рабочих местах практически не было. Примерно в десять часов в коридоре гостиницы резко зазвонил телефон, и я услышал, как подошедший к нему дневальный произнес мою фамилию. Я выскочил из комнаты и выхватил из его рук телефонную трубку. Звонившим оказался Мир Акай. Он дал мне пару минут на сборы, поскольку уже ждал меня у ворот Представительства. Быстро собравшись и небрежно махнув рукой дежурному офицеру, стоявшему у ворот КПП, я выскочил на улицу и сел в машину Мир Акая. Меня крайне заинтриговал загадочный тон в его голосе, когда он сообщил, что меня сегодня ожидает большой сюрприз. Что за сюрприз такой меня ждал, я тогда и догадаться даже не мог, но уже пребывал в предвкушении чего-то весьма приятного.

Отъехав из Представительства, мы свернули направо и, выехав на главную улицу, двинулись в сторону южной окраины Кабула. Проехали через какой-то небольшой перевал, с которого хорошо была видна панорама окраин Кабула. Мир Акай пояснил мне, что эта дорога ведет на Баграм и далее в провинцию Джелалабад.

Едва съехав с перевала, мы свернули с дороги влево и заехали вглубь каких-то старых кварталов. Хотя, как сказать, не настолько уж старыми они оказались, когда мы вошли в один из дворов. За высоким глинобитным дувалом я обнаружил два кирпичных дома, один из которых был двухэтажным. Еще несколько добротных хозяйственных построек были разбросаны по всему двору. Прямо за входной дверью, под тенью легкого навеса стояла молодая женщина, на вид лет тридцати. Светлые распущенные волосы на голове и симпатичные ямочки на щеках свидетельствовали о явно славянском происхождении этой молодухи. Женщина стояла неподвижно, но всем своим видом давала понять, что этот дом ей опостылел до крайности и она готова бежать из него куда глаза глядят. Глаза у нее были ярко-голубыми, словно чистое небо над головой. В нарушении всех установившихся традиций, которые я должен был чтить, пока нахожусь на афганской земле, поздоровался с незнакомкой. Мой доброжелательный кивок головой не ускользнул от взора вышедшей из двери дома второй женщины. Она была намного старше первой, и, в отличие от нее, ее голову украшали смолистые волосы, а нос с небольшой горбинкой красноречиво говорил о ее принадлежности к коренному населению этой восточной страны. Женщина, недовольно зыркнув своими очами в мою сторону, что-то резко буркнула светловолосой молодухе. Та, словно очнувшись от сна, низко склонила голову и тут же юркнула за дверь, из которой только что появилась ее «надзирательница».

Из двери большого дома вышел пожилой худощавый афганец в тюбетейке. Раскинув руки в стороны и рассыпаясь в любезностях, он приблизился к Мир Акаю и стал с ним традиционно обниматься, приговаривая неизменные «хубасти – четурасти». Аналогичные знаки уважения он проявил и в отношении меня. По завершению ритуала дружелюбия хозяин пригласил обоих внутрь дома.

Я так и не узнал, что располагалось на первом этаже двухэтажного дома, поскольку хозяин повел нас по узкой каменной лестнице сразу на второй этаж. Странное дело, когда я вошел в комнату, то мне показалось, что строители, возводившие этот дом, что-то напутали в его архитектуре. Потолок в комнате был настолько низким, что мне, чтобы не задеть его головой, пришлось пригнуть голову. Мир Акаю, при его высоком росте, вообще пришлось согнуться в три погибели. Позже, уже находясь в комнате, я понял, в чем заключается весь фокус с этим низким потолком. На полу по всей площади комнаты был разостлан красочный шерстяной ковер. Точно такие же ковры были развешаны и по стенам. По периметру лежащего на полу ковра, там, где его края упирались в стены, были разложены большие подушки с плюшевыми наволочками. Никакой мебели в комнате не было. Только в самом дальнем углу, на небольшом кривоногом столике, стоял современный японский телевизор с видеомагнитофоном. Когда мы вошли в комнату, по телевизору шел концерт с участием афганских артистов, облаченных в национальные одежды. Заунывная музыка, заунывное пение лишний раз напомнили мне, в какой стране я нахожусь.

Хозяин рассадил нас так, что согнутые в позе «лотоса» ноги оказались на ковре, а под спиной и руками оказались подушки. Получилось нечто кресла. Сидя на полу, низкий потолок воспринимался теперь не совсем уж и низким и даже, можно сказать, высоким.

«Вот хитрые азиаты, во всем ищут для себя выгоду», – мелькнуло у меня в голове.

Пока я разглядывал орнамент ковров, какой-то молодой парень расстилал посреди ковра яркую клеенку. Достархан, стало быть. Значит, вчерашние торжества продолжаются, и это и есть тот самый сюрприз, о котором мне говорил командующий. Думая так, я в тот момент не мог и предположить, что настоящий-то сюрприз ждет меня чуть позже.

Минут через пять – десять в комнату прошли еще трое афганцев, с двумя из которых хозяин начал лобызаться точно так же, как до этого проделал со мной и Мир Акаем. Позже выяснилось, что двое были такими же гостями, каковыми являлись и мы, а третий – его родной сын. Мне и Мир Акаю пришлось заново встать и тоже поприветствовать вошедших. Только после того как все присутствующие перецеловались и переобнимались, хозяин предложил им занять места у достархана. Тут же, как по мановению волшебной палочки, посреди этого импровизированного праздничного стола появилось огромное фарфоровое блюдо с жирным, ароматно пахнущим пловом. От одного только этого запаха у меня во рту началось обильное слюноотделение. Рефлекс, однако. Все тот же молодой парень, что принес блюдо с пловом, быстро расставил перед нами пиалы с шурпой и небольшие пиалочки для спиртных напитков. На достархане, словно из воздуха, материализовалась литровая бутылка «Столичной», а следом за ней маленькие стеклянные бутылочки с «кока-колой» и «спрайтом». Кроме плова, появились еще какие-то кушанья, резко пахнущие специями и приправами, а также фрукты, овощи и традиционные восточные сласти. Яств было так много, что я боялся даже шевельнуть ногами, дабы нечаянно не задеть расставленные блюда и тарелки, доверху наполненные афганскими деликатесами.

И праздничный обед начался.

Первый тост поднял сам хозяин. Он говорил очень долго, а все присутствующие афганцы только кивали головами да цокали языками в знак согласия с тостующим. Я силился понять, о чем все-таки идет речь, но, поскольку хозяин дома говорил на пушту, уловил только отдельные фразы, из которых следовало, что он очень рад гостям, которые сегодня посетили его скромное жилище. Странное дело, у нас на родине за гостей пьют тогда, когда все пьяны и пора уж расходиться, у афганцев даже в этом вопросе все через задницу. Азия, одним словом.

Потом был тост за их родину – Афганистан, и слово взял Мир Акай. Он говорил мало, но емко. Суть сказанного им свелась к тому, что эта братоубийственная война должна рано или поздно закончиться. В контексте с его пожеланиями прозвучал мой третий тост, который вынудил всех присутствующих оторваться от подушек и встать на ноги. Так и стояли молча, склонив головы, упираясь затылками в низкий потолок. Помянули всех без исключения, независимо от вероисповедания, партийной ориентации и национальной принадлежности.

Перед моими глазами вдруг предстала картина, что именно в этот момент в далекой Астрахани хоронят моего отца. Царствие Небесное ему и земля пухом!

Когда хозяин вновь взял слово для оглашения очередного тоста, я понял, по какому именно поводу сегодня в этом доме собрались гости. Оказалось, что его сыну в этот день исполнилось ровно тридцать лет.

Неужели это и есть тот самый сюрприз?! А я даже не побеспокоился о бакшише для «новорожденного».

– Э-э, товарищ командони, что же вы мне ничего не сказали и не объяснили, в чем заключается ваш сюрприз, – с укоризной в голосе произнес я, склонившись к уху Мир Акая. – Знать бы такое дело, заехали бы в дукан, и я купил чего-нибудь юбиляру.

В свою очередь командующий взглянул на меня удивленно и, негромко рассмеявшись, парировал:

– Какой такой сюрприз? Разве это сюрприз? Не, это не сюрприз – сюрприз еще впереди. Он будет здесь примерно через час. А подарок я от себя и от тебя уже купил. Вот сейчас ты его и вручишь виновнику торжества.

Мир Акай сунул руку внутрь своей национальной рубахи и извлек оттуда целлофановый пакетик, внутри которого, поблескивая гранями хрустального стекла, лежали фирменные часы «Ориент».

«Пожалуй, на шесть штук “афошек” потянет», – промелькнуло у меня в голове. Такие часы даже я под дембель не позволил себе прикупить. Да и какой смысл покупать такие дорогие часы, если на те же деньги можно было приобрести с полсотни нормальных кварцевых часов. Их бы и самому хватило на всю оставшуюся жизнь, и всем близким родственникам и многочисленным друзьям-товарищам, с нетерпением дожидавшимся моего возвращения домой.

Мир Акай произнес хвалебный тост, а я вручал имениннику часы, которые он тут же нацепил себе на правую руку. Опять выпили. Юбиляр на радостях осушил всю пиалу, от чего буквально на глазах резко захмелел. Совершенно не слушая окружающих, он стал громко рассказывать о том, как учился в институте в Харькове, как познакомился со своей второй женой – Оксаной.

– Случайно не она стояла во дворе, когда мы сюда приехали? – уточнил я.

Именинник посмотрел на меня недовольным взглядом помутневших глаз и, демонстративно откинувшись немного назад, ответил вопросом на вопрос:

– А что, есть какие-то проблемы?

– Да нет у меня никаких проблем. Но я удивился, что у этой девушки очень светлые волосы. Какой-то неестественный для афганских женщин цвет волос.

– А что ты имеешь против моей жены и ее волос? – вдруг ни с того ни с сего завелся юбиляр.

Я уже был и не рад, что затеял разговор на эту тему. Кто бы мог подумать, что этот с виду интеллигентный человек окажется таким ревнивцем. Я начал оправдываться перед ним, чем только еще больше распылил его и вынудил хозяина дома вмешаться в наш диалог. Он сказал сыну несколько резких фраз, и тот немного приутих, недовольно сопя и искоса посматривая в мою сторону. Видя, что на него никто не обращает внимания, именинник вдруг вскочил с места и пулей выскочил из комнаты. По дороге он здорово стукнулся головой о косяк низкой двери, отчего у меня самого зачесалась голова, словно это не он, а я набил шишку на собственной голове. Через несколько секунд из-под окна раздалось надрывное гыканье блюющего человека.

– Водка не пошла на пользу, молодой еще, – вполголоса констатировал Мир Акай.

А застолье тем временем продолжалось. Хозяин дома поставил в «видак» новую кассету с боевиком, в котором участвовал Брюс Ли, и мы вперили свои взоры в экран телевизора. Возвратившийся юбиляр тоже сел смотреть фильм, беспрестанно комментируя происходящие события. На каком-то этапе своего нудного гундения он договорился до того, что может не хуже Брюса махать руками и ногами. Как бы в подтверждение своих слов он предложил мне потягаться с ним и выяснить, чьи руки сильнее. Я попытался было отмахнуться от него, как от назойливой мухи, но не тут то было. Он стал обвинять меня и вообще всех шурави в трусости и физической немощности, чем здорово задел мое самолюбие. Такой наглости я бы даже близкому другу не простил, не то что этому сопливому «муртузею».

– Давай, давай, Анатолий, покажи ему, на что способны настоящие мужики – шуравийские мушаверы, – подзадорил меня командующий.

Отступать было некуда. Поскольку соответствующего стола для армреслинга не было, решили бороться на руках, лежа на полу. Поначалу мне казалось, что запросто поломаю эту «сикильдявку», и с ходу начал давить на его руку. Однако не тут-то было. Худой, худой, но однако жилистым он оказался, и мне изрядно пришлось попыхтеть, прежде чем его рука тыльной стороной коснулась ковра. Соперник от злости вскочил с ковра и попытался накинуться на меня с кулаками, но сидящий рядом с ним отец так припечатал его кулаком в челлюсть, что он еще несколько минут не мог очухаться от этого удара. Проскулив что-то нечленораздельное, он удалился из комнаты и больше уже в ней не появлялся.

Вот придурок, вот козел! Ну надо же быть такому. Ведь выпил-то совсем ничего, а базару на всю ивановскую. Всем настроение испортил, ишак. И откуда такие баламуты берутся?

Лично у меня сразу пропала охота дальнейшего пребывания в теплой компании малоизвестных мне людей. Даже как-то обидно стало за Мир Акая. Хотелось поскорее вырваться на свежий воздух, подальше от водочного перегара и этих специфичных запахов афганских блюд, которые на голодный желудок показались такими привлекательными и стали такими муторными, после того как деликатесы перемешались в животе с теплой водкой и шипучей «колой».

И вот в тот самый момент, когда я уже собирался встать и, извинившись перед присутствующими, выйти якобы «до ветра», в проеме двери появилась фигура нового персонажа, облаченного в национальную одежду и с чалмой на голове.

Сердце у меня екнуло. Улыбаясь белозубым ртом, на меня смотрел… Абдулла.

Вот уж действительно всем сюрпризам сюрприз! Ну, Мир Акай, ну, конспиратор, елки-моталки! Ведь знал же, что Абдулла находится в Кабуле, и молчал до последнего момента – партизан эдакий. Я не сдержал своих эмоций и, вскочив с насиженного места, рванул навстречу своему «крестнику». Обнимались так, словно и не было у нас последней встречи трехнедельной давности.

Я внимательно смотрел Абдулле в глаза, пытаясь угадать причину его столь неожиданного визита в Кабул. И вообще, как он смог попасть в столицу? Ведь не самолетом же он сюда прилетел? Если ему пришлось добираться на перекладных «бурубухайках», то как он мог проехать незамеченным мимо блокпостов, застав, засад и прочей дребедени, которой по дороге из Кандагара до Кабула было больше чем предостаточно. Ведь не только шурави, афганские военнослужащие и царандой бдели за всеми перемещениями по этой дороге, но и «духи» тоже. И что такого срочного заставило его ехать в такую даль? Неужели только ради того, чтобы на прощанье встретиться со мной? Однозначно, тут было что-то не так.

Выработанная годами оперская привычка не спешить с преждевременными выводами и не делать излишних телодвижений в среде малознакомых людей машинально сработала и на этот раз. Мутузя в своих объятиях Абдуллу, я ни разу и не назвал его по имени, и не дал возможности гостям понять, откуда мы знакомы друг с другом. И правильно сделал, поскольку уже в следующий момент Мир Акай сам представил Абдуллу присутствующим гостям. Правда, он немного исказил его настоящее имя, да и должность ему придумал не хилую. Абдулла теперь был вовсе не Абдуллой, а Хабибуллой – дукандором из Кандагара, с которым у царандоя имеется договор на поставку овощей и фруктов. Но по всему было видно, что захмелевшим гостям было совершенно наплевать и на Абдуллу, и на его бизнес. За все то время, пока он находился в комнате, они ни разу не поинтересовались, как у него идут коммерческие дела. А о чем, собственно говоря, расспрашивать-то, если в Кабуле, да и в Кандагаре тоже, почти каждый пятый житель – дукандор. Страна такая – практически никто ничего не производит, но многие хоть чем-то да торгуют.

Я нутром почуял, что Аблулла порывается сказать мне что-то очень важное, но окружающая нас обстановка не располагала к откровенному разговору. И только спустя полчаса нам наконец-то удалось это сделать. Выйдя во двор, мы продолжили свой диалог, содержание которого не было рассчитано на чужие уши.

То, что я услышал от него, повергло меня в шок и уныние. Абдулла достал откуда-то из-под одежды многократно свернутый лист бумаги. То была не совсем удачная ксерокопия фотографии, под которой размещался небольшой текст, выведенный арабским шрифтом. Глянув на фотографию, я обомлел. На ней красовалась моя собственная физиономия. На снимке, сделанном безвестным фотографом, я был изображен стоящим недалеко от ворот царандоя. Рядом со мной стоял еще один человек в царандоевской форме, но кто именно это был, разглядеть было невозможно, поскольку часть снимка была срезана, и от неизвестного в форме остались только правый бок и правая рука. Я даже представить не мог, когда, при каких обстоятельствах и, самое главное, кем мог быть сделан этот снимок. Время стерло из памяти это мимолетное мгновение жизни. Судя по композиции снимка, он явно делался незаметно для самих фотографируемых, что лишний раз доказывало, что моей персоной в Кандагаре кто-то очень усиленно интересовался.

– А что тут написано? – спросил я у Абдуллы, ткнув пальцем в текст.

Абдулла усмехнулся и, взяв из моих рук бумагу, зачитал приказ Исламского комитета уезда Даман, который гласил, что изображенный на снимке мушавер царандоя разыскивается муджахетдинами как опасный враг афганского народа, подлежащий публичному уничтожению. Тому, кто захватит меня живьем, обещалось крупное денежное вознаграждение в сумме полмиллиона афгани. Вдвое меньшую сумму обещали выплатить тому, кто мог предъявить ИК мою голову. У меня засвербело под ложечкой, и весь хмель мгновенно улетучился из головы. Той самой головы, за которую были обещаны такие деньжищи. Не знаю почему, но в тот момент в потаенных уголках моего сознания мелькнула нехорошая мыслишка о том, что Мир Акай специально завез меня в эти глинобитные закоулки, с тем чтобы тепленьким сдать душманским головорезам, представителем которых по настоящее время является сам Абдулла. Мельком глянув на Абдуллу, я тут же отбросил эту крамольную мысль. И Мир Акай, и Абдулла имели кучу возможностей провернуть такое со мной еще в Кандагаре. Но ведь не произошло же ничего подобного там со мной, а стало быть, людям, которым я доверился однажды, нужно было верить до конца. И хоть я немного успокоился и мое лицо не выдавало признаков волнения, в душе все равно было скверно.

– Ну что, уже ознакомился с собственным смертным приговором? – рассмеявшись, сказал подошедший Мир Акай. – Ты знаешь, когда вчера вечером мне позвонил Абдулла и рассказал обо всем, я сначала даже не поверил ему. А потом понял, что это тебя за «Палестинца» приговорили. Да-а, кто-то очень плотно работает в Кандагаре на бандитов.

– Причем на самом высоком уровне, – поддакнул я и поведал Мир Акаю о том, как Алим похвастался на Военном совете о проведенной против Гафур Джана операции и о моей персональной причастности к ней.

– Значит, предателя надо искать среди членов Совета, – констатировал он, но тут же, о чем-то подумав, добавил: – Хотя, вполне возможно, что вражеский лазутчик узнал об этом от одного из болтунов, коих в Военном совете больше, чем предостаточно. Никому доверять нельзя. Да, дорогой, вовремя ты из Кандагара уехал.

И только после этих слов командующего до меня наконец-то дошло, что своим спасением я фактически был обязан не кому-нибудь, а своему отцу, чья скоротечная болезнь и преждевременная смерть явились причиной моего спасения от неминуемой гибели.

Вот же ведь как все непросто закрутилось в диалектическую спираль бытия.

А тот жаркий майский день стал для меня самым последним в общении с Абдуллой и Мир Акаем. Больше мне с ними так и не довелось свидеться. Впрочем, как и со всеми остальными афганцами, с которыми бок о бок прожил почти два года. Осталась всего лишь одна память о них.

Прощай, Афган!

После джумы была суббота – обычный рабочий день для всех сотрудников Представительства. Именно на этот день его руководство запланировало официальные проводы советников, срок командировки у которых истекал в ближайший понедельник. Я был в числе таких счастливчиков. К десяти часам утра, облаченные в отглаженные костюмы, дембеля стайкой стояли у дверей комнаты, где обычно проводились рабочие совещания, нетерпеливо дожидаясь самых приятных минут в своей жизни.

Но, как всегда бывает в таких случаях, наше начальство не спешило с нами прощаться. Генерал Егоров задерживался в министерстве, а без него никто не рискнул открывать этот официоз. Уже и кадровики пришли с какими-то документами и коробочками, в которых наверняка покоились наши заслуженные награды. И личный состав Представительства уже кучковался в фойе, ожидая начало торжественной части. А генерала все не было.

Появился он в двенадцатом часу дня и, между делом извинившись за вынужденную задержку, пригласил всех присутствующих в комнату для совещаний.

Дембелей, а нас было семь человек, усадили на первый, почетный ряд. Остальная массовка расселась сзади. Генерал произнес короткую речь о том, какое это благое дело – интернациональная помощь братскому афганскому народу, после чего поздравил нас с успешным завершением почетной миссии и поблагодарил за службу. Потом пошли награждения. Всем семерым были вручены благодарственные письма за подписью министра внутренних дел Республики Афганистан генерал-полковника Гулябзоя. Письмо это скорее напоминало почетную грамоту, написанную одновременно по-русски и на дари, в которой министр благодарил награждаемого за помощь, оказанную им Афганистану в деле укрепления правопорядка.

Потом наступила очередь наград, что лежали в белых картонных коробочках на краю стола, за которым восседал Егоров со своими заместителями. Всем дембелям без исключения были вручены афганские юбилейные медали – «10 лет Саурской революции», а еще двоим советникам генерал вручил наши, советские юбилейные медали – «70 лет Советским Вооруженным силам». Уж так получилось, что из нескольких отдаленных провинций последнюю пару месяцев никто в Кабул не приезжал, и поэтому заслуженные награды, не доставленные своевременно к месту назначения, вручались непосредственно в Представительстве, по мере убытия награжденных на Родину.

Когда процесс с награждением подошел к концу, Егоров объявил, что все семеро представлены к государственным наградам СССР, которые они получат через пару-тройку месяцев по месту дальнейшего прохождения службы. Он уже был готов завершить торжественное мероприятие, как вдруг сидящий рядом с ним генерал-майор Алексеев наклонился в его сторону и о чем-то негромко сказал.

– Конечно! – ответил ему Егоров.

Алексеев поднялся из-за стола и быстро вышел из комнаты. Пока он отсутствовал, Егоров еще раз повторился насчет того, что благодарный афганский народ очень уважает советских людей, которые все эти годы делили с ним невзгоды и трудности. Зачастую советникам царандоя приходилось воевать с душманами бок о бок со своими подсоветными, одинаково рискуя получить пулю в лоб. Много чему они обучили их за время своего пребывания в Афганистане, но самое главное – они научили афганских коллег бескорыстно любить свою родину и честно исполнять свой служебный долг перед ней.

К чему был весь этот пафос в словах генерала я понял, когда Алексеев вновь появился в комнате. В руках у него я заметил еще одну маленькую картонную коробочку с наградой и удостоверение к ней. В душе что-то екнуло, когда Егоров открыв принесенную «корочку», глянул на меня и жестом пригласил подойти к столу.

– На основании Указа Президиума Революционного военного совета Афганистана за номером двести пятьдесят один вы награждаетесь одной из высших наград Республики Афганистан – орденом «Слава».

Егоров пожал мне руку и, вытащив из коробочки награду, продемонстрировал ее присутствующим. В тот момент я, наверно, светился, как пасхальный кулич, от удовольствия. А когда орден перекочевал мне в руки, немного растерялся, поскольку не мог сообразить, что надо говорить в таком случае. Награда заморская, и поэтому традиционное «Служу Советскому Союзу» было как бы ни к селу ни к городу. Заметив мое смущение, Алексеев разрядил ситуацию по-своему. Он перехватил мою руку с зажатой в ней коробочкой и, тряся ее изо всех сил, сказал:

– Поздравляю, поздравляю! Вот, видишь, как бывает в жизни – за операцию по разблокированию постов второго пояса мы тебе почетную грамоту презентовали, а афганцы, глянь-ка – целым орденом наградили. О том, как вас там «духи» хотели в плен захватить, теперь по Министерству легенды ходят. Суразоволь так красочно все это расписал на заседании коллегии МВД, что вам обоим впору по «Герою» давать.

– Да ладно уж – грамотой, – вмешался Егоров. – Грамота, конечно, сама собой, но ему обижаться на нас не стоит. Мы кандагарских советников никогда в обиду не давали. В каких условиях им там приходится работать и жить – не позавидуешь никому. И вообще, еще раз спасибо всем за ту работу, которую вы выполняли на чужбине все эти два года. Нелегкая, но очень почетная и нужная работа. Счастливо долететь всем до дома и поскорее увидеться с родными и близкими. Удачи всем!

Кадровик рявкнул: «Товарищи офицеры», и генералитет покинул помещение.

Дембеля и примкнувшие к ним товарищи еще с минуту оставались в комнате, обсуждая план дальнейших мероприятий, прикидывая, на сколько каждый должен сегодня «выставиться», обмывая полученные награды. Ясно было одно, что предстоящий день и вечер для нас будут весьма насыщенными разными событиями.

Уже выходя из помещения, я столкнулся нос к носу с Алексеевым. Он давал ценные указания Валере Виноградову, начальнику оперативного отдела Представительства. Завидев меня, генерал в очередной раз расплылся в улыбке.

– Вот, понимаешь ли, еще один орденоносец.

Виноградов окинул меня с головы до ног, словно видел впервые, и, пожав плечами, произнес:

– Не понял, а где?

Я сначала не догадался, о чем это он ведет речь, и протянул было коробочку с наградой, на что Валера демонстративно возмутился:

– Ну ни фига себе, ему целый орден дали, а он и не знает, что его обмывать положено. Не-е, придется тебя еще на один срок оставить здесь. Глядишь, со временем будешь немного сообразительней.

Пока я соображал, как отреагировать на Валерину шутку, Алексеев, ухватив обоих за локотки, потащил в свой кабинет.

– Поскольку я твой старый должник, позволь внести свой посильный вклад в это дело. – Генерал достал из стола бутылку коньяка и разлил его по «кам-кам» (чуть-чуть) в тонкостенные стаканы, что стояли вместе с графином на небольшом столике в углу кабинета. – Да-а уж, вашу баню с бассейном я никогда не забуду. Замечательная баня. Она еще функционирует?

– А что с ней будет-то.

– Ну, кто знает. А вдруг «духи» позарились на нее да и развалили своими эрэсами, и вам уже в арыке приходится купаться, – не унимался генерал.

– Да не-е, цела наша баня… Конечно, мне-то уж точно не придется в ней купаться больше, да и мужикам, видно, очень скоро оттуда придется съезжать. Поди, последние разы ее будут раскочегаривать. Кстати, а что у вас слышно насчет вывода советников из Кандагара?

– Ну, думаю, что с месяц-то им еще придется там побыть. Но, однозначно, до августа в Кандагаре не останется ни одного советского военнослужащего. За что пьем-то, герой, за орден или так?

– За орден, за орден, – поддакнул Валера. – Только в коньяк его не макай, а то, пожалуй, эмаль вся слезет. Тут недавно один деятель тоже обмывал свою награду. Сунул ее по незнанию в неразведенный спирт, теперь будет дома щеголять непонятно чем. Так что орден – орденом, а коньяк – коньяком. За награду, стало быть!

– И за благополучное возвращение домой, – добавил генерал.

Выпив «по единой», я решил, что не стоит злоупотреблять доверием Алексеева, и, извинившись, быстренько ретировался из его кабинета. Генералы с полковниками сами по себе, а мы – капитаны да майоры – уж как-нибудь сами по себе.

Не буду описывать всего того, что происходило в тот вечер в «Беркуте», но повеселились мы изрядно. В оконцовке мероприятий местные мужики организовали для дембелей баньку, с тем чтобы те смогли смыть с себя пыль и пот Афгана.

Только к десяти часам утра, изрядно выспавшись, но до конца так и не протрезвев, мы были в состоянии выехать всей толпой в центр города, чтобы напоследок полазать по кабульским дуканам и просадить остатки «афошек», которые нам в Союзе будут совершенно ни к чему. В гостиницу возвращались после обеда, волоча с собой коробки с чайными и кофейными сервизами, со встроенными музыкальными шкатулками и экзотическими названиями – «Седой граф» и «Молодой граф».

Последний вечер и едва ли не половину ночи просидели на балконе и точно так же, как и в самый первый день своего пребывания на чужой земле, бурно обсуждали смешные и грустные истории, произошедшие с нами и нашими друзьями за два долгих года. Вот только слушателей из числа «салаг» среди нас на этот раз уже не оказалось. Некому было передавать свой «доблестный» опыт. В связи с предстоящим выводом советнического аппарата из Афганистана последние месяцы ротация сотрудников осуществлялась за счет внутреннего перераспределения освобождающихся должностей. Советники, уезжавшие в отпуск, еще продолжали возвращаться из Союза, а вот на места дембелей назначали тех советников, чьи коллективы уже попали под сокращение в связи с выводом ОКСВА, начавшимся в ряде высокогорных провинций и на востоке Афганистана.

Ночь, на удивление, выдалась тихой и спокойной. Как и в первый раз, с улицы доносились гортанные возгласы – «дреш». Где-то вдалеке прозвучало несколько одиночных выстрелов, и все вновь стихло. Ни обстрелов, ни пожаров, словно и не было никакой войны. Идиллия!

Рано утром во двор Представительства въехал «пазик», и мы стали загружать свои вещи. Напоследок окинул взглядом внутренний дворик «Беркута», где старик-афганец усердно подметал и без того чистый асфальт. Посмотрел на цветы, растущие на клумбе посреди двора. Все это я видел в последний раз. Не знаю почему, но мне вдруг стало грустно. Грустно оттого, что в моей жизни завершался этап пути, название которому – Афган. Все, что еще вчера было повседневностью бытия, ради которого я суетился, проявляя житейскую изобретательность, незаметно и без особого шика переходило в разряд отдаленной памяти об этом самом бытии. Прожитые дни, недели, годы становились историей. Историей, отраженной в сохраненных фотографиях и документах, что я вез с собой домой. Историей, память о которой теперь навсегда останется в потаенных уголках моего сознания. И эту засевшую занозу оттуда уже никакими клещами невозможно будет вытащить.

Ехали по шумным улицам Кабула, последний раз вдыхая горячий воздух чужой страны, которая за два года совсем перестала быть чужой. Понятная, но одновременно не понятая нами до конца, она продолжала оставаться на том же самом месте, где ей было предначертано находиться многовековой историей. Мы же для истории этой страны были практически никем. Словно приблудные псы, случайно забежавшие на чужую территорию, оставившие там свои «метки» и тут же сбежавшие прочь, пока не порвали местные злобные волкодавы. Вот только «метки» эти оказались весьма и весьма кровавыми. Долго еще придется Афганистану и его народу зализывать свои раны, оставшиеся после нашего военного присутствия.

Скрип тормозов автобуса и отборный мат водителя вернули меня в реальную жизнь. Перед автобусом стоял бача лет десяти от роду, у которого вместо правой руки торчала небольшая культя.

«Вот оно – истинное лицо этой страны», – пронеслось в моем сознании. Кто знает, где этот пацаненок потерял свою руку – то ли при установке взрывного устройства против шурави, то ли сами шурави «укоротили» его во время проведения одной из многочисленных зачисток или при нанесении БШУ. Сколько еще таких вот бачей бродит сейчас по дорогам этой нищей страны. Безрукие и безногие, кому они нужны здесь, где и вполне здоровым людям нет работы. Тяжелое наследство оставляем мы Афганистану после своего ухода.

Мы поехали дальше, а пацан, отошедший от испуга, грозил вслед нашему автобусу кулачком уцелевшей руки, одновременно выкрикивая нечленораздельные фразы.

В тот момент я вдруг вспомнил безногого Серегу-артиллериста, и стало тоскливо на душе. Мы уедем отсюда и постараемся забыть, вычеркнуть из памяти ужасы войны, всех этих малолетних и взрослых инвалидов-афганцев. Но такие, как Серега, при встрече с нами раз за разом будут напоминать не только об этой войне, но и о себе тоже. Как сложится их судьба, примет ли их искалеченные души Родина, пославшая в свое время безусых пацанов в эту кровавую мясорубку. От одной только мысли, что все они, точно так же, как и этот бача, будут никому не нужны, озноб пробежал по всему телу. Не приведи Господи оказаться на их месте.

В аэропорту автобус пропустили через КПП, и мы подъехали почти вплотную к зданию аэровокзала. Старикашка, тот самый пожилой афганец в неизменном английском френче, предлагавший свои тягловые услуги в самый первый день моего пребывания в Кабуле, точно так же с протянутой рукой подошел к нашей группе, вновь предлагая свой незамысловатый «ишачий сервис». У меня оставалось еще несколько бумажных афошек, которые теперь были совершенно ни к чему. Вытащив их из кармана, сунул ему в руку. Тот засуетился и, подхватив мои дембельскую сумку и чемодан, рысцой помчался в зал регистрации пассажиров. С чайно-кофейными «графами» в руках я едва поспевал за ним.

А старикашка-то оказался не таким уж и простым, как могло подуматься, а со вполне конкретными связями. Он что-то буркнул усатому мужчине, оформляющему билеты авиапассажирам, и я в мгновение ока проскочил через всю эту нудную процедуру. Мой багаж даже не стали класть на весы, и он прямым ходом очутился в багажной тележке. В руках у меня оставались только красочные коробки с сервизами. Им-то уж точно не место в багаже, поскольку домой хотелось привезти красивую вещь, а не кучу битого фарфора.

Регистрация документов и багажа отъезжающих советников и советских специалистов заняла не более получаса. За это время в наших паспортах были сделаны все необходимые пограничные и таможенные отметки. А вот афганцев потрошили по полной программе. На осмотр их документов и багажа у проверяющих ушла едва ли не пара часов, и все это время мы стояли на улице под лучами палящего солнца, изнывая не столько от духоты, сколько от того, что не знали, чем себя занять. Наговорились еще с вечера и перемалывать все заново не было особого желания. Просто стояли молча и смотрели на окружающий нас мир глазами людей, навсегда покидающих эти экзотические края. Все отлично осознавали, что назад возврата в эту страну уже не будет никогда. Мне, с учетом того что накануне наговорил Абдулла, это было вообще противопоказано. Поймал себя на мысли, что рановато об этом начал думать, поскольку сначала надо было благополучно улететь из Кабула. А ну как охотящиеся за мной «духи» пронюхают о том, что я улетаю этим рейсом? Возьмут, да и пульнут вдогонку по самолету из «стингера». Но я сразу отогнал от себя эту непутевую мыслишку. Вряд ли они смогли проявить такую оперативность. Да и не знал никто из афганцев до самого последнего момента, кто именно из советских граждан летит в этом самолете, поскольку билеты на обратную дорогу с открытой датой вылета из Кабула приобретались еще в прошлом году в Москве. Зарегистрированы билеты были только что, и вряд ли кому пришло в голову сообщать «духам» о личностях шурави, улетающих этим рейсом.

Наконец-то объявили о посадке в самолет, и пассажиры толпой двинулись к «тушке», стоящей неподалеку от здания аэровокзала. Улыбающиеся стюардессы у трапа самолета придали бодрости духа и улучшили общее настроение. Даже афганцы, только что ругавшиеся с обслуживающим персоналом аэропорта, оживились при виде советских ханумок. Шум, гам, толчея в салоне самолета, и вот мы, наконец-то рассевшись по местам, ожидаем запуска двигателей самолета. В душе надеюсь на то, что уж на этот-то раз никакой высокопоставленный афганский чинуша не задержит вылета самолета, тем более что мы и так уже опаздываем почти на час.

Взревев на форсаже, турбины двигателей передают свою трепетную дрожь всему самолету. Еще мгновение, и, дернувшись на месте, словно спринтер на фальстарте, самолет начинает быстрый разбег по взлетно-посадочной полосе. Последний рывок, и рукотворная птица, оторвавшись от земной тверди, начинает резко набирать высоту. Накренившись влево, самолет делает полагающиеся в таких случаях три прощальных круга над Кабулом и, наконец-то достигнув необходимой высоты, плавно выравнивается и берет курс на север.

Прощай, Афган!

Мы возвращаемся на Родину!

Военные термины, аббревиатуры, местные слова и выражения

АКСУ – автомат Калашникова с укороченным стволом.

Афошки – афгани, деньги в Афганистане.

Бабай – жаргонное название коренных жителей Афганистана мужского пола, используемое в разговорной речи советских военнослужащих.

«Бакшиш» – подарок.

Бача – ребенок, подросток. В разговорной речи советских военнослужащих использовался (и используется до сих пор) применительно к тем, кто воевал в Афганистане.

Бачата – дети.

БМД (бээмдээшка) – боевая машина десанта.

БМП (бээмпэшка) – боевая машина пехоты.

БМР (бээмэрка) – боевая машина разминирования.

«Бобо» – старик.

БРДМ (бээрдээмка) – боевая разведывательно-дозорная машина.

БСГ – афганский специальный горный батальон.

БТР (бэтээр) – бронетранспортер.

БУР – старая английская винтовка.

«Бурубухайка» – от слов: буру – «вперед», бахай – «двигаться». Бурубахайками, или бурбухайками, советские военнослужащие называли все афганские транспортные средства на колесах.

БШУ – бомбо-штурмовой удар, нанесение бомбового удара, бомбордировка с воздуха.

ГРУ – Главное разведовательное управление.

ГСМ – горюче-смазочные материалы.

ГУЗР – Главное управление защиты революции, одно из структурных управлений МВД ДРА.

«Двухсотый» – погибший военнослужащий, транспортируемый к месту захоронения.

Джиласа – совещание.

Джинаи – уголовный розыск.

Джирга – совет старейшин племени (племен).

Джума – пятница (праздничный день у мусульман).

Дивана – придурок.

ДОМА – Демократическая организация молодежи Афганистана (аналог ВЛКСМ).

Дреш – команда «Стой!».

«Дух» – душман, враг.

ДШБ – десантно-штурмовой батальон.

ДШК – крупнокалиберный пулемет.

«Зеленые» – в разговорной речи советские военнослужащие так называли всех афганских военных.

«Зинданан» – глубокая яма, колодец, разновидность камеры предварительного заключения, в которой содержали пленных или всякого рода нарушителей закона или воинской дисциплины.

«Зэушка» – скорострельная зенитная установка.

ИК – Исламский комитет.

Инзибод – телохранитель.

ИПА – Исламская партия Афганистана.

«Итальянка» – противотанковая мина итальянского производства.

«Кишмишовка» – крепкий спиртной напиток из винограда, аналог грузинской чачи.

Кишмиш-хана – большой сарай из саманных блоков, с узкими, щелевидными окнами в стенах, в котором афганцы сушат собранный виноград при изготовлении их него кишмиша (изюма).

«Компайн», он же «ООНовский городок», – жаргонное название городка советских советников на восточной окраине Кандагара, употребляемое в разговорной речи как афганцев, так и советских военнослужащих.

«Кобальтёр» – боец, оперативный сотрудник секретного отряда МВД СССР «Кобальт», действовавшего в Афганистане с 1980 по 1985 гг.

Командони – в разговорной речи использовалось при обращении к руководителю военизированного подразделения афганской армии и царандоя.

КПВТ – крупнокалиберный пулемет Владимирова танковый, устанавливаемый на бронетранспортерах.

КПП – контрольно-пропускной пункт.

«Кунг» – штабная машина.

Кяриз – колодец. Являлся частью подземной системы водопровода, по которому в населенные пункты подавалась питьевая вода.

Ложестик – тыловик.

«Майдан» – жаргонное название Кандагарского международного аэропорта и места дислокации 70-й ОМСБр, используемое в разговорной речи советских военнослужащих и советников.

Максуз (максус) – спецотдел царандоя (подразделение разведки в системе МВД ДРА).

«Маруська» – литровая бутылка водки.

Мушавер – советник.

НДПА – Народно-демократическая партия Афганистана.

«Нафар» – подчиненный самого низшего звена.

«Ноль двадцать первый» – погибший (убитый).

НУРС – неуправляемый реактивный снаряд.

«Нюрка» – жаргонное название самоходной артиллерийской установки «НОНА» стоящей на вооружении в воздушно-десантных войсках СССР.

ОКСВА – Ограниченный контингент советских войск в Афганистане.

ОМСБ – отдельная мотострелковая бригада.

Пайса – деньги.

Парванис – дословно «всё по фигу».

Парчам – дословно «знамя». Одно из «крыльев» Народно-Демократической партии Афганистана.

ПЗРК – переносной зенитно-ракетный комплекс.

ПК – пулемет Калашникова.

ПМ – пистолет Макарова.

ПХД – полевая кухня.

РМС – ремонтно-механическая станция, как правило, монтируется на базе грузового автомобиля.

РМЗ – ремонтно-механическая зона (завод).

РОЦ – районный отдел царандоя.

РПГ – ручной противотанковый гранатомет.

Сарбоз – солдат афганской армии и народной милиции (царандоя).

Сательман – сержант афганской армии и народной милиции (царандоя).

Саурская революция – Апрельская революция 1978 года в Афганистане.

«Таблетка» – жаргонное название автомобиля УАЗ высокой проходимости, зачастую пославляемого в Афганистан в компленктации автомобиля скорой помощи.

Ташакур – спасибо.

«Трехсотый» – раненый военнослужащий, доставляемый к месту лечения.

Улусвали – уезд, административная единица Афганистана, аналог сельского района в СССР.

ХАД – Органы государственной безопасности Афганистана, аналог КГБ СССР.

Хальк – дословно «народ». Одно из «крыльев» Народно-демократической партии Афганистана.

Царандой – народная милиция (Министерство внутренних дел Демократической Республики Афганистан).

ЦБУ – центр боевого управления.

«Чёпики» – заостренные деревянные чурбачки, забиваемые сантехниками в прохудившиеся трубы и металлические ёмкости.

«Шишига» – автомобиль ГАЗ-66.

Шурави – советский. Так афганцы называли всех советских граждан и военнослужащих.

«Эфка» – оборонительная осколочная граната Ф-1.

Content

Анатолий Воронин
Второй пояс. Откровения советника

Об авторе

Часть I Начало

Совещание в бригаде

За пять месяцев до того…

Афганский вариант мобилизации рекрутов

Накануне…

Началось!

Первые боевые потери

Часть II Другая сторона медали

Под псевдонимом «Худойрам»

Генерал Хайдар, капитан Асад и другие

Пути господни неисповедимы…

Джан Мохамад

Гульнара

Крутые повороты судьбы

Часть III А на войне, как на войне

Генерал Варенников, «Сизый Нос» и другие

«Туристические» вылазки в «зеленку»

Инспектирование «муртузеев»

Первый блин комом

А не попробовать ли нам еще разок?

Нас-то бог миловал, а вот других…

«Бедоносец» номер два

Встреча нового года

Часть IV День за днем

Рутинная работа

Ночной поход

Суразоволь

Серые будни, или Почти дневниковые записи

Противостояние

Война и мир

Презентация

Откровения мир Акая

Переговоры

Часть V Прощальные «гастроли»

Обстановка резко ухудшается

Тактика выживания в условиях национального примирения

Дружба навеки, или Скатертью дорога

Специальная акция

Тихий переворот

Последняя встреча с Абдуллой

Прощай, Афган!

Военные термины, аббревиатуры, местные слова и выражения