Юрий Мещеряков

Панджшер навсегда

© Мещеряков Ю., 2014

© ООО «Рт-СПб», 2014

© ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Об авторе

Поэт, прозаик, ветеран афганской войны, за участие в боевых действиях награжден орденом «Красная Звезда». Произведения неоднократно печатались в журналах «Губернский стиль», «Литературный Тамбов», в газетах «Тамбовская жизнь», «Рассказ-газета», в различных литературных сборниках.

В своем творчестве автор много внимания уделяет патриотической тематике, продолжает традиции писателей-баталистов. Основная тема его произведений – тяжелый солдатский труд. Предлагаемый роман является главной вехой в творчестве автора, он создавался на протяжении семи лет. В настоящее время идет работа над очередной книгой, сборником военных повестей и рассказов.

Путешествие в тридесятое царство

Ночью был дождь. Легкий, весенний, он сделал воздух прозрачным, пропитал свежестью, отчего пустыня ожила, наполнилась рассветными запахами и, словно отвечая на ее призыв, уже пробились к свету самые первые побеги тюльпанов. Утро обещало быть теплым. Солнце краем диска чуть приподнялось над горизонтом, оно только просыпается, щурится первыми лучами, оглядывая просторы Сурхана, но пройдет час-другой, и азиатское светило станет беспощадным. Здесь это известно всем: и озабоченному тарантулу, что семенит сейчас лапками по склону бархана, и маленькому варану, замершему в ожидании добычи… Вот и человек надвинул армейскую панаму на самые брови, неспешно закатал рукава, чуть скользнув взглядом по тяжелым командирским часам… Пора…

Мерно перебирая траками, боевые машины второго мотострелкового батальона в это утро преодолевали многопролетный гудящий мост через Амударью. Чуть притормаживая правыми гусеницами, вгрызаясь во влажный покров пустыни, они оставляли позади себя шлейфы песка и пыли и, выполнив плавный поворот, мягко вкатывались на железную платформу. Строгие контуры боевых машин, матово-зеленый цвет брони, сдерживаемая мощь дизельных моторов словно заявляли о своей высокой готовности к бою. В таком случае сегодня им определенно везло, поскольку время принятия решений было уже пройдено и пакет с боевой задачей вскрыт.

Под мостом стремительно несла мутные воды своенравная река, которую кто-то беззлобно, почти по-детски назвал речкой. Здесь, на ее стремнине, пролегла неосязаемая государственная граница, и только на каждом из берегов вполне осязаемо тянулись по три ряда заграждений с разделяющими их контрольно-следовыми полосами. Окутанная гулом двигателей, горячим прозрачным дымом, армейская колонна через этот бурлящий Рубикон уходила в чужие пески и земли, в Афганистан. Она уходила на войну, становясь ее пушечным мясом, тем непременным расходным материалом, который при необходимости легко будет списан росчерком августейшего золотого пера.

Странная война шла пятый год, не зная перерыва и отдыха, перетекая из одной фазы в другую, так и не приближаясь ни на шаг к завершению. Великий и могучий Союз, его правительство, Политбюро – кто там еще? – кажется, не осознавали, что происходит на самом деле. А стотысячный контингент экспедиционных войск мучительно, вслепую доискивался до глубинного смысла происходящего, пытался открыть для себя заповедную страничку истины, но, увы, что позволено Юпитеру, не позволено быку, страничка с магическим символом не открывалась.

Что говорить о солдатах – они приняли присягу и на два года потеряли право определять свою судьбу, а знать права у них не было никогда. Офицеры в сочувственных оценках не нуждались, их право принимать решения дорого стоит, но и у них не было права знать. Вкусив властных амбиций, они не желали быть безропотными быками, да и агнцами божьими тоже, и воспринимали свой поход на Восток не иначе как миссию, однако вопрос оставался без ответа: кто же они здесь? Почему эта дикая страна не признает их гуманизма, почему каждый второй афганец готов перерезать им горло, выстрелить в спину?

Были, конечно, и другие люди, современные, не признававшие старый порядок вещей. Им казалось, что шурави несли с собой не зло, а ветер перемен, надежду. Сквозь религиозную окостенелость они пытались увидеть завтрашний день своего народа.

Война – дело молодых, так уж повелось, и молодые советские офицеры, гордость нации, достойно приняли свой жребий. Воспитанные на героических примерах отцов и дедов, на интернациональных идеях, они не страшились ничего. Даже погибнуть в бою с честью и славой? Взойти на самый высокий пьедестал? Да и эта маленькая жизнь обретет смысл, а не истлеет, как зола… Может быть, кого-то и заносило в отважных помыслах, но ведь они были так молоды… Перед ними не стоял вопрос карьеры. Надежные дубовые ступени карьерной лестницы сами искали начищенные до антрацитового блеска хромовые лейтенантские сапоги. Как поскрипывала новая кожа, какой она источала запах! Это был сладкий запах неизведанной службы, но он был только приложением к другому, такому же сладкому, запаху оружейной смазки, который несли с собой новые Калашниковы.

Им внушали, но они и сами внушали себе, что воюют только с бандитами, с душманами. Все это так, но… с каждым месяцем пребывания в Афганистане, медленно погружаясь в иную цивилизацию, переступая через юношеский романтизм, они неизбежно наталкивались на единственный и окончательный вывод, как на приговор. Против них сражается дремучая и оттого безнадежная патриархальность, полуграмотный афганский народ, и все происходящее здесь называется такими знакомыми, такими страшными словами – гражданская война, они же сами – интервенты, иностранные оккупационные войска. И никакая газетная трескотня не могла изменить это ощущение…

Возможно, в этом было всего лишь приближение к открытию. Возможно, что и те, кто отдавали приказы, вершили судьбы тысяч людей, тоже приближались к своему открытию, пытаясь ответить на неразрешимые вопросы. Почему вот уже пятый год нет ни победы, ни чувства удовлетворения, к чему может привести затяжная война и перед кем придется склонять благородные седины, когда придет время отвечать и платить?..

И вот еще один укомплектованный по полному штату батальон, сорок две единицы новеньких БМП-2, и четыре сотни офицеров и солдат готовы к длительной командировке. Это официальное название, если угодно, камуфляж, за которым, как за темными стеклами очков, скрывали и глаза, и правду. Офицерам, солдатам выбора не оставляли и даже перед отправкой не сообщали, что за кордоном их ожидает настоящая война и не каждый из них вернется. По всей видимости, очень высокие руководители не считали нужным называть вещи своими именами. Или боялись? Ну уж нет. Однажды взойдя в Кремлевские палаты, поздно испытывать страх. Данный вояж в коридорах власти расценивался как чисто техническая операция и размышлений такого рода не вызывал, а люди всегда умели умирать за идею, их учили этому со школьного возраста. Так чья же теперь очередь?

* * *

За последние дни Ремизов устал как черт, осунулся, стал раздражительным. По его сухому лицу раз за разом пробегали штрихи первых морщин, от переносицы они поднимались к высокому лбу, замирали в напряжении в уголках больших карих глаз. Резче выделялся шрам на правом виске, след прошлогодних тактических учений. В узкую выразительную полосу сжимались обветренные губы. Конечно, подготовка к длительной командировке требовала много времени и сил, но этот новый, неумело организованный ритм службы выбивал из колеи. По большому счету молодые офицеры, и он в их числе, полные энергии и максимализма, легко смотрели на водовороты жизни, на предстоящее путешествие, быстрей бы уж туда, за речку. Их не одолевала коррозия сомнений, они по-настоящему верили, что им все по плечу, что русский солдат лучший в мире, а наша тактика и оружие самые передовые. Разве нет? Осталось только правильно применить весь этот славный набор козырей.

Больше других нервничали те, кто не должен был пересекать границу. Они, то есть командир полка, начальники служб обеспечения, другие управленцы, не имели ни минуты покоя, у них своя задача – в сжатые сроки спихнуть со своих плеч эти три батальона, о которых так печется Москва, вычеркнуть их из всех списков, снять со всех учетов. И при этом не помешало бы списать на убывающих как можно больше то ли утерянного, то ли разворованного имущества. Волна суеты и ажиотажа когда-нибудь схлынет, вот тогда они наконец вздохнут свободно и с полным на то правом вволю напьются узбекской водки за свою крупную организационно-штатную победу.

Перед офицерами и солдатами мотострелковых батальонов открывалась совсем другая перспектива. С ними уже третью неделю, согласно утвержденному плану, методично и массированно проводили тактические занятия с переходом в тактические учения. Старый взводный Хоффман здесь бы уточнил: издевались, а с ним, со старым взводным, не поспоришь, все соглашались, и не только солдаты, но и ротные командиры. А что до лейтенантов, то это слово казалось им созвучным другому, иноземному, известному на Руси с древних времен, не то петровских, не то павловских, а именно – муштра. Вот так и думал Ремизов о выпавшей им предкомандировочной подготовке. Вокруг, до горизонта, пустыня, то есть полигон, и слава богу, что в марте воздух здесь разогревается только к полудню. Оттачивайте, парни, слаженность подразделений, все в ваших руках, но потом ни слова о том, что вами не занимались. Занимались, еще как! Развертывание в боевой порядок на бронетехнике, атака передней траншеи противника, десант из машин на ходу, стрельба в полный рост и с колена, как будто батальон готовили к европейским равнинам. Полевая форма на спине и под мышками не просыхала от пота, а когда и просыхала, покрывалась белыми соляными разводами… И все бы ничего, такая она, солдатская работа, кто на что учился, как говорил старый взводный Хоффман, но ведь за речкой, куда их направляли, снеговыми пиками из недр земли вырастали горы. Командование на это обстоятельство внимания не обращало и продолжало добросовестно отрабатывать галочки, согласно все тому же утвержденному плану.

Юное племя лейтенантов бунтовало и, как только солнце уходило за горизонт, отправлялось в Термез, домой, к своим таким же юным женам, саботируя усиленные ночные дежурства. Командир полка их не слышал и раз за разом заученно повторял что-то про ответственность и долг, упорно замалчивая, как и чем именно они будут его отдавать. Ему нравилось слово «долг», словно он был главным или единственным кредитором в полку, а все остальные – его должники. Все дело заключалось в цене. Каждый понимал ее по-своему, но то, что эти последние дни в Союзе, дома, никто не может у них украсть, понимали все. Мишка Марков так вообще один день прогулял, сказался больным, благо, что новый ротный Мамонтов смотрел на подобные вещи снисходительно, а если получал «рапорт в стеклянной таре», то и одобрял. Это свободное племя безапелляционно считало протест нормальной формой жизни, да и сколько им осталось-то этой жизни…

Ремизов злился. Чтобы увидеться с женой, испытывавшей от предстоящей разлуки приступы то любви, то полной растерянности, он должен был поздно вечером пройти пешком, если не подворачивалась попутка, семнадцать километров до города по песчанику и шоссе, а утром мчаться на такси обратно на полигон. Пять-шесть часов ночью вместе, и снова целый день под азиатским солнцем и под прессом агонизирующего командования. Какого черта они нервничают, как будто это их задницы будут жариться на раскаленных сковородках? Жариться будут другие, но лейтенантам с полковниками не тягаться и не объяснить своей окопной правды, хотя по всему видно, доставалось и командованию, на каждого полковника всегда найдется свой генерал, ну а там и до членов ЦК недалеко. Все это не беспокоило молодого лейтенанта, который и не осознавал, что уже вступил в Большую Историю.

За полгода службы в этом «образцовом» гвардейском полку он так и не успел встать на ноги, понять свое гордое офицерское предназначение, а вот потерять налет наивности успел. Его выводы могут показаться прямолинейными, но одно отмывание полкового плаца со щетками и мылом чего стоило его самолюбию! Раньше он думал, что это только армейские басни, когда же все оказалось правдой, испытал настоящий шок. Гражданские люди, проходя по центральной улице Термеза мимо расположения полка, останавливались у красивой литой ограды и с интересом смотрели, что делают солдаты посреди плаца, а Ремизов, пунцовый от стыда, прятался от их взглядов в тени деревьев. Домой день за днем он добирался ближе к полуночи, служба умела высасывать соки, но он бы выдержал все, если бы почувствовал результаты своего труда. Серая-серая полоса дней. Душно. Зачем он это делает, ради чего служит? Ушел бы, наверное, если б знал куда и если б еще отпустили. Присяга стала как будто приговором к каторжным работам, а для офицера, что для рекрута из XVIII века, – на долгих двадцать пять лет. Когда он это понял, предстоящий вояж в Афганистан стал воспринимать как прорыв, как путешествие в другой мир, печали уступали место надеждам, в двадцать один год на многие вещи смотреть было легко.

Оставалось только пережить две недели на полигоне – и вперед! Но вдруг в его отчаянные, пристрастные размышления вонзилась одна большая заноза. Пока Ремизов совершал ночные марш-броски домой и обратно, в их роте буйным цветом зацвела дедовщина. Укол совести пронзил его так, что он чуть не задохнулся: «Слабак, а как же твой командирский долг?» – при всей нелюбви к своей службе лейтенант воспринимал дедовщину как личное оскорбление, как идейного врага. Она – явление, бороться с ней в одиночку и от случая к случаю нельзя и невозможно. Одни, крепкие, дерзкие, уже послужившие, хотят жить за счет других, молодых и слабых. Эти другие, впервые столкнувшись с настоящими тяготами военной службы, не умеют за себя постоять. И что прикажете делать с овцами, когда у волков уже выросли клыки? Каждый офицер на такие вопросы отвечает сам, и однажды осенью ему тоже пришлось ответить. Старослужащие, два отъявленных подлеца, издевавшиеся по ночам над молодым пополнением, вывели взводного из себя, разбудили дремавшую в нем брутальную натуру. Ремизов, наивный миротворец с румянцем на щеках, побил их самым заурядным образом, и баланс противоречий на время уравнялся. Он знал, что командир так поступать не должен. Но надо совершать поступки! Пока армейские наставления степенно и надменно молчат. Даже если они молчат. Родился бы в Дании, может, и Гамлетом стал бы, а здесь неуместно и почти беспомощно он сочувствовал молодым солдатам, хотел воспитать в них сплоченность, чувство локтя, и эта сентиментальность его угнетала, точила изнутри, как червь.

Под порывы декабрьского ветра-афганца, бьющего в окна крупинками песка, они сидели вдвоем в полуночной ротной канцелярии, обычным русским способом снимали накопившийся за неделю стресс, а заодно вырабатывали новую армейскую философию.

– Артем, Рем, не мучайся. Смотри на вещи проще! – После стакана водки лицо у Толика Рыбакина, взводного из шестой роты, покраснело, подобрело, и он, чувствуя себя в роли наставника, пытался втолковать свою идею непутевому ученику. – Не строй из себя кисейную барышню, мы не в институте благородных девиц.

– Толик, понимаешь, расстроился я. Сильно расстроился. Говоришь по-человечески – не доходит, в морду заедешь – все на свои места становится. Гадко мне от этого, вечером домой придешь – ощущение, что весь день в грязи возился. Опустошение внутри, а тут тебе устав, какой к черту устав, – только теперь Ремизов постигал значение избитой, фатальной фразы «забудьте, чему вас учили в училище». Этика, психология, педагогика, рассчитанные на добросовестных солдат-комсомольцев, оказались ничем перед унизительной, а иногда и жестокой дедовщиной. Правила избирательны, мудрость всеобъемлюща.

– А какой выход, ты что-то новое можешь придумать? Культ грубой силы, кстати, не только физической – вот и весь выход, как это ни банально. Любая власть держится на силе, проверено, сам знаешь, и ее нужно показать, продемонстрировать. Понимаешь, не кичиться ею, а вовремя и точечно использовать в интересах дела. Точечно, хирургически, вот в чем суть. В этом есть и тактика, и стратегия власти, контроля над ситуацией.

– Я говорю не о власти.

– Чем это она тебя обидела? Это же рычаги управления!

– Не слишком эффективные, иначе эта дрянь не чувствовала бы безнаказанность. Они издеваются над молодыми, а что я могу им противопоставить? Лишить увольнения, наряд вне очереди объявить, да? Напугал, конечно! – Ремизов расслабился от водки, и накопившаяся обида нашла себе выход.

– Твоя принципиальность прёт аж через край, ты видишь только черное и белое, а мир-то весь в полутонах. Ну вот мы же с тобой понимаем друг друга, хотя я не во всем с тобой согласен. А насчет власти не скажи, это та волшебная палочка, которая с течением времени становится маршальским жезлом, есть власть – есть и командир, нет ее – и ты – тряпка, о которую вытирают ноги. И ты правильно поступил, эти твои два дембеля, Хасанов и Курдюмов, давно напрашивались. Будь проще, не усложняй, я в своем взводе только так порядок и навел. И ты неплохо разобрался. А значит, метод действует. В итоге надо быть просто справедливым по отношению к другим и честным по отношению к себе.

– Но есть же и другой путь, по этим ублюдкам давно дисбат плачет. Уж я бы их засадил на всю катушку.

– Ага, плачет. Ты погоди насчет дисбата, не горячись. Не все так просто. Всех не пересажать – никаких дисбатов не хватит. Посмотри, что вокруг творится. После обеда полк по тревоге не соберешь, а, между прочим, это и есть самая главная военная тайна.

– Вот если бы лобное место посреди плаца установить и показательную порку розгами устраивать вместо вечерней поверки! Как думаешь, за два вечера навели бы порядок? Да и на одну тайну меньше бы стало.

– Ох, и мечтатель же ты, Рем. Но есть и другие методы. Римляне говорили, разделяй и властвуй, а потом добавляли – кнутом и пряником. Улавливаешь?

– Еще бы нет, и я сейчас о том же.

– Не совсем, это другое. Учись, пока я жив. Если в человеке заложена воля, если он по своей природе лидер, ему надо дать шанс, более того, это верный способ избежать лишних противоречий. Дух победителя закладывается в детстве, а то и с рождения, такого парня надо двигать в сержанты либо постоянно ставить старшим на работах, поощрять, пусть реализует себя. Следишь за мыслью?

– Согласен, резон есть.

– Ну так они ж себя через дедовщину проявляют, их натура сквозь шкуру лезет, ей простор для действия нужен. Масштаб.

– Толик, что-то я не очень тебя понимаю. Некий мистер Икс имеет волю плюс криминальные наклонности, благодаря чему терроризирует окружающих, а ты его предлагаешь канонизировать сержантом, чтобы он развернулся по-настоящему?

– Не усложняй. – Толик навалился грудью на стол и с раздражением продолжил: – Мы с тобой, вот ты и я, поставлены в рамки, в очень узкие рамки, мы не выбираем себе солдат, и к нам не присылают воспитанных интеллигентов. Что страна нарожала восемнадцать лет назад, то и изволь принять. При этом всех толковых себе забирает разведка, связь, Морфлот, артиллеристы, пограничники, а нам с тобой-то что осталось. Доходит, нет? Что ты такой твердолобый?

– Да не заводись ты. Я же о другом.

– О каком другом? Как раз об этом. Как управлять этой толпой, если не сказать хуже. Он вчера маменькиным сыночком был, иголку в руках держать не умеет, ботинки сам никогда не мыл, и ты хочешь, чтобы такого мой взвод обласкал, – воскликнул Рыбакин. – Вот именно, обласкает.

Он успокоился после своей тирады и, чиркнув спичкой, медленно закурил сигарету.

– Идеалист ты, Рем. Конечно, наивность свидетельствует о чистоте души, но, согласись, иногда она – просто глупость.

– Брось, все не так. Во всем должен быть порядок. Это мое кредо. А шпану я с детства не люблю.

– Это не шпана, это наши солдаты. – Рыбакин усмехнулся, выпуская в потолок струйку дыма. – Так ведь я не закончил. Вот из всей этой массы надо выбирать себе приближенных, свою гвардию, оказывать доверие, ну и, конечно, прощать им какие-то маленькие слабости.

– Мог бы не продолжать, все я понял.

– А по поводу дисбата… Вот что, давай пшеничную добьем, а потом я тебе расскажу, кто на этой кухне поваром подрабатывает…

Этот разговор состоялся еще зимой, и вот теперь он сам собой всплыл в памяти. Хасанов и Курдюмов присмирели-таки и благополучно уволились в декабре, под Новый год, почти под бой курантов, и надо же, трех месяцев не прошло, как все началось заново. Только что укомплектованная по полному штату, собранная со всего Туркестанского округа рота, как и весь батальон, сама устанавливала свою новую внутреннюю структуру, делила влияние, определяла своих авторитетов. И делалось это доисторическим, проверенным способом – кто сильнее, тот и прав. А в это время доблестный командир третьего взвода пятой роты гвардии лейтенант Ремизов нежился в мягкой постели с молодой женой. Какой позор. Ему и вправду стало пакостно, он чувствовал себя виновным сразу по всем статьям Уголовного кодекса. И вот эти самые солдаты и сержанты, имеющие образцовые характеристики с прежних мест службы, войдут в Афганистан для поддержания демократической государственной власти. Они будут оказывать братскую помощь. Артем, не терзайся, не угнетай себя, до истины, как до воды в знойной пустыне, – не докопаешься… Ладно, у меня будет двадцать четыре часа каждые сутки, чтобы навести порядок. С этой мыслью он и направился к своим людям.

* * *

Колонна, перевалив через мост и войдя в Хайратон, пограничный афганский город, остановилась. Предстоял пограничный и таможенный контроль. Пограничный – да, с обеих сторон границы несли службу советские зеленые фуражки, а вот насчет таможенного… Сегодня таможня дает добро, этот только что сформированный батальон ей не интересен. У афганцев же многое считалось редкостью или дорогим товаром, да хотя бы алюминиевая посуда или рулоны материи, электрические приборы. Здесь, за речкой, как говорил в Термезе сосед по коммуналке, знающий толк в валюте и в контрабанде, все в цене, но самым выгодным товаром оставалась русская водка. В те времена она продавалась по сорок чеков внешпосылторга (считай – долларов) за бутылку, и тот, кто часто пересекал границу и понимал, о чем идет речь, делал на этом маленький бизнес. Люди в колонне не ценили своей материальной выгоды, все потому, что их завтрашний день обещал быть жарким и ветреным, а вот выгоды не обещал. Они крутили головами по сторонам, ощущая горьковатый привкус чужой земли, ее нахлынувшие запахи. Все вокруг было особенным, новым, перед их глазами простиралась не только другая страна, затерявшаяся в самом центре Азии, среди гор и пустынь, но и другая жизнь, и если быть точным – другая цивилизация, то самое тридесятое царство. Сейчас они переворачивали страницы своих судеб, не задумываясь, сколько их там еще. Если бы кто-то посторонний прислушался, то непременно уловил бы, как хрустко, как отчетливо шелестят эти страницы. Они все, солдаты и офицеры, навсегда, до конца дней своих запомнят это прохладное утро шестнадцатого марта 1984 года – начало своей войны забыть невозможно. Изредка порывом ветра по их лицам пробегала тревога, они оглядывались на оставшийся теперь уже за границей берег Амударьи, на одичавшее за зиму колесо обозрения в городском парке Термеза и надолго прощались с тем, что всегда называли своим домом и страной. Там осталась их Родина, их великая держава с великим именем – Советский Союз.

По обочине дороги, как по долгому караванному пути, неторопливо переставляя ноги и погоняя нагруженного хворостом ишака, шел одинокий путник. Первый встреченный афганец – как мессия, как пророк. Он был стариком и совсем не походил на всех известных Ремизову таджиков, узбеков, туркмен. Согбенная спина, темное, изрезанное глубокими морщинами лицо с узкой седой бородой, на голове смотанный из грязной цветной ткани тюрбан, такой же грязный был стеганый чапан, подпоясанный кушаком, босые заскорузлые ноги имели цвет земли. Ремизов рассматривал старика, словно археологическую диковину, совсем скоро он привыкнет к подобным зрелищам, а также поймет, что в определении возраста нужно быть осторожнее, этот старик вполне мог быть немногим старше средних лет. Их глаза встретились. Открытый улыбающийся взгляд молодого русского офицера натолкнулся на такой же открытый, но полный вражды взгляд афганского старика. Много жил, много видел, много знает этот путник, однако, он совсем не философ. Сегодня на его земле чужестранцы, и в его сердце зло. Это правда. Но был Искандер, были персы, был Тамерлан, были англичане. Где они все, и что станет с этими? Иди в пустыню, постой среди песчаных волн, послушай, о чем столетиями поют барханы, и найдешь ответ. И окажется он удивительно знакомым: все пройдет. И это пройдет. Не оглядываясь, не меняя выражения лица, почтенный аксакал, как символ бессмертного времени, степенно прошел мимо колонны и по густой глинистой пыли направился в запутанные переулки Хайратона. Беззаботный ослик, мотая хвостом, семенил следом, ему было все равно, какие люди и чьи машины стоят на разбитой обочине этой страны.

Так и началась эта война.

Куда ведет дорога? А никуда она не ведет. Вокруг, до горизонта, бледно-желтые, нагретые под солнцем пески, над ними белое небо и в нем, как проклятье, жгучее и такое же белое солнце. Барханы, барханы, дюны, горячий низовой ветер несет по ним комки верблюжьей колючки, сдувает с гребней струйки песка, заметает любые следы. Возникло впечатление, словно и серая нитка дороги растворяется где-то там, впереди, среди миражей и песчаной пыли. Колонна шла хорошо, быстро, в эфире изредка шли вялые переговоры, комбат Усачев или его начальник связи Мамаев запрашивали тыловое замыкание, все ли в порядке, держат ли дистанцию, ну и все, что положено соблюдать на марше. Навстречу не попадалось ни одной машины, как будто их бронированная змея получила зеленую улицу. Суть заключалась в другом. Комендантский час на трассе прекращается в восемь часов утра, и все афганские и наши армейские колонны до этого времени томятся в безопасных отстойниках в районе Ташкургана, Пули Хумри, Саланга, а оттуда до Хайратона неблизкий путь. И всем нужен именно Хайратон, крупнейшая перевалочная база, крупнейший терминал, где ежедневно швартуются баржи с продовольствием и стройматериалами, где на платформах и путях пятикилометровой железной дороги разгружаются составы, где идет перекачка дизельного топлива и керосина. И все из Союза. Войска тоже шли из Союза.

После полудня на перекрестке разминулись с дорогой на Мазари-Шариф. Оставив справа, где-то за барханами, мусульманские святыни, не сбавляя оборотов, боевые машины рвались навстречу пустынным просторам и близким отрогам Гиндукуша, их траки пролистывали километры асфальта, потоки воздуха остужали гудящую броню и лица солдат, изредка выглядывающих из десантных люков. Запах дизельных выхлопов щекотал ноздри, мерное покачивание на амортизаторах убаюкивало, они дремали, и в их ярких молодых снах совсем не осталось места войне. «…Командиры приказывают, командиры все знают… говорят, что в этой стране все по-другому, нет электричества, радио, а женщины ходят в паранджах… вот приеду домой, расскажу, подарки привезу…»

На закате колонна остановилась в Ташкургане. Рассмотреть этот то ли крупный кишлак, то ли город не удалось. В марте темнеет рано, да и любопытство к вечеру поугасло, сказывалось напряжение дороги, оно продолжало ныть во всем теле, и люди, уставшие от гула, вибрации, от бьющего в лицо ветра, блаженно сидели на твердой прохладной земле. Самым бодрым казался Рыбакин, плюс солидное прозвище «полковник» обязывало его время от времени проявлять инициативу. За ним дело не встало.

– Мужики, слушай меня, сначала дастархан организуем, вот тогда и расслабимся.

Повторного приглашения не потребовалось. Отправив роты со старшинами поближе к походной кухне, лейтенанты устроились вокруг походного стола, состоявшего на тот момент из двух плащпалаток, заставленных в течение пяти минут водкой, мясом, овощами, домашними салатами и пирожками. Эпохальный день заканчивался. Они хотели побыть вместе, как будто заново найти свое место в общем строю.

– Ну что, все в сборе, – замполит шестой роты Николай Черкасов, а по причине чуть раскосых глаз в обиходе Черкес, взял бразды правления в свои руки, и теперь это застолье стало называться мероприятием. – Я тут единственный политработник, поэтому первый тост за мной. Мужики, давайте выпьем за нашу любимую, за нашу великую Родину. Раньше мы говорили о ней только на собраниях, в официальной обстановке и не задумывались, что она такое для каждого из нас. Теперь же она не только за горизонтом, но и за кордоном. И от этого стала только дороже. Давайте выпьем за нашу великую державу, за Советский Союз!

У Черкасова иногда прорывалось масштабное видение мира, правда, с партийно-политическим уклоном, но к этому пафосу его приятели давно привыкли, а нынешний торжественный тост оказался как никогда к месту. Все они – офицеры, служат народу и государству и присягу принимали по убеждению. Выпили дружно, залпом. После долгой нудной дороги, пробившейся сквозь пустыню, после того как дом стал дальше, чем край света, водка показалась лечебным бальзамом, а Рыбакину так и вообще тонизирующим напитком, адаптировался в новой ситуации он лучше других и на удивление легко.

– Ну, Черкес, ты выдал, молоток!

– А пошел бы ты…

– Замполит, кончай заливать, а то ты еще и про интернациональный долг ввернешь, чтоб его… Оставь для политзанятий, будь ближе к людям! – Взводный из той же шестой роты Сергей Москаленко не хотел оттаивать, не особенно любил шутить и выглядел сейчас утомленным. После недолгой паузы он разлил всем по второй и добавил: – Мужики, а я другое скажу. Страна, она большая, а родина маленькая. Нас здесь девять человек, все свои, и дай нам Бог через два года где-нибудь в березовой рощице вот так же собраться и посидеть.

– Ну и надеремся же мы тогда!

Легкомысленно и бодро Ремизов опрокинул кружку, между тем в его мыслях, как на сигнальном табло, четко отпечаталась краткая и емкая фраза: никогда мы не соберемся вместе, не бывает так. Там, в глубине сознания, на мгновенье стало холодно, повеяло тоской и одиночеством, а новые глотки алкоголя только придавали ясности совершенно новым, неожиданным и совершенно трезвым мыслям.

Москаленко тем временем что-то настойчиво доказывал своим соседям по застолью, в его голосе с мягким донецким акцентом чувствовалось раздражение от пережитой беспомощности, с которой он никак не мог смириться.

– Миша, ты пойми, я в рапорте четко указал, почему не могу ехать в Афган. У меня мать старая, ребенку только год исполнился, и не нужен мне этот повышенный оклад. Охотников до приключений полно, а мне не надо приключений. Командир полка, когда я ему это сказал, ногами начал топать: приказ, приказ! Надо выполнять! Я ему про присягу, там четко сказано: «…защищать Родину», а про экспедиции в жаркие страны ни слова не написано. Короче, я пошел в полный отказ, ну и кое-что про его задницу вставил, когда он в кресле развалился. Его, конечно, взбесило, ну он и давай кропать в прокуратуру. А там уж без эмоций, прокурор – человек спокойный, выдержанный – говорит так мягко: «Ну что, батенька, дело возбуждать будем? Вот кодекс, читайте внимательно. Ага, прочитали, теперь ваше решение. Ну-с?» Вышел я из его кабинета как опутанный силками.

Москаленко замолчал. Он был единственный в этой компании, кто четко знал, чего не хочет. Он не хотел идти на эту войну, она же не оставляла ему никакого выбора…

– Серега, не стоило и пытаться. Кого надо, тех отмазали без шума и пыли. У Давыдова из третьего батальона отец – замдиректора на мебельной фабрике в Ташкенте, подогнал кому надо спальный гарнитур. Где теперь Давыдов? Правильно, в другом полку, его батальон через два дня следом за нами пойдет, но уже без него.

Миша Марков, добрейшей души человек, эти слова в его воображении должны были смирять и утешать, но все зависит от того, кто и как их услышит. Черкасов был более категоричен:

– Серега, и что теперь? Все уже состоялось. И потом, ты же здесь не один. На нас посмотри. Мы все – рабоче-крестьянские дети. Что кому на роду написано, тот того и хлебнет. Это произошло, и это надо принять, как есть. Этим надо гордиться. Мы же настоящие офицеры, а не паркетные.

Разговор мало-помалу перешел на эту стороны границы, и оказалось, что, по существу, никто из лейтенантов ничего не знал о происходящем. Отрывки, эпизоды, фрагменты – вот, собственно, и все. Глухое молчание окружало эту войну. В прессе изредка встречались сухие сообщения об успешных операциях, проведенных афганской армией при поддержке наших войск. Из армейских кругов вообще никакой информации не поступало. Оставался единственный достоверный источник – рассказы тех, кто оттуда вернулся. Но эти люди ничего не хотели рассказывать даже своим близким, даже друзьям – да, был, да, видел – и все. Только второй стакан развязывал им язык, когда не совсем четкая речь, наполненная горечью и болью, начинала течь прямо из сердца. Понять в их словах что-то определенное не было никакой возможности, кроме одного – где-то там, за речкой, есть эпицентр многовекового зла, ломающий и калечащий человеческие жизни и судьбы. Наверное, они и сами не знали, что с ними произошло.

Два приятеля, один умеренный скептик, другой – такой же умеренный оптимист, Костя Хоффман и Ренат Козловский, прослужившие в армии офицерами больше других, то есть по полтора года, наслушались пересказов чужих историй и решили сменить тягостную тему на более приятную. Ренат со своей неизменно обворожительной восточной улыбкой неожиданно произнес:

– Мужики, а какие пирожки испекла моя Гала, ну хоть бы кто заметил. Потрескали все, а где благодарность? Э-э, лучше подумайте, когда в следующий раз вы будете кушать домашние пирожки. Разумеется, у меня есть тост, давайте выпьем за наших любимых женщин.

– И за не наших, и за нелюбимых тоже, пусть будут, – уточнил Костя. Затем, оттопырив мизинец, аккуратно выдохнул и, хрустнув огурцом, рассудительно продолжил: – Вот так-то, господа военные, попрощаемся с дамами на неопределенное время. Нашего брата здесь, надо полагать, как песка в пустыне, а как дела обстоят со слабым полом? Вопрос. Так что еще посмотрим, каков здесь этот самый ограниченный контингент.

– Конечно, посмотрим, – продолжал Козловский. – Только не надо столько обид и страданий по поводу нашей командировки, э-э, я бы назвал эти эмоции преждевременными. Сидели бы сейчас по своим казармам среди запаха гуталина и портянок, ждали бы, когда закончится очередное архиважное совещание у командира полка. Товарищи офицеры, мы вырвались из болота! Уже в этом есть неоспоримый плюс, цените то, что есть, а моя Гала еще пирожков напечет, когда мы вернемся.

– Насчет того, что мы вырвались из болота, я согласен на сто процентов, – вставил Ремизов.

Он не врал. Слишком долго берегли его и спасали любовь, семья, маленькая комната в коммунальной квартире, ставшая домом, в который он возвращался после службы. Но, кажется, у всего есть предел. Когда на прошлой неделе перед строем батальона командир полка, брызнув слюной и воинственно вскинув руку, в очередной раз воззвал к их интернациональным чувствам… Ремизов понял, как страшно устал, что служить здесь больше не может.

– И почему все должно быть плохо? Откуда такой пессимизм? Поживем – увидим.

– Это же классное путешествие – пошататься по другим странам, на мир посмотреть. Бесплатно! – восторженно заявил уже Черкасов. – Ренат, наливай, в этом месте надо поставить акцент.

– Путешествие бесплатное, а вот деньжат, кстати, подзаработать можно.

– Узнаю Козловского, – хмыкнул Хоффман, – с дохлого барана хоть шерсти клок.

В мужской компании, а тем более в армейской, разговор редко поднимается до кругов высоких материй. Так что в итоге обошлись без смысла жизни и подобных эфирных понятий, остался без особого внимания и легкомысленный женский вопрос, поскольку первым делом самолеты… О том и толковали, но в конце разговора сошлись на том, что нечего размазывать сопли, офицер – это высокое звание, заодно вспомнили и старую русскую поговорку «Бог не выдаст – свинья не съест». За весь ужин не проронил ни слова, отмолчался, только Антон Фоменко, по-свойски Фома. Он больше других переживал разлуку с домом, с молодой женой, а эта сторона жизни казалась ему непомерной тяжестью, во всяком случае, никто так и не увидел улыбки на его лице.

* * *

Любовь – страшная сила. Ремизов читал об этом, смеялся, не мог представить, что беззащитное, воздушное чувство способно быть и молнией, и вулканом. Испытать же этот разрушительный вулкан самому или, что еще хуже, испытать на себе ему не пришлось – сама его жизнь была только в начале.

– И тебя достанет. Все случится, как раз, когда не ждешь. Так что, будь готов к любым испытаниям. Будь всегда готов, – наставлял старый взводный Хоффман.

– Какой смешной этот твой приятель, – говорила на это жена Ремизова Ирина, – как будто он ну все-все на свете знает.

– Все – не все, а вот его жена взяла да и уехала от него. Так и сказала: «Умный ты очень. Трудно с тобой».

– Еще вернется. Таких, как он, не бросают.

– Это каких – таких? Что ты имеешь в виду? – Ремизов поднял вверх брови. – Ты Костю знаешь?

– Мы же в одном дворе живем. Он умный, а значит, рассудительный, обстоятельный. Значит, не совершает необдуманных поступков. – Она внимательно и даже критически посмотрела на своего мужа. – Не волнуйся, ты тоже умный.

– Ну спасибо. Получается, если следовать Грибоедову, что и меня тоже ждет фиаско, то есть горе после ума.

– Вот болтун. Любишь ты все обобщать.

– Я? Обобщать? Помнишь свои первые слова, когда ты прилетела в Термез?

– Разве можно все помнить? – Эти-то слова, сказанные у трапа самолета, она как раз помнила, потому что почти сразу пожалела, что вообще их произнесла.

– Да-а? – Ироничная улыбка блуждала по его губам. – Я напомню. Разве не ты сказала: я тебя почти забыла?. Да я в шоке был от этих слов. И это жена офицера, месяц в разлуке, и все – забыла. Если бы я обобщал, у тебя не было бы шансов.

– Ты все придумал. Не могла я так сказать. Сочиняешь тут всякие сказки.

Хотелось праздника. а с новым годом ничего не выходило. И ремизову, и Маркову, и рыбакину, и Фоменко, поскольку они были молодыми не только в прямом, но и в переносном смысле, в самую главную ночь в году предстояло дежурить. Одни до полуночи, другие – после. надо учесть, что от казармы батальона до гарнизонного городка идти сорок минут быстрым шагом, а это значит, что при любом раскладе никто из них не мог оказаться за праздничным столом в ноль часов, ноль минут нового года. Им, военным, конечно, не привыкать, но как быть с девчонками? Они, совсем юные, беспомощные, как комнатные цветы, выросшие и воспитанные среди своих обустроенных городов, только-только начали понимать, из чего складывается настоящая жизнь, и практически ничего не знали о службе своих мужей. а жизнь – это все-таки борьба, и если не за выживание, то уж за место под солнцем точно. Они оставались без праздника.

– артем, я придумал, – Марков забыл произнести заветное «Эврика!», а в остальном он был очень убедителен и даже восторжен, – давай соберемся в субботу перед новым годом у меня. ну и отметим! Какая разница, какого числа?

– Поддерживаю! важен не сам праздник, а праздник в душе.

– Я рыбакиных приглашу. Фому – нет. Они с валей скучные какие-то. друг на друга смотрят, насмотреться не могут. Им с нами будет неинтересно.

– У них l΄amoure.

– Понимаю, что я, совсем дремучий, что ли? но только это – эгоизм в чистом виде. Они живут друг для друга, окружающие для них – пустое место.

– а для того чтобы поддержать компанию, нужен особый талант.

– вот как у нас с тобой, – и они дружно рассмеялись.

Чета рыбакиных на вечеринку не пришла. Толик заменил в карауле заболевшего Москаленко, а его фронтовая подруга, оставшись одна, нашла повод отказаться. Может, и правда у нее голова заболела?

– Ну что вы придираетесь к человеку? Мигрень у нее. – Ирина пыталась сгладить возникшую неловкость.

– Ага, в двадцать лет уже мигрень. – Лена Маркова, как хозяйка, обиделась для приличия, но и без этого она не собиралась так легко соглашаться с внезапными болячками своей товарки.

– Это в любом возрасте может случиться.

– Когда в такую классную компанию приглашают, не может, – поддержал Марков жену, – если только она не крутит шашни с армянами. Видели ее пару раз у часовщиков.

– Миша, так нельзя, это же сплетни. И потом, она – сама часовщик, профессиональный интерес. Она, наверное, на работу хочет устроиться.

– Конечно, профессиональный! – съязвил Марков на последнем слове.

– А по-моему, у Рыбакиных все в порядке. Они хорошо выглядят вместе, всегда улыбаются. Особенно Толик.

– Да, «полковник» – мастак производить хорошее впечатление.

– Может быть, у них любовь такая. Пламенная. Им постоянный стресс нужен.

– Ну вы, Ремизовы, даете!

Всем стало легко и весело. Выпили по одной, по другой рюмашке, что бог послал. Офицерам бог обычно посылает водку, женская часть потребовала себе токайского. Потом вчетвером водили хоровод вокруг праздничного стола, на котором стояла и маленькая елка. Ирина по причине стройной фигуры стала Снегурочкой, Марковы от себя выставили Деда Мороза. Мир в этой комнате был неестественно нормальным, душевным, в нем не осталось нерешенных проблем, а все страхи отодвинулись в далекое, в неопределенное завтра.

У Марковых в семье все выглядело основательным, надежным, они удивительно соответствовали, подходили друг другу, дополняли себя и духовно, и в каком-то смысле материально, в общем, они были именно единым целым.

– Мать, подавай десерт! – Марков под хмельком по-хозяйски вальяжно отдавал распоряжения, предвкушая, как он будет потчевать гостей тортом «Наполеон», по части которого его вторая половина являлась крупным специалистом, как он считал.

– Да, Мишенька, уже бегу, командир мой ненаглядный, зайчик мой солнечный! – Так называемая «мать» и не думала двигаться с места, заглядывала мужу за сползшие на нос очки. – Два моих солнечных зайчика, – и она звонко рассмеялась.

– Мать, ты того, ты что, надо мной смеешься, что ли?

– Это потому что я тебя очень сильно люблю.

Марков слегка оторопел от неожиданного признания, стал маслянистым и пластилиновым, а если на боксерском сленге, то поплыл.

– Ну, Марковы, вы тоже даете, вот это чувства!

– А вы думали! Аленушка, котеночек мой, станцуй им танго. Ты же настоящая Айседора Дункан.

– Миш, танго вдвоем танцуют.

– И Есенин, кроме русского вприсядку, ничего не умел. И очки не носил, – ернически добавил Ремизов.

– Зато какая любовь у них была!

– И чем все это закончилось?

– Чем-чем, вот Есенин следом за своей любовью в Америку и уехал. Тогда с выездом проблем не существовало. Не боялись, что сбежит, а сейчас боятся. Вдруг кто правду рассказывать станет про то, как мы живем?

– А что, разве мы плохо живем? Вот мы с Ириной – очень хорошо.

– И мы хорошо. Лучше всех! – Мишка обхватил свою пухленькую жену и с наслаждением, сочно начал ее целовать. У них это получалось очень вкусно. Ремизовым тоже захотелось, пример оказался заразительным.

– Марковы, а не найдется ли свободной комнаты в вашем бунгало?

– В нашем бунгало, то есть шалаше, место для влюбленных есть всегда. Можете располагаться на соседнем диване.

– А что вы будете делать? – Лена загадочно и томно улыбнулась, как бы размышляя, стоит ли предоставлять этой парочке диван.

– Как что? Заниматься любовью.

– Правда? Как интересно!

– Артем, ну ты что говоришь такое? – Его половина, удивленная таким нахальством, густо покраснела. – Бесстыдник. Уйди, противный.

– О-о. Это самые замечательные слова о любви.

– Миша, у Ремизовых томление страсти.

– Марковы, вы все перепутали. Любовь и страсть – разные вещи. Так вот, любовь – это обожание, когда таешь как свеча, а страсть – это взрыв эмоций.

– Интересно, кто и кому тут завидует…

В ночном Термезе прохожие попадались редко, даже в центре. Уже закрылись оба ресторана, их последние самые горячие посетители разобрали немногочисленные такси и разъехались по домам. В основном это были офицеры гвардейской мотострелковой дивизии и рыночные торговцы, чьи горы и залежи дынь, персиков, гранатов все никак не могли закончиться даже в конце декабря. Кому машин не досталось, шли пешком по пустынным улицам, пели русские песни, а и без того редкие городские автобусы после одиннадцати ночи отсыпались в своих гаражах. Тихий, умиротворенный город блаженствовал в ожидании воскресных сновидений.

Марковы провожали своих гостей. Девчонки ушли вперед, о чем-то болтали без умолку, хихикали. Их мужья, шедшие сзади, никуда не торопились, курили.

– Ну что, Миш, Афган скоро. Слышал?

– Слышал. Только что-то меня не возбуждает это путешествие, – он задумчиво затянулся, – да и о переброске полка за речку четыре года говорят. Как началась эта возня, с тех пор и говорят.

– В Ташкент приказ пришел о подготовке, и не всего полка, а только нас, пехоты. Танкистов и спецподразделения оставят здесь. Приказ – это серьезнее, чем разговоры.

– Ирке сказал?

– Нет. А ты?

– И я не сказал. Зачем заранее. Да и вдруг обойдется? Мало ли что.

– Может, и обойдется. Только меня тут все достало. До тошноты. – Ремизов бросил сигарету и характерным движением провел рукой по горлу. – Вот где у меня этот образцовый полк с его образцовым командиром.

– Думаешь, там будет лучше? Ты оптимист.

– Двадцать один год как оптимист. Кстати, что ты там про жену Рыбакина говорил?

– Да к армянам она что-то приклеилась. Видели ее у этих часовщиков в павильончике, слишком веселая была, как будто ее за задницу щипали. Вот и весь ее профессиональный интерес.

– Толик знает?

– Что-то знает, что-то нет. Сам разберется, у него для этого голова есть. – Марков отмахнулся, закрывая тему. – Смотри, какой шикарный палисадник.

– Тоже мне, нашел палисадник у здания обкома партии.

– Ну и что. Какие розы!

За низкой декоративной оградой среди ухоженных шаров туи и можжевельника торжественно возвышались розовые кусты. Они действительно были потрясающе прекрасны. Огромные роскошные бутоны бордовых, красных, чайных роз под ночными звездами и робкими неоновыми фонарями откровенно дразнили удивленных лейтенантов, бывших еще и рыцарями своих дам.

– И они просто так растут? Как анютины глазки? Чудеса. – Ремизов восхищался. – На дворе декабрь, а они просто растут. Может, они никому не нужны?

– И я об этом подумал. Нам же много не надо, правда?

– Конечно, не надо. Значит, решено. Сначала разведка, потом – акция. – Они осмотрелись, нашли пути отхода среди поросли дикого кустарника, за которым начинались неосвещенные переулки. Вокруг сонное царство, нигде ни души, можно было приступать к делу.

– Давай по одному. Ты начинай, а я на стреме.

– Они колючие, кусаются, как собаки, – уже из палисадника, срезая ножом стебли, зашипел Ремизов, – им никакая охрана не нужна.

Девчонки даже не заметили, что их сопровождающие отсутствовали несколько минут. А когда запыхавшиеся кавалеры вручали им букеты роз небывалой красоты, они были по-настоящему изумлены.

– Господи, как красиво!

– Не может быть, это невозможно!

– Розы? Двадцать седьмого декабря? Это же чудо!

На щеках Ирины тоже цвели розы и от токайского, и от холодной декабрьской ночи, и от того, что только ее муж мог придумать такой невероятный подарок. Мишке Маркову куда до него, что бы там ни думала ее подружка, он, Артем – единственный.

– А где благодарность?

– Да, да, за все колючее и красивое надо платить.

* * *

– …По машинам! – Отдав боевой приказ на марш, подполковник Усачев окинул хмурым взглядом колонну и, ссутулившись, молча направился к своей командирской машине. Прямые брови, римский профиль, твердый взгляд заранее давали ему преимущество в любом споре, а широкие, развернутые плечи уверенно хранили крепость, хотя и им не под силу держать удары, когда их наносит сама судьба. Усачеву определенно не нравилось все это. И сама так называемая командировка, и эта богом забытая страна, и батальон, который ему вручили две недели назад и в котором он еще не разобрался.

Надо же, подставили. У кого-то состояние здоровья, у кого-то дядя в Москве. А то, что ему самому скоро сорок стукнет, никого не волновало. То Забайкалье, то Туркестан… Дети школу заканчивают, старшего летом куда-то устраивать надо. Жена опять без работы, опять смотрит на него, как на виновника всех своих бед. А разве не так? Столько проблем! И кто их решит, пока он в этой яме. Этим-то молодым что, вот они, побежали к ротам и взводам, попрыгунчики, им война что экзотика, прогулка за впечатлениями. За спиной никаких якорей, мир что книга открытий, и никто не ждет от него подлости. А надо бы.

Он поймал себя на мысли, что намеренно или нет, но отодвинул на второй план свое военное предназначение, то, к чему так долго готовила его служба. Нет, он не работяга или инженер с завода, не бухгалтер, не директор заштатной конторы – он командир, и его батальон – тактическая единица, изначально созданная для ведения войны. И если он, комбат Усачев, позволяет себе слабость, то кто же тогда подумает о стране? Страна – это ведь тоже люди, много людей, народ, а он сам из тех, кто поручился за безопасность своей страны, народа, и как в древние времена возглавляет сегодня дружину князя, защищая от набегов кочевников русскую землю. Кочевников и на наш век хватит. Да и концепция за последнюю тысячу лет не слишком изменилась, Усачев усмехнулся: бить врага на его территории не ново. У Вещего Олега, у Святослава это неплохо получалось. Сталин нарушил традицию, шума много, а суть – пиррова победа. Теперь получится? Это – большой вопрос. Афганцы нам не враги, а угроза на наших южных границах нарастает, она реальная. Так к чему лишние переживания? Он – комбат, и его выбор сделан давным-давно, в такие же лейтенантские времена. Эх, знал бы прикуп, жил бы в Сочи.

Усачев снова посмотрел на своих командиров рот и взводов, седлавших боевые машины. «И что мне с ними делать?» Вопрос был риторическим, так случается, когда ответ заранее известен, но именно это и страшит. «Воевать – вот что, а то распустил упряжь… И жаловаться некому, никто не посочувствует, – он поругивал себя иногда, и от этого становилось легче, во всяком случае, становилась понятнее собственная слабость. – У каждого своя судьба. И ничего не изменишь. В этом и дело».

Взревели двигатели, машины поочередно приседали на корму, выбрасывали из-под гусениц щебень и с легкостью выкатывались на серое полотно асфальта. Сладкий запах дороги ударил Ремизову в нос, нравился ему этот армейский парфюм. Еще один день марша. Теперь пойдет населенная зона, надо быть внимательней, могут быть и диверсии, и засады, и мины на обочинах. Приятная, щекочущая нервы тревога волнами перекатывалась под кожей, возбуждала.

Колонна, набрав установленную скорость и ощетинившись в обе стороны стволами 30-миллиметровых орудий, рвалась сквозь южные широты. Если бы не старые ГАЗ-66, снятые с хранения, шли бы еще быстрее, но они не только не тянули на подъемах, так еще и ломались. Шуршание в наушниках стало привычной музыкой, а внутри тела поселилась устойчивая вибрация.

Сквозь монотонные дорожные шумы взводный услышал сзади частую орудийную стрельбу, быстро оглянулся. А-а, этот чертов татарин, командир шестой роты, решил попробовать свою пушку и, нимало не сомневаясь, дал несколько коротких очередей по ветхой постройке, стоявшей на небольшом расстоянии от дороги. Домишко окутался пылью и присел на один бок, следом рассыпалась и крыша. «Ну Равиль дает, ему кажется, что в этой стране можно все. Услышал бы комбат, он бы ему самому дал. А вдруг там люди? У каждого осколочного снаряда девятиметровый радиус поражения, а убойные осколки летят еще дальше. Все ли там в порядке с головой?»

– Это у тебя не все в порядке, – бросил ему на привале Гайнутдинов, – с печки, что ли, упал? Здесь война, а не детская песочница. Случись что, так и стрелять никто не умеет. Мы когда получили машины – неделю назад? И что, ты многому научился за неделю? Раньше-то «двойки» видел? Ну и не задавай дурацких вопросов.

– Но, Равиль… – Ремизов опешил, он и не думал, что на его вопрос есть такой обстоятельный ответ.

– Ты про людей, что ли?

Конечно, тот понял, о чем идет речь, но его распирало нахлынувшее ощущение силы, и он не мог ему противиться.

– Могут быть и издержки, я и говорю, что война. Лучше их, чем нас. – Он победно улыбался, и все в его объяснении казалось простым, вот только люди с их обыденной жизнью почему-то не укладывались в этот практичный расчет. Видя, что мальчишка-лейтенант так и не понял его аксиомы, Гайнутдинов продолжил уже более доверительно: – Вообще-то, я увидел зрачок прицела не то снайпера, не то гранатометчика и действовал по обстановке.

– Врешь.

– Может, и вру, что ж с того? А может, и не вру.

– Дешево ты людей оцениваешь, а если и тебя так же оценят?

– А меня так и оценивают. С той стороны прицела. Ты понял, гуманист?

Еще одна заноза засела в самом сердце, а может, и не заноза вовсе. Привыкший к твердым правилам и распорядку жизни, Ремизов не мог понять, что кто-то другой, такой же как он, мог по своему разумению все изменить в этой жизни, не оглядываясь на вчерашний день с его суровыми запретами. Как будто того дня не существовало вовсе.

По новым правилам выходило, что жизнь с этой стороны границы ничего не стоит. Как оказалось, противопоставить татарину нечего, и дело не в заурядной стычке. Здесь все было не так, начиная с того пещерного старика у дороги, с убогих глинобитных домов Ташкургана, с босоногих детей, любопытными взглядами провожавших колонну. Ремизов вздрогнул, дети – а их много сбегается к дороге – смотрели на солдат исподлобья, с тревогой, и уж точно никто не размахивал руками, посылая привет. Это другой мир, свое место в нем надо завоевывать, чтобы суметь защитить себя, отстоять, когда придет срок.

И он менялся… Армия методично выбивала из него мягкотелость, как бы подготавливая к следующему акту судьбы. Выработанная им за полгода жесткость еще не стала жестокостью, а волевые решения – средством унижения слабых, но в его поступках все чаще чувствовалась резкость, а иногда и агрессия. Был ли он готов во всех смыслах пройти по трупам и для самоутверждения, и для того, чтобы просто выжить? Ремизов этого не знал, но зато мог точно сказать, что он по-настоящему ненавидел. Ничего нового – несправедливость, только и всего. При таком раскладе этому лейтенанту, юнцу, следовало объяснить, что такое справедливость в новых условиях, дальше он все сделает сам. А ненависть не даст ему остановиться, пока в его теле теплится жизнь.

Гайнутдинов хищно улыбнулся и, уже уходя, процедил сквозь зубы:

– Лучше позаботься о своей шкуре, а там посмотрим, кто и сколько стоит – Он был старше на несколько лет и на многие вещи смотрел иначе.

К ночи вошли в Пули-Хумри. Шел дождь, потом он превратился в ливень. Машины тремя колоннами подходили на стационарную заправку. Механики под потоками воды выскакивали из люков, месили глинистую жижу, вставляли толстые шланги в горловины баков… Сыро, холодно. После дневной жары остро чувствовалось приближение гор, это они останавливали теплые потоки воздуха, охлаждали их и заставляли проливаться затяжными дождями. Март – он и есть март, а в России сугробы только оседают после долгой зимы.

Ремизов с наводчиком-оператором Маратом Турановым ужинал в башне машины консервами из сухого пайка. Зануда-желудок наконец-таки успокоился, ему в топку сегодня годилось все: и холодное мясо с жиром, которое иногда бывает самым вкусным мясом на свете, и сухари из ржаного хлеба, и сахар вприкуску с холодной водой из фляги. Это дорога – весь день в люке под солнцем, под встречным ветром, а теперь и под дождем, поэтому с небольшими перерывами и есть хотелось почти весь день. Туранов стеснялся командира, в нем чувствовалось привитое с детства уважение к старшим, природная сдержанность, а они вот уже двое суток трутся плечо о плечо в башне БМП. Хороший наводчик, он за неделю разобрался в устройстве орудия, в электрооборудовании, а на единственных стрельбах поразил все мишени, отчего командир взвода испытал и удовлетворение, и некоторую уверенность в их общей безопасности.

– Туранов, ты что мясо не ешь? Хватит скромничать. Мы не дома – на чужбине, а впереди долгий путь.

– Товарищ лейтенант…

– И не оправдывайся. Холодное, правда, но не нам выбирать…

– Мы в следующий раз банки на костре разогреем.

– Разогреем, да… Кончился бы этот нудный дождь. Льет, как осенью.

Дождь продолжал все так же монотонно стучать по башне, по триплексам, сырость просачивалась сквозь уплотнители башенных люков, пропитала воздух, набухала крупными каплями на внутренней обшивке машины. Постепенно стала влажной и холодной одежда. А в триплексах все тот же туман, обволакивающий мокрую колонну, разбухшую землю под гусеницами и синие струи дождя.

– Ты вот скажи, что в Коране про свинину написано и как узбеки к этому относятся? Я, например, нелепых запретов не понимаю. Мясо как мясо, обычная еда, а если для кого-то жирная, так это совсем другое дело. Мы, русские, северный народ, у нас таких ограничений нет. Иначе в старину среди снегов и морозов не выжили бы. Самой большой ценностью всегда были хлеб и соль.

– В Коране много чего запрещено, кто-то соблюдает все, как написано, кто-то нет. Вино вот тоже пить нельзя. Но в жизни многое изменилось, и Аллаха не все почитают, и обряды не соблюдают.

– Хм, и в России Бога ни во что не ставят.

– А свинья считается грязным животным, поэтому ее мясо есть нельзя. Правда, на войне или в пути этот запрет с аскера, воина и со странника снимается. Товарищ лейтенант, а мы ведь на войну едем?

– Да, Марат, на войну. На твою долю полгода достанется, осенью – домой, а вот молодым – на полную катушку. И мне с ними за компанию – долгая канитель.

Назавтра предстоял перевал Саланг. Про него говорили много, самый высокий тоннель в мире – три тысячи пятьсот метров над уровнем моря, – несколько километров длиной, несколько галерей. Наверное, он хорошо охраняется, если «духи» до него до сих пор не добрались. Подходили к нему настороженно. Дорога, завязанная в крутой серпантин, на подъеме, на всем протяжении скалилась обрывами и пропастями, заглядывали в них с восхищением и ужасом. Усачев опасался за своих механиков: никто из них не был знаком с серпантином, а их удовлетворительные оценки за вождение на полигоне не давали ему никакой уверенности. Первый раз, как экзамен. Тем не менее никто из них особенно не дрейфил. Отдавая перед выходом боевой приказ, комбат каждому механику-водителю не в глаза, а в душу заглянул: «Дисциплина на марше! Дистанция! Скорость! На обочину не съезжать – в грунте могут быть мины!» Высокого роста, он смотрел на механиков сверху, из-под сдвинутых у переносицы бровей, яростно сверкая зрачками, и его слова доходили, куда нужно, аж до самых печенок. Что тут скажешь, комбат внушать истину умел.

Не любил он дороги. Словно терял одну точку отсчета жизни и не приобретал другой, зависал в пространстве, во времени, в паутине нервных клеток. Дорога для него всегда была неопределенностью. Раньше монотонный стук вагонных колес вызывал у него приступы какой-то неисследованной аллергии, теперь же его раздражала эта незнакомая трасса, на которой то и дело встречались разбитые и сожженные машины. Он не чувствовал точную степень риска, не был уверен в возможностях своих офицеров и с тревогой ожидал каждого крутого поворота, каждой нависающей скалы. Представитель штаба округа ему доходчиво объяснил, что их будут вести от поста к посту, там люди грамотные, обкатанные, что разведывательные сведения показывают благоприятную обстановку. Конечно, с такой броневой мощью мало кто захочет связываться, но… Надо добраться до новой точки отсчета, и все встанет на свои места.

На комендантском посту у Саланга их остановили. Старший лейтенант в белом шлеме с буквой «К» подошел к комбату, представился.

– Товарищ подполковник, нас ориентировали на ваше прохождение, надо будет подождать. Очистим для батальона тоннель, тогда и пойдете. Должен напомнить меры безопасности. Строго выдерживать дистанцию. Случится затор, сразу глушить двигатели, вентиляция слабая, люди могут угореть. При выходе из тоннеля не останавливаться, пока не выйдет вся колонна. Трасса с той стороны будет чистой, получу сигнал, дам вам отмашку, тогда – вперед.

– Хорошо у вас дело поставлено.

– Таков порядок, – офицер улыбнулся после неожиданной похвалы, – а как иначе?

– Много техники в день проходит?

– Хватает, мы их колоннами считаем, но, в общем, тысячи машин. Наши армейские колонны организованные, само собой порядок есть, а вот с афганцами беда. Машины у них старые, обогняют друг друга, а начнут выяснять отношения – базар настоящий.

– А насчет безопасности как тут?

– Все надежно. Слишком большая высота. Духовские наблюдатели, конечно, пасутся, радиоперехват идет ежедневно. Другое дело на подъемах и спусках, особенно на южном Саланге, там бывает жарко…

Прошли! И сразу отлегло от сердца. Даже солнце стало светить иначе, по-весеннему задорно и радостно. Во власти предчувствий Усачев ожидал чего-то страшного, словно тромба в сосудах и инфаркта, и вот оно не свершилось. Колонна, гулко стуча клапанами дизелей, крадучись сквозь желто-синий туман, вынужденная дважды останавливаться в тоннельных переходах, наконец-таки вырвалась из горной утробы. Как обычно, помотали нервы «газоны» минометной батареи, двух пришлось тащить на тросах, когда они заглохли, их моторам, снятым с консервации, не хватало воздуха. Командиры с трехминутным интервалом доложили о прохождении галерей, последним подал голос в эфире зампотех Петрович, его тыловое замыкание с тягачами шло последним. Значит, все. Пехота справляется, грех жаловаться, первый экзамен батальон сдал. Повеселевший Усачев наблюдал, как на поворотах, на спуске приседают на передние катки и заносят корму его машины – оказалось, они умеют писать эти чертовы виражи. Он настраивался на худшее, как обычно, лучше быть готовым к испытаниям, тогда они не застанут врасплох.

В ожидании прохода батальона на встречной полосе, на обочине, растянувшись на долгие километры, томились десятки и сотни автомашин загадочного происхождения. Как ни странно, судя по фирменным знакам на радиаторах, это были «Мерседесы», «Тойоты», КамАЗы, ЗИЛы, но все остальное обличье говорило за балаганные повозки огромного бродячего цирка или цыганского табора. Почти поголовно разбитые, они не имели и определенного цвета, а буквально пестрили радугой соцветий, фотографиями индийских актеров, украшениями из бархата на стеклах, надписями арабской вязью, надстройками на кабинах и кузовах. Каждая такая машина, бурубухайка, представляла собой как минимум картину, а весь ее цыганский антураж – непременную гордость хозяина. Водители сидели на корточках вдоль обочин, оживленно беседовали, с интересом наблюдали за новенькими БМП. Их ожидание могло быть долгим, они это знали, потому что все на дороге подчинено законам войны, а их дело – доставить груз по назначению и при этом не получить случайный осколок или пулю. Разного возраста, холостые и женатые, они были солдатами этой дороги.

Теперь впереди расстилалась дурманящая весенними запахами зеленая долина, земля обетованная, городок Джабаль-ус-Сарадж, лежавший у подножия хребтины Гиндукуша, а дальше и Чарикар, крупный населенный пункт, перед которым Усачев планировал сделать привал для колонны. Но все вышло иначе.

Еще неясные уху, где-то за изгибом трассы раздались глухие взрывы. Комбат дал короткие указания головной походной заставе сбавить обороты, усилить наблюдение и быть в готовности открыть огонь. На всякий случай… А внутри приятно похолодело. У него всегда так случалось перед принятием серьезного решения, сжимается пружина, собирается в плотный комок воля, в голосе появляется твердость и уверенность, ход мыслей становится четче и определенней. Уже где-то ближе и более различимо разорвался снаряд, судя по всему, танковый.

– «Канат-200»! – полетел по радиоволнам циркулярный позывной батальона. – Я – «Коломна», дистанцию не сокращать! Наблюдать в секторах! Быть в готовности к открытию огня! Дисциплина в эфире!

Мамаев коснулся его плеча, а потом наушников на своей голове:

– «Ведущий» на связи, на своей частоте.

– Давай сюда, – он взял шлемофон связиста, – я – «Коломна», прием.

– Я – «Ведущий», остановите «коробочки», впереди бой, там разберутся без вас. Ждите моих указаний. Прием.

– Вас понял, прием, – и, обернувшись к Мамаеву, крикнул ему в ухо: – Всем стой, дистанция десять метров, на обочину не съезжать! Вести наблюдение.

Колонна встала. Не далее чем в двух-трех километрах в «зеленке» поднимались облака коричневой пыли от разрывов снарядов, в разные стороны разлетались куски стен и земли, лохмотья виноградной лозы, ухали орудия, и в паузах между выстрелами слышался дробный стук крупнокалиберных пулеметов. Водители афганских машин, побросав разукрашенные колымаги, убежали от дороги подальше и прятались в канавах, воронках, опасаясь, что душманы подожгут и их грузовики. Кто знает, что у них на уме. Успокаивало только то, что десятки приземистых боевых машин остановились рядом с ними и, развернув стволы в обе стороны, прощупывали сквозь прицелы каждый дувал, каждую щель или пригорок.

На бронетранспортере к комбату подскочили комендачи.

– Вы «Коломна»?

– Я. Командир батальона подполковник Усачев. А что там?

– Да ничего, все в порядке. Приказано вас придержать до прояснения обстановки, так сказать. Чтоб вы тут без особенной инициативы, а то мало ли что…

– Не понял.

– А что тут понимать. Бывали разные случаи, тельник на себе рвут, рукава засучивают, так сказать, и в бой, а нам потом трупы таскай. Непорядок. Каждый своим делом должен заниматься. – Усатый, немолодой прапорщик в таком же белом шлеме с буквой «К», как тот старлей перед Салангом, объяснял толково, он бы вполне смог работать вахтером в каком-нибудь солидном учреждении или вышибалой в кабаке. – А там что… Там, обычное дело, «духи» на трассе засаду устроили, выпустили две гранаты в машину сопровождения, в БРДМ.

– Ну и… Попадание есть?

– В том и дело, что есть. Первая мимо, вторая – в цель, насквозь оба борта. И головной тягач с топливом подожгли. Они ведь, сволочи, всегда так делают, на самом деле им наливники нужны. Но пока броню не выведут из строя, за колонну не берутся. Так что вы застряли, придется обождать.

– А что с экипажем БРДМ?

Комбату не хотелось перед таким маститым прапорщиком и сержантом казаться сентиментальным новобранцем, но этот вопрос вырвался у него сам собой, со смесью тревоги и любопытства в голосе, прапорщик говорил о событии и ничего – о людях.

– Есть потери, куда же тут без них. Водитель, так сказать, как всадник, то есть без головы, угораздило парнишку, наводчика посекло осколками, командир взвода сопровождения жив, вообще-то чудом уцелел.

– Это что, тоже обычное дело?

– Да нет, не совсем. Обычно гранатометчик не успевает зарядить вторую гранату. – Комендач так и не понял вопроса и продолжал рассказывать азбуку дорожной войны. – По ним, скорее всего, два расчета стреляло. А может, и башенный наводчик замешкался, не успел ответить. Вот вас бы не стали трогать. У вас тут столько орудий, вам полминуты хватило бы, чтобы на пятьсот метров от трассы все выбрить начисто. Они же не самоубийцы, они ведь что, они деньги зарабатывают. Тем более что здесь таких машин, как ваши, мало.

Усачеву не приходилось раньше оценивать истинную огневую мощь своего батальона, и слова прапорщика-комендача для него прозвучали настоящим открытием, это согрело.

– С тобой поговоришь – всю обстановку разведаешь.

– Так ведь дорога. По ней и машины, и грузы, и все новости движутся, так сказать. В одном конце аукнется, в другом – откликнется. Да, ничего, товарищ подполковник, пообвыкнете, оно все проще станет. А что до душманов, сильных они не трогают – они слабых бьют. Это же как два пальца… Ну вы поняли.

– Но чтобы ответить на выстрел, надо увидеть, откуда стреляют?

– Это, как придется, а главное – не слишком много думать. Выстрел гранатомета, конечно, видно, но здесь другие правила. Жизнь, она учит. Увидел – не увидел, неважно – бей, так сказать, пока цел. На огонь надо отвечать немедленно, по направлению или в секторе стрельбы сразу со всех стволов.

– Короче, кто под гребенку попадет…

– Выходит, что так. А как по другому-то? По-другому не выживешь, сожгут.

Этот прапорщик, случайный встречный, которого завтра он, возможно, даже и не вспомнит, читал ему, как с листа, как Библию, основы нового мироздания, просвещал, под руку вводил в грязный храм войны. Война не ведает корысти, она честна и открыта, на войне враги знают друг друга в лицо. Но если она примет твою молитву, твою веру, то, ради чего ты взял в руки оружие, поможет пережить любую боль и сохранит душу.

– Сам-то давно в этих краях?

– Полтора года уже есть, до дома немного осталось. Без нужды и без повода стараюсь не вспоминать, так оно легче. Но, глядя на вас, свеженьких, как не погрустить. Как там Союз, как Ташкент?

– Все так же. Женщины в юбках, водка – пять-тридцать, в «Заравшане» красную икру дают, скоро каштаны распустятся.

– Эх, хорошо дома! А здесь все, как в кривом зеркале, так сказать, наоборот. И женщины в парандже, и водка – сорок чеков, сумасшедшие деньги, а «зеленка», будь она неладна, лучше б никогда не распускалась. Вот дотяну до сентября – и вперед, домой.

– Ты там быстрее всех нас будешь.

– Сплюньте через левое плечо, на всякий случай, так сказать.

Из-за этого происшествия, из-за сбоя в графике движения и большого затора на трассе «Ведущий» протянул колонну за Джабаль-ус-Сарадж и остановил у КПП, что находилось почти напротив входа в Панджшерское ущелье, здесь и дал команду на привал. Выбравшись из машин, механики проводили контрольный осмотр, который в пути никогда не бывает лишним. Офицеры пятой роты, разминая ноги, по привычке потянулись к четвертой, в голову колонны, там Козловский уже успел познакомиться с местными танкистами, охранявшими дорогу. Закурили.

– Мужики, говорят, что «духи» нас не ждали, иначе не стали бы у нас под самым носом спектакль устраивать.

– Для них наливники – лакомый кусочек. Горят, как факела.

– Если с соляркой, то как факела, а если с бензином…

Новый знакомец, танкист без знаков различия на комбинезоне, был не особенно расположен к разговорам, но как не покурить за компанию, когда перед этими желторотыми студентами-первокурсниками он почти профессор с кафедры боевых действий. Бледнолицые, чуть напряженные, нелепые в своей свежей форме, они только-только из Союза и даже пахнут по-другому – домом.

– Представляете, у них дороги начали строить только лет тридцать назад. – Марков процитировал информационный бюллетень, прочитанный перед отправкой в Афганистан. – Здесь шофер был что у нас космонавт, очень уважаемый человек.

– Теперь водилам не позавидуешь. Они – смертники.

Танкист знал, что говорил, перед его глазами каждый день проходили тысячи машин, и все они везли свой ценный и бесценный груз, давая жизнь и людям, и экономике. Именно они и являлись целью душманов.

– Они своего почти ничего не производят. Ну там рис, кукуруза, кишмиш, шерсть, каракуль. Ну это на прокорм, а больше-то ничего, – продолжал цитировать Марков.

– Если ты – мурза, то хватит и на прокорм, и на все остальное, а если ты от сохи, то либо всю жизнь гнись над этой сохой, либо вливайся в рабочий класс и – на дорогу. По-другому не заработаешь, вся страна от дороги кормится. Вот и весь выбор. И все в соответствии с историческим материализмом, – сделал ремарку и Ремизов.

– Положим, «духи»-то на трассу с автоматом да с гранатометом выходят. Тоже, чтобы кормиться. У них совсем другой выбор. Так что, Арчи, на практике расклад получается гораздо тоньше.

Хоффман саркастически улыбнулся, покрутил желтый от табака ус, он всегда знал больше других, может быть, и потому, что много читал, в том числе и иностранную периодику в оригинале, не проходившую цензуру. Может быть, и по другой причине – потому что во всем сомневался. Он умел видеть события с их обратной стороны. С его знанием английского и критическим складом ума получился бы настоящий разведчик-аналитик.

– Кто с тобой поспорит, тот трех дней не проживет.

– В новых условиях эта шутка особенно злободневна. Вот и не спорь со мной. А что, Ренат, там и нашим досталось?

– Досталось. Еще как! Мужики говорят, оба борта насквозь, водителю голову снесло. Вот такие дела. – Козловский оглянулся на молчаливо курившего танкиста, неловко поежился и замолчал, и эта затянутая пауза повисла в воздухе, обдав всех неизвестным прежде холодком, дыханием другого мира, в котором одинокий лодочник, поскрипывая уключинами, переплывал через медлительный и вечный Стикс.

– Это знак местного гостеприимства, – наконец проговорил танкист, – чужаков не любят нигде, а мы к тому же иноверцы, гяуры.

– Мужики, кажется, мы в дерьме.

– Не мы первые.

– Это уж точно! – Хоффман со значением огляделся. – И не последние.

– Взводный этот в рубашке родился. Его здесь все знают, часто с колоннами мотается. Уронил планшет под ноги, наклонился поднять… Удар, пыль, кругом кровища. Его из машины вытаскивают, а его рвет. Контузией отделался. А если бы не наклонился?

– Да, в рубашке…

– Так и есть, повезло взводному.

– Господь сохранил. Видно, грехов у парня еще мало. Таких случайностей не бывает.

– Грехи – это дело наживное.

– А что мы вообще здесь забыли? – неожиданно вырвалось у Козловского.

– Ренат, какой своевременный вопрос, недели не прошло, как мы в Афгане. – Язвительная усмешка пробежала по губам Хоффмана. – Все познается на примерах. Если ты не согласен, что наше присутствие здесь называется выполнением интернационального долга, могу пояснить ситуацию. Скажу честно, я тоже не согласен. Но эта терминология очень удобна для массового сознания или, если хочешь, для оболванивания людей. Как-то же надо объяснить, зачем мы сюда вошли такой большой компанией. Если бы наша поддержка этим афганским революционерам из Парчам, из Халька оказалась краткой разовой акцией, весь мир проглотил бы ее и не поморщился. Нам бы и Амина простили, на нем слишком много крови. А мы возомнили себя богами и застряли здесь, и теперь это на Западе называют вмешательством, интервенцией и, что хуже всего, – агрессией. Господа из НАТО тоже влияют на массовое сознание своего обывателя, тоже оболванивают. Чтобы понять происходящее, надо исходить из обыкновенной физики. – Хоффман сделал небольшую паузу, оглядывая слегка оторопевших, но заинтересованных слушателей, а потом продолжил: – Природа находится в движении, общество тоже находится в движении, в развитии. И Союз как государство тоже должен двигаться, а самый простой способ движения – расширение влияния. Иначе застой, стагнация и – смерть. До сегодняшнего дня деньги позволяли нам двигаться куда угодно.

– Хоффман, а ты откуда все это знаешь? – Ремизов, пока слушал монолог, все больше и больше удивлялся чуждой для него идее и непроизвольно хмурил брови.

– Вот что, господин лейтенант, – жестко отреагировал Хоффман, – зубрить и учиться – не одно и то же. Так вот, надо учиться. И по возможности слушать радио.

– Это какое же ты радио слушаешь?

– Би-Би-Си. А что?

– Костя, – вынырнул из-за спины Марков, – будешь в следующий раз слушать Би-Би-Си, меня позови, а то в этих бюллетенях сплошной туман, одни цифры. И вообще, что это за место – Баграм?

– Место как место. Был небольшой кишлак, а когда аэродром построили, разросся. Вот и все, – танкист пожал плечами. – Техникум там женский есть, бабы без паранджи по улицам ходят. Здесь это главный признак цивилизации. Иногда шустрые попадаются, но лучше с ними не связываться. А так, это наша крупнейшая база, там все есть, даже тактические ракеты. Жить можно, вам понравится.

– Мужики, нам отмашку дают. По машинам.

Вторгаясь в чужие миры

Она знала много властителей, но разве кто-то из них ее любил? Истерзанная, изможденная, заблудившаяся в Средневековье, эта азиатская страна стойко переносила все испытания, выпавшие на ее долю, но никак не могла угнаться за быстро меняющимся миром. На ее календаре шел только 1363 год. Северный сосед ей помог по-соседски, но все построенные дороги, аэродромы, дома, фабрики ничего не смогли изменить в патриархальном укладе жизни афганцев. А их было миллионы. Миллионы неграмотных людей, изо дня в день питавшихся грубыми кукурузными лепешками, для которых плов с бараниной и чай с сахаром были исключительно праздничными блюдами, а все познания об окружающем мире с благословения Аллаха и начинались, и заканчивались на саманной хижине, ветхой сохе и этом самом куске лепешки. Они жили племенами, родами, считали своих эмиров и шейхов данностью, смиренно поклонялись им, как того требовал Коран. Их господа в то время изучали европейские языки, ездили на белых машинах, покупали богатые дома в неведомых странах, отдыхали у теплого моря, их же собственная страна, Афганистан, продолжала оставаться обочиной мира. Вот и теперь преданные своим господам племена и кланы рвут ее на части, отвоевывая себе лучшее место под жарким солнцем. Одни ищут поддержки у Пакистана, Ирана, другие – у шурави, но в итоге все вернется на круги своя, к очередной войне. И на новом витке спирали, словно следуя древнему генетическому коду, все повторится заново.

Закончилось время короля Мохаммада Захир Шаха. Монархия не стала спасением страны, отжила свой срок и тихо отошла в мир иной, так и не сплотив разноплеменной народ. Короля откровенно жаль, при нем случилось все самое лучшее, что пережил Афганистан, при нем страна испытала настоящий экономический подъем. После переворота к власти пришел диктаторский режим Мохаммада Дауда, бывшего премьер-министра, а вместе с ним и «Парчам», таджикское крыло народно-демократической партии. По стране прокатилась волна репрессий и казней. Любая власть, которая опирается только на свою охрану и амбиции, недолговечна. Апрельская, саурская, революция вновь все перевернула с ног на голову, а для начала растерзала в собственном дворце Дауда и его семью. Лидер революции Тараки опирался на поддержку с севера и был задушен подушкой у себя дома по приказу своего же ученика и соратника Хафизуллы Амина, который, в свою очередь, все больше оглядывался на Запад. Под псевдодемократическими лозунгами начал восстанавливаться прежний диктаторский режим, который тем не менее нуждался в спонсорской помощи богатых родственников, как это случалось при Захир Шахе. У кормила власти теперь стояло другое крыло партии, «Хальк», но непостижимым образом не менялась суть правления, в стране снова начались репрессии и массовые казни. Меньше чем за год халькисты замучили и уничтожили двенадцать тысяч заключенных, которых они считали своими идейными противниками.

К этому времени в глухих провинциях, поближе к Пакистану и Ирану, как отторжение преобразований всех последних лет, на саудовских дрожжах набрало силу исламистское политическое течение. Одним из лидеров исламистской молодежи наравне с Хекматиаром и Раббани стал и Ахмад Шах Масуд, полевой командир, прозванный позже за смелость и неуступчивость Панджшерским львом. Теперь это течение питалось еще и законом кровной мести. Замученные и растерзанные взывали к отмщению, а большинство из них были улемами, религиозными учителями, исламисты с полным на то основанием объявили Кабульскому режиму джихад.

К зиме 1979 года узел внутренних афганских проблем затянулся настолько, что его оставалось только рубить. Естественное стремление народа к новой свободе, в то время как диктатор кровью утверждал свою власть, а исламисты насаждали шариат, совпало со стремлением Советского Союза обезопасить свои южные границы. Нужен был повод для вторжения, и он нашелся. Кто-то же должен был помочь Амину укрепить государство, пока оно не превратилось в опасный неуправляемый хаос, и в том, что помощь будет, диктатор не сомневался, но как же ему не хотелось просить о помощи русских! А он попросил. И не один, а много раз, словно предчувствуя неизбежность прихода к власти исламской оппозиции. Вежливые дипломатические отказы из Москвы его и радовали, и огорчали. Он показывал членам партии, что готов к сотрудничеству с шурави, и в то же время осознавал, что однажды его также задушат подушкой, если они, русские, не придут. Странную позицию занимали американцы. Они, явно заинтересованные в плацдарме рядом с враждебным для них Ираном и в подбрюшье Союза, не проявляли большой активности и как бы не возражали против интернациональной помощи с севера. Почему?

* * *

Вникать в дела Усачеву пришлось на ходу. Его батальон в составе полка предназначался для вполне определенной задачи: во что бы то ни стало заткнуть одну кровоточащую дыру, а именно Панджшерское ущелье, логово Ахмад Шах Масуда. Отменный полевой командир, боевик с университетским образованием, он обладал внешностью и манерами цезаря, а уж никак не дремучего феодала, его же подразделения только условно назывались бандами, они имели хорошую организацию и контролировали всю территорию на восток от Саланга и до Пакистана. А его прозвище Масуд, «Счастливый», говорило обо всем остальном. Через ущелье Пяти львов он открыто выходил на главную афганскую коммуникацию Хайратон-Кабул. Полку предстояло взять ущелье под свой полный контроль. «Славная задачка, – только и смог подумать комбат, когда услышал это известие на совещании у командира дивизии, – тут либо грудь в крестах, либо голова в кустах». До офицеров батальона эту информацию доводить не полагалось, некоторое время на ней еще будет значиться гриф секретности, хотя бывалым парням из соседних полков эта картина виделась безо всякого грифа. С Панджшером нужно было что-то решать уже давно.

В палатке штаба батальона все строго, точно, все по норме. Походная кровать для отдыха дежурного, застланная простынями, складной рабочий стол с радиостанцией и полевым телефоном, металлический ящик – сейф с картами и документами батальона, две лампы электрического освещения, керосиновая лампа, столы и стулья для служебных совещаний – вот и все убранство, регламентированное, как и вся армейская жизнь. Жизнь и регламент. Кажется, они несовместимы, в этом сочетании совершенно нет места свободе, но стоит ли размышлять о своей свободе, когда ты, не задумываясь, отбираешь ее у других, у своих офицеров, солдат, насаждаешь дисциплину. Зачем? Ну это просто. Боевую задачу способно выполнить только обученное, организованное подразделение, в котором воля и власть отданы одному человеку – командиру. То есть ему, Усачеву. Однако и сам он никак не мог привыкнуть к тому, что его дни оказались замкнуты четырьмя точками круга: комнатой в офицерском модуле, вот этой палаткой рядом с пыльным земляным плацем перед расположением батальона, парком боевых машин и стрельбищем. Одно дело – выехать на учения на считанные дни, и другое – на неопределенный срок, конец которого теряется за горизонтом, в фиолетовой дали. Но стоит только идентифицировать жизнь как службу, и все встанет на свои места. И круг разорвется, и будет все иначе. Уже скоро.

– Товарищ подполковник, за время вашего отсутствия в батальоне происшествий не случилось. Личный состав находится на занятиях в районе стрельбища. Дежурный по батальону лейтенант Рыбакин, – опустив руку после четкого приветствия, дежурный замолчал в ожидании распоряжений. Этот парень располагал к себе Усачева. Хороший офицер, ладно скроен, уравновешен, организован сам, сумеет организовать и службу. Может пойти дальше других, волевой взгляд, уверенность в себе – есть в нем что-то. Лишь бы уверенность не переросла в самоуверенность, комбат уже видел в своей службе, как это бывает и чем заканчивается. Стремление быть лучшим не должно быть выше готовности отвечать. Во всяком случае, он связывал с ним надежды, всегда должны быть те, кто способен заменить командира роты в час «икс», в шестой роте такой офицер есть.

– По возвращении с занятий собрать всех офицеров здесь, в штабе. Иметь блокноты для записи. Это все. Можете идти отдыхать.

– Товарищ подполковник, разрешите вопрос?

– Ну давай, слушаю.

– Мы ведь здесь не затем, чтобы полигоны утюжить, как в Термезе… Говорят, что нас скоро в горы двинут. Правда это?

– Рыбакин, черт тебя дери! Все слухи по гарнизону собрал! Больше выдержки, лейтенант, будет срок, доведу. – А про себя еще подумал: «И на твой век дерьма хватит».

– Товарищи офицеры! – Усачев медленно окинул взглядом офицеров батальона. – Мы приступаем к выполнению боевой задачи. Это и есть наш интернациональный долг. Прошу не путать идеологию и обыкновенную армейскую службу. Вооруженные силы призваны защищать страну, и совсем необязательно это делать на своей территории. На изучение местной обстановки, афганских обычаев, на знакомство с гарнизоном и общую рекогносцировку, на слаживание подразделений командир дивизии отвел нам три дня. Начиная с двадцать второго марта каждую ночь в течение недели ротами и усиленными взводами ходим в засады, отсекаем тропы, ведущие в соседние кишлаки. Задерживаем всех ночных бродяг, а тех, кто не сдается, – уничтожаем. Задача реальная, но, как сказал комдив, она скорее психологическая, люди должны привыкнуть к обстановке и быть в готовности выполнять более серьезные задачи. Начиная с апреля – срок будет уточнен – оказываем поддержку подразделениям, блокирующим трассу Саланг-Кабул. Вплотную займитесь своими ротами и взводами, изучайте личный состав. Вы сами и люди должны четко уяснить, что учеба, какой она была в Союзе, закончилась, здесь все должно быть подчинено предстоящим боевым действиям. Начальник штаба, доведите до офицеров распорядок дня гарнизона, расписание занятий и прочие организационные вопросы.

Во вступительном слове комбат был краток, не имело смысла заменять словами то, в чем он сам еще не разобрался, да и невозможно заменить словами этот дух войны, который здесь жил во всем. Он впервые присутствовал на армейском пиршестве, где все, включая гражданский персонал, подчинялось распоряжениям военного руководства, где долгие и пустые обсуждения заменены четкими решениями по всем вопросам, начиная с топки казарменных печей до нанесения массированных ударов по скоплениям душманов.

Начальник штаба батальона капитан Савельев обладал отменными организаторскими способностями, умел принимать решения, доводить их до конца, в нем чувствовалась военная косточка. Его волевое лицо с твердым взглядом, поджатыми губами, спортивное телосложение только подчеркивали его жесткий характер и требовательность, но при этом он мог легко перейти на «ты». Кроме того, Савельев был умен и неболтлив, и если высказывался, то по существу.

– Товарищи офицеры, мы вошли в состав 108-й мотострелковой дивизии, ее штаб дислоцирован здесь, в Баграме, два полка – в Кабуле, один – в Чарикаре, а на базе бывшего танкового сформирован наш мотострелковый полк. Основная задача дивизии – ведение разведывательно-поисковых операций, уничтожение обнаруженного противника, а также охрана коммуникаций и объектов…

После совещания комбат и его начальник штаба остались в палатке одни.

– Ну что, Александр Степанович, будем воевать, – то ли утверждение, то ли вопрос, а может, и что-то третье скрывалось в словах Усачева, например сомнение. – Как будем воевать? – Спокойный, будничный голос командира дивизии все еще звучал в его ушах, вместе с этим чуть хрипловатым голосом передавалась и уверенность в том, что задача выполнима. Первая в его жизни боевая задача.

– Повоюем, – невозмутимо ответил Савельев, – нам ли, русским, привыкать к азиатским походам?

– Ты прав, не привыкать… Мы бы этой войны все равно не миновали. Американцы стараются. На все изжоги пойдут, чтобы вытянуть из нас жилы, обескровить, заставить людей бояться за себя, за будущее. А тут война. Самые сливки. Афганцы с их проблемами Штатам не нужны, они – жертва мировой политики, заложники. Они и вся их страна – сыр в мышеловке. Мы им стали помогать – вот мышеловка и захлопнулась. Удивительно, что наши старцы в Политбюро этого не просчитали.

– Хорошо ли, плохо ли соображают наверху, не мне судить, но здесь армия наконец-то занимается своим делом. Столько десятилетий длится «холодная» война, и чтобы не искрило? Так не бывает. Даже странно, что мы не влезли в войну раньше, где-нибудь в Сирии или в Египте.

– Так ты поддерживаешь наше присутствие здесь?

– Я бы сказал по-другому. Если этого миновать нельзя, то надо действовать.

– Ага, я тебя понял, начальник штаба. Маленькая победоносная война… ну и так далее. – Усачев растянул губы в хитрой улыбке, но потом стер ее с лица. – Я только что закончил знакомиться с офицерами батальона. Наши взводные – зеленые лейтенанты. О солдатах и не говорю. Это они обеспечат нам победоносную войну?

– Другого не дано. Они обречены на войну, как на неизбежность. Полк в последние годы стал перевалочной базой. Только придет пополнение – следом разнарядка, вот и получилось, что в строю одни лейтенанты последнего выпуска. Прифронтовой полк – и судьба его прифронтовая. Ну а что до личного состава… – Савельев задумался. – Игры в боевую готовность закончились. Прежние оценки ничего не значат. Чего мы стоим, покажет реальная обстановка. Панджшер.

– Не поздно ли будет?

– Если поздно, то мы об этом узнаем первыми.

Центр Вселенной переместился в Баграм. Такой потрясающей активности военной жизни Ремизову видеть еще не приходилось. Баграмскому гарнизону был сродни разве что город районного масштаба, но тот с сумерками засыпает, а здесь все как будто только начинается. Тысячи людей двигались в едином ритме, как однажды заведенный и хорошо отлаженный механизм. На аэродроме круглосуточно с небольшими интервалами взлетали и садились штурмовики и вертолеты, их раскатистый гул сменялся залпами реактивного дивизиона и артиллерийских батарей, наносивших удары по дальним целям в Баграмской или Чарикарской «зеленке». Мотострелковые, разведывательные роты серыми колоннами уходили в рейды и возвращались из них, танки и бронированные машины занимали окопы и дежурили на трассе Кабул-Саланг. Все это время походные кухни варили солдатскую кашу – система функционировала без сбоев. Батальон легко и даже незаметно стал частью этой системы, словно растворился в ней. Восемь-десять часов занятий днем, вылазки в засады ночью, в промежутках сны без сновидений: кому в солдатской палатке, кому в модуле. Почувствовать же местный афганский колорит, этот дурманящий мускусный запах, в первые дни Ремизову так и не пришлось, а хотелось-то как, мир-то перевернулся.

– Ладно, успеем.

– А тебе оно надо. Давай лучше в магазин сходим. Хоть посмотрим на заморские товары. – Марков был практичен, этого не отнять, тем более выдалось несколько часов свободного времени.

При всем масштабе происходящих вокруг событий этот скромный гарнизонный магазин не мог остаться незамеченным, сам по себе он тоже был событием. Когда два приятеля наконец до него добрались, то как-то сразу поняли, что попали в музей. Руками не трогать, только смотреть. Романы Александра Дюма, Вальтера Скотта, Льва Толстого спокойно себе стояли на полках и ждали, когда за них заплатят деньги. Рядом с ними пылились японские магнитофоны, их владельцы уже известны, они в списке очередников. Здесь же лежало что-то из модной европейской одежды, но ценники были таковы, что внимание на ней не задержалось и скользнуло дальше, к витрине с продуктами. Черная икра (ого-о), сыр французский с какой-то плесенью (фу-у), сырокопченая колбаса (да-а), ветчина из Югославии (характерное сглатывание слюны). На десерт в этот день предлагались австрийские леденцы в ярком целлофане, кофе, сгущенное молоко и сливки и жутко шипучий голландский лимонад «SiSi» в диковинных банках. Чудеса.

Но ходить на смотрины с пустыми карманами и тихо завидовать коллегам из других батальонов все-таки глупо, поскольку первая зарплата в чеках внешпосылторга ожидалась нескоро, а точнее – неизвестно когда. Чеки служили в Афганистане надежной валютой, на них в дуканах, в континах и на базарах покупалось все что угодно и экзотика тоже. Хочешь, например, ишака – пожалуйста, изрядно облегчишь тяготы службы где-нибудь на точке. Хочешь козу – и будешь с молоком. Покупались, как им стало известно по большому секрету, даже женщины, вот дикая страна, но шурави, в отличие от афганцев, на такую покупку требовалась очень большая смелость или полное отсутствие тормозов.

Добравшись вечером до своей койки в четырехместном номере офицерского модуля, Марков мечтательно бросил:

– Эх, посылочку бы домой отправить.

– Помечтай, помечтай… Увы, только письма, – задумчиво ответил ему Ремизов.

– Знаю. Ну чтобы сразу все и в одном неказистом магазине – такое и во сне не увидишь. А тут тебе икра красная, икра черная…

– Ага, икра заморская.

– Всякая, Арчи. Не понимаешь ты всей прелести полета фантазии, – нехотя бросил Марков, – и напрасно, да и не фантазия это вовсе, надо только потерпеть чуть-чуть.

– Потерпеть можно, но фантазировать – только раздражаться. Конечно, все свое, ан нет, нигде ты этой икры не купишь.

– А почему так? Может, все на экспорт гонят?

– Или просто на всех не хватает. – Ремизов с сожалением вздохнул, ему хотелось бы удивить своих близких такими деликатесами – это мамино слово – но увы. Страна живет нескончаемым дефицитом и вечными очередями, и только здесь перед ними, военными, разыгрывался настоящий гастрономический спектакль.

– Вот чеки получим, устроим настоящий праздник живота. Ждать долго, но ничего. – Черты лица у Маркова сосредоточились, стали серьезнее, отражая очевидное движение мысли. – Я сегодня узнал у ребят, взводным по двести шестьдесят платят. Нормально, да? А ты что с ними делать будешь?

– Еще не думал.

– Я, наверное, откладывать буду. Может, машину куплю. Я тут прикинул, за два года приличная сумма наберется.

Марков умел создавать вокруг себя уютную, бесконфликтную обстановку, мир приятных иллюзий и сбывающихся надежд. Вокруг него все становилось простым и понятным, как дома в тапочках, и ничто не намекало на грядущие неожиданности и тревоги, теплый свет лился на дорогу его жизни, а сама дорога и перед ним, и перед его будущей машиной стелилась мягкой душистой травой.

– Все ты распланировал, все у тебя по полочкам. А если убьют?

– Ты свихнулся! – Марков даже привскочил на кровати. – Типун тебе на язык!

– Я не о тебе. Я о нас, обо всех. Два года – это большой срок. Я так далеко и не загадываю, дожить бы. – Ремизов еще не стал фаталистом и о смерти думал, как о чем-то неконкретном, как о тумане безвременья. – Вовку Ровбу, нашего ротного, помнишь? Он из Афгана часы «Сейко» привез и джинсовый костюм. Все остальное пропил. Вчистую. Вот так. Он же колонны сопровождал и в самом начале своей командировки на машине подорвался, случай спас. Так что не буду я ничего собирать.

– Вовку помню. Сопьется, наверное. Он в Термезе по-черному глушил, не просыхал. А ротным был настоящим. Когда он к нам пришел, согласись, служить легче стало, наконец-то порядок появился.

– Да, одни ночные марш-броски чего стоили. Наш бывший командир – сгусток воли и нервов. Полная самоотдача! На таких офицерах армия держится. Не сопьется. Кто-то его остановит, сам себя остановит. – Ремизов считал, что у него уже есть образец для подражания, он ясно представлял, каким должен быть офицер, и, надо сказать, эта планка располагалась высоко. – А с новым ротным мы еще хлебнем, плевать ему и на нас, и на всю роту, да и на себя тоже.

– С Мамонтом точно хлебнем. Он ленивый, и у него явный излишек веса. Интересно, как он себе будущие рейды представляет? Ротой же командовать надо, а не только анекдоты рассказывать. Я его рядом с Ровбой и представить не могу. – Марков вяло зевнул. – Арчи, а ты не знаешь, откуда к нам это счастье привалило?

– Разное говорят. Вроде бы начальником разведки служил у соседей. За пьянство с должности сняли, из партии турнули, а к нам в виде поощрения направили как одного из лучших офицеров. – Ремизов не удержался от сарказма, потому что капитан Мамонтов и по своему облику, и по характеру совершенно не походил на военного. Мягкотелый, несобранный, он производил впечатление человека, случайно оказавшегося в армии. Но почему-то именно его направили на войну.

– Выходит, у нас не мотострелковый батальон, а что-то вроде отстойника! То эпилептика мне во взвод пытались всучить. Помнишь, на полигоне дело было? То ротного дали – молись на него, как на икону, лишь бы не угробил. – Марков, обычно спокойный и невозмутимый, неожиданно сменил свой снисходительный тон более категоричным, почувствовав, что от командира теперь зависит не только служба.

– Все меня упрекаешь, а сам тоже заводишься.

– С кем поведешься…

– А помнишь, у Кости во взводе горбатый боец оказался? Он его к председателю комиссии водил. Говорит ему, мол, вы что, с ума сошли, кого в Афган посылаете?

– Помню, да он просто орал на этого полковника.

– Полковник, по-моему, испугался, когда горб увидел, таким бледным стал. Как парня в военкомате призвали, непонятно. А в армии, вместо того чтобы списать по состоянию здоровья, решили за речку отправить. Если бы не Костя, он там и оказался бы. Издеваются над людьми, сволочи! – Последние слова Ремизова прозвучали приговором. В его представлении плохо выполненная служба чаще всего граничила с предательством.

– А знаешь, я вот что про Мамонта думаю. Ему ведь и посочувствовать можно, какой он ни есть, а ведь тоже здесь не по своей воле. – В голове Маркова родилась свежая мысль, и закончил он ее парадоксально: – Надо было заткнуть дыру, вот им и заткнули. Как пробкой. У него, если присмотреться, тоже горб найти можно.

Без стука к ним в комнату почти вломился Рыбакин. От него сразу повеяло неуемной энергией и еще животворящими запахами кухни.

– Мужики, как насчет жареной картошки, слабо?

– Да, ладно…

– И где ты ее взял?

– Так я тебе сразу и сказал, места знать надо. Рыбак рыбака видит издалека, – он хохотнул над удачным каламбуром, – а дембель дембеля. Мои бойцы с поварами контакт нашли. А они, понимаешь ли, командира своего уважают.

– Ну и проныра же ты.

– Рем, я – организатор. У меня все схвачено, главное – поставить дело.

– Он их достал строевой подготовкой, вот они и подогнали бакшиш, откупаются.

– Марков, ты не упрощай. Я же говорю, главное – поставить дело. А толковый боец сориентируется. Еще римляне говорили, что народом надо управлять кнутом и пряником.

– Помню, ты уже как-то говорил об этом.

– И народ оценит и возлюбит своего цезаря.

– То есть тебя.

– То есть меня. Ну ладно трепать, пошли.

* * *

Сначала броня стала теплой, а к полудню – почти горячей. Апрель. Блаженство и истома. Шлемофон на голове нагрелся, но прохладный шелестящий ветерок забирался под расстегнутый комбинезон, холодил тело, иногда от его порыва пробегали легкие мурашки, а в голове рождались детские мысли о том, что это и есть счастье. Ремизов сидел на башне, опустив ноги в отверстие люка и прикрыв глаза. Шуршание эфира, обрывки воспоминаний о жизни в Термезе, монотонное движение колонн по трассе, которую они охраняли, умиротворяло, клонило ко сну. Господи, как хорошо жить! Просто жить. Если бы иногда не хотелось курить да желудок не напоминал о себе тихим нытьем, можно было бы замереть и стать сфинксом.

Эх, жизнь в Термезе… Оказывается, это была сказка, а он и не подозревал об этом. А теперь, когда за сомкнутыми ресницами открылось внутреннее видение, он начал легко созерцать картины мимолетных вчерашних дней, все волшебным образом изменилось в его недавнем прошлом. Даже командир полка стал безобидным Иванушкой-дурачком, и в этом образе Ремизов его сразу и навсегда простил. Служба сжалась до размеров утилитарной необходимости, она собирала в себя весь яд, все зло этой жизни, так что вне службы всюду вокруг светилась ничем не омраченная радость, радость самой высокой пробы. Его совсем юная жена, ставшая за полгода семейной жизни из стройной березки уточкой, была то небесным ангелом, то сладкозвучной сиреной. Теперь же все это в прошлом…

Какой же странный он – Человек. Дикие звери и прирученные машины живут сегодняшним днем, одни проводят жизнь в поисках пищи и в борьбе за выживание, другие могут безропотно и с надрывом работать, и у первых, и у вторых нет ни вчерашнего, ни завтрашнего дня. У человека все наоборот – у него нет сегодняшнего дня, он бежит из него. Вырывает из памяти фантом прошлого, борется с ним, пытается его победить, и часто побеждает. А потом, не задерживаясь ни на секунду, оседлав очередную мечту, он стремительно врывается в Завтра, но впереди его ждет разочарование, потому что победить будущее невозможно. Бороться и побеждать надо сегодня, чтобы этот завтрашний день наступил. Ремизов очнулся. По трассе с ревом шла колонна тяжелых наливников. Они – лакомая цель для «духов», взводный это уже знал, эффектно взрываются, красиво горят, что еще нужно для эстетичной и эмоциональной афганской натуры?

– Туранов!

– Все нормально, товарищ лейтенант, я наблюдаю.

– Будь внимательнее! Прощупай все дувалы и кустарник слева, – и тут же, прижав к горлу ларингофоны, запросил эфир: – «Пятьдесят восьмой», «Пятьдесят девятый», прием.

– На связи, – откликнулись экипажи машин.

– Усилить наблюдение. Быть в готовности!

Колонна благополучно прошла охраняемый взводом участок, замыкающий БТР с развернутым влево стволом пулемета проскочил мимо, и на непродолжительное время над дорогой снова воцарилась тишина.

Взводу Ремизова досталось три позиции между Чарикаром и Джабаль-ус-Сараджем. Впереди, за дорогой, простиралась та самая «зеленка», нафаршированная тайными тропами, лабиринтами дувалов, виноградников, еще дальше виднелись группы деревьев и отдельные дома – оттуда ожидалось нападение, туда и смотрел длинный и тонкий, как игла, ствол боевой машины, укрытой по башню в окопе. Сзади позиций взвода, как дно чаши, лежала луговина, где на приличном расстоянии от них паслись небольшие стада овец и другой живности. Луговина плавно переходила в предгорье, плоское, как огромный стол, и уже из него вырастал в небо чернеющий в двадцати километрах хребет. Задача выглядела простой: обеспечить на своем участке беспрепятственное движение колонн по дороге, в случае нападения принять соответствующие меры. Но вот уже четвертый день ничего не происходило – конечно, отсутствие новостей и есть самая хорошая новость… Между тем командиру взвода в его миражах рисовались картины возможного боя. Романтично. Когда-то ведь это случится. В самый первый раз. Но как только он приближался в мыслях к команде на открытие огня, миражи рассыпались.

«Стрелять в людей? Именно так, командир взвода, и именно ты отдашь этот приказ своим солдатам и добьешься его выполнения». От одной только рискованной мысли в кровь лошадиной дозой впрыскивался адреналин, а по коже наперегонки бежали колючие мурашки. Ремизов не имел этой самой психоэмоциональной подготовки (даже слов таких не знал), а она, что странно, и не предусматривалась курсом военного училища, растворялась среди других предметов. Ее, эту подготовку, экономно заменяли висевшие на стенах казарм красочные плакаты времен вьетнамской войны со звероподобными, кровожадными «зелеными беретами», рвущимися через казарменные коридоры к противоположной стене, где на другом плакате русский парень в Трептов-парке держал на руках девочку. Между маленькой немецкой девочкой и натовскими штыками возвышалось большое, хотя и выполненное в камне, но горячее и беззащитное тело русского солдата. Чтобы кого-то защитить, надо уметь делать ЭТО, а командир взвода все пребывал в состоянии юношеской мечтательности, совершенно не думая о том, что сначала стрелять начнут в него самого, в его солдат, и, может быть, чужие пули настигнут свои цели прежде, чем он отдаст команду на открытие огня. Но откуда-то с гор налетал прохладный весенний ветерок, и он отталкивался от тяжелых мыслей, успокаивался – все не так плохо – и становился уверенным, что в нужный момент он будет готов к войне и сможет сделать то, что должен.

Первое отделение находилось вместе с ним, два других – в четырехстах метрах слева и справа. Два солдата постоянно дежурили, вели наблюдение с тыла, Туранов периодически через прицел осматривал «зеленку», остальные спали. Небольшое стадо овец приблизилось на расстояние выстрела к позиции.

– Товарищ лейтенант! – Ремизов встрепенулся на крик. – Товарищ лейтенант, здесь старик, пастух, рукой машет, что-то сказать хочет.

– Саленко, подзови его и узнай, что ему надо.

– Шанобаев, разбуди людей, всем наблюдать. Если что не так… в общем, быть в готовности.

Сидя на башне вполоборота, взводный рассматривал еще одного аксакала, пытался уловить суть если не разговора, то жестикуляции. Этот действительно старый, спина согнута, в лице печаль и уважение, что-то просит. Рядом с ним, подпирая его маленьким плечиком, стоял мальчишка лет шести, может быть, внук, и помогал старику объясниться с солдатом.

– Товарищ лейтенант, – на лице Саленко вопрос смешивался с удивлением, – он ранен. Огнестрельное ранение. В плечо.

– Когда это его, выстрелов же не было слышно?

– Мальчишка говорит, час или больше назад.

– Рану обработать сможешь?

– Смогу.

– Вокруг раны – йодом, только вокруг, аккуратней. Достань ИПП и бинтуй.

– Может, промедол вколоть? Больно ему.

– Лови, – Ремизов бросил упакованный шприц с промедолом и, пока Саленко помогал старику снять чапан, вводил под кожу иглу, успел подумать о совершенно разных вещах. …Наркотик как-нибудь спишем, строго с этими шприцами, в крайнем случае объясню, как есть, короче, разберемся. Саленко, крепкий русский парень из Подмосковья, с чуть наивными глазами, с располагающим характером, деревенский увалень, хотя и не простак, и сколько сочувствия старому человеку, афганцу. Он с осторожностью, заботливо занимался раной, что-то негромко говорил старику. А взводный слушал собственные мысли:… это и есть мои люди…

Наркотик всосался в кровь, по лицу почтенного аксакала среди многих и глубоких морщин пробежала еле заметная улыбка благодарности. Он что-то достал из-за полы чапана и попытался вручить Саленко, у того на лице отразилось нескрываемое удивление.

– Ты что? Обалдел? Не надо, оставь себе, – и как бы прося у командира подмоги, громко крикнул: – Товарищ лейтенант, он деньги дает.

– Не брать! Они ему еще пригодятся.

Старик неловко замешкался, а потом неожиданно и искренне начал кланяться в пояс русскому солдату и его командиру, не зная, как еще высказать им свою благодарность. Ремизову же показалось, что в уставших старческих глазах проступили слезы, а может, и не показалось вовсе.

– Отец, прекрати, – Саленко торопливо и мягко взял его за локоть, – ты ранен, мы тебе помогли, вот и все. Давай, иди, удачи тебе, бача.

Эта странная пара побрела дальше по своим пастушьим делам, один готовился к встрече с Аллахом, другой только знакомился с этим миром. Что бы ни случилось потом, пусть и старик, и мальчик не забудут и этот день, и этих странных шурави, которые приходят на помощь и не берут денег, пусть они расскажут об этом своим детям и внукам, пусть расскажут всем. Кто-то услышит.

* * *

– Ну что, пацаны, скоро кишлаки чесать будем. – Кныш окинул многозначительным взглядом солдат пятой роты, собравшихся перед отбоем в палатке третьего взвода, и с ядовитой усмешкой добавил: – Ты готов, Олейник?

Тот неуверенно оглянулся вокруг, ища поддержки, а потом, опустив глаза в дощатый пол, неуверенно ответил:

– Готов.

– Я сейчас разрыдаюсь, он, оказывается, готов. К чему ты готов, олень, твою мать? – пользуясь неписаным, но строго соблюдаемым правом дембеля и присутствием своих приятелей, Кныш устроил показательное судилище во взводе, где уже два года служил стрелком в звании рядового. Он выглядел здоровым и крепким парнем, имел амбиции и авторитет, а также густые смоляные волосы и пышную щетку усов, отчего в батальоне его прозвали Черным.

Сержанты не вмешивались, это был обычный треп перед отбоем, ну, может быть, не совсем обычный, поскольку насмешки становились слишком обидными и злыми. «Молодые», призванные на службу в прошлом году, и кое-кто из «черпаков», что по призыву на полгода старше, молча терпели обиды, их время еще не пришло. И Кныш с Алексеевым, и Беккузиев, и их общий друг из шестой роты Абдуразаков со своим приятелем Яресько явно чего-то добивались.

– Я готов. И пулемет у меня почищен, и вещмешок собран. – Олейник упрямо и наивно оправдывался. Когда все ожидают увидеть, как ты за себя постоишь, промолчать нельзя, но все его слова не имели ровным счетом никакого значения.

– Ищанов, а ты? – Беккузиев, его земляк, подмигнул другому земляку Абдуразакову.

– И я готов.

– К бою, наверное? – тут снова вмешался Кныш, после чего и этот солдат покраснел и тоже потупил взгляд.

– И к бою готов, – врать было неудобно, но на самом деле никто точно не знал, кто и к чему уже готов, к чему будет готов через минуту. И к чему так и не сумеет подготовиться никогда.

– Рядовой Ищанов! К бою! – рявкнул с удовольствием Кныш, и Ищанов тут же, как учил боевой устав, распластался и замер посреди большой палатки между рядами двухъярусных кроватей, изображая при этом изготовку к стрельбе из автомата из положения лежа.

– Черный, ты прекращай! Хватит распоясываться в моем взводе! – Шанобаев, заместитель командира взвода, и по долгу службы, и по своей натуре не любил, когда разворачивались подобные вечерние спектакли. Но совсем их пресечь он не мог, не по зубам это, да и была у него одна небольшая проблема – в его окружении не осталось ни одного земляка, а без этой опоры в батальоне, в роте ни должность, ни звание старшего сержанта не играли решающей роли.

– Киргиз, у нас все по уставу, а этот взвод и мой тоже. Я в нем два года отслужил, а ты после учебки – только полтора. Стаж службы на моей стороне.

– Все равно прекращай, мы не в Союзе.

– В этом и дело! – демонстративно рассвирепел Кныш. – сли нас кинут на прочесывание, верняк будет бой, вот я и спрашиваю, кто тут готов? Аверьянов!

– Я, – откуда-то из-за спин раздался неуверенный, дрожащий голос.

– Ты готов?

– Я как все. Я – готов.

– Ни хрена ты не готов, – теперь Кныш обозлился по-настоящему, – а ну иди сюда, посмотрим на твой бицепс.

– И я с ним, – вместе с Аверьяновым к нему подошел Смирнов, маленький, шустрый, совсем мальчишка, больше похожий на школьника из девятого класса, чем на солдата.

– Ты зачем?

– А мы всегда вместе.

– Ну давай, шкет. Сорок раз отжаться. Каждому.

Дело не в количестве раз, а в безусловном подчинении новоявленному деду, в соблюдении полуфеодальных традиций. Есть рыцарь, есть вассалы, есть холопы. Кныш считал себя рыцарем, а эту большую армейскую палатку – ристалищем, где сейчас продолжалось закаливание его власти. Все молчали, только поскрипывали половицы, да тяжело дышал Аверьянов, почти касаясь их носом при отжимании. Он смог сделать только тридцать пять раз, выдохся и упал на доски.

– Слабак. – Презрительные усмешки пробежали по лицам дембелей, они самодовольно ожидали продолжения спектакля.

– Я за него, – с напряжением выдохнул Смирнов и отжался еще пять раз за товарища.

– Ты за себя отработай, – прикрикнул «режиссер» Кныш и, немного подумав, добавил: – Еще по двадцать раз. Аверьянов, пошел!

Тот безропотно согнул в локтях руки, почти упал, но все-таки выпрямил их. Потом повторил еще раз. Потом еще. Десятый раз был последним, и на его лице отразилась обида на свое бессилие. Смирнов же, немного отдохнув на прямых руках, глухо и твердо бросил куда-то всем под ноги:

– Я за него… – Теперь он дышал отрывисто и хрипло, лицо из розового стало красным, на мокрых висках, на щеках собрались капли пота. Когда Смирнов отработал и эту норму, поднялся с пола и, как бы прикрывая своим маленьким телом нескладного Аверьянова, неожиданно спокойно и незло посмотрел на Кныша: – Я еще могу, если надо…

– Черный, – не давая тому сказать и слова в ответ, воскликнул Шанобаев, – хватит уже, покуражился.

– Ладно, хватит, – по-барски согласился «дед», – молодец, шкет. Так я что говорю, пацаны. Скоро в кишлаки пойдем шмон устраивать, с «духами» биться, валить их на хрен. И мне интересно, кто у меня за спиной будет. Ты, Олейник? Ты, Ищанов? Или ты, Аверьянов? И что вы делать там будете, за моей спиной, прятаться?

– Я еще буду у тебя за спиной, – негромко бросил Саленко, – меня забыл. И Рейхерта забыл.

– Никого я не забыл. И ты, и Рейхерт впереди пойдете, – он попытался глумливо засмеяться, но его никто не поддержал, даже те, что были из одной с ним компании, – можете и вот эту парочку спортсменов с собой прихватить. И сами у взводного в дозор попроситесь, поняли?

– Поняли, поняли, не переживай.

– Страха нет, Черный.

– Ты, наверное, не за спину, а за свою задницу переживаешь. Не дрейфь, я буду у тебя сзади. Если что – прикрою, – добавил Шанобаев и заметил, как после его слов мирно заулыбались Алексеев, Беккузиев, их дружки из шестой роты. – Я – замкомвзвода, мне положено идти последним во взводе и прикрывать задницы.

– Шутишь все, киргиз. Посмотрим, как оно обернется. В человека, будь он даже и «духом», выстрелить – это не в воробья из рогатки. Не каждому по зубам.

– Шучу. А что делать? Придет время – и увидим, и разберемся. Пару дней назад к нашей позиции старик подошел с огнестрельной раной, помощи просил. Показалось мне тогда, что кто-то зубы свои проверял. Не стал я взводному докладывать.

– Что ты имеешь в виду? – Кныш вдруг побледнел.

– Какая-то сволочь стреляла в старого человека. Может, «духи», а может – нет.

– Ладно, мужики, – вмешался Алексеев, пытаясь разрядить обстановку, – разведка говорит, на прочесывании можно неплохо повеселиться, пошарить по сусекам, правда, вонь везде, как будто зачерствевшим навозом несет. У них тут много брошенных домов, а в них чего только нет… – Он мечтательно закатил глаза, давая понять, что здесь, как в далекой Индии, которую когда-то искал Колумб, есть все.

– У духов даже японские приемники есть, а за каким шайтаном они им нужны? Вот бы такую вещицу затарить! – Беккузиев зацокал языком, его маленькая мечта принимала материальные формы.

– Почему «духи»-то? Они просто местные жители.

– Днем они – местные жители и даже мирные граждане, а ночью – «духи».

– Кузя, ты своих ненавидишь? Тут каждый второй не то таджик, не то узбек.

– Ну и что? Целоваться с ними, что ли?

– Нет, лучше их грабить! – Алексеев простодушно засмеялся.

– Хватит базарить, давайте о деле говорить. – Кныш опять взял нить разговора в свои руки. – «Духи», они и есть «духи», днем или ночью – без разницы. Вот их мы и будем шмонать, и имейте в виду, по приказу командования. Только у нас есть и свой интерес. Что нашли, то – наше, трофеи, так это называется. Все по-честному. Что интересное подвернется – все в общий котел, а там поделимся. Деньги искать надо, пайсу. Кто от меня что заначит, тому несдобровать. А пушки, патроны, прочая лабуда, они никуда не денутся, понятно говорю? Хамид, ты тоже собирался что-то сказать?

– Хм, скажу, – Абдуразаков не вмешивался в дела соседней роты, только слушал, теперь же прищурился, обвел всех хитрым взглядом и приглушенным голосом произнес: – Там не только пайса будет, там и травка должна быть, анаша, план. Может оказаться чарс, такие черные столбики, или что серьезнее, у них этой дряни, как соломы. Кто ищет, тот найдет. Если вам не надо, так другим пригодится.

* * *

Закончились дежурства на дороге, а следом и ночные засады на тропах у кишлаков, во втором батальоне обошлось без столкновений, это даже разочаровывало, видимо, хотелось чего-то острого, со жгучим красным перчиком. В первом акте пьесы на шею солдату повесили автомат, все по Чехову, – он должен выстрелить. Теперь всем трем батальонам предстояло познакомиться с зеленой зоной и кишлаками. Это не входило в программу подготовки, но все случилось как нельзя кстати. Прежде чем лезть головой в пекло, надо было надышаться тревожным запахом приближающейся неотвратимой Судьбы, посмотреть ей в глаза…

Во второй половине дня полковая колонна вытянулась в направлении стрельбища, там и встала в ожидании следующего утра. По плану командования полк в течение нескольких дней должен прочесать «зеленку», в которой действовала банда Карима. Подразделения нацеливались на поиск оружия и боеприпасов, одновременно афганская контрразведка, ХАД, интересовалась мужчинами призывного возраста, кто они, с кем они, кого поддерживают. Тех, кто не служил в армии, забирали с собой.

Кишлак назывался Карабаг-Базар. Батальон развернулся фронтом к нему повзводно, минометная батарея заняла огневые позиции, боевые машины сгруппировались для маневра.

– «Контора -1, -2, -3», доложить о готовности.

– Я, «Контора-2», к работе готов, – дождавшись своей очереди, бросил в эфир Усачев.

– Вперед!

Сначала это вызвало интерес. Лица. Пуштуны, таджики, узбеки, хазарейцы… Прослужив в Средней Азии почти десять лет, он многое знал о Востоке, встречался с разными людьми, и с властью, и с простыми пахарями, немного разбирался в языках, был знаком с обычаями. И вот теперь он не узнавал ничего, как будто после книги с плохим переводом наконец-то добрался до первоисточника. Таджики, не те, с которыми он встречался в Душанбе и Курган-Тюбе, а вот эти, ему не улыбались, не прижимали руку к сердцу, не открывали своих объятий. В их домах пыльно, неуютно, там нет привычных для нас высоких белых потолков, полы, как и стены, глинобитные, комнаты маленькие, темные, многие без окон, электрического освещения нет. Дома не отапливаются, лишь в помещении, которое мы назвали бы кухней, в самом центре находится открытый очаг, где готовится пища, где можно погреться в холодные ночи. И запах… Никогда Усачев не встречал такого запаха, им пропитались люди, стены домов, сам воздух, в нем смешались гарь костра, саксауловой золы, старого овечьего навоза, эфирного масла, высушенной мяты и копченый запах одежды и тела. Столетия назад весь мир источал этот приторно-сладкий тяжелый запах, так и должна пахнуть древность, теперь же он принадлежал только Востоку. Дувалы, глинобитные ограды и постройки, переходящие одна в другую, тянувшиеся ломаными линиями, как будто бесконечно, – они совсем не походили на привычные для нас улицы, именно за ними и протекала эта неизвестная и загадочная афганская жизнь.

Командир батальона не остался в стороне от прочесывания кишлака и вместе с группой солдат из взвода связи выдвигался в составе шестой роты. Подспудно он стремился быть рядом с Гайнутдиновым, словно не доверял ему и хотел убедиться, что его сомнения безосновательны. Непрошеные гости колоннами шли вдоль дувалов, негромко переговариваясь, заглядывая в каждую дверь, щель, скользили глазами по плоским крышам домов. Их угрюмые лица не предвещали ничего хорошего. Они били прикладами по воротам, и их впускали. В каждом дворе их встречала толпа женщин и детей. Чем богаче бача, мужчина, тем больше у него жен и наложниц, в этом ориентироваться просто.

В очередном доме по наработанной схеме взвод рассыпался на несколько групп. Группы прикрытия возглавлял лейтенант Рыбакин. Вначале они не входили в дом, а блокировали его, брали под прицел срезы крыши, окна, выходившие в переулок, виноградник и сам переулок вместе с окрестными домами. Другая часть взвода врывалась внутрь, сержант и пулеметчик занимали самую верхнюю крышу, остальные рассыпались вдоль стен, направляя стволы на окна и двери. И на этот раз, убедившись в безопасности, Усачев отдал команду вызвать Рыбакина и его людей и начать обыск.

За весь этот день, проведенный в Карабаг-Базаре, его пессимизм только окреп, а налет романтики испарился почти бесследно. Жизнь, она и есть жизнь. И никто ничего не знает о ней до конца. Мы живем в плену собственных представлений о ней, которые сами и создаем, в которых нам удобно или хотя бы привычно. Войдя в хлев, он оценивающим взглядом посмотрел на работу сапера, методично протыкавшего земляной настил, старое сено, сваленное в углу. Сапер замешкался, снова вернулся к проверенному участку.

– Товарищ подполковник, что-то есть, похоже на упаковку или сверток.

– Возьми вилы, подкапывай! – Но то, что извлек сапер, оказалось совсем не тем, что по неопытности ожидал Усачев. То был старый, грязный полиэтиленовый пакет, набитый всякой бытовой мелочью, которую у нас назвали бы хламом или даже мусором. – Что это?

– Тут какие-то женские безделушки. – Солдат вытряхнул все из пакета.

– Пожалуй, ты не ошибся, для нас это действительно безделушки. – На земляном полу рассыпались катушки с остатками ниток, гребешок, иголки, две алюминиевые чайные ложки, ссохшаяся карамелька, поломанная кукла, выцветший от времени, а когда-то цветастый платок… Сапер продолжал свою работу.

– Товарищ подполковник, еще.

Теперь он держал в руках пакет с грецкими орехами, которые здесь столь же привычны, как в России яблоки, но кто-то их спрятал под слой старого навоза. От кого это добро укрыто аж под землей? Неужели от нас? Ценности мира изменились, иголки – это и есть ценность, даже невзрачный поломанный гребешок и тот отштампован где-то за границей, возможно, в Пакистане, а значит, импортная вещь. Вошел Гайнутдинов.

– Все проверили. Да тут и искать особенно нечего, в клетушках, в их закромах пусто, лишь две бочки со жмыхом тутовника.

– Равиль, – Усачев, подчеркивая доверительность отношений, иногда называл самого опытного ротного по имени, – сколько у тебя здесь солдат?

– Здесь – двенадцать.

– Детей видел? Они голодные. Я обратил внимание, очаг холодный, сегодня здесь ничего не готовили. Если у них нет продуктов, то чем же они питаются?

– Не знаю. У нас в войну то же самое было, мать рассказывала. Ничего, выжили.

– Вот что, возьми у своих людей, у связистов по две банки консервов, немного сахара, хлеб. Когда будем уходить, отдай детям. Окажем так называемую интернациональную помощь от лица второго батальона.

– Всю страну мы не накормим.

– Ты все понял? – Комбат пропустил мимо ушей последние слова. – Выполняй!

– Есть, товарищ подполковник.

Они ушли. Проходя центр кишлака с развалинами, осевшими когда-то под дождем и снегом, Усачев со своими людьми натолкнулся на взвод разведывательной роты. И эта встреча была ему не только неприятна, но возмутила. Разведчики в составе полка в Афганистане давно, с 1980 года, и у них сложились свои традиции и свои понятия о том, как вести войну. Дерзость и напор – это оружие, но в этот раз разведчики не наблюдали за обстановкой и не были готовы отразить нападение. Командир взвода у ворот дома хорошо поставленным ударом бил по лицу старика, что-то орал ему в это разбитое лицо, тот согнулся и получил удар ногой поддых, потом по печени, потом еще. Солдаты с опущенными автоматами стояли рядом и наблюдали за расправой равнодушно, без эмоций.

– Отставить! Лейтенант! Отставить! – кричал на ходу комбат.

– Затащите бабая во двор, – бросил своим бойцам офицер. – Я старший лейтенант! А вы кто? И в чем вопрос?

– Вы что, вы в своем уме, что вы себе позволяете? – Усачев залпом выпалил слова и вдруг на последнем слове осознал, что офицер его не слышит и не собирается слышать.

– Кто вы?!

– Командир второго батальона. Кто вам дал право?..

– А-а… Товарищ подполковник, – с издевкой протянул разведчик, – вы меня извините, но это не ваше дело. Вы здесь без году неделя, еще ничего не понимаете. Вы ни-че-го не понимаете, – он сделал акцент на слове «ничего». – Они все до одного – «духи». Продажные твари. Днем он царандой, вечером – душман. Вы сами все узнаете, уже скоро.

– И что теперь, всех бить будем? Вот так, как этого старика? Зачем же мы сюда пришли?

– Вы еще про долг скажите, про интернациональный. Я здесь зимой двух солдат положил, разведчиков! Понятно вам? Здесь должно быть оружие. Именно в этом кишлаке. И этот козел знает, где оно, нет у него – есть у других. Он знает! – переведя дыхание, спокойно, но язвительно он спросил: – Зачем пришли? А вы на партсобрании вопрос поставьте.

Все это время, пока шел напряженный разговор, Гайнутдинов стоял в стороне и слышал лишь обрывки фраз, но интонации уловил точно. Мимика его лица не выражала ничего, а внутри растекалось тепло одобрения: молодец, старлей, сечет фишку.

Кишлак наконец-то закончился, остался последний дом. Усевшись посреди двора на пне, Усачев старался лучше рассмотреть обстановку, любая страна начинается из семьи, из дома. Если поймешь капельку морской воды, ее вечно меняющийся образ, поймешь и все море.

Солдаты несуетливо и уже обыденно выворачивали наизнанку домашний скарб, ротный принимал доклады. «Справится, – мимоходом подумал о нем комбат, – лишь бы не заносило на поворотах». Под его ногами посреди двора журчал выложенный камнем арык с горной водой, до предгорий здесь рукой подать. Добротно все устроено. Если у кого дом – крепость, так это у афганцев, отгородились пятиметровыми стенами от прочего мира. За эти стены им и выходить не надо, все вращение жизни вот тут, перед глазами, – и огонь, и вода, и хлеб, и оружие, и жены с детьми.

В тени под навесом неподвижно сидела молодая женщина. Она не обращала внимания на чужих солдат, безучастно смотрела перед собой, воспринимая происходящее как испытание, данное Аллахом. Усачев оторвал взгляд от ручья. Хорошо одета, даже изысканно для этого кишлака, судя по тому, что он уже успел увидеть в других домах. «Завтра пойду с четвертой ротой, надо Аликберова посмотреть, начальник штаба вечером доложит, как у него идут дела, но надо иметь и свое мнение». Густые черные волосы небрежно спадали на плечи, их так же небрежно прикрывала черная с люрексом косынка. Лицо открыто. Женщина была непозволительно красива, и Усачев наконец-то это заметил. Он испытал внезапный прилив восхищения и потому с нескрываемым интересом продолжал рассматривать это прекрасное творение природы. Их взгляды встретились и задержались, он не смог оторваться от ее удивленных, любопытных глаз, но вдруг в мгновение они отразили неподдельный испуг: ни один мужчина в этой стране не мог так смотреть на женщину, ни одна женщина не имела права ответить на такой взгляд. В спешке юная азиатская дева набросила на лицо косынку и отвернулась.

Гайнутдинов вытащил или, точнее, выволок из проема двери, из темноты на свет, прятавшегося в глубине дома афганца. Мужчина недолго щурился, а потом выражение его лица стало отчетливым и выразительным. Злоба. Глухая неприкрытая злоба. По виду ему было лет сорок-шестьдесят, точнее Усачев определить не мог, оставалось теряться в догадках, судя по крепким плечам и осанке – сорок, судя по морщинам на шее и лице – шестьдесят. Гго руки связаны за спиной жгутом, он не сопротивлялся, но тяжело молчал, его тело побеждено, душа – нет. Взгляд, полный ненависти, распространял вокруг себя ауру войны. Это и была война.

– Товарищ подполковник, мы его в подвале нашли, связали на всякий случай, крепкий парень и смотрит, как волк.

– Спроси, почему он прятался и почему так смотрит. Хусейнов, давай, переводи.

Тот бросил несколько фраз, в ответ – тяжелый взгляд из-под сдвинутых бровей и упорное молчание.

– Мы выполняем свою работу может быть, мы его обидели чем-то?

И снова молчание.

– Проверьте документы. Надо разобраться, кто он такой.

– Документов нет.

– Ладно, заберем его с собой, сдашь его «хадовцам».

Непозволительно красивая женщина бросилась к Усачеву, упала на колени, обхватила его ноги и устремила к нему умоляющий взгляд. Из ее испуганных глаз текли крупные слезы, сбивчивые непонятные слова натыкались друг на друга, в них отразился страх. Никто и никогда не просил так Усачева, никогда он не видел таких слез. Но он остался холоден, командир не должен отменять своих решений, даже если об этом просит женщина.

– Хусейнов, что она говорит?

– Это ее муж. Говорит, что он тяжело болен, безумен, не понимает, что делает.

– Он ничего не делает, он просто нас ненавидит. Мы не будем его убивать, сдадим местным властям. Переведи.

И после сказанных слов женщина не унималась.

– Она говорит, что «хадовцы» живым его не отпустят, убьют.

– Поздно, милая, не проси. – По его лицу пробежала тень раздражения, но взгляд тут же обрел твердость, решение принято. – Все в руках Аллаха, ты это знаешь лучше меня.

Письма? О, это осталось в какой-то другой жизни, когда он, московский курсант, грыз гранит военной науки и жирный дерн на полигонах средней полосы России. Это была любовь. И это были письма о любви. И надо же, все растрачено за эти трудные, как пересеченная местность, за эти быстрые, как росчерки трассирующих пуль, годы военной службы. Они все тогда любили, мальчишки – девчонок, девчонки – мальчишек, это такой возраст, когда нет ни камней в почках, ни камня за душой. Время необъятных возможностей и есть время любви!

«Какие чувства теперь, когда вместе прожито семнадцать лет и мы порядком надоели друг другу? Нелепость, все чувства высохли, как горный родник. А если нет, то что тогда? Что приходит на смену любви – опустошенность, привычка? Как я оказался здесь, в этой стране, на самом краю света, среди песка и щебня, среди овечьего навоза, под горячим ветром и под прицелами чужих автоматов? Это мое испытание?»

Усачев устало вздохнул, и его мысли потекли совсем в другом направлении: «А девка хороша. Если бы не их строгие мусульманские порядки, стала бы шлюхой, точно. Как смотрела, какие глаза! Это не мурашки по коже, это – озноб, это – молнии в сердце! Надо же, придумала сесть среди двора для публичного обзора, а как испуг изобразила! Артистка! От мужа отводила, внимание отвлекала, собой жертвовала. А этот старый козел трахает ее и не ценит, подставить решил. Наверняка это он приказал ей устроить публичную демонстрацию для шурави. И где она нашла такого урода? Теперь останется одна, такие, как он, не возвращаются».

К нему в комнату, кашлянув негромко для приличия, вошел Савельев.

– Товарищ подполковник…

– Оставь эту официальность, мы одни.

– Иван Васильевич, письмо вам. – Он протянул комбату белый плотный конверт с потрепанными от долгой пересылки краями. – Первое?

– Да, первое. Ладно, прочту. – Ему не терпелось сразу же вскрыть этот конверт, еще пахнущий руками жены, но он не хотел делать это при своем начальнике штаба.

– Только что был у оперативного дежурного. Плохие новости, Королев ввязался в бой, у него в батальоне потери, среди офицеров есть убитые и раненые.

– Надеюсь, ты помнишь наш недавний разговор, – в воздухе повисла тяжелая пауза. – Мы меньше месяца здесь, а нам уже предъявили счет.

– Да, предъявили… Первому батальону… Он везде был первым, вот и теперь. А разговор помню, могу только повторить, игры в боевую готовность закончились.

– И наша очередь недалеко. Но вернемся к делам. Что у нас в четвертой роте?

– Аликберов неплохо себя показал, попусту не суетился. Ну о происшествии вы знаете.

– Как это вышло?

– Все слишком просто. Взводный Турпалов, тот, что недавно из прапорщиков, бросил в подвал гранату. Там темно, клети, коридорчики, ступени, всего накручено, в общем, черт ногу сломит. В принципе понять можно, все зависит от ситуации. Но…

– Продолжай. Что – но?

– Он это сделал не из опасения. И не по расчету. Покуражиться хотел, бросил и все. Ему было безразлично, есть там кто, нет. А там ребенок… Прятался, наверное. – Савельева коробило оттого, что в это время он сам находился в четвертой роте и косвенно причастен к невинной крови.

– Я командиру полка доложил. Карцев сказал, что с царандоем все уладит.

– Хорошо, что уладит. С нашей прокуратурой так просто не уладишь.

– Что с этим бывшим прапорщиком делать будем?

– С Турпаловым? Да ничего. Понаблюдаем. Для войны все сгодится, и такие нужны, не на курорте же мы.

– Ты действительно так думаешь?

– Иван Васильевич, я же не в друзья его беру.

Савельев ушел.

«Милый мой, хороший! Как ты там? Я даже спрашивать не знаю о чем. Жду твоего письма, поговори со мной…

А у меня новость. Устроилась на работу, теперь буду экономистом в универмаге на рынке. Сначала меня приняли в „Салон красоты“ бухгалтером на правах главного, я боялась, что не справлюсь, я ведь уже давно не работала бухгалтером, но директриса уговорила. А потом уговаривала, чтобы я не уходила, наверное, я ей приглянулась. То работать негде, а то сразу в двух местах предлагают.

В воскресенье ходила с детьми в церковь. Прослушали службу, помолились за тебя, как сумели, свечки за здравие поставили, а я поплакала. Нам все замечания делали, то не так руки держим, то крестимся неправильно. В общем, умных вокруг много…»

Не дочитав до конца, Усачев уронил письмо на грудь, его ресницы вздрогнули в последний раз и слепились в крепком сне.

…Это был странный музей. Здесь требовалось ко всему прикоснуться, все потрогать. Если ты не решался так поступить, вещи сами тянулись к тебе. Материя обволакивала плечи, рукоятка старого кинжала раскрывала кисть руки, экспонаты втягивали тебя, окружали, словно брали в плен. Присядь на кушетку, отдохни, возьми пиалу с чаем, попробуй плов – он настоящий, съедобный, – вглядись сквозь чадру, увидишь лукавые глаза, вдохни дым очага – он незабываем. А пыль… Это нестрашно, ветром времен сдует все или хотя бы сквозняком.

Усачев проснулся. Ерунда какая-то, ему никогда раньше не снились сны, наверное, стал стареть. Он подошел к зеркалу, потрогал лицо, посмотрел себе в глаза – рановато еще, но с природой не поспоришь, что-то неуловимо менялось, и не столько внешне, сколько там, за оболочкой зрачков. И это было правдой. Уже светает. Через час батальон снова отправится из Баграма в зеленую зону. Он бросил взгляд на распечатанный конверт, на письмо жены. Поговори со мной… Поговори со мной… Когда вернусь…

* * *

Поставив взводам задачи на предстоящую зачистку, командир роты отозвал Ремизова в сторону.

– Давай покурим. – Мамонтов неторопливо затянулся, помолчал. – Вчера мы первую по-настоящему серьезную акцию провели, и твой взвод, и другие действовали самостоятельно. Хороший опыт. По сравнению с ним ночные засады – это ерунда, это не в счет. А ты мне ничего не доложил.

– По оружию и боеприпасам я доклад произвел. – Ремизов напрягся.

– Формально – да. А по существу? Как в кишлаке прошло, как население, как личный состав себя вел? За взвод Хоффмана я знаю, сам с ним весь день ходил. Марков перед отбоем подошел, мы поговорили, а ты – в стороне.

– Мы вернулись в сумерках. Пока поужинали – уже звезды.

– Да знаю я. Устали все. Понимаю, но…

– Во взводе все нормально, товарищ капитан.

– И это я знаю. Думаешь, мне информация не поступает? Но ты-то не подошел, не посчитал нужным. – Мамонтов затянулся дымом сигареты, и пауза получилась многозначительной. – Догадываюсь, как ты ко мне относишься, недолюбливаешь, но ведь нам служить вместе. И, поверь мне, самое легкое – это критиковать, всегда найдешь, за что зацепиться. А самое сложное… Ты знаешь, что самое сложное?

– Не думал об этом. – Ремизов машинально пожал плечами.

– Наверное, побывать в чужой шкуре, на чужом месте. Я не предлагаю тебе попытаться, но… – Мамонтов искал в своем небогатом лексиконе нужные слова, потом плюнул на все. – Мне, что ли, нужен этот афганский винегрет и эта высокая честь командовать мотострелковой ротой? Вы, молодые, усмехаетесь надо мной, над моей комплекцией, а мне-то здесь каково? С сердцем проблемы, давление зашкаливает, а какая-то сучара, обойдемся без имен, воткнула меня сюда, хотя состояние моего здоровья ни для кого не секрет. Конечно, я сам виноват, подставился. И в итоге мне определили вот это место, а у тебя, Ремизов, как-то не спросили, согласен ли ты с этим.

– Я всего лишь командир взвода. – Ремизову стало неприятно выслушивать навязчивые откровения, словно ему доверили неприличную тайну и он не знал, что теперь с ней делать. – Мне приказывают – я выполняю.

– Не упрощай. Ты же офицер… – Мамонтов помялся, разговор не клеился, но вопросы уже были поставлены. – Так что давай налаживать нормальные отношения.

В небо от машины командира батальона взлетел пепельный шипящий шар сигнальной ракеты, лопнул на высоте двухсот метров, превратившись в три красные звезды. Ремизов с облегчением вздохнул: воспитательная беседа исчерпана, и ему не придется давать никаких обещаний о взаимопонимании, верности и преданности.

– Нам сигнал, товарищ капитан.

– Вижу. Ну так ты доложи, когда вернешься. – Мамонтов оглянулся, уходя, и, хитро прищурившись, как игрок, который уже сделал ставку, добавил: – Потрафи ротному.

В Карабаг-Карез входили взводными колоннами с интервалами между ними по триста-четыреста метров. Каждому взводу – свой переулок. Задача та же: искать в домах, в дувалах оружие и боеприпасы. По разведывательным сведениям, здесь очень часто бывают банды, возможно, есть и склады с их имуществом. В общем, задача, ставшая для контингента шаблонной, а молодому офицеру к тому же и любопытная.

Их ждали. В первом же доме у открытых ворот Ремизова встречал сам хозяин, мужчина лет сорока-сорока пяти со светлым приятным лицом. Он говорил приветственные слова, кланялся, приложив руку к сердцу, натянуто улыбался, и не надо было быть тонким психологом, чтобы почувствовать его нервозность. Любой будет нервничать, когда в дом войдут двадцать автоматчиков, готовые тут же открыть огонь, готовые еще бог знает на что, – здесь вообще не надо быть психологом. В них была власть. Они сами были власть, и их боялись. Это чувство надо пережить, чтобы понять, как оно пьянит, как оно разогревает кровь. И многим оно кружило головы, кружило, а потом отрывало. Напрочь… Ремизов, эмоциональный от природы, не поддавался этой обычной, такой естественной слабости. То, что давалось в руки легко, всегда настораживало – бесплатных завтраков не бывает, – и эта пришедшая в руки власть его нисколько не привлекала. Но афганец гостеприимно и подобострастно клонил голову и приглашал в дом.

За спиной хозяина по левое и правое плечо стояли два его сына. Сложив руки на животах и покорно опустив головы, они ждали слов отца или распоряжений пришельцев. За ними плотной гурьбой в цветастой одежде вместо паранджи, в ярких платках, также опустив головы, стояло много женщин. Кто-то из них из-за спины хозяина и мужа передал на расписном подносе большую румяную лепешку. Ее только что испекли, и она дышала давно забытым сладким хлебным ароматом. Их действительно встречали.

– Здравствуй, бача! – Ремизов, удивленный торжественным приемом, непроизвольно улыбнулся. – Как зовут?

– Салам алейкум, мохтарам! Здравствуй, уважаемый! Я – Насрулло, я – хозяин. Ты – командор, ты – гость. – Он собирал воедино русские и афганские слова и не разгибал спины. – Прими мой бакшиш, подарок, хлэб.

Взводный вопросительно посмотрел на лепешку и, тут же поймав этот взгляд, Насрулло отломил кусочек с краю и откусил.

– Да, хуб, хуб, хорошо.

Ремизов передал хлеб солдатам.

– Хозяин, спасибо за бакшиш, ташаку. – При этих словах афганец наконец-то выпрямился. – Мы посмотрим твой дом. Обыск, понял, да? Обыск.

– Хуб, хуб, смотри, я понял.

– Все, кто есть в доме, должны находиться во дворе. Ты сам будешь со мной, убедишься, что мои солдаты ничего не возьмут. Понял? Хайдаркулов! Переведи слово в слово: все, кто есть в доме, – находятся во дворе.

– Понял, командор, понял, шурави хуб.

– Ты уж извини, Насрулло, мы все перевернем вверх дном, но у тебя много ханум, они потом приберутся, хуб?

Хайдаркулов перевел, и тот понимающе закивал.

Искали и щупали все внимательно, как и вчера. Ремизов лично обошел все помещения, проверяя работу и продолжая удивляться примитивному афганскому быту. В комнате для приготовления пищи – открытый очаг с подвешенным котлом, немудреная алюминиевая утварь, в низких соседних комнатах с глинобитными стенами шкафы с фарфоровой посудой и низкими столами. Прошли комнату без окон для курения кальяна. Комнаты в женской половине дома выходили окнами во двор или вообще не имели окон. В угловой комнатке располагалась уборная с обязательным кувшином для гигиены. Почти во всех помещениях лежали одеяла и подушки – много одеял и подушек – и еще сундуки с одеждой и побрякушками. После тщательного осмотра все это женское богатство в беспорядке валялось в пыли на глиняном полу. В подвалах, в темных клетях, в хлеву прощупывали хворост, сено и навоз, выковыривали на свет божий каждую мелочь. Здесь же, в подземелье, хранились и запасы семьи, десятки мешков с мукой, кукурузой, рисом, что обычно для зажиточного дома, но в одном из отсеков Ремизов удивленно воскликнул:

– Насрулло, а ты богатый хозяин! – Перед ним от пола до потолка, устилая всю комнатку, возвышалась гора изюма. – Кишмиш?

Насрулло засиял от такой похвалы.

– Бакшиш, бакшиш, дарю. Бери, сколько хочешь.

– Ташакур, возьму обязательно. Хайдаркулов, вещмешок пустой сюда, быстро. Как раз к солдатскому пайку.

На том и распрощались. Без обид. В следующем доме их встречали без улыбок, настороженно и с испугом. Здесь вообще не оказалось мужчин. Толпа бесприютных женщин и детей из-под платков, исподлобья рассматривала чужих солдат.

– Всем оставаться во дворе. Вы нам не нужны. Проведем обыск и уйдем. – Ремизов говорил коротко, не вдаваясь в подробности. – Первое отделение – за работу.

Тряпки, хворост, навоз полетели во все стороны. Ремизову эта картина разгрома была неприятна и унизительна. Такая работа, убеждал он себя, и вид пулеметчика на крыше утверждал его в этом мнении. Где хозяин? Не стал ждать прихода шурави и ушел. У него есть причины, чтобы скрываться, есть причины.

– Искать тщательно.

Женские тряпки его не интересовали, а вот навозом он занимался лично. И они кое-что нашли. Гильзы от патронов. Много. Из дома стреляли. Когда, в кого, из какого оружия? Пустые пулеметные ленты. Могли и дети принести с улицы.

– Товарищ лейтенант, мины для миномета, две штуки.

– Боевые? Осторожнее с ними, зовите сапера.

– Сапер не нужен, они без взрывателей.

– Отнеси к Шанобаеву, и дальше ищите.

Но больше в этом доме ничего не нашли. С женщинами разбираться не стали. Они могли бы что-то рассказать, но Ремизов не хотел хотя бы краем впутывать их в мужские дела. Особенно в этой стране. Именно в этой стране. Что бы ни происходило вокруг: война, строительство мусульманского или народного государства, им все одно – горе, и ничего кроме горя.

Солнце поднялось высоко. Здесь, на тридцать пятой широте, оно всегда поднимается высоко и печет даже в апреле. Люди Ремизова уже порядком утомились копаться в навозе, хворосте, грязном тряпье, обнюхивать и прощупывать чужие жилища – все и везде одно и то же. Но они монотонно, как заведенные продолжали выполнять свою по-настоящему грязную работу. Выйдя из очередного дома, взвод двинулся дальше вдоль прозрачного ручья с каменистым дном и ледяной водой. Пыльные армейские ботинки вытаптывали мятную поросль, и следом за взводом стлался душистый запах травы, смешанный с влажным, освежающим дыханием ручья и ароматом цветущих абрикосов.

Дозор шел впереди взвода на пятьдесят метров, в пределах визуального контроля и надежной поддержки огнем. Аверьянов, пулеметчик, шел первым. Он не был лучшим или самым расторопным, не был смелым и особенно сообразительным, более того, он прослужил только полгода, но по должности он – пулеметчик, и его РПК находился в готовности к бою. Выбирать Ремизову не приходилось: не из кого. Все они, кто составлял его взвод, не имели ни опыта, ни стоящей подготовки, а риск при любом раскладе кто-то должен брать на себя. Следом за ним, осматривая справа дувалы, шел Рейхерт, крепкий сержант из тех, кто никогда и нигде не пропадет и на которого взводный надеялся. Третьим шел Саленко, смекалистый, наблюдательный, не из трусливых, но и не из дерзких. Он снайпер и мог бы никогда не попасть в дозор – не его это работа, – но этот парень цементировал всю тройку, а в чем-то и весь взвод. И еще он хорошо стрелял. В задачу Саленко входил левый сектор.

Уже осмотрели семь или восемь домов, но без результата – гильзы, пустые пулеметные ленты, старый мультук результатом не считались. Люди молча переставляли ноги, усталые, одурманенные абрикосовой пыльцой и благодушием весенней природы. Дозор неспешно втянулся в очередной поворот тропы… Раскатистой, многоголосой дробью ударили автоматы. Внезапно, вдруг… Мир сжался в комок нервов и грохота. На стене дувала, над самой головой Саленко, пули вычертили ровную строку из коричневых фонтанов. «Вперед», – сам себе дал команду Ремизов и рванулся к дозору, забыв о других солдатах, которые остались за спиной и от которых он ничего не ждал – ни подвигов, ни поступков. Тут же почти в ухо он услышал частое дыхание бегущих за ним, клацанье затворов, оглянулся: Алексеев и Кныш. Мужики.

– Прикройте дозор! По полному рожку! Не высовываться! Я их прижму с тыла.

Перемахнув через дувал, провалившись по щиколотку в рыхлую и влажную землю виноградника, он начал титанический бег по взрыхленной борозде наперерез «духам». Вопрос состоял не в том, чтобы отбиться, а в том, чтобы победить. И он бы не смог ответить, если бы у него спросили, чего именно он так страстно желает в этот момент. Внезапно проснувшиеся инстинкты не успели подсказать ему правильный ответ, упрощенный до звериного хрипа в легких. Он хотел крови, он хотел увидеть, как они умрут.

Легкие жгло раскаленным воздухом – сколько позади кроссов и марш-бросков, но такого он не помнил – ноги проваливались во взбитые мотыгами борозды, бедра каменели, а слева за стеной не утихала бешеная стрельба. Значит, живы. Надо успеть раньше. А долгая борозда все не кончалась. И до того как он успел перемахнуть через дальний дувал, там, за этой стеной, так же внезапно стрельба прекратилась. Вырвавшись в переулок, бросив взгляд влево, вправо, он наудачу пустил очередь вслед убегавшим «духам» и в оцепенении пошел навстречу к солдатам.

– Все целы, никого не зацепило. – Алексеев тяжело дышал, но горячий румянец на его щеках говорил о торжестве. – Мы дали им, мы дали!

Ремизов оттаял, глаза повлажнели, тяжелый камень упал с груди.

– Рейхерт, ты все видел, доложи обстановку.

– Их пятеро было, все в плоских шапочках, одна из них женщина в малиновой одежде. Они нас не ждали, а то покрошили бы в капусту, тут расстояние меньше ста метров. Мы упали, начали долбить, как придется, тут уж не до прицеливания.

– Аверьянов, а ты как?

– Пронесло, товарищ лейтенант, я стрелял, два рожка выпустил.

– Перезарядил, значит. Ну а что ж не попал?

По лицу Ремизова блуждала улыбка. Их, этих мальчишек, десять лет в школе на примере отцов и дедов готовили к подвигу. А вокруг – оглянись – сколько лет ничего не происходило, пятилетние планы, партийные съезды, дутые показатели роста. БАМ, грандиозная стройка последних десяти лет, и ту закончить не смогли. И вот им дали шанс. Теперь и эти ребята причастны к великим свершениям. Да и черт с ним, что не попал, себя отстоять смог – и то слава богу.

Аверьянов, бледный, все еще дрожал от перенапряжения и смущенно произнес:

– В следующий раз попаду.

– Молодец, Аверьянов, не дрейфь, теперь пойдешь за мной. Саленко, ты как? Это не на зайца в подмосковных лесах охотиться.

– А хоть бы и на зайца. Что здесь, что там, главное – все видеть и слышать, двигаться осторожно. – Он отважно посмотрел на взводного. – Конечно, когда очередь над головой в дувал ударила, думал все… конец. Однако жив. Поохотимся еще.

Ремизов оглянулся на других солдат, которые послушно подтянулись на место недавнего боя. Опустившись на корточки, они сидели у дувала и ждали своей участи, дальнейшей команды. Олейник прижался к глинобитной стене, для него главное – пережить сегодняшний день. Господи, помоги. Ищанов за его спиной шевелит губами, считает, сколько дней осталось до дембеля. Сто семьдесят девять дней. Беккузиев побледнел, это видно и на его смуглой коже. Пусть Черный под пули лезет, ищет приключения на свою задницу.

– Всем наблюдать! – во весь голос крикнул Ремизов. – В своем секторе! Сопли не жевать, увидел – бей! Алексеев – в конец колонны к Шанобаеву, обеспечить тыл.

Взвод пришел в движение, люди, озабоченные первым явлением войны, были сосредоточены и напряжены. «Теперь они знают, чем пахнет настоящий порох, но главное, чтобы не испугались, – мимоходом скользнула мысль, – еще поживем».

– Товарищ лейтенант, можно я буду рядом с вами, – его догнал Кныш.

– Это еще зачем?

– Ну что-то вроде телохранителя, с вами интересней.

– Да? Вот уж не думал. Ну оставайся, наблюдай справа.

Время уже давно перевалило за полдень. За последние пять часов взвод Ремизова прошел, судя по местности, более десяти километров. Ноги легонько постанывали, из-под панамы на брови и виски сочился пот, яркое, совсем не апрельское, солнце рассеивало внимание. Кишлак казался бесконечным, а они все шли и шли, уповая только на компас, поскольку в бесчисленных, не обозначенных на карте переулках уже столько раз меняли направление, что определить свои координаты среди высоких дувалов и виноградников Ремизов и не пытался. Где-то впереди лежало небольшое озеро, вблизи него он рассчитывал сориентироваться наверняка. Теперь он шел во взводе первым. Так было проще выбирать направление в зависимости от местности и вести людей, а его уверенность в себе, готовность к бою достигли верхнего предела, азарт охотника смешался с азартом волка. Первый настоящий бой взбодрил взвод, с той минуты каждый солдат знал, что это такое. А командиру взвода вдобавок было важно, чтобы сегодня не случилось никаких осложнений, пусть память о боевом крещении будет чистой, как чистая победа. Сегодня не должно быть раненых, а об убитых он еще не умел думать. Несколько раз среди дувалов мелькали те самые плоские шапочки, паколи, видел он и женщину в длинной малиновой рубахе – молодая, стерва, – но прицельно выстрелить ему ни разу не удалось. «Духи» их не оставляли, кружили, как стервятники, стараясь подкараулить и застать врасплох. Но это только подогревало интерес, шла настоящая охота, в лицах Саленко, Рейхерта, Кныша взводный видел хищные взгляды и хладнокровный расчет настоящих солдат. И его это радовало и даже забавляло.

Каждый боец вел наблюдение в своем секторе, кто слева, кто справа, не отвлекаясь ни на что вне своего сектора. Так требовал командир взвода. А он, как начинающий доктор наук, вписал в первый лист своей будущей диссертации: наблюдать и видеть есть главная заповедь, невыполнение заповеди влечет смерть. Каждая будущая заповедь в его науке войны будет заканчиваться таким же предупреждением. Сам он смотрел только вперед, в своем секторе. Прошли очередной трехэтажный дом – крепость с толстенными воротами из карагача, проводить его осмотр они не успевали, торопились, взвод давно потерял соседей и слева, и справа, и лейтенант спешил выбраться к озеру. Краем глаза, боковым зрением он скорее почувствовал, чем увидел, что эти мощные ворота пришли в движение.

– Сто-ой! – Ремизов рявкнул, даже не успев повернуть головы.

Метнулось голубое пятно. Правая рука с автоматом и указательным пальцем на спусковом крючке рванулась в сторону. Он так и не успел повернуть голову и совместить линию ствола с целью. Ударила очередь. Три патрона. Створки захлопнулись.

– Кныш, ты?

– Он не выполнил команду.

– Второе отделение! Блокировать дом. Третье, переулок в обе стороны под контроль. Первое, со мной. Приготовить гранатомет. Врываемся в дом – пулеметчик на крышу. Искать и найти!

Взрывать ворота не потребовалось, они оказались не запертыми изнутри на брус. Значит, тот, в голубом, или не успел их закрыть, или просто убежал, а может быть, ворота с той стороны находились сейчас под прицелом. Обменявшись взглядами, Ремизов и Кныш рванули створки на себя. Два автоматчика, пригнувшись, бросились вдоль стен внутрь и вдруг остановились. Двор был битком набит женщинами и детьми, а перед ними лежал лицом вверх в разметавшихся легких одеждах тот самый парень. Ремизов, несмотря на свою сентиментальность, помнил и другую заповедь: убедись, что обстановка под контролем, и только тогда действуй. Заниматься женщинами не время, а тот, кто под ногами, опасности не представлял.

– Занять дом… твою мать, не стоять, рассредоточиться. Пулеметчик, вперед! – убедившись, что его команды выполнены, он подошел к парню. – Бача, вставай.

Тот в ответ дернул головой два раза, приоткрыл красивые смоляные ресницы и снова их закрыл. Выглядел он на семнадцать лет, еще не мужчина, но уже достаточно взрослый, других же мужчин в доме не оказалось.

– Вставай, сука! – Ремизов, возбужденный и злой, ударил его по ребрам ботинком, нервная нагрузка опять достигла пика, но тот никак не отреагировал. – Ну! – Потом, выдержав паузу и как бы следуя своим мыслям и интуиции, он наклонился над ним, провел рукой по лицу, шее, груди.

– Может, он ранен? – Алексеев тоже внимательно рассматривал афганца. – Не похоже, чистый совсем, входных отверстий нет.

– А вот смотри, две капельки, как спичечные головки, и тут чуть размазано.

– Придуряется он. Или язык со страха проглотил.

– Кныш, кончай трепать, переворачивай.

Тот сделал, что ему приказали, и медленно приподнялся. Ремизов же отшатнулся в сторону – там, где должна находиться спина, позвоночник, зияло жестокое кровавое месиво величиной с тарелку.

– А вот тебе и выходное отверстие.

– Вот тебе и наши маленькие пули. – Ремизов не мог на это смотреть и отвернулся. Его случайный взгляд скользнул по лицу Кныша, оно излучало спокойствие, сдержанность, а в уголках рта плохо скрывалась самодовольная улыбка.

– Кныш… ты что?

– Он не выполнил команду.

– Обсудим позже. Второе отделение, в дом, все обыскать, вывернуть наизнанку. Здесь что-то должно быть. Иначе мы этот труп ничем не объясним.

Женщины, жены и наложницы, дочери хозяина, а их только на взгляд скопилось более пятнадцати человек, все это время сидели во дворе вдоль стен и молча смотрели на происходящее. Ни вскрика, ни плача, ни стона – ничего. Хозяин оставил их на волю Аллаха и явно скрывался, значит, знал за собой вину. Он также знал, что шурави не воюют с женщинами, и опасаться за своих ханум и духтар ему не приходилось.

– Чей это сын?

Опять молчание. Мужчины, особенно мальчишки, русский язык понимали неплохо; ханум, словно домашняя скотина, умели только молчать, и все-таки Ремизов повторил снова:

– Чей это сын?! Он не выполнил приказ и теперь убит. – Поняли – не поняли, объяснение закончено.

Сержанты доложили об окончании обыска. Результат не слишком обнадежил: лента с патронами для крупнокалиберного пулемета, мультук образца девятнадцатого века, гильзы… Но все-таки хоть какие-то трофеи, было бы хуже, если бы не нашли ничего. Они собирались покидать дувал, когда Саленко вытащил из подвала мальчишку лет четырнадцати. Тот упирался, но, увидев вокруг много людей с оружием, обмяк и уже не пытался сопротивляться.

– Смотрите, что я нашел, этот зверек укусить меня хотел.

– Кто такой? – жестко спросил Ремизов.

Мальчишка то смотрел ему в глаза, то отводил взгляд, но на вопрос не отвечал.

– Хайдаркулов, спроси, чей этот дом? Кто его отец? Кто он сам и кто этот убитый?

Солдат произнес несколько фраз на таджикском. Мальчишка нервно вздрагивал, крутил опущенной головой, он был напуган, но не настолько, чтобы это назвать страхом.

– Он не хочет ничего нам говорить, а тот парень ему вроде брат.

– Не хочет? Посмотрим, а ну выведи его со двора. К стенке! Сейчас захочет.

Мальчишка стоял у высокой глухой стены своего родного дома и все так же молчал. Он никого и ни о чем не просил, не плакал. Только его бегающий взгляд говорил о том, что он понимал, что произойдет дальше. Зрачки трех автоматов смотрели ему в грудь. Предохранители сняты. Патроны в патроннике. Чужие солдаты что-то кричат ему в лицо.

– Хайдаркулов, спроси его еще раз.

– Товарищ лейтенант, он, наверное, ничего не знает, он боится.

– Не знаю, чего он боится, но автомат в этом возрасте они все держат хорошо.

Мысли, как сноп искр, носились у Ремизова в голове: «Это же готовый мститель, они же все безжалостны. Это у меня есть причина и следствие, сострадание и гуманность. У них – выстрел в спину. А этот бача – зверек, последыш своего отца. В доме патроны, где-то и оружие есть. Кто бы знал, прошел всего месяц, как мы здесь, а мир сломался. Окончательно, навсегда. Так что же делать?»

– Товарищ лейтенант, – Кныш тронул командира за локоть, – вы не знаете, что с ним делать? Давайте я его шлепну.

Ремизов на мгновенье остолбенел, этот солдат читал его, как книгу.

– Он будет мстить за брата, и еще неизвестно, сколько наших положит, с ним надо кончать. Вы идите, я сам все сделаю.

– Ты что, с ума сошел! Он же еще пацан! – Чужие мысли, высказанные вслух, вернули реальность, он вдруг понял, что не сможет убить безоружного человека.

– Ну и что. У них же кровная месть. Это не детские игры. Это закон. – Рассуждения Кныша четкие, строгие, ясные, в них была только логика и совершенно не было эмоций.

– Я знаю, и ты почти прав. Но только почти. Он еще ничего не совершил, никого не убил. Ни-ко-го! Убьет – и на него пуля отыщется. Ты понял меня?! А теперь все, разговор окончен, мы уходим.

* * *

Ночью он спал крепко, сном праведника, словно проваливаясь в небытие, черно-белые и цветные миражи придуманного мира его тревожили нечасто. Но вот перед сном, в полудреме, мысли постоянно уносились вдаль, выцарапывали из прошлого бессвязные эпизоды, копались в них, и эти мозаичные пятна переставали быть радостными. Он вторгался в чужие миры, оставляя свой собственный мир беззащитным…

Жена не пришла его провожать на пункт пограничного контроля. Другие девчонки пришли, смогли добраться, она – нет. Оправданий или упреков для нее он не искал, сквозь сон проступал, нарастал холодный и строгий, как мрамор, факт: она не пришла. Горечи не было – только четкие контуры уже вчерашней действительности, как будто он – посторонний наблюдатель и не более. Тонкие, удалявшиеся фигурки чьих-то жен и подруг… Вот они долго машут вслед уходящей колонне, кто-то вытирает слезы. А им в ответ машут все, и солдаты тоже, для которых эти чужие женщины стали последним из того, что мы называем родиной. И вот уже в который раз видение беспричинно и неожиданно рассыпалось на крупицы матовой слюды. Она не пришла…

У этого парня была красивая одежда. Голубое, почти бирюзовое, мужское платье, и какие грязные пятна мы оставили на нем. И лицо у него светилось благородством. Мы убили его. Зачем?.. А они даже не закричали, все у них тут, на краю света, не по-людски, ну, значит, так угодно Аллаху. И Бог у них другой.

Ущелье пяти львов

Теплая и по-весеннему уютная долина осталась внизу. Батальон четвертые сутки карабкался по предгорьям, отрогам, хребтам. Вверх, вверх и вверх, туда, где вся земная суета становилась мелочной и теряла какой-либо смысл. Постижение этой истины давалось нестерпимо трудно. Ноги наливались свинцом и уже не реагировали на сигналы, бегущие к ним по нейронам, лямки тяжелых вещмешков до режущей боли заламывали назад плечи, между лопаток непрерывно скатывались капли едкого пота, а где-то внутри легких на каждом вдохе ощущалось незатухающее пекло. Это длилось почти непрерывно с восхода солнца и до той поры, когда лягут густые сумерки, – настоящая, изнурительная пытка, чистилище перед работой, к которой они, военные, предназначались. Такой из века и был и есть армейский труд! Всей своей болью, мукой, всем своим отчаяньем они завоевывали право спустить курок! По ночам вдруг становилось холодно, никто не спал, дремота обволакивала все вокруг, резала глаза, но стук собственных зубов и замерзающие ноги постоянно возвращали сознание. Сквозняк, постоянно тянувший с востока, не оставлял шансов согреться. Они были обычные люди, слабые перед злым гением природы, и только на штабных картах в Кабуле и Баграме их именовали подразделениями со штатными номерами и аббревиатурой.

Усачев мерз, как и все, как последний бездомный пес… твою мать, от чего загнешься, не знаешь – не то от пули, не то от холода. Так весь батальон можно заморозить. Но к его удивлению и после третьей ночи никого не знобило. Солдаты, очумевшие от усталости, грязи, холода, от окаменевших консервов, упорно, настойчиво продвигались в глубь Панджшерского ущелья по его южным хребтам.

Картина событий даже ему, комбату, представлялась смутной. Несколько батальонов параллельно друг другу вгрызались в горный массив, протаптывая рублеными подошвами армейских ботинок каждую господствующую высоту. Педантично. Без исключений. Каждую высоту. По логике – правильно, это называлось выдавливанием противника с занимаемой территории, но по сути… Люди надрывались настолько, что к вечеру в их глазах не оставалось ничего, кроме отрешенности и пустоты. Иногда казалось, что нет сил, и остается только упасть и сладко умереть, не добравшись ни до вершины, ни до спасительного второго дыхания, но левая нога делала шаг, и правая тоже делала шаг, а потом снова левая и снова правая.

И они шли. Вершина, как ощутимая, доступная взгляду цель, манила к себе, помогала идти, какая-то новая воля заставляла поверить, что все можно преодолеть, все, включая себя. Гора, которая снизу больше, чем весь Гиндукуш, становилась меньше, сглаживалась, превращалась в какой-то невзрачный каменистый холм. И одна-единственная мысль методично и зло все стучалась и стучалась в мозгу: это надо сделать. Надо. Надо…

Многие из покоренных высот могли бы быть обработаны артиллерией под наблюдением стереотруб и биноклей. Снаряды, что ли, жалели? Кто бы пожалел солдат… Каждое утро по радиосвязи поступало указание, на какой рубеж выйти к вечеру. Петлял бы под ногами русский проселок, и вопросы у комбата не возникали бы, но его люди шли по горным тропам и песчаным осыпям, несли на своих плечах тонны оружия, боеприпасов. Захватывали высоту, перевал, спускались вниз к очередному кишлаку, прочесывали его, снова шли вверх к новой высоте, выбирали место для ночного привала. Он ничего не мог изменить и еще больше замкнулся в себе. Даже от него, военачальника со звездами подполковника на погонах, принятие решения не зависело, требовалось только выполнение. Седым, холодным утром четвертого дня впереди раздалось два взрыва.

В голове батальона шла шестая рота, Мамаев вышел с ней на связь.

– «Гранит», у нас два подрыва, есть потери, ротный и первый взводный ранены. – Голос связиста был взволнован, срывался.

– Узнай точно, фазу доклад. – И, обернувшись к комбату: – Товарищ подполковник, Гайнутдинов и Фоменко ранены.

– Началось, Володя. Вот и мы поддержали почин первого батальона. Сообщи в полк и вызови «вертушки».

По склону хребта, придерживая на груди автомат, к ним бежал Савельев.

– У нас четверо раненых. Один – тяжелый, бывшему ташкентскому курсанту полчелюсти осколком срезало. У Гайнутдинова и Фоменко, и еще одного бойца осколочные ранения ног и рук, кто-то из них растяжку ПОМЗ сорвал. А вообще-то обошлось, могло быть хуже.

– Действительно, обошлось. У этой мины каждый осколок убойный. Надо увеличить интервалы в колонне, доведи до офицеров. Пока всем привал, ждем «вертушки». – Когда роты выполнили его распоряжение и остановились, продолжил: – Теперь твои предложения, начштаба, что будем делать с шестой ротой?

– Шестую – в замыкание. Я предлагаю впереди поставить четвертую Аликберова. Пятая исключается, с Мамонтовым мы потеряем темп и не сможем выполнить задачу. Пусть уж войдет в ситуацию, а там посмотрим.

– Знаешь что, – Усачев сделал паузу, – так и поступим, но у нас нет другого ротного.

– Он к вам насчет отпуска обращался?

– Мамонтов? Да, подходил перед операцией. Мы только начали работу, а он уже торопится. Рейд закончится, отправлю его.

– Пусть идет, вот только бы Гайнутдинов из госпиталя вернулся. У нас будет время поразмыслить, взводных в пятой посмотреть. Думаю, что Мамонтова надо менять.

– Я поговорю с командиром полка, он должен понять.

– Сначала надо подобрать кандидатуру, тогда и обращаться, иначе все впустую. Карцев прежде всего командир, ему чехарда в управлении не нужна, а тем более в самом начале операции. Лучше повременить. – Савельев, как всегда, был логичен.

– Ладно, будь по-твоему, выждем момент. Как там люди в шестой?

– Под впечатлением. Крови слишком много.

– Роту в тыловое замыкание. Рыбакина ко мне, останется за командира. Справится.

* * *

Горы… Взбунтовавшаяся твердь земли… Об их величии Ремизов слышал с пластинок Высоцкого, чей рвущийся голос заставлял напрягаться и сопереживать. Предчувствовал горы, видя кадры документального кино. Но все это оставалось чужим впечатлением, и никак он не предполагал, что его собственное впечатление окажется намного сильнее. Русский человек создан и воспитан равнинами с их березовыми рощами и дремучими лесами, с волнами пшеницы в бескрайних степях, с мелкой рябью холодных северных озер и широкой гладью южных рек, он – дитя своей земли. И он трепещет перед картинами русской природы, потому что знает, как легко ее погубить, как хрустально все то, что так дорого сердцу. Сколько испытаний выпало человеку и его природе, они сплачивались в такие времена, словно их соединял общий враг. А когда душа наполнялась счастьем, пропитывалась слезами освобождения от суеты, не природа ли смотрела в глаза прощенного ею человека?

Горы оказались другими. Они, леденяще красивые, великие без кокетства, недоступные, гордые, оказались прежде всего равнодушными. Они не стремились понравиться, их совсем не интересовала грань между восхищением и ужасом. Горы слишком близки к небу и слишком далеки от людей, чтобы прикасаться к их муравьиным проблемам и таким же муравьиным переживаниям. Самая пылкая страсть с высоты пяти тысяч метров не покажется ярче светлячка, а самая жгучая боль, страдание – ярче искры. Где-то внизу могут пройти тысячелетия, уйти в небытие и воскреснуть десятки цивилизаций, но для них не изменится ничего – горы не смотрят вниз.

Чем дальше продвигался батальон, тем выше вырастали хребты, тем круче и отвеснее становились скаты и скалы. В самом начале восхождения на отрогах встречалась растительность, трава и какие-то облезлые кустарники, но после двух с половиной тысяч метров зелени почти не осталось – только валуны и крупный щебень, срезы пластов горных пород, вывернутые из чрева земли вулканической силой. Местами встречались осыпи песка и глины. Природа была девственна, как будто жизнь на этой планете еще и не начиналась. Где-то там, куда они шли, у дальнего горизонта, белели шапки заснеженных вершин, это четырехтысячники. Они полиняют через месяц, но среди них царственно возвышались пики еще более высоких гор, которые никогда не снимают ослепительно-белых корон. Судя по всему, батальон шел именно к этим пикам, потому что за ними власть афганского правительства еще не начиналась. Двигались по тропам. Они, как горизонтали, на разных уровнях опоясывали хребты, потом поднимались к перевалам или опускались к кишлакам. Эти выложенные плоскими камнями тропы шириной около метра с незапамятных времен соединяли всю страну и уходили за ее пределы. Они представляли собой своего рода транспортные магистрали, по которым караваны и отдельные путники бороздили этот горный океан. Из века в век и до сих пор.

На тропах стояли мины. Вот что изменилось за все эти века. Их набор был нехитрым: ПМН – противопехотная мина нажимного действия, отрывавшая стопу или ногу до колена тому, кто на нее наступил, и ПОМЗ – тоже противопехотная, но осколочная, рассыпавшая рубленые осколки, если ее жертва цепляла растяжку. Встречались еще итальянские пластиковые мины, но больше всего духи предпочитали фугасы-самоделки, чья убойная сила зависела только от фантазии минера.

– Про Фому и Татарина слышали? – В голосе Хоффмана сквозило возбуждение.

– Слышали. Досталось им. Садись, перекусим, теперь до вечера не остановимся. Надо набрать калорий. – Марков, устроившись среди камней, нехотя, больше по необходимости, ковырялся в банке с гречневой кашей, ему не хотелось говорить об этом подрыве, они дружили с Фоменко.

– Все взводные пятой роты в сборе. Редко мы так собираемся. Ну что, обсудим наши дела.

Взвод Ремизова располагался здесь же, он огляделся, никто не разговаривал, никто не прислушивался, о чем говорят офицеры, у каждого солдата были свои размышления и свой страх, и еще своя банка холодных консервов.

– Есть что обсуждать? «Духа» живого в глаза не видели, а уже четверых потеряли. Полный комплект: и ротный, и взводный, и сержант с рядовым. Как они нас, господа. Эффектно и эффективно. Надо отдать должное, у них это получилось. Либо они такие спецы, либо мы – профаны. – Хоффман сплюнул под ноги и замолчал.

– Да уж, дела. Один цепляет растяжку, а достается всем. Глупо. Озноб пробирает.

– И абсурдно. Целость твоей шкуры теперь зависит не от твоей бдительности, а от того, кто спит в хомуте. Посмотрим, что четвертая соберет.

– И что теперь, трястись, как мышиный хвостик? – Ремизов неудачно съязвил, хотя и сам чувствовал себя не в своей тарелке по той же причине.

– Ладно, уважаемый. Я рассчитывал, что найду в этом обществе понимание, но не вышло. Слушайте и вникайте – «духи» хорошо подготовились к встрече, девять тысяч мин нам в подарок приготовили. Да и с прошлой операции много чего осталось. Всем хватит, имейте в виду, господа интернационалисты.

– Ну ты и это знаешь!

– Мужики, что сцепились-то? – Марков наконец разобрался с кашей и приготовился разбираться в пикировке.

– Я могу и помолчать, и все же мы играем в рулетку. Кому красное выпадет, а кому – черное. Не так, что ли? Устраивает вас или нет, а насчет мин я не шутил.

– Может, врут всё? Ну так, для повышения бдительности.

– Господин Марков, – Хоффман снова начинал ерничать, раньше это являлось признаком улучшения его самочувствия, – оставьте в покое этот, извините, дурацкий инфантилизм. Ваш друг Фоменко, побитый осколками и успокоенный дозой промедола, лежит сейчас на плащ-палатке, ждет «вертушку», а вы тут рассуждаете… Никто не врет. Думается мне, что здесь вообще врать непринято.

– Костя, хватит кривляться.

– Старый взводный Хоффман не кривляется, он оценивает обстановку.

Ремизов больше почувствовал, чем понял, что у его товарища заурядный нервный срыв, и он пытается его побороть. Беда всех умных и образованных людей в том, что они целиком полагаются на свой разум, на логику и расчет, и, как чумы, боятся фатальности, непредсказуемого случая. Хоффман и был очень умным человеком, видевшим жизнь через призму рассудка, все его поступки, шаги отличались практичностью. И вот теперь любой следующий шаг мог стать не только не случайным, но и роковым…

– Так вот. Шестая рота крутила рулетку. И ей повезло, выпало красное. Придет время крутить и нам.

– Четверо раненых – это повезло?

– Да, господин Марков. Выпало бы черное, лежали бы Фома и Татарин и их бойцы не на плащ-палатках, а под ними.

– И что, никаких шансов? – Ремизов заинтересовался этим воинствующим пессимизмом и приготовился спорить.

– Есть. Но только один. Монета станет на ребро, а следом шарик – на zero.

– Не знаю, как в Киеве, нас в Омске не так учили. Белые начинают и выигрывают.

– Господин Ремизов, белые, как вы изволили выразиться, еще не начинали. Ни в одной газете нет слова война, зато есть другие. Например, конфликт, учения в обстановке, приближенной к боевой. И «духам» не нужен еще один восемьдесят второй год. Десантура уже устраивала им здесь кровавую баню, вон сколько зарубок на память на дувалах.

– Известное дело. Если Командующий за операцию звезду Героя получил, значит, стоило того.

– Так что моджахеды, так называемые «духи», все забыли? Все нам простили?

– Костя, ты что завелся-то? Что вздрагивать раньше времени? Жить надо.

– Вы что, до сих пор не поняли, где мы оказались? В мясорубке. А он говорит: жить надо. Жить надо, – Хоффман по слогам повторил эти простые слова и вдруг утих. – Конечно, надо, только мы идем по второму кругу, и наша задача – разгребать дерьмо.

– Пришла и наша очередь.

– Да, очередь кровь проливать. Делать что будем? Это только начало.

– Что-что, ноги беречь, пригодятся еще, – устало пробурчал Марков, не видя конца нервному разговору.

– Это все так, но надо бы с людьми поговорить, чтоб дурака не валяли. Саперы же все своими ногами прошли, протоптали. А этот долбаный курсант поперся, куда не просили, и вот итог. – Ремизов оглянулся на своих бойцов. – Костя, а ведь до них до сих пор не дошло, что на самом деле случилось.

Кныш, сидевший на тропе недалеко от офицеров, прислушивался к разговору. Легенда про десантуру ему понравилась, будет, что дома рассказать, кто там знает, что и в каком году было. Когда командир второго взвода неосторожно занервничал, по его губам проскользнула презрительная усмешка. Слабаки, менжуют… Не повезло с командирами. Мамонт еще ничего, хоть жить не мешает, но толстый, как свин, а этот молодняк за каждым шагом следит. Чуть что, сдадут с потрохами, особенно свой, патриота из себя корежит. Надо бы в шестую роту перевестись, договориться с начальником штаба, там нормальные пацаны, с Хамидом дела можно делать. Он узбек, здесь как свой, язык этот чуркестанский понимает. На последних словах Ремизова он покосился на взводного, его покоробило, как тот легко и картинно обрисовал его ташкентского приятеля.

– Слышал, что говорят? – толкнул он в бок Алексеева, с которым они были одного призыва.

– Слышал. А что не так, что ли? Говорили же с тропы не сходить, куда его понесло? Хмырь, он и есть Хмырь, неуправляемый, не зря его из училища выгнали. Тут до дембеля осталось, нет ничего, а из-за такого артиста в момент осколок схлопочешь. Хорошо, если в задницу, а если между глаз?

– Кончай пугать. Хмырь – настоящий кореш. А эти мнят о себе, стратеги, им главное вину свалить на кого придется. – Кныш непринужденно сплюнул. – Вон, Хоффман, интеллигент кучерявый, попади с таким в переделку, и сам обделается, и нам крышка.

– Что тебе Хоффман? У нас свой взводный есть.

– Этот, что ли, лучше? Ха, такой же. Помнишь, как он в кишлаке на «душка» смотрел, которого я завалил? И второго не дал тронуть. А тот второй был зверек.

– Брось ты. Нормальный взводный. Ты, что ли, трупы каждый день видишь? Лучше подумай, до дембеля два месяца осталось. Будешь потом, как дурной сон вспоминать. Дожить надо.

– Что ты все «дожить, дожить»? И доживем, и домой приедем. Откуда, с края света! Все классно, только домой привезти нечего. С твоим нормальным взводным мы останемся без бакшиша. В Карабаг-Базаре Кузя приемничек «Sony» присмотрел, так он заставил вернуть, ну не чокнутый? «Душков» пожалел, он их всех за мирное население держит. Нашел, кого жалеть. А этот прапорюга из четвертой Турпалов прибарахлился в кишлаке неплохо, корешки рассказывали, они для него два вещмешка всякого хлама несли.

– Брось, Черный, в этом ли дело. Домой надо вернуться.

Хоффман рубил воздух, будто доказывал теорему:

– А я уверен, что ни до кого не дошло! Надо каждому в голову вдалбливать, куда ногу ставить, чтоб ее не потерять.

У Ремизова же в голове безостановочно крутились мысли. Они неторопливо, но уверенно вытесняли беспокойство, на смену которому приходил расчет, взвешенная оценка этой новой жизни. Ладно, переживем, но попотеть придется.

– Мужики, слушайте, может, с тропы сойдем? Минируют же именно тропы.

– Мы тогда ни одной задачи не выполним. И надорвемся. Экипировка почти два пуда весит. Как тут без тропы? Ты хоть представляешь, как идти по песчанику, когда ноги в песок по щиколотку проваливаются, а каково по камням с таким грузом скакать? Нет, Арчи, ты не угадал. И потом, я думаю, они мины ставят там, где их обойти нельзя.

* * *

Карцев принял решение поставить заставы для прикрытия тыла полка на господствующих высотах в районе горной речушки Бадамы. Без охранения обойтись нельзя, сзади не должно оставаться вакуума, иначе жди удара в спину. Усачев не колебался ни минуты и поручил выполнение этой задачи роте Рыбакина. Батальон же двинулся дальше.

Идти в глубь ущелья становилось все труднее. Отметки на карте показывали трехтысячную высоту, все чаще стали попадаться расщелины и скалы. Немолодому Усачеву становилось все труднее соревноваться с молодыми офицерами в скалолазании, но, к его чести, вида он не подавал. Трудно всем. Его же крест, который гнул и горбатил спину, заключался совсем в другом – в тяжелой, почти безнадежной ответственности за жизнь людей. Свое, личное забывалось, уходило на второй план, пока в один момент не выплеснулось жуткой дозой адреналина, холодным потом, пробившим лоб и виски.

На подходе к кишлакам Паршар и Кар батальон спустился в долину Панджера. От воды веяло свежестью и прохладой, запахи молодой травы щекотали ноздри, тропа металась между камней под нависшей влажной скалой, вот она сделала петлю и стала забираться вверх на каменистый карниз там, где базальтовый утес своим основанием погружался в бурные потоки и водовороты. Рота Аликберова медленно, осторожно переставляя ноги, забиралась на этот узкий карниз. Шли, прижимаясь грудью к стене, раскинув руки и ощупывая ими каждый выступ, в тридцати метрах внизу среди огромных валунов бесновался Панджер, подсказывая, что туда лучше не смотреть. Следом шла группа управления батальона. Савельев, Мамаев, Усачев… Автомат со складывающимся прикладом висел у комбата на шее, он придерживал его правой рукой, чтобы тот не бился стволом о стену. В самом узком месте, где ширина карниза не превышала полуметра, он двумя руками уперся в скалу и высматривал место, куда ставить ногу. На широком шаге через трещину его качнуло, автомат предательски воткнулся дульным срезом в стену, а тыльной частью легонько ударил Усачева в грудь, став распоркой, толкающей его в пропасть. Руки перестали касаться скалы, командирский ранец потянул плечи назад, Усачев потерял равновесие и, бросив взгляд вниз, выгнулся на самом краешке карниза. Это конец! Ни страха, ничего, только одна оголенная, как молния, мысль. Но в этот момент автомат ласковой кошкой улегся на груди, а амплитуда колебаний толкнула тело вперед. Припав всей грудью к холодной стене, Усачев почувствовал, как его начало колотить и трясти. Поздний страх иглой впился в душу, ему вдруг стало нестерпимо жарко. Господи! Прости меня, неверующего. Кто-то молится за меня… От сердца отлегло, глаза, уши, ноздри, кончики пальцев словно обрели новое свойство, с каким-то остервенением они начали ощущать благоухание окружающей природы. После безрадостных серо-коричневых гор здесь каждая травинка источала озоново-мятный запах, лучи солнца наполняли искрами шуршащие перекаты воды, впервые за все эти дни он почувствовал облегчение, и, кажется, по его губам пробежала улыбка.

– Иван Васильевич, с вами все в порядке? – Это Савельев, возможно, он видел, что произошло несколько минут назад.

– В порядке, в порядке, не переживай. Ты лучше посмотри, как здесь красиво. А? Туристом бы сюда, с палаткой на пару дней. С удочкой посидеть.

– Я как-то не подумал.

– Ладно-ладно. Я знаю, ты никогда не расслабляешься. Сколько до Паршара?

– Два километра. Рота Мамонтова поднимется на хребет, прикроет нас сверху, Аликберов начнет прочесывание. Потом, по окончании работы, он тоже поднимется.

Несколько таких небольших кишлаков уже осталось позади. И везде все одно и то же: они были в спешке брошены жителями. Их гнали отсюда люди Ахмад Шаха, не разрешив вывезти ни вещи, ни продукты, а много ли унесешь на руках или на одном навьюченном осле? Расчет «духи» сделали правильно. Они пугали людей зверствами шурави, лишали их своей маленькой родины и делали из них воинов ислама, а через сутки западная пропаганда могла на полном основании говорить о советской оккупации, толпах беженцев, спасающихся от ужаса войны. Был и другой расчет, исключительно военный – брошенные кишлаки минировались.

Первый же солдат четвертой роты, попытавшийся войти в дом, подорвался на мине возле самого порога. Через несколько минут второй подрыв уже на тропе и почти сразу – третий. При эвакуации раненых кто-то снова наступает на мину… День оказался страшным. Усачев вызвал «вертушки» и попросил командира дивизии об изменении маршрута, на что получил категоричный отказ. С очерствевшим лицом, на котором вдруг резко проступили морщины, он оглядывал свое потрепанное, пропыленное хозяйство. К раненым не подходил, ему было нечего сказать им ни в утешение, ни в свое оправдание. А те, как безумные, таращили глаза на свои обрубленные ноги и выли, скулили от жуткой тоски и обреченности, и нудно просили принести им обрубки, словно их можно было возвратить на место. Усачев отвернулся, подозвал санинструктора.

– Все нормально.

– Что нормально? – рыкнул комбат и вдруг осекся: при чем здесь этот боец? Он и доложить-то не знает как, а кто знает?

– Всем вколол по шприцу промедола, раны забинтованы, у одного выше колена нога оторвана, у других – ниже. Жить будут. Я больше ничего для них не смогу сделать, теперь – только хирурги. – Он тискал руками санитарную сумку, не знал, куда деть руки, а к концу фразы иссяк, как опорожненный кувшин.

– Раньше кровь видел?

– Нет.

– Как же вас готовили? – Тот в ответ только пожал плечами. – Соберись, теперь это и есть твоя работа.

Невдалеке, в тени дувала, не переставая, выл маленький сержантик.

– Иди, успокой его, приведи в чувство, а то он всю роту в тоску вгонит, – и уже направляясь к площадке для вертолета, – он скоро будет дома, а что случится с нами, еще не известно, вот это и скажи ему.

Площадка должна быть более-менее ровным и просторным местом, видимым сверху при подлете и удобным для посадки. Это пространство между домами на самой окраине кишлака как раз подходило для такой цели, вращающиеся лопасти не достанут до ближайших деревьев. Группа саперов из инженерной роты заканчивала работу по ее проверке. Комбат окликнул сержанта, старшего группы.

– Пока чисто, товарищ подполковник. Скоро уже управимся.

– «Вертушки» в воздухе, будут с минуты на минуту.

– Быстрее нельзя.

– Да, знаю я, – бросил он в сердцах, – в том-то и дело. Работайте, не торопитесь. Будут висеть над нами, сколько потребуется.

Совсем рядом, с той стороны, где два других сапера методично прокалывали щупами грунт, неотвратимо и уже буднично с черным тротиловым облачком и земляной крошкой ухнул очередной взрыв. Он увидел обращенные к нему, мгновенно ставшие мертвенно-белыми в черной тротиловой крошке лица, – схватившись руками за голову, за изрубленное осколками лицо, у воронки беззвучно катался сапер. Второй больше от испуга, чем от взрывной волны, упал на землю и теперь неуклюже пытался подняться.

– Вы что делаете? – Комбат схватил за грудки сержанта. – Вы что делаете?

– Он на взрыватель, он на взрыватель нажал. Щупом – на взрыватель.

– Вы что делаете? – Оставив сержанта, Усачев быстрым шагом, почти бегом, бросился к раненому.

– Нельзя! Назад!

– Что? – Он оглянулся на крик.

– Я сам. Там могут быть еще мины. – Быстро и аккуратно работая щупом, сержант приблизился к солдату. – Чисто.

Его напарник ощупывал место вокруг раненого.

– Есть. Еще одна. Вот она, стерва, торчит.

Усачев почувствовал, как у него опустились плечи, и на мгновенье потемнело в глазах. Что-то происходит. Она, смерть, словно хочет его догнать, и кто-то ей мешает. Второй раз за сегодняшний день.

– Тащите парня. А потом подорвете ее накладным зарядом. Санинструктор! – Тот уже стоял рядом, и руки его на удивление не тряслись. – Делай, чему учили.

* * *

Когда Ремизов узнал, что его взвод в батальоне пойдет первым, в кишках что-то похолодело. Четыре оторванные ноги, да еще этот сапер без лица… Его словно медленно опустили в прорубь, а потом забыли достать. Рассудок угас, и какой-то животный страх проник в самую глубь его естества. Не может быть! Не может! Ну не может!.. Странно, но от этого «не может» вдруг стало теплее, ведь если не может, значит, и не будет. Солдаты, знали, что им уготовано, и стояли за спиной взводного, понурив головы. Он поискал взглядом их глаза и вдруг подумал: это ж какая тяжелая работа – выполнять чужие приказы и не иметь возможности ничего изменить.

– Взвод, слушай задачу. Первое – к привалу все приходят своими ногами. – Он говорил это злым и убедительным голосом. – Второе – все идут или по крупным камням, или за мной след в след, третье – друг к другу ближе, чем на шесть метров не приближаться. Поняли-и! – с резким ударением и твердостью рявкнул он на последнем слове. – Мы не четвертая рота и лишних ног у нас нет. Вперед!

Его ноги не хотели наступать на землю – камни-то не везде, тем более крупные – он передвигал ноги усилием воли, всматривался в каждый подозрительно рыхлый, подозрительно песчаный кусочек грунта, где могла быть заложена мина, саперам не доверял, разве что следам их ботинок – это еще какая-то гарантия. Когда они все-таки прошли и Паршар и Кар, он опустился на теплую влажную землю почти без сил. Пахло мятой, где-то недалеко журчал ручей. А Рыбакин сейчас балдеет на Бадаме, повезло Толику, ему всегда везет, греет теперь пузо на солнышке. Да уж, это точно, каждому – свое. А у нас опять пустые кишлаки, ни людей, ни оружия, хорошо, хоть риса и муки набрали, бойцы вечером плов с лепешками приготовят.

Следующий день начался со страшной находки. Шли невысоко, не более двух тысяч метров, весна добралась и до этих отрогов, распустилась пышной зеленью вдоль горных речушек, выпустила в полет жуков и стрекоз. Когда проходили заросли тутового подлеска, Саленко, возглавлявший дозор, этот охотник от природы, окликнул Ремизова.

– Запах.

– Весна, вот и запах.

– Другой запах, товарищ лейтенант, сладковатый, противный. Так от трупов несет.

– Я ничего не чувствую. – Приподняв лицо, он начал хватать ноздрями воздух, прислушиваясь, принюхиваясь к буйству природы и пытаясь уловить в нем нечто фальшивое. – Ты уверен?

– Почти уверен, здесь в зарослях труп.

Взвод развернулся влево и цепью начал прочесывать рощицу. Саленко не ошибся, в зарослях действительно лежал труп, останки солдата. По-видимому, дня три назад тот был еще жив. Из одежды на нем остались только совсем еще новые брюки от полевой формы. Он лежал, уткнувшись головой в ручей и подобрав руки под себя, как если бы собирался пить, здесь его и настигла пуля в затылок, отняв вместе с жизнью и лицо. От лица ничего не осталось, а без него кто сможет опознать тело неизвестного солдата? Оно начало разлагаться, к тому же шакалы истерзали ему бока, вырвав внутренности, и бойцы, собравшиеся вокруг, находились в полном оцепенении, под гипнозом этой безжалостной картины. Никому из них подобного видеть не приходилось, теперь же перед их глазами предстал итог скоротечной жизни и та цена, которую каждый из них мог заплатить за участие в этой экспедиции.

– Он был в плену, – прервал оцепенение Кныш, – эти суки гнали его по горам босым, посмотрите на его ноги, черные, в земле.

– Давить их надо, – процедил сквозь зубы и Саленко.

– Заплатят, твари.

Дышать смрадом, исходящим от трупа, становилось невозможно, кого-то из солдат уже вывернуло наизнанку, и они отошли в сторону под свежий ветер. Ремизов старался показать себя стойким командиром, но перед лицом смерти не остается ни чинов, ни званий – только дух, его-то ему как раз и не хватало. Не было сил смотреть на изуродованный труп, и он оправдывал себя тем, что эти жестокие впечатления, если их не остановить, всосутся в кровь на всю жизнь и будут возвращаться к нему ночными кошмарами. Собственно, его просто тошнило.

– Кныш, ты как?

– В порядке.

– Посмотри, что у него в карманах, и бирка на поясе брюк должна быть. Запиши номер войсковой части, может, он из нашего полка. Сможешь? Заткни нос тряпкой. Шанобаев, организуй два одеяла, завернем его. Я вызову «вертушку».

Солдат оказался из другой части, номер на бирке ничего им не сказал, и они все недоумевали, как это могло случиться, потому что широким фронтом вдоль ущелья выдвигался и их полк, и другие полки и батальоны дивизии, «духи» практически не имели шансов предпринять активные действия.

Шли молча. Хрустели ветки кустарника, шуршал щебень, бесконечно долгий и непрерывный топот ног смешивался с тяжелым дыханием. Уже никого не могла обмануть ни теплая весна, ни глупая надежда на то, что весь окружающий мир есть всего лишь видение одуревшего мозга. Им всем было очень трудно, как никогда прежде, они слишком быстро взрослели. Прежней жизни не стало, чудесное пионерское детство потерялось где-то невозвратно далеко, вместе со страной, которая готовилась встречать 1 Мая, а они, связанные серо-зеленой ротной колонной, живут теперь в другом измерении, и кроме как друг на друга, надеяться им больше не на кого.

«И какого черта меня сюда занесло, пацаны дома сезон открыли, в море теперь купаются, а тут ломай себе хребет, романтики все хотел, вот и получил. А ведь вернешься домой, в Геленджик, никто и не поверит. Ничего, ничего, как зубы посчитаю кому-нибудь, все поверят, – Кныш и в компании не особенно церемонился, а уж в мыслях… Им только дай простор. – Я-то доживу до дембеля, а что с этими сопляками будет. Да и взводный хлипкий все-таки, вроде бы и не дурак, но как морду от трупа воротил и тогда в кишлаке гаденыша пожалел. Вот черт, только бы пронесло, а то до моря и не доберешься. Поживем-увидим, но уж кровушки я попью».

Следом за Кнышем шел Ищанов. Взводный велел по сторонам смотреть, наблюдать, но, погруженный в свои мысли, он ничего не видел, кроме тропы под ногами и самих ног. Левый ботинок, правый, щебень, песок, левый, правый… «Только бы быстрей все это кончилось. Как дома, в Фергане, хорошо было, отец машину обещал подарить к свадьбе. Слава Аллаху, что осенью домой, а Олейнику еще полтора года, вон как в спину тяжело дышит. Надо в повара попроситься, может, возьмут, я и плов готовить умею».

И у Ищанова, и у Олейника глаза всегда оставались печальными. И хотя в своих служебных характеристиках они значились исполнительными солдатами, взводный никогда не поручал им обоим одну задачу, они не из числа тех, на кого он положился бы в бою. А это серьезная оценка. И Олейник не наблюдал по сторонам, в его глазах до сих пор стоял этот изуродованный труп. «Господи, что же будет, это ведь только начало. Какой он страшный, и зачем я на него смотрел. Его шакалы изгрызли, так всегда бывает, они на запах крови собрались. Только не плен, только не плен, мучить будут, лучше гранатой себя подорвать. Тогда и я буду такой же истерзанный. О Господи. Нет, меня уже не будет, главное – душа. А она спасется».

Саленко, мрачный, как и все, но о своей работе он не забывал и сейчас. А его работа в том и заключалась, чтобы наблюдать и видеть – снайперская работа. «Спокойно, Валера, спокойно. Пусть только кто-то попадется мне на треугольничек, я не смажу. Пуля красиво войдет, аккуратненько. И как же этого дурачка угораздило в плен-то. Это ж каким идиотом надо быть. От своих, что ли, отбился, но автомат-то с собой всегда. Зря он так. Его теперь мать дома ждет, а если его не опознают, так и будет числиться без вести пропавшим, а матери каково?»

Ремизов по своей конституции выглядел скорее сухощавым, чем плотным и крепким, но четыре года в училище сделали свое дело, тело обросло мускулатурой, стало выносливым, и теперь он молился на свою альма-матер, по-настоящему оценив все, что она ему дала. При всех адских нагрузках, теряя в весе, он продолжал чувствовать себя уверенно и спокойно. Спасибо тебе, физическая подготовка, спасибо вам, тактика и топография, что бы я делал без вас в горах. Последний эпизод казался ему досадной нелепостью и через час почти пропал из памяти, оставив одно краеугольное решение: надо драться, война не терпит слабых, она их пожирает.

На каменистом участке Марков догнал Ремизова.

– Арчи, – его глаза за стеклами очков казались огромными, – у Рыбакина ЧП.

– У «полковника»?

– Вряд ли он станет полковником, у него пять солдат пропало. Ушли с поста.

– Как это ушли? Куда? Это же Афган, здесь же война, куда тут уйдешь? – Он не сразу понял, о чем ему сказал Марков, в его рассудительном, практичном представлении о жизни такого попросту не могло быть.

– И я про то. Рыбакин дембелей себе на пост набрал, ну ты знаешь, какая у него свита. А вчера утром, пока он спал после ночного дежурства, они спустились с высоты в соседний кишлак помародерствовать.

– Теперь это в наших традициях.

– Кишлак пустой, людей нет, барахла всякого полно, раздолье.

– Вот сволочи! Мы за эти дни, пока они на солнышке грелись, десятки километров по горам и минам намотали, а они поразвлечься захотели. – Досада и злость вспыхнули намного ярче возникшего вначале сочувствия. – Эх, Толик… Что же ты натворил?

– Артем, так уже сутки, как их нет.

– До них не дошло, куда они попали, здесь в наряд вне очереди не ставят, на губу не сажают. Узбеки, наверное?

– Похоже, что узбеки. Они чувствуют себя здесь как дома.

– Точно. Все дерьмо наружу лезет. В Термезе из полка, как тараканы, разбегались и тут начали.

– Он думал, они вернутся вот-вот, не доложил. Ты знаешь, как бывает.

– Знаю. Он думал, что они «порядочные», проведут небольшую рекогносцировку, прихватят чего-нибудь по мелочам и вернутся. А они решили по-своему. Ну Толик, ну организовал службу. Допрыгался, «полковник».

– Злой ты все-таки, Артем.

– Какой есть. А ты добренький. Повозился бы с этим трупом, меня чуть не вывернуло, а моим-то бойцам досталось. Миша, это же трибунал!

* * *

Термез. Середина октября. Они больше часа стояли на плацу. Таков порядок, после завтрака весь полк выстраивается для развода на занятия. Построились, доложили командиру, и – вперед, кто на полигон, кто в учебные классы… Да не тут-то было. Еще только утро, а четверть полка уже куда-то разбежалась, вот командир полка в воспитательных целях и держит всех остальных. Носятся посыльные, выискивают отщепенцев по каптеркам, по подвалам, в столовой, командиры рот мечут молнии глазами, рвут глотку. Те, кого нет, в основном из подразделений обеспечения, у них командиры – прапорщики, а если и офицеры, так ведь тыловики, что с них возьмешь. Далеки они от личного состава и, наверное, счастливы этим. О построении знают все до последнего кладовщика, но каждое утро начинается, как обычно, с поиска особо приближенных и просто обнаглевших солдат, которых распирает от удовлетворения, что их ждет целый полк. И всем этим нарушителям устава и требований командира полка, что самое удивительное, не будет ровным счетом никакого наказания. Ремизова это возмущало: их же на «губе» сгноить надо, вот там настоящая школа воспитания армейских кадров! Да не сажали их на «губу», чтобы не портить показателей полка по воинской дисциплине. Молодой взводный внешне не показывал своего состояния, лишь тяжелый взгляд да плотно сжатые зубы говорили, каково ему на самом деле.

Бегала в самовольные отлучки и пехота, но… Но умнее, чем эта необузданная обслуга, потому что пехота бегала после обеда. В их пятой роте половина личного состава – узбеки. Вот такая сложилась картина: узбеки в Узбекистане, у себя дома, а некоторые из них – местные, кого родственники за взятку устроили служить по соседству. Какая уж тут «губа», если все куплено. Когда Ремизов окунулся в эту обстановку с головой и попытался навести какое-то подобие порядка во взводе, в роте, единственное, на что его хватило, на то, чтобы осознать тщетность своих усилий.

Скоро десять часов утра. Жара за тридцать. Асфальт на плацу плавится под солнцем. Тело покрылось липкой влагой. Форменная рубашка и китель застегнуты на все пуговицы, галстук под горло, ремень офицерской сумки с книгами и конспектами занятий сдавливает грудь, не дает коже дышать. За воротник рубашки, по вискам, по ребрам медленно, настойчиво стекают капли соленой влаги. Он привык, он на службе, прежде всего – выдержка, в этом и воля, и достоинство. Чего не можешь изменить – перетерпи, другого не дано.

– Вот черт, жара! – Это Марков, у него из-под фуражки по вискам струится пот, капельки выступили на лбу, протирай – не протирай, не помогает, а он механически, старательно тёр лицо белым носовым платком. – Представляешь, вчера термометр тридцать девять градусов днем показывал.

– Представляю, мы же вместе на полигоне песок топтали.

– Сейчас только утро, а уже пекло. Не могу привыкнуть, октябрь все-таки.

– А тебе рязанские хляби подавай.

– Дождичка бы.

– Увы, не дождешься, тут, наверное, вообще дождей не бывает.

– У меня второй платок мокрый.

– Не пей воды по утрам, легче будет. Точно говорю. Чай пей. Крепкий, горячий.

– И что, помогает?

– Терпеть легче.

– Надо попробовать. Долго нас мариновать будут?

– Это только Богу известно, а еще бронелобому.

– По-моему, бронелобому ничего неизвестно, даже смысл его собственных действий. Разве он знает, что хочет? – Марков разочарованно вздохнул.

– Идет тонкий воспитательный процесс, а ты критикуешь. – Ремизов холодно, без улыбки издевался, но от этого каким-то образом становилось легче.

– Никого я не критикую, просто с меня течет, как с барана. Твои все?

– Одного нет. И, судя по всему, не будет.

– В самоволке?

– Нет. Бойцы говорят, совсем удрал, служить надоело.

– Ну ни хрена себе, – и добавил с сарказмом: – Ты готов к «неспортивной гребле»?

– Не только готов, но уже получил по макушке, – спокойно, как о чем-то обыденном сказал Ремизов.

– Выговор?

– Угадал.

– Причем с первого раза. – Марков засмеялся и был прав, не стоит вешать нос из-за всяких отщепенцев, жизнь и так коротка. – Когда на поиски отправляешься?

– Сегодня оформлю командировку, а завтра с утра автобусом. Он местный. Сурхандарьинский.

– А я тебе даже завидую, хоть на пару дней вырвешься из этого дурдома.

– Ничего, и твоя очередь придет. Не сомневайся.

* * *

Еще утром все пятеро были живы. Вчера, как только взводный Рыбакин уснул после дежурства, взяв с собой пустые вещевые мешки, сержант Абдуразаков с приятелями отправился за добычей.

Они три дня присматривались к этому кишлаку. Богатенький, судя по всему. А еще внизу уютно, как-то по-домашнему журчал ручей, даже с расстояния в один километр чувствовалось, как от него веет прохладой. Нет, это все воображение, просто там отчаянно зеленела трава и дразнила глаза, ноздри, сухие рты. На берегу ручья, обращенные к нему высокими, глухими стенами стояли хорошие, основательные дома, оставленные своими хозяевами. Там есть, что пограбить, и в этом никто не сомневался. Между дувалов, в переулках просеменили несколько баранов, отбившихся от стада, их толстые зады были хорошо видны в бинокль. У Абдуразакова даже слюна побежала, как он явно представил вкус душистого плова. Тихо. Людей, пока наблюдали, так и не увидели: нужна большая смелость, чтобы светиться под стволами этого временного поста, кто знает, что на уме у шурави. Шлепнут и не поперхнутся, в зоне боевых действий гражданских лиц нет – только разведчики.

– Вы что, обалдели, какой кишлак? – Лицо у Рыбакина вытянулось и перестало быть круглым, брови полезли вверх. Он опешил от изумления, когда сержант предложил ему организовать небольшой вояж вниз.

– Ну, товарищ лейтенант, мы же быстро. Воды принесем, одеяла, ночью-то холодно. Дел-то на час, что тут такого?

– Сейчас врежу по твоему «умывальнику», и про воду забудешь, и одеяла не потребуются. – Никого бить он, конечно, не собирался, но пресечь поползновения требовалось, сержант это тоже понимал.

– Да мы же давно за кишлаком наблюдаем, там все тихо, и подход скрытный есть. А до крайнего дома рукой подать…

– Абдуразаков, хватит воду мутить, иди, занимайся окопами.

Но вопрос был поставлен, и семя сомнения прокралось в стриженую голову Рыбакина, а когда в полдень стеклянный зной повис над их высотой, он снова вспомнил о чистой ледяной воде.

Подошел Халилов, его заместитель.

– Я отправил людей отдыхать. Жара. А ночью дежурить. – И немного помявшись: – Товарищ лейтенант, может, разведку в кишлак организуем?

– Сговорились.

– Нет, просто у нас и вода, и паек кончаются.

– Я заказал «вертушку», завтра будет.

– А если нет? Или только к вечеру?

Рыбакин размышлял, понимая возможную выгоду, но принимать такое решение не мог, оно выходило за рамки боевой задачи, и обеспечить надежное прикрытие мнимой разведгруппы он также был не в состоянии. Два пулемета и снайперская винтовка на дальности около тысячи метров не эффективны, а главное, никому из трех своих сержантов он не поручил бы самостоятельную работу. Он точно знал, что они не готовы к настоящему бою, и в принципе им не доверял. Действовать на авось, на удачу? Риск, конечно, но ведь все просматривается. Вот если бы спуститься самому… Лукавую мысль он оборвал сразу, бросить пост хотя бы на час – преступление, да и кто тогда возьмет на себя службу, кто ему самому спину прикроет? Этот, что ли, Халилов, ему бы только в каптерке командовать. Вот и весь мой взвод, чтоб он скис…

– Разведка, говоришь? – Рыбакин осклабился.

– Ага, – в тон ему прогудел замкомвзвода.

– Пограбить захотелось? – Он продолжал ядовито улыбаться. – Знаю я вас, узбеков. Кого угодно готовы до нитки обчистить, и своих братьев-мусульман не пожалеете.

– Только рис и мука. Только вон в тот крайний дом – там точно есть – и обратно.

– А кто пойдет?

– Я бы пошел, – ответил он неуверенно.

– А на хрен бы ты ни пошел? – Взводный взорвался. – Ты что здесь, на прогулке? Твое дело – стереотруба и наблюдение.

– Ну тогда Абдуразаков.

– Комбат не разрешит, а без него я команду на спуск не дам.

– Хотя бы до ручья, – продолжал бубнить Халилов.

– Нет, – Рыбакин уже успокоился, – и хватит меня обрабатывать.

Не разрешил, не уговорили. Но вроде бы и сопротивлялся взводный не очень активно, во всяком случае неуверенность свою показал.

– А ты что хотел? – взвился Абдуразаков.

– Да он и сам не против, дрейфит только.

– Все офицеры такие, ответственность не захотел на себя брать. А барана принеси – и слова не скажет. По плечу похлопает, молодец, настоящий солдат, с инициативой.

– Вот невезуха.

– Могли бы и афгани найти, классно, да? – Абдуразаков сглотнул слюну, в глазах загорелся азарт, он, как гончая, почувствовал запах близкой добычи. – Короче, ты идешь?

– Куда? – Халилов на секунду оторопел.

– Как куда? А что же ты треплешься? Взводный, взводный, а у самого очко играет.

Утром, когда после долгой бессонной ночи Рыбакин провалился в свое сладкое небытие, пятерка дембелей собралась у петляющей вниз тропы. Молодые, отстояв ночное дежурство, безропотно снова заступили на посты, свежий ветерок еще бодрил, но через час-полтора поднимется солнце, и их глаза закроются от рези и усталости. Вытряхнув все из вещевых мешков и настороженно оглядываясь на камень, за которым спал командир, они обменивались последними напутствиями.

– Значит, не пойдешь?

– Но кто-то должен остаться старшим, пока взводный в отключке.

– Свисти, свисти. Землю копытом роешь, прихвостень командирский.

– Хамид, ты долбанутый какой-то. А кто тебя прикрывать будет? Эти, что ли? – Он кивнул головой на молодых. – Соображай.

– Ладно, почти убедил. Бакшиш за мной. – Абдуразаков расслабился, по-видимому, до него дошло, о чем идет речь.

– С тропы не сходите, она просматривается до самого кишлака, и там далеко не шныряйте. Если что, из пулеметов жахнем.

– Не каркай, все будет чики-пики.

– Ну вы там недолго. Управитесь за два часа?

– Чё спешить-то? Взводный спать часов восемь будет, где-то так и вернемся.

Они ушли. Абдуразаков, Ахунбаев, Султанов, Назарбеков и Зацепин, известный взводный раздолбай, приблудившийся к узбекскому землячеству по случаю своего ташкентского происхождения. Спуск занял не больше десяти минут, и вот они, уже напившись в арыке ледяной воды, с гагаканьем влетели в самый первый дом. Свобода окрыляла, здорово! Никто над душой не стоит, мозги не прессует, эх, пошмонаем! Дело пошло, полетели пух и перья из подушек, алюминиевая утварь из шкафов.

– Хамид, чё ищем-то? – Исполнительный и бестолковый Султанов хотел точно знать, что надо начальнику.

– Чё, чё, – Абдуразаков загоготал, – во, дурак-то. Чё найдешь, то и твое.

– Чарс ищи, деньги ищи. Врубаешься? – коротко уточнил Зацепин, не разгибаясь и продолжая выбрасывать из объемистого сундука всякий, по его мнению, хлам.

– Назар, давай с Ахунбаевым по подвалам. Насчет жратвы сообразите, а ты, Султан, найди одеял, только без блох, и у входа сложи аккуратно. – Те быстро исчезли.

– Понасобирали разной херни, не разберешься. Во, смотри, халат какой-то, древний, как дерьмо мамонта.

– Ничего ты, Зема, не сечешь, это ж свадебное платье. Вышивку видишь? То-то. У наших старух такие же, а ему точно лет сто.

– Еще бы, истлело уже.

– А чарс или анашу ты здесь не найдешь. Женская половина. Точно не найдешь.

– Может, пайсу где заныкали.

– Пойдем лучше в их курилку. – Комнату без окон со странными углублениями в стенах они нашли без труда.

– Тут и искать нечего, пыль одна. – Он брезгливо провел пальцем по глиняной стене. – Вот бы кальян найти. Классный был бы сувенир.

Помещение оказалось совершенно пустым, но для верности обшарили все углы.

– Ха, кальян. Зема, смотри! Вот оно. – В одном из углублений Абдуразаков нашел-таки несколько столбиков чарса в плотном мешочке.

– Повезло, – они вожделенно разглядывали местное зелье, и уже от одного предвкушения балдежа их зрачки становились шире, – то, что надо. Ну чё, забьем косяк?

– Э-э, тормози. Дело сделаем, покушаем шашлык-машлык, тогда и забьем.

– Ладно, будь по-твоему. – Зацепин нехотя согласился.

Перевернув все вверх дном и ничего толкового не найдя, они спустились во двор.

– Ну чё, мужики, – сержант самодовольно улыбался, – нашли что-нибудь?

– Мука, кишмиш, рис есть.

– Одеяла все какие-то зачуханные, мандавошки ползают.

– Э-э, одеял-мондеял, мы с травкой сегодня, – он поднял мешочек с чарсом над головой и загоготал, – сегодня праздник устроим.

– Шмальнем! – Компания одобрительно зацокала языками.

– Не сейчас. Сначала дастархан. Все должно быть как у людей.

– Хамид, – поддержал сержанта Назарбеков, – мы ж баранов в трубу видели, они тут где-то шарятся.

– Дело говоришь. Что за дастархан без барашка. Мы с Земой в соседнем доме пошмонаем, а вы втроем на охоту! – Он снова гоготнул своей шутке.

– Может, его из автомата, а?

– Давай из автомата, только чтоб со стороны поста слышно не было.

Сегодня им определенно везло. Через час разделанный баран тушился в казане, а они, расположившись вокруг очага на горе подушек, разбирали свои трофеи.

– Султан, зачем тебе эти гребешки, бусы? Лучше б дельное что нашел.

– Как зачем? Матери, сестрам подарю. Красиво, да? Ты позавидовал, наверное.

– Пайсу нашел?

– Ты, Хамид, только о деньгах и думаешь. А откуда они? Люди уходили – деньги с собой забирали. Для бумажек много места не требуется. Кто же их оставит. Ты нашел?

– Не нашел. Зато смотри, сколько мы с Земой анаши надыбали. – В руках он подбрасывал пухлый полиэтиленовый пакет. – Нам теперь и на месяц хватит.

– Да, вот бы месячишко здесь и оторваться.

– Зема, у тебя губа до пола отвисла.

– А ты отказался бы, да? Умник. Давай лучше косячок по кругу пустим.

– Давай, Хамид. Пока мясо, пока рис… Сколько ждать.

– Ну теперь можно… – По какому-то новому праву он чувствовал себя не сержантом, но кем-то более старшим, может быть, вожаком стаи, может быть, и паханом. Это признали и свои, ташкентские, Ахунбаев с Зацепиным, и эти два лоха из-под Самарканда.

Раскурив сигарету, набитую анашой вперемежку с табаком, они предались путешествию в нирвану. Краски стали ярче, очертания предметов приобрели четкость и ясность, прямые углы стали еще прямее, и сами тела готовились куда-то взлететь. Еще затяжка и – вырастут крылья.

– Пацаны, кайф…

– Кто видит розовых чертиков, не пугать, это наши братаны. – Зацепин противно засмеялся, но его шутка всем понравилась.

– У меня нет чертиков, – вяло откликнулся Султанов.

– А у меня в голове калейдоскоп какой-то, – вслед ему прошелестел Назарбеков.

– Если рис подгорит, я вам по ушам надаю, у вас обоих искры вместо чертиков посыплются. – Назарбеков было подхватился, но его походка оказалась настолько неуверенной, что всем снова стало весело. – Ладно, я пошутил, черт с ним, с рисом.

Через какое-то время мир начал возвращаться на свои места. Запели птицы, зажурчал арык, в нос ударил запах бодрящий аромат мяты. Кухонная обслуга двинулась к очагу, откуда доносился запах настоящей еды. Сощурился на солнце и Хамид.

– Жаль, Сереги Хмыря с нами нет.

– Классный парень. Мы с ним еще в Термезе отрывались вовсю. Тёлок кадрил на раз, – мечтательно вздохнул Зацепин, – сюда бы одну.

– Да, мы тут оттягиваемся, а он теперь в госпитале матрацы проминает. Не повезло ему. Теперь не до тёлок.

– Как ему морду-то разворотило, видел?

– Видел, чуть не блеванул. – Абдуразаков сморщился, невольно представив, во что превратилось лицо их приятеля, когда его разрубил осколок.

– Говорят, сейчас новые челюсти умеют делать из пластмассы. Пластическая операция и – нормалек! Ничего, выживет.

– Выживет. Он здоровый, шайтан.

– Точно. Будет красавчиком, как Ален Делон. Член на месте – и все в порядке. Опять будет по Ташкенту круги нарезать. – Зацепин мечтательно вздохнул.

– Ты чё, ему завидуешь, что ли? Те чё щас плохо? Сначала ломом по морде, а потом – красавчик? Если хочешь, мы тебе враз устроим. Ахунбаев подержит, а я пригрею. Эй, бабай, глаза разуй!

– А лом есть? – откликнулся тот, медленно выходя из транса. Они взорвались хохотом, тыча в него пальцами. Ахунбаев же таращился на них, ничего не понимая.

– Во, боец! То что надо, стопроцентный, – наконец, отдышался Абдуразаков. – Давай, сходи к корешкам, узнай, готов плов или нет? Жрать охота, уже обед по времени.

– Слышь, Хамид, а как Серега эту дуру зацепил?

– Как, как… Пошел отлить в сторонку, ну и напоролся на растяжку.

– Ротный говорил, чтоб с тропы не сходили. Я думал, он врет.

– Кто ж знал, что все так и есть на самом деле. Это просто невезуха, столько гор, столько троп, а тут шаг сделал и – готово.

– И Гайнутдину горяченького перепало. А был бы он цел, топать бы нам по горам, как миленьким, и пикник наш обломился бы. Комбат точно бы роту Мамонта на посты поставил. У него такая задница, такой мозоль, куда ему в альпинисты записываться, вот он сейчас пыхтит. Каково судьба распорядилась?

– А ты соображаешь.

– Тут особенно и соображать нечего, только представь, как сейчас четвертая и пятая роты надрываются. Не сахар.

– Ничего, им полезно, здоровее будут.

– Хамид, а если «духи» появятся?

– С чего ты взял? Тут столько войск, чистят все подряд.

– Да так. Чего не бывает.

– У нас пять автоматов, по паре гранат. Если чё, мы им дадим жару. Еще и по медали заработаем. Понял, да? – Найдя простой ответ на вопрос, который уже возникал и в его голове, он почувствовал себя почти Искандером. – Эй, повара, вы там примерзли?

* * *

Рыбакин проснулся сам. Камни сквозь плащ-палатку и сухой валежник упирались в ребра, потертый и выцветший китель х/б прилип к влажному телу, и солнце уже смело светило прямо в закрытые глаза. Спать ночью – себе дороже, а днем это не очень-то и получается. Он полежал еще немного в полудреме, ловя последние мгновенья блаженства и прислушиваясь к окружающему, в которое он собирался вернуться. Тихо. Даже тише, чем обычно. Течет струйка песка, по своим делам куда-то ползет маленький скорпион, травинки покачиваются в такт порывам случайного ветерка. Не слышно только человека. Открыв, наконец, глаза, Рыбакин сразу посмотрел на часы – уже два. Потом – на радиостанцию, она стояла рядом, под рукой, и была выключена.

– Халилов! – он резко поднялся, а ответ не заставил себя ждать.

– Я здесь.

– На связь выходили?

– Так точно, по графику.

– Что нового в эфире?

– Четвертая рота на минное поле напоролась, несколько человек без ног осталось, «021»-х нет.

– …твою мать! – Он окончательно проснулся и понял главное: наша кровушка льется. – Кто?

– Не говорили.

– Что у нас? Давай журнал наблюдений. – Здесь Халилов замешкался, и Рыбакин в ожидании поднял на него глаза: – Ну?

– Тут такое дело… Абдуразаков с четырьмя дембелями ушел в кишлак.

– Когда?

– Сразу после восхода солнца.

– Ну а ты, замкомвзвода? – По лицу взводного прошла волна тревоги и агрессии.

– А что я… – Удар пришелся прямо в нос, и из него протекла кровь, а тело неудачливого старшего сержанта отлетело на скат небольшого окопа. – А что я? – уже визгливо запричитал он, заслоняясь локтями и ощупывая лицо.

– Что ты? Кто ты? Сука – вот кто ты! Ты почему меня не разбудил?! – Новый удар пришелся снизу в челюсть. – За трусость надо платить. Ты боялся, что тебя побьют, вот и получай! – Третий удар пришелся по печени.

– Я их отговаривал. – Халилов поперхнулся и согнулся вдвое.

– А они не послушались. – Взводный держал его за горло, не давая упасть, и был готов растерзать. – Из-за таких, как ты, люди гибнут. Предатель!

– Я же их отговаривал. Я не предатель.

– А что ты в полк доложил в восемь, в десять, в двенадцать часов, в два часа? Повтори форму доклада.

Замкомвзвода замешкался:

– Я сказал, что все на месте.

– Значит, все. Вот ты и ответишь за каждое слово. Ты понял? За – каждое – слово.

Оттолкнув от себя Халилова, Рыбакин тяжело опустился на землю. Он прекрасно понимал: если что-то случится, отвечать будет именно он сам, а никакой не Халилов. И в этом заключалась не логика, а сама жизнь.

Остальные солдаты взвода попрятались, как ящерицы, под камнями, чтобы не попадаться под горячую руку командиру, они ведь тоже его не разбудили и поэтому тоже несли свою маленькую ответственность. Гнетущее напряжение сменило командирскую ярость, оно висело над постом, как грозовое облако, росло, становилось все тяжелее и невыносимее. И в этом отчетливо проступала какая-то жуткая предопределенность.

– Когда они вернутся?

– Часа через два.

– Они так и планировали с самого начала? Вот мерзавцы. Ты-то хоть понимаешь, что они бросили боевой пост?!

– Понимаю.

– Теперь понимаешь, когда юшка потекла, а раньше не понимал.

– Товарищ лейтенант, – набравшись смелости, Халилов посмотрел на взводного, – они могут не прийти через два часа. Я знаю Абдуразакова и Зацепина знаю. Они отвязные, они пределов не знают, если заведутся. Чарс найдут, не остановятся.

– Понятно, дури у них у обоих хватает. Я тоже их знаю. Но еще я знаю, что не очень-то они смелые, морды им всем лично щупал.

– Я бы так не сказал. Когда волки в стаю собираются…

– К темноте по-любому будут. А солнце заходит в восемь. Что же командиру докладывать?..

– Вы их не знаете, товарищ лейтенант. Они действительно могут не прийти, они еще в Термезе после отбоя такое творили…

– Что ты мелешь? Разозлить, что ли, меня хочешь, или тебе мало досталось? Как это они не придут, это же опасно. Здесь же «духи» есть, это точно, как белый день.

– Но мы ведь никого так и не видели за все эти дни.

– На то они и «духи».

* * *

После жирного плова, после компота из сладкого урюка и кишмиша, после травки они чувствовали себя превосходно.

– Вот это жизнь!

– Не жизнь, а кайф!

– Пацаны, я балдею…

– Не ты один, да?

– Кто бы мог подумать, что все так классно получится.

– Со мной не пропадешь.

Абдуразаков гордился своей смелой выходкой, его авторитет сейчас стал невообразимо высок. Все оказалось просто: переступаешь красные флажки, и тебя с распростертыми объятиями встречает воля. Главное – сделать это! А сделать это может не каждый – только такие, как он, избранные. Он еще себя покажет, в Афгане есть где развернуться, он себя покажет. Здесь даже законов нет, убьешь – и ничего тебе не будет.

– Хамид, а когда на пост будем возвращаться?

– Ну ты козел, весь кайф обломал. Когда, когда? Спешишь, что ли? Завтра. Все нормально, не дрейфь. Кроме нас, здесь никого нет.

– А как же Рыбакин?

– А что Рыбакин, что он сделает? Жратвы принесем, будет доволен. Он теперь в штаны наложил, а мы вернемся – вот будет ему радости. Да и вообще, надо взводного приручать, с ним можно договориться. У нас деньги будут – и ему перепадет. Понял?

Пожалуй, что все они и всё поняли правильно, а потому отдых получился на славу. Помылись в ручье, постирали обмундирование, не проходило ощущение, что это какой-то обалденный пикник, классный туризм где-то в районе Фирюзы. Блаженство, первый раз за последнюю неделю вместо мерцающих звезд над ними был потолок, может, и не беленый, как у русских и немцев, и не синий, как дома, но все-таки потолок. Спали в куче матрасов в самом богатом доме, это они, конечно, заслужили, а как же иначе, ведь это впервые, после того как пересекли границу, бери больше – после того как ушли из дома. Какая тут, к черту, война…

«Духи» пришли к рассвету. Обычный дозор, обычная войсковая разведка. Старый Сахиб, который не захотел уходить на восток вместе со всем кишлаком и к которому теперь пришли гости от Масуда, ничего не ждал от жизни, да и от смерти ничего не ждал. Ему все одно – что прозябание на жалких черствых лепешках, что тихий уход в райские кущи. Аллах примет, Сахиб не нарушал заповедей ни в дни мира, ни теперь – в джихад. И эти молодые нервные парни, что теперь тыкали в его грудь автоматами, ему безразличны. Чужие? Шурави? Да, есть несколько человек, ходили вечером по кишлаку, стреляли. Сколько? Кто же их знает, одному Аллаху известно.

Утро выдалось прохладным, добрым, лучи солнца, вырвавшись из-за ближнего хребта, играли тысячами бликов в горном ручье. Не отойдя толком ото сна, эти самые шурави по-кошачьи потягивались, дурачились друг перед другом, зевали.

– Пойдем, отольем, что ли? – Ахунбаев открыл один глаз, щурясь на молодое солнце.

– А тебе подержать? Сам не можешь, ослаб совсем? – Зацепин беззлобно заржал, его вяло поддержали все остальные.

– Ладно, идем к ручью, освежимся. У кого я вчера мыло видел?

– Да вот оно на камне.

– Давайте вперед, а я следом, ботинки зашнурую, – бросил Абдуразаков.

– Потом опять расшнуровывать, охота тебе.

– Э-э, стволы кто оставил?

Зацепину же с утра не только ботинки не хотелось шнуровать, но тем более таскать четырехкилограммовый автомат и магазины в подсумке.

– Да ну их на…

– Я кому сказал! Совсем тут оборзели. Мое слово – закон, сказал взять, значит, взять. – Со своим автоматом Абдуразаков не расставался никогда, но это скорее привычка, чем правило. Правил он не любил, хотя некоторые из них не только признавал, но и педантично выполнял.

– Чё ты заводишься? Вспомнил, что начальник, что ли? Гражданин начальник, разрешите сесть, разрешите встать?.. Сбегай взводному доложи, он дергается теперь.

– Закрой хлеборезку, пока не врезал.

Холодная вода, бежавшая откуда-то с ледников, быстро приводила в чувство, поднимала тонус, она не позволяла ни зевать, ни кукситься. Усевшись на крупном валуне, каких поблизости было много, Абдуразаков веселился больше всех, глядя на картинные мучения своей компании.

– Куда? Назад! Отмокай.

– Хамид, кончай!

– Ага, щас кончу, – ему стало еще веселей, – ты покритикуй, а я как раз кончу. Упор лежа принять! Всех касается!

– Вода ледяная.

– Хватит менжевать, солдат должен быть крепким и закаленным.

– Хамид, Хамид! Во, блин, ты влево смотри!

Из-за угла ближнего дувала, с трудом переставляя слабые ноги, показался высохший от времени одинокий старик. Вот он остановился, опершись двумя руками на толстую суковатую палку, служившую ему посохом, уставился равнодушным взглядом на оторопевших солдат.

– Я думал, тут никого. Мы же в трубу никого не видели, откуда он взялся?

– Во, старый козел. Смотри, какая у него борода. Точно, как у козла.

– Зема, сам ты козел. Что ему надо? Откуда он взялся?

– Откуда, откуда, из норы вылез. Щас попытаем аксакала насчет пайсы, обстановочку разведаем, вот и узнаем. Правильно я говорю, Хамид? – Зацепин на этот новый экзотический персонаж смотрел спокойно и думал по-прежнему только об одном – что из этого можно извлечь.

– Правильно, Зема, правильно, только не нравится мне все это.

– Да брось ты, встряхнем аборигена, расколется, где и что у них в этом поганом кишлаке.

– Назар, Султан! Давай ко мне, возьмите стволы на всякий случай. Бабай, ты по-таджикски шаришь, спроси, кто он такой, чё ему надо, чё из норы вылез, «духи» где?

– Эй, ты! Бача! Инджабиё. – Ахунбаев сделал два шага навстречу старику и больше не смог. Первая пуля ударила его в спину и бросила лицом на камни. Но не успел он упасть – вторая и третья пробили лопатки, ребра, легкие. Потом прошуршал долгий и медленный выдох, и все… Остолбеневший от ужаса Зацепин обернулся на хлесткий грохот выстрелов, пытаясь нелепо закрыться от них руками, но свинцовые струи достали и его, пробили несерьезную защиту и воткнулись в мягкое человеческое мясо.

Сахиб смотрел на то, как умирают чужестранцы, такими молодыми и такими глупыми, как бараны. Он не жалел их, пусть умирают, значит, так угодно Аллаху, на все его воля. В старческих глазах давно стояла печаль, слишком много вокруг смерти, завтра, а может быть, сегодня она придет и за ним. За его спиной, прикрываясь камнями и толстой чинарой, изготовились к стрельбе два таких же молодых моджахеда. В их глазах азарт охотников, они думают, что они панджшерские львы, а на самом деле – тоже бараны и умрут чуть позже.

Назарбеков и Султанов не успели к своим автоматам, оставленным на берегу ручья. Им предназначалась другая судьба. С противоположной стороны, разбрызгивая осколки щебня, шипя красными жалами трассеров, по ним ударили два автомата. Один из трассеров перебил Назарбекову бедро и, завертевшись, обжигая изнутри, ушел куда-то в брюшину и выше. Надрывный крик наполнил легкие, горло и странно осекся в гортани, толчками выдавливая из нее дикие хрипы и струйки тяжелой крови. Султанов, оглушенный визгом и грохотом пуль, в первое мгновенье упал на мокрые речные камни, потом неловко приподнялся и на дрожащих руках и коленях медленно пополз к воде. Он что-то жутко выл себе под нос, тряс головой, в его безумных глазах стекленел ужас.

Сержант в какую-то долю секунды сумел соскочить с каменной глыбы, которая вместе с другими валунами поменьше стала последним рубежом его обороны, и сделал несколько беспорядочных очередей в разные стороны. Он все видел, что произошло и что происходило теперь, но уже ничего не мог изменить. Рядом с ним пули буравили землю, уходили вглубь и взбивали фонтаны песка, щебня, он вертелся между камней, уходя из-под чужих прицелов, снова стрелял, снова куда-то полз, раздирая в кровь колени и локти. В нескольких метрах в стороне, сваленные в кучу, лежали автоматы с пристегнутыми магазинами, подсумки, вещевые мешки с гранатами, но ему до них не добраться, только высуни нос, и – конец.

Короткая очередь в четыре пули прошла над его головой и отметилась ровной строкой на поверхности речной заводи, где недавно они умывались. Он оглянулся. Все так же на четвереньках Султанов по самые локти зашел в ледяную воду и, вжав голову в плечи, повернувшись к стрельбе задом, продолжал что-то мычать про себя. Отличная мишень, но в него не стреляли.

– Султан! Возьми автомат. Ну возьми же.

– Ы-ы-ы-ы…

Абдуразаков внезапно и окончательно понял, что остался совсем один. Жуткая звериная тоска навалилась на сердце.

– Султа-ан! Султанчик. Ну всего два шага! Возьми автомат!

«Духи» меняли позицию и ненадолго прекратили стрельбу. Вот они мелькнули между деревьев, залегли, сержант прицелился, аккуратно положив афганский тюрбан на мушку своего автомата, и плавно нажал на спусковой крючок. Боевая пружина мгновенно бросила вперед курок, и тот, как тысячи раз раньше, хлестко рубанул по ударнику… Выстрела не последовало. Магазин был пуст. В этой тишине осечка показалась ему отчетливой и громкой, а может, и не показалось вовсе, потому что «духи» поднялись и молча, без стрельбы, держа его укрытие под прицелом, направились прямо к нему. Их было четверо. Худые, невысокие, еще нестарые. Точнее не скажешь, движения свободные, легкие, а лица уже загрубевшие, морщинистые. Они окружили Абдуразакова, с любопытством рассматривали его, хотели забрать автомат, который тот прижал к груди и не отдавал. «Духи», возбужденные легкой добычей, о чем-то быстро переговаривались между собой, потом кто-то кивнул в сторону Султанова, наверное, спрашивал, что с ним делать, а получив ответ от старшего, засмеялся и пошел к воде, поднимая автомат для стрельбы.

– Вай, сарбоз, час стрелят будем, час умират будем, – потом добавил несколько гортанных слов на своем языке и снова засмеялся, приложил приклад к плечу, целясь своей жертве в шею.

Все ждали. Султанов по-прежнему стоял в реке и продолжал что-то мычать себе под нос, а Абдуразакову показалось, что он звал маму.

Длинная очередь прогремела внезапно и страшно, заполнив собой глаза, уши, сердце и целый мир вокруг. Обезглавленное тело Султанова упало в реку. Сержант с ужасом смотрел, как вода вокруг него становится красной и медленно уходит все дальше вниз по течению, вниз, в никуда. На него смотрели чужие солдаты, а своих солдат он погубил. Всех погубил. Это ведь он привел их в кишлак. Абдуразаков думал о себе в третьем лице и удивлялся, как он может так сам о себе думать…

Когда в глубине кишлака началась стрельба, Рыбакин понял все и вдруг успокоился. Это не он принял решение, это судьба сделала свой выбор вместо него, но это и есть главное – принятое решение, такое состояние мира, когда все приходит в гармоничное движение, а мысль и воля согласованы и неразделимы. Доклад командиру полка прозвучал холодно и четко, и, когда радиоволна в ответ принесла ему взбешенный голос командира, он только глухо бросил в эфир:

– Я отвечу…

– Ты ответишь, сукин сын, ты за все ответишь!

В полдень в кишлак прибыла разведрота полка и еще взвод из третьего батальона, оказавшийся поблизости. Они устроили лихую и быструю проверку всех домов и других построек. В некоторые особенно темные помещения, в подвалы даже не входили – бросали гранаты или короткими очередями щупали дальние углы. Разведчики, мстительные и злые, как черти, никогда сами не знали таких потерь и теперь разумно опасались напороться на засаду, на внезапный огонь в упор. Тела всех ребят нашли быстро, они так и лежали на берегу своей последней реки, нашли и отсеченную голову Султанова, которую потоком унесло до каменистого переката. Такого в полку еще не знали – пять убитых за одно утро. У тела Абдуразакова разведчики задержались и застыли с каким-то внутренним холодом. Он все также сидел, прислонившись спиной к камню на своем последнем огневом рубеже и сжимая в руках автомат, свою единственную и бесполезную надежду. Заматерелый старлей-разведчик тронул его за плечо.

– Крепкий был парень, по всему видно. Четыре дырки в груди. Смотри, Петров, смотри на настоящего сержанта. Погиб, как воин, с оружием в руках, не выпустил. У него в глазах сама смерть застыла.

– Я вижу. Он и сам – смерть. Теперь ночью сниться будет.

– А ты что хотел, руки умыть и забыть? Ни хрена не выйдет, чем больше запомнишь, тем злее будешь. Вот как они с нами! Ты понял? Послужишь с мое – все поймешь. Ты в своей жизни кому-нибудь закрывал глаза?

– Еще не приходилось.

– Закрой ему, он твоим первым будет и вряд ли последним. У него и вправду в глазах смерть, он видел Её.

– Как это?

– А вот так. Видел, и все тут, потом поймешь. Закрывай и забери у него автомат.

Молодой разведчик с брезгливостью и почтением прикоснулся к мертвому телу, провел рукой по лицу, опуская уже остывшие веки. Попытался взять автомат, но у него ничего не вышло. Ставшие синими пальцы намертво обхватили цевье и шейку приклада и не разжимались. Именно намертво.

– Он не отдает.

– Не отдает? Значит, уже и не отдаст. Проверь магазин и канал ствола. – Петров отстегнул пустой магазин, отвел назад затворную раму.

– Ни одного патрона.

– Так и должно быть. Вот это смерть у парня. Настоящая. Кто-то и позавидует.

– Чему же тут завидовать?

– Смерти воина.

Из замшелой норы выволокли и Сахиба. Ему снова тыкали в грудь стволами, что-то кричали. Но он ничего толком не мог сообщить. Пришли кяфиры, много смеялись, стреляли барана, утром умывались на реке. Пришли воины Аллаха, моджахеды. Стреляли в кяфиров, тоже смеялись, потом ушли. Он смотрел в глаза безумных от злости разведчиков, бормотал бессвязные слова, хрипел, когда его тащили по земле за бороду и наступали на горло сапогом, но так и не смог объяснить, что те пятеро уже на пути в рай.

В его душе не осталось сил ни для ненависти, ни даже для обиды. А вокруг такая хорошая весна, в такую весну хорошо умирать. Аллах милостив…

* * *

– Товарищи офицеры, – Карцев, мрачный и сосредоточенный, стоял перед старшими офицерами полка, упершись руками в стол, – у нас в повестке дня совещания несколько вопросов. Итак, Рыбакин, командир взвода со второго батальона, за гибель своих солдат будет отдан под трибунал. Сейчас прокуратура проводит проверку, на время ее работы он откомандирован в Баграм, в распоряжение командира дивизии. С ним разберутся. А вот что с тобой делать, Усачев?

– Что положено, то и делайте. – Комбат-два тоже встал, развернул плечи и тяжело посмотрел в глаза командиру полка.

– Хватит демонстрировать мне твердость характера, и у меня твердости хватает. – Брови командира жестко сошлись у переносицы, но во всем его облике, в этом задубевшем от ветра лице ощущалась незавершенность мысли, которая вот-вот должна разрешиться. – Да тебя самого вместе с Рыбакиным под трибунал отдать надо!

– С какой формулировкой?

– За потерю управления в батальоне! Пойдет такая? Как ты вообще мог этого «щенка» поставить командиром поста у нас в тылу? Это он так полку спину прикрывал?

– Он виноват. Но здесь не только его вина. У меня среди взводных ни одного старлея нет. Выбирать не из кого.

– Не ты один в таком положении.

– А кем комплектовали рядовой и сержантский состав батальона перед отправкой?

– Я в курсе, только это дела не меняет. Теперь это твои солдаты.

– Кто бы спорил, – пробормотал Усачев, сдерживая эмоции. – Но как же не меняет, а с кем Рыбакин службу нес? У него, у кого-то другого это рано или поздно случилось бы.

– Должно было, говоришь, но случилось именно у твоего взводного. Не умаляй роли командира! Родителям что будешь рассказывать? Что это должно было случиться?

– Ну это ниже пояса, они – преступники, а уж потом жертвы, вот о чем родителям надо рассказать! Что касается меня, то я не отказываюсь от ответственности, но должен доложить, что Рыбакин – подготовленный офицер, может быть, лучший. Я и сейчас на этом настаиваю.

– Смело, слишком смело с твоей стороны. Я все-таки советовал бы гонор поубавить, еще политотдел своего слова не сказал. И я уверен, что это слово будет не в твою защиту. Про комплектование постарайся больше не вспоминать, месяц прошел, как твой батальон здесь. Боевая подготовка, политико-воспитательная работа… Все проведено. Так? Батальон участвовал в зачистках и блокировках, получил хорошую практику. Так? Все поняли, где они находятся, что это не Термез. Так?

– Все так, только дело не в боевой подготовке…

Офицеры – заместители командира полка, командиры и начальники штабов батальонов, командиры рот, – защищенные от посторонних глаз полуразрушенными стенами дувалов и маскировочными сетями, молча сидели на длинных лавках и старались не встречаться взглядами ни с Карцевым, ни с Усачевым. Если бы кто-то из них попал в эту ситуацию? Что бы он делал на месте Усачева? А эти двое уперто и бестолково отстаивали каждый свою правду, и, кажется, оба понимали, что ничего не докажут друг другу, отчего сам вопрос становился острее и переходил из категории служебных в категорию личных. А ответ на вопрос… Он же очевиден. Очевиден, как старый солдатский котелок, который в походе что мать родная, как автомат, который не успеваешь почистить от боя к бою, как жизнь, за которую каждый отвечает сам.

– Да, дело не только в боевой подготовке – дело в готовности к бою. Я всем скажу. Вы вот что… Если до кого-то не дошло. Это не учения. Здесь обед не по расписанию. Это – война! Лучше сейчас понять. А когда отпевать начнут – тогда, извините, поздно. Я защищать никого не буду, за нами солдатские жизни, кроме нас, их уберечь некому.

В минутной паузе вдруг почувствовалось некоторое облегчение, словно пик напряженности, взаимного неприятия пройден и настало время собирать камни и завоевывать доверие, думать о том, что будет после.

– Ладно, теперь второй вопрос. Был я сегодня в хозяйстве Усачева, посмотрел у него минометную батарею. Всего-то десять дней рейда, а солдаты страшно исхудали, кожа да кости. Минометчикам с их трубами и плитами тяжелее всего, да и другим немало досталось. Надо срочно принимать меры. Заместитель по тылу, начальник продовольственной службы, – Карцев остановил на них взгляд, – сегодня же организуйте выдачу дополнительного пайка всему личному составу. Сгущенное молоко, сыр, лосося в банках, ну и так далее, все, что возможно.

– Но, Александр Иванович…

– Знаю, знаю. Что можно, сколько можно, кому… Ну что я объяснять, что ли, буду, и так же все ясно. Надо, Николай Петрович, надо, ответственность разделим поровну. Ваше дело организовать и организовать быстро, чтобы через два-три часа подразделения все необходимое получили.

– Есть. Понял. Я все организую, но как списывать будем?

– У нас с начала месяца два «Урала» на минах подорвались.

– Да. Один в танковом батальоне, другой – в роте материального обеспечения.

– Ну и что ты спрашиваешь? Когда будешь оформлять их на списание, покажи в документах, что они были загружены еще и продовольствием. Сколько надо, столько и напишешь, потом представишь мне расчет. Все ясно.

– Ясно.

– Начмед, теперь ты. В первом и втором батальонах, в разведывательной и саперной ротах сегодня же провести проверку. Выявить всех дистрофиков и забрать к себе в санчасть, будешь держать, пока не откормишь. Задача ясна?

– Так точно.

– Теперь последний вопрос. Тыловики все свободны, идите, работайте. – Когда они ушли, командир полка продолжил: – Поступила серьезная оперативная информация, и ее надо реализовать. Одним словом, полк получил боевую задачу. Выдвигаемся в Малый Панджшер, вот сюда. – Карцев ткнул карандашом в висевшую на щербатой глиняной стене штабную карту. – Первый батальон выдвигается до Дуава, по мосту пересекает Панджшер, и далее – вдоль Хазары. Особое внимание на скалистые откосы здесь, здесь и вот здесь. Могут быть долговременные огневые сооружения. Главная задача – район кишлака Пизгаран, здесь должны быть склады с оружием и боеприпасами. Контрольное время – четыре часа дня. И его, и другие кишлаки в этом районе зачистить – каждый дом, каждый дувал. Вести наблюдение, соблюдать предосторожность. Склады, если они есть, охраняются. После зачистки начинаете подъем и выходите на гребень, здесь ночной привал. Второй батальон выдвигается вдоль Хисарака, вот здесь поворачивает на восток и дальше двумя колоннами по отрогам поднимается к основному хребту. К ночи занимает высоты к западу и юго-западу от Пизгарана… Разведывательная рота в резерве, получит задачу отдельно по мере развития обстановки. Саперы обоим батальонам придаются повзводно, расчет прежний. Огневую поддержку обеспечивает наш артиллерийский дивизион, позывные прежние… К концу второго дня выйдем к «пятитысячникам», там нам задачу уточнят. Выдвижение на исходные рубежи начинаем сегодня. Таков общий план мероприятий. Вопросы?

– Командир первого батальона капитан Королев.

– Слушаю.

– При таком рельефе местности и таких перепадах высот я со всем своим хозяйством к четырем часам дня к Пизгарану не выйду.

– Срок выполнения задачи не обсуждается.

– Это не обсуждение, товарищ подполковник. Я уясняю задачу оцениваю обстановку а перед принятием решения мне нужно разобраться в деталях. К указанному сроку на рубеж задачи батальон может выйти при одном условии: если будет выдвигаться вдоль Хазары, по долине, то есть без прикрытия. Вы отдадите такой приказ?

– А ты готов его выполнить? Так, нечего загонять меня в угол – задача поставлена. Срок остается прежним, у меня нет полномочий его менять. – Помедлив, добавил вполголоса: – Доведу до вас информацию ограниченного распространения. Командование округа уже отчиталось перед Москвой, перед политическим руководством об освобождении Панджшера от банд формирований Ахмад Шах Масуда. По афганскому телевидению и радио местная власть выступила с обращением к народу. Наверное, поторопились. Завтрашняя операция идет вразрез с этим докладом, с обращением, и лишнего часа нам никто не даст. Королев, своим решением выделишь роту или два взвода для прикрытия, определишь им маршрут по уровню выше маршрута батальона, но лучше по гребню. Ну и командира потолковей поставь. Все у вас получится. Еще вопросы?

– При такой постановке задачи должна быть огневая поддержка и с воздуха.

– По замыслу командира дивизии, при необходимости в интересах полка будет работать звено «горбатых», за ними общее прикрытие. Кроме того, из приданных сил у меня в резерве, считай – у тебя, реактивный дивизион артиллерийского полка из Чарикара. В общем, комбат, вся артиллерия с тобой, авиация… А свои минометы ты сосчитал? Да у тебя в строю будет полторы сотни «штыков», не считая роты «зеленых». – Карцев приободрился после убедительного монолога и с высоты своего изрядного роста покровительственно посмотрел на Королева. – Выполняй приказ.

– Есть!

* * *

– Мишка, – Ремизов остановился на узкой, крутой тропе, ползущей вверх по гребню хребта, мечтательно потянулся и сбросил с окаменевшей спины вещевой мешок, – сегодня тридцатое апреля. Моя сестра позавчера замуж вышла, свадьбу играли, представляешь, а я только сейчас вспомнил. Свадьба! Я совсем обалдел, такое событие! А у меня в голове черт-те что…

– Отречемся от старого мира… У тебя все как в песне. Ты уже отрекся. Три дня семью не вспоминал, вот вам и настоящий вояка. Арчи, так нельзя.

– Почти отрекся. Я и представить не могу, что где-то другая жизнь. Вишни, яблони вот-вот зацветут, а впереди – май, впереди – счастье…

– А что у нас впереди? – Марков по натуре не романтик и не философ, и за этим риторическим вопросом явственно просматривались и снеговые вершины, которые им предстояло покорять в ближайшие дни, и неблестящие рыбакинские дела. День назад Толик отправился в прокуратуру давать показания, а они с Толиком четыре года учились вместе в Ленинграде.

– Шанобаев! – Замкомвзвода, всегда шедший во взводе последним, откликнулся сразу. – Взводу привал десять минут. Проследи, чтобы консервы не доставали, обедать позже будем. По моей команде. С тропы не сходить.

– Шанобаев, передай по цепи и в мой взвод Умарову – привал. – Шедший следом взвод Маркова сориентировался самостоятельно, но во всем должен быть порядок. Солдаты тяжело валились на тропу, закрывали глаза, они уже научились отключаться даже на эти короткие десять минут.

– Спешить нам сегодня особенно некуда. Ну что, закурим? – Ремизов предпочитал «Ростов», получал на складе только эти сигареты, и его легкие с удовольствием принимали их сладкий дым, даже когда надрывались от работы и недостатка кислорода…

– Можно и закурить. А сколько твоей сестре?

– Восемнадцать лет, дитя еще, поторопилась. Что тут поделаешь, не терпится.

– А мы оба, Арчи, не поторопились, когда женились сразу после «бурсы»?

– «Вот пуля пролетела, и ага, вот пуля пролетела, и товарищ мой упал…» Ты это имеешь в виду? Или Толика? Или все вместе?

– И то, и другое, и третье.

– Ну детей мы еще не народили, сирот после себя не оставим. А что касается жен… Быть молодой вдовой почетно. – Ремизов произнес это легко, беззаботно, и даже в голосе чувствовалось, что его душа в этот теплый апрельский день ничем не отягощена.

– Господи, кто командует третьим взводом! Тебе же солдат доверять нельзя.

– Что значит – нельзя? Ирка мне себя в жены доверила. А ты знаешь, она какая? О-го-го. Осторожная.

– Что пишет? – Марков спросил по инерции, потому что в чужих письмах интересного нет почти ничего.

– Что – неважно. Важно как. Меня не покидает ощущение, что это письма из другой жизни. Тот прежний мир все еще существует, он такой же, как и был, он не изменился. А наш, в котором мы с тобой, стремительно деформируется. Она пишет, что там, дома, тоскливо, ждет меня в отпуск, просит, чтобы письма чаще писал, чтобы большие, на нескольких страницах. Эх, мне бы до очередного перевала дойти, упасть под камень и уснуть. Мы теперь на самом деле в разных мирах.

– Моя вспоминает, как хорошо мы жили в Термезе.

– Я тоже вспоминаю, – Ремизов помолчал, – но лучше не начинать.

– На тебя этот старый пессимист Хоффман плохо влияет.

– Совсем он не старый, а в остальном… Он просто ко всему относится критически, отсюда его английский сплин, вот так-то, Миша.

– Наверное, на этой почве они с Мамонтом нашли полное взаимопонимание, теперь Костя состоит при нем как начальник личной охраны, да и напрягается не больше.

Все эти альпийские восхождения Маркова тяготили, стояли как кость в горле, и потому он немного ревновал к более удачливому соседу, совсем чуть-чуть, но все-таки. Да и как не ревновать, если тот со своими бойцами в настоящий момент где-то внизу, в долине, безмятежно сопровождал семипудовое тело ротного, пока два взвода прикрывали их сверху, штурмуя каменистую гряду.

– Брось, я давно понял – дураков нет. Все ищут выгоду. Вот что мы на гребне делаем? Мы делаем то, что должны, задачу роты выполняем, так почему же командир роты не с нами? Он там, где легче, где удобнее. – Сегодня Ремизов не злился, в такую славную весеннюю погоду нельзя злиться, но пока он вытаптывал рыхлый горный снег и искал место в камнях, куда поставить ногу, то думал именно об этом и теперь рассуждал вслух. – Пока мы карабкаемся по гребню, он в безопасности.

– Чужими руками жар загребает.

– Соображаешь. – Ремизов хитро улыбнулся и многозначительно поднял палец. – Командир без необходимости не должен разбрасывать роту, распылять силы, чтобы не потерять управление. Это горы. Мы не видим друг друга, не чувствуем локоть. Скоро час, как я потерял их из виду. Мы даже не знаем, где они сейчас.

– И в эфире тишина.

– Если с нами что-то случится, они не помогут.

– Мужики! – Сверху из-за осыпи камней быстрым шагом, перескакивая с валуна на валун, тяжело дыша, к ним приближался Горелов, офицер инженерно-саперной роты, чьи люди работали со вторым батальоном. – Мужики, первому батальону конец. Их на куски рвут, уже двадцать убитых, только что по связи передали.

– Двадцать убитых? Что ты такое говоришь?

– На засаду, похоже, напоролись.

– Мы здесь как глухие, наши Р-148-ые первый батальон не берут. А кто передал?

– Не знаю, мы их волну поймали. Там мясорубка! Их расстреливают, и все! – Горелов кричал, жестикулировал, из него жгучими искрами рвалось нервное возбуждение.

– Как это – всё?

– Не знаю как! У связиста истерика. А может, это и не связист вовсе. Говорит, комбата убили. И все управление батальона положили под пулемет. – Сапер от волнения задыхался, говорил быстро и бестолково, распираемый страшной вестью. – Всех связистов ротных завалили.

– Слушай, что-то на «духов» не похоже, слишком грамотно, даже профессионально. Наверное, по антеннам вычисляли.

– Еще бы не вычислить. Ну и тех, кто рядом, под гребенку. А рядом командиры, вот и весь расклад. И что тут мудрого?

– Что делать будем, мужики? – Сапер переводил взгляд с Маркова на Ремизова, словно ожидал от них совершенно простого, но крылатого решения, которое уже витало над их головами, совсем близко, рядом. Только протяни руку, только открой последнюю страницу недочитанного учебника тактики, где собраны все подсказки.

– Их спасать надо, – тупо выдавил из себя Ремизов. Над его головой не витало ничего, он только прислушивался, пытался уловить звук отдаленной стрельбы, но жужжащая в отдалении пчела так и не дала ему ничего услышать.

– Кто спасать будет, ты, что ли? Там двумя взводами не обойдешься, – поежился Марков, нечаянно представив, что их ждет.

– Не нам решать, двумя взводами или двумя ротами, – не согласился Горелов.

– И Мамонта на связи нет. Где же он есть? Где его черти носят?

– И не ему решать, – вскользь бросил Ремизов. – Ну-ка, прикинем по карте.

Прикидывать оказалось нечего. Расстояние в семь-восемь километров для солдата и не расстояние вовсе, но на этом участке между ними лежал крутой горный кряж, из которого вырастали заоблачные пики Гиндукуша. Надо было дважды спуститься в долины и дважды подняться на хребты, перейти через них без троп и перевалов, и только тогда они оказались бы в районе Малимы, того кишлака, где сейчас умирал первый батальон.

– Мы ничего не сможем сделать. – Голос Ремизова ослабел и потух.

– Нам потребуется часов десять, а то и больше. – Стало очевидным, что теперь все они только статисты, а драма жизни идет на другой сцене.

– А если налегке?

– Арчи, ты сбрендил, кому мы там нужны налегке?

– И потом, это мы сможем, а бойцы – нет. Они и так еле живы, а здесь бежать надо, чтобы хоть как-то, хоть к чему-то успеть.

– Значит, ребятам хана?

– Ты не врубился. Мы ничего не сможем сделать. Ты не понимаешь?..

– Как раз понимаю. При любом раскладе надо подойти ближе. Никто не знает, что и когда потребуется. Куда же пропал Мамонт?

* * *

Получив боевой приказ и выйдя с совещания, Королев обозвал себя перестраховщиком и успокоился. Карцев, ставший полтора месяца назад из командира танкового полка командиром мотострелкового, внушал ему неподдельное уважение. Больше года на войне, спокоен, уравновешен, но при этом обладает харизмой, однажды принятых решений не меняет, все дела доводит до конца. И организатор что надо, и мужик стоящий. В общем, его полк работал как часы. Каждый офицер в глубине души мечтает служить в таком полку, где предсказуем каждый день, где есть порядок во всем, начиная с того, как приготовлена солдатская каша.

С рассвета третья рота продолжила движение по правому хребту. Мины к минометам, дополнительные гранаты к подствольникам Королев разрешил не брать, но это все, что он мог позволить роте прикрытия. Оставить людей без пайка, без воды? Снять с них половину боекомплекта? Вот головная боль! Ни первого, ни второго делать нельзя, это ясно как белый день. А из этого следует, что при полном боекомплекте они будут отставать от батальона, передвигаясь по отрогам и осыпям, и не смогут обеспечить полноценное прикрытие на своем фланге. Впереди по берегу Хазары шли саперы, разведчики, выполняя роль головной походной заставы, следом – группа управления батальона, вторая рота, гранатометный взвод, минометная батарея. Нет в этом перечне только первой роты, которая после подрывов мостов на Кабульской трассе обеспечивала охрану района. Королев позволил себе паузу в тридцать минут, пока рота прикрытия поднималась на указанный ей уровень, и, убедившись, что ни в какие предполагаемые нормы по времени она просто не вписывается, начал движение основными силами. Действовать приходилось по обстановке, но в этом нет ничего нового, на то она и война. Разогнав туман, начинался по-весеннему теплый, солнечный день, он совсем не располагал к тревожным мыслям, не вызывал беспокойства. Кто-то же должен помнить, каким выдался этот день, кто-то же помнит…

На связь вышел командир дивизии.

– «Клен», где находишься, доложи обстановку.

– Головным дозором прошел… – По кодовым таблицам он назвал кишлак Зарди, что расположен недалеко от входа в ущелье.

– Почему так медленно?

– Я выполняю боевую задачу согласно приказу «Стрелы». Мой «Клен-три» выдвигается по гребню западнее, он не успевает за мной.

– К черту «Стрелу», он отстранен от руководства операцией. Слушай мой приказ. Немедленно снимай третье хозяйство с хребтов, подтяни его к себе, не распыляй силы. Времени у тебя в обрез.

– Товарищ два ноля четвертый, я – «Клен». Я останусь без прикрытия.

– Я направляю к тебе «горбатых», они уже в воздухе.

– «Горбатые» – это не прикрытие.

– Я тебе приказываю! – Голос комдива срывался, стал жестким и злым.

– Но если «духи»… Есть информация…

– «Клен», не выполнишь приказ, под трибунал отдам. Ты хорошо меня понял? Наращивай темп. К шестнадцати часам вы должны быть у контрольного ориентира.

Привыкший беспрекословно выполнять указания старших руководителей, как того и требовал Устав, капитан Королев точно так же выполнил приказ командира дивизии, но при этом так и не решился связаться с Карцевым и выяснить, что происходит. В свою очередь командир полка и сам пропал из эфира, как будто батальон, проводящий боевую операцию, его вовсе не интересовал. Королев выполнил приказ, несмотря на то что обстановка требовала совершенно обратного. Идти плотной колонной на дальности практической стрельбы от угрожающих скал, расщелин, каменистых гребней – в этом был твердый характер командира, но это было и безумие. После трех часов марша, пройдя Малиму, батальон сделал короткий привал. До Пизгарана оставалась меньше половины пути. Комбат уточнил задачи, отдал последние указания. Все просто, все расписано, как по нотам. Вперед!

Но в ту же секунду, как только дозор попытался начать движение, небо треснуло, и зеленая долина облилась красной кровью. Свистящие медно-стальные «осы» с азартом и ненавистью врезались в нарезы, разгонялись в стволах вражеских пулеметов и винтовок, заряжались убойной силой и неслись навстречу своим целям. Те, кому из них не повезло, бились в камни и с режущим, рваным воем бесславным рикошетом уходили в сторону противоположного хребта, но другие делали свое обыденное дело – пробивали каски и бронежилеты, ломали ребра и черепные кости, останавливали сердца и судьбы…

Комбат-один Королев погиб не сразу, но так и не смог спросить: где же «вертушки»?! Где же «вертушки», которые клятвенно обещал командир дивизии? Не смог он и ответить на простой, казалось бы, вопрос, что страшнее: угроза военного трибунала или гибель многих и многих преданных ему людей, его солдат, его офицеров. Вместе с ним на этом растерзанном пятаке земли, несколько раз простреленный, уткнулся в нее замполит батальона Грядунов. Бесшумно и беспомощно опрокинулся на спину батальонный связист, его правая рука продолжала сжимать тангенту многократно пробитой и ставшей бесполезной радиостанции.

– Мама!.. – И стеклянные глаза с робкой последней слезой уставились в афганское небо – все пропало в криках боли, в стонах, в завываниях затравленных, обреченных людей, в грохоте безумной стрельбы. Они умирали и тихо, и по-звериному жутко, с ревом; и быстро, когда пуля разбивала голову или сердце, и мучительно медленно, если осколок рвал тело, но не задевал артерию или позвоночник. После первого залпа стрельба стала спокойной и размеренной, стрелки никуда не спешили, спокойно выбирали цели и методично расстреливали их, превращая в мертвые скрюченные тела.

Несколько пулеметных расчетов и снайперов, хорошо скрытых в расщелинах, располагались на обоих скалистых скатах. Внизу, прямо под ними, раскинулась долина, ставшая для них отличным полигоном с подготовленными целями. Расчет на эту долину, застланную зеленым травянистым ковром, оказался правильным, и главное, что информация о продвижении шурави поступила заранее, было достаточно времени подготовить позиции. Шурави втянулись на этот большой пятак, обложенный на всем протяжении людьми одного из спецподразделений Масуда. Вместе с моджахедами здесь воевали арабские наемники и инструкторы из Пакистана, свою работу они выполняли аккуратно и педантично и стоили нескольких сотен афганских бойцов, как по качеству исполненной работы, так и по тем деньгам, которые им приходилось платить. Сегодня наемники оправдали затраты более чем на все сто процентов.

Третья рота, попавшая под кинжальный, перекрестный огонь, беспорядочно рассыпалась по роковой поляне. Люди в ужасе метались по такому красивому, такому жестокому газону и не находили укрытий. Отдельные небольшие камни, торчавшие среди травы, чуть прикрывали головы, а все остальное тело оставляли жалким, голым, беззащитным.

– К реке! Все к реке! – Ротный Кирсанов рвал глотку, стараясь перекричать непрерывный грохот, но на него никто не обращал внимания: вступивший в силу закон самосохранения отключил разум и сознание людей и диктовал каждому человеческому существу свой самостоятельный путь жизни. – Все к реке! За мной!

Берег Хазары имел небольшой обрыв, за его кромкой и дальше – среди валунов – можно было укрыться. Но он и сам не добрался до обрыва – пулеметная очередь переломила его пополам, и он рухнул, не добежав двух шагов до своего спасения. Его взводные Кутырев, Шинкаренко уже были на пути в свою нирвану. Следом за ротным и рядом с ним легли те, кто бросился повторять его единственно верный маневр, третьей роте сегодня страшно не везло. Последний оставшийся в живых взводный Александров пытался управлять боем, но это бессмысленно, когда никто и никого не слышит. Он стрелял по «духам» из всего, что попадалось под руку, перебегал, переползал, снова стрелял, орал бойцам, чтобы уходили из-под огня, но в какой-то момент понял, что рядом с ним живых солдат не осталось.

Несколько солдат и офицеров укрылись за тушей убитого осла, она разлагалась и сильно смердела, но сейчас это не имело значения. Имело значение, что в нее уже воткнулись сотни пуль, и все эти смертельные жала увязли в ее внутренностях. Те, кто скрывался за тушей, пытались отстреливаться, из этого ничего не получалось, в ответ же по ним били десятка полтора автоматов и снайперских винтовок…

Вертолеты, обещанные командиром дивизии, появились только через два часа, когда батальон потерял и командиров, и управление, когда от него почти ничего не осталось. При прохождении этого участка южнее Малимы, где малый ручей впадает в Хазару, где и располагалось это простреливаемое пространство, они должны были с самого начала дежурить в воздухе, а их так долго ждали. Целых два смертельных часа. Когда первая пара боевых вертолетов обрушилась ракетами на ближний гребень хребта, появилась надежда, но корректировать их неразборчивую стрельбу было некому: авианаводчик был уже убит. «Духи», укрывшись на своих позициях, молчали, но, когда пришла другая пара, они встретили ее плотным огнем. Вертолеты расстреливали хребты, камни, трещины, они честно отрабатывали свою роль, но, когда они ушли, все продолжилось снова.

Минометчики только попробовали развернуть свои «самовары» к стрельбе – их сразу же накрыл шквал огня, проредив расчеты и сделав бесполезными эти тяжелые трубы и плиты. Раненный в бедро наводчик, упавший рядом с урезом воды, настойчиво полз по камням и заводям к стремнине, ходить он уже не мог, и поток воды оставался его единственным спасением. Наконец его потащило. Он бился головой и простреленной ногой о камни, хлебал ледяную воду, кучными фонтанами от десятков пуль она вспенивалась вокруг, но его все-таки несло течение. Минометчики со страхом и завистью смотрели на тернистый путь своего товарища, провожали его тягучим взглядом. Вот он поднырнул и почти пропал под водой – по нему перестали стрелять – вот снова выскочил глотнуть воздуха, и тут же несколько пуль с недолетом впились в бурлящую воду.

– Бросай к черту железо!

– Нас всех перебьют!

– В воду! Прыгай в воду!..

Положение второй роты было немногим лучше, пока был жив командир роты Курдюк, пока он пытался управлять боем. Близкая река давала укрытия в камнях, к которым они смогли прорваться, вжаться в щели, отстреливаться. Потом ротного не стало, как не стало и всех, кто шел впереди, а оставшиеся в живых солдаты, почти все поголовно раненые, полной мерой в течение долгих часов испили чашу страха, чашу ожидания своей гибели. Люди в черной униформе, лицами больше походившие на европейцев, чем на афганцев, почувствовали, что сопротивления не стало, и спустились в долину, чтобы снять на видео результат своей работы, взять военный трофей и добить тех, кто еще цеплялся за жизнь.

Бой, то затухая, то обостряясь, длился до самого вечера. Батальон был обречен. Он медленно погибал, до последнего не оставляя самой ничтожной надежды на спасение. Оставшиеся в живых ждали помощи, но поддержать их и спасти никто не пришел. Где-то в горах, в соседнем квадрате, реализовывал ложные разведданные второй батальон, шла по снежному гребню пятая рота, отыскавшая наконец своего командира. Ждала указаний разведывательная рота. Ждали команды на открытие огня два артиллерийских дивизиона. В полной готовности к выходу ждала команду бронегруппа первого батальона. Чего-то ждал и командир полка, несколько часов не пытавшийся помочь гибнущему батальону. Никто из командования не подумал несколькими бортами перебросить резервы на господствующие высоты в районе Малимы и Пизгарана. Вокруг, везде, всюду – только враги, и этих врагов оказалось много, достаточно, для того чтобы к заходу солнца все закончилось.

Помощь пришла слишком поздно, когда изменить что-то было уже нельзя. Разведчиков, а с ними и бронегруппу, двинувшихся в ущелье, встретили плотным огнем еще на подходе к месту боя, две машины подорвались на минах, и они увязли в своем бою, так и не сумев ничего изменить, – гребни ближних хребтов находились у «духов». Судя по всему, противник хорошо подготовился к засаде и выжал эту ситуацию до конца. В сумерках, когда наконец стих безжалостный кровавый пир, разведрота приблизилась к расстрелянной долине. Повсюду в неестественных и жутких позах лежали истыканные пулями и осколками тела людей. У многих мертвых глаза были открыты – они умерли быстро, и в этих глазах, в стекле невидящих зрачков, замер последний самый главный вопрос, самое искреннее удивление, словно на пороге парадоксального открытия. Как же вы до сих пор не поняли? Это же так просто, это же сама истина… Жить – это больно…

Еще не свернулась остановившаяся кровь, дух убиенных продолжал витать над полем брани, и где-то здесь продолжал пульсировать эпицентр вселенского Зла, эта гигантская воронка, засасывающая в бездну слабые, беспомощные человеческие жизни.

– Петров, неси ребят, тебе снова закрывать глаза…

Никто не минует чистилища

– Рота!

Тридцать шесть солдат и сержантов, выстроенные вдоль дувала, приняли положение «смирно» и замерли с приподнятыми подбородками. Солдат должен выполнять команду, не сомневаясь и не задавая вопросов, в этом и есть главный смысл строевой подготовки. В момент истины, когда поступит команда «Вперед!», он должен будет выполнить ее решительно и без колебаний. Ремизов сделал паузу, с удовлетворением обвел взглядом свое потрепанное войско – как все изменилось за три месяца, но теперь хотя бы есть с кем идти в бой. Да и сам он, в одночасье оставшийся единственным офицером в роте, изменился неузнаваемо. И внешне – теперь ему никто бы не дал его двадцати двух лет, но главное, внутренне, потому что для него не стало невыполнимых задач.

– Имущество к осмотру!

Завтра на рассвете рейд в Пьявушт, Парандех, Арзу… Это все ущелья, расположенные севернее Панджшера и разными путями примыкающие к перевалу Саланг. Одним словом, далеко, и ротный на строевом смотре должен убедиться, что его люди готовы к очередной войне, проверить каждую мелочь, включая солдатскую портянку. Надо быть готовым к самой изнурительной работе. Согласно наставлениям замполитов, требуется еще и в душу залезть, ну тут уж как получится, не каждый к себе в душу пустит. Каждый боец свою душу чистой считает и не хочет, чтобы ее испачкали глубоким изучением морально-боевых качеств и вывернули наизнанку, обнажив тонкости натуры и слабости характера. Так-то вот, ротный. Врубаешься? Еще бы, Ремизов врубался, особенно с тех пор, как попал в это заграничное дерьмо, а особенно когда сделали фарш из первого батальона. О погибших переживали тяжело и молча, ощутив, как количество войны переходит в новое качество, в безвозвратные потери – все в соответствии с диалектическим материализмом. То, что было мучительной обыденностью – весь этот армейский альпинизм, – оказалось только тренировкой перед настоящим испытанием духа, и все вдруг ощутили, почувствовали беззащитность своей тонкой шкуры. Когда почувствовали, начали деятельно проверять другую шкуру – искусственную, металлическую, и оказалось, что с расстояния в пятьдесят метров пуля из автомата пробивает стандартный бронежилет насквозь. Иллюзий не осталось ни у кого. Так зачем лезть в душу? Тот, кто не готов воевать за совесть, будет воевать за страх.

Полку дали передышку, чтобы люди отошли от стресса, многие офицеры рванули в отпуска, куда бы подальше отсюда, хоть на северный полюс, а Ремизов не захотел сам, он выстроил очень простую логику: война только началась, рано еще, вот когда устану, тогда… О том, что с его ротой и с ним самим случится такое же, как с соседями, он даже не думал: «Не случится, не позволю…» И в этом тоже был нормальный, все еще не изжитый юношеский максимализм.

* * *

Первого мая батальон получил команду остановиться и готовить позиции на ночь очень рано, около четырех часов пополудни. На фоне вчерашних событий в штабе армии решили свернуть активность во избежание новых потерь. Небо стало низким и мутным, по ущельям Малого Панджшера тянул влажный низовой ветер. Повзводно и по отделениям вся рота готовила укрытия, их почему-то называли СПС – сборное пулеметное сооружение, – хотя ничего общего их площадки, выложенные с наветренной стороны камнями, ни с какими сооружениями не имели. Это местное и, без сомнения, многовековое изобретение укрывало путника, заночевавшего в горах, от пронизывающего ветра, а в конце XX века оно еще прятало от наблюдателей и от вражеских пуль. К сумеркам эти площадки, эти огневые позиции и одновременно холодные солдатские постели были готовы. Впервые за две недели рейда батальон мог спокойно отдохнуть.

Ремизов посмотрел на часы, для вечера еще рановато, но вокруг уже потемнело. Небо стремительно опускалось, и вместе с ним надвигался промозглый холод, хотя высота, на которой они сейчас находились, 3912 метров, для русских равнин сама по себе была небом. От размышлений на эту тему у взводного кружилась голова. Надо же, куда черти занесли, я нахожусь практически на гребне кучевого облака. Но это облако неотвратимо становилось тучей, уплотнялось, из него брызнул мелкий холодный дождик, потом он стал дождем и залил небольшой костер, единственную, спасительную искру жизни. А через полчаса превратился в мелкий, сырой снег.

– Нет нам покоя, не любит нас природа-мать, мать твою так. – Марков быстрым шагом мерил небольшой промежуток между скал, активно размахивал руками, пытаясь согреться.

– Каламбуришь – значит, будем жить.

– Будем… Но еще несколько минут – и мой бушлат промокнет насквозь.

– Мой такой же, – пробурчал Хоффман, в данный момент чем-то похожий на пингвина. По его обвислым прокуренным усам крупными каплями стекала талая вода, это выглядело и комично, и печально, от одного его внешнего вида становилось холоднее.

– И что теперь делать? – Ремизову в этот момент было и не до каламбура, и не до хоффмановских усов, его откровенным образом пугала перспектива замерзнуть, холод через ноги, через пальцы рук проникал вглубь, в нутро и, казалось, кристаллизовал само сознание. – У меня зуб на зуб не попадает, еще чуть и я дам дуба.

– Давайте толкаться, что ли.

И как когда-то в детстве на школьной перемене, но только с очень серьезными лицами трое взводных уперлись друг в друга плечами, головами и начали пыхтеть и тереться.

– Мы, наверное, выглядим, как клоуны в цирке.

– Похоже, что так. А тебя, Арчи, это беспокоит? Солдат стесняешься? Брось, мерзни себе с достоинством, ни на кого не обращай внимания. Кстати, вон и они нашему примеру последовали, – ритмично постукивая зубами, процедил Хоффман.

– Господи, как же Карбышев все это терпел?

– Он не терпел. Он замерзал.

– Представляете, а дома сегодня первое мая, праздник… – Марков, по-прежнему верный своей ностальгии, не унывал и, чем мог, грел душу. Он мечтал.

– А у нас здесь какое число, как ты думаешь?

– Конец ноября середины четырнадцатого века, – вжав голову в плечи, он оглядел низкие тяжелые тучи.

Кто-то из солдат пытался снова развести костер. Безуспешно. Валежник, прошлогодняя трава, корешки кустарника – все от дождя и сырого снега стало мокрым. Через какое-то время снег перестал таять. Вся рота, все, кто не был на дежурстве, зарылись в СПС с надеждой спастись от сырости и от холода, не дожидаясь, когда их засыпет снег. Люди лежали на боку, прижавшись друг к другу плотнее, чем кильки в консервных банках, они цеплялись за каждую калорию тепла, вжимались в мокрые бушлаты, терли ледяные пальцы. Помимо всего прочего на этой высоте им не хватало и кислорода. Тяжелая дрема обволакивала их уставшие головы, мутила разум, склеивала клеточки мозга и ресницы. Полубдение медленно сменялось полусном.

– Костя, – бормотал Ремизов, – а если «духи»…

– Если «духи»… Если «духи», то нам хана. Только что им здесь делать, на такой высоте, среди грозовых туч? Ты боишься? Не бойся. Первый батальон за нас заплатил, все нормативы по трупам выбрал.

– Костя, а как же так вышло с ними?

– Я не знаю. – Хоффман что-то неразборчиво шептал себе под нос, а потом более четко, но так же безразлично добавил: – Рано или поздно нас всех закопают. Что заслужим, то и получим.

– В это невозможно поверить.

– Ребята тоже не верили.

– Почему мы им не помогли, у нас ведь мог быть шанс?

– Тебе так кажется.

– Нет, мы с Марковым смотрели по карте.

– Все равно далеко. Кто бы до них добрался? Ты да я, да Мишка… Еще пара солдат поздоровее. А чтобы помочь, нужна сила. Большая сила, батальон. Наверное, наши командиры растерялись, у них в голове переклинило от страха. Они никогда не думали о войне, как о мясорубке. Они никого не смогли туда послать на помощь. Не хватило воли.

– Но ведь мы даже не попытались.

– Нашей вины здесь нет… – шелестом прозвучали последние слова, и Хоффман окончательно провалился в свой полусон.

Ремизов еще что-то бормотал и через минуту тоже отключился, уткнувшись носом и подбородком в спину товарища. Не прошло и часа, как их плащ-палатка, которой укрывались семь человек, подернулась тонким слоем льда, еще через час и ее, и другие, и не прикрытые ничем СПС, и людей в СПС замело снегом. Если бы мимо шли «духи», они так бы и прошли мимо, ничего не заметив под порывами и завыванием метели в эту черную ночь.

Утром, как ни в чем не бывало ярко светило солнце, искрился небывалой чистоты снежный покров. Откуда-то из сугробов, из-под камней вылезали люди, от их мокрых бушлатов, как они называли свои куртки, клубами валил пар.

– Командиры взводов! Проверить личный состав! Никого не потерять, смотреть в оба. – Мамонтов отдавал дежурные указания, принимал доклады о готовности. – Порядок движения без изменений, такой же, как вчера. Дозор, вперед! Первый взвод, интервал – пятьдесят метров, вперед!..

Они двинулись. Точно так же, как и все предыдущие дни.

– Ну что там по карте сегодня?

– А то не знаешь, – Хоффман с утра был нелюбезен, – как всегда горы, сэр.

– Вот удивил.

– Удивишь тебя, конечно. Вас, оптимистов, ничем не проймешь, все в светлое будущее верите. Ну и как тебе ночлег в этом «холодильнике»?

– Терпимо. У меня во взводе никто даже не чихнул. Мы становимся специалистами по жизни в горах. – Ремизов с гордостью оглядел окрестности, ослепительно-белые пики вершин, изрезанные линии хребтов на фоне неправдоподобно синего неба.

– Сегодня точно ими станем, впереди пятитысячники… Никогда бы раньше не подумал, где придется бродить.

– А почему нет? В этом есть особенная прелесть. Как и когда ты оказался бы на такой высоте? Люди мечтают об этом всю жизнь, а мы запросто осуществляем чужие мечты. Точно, крыша мира! Что там Высоцкий пел? «Опасный, как военная тропа…»

– Это про альпинистов, не про нас…

– А про нас споют?

– С чего бы это? Разве мы здесь Родину защищаем? – для Хоффмана это был решенный вопрос, и сомнений не вызывал. – Ну все, мой взвод пошел.

– Опять с Мамонтом?

– Доверяет. А ты думал, – и он хитро улыбнулся.

Днем батальон вошел в вечные снеговые шапки Гиндукуша. Усачев, ставя подошвы ботинок на ребро, рантами резал толстый пласт спрессованного, отвердевшего снега, больше похожего на лед. Этот пласт, с точки зрения наук, изучающих землю и климат, назывался ледником. Миллиардами зеркальных граней снежинок, кристаллов льда он отражал лучи яркого солнечного света и долго консервировался в холодном высокогорном воздухе.

– Начальник штаба, докладывай, где мы есть.

– У черта на куличках, а если точнее… Так, мы прошли вот здесь по гребню. – Савельев вел простым карандашом по извилистым горизонталям, пересекавшим сетку координат, – в этой точке мы разделились с четвертой ротой. Аликберов выдвигается вот сюда, к отметке 4702. Пятая рота и мы следом за ней прошли уровень 4800 и сейчас выдвигаемся по южному склону хребта, сейчас наша точка здесь. – Карандаш остановился.

– Ну и что ты об этом думаешь?

– Думаю, что мы не успеваем вложиться в задачу. Под ногами лед со снегом, вы и сами видите, и люди за две недели просто измотаны. Минометчики за нами уже сейчас угнаться не могут, а если мы дальше пойдем на 5100, то ни о каких сроках и думать нечего.

– Даже без привала?

– А как без привала? – Начальник штаба вопросительно посмотрел на комбата. – У меня есть идея. Здесь, на этой высоте, вечный снег, совершенно необжитой район, ближайшие кишлаки на большом удалении. На обозримом пространстве нет ни перевалов, ни нахоженных троп. А вывод такой. «Духов здесь» нет. Даже огневую точку ставить нет смысла, она же ничего не будет прикрывать. Наблюдательный пост в сугробе тоже не оборудуешь, допускаю возможность случайного наблюдателя, но именно он засечет нас еще на подступах, а не наоборот.

– Решение?

– Не занимать указанные высоты, зафиксировать по два артиллерийских разрыва на каждой для формального контроля и продолжить движение в основном направлении. Тогда мы укладываемся в сроки поставленной задачи.

– Все по полочкам разложил, только вот Карцев с нами не согласится. Хм, трудности надо преодолевать – вот и вся его логика. И тем более не согласится после недавнего разгрома. Синдром перестраховки. Это же так просто. – В последних словах Усачева легкий укол насмешки сменили грустные нотки, и логика, и отсутствие логики в действиях командира полка выглядели и очевидными, и слишком понятными.

– Тогда мы выйдем на контрольные точки только к полуночи, и только к рассвету – из зоны снегов, мы даже на ночной привал не сможем остановиться. А наши бойцы уже сутки на галетах и окаменевших консервах.

– Да, здесь костра не разведешь. Решение будет такое, – комбат спокойно посмотрел на Савельева, – довести до командиров: через час останавливаемся на привал для отдыха и приема пищи. Если есть возможность, часть наземных сигнальных патронов потратить на кипяток для чая. До рассвета остановок, возможно, не будет. Во время привала я свяжусь с Карцевым, но надежда на то, что он даст «добро», невелика.

– Товарищ подполковник! – напомнил о себе начальник связи. – «Горнист» на связи. Командир роты Мамонтов и один солдат сорвались с ледника. Оба целы. Их вытаскивают, – Мамаев замолчал, вслушиваясь в эфир. – Передают, что солдат не может сам идти, у него вывих стопы.

– Черт, вот и ответы на все вопросы. Как это случилось?

– Они поднимались на хребет по южному склону, там подтаявший снег, Мамонтов не удержался. Вот его и спасали Хоффман и этот солдат. Справились кое-как, а если бы нет, то ротному был бы копец. Ниже по склону расщелина, и не за что зацепиться. – Мамаев снова замолчал, весь уйдя в слух. – Товарищ подполковник! Еще один сорвался. Ремизов. На том же склоне.

– Да…вашу мать, давай сюда наушники!

– «Горнист», что у вас происходит?

– Вверх невозможно идти, уклон градусов сорок. Третий взводный обходной путь искал, не удержался на леднике.

– Ну?

– Его не видно, он где-то внизу, – связь прервалась ненадолго, а потом уже бодрым голосом Мамонтова снова вернулась в эфир. – «Странник», я – «Горнист». Все нормально, зацепился за валун, цел. Отправляю «второго» и пару бойцов с веревками.

– Соблюдайте предосторожность.

Сняв наушники и вытирая со лба пот, Усачев уселся прямо на снегу в ожидании новых сообщений. Пока они не достанут Ремизова, движения вперед не будет. Надо признать, альпинисты во втором батальоне оказались никудышные.

– Ну что, начштаба, везет нам пока.

– Везет. Но можем и исчерпать кредит везения.

Снова зашипела радиостанция. Мамаев поднял брови вверх, удовлетворенно похлопал ресницами.

– Товарищ подполковник, порядок. Достали. Ствол автомата в снег воткнул, борозду метров пятьдесят вспахал и встал, как на якоре.

– Ну, это Ремизов, и сообразил, и смог, он офицер, а если на его месте боец окажется? – Риторический вопрос в ответе не нуждался.

– Ладно, докладываю «962»-му.

Карцев терял слезы. Крупные, они то стекали по щекам, то капали на дощатый, наскоро сколоченный стол, за которым собрались офицеры полка.

– Это же я его послал туда, я послал. Он мне про прикрытие. А я ему про обещанные «вертушки». А нет его, прикрытия. Теперь нет и самого Королева, нет и его батальона. Я их всех отправил на смерть. Но так не должно было быть, он же грамотный офицер, я ничего не понимаю.

– Командир, мы все в одной упряжке. – Усачев не жалел Карцева и не думал его успокаивать, но он не мог слушать и этот пьяный монолог, перемешанный со слезами, с самогоном, и больше похожий на бред…

– Что я скажу его жене? Что я скажу его семье? Что он до конца выполнил свой интернациональный долг?

– Найдешь, что сказать. Не глумись над собой.

– Прости, Иван Васильевич, прости. Как все гребано…

– Поздно. Ничего не поправишь. Я хоть и не знал Королева близко, – не успел – хороший был человек, судя по всему, и командир хороший.

– Если он хороший, то я какой? Это же мой батальон лег в землю!

Самобичевание продолжалось, наверное, со стороны это выглядело бы фарсом, если бы не мокрые глаза всех, кто стоял возле этого стола. Душу командира тяготила вина. Где-то у самого сердца она грубо сдавила аорту, выбелила прядь волос над левым ухом, остановила и обескровила похожую на бездну мысль о том, что уже ничего нельзя изменить. Она рвала и грызла Карцева изнутри, требовала, чтобы он по капле выдавливал из себя обреченное командирское самолюбие, становился в долгую очередь грешников, волокущих свои вериги, чтобы он каялся снова и снова…

– Я хочу, чтобы вы знали, я любил его, он был мне очень дорог.

Рядом с Ремизовым у стола стоял Александров, такой же лейтенант, удачливый в любви – женщины о нем и вздыхали, и страдали, а теперь удачливый и в бою, поскольку и сам остался жив и многим людям на Хазаре выжить помог. Его притягательные глаза печально улыбались сквозь пленку непролившейся слезы.

– Значит, бежишь от нас?

– Рем, ты пойми, я не могу служить в этом полку. Столько народу под Малимой полегло, сам знаешь, а я живой, ни царапины. Какой же я после этого командир, как объяснить, что мне просто повезло, и я никого не предал?

– Извини за банальность, но надо радоваться, что жив!

– Пытаюсь. Не особенно получается. Перед глазами до сих пор кровавая каша. Радость – это когда на душе легко, когда нет бремени, нет проблем. А тут такое…

– Но ведь ты же ни в чем не виноват!

– Я тоже так думаю иногда. А иногда – совсем по-другому. Если я смог, значит, и у всех был шанс.

– Так только кажется. Твой шанс выпал тебе, как жребий. И ты его использовал. Вовка, страшно было?

– Если скажу «нестрашно», ты не поверишь, но, если бы по-настоящему страх достал, я бы оттуда не вернулся. Сначала даже из гранатомета пытался стрелять. Как начали после этого поливать меня со всех сторон, я подумал, все, пи…ц, отплясался. Потом «вертушки» пришли, менял позиции, стрелял. Потом патроны кончились, оставил себе крайний магазин и гранату. Потом смотрю, рядом из живых уже никого, все погибли. И «духи» одиночными долбят, меня выискивают. Бросил все к чертям – и в Хазару… Нет, не могу…

Александрова душила изнутри его вчерашняя, теперь уже пожизненная вина, которой, может, и не было вовсе, но ведь это каждый решает для себя сам. Он распахивал и без того открытый ворот кителя, словно пытаясь глубже вдохнуть воздуха и вырваться из мучившего его плена. Во втором батальоне ему верили, это главное.

– Ну если бы я задержался на секунды, что было бы?

– Давай, я налью. Ребят мы помянули, давай выпьем за тебя, за твой новый день рождения! – Ремизов разлил по кружкам самогон. – За жизнь, Вовка… За твою жизнь…

– Собрался-то куда? – к ним присоединился Хоффман, стоявший тут же у стола.

– В разведбат попробую.

– Шило на мыло, и там не сахар. Они из операций не вылезают.

– По большому счету мне все равно, куда уходить. Но разведка в основном в «зеленке» работает. А у меня теперь на горы аллергия.

– Ты крестик носишь?

– Ношу. Почему ты спросил?

– Так. Он и в разведке тебе пригодится, как пить дать… Значит, и в Бога веришь? – Хоффман не задавал вопросов из праздного любопытства, его вопросы всегда имели смысл, очевидно, завзятого прагматика и атеиста стала интересовать еще одна сторона жизни, и это стало его новым исследованием.

– Теперь не знаю… – Александров задумался.

– В том-то и дело, что теперь. Веришь – вот и не сомневайся. Ты себя терзаешь, как будто именно ты и есть тот самый пуп земли и все за всех решаешь. Бог сделал выбор в твою пользу, у него есть на тебя отдельный план, и ты имеешь другое предназначение в жизни. Понимаешь? Ты должен сделать что-то еще.

– Если честно, я еще не осознал, что случилось, это трудно. В голове колокола бьют. – Александров попытался через силу улыбнуться, это у него не вышло. – Мужики, я пойду. К своим. Еще увидимся.

Мамонтов, изрядно набравшийся и давно со стороны наблюдавший за лейтенантами, дождался, пока Александров уйдет.

– Вот и вся философия. – Он подошел к своим взводным, налил в кружки понемногу горючего самогона. – Есть только сегодняшний день, завтра придумали евреи, чтобы деньги давать под проценты. А русские вечно занимаются не своими делами и до завтра обычно не доживают. Вот так. Ну помянем ребят.

– Помянем.

– Земля им пухом… – Ремизов общаться с ротным не хотел и, осушив кружку, молча жевал подсохший хлеб, рассматривая доски стола. Он считал его причастным к гибели первого батальона. Хоффман считал иначе, никого не собирался судить и втайне был рад, что находится на своем месте, в своем батальоне.

– Ну что, мамонтята, вы уже готовы стать героями? Тогда спросите у меня, своего Мамонта, сколько это будет вам стоить, – отяжелевший ротный обвел лейтенантов неулыбчивым взглядом, по его пьяному, красному лицу с мясистыми щеками блуждали белые пятна, но слова, которые он произносил, не становились от этого менее доходчивыми. – Теперь вы увидели злобную морду войны и сумеете вытереть сопли своим солдатам. Путь в народные герои открыт.

– Да мы как-то не рвемся.

– Не скромничай, Хоффман, от героев личное мужество требуется не всегда. Вот скажи, кто такой Кутузов, кто? Благородный воин, выживший из ума, но спасший Отечество. Он герой, но никто не помнит, как он со шпагой дрался при штурме Измаила! А вот когда стал старым, жирным, одноглазым, ха, когда проспал весь совет в Филях – вот тогда он и стал народным героем. Народ, мол, сам разберется, он даст отпор. Философ хренов, предвидение у него было, чутье. А народ что? Он всегда был пушечным мясом, так в мясорубку его, одной тысячей больше ляжет – одной меньше, какая разница. А этот народ бесфамильный и безымянный, этот поганый человечишко, за Родину жизнь положил. – Мамонтов на секунду умолк. – Давайте за русского солдата выпьем. Ремизов, наливай, нечего сиротой казанской стоять.

– Товарищ капитан, – Хоффман, не терпевший, когда передергивали факты, попытался высказаться, – Кутузов тем не менее при Бородине отказался от второго дня боя.

– Отказался. А куда бы он делся, когда ему доложили о потерях. Он армию берег, а не солдата. И народным героем он стал в первый день, а не во второй.

– Но ведь те же солдаты любили его, они верили в него.

– Что вы знаете о солдатах? Им надо в кого-то верить, вот они и верят, – крякнув после выпитого самогона, занюхав его рукавом, Мамонтов резко сменил тему разговора, к которой подбирался обходными путями. – И вот вы, молодые, дерзкие, что вы мне скажете, вам солдаты доверяют? А мне? А два дня назад я должен был положить нашу роту рядом с третьей, а Усачев – батальон? Так, что ли? Мы бы только сунулись, и нас бы встретили с местным хлебом и солью. Ну вот ты, Ремизов, ну кого ты из своих готов положить на алтарь саурской революции? Ну называй фамилии. Кого не жаль? Молчишь. Правильно молчишь, на алтарь кладут не тех, кого не жаль, а лучших. Только лучших!

– Но как же первый батальон? Там же столько людей погибло?

– Они сделали свой выбор. Вот, Александров, молодой и дерзкий, крепкий – такого, как он, ни одна пуля не возьмет. А Королев сопли распустил, где он теперь? Стоит перед вратами чистилища и ждет своей очереди. Думает, что ему все простят.

– А Карцев?

– А что Карцев, он уже в чистилище, смотрите, как его корежит.

На другом конце стола, где старшие офицеры обступили командира полка, разговор шел о том же.

– Я комдиву поверил, а он меня предал. Прикрытие. «Вертушки». Все красиво на бумаге… Выходит, это я направил батальон в засаду. Может, и третью роту я с хребта снял? Да какая теперь разница. Потеря управления – вот, что на мне висит.

– Но ведь вы же все-таки танкист. – Чей-то неуверенный, почти лакейский голос пытался скрасить обстановку, в чем-то его оправдать.

– Ну и что, танкист, что это меняет? Хватит мне подыгрывать, – ему стало обидно за себя, за свою беспомощность, даже за то, что кто-то пытается отнять у него его страшную ошибку. – Раз танкист, значит, как с гуся вода? Я не сука последняя!

– Командир! – Усачев взял его под локоть, чуть приблизил к себе. – От ошибок никто не застрахован, и страшно то, что уже завтра кто-то наступит на те же грабли.

– Ты понимаешь меня, Иван Васильевич, спасибо тебе за поддержку. И прости, ты ведь такой же комбат, как Королев, ты мог оказаться на его месте. Только я не понимаю, как это случилось. Как третья рота оказалась внизу, что она там делала? Это же не просто засада, это, ловушка, и нас туда вели.

Все промолчали, опустив головы.

– Ладно, хватит об этом. Сейчас возвращаемся в полк. Теперь нашим местом, пунктом постоянной дислокации, будет Руха. Туда и пойдем, потопчем родные места Ахмад Шах Масуда. Там инженеры уже трассируют траншеи, окопы. Ну вот, пожалуй, и все, а потом мы вряд ли увидимся. – Карцев вдруг успокоился, приподнял голову, оглядел офицерское собрание. – Меня снимут, я уверен, но на этом может и не закончиться. А у вас будет новый командир. Так что, не поминайте лихом.

* * *

– Разложить имущество. Боеприпасы, сухпаек, котелки, фляги, плащ-палатки. Заместителям командиров взводов, проверить… Ну что, начнем.

– Товарищ лейтенант, первый мотострелковый взвод к строевому смотру готов. Заместитель командира взвода сержант Попов.

– Вольно, взвод!

– Вольно-о…

Они шли перед строем взвода, выслушивая доклады солдат и сержантов. Перед каждым на разостланных вещевых мешках образца «времен покорения Крыма» лежали по два боекомплекта к автомату, по четыре гранаты, две Ф-1 и две РГД-5, перед кем-то и больше – это не возбранялось. Каждому также полагалось по одной зеленой ракете, по наземному сигнальному патрону (НСП), гранаты к подствольнику, 82-мм мины. Для худых солдатских плеч эти мины, эти дополнительные семь килограммов казались непомерной ношей, а после месива, в которое влип первый батальон, и не верилось, что они могут пригодиться его роте. Так уж выходило на поверку: доверять можно только себе, своим людям, своему оружию. И все другое может быть использовано, но на Бога надейся, а сам не плошай. Минометы, артиллерия, авиация – это очень хорошо, это даже здорово, когда они кладут бомбы и снаряды куда надо. Но лучше, чем боевой дух воина и автомат к нему в придачу, еще ничего не придумано. И о духе рассуждать можно, когда есть вода и каша с мясом, а вот об оружии и рассуждать не надо: оно должно быть готовым к бою всегда.

– Ну что, Попов, воевать есть чем?

– Так точно.

– Патроны россыпью почти у всех. Какого черта! Что ты мне демонстрируешь? Так не пойдет. И растерять легко, и из вещмешка их не достанешь, когда припрет.

– Так точно.

– Ну а что тогда ждете? Взводного из отпуска вызывать, чтобы вам сопли вытирал, или Умарова – с дембеля?

– Патроны получили давно. Стреляли мало, не израсходовали, а пачки все порвались… И мешки протираются насквозь, сами знаете.

– Ладно, хватит оправдываться, я не для этого спрашиваю. Хотя ты и так кроме «так точно» ничего не знаешь. Что думаешь делать?

– С патронами?

– С патронами. Показывай свой вещмешок.

– Вот, – Попов указал на свое место в строю, где ждали проверки его имущество и снаряжение. Патроны, упакованные в плотные брезентовые чехлы, хищно и обнадеживающе поблескивали тонкими жалами пуль.

– Вот это другое дело, чувствуется подготовка. Значит, себе чехлы сшил, а других не научил, не потребовал, не добился.

– Так никто не приказывал.

– Приказов ждешь. И в бою ждать будешь? Пусть так сделает весь взвод.

– Так точно.

Сержант, привычно сдвинув брови, отвечал на вопросы, но его взгляд непроизвольно уплыл за плечо командира. Ремизов хотел одернуть Попова, но потом и сам оглянулся. В курилке, развалившись на спинках затертых лавок, вальяжно покуривали «Winston» Алексеев и Кныш. Установленным порядком, согласно приказу министра обороны, их исключили из списков части, из ротной «штатки», им осталось дождаться своей зеленой птицы счастья и улететь отсюда ко всем чертям, то есть домой, в Пермь, в Геленджик. Они были последними из своего призыва, кто сегодня убывал из роты, но, как настоящие артисты, никуда не торопились, играли на театральных паузах. Они знали, что им все завидуют и белой, и черной завистью, и со слезами, и с глухой тоской. И лейтенант тоже завидует, хотя не признается и себе.

– Рядовой Алексеев, рядовой Кныш, ко мне!

Рядовые запаса, изобразив легкое удивление, поднялись с лавок и направились к роте.

– Стать лицом к строю.

– Есть! – Эффектно козырнув, они выполнили команду, стали под расстрел тридцати шести пар глаз.

– Товарищи сержанты и солдаты, сегодня мы провожаем домой лучших солдат нашей роты. Они с достоинством и честью несли звание советского солдата, а в трудные минуты, как и положено солдату, выдержали выпавшие на их долю испытания, не подвели ни командира, ни своих товарищей… – Ремизов не кривил душой, он помнил самый первый бой и теперь говорил то, что думал. – А теперь пусть сами скажут.

– Я не мастак выступать. – Алексеев замялся, перед строем говорить оказалось куда как сложнее, чем в казарме помыкать молодыми. – Но мы свое отслужили и долг интернациональный выполнили как надо, теперь ваша очередь. Давайте без дураков, чтоб все живыми и здоровыми домой вернулись. Дома родители, девчонки, им тяжело без вас. Ну, если что и было, сильно не ругайте.

– Ну что, пацаны, жду в Геленджике. Моря и вина на всех хватит. Мой адрес у вас есть. Товарищ лейтенант, – Кныш обернулся к Ремизову, – можно мы тут по традиции… – Они высыпали в фуражки две пачки дорогих сигарет и прошли вдоль строя, угощая всех курящих и некурящих.

Олейник, Аверьянов, Ищанов, другие молодые, кому еще служить и служить, что медным котелкам, неожиданно удостоенные такой чести, взяли дембельские сигареты как подарок, как робкую надежду на свое светлое будущее. Смирнов решил, что сувенир ему не помешает, Саленко с Рейхертом восприняли этот знак как извинительное угощение от Кныша (от бешеной собаки хоть шерсти клок, это еще неизвестно, когда Черный разорится на вино в Геленджике).

– Рота, становись! Рядовые запаса Алексеев, Кныш, домой шагом марш!

Дурачась и приплясывая, они отправились на вертолетную площадку, а Ремизов прокашлялся, как будто в горле першило.

– Рота, лирическое отступление закончено. Продолжаем строевой смотр. Война с нас спросит. Успеть бы ответить.

* * *

Ремизов лежал на восточном склоне огромного отрога Гиндукуша, раскинув руки, зажмурив глаза, подставив грудь теплым лучам майского солнца, он блаженствовал. Ему нравился этот долгий перерыв между боями и рейдами. Целых две недели! Складывалось впечатление, что командование не знает, что теперь делать с их потрепанным полком после его возвращения из Малого Панджшера. У него, у командования, свой страх – потерять управление войсками и, как следствие, контроль над оперативно-тактической обстановкой. Затишье затянулось.

Руха, где они теперь дислоцировались, оказалась самым большим кишлаком в Панджшерском ущелье. От уреза реки несколькими ярусами террас располагались когда-то целые дома и дувалы местных жителей. Сейчас многое из того лежало в руинах. Где война сделала свое дело, где природа постаралась, методично разрушая дождями и ветрами саман. Теперь все это снова становилось жильем, но уже армейским. Жарко грело солнце южной Азии, замордованный личный состав медленно приходил в себя после долгого месяца испытаний, бойцам выпало время успеть забыть весь пережитый страх и до конца понять, что это и есть их новая жизнь. Да, жизнь как жизнь. Вокруг ревела и рычала техника инженерно-саперной роты, отрывая окопы для БМП и ротные траншеи. Блиндажи и казармы для личного состава подразделения строили своими силами, то есть как умели. А когда вдруг затихали все техногенные звуки, сквозь негромкий рокот близкого Панджшера доносилось жужжание и стрекот жуков, похожих на божьих коровок средней полосы России, шелест крыльев стрекоз, слышалось, как настойчиво гудит в весеннем воздухе одинокий шмель. Не грех бы и позагорать на зеленой травке или на плащ-палатке на худой конец, мечталось взводному. Если б не этот самый личный состав…

– Товарищ лейтенант! Вас командир батальона вызывает.

Штаб батальона располагался в большом двухэтажном дувале. Эта неуклюжая, неказистая, зато высокая и толстостенная глинобитная постройка, обычный элемент афганской архитектуры, служила теперь и домом, и казармой, и крепостью в хозяйстве Усачева. Как она стояла, размываемая дождями, талыми снегами, мало кто понимал, разве что сами афганцы. Складывалось обманчивое впечатление, что при легком землетрясении, которое в горах не редкость, стены этого дувала рассыплются в прах, но именно для землетрясений их когда-то и поставили. А еще они могли выдержать близкий разрыв артиллерийского снаряда.

– Так вот, Ремизов, задача у тебя простая…

Простая командировка в Баграм заключалась в том, чтобы со своим взводом обеспечить прикрытие и сопроводить до места два десятка КамАЗов роты материально-технического обеспечения. На складах они загружаются ракетами для «Града», и после этого колонна возвращается домой. На все про все три дня.

Либо «духи» еще не проснулись, либо в этом районе их вовсе не было, но путь по ущелью и дальше до Баграма колонна прошла без единого выстрела. Вниз по течению реки она шла нудно и медленно, перед ней в бурунах мучнистой пыли, в щебне, каменных ловушках лежал ее трудный путь. Но не дорога. Так решил Ремизов после долгих размышлений. Путь – это череда испытаний, данная каждому либо для славы, либо для позора, и каждый свой путь выбирает сам. А дорога… Дорога и есть, и уже кто-то прошел по ней раньше. Большая часть то ли пути, то ли дороги мостилась на узких полках шириной в корпус машины, слева от которых внизу, в пропастях, то вздыхал, то бесновался Панджшер. Спина командира периодически становилась мокрой. Что сейчас было опасней, не поймешь: справа на ближних гребнях, среди камней и скал могли быть «духи», расстояние позволяло вести огонь из гранатометов по бронированным целям, ну а с левой стороны подстерегала опасность не вписаться в крутой поворот, продавить всей массой машины обрез дороги, «поплыть» гусеницами на крупном валуне… И – поминай, как звали. Шли долго и медленно, и когда колонна наконец выбралась на Кабульскую трассу, солнце уже стояло в зените. До Баграма что КамАЗы, что новенькие «двойки» летели, как на крыльях. БМП и не думали отставать, дизеля пели авиамоторами, вот только на поворотах приходилось сбрасывать обороты, потому что гусеничные машины скользили по асфальту, как по льду.

В Баграме, на складе вооружения и боеприпасов, выяснили, что погрузка будет только завтра, в обратный путь, соответственно – послезавтра. Доложив оперативному дежурному дивизии о прибытии, Ремизов поставил машины в парк на стоянку, сдал автоматы и боеприпасы в оружейную комнату комендантской роты и впервые за последний месяц остался совершенно безоружным. Таков местный порядок. Но в этом проявлялось ощущение другой, мирной жизни, и, стоя у модуля гостиницы, выкуривая послеобеденную сигарету, он долго рассматривал оживленный маленький город со множеством незнакомых людей, город, от которого отвык, по которому скучал. Слегка поколебав идиллию, чуть в стороне с ревом прошла на взлет пара штурмовиков, двумя минутами позже – еще одна, вздрогнули лепестками цветы на клумбах у штаба дивизии, пробежала рябь по воде, журчащей в искусственном арыке, лениво приоткрыла глаз собака, спавшая в тени у соседнего модуля. В марте он чувствовал себя наблюдателем, посторонним, вторгшимся в чужие пределы, теперь же, идя по ухоженным гарнизонным дорожкам под хруст мелкого щебня и песка, – только своим.

Послезавтра так послезавтра… Ремизову и его команде по случаю выпали настоящие выходные, почти как в Союзе, когда возвращаешься домой после рабочей недели и беззаботно усаживаешься в кресле, вытянув ноги. Повезло и с гарнизонной баней, она тоже оказалась настоящей: с углями в топке, с камнями и горячим сухим паром – в парилке. И день оказался мужской. Сначала эта фраза вызвала недоумение: что значит – мужской день, потом, когда на глаза попалась вывеска у дверей в баню, сообщавшая, что женщинам для помывки предоставляются два дня в неделю, Ремизова осенило – их здесь должно быть много. Как заурядный аскет и настоящий военный, он давно забыл о женщинах, думать о них не было повода. И вот сейчас, оглянувшись по сторонам, втянув ноздрями дрожащий майский воздух, он впервые за долгое время ощутил запах женщины, предательскими флюидами витавший над всем гарнизоном. Приветливые, симпатичные, одетые в платья и юбки, эти эфирные создания присутствовали практически повсюду – в гостинице, в столовой, в клубе, на складах, в медсанбате, в штабе. Они попадались навстречу на каждом шагу, и все безоговорочно отличались от тех, других, каких он знал и встречал раньше, в Союзе. Они источали тепло и свет… О, боже, кто-то рядом с ними изо дня в день – сладкие улыбочки, знаки внимания, фривольные анекдоты – не служба, а мед. Женщины стоили того, чтобы блистать на глянцевых страницах, но разве можно разобраться в этом палисаднике за один день? Он невольно оглядывался на местных красавиц и испытывал приступ откровенного соблазна. Голова шла кругом. И только додумав мысль до конца, с легким вздохом констатировал: все они давно и хорошо пристроены, поскольку свято место пусто не бывает. На этом и успокоился, еще раз сделав вывод о том, что мир несправедлив.

С такими мыслями Ремизов укладывался на верхнем полке в парилке. Его вторая половина уже оставила затерявшийся в песках Термез и сейчас гуляла по улицам родного города, любуясь ярко-зеленой весенней листвой. Он с грустью вспомнил последние ночи, которые они провели вместе… Да, каждому – свое, у каждого своя единственная линия жизни, наверное, это и есть самая большая в мире правда. Кому благодать русской природы и домашнего очага, кому азиатское чистилище. Он никому не завидовал, и ей не завидовал, и в эти безмятежные минуты пребывал в уюте и тепле, но что-то похожее на ностальгию царапало сердце, щемило. По возвращении в полк надо будет зайти в финчасть, Ирина написала, чтобы он оформил на нее аттестат, и она сможет ежемесячно получать деньги. Там, в Союзе, деньги нужны, там с ними жизнь, куда без них, а здесь жизнь с автоматом. «Да, братишка? – вспомнил он про свой АКС, запертый в пирамиде в чужой оружейной комнате. – С тобой не пропадешь, я знаю».

Как следует прогревшись, получив от этого неизгладимое удовлетворение, Ремизов вышел из парилки в моечный зал. Вся его команда из девяти бойцов банное блаженство понимала по-своему, они устроили великую стирку, поскольку в дело вместе с нижним бельем пошло и обмундирование, благо, сохнет оно здесь быстро. Причем настолько быстро, что, выйдя в мокрой одежде из бани, через два часа будешь совершенно сухим. Это-то бойцы и собирались продемонстрировать.

– Варгалионок, вы что тут устроили? Нас отсюда культурно попросят, и закончится на этом наша баня. Ни помыться, ни попариться. Надо же спрашивать разрешение на разные вольности.

– Товарищ лейтенант, да мы тут с ребятами перетерли. Два банщика, узбеки, земляки Туранова, если что, прикроют. Мы же из Рухи, а у них здесь Панджшер преисподней считается. Нас уважают по высшему разряду.

– Хм, ладно, понял ситуацию. Кто со мной в парилку?

На призыв взводного никто не отозвался.

– С добровольцами туго. Варгалионок, веником парить умеешь?

– Нет, не умею, товарищ лейтенант.

– А что ты вообще умеешь?

– Отделением командовать.

– Ну это мы еще посмотрим. А сейчас банное дело будешь осваивать.

Сержант понял, что не отвертеться, и, подмигивая приятелям, пошлепал в парилку. Пока Варгалионок водил горячим березовым веником по спине командира, блаженство тонкими иглами проникало Ремизову под кожу, разогревало кровь, текло по телу вместе с обильным потом. Можно и сто лет прожить на белом свете, но так и не узнать, что маленькое счастье совсем близко.

– Прибавь, Варгалионок, еще прибавь.

Сержант, обжигая паром свои пальцы и уши, усиленно хлестал по спине взводного редеющим веником, честно пытался пропарить, но вместо этого на ребрах командира появлялись красные полосы и рубцы. Как оказалось, это тоже было элементом блаженства, и Ремизов начал с воодушевлением постанывать – Мягче, мягче. Угодишь командиру – к медали представлю.

«Все когда-то происходит в первый раз, и баня тоже когда-то происходит в первый раз, – монотонно размышлял Ремизов, – но чтобы за русской баней в сердце азиатских пустынь ехать, где и так нестерпимо жарко…»

– Товарищ лейтенант, майские праздники помните?

– Кто ж такое забудет. Господи, спаси и сохрани. – Где-то внутри Ремизова пробежали огромные мурашки, но они тут же лопались под хлест веничка, натыкаясь на волну горячего блаженного пара. – Хорошо-то как! Жить-то как хочется!

Но в конце концов жить в этом влажном пекле стало невмоготу, и Ремизов, красный как рак, мокрый и блестящий, выбрался из мазохистской душегубки. Не задерживаясь ни секунды, следом за ним вылетел и Варгалионок.

– Слабак! – крякнул взводный. – Веник-то где брал?

– Так, по случаю. У ребят. Полковник какой-то оставил.

– Все по случаю, все у ребят. Надо свой завести.

– А у них тут что, дубы растут? Или березы?

– Да уж какие березы, это я себе задачу ставлю… Ладно. Балаган балаганом, а кто тут еще испытания не проходил в газовой камере? – Взводный, конечно, куражился, поскольку и сам еле стоял на ногах. – Вот построим в роте свою собственную баню, достану я вас. Кстати, хорошая идея насчет собственной бани.

Возвращаясь с дивизионного склада артиллерийского вооружения, находившегося в стороне от служебных и жилых модулей, от больших солдатских палаток, Ремизов остановился у контрольно-пропускного пункта гарнизона. Само здание КПП обычное, ничем не примечательное, как везде, только перед входом на территорию базы были вырыты окопы для ведения огня, траншеи, а вдоль всего железобетонного забора торчали указатели на колышках с лаконичным текстом «мины». «Очень приветливо, – подумал взводный – и очень практично, с ними даже спится по-настоящему, без задних ног. Уж кому-кому, а минам доверять можно».

Расположившись на близлежащем валуне, он закурил сигарету. Все дела на сегодня закончены, все проверено, завтра – в обратный путь, домой. КамАЗы, загруженные под завязку боеприпасами, колоннами выстроились на территории склада, его «двойки» еще днем заправлены топливом, механики провели контрольный осмотр. Он поймал себя на мысли: домой… домой, значит, в Руху. Завтра в 8.00 закончится комендантский час – и вперед. Мимо него, постукивая копытцами по высохшей в трещинах земле, медленно двигалось небольшое стадо баранов, голов десять, они тыкались мордами в щебень, в песчаник, находили там еще не пожухлую от майской жары траву, щипали ее. Чуть в стороне паслось еще одно такое же стадо. Две пастушки, девочки двенадцати-тринадцати лет, что-то громко щебетали друг другу. Они заразительно смеялись своим детским шуткам, шептались и секретничали, но, не забывая вовремя пошуметь на безмозглых баранов, которые не хотели идти вместе и разбредались. В трех метрах от Ремизова девочки остановились, сели на лежавший у дороги бетонный блок и украдкой стали поглядывать в его сторону.

Наблюдать за ними было интересно, Ремизов курил и беззастенчиво, даже методично рассматривал эти такие естественные произведения живой природы с озорными глазами и черными косичками, в цветастых платьях и таких же цветастых штанишках, и пока еще без паранджи. Он в первый раз так близко видел детей этой чужой страны. Как ни странно, они оказались такими же, как и все дети. Они на ходу придумывали новые игры и играли в них, в их лицах светилось счастье. Теперь девочки играли с ним, о чем он даже и не догадывался, и при этом задорно хихикали. Наконец они до чего-то дохихикались и вдруг разом замолчали, тоже начав внимательно изучать незнакомца. Наконец рыженькая, та, что была явно постарше, на что-то решилась и спросила почти по-русски:

– Ты кто?

– Я? – Ремизов удивился не столько самому вопросу, его лаконичности, сколько своей беспомощности, он не знал, как рассказать о простых вещах. – Я – солдат, аскер.

Девочки понимающе закивали. Да, он ответил, это несложный вопрос, шурави выдержал первое испытание.

– Что ты тут делаешь? – Рыженькая продолжала его пытать, хотя и сама еле выговаривала чужие слова, но получалось это у нее очень забавно и красиво. Ремизов задумался, но сообразил все-таки быстро, не о войне же его будут спрашивать дети.

– Что я делаю? Я сижу на камне, – он похлопал рукой по валуну, – курю, – теперь он театрально поводил сигаретой, а они засмеялись, – и больше ничего не делаю, – он тоже засмеялся. Всем стало весело, девочки уже не очень заботились, все ли понимает бледнолицый аскер, что-то говорили ему, не умолкая и вставляя в свою речь русские слова.

– Что у тебя есть?

Где-нибудь в Подмосковье это могло означать «давай меняться», здесь означало другое, например, «что ты мне подаришь?» Ремизов озабоченно проверил карманы, и так достоверно зная, что ничего там не найдет, потому что ничего в них не носил. Они непрактично раздувались от любого предмета, и это не соответствовало внешнему виду офицера. Но теперь он хотел что-то обязательно найти.

– Вот, расческа. Бери. Бакшиш.

Ремизов почувствовал неловкость и виновато пожал плечами, ну какой же это бакшиш, девочки вместе со своими большими семьями и за год не заработают столько, сколько он получит в этом месяце в виде оклада, а тут всего лишь расческа.

– Бери, бакшиш, бери. – Рыженькая по слогам произнесла заветные слова, и ее глаза засветились, кажется, она радовалась подарку по-настоящему. Другая, та, что оставалась в тени шустрой подружки, была поменьше росточком, но по-восточному привлекательна, посмотрела на него мельком, и Ремизов почувствовал в этом быстром взгляде вопрос. Подарит ли он что-нибудь и ей?

– Вот, носовой платок. – С настоящим облегчением Ремизов вложил его в маленькие белые ладошки, слава богу, платок оказался чистым и все еще отглаженным. – У меня больше ничего нет. Вот так. Ничего.

Девочек его самоистязания мало интересовали, они рассматривали подарки, показывали друг дружке и опять смеялись. Когда они наконец угомонились, настала очередь другой, смуглой, девочки задавать вопросы.

– У тебя ханум есть?

Молодой шурави опешил от неожиданности, от недетского вопроса, в этот момент на него смотрели совсем другие глаза, любопытные, изучающие, в которых таилось знание совсем другой жизни.

– Есть?

– Ханум, жена? Есть. Конечно, есть. Там, далеко-далеко. – Он показал рукой на север, в сторону Саланга.

– Жена есть. Далеко. – Она повторила его слова, словно вникая в их смысл, потом продолжила: – А вторая жена тебе нужна?

Любопытные глаза были уже определенно женскими, и что же теперь ему отвечать на этот вопрос? У него и слов не хватило бы в скудном запаснике, чтобы объяснить, что мужчинам на севере, в другой стране, не положено иметь двух жен, а гарем, собственно, и не нужен. Люди дружат между собой как умеют, общаются. Женщины не носят чадру, паранджу, они свободны.

– Нам в России не положено, нельзя.

Он развел руками, вздохнул и изобразил сожаление. На лицах обеих девочек тоже отразилось сожаление, они ему сочувствовали. Рыженькая посмотрела по сторонам и толкнула в бок свою подружку, та тоже оглянулась. Оказалось, что из-за дувалов, расположенных невдалеке, то здесь, то там выглядывали лысые, лопоухие детские головы. За ними давно подсматривали, местную детвору, конечно, интересовало, о чем это их маленькие соседки так долго разговаривают с большим шурави. Девочки быстро и весело, безо всяких предисловий, как две большие бабочки, вспорхнули с бетонного блока, на котором только что сидели, и понеслись к своим забытым баранам, успевшим разбрестись по окраине кишлака.

Все, аудиенция окончена, надо возвращаться, и Ремизов вяло побрел в сторону КПП. Проходя мимо гарнизонного магазина, он остановился – идеи ведь рождаются внезапно, правда, после определенной подготовки – и решительно пошел к витрине, где красовались яркими этикетками бесчисленные пакеты со сладостями. Он помнил, как в тот единственный и последний раз, когда они с Марковым заходили в этот «чековый музей», их удивление и восхищение не имело предела. В ходе почти непрерывных рейдов ни тогда, в Баграме, ни теперь, в Рухе, не оказалось даже малой возможности потратить свою первую зарплату и приобщиться к заграничным материальным ценностям и дефицитам. Сейчас, стоя у витрины, он выбрал два больших целлофановых пакета с цветными леденцами, они понравятся детям даже одним своим заманчивым видом. Здесь и взрослые, и дети любят все броское, цветастое, необычное, в этом есть особенное восприятие красоты – ее должно быть много, и она должна сама о себе кричать.

Когда Ремизов снова появился на КПП, начали сгущаться первые сумерки, обе девочки, а с ними еще и другие дети отошли к самому кишлаку и все так же пасли свои маленькие стада. Несмотря на приличное расстояние, он их узнал сразу и неторопливо направился к ним, держа по пакету в каждой руке. Его заметили. Дети остановили свои игры, замолчали и внимательно следили за ним, пытаясь понять, что он от них хочет. А он шел им навстречу и улыбался. Через некоторое время девочки перестали смотреть на него, их взгляды опустились ниже и теперь рассматривали, что он несет в руках. Пакеты сверкали яркими, глянцевыми красками, видимыми и в сумерках, и вот их рассмотрели, внимательно изучили и, наконец, оценили. Судя по всему, оценили по достоинству. Два взгляда снова поднялись к его лицу, снова опустились к пакетам. И тут девочки бросились бежать к нему со всех ног, а подбежав, выхватили из его рук пакеты и, не останавливаясь, размахивая ими над головой, как знаменами, побежали в разные стороны кишлака. Следом за ними бежали и другие дети, их стало много, один за другим они соскакивали с дувалов, выбегали из переулков и с визгом, с радостными криками неслись вслед за девчонками. Через минуту оба косяка в облаках пыли исчезли в глубине кишлака.

Возвращались в Руху не так быстро. КамАЗы шли степенно и мощно, широкие просторы и долгие дороги – это их среда обитания, и даже загруженные под завязку боеприпасами, они лишь чуть присели на рессорах, но от этого только веселее заработали дизельные моторы. Механики-водители Ремизова приноровились к КамАЗам, и их гусеничные «двойки» вполне вписывались в автомобильную колонну. Командир взвода шел в середине, предоставив место в голове своему заместителю сержанту Варгалионку. Остановки на привал не планировались, кроме одной в Гульбахоре, перед входом в Панджшерское ущелье. Ремизов, как старший колонны, должен был встретить дополнительно еще три БМП роты для охраны машин с боеприпасами при прохождении ущелья и получить добро от командира полка на дальнейшее движение.

Пройдя Чарикар, свернули с шоссе направо и пошли на северо-восток по грейдерной дороге, как раз в сторону Гульбахора. Там уже начинались предгорья, местность, как огромный стол, приподнялась с одной стороны, ближе к горам из ее плоскости стали вырисовываться сопки и пологие отроги. На одной из таких сопок стоял сторожевой пост, усиленный танком из их полка.

Грейдерная дорога – тот же самый проселок, но широкий и регулярно обрабатываемый армейской дорожно-строительной техникой, за ее состоянием постоянно следили, иначе танки, БМП и прочая «броня» за неделю превратили бы ее в стиральную доску, покрытую толстым слоем коричневой глинистой муки. В этот день после ночного дождя дорожной пыли не было, а поэтому к запаху дизельных выхлопов вкрадчиво примешивались запахи утренней свежести. Но, как ни смотри на состояние дороги, это не Кабульская трасса. Теперь груженные под завязку КамАЗы шли тяжело, переваливались, пыхтели и даже ревели на подъемах, только БМП скакали, как резвые жеребцы, по ухабам и выщерблинам. Вгрызаясь гусеницами в податливый грунт, они наконец-то почувствовали себя в родной стихии, дали бы им волю, и они полетели бы над этой дорогой, но ведь не все люди знают, что они ласточки, что они умеют летать. И тем не менее у «двоек» нашлись оппоненты. Пара бронетранспортеров пристроилась к колонне давно, но обгонять ее на трассе не пыталась (и так хорошо шла) и нельзя (комендачи могли арестовать нарушителей), а вот на грейдерной дороге они решили показать, на что способны. У них все получилось, и Ремизов снисходительно посмотрел вслед заносчивым лихачам.

Остановка предполагалась после кишлака, перед самым входом в Панджшер, местность там хорошо просматривалась, над ней возвышался тот самый сторожевой пост с красноречивой танковой башней поверх бруствера, там их ждала встреча. Место для сторожевого поста было выбрано удачно, весь кишлак, подходы к нему – все как на ладони, и вход в ущелье находился под его контролем.

Гульбахор, расположенный в плодородной долине, жил полнокровной жизнью, он чем-то походил на Руху, наверное, своим многоярусным строением, но только раза в два, а может, и в три больше. А еще в кишлаке жили люди. Ни в Рухе, ни во всем ущелье, вплоть до его сердцевины, до Малого Панджшера, стараниями Ахмад Шаха жителей не осталось, здесь же они непрерывно сновали по улочкам и переулкам, по дуканам, копошились в виноградниках, отчего кишлак казался большим оживленным муравейником. На самом верху кишлака располагался обычный глинобитный дом. Он ничем не отличался от других домов, кроме того, что вокруг дома на растянутых веревках сегодня сушилось белье, и это показалось Ремизову удивительным, настолько непривычными стали для него картины обыкновенного человеческого быта.

В самой середине кишлака прямо по ходу движения колонны раздался внушительный взрыв, над дувалами поднялось тяжелое облако серо-коричневой пыли.

– «Головной», я – «Горнист-3»! Что у тебя, докладывай!

– Я – «Головной»! БТР на мине подорвался, – прохрипел в наушниках Варгалионок. – Вокруг тихо, люди все попрятались.

– Это плохо, веди наблюдение. Орудие к бою!

– Бсть! Уже готово!

– Препятствие для колонны есть? Мы пройдем?

– Пройдем.

– Жми на выход из кишлака. Там нас встречают. Передашь колонну «Горнисту-2» и будешь ждать моих распоряжений. Как понял, прием?

Колонна, хотя и медленно, но все-таки не задерживаясь, проходила Гульбахор. Бронетранспортер после подрыва развернуло не очень сильно, он не мешал движению. Левого переднего колеса у него не было, на его месте торчала обрубленная полуось. Его напарник стоял тут же, вращая башней в разные стороны, готовясь, если потребуется, к открытию огня из спаренных пулеметов. Ремизов подъехал к ним, когда из люка подбитой машины доставали водителя.

– Мужики! Что у вас?

– Что-что, на мину наскочили, – бросил раздосадованный и не очень приветливый лейтенант.

– Откуда она здесь, посреди кишлака?

– А хрен ее знает. Танкистам, козлам этим, роги поотшибать надо. Проспали закладку. Вон водилу моего контузило, пару костей точно сломал, голову разбил.

Словно услышав критику в свой адрес, раскатом орудийного выстрела отозвался сторожевой пост. Ремизов только успел приподнять голову, и на его глазах на месте дома с развешанным бельем образовалось густое коричневое облако, а следом с запозданием донесся оглушительный разрыв танкового снаряда.

– Что они делают?

– Казнят.

– Кого?

– Кишлак.

Жерло орудия склонилось ниже, указывая на низкие террасы, и начало медленное движение против часовой стрелки. Вот оно остановилось, нащупывая цель, нет, двинулось дальше, снова остановилось. Выстрел! Еще один дом стал облаком, и на его месте, как уродливые язвы, показались дымящиеся свежие руины. Жерло танкового орудия продолжало свое безостановочное движение. Вокруг раздавались истеричные женские крики и вопли, человеческий муравейник пришел в неописуемое и беспорядочное движение. Глаза у Ремизова расширились, и он стал похож на растерянного зайца из мультика про Винни-Пуха.

– Парень, ты что вылупился-то, расслабься.

– Но ведь… – И он осекся, он не знал, что тут вообще можно сказать.

– Все нормально, все по правилам. Они отвечают за все, что происходит в их кишлаке. Это негласный договор. Так пусть отвечают! – На последнем слове лейтенант рявкнул, его перекошенное лицо налилось кровью. – Пусть отвечают! Сегодня утром саперы проверили дорогу, и мин не было, понимаешь, не было! Ее поставили от силы час назад, средь бела дня. Весь кишлак об этом знал. Понимаешь?!

– Да, я понял. – И он на самом деле кое-что понял, но тут же почувствовал, что опять ничего не понимает, потому что десятки людей в паническом страхе бежали к ним. Они ложились на землю под его машину, прислонялись к каткам и гусеницам.

– Что они делают?

– Не видишь, что ли. Они боятся, они спасаются, прячутся. Только боятся они не нас. – они боятся танка и сторожевого поста.

– Но мы ведь тоже шурави?

– Мы шурави, но другие. Они знают, что мы их не тронем. Они даже знают, что мы в принципе добрые и защитим их, если будет надо.

– Я ничего не понимаю.

– И понимать нечего. Война здесь. Вот и все понимание. – Незнакомый лейтенант вздохнул. – Ну, мы трогаемся.

– Помощь не нужна?

– Нет. Раненого довезем. А БТР, он и без колеса БТР, на трех осях доберемся.

Колонна прошла кишлак к месту сбора в указанном месте. Ремизов связался с «Горнистом-2», и они двинулись в путь. На сегодня приключений было достаточно.

* * *

– Второй взвод! Оружие к осмотру!

– Оружие к осмотру!

Дробно защелкали открываемые затворы. Ремизов вместе с заместителем командира второго взвода проходил вдоль строя за спинами первой шеренги, заглядывая в каждый казенник, изредка беря чей-либо автомат в руки и рассматривая канал ствола на свет.

– Осмотрено… Осмотрено… Осмотрено… Че-орт! Что это такое! – первоначальный возглас удивления разразился громовым командирским окриком. – Вы что мне показываете?! Это ржавчина! Это грязь! Когда до вас дойдет, что в бою солдат может рассчитывать только на свой автомат. А уже потом, если повезет, на товарища. И только потом, когда отбито первое нападение, – на своего командира. Колодин, что ты собираешься делать, когда твой автомат заклинит, разорвет? Что? Что ты собираешься делать?

– Я…

– Что я? Где твои мозги, чем ты думаешь? – Ремизов не на шутку разъярился. – В плен собрался? Кому ты там нужен? Тебе яйца отрежут и бросят подыхать среди гор.

– Я… Нет…

– Что ты? Что нет? Мать на кого бросишь? О твоей сестре кто позаботится? А кто о тебе самом позаботится, на кого ты рассчитываешь, кто он, твой спаситель?

– Вы, товарищ лейтенант, – просто и искренне, и совершенно неожиданно для самого себя ответил солдат. Так неожиданно, что командирские эмоции как-то сразу потускнели, а Ремизов сам принялся заинтересованно рассматривать этого мешковатого вида бойца из другого взвода.

– Дурак ты, братец. Автомат – вот твой спаситель. А на мне только общая организация твоей жизни в ближайшие полтора месяца.

Успокоившись, он закончил проверку оружия во всей роте. Колодин оказался не единственным разгильдяем.

– Сержантский состав, ко мне!

Младшие командиры вышли из строя, выстроились перед ним.

– Я недоволен. Но я не все сказал при осмотре оружия. Помимо того, что сказано от службы, добавлю от себя лично. В двух автоматах не ржавчина, а коррозия. Вы понимаете, что это значит? Бестолковым объясняю. Это значит, что если солдат погибнет из-за отказа оружия, я его родителям сообщу домашний адрес сержанта, который не проверил чистоту его оружия, не потребовал, не добился. И еще, – Ремизов остановился, внимательно посмотрел на своих помощников. – Каждого раненого и убитого тащить на своем горбу будете. Будете надрываться и будете тащить, захлебнетесь своим потом, жилы порвете, но будете тащить. Выбора у нас не будет, нам его никто не даст. Ясно? Варгалионок, третьему взводу смотр продолжить. Остальные занимаются по моим замечаниям, забирайте свои взводы, свободны.

* * *

После десяти дней, проведенных в Кабульской, то есть армейской прокуратуре, Рыбакин понял, что на карьере можно уверенно ставить крест. Но это меньшая из неприятностей. А максимум последствий и представить трудно. Суд, конечно, будет, приклеили какую-то халатность, повлекшую человеческие жертвы, неисполнение служебных обязанностей. В общем, итог понятен. «Да пошли они все в задницу! Но еще не хватало этих ублюдков, точнее, то, что от них осталось, по домам развозить, рассказывать их родственникам про истинный героизм и самоотверженность. А потом их именами школы назовут, улицы, это же театр абсурда… Следователь тоже… А вы покажите в протоколе, что проводились плановые разведывательные действия, ну на засаду напоролись. Там же ваш сержант руководил, командир отделения… Иначе получается, что вы в боевых условиях не только не справились с управлением, но устранились от него. Это я не справился?! Это я самоустранился?! Э-эх, жизнь! Знал бы прикуп… Хорошо, хоть в клетку не посадили».

Начальник политуправления армии выслушал Рыбакина внимательно. Генерал ожидал жалоб, а когда лейтенант стал твердо отстаивать свою позицию, вместо того чтобы просить заступничества, отнесся к нему с уважением.

– Но я ничего не могу для вас сделать.

– Я и не прошу снисхождения. Хочу, чтобы вы поняли, с каким контингентом мне пришлось служить. Их действия, их поступки были осознанными. С моей стороны не могло быть мягкотелости или попустительства. Я и по характеру жесткий человек.

– Это я вижу. Но ведь при вашем непосредственном участии сложился определенный микроклимат в коллективе. Возможно, кто-то неверно понял или стал истолковывать требования Устава, ваши требования? А не способствовали ли вы лично этим заблуждениям? Знаете, бывают такие поползновения в сторону двойных стандартов, излишней демократизации.

– У меня никаких поползновений, я требователен по службе.

– Это верно, с вашими солдатами беседовали, они это подтверждают. То есть их допрашивали. Но они сообщили и другие факты.

– Моя вина есть. Во взводе я отвечаю за все. Но я же офицер, а не уголовник. Разрешите мне до суда вернуться в роту, к своим.

– Это не я решаю. Но ваш вопрос обсудим.

Генерал не бросал слов на ветер. И действительно, не прошло и трех дней, как Рыбакину разрешили вернуться к выполнению служебных обязанностей, правда, с определенными ограничениями: должен быть где-то рядом, под рукой у следователя, и его не допустили к самостоятельному руководству подразделением. Предполагалось, что это место будет определено в окрестностях Кабула, но вышло так, что его отправили дальше, на пост на дороге недалеко от Джабальус-Сараджа.

Место по экспедиционным понятиям оказалось классным. Его новый командир, капитан Морозов, встретил Рыбакина по-простому, мол, с кем не бывает. Поговорили на равных о том, о сем. По словам Морозова, получалось, что рано или поздно каждый офицер попадал в это дерьмо и избежать попадания еще никому не удавалось. Кого раньше, кого позже, кого слегка, кого по самые плечи окунали, но, что характерно, – всех, каждого.

– Главное, что сам цел. Ну а если уж так случилось, наука для тебя. Ты теперь профессор в академии войны. Тебе не повезло, тебе больше всех досталось.

– Что, все так фатально?

– Нет, другое, никакой фатальности. Только логика. Мы с тобой на войне – ты с этим, надеюсь, не споришь? Только война своим понятием может охватить все события, происходящие здесь и с нами. Дальше, война – это соперничество, конкуренция сторон по поводу различных интересов с применением любого доступного им оружия. Из этого следует, что война – это неизбежность жертв и готовность их принести. Теперь мотивация, или ставка, то есть ради чего вся каша. Мотивация настолько различается, что сразу дает одной из сторон фору в положении, в стратегии. Душманы, а правильнее, моджахеды, может, и сволочи последние, но в принципе отстаивают свою страну, свое общество, свою власть в том виде, в каком они сами себе все это представляют. Ты согласен, что и пуштуны, и таджики, и другие имеют на это право, они имеют право даже на заблуждение?

– Петр Аркадьевич, вы меня в угол загнали. Вы, как аналитик «Би-Би-Си» или «Голоса Америки», – рупор западного мира.

– Насмешил, я – командир танковой роты, а все, у кого мозги есть, обязательно придут к тем же выводам, что и я. И ты придешь, причем сам, через свою шкуру. Увы. Так, на чем я…

– «Духи» имеют право на заблуждение.

– Хм, «духи»… «Духи» имеют право на пулю, а вот народ… Понимаешь, у всех свой особый путь, национальный колорит, что ли, бытовой уклад, религиозность, в общем, самость. Отстоять свою самость, защитить все это да еще под знаменем ислама, да еще за чужие деньги – чем не мотив, а? Мотив, да еще какой! Поэтому моджахеды, а вместе с ними и половина народа ведут войну и отдают себе в этом отчет. Что делаем мы? Какая у нас мотивация? Не на уровне государственной политики и идеологии, а на уровне солдата, который свою жизнь на кон ставит. У нас воюет даже не армия постоянной готовности, а ее большой учебный центр, в который вчерашние подростки призваны для получения военной специальности. И какой у них может быть мотив для войны? Никакого. Вот в чем проблема. Им даже денег не платят. Извини, но интернациональный долг исполняют добровольно, по глубокому внутреннему убеждению. На каждом витке моих аргументов, доказательств повышается вероятность неблагоприятного исхода для нас. А это огромное «Мы» складывается из маленьких «Я». Каждый укол в огромное «Мы» обязательно имеет точку в виде конкретного «Я». Это и случилось с тобой, но в тот же день или на следующий это же случится с кем-то другим. В Джелалабаде или в Газни, или где-то еще. Но при этом никто из верхних чинов так и не признал первый постулат, с которого я начал свое доказательство, а именно: то, что мы делаем, называется одним словом – война. Как только будет произнесено это слово, все изменится.

– А как изменится?

– Да очень просто, война сразу закончится. Не должны мы воевать с афганцами, они наши соседи, у нас нет конфликта. А между собой пусть сами разбираются.

– Вы философ, Петр Аркадьевич, я никогда не задумывался, что…

– Толик, а ведь плохо не быть философом. Я думал об этом. Плохо не понимать, что происходит вокруг. Я почти год на этом посту торчу, много что прочитал, что сам понял, опять же, сколько людей через наши руки проходит. Я хотел тебе объяснить, что не ты один виноват в гибели своих солдат. Ответственность с тобой наравне должно делить государство. Вот и вся философия.

– Я и так себя виноватым не считаю.

– Стоп, стоп, не продолжай. Оставь в покое свой апломб. Ты единственный из офицеров, кто нес службу на том посту. Так кто кроме тебя должен был контролировать обстановку, этот твой сержант, что ли?

– Но я же спал.

– Да-да, солдат спит, служба идет. Вдумайся в смысл поговорки: служба-то идет! На этом армия и держалась, и держится. Служба непрерывна, она не останавливается. Нам нельзя расслабляться, потому что мы с тобой делаем войну.

– А она делает нас. Причем делает, как хочет: и спереди, и сзади.

– Хм, а ты тоже философ. – Морозов рассмеялся. – Ну что, скоро ужин. За знакомство водочка под помидорчики пойдет? – Он заговорщически подмигнул.

– Откуда такое богатство?

– На дороге стоим, от дороги и кормимся. Господь послал.

Через неделю Рыбакин на посту стал в доску своим. С Морозовым он легко перешел на «ты», отчего им обоим стало легче общаться. И если бы не очередной вызов в Кабул к следователю на допрос, слетела бы с него тяжелая хандра. Вместе с танковым экипажем здесь нес службу и экипаж БМП, изрядно потрепанной «единички». Но Рыбакин соскучился по технике и с удовольствием копался в двигателе, в ходовой, в десантном отделении, гонял подчиненную ему пехоту, заставляя чистить броню не столько для самой чистоты, сколько для того, чтобы бойцы занимались делом и не разбалтывались от излишней свободы. К вооружению не подпускал никого, даже наводчик-оператор состоял при нем подсобным рабочим. Это не то, что в Питере, в бурсе, на занятиях по схемам разбираться, а потом деликатно и радостно находить на макете знакомые детали и нехотя пачкать чистенькие ручки в смазке и солярке. Что-то изменилось в ощущениях жизни, и теперь ему нравилось залезть в эту же смазку и в эту же солярку по самые локти. Капитан Морозов нарадоваться не мог, как ловко и быстро приводилась в порядок машина, его танкисты тоже последовали примеру. Подчистили танковый окоп, заменили осыпавшийся местами бруствер…

Рыбакин не успел только пристрелять орудие и спаренный с ним пулемет, когда его снова вызвали в прокуратуру. Вернулся он обратно серый, как пересохшая земля, раздосадованный, злой. С неприязнью посмотрел на БМП, которой уже сделал полное техобслуживание.

– Зачем мне все это надо?

– Значит, надо зачем-то.

– Я в капкане. Как пить дать, торчать мне под трибуналом.

– А если и так, жизнь-то не остановилась?

– Не знаю, Петр Аркадьевич, может, и остановилась. Я вдруг представил, что нахожусь в тоннеле, а в конце тоннеля нет света, да и самого конца нет.

– Толик, похоже, ты серьезно загрузился, на всю катушку. Тебе нужно прочистить мозги, и чем быстрее, тем лучше. Твоя вина, она не больше, чем моя, чем вина другого командира. Мы все виноваты еще до того, как что-то случится.

– Я не все рассказал в прошлый раз. Дело в том, что я их видел… Ну после того, что с ними сделали. У них такие глаза, я никогда не смогу этого забыть. А Султанов, у того вообще… Аркадьич, можно, я выпью, а?

– Только не сейчас. Я уезжаю к комбату на совещание, сегодня пятница, так что тебе придется нести службу без меня. Будешь ужинать – хлопнешь стопарик, и попробуй выспаться, я уж своего сержанта предупрежу, чтобы организовал дежурство самостоятельно, без тебя. Ну а завтра все обсудим.

На комендантском БТР Морозов укатил на командный пункт батальона. Рыбакин проводил долгим взглядом удаляющийся шлейф пыли, вернулся в офицерскую комнату, точнее, блиндаж, налил себе полстакана водки:

– Ладно уж, Аркадьич, что тут до ужина ждать, – проворчал он себе под нос и жахнул со злостью свои отмерянные сто грамм, – и хрен с ними! Прорвемся. Надо все доводить до конца, надо все заканчивать.

Морозов вернулся утром.

– Докладывай, что тут у тебя произошло, – сухо спросил старший поста.

– Ничего не произошло, рабочая обстановка. Вчера пристрелял орудие БМП. Теперь бьет белке в глаз.

– Поподробнее.

– Обычная выверка прицела и пристрелка. А почему ты спрашиваешь?

– По какой цели пристреливал орудие?

– Вон тот дувал, на окраине кишлака. Он заброшенный. Граната точно в центр двери вошла, я в прицел наблюдал. Четко.

– Лейтенант, тут такое дело… – Морозов замешкался. – Ты женщину убил.

– Не может быть! А ты откуда знаешь?

– А ты думаешь, мы в космосе? Мы среди людей. На рассвете из этого кишлака делегация приходила к нашему комбату. Афганцы жаловались. У нас с местными хорошие отношения, я бы сказал, соседские. И что важно, они гарантируют нам безопасность, а мы им – охрану. Так вот, у одного почтенного человека осколком гранаты молодую жену убило, он сказал, что платил за нее большой калым. Комбат предлагал ему деньги, а тот не взял. Плохой знак. И ее родственники тоже возмущены. Правда, старейшина кишлака деньги взял, сказал, что войны не будет, что из-за женщины у них войны не бывает, она, женщина, вроде как вещь, за нее платят отступные. А муж-то ее как раз денег и не взял. У них строгие законы. Их не пишут на бумаге, но зато выполняют.

Рыбакин сидел на топчане, весь ушедший в свои аморфные, похожие на миражи мысли, в них не складывалось ничего конкретного и только меняющийся калейдоскоп видений…

– Ты слышишь меня, Толик?

Тот кивнул в ответ, не отводя глаз от чего-то невидимого, зависшего посреди комнаты.

– Толик, это была твоя граната. Толик, они знают, что это сделал ты. Они так и сказали: «молодой командор с поста».

На третий день ближе к вечеру где-то в глубине кишлака прозвучал одиночный выстрел. Пуля врезалась в косяк двери над головой Рыбакина, когда тот выходил из помещения поста. Сыграли тревогу, в течение пяти минут обработали из пулеметов все дежурные цели. В ответ – ни звука.

– Толик, тебе надо уходить отсюда.

– Ага, в Кабул, в прокуратуру. Там давно меня прохладная камера ожидает. Со всеми необходимыми удобствами.

– Не рискуй. Комбат дергал к себе старейшину, а тот ему, мол, если это месть, то по закону. Хозяин, муж, имеет право мстить. А если он не успокоится?

– Спасибо, Аркадьич. Обо мне давно никто так не переживал и не заботился.

– Что ты, брось. Мы же свои, мы же одной крови. – И в его словах действительно и явственно звучало, что они одной крови.

– Прорвемся, Аркадьич, прорвемся, завтра созвонюсь со следователем, что-нибудь решим.

– Хочешь, я сам с ним свяжусь.

– Не надо, я справлюсь.

Утром следующего дня во время завтрака там же, в глубине кишлака, раздался такой же одиночный выстрел – пуля разогналась в нарезах и, продавливая воздушное пространство, устремилась к цели, Рыбакин, как пришпиленный к сиденью скамьи, вдруг выгнул спину от динамического удара и жуткой боли.

– Толик!..

– Я не прорвался… Я не смог.

* * *

Что случится в горах, одному Богу известно, так что надо быть готовым ко всему… Тут главное – солдаты, они – это и есть рота, а он, Ремизов, – только приложение к ней, пусть даже и самое главное приложение. Две недели он командует пятой ротой, в марте он бы и представить себе такого не мог (какой тогда творился хаос и в роте, и в батальоне!), а теперь так прикипел к своим новым делам, к ответственности, к распорядку жизни, как будто так и было всегда, как будто, так и должно быть дальше. Мамонтова и Маркова комбат отправил в отпуск, командиром он собирался оставить Хоффмана, но…

– Вы вот что, лейтенанты, – назидательно прохрипел ротный перед посадкой в «вертушку», уходящую в Баграм, – всех «духов» не перестреляете, не ершитесь, не лезьте на рожон. Не подставляйтесь, одним словом. Ремизов, это тебя прежде всего касается, а то ты со своим большевизмом однажды в чудную попадешь.

– Понял я, товарищ капитан. Спасибо за заботу, – буркнул взводный, не ожидавший к себе такого внимания.

– Понял ты, понял, как же. Костя, присмотри за ним.

– Был бы толк, – с сомнением хмыкнул Хоффман.

– Ну что, попрощаемся, – Мамонтов протянул им свою широкую ручищу. – Открою вам секрет напоследок. После возвращения я не буду вашим ротным, этот вопрос решен. Дадут вам какого-нибудь динамичного, жилистого карьериста из Союза, вспомните тогда своего Мамонта. Я-то вас поберег, хотя вы этого не оценили, оставляю вас живыми и здоровыми. Так-то вот, мамонтята.

Ремизову показалось, что глаза у ротного повлажнели, но тот, не оборачиваясь, уже карабкался по лесенке на борт вертолета. Лопасти винта раскрутились, подняли циклонический вихрь пыли, колеса шасси оторвались от площадки, машина медленно начала набор высоты, а из иллюминатора сияло смеющейся усатой улыбкой счастливое лицо Мишки Маркова.

В роте Ремизова ждали два письма из дома. Одно – от мамы, как всегда короткое, как всегда, эмоциональное, испуганное. В маминых письмах никогда не найдешь новостей, а нескончаемые переживания делали их тяжелыми и напряженными. «Как ты там, сынок?» Лучше бы написала, как цветут яблони на даче, а она опять за свое: «Я знаю, как тебе трудно…» Эх, что она знает… Своей ношей он не сможет поделиться ни с кем, как бы ни хотелось сделать это. Второе письмо пришло от жены. Оно было другим, Ирина писала, как трудно ей самой в этой долгой разлуке, и Ремизов жалел ее, отчего чувствовал себя сильным. К ее подружке из Афганистана приехал в отпуск летчик, он рассказывал про свою, про какую-то другую войну. Его война переполнялась тропической экзотикой, спелыми персиками и дикими обезьянами, а также пакистанской водкой и тоскующими женщинами, укрытыми в паранджу. Хороший парень этот летчик, он ведь не рассказал, сколько сбитых Су-25 разбросано по афганским ущельям, он прав, даже краем война не должна касаться домашних. Но только после его рассказа Ирина приписала в конце письма, что теперь она знает, на что он тратит свои деньги и как проводит время. Ремизов вздохнул, а вертолет, который привез ему письма, увозил на своем борту счастливых людей, они спешили домой. Его захлестнул приступ неразделенной тоски, он тоже мог быть на борту и лететь домой!

Когда Мамонтова и Маркова комбат отправил в отпуск, командиром должен был остаться Хоффман, но…

Выбери себе время отпуска – и выберешь судьбу. Должен был остаться Хоффман, но через два дня старый взводный подорвался на мине. Точнее, не он – его солдат, а все осколки, этот дикий пучок железных ос, ударили ему в лицо. Все случилось как-то обыденно, просто – солдат сошел с тропы, проверенной сапером, сошел и наступил на мину, и до сих пор в ушах стоит крик Хоффмана: «Наза-ад, сука!» Солдат остался без ноги, а он – без лица. Кровавая маска, лохмотья кожи и мяса, выщерблины белых костей… Надо один раз это увидеть, и страх перед минами навсегда станет частью подсознания! Старый взводный лежал посреди минного поля, справа от него из мелких засохших кустиков торчала растяжка противопехотной мины, чуть дальше, через метр, еще одна, только нажимного действия. Теперь он видел их, но ничего не мог сказать, куда-то делся голос, не шевелился язык, онемевшая левая рука не подавала признаков жизни. Кое-как он приподнял правую руку и показал, чтобы к нему никто не подходил, а после, как на последнем вздохе, провалился в глухое небытие.

На полтора месяца Ремизов стал командиром роты. Усачев смотрел на это с сомнением, но что он мог сделать: в пятой роте больше не было офицеров.

По библейским следам

Рейд в Пьявушт самый обычный, очередной. Единственное, но существенное отличие в том, что батальон впервые забрасывали на перевалы вертолетами. И, соответственно установившейся традиции, высота поставленных задач опять превышала три тысячи метров над уровнем далекого Балтийского моря. В принципе, для пехоты, уже прошедшей сотни горных троп, в этих высотах и была сама жизнь, проблема же заключалась в том, что вертолеты более пяти человек десанта на борт не брали. Всего-то три тысячи метров, ну четыре, а вертолетчики бубнят про разреженный воздух, турбулентность, ограничение взлетного веса. Только ленивый не материл их за исключительные, почти тепличные условия службы. А кто-то тихо, почти по-детски, завидовал.

– Карпухин, мать твою! – орал во всю глотку Усачев, пытаясь перекричать шум и свист винтов. – Ты что творишь, как это я пятерых среди гор брошу? Их же, как куропаток, перещелкают.

– Не паникуй. Бойцы у тебя обстрелянные. – Командир ведущего экипажа и звена стоял на своем твердо, его утомляли эти наземные сантименты, в его бы шкуре побывали, может, и по-другому запели бы.

– Ты что, не понимаешь? Здесь же почти пятнадцать километров по хребтам. Если что… мы же не доберемся до них.

– Ну нельзя мне брать больше. Лететь я могу и с перегрузкой, но не в горах, черт тебя дери! Здесь сильные воздушные потоки. Долбанет о скалу – и что тогда?

– Не долбанет, ты же мастер. На какой хрен тебе ордена на грудь вешают?

– Мастер, мастер, только когда с земли по мне начнут из пулеметов работать, я ни уйти не смогу, ни маневрировать не смогу. Зажарюсь, как в консервной банке, кстати, вместе с твоими бойцами. И не убеждай!

– Что не убеждай? Это тебе не спецназ!

– Мы же сразу две пятерки сбрасываем. Закрепятся, если что. И мы поможем. Не дрейфь, командир! Не пропадем!

– Смотри, Карпухин.

Все получилось иначе. Первые две группы четвертой роты десантировались удачно, они сразу вышли на связь, вкратце обрисовав обстановку. Любая вертолетная площадка – это более-менее удобный пятак среди завалов камней, среди гребней скал и расщелин, в которых легко расположиться для засады, а если рядом перевал, то вероятность такой засады возрастает. Громоздились эти камни и здесь, удобно подступая к перевалу Пьявушт, их надо было осмотреть или даже использовать, но возглавлявший группы Козловский этого не сделал, а когда его солдаты занимали местность, повернулся к ним спиной. Он изначально совершал ошибку, которую наверняка не допустил бы его погодок Хоффман, но именно того и прозвали старым взводным. На войне не бывает по-настоящему старых взводных, они слишком быстро приобретают опыт и становятся ротными, но чаще так и не успевают его приобрести, выбывают из списков, и хорошо, если не в связи с гибелью. Этот опыт почти всегда тяжел и труден, будь по-другому, его не назвали бы опытом, и приходит он через испытания и мозоли, а кому не повезет – через кровь. Вот и Хоффман ушел.

Перевал к тому времени был прикрыт душманами, здесь встречали одну из банд, которую день назад потрепала артиллерия и другие батальоны дивизии. Козловский об этом знать не мог. Однако ему и его людям в этот день как раз везло. «Духи», а точнее, два обкуренных, уставших от долгого сидения наблюдателя, сразу стрелять не рискнули, хотя дальность позволяла, а потом, когда шурави рассыпались вокруг площадки, стало поздно. Но «духи» тоже вышли на связь, и им приказали наблюдать за этой группой, а стрелять только в случае необходимости. Для поддержки к ним направили команду боевиков, прибыть они могли через час-полтора.

Пара «вертушек» Карпухина вернулась раньше, снова описала круг перед заходом на посадку. Ведомый напарник с легким левым креном пошел вниз и завис над вертолетной площадкой, а очередная пятерка начала высыпаться из бортового люка.

На этот раз «духи» встречали десант с радостным блеском в глазах. Зависший у самой земли вертолет казался «духам» огромной зеленой коровой, а люди, загруженные снаряжением и неуклюже выпрыгивающие из него, – игрушечными целями. Они даже забыли, о чем им говорил инструктор Джалил перед выходом на дежурство, об их главной задаче, наблюдении. Но когда так близко от них завис, вибрируя широким бортом, русский вертолет, стоило ли помнить глупости этого высокомерного араба? Они также забыли, что «вертушки» ходят парой и вторая барражирует почти над их головами. Две автоматные очереди, длинные и жадные, ударили дружно, с азартом, стараясь изрешетить кабину, двигатели и зацепить как можно больше этих неповоротливых людишек, но именно из-за азарта, из-за жадности они оказались неточными. Как ни странно, людишки, которые только что казались удобными, игрушечными целями, ответили им огнем.

– «Крапленый», меня обстреляли! Второй пилот ранен.

– Напарник, уходи ущельем! Да не рви удила, а то сорвешься! – Карпухин и сам видел, как в какой-то момент зависшая «вертушка» ведомого качнулась, чуть не зацепив лопастями камни, потом подпрыгнула, словно ей в брюхо ударил плотный восходящий поток воздуха. – Уходи, прикрою!

Темные шевелящиеся фигурки на площадке внизу лежали, повернувшись своими головами в одну сторону. По всей видимости, солдаты вели огонь, значит, они живы. От одной из фигурок отделилась светящаяся строка – трассирующие пули – ну вот и целеуказание есть.

– Атакую!

«Вертушка» легла на боевой курс, всматриваясь всей своей оптикой в контуры нарастающей цели. Скала, нависающая над перевалом и прикрытая с двух сторон торчащими из земли каменными клыками, принимала ясные очертания. Карпухина подмывало поработать по ней ракетами, засыпать убойными осколками каменное ложе, но свои находились слишком близко – солдатам тоже досталось бы от осколков. Тем не менее и три курсовых пулемета с задачей справились, выбросив перед собой прицельный залп свинцовых градин и усыпав ими все, что и было целью.

– Работу выполнил, – буднично бросил в эфир Карпухин, выполняя широкий разворот над хребтом и готовясь к посадке. – «Крапленый-2», что у тебя?

– Заканчиваю проверку систем, пока все в норме. Со вторым пилотом терпимо, оказываем помощь. Жду указаний.

– Понял тебя. Я сажусь, у меня десант все еще на борту. Занимай верхний эшелон, прикрывай… – Но еще до того, как эта фраза сорвалась с губ, он увидел, внизу, близко от себя, на тропе, бегущей вдоль гребня, людей, тыкающих в небо, то есть в него, руками и автоматами. Они уже изготовились для стрельбы. – О, черт! Подо мной «духи»!

Ручка управления резко ушла влево, показалось, что машина выгнулась, как кошка, выполняя маневр, но Карпухин уже видел торжествующие лица людей в паколях и коричневых одеждах, похожих на балахоны, видел, как вздрагивают при отдаче их автоматы. Почти тут же он услышал, как по корпусу защелкали пули.

– Техник! Что у нас?

– Пожар в левом двигателе!

– Вырубаю! На одном дотянем!

За Карпухиным тянулся бледный шлейф дыма и керосина, он медленно планировал, ведомый же так и не начал набор высоты. Душманы, размахивающие автоматами, не сразу поняли, что вторая машина по-прежнему в строю, не сразу увидели ее, а потому не успели укрыться, когда ракеты сорвались с узлов подвески.

– Техник, что там еще? У нас давление в системе падает.

– Пробит маслопровод. Можем и не дотянуть до Рухи.

– Наблюдать землю, ищем площадку.

– Командир, у нас один тяжелый в салоне. Истечет кровью. – И это крайне нежелательное известие не оставляло выбора.

– Вот черт, все-таки достали. Ну попробуем дотянуть.

Усачев находился в курсе всех радиопереговоров и одно понял точно, что идти к перевалу батальону придется своими ногами. Он дал команду готовиться к движению. Для него не было секретом, что в таких условиях другую пару «вертушек» никто не даст, риск атаки с земли был слишком велик. Техника стоила дорого, это знали все, а сколько стоила жизнь солдата или офицера, вроде бы никто и не определял, а значит… Что же это могло значить? Что каждому – свое. Что каждый сам за себя ответит, сам определит себе цену. Но он-то, Усачев, – командир, он знает, что солдатик ничего определить не может, он просто заложник на этой войне. Да и на всех других войнах тоже. Офицер тоже заложник, потому что не бросит своих солдат. И если что-то и значит на самом деле в этой каше мыслей, так это то, что надо срочно идти на выручку десанту, выброшенному на перевале.

– Ну что, комбат? Опять на меня бочку катить будешь? – под шелест замедляющих свой бег лопастей устало бросил Карпухин.

– Ладно, не придирайся. Я же говорил, что ты мастер. Другой на твоем месте давно бы угробил и свои машины, и моих людей.

– Ладно, еще поработаем вместе, вот только заштопают мою боевую подругу. Короче, если что, звони, – Карпухин рассмеялся, – подскочим.

– Позвоню, обязательно. Ну давай! Нам пора. – Усачев крепко и от души пожал руку командиру вертолетного звена.

Четвертая рота, точнее, ее обезглавленные остатки, поскольку раненым оказался Аликберов, командир, сформировала дозор и во главе батальона направилась в пятнадцатикилометровое восхождение, искать своих. И сделать это предстояло как можно быстрее, пока их не опередила разведка Ахмад Шаха. Где-то в соседнем ущелье, ближе к Салангу, сгруппировались и начали отход в сторону перевала остатки банды душманов. Этот район в ближайшие дни мог стать интересным для всех.

* * *

«Ну что же, опять горы, опять восхождение…» – со вздохом подумал Ремизов, рассматривая носки своих не знающих износа армейских ботинок. Он поднял глаза на солдат, сидевших невдалеке от вертолетной площадки с вещевыми мешками за плечами и ждавших в полудреме команды на выход. Негромко напряглось сердце, чуть кольнуло и отпустило, оставив где-то в глубине эхо смутной тревоги, – значит, «вертушек» не будет.

– Товарищ лейтенант, – обратился к нему связист, – комбат дал команду вперед.

– Понял. Дозор! Все в строю? Начать движение! Первый взвод, оружие на предохранитель, выдерживаем интервал, вперед! Второй взвод…

Люди ходят медленно. Особенно медленно, когда их снаряжение весит почти два пуда, а иногда – и больше. И все же первые километры прошли легко: и тропа знакома, и подъем не слишком крутой, и здесь не могло быть мин, поскольку местность хорошо просматривалась с постов охранения. Когда Руха и расположение полка скрылись из виду за горными хребтами, движение колонны замедлилось: саперы длинными щупами проверяли каждый вершок тропы, вероятность минирования на широкой пологой тропе была очень высокой. Сапер ошибается один раз, а если не ошибается, то по его следам идти можно смело. Вся батальонная колонна шла по таким следам, которые оставляли два одетых в зеленый камуфляж смертника-гладиатора. Ремизов рефлекторно ставил ноги, куда положено, и мог спокойно вести наблюдение, если же его шаг не совпадал с отпечатками на тропе, ему начинало жечь ступни, как будто их белая кожа касалась раскаленной сковороды. После того что случилось с Хоффманом, ему иногда становилось беспричинно страшно, он рыскал глазами по тропе, там, где она выглядела рыхлой, орал на своих солдат, заставляя их выдерживать правильные интервалы в движении. И не дай Бог, кто-то сошел бы с проверенной тропы, он, наверное, заехал бы прикладом в лоб этому барану. Нелепые мысли перелистывались в голове, а сердце, снова напрягшись, не отпускало.

Начало лета прошелестело пышной листвой чинары и тутовника, потом вдруг все поблекло, жара добралась до верховьев Панджшера, а ветер в особенно удушливые дни гнал вдоль ущелья облака пыли. В это время Ремизов, Марков, другие лейтенанты узнали, что на посту убит Рыбакин. «Мы же учились вместе, в одной роте, – только и сказал Марков, – этого не может быть». Они остолбенели, потеряли и дар речи, и ощущение реальности. Этого не могло быть! Гибель первого батальона всех потрясла, но даже она со временем стала отдаленным гулом как будто чужой войны. Перед ними никто не выкладывал в ряд сорок восемь тел погибших солдат и офицеров, для того чтобы все созерцатели содрогнулись и отчетливо поняли всю хрупкость и бесценность жизни. Бесценность в том смысле, что на войне и гроша не дадут за жизнь солдата. И за их собственные жизни тоже. Но потерь среди офицеров батальона, с кем вместе служили в Термезе, пересекали границу, до сих пор не было, Рыбакин первым встал из-за общего стола, из-за их скатерти-самобранки и молча, не оглядываясь, пошел домой.

Впереди буднично прогремел взрыв. Ремизов резко выпрямился, оторвал взгляд от тропы: прямо перед ним, метрах в тридцати, там, где тропа сделала очередную петлю, на голову его солдата вместе с мелкой крошкой глины и песка оседало черно-коричневое тротиловое облако.

– Махмадов!

– М-м-м! – Солдат полулежал на боку среди высохшей колючей травы, вгрызаясь одной рукой в глину и щебень и держась другой за правую ногу. От ноги осталась только половина, ее оторванная часть лежала далеко в стороне, он безумно таращил глаза и на смеси узбекского и русского языков умолял, чтобы ему ее вернули.

– Всем стоять! – рявкнул Ремизов. – Здесь мины. Связь сюда!

Но и без его предупреждения оказавшиеся рядом солдаты замерли, словно окаменев. Они не могли оторвать глаз от картины еще одного момента истины, когда знание так глубоко, что становится понятна ничтожная грань, разделяющая жизнь и смерть.

– «Альбатрос», я – «Ворон», прием. У меня подрыв. – Первый же выход в эфир в этой операции нес с собой боль и зло. – Нужен сапер и «вертушка» – для эвакуации.

– Понял тебя, «Ворон», я все слышал, сапер пошел. Вызываю «вертушку». Разберись, доложи подробнее. Прием.

Ремизов, подойдя ближе, но не сходя с тропы, осмотрел ранение, Махмадов ничего не соображал и продолжал растерянно оглядываться и мычать.

– «Альбатрос», докладываю, обрыв ноги ниже колена, вторая цела, мошонка цела. Других раненых нет. – И, обращаясь ко всем, добавил негромко, но с чувством и с легким налетом цинизма: – Ну кто мне скажет, зачем он сошел с тропы? Кто мне это скажет? Похоже, кроме меня никто не знает правильного ответа: мину свою искал, вот зачем. И что характерно – нашел.

Напряжение и тревога, что с утра саднили душу, покалывали в сердце, вдруг ослабли. Всеми нервными окончаниями он вдруг почувствовал и предсказуемость, и фатальность колеса судьбы, но вместе с этим пришло и облегчение, как будто кто-то другой брал на себя ответственность за то, что произошло или еще произойдет. Операция только начиналась, но в его душе странно и необъяснимо росла вера в то, что с ним, с его ротой в ближайшие дни ничего не случится.

Батальон шел быстро, и ближе к вечеру колонна преодолела уровень в три тысячи метров и две трети пути до площадки выброса десанта. Остановились на привал, пришла пора что-то бросить в желудок, пока он не начал противно ныть. Но поесть толком не удалось, Ремизов зачем-то потребовался комбату.

– Вот что, Ремизов, – комбат сделал паузу, ему было неприятно ставить задачу офицеру, к которой тот не имел отношения, – в шестой роте солдат пропал, по-видимому, отстал во время короткого привала еще днем. Его надо искать. Кроме тебя идти некому. В шестой роте, сам знаешь, только Фоменко остался. Он с ротой в тыловом охранении.

– Я все понял, товарищ подполковник.

– Хорошо, что понял. Бери с собой взвод – и вперед, к полуночи должен вернуться. Остальных людей передашь Савельеву. Начальник штаба, я думаю, справится с твоим войском. – Усачев сделал попытку улыбнуться. – Давай сверимся с картой. Вот место дневной остановки.

– Да, вижу. Мы там были четыре часа назад. – Ремизов мысленно проклинал и Фому, и комбата, у него от усталости гудели ноги, а плечи только-только начали отходить от тяжести снаряжения. Он собирался буркнуть что-нибудь неуместное и раздражительное, но Усачев его деликатно опередил:

– Знаю, трудно, надо спуститься, найти этого отщепенца, а потом снова подняться, но кроме тебя мне положиться не на кого. Ты и сам видишь, что осталось от нашего батальона. – Комбат, конечно, льстил, и Ремизов это понимал, но слышать от него такие, казалось бы, обычные слова оказалось приятно.

– Сделаю. Разрешите не брать взвод, а выбрать солдат понадежнее. – Наконец-то включилась командирская воля, и ротный мысленно приступил к выполнению задачи.

– Разрешаю.

Солдатам Ремизов много не объяснял: надо – значит, надо, командир приказал. Выбрав шестерых бойцов, он через пять минут широким шагом, почти бегом отправился вниз. Все не так просто, как могло показаться на первый взгляд. Если за батальоном идет «хвост», они обязательно с ним столкнутся – надо быть готовым к внезапному бою, но тогда и отставшего бойца по фамилии Коба они вряд ли найдут. Если за ними наблюдают с соседних хребтов, то при возвращении могут устроить засаду. Ну и если здесь минировали какой-то рубеж, то молитесь Богу, ребята. Молиться среди них никто не умел: все семеро исповедовали атеизм.

Шли быстро, выше основной «магистральной» тропы, связывающей разные ущелья и разные районы гор, вели наблюдение во все глаза, больше искали «духов», чем этого Кобу. Свой батальон почти сразу пропал из виду, вокруг расстилался огромный, безграничный горный океан. Во все стороны видимость не менее, чем на тридцать километров, это потрясало воображение и усиливало чувство опасности, и вместе с этим чувством душу окрылял не испытанный ранее восторг. Они шли в безвестное пространство, как в свое главное приключение, их семеро. «Каково же там этому бойцу одному, если он еще жив? – вдруг подумалось Ремизову. – Что там с его маленькой душой? Ему страшно в этой чужой стране, среди гор и среди врагов. Если решит искать дорогу сам и заблудится, вряд ли кто-то из местных возьмется его спасать. Сдадут душманам. Мы тут только, как скорая помощь, идем, бежим, для того чтобы его спасти. И мы рискуем, без этого нельзя, отличие только в том, что нас семеро, и мы никого не боимся. Крепись, солдат, хотя затрещина тебе так и так достанется – от своих. За услугу по спасению придется заплатить. Таков закон войны».

До места дневной остановки добрались в ранних сумерках. Обыскали все расщелины и возможные норы – и не нашли.

– Коба, сукин сын, ты где?

– Выходи, по морде все равно получишь. Не отвертишься.

– Выходи сразу, а то хуже будет. – спецназ после двухчасового перехода и устал, и разозлился, солдаты непостижимым образом, интуитивно понимали, что с этим козлом ничего еще не успело произойти.

Сначала из-под большого камня, который они вроде бы осмотрели раньше, появился ствол автомата, потом бело-серо-коричневая физиономия. Да, это был Коба. Кому же еще быть. На него набросились с кулаками и руганью, Ремизов не дал этой ненависти выйти из пределов, но чтобы восстановить справедливость, схватил его за ворот, сбил с ног и заорал ему в самое ухо для острастки. Потом, когда вспышка гнева ослабла, присел на ближний камешек и наконец-то вздохнул с облегчением.

– Что же ты делаешь, дурила?

– Я уснул нечаянно, а меня никто не разбудил. Я не хотел.

– Вот подвесили бы тебя за яйца, тогда бы ты и доказывал, что просто заснул, что не хотел. Сержант, оказывается, виноват! Фоменко виноват! Вся шестая рота виновата. А ты как раз тот единственный, кто не виноват? Или все-таки виноват?

– Я больше не буду…

Наверное, он действительно больше не будет… Пора возвращаться. Сумерки сгущались, скоро наступит ночь, а идти назад, то есть вверх, гораздо дольше, чем они только что прошли, еще целых четыре часа.

* * *

Хребет разделился на два, батальону, как обычно, по новому закону подлости выпал тот, который выше, и потащил их за собой опять в небеса.

– Что скажешь, начальник штаба?

– Я лично другого и не ждал, – при этом Савельев скептически хмыкнул, что не вязалось с его жестким характером. – По ходу операции: у нас выгодное положение в сравнении с соседями, но я беспокоюсь о минометчиках. Они наш якорь. Это оружие не для нас, людям крайне тяжело, а для дела только ущерб: мы лишены маневренности.

– Решения принимаются на другом уровне.

– Кто бы спорил! Только вот воевать нам, а не теоретикам из Генштаба.

– Ну, горы – это обратные скаты хребтов, высот, а миномет и предназначен для уничтожения противника на обратных скатах.

– Это всем известно. – В минуты спора Савельев сосредотачивался, поджимал губы, он никогда не начинал обсуждения темы, если не имел своей позиции, а если имел, то остановить его могли только факты. – Военное искусство требует развития, оно не было и не будет догмой, потому что каждый его тезис проверяется кровью.

– Теперь и нашей кровью, – философски произнес комбат.

– Да, нашей. Свеженькой, молодой. Алтарь интернационализма другой не кропят. Так вот. У американцев есть минометы калибром в шестьдесят миллиметров, проверены ими на практике везде, где только можно, само собой – во Вьетнаме. Но ведь удобно, приемисто. Такой ствол за спину забрасываешь, как обычный гранатомет, и действуй. Эти вещицы нам бы не помешали.

– А что скажешь о расстояниях здесь, в горах? Например, между хребтами?

– И скажу. Наш 82-миллиметровый «самовар» с его стрельбой на четыре километра – это батальонная артиллерия. В ротах своей «карманной» артиллерии нет, так что фактор расстояния решается только на уровне батальона.

– Хорошо. Минометный расчет придается роте.

– …и рота из боевого подразделения становится обозом. Бойцы, как навьюченные ишаки, тянут на себе этот вес под облака. И даже когда кончаются боеприпасы, они не могут бросить ненужный миномет. У этой роты в маневренности никогда не будет преимущества перед «духами».

– Я думаю, что наверху эти вопросы обсуждались. – Усачев никогда не спорил со своим начальником штаба, правильнее сказать, они вместе спорили с кем-то третьим, не слишком понятливым, но властным. – Вооруженцы не могли не заметить практичности малых минометов. Но вот какая проблема, наша армия масштабна, театры ее боевых действий лежат в основном на равнинах Европы и Азии, а тактика действий и такой армии, и таких театров требует мощного оружия, запущенного в серию. Минометы малого калибра – оружие другого рода, оно для спецподразделений и спецопераций.

– Короче, для нас.

– Но кто же об этом думал раньше?

– Кто-то должен был думать. Хотя бы тот, кто все затеял.

Ущелье Арзу с примыкающими отрогами и одноименной рекой лежало с обратной стороны хребта, на который вышел второй батальон. На север оно тянулось к верховьям Гиндукуша, а на юге, ниже по течению реки, соединялось с Марги, Шутуль и вплотную приближалось к Салангу. Подступы к этому высокогорному району, к главному перевалу всегда представляли особый интерес, поскольку через близлежащие ущелья, в том числе и Арзу, сюда направлялись подразделения Ахмад Шаха. Судя по сообщениям радиоэфира, обстановка складывалась благополучно. Боевые столкновения соседей, которые продолжались в течение двух предыдущих дней, обошлись им минимальными потерями, но душманов из прилегающих ущелий выдавить удалось. Возможно, там хозяйничали небольшие местные банды, обеспечивающие работу основных боевых подразделений, но, может быть, и сами подразделения, легко уходившие из-под удара.

И в обстановке, и в умах, и даже в природе царило успокоение. Батальон долгой медленной колонной шел вдоль безымянного ручья, потерявшегося среди волн густой травы. Жара спала, на такой высоте никогда не бывает по-настоящему жарко, сменился климатический пояс, но это стало отчетливо заметным, когда в нос ударил ароматный запах мяты и каких-то неведомых трав. По обеим сторонам тропы цвели фиалки, анютины глазки, но тропа уходила все выше и вскоре привела на поляну, усыпанную царскими кудрями. Батальон продолжал подниматься, и сказка продолжалась. Преодолев уровень в три с половиной тысячи метров, после чего подъем сначала стал пологим, а потом совсем прекратился, Усачев как-то сразу, без колебаний почувствовал, что оказался в райских кущах, вне времени, вне сознания. Грустная улыбка чуть касалась его лица, перед ним, перед его солдатами лежала страна сновидений и грез, сквозь которую они двигались неумолимым безостановочным строем.

– Вот это да! – воскликнул Мамаев, машинально сдвинув наушники и вращая стриженой квадратной головой. – Это же сказка! Альпийские луга!

– Брось, Альпы здесь ни при чем. – Комбату тоже хотелось крутить головой, легко, беззаботно, а еще хотелось упасть, раскинув руки, в эту густую, высокую по пояс траву, в этот русский ковер. Когда-нибудь, когда кончится война, он обязательно найдет такую же луговину, будет лежать на ее духмяной перине и смотреть, как высоко в небе плывут облака. – Это северная природа, Мамаев, почти Россия. Ну?

Над вьющейся тропой, над бесконечно уставшими людьми нависала огромная, но по-домашнему ухоженная, мшистая скала. По ее крутым бокам с тихим рокотом, с шелестом и журчанием стекал горный ручей. Он резвился, рассыпаясь на десятки струй и тысячи хрустальных брызг, а потом в затяжном падении становился то ли дождем, то ли игривым водопадом. Внизу его встречало неглубокое уютное озеро, на дне которого сквозь круги и рябь в бликах солнечного света просматривалось желтое песчаное дно. Здесь ничто даже отдаленно не напоминало о войне.

– Ивы! У озера ивы! Куда же это мы забрались? – Мамаев только что не задыхался от охватившего его детского, мальчишеского восторга. – Товарищ подполковник, может быть, привал сделаем? Мы уже полдня в пути.

– Пользуешься правом приближенного?

– Пользуюсь, – прямодушно признался начальник связи, – я же для общего блага.

– Давай так. Ты свое дело делаешь хорошо, а я – свое. – Усачев и сам неосторожно подумал о привале, но здесь, почти в раю, так легко забыться и забыть о войне, а о ней забывать нельзя, именно в таких местах закладывают фугасы и выставляют засады.

Батальон продолжал свое безостановочное движение, захватывая ноздрями дурманящие запахи высокогорной травы, цветочных лужаек, мшистой скалы, озера. Чуть дальше, за этим озером виднелось небольшое селение, но, как и все другие кишлаки в Панджшере, оно давно опустело. Здесь когда-то стояло четыре саманных дома, наверное, жили пастухи (а кому еще?), земля в высокогорной долине, по всему видно, плодородная, но с середины осени и до апреля на этом перевале лежит большой снег. Четвертого дома не было, не осталось даже развалин, на его месте зияла огромная воронка от авиабомбы как раз размером с дом. Усачев, зачарованный, не отводя глаз, смотрел на эту жестокую картину. Всего одна бомба – и прямое попадание. Летчик проверял прицел? Или здесь достали банду? Где-то внутри, в пустоте, бестелесно протекла долгая слеза сожаления и ностальгии, этот разрушенный дом – прожитая жизнь, пропавшая в воронке времени. Он усмехнулся, теперь все становилось на свои места – так и кончается рай. И Адаму пришлось спускаться на землю, а мы все только идем по его следам.

* * *

Рейд выдался удачным. А Ремизов так считал даже с учетом одной потерянной ротой ноги. Если быть честным, если отдавать себе во всем отчет, мог ли хотя бы один командир надеяться на что-то лучшее? Слова бы никто не сказал против: сглазишь – и все. Только тебя и помнили. После подрыва Махмадова ощущение легкости не проходило, что только помогало Ремизову выполнять поставленные задачи.

Рота спустилась вниз, до самой реки Арзу, ее предстояло форсировать и двигаться дальше на север. Прошли вверх по течению реки километра два, но ничего напоминающего переправу, мелководье или каменный брод, так и не нашли. По ширине и глубине с Панджшером ей, конечно, не равняться, но в своенравном характере не откажешь. Арзу неистово билась о камни, куда-то неслась сломя голову, местами кипела и бурлила и при этом гордилась своей чистотой и свежестью, как любая другая горная река. На участке движения пятой роты подходящего места для форсирования не было, но докладывать об этом комбату лейтенант не стал. Задача поставлена, цели определены, доложить о том, что ты не справился, просто невозможно. Он даже знал, каким будет ответ Усачева – Выполнять приказ! – разве что тональность могла быть либо по-отечески теплой, либо по-командирски жесткой. Вот теперь Ремизов и морщил лоб, и решал, как переправляться на левый берег, не утопив при этом ни себя, ни солдат. На небольшом привале он собрал сержантов, свой единственный совещательный круг.

– Кино про войну смотрели? Вот мы сейчас и будем, как в кино, переправляться. Вброд. Надо найти место с ровным дном, где нет такого бурного потока. Мы никого не должны потерять. Понятно? Унесет и разобьет о скалы. Ну кто что думает?

– А что тут думать, товарищ лейтенант. – Попов не сомневался ни секунды, – вброд так вброд. Как прикажете, так и сделаем.

– Тебя я мог бы и не спрашивать. Тарасенко, ты что думаешь?

– Надо искать место пошире, там глубина меньше, течение слабее. А там, где нет больших бурунов, на дне нет и больших камней.

– Правильно подметил. Гидродинамика в чистом виде. Что еще?

– Первыми пойдут кто помассивнее. У меня есть двое здоровых, их и отправим. Они перетащат с собой конец страховочного шнура.

– Ясно. Тарасенко, твой взвод переправляется первым. Без спешки, по двое. Шнур погоды не делает. Он только на случай, если кого понесет течением. Варгалионок, у тебя тоже мысль?

– Есть одна. Ниже по течению надо пару человек поставить. Будет, кому ловить.

– Логично. Остальным взводам занять рубежи обороны и наблюдать, чтобы нас с тыла не пощипали. Все. Начинаем. По местам!

Переправа оказалась тяжелой. Первого же из двух здоровяков течение подхватило и понесло, как щепку, но ему удалось задержаться на ближайших валунах, где его и выловила назначенная пара спасателей. Его заменили. Самый крепкий солдат в роте, Абдуллаев, упираясь ногами в щебень на дне реки и подставив правое плечо течению, переправился через Арзу первым, ему это далось с трудом, и все-таки конец шнура теперь оказался на другой стороне. Но как быть тем, кто ростом и весом не вышел? Надо пробовать поток самому, а затем давать указания, и Ремизов двинулся следом. Борьба со стихией вызвала внезапный прилив восторга. Движущаяся толща ледяной воды доходила до груди, но главный аргумент заключался не в глубине реки, а в ее стремительном напоре. Ремизов сразу понял, почему не устоял первый солдат: он подставил потоку грудь, тут же ставшую парусом, и опрокинулся, потеряв точку опоры. Вода воистину была неукротима. Точно так же подставив потоку плечо, почти упав на него всей своей массой, командир взвода до подбородка ушел в воду, оставив над ней только автомат. У прибрежных камней Ремизов схватил протянутую руку Абдуллаева и наконец оказался под лучами горячего июньского солнца.

– Можно. Можно пройти всем.

Часа через два рота переправилась на левый берег, все это время они вдвоем, то по очереди, то вместе, оставаясь по пояс в ледяной воде, вытаскивали на берег солдат, уставших от неравной борьбы со стихией. Два раза им пришлось идти почти до самой середины реки, чтобы забрать оттуда тех, у кого не хватало сил. Переправа обошлась без потерь, если не считать полтора десятка насквозь промоченных вещмешков и бушлатов и нескольких выкупанных автоматов, сухари и хлеб превратились в кашу, сахар растворился, а автомату-то что, вода стекла – и вперед, он же «Калашников».

Преодолев еще один хребет, батальон спустился в ущелье Шутуль. Местная река, такая же чистая и быстрая, как Арзу, больше напоминала ручей.

– Здесь много пещер, искать внимательно. – Усачев строго посмотрел на ротных командиров. – Мы неделю в рейде, а похвастаться нам нечем. Места удобные. Ущелье в стороне от больших дорог, от кишлаков, Саланг рядом. И вот эти самые пещеры. Здесь должны быть склады.

– И еще, – продолжил следом за комбатом Савельев, – в этом районе, по сведениям разведчиков, «разгуливают» две небольшие банды. Небольшие – это пятнадцать-двадцать штыков. Вокруг все обложено нашими войсками и афганской армией, они будут прорываться. Напорются на кого-то из вас – мало не покажется.

– Ну все, к ротам. Быть на связи.

Насчет пещер командир батальона не ошибся. Первая же нора, в которую забрались саперы и бойцы четвертой роты, принесла результат. Искали оружие и боеприпасы, но то, что они сразу нашли заготовки продовольствия, десятки мешков с кукурузой, мукой, рисом, а еще и теплые вещи, обнадеживало. Возможно, батальон наткнулся на базу душманов, их склады с имуществом и снаряжением, и, если они не хранят яйца в одной корзине, что логично, то надо осматривать все склоны и все укромные места, расщелины. Предчувствие удачи щекотало ноздри. А может, это запах горелого зерна? Тяжелым шлейфом он стелился по северному склону ущелья – четвертая рота уничтожала в огне добычу, засыпала мукой и зерном влажную землю, выманивая из нор полевых мышей и сусликов. Поступили доклады из пятой и шестой рот, и там тоже нашли продовольствие. И его тоже жгли.

– Все уничтожить! Пусть повоюют на черствых лепешках.

– Судя по запасам, две-три сотни «духов» могли бы здесь базироваться целый год.

– Это только то, что мы обнаружили, а сколько еще не найдено?

Несколько часов поисков других результатов не принесли, Усачев ждал чего-то еще, зерно, мука – это все местное, а вот оружие – это то, что доставляют караванами издалека, из Пакистана.

– Ремизов на связи. Противотанковые мины! Еще ротная радиостанция.

– Отлично. Пошел результат. Докладываю «962»-му.

Командир полка воспринял новость с воодушевлением и пообещал «вертушки». Теперь воодушевился и комбат, потому что «вертушки» означали сигареты и письма.

– Искать, черти! Не будет оружия – не будет курева.

Но Усачев мог и не предупреждать: мины пошли косяком, их оказалось неожиданно много, десятки, что настораживало, потому что до любой ближайшей дороги расстояние из этого ущелья немалое, а до Кабульской трассы еще и несколько горных хребтов.

– Что это значит, начальник штаба?

– Или здесь перевалочная база, или готовится «акция» на дороге.

– Все возможно, но в любом случае – это успех.

– Это военный успех. Командир полка должен оценить. – Савельев расправил плечи, вдруг осознав, что батальон действительно отличился и его могут отметить как минимум медалями «За боевые заслуги», ну а если командир не пожадничает…

– Не торопишься? Да и Чигирин человек новый, людей не знает.

– Командиру только честь от нашей работы, пришел в полк – и сразу результат. А насчет наград я думаю, что каждый боец, который был в Панджшере, достоин медали.

Оружия взяли мало, несколько винтовок образца начала века и два разбитых автомата в счет не шли, а вот с боеприпасами определенно повезло. К полудню батальон общими усилиями собрал в копилку несколько цинков с патронами, десятки противотанковых и противопехотных мин, аккуратным пригорком возвышались и мины к минометам. Новый командир полка подполковник Чигирин слово сдержал, и первая пара «вертушек», прежде чем забрать «железо» на утилизацию, сбросила батальону суточный паек. Сигарет и писем не было.

– Товарищ подполковник, – лицо у Мамаева расплывалось в улыбке, а это верный знак хороших новостей, – еще пара «вертушек» идет.

– Передавай: к встрече готовы. И Ремизову – наземные дымы на площадку.

Пара «Ми-8» появилась с восточной стороны ущелья. Одна «вертушка», как обычно, пошла по кругу, другая, напоминая штурмовик на боевом курсе, начала стремительно падать вниз.

– Красиво, – прокомментировал связист.

– Красиво, – подтвердил Усачев и, продолжая сопровождать взглядом винтокрылую машину, непроизвольно добавил: – Когда-то и я хотел стать летчиком, но, наверное, плохо хотел.

У самого дна ущелья вертолет с бортовым номером «28» выровнялся и, не снижая скорости, на бреющем пошел к пятаку зеленой поляны, обозначенной густым оранжевым дымом. На подлете к площадке он резко задрал нос, отчего в плоскость вращения лопастей ударил поток встречного воздуха, и они стали тормозным парашютом. Машина на секунду-две зависла в воздухе и плавно опустилась на шасси.

– Настоящий таксист! – Мамаев с отвисшей челюстью выглядел нелепо, но именно так и выглядит настоящее восхищение мастерством.

– Точно таксист. Запроси Ремизова, какой у него бортовой?

– Двадцать восемь.

– Так это же Карпухин! Вот это дела. Когда его успели заштопать?

Пятая рота, как растревоженный муравейник, пришла в движение. Ремизов, в чьем хозяйстве приземлилась «стрекоза», стал главным распорядителем грузооборота и главным ответственным за безопасность машины на земле, а посему два пулеметных расчета на удобных огневых позициях крутили и стволами, и головами, выискивая цели. И никаких авось… На всё про всё, пока «стрекоза» на земле, пока она беспомощна, есть две минуты, все делается очень быстро, технология почти такая же, как при пит-стопе в гонках «Формулы». Вертолетчики торопливо и беспорядочно сбрасывали на землю бумажные мешки с почтой, коробки с сигаретами. А к ним, к распахнутой двери вертолета, пригибаясь под бешеным напором воздуха, рвущегося из-под винта, солдаты тащили боевые трофеи, бросали их в салон и тут же отскакивали в сторону, давая место другим, шедшим и бегущим сзади.

Двадцать восьмой взлетел. Усачев приветственно поднял руку, когда «вертушка», закладывая вираж, проносилась мимо него, он был уверен, что этот черт Карпухин его заметил и при этом, как всегда, улыбался.

– Ремизов, принимай очередного.

Очередной новый напарник Карпухина выждал, когда ведущий наберет высоту, и тоже начал эффектное «падение» в ущелье. Две сотни пар глаз наблюдали за стремительной птицей, вот она пересекла кромку гор, вот вышла из пике, вот несется вдоль самого дна, над рекой… И тут что-то не заладилось. Железная птица не смогла загасить скорость, не зависла над поляной, не стала стрекозой. Ее шасси коснулись поверхности, но это был удар о землю, она подскочила, и, не сбавляя горизонтальной скорости, снова ударилась о землю. Под ее брюхом пронеслась поляна, посадочная площадка, дальше – только крупные прибрежные валуны.

– Что делает, что делает?

– Ему мандец…

Две сотни пар глаз, затаив дыхание, следили за развязкой. На третьем подскоке двигатели вертолета взревели, нос и плоскость вращения винта наклонились вперед, но, проскочив валуны и начав резкий взлет, он вплотную приблизился к крутому берегу реки, переходившему в горный склон.

– Ну все…

– Ему мандец, отлетался приятель.

Лопасти винта, едва не касаясь обрывистых скатов, со свистом и треском прошли над берегом, где росли деревья, напоминающие стволами наши осины. Эти деревья стояли так плотно, как овес в поле, и так же, как овес ложится под косой, самые ближние из них рухнули вниз по склону, каким-то чудом не придавив никого из солдат. «Вертушка», больше похожая теперь на обезумевшего раненого зверя, на огромной скорости неслась вдоль ущелья. Там, впереди, ущелье становилось уже, скалы – выше и отвеснее, а Шутуль делала крутой поворот.

– Господи!

– Ему мандец…

Чудес на свете не бывает… Бывает страшное напряжение воли человека и его ангела-хранителя, бывает также разумное утверждение пессимиста – мол, срок не пришел. Прямо по курсу вертолета вырастала из земли огромная, непреодолимая черная скала, о которую билась Шутуль. Натужно ревя, на форсаже, насколько хватало сил, машина начала подъем, но даже издалека чувствовалось, что сил ей не хватает, что она задыхается от нехватки кислорода. Вот вместе с набором высоты, там, где ущелье поворачивало, она вошла в левый крен и распласталась вдоль каменной стены так, что все, кто наблюдал смертельный цирк, смотрели на нее, как будто сверху, со стороны несущего винта.

– Смотри, что творит, смотри!

– Прорвался! Вот дает!

– У него получилось. Молодец! В рубашке родился.

– А что он вез?

– Что-что – сухпай и сигареты.

– Так мы завтра воюем натощак и без курева?

– А ты думал.

– Вот козел…

* * *

Следующим утром, перевалив невысокий хребет, снова спустились до самой долины, местность стала пологой. Но на всем протяжении, от самого уреза ручья до следующего хребта, а это километра два, если не больше, словно мифические великаны играли в камешки и рассыпали их на огромном пространстве. «Камешки» весом несколько тонн и размером около полутора на два метра каждый, обтесанные и обкатанные, словно они были речными или морскими, и над ними уже основательно поработала упорная и стремительная вода.

Ремизов поднял к глазам бинокль, осматривая долину. На порядочном расстоянии сквозь толстые линзы он увидел большое стадо коров, уходившее за дальние огромные валуны. Среди коров мелькали головы людей.

– Ага, пастушки, и кому же на обед вы гоните этот шашлык-машлык? – процедил он негромко сквозь зубы. – Выходит, что «духам». Здесь, в горах, кроме них больше никого нет. А мы тоже хотим мясо кушать. «Стрела»! «Стрела»! – послал он в эфир позывные управления полка. – Я – «Ворон». Прием!

– Я – «Стрела», на приеме.

– Вижу стадо коров, сопровождают двое «бородатых».

– Понял тебя. – И после короткой паузы: – Нужен «язык», займись этим.

Ремизов осмотрелся. Кого взять с собой? Надо пробежаться, а из его бойцов на высоте в три тысячи метров не все способны на этот факультативный спорт.

– Значит, так. Задача: догнать стадо, профильтровать, найти «душков», будут сопротивляться – завалим. Но один из них нам все-таки нужен живым. Со мной пойдут… – Он назвал несколько фамилий. – Идем цепью, интервал пятнадцать метров, главное: видеть соседей слева и справа. Я – в центре, за мной связист. Слева: Смирнов по самому берегу ручья, в паре с ним Аверьянов. Справа Попов и Саленко. Вещевые мешки оставить в своих взводах. Все делаем быстро. Вопросы? Смирнов?

– Я понял, я – самый левый, иду по берегу.

– Аверьянов?

– Я должен постоянно видеть Смирнова, только там такие камни…

– Должен видеть! Все, без комментариев. Саленко?

– А я что? Я со своей снайперкой рядом с вами.

– Сержант Попов?

– Я справа с Ищановым и Беккузиевым поднимусь на гребень. Там видно будет.

– Смотреть внимательно. Нам есть, где укрыться, но и «душкам» места хватает. Не подставляться. Варгалионок! Забирай вещмешки, – убедившись, что его команды выполнены и группа готова к движению, командир взвода удовлетворенно вздохнул.

– И – последнее. Стрелять над головами. Они должны остановиться. Ну, все, вперед! Развернуться в цепь!

Перед ними лежала долина, похожая на зеленое волнующееся море, покрытое барашками серой окаменевшей пены. Ремизов и его солдаты по-настоящему ощутили это, когда преодолели гребень первой волны. На обширном пространстве затерялось и стадо коров с душманами, оно совершенно пропало из вида.

– Они должны быть где-то здесь. Вперед. Ищем!

Шли очень быстро, насколько позволяли камни, на них приходилось забираться, перескакивать. Минут через пять поднялись на очередную «волну», легкие горели после преодоления изрезанной местности, в ногах от напряжения стоял неутихающий гул. Стадо пропало. Оглядевшись по сторонам, Ремизов не увидел и своего связиста, с ним пропали и Беккузиев с Ищановым.

– Вот наградили же нас недоношенными, – он добавил еще пару нелитературных фраз, – Аверьянов! Что наблюдаешь?

– Ничего. Стада нет. Куда-то делось.

– Наверняка они нас засекли и стадо спрятали в расщелине. Где Смирнов?

– Он внизу, среди камней, я его только что видел.

Где-то там, внизу, куда показывал Аверьянов, раздалась длинная автоматная очередь, почти сразу разорвалась граната из подствольника.

– Аверьянов! К Смирнову, он засек «духов». – По звуку стрельбы стало ясно, что это именно он. – Саленко! На гребень, осмотрись там. Попов! Со мной.

Внизу жахнула еще одна очередь, потом еще. Вдруг вдалеке из-за камней выскочили три фигурки. Расстояние до них чуть превышало сто метров, но бежали они по тропе очень быстро. Так быстро в мире еще никто не бегал!

– Попов! Уйдут. С колена. Под обрез. Аккуратненько. Отсекаем!

Они оба добросовестно и с большим упреждением прицелились по первой фигурке, далеко оторвавшейся от двух других. Темный контур цели без внешности, без роста, без возраста. Почти одновременно прогремели две очереди. И с этой дальности фонтаны черной, жирной земли яркими отметками отпечатались в зрачках стрелков, пули легли за спиной у первого беглеца, недолет составил несколько метров.

– Он не останавливается.

– Гще раз. Упреждение бери больше. Целься спокойно.

Гще две очереди осыпали одинокую фигурку крошками земли, цель уходила из сектора стрельбы.

– Не останавливается.

– Давай на поражение. Вынос точки прицеливания семь фигур. Не торопись, мы его достанем. Огонь!

Ремизов затаил дыхание, увел линию ствола далеко вправо. Получалось, что цель сама набегает на нее, приближается к контрольной точке. Плавный спуск курка… Три пули пошли… Сближение… Гсть… Маленькая фигурка кубарем покатилась по тропе, вокруг нее еще продолжали подниматься черные фонтаны – отстрелялся и Попов. Напряженно, со сжатыми зубами Ремизов наблюдал результаты их общего дела.

– Товарищ лейтенант, он готов, – почти без эмоций сказал сержант. – А те двое, смотрите, руки подняли, сдаются.

– Вижу, – вдруг злобно отозвался Ремизов. – Вот дерьмо… Он все-таки заставил нас это сделать, гаденыш.

Попов недоуменно посмотрел на командира, и неожиданная вспышка ярости на лице взводного постепенно прошла.

– Ладно, слишком много эмоций, ни к чему это, дело сделано. Пойдем, надо разобраться с пленными. У них башка получше варит, догадались остановиться.

Они шли к своим жертвам быстрым шагом, опустив автоматы стволами вниз. Те двое, вытаращив от ужаса глаза, оглядывались на своего тяжело раненного товарища, громко всхлипывали перекошенными ртами и изо всех сил тянули руки вверх, словно от этого зависело, убьют их сейчас или нет. А они не хотели умирать.

Сверху, с хребта, уже спускался Саленко, а вдоль ручья к ним подбегали бледные, как полотно, Смирнов и Аверьянов.

– Товарищ лейтенант, – в голосе Попова звучало сочувствие, – он еще жив, но ему хана. С ним надо что-то делать.

– Что-то надо делать… – Ремизов посмотрел на человека, который минуту назад был его целью, и не смог задержать взгляда, слишком много там расплескалось крови, казалось, что он весь ею умылся. – Что делать?

– Он мучается. Надо бы добить, человек все-таки. – Подошедший Саленко спокоен, невозмутим, он с первого взгляда понял, отчего все окаменели. Так же невозмутимо он поднял глаза на Ремизова. – Ваша работа, товарищ лейтенант, вам и заканчивать. – В увесистых словах послышалось признание права победителя.

– Саленко, я не смогу.

– Что ж вы так, – к признанию примешалось разочарование, а Ремизов услышал в этих словах упрек, – давайте ваш автомат, у меня с моей снайперкой не получится.

Длинная очередь – на все патроны, оставшиеся в магазине, – вошла в затухающее тело, его подбросило, как ватную куклу, а по лицу Саленко прошла ожесточенная волна ненависти и досады. Ремизов на мгновенье прикрыл глаза, но его тут же вернули к действительности – жуткие истеричные крики пленных душманов, их вопли, мольбы бесчисленными иглами вошли прямо в мозг, минуя барабанные перепонки. Его вдруг взорвало, как бочку с порохом, рядом с которой давно тлел фитиль. Он стремительно развернулся и со всего размаха тяжелым ботинком ударил ближайшего из них в грудь. Тот рухнул на колени и скорчился на земле.

– Что, суки, побегать наперегонки с пулями решили? Ну побегали?!

На какие-то секунды все озверели, афганцы, полностью потеряв способность соображать, продолжали безумно орать, солдаты били их ногами, для того чтобы они наконец заткнулись, но они кричали еще громче. Попов и Саленко прижали одного из них разбитым лицом к земле, и он, схватив зубами сырую землю, внезапно поперхнулся и умолк, потеряв и дар речи, и способность сопротивляться. Солдаты отпустили афганца, его продолжала бить крупная истеричная дрожь, громко стучали белые, вымазанные грязью зубы, он никак не мог снять с руки часы с позолоченным браслетом и со страхом и мольбой заглядывал в глаза Ремизову, почувствовав в нем того, кто решит, жить ему или умереть. Второй никак не мог прийти в себя, он хотел успеть достать из-за пазухи деньги до того, как с ним что-нибудь сделают. Смирнов же расценил это как грязную взятку, ударил его по рукам, и деньги, эти мятые, ничего не значащие бумажки, рассыпались по земле, как прошлогодняя листва.

– Ты, тварь, откупиться решил! Я тебя сейчас закопаю здесь, собака! Русские денег не берут! Ты понял, тварь! Ты понял? – Он бил его по лицу кулаком, бил в живот, ему мешал автомат, заброшенный за спину. Аверьянов держал их обоих, то ли пытаясь оттащить Смирнова, то ли удерживая, чтобы тот не упал. – Ты понял, тварь!

– Коля, не делай этого! – Ремизов боялся, что он забьет афганца насмерть.

– А сколько они наших положили? – Его сотрясала истерика.

– С ним и без тебя разберутся, кому положено. Надо – и расстреляют!

Пленные обречено сникли, им даже не стали связывать руки, а погнали, как баранов, по тропе к штабу полка, где их дожидались офицеры афганской контрразведки.

* * *

Все рейды когда-нибудь заканчиваются, ослабевают эмоции, невозможно вспомнить даже собственную усталость, от которой легче было умереть, чем заставить себя выжить. Все проходит, и это пройдет, так еще царь Соломон говорил. Но, проснувшись утром в своем блиндаже, в котором сквозь плащ-палатку на входе пробивалось солнце, поднявшееся над горами, он вместе с блаженством и теплом ощутил смутную тревогу. Он завалил «духа»! Да какого «духа» – бегущего суперспринт! Да как красиво завалил, эффектно, с колена, с приличного расстояния, короткой очередью! Об этом знала вся рота, и в батальоне знали, его ставки неимоверно выросли, его уважали и приветствовали даже те солдаты и сержанты, которых он сам не знал в лицо, солдатская молва проникает всюду. Артиллерия залпами накрывала целые банды, авиация смешивала с глиной и щебнем вражеские кишлаки, автоматическая пушка БМП доставала душманов на высоких скатах гор, среди камней и пещер, но чтобы вот так, из автомата, видя своего врага на мушке прицела… Вот в этом и был особенный шик!

Он убил человека. В какие-то моменты, когда его душа оставалась одна, он отчетливо понимал, что именно это и произошло, а все прочее – мишура, красивая оболочка из слов. Он не знал, с кем об этом можно поговорить, кто бы понял его беспокойство, он считал себя атеистом, а потому и не представлял, что о таких вещах говорят с Богом. Приходилось разговаривать только с собой. И командир Ремизов ему отвечал четко и без всяких сомнений. Ты что, парень, совсем разум потерял, мы – на войне, а не в песочнице. Первый раз всегда тяжело, это испытание, его надо преодолеть. А в следующий раз ты что, подставишься? Или подставишь своих солдат? Хватит жевать сопли, ты же понимаешь, что по-другому нельзя. По-другому и не будет. В момент истины нужно быть только первым. Вот так и говорил командир Ремизов, а он знал, что говорил.

Расслабуха в батальоне длилась ровно два дня. Баня, стирка белья, штопка обветшалого обмундирования, длинные повествования в письмах о совершенных и выдуманных подвигах и какое-то безумное объедание. Еды было много, но самой большой популярностью пользовалась та самая сгущенка, ее ели и ложками, и банками за один раз, она почти лезла из ушей, но не надоедала. Испорченный солдатский вкус требовал глюкозу и оставался равнодушен к огромным завалам из рыбных консервов, которые выгружали из КамАЗов, как щебень, лопатами. Батальону разрешили спать двенадцать часов подряд, это касалось всех, и офицеров тоже, но…

Но длилось это только два дня и две ночи. Ремизов даже вздохнуть не успел, как служба повернула ему свой очередной, такой же костлявый, бок, а разве кто-то знает о службе другое. На то она и служба, это работают за деньги, а служат – за честь и славу, но честь и слава всегда достаются тяжело, а часто – очень дорого. Батальон приступил к караульной службе. Караулы сами по себе – просто труд, нормальный тяжелый труд, требующий ответственности и не требующий таланта. Тянешь лямку – вот и все. Именно это и требовалось теперь Ремизову, чтобы заглушить переживания по поводу потерянного рая и подтянуть все ослабленные струны своей натуры.

В центре расположения полка по ночам работал дизель, он давал неверный, мутный свет и являл собой единственный признак настороженной ночной жизни. Вокруг, если не светили луна и звезды, простиралась сплошная, непроглядная тьма, в которой растворялись горные пики, хребты, скалы. Спрятанные от глаз в непроницаемой вате, они казались абсолютно черными, и это становилось очевидным на фоне черно-фиолетового неба, этот горный контур сохранялся даже в самую мертвую ночь. Сами горы оставались невидимыми, но ощущение их близости висело в воздухе. На непознанном уровне сознания черное на черном среди полной тишины внушало забытый первобытный страх. Когда над горами поднималась луна, чернота превращалась в безжизненный и безликий пейзаж, отчего под сердцем неудержимо нарастала тоска. Там, далеко, дома, под полной луной летом гуляют влюбленные парочки, милуются, ощущая сладкий покров таинственности над всем миром, здесь же в такую лунную ночь выходят на охоту волки, банды и разведгруппы.

Нудно и противно гудит и трещит дизель, он заглублен на два метра в землю, но ночью звуки не спрячешь, и он без устали почти до рассвета разгоняет темноту. На освещенные пятаки смена постов караула не выходит, свет горит не для того, чтобы быть увиденными или обнаруженными, а для того, чтобы видеть самим. Смена расставляет новых часовых, забирает старых, вокруг война, вокруг враги, и кто-то должен сторожить сон товарищей, все видеть и все слышать.

– Отдыхающая смена, спать! – Ремизов и сам бы упал вместе со своими бойцами на циновки, заменяющие топчаны и кровати, но он начальник караула, ему нельзя. Такие команды дважды не повторяются, и минутой позже семь его караульных, укутавшись в шинели и плащ-палатки, попадали на отведенные им места в пыльной глинобитной комнате, заменяющей караульное помещение. Всех остальных Ремизов собрал у костра, который не угасал всю ночь. Как в пещерные времена, этот костер был для них всем, он и свет, и тепло, и горячий чай, и еда, ну а командир определил ему еще одно назначение. Костер вместе со всеми нес службу, и на него, как могли, таращили глаза, чтобы не уснуть.

– Саленко, теперь твоя очередь, рассказывай.

– А что тут рассказывать. Я как в Шаховском, под Москвой, родился, так и жил там, никуда не выезжал.

– Так ты москвич, что ли? – с издевкой спросил Попов.

– Какой я тебе москвич. Сейчас в рог дам, не посмотрю, что сержант.

– Саленко, – вяло включился Ремизов, – хватит бузить. Ты давай, про себя, про семью рассказывай.

– Ничего интересного, отец охотой промышлял, а я при нем. Вот пусть лучше Попов расскажет, он два курса института закончил, пока не выгнали.

– Никто меня не выгонял, я сам ушел.

– Наверное, жениться собрался, – захихикал Саленко.

– Товарищ лейтенант, он сам напрашивается. Он знает, что я с девчонкой до армии встречался, а теперь кривляется.

– Оба хороши, – буркнул Ремизов, – два сапога – пара. От ваших дискуссий одна головная боль. Хоть в разных взводах служите, и то ладно.

– Да мы так…

– Ну и на кого вы с отцом охотились?

– На кого придется, зверья в сезон в лесу полно.

Остальная часть бодрствующей смены, вместо того чтобы бодрствовать, дремала, сидя возле костра и опустив головы на грудь. Ремизов смотрел на это снисходительно, потому что ему самому до рези в глазах хотелось спать. Он знал, что такое устав, Устав с большой буквы. Он был строгим командиром, но при этом точно знал, что не должен быть солдафоном. Солдаты, они обычные люди, и они устают. Нет у них мотивации быть другими, нет этого офицерского честолюбия, этой высокой, задиристой нравственной планки, и в душу не вобьешь его. Можно ли воспитать?

Спросите об этом двадцатидвухлетнего лейтенанта, он ответит. Он на все вопросы ответит, он привык отвечать, он даже за Родину привык держать ответ. Его самого так воспитали. Семья, школа, партия. Воспитателей ему и его ровесникам досталось много, но и результат стоил того, на свет произведен очередной слой молодых честолюбивых офицеров, готовых к самопожертвованию. В слове «офицер» для них и для него лично заключались все величие и вся слава Отечества, он видел свой долг в том, чтобы отстоять и приумножить это величие и эту славу. Именно поэтому его глаза изо дня в день оставались самыми красными глазами в роте. Потому что он в эти месяцы был ее командир.

А вот что делать с солдатами? Устав лейтенанту представлялся чем-то вроде необходимого средства достижения цели, можно сказать, универсального средства, а цель всегда уникальна и благородна – сама служба. Но его солдаты с интервалом через день несли седьмой караул подряд, что не предусмотрено ни одним уставом, это не обсуждалось – надо, значит, надо – и спать они хотели круглосуточно, прислони к дереву и – дальше и сомневаться не надо, уснут. Лучше уж пусть дремлют здесь, у костра, перед его глазами, обнявшись с автоматами, чем на постах среди черноты ночи, где спать нельзя ни под каким предлогом.

– Попов, поднимай смену. Пора. Время.

– Слишком быстро идет, – пробурчал тот в ответ.

– Для тебя слишком быстро, для тех, кто на посту, – слишком медленно.

Разводящий, растирая кулаком глаза, сдерживая зевание, отправился в караулку, следом за ним пошел и Саленко, потому что в одиночку поднять сонных караульных у Попова все равно не получилось бы.

– Смена! Подъем! – Помещение не освещалось, а голос разводящего увязал среди недосмотренных снов и наваждений.

– Смена, подъем! – еще громче закричал Попов, в помещении началось неуверенное движение, зашуршали шинели и плащ-палатки, недовольное полусонное ворчанье. – Саленко, давай керосиновую лампу, посвети, я ничего не вижу.

– Уже свечу.

– Расталкивай их, а то разлеглись тут.

– Выходи во двор, построение через пять минут.

– Господи, когда же это кончится…

– Все когда-нибудь кончится.

– Что, опять на пост?

– Да, Петенька, а ты соску хотел?

– Или сиську? – Смех, переходящий в легкое ржанье, свидетельствовал об окончательном пробуждении караульной смены.

– Сопли вытри, а то поперхнешься.

– Хватит ржать! Построение через две минуты.

– Дайте попить чего-нибудь.

– Компот в чайнике.

– Только проснулся, а уже давай…

Смена вернулась назад только через сорок минут, когда Ремизов начал беспокойно поглядывать на часы. Ничего серьезного случиться не могло, за прошедшую половину ночи в полку не прозвучало ни одного выстрела. Обычно все происходило с точностью до наоборот, кто-то из часовых или дневальных выстрелит на всякий случай на шорох ветра, на треск ветки, и ему тут же, как по телеграфу, отвечают на другом конце расположения полка. Усачев, мучавшийся иногда от бессонницы и разбуженный как-то среди ночи этими одинокими выстрелами, спросил у Савельева: «Почему они постоянно стреляют? Надо бы урезонить эту вакханалию». На что тот ему спокойно ответил: «Не получится, да и не надо этого делать. Они стреляют не от безделья, а потому что боятся. Звук выстрела их успокаивает. И „духи“ точно знают, что у нас служба не спит». – «И все-таки это беспорядок, некоторые это делают только для развлечения». – «Все так и есть, но лучше пусть стреляют, чем спят на постах. Что поделаешь, издержки службы».

Наконец оба разводящих со сменами пришли, но Ремизов при их приближении понял, что идут не все.

– Кого потеряли?

– Это у меня, – откликнулся Варгалионок, – я Молчанова на посту не нашел.

– Все обыскали?

– А что там искать? Два ряда колючей проволоки. Мы шли вдоль этих колючек в шеренгу, каждый уголок просмотрели.

– Может, что-то подозрительное? Следы борьбы, вещи брошенные…

– Нет! Ничего там нет. Ушел с поста, гад.

– Варгалионок, ты что говоришь такое? Это же невозможно.

– Товарищ лейтенант, – сержант посмотрел на начальника караула с недоумением, почти снисходительно, – все возможно. Можно, конечно, и о всяких диверсантах подумать, но Молчанов и не на такое способен.

– Молчанов?

– Да, Молчанов. – Варгалионок снова замешкался. – Товарищ лейтенант, вы людям слишком доверяете. И напрасно.

– Нельзя не доверять. Вокруг война. Каждый вопрос – это вопрос о жизни.

– А мне-то что делать? Кто теперь часового менять будет?

– Что делать-то? Идем искать нашего героя. Докладывать дежурному по полку пока повременим. Попов!

– Здесь я.

– Остаешься со сменой. Мы с Варгалионком на постах. Ясно?

На поиски ушло еще тридцать минут. Прошли маршрут смены, осмотрели все, что только возможно осмотреть и увидеть в этой чертовой темноте. Снова прошли вокруг складов вооружения, которые охранял Молчанов. Караульные, шедшие сзади, тихо скулили от усталости, им хотелось прилечь и уснуть, а лейтенант их водил по расположению полка, только успевая отвечать на команды «Стой! Кто идет!».

– Давайте в расположение роты зайдем. – Варгалионок, злой как собака, что-то предчувствовал.

– Зачем? Что ему там делать?

– На всякий случай.

Предчувствие Варгалионка не обмануло. Молчанов тихо и безмятежно спал на своих нарах, отчего и у офицера, и у сержанта «в зобу дыханье сперло»…

– Ах ты, сука… – Ремизов, до последнего момента с замиранием сердца думавший о происшествии, о чем угодно, не мог поверить в предательство, в такое обыденное, такое заурядное предательство. Он схватил мгновенно проснувшегося Молчанова за грудки, приподнял левой рукой, стащил с нар.

– Так ты не от слабости уснул? Ты, гнида, с поста ушел? Сознательно, обдуманно! Ты своих товарищей предал! – Сильным ударом он сбил Молчанова с ног, но озверение, нахлынувшее на него, не оставляло, распирало изнутри.

– Товарищ лейтенант, не трогайте его, мы его сами во взводе затопчем.

– Никаких «затопчем», никакой дедовщины, ты понял, Варгалионок? Вокруг война, девятая рота вчера всю ночь трупы таскала. – Ремизов склонился над Молчановым, который пытался заслониться от следующего удара, он видел его огромные испуганные глаза, и нисколько его не жалел. – Наши люди умирают. Их матери стонут над могилами, гробов открыть не могут, то, что осталось от их детей, видеть невозможно. А ты бросил службу, сладко спишь, воруешь чужие жизни…

Вернувшись в караульное помещение, обессиливший, Ремизов зашел в необорудованную комнату начальника караула, закурил и уставился неподвижным взглядом в черный проем окна, украшенный одной большой предрассветной звездой. Злость куда-то ушла, но вместо нее накатила невыразимая тоска. Был бы в Союзе, взял бы стакан на грудь – и порядок, а здесь… Что делать? Неужели все дело в моих амбициях, и я сам виноват, что ничего не могу организовать.

– Варгалионок!

– Здесь я, товарищ лейтенант.

– Ты сейчас дежуришь? Я прикорну минут двадцать. Разбуди меня. Часы есть?

– Есть часы. – Но сержант не ушел и, помявшись, продолжил: – Тут такое дело, к вам Молчанов просится, сказать что-то хочет.

– Ему есть что сказать? – Ремизов безразлично вздохнул. – Ну пусть заходит.

Молчанов вошел тихо, как тень, почти вполз. В неярком свете керосиновой лампы ротный рассматривал своего солдата, как он мнет в руках полевую фуражку, как мелкой зыбью дрожат его руки, а по мокрым щекам текут нежданные слезы.

– К чему столько эмоций?

– Простите меня, товарищ лейтенант, я поступил, как последняя сволочь.

– Откуда такая самокритика?

– Я буду хорошим солдатом. Только не пишите домой.

– Я уже слышал что-то подобное от Кобы. Надоедает.

Караульная служба продолжалась, и его рота заступала в караулы все так же через день. Первый батальон в это время занимал посты охранения вокруг Рухи, чтобы ни одна банда не могла близко подойти к расположению полка. Четыре поста выставлялись с южной стороны, пять – с северной, каждый пост комплектовался взводом, усиленным расчетом миномета или зенитной установки. А третий батальон в последние две недели отдувался за всех, ведя активные боевые действия по всему ущелью. Но вдруг что-то случилось в середине июля. В одном из боев третий батальон, нарвавшись в ущелье Хисарак на засаду, потерял убитыми сразу девять человек, стольких же ранеными. Потом, через два дня, еще несколько человек погибло, потом еще… В ущелье начиналась совсем другая война, из вялой, медлительной, она превращалась в активную и хищную, судя по всему, «духов» значительно прибавилось, и они стали дерзкими.

Ремизов, как и его сменщик по караулам, валился от усталости, в какой-то день он даже забыл, что несение караульной службы – это поблажка судьбы. Нет тебе ни рейдов, ни засад в кишлаках и на дорогах, нет этих хладнокровных минных полей. Караул – это же счастье!

Конечно же, счастье, но когда ночью, ближе к утру, голова начинала гудеть как колокол, об этом никто не вспоминал. Связи с постами как не было, так и нет, часового не вызовешь, чтобы убедиться, что он цел. По ночам после дневной удушающей жары, когда солнечный луч насквозь прожигал рубашку, вдруг становилось по-настоящему холодно. Правда, в караульное помещение наконец провели свет, теперь ночью караульные читали газеты и книги. Между караулами в пятой роте шло активное строительство заглубленных блиндажей. Дело требовало времени, которого у Ремизова после службы не оставалось, зато на этом поприще подавал пример вернувшийся из госпиталя Гайнутдинов. У шестой роты скоро могла появиться своя казарма, единственная в полку. Четвертой роте и минометчикам повезло больше, им выделили не бог весть какие, но отдельные дома. Почистить, побелить, обшить досками – вот и весь косметический ремонт.

Сидя ночью в караульном помещении, Ремизов переваривал хозяйственные вопросы. Искренней любви ни к цементу, ни к гвоздям он не испытывал, но еще раздражало, что с начальниками складов о каждой мелочи приходилось договариваться лично, а иначе… Да все что угодно. То доску обрезную не получишь – только горбыль, то обмундирование для роты по размеру не найдешь, то аккумуляторы для БМП на зарядку не поставишь… Где-то здесь, переходя от склада к складу, он впервые услышал старую поговорку: кому война – кому мать родна. Помощи ждать ни от кого не приходилось, сам себе начальник, в строю ни одного офицера, а два прапорщика, техник роты и старшина, оказались далеки от его забот. Для них он так и остался молодым взводным с временными полномочиями ротного командира. И Усачев, умник этот, глядя на кадровый расклад пятой роты, оставался в стороне, наблюдая, как укрепляется у Ремизова его деловая хватка. Но ведь он больше двух месяцев один в упряжке и за коренного, и за пристяжных, свихнуться можно, и от хронического недосыпания, и от проблем с дисциплиной, а что до хозяйственных дел… И Мишка Марков что-то не возвращается из отпуска. Прислал телеграмму – приболел вроде бы. Он умеет приболеть вовремя, как тогда в Термезе перед отправкой. Только теперь все по-другому, потому что все на одном горбу такого же лейтенанта. Хотя вряд ли Мишка думает так же, он и не представляет, что здесь происходит. Они с женой теперь из постели целыми днями не вылезают, а тут хоть сдохни и от работы, и от тоски. Говорят, Москаленко будет командиром роты. Ладно, быстрей бы уж назначали, Серега толковый парень, будет кому службу передать или хотя бы с кем разделить. Если бы не письма из дома, вообще выжить было бы невозможно. Конечно, в переносном смысле. Выживать надо всегда, и несмотря ни на что, и назло, и во имя… Ирка все ноет: когда он приедет в отпуск, когда? Подружки у нее какие-то дуры, спрашивают, почему она сама сюда не едет работать по контракту. Правда, тот летчик, что приезжал в июне, намекнул, мол, в Афган только шлюхи добровольно ездят. Черт-те что. Здесь же убить могут! Или покалечить. И еще неизвестно, что хуже.

Среди ночи где-то в глубине полка, среди разрушенных дувалов раздался глухой, словно из подземелья, взрыв.

– Караул! В ружье! Разводящим проверить посты!

Понять, что и где взорвалось, не получилось. Все ночные звуки, шорохи и вздохи замерли в ожидании следующего акта. Ремизов связался с дежурным по полку, тот пояснил, что взрыв произошел в центре полка, но дежурные и дневальные по ротам докладывали, что у них все в порядке, и никто из них не мог показать, в каком месте рвануло. А когда с постов вернулись разводящие и сержант Рейхерт доложил, что не нашел своего часового Олейника, что-то оборвалось у Ремизова внутри.

– Ищите. Мог уснуть. Мог напугаться и спрятаться где-нибудь.

– Этот может. И спрятаться и напугаться, – сказал разводящий, изобразив насмешливую физиономию, – а нам отдувайся.

– Не ерничай. Кто рожден подвиги совершать, а кто щи на кухне стряпать. Он вряд ли сюда собирался. Давай, вперед.

Его так и не нашли. После смены постов оказалось, что часовой с соседнего поста видел Олейника. Он рассказал, что тот несколько раз пробегал мимо и бубнил что-то про свой пулемет, якобы поставил его у столба, уснул, а когда проснулся, на прежнем месте не нашел. Он думал, что пулемет утащили душманы и что его теперь посадят.

– Ты ничего не путаешь?

– Нет. Он так и говорил: меня посадят, меня посадят.

– Посадят, посадят. Ну и что? Ну и посадят. За жизнь надо бороться. – Кажется, он уже знал продолжение этой истории, но не верил самому себе.

Чувства рождали мысли, а те снова трансформировались в чувства, то затухая, то обостряясь. Да, мы все давно здесь сидим. Афган – это же большая зона, а вот эти посты с колючей проволокой, эти «духи», которые на нас через зрачки автоматов смотрят, – это локальная зона. У нее и имя есть – Руха. Разруха… Проруха… Эх, проруха-судьба. А Мишка сейчас в постельке нежится, а завтра, наверное, на пляж пойдет загорать. Пиво питерское пить будет. Домой хочу!!!

На рассвете зазвонил телефон.

– Ремизов, давай сюда. Я у штаба полка. Мы тут нашли кое-что, будешь опознавать. – Это Савельев, начальник штаба. Его острый нюх известен всему батальону, и то, что он никогда не ошибался, тоже известно всем. Значит, он не ошибся и сейчас, когда вызвал начальника караула.

Ремизов бежал со всех ног. Место нашел быстро, им оказалась свалка в полуразрушенном здании недалеко от штаба полка. Глинобитные стены и перекрытия поглотили звук взрыва, поэтому его отчетливо никто и не слышал. Несмотря на ранний час, здесь собрались все, кому это положено по службе. Не докладывали только командиру полка.

– Смотри! – Савельев был хмур и краток.

И Ремизов смотрел. В глубине проема, среди разбитых саманных стен, среди хлама и мусора лежала окровавленная красно-фиолетовая груда мяса, из которой торчали… Нет, это невозможно, к горлу подкатил ком тошноты, это не укладывается в сознании! Из этой груды торчали две белые, пухлые человеческие ноги. Ремизов смотрел, он не мог оторвать взгляда, он ничего не мог, став неподвижным, окаменевшим. Страшное зрелище, словно ядом, пропитывало сознание, память, для того чтобы он никогда потом его не забыл.

– Он?

Ремизов слышал вопрос, знал, что надо отвечать, и не мог произнести ни слова.

– Это он? – еще громче спросил Савельев.

– Да. Он. Олейник. Это его ноги.

Савельев странным, изучающим взглядом посмотрел на командира роты, в этом взгляде был вопрос, для которого так и не нашлось слов:

– Откуда?

– Я всех своих солдат узнаю, даже в таком виде…. – Ком тошноты рассыпался на молекулы и пропал. Мысли стали ясными, освобожденными от обид и эгоизма, от простых земных тягот. – Он гранату на животе взорвал.

– Взорвал. Я сначала подумал, что он без лица. Вот и все, был человек, и нет человека. Наверное, это лимонка рванула. Вон как кожу сорвало. Черт! У него и рук нет. – Савельев брезгливо поморщился.

– Ему теперь безразлично, – впервые Ремизов подумал, что убитым небольно, и Олейнику небольно. Больно только живым, хотя бы тем из них, кто стоит молча над останками и не знает, проклинать его или жалеть.

– Ему – безразлично, – проскрипел зубами Савельев. – Мать не пожалел.

– Что ей писать? – Ротный задавал этот вопрос не то себе, не то начальнику штаба, но, скорее всего, вопрос не имел ни адреса, ни адресата.

– Что писать? Как всегда. Погиб в бою. Мой писарь напишет, не ломай голову, Чернецкий мастак на такие письма.

– Да, пусть напишет, что в бою… Для родителей хоть и слабое, но утешение. Такую правду ни одна мать не переживет. – Ротный кивнул головой на останки человека, теперь он мог рассматривать их спокойно и методично, словно читая последнюю страницу войны. – Я опрашивал солдат, рассказали. Он подумал, что проспал «духов», и они сейчас бесчинствуют в полку, он понял, что виноват. Дурачок… Надо найти его пулемет.

– Уже нашли. – Савельев замолчал, пожал плечами. – Начальник склада принес недавно дежурному. Ночью проходил мимо, видит, солдат спит, решил проучить, забрал его пулемет и ушел.

– И никому не позвонил, не сказал. Сволочь же. Поиграть решил.

– Ремизов, ты слишком остро на все реагируешь, возьми себя в руки. Этот начальник склада не сволочь, он маленький вредитель, безмозглый баран. Представится случай, я первый ему морду разобью, – Савельев и сам не заметил, как завелся. – Он не собирался никого погубить, он этого не хотел!

– Но это произошло!

– Да! Произошло! Потому что этого хотел Олейник.

Они оба надолго замолчали, словно к ним одновременно пришло откровение. Можно сочувствовать слабым, защищать их, спасать, но когда-то каждый сам принимает решение: жить или умереть. А он, этот солдат, не захотел жить, он струсил.

– Он первый солдат моего взвода, кто погиб на этой войне. Я их всех берег, а Олейнику за эти месяцы не поручил ни одной серьезной задачи. И все равно не уберег.

– Я знаю, Ремизов. Но от своей судьбы не уйдешь.

* * *

Во второй половине июля полк снова приостановил активные боевые действия. В штабе армии решили осмотреться, разобраться в обстановке, понять, что происходит в Панджшере. На самом деле в Панджшере ничего особенного не происходило, просто местное население начало возвращаться в ущелье. Люди шли с оружием, кто-то называл их душманами, кто-то моджахедами, но прежде всего они были люди, а на любой войне людей считают не головами, а штыками и стволами. Те, кто возвращался, шли не пахать и сеять, они шли сражаться с шурави.

Их гнали на войну, и их становилось все больше. Но уже на дальних подступах к Базараку и Рухе группы и отряды душманов попадали под авиационную бомбардировку, их настигала дальнобойная артиллерия, и только потом они сталкивались с ротами и батальонами сто восьмой дивизии. Третьему батальону полка эти столкновения обошлись дорого, но и другие подразделения несли своеобразные потери, во всяком случае, медицинская комиссия, работавшая в полку, поставила обычный местный диагноз: острый дефицит веса у большинства солдат и сержантов и у многих офицеров. Командование армии приняло решение о прекращении рейдов.

– Начальник штаба, с завтрашнего дня батальон переходит к засадным действиям. Каждую ночь мы готовим по две засадные группы.

– Я представлю свои предложения. – Савельев возился с картами, отмечая красным карандашом рубежи будущих засад.

– Надо поработать по ближним кишлакам. «Духи» там бывают, это точно.

– Есть одна интересная идея.

Ущелье Гуват по своей глубине по сравнению с соседними ущельями было небольшим, одноименный ручей протекал по нему, не пересыхая, круглый год, он нес в Панджшер чистую ледниковую воду и рассекал Руху на две неравные части. Выше по течению, укрывшись за изгибом ближнего хребта, располагался небольшой, домов на тридцать-сорок, кишлак, который тоже назывался Гуват. Его не видно с постов первого батальона, поэтому для полка он представлял интерес.

Первую засаду Савельев решил организовать сам, и именно в этом кишлаке. Его выбор пал на пятую роту. В отличие от Усачева, ему этот лейтенант, управлявшийся в ротном хозяйстве за четверых, казался вполне симпатичным. Может быть, тем, что был слишком открыт, а заодно и взрывоопасен, как бензиновая смесь, может, тем, что в его взгляде помимо любопытства всегда читалось чувство ответственности, стремление к порядку. Когда-нибудь и этот оптимизм, и юношеская восторженность освободят место рассудительности, трезвому расчету, после чего начальник штаба надеялся получить подготовленного ротного, способного к решению любых боевых задач.

Идея, о которой он накануне говорил комбату, имела свою изюминку: устроить в кишлаке небольшой пожар, шум, привлечь внимание «духов», выманить их и в то же время под прикрытием этого фейерверка выставить в засаду две группы. Узнав о предстоящем мероприятии, о том, что кто-то должен возглавить вторую группу, к Ремизову напросился в помощники старшина роты Корчин.

– Командир, здесь все рядом. Только на одни сутки, – канючил и упрашивал старшина. – Рота в рейды ходит, солдаты, офицеры надрываются, как навьюченные ишаки, а старшина сидит на портянках и трескает сгущенку. Ну, командир?

– Ладно, я не возражаю.

На самом деле Ремизова коробило и от показного сочувствия, и от лести, и оттого, что с этим скрытным, жадноватым прапорщиком никак не получалось найти общего языка, и вот как раз для налаживания отношений он подыскивал средства.

– Нам ведь и по хозяйству кое-что надо.

– Ну вот, это ближе к теме.

– А то у нас посуды в роте никакой нет, одни алюминиевые миски, а там хоть сервизом одним-другим разживемся, мелочами всякими.

– Смотри, не увлекайся. Трофеи трофеями, но мы не в магазин идем, а в засаду.

– Нет, нет. Трофеи попутно.

– И под ноги чаще смотри.

– Я дома, в Казахстане, по сопкам много ходил, там тоже камней хватает, как здесь.

– Старшина, я тебе про мины говорю.

В кишлак входили двумя колоннами, по обеим сторонам ручья. На подходе к окраине Савельев дал очередь трассирующими пулями по небольшому наделу пшеницы, на соседней делянке разорвалась граната из подствольного гранатомета. Поля загорелись, над ними завихрился синий горячий дым, замысел этой маленькой операции начал реализовываться.

– Что морщишься, Ремизов? Хлеб жалко? Он уже осыпается, а убирать его все равно некому. Так что хоть как пропадет.

– Пропадет, только все это напоминает другие картины.

– Напоминает. Но лучше без аналогий и без сантиментов. Наш спектакль для «духов» должен быть настоящим, мы должны их взять на живца. Пусть разозлятся. А мы их тут – тепленькими. – Савельев взбодрился, в нем торжествовал дух охотника, идущего по волчьему следу.

– Знаю, что надо.

– Зарезать зверя и рук в крови не замарать – так не бывает! Тем более что тебе не привыкать, – Савельев скосил многозначительный взгляд на своего офицера, – так ведь?

– И так можно сказать. – Ремизов повел бровями, но больше ничего не добавил. Они уже входили в кишлак.

– Теперь давай определимся. С каждой стороны поджигаем по одному дому. На удалении друг от друга. Но должна быть подсветка и по центру кишлака, и со стороны верхней тропы. Перед тем как поджечь, полный и дотошный обыск, будет очень здорово, если мы что-то найдем. Понятно?

С первыми сумерками Савельев с частью пятой роты, с группами обеспечения, которые он брал для массовки, стал неторопливо отходить из Гувата в обратном направлении, разрешив нескольким сержантам постреливать по окнам, по подозрительным щелям в дувалах. За их спинами, как два огромных факела, разбрасывая искры, потрескивая сухой древесиной, полыхали дома.

– Хороший кишлак, уютный.

– И чистый, и богатый, много чего в домах есть, муки полно.

– Да, много чего. «Душки» все побросали, когда уходили.

– Тропинки камнями выложены, не то что у нас. Трава как одеяло пуховое.

– Дома жаль. Крепкие были дома.

– Прекратить разговоры! – Савельева начинала раздражать эта пустая солдатская болтовня. Рано или поздно она сведется к тому, что хорошо там, где нас еще не было. – Устроили базар, как бабки на посиделках. Наблюдать в секторах!

Время перевалило за полночь. Оно повисло почти без движения над миром, над этим кишлаком, и если бы не часы с их монотонной секундной стрелкой, гипнотический сон давно охватил бы уставший разум. Глаза слипались. Ремизов, сидя на подоконнике второго этажа, нещадно тер их костяшками пальцев, чтобы заставить смотреть, до боли щипал себя за руки. В какие-то моменты ему начинало казаться, что он спит с открытыми глазами. Сидеть часами без движения, всматриваясь в черноту, озаряемую всполохами горящих домов, стало невыносимо.

– Рейхерт! Ты там как? Бойцы как?

– У меня в глазах резь, еле держусь, бойцы спят.

– Ладно, пусть поспят еще полчаса. Тебя Варгалионок сменит.

Внезапно Ремизов то ли почувствовал, то ли увидел боковым зрением движение на мостике через Гуват. Схватил автомат, соскочил с подоконника. Освещенный контур человека скользнул в темноту и растворился за углом дома, в котором они находились.

– Рейхерт! – бросил он громким шепотом. – Видел?

– Товарищ лейтенант, это кто-то из наших. Точно кто-то из наших.

В подтверждение его слов раздался робкий стук в боковую дверь. Когда убрали блокирующее бревно, на пороге показался сержант из группы Корчина.

– Ты какого черта здесь?

– Товарищ лейтенант, меня старшина послал, я чай с абрикосами принес. Кипяток.

– Да вы там что?! – рычал все тем же громким шепотом Ремизов.

– Мы тихо. Мы в подвале огонь развели. Ни огня, ни дыма не видно.

– О-о, японский городовой! Вы же демаскируете наши позиции!

– Так старшина приказал.

– Какой старшина? Ты что, до сих пор не понимаешь? Мы же тебя подстрелить могли. Назад не пойдешь, останешься с нами.

Чай был, конечно, кстати, но его тонизирующего эффекта хватило ненадолго. К трем часам ночи Ремизов ощущал, как рассыпаются и уходят остатки его потрепанной энергетики, последние силы организма. Треск горящего дерева, доносившийся из глубины кишлака, оставался единственным раздражителем, который еще поддерживал сознание в тонусе. С порывом ветра от пожарища прилетали облака искр, они только подчеркивали черноту наступившей ночи. Одна из крупных искр, вырвавшись из-за ствола древа, стоявшего в пятнадцати метрах от их дома, описала правильную яркую дугу и снова исчезла за стволом. «Странная искра, – проплыло в мозгу Ремизова, – описала дугу. Так человек опускает руку с сигаретой. Ночью надо спать. Кому это надо курить среди ночи? Кому, кому… Разведчикам и диверсантам». Неожиданная мысль острым лучом прорвалась сквозь сумерки сознания:

– Всем подъем! Занять позиции, к бою!

Его автомат выискивал цель среди отсветов пожарищ и черных провалов между ними. Тень убегающего человека мелькнула чуть вдалеке – палец на спусковом крючке замер на мгновенье, и вдруг в это мгновенье неясным эхом откуда-то докатилась еще одна мысль: а если это свой, как тот сержант с чайником? Палец на крючке ослаб, готовность к выстрелу снизилась, но следующая мысль накатила удушливой волной: свой не стал бы убегать в глубь кишлака, надо стрелять! Но было уже поздно, тень растворилась.

– Варгалионок! Смирнов! За мной! Рейхерт, организовать наблюдение и оборону. Мы быстро.

Они бежали в стороне от огромных костров, продолжавших ярко пылать, скрываясь в кустах и деревьях, чтобы самим не стать мишенями для стрельбы. Заняв удобную позицию в середине кишлака, залегли.

– Все. Слушаем и смотрим. Ни звука.

Летняя ночь, пропитанная запахами войны, дышала тревогой и опасностью. В кишлаке есть люди, теперь это понятно, а вот сколько? И кто эти люди? Если этот наблюдатель пришел не один и где-то здесь притаилась банда? Первым не выдержал Варгалионок, минут через десять он толкнул командира под локоть:

– Товарищ лейтенант, может, вернемся? Жутковато. Нас тут всего трое, от наших далеко оторвались.

Ремизов думал о том же, они давно и внимательно присмотрелись к Гувату, к окрестным домам и дувалам, к местности, враг себя не обнаруживал. Но если их засекли, то маневр откладывать нельзя, надо уходить.

– Возвращаемся, пожалуй, ты прав, пора…

Спустя сутки пятая рота отправилась на засаду в Астану, крупный кишлак, расположенный в десяти километрах на восток от Рухи, в котором довольно часто бывали незваные гости. Природа не терпит повторений, и на этот раз она подарила роте огромную луну, светившую, как мощный софит, которая лишь изредка пряталась в высоких перистых облаках. Ремизов тоже был частью природы и тоже не любил повторений, а поэтому решил старшину Корчина с собой больше не брать, несмотря на все его нереализованные амбиции и горячий чай с абрикосами.

Входили в Астану ночью, чтобы не привлекать внимания случайных ушей и глаз. Ничего лишнего из снаряжения с собой не брали, а перед началом движения попрыгали, убедились, что ничто не позвякивает. Полтора десятка теней тихо проскользнули через лунные поля и лунное молоко и углубились в узкие, брошенные жителями переулки. Среди множества домов выбрали два самых больших, с широкими плоскими крышами, возвышавшихся над всеми другими, от которых просматривались подходы к кишлаку и к дороге, проходящей по берегу Панджшера.

Только вступили за дувал первого дома, во двор, как в ноздри со сладким напором ворвался плывущий из дома запах плова. Ремизов замер от неожиданности, медленно выдохнул и вскинул руку – всем остановиться, замерли и солдаты. Кто понял, что происходит, кто нет, но Ремизов не слышал в доме звуков голосов, а это означало, что их засекли и притаились. Ждут или ушли? Вот в чем вопрос. Плов не готовят только для себя, это праздничное блюдо, сколько же их здесь и кто они? Неужели бой? Кто будет атаковать, тот и победит. Ремизов почувствовал, как по коже пробежали мурашки, а им на смену от сердца побежала горячая волна адреналина.

«Сынок, береги себя. Доля у тебя такая. Береги себя». «Артемчик, я тоскую без тебя, я жду, а ты все не едешь». Голоса, строки из писем пробегали от виска до виска, от края до края панамы, уходили и снова возвращались. Настал тот случай, когда и нужно, и можно было поберечь себя. «Ну пусть только кто появится, патронов не пожалею, перекрещу крест-накрест. Мало не покажется»

– Рейхерт, – шепот, палец к губам, Ремизов дышал ему прямо в ухо, – без звука. Обходишь с группой дувал. Автоматы к бою, с предохранителей снять, первый патрон досылать медленно, без щелчка. Приготовить гранаты.

– Понял. Иду. – Он махнул рукой своей группе, и четыре солдата, прижимаясь спинами к стене, следом за ним начали обход дома с тыла.

– Тарасенко, ты со своими во двор, направо и на крышу. Все делать тихо. Смотри, чтоб гранату сверху не бросили.

Молодой сержант из второго взвода напрягся, это чувствовалось по его блестевшим в темноте глазам, по дыханию.

– Не дрейфь, все будет путем. Давай!

А сам со Смирновым и Аверьяновым направился в глубь дома, откуда тянуло соблазнительным запахом. Передвигались аккуратно, не подставляясь под открытые проемы окон, дверей, видимые в ярком лунном свете. По запаху быстро нашли очаг, на котором висел казан, полный еще горячего нетронутого плова, осмотрелись в соседних помещениях и только потом, еще раз прослушав все шорохи ночного безмолвия, получив доклады от сержантов, Ремизов понял, что «духов» здесь нет.

– Наша задача меняется. «Духи» в кишлаке, это точно, мы обнаружены, это тоже точно. Так что ни о какой внезапности речь не идет.

– Что делать будем? Что моей группе делать? – поправил себя Тарасенко. Немного суетливый, но всегда ответственный, он вызывал у ротного симпатию, из него мог получиться хороший сержант, командир.

– Занимаем позиции по двое, по трое по всему периметру и на всех этажах. Ведем наблюдение. У нас самый высокий дом, если что, к нам просто так не подобраться. Спать по очереди. Думаю, что ночью не сунутся, а вот на рассвете все может быть.

– А что с пловом?

– Рейхерт, вот ты его и опрокинешь в золу. Объяснить?

Ремизов с группой Тарасенко расположились на большой плоской крыше и только тут поняли, что их позиция не так уж и безупречна. Весь кишлак сверху представлял собой сплошные переходящие одна в другую крыши, залитые зеленовато-белым обманчивым светом луны и черными пятнами и полосами теней. Их группа лежала в таких пятнах, но кто-то другой тоже мог раствориться в них на соседних крышах, а с этих крыш можно не только вести огонь, но и добросить гранату. После таких размышлений опасность стала близкой и очевидной.

Вот тебе и природа, которая не терпит повторений. Опять таинственные призраки, то тени, то запахи. Душманы, «духи» – они настоящие духи, и появляются словно из ниоткуда, и уходят в никуда. Растворяются в лунном свете, дематериализуются, вот и все. Ремизов глотал холодный кофе из большой армейской фляги, чтобы не проспать момент их материализации. От долгого неподвижного лежания посреди зачарованного мира под негромкий рокот близкого Панджшера ощущение опасности притуплялось. Демоны сна заставляли спать, убаюкивали, но литр выпитого крепкого кофе все-таки раздирал глаза. Ремизов досадовал на солдат, у которых не было столько воли и сил, как у него, почти наверняка знал, что они дремлют, и это заставляло бороться со своим собственным безволием и бессилием.

Душманы не появились. Они ведь тоже чего-то опасаются, тоже боятся. Если перед ними действует организованное, подготовленное подразделение, которое не оставляет шансов на успех, стоит ли рисковать? Вот и весь вопрос: а стоит ли?

Вернулись в расположение роты ближе к полудню. Не успел Ремизов и умыться после возвращения, из штаба батальона прибежал Чернецкий:

– Товарищ лейтенант, у вас Труханович умер.

– Ты что такое несешь? Он же с нами в Гуват недавно ходил.

– Ну вы же его сами тогда и вернули с Савельевым. Он в санчасти сутки отлежал, потом его «вертушкой» отправили в Баграм. Из штаба дивизии утром звонили: умер в госпитале. У него был тиф.

– Тиф? – сказать, что Ремизов удивился, – это ничего не сказать, он опешил: – Какой тиф? Мы же эту заразу еще в двадцатых прикончили.

– У нас – да, у них – нет.

– Давай в первый взвод. Попов соберет личные вещи. Там и собирать-то нечего.

Штабной писарь ушел, а командир взвода, а по сути – роты, опустился на табурет, опустошенный этой новостью. Надо бы прилечь, поспать пару часов, восстановить силы, а он сидел посреди блиндажа, беспомощный и жалкий, по его обгорелому, небритому лицу, по рукам стекала вода с мыльной пеной, капала на пол. Самая лучшая новость – это отсутствие новостей, вот и не верь римлянам. Вся мудрость веков уже вычерпана до дна. Будь ты семи пядей во лбу, ничего не изменишь, судьбу не обманешь. Что позволено Юпитеру… Кто тут возомнил себя Юпитером? Быки, крепкие, напористые, но быки, а у всех быков одна судьба – заклание. В этой проклятой засаде глаза до красноты, до рези натер, всех уберег – а тут в спину, ножиком…

* * *

– Мишка! Гад! Ты все-таки вернулся. Я тебя тут каждый день вспоминал.

– Это какими же словами ты меня вспоминал?

– Ха! Всякими. А ты думал.

– А мне жена постоянно говорит: «что это у тебя уши горят?» Ну теперь ясно.

– Рассказывай, как там Союз, как Ленинград, как Ярославль?

– Так же, как всегда. Что с ними случится? Уютно, спокойно, никто не стреляет. Ты представляешь, там никто не знает, что здесь идет война, мне никто не верил. С кем ни поговорю, что Марс, что Афган – все едино. – Марков легко и беззлобно вздохнул. – Но если бы ты знал, как дома здорово!

– А зачем это знать? – Настроение у Ремизова вдруг погасло, а в сознании проскочила искра неясной обиды. – Ты теперь будешь вспоминать каждый день отпуска, переживать, а нам, голодным псам войны, все эти нежности ни к чему.

– Вот как ты заговорил. Матерый стал.

– Станешь тут. Верчусь как белка в колесе. Или как конь, дежурный по цирковой арене. Ничего не успеваю. И ты готовься. Сутки на раскачку – и вперед. Мы по ночам в засады летаем, как филины. Привыкли, так что и ты привыкнешь. Завтра в ночь – засада в Базараке, там недалеко штаб дивизии размещается.

– Арчи, ты издеваешься. Я снова в Ленинград хочу, домой, а ты мне про какой-то Базарак. Я и слов таких не помню.

– Вспомнишь. Ты все вспомнишь. Только пуля над ухом просвистит. А в отпуск мы отправим Корчина, уже сегодня, а то ему невмоготу, дня вытерпеть не может.

Следующим вечером, едва сбросив с себя домашнюю расслабленность, Марков и девять солдат, в основном из его взвода, отправился в Базарак. И им всем выпала военная удача, но, наверное, своим избранником она назначила командира взвода, поскольку по неписаному правилу чаще всего везет тем, кто крутит рулетку впервые. Коварная фортуна завлекает, околдовывает заблудшую душу игрока, и он, этот искатель приключений, радуется ей, не замечая подвоха, не чувствует, как им овладевает страсть, как неотвратимо разум уступает чувству. А он, лейтенант Марков, только прибывший с пляжей Финского залива, из праздничной столицы бывшей империи, из чужой мирной жизни, уже или все забыл об этой войне, или так и не понял, кто он здесь. Ему же сразу предложили сделать ставку и вращать.

Едва солнце провалилось на западе за хребты и небо стало стремительно темнеть, группа душманов спустилась с гор невдалеке от Базарака. Перед ними стояла задача – заминировать дорогу в том месте, где она делает петлю, огибая выступающую скалу и приближаясь к Панджшеру почти вплотную. Все совпало. И то, что засада выставлена именно здесь, в узком месте, и то, что душманы выбрали неудачное время, их силуэты виднелись на фоне блестевшей в сумерках реки. И даже то, что в этот час дежурил Варгалионок, а командир взвода прилег отдохнуть до полуночи.

Когда Варгалионок увидел «духов», которые подкапывали обочину грунтовой дороги, то неожиданно для себя растерялся. Надо было что-то делать. Надо было открывать огонь. Рядом стоял пулемет Калашникова с лентой на сто патронов, этого боезапаса хватило бы на всех, но он не решился. Первый раз всегда страшно, так все говорят. Он посмотрел на копошащихся в кустах «духов», потом на пулемет, потом снова на «духов» и, стараясь не шуметь, быстрым шагом пошел к Маркову.

– Варгалионок, ты куда? – из-за соседнего валуна негромко спросил Абдуллаев.

– Там «духи». Я к Маркову.

– «Духи»? – У Абдуллаева округлились глаза, он – чеченец и на близость схватки отреагировал по-другому. – Они уйдут. Уйдут же!

– Что делать, Абу? – Он и сам знал, что делать, вопрос стоял иначе: как?

Абдуллаев посмотрел на сержанта, на его бледное лицо и все понял.

– Все будет чики-пики. Мы их завалим. Пошли.

Он быстро подошел к пулемету, приложил приклад к плечу, повел стволом вдоль дороги и наконец увидел «духов», они уже заканчивали свою работу. Сердце сделало мощный толчок, горячая кровь ударила в виски, а от нахлынувшего на Абдуллаева бешеного азарта вокруг наэлектризовался воздух. Точно прицелиться в такой темноте – дело почти безнадежное, луна, потерявшаяся между бегущими облаками, едва освещала цель и линию ствола, но в подсветке он и не нуждался, он воспринимал окружающее совершенно другим, новым чувством.

Длинная раскаленная очередь вспорола влажный воздух, горную тишину. Приклад пулемета методично бил в крепкое солдатское плечо, Абдуллаев что-то орал на своем наречии себе под нос, а Варгалионку в этот момент казалось, что сам демон вселился в солдата и теперь безудержно и жадно торжествовал. На дороге раздались крики людей, топот бегущих ног, где-то в камнях металлическим стуком отозвалось брошенное оружие.

– Отсекай от гор! Уходят! – прокричал между очередей Абдуллаев.

– Вижу! – теперь и Варгалионок короткими очередями из автомата обрабатывал каменистый склон горы, не вполне уверенный в том, что его пули достигают цели. Заработали еще два автомата. Светящаяся трасса аккуратно прошла вдоль обочины дороги, потом трассера несколькими приемами описали контур склона горы. Кто-то хорошо видел ночью. Через пять минут ничто, кроме кислого запаха пороха, не напоминало о внезапно разразившейся стрельбе, но кому-то этот запах казался сладким.

– Ну, Варгалионок, что ты тут за фейерверк устроил? Докладывай. – Марков отложил автомат и в благодушном настроении всматривался в ночь, пытаясь увидеть дорогу и не решаясь спуститься к ней.

– «Духи» дорогу минировали. Ну мы по ним и жахнули. Вон Абдуллаев всю ленту расстрелял.

– Сколько их было?

– Я троих видел. Может, их и больше на дороге копалось, но я видел троих.

– Попали в кого?

– Там крики были, наверное, попали.

– Я скажу, – нетерпеливо вмешался Абдуллаев, – одного я точно срезал. Я чувствую. Потом они побежали. Дальше не знаю. Но одного я точно срезал.

– Думаю, мы еще одного могли зацепить. Там, на дороге, или кто-то споткнулся, или автомат уронил.

– Ладно, я понял. Докладываю оперативному, – командир взвода Марков праздновал свою маленькую победу. Это не то, что песок и щебень в горах месить, ему теперь никто не скажет, что он зря небо коптит. – Утром посмотрим, что мы тут наколбасили. А теперь наблюдать внимательно. Мало ли что, ночь впереди длинная…

Утром картина ночного боя прояснилась. Неудачливый минер с искаженным лицом, скорчившись, лежал у обочины в окружении разбросанных итальянских пластиковых мин. Он был нафарширован свинцом. Идти по следам других душманов труда не представляло, местами виднелась разбрызганная кровь, а дальше нашли и два автомата, оставленные ранеными, когда они убегали. Но самих гостей так и не нашли: либо те смогли уйти, либо солдаты плохо искали то, что от них осталось.

– Ну давай, отметим твой успех. Это стоит того, а то мы тут закисли в рутине. – Ремизов пару минут назад выслушал одобрительные слова от начальника штаба и пребывал в приподнятом расположении духа. – Ты только нос не задирай.

– Завидуешь?

– Ты что, обалдел? Тебе просто повезло. С корабля на бал и сразу в герои.

– Конечно, повезло. – Марков добродушно и самодовольно улыбался, его простое восприятие жизни обезоруживало, он по-прежнему оставался уверенным, что все в его жизни будет в порядке.

– Повезло, что не они тебя, а ты – их.

– Ты краски сгущаешь. Что бы они сделали?

– Если бы Варгалионок не засек «духов» и они установили бы эти «итальянки», что бы могло произойти на обратном пути, а? Ты знаешь? – В секундной паузе взгляд Ремизова уплыл в сторону, дернулась правая щека, он представил, что было бы. – Нет, не завидую, нельзя завидовать.

– Ну ты – Кассандра.

– Слава богу, нет. Она принесла дурные вести. А я всего лишь предостерегаю. Сегодня все в масть, а завтра мордой в грязь?

– Ты изменился, Арчи, ты стал еще и циничным.

– Не больше, чем все. – Он усмехнулся. – Меня давно никто не называл Арчи, больше никого не осталось, кто так меня называл, только ты. Теперь меня все зовут товарищ лейтенант, и командиры, и подчиненные, у меня больше нет имени. А ты спрашиваешь, почему я стал таким.

– Хочешь честно? У нас лучшая рота в батальоне, а может, и не только в батальоне, в этом нам всем повезло. Костю, конечно, жаль, бойцов наших раненых тоже, но вдумайся, Арчи… – Здесь Марков остановился, собрался с чувством и, взмахнув для убедительности рукой, продолжил: – Ты вдумайся! У нас в течение пяти месяцев нет ни одного убитого. Ни одного! А что у соседей? Мы везде вместе с ними отрабатывали, мы всю весну пахали как черти, летом ты вообще один остался. Результат тот же.

– А Олейник, Труханович?

– Они умерли, а не погибли. В бою, при обстрелах от душманской пули или осколка не погиб никто, и раненых у нас в два раза меньше, чем в любой другой роте. Ты думаешь, это просто так? Ничего подобного.

– Миш, мы тут с этой войной все в дерьме, а тебя после отпуска на фантазии потянуло. Тебе бы замполитом быть, политруком, а то наш где-то в Баграме потерялся.

– Извини, но этот твой сарказм тут ни при чем. Бойцы говорят…

– Не извиняйся. – Ремизов не дал ему договорить и удовлетворенно усмехнулся. – А бойцы, значит, уже нажаловались командиру взвода? Что ж теперь? Приходится применять и недозволенные приемы. Пусть домой живыми вернутся, да письмецо черканут и спасибо скажут. Я – командир, я без них смогу, а они без меня – нет.

– Арчи, у тебя налицо профессиональная деформация.

– Стоп, стоп. Пора в твою бочку меда добавить свою ложку дегтя. Во-первых, хорошая рота дорого стоит ее командиру. Во-вторых, час назад радиограмма поступила из штаба дивизии – это к слову о нашей роте – в Ташкенте на таможне старшину Корчина задержали, пытался провезти наркотики. И не травку, а промедол. Считай, что он его у раненого бойца украл. Он – тоже наша рота. Этот прапорщик единственный, кто не попал в орбиту моей воспитательной работы. Мне, взводному, не по чину, – Ремизов сделал попытку улыбнуться. – В остальном я с тобой согласен, и моя деформация налицо. Только одна деталь. Когда после операции в Арзу мне перед строем благодарность объявили, я ответил: «Служу Советскому Союзу!» Так вот, я знаю, кому служу… Ну что задумался, мы выпьем сегодня за твой успех или нет?

Днем позже комбат Усачев направил взвод Маркова в ущелье Хисарак, что выходило своим устьем к Панджшеру с южной стороны, как раз напротив Рухи и напротив огневых позиций пятой роты, для оборудования на ближнем отроге хребта поста охранения. Будущий пост мог контролировать это ущелье и располагавшийся в нем кишлак Мариштан, даже странно, что его не поставили здесь раньше. Маркову определенно везло, строительство поста, оборудование – едва ли не самая спокойная и безопасная задача, о которой мечтал каждый солдат и каждый взводный. Две недели с лопатой лучше, чем один день в рейде, кто бы спорил.

Ночью Ремизов еще не успел провалиться в сон, как его уже тряс за плечо дежурный по роте.

– Товарищ лейтенант, у нас подрыв на посту.

– В первом взводе? Кто?

– Рядовой Розен.

– Какой подрыв среди ночи?

– Да уже три часа прошло, а его только что принесли в санчасть. Они с носилками через Панджшер долго переправлялись.

Ремизов бросился в санчасть. При слабом свете электрической лампочки на белой простыне лицо солдата казалось безжизненным, таким же белым, как и эта простыня. Он был без сознания.

– Дышит? – невольно вырвалось у офицера.

– Дышит, – не удивившись, ответила женщина в медицинском халате и в колпаке, сидевшая рядом с Розеном и считавшая пульс, – первую помощь ему оказали. Под капельницей полежит до утра. Теперь от нас ничего не зависит.

– Что с ним? Мне тут только в двух словах…

– Обрыв левой ноги, осколками посекло правую, больше ничего не повреждено. Обычно бывает хуже. И жгут ему хорошо наложили, у самой раны, при ампутации колено должны сохранить.

– А вы кто? – наконец сообразил спросить Ремизов.

– Вы первый раз в санчасти, да?

– По личным делам, слава богу, незачем. Служебные вопросы решает старшина, педикулез и тому подобное. Ну а сегодня… – Он замолчал, посмотрел на бледное, худое лицо своего солдата. – Это мой вопрос.

– Я прапорщик Довлатова, санитарный инструктор. Но все меня зовут Малика.

Она попыталась уголками губ изобразить улыбку, но после тяжелого вечера и ночи улыбка не получилась. Ее проницательные черные глаза в обрамлении таких же черных ресниц и тонких, изогнутых черных же бровей выражали только усталость и ничего более. Для любопытства сил не хватало.

– Хорошо, я тоже вас так буду называть. Малика, а лейтенант, который с ним пришел…

– У командира полка на докладе. Он сразу отправился, как только прибыл.

– Значит, с Розеном все в порядке.

Среди ночной госпитальной тишины слова, сказанные Ремизовым, прозвучали двусмысленно, а когда молчание затянулось, из двусмысленности они вдруг превратились в бестактность. Он не знал, как продолжить разговор, как объяснить, что он имел в виду совсем другое, что солдат жив и его спасут. В конце концов, он сам запутался в том, что имел в виду. Постепенно внутреннее напряжение возросло, всколыхнулись эмоции, они желваками и красными пятнами заиграли на лице, хотелось выкрикнуть их из себя, выплеснуть, как обжигающий гейзер. Это же фатальность! Нелогично, непредсказуемо. Хороший солдат (все бы такими были!), и вдруг… Какого черта! Чем занимался Марков на посту в этой безобидной обстановке!

– Да, с ним все в порядке. – Малика словно прочитала его мысли и сама прервала напряженное молчание. – Утром сразу же нужен вертолет. И сразу на операционный стол.

– Трудная у вас работа. Видеть это каждый день! Как вы можете, как у вас сил хватает! Тут раз увидишь – спина леденеет. – Он покосился на больничную кровать, на пропитанную пятнами крови простыню, прикрывавшую его солдата, и убрал глаза в пол. – Наверное, надо быть хладнокровной и твердой, да?

Малика не успела ответить, а он не заметил, что по ее уставшему лицу, по гладкой атласной коже пробежала тень маленькой женской обиды. Женщина, какой бы сильной она ни была, все же остается женщиной, она нуждается в поддержке и понимании этих невнимательных мужчин. Из темноты вынырнул Марков, поправил на носу очки и остановился в пороге, не зная, с чего начать.

– Миша, что произошло? Что ты молчишь?

– Отправил Варгалионка с бойцами в кишлак за дровами. – Он третий раз рассказывал эту историю и каждый раз чувствовал, что его вина на чаше Фемиды становится все тяжелее. – Ну, обычное дело, сам знаешь. Там тропа есть, ее саперы проверяли. Мы два дня по ней ходили. А Розен решил в дом зайти, матрас хотел присмотреть. Варгалионок его не пускал, а он не стал слушать. Тот ему вслед, мол, иди, ищи свою мину. Ну, вот.

– Что вот?

– Нашел. Он даже в дом зайти не смог. Мина у самого порога стояла. Он только к двери – и взрыв. Варгалионок меня по связи вызывает, но я и так все понял. Подбегаю к Розену, он еще не потерял сознания, и, представляешь, что он мне говорит: «Товарищ лейтенант, я виноват, я вас подвел. Вам из-за меня попадет, выговор объявят». Я в шоке, поругают – перестанут. У него ноги нет, а он прощенья просит!

– И ты его простил…

Самая долгая осень

Усачев сидел, тяжело сгрудившись над широким дощатым столом. Он был пьян, взвинчен и даже зол, чего раньше себе не позволял, но сегодня сдался, стопка следовала за стопкой, глаза наливались кровью, лицо багровело. Самогон, который выгнал Сафиуллин, старшина шестой роты, имел поганый вкус, но заодно и первобытную крепость. От него захватывало дух, но душа, вдруг поддавшаяся слабости, продолжала нудно страдать, затмения сознания не наступало.

Сначала совещание руководства батальона шло как обычно, и вопрос рассматривался один-единственный – кадровый. С кем служить? С кем идти в бой? После лечения в Кабульском госпитале в полк не вернулся Аликберов, после очередных отпусков – Козловский, да еще этот бывший прапорщик Турпалов… А еще и Корчин, мерзавец. От решения не уйдешь, но вопрос из кадрового перерос в нравственный, потому и официальная часть сама собой переросла в рабочий ужин, тем более что у зампотеха и «нычка» нашлась ко времени. Когда замполит, переведенный к ним в мае на усиление из другого полка, попытался деликатно сделать замечание по поводу неумеренной выпивки, комбата передернуло. С этого и началось.

– Ну ты…. – Он хотел сказать что-то оскорбительное, но сдержался и только, хлопнув ладонью по столу, бросил ему в лицо: – Иди, замполит, подыши свежим воздухом, тебе вредно быть в этом кумаре. Надымим тут, надышим перегаром. Придется быть свидетелем махрового пьянства, а там и рапорт писать.

– Зачем вы так? – Добродеев не ожидал, что комбат, всегда предупредительный, может так резко вспылить.

– Иди, иди, воспитатель. Ты мне вместе со своей братией взводных уже воспитал, разбежались все к чертям собачьим. За меня взяться решил?

– Да нет же, я совсем другое имел в виду. – Он неловко попятился к выходу, не зная, как помягче завершить разговор, но, так и не найдя нужных слов, почти вывалился из помещения штаба батальона.

– Иван Васильич, – зампотех встревоженно запыхтел, – а вдруг он, эт-самое, в самом деле, того, стуканет. Ты ж ведь его обидел.

– Петрович, не перебирай. Он, конечно, странный, этот наш политрук, но не до такой же степени. Ну и стуканет, так быстрее с ним расстанемся.

– Прекращай, командир, – вмешался начальник штаба, редко переходящий с Усачевым на «ты», но это и был тот самый редкий случай, когда быть сдержанным – значит быть чужим. – Время разбрасывать камни прошло, теперь время собирать, а это всегда сложнее. И Добродеев, он ведь не крыса, прости, Господи, не вредитель. Он просто не чувствует ситуацию, где и что уместно, где заканчивается служба, а где оголенный нерв начинается.

– Начштаба, ты в лирику не впадай, это не твое. Служба никогда и нигде не заканчивается. Присягу один раз дают, и на ночь ее в шкаф не прячут. Я тебя знаю как облупленного, ты ведь не по часам и минутам служишь?

– Да мы тут все, считай, подписку дали, не в Союзе все-таки. Кто-то же должен. А у командира своя доля, кому на плечи давит, а кого и за горло берет.

Усачев внимательно посмотрел на своего первого заместителя, оценивая искренность сказанных им слов.

– Да, я – командир, и мне как командиру хуже, чем здесь, чем сейчас, уже нигде и никогда не будет. Меня никуда отсюда, из этой дыры, не отправят. И тебя я, Александр Степанович, тоже никому не отдам, извини. Это у замполитов есть главки, управления, теплые коридоры и теплые унитазы. А у нас с тобой вот этот глинобитный дувал, литр Ахметкиной самогонки и почти четыреста душ бойцов, которым и двадцати не исполнилось. Петрович! – Усачев вдруг резко переменил интонацию. – А почему до сих пор не налито, ты без команды больше ни на что не годен, да?

– Нет, Васильевич, я просто замешкался. Сейчас все будет.

– Начштаба, предупреди писаря своего, Чернецкого, никого к нам не впускать, нам есть о чем поговорить, давай, не затягивай.

Когда выпитое пробило защитную блокировку рассудка, слова комбата потеряли смысл, но разговор, как часто бывает на Руси, не мог закончиться раньше, чем самогон. Зампотех несколько раз пытался затянуть «Любо, братцы, любо, любо, братцы жить…», но Усачев не дал ему расслабиться и только продолжал напоминать про пустые стопки.

– Ты понимаешь, они меня предали.

– Не тебя одного.

– С кем воевать? К чему они готовились, если не к войне? Стойко переносить тяготы и лишения… Они что, забыли? Это же присяга. Зачем идти в армию, если бояться службы? Безответственные люди. Там, дома, делай что хочешь, а здесь живи по правилам. Здесь все равны. Посмотри, что в шестой. Ротный дважды ранен, замполит ранен, первый взводный убит, второй тяжело ранен и уже не вернется, старшина и тот ранен. А теперь и в четвертой не стало офицеров. За мыслью следишь?

Следить за мыслью комбата никому не удавалось, она рвалась, как нить, рассыпалась, как мозаика, в каждом его слове пряталось разочарование от царившей в мире несправедливости. Савельев и выпил не меньше, чем комбат, и досадовал на этих отщепенцев не меньше, но оставался невозмутимым, как всегда, несмотря на то что шестая рота была ему особенно близка, он сам не так давно ею командовал. В нем зрели свои вопросы, на которые здесь, в полку, ему никто не дал бы ответа.

– Хватит, командир. Они карьеристы, они толстокожие. – Савельев пытался оживить разговор. – А карьерист – это не тот человек, который для служебного роста готов пройти огни и воды, карьерист – это особая фигура, хм, он все это делает либо за чужой счет, либо выбрав путь наименьшего сопротивления.

– Признаться, никогда об этом не думал.

– И нет нужды. Есть другой момент. Более важный. Нас всех здесь могло и не быть. Чужая страна, чужая война, чужие проблемы. А кровь наша льется, наша кровь-то. Так разве они не правы, что сделали свой выбор. Как говорил дон Корлеоне, им сделали предложение, от которого они не смогли отказаться. Не так, что ли? Судить их сложно.

– В либерализм играешь, Александр Степанович. Сложно судить, это когда сидишь в Союзе, дома, а когда и ты, и я здесь, совсем несложно, напротив, даже легко судить. Что, крайних в Москве искать будем? А ты что скажешь, Петрович?

– Что скажу, что скажу. Я, конечно, не все понимаю, но по-житейски, Иван Васильевич, ты прав, тут ничего не добавишь. Суки они. Я тут со своим пузом бегаю, как молодой, и ничего. Мне что, терять нечего? Жизнь-то, она и у меня одна, а детей дома двое, да и у тебя двое, их кто потом кормить будет, если что?

– Слышал, начальник штаба, как это со стороны выглядит, по-житейски, по-людски, без политики партии и прочего антуража. Они свое сделали. Молча, по-предательски. Мы только-только начали разбираться в этой каше, что-то делать, а они… А Добродеев их еще защищает. Ты тоже их защищаешь?

– Не их защищаю. Тебя. Пытаюсь объяснить. Мы воспитаны по-другому, на других примерах. И не привыкли, что человек может сам решить свою судьбу.

– Ага, крысы бегут с корабля. Это ведь тоже решение. – Комбат не менял своей точки зрения, оставался агрессивным и, как хороший дуэлянт, все еще попадал в цель.

– Что-то в этом роде. И не надо вместо них брать на себя ответственность. Каждый баран сам носит свои яйца, так что я не их оправдываю, им еще предстоит ответить, и перед людьми тоже. Идет естественный отбор, и с нами остаются лучшие.

– А может, те, которым некуда бежать? А еще с нами остаются те, кому отпуска не положены и кому голоса не дано, солдаты и сержанты. Перед ними не стыдно? Разве они чего-то не понимают или не знают? Многие из них почти дети, и именно они будут служить до конца, и неизвестно, до какого конца, а господа офицеры и прапорщики… Они ведь настоящие господа и могут себе позволить спрятаться за солдатскую спину.

Савельев опустил голову, продолжать дальше этот разговор стало невозможно. Только самые простые вопросы остаются без ответов.

– Что теперь делать с четвертой ротой, командир?

– Неукомплектованными нас не оставят. Для Панджшера людей найдут, даже если весь Туркестанский округ придется подчистить.

– Но это когда еще случится.

– Скоро. Тут информация есть, в Кабуле отряд спецназа расформировывают, натворили что-то, так вот, офицеров в нашу дивизию отдают, считай, что нам. – Усачев замолчал, потом, после паузы, неуверенно выдавил из себя: – я сегодня расслабился чересчур, похоже, перебрал. Ты меня осуждаешь?

– Нет, по должности не положено. Вот только с Добродеевым некрасиво получилось.

– С замполитом завтра разберемся, поговорим по душам. Да, а ты знаешь, по какому вопросу ко мне Марков сегодня обращался? На здоровье жаловался, говорит, что в мотострелковой роте служить не может, нагрузки большие, а у него зрение слабое.

– Так и сказал?

– Именно. Так-то вот, начальник штаба. Ты теперь понимаешь, откуда ветер дует.

* * *

Москаленко после отпуска отвык и от боевой обстановки, и от большого количества солдат. Выбивало из колеи и другое неудобство: Ремизов и Марков, его взводные, казались ему закоренелыми боевиками. И вот теперь он – командир пятой роты, а кто скажет наверняка, он готов к этому?

– Разберемся, не переживай. – Ремизов смотрел на нового ротного с надеждой. – Серега, ты не представляешь, как я рад. Я так устал за лето. И по ночам служба снится, часовые, которые на постах спят. Нервы стали никуда. Мишка Марков меня постоянно одергивает. Теперь хотя бы отосплюсь. А еще я рад, что назначили именно тебя.

– Раз так, спасибо за доверие.

– Вот и впрягайся.

– Да ты что так сразу-то? Дай осмотреться. Я еще от Союза не отошел, а ты меня по полной программе заряжаешь.

– Ха! А как ты хотел? Отдохнувший, посвежевший, после домашнего молока, после помидоров с грядки… Мечта! Тебе и карты в руки. Да, как там Донецк?

– Я не из самого Донецка, я из Харцызска. Там дом, там порядок. Дочка первые слова произносит, такая смешная.

– Эх, Серега, если б ты знал, – голос Ремизова изменился, стал низким, хриплым, – меня здесь все достало… Как хочется забыться, ничего не знать, не помнить. Мишка вот тоже недавно из отпуска, а помощник из него никудышный, после питерских белых ночей в службу вклиниться не может. Как был я один, так и остался.

– Ладно. Ну ты-то меня одного не бросишь на растерзание ротному хозяйству?

– Если только на один день.

Четвертого сентября два батальона полка и разведывательная рота двинулись далеко на восток от Рухи в затяжной рейд. Операцию разрабатывали в Ташкенте, в штабе округа, но ничего хорошего это не сулило. Чем выше уровень командования, тем больше общих мест и меньше учитываются детали, тем больше накладок и жертв. Красные стрелы на картах больших начальников простирались за Астану, Пишгор, где стоял полк афганской армии, уходили еще дальше, где предполагались и базы боевиков, и залежи лазурита, полудрагоценного камня, так необходимого и правительству, и моджахедам.

Ахмад Шах Масуд, Счастливый, вернулся в ущелье, он находился где-то рядом, поблизости, наблюдал в стереотрубу свои владения, отданные им без сопротивления четыре месяца назад. Эта новость была самой модной и самой обсуждаемой в полку. Панджшерский лев вернулся, лев хочет крови, его оскорбительно щелкнули по носу, когда в апреле разорвали негласный договор о ненападении. Между ним и советскими войсками такой договор существовал, его заключили в последний день уходящего 1982 года, он считался неофициальным, поскольку его не скрепляли подписи, а оперативник главного разведывательного управления Генштаба, который встречался в Рухе с Ахмад Шахом, и полномочий таких от командования не имел. Тем не менее договор строго соблюдался. Теперь же война разгорелась заново и в полном объеме, и это хорошо организованное действие тревожило всех. Небольшие отряды душманов, как ручьи с гор, потекли в район Панджшера, волну этой экспансии надо было осадить и остудить. Но так же, только с точностью до наоборот, думал и Ахмад Шах: шурави надо показать, кто здесь хозяин и что стоит на Востоке односторонний разрыв договора.

На рассвете батальон Усачева следом за разведывательной ротой по мосту у Дуава пересек Панджшер, направляясь в район своей задачи, а в десять часов и разведка, и пятая рота вместе с ней попали под плотный огонь душманов. Четыре месяца назад этой же дорогой прошел первый батальон.

– Рота! За камни! – Ремизов по привычке, забыв, что уже передал полномочия ротного, отрывисто раздавал команды, и это было лучшим из того, что он мог сделать для Москаленко. Нового ротного успокаивало, что его рота, его команда умеет работать, как отлаженный механизм, теперь он знал это не с чужих слов. Впереди и справа, на гребне прилегающего хребта, частыми ударами бича хлестко, дробно и безостановочно раздавались выстрелы двух десятков автоматов. Вокруг, над головой, где-то совсем близко обжигающе проносились вражеские пули. Мир звенел, как бьющееся стекло, страшно, почти предсмертно выли рикошеты, на этом безумном фоне совершенно неслышно одиночными всплесками и строчками вспухали фонтаны черной земли.

– Вот это веселуха!

– Рейхерт, веселиться позже будем, Саленко – ко мне.

– Сало! К командиру взвода, бегом давай!

Рота, не зная удержу, избавляясь от боеприпасов, поливала свинцом противоположный хребет, но с той стороны огонь не ослабевал. Ремизов всматривался в гребни камней. Нутром, присохшим к позвоночнику, он ощущал присутствие «духов» на укрытых, хорошо замаскированных позициях и – никого из них не мог увидеть.

– Саленко, они в тех валунах. Больше негде. Смотри внимательно, ты должен увидеть, должен. И вали их по одному, ну давай! Только не высовывайся.

Саленко взялся за работу, приложился к своей ухоженной винтовке, долго искал, высматривал цель. Через минуту жахнул его первый выстрел.

– Кажется, один есть.

– Дело пошло. Отлежись минуту, смени позицию и продолжай. Рейхерт! Всем прицел шесть, одиночными, огонь по всему гребню! Не подставляться! Давай!

Ремизов и сам приложился к автомату, подводя мушку прицела ко всем расщелинам и завалам камней на дальнем хребте. И вдруг он понял, почему не видно «духов». Солнце им светит в спину, и сами они оказываются не только под защитой скал, но и в их тени. А его взвод и его рота смотрят на солнце и освещены солнцем.

– Рем, не суйся, у них снайпер! – в подтверждение его догадки откуда-то снизу кричал Москаленко. – У разведчиков трое раненых! Все трое одиночным – из винтовки!

Но Ремизов уже вошел в азарт. На пару с Рейхертом они методично, пуля за пулей, обрабатывали каждый удобный камешек, лежащий от них на удалении шестисот метров, практически за пределом нормальной дальности стрельбы.

– Слева от камня – позиция. Аккуратно. Мягко. Выстрел! – сам себе приговаривал Ремизов. – Хорошо… Рейхерт, как у тебя?

– Нормально. Получается.

– Я трассерами попробую.

– Рискованно. Засекут.

– Надо проверить, как ложатся пули. Наблюдай!

Пули ложились как надо, и взводный удовлетворенно подумал, что, пожалуй, они с Рейхертом поработали на славу.

– Саленко! Как у тебя?

– Еще одного завалил. Дернулся и притих. Готов, я его и сейчас вижу.

Близко над самой головой Ремизова воздух разорвали две свистящие струи. Он резко вздрогнул и чуть сполз по склону. Следующая пуля стремительно и безжалостно ударила в камень, которым он прикрывал голову и левое плечо, и с жалобным, щемящим воем рикошетом ушла вверх. Кровь в мгновение стала холодной, и Ремизов ощутил, как озноб волной пробежал по спине. На сегодня хватит, это предупреждение. Обессиленный, блаженный, он лежал на влажной земле, на высоте трех с половиной тысяч метров, смотрел в синее небо, и совершенно нелепые в этот момент мысли посещали его расслабленное сознание. Он думал о том, что жизнь прекрасна.

– Товарищ лейтенант! Степашкина из четвертой зацепило, здорово зацепило!

– Черт! – Ремизов почувствовал, как кровь снова стала горячей. – Что с ним?

– Две пули в живот, одна – в грудь.

«Не жилец, – строго, в одну фразу сжалась отчетливая мысль, – и его дети будут сиротами. Это у меня никого».

– Рота, прекратить стрельбу! За камни! Всем наблюдать!

С этой стороны стволы замолчали, бойцы, как после тяжелой работы, вытирали грязный пот, прижимались к земле, словно от природы дышали только ее запахами. Словно этот земляной дух был им необходим сейчас больше всего на свете. Изредка прерываемая отдаленными выстрелами, над хребтом зависла случайная тишина. Среди этой вязкой паутины бесформенных звуков снизу, из долины, из-за их спин начал медленно нарастать другой чужеродный звук. Ремизов приподнял плечи, ощущая неясное волнение, прислушиваясь… Звук резко увеличился в объемах, заслонил все вокруг и, едва не касаясь земли, пронесся над их головами в виде огромной, агрессивной железной птицы. Боевой «Ми-24» только приподнялся над их гребнем, и тут же из-под его крыльев факелами стартовали четыре ракеты, он чуть изменил угол атаки, и еще четыре ракеты ушли к цели. Только первая «вертушка» отвалила влево, следом за ней, как из земли, выросла вторая, и еще восемь ракет обрушились на противоположный хребет.

– Сегодня не их день, – бесчувственно и устало бросил Рейхерт, глядя на развороченные валуны, откуда недавно «духи» вели огонь.

* * *

Идея была хороша: решительным броском отсечь банд-группы душманов от их баз, от мест дислокации, и семью ротными колоннами пройти, как бреднем, по горному массиву, охватывая его полукольцом. Найти, дать координаты целей для артиллерии и авиации и уничтожить, по возможности избежав потерь. Осталось эту идею воплотить в дело. Но у Чигирина с самого начала что-то не заладилось в этой операции. Вот и сейчас он никак не мог нацеленно поставить задачу батальонам, из-за чего подразделения скрещивались друг с другом в пути, а в сумерках и ночью именно по этой причине они могли открыть друг в друга огонь. Особенно тяжело пришлось полку после переброски вертолетами нескольких рот в восточную часть Малого Панджшера. Район для десантирования назначили обширный, и вертолетчики, действовавшие поочередно четырьмя машинами, беря на борт, как обычно, по пять человек, сбрасывали их, сообразуясь исключительно с турбулентными расчетами, после чего собрать пятерки воедино было почти невозможно. Второй батальон после неорганизованной выброски оказался разбитым на самостоятельные и неуправляемые части, отчего Усачев, злой и беспомощный, постоянно вспоминал своего визави, лихого «таксиста» Карпухина. Тот хоть и представлял собой образец летуна, то есть воздушного эгоиста, но лучше многих понимал пехотного командира. Надо было срочно восстанавливать управление в батальоне, искать разбросанное по горам хозяйство и не дать никому подставиться под внезапное нападение «духов». Вот и Москаленко, только вступивший в командование, остался без роты, потеряв ее среди хребтов и ущелий. Немного успокоило, что Ремизов сумел собрать половину людей и теперь выдвигался к командному пункту полка. У самого Москаленко больше суток держался жар, а он беспечно думал, что это перенапряжение последних дней. Наконец командир пятой роты тихо угас и в прямом смысле свалился без сил.

– Черт побери, что за день… – Усачев чертыхался вполголоса, почти про себя, досадуя на растущий ком неблагоприятных обстоятельств. С первого дня операции он чувствовал себя не в своей тарелке, ему еще не приходилось безмолвно и безропотно брести в караване в качестве двуногого верблюда следом за незнакомым поводырем, пусть даже и командиром разведроты. Куда он приведет, этот поводырь? Это и беспокоило. Теперь, когда события неотвратимо нарастали, беспокойство усилилось, он чувствовал, что теряет нити управления, и, как назло, с ним не было его начальника штаба.

– Что за день…

В шестой роте потери. Два взвода натолкнулись на подготовленную засаду хорошо, что артиллерия не подвела, иначе бы всем крышка… В четвертой с самого утра подрыв на фугасе. Двоих разорвало на куски, в гроб положить нечего… Пятая рота наконец-то воссоединилась. У Москаленко москитная лихорадка (лишь бы не тиф!). Ремизов опять стал командиром, что поделаешь, его бы держать при себе, а Чигирин забирает пятую роту в свое распоряжение. Тоже не лучшее известие. Он, конечно, опытен, но как проходит эта операция, сколько полк понес потерь…

Усачев не был ни перестраховщиком, ни паникером, много пришлось увидеть в жизни и до Афгана, а в последние месяцы – и слов-то нет, чтобы передать, как останавливается сердце, но то, что сейчас происходило перед его глазами, вызывало опасения, вдруг переходящие в необъяснимый, тягучий подкожный страх.

– Ремизов, рота опять твоя, командуй, забирай у Москаленко карту, за ним сейчас придет борт. Со всей ротой поступаешь в распоряжение командира полка. Будешь выполнять отдельную задачу, смотри там, без гусарских атак.

– Есть командовать ротой! – Ремизов улыбнулся последним словам комбата и пошел представляться командиру полка. Усачев же с ротой Гайнутдинова, с четвертой, опять оставшейся без командира после гибели ее взводного Степашкина, с минометной батареей двинулся в район сосредоточения.

Идея операции хороша, только кто и каким образом ее осуществит? Это же шахматная партия, и сидит гроссмейстер Чигирин, подпирая рукой подбородок, и рассматривает комбинацию, сложившуюся на доске, на детализированной стотысячной карте. Ротные колонны пошли. Вот они вгрызаются в каменные массивы и широко охватывают бандитское логово, не оставляя бандгруппам возможности для маневра.

– «962»-й, я – «Альбатрос-22», на связи.

– Слушай задачу…

В глубоких сумерках разведывательная рота полка первой настигла свою жертву. На то они и разведчики, чтобы быть первыми. «Духи», побросав убитых и пользуясь нарастающей темнотой, начали быстро уходить по склонам изрубленного трещинами хребта. Вызывать огонь артиллерии практически в темноте и по неподготовленным координатам невозможно, вероятность ошибки была слишком большой.

– «Альбатрос», я – «962»-й. На южном склоне большого хребта бородатые, ориентировочно… – командир полка сообщил квадрат по кодировке. – Направь к ним навстречу «Дрозда», пусть выставит им капкан. Все понял?

Рота Гайнутдинова, получив команду и почувствовав в воздухе запах «жареного», начала стремительный спуск в долину. Помимо адреналина всех звали вниз высохшие фляжки и еще более сухие гортани, забывшие за последние три дня вкус большого глотка воды. Внизу, куда они так быстро шли, почти бежали, среди зеленого пятна густой, сочной травы бил обыкновенный горный родник, который они заметили еще днем.

Ротный испытывал удовлетворение, удача сама шла в руки, сложился прекрасный шанс и поквитаться за последние потери, и заработать орден, что тоже не лишнее. Разведчики гнали вниз растрепанную банду, «дроздам» следовало ее принять со всем возможным радушием и гостеприимством, организовать засаду и, как только «духи» приблизятся, расстрелять их, желательно в упор. Для того чтобы все это устроить, требовалось только одно – успеть на рубеж засады раньше «духов».

Гайнутдинов не успел. Воцарившаяся над миром полная луна заливала искусственным светом бесконечные горные хребты, обрывистые, висящие над пустотой скалы, вычерчивала горбатые валуны, плоские, грубо отесанные камни, прятала в черноте капканы расщелин. Странный неразгаданный мир казался безжизненным и холодным, словно зачарованный чужими колдунами и дервишами. Если бы Гайнутдинов мог остановиться, увидеть это, он бы почувствовал, как в сердце входит ледяная игла, он бы все изменил, все исправил. Князь тьмы наслаждался своим творением, ни звука, ни дуновения ветерка, ни пылинки во влажном хрустальном воздухе, и последние сухие облака растворились в нем, превратившись в ничто. Только луна, затмившая своим сияньем звезды, величественно плыла над горами, а те из звезд, что упрямо не хотели меркнуть, стали лишь бриллиантами ее короны.

Шестая рота дерзко и неуклюже вторглась в сонный, залитый луной мир, даже не обратив внимания на этот царственный, мистический пейзаж, в котором еще до них умерла жизнь. Рота торопилась, солдаты негромко бряцали оружием, срывались, падали на камнях, подвернувшихся под ноги, натыкались друг на друга, ругались и матерились себе под нос. Втягивая ноздрями ночной воздух, они явственно улавливали, как с каждым шагом он все больше становится тяжелым и влажным, и от этого еще больше пересыхало в горле и хотелось пить. Никто и не попытался задержаться, когда головной взвод проскочил рубеж засады, хаотично рассыпанные камни, удобные для изготовки к бою и укрытия. Никто не ощутил приближения большого испытания своей маленькой судьбы.

Банда душманов тоже шла к роднику, и так же стремительно. Они не нуждались в воде, но тропа, которой они двигались, была широкой и удобной, ее никто не минировал, поскольку никто не ожидал здесь шурави, тропа помогала двигаться быстрее. Час назад они оторвались от преследователей и погрузились в этот холодный и спасительный мир, теперь оставалось только идти, идти и еще слушать. «Духи» подходили к роднику, когда в воздухе почувствовалось движение. Они остановились, и чем дольше напрягали слух, тем меньше становилось тишины, тем явственнее слышалось приближение вооруженных людей. Духи быстро поняли, что происходит: путь вперед отрезан, и надо идти на прорыв. Изготовившись к бою, они выждали, когда шурави бросились к воде, и открыли по ним огонь из всего имевшегося оружия.

Гайнутдинов, шедший во второй половине ротной колонны, ничего не смог сделать, когда головной взвод Айвазяна, вместо того чтобы занять оборону, бросился к проклятому роднику. Он хотел крикнуть во всю мощь своих легких и на бестолкового лейтенанта, прибывшего из резерва командующего, на сержанта Халилова, угробившего своего первого взводного, и на весь неуправляемый взвод, и даже успел открыть рот, когда сообразил, что среди полуночной тишины этого делать нельзя. Ротный бежал вниз по склону, спотыкаясь о камни и мелкий кустарник, проваливаясь в песок, расталкивая солдат, пытаясь их остановить. Он уже слышал глухой стук котелков и фляжек, негромкие голоса у воды, когда эта ночь полетела ко всем чертям.

Сначала с гулким хлопком вспыхнул факел реактивной гранаты, а через мгновенье она взорвалась почти в самом роднике, осветила смертельной вспышкой его солдат. Грохнули полтора десятка автоматов. Били в упор, наверняка. У Гайнутдинова от страшной личной обиды на ресницах набухли огромные слезы, он не обратил на них внимания, и даже не присев, а как был, стоя на склоне, начал длинными очередями поливать из автомата искрящиеся вспышки чужих выстрелов. Кто и куда потом стрелял, не разобрать, но вдруг все стихло, и только в ушах стоял долгий не умолкающий звон. Раненые не кричали, раненых не осталось, за исключением Айвазяна с легкой царапиной, успевшего упасть за подвернувшийся камень. Все искавшие счастья у родника были несколько раз убиты.

– «Альбатрос», я – «Дрозд-6», у меня… – Голос у Гайнутдинова захрипел и пропал. – У меня восемь «021»-х, я не смогу их вынести, нужна помощь.

– «Дрозд», что случилось?

– Встречный бой, мы напоролись на засаду, нас опередили. – Приступ рыданий подступил к горлу, начал беззвучно сотрясать его тело. – …Я не смогу их вынести…

– Поднимайся на хребет.

Шестая рота, не разбирая дороги, поднималась по сыпучим пескам и несла на плащ-палатках своих убитых. Их тела были страшно тяжелыми и страшно неудобными, и если кто-то из бойцов не выдерживал, оступался, мертвые, пугая живых, обдавали их кровью и лимфой, стремились уползти, скатиться, убежать. Они искали свой путь, свою дорогу мертвых, и они настойчиво хотели вернуться к своему последнему пристанищу, к роднику. Живые их не слышали и не понимали, снова укладывали остывающие тела на плащ-палатки, снова несли вверх по склону горы, ближе к бледно-зеленой луне. Кто-то с болью и усталостью оглянулся вокруг и внезапно вздрогнул, только сейчас заметив, что залитый искусственным светом, странный, безжизненный мир изменился, стал тревожнее и холоднее, как будто умер еще раз.

Огромные обличительные колокола гудели в голове Гайнутдинова, их пудовые языки безжалостно били по вискам и в затылок, сердце, вдруг ставшее огромным, медленно разрывалось на части, а неуправляемые мысли циклично, как игла на старой виниловой пластинке, безобразно продолжали шуршать: «…это… конец… конец…» Он шел первым в своей роте, если можно всех этих обессиленных и опустошенных людей назвать ротой. Станок от автоматического гранатомета, который он нес, как крест на Голгофу, безжалостно давил на плечи. «Пусть он совсем меня раздавит… Казнить… Нельзя… Помиловать… Кто поставит запятую?.. Какую запятую – на мне уже стоит крест. Два раза ранили, должны были убить. Что-то не срослось…»

– Стой! Кто идет?

«Ха, как в карауле. Тут война, а он спрашивает, кто идет».

– Стой! Стрелять буду!

«Дурачок. Еще даст предупредительный выстрел вверх. Точно дурачок, твою мать».

Предупредительного выстрела не последовало. Две пули, выпущенные солдатом разведроты, воткнулись в центр сознания, пробили легкое, брызнули горячей кровью.

«Ы-ы-ы. Больно. Это же он мне кричал. Без предупредительного…»

– Петров, ты стрелял, что тут у тебя?

– Товарищ старший лейтенант, похоже, что «дух». Я кричу, не останавливается, я снова кричу, он идет. Близко подошел, ну я по нему и выстрелил.

– И правильно сделал, некогда нам церемониться. Война, брат.

– Но он не побежал, даже не дернулся.

– Обкуренный. Как пить дать, обкуренный. Пойдем, посмотрим. – Взводный подошел к Гайнутдинову, небрежно пнул его ногой в бок. Бледно-зеленая луна выстудила лицо раненого человека, заострила искаженные от боли черты, отразилась в огромных зрачках.

– Смотри, какого ты «духа» завалил. Крепкий, матерый, камуфляж французский и ботинки новые. Хорошо их обеспечивают. Да, матерый гад, борода вот только жиденькая, не успел отпустить.

– У него станок от ДШК на спине.

– Лучше бы сам пулемет, был бы трофей.

– Он жив еще, товарищ старший лейтенант.

– Вижу. – Взводный поднял свой автомат, направил ствол в грудь раненому.

– Ы-ы-ы, – угасающее сознание сопротивлялось, но вместо слов с губ толчками выплеснулась кровь.

– Нет, приятель, борода не успеет отрасти. – Короткая очередь пришила последнее слово к ночной тишине. – Осмотри его, поищи документы.

Петров долго возился с окровавленным трупом, он уже привык к этому за последние месяцы. Смерть еще слишком свежа, и она была рядом, прикасалась к его рукам то ледяными пальцами, то быстро густеющей кровью. Срезав острым арабским ножом пуговицы с кителя, он добрался до внутреннего кармана, вспорол его. В темноте документы не прочесть, но неясная волна тревоги вдруг внезапно и мощно потрясла его душу. Петров не понял, что произошло, пытался листать слипшиеся страницы, рассматривать их при свете луны. И вдруг его потрясло снова. Он объял все и сразу, прорвался сквозь невидимую преграду так, как делают открытия, так, как познают мир. Подушечки пальцев давно скользили по мокрой обложке, улавливая болезненно знакомый рельеф русских букв. Это же удостоверение. Удостоверение личности офицера.

– Товарищ старший лейтенант! – Петров яростно выкрикнул эти слова и не знал, что надо добавить еще. Но этот психический импульс был так высок, что взводный неожиданно остолбенел, вздыбился и уставился на него безумным взглядом, не мигая.

– Не может быть! – Он произнес это по слогам, замолчал, не дождался ответа и после раскаленной паузы, потеряв последнюю надежду, вырвал из себя: – Кто?!

– Татарин. Из второго батальона.

– Гайнутдинов…

Усачев перестал нервничать, его словно высушило изнутри. На то, чтобы страдать и изводить себя самоедством, нужны силы, много сил, а у него их не осталось еще ночью. Следом за четвертой ротой из обоймы выпала и шестая. В этот страшный бульон осталось добавить крупицу философии, и все станет на свои места. Из праха вышли, прахом и станем. От века известно, что ж копья ломать. Вот она, судьба. Несколько новых морщин и седая прядь на левом виске – это не цена, это прощенье.

Потеряв всякий сон и отрезвев к утру окончательно, он вспомнил о пятой роте. Надо забрать ее у командира полка, надо собрать все, что еще осталось, в кулак, но, когда он связался с командным пунктом, «Урал» ему ответил, что последний раз «Ворон» выходил на связь более двенадцати часов назад, и где сейчас находится рота, никто не знает. Прямую связь между батальоном и ротой из-за большой дальности и резко пересеченной местности установить не удалось, и сколько Мамаев ни слушал эфир, уловить ничего важного не смог. Когда Усачев запросил на связь «962»-го, чтобы уточнить, какую задачу получил «Ворон», тот лишь пояснил, что пятая рота работала на самом дальнем, левом фланге полка, координаты ее конечной задачи остались на карте Ремизова. Изо всего этого сумбура Усачев понял, что никто не знает, где сейчас находится его пятая рота. Он похолодел от предчувствия, а спустя минут двадцать, как будто забивая последний гвоздь в его изодранное сердце, «Урал» сообщил, что «Ворон» ведет бой, что он где-то у черта на куличках и рядом никого из своих нет.

– «962»-й, уточни мою задачу.

– Уточнять нечего, он слишком далеко, ты до него раньше следующей ночи не доберешься. Будь на связи.

Прошел утомительный час ожидания. Вертолеты забрали убитых, наконец настало время подумать и о живых. Солдаты шестой роты, вволю напившись из чаши мучений и безнадеги, спали мертвым сном, где пришлось упасть, на голой земле, на камнях. Наверное, они были счастливы, потому что не видели снов.

Заговорила радиостанция.

– «Альбатрос», у «Ворона» проблемы. Он напоролся на большую банду.

– Я готов к выходу.

– Выдвигайся прямо сейчас. Связь через меня. Чем могу, помогу.

Усачев сложил услышанное с тем, что ему передали час назад, и все понял без пустых комментариев: вертолетчики отказались эвакуировать пятую роту. Она непостижимым образом оказалась в укрепленном районе душманов, где приземление смерти подобно, где лететь можно только боевым курсом. Вот и весь предварительный расклад, а выводы все умеют делать и сами.

– «962»-й, у него есть шансы? – Этот совершенно невоенный и даже нелепый вопрос непрошено слетел с языка.

Ответ же прозвучал убедительно:

– …твою мать, вся артиллерия в его распоряжении. Что я могу еще для него сделать? Что я – Бог? – Чигирин, нарушая все каноны радиосвязи, что-то продолжал кричать в микрофон, сленг перемешивался с нецензурной бранью, из всего потока слов до Усачева донеслась только одна испуганная мысль – нет у Ремизова шансов.

– «962»-й, я все понял. – Усачев сказал твердо, совершенно без эмоций, «что нельзя изменить, надо с достоинством перетерпеть». Он сказал это так, как думал, так, что командир полка потух и замолчал, а продолжил совсем другим, ослабшим голосом:

– Я отправил к нему пару «горбатых». – Он имел в виду боевые вертолеты. – А следом по тем же целям – пару «грачей», пусть отбомбятся.

– Надежда умирает последней…

Правильнее сказать, надежда совсем не умирает. Усачев, идя в колонне батальона, неотступно анализировал все, что знал о пятой роте, чему раньше не придавал значения, и его надежда крепла. Им везло, им действительно везло, среди всех рот полка у них были наименьшие потери. Это нельзя объяснить случайностью. Колесико размышлений перескочило на другое колесико, Ремизов никогда ни на что не жаловался, всегда находился с ротой, ни одной пропущенной операции. Возможно, он единственный, кто не пропустил ни одной операции. «Если с ним всегда была удача, если и сегодня она с ним… О чем я думаю? Это же смешно. Нет, совсем не смешно. Как будто его кто-то хранит».

– «Урал» на связи, – Мамаев дал комбату наушники. – «Ворон» держится. Уже четыре часа держится. Докладывает, потерь нет. Его зажали с двух сторон в ущелье Пини. В наушниках треск. У него там пекло.

– Сообщай сразу, если что…

«Черт, никаких „если“. Но что ты делаешь в долине, я же учил, только горы, только гребни. Но ты уж постарайся, Ремизов, постарайся…»

После двух часов дня связь с пятой ротой пропала. Стояла обычная для сентября жара. Но батальон насколько мог быстро, без привалов, двигался к далекому рубежу, каждый шанс надо вычерпать до конца, только тогда имеет смысл лелеять надежду. Он перевалил один хребет, впереди оставалось еще два, оба высотой до неба.

– Мамаев, с «Вороном» нет связи, что могло случиться?

– Не знаю. – Батальонный связист покосился на командира, как будто тот сам не понимал, – Все что угодно.

– Мне не надо что угодно, я тебя спрашиваю как связиста.

– Батареи могли сесть, они три дня в работе. Могли станцию о камни разбить, раз у них там такие дела. В станцию могла попасть пуля. Связи – хана. А малые Р-148, да на дне ущелья, что с них взять? – Мамаев замолчал. Что говорить, комбат и так все знает. Он боится, что там уже некому выходить на связь. И связист, набравшись духу, тихо добавил:

– Если бы что и случилось, они бы не бросили станцию, а у Ремизова все сержанты умеют на ней работать.

Когда батальон преодолел гребень второго хребта и начал движение вниз по серпантину, сумерки сгустились окончательно и превратились в ночь. С востока, из Пакистана, натянуло кучевые облака, и они скрыли за своим покрывалом звезды и весь лунный ореол. Бледный диск иногда пробивался сквозь завесу облаков, но уже не освещал землю своим равнодушным оком, как в прошлую ночь. Над следующим хребтом, к которому направлялся батальон, в небо ушла оранжево-красная строка, но звук стрельбы так и не долетел, растворившись в облаках невнятным эхом.

– Трассера, – удивился Усачев. – Кто дает подсветку среди ночи? Выйди в эфир, запроси «Ворона», может, ответит.

– «Ворон», я – «Альбатрос», я – «Альбатрос», – забубнил в очередной раз Мамаев.

– Я – «Ворон-2», вас слышу хорошо! – Радостный высокий голос неожиданно зазвучал в наушниках. Он был, как узник, истосковавшийся по свободе и наконец-то вырвавшийся из заточения. Усачев сразу взял наушники:

– «Ворон-2», как у тебя дела, доложи обстановку.

– Сейчас обстановка нормальная. Весь день вели бой. Днем вырвались из долины и начали подъем на хребет.

– Потери?

– Потерь нет, – услышав эти заветные слова, Усачев утомленно закрыл глаза.

– Ты давал подсветку?

– Да, я. Мы на хребте. Ждем «Ворона», он поднимается последним.

Ремизов осмотрел и ощупал в темноте свое ротное хозяйство, все люди были на месте, все были целы. День выдался чудовищный. Все началось еще прошлой ночью, когда они так и не смогли связаться с «Уралом», хорошо, что батареи не посадили. Как его угораздило оторваться от полка, он не знал и сам, но это не могла быть ошибка в координатах, если только командир полка не перепутал хребты, когда ставил на его карте рубеж задачи. Утром рота напоролась на банду, попала под плотный перекрестный огонь, оказалось, что и к этому привыкают, причем привыкают быстро. Потом удар нанесла полковая артиллерия, но снаряды легли далеко от цели. Это означало, что он не мог управлять стрельбой артиллерии, что с бандой, которая зажала его в долине, он будет сражаться в одиночку. Немного подбодрила его пара Су-25, они каким-то образом сразу поняли, что от них требуется, и накрыли нужный хребет четырьмя бомбами, но о точности речи не шло – сами штурмовики находились под огнем двух крупнокалиберных пулеметов. Плюс ко всему там такие скалы, расщелины… Не разбирая выражений, что-то орал безумный командир полка. Ему было о чем переживать, это же он отправил сюда роту и забыл о ней. В какой-то момент Ремизов остался без связи. Бой продолжался до первых сумерек. Потом начался скоростной подъем со дна ущелья, когда он гнал и гнал вверх своих измотанных бойцов… И уже после им вдогонку ударил разрывными пулями ДШК, очереди прошли сквозь группу замыкания, обсыпав всех осколками, но так никого и не зацепив…

И вот теперь, в полночь, лейтенант стоял на гребне хребта, сам лично пересчитывал солдат по головам, а в его голове никак не укладывалось, что все они целы.

– Командиры, ко мне. В общем, так. Нам дали команду возвращаться на базу. Выходим сейчас, к рассвету мы должны быть отсюда далеко. Я иду первым, Марков – последним. Интервалы в движении придется сократить, иначе растеряемся. Никому не отставать. И смотрите, чтобы никто не уснул на ходу.

Набрав маршевую скорость и идя на пробившуюся сквозь облака Полярную звезду, на север, сначала по бездорожью, потом по подвернувшейся под ноги тропе, рота удалялась из злосчастного района. Ремизов то и дело оглядывался назад, в темноту, и требовал доклада, все ли на месте, от Маркова к нему по колонне докатывался ответ: все в порядке. В третьем часу ночи они начали плавный подъем, шли в полк, домой, и, несмотря на усталость, двигались легко. По ущелью тянуло свежестью, в разрывах облаков начала проглядывать луна, разряжая случайным светом непроглядную тьму. Неожиданно в один из таких лунных сеансов справа от тропы периферийным зрением Ремизов увидел людей, много людей. Они плотно лежали вдоль тропы и спали. По спине мгновенно пробежал озноб, а руки рефлекторно сжали висевший на груди автомат, и уж только потом подкорку пробила первая искра: на них наша форма; вторая искра стала следствием усталости: а что они здесь делают; третья резонно ударила по службе: где охранение? Все мысли уместились в одну секунду, а в следующую секунду прямо перед ним оказалась большая, в полный рост, фигура комбата. Усачев был суров, мрачен, но в его лице совершенно не чувствовалось усталости – только вселенское ожидание, готовность ждать хотя бы целую вечность. И если суждено ему было встретить своего ротного, то именно так: среди океана гор и бесчисленных троп, в абсолютной темноте и обязательно лицом к лицу. Ремизов этому и не удивился, после закатившегося дня ничему удивляться не приходилось. «За последние двое суток я забыл и про батальон, и про комбата, а он меня не бросил. Сколько же часов он вот так стоит и ждет меня. Я мог бы пройти мимо. Нет, наверное, не мог».

– Товарищ подполковник, поставленная задача выполнена. Пятая рота за моей спиной, в полном составе. Потерь нет. Получил команду от командира полка возвращаться на базу. – Ремизов остановился, надо было добавить что-то еще, но он замешкался, видя сквозь темноту, как меняется лицо комбата, оно поплыло, в нем проявились совершенно новые, незнакомые ему черты. – Одного душмана убили, не менее двух ранили. Я представлю солдат к наградам.

– Спасибо тебе. – Казалось, что Усачев не слышал слов, но все произнесенные слова вместе звучали особенной лирической музыкой, и она вызывала слезы. – Спасибо тебе, Ремизов. – И он прижал ротного к себе, как раз для того, чтобы их скрыть.

* * *

«Живых или мертвых, Родина встречает всех своих сынов, в радости или скорби ее уставшие глаза», – так высокопарно и ответственно думал Николай Черкасов, замполит шестой мотострелковой роты, отправляясь в долгую командировку в Афганистан. После ночи одиннадцатого сентября он вдруг отчетливо понял, что в основном она встречает мертвых, и теперь пришла очередь второго батальона поставлять на Родину груз «двести». А во втором батальоне отсчет начался именно с шестой роты.

Его это не только встревожило, но болезненно ударило по самолюбию, по идеологическому базису, и просто напугало. Кто защитит его собственную жизнь? Худощавого телосложения, привыкший убеждать других, обосновывать чужие руководящие мысли, он вдруг понял, что сам на этой войне не больше чем перышко в страшном порыве ветра. Гайнутдинов, напористый, динамичный, дерзкий, и тот не удержался на гребне. Ударил злой ветер, накатила штормовая волна – и нет Гайнутдинова, нет еще одного офицера шестой роты. И теперь он, Черкасов, остался старшим в роте, на которую с самого начала легло проклятье, теперь он за все отвечает, но ведь он не готов командовать ротой. Это его и страшило.

Еще утром по прибытии в батальон после ранения и лечения в госпитале Черкасов ожидал от жизни полноты ощущений. Сказать по правде, он имел на это право. Госпиталь – это такое место, где тебя называют не иначе как «больной», представляется этакая бесформенная марлевая кукла, а то, что ты офицер с высокими амбициями, никто и не вспомнит. Да и ранение представлялось несерьезным, дурацкий осколок на излете угодил в «верхнюю треть бедра», вот и показывай всем свою задницу, там и показывать особенно нечего, больше мослов, чем карбонада. Поэтому возвращение в Руху, в роту, он воспринимал как праздник, но уже на пороге только что отстроенной казармы его встретил совершенно растерянный старшина Сафиулин.

– Товарищ лейтенант, за время вашего отсутствия в госпитале в роте никаких происшествий не случилось. – На последней дежурной фразе он поперхнулся, ладонь, поднятая для отдания чести, самопроизвольно опустилась, нижнюю часть лица перекосило, а глаза стали мокрыми. – Коля! Мы за последнюю неделю десять человек убитыми потеряли. Мы всех в полку обогнали. И ротный погиб вчера ночью…

– Ахмет!

– Да, прошлой ночью. Он же был мне как младший брат.

– Как же долго меня не было в роте.

Недалеко от штаба полка, в беседке, укрытой от солнца масксетью, за обычным струганным столом сидели четыре офицера. Марков и Ремизов внимательно слушали своих маститых собеседников. И только когда сидевшие напротив командир полка Чигирин или генерал Сафонов, срочно прибывший к ним в полк, задавали вопросы, они включались в разговор и отвечали прямо и четко, то есть – как положено по уставу.

– Так ты сможешь командовать ротой? – Генерал был тверд, басовит, внушителен, но отягощения в фигуре, столь обычного в зрелом возрасте, в нем не наблюдалось. Однако, как показалось Ремизову, за размеренным и спокойным тоном разговора скрывалась тень неясной тревоги.

– Товарищ генерал, я три месяца исполняю обязанности командира роты. Смогу.

– Как училище закончил?

– На госах за огневую получил «хорошо», остальные «отлично».

– Что ж, это существенно. – Сафонов удовлетворенно крякнул, но на его лице никаких эмоций не отразилось. – Ты, Марков?

– Товарищ генерал, я закончил Ленинградское училище, государственные…

– Стоп, стоп. Ты готов командовать ротой?

– Товарищ генерал, – здесь Марков запнулся, подбирая правильное слово, – я готов выполнить любой приказ.

– Но… Договаривай, договаривай.

– Это очень ответственно. У меня нет опыта. Я думаю, что к роте еще не готов.

– В сорок первом, в сорок втором ротами сержанты командовали, а лейтенантам, юнцам, батальоны доставались, вот как было. – Сафонов произнес это патетически, с легкой ноткой ностальгии, как будто это он и был тем самым далеким юнцом. – Ну что ж, зато честно. А что ты скажешь, командир полка?

– Товарищ генерал, – Чигирин порывался встать, но Сафонов его удержал, – оба офицера хорошо зарекомендовали себя в боевых действиях. Что касается Ремизова, имеет большой опыт, участвовал во всех операциях полка, а вчера, действуя в сложной тактической обстановке, в отрыве от главных сил, показал себя с лучшей стороны, не допустил потерь среди личного состава.

– Хорошо. Мне все ясно. Лейтенант Ремизов!

Молодой офицер быстро поднялся с лавки, и его никто не удерживал, потому что демократическая часть беседы закончилась.

– Есть предложение назначить вас командиром шестой роты. Рота в тяжелом положении, это вы знаете, утром она в составе батальона отправится на операцию. Мы не можем подталкивать вас к поспешному решению, но и для долгих размышлений времени нет. Вы согласны принять на себя командование шестой ротой?

– Товарищ генерал…

И до начала разговора Ремизов знал, зачем их с Марковым вызывал командир полка, но чтобы командир дивизии лично заинтересовался этим вопросом, он, конечно, не мог и представить. Выходит, их здорово припекло там, на Олимпе. И вот теперь, вслушиваясь в долгие паузы, он прекрасно понимал, как не хочется Сафонову назначать ротным его, молодого, зеленого. Они же расписываются в своем полном бессилии, у них, больших боссов с шитыми звездами на погонах, нет выбора, у них даже старших лейтенантов не осталось в запасе. И вот теперь надо отвечать на вопрос. Нет сомнений, быть командиром – значит принимать решения самому, значит иметь широкие горизонты свободы. В противном случае постоянно уповать на Бога, чтобы он дал побольше ума твоему начальнику, и со страхом ожидать, что однажды, в трудную минуту, этого ума все-таки не хватит. Конечно, он был согласен, тем более что где-то в глубине вызревала и еще одна крамольная мысль, признаваться в которой ему не очень хотелось: карьеру делать никогда не рано.

– …Я согласен.

– Я и не ожидал другого ответа. Успехов тебе, лейтенант, и удачи.

– Служу Советскому Союзу, – с пересохшим горлом ответил молодой офицер.

– Чигирин, после обеда представьте шестой роте ее нового командира, приказ о назначении будет подписан завтра.

Генерал, а следом и командир полка – направились к штабу, а Ремизов продолжал стоять, слегка обалдевший от той стремительности, с которой делается история, и все еще ощущая крепкое генеральское рукопожатие. К Чигирину подошел начальник строевой части, ждавший командира во время всего разговора неподалеку, в тени кустарника. В руках он держал личное дело лейтенанта Ремизова.

– Товарищ подполковник! Его нельзя назначать на должность, вы посмотрите на аттестацию. Он же нарушитель воинской дисциплины.

– Сюда только нарушители и попадают, от них больше толку.

– Но это же личное дело офицера, это – документ!

– Вот что, умник, завтра сам возглавишь шестую роту, а потом посмотрим, какую аттестацию писать на тебя.

На построении роты, после того как командир полка, а затем и командир батальона представили личному составу нового ротного, сказали подобающие напутственные слова, Ремизов обошел две шеренги своего войска, оглядел каждого солдата, запоминая лица и оценивая экипировку, и ничему не удивился. Серые, пропыленные, уставшие теперь уже его бойцы были не лучше и не хуже тех, что он оставил в пятой роте. Они без особенной радости, но с интересом изучали нового ротного, пытаясь заранее понять, что теперь изменится в их службе. Но, если честно, разве поймешь этих начальников, ведь служил у них нормальный взводный Москаленко, а его зачем-то отдали в пятую командиром, а теперь к ним из пятой взамен прислали другого командира. Чехарда какая-то.

– На рассвете выходим в Пьявушт. Мы там бродили летом, местность для нас не новая. Операция продлится дня три, недолго. Поближе познакомимся по возвращении. Заместителям командиров взводов представить списки личного состава, идущего в рейд, организовать чистку оружия, проверять буду сам, получить боеприпасы и сухой паек. Вопросы?.. Вопросов нет. По мере готовности каждый замкомвзвода представляет свое хозяйство полностью, вместе с теми, кто остается в расположении роты. Задача ясна? Все, личный состав в вашем распоряжении.

Отправив взводы готовиться к выходу, Ремизов смог наконец осмотреться, раньше он никогда не заглядывал ни на позиции шестой роты, ни в казарму, поскольку у него с Гайнутдиновым отношения так и не сложились.

– Товарищ лейтенант, замполит шестой роты, лейтенант Черкасов. Представляюсь по случаю вашего назначения на должность командира шестой роты.

– Коль, ты что? Заканчивай спектакль.

– Я должен тебе представиться официально, я теперь твой заместитель.

– Ну что, заместитель, пойдем в дом, расскажешь о людях. У меня никакого представления о роте нет. После того как «полковника» не стало, Москаль в отпуск ушел, а там и Фома под пулю угодил, я с вами, с соседями, всякую связь потерял.

Знакомство длилось весь вечер. Зашли и доложили о состоянии работы старшина и техник роты, потом по очереди представлялись заместители командиров взводов, оставшиеся без своих офицеров, докладывали о наличии людей в строю для завтрашней операции, представляли списки с закреплением оружия. Почти по-свойски заглянул на огонек рядовой Яресько.

– Товарищ рядовой, это ротная канцелярия, а не коммунальная квартира, вам что?

– У меня тут вещмешок лежит и автомат. Ну, и так, познакомиться. Может, вам что-нибудь потребуется.

– Автомат должен быть при солдате – это во-первых. Во-вторых, надо представляться. А в-третьих, вызовите замкомвзвода.

Яресько с недовольной миной, спиной вперед, держа в руках автомат и вещевой мешок, вышел из плохо освещенной пыльной комнаты с глинобитным полом, которую Ремизов смело назвал канцелярией.

– Что здесь у вас происходит? – обращаясь к Черкасову, воскликнул Ремизов.

– Теперь у нас, – пожимая плечами, но не переживая по этому поводу, ответил замполит, – вот это и происходит. А кому было заниматься? Как в апреле с подрыва началось, так с тех пор в роте офицеров один-два, и все.

– Знаю, не удивил. Но ведь ротой командовать надо, как же по-другому?

Скрипнула входная дверь, в образовавшуюся щель просунулась круглая голова.

– Вызывали, товарищ лейтенант?

– О-о, – застонал Ремизов, вскакивая с лавки, – сержант!

Круглая голова вместе с плечами более решительно ввалилась в помещение.

– Товарищ сержант, выйдите из канцелярии и войдите так, как того требует устав!

– Заместитель командира первого взвода сержант Фещук по вашему приказанию прибыл, – после выполнения учебного маневра четко доложил Фещук.

– Значит, все-таки умеешь.

– Так точно, я же полгода в учебке отучился.

– Вот и займись своим взводом, раз отучился, во всем должен быть порядок.

– Есть, – бросив руку под козырек, лихо ответил сержант, а уходя из помещения, удовлетворенно пробурчал себе под нос: – Строгий у нас командир.

К полуночи рота подготовилась к очередному выходу в рейд. Офицеры, оставшись вдвоем, общий язык нашли быстро, и тема, которая их соединила, была тяжелой.

– Черкес, вот ты – замполит, образованный человек, грамотный офицер. Объясни мне, что происходит, почему в Союзе так стыдятся наших погибших, крови нашей, словно она грязная? Нос воротят. Марков рассказывал, там о нас совсем ничего не знают. Люди не представляют, что где-то идет самая настоящая война. Москаль тоже приехал, говорит, на надгробных плитах запрещено писать, что погиб в Афганистане. Нельзя гражданские панихиды проводить… Что же это? Наша служба, гибель солдат, офицеров – позор?

Черкасов ответил не сразу.

– Брось. Родители сына в армию проводили молодым, красивым, живым, а назад он вернулся в гробу. Сын служил стране, защищал страну и погиб, защищая ее. Какой же это позор – погибнуть в бою? Викинги в свое время другой смерти и не признавали. А если какие-то уроды, изображают политическую зрелость, не разрешают с честью похоронить солдата-героя, так уроды они и есть.

– При чем здесь викинги? Эти, как ты говоришь, уроды выполняют свои инструкции, беду человеческую скрывают. Чтобы не волновать людей, страну. Но для тех, кто потерял своих детей, Афган – это и есть беда.

– Политика это. – Черкасов помолчал. – Мы же интернациональную помощь оказываем, а получается, что эта помощь афганцам не нужна. А если наши люди гибнут каждый день, то, может, это и не помощь вовсе? Представляешь, какой можно сделать вывод?

– Не знаю, какой у них вывод. Как будто на нас рассчитывали, как на стахановцев, на победителей. Мы войдем в Афган – и все само решится. Похоже, ошиблись в расчетах. Так нас не в шахту направили, неужели наверху не понимают? Сколько людей полегло! Раненых сколько! А они правды боятся, испачкаться боятся… Как-то не вяжется.

– Понять, конечно, их можно. – Замполит подбирал слова. – Вляпались мы, не подумав. Никто не ожидал такого сопротивления.

– Понять все можно, только зачем? Зачем понимать? Ты газеты читаешь?

– Спрашиваешь… Читать – это моя работа.

– В них же интернациональный долг прет с каждой страницы, а о том, что люди гибнут, – ни слова. Мы кому-то должны, а нам никто? Оказывается, мы в Панджшере все лето проводили армейские тактические учения в обстановке, приближенной к боевой. Еще пишут, здесь наступил мир, а с отдельными бандами афганская армия разбирается сама. Мы, конечно, не вмешиваемся. За что же они нас так не любят?

– Ты сам сказал, что любить нас не за что. Мы не Чкаловы, не Водопьяновы, не «челюскинцы». Мы – не победители, но это полдела. Процесс стал неуправляем. Думаю, там, наверху, потеряли контроль над происходящим. Вон сколько наших вчера погибло… – Его лицо вдруг сжалось, как будто от судороги, покраснело, а на ресницах набухли крупинки слез. Черкасов отвернулся, пытаясь их скрыть.

– Не любят. И ничего не напишут. И никто не узнает. В июне, когда батальон ходил через Пьявушт, в Арзу, накрыли мы одну банду.

Почти двое суток ее по ущелью преследовали, до самых верховьев Панджшера, до перевала дошли, а там Саленко, боец из моего взвода, их в прицел снайперской винтовки засек. Я в бинокль рассматриваю – точно, идут караваном! Но далеко, даже из пулемета не достанешь. Сообщаю командиру полка координаты. Тот прислал пару штурмовиков. Ну, ложится эта парочка на боевой курс, ведущий из двух пушек врезал по тропе, а ведомый следом двумя бомбами зафиксировал, эффектно – я такое только в кино видел. Но кино только потом началось, причем настоящее. В тот же день, к вечеру появилась рота афганцев, чистенькие, аккуратные, в новой форме и – не поверишь – с ними наши кинодокументалисты для съемок фильма о разгроме этой банды. А мы все грязные, небритые, рваные. Так нас специально предупредили, чтобы мы отошли, чтобы в кадр не попали. Мы за этими «духами» почти два дня по пятам шли, загнали на ледники. И тут нам по носу. И обидно, и противно, не знаю, чего больше.

– Обидно, но не страшно. А вот про мою роту, теперь и твою, не то что кино не снимут, вспомнить не захотят. Такое лучше не помнить. Чтобы не морщиться, как от зубной боли. Мы что? Мы – расходный материал.

* * *

День выдался тяжелым. Первый день рейда, когда на спинах батальона самый большой груз, когда нудный монотонный труд навьюченного верблюда заслоняет собой ратный труд воина, всегда самый тяжелый. Ни одного выстрела за целый день. Кто-то посчитает, что это хорошо, и обязательно ошибется. Солдат забывает, что он на войне, его чувство самосохранения, чувство опасности спит себе где-то под мышкой, ему уютно, а тихий отзвук маминого голоса, долетающий из самого детства, только убаюкивает его дремотную безмятежность. Дай бог, чтобы мама успела вскрикнуть в этом солдатском полусне.

Ближе к закату солнца они приблизились к конечной точке своей задачи, оставалось совсем немного. Местность хорошо просматривалась, крутизна хребта сгладилась, и Ремизов, а именно его рота шла впереди, получил от комбата приказ идти на назначенный рубеж коротким маршрутом, по удобной тропе, чтобы успеть к нему до захода солнца. Усталость тяжелой плитой давила на весь батальон, на всех, и в первый раз за всю войну ничто не шевельнулось в душе молодого командира. Шестая рота, выполняя приказ, прошла ниже гребня хребта, дозором и головным взводом втянулась в нагромождение скал и камней, за которыми и скрывался рубеж ее боевой задачи, высота 3141, оставив справа над собой другую небольшую возвышенность. Шедшая в замыкании батальона пятая рота во главе с Марковым должна была по ходу оседлать этот гребень, прикрывая весь батальон с тыла и сверху. Но это позже…

Хребет делал плавный изгиб, представлял собой серповидную дугу, на разных концах которой находились обе роты. И вот там, впереди, среди завалов из камней, шестая рота напоролась на засаду. Место узкое, батальон вытянут в одну колонну, а планировавшееся для формальности прикрытие уже не могло подниматься на гребень, потому что и по нему «духи» открыли огонь. Рота Ремизова теряла кровь и жизни, рота Маркова не могла поднять головы, хотя и располагалась намного дальше, а Усачев, их командир батальона, беспомощно осознавал, что никем и ничем не управляет. Через тридцать минут там, впереди, в дело пошли ручные гранаты…

В голове ротной колонны, медленно прощупывая грунт, шли три сапера, за ними – девять человек из четвертого взвода с прапорщиком Петром Костюком, командиром, сзади, в пятидесяти метрах, – Ремизов с группой управления, следом – остальной личный состав. Прошлой ночью Костюк просился в отпуск, к младшей сестре на свадьбу, Ремизов пообещал его отпустить после операции. И вот его взвод по тропе миновал иссеченную трещинами скалу десятиметровой высоты, вступил на усыпанную валунами площадку и скрылся на повороте из виду. Скрылся навсегда.

Яростно, с грохотом и визгом убойные трассера воткнулись плотной ровной строкой слева от тропы, осыпав Ремизова и группу управления крошками, кусками щебня, отбросив к скале. Тут же вторая и третья очереди вспахали саму тропу. Это пулемет. Их отсекали. Потом займутся головным взводом. А может быть, уже начали. Найдя узкую щель в каменной стене, Ремизов втиснул в нее правое плечо, попробовал отдышаться. Пули брили стену, бились в камни у самых ног, не давали высунуть головы. Напрасно Ремизов кричал, чтобы Костюк врезал из всех стволов и отходил, в грохоте разнузданной стрельбы его крик там, впереди, никто не слышал. Он оглянулся, ребята из его группы распластались, где смогли, и не пытались шевелиться. И никто на их месте не сумел бы ответить огнем на огонь.

– А ну, голос подай, кто жив!

Здесь все в порядке, все пятеро откликнулись, никто не паниковал. У Ремизова немного дрожали пальцы левой руки, еще бы, это нервишки, надо бы закурить. Удивительно, но с этим гадким табачным дымом к нему всегда приходило равновесие и даже воодушевление. Дым заполнял легкие, вбирал в себя черную энергетику и вместе с ней растворялся на выдохе. Вот и теперь, стоило только затянуться, открылось простейшее решение: чему быть, того не миновать. Логика. Ситуация обрисовывалась вполне конкретно. Четвертая рота шла в ста метрах за ними и тоже ниже гребня хребта, и тоже попала под огонь… Слабаки, они даже не попытаются рискнуть – свежая мысль казалась очевидной. Пятая должна перевалить через хребет, занять возвышенность над его ротой и за ее спиной и хотя бы одним пулеметным расчетом вжарить по «духам». Могла бы или все-таки должна? Где-то сзади были и минометы, работа по этой высотке как раз для них. Но зачем же весь батальон пошел по одной простреливаемой тропе?

Высота, занятая душманами, из укрытия Ремизова просматривалась хорошо, расстояние до нее не превышало двухсот метров. Пришла пора и ему заняться работой, он единственный из группы, кто мог вести огонь на поражение. Приложив приклад к неудобному левому плечу, лейтенант начал методично, пуля за пулей, обрабатывать каждый камень, каждый выступ, за которыми скрывались враги. Не дать им вести прицельный огонь, заставить залечь, отойти, вогнать пулю промеж глаз, в паколь. Рядом, чуть сзади, вжавшись в щебень, лежал замполит, он не предлагал никаких идей, сосредоточенно молчал и только успевал снаряжать магазины для ротного. Душманы на время притихли, оказавшись под огнем. Но вот стрельба разгорелась с новой силой где-то правее и выше, потом за уступом скалы, раздались глухие разрывы гранат.

Замполит, долго терпевший смертельную вакханалию, не выдержал:

– Рем, надо комбату доложить, Усачеву.

– С его КП здесь прямая видимость. Ему обстановка понятна лучше нас.

Свинцовые горошины продолжали прощупывать их случайное пристанище, грохот боя не утихал, и офицерам приходилось кричать друг другу.

– Надо же что-то делать! У нас там четвертый взвод!

– Или то, что от него осталось. – Последние слова Ремизов выдавил из себя через силу. Дебют этой партии они бездарно проиграли. Он со своей группой уже ничего не мог изменить, комбат же так и не принял никакого решения.

Внезапно в ущелье ворвался и повис над ним безумный вопль. Неистовый, страшный, он вобрал в себя последние силы чьей-то изрубленной, уходящей жизни. Всем, кто его слышал, стало не по себе. Ремизов окаменел, перестал дышать и скорее почувствовал, чем понял, что никто не стреляет, а над высотой вслед за угасшим эхом повисла звенящая тишина. Время тянулось, но люди по обе стороны вражды продолжали молчать.

– Товарищ лейтенант, – Ремизов уже целую вечность ждал известия оттуда, из-за скалы, и этот приглушенный голос вывел его из оцепенения.

– Кадыров, ты?

– Нас осталось трое, все остальные убиты. Костюка разорвало гранатой.

– Теперь ты командир. Отходите, я вас прикрою. – Они не успели договорить, несколько стволов ударили по сержанту на звук его голоса.

– Товарищ лейтенант, не стреляйте, мы идем, мы сами.

За скалой долгой очередью загрохотал пулемет. Почти тут же, пригибаясь, из-за нее выскочили Кадыров и Коцуев, замполит уложил их рядом с собой. Последним шел в полный рост, именно шел, рядовой Стансков. Две недели назад его перевели в роту из Баграма в наказание за то, что ухлестывал за юбками в медсанбате. Герою-любовнику осталось пару месяцев до увольнения в запас, и вот настал день его настоящей славы. Стансков медленно двигался спиной вперед, ощупывая ногами камни и оставаясь к врагу лицом. Тяжелый, мощный пулемет ПК, словно вросший в его правую руку, безостановочно перемалывал пулеметную ленту. Он заставил «духов» заткнуться и теперь хладнокровно и расчетливо месил весь этот бугор с наименованием 3141.

– Коцуев, давай со Стансковым в тыл, прикроете нас сзади.

Два лейтенанта плотными очередями начали обрабатывать высоту, чтобы солдаты смогли отойти на тыльную позицию.

– Кадыров, теперь ты. Докладывай.

– Саперов убили сразу, всех троих. Мы за ними шли и успели укрыться, «духи» нас долго не доставали. Потом они нас стали расстреливать в спину, почти в упор.

– Все, я понял, не продолжай.

Последнее стеклышко легло в черную мозаику разгрома. Значит, «духов» в тылу сначала не было. Когда Ремизов начал их плотно обстреливать со своего направления, они сделали вылазку и заняли возвышенность, на которую не вышла ни четвертая, ни пятая рота. Это же так просто.

– Замполит, передай Лойке, пусть связывается с дивизионом, пристрелочный – прямо по отметке 3141, теперь можно.

Связиста Ремизов не видел, он укрывался в камнях за спиной, но его нервный, дрожащий голос расслышал:

– Они приняли заказ, но дадут пристрелочный на пятьсот метров дальше. Они боятся в нас попасть, мы слишком близко от цели.

– Скажи, пусть дают, впереди все убиты. Мы в укрытии, и я за все отвечаю.

Но тут Лойку прорвало. Страх, долго удерживаемый в сознании молодого солдата, вырвался наружу. Его истеричные слова открытым текстом ворвались в эфир.

– Спасите нас! Всех, всех убили, нас осталось только восемь человек! – Связиста сотрясала истерика, и ее нужно было немедленно пресечь.

– Ты что несешь! Ты что несешь? Я тебе башку о камни разобью, гаденыш, а ну морду ко мне поверни, в глаза смотри. Я умирать не собираюсь. – Ремизов вырвался из плена своего укрытия, забыв на мгновение о жужжащих свинцовых пчелах. – Ты меня понял? Кадыров, станцию ко мне.

Реакция в эфире последовала мгновенно, на связь вышел командир полка.

– «Дрозд», доложи, что у тебя.

– «Урал», «Дрозд» боеспособен, веду бой. – Лейтенант уже погасил свою вспышку и с командиром говорил спокойно и выдержанно. – В головном взводе девять «021»-х, группа бородатых обходит нас с севера, дайте огонь по высоте и по обратным скатам хребта.

– Я понял тебя, огонь обеспечу.

Артиллеристы не нарушили своих инструкций. Их снаряды уходили дальше и левее цели, и роте не становилось легче. Но Ремизов не нуждался в снарядах, которые бьют сусликов и горных баранов, – на него, на его солдат сверху стали сыпаться гранаты, они перескакивали через навес вертикальной стены и разрывались где-то внизу, на склоне. «Духи» побаивались подойти ближе к обрыву и не видели, что шурави прямо под ними, иначе они бы их достали.

– Кадыров, давай к Станскову, я бросаю две гранаты наверх, после второго разрыва вы вдвоем – на бугор, длинными очередями обрабатываете всю высотку. Коцуев и Сафаров вас прикроют. Дальше по обстановке. Вперед.

Через минуту, вслед за разрывами РГД, наверху началась скоротечная глухая стрельба…

На смену желто-красному диску солнца из-за горизонта выплыла луна. Она все еще оставалась полной и, как и двое суток назад, хладнокровно и бесчувственно освещала землю, еще одно поле брани.

Ремизов с замполитом, как две бродячие собаки, шли по полю мертвецов.

– Рем, смотри, вот они. Все – в спину.

Застывшие в своих последних позах, между камней лежали его солдаты. Ремизов всматривался в безжизненные лица, в гримасы страданий, чтобы понять, какую они приняли смерть. Ердяков, Золочевский, Коровитов, Омаров, Покровский, Рабаданов… Он привел их на этот погост, не уберег, не спас, как бывало раньше. Он никогда не терял людей, да еще столько, что же случилось сегодня? Кто бы знал ответ. Надо запомнить последний день их жизни. Больше он ничего для них сделать не мог.

Всех погибших на плащ-палатках перенесли на ровное место, уложили в один ряд. Черкасов и еще два сержанта при свете фонарей опознавали тела, составляли акт о смерти. Ошибки быть не должно. На руке каждого убитого замполит писал фамилию, номер войсковой части, дату смерти. Как он мог это делать? Как-то мог, и это тоже стало его работой. Когда открыли очередную плащ-палатку, Ремизов не узнал своего взводного Костюка, всего за три часа его тело высохло, сжалось, да и вообще от него осталось только пол-тела. Еще прошлой ночью тот просился в отпуск, к младшей сестре на свадьбу, он пообещал его отпустить. Прости, Петя, не будет тебя на этой свадьбе.

Ремизов отделился от скалы, отбросив на нее свою лунную тень, вышел навстречу комбату. Его волосы, набитые пылью и пороховой гарью, торчали во все стороны, взгляд блуждал по камням.

– Товарищ подполковник, – голос был глух, в горле постоянно першило и, несмотря на ночной холод, хотелось пить, – они открыли огонь залпом, в несколько стволов, били с близкого расстояния. Саперов всех троих сразу уложили. Артиллеристы отказались дать огонь, я просил.

– Знаю. Как погибли остальные? – Комбат кивнул головой в сторону убитых.

– Двое – от осколочных ранений, рядом гранаты разорвались. У остальных пулевые ранения, и по три, и по четыре попадания. Командира батареи Иванова – в голову одной пулей, наверное, случайная зацепила.

– Он миномет разворачивал. Значит, не случайная. Снайпер.

– Всех опознали. Черкасов заканчивает составлять акт… Товарищ подполковник, дайте мне другого связиста, Мурныгина, он все лето был со мной.

– Мурныгина? Ну, забирай, раз так.

После командировки вернулся Савельев.

– На войне как на войне, – только и смог выдавить из себя начальник штаба, чтобы поддержать командира. Что же думал он на самом деле, конечно, не знает никто, делиться мыслями он не хотел. Что сказать Усачеву? Что опасность надо предвидеть, что тот элементарно потерял управление? Это ему сказать и добить окончательно? Что сказать Ремизову – что его подставили, и перед ним, перед мальчишкой, никто даже не извинился, да и не извинится, а он теперь всю жизнь будет помнить своих убитых? Что сказать Маркову и тем, другим, – что они ждали команды и не попытались помочь товарищу, а теперь пытаются оправдаться? Что сказать всем им?

– Мы теряем людей, как на линии фронта под Москвой. – Савельев встряхнул головой, будто сбрасывая наваждение.

– Неудачное сравнение.

– Может, и неудачное. Там было, за что их терять, и никто не задавал вопросов, а здесь? И теряем мы их по полвзвода за один бой. От нашего батальона скоро ничего не останется, – тут Савельев вдруг осекся, ощутив свою бестактность и даже пошлость.

– Ничего, ничего. Говори, как есть. Ты же правду говоришь. – Усачев усмехнулся и негромко продолжил: – Я не знаю, как это вышло, этого не должно было быть.

Он лгал себе, искал лазейку для самолюбия. Столько лет командовать ротами, батальонами и не знать, в чем ошибка? Даже дилетантам не смешно. Но тогда возникает вопрос, почему он все это сделал! Зачем же он дал команду шестой роте идти по тропе и оставить сверху гребень, что его подтолкнуло, кто теперь скажет? Ему и самому не вспомнить. Опять ложь. Наверное, эти хребты показались ему игрушками в сравнении с Малым Панджшером, который батальон бороздил в предыдущие недели. А еще, глядя на измотанных и обессилевших солдат, не пожалел ли он их?

– Мне надо бы в садовники идти, а я в командиры поперся. И вот расплата. Надо что-то менять. Для начала хватит жалеть и себя, и кого бы то ни было. После – только хуже. Пусть каждый топчет, месит, рвет зубами свою судьбу, пусть договаривается с ней, если может. Делай, что должен, и будь, что будет, вот и весь смысл, мы все это знаем, а многие ли так делают? Что молчишь?

– Слушаю, командир.

– Жизнь надо прожить так, чтобы не было мучительно больно… Так-то вот. Чтобы не было мучительно стыдно. Вот она, судьба. Какая-то сволочь всю жизнь только и делает, что жрет и пьет, никакой пользы обществу. А тут с мыслями о пользе и благоденствии раз – и одиннадцать трупов. Ну, и кто из нас опаснее этому обществу? Как бы ты поступил со мной на месте Бога?

– Иван Васильевич, – Савельев поперхнулся от неожиданного вопроса, – я не потяну роль Бога, но если я в чем-то и уверен, так только в том, что и завтра у нас очередной рейд, и послезавтра, и потом. Поэтому надо разобраться, прийти в себя, иначе…

– Наступим на те же грабли. – Комбат уперся в него немигающим взглядом, но вдруг сжатая в нем пружина ослабла, а взгляд потерял остроту. – Да, Бога из тебя не вышло. Ну, тогда наливай, если надо прийти в себя.

Савельев не заставил себя ждать и, когда они осушили по полкружки горючего самогона, закусив его желтым армейским салом, продолжил все так же дипломатично:

– А судьи кто?

– Степаныч, ты, конечно, все понимаешь. Каждый из нас сам себе судья, когда эта старуха рядом. Если так и дальше будет, то я сопьюсь. – Усачев вдруг перескочил на свою полузабытую слабость, о которой знал только он сам. – Но это ничем не зальешь.

– Боль надо пережить. Один раз – и навсегда.

– Знаю. Но… Мы такие сильные – и беспомощны. Что же происходит?

– Что? Наверное, они тоже умеют воевать.

– Прав ты, Степаныч, но понимаешь… Матери растили своих детей, пестовали их восемнадцать лет. И вот пришел день их взрослой жизни. А мы, как хищники из засады, хвать их за загривок – и в военкомат. Так и хочется иногда спросить – за что, за что мы так с ними, они же еще дети. Он, этот мальчик, еще семьи не создал, ребенка не родил, первую зарплату не получил. За что с ним так поступают взрослые дяди, так жестоко.

– Эх, Иван Васильевич, не быть тебе военным комиссаром в каком-нибудь уютном Задонском районе Липецкой или Ростовской области.

– И черт с ним. Наверное, я не такой уж и оптимист, но мне невыносимо представить, что все безнадежно, что нет света в конце этого чертового тоннеля. Дорога жизни должна куда-то вести, ведь так? Надо преломить ситуацию, надо. Сейчас идет инерция. Ее надо остановить.

Говорить было не о чем, не было сил. Мысли, ставшие циклическими, продолжали наталкиваться на тот же самый придорожный камень, у которого в раздумье и в растерянности стоял и стоит до сих пор Иван-царевич. Налево пойдешь, направо пойдешь, прямо – все равно попадешь в царство мертвых. В чем разница? В страданиях. Налево пойдешь – будешь казнить себя вечно. Направо – покаянье твое спасет душу твою. А прямо пойдешь – получишь прощение от тех, кого погубил. Ремизову казалось, что он прошел всеми тремя дорогами и снова вернулся к проклятому камню. Черкасов после всех передряг, случившихся с ротой и с ним самим, пришел в себя гораздо быстрее и стал ожесточенно искать новую логику жизни. Он прятал свой страх внутри себя, боясь остаться один на один с собой, с судьбой, с тишиной или с темнотой. Он просто боялся остаться один.

– Артем, давно думаю, смотри, что получается. Когда первый батальон погиб, кто пострадал больше всех?

– Третья рота. Почти вся полегла, начиная с ротного, Александров рассказывал.

– Вот-вот, вся рота. А у нас в батальоне? Шестая как бельмо на глазу, тридцать один убитый за полгода, и Гайнутдинов убит. Она третья по счету в батальоне. Артем, – Черкасов понизил голос, – а может быть, все предначертано?!

– Ты что, с ума сошел? Хватит мистифицировать.

– Ну, я не какого-то конкретно человека имею ввиду, а так, саму ситуацию. А в третьем батальоне? Ты посмотри, что там с девятой ротой происходит. И там – то же самое. Она за весь батальон урожай собирает. Шуру Еремеева, ротного, недавно нафаршировали осколками, как булку изюмом, – Черкасов распалялся, новая мысль, пришедшая ему недавно в голову, не давала покоя и тревожила, как болезненная мозоль.

– И какой страшный вывод из этого ты сделал? – Ремизов усмехнулся, но тень легкого беспокойства все-таки пробежала по его лицу.

– Я сделал? Как бы не так! Артем, а вдруг это рок? И тройка, и шестерка, и девятка – дьявольские числа. В Библии что написано: сочти число дьявола – а это три шестерки. Не веришь, думаешь, все это – совпадения? Разве бывают такие совпадения?

Отличные оценки по диалектическому материализму не всегда имеют значение, и Ремизов, ничего не смысливший в религии, насмехавшийся над суеверием, умолк и приготовился хотя бы выслушать, если не понять… Выслушать человека, который имел право в том числе на заблуждение. Он заранее не хотел ему верить и отмахнулся бы с легкостью, но это раньше. А вот теперь, в последние дни, откуда-то взялась странная предубежденность, что не может человек исчезнуть просто так, и все его солдаты, убитые войной, тоже не могли исчезнуть, оставив после себя только изувеченные трупы, заставляла и его искать новое знание.

– Если я вдруг пойму, что все это правда, что в этом есть логика… – Черкасов говорил тихо, вкрадчиво, словно боясь навлечь беду. – Тогда мне хана. Я ни с кем об этом не говорил – только с тобой, – но ты ведь умеешь слушать.

– Это страх, он как инфекция, а ты еще и фаталист. Черкес, ты в Бога веришь? – как когда-то Хоффман пытал Александрова, теперь тем же занимался Ремизов.

– Ну ты спросил. Конечно, нет, я же коммунист. А ты сам?

– Нет. Но у меня другие причины. Я многого не понимаю, поэтому и не верю. Если Бог – это добро, то почему вокруг столько зла? Столько людей погублено с его одобрения в Ханаане, в Египте. В Библии написано. А что натворила церковь во времена инквизиции? Так что у меня очень глубокие сомнения.

– Так ты читал Ветхий Завет?

– Читал, из любопытства. Но ничего не понял, – честно признался Ремизов.

– Я тоже читал. Если верить в эти сказки, Бог покровительствовал евреям, спас весь еврейский народ, хотя они его не слушались, не верили в него. Так вот, если он на самом деле существует, сейчас он с кем? С «духами» что ли?

– Черкес, ты как-то странно не веришь в Бога. – Ремизов достал сигарету, закурил. – А Гайнутдинов в Бога верил?

– Нет. Ни в Христа, ни в Аллаха. Он, наверное, был язычником, в приметы верил, а взглядом, как плитой, придавливал.

– У меня с ним конфликт случился. Еще в марте. О мертвых плохо не говорят, но иногда он мне дьяволом казался. Сам черный, сильный, циничный, и мысли такие же.

Наверное, Гайнутдинов родился строителем. Когда Ремизов первый раз вошел в казарму, которую по собственному проекту из бетона и толстых бревен создавал его предшественник, он это почувствовал сразу, казарма представлялась большим домом и должна была стать домом для его солдат на многие месяцы. «Землянка наша в три наката…» Накатов, то есть слоев бревен, выложили именно три, как в те военные, почти былинные времена, несмотря на то что каждое бревно стоило на вес золота, потому что его приходилось доставлять из русской Сибири.

– Был бы он Мефистофелем – был бы цел, но, согласись, сколько несчастий случилось при нем в роте. – Черкасов ненадолго задумался, с совершенно новой стороны оценивая своего бывшего ротного.

– Ты думаешь из-за него? – Ремизов с недоверием замолчал.

– Может, и вправду из-за него. – Новая идея казалась Черкасову интересной, а поразмыслив, он добавил: – Может, и сейчас это он нас достает. Ревнует к живым, потому что они живые, за собой тащит. Девять дней еще не прошло.

– Ты в своем уме?

– В своем, не переживай. Пройдет девять дней, и мы все изменим, да, ротный?

– Можно и не ждать, давай начнем с того, что бойцов к наградам представим.

– Кадырова и Станскова?

– Мы с тобой одинаково мыслим. Смогли постоять за себя, а это уже заслуга. Если бы не Кадыров, если бы не Стансков, было бы на три трупа больше.

Утром нудно болело сердце. Возвращаясь из штаба полка после построения офицеров, Усачев впервые зашел в санчасть, наконец-то узнав, где находится это филантропическое учреждение, в котором его солдаты пытаются спрятаться от войны.

– Мне бы что-то от сердца. Болит. Ну, вы понимаете.

– Не понимаю. Закатывайте рукав. Измерим давление. – Строгий санинструктор в белом, на удивление, накрахмаленном халате не проявила ни малейшего снисхождения к самочувствию пациента и не торопилась домысливать по поводу сердечного недомогания. Она сноровисто закрепила на плече Усачева жгут тонометра, присела рядом, прошелестев легким ароматом туалетной воды, смешанным с другим, теплым ароматом, который может принадлежать только утренней женщине. Бравый комбат на секунду забылся, потеряв цель своего посещения, знакомые запахи другой невозвратной жизни сквозь прикрытые веки настойчиво проникали в клетки его невостребованной памяти.

– Прости…

– Вы что-то сказали, товарищ подполковник?

– Я? – Усачев попытался изобразить непонимание, но у него это не особенно получилось. – Вас ведь зовут Малика?

– Угадали. Только в этом нет большой заслуги.

– Хотите обидеть? – Он улыбнулся. – Не получится, я – крепкий.

– О-о, больные разные бывают. Некоторые такие крепкие и здоровые, просто горные козлы. Хотя… Про вас этого не скажешь. – Малика озабоченно следила за стрелкой тонометра. – Артериальное давление – сто шестьдесят, сердечное – сто. А вы-то, оказывается, слабенький.

Ее голос стал мягче, и Усачев почувствовал, как, следуя этому голосу, смягчилось и его артериальное давление, а вот сердечное падать и не собиралось. С чего бы ему падать, если сентябрьская жара уже начала свой утренний разгон, если круглые колени так беззастенчиво выглядывали из-под края белого халата, а сам халат казался шелковым бельем… Это был сладкий кошмар, и он ему подчинился.

…Усачев лежал на медицинской кушетке, по телу растекалась горячая кровь, насыщенная раствором магнезии, а по лицу скользила прохладная рука Малики. Он открыл глаза.

– Вы меня напугали, товарищ подполковник.

– Не верю. Но все равно приятно.

– Надо верить людям. – Только теперь, взмахнув быстрыми ресницами, она впервые сдержанно улыбнулась. – Жить будете, обещаю.

– Малика, у тебя кто-нибудь есть?..

– ?..

– Мужчина, – это прозвучало убедительно, с мягким нажимом. – Женщина не может быть без мужчины.

– Вы так думаете? Это некорректный вопрос.

– Но зато прямой, честный и открытый. На такой вопрос ответить обманом нельзя. Даже промолчать нельзя – это тоже ответ. А насчет корректности, это ближе дипломатам, можно ходить кругами целую вечность, так и не приблизившись к цели ни на шаг. Я – не дипломат, я – командир.

– В этой жизни у меня мужчины нет. Это первое. И второе – если уж вы такой прямой и открытый, при этом не дипломат, то поставим на этом точку. Отдыхайте, вам нужно сейчас отдохнуть. А у меня и другие больные есть.

– Ты гонишь меня, Малика?

– Не имею права. Но и пустые разговоры не веду. Я – восточная женщина.

* * *

Октябрь для батальона начался с очередного рейда в Пьявушт, к той же самой отметке 3141. Без этой точки на карте, без этой высоты на хребте невозможно преодолеть перевал, поэтому, сколько бы ни пришлось ходить на Арзу и дальше, к восточным отрогам Саланга, каждый раз придется седлать ее заново. Шестая рота впервые за всю войну обошлась без потерь.

– Старшина, накорми личный состав. Потом чистка оружия. Потом – баня и стирка. И сделай так, чтобы я забыл о роте на целый день.

– Понял, командир, все сделаю. Тут для вас все готово. Алексеич, техник наш, расстарался. Обед царский будет.

– Ладно, ладно тебе.

– Я тут самогоночки выгнал между делом. Ох, хороша.

– Соблазняешь. А сам уже приложился?

– Нет, нет, что ты, командир. Только вчера, и то только для пробы продукта. Только для пробы. А сейчас так, за успешную операцию. Как же иначе?

– Ну, давай, накрывай на стол. Я и сам голодный как волк.

– Командир, а все накрыто. Только у нас сюрприз, еще одно событие. Вы пока шлялись по горам, мы тут с техником, с Алексеичем, такой блиндаж отгрохали! Ну, смотрите. – Они обогнули солдатскую казарму и подошли к заглубленному строению, расположенному у обрыва с видом на излучину Панджшера. Старшина с гордостью откинул плащ-палатку, прикрывавшую вход в подземелье.

– Да-а, старшина, шикарно, – с чувством выдохнул Ремизов, – целый месяц резину тянули. Оказывается, стоит напрячься – и готово. Порадовал.

– Старались. Бревна в три наката, как в казарме, рубероид в два слоя, а сверху плоские камни и щебень: мина не пробьет. Потолок вот только из-за этого прогнулся, но распорки поставили, и бревна держат. Алексеич три дня наблюдал, все нормально.

– Теперь я знаю, зачем старшина в роте нужен. Теперь и у нас есть дом.

Ободренный командиром роты Сафиуллин покраснел, как девица, и от внезапной неловкости взялся рассматривать камешки под ногами. Чудной он, этот старшина, смущался не ко времени, робел, словно заранее оправдывался за будущую вину. Ему перевалило за тридцать четыре, и с учетом ощутимой разницы в возрасте, опыте службы он казался новому ротному матерым хозяйственником, успешным авантюристом, но ровно до тех пор, пока Ремизов не обнаружил большую недостачу бронежилетов. Тут-то и лопнуло первое впечатление. Таким он и был, ротный старшина. Маленький, щуплый, успевший получить осколок во время минометного налета, плутоватый, исполнительный сам, но не требовательный к солдатам – и добросердечный, и мягкотелый, разве легко найти эту грань.

В противоположность Сафиуллину всегда оставался в тени техник роты Васильев. Он был специалистом по танкам, но родина в лице командира полка приказала ему на восемнадцатом году службы осваивать новую технику. В пехоте так случается часто, оттого ли, что танков в армии больше, чем БМП, либо отношение к ним у руководства бронетанковой службы министерства снисходительное? А еще Николай Алексеевич являлся секретарем ротной партийной организации.

В жизни Усачева что-то неуловимо пришло в движение, стало меньше тревог и предубежденности, не проходящее неделями сумеречное настроение сменилось если уж и не оптимизмом, то спокойной рассудительностью. Раньше он часто винил себя в непредусмотрительности, молча казнил себя за ошибки, теперь же ему опостылело в одиночку нести их неубывающую ношу. Беспечности и легкомыслию в его возрасте неоткуда браться, он просто перестал считать себя вечно крайним по долгу командирского начала… Кто-то стал помогать нести ему этот пожизненный крест. Спина еще многое смогла бы выдержать, но жаждала распрямиться, пропитываясь возродившейся молодой кровью. Еще дважды за последние дни он заглядывал в санчасть, виделся с Маликой. Она не избегала его, с интересом приподнимала правую бровь, окидывала оценивающим взглядом, оставаясь предупредительной и вежливой, но не более, чем по отношению к другим посетителям и больным. Его высокое звание позволяло ему ожидать к себе больше внимания, но она не желала менять дистанцию. Убедиться в том, что давление восстановлено, что кардиограмма в норме, конечно же, требовалось. Так что он не создавал ситуацию, она создавалась сама. А проверить, кто и как часто из его солдат обращается в санчасть, какие проблемы есть у его людей? Разве это надуманный повод? А ротные, часто ли они навещают своих больных и легкораненых солдат в санчасти?

– Малика, ты вылечила мое сердце, оно теперь стучит, как молодое. Ты – настоящий доктор. Доктор моего сердца.

– Сколько слов! Это, конечно, льстит, но я только санинструктор.

– Не спорю, но, судя по всему, ты – лучший санинструктор. Вокруг тебя светится воздух. В тебе самой есть Свет. Ты и уколы делаешь, комар больнее укусит.

– Иван Васильевич, вы… – Она искала, но не нашла слово, которым следовало бы остановить стремительное движение событий. Но при этом и удержаться от слишком строгих замечаний, она все-таки родилась женщиной, ласковое слово ее согревало, да так согревало, что загорались уши. Этот подполковник не входил в ее планы, она вообще ничего не планировала и уж точно не хотела военно-полевого романа. Жизнь – это, конечно, театр. Но в театре ей больше подошла бы роль Жанны д’Арк, чем Клеопатры.

– Я мог бы стать твоим кавалером. Я же выздоровел, теперь мне можно покорять любые вершины и крепости, ты не будешь за меня отвечать.

– Иван Васильевич, нельзя быть таким прямолинейным…

На самом деле она думала иначе. Предложения скользкого смысла, облаченные в приторные ужимки, она получала. Это были пошлые сцены, но тем легче находились нужные слова и интонации, и зарвавшимся смельчакам не приходилось объяснять дважды, что они не джентльмены, а некоторым хватало всего лишь холодного взгляда.

– Нельзя – это форма отрицания и протеста. – Впервые за эти долгие месяцы Усачев боялся, что его не выслушают и не поймут. – Так что, твое сердце уже занято, да? Скажу честно, я думал о том, что опоздал. Ты такая яркая, ладная женщина. Где я был раньше?

– Да нет же. Что вы такое себе придумали? Яркая, ладная, еще сказали бы смазливая. Разве я – кукла в витрине?

– Так да или нет, договаривай. – Комбат стал упрям и нелюбезен, наверное, он хотел еще одного поражения, на этот раз от женщины, чтобы окончательно разрубить все накрученные в его жизни узлы. Улыбка непринужденности давалась ему с трудом.

– Взрослый человек, а ничего не понимаете. Есть вещи, о которых не говорят вслух.

– Это как раз я понимаю. И то, что я – слишком взрослый. Все, что положено прожить, кукушка уже отмерила, беспечно отмерила, легко. А то, что я начальник, разве это имеет значение? Я думаю, что кавалер – это более высокое звание.

Она первый раз посмотрела ему прямо в глаза, ожидая увидеть в них искры легкомысленного флирта, играющую улыбку Дон Жуана, каких она довольно насмотрелась в этом полку за три месяца службы. Да, губы улыбались, образуя мягкие приятные складки, но вот глаза… Они оставались странно серьезными, глубокими, как таинственная бездна, и они ее о чем-то просили. Ей даже показалось, что они умоляли. Малику качнуло навстречу к этим глазам, но она успела выйти из мгновенного оцепенения и почувствовала во всем теле вспыхнувший жар. Эти глаза искали друга, близкого друга, как будто для того, чтобы прожить с ним остаток своей недолгой жизни.

Октябрь продолжал царствовать в долине, в кишлаках, во фруктовых садах и рощах опадали золотые листья, выстилая ажурные восточные ковры. Сердце не успевало радоваться этой безумной красоте, потому что глаза ее не замечали, ища в ворохе сухой опавшей листвы то шапочку-паколь душмана-наблюдателя, то противопехотную итальянскую мину.

Шестая рота после очередной операции, после засады, быстро спускалась по северному хребту, возвращалась на свою базу. Домой ноги сами несут. Где по петляющей тропе, где по нетронутому, заросшему мелким кустарником склону, солдаты почти бежали вниз, сбивая каблуки армейских ботинок, обдирая колени и ягодицы при падении – на спусках всегда так. Трехсуточный паек закончился, закончилась и вода, потому что ее с утра никто не берег. Рота выходила в засаду неполной, всего два взвода, а всех вместе – двадцать человек. Еще шестнадцать человек вместе с замполитом Черкасовым и взводным Айвазяном находились в засаде, в лесистых зарослях на другой стороне Панджшерского ущелья. Ремизов со своей группой отрабатывал засаду на перевале ущелья Гуват. Обошлось без потерь, но и «духов» не обнаружили. Одинокий путник, которого рассмотрели в бинокль на дальней стороне ущелья, был безоружен и в расчет не брался. Два брошенных ишака и бездомная корова тоже оказались неинтересными, пастух не объявился. Наверху чувствовалось приближение зимы, по ночам холодало. За три дня на перевале ничего и не произошло, но сегодня с утра беспричинная злость вдруг вырвалась из сердца. Стало тревожно. Ремизов, как всегда при возвращении, шел в группе замыкания, предоставив право идти первым сержанту Фещуку. В какой-то момент он почувствовал чужой взгляд, по телу густой волной пробежал озноб, а о том, что это игра воображения и нелепость, он даже не подумал. Его заботило только одно: чтобы этот взгляд не совпадал с линией прицеливания оружия.

– Вперед! Не задерживаться! Прикрываться камнями.

Но солдат торопить и не приходилось, они безостановочно петляли следом за тропой и делали это сноровисто.

– Держать дистанцию! Не скапливаться!

Спуск длился недолго. Через два часа рота преодолела путь, который при движении в обратную сторону, при подъеме, занял у них целый день. Ремизов по радио дал команду Фещуку остановиться в небольшой роще на короткий привал и выставить посты. До полка оставалось немного, это воодушевляло всех, кроме ротного: при дальнейшем приближении к полку вероятность напороться на только что поставленные «духами» мины возрастала. Ремизов в очередной раз оглянулся – не притащить бы «хвост», два взвода, даже прикрытые камнями и деревьями, но собранные на одном пятаке, для того, кто наблюдал сверху, были целью. Хорошей целью.

– Фещук! Где пост? – закричал Ремизов, чувствуя, как волна беспричинной злости снова овладела им, приобрела напор, а теперь еще и объект. – Где пост… твою мать?

Откуда-то из-за кустов, озабоченно озираясь, вытирая мокрые губы, выскочил сержант. Пост, который должен был прикрывать самое опасное направление – возвышающийся над ними хребет, – отсутствовал, делая их всех беззащитными.

– Я выставил здесь Комкова.

– Выставил – и все?! Где пост? Где Комков?

На месте, где предполагался пост и Комков, валялся брошенный, одинокий, всеми забытый и никому не нужный автомат. Солдата не было.

– Он, наверное, пить пошел, сейчас придет.

Чуть дальше, между молодых деревьев, Ремизов увидел несколько автоматов вперемешку с вещевыми мешками, картина безмятежности сложилась полностью. Он увидел Комкова, который к этому моменту еще не успел подумать о выполнении боевой задачи и непрерывно глотал ледяную воду из рассекавшего рощу ручья. Глухой первобытный стон вырвался из груди ротного, и в следующую секунду он бежал к своему солдату. Тот почувствовал опасность и даже успел встать, но тут же рухнул спиной в ручей, получив прямой и мощный удар в нос. Алая кровь, смешавшаяся с водой, заливала его лицо, мелкими брызгами рассыпалась по полевой куртке.

– Ну-у? – страшным голосом прорычал Ремизов, наклонившись над солдатом и удерживая себя от того, чтобы ударить его еще раз. – Что, гаденыш, попил водички?

Комков от ужаса, от огромных безумных глаз ротного, прожигающих насквозь и достающих до сердцевины сознания, не мог вымолвить ни слова и только мотал головой, пытаясь сказать, что он все понял и больше так делать не будет.

– На пост, бегом! К бою!

Солдат, словно у него включился другой уровень реакции, бросился к автомату, на пост. Волна ожесточения спадала, но что-то другое продолжало душить Ремизова.

– Что, Фещук, вы у одного ручья уже оставили гору трупов, вам мало? Так, вам все еще мало?

– Товарищ лейтенант…

– Почему сам пошел пить, а солдата не напоил? Почему автоматы бросили?

– Товарищ лейтенант…

– Разве тебе есть что сказать?

Через час рота была внизу. Ремизова встречал старшина, как-то странно разводя руки и с выражением растерянности на лице.

– Командир, у нас беда.

* * *

Группа Черкасова переправилась через Панджшер, углубилась в ущелье Хисарак и, не входя в Мариштан, начала медленный подъем по его западным скатам, как раз под «Зуб дракона», господствующую высоту, которую занимал пост охранения. Эта высота увенчивалась огромной скалой причудливой формы, зависшей на высоте более трех тысяч метров, тот, кто ее занимал, мог контролировать всю местность вокруг на большом расстоянии. Но заброшенный почти за облака, он не видел то, что происходило за обрезом скал прямо под ним.

Из глубины ущелья тянулась заминированная тропа. «Духи» ее проходили, а оттого в кишлак часто заглядывали гости. Сам кишлак представлял интерес разве что для тех, кто там жил раньше, а вот поросший подлеском и кустарником скат с расщелинами и пещерами давал много укрытий и наблюдателям, и огневым расчетам. В эту мертвую зону, которая с поста не просматривалась, и направлялся Черкасов с задачей встать над тропой, ну а дальше… Дальше по обстановке. Выйдя на рубеж задачи, он осмотрелся. В тактическом смысле место было удачным: тропа просматривалась, позиции для огневых точек любые, на выбор, но в этих лисьих норах, в трещинах предстояло отсидеться трое суток, не подавая признаков жизни, не привлекая внимания, расплющивая ребра о холодные камни. В стороне, в двухстах метрах, находился почти целый заброшенный двухэтажный дом. Это и смутило замполита. Он выбрал местом засады дом.

Прикрытые толстыми глинобитными стенами от осеннего ветра, обогреваемые у разведенного в подвале костра, солдаты отчасти несли службу, отчасти ждали конца этой нудной засады, но также отмеряли шаги приближающегося дембеля. Нет выше счастья, чем однажды понять и ощутить на собственной шкуре, что ты наконец свободен(!), что не гнет тебя в дугу безжалостная присяга и такой же безжалостный устав, олицетворяемые резким, властным окриком ротного, его педантичной и утомительной требовательностью. Кому-то осталось служить всего месяц, кому-то эти месяцы и на пальцах рук не сочтешь, но были здесь и такие, чей последний рассвет уже наступил. Они отдежурили три дня и ждали, когда поступит команда на отход. Вместо нее, едва стрелки часов перевалили за десять, раздался оглушительный, охватывающий все пространство вокруг грохот. Вместе с ним вздрогнула земля, качнулся дом, и под гул осыпающейся наружной стены во все проемы окон ворвались клубы густой, непроницаемой пыли.

– Что это? – растерянно вскрикнул Айвазян.

– Не знаю, – после долгой паузы, отплевываясь, прокричал оглушенный Черкасов.

– Надо доложить в полк.

– Что докладывать?

– Товарищ лейтенант, это артиллерийский снаряд или танковый, – вдруг вмешался в их разговор сержант из второго взвода, – это наши жахнули.

– Какая, на хрен, разница: наши – не наши. Орлов, станцию сюда.

– Прекратить огонь, прекратить огонь! – нервно дергая тангенту, взвинчивая голос, забубнил в микрофон Черкасов. – Кто стреляет? Прекратить огонь.

– «Капкан», я – «Урал», что у тебя стряслось? – открытым текстом, не заботясь о скрытности, в эфир влетел оперативный дежурный по полку.

– «Урал», «Урал», нас обстреляли. Свои обстреляли. Артиллерийский снаряд.

– Все понял, сейчас разберемся.

Дежурный разобраться не успел. Второй осколочный снаряд, выпущенный из гаубицы калибра сто двадцать два миллиметра, коснулся взрывателем очередной, теперь внутренней, стены и тут же превратился в мощную ударную волну и сотни осколков. Вторая стена осыпалась с таким же глухим и протяжным гулом. С соседних постов, с десятого и шестнадцатого, пучками посыпались зеленые ракеты, а в эфире зазвучали обрывки сбивчивых фраз.

– По своим, по своим бьешь, сука!

– Стой! Стой…

– Прекратить огонь! Прекратить…

– Я – «Урал», кто дал команду?..

– Прекра-а…

Внезапно на всех напал страх. Удушливая волна необузданной темной энергии ворвалась в клетки померкнувшего мозга, сжала сердце, бросила на пол к самой дальней стене, втолкнула этот страх в самую глотку и вырвала жуткий крик.

– Нам крышка!

– Господи, что же это?!

– Надо спасаться, надо бежать!

– Коля! Что-то же надо делать, ты слышишь?! Что ты молчишь? – Айвазян, потерявший представление о происходящем, тряс замполита за плечи, смотрел ему в расширенные от ужаса зрачки.

– Полундра! Спасайся, кто может! – истошно заорал замполит, не зная другого исхода и уже не слыша себя.

Орлов и несколько солдат, что находились ближе к дверям, бросились вниз к черному, тесному проему лестничного марша. Кто-то еще раньше выпрыгнул из окна… Третий снаряд ударил в лестничный пролет, и весь мир лопнул, провалился в грохот, в пыль, в черноту… Посыльный офицер, бежавший от оперативного дежурного в артиллерийский дивизион, добраться к огневой позиции самоходной установки так и не успел. Пристрелку нового ствола орудия произвели тремя снарядами и завершили до того, как он прикладом автомата начал бить в башню машины.

Начальник штаба стоял у окна и с высоты второго этажа рассматривал тропу, уходящую в сторону боевых позиций шестой роты.

– Каждый день мы ходим как по лезвию бритвы, – Усачев казался спокойным и сдержанным, – как будто живем в другой реальности. Обычному человеку этого и не объяснишь. Разве в Союзе представляют, что здесь происходит?

– С чего бы? Нормальные люди и не должны этого представлять. А раз не должны, то и не надо. – Савельев был убежден, что людей, выбравших военную службу, считать обычными, то есть нормальными, нельзя. Здесь в его представлении сходилось все: и святая жертвенность во имя страны и народа, и грязная работа на грани преступления, и высокая честь, которой удостоены только лучшие.

– А мы ненормальные?

– Мы? Мы – военные. Какие же мы нормальные? Читаешь боевой устав, например, глава «Встречный бой». Развертывание в боевой порядок, атака противника, фланговый маневр и развитие атаки, захват выгодного рубежа и так далее. Но ведь на самом деле это же мясорубка, десятки сгоревших машин и людей, рукопашная схватка, и, может быть, только треть останется в живых и достигнет того выгодного рубежа. Остальные – порубанные, раздавленные, искалеченные… Так в уставе об этом нет ни слова. Нет, я не сентиментален, не надо меня в этом подозревать.

– Опять шестая рота. Как будто на ней свет клином сошелся.

– Надо разбираться. И вообще, какого черта замполита старшим поставили?

– Это я принимал решение. – Усачев напрягся, слишком часто его начальник штаба оказывался прав, но, когда тому предложили стать командиром батальона, отказался наотрез. – А кого еще? Молодого лейтенанта, который только из училища?

– Молодой. Хм, это устраняемый недостаток. Еще одна такая переделка, и он уже никогда старым не станет. Он – командир. Он на командира учился, командовать – это и есть его работа. Черкасов, может, и невиноват, но… Но как доверять замполитам?

– Не передергивай. Не так давно ты защищал Добродеева.

– Тот эпизод к делу, к управлению взводами, ротами, отношения не имеет. Их работа – патриотические призывы и вытирание соплей, а командовать в бою должны командиры.

– Ничего не имею против, но война – это все-таки не строевой плац. Готовность действовать здесь самое дорогое качество.

…Усачев снова вспомнил о Малике. Она была для него глотком свежего воздуха, когда темнело в глазах, когда щемило сердце. Он и не забывал о ней, но прийти не мог, комбат – это слишком большая птица для чириканья в сочной весенней листве. Повода не находилось, и слава богу, что не находилось. Но вот сегодня… Пять солдат уже отправлены в Баграм, там их упакуют в цинки, и «черный тюльпан» заберет их с собой на родину. А трое раненых, один из которых Айвазян, лежали после оказания первой помощи и дозы промедола в палате в ожидании вертолета и госпиталя. Комбат постоял над ними, разглядывая бледные лица, пятна крови на свежей перевязи, и только потом на выходе из санчасти поднял глаза на Малику.

– Как они?

– Самое страшное позади, выкарабкаются. Крепкие ребята. – Она помедлила, видя, что и он остановился в нерешительности. – Вас долго не было.

– Такая служба, что поделаешь…

– Да, служба. Вам и слов других искать не надо. – Малика непроизвольно повернула голову в сторону палаты с ранеными.

– Это упрек? – До Усачева только сейчас дошло, что его упрекают не за упущения в службе, как это случалось, а за то, что его не было, когда его ждали. Его ждали.

– Неделю назад вы казались убедительным, Иван Васильевич.

– Простите, э-э… Прости. Наверное, я не все понимаю.

– И понимать нечего. Приходите вечером пить чай с вареньем. Сама готовила, еще дома, в Сунже. – Малика вдруг покраснела, отвела глаза, отчего и Усачеву стало неловко.

– На чай приду. Обязательно. Ну, а теперь мне пора в батальон. Надо еще понять, что происходит со всеми нами.

Вечером после крепкого индийского чая с чудодейственными кавказскими травами, с домашним вареньем все поплыло у него перед глазами. Белый медицинский халат, оттенявший ее темные волосы, пахнувшие карамельным шампунем, остался на вешалке в углу комнаты, но его заменила блуза с легкой плиссированной юбкой, подчеркивавшей ее крепкую талию и изящную крутизну бедер.

– Малика, я пьян. Я пьян тобой. Какая же ты… Многие из нашего брата жизнь проживут, а так и не встретят настоящей женщины, своей путеводной звезды. А мне повезло. За что мне так повезло? – Усачев притворно сокрушался, изображал удивление и удивлялся самому себе и тому давнему, забытому ощущению жизни, которое в нем теперь возрождалось.

Малика смеялась. Тихо, почти беззвучно. Она терялась и от такой внезапной искренности, и оттого, что у нее вдруг не стало сил противиться. Ей хотелось быть ласковой, нежной, но она не решалась открыть другую, новую страницу своей жизни. Можно ли позволить себе такую слабость? Сейчас? А что будет дальше? Столько нелепых вопросов. Она всегда думала о себе как о сильном человеке, но сейчас ее уверенности, смелости хватило только на то, чтобы прикоснуться рукой к его голове, запустить пальцы в густые вьющиеся волосы, погладить их почти по-матерински. Она испытала блаженство, а в нем сами собой растворились все нелепые вопросы, не дождавшиеся своих ответов. Он опустил голову ей на колени, обхватил их руками и замер так, словно кающийся грешник, ощутив себя счастливым и слабым.

– У меня есть спирт. – Ее голос дрогнул.

– Не надо спирта, иди ко мне. – Он почувствовал ее нерешительность. – Тебе приказывает командир батальона.

– Слушаюсь, мой командир, мой хозяин.

Блуза с легкой плиссированной юбкой, модные французские чулки и кружевное белье – все оказалось на полу. Усачев только и успел подумать, что его действительно здесь ждали, и растворился в неге женской любви.

– Какая же ты…

– Какая же я?

– Тобой невозможно насытиться.

– Ну вот, теперь ты знаешь, что такое восточная женщина.

Он бы остался у нее на всю эту долгую ночь, он бы, конечно, остался, потому что так давно никто не согревал его душу, так давно он не проваливался в парное молоко безмятежности. Когда же последний раз ему было так легко? В детстве? Не было страха, не было угрызений совести, а вместо них только запах скошенной травы, лопоухая морда полугодовалого теленка и добрые глаза бабушки Полины. Он бы остался, если бы не война, если бы он не командовал воюющим батальоном, если бы не беспокоился о репутации женщины.

– Мне пора.

– Хорошо, что ты это сказал сам.

– Ах, вот как. – Он с улыбкой сжал ее руку. – Иначе ты прогнала бы меня?

– Именно так. И мне надо с тобой определиться. Не приходи, пока сама не позову.

– Понимаю. – Он доверчиво посмотрел ей в глаза. – А если ностальгия возьмет за горло? Мне кроме начальника штаба и поговорить-то не с кем. Не с кем… Мы ведь хотим, чтобы нас услышали. Мой НШ – грамотный офицер, интеллектуал, но и тот смотрит на весь мир, как Наполеон на свои армии. Видит движение, цель, а человек теряется в его стереотрубе. Вот он и есть мой единственный собеседник. С другими и вовсе я ничем не могу делиться.

– Невеликий получился круг общения.

– Какой есть. Мой комиссар слишком правильный, а оттого и скользкий. Близок к идейному базису, но далек от солдатских проблем. Он и с младшими офицерами общего языка не найдет. Зампотех – работяга, вечно в мазуте, добрейшая душа, но кроме как о технике и о том, как он славно на Украине служил, больше ни о чем поговорить не может. Остальные слишком молоды, они только подчиненные.

– Вам повезло, Иван Васильевич. У вас собеседник все-таки есть, у других людей никого нет, например у меня. На работе разговор о работе, вне работы – о работе. Сама работа стоит того, чтобы о ней молчали. Я операционной сестрой раньше была. Много видела. А здесь все начинаю заново. Скальпель, зажим, тампон, и везде кровь. Ребята, что к нам попадают, все до одного – мальчишки, и других пациентов у нас нет. Не успеваем одних отправить в Баграм, Кабул – новых несут. Вот такие у нас дела, Иван Васильевич.

– Опять по имени и отчеству?

– Вы же командир. А мы на службе. До свидания, товарищ подполковник.

Просторный укрепленный блиндаж шестой роты служил теперь и канцелярией, и столовой, и спальным помещением для офицеров. Перед блиндажом размещалась небольшая забетонированная площадка с навесом из маскировочной сети, удобная для развода суточного наряда, чуть в стороне от нее находилась курилка, к которой также вела забетонированная тропа, в любой дождь и распутицу расположение роты всегда оставалось чистым. Вся территория располагалась террасой на верхней окраине Рухи и была удобно прикрыта от наблюдения, от огня снайпера и случайных осколков приземистой казармой с северной стороны и столовой – с южной, обращенной к Панджшеру. Эта сторона, где за рекой возвышались крутые скалистые горы, особенно опасна во время обстрелов, поэтому в казарме и в столовой южные стены отливали из бетона. От блиндажа, от площадки глубокими трещинами в каменистый грунт врезались окопы, они вели к ротному наблюдательному пункту, к боевым машинам, зарытым в землю почти по башню. Две машины гранатометного взвода стояли на отдалении, вблизи позиций артиллерийского дивизиона, для его охраны они и предназначались.

– Николай Алексеевич, пока во взводе нет командира, возьми его на себя. Позиции обеих машин надо дооборудовать, углубить, бруствер приподнять и, что самое трудоемкое, выкопать траншеи. Глубину постепенно доведем до полного профиля. Люди у тебя есть, механики, наводчики, они и так все твои. Приступай.

– Мы уже приступили, командир, – Васильев, самый старый вояка в роте, а в батальоне годами и сединой он уступал только комбату, с самого начала отнесся к молодому ротному без предубеждения. Уж он-то понимал, что здесь назначают на должности не по административной целесообразности и умению управлять ротным хозяйством, а по готовности и способности вести войну. Однако не все поступки Ремизова он одобрял, списывал их как раз на молодость и амбиции и иногда, пользуясь своим авторитетом, пытался его поправить.

– Вижу, что приступили, но чувствую, хочешь что-то сказать?

– Насчет окопов для машин все ясно, а траншея… Там камень, копать невозможно, каждый вершок земли ломом продалбливать надо. В батальоне никто кроме нас не роет такие траншеи.

– К каждой машине должен быть безопасный доступ. Здесь открытая местность, случись минометный обстрел, к ним не подойдешь. Трудно – согласен, но главное – начать. Что же касается других рот, то они нам не пример.

Они присели на бруствер командирской машины, сделанный из набитых песком снарядных ящиков и бумажных мешков. Отсюда открывался вид далеко на восток, на всю долину Панджшера, а со стереотрубой просматривались и верховья реки, вечные ледники, в которых скрывалось ее начало. Неслучайно именно здесь, за спиной шестой роты, поставили взвод стотридцатимиллиметровых длинноствольных пушек, отправлявших свои снаряды в район этих ледников и соседних перевалов.

– Командир, у меня разговор есть.

– Ну, – Ремизов напрягся, – серьезно начинаешь, продолжай.

– Тут механики между собой толковали. Ты ж знаешь, они меня не сторонятся. Насчет Комкова. Побил ты его сильно. Я как старший товарищ говорю, пойми правильно. Когда не управляешь собой, не управляешь никем.

– Не должен… – Ремизов скривился. – Я и так знаю, что не должен. Только я кулаком. А тот говнюк из артдивизиона – тремя артиллерийскими снарядами. На мне вина, а там – несчастный случай. Разница есть? Еще ни один солдат, выполнявший мои приказы, не погиб, вот что я знаю и в чем уверен. Позволь, я уж сам разберусь, что я не должен. Договорились?

– Я как старший товарищ. Сам Комков в порядке, знает, за что получил. И механики считают, что по делу.

– Вот это важно. Не всегда цель достигается уговорами. Наверное, она вообще уговорами не достигается. Что мне делать, если кто-то слов не понимает? Такие, как Комков, смотрят на мир через розовые очки, пора повзрослеть, а они все еще дети. Они до сих пор строят песочные крепости, играют в солдатиков. А теперь ему стало больно! Нет больше его песочницы!

– Позови его, поговори с ним. Надо поговорить. Ну, раз уж так вышло.

– Ладно, Николай Алексеевич, понял я тебя. Хороший ты товарищ и партийный секретарь хороший.

– Я ни с кем больше об этом не говорил, Черкасов и сам все знает, а о других не скажу. – Васильев почувствовал в словах ротного обидный намек.

– Колька, хоть и замполит, все понимает правильно, да ему бы с собой разобраться. Тут и контузия, и прокуратура. Но если ты узнал об этом инциденте, то и Добродееву нашепчут. Ладно, переживем как-нибудь, невелика печаль.

Черкасов отсутствовал три дня. Говорили разное – и про тяжелую контузию, как у Хоффмана, и про уголовное дело, возбужденное за невыполнение боевого приказа, и про то, что он начал покуривать дурь. Но через день после очередного минометного обстрела, когда в полку ранило сразу двенадцать человек, события двухдневной давности отошли на второй план и стали историей нашего времени.

Черкасов появился со следователем военной прокуратуры, так что один слух подтвердился: дело действительно возбудили. Контузия тоже оказалась правдой, но она была не тяжелая, и замполит отказался от госпитализации, чтобы не томить себя бездействием и ожиданием чужих решений. Третий слух не подтвердился, курить анашу Черкасов и не пробовал, но вот пил каждый день. При его хрупком сложении ему хватало ста граммов водки, а самогона или спирта еще меньше, чтобы быть пьяным почти в ноль.

Следователь предложил Ремизову показать то место, ту точку, где командир батальона ставил задачу Черкасову для действия в засаде. Это казалось формальностью, и ротный спросил об этом, на что следователь довольно резко одернул его, сказав, что в формализме, в расстановке запятых и точек и заключается его работа. Черкасов, хмурый, с запахом после очередной тризны, стоял в стороне и не вмешивался в процесс допроса свидетеля, наверное, его одернули еще раньше. Ремизов присутствовал при постановке задачи и хорошо помнил, как все происходило. Происходило все буднично. На рабочей карте поставлена отметка, на местности, насколько возможно при дальности свыше трех километров, обозначен район выполнения задачи, указан маршрут выдвижения. «Да просто все», – думал Ремизов, но вслух высказывался осторожнее. «Видно ли с места постановки задачи место засады?» – «Нет, прямой видимости нет, вот, смотрите, – и он чертил на карте линию между двумя точками, – линия пересекает хребет, а уровень гребня хребта выше линии». – «Допустима ли ошибка в определении координат?» Скрепя сердце, командир роты говорил о каких-то допусках, о сложности рельефа и отсутствии хороших ориентиров и точек привязки. На самом деле после стольких месяцев войны ошибка была практически невозможна. Конечно, он имел в виду самого себя.

– Подпишите протокол допроса, вот ручка.

– Я сначала прочту.

– Здесь все то, о чем вы сами сейчас сказали.

– Я все-таки прочту, хорошо? – медленно продвигаясь взглядом по прыгающим строчкам, Ремизов недовольно покашливал, его коробило неумение следователя правильно излагать военную мысль, записывать простые понятия и обороты речи. – Здесь неточно, место выполнения задачи с места постановки задачи не просматривается.

Следователь отправился в штаб батальона, приближалось время обеда. Черкасов, неприветливый, угрюмый, подошел к ротному, пожал ему руку:

– Спасибо.

– За что? Как было, так я и сказал.

– Если бы все так читали протоколы, может, все произошло бы иначе.

– Что, бойцы воскресли бы?

– Ты тоже хочешь меня на крюк подвесить? Я сам с ними был. Мне дико повезло.

– Это точно, тебе повезло, есть повод радоваться, твой ангел показывает мастер-класс. Только не рад ты почему-то. – Ремизов не хотел его упрекать, зная, как тяжело сейчас замполиту. Действительно, живым Черкасов остался случайно, но если бы он делал то, что должен, то и все солдаты остались бы живы.

– Но ведь это же командир дивизиона стрелял. Это же он их убил.

– Разве я спорю? Но почему ты не сообщил свои координаты, почему не сообщил, что дом занял? Почему, Коля?

Вечером Черкасов снова был пьян. То он снова оправдывался, то пытался вызвать к себе жалость, то играл своей обреченностью, вспоминал Толика Рыбакина, а потом с чувством, но без голоса распевал блатной шансон. «Таганка, все ночи полные огня, Таганка, зачем сгубила ты меня…»

* * *

После очередного долгого отсутствия Черкасов прибыл в роту бодрым.

– Товарищ лейтенант, прибыл для дальнейшего прохождения службы, – доложил он четким рапортом, взяв руку под козырек.

Ремизов принял доклад так же строго и уже не ерничал по поводу тяги замполита к официальным и эффектным сценам.

– Ну и замечательно, замполит. Послезавтра начинается большая операция, начинаем от Базарака, а потом идем на Киджоль. Командование, как обычно, ничего хорошего нам не обещает. Готовься. Какие у тебя дела?

– Дела идут, контора пишет. Прокуроры показания с меня сняли, так что от меня больше ничего не зависит. Хотели за штат вывести. Был на приеме у начальника политуправления армии, попросил его, чтобы меня назад, в роту, вернули. Он удивился, предложил чаю, я сказал, что чай не пью. И вот я здесь.

– Тебе есть чем заняться. Нам людей каждый день подбрасывают, дыры латают. У нас по списку сейчас сто тридцать восемь человек, из них сорок по госпиталям разбросаны. Дембелей не увольняют, когда им замена будет, неизвестно. Разбирайся.

– Со мной в «вертушке» несколько офицеров летело. К нам в полк служить.

– Из Союза? Молодые?

– Нет, местные, – здесь он тактично гоготнул, – видно, что бывалые. Парой слов перекинулись, неразговорчивые. Под рев турбины особенно и не разговоришься.

В блиндаж, осторожно переступая порог, вошел Сафиуллин.

– Давай, старшина, заходи. Видишь, кто к нам вернулся.

– Товарищ лейтенант, Коля, товарищ замполит… – Старшина растерялся, его вечно блуждающая улыбка невероятным образом исказилась в гримасу переживания, а на ресницах заблестели слезы. – Я рад, что вы вернулись, я так переживал.

– Да, Ахмет, будем служить вместе.

– А у нас опять пополнение. Командир взвода и два солдата.

– Взводный – это хорошо. Хотя бы для одного замену нашли.

– В Кабуле отряд спецназа расформировали. Половину офицеров к нам в полк направили. В строевой части сейчас толпятся. И в четвертой роте новый командир.

– Расформировали, говоришь?

– Слышал, вроде как пленных в расход пустили. Может, врут все. Да, командир?

– Может, врут. – Ремизов неопределенно пожал плечами, он начал понимать, что правда всегда рядом, но всегда на замке. – Может, нет. Познакомимся со взводным, там разберемся. Если что и было, не расскажет. Ты языком не трепи попусту.

– Я что? Мужики на складе говорили. Они и в Баграм, и в Кабул мотаются.

– А что солдаты, кто такие, откуда?

– Дуйсембаев и Оспанов, казахи. Оба из Союза, по году отслужили в Молдавии. Накаченные ребята, спортсмены. Только как бы проблем с ними не заполучить. Держатся дерзко. Наверное, там, у себя, к дедовщине привыкли.

– Опасаются наших дембелей? Ничего с ними не случится, замполит вернулся, теперь есть кому ими заняться.

– Кого у нас опасаться? После того как Абдуразакова и его компанию списали со счетов, матерых наглецов не осталось. Стансков, Булатов только переведены, они о доме больше думают, а Яресько с дружками хоть и мутит воду, но авторитета не имеет. Да и какой авторитет, когда командир роты на месте и разгильдяям спуску не даст.

– Старшина! Угомонись. – Ремизова покоробило от нахальной лести.

– Так правда ведь.

– Мужики, правда в том, что и мы с вами, и все они на войне. И послезавтра я приглашаю вас в рейд на Парандех. Идем в голове батальона. Такая вот правда.

Почему отстранили от командования Чигирина, никто точно не знал, но, по мнению офицеров полка, ему не простили огромных потерь в августе и сентябре и близких контактов с начальником афганской уездной контрразведки, оказавшимся предателем. Контрразведчика арестовали здесь же, в Рухе, Усачев сам наблюдал картину, как крепкие парни в камуфляже выскочили из подъехавшего автомобиля и ворвались в дом комитета ХАД, а через минуту вывели его начальника со связанными за спиной руками. Что сказал хадовец на допросах? Может быть, объяснил, почему наши роты так часто напарывались на засады, может быть, назвал свой источник информации? Во всяком случае, несколькими днями позже Чигирина отправили в Союз, а вместо него прибыл подполковник Кашаев. Он и возглавил очередную операцию.

В первый день рейда, на закате, как обычно, шестая рота попала под плотный огонь душманов. Кто теперь скажет, пришел ли черед везению, или рота постепенно усваивала науку войны, но потерь у Ремизова не было. Артиллерия дала несколько заградительных залпов, потом наступила ночь. Утром распоряжения продолжить движение не поступило. Солдаты дремали, греясь под лучами осеннего солнца, они никуда не спешили, командиры тоже не торопились, предпочитая, чтобы солнце сместилось на юг и светило им в спины, Усачев же понимал, что командование решает очередной ребус. После десяти часов со стороны Баграма появилась пара штурмовиков. Вот, оказывается, кого мы ждали. А с вечера решить не могли. Первая бомба упала в ущелье справа, где-то впереди шестой роты, следующая – в ущелье слева, вблизи небольшого пустого кишлака. Смысл бомбардировки показался комбату неясным, и он запросил по связи командира полка.

– «962»-й, какая цель у «Грачей»?

– Гребень хребта перед твоим шестым хозяйством.

Но пока комбат вел переговоры с Кашаевым, бомба со стабилизирующим парашютом, третья по счету, упала рядом с шестой ротой, разрыв пришелся на мягкую породу и выбросил над хребтом фонтан земли и щебня, облако желто-коричневой пыли, прикрывшее на минуту людей. Ремизов сразу же вышел на связь, у него обошлось без потерь, но голос был тревожным, пара штурмовиков снова заходила на боевой курс. Весь гребень хорошо просматривался с высот, которые занимали и комбат, и командир полка, и картина происходящего стала очевидной. Эфир немедленно взорвался десятками сообщений, отовсюду летели зеленые ракеты, обозначавшие со времен отечественной войны своих, но авианаводчик, работавший с полком, никак не мог достучаться до этих закованных в дюралевую броню всадников апокалипсиса. Вдруг все замерло. От пикирующего штурмовика оторвалась еле видимая точка, и те, кто видел и понимал, что происходит, внезапно осознали, что изменить уже ничего нельзя. Усачев всматривался в двенадцатикратный бинокль, перед глазами в линзах вздрагивала высота, бежали люди, внезапно все это закачалось и превратилось в одно большое грязное облако. В горле пересохло, заныло и остановилось сердце, шестая рота упорно притягивала к себе несчастья, две недели назад ее рвали осколки артиллерийских снарядов, сегодня накрыли авиационные бомбы. Шли и тянулись долгие секунды, эфир молчал, никто не решался первым нарушить эту казавшуюся священной тишину.

– «Альбатрос», я – «Дрозд», прием! – Скрипучий глухой голос, которому будто бы не хватало кислорода, неуверенно прокатился по десяткам наушников.

– «Альбатрос» на связи! – почти закричал Усачев.

– Бомба рядом легла. Людей проверил, раненых нет.

– Понял тебя. – На самом деле Усачев ничего не понял, прямое попадание, которое он наблюдал, никому не оставляло ни надежды, ни шансов. И запоздавшая нервная дрожь, пробежавшая по всему телу, самым лучшим образом это подтвердила.

Полку дали команду ждать дальнейших указаний. Штаб дивизии, который работал с авиацией, выяснял причины нелепой ошибки, уточнял координаты всех подразделений, участвующих в операции, заново организовывал взаимодействие с «Грачами», проверял коротковолновую радиосвязь. Брать на себя ответственность не хотел никто, летчики настаивали, что в полетном задании им указали именно эту цель для бомбометания, попробуй разберись, что произошло на самом деле.

Но после трех часов дня через позицию Ремизова прошла первая рота разведывательного батальона с легким позывным «Ветерок». У нее была другая задача. Где-то в ущелье, сразу за перевалом, упала сбитая «вертушка» и разведчикам поручили найти экипаж и сжечь машину. Здоровые крепкие парни шли молча, твердо, и, что поразило Ремизова, будучи ровесниками его солдат, в отличие от них, они не выглядели вчерашними школьниками. Их лица внушали уважение и уверенность в том, что они знают, что делают. Каждый из них был самостоятельной боевой единицей настолько, что, оглядывая собственный ограниченный контингент, командир шестой роты почувствовал невольный укол зависти к своему коллеге. Комков, Сегень, Кадыров, Хатуев, Мец, Стансков, Яресько, Джураев… Дети и своих народов, и одной огромной страны, заброшенные на голый каменистый хребет Гиндукуша, – это и есть его рота. Но часом позже «Ветерок» напоролся на засаду, еще через два часа восемь убитых разведчиков лежали, завернутые в плащ-палатки, на разбомбленной высоте шестой роты, здесь же лежал изорванный реактивной гранатой его несостоявшийся визави Сурков, с которым они только-то и успели познакомиться. Артиллерия нанесла удар сразу же, как только разведка отошла, горы тряслись до темноты, удар наносили по перевалам, тропам, кишлакам, били по площадям, отрабатывая назначенный расход боеприпасов. Но это был и траурный салют в память о погибших. Следующим утром пара за парой по всем прилегающим ущельям выискивали добычу горбатые «Ми-24», а следом за ними хищными коршунами налетали штурмовики. На вечернем построении Кашаев доложил офицерам, что, по сведениям радиоперехвата, за последние сутки в ходе разведывательно-поисковых действий, артиллерийских ударов и авиационных бомбардировок уничтожено до тридцати душманов.

До следующей операции оставалось два дня.

Черное, белое, красное

Осень и не думала кончаться. Она длилась и длилась, и могла бы тянуться до бесконечности. На высоте трех тысяч метров она постепенно становилась сырой, дождливой, теплые солнечные дни становились все короче, ночи длиннее и холоднее, а однажды в начале ноября, под утро, прошел и первый мокрый снег. Но затянувшийся осенний сезон измерялся не протяженностью и количеством дней, ночей, а исключительно операциями, боями и потерями. И завтрашний день обещал быть таким же, как вчерашний, утонувшим в промозглом утреннем тумане и разорванным очередным минометным налетом. Времени, чтобы вспомнить о себе, удивиться своей странной судьбе, не оставалось.

После любви и бокала красного вина, добытого каким-то чудом на Чарикарском базаре, они молча лежали в белых простынях, слушали приемник, вещавший позывными «Маяка» и аккордами группы «Земляне», ожесточенно певшей о траве у дома. Слава богу, их сменил мягкий, вкрадчивый голос Джо Дассена, вместе с ним на душе становилось легко, а мир казался странно юным и чистым, как будто только что прошел самый первый летний дождь. Женщине хотелось говорить о любви. О той, которая невозможна, немыслима, но безгранична и сладка и которой нет места в ее завтрашнем дне.

– Курить захотелось, – Усачев задумчиво глядел в потолок.

– Кури, у меня найдется пачка «Явы», настоящей.

– Да нет, я бросил еще за речкой, а вот потребность так и осталась.

– До сих пор борешься с вредными привычками? Получается?

– Я так думал. Теперь не знаю. – Он посмотрел долгим взглядом в ее большие черные глаза. В глубине его собственных зрачков к застаревшей тоске примешивалось новое, еще более щемящее чувство. Она все поняла, или ей показалось, что поняла, перевела эту открытость на свой женский язык и улыбнулась в ответ уголками губ.

– Я умная женщина, поэтому ничего мне не говори. Давай я сама за тебя все скажу? – Она села в постели, чтобы быть более убедительной, натянула на плечи простыню. – Во-первых, давай не будем говорить о любви. Ничего и никогда. Ты не меня любишь, как бы себе это ни воображал. Это все мечты о прошлом, в котором ты что-то не успел. Да? Так что давай эту тему закроем сразу. А во-вторых, у нас с тобой нет будущего, есть только настоящее. Так что – не обольщайся.

– Ты слишком умна для женщины. И слишком смела.

– Иначе как бы я уехала из дома. У нас женщина – человек несамостоятельный, зависимый. А я – другая. Я не могу так, как Надя, с ума сходить.

– Какая Надя, маркитантка?

– Да, она. У нее друг был, Олег Ламской, он погиб на прошлой неделе. Так она до сих пор отойти не может, магазин три дня не открывала.

– Знаю его, то есть… Теперь – помню. Командовал второй ротой, приходилось встречаться. Реактивная граната попала в его машину, быстрая смерть. Но про них с Надей, про роман, я ничего не слышал.

– Что ты вообще-то слышал? Что у тебя, что у других, ничего, кроме войны, кроме службы. А как же жизнь? Я знала Олега, совсем немного, и он такой же был, первым делом самолеты. Мы собирались иногда вместе, он на гитаре хорошо играл, только грустно. Цветы ей дарил, где только брал… Позавидовать можно…

– Можно и позавидовать, только вот что дальше?

– Да ничего. Просто жизнь не останавливается, несмотря ни на что. А что до Нади, она не пропадет, сочувствующих много, очередь наберется, не каждая устоит.

– Еще бы! – Усачев едко усмехнулся.

– И не надо смеяться. Есть спрос, будет и предложение.

– А ты… Если…

– Лучше не продолжай. – Малика вздрогнула. Еще пара слов, и вечер будет испорчен. Мужчины с их прямолинейными вопросами бывают слишком эгоистичны. – И никаких «если», а то я тебя быстро отправлю командовать своим батальоном.

– Кстати, у меня ротный есть, – Усачев попробовал перевести разговор на другую тему, – странный молодой человек. Жесткий, с амбициями, отношения – только служебные. События вокруг него, как в приключенческом романе. Два дня назад напоролся на засаду. Вчера две авиабомбы рядом с ним разорвались. Спустя несколько часов дивизионная разведка через него прошла, почти половина людей назад не вернулась. Он целые сутки находился в эпицентре циклона, и хоть бы один раненый в роте, не чудо?

– Все бывает. Кому ты уже рассказал об этом?

– Да кому, только тебе, а что?

– Сам сказал, сюжет для приключенческого романа, смотри, украдут. – Она сделала попытку улыбнуться. – Знаю, о ком ты говоришь. В санчасти его солдат с обрывом ноги лежал, мы «вертушку» ждали, он прибегал узнать, в каком тот состоянии. Вежливый, строгий, взрывной – да, а вот насчет отношений ты сам виноват. С людьми общаться надо. И какими должны быть мальчишки на войне, ты знаешь? Вот и не сглазь парня. Может быть, он заговоренный.

– Заговоренный? Скажешь тоже, сказки это. – Усачев недоверчиво хмыкнул.

– А что для тебя истина? – То, что ты чувствуешь, что видишь. Вот ты и видишь его в эпицентре циклона, сам и назвал это чудом.

– Ты цыганка, – теперь он улыбался, играл улыбкой, пытаясь свести весь разговор к шутке, и все равно не верил ни одному ее слову. Так устроены мужчины, они верят только тому, к чему стремятся.

– Нет, не цыганка и не колдунья, я – обыкновенная чеченка. – Она хотела ему подыграть, но так, чтобы он не забыл позже этот разговор. – Я – женщина. И как женщина говорю тебе, не отпускай его от себя, никому не давай в обиду, может быть, он и тебе счастье принесет. И мне немножко.

– О чем ты?

– О чем? О своем, о женском…

Задача полка Ремизову, на первый взгляд, показалась простой: протащить до Пишгора и обратно две афганские колонны. Это место – последний крупный кишлак в долине Панджшера, куда дотянулась власть демократического правительства в лице пехотного полка, но обеспечивать его собственными силами афганцам становилось все труднее. В перерывах между операциями роты второго батальона часто сопровождали колонны, встречали их в Гульбахоре, на входе в Панджшерское ущелье, и обеспечивали продвижение до Рухи. Орудия машин, развернутые в обе стороны, держали на прицеле гребни и скаты ближайших хребтов, нападений на колонны с таким сопровождением не случалось, беспокойство вызывали только мины и не менее мощные самодельные фугасы, саперы снимали их часто. Во втором батальоне подрывов не было ни разу, а вот другим подразделениям везло меньше.

Но потом по поводу предстоящей проводки Ремизову пришлось переменить мнение, вместе с их батальоном в район выходила разведывательная рота, инженерно-саперная рота, артиллерийская батарея. Все это сопровождалось беспокойством командира полка, которое ясно ощущалось при постановке им боевой задачи. А разведчики, демонстрируя свою информированность и пренебрежение к опасности, не вдаваясь в детали, пообещали «хорошую баню». На подходе к Астане батальону встретились десятки машин, загруженных продовольствием и боеприпасами, те самые афганские колонны, которые двумя днями раньше потеряли несколько стареньких ЗИЛов и с тех пор больше ни на что не решились. Теперь и грузовики, и машины сопровождения стояли, прижавшись к обочине, и ждали, когда их пригласят двигаться дальше. Пригласили только тех, что везли продовольствие.

Цель полковой операции заключалась в блокировании местности вокруг кишлака Киджоль, ключевой точки в верхней части Панджшера. Сам по себе кишлак интереса для душманов не представлял, потому что просматривался и простреливался насквозь еще с дороги, а значит, укрыться в нем они не могли. Но он удобно возвышался в устье Аушабы при ее впадении в Панджшер и уже нашим войскам позволял вести наблюдение за ближними подступами к перекрестью ущелий и располагать огневые позиции боевых машин. Все это означало, что кишлак мог быть заминирован. Киджольское ущелье (так его называли) встречалось с Панджшерской долиной почти под прямым углом и имело отвесные стены, изрезанные трещинами, разломами, а у основания этот геологический театр дополнялся глубокими и обширными пещерами. Лучшего, более удобного места для базирования боевиков, для создания рубежей обороны и представить себе невозможно. Вдобавок ко всему неглубокая, но своенравная Аушаба состояла из камней и валунов разной величины не менее, чем из потоков ледяной воды, и была лучшим естественным препятствием, мост через нее был разрушен. Каждая машина, преодолевающая ее вброд, подставляла борт под гранатометы и безоткатные орудия и становилась отличной мишенью, по которой легче попасть, чем промахнуться. Перед вторым батальоном стоял на взводе настоящий капкан.

Шестая рота вышла на операцию четырьмя машинами, загруженными боеприпасами под завязку. Двух тысяч снарядов на каждой БМП, упакованных в ленты, должно было хватить на всю операцию. Выстроив машины полукольцом на окраине кишлака, определив для каждой из них сектор стрельбы по скатам и стенам Киджольского ущелья, определив позиции для солдат, Ремизов забрался в башню своей машины, подключился к связи и стал ждать. В прицел орудия командир роты внимательно рассмотрел весь доступный ему сектор. «Духи» насторожились и теперь выбирали тактику на ближайший бой. Перед прохождением колонны четыре его орудия открыли огонь по ущелью, сначала обработали ближние скаты, откуда могли бить гранатометы, потом перенесли огонь дальше, вглубь, по возможным позициям безоткатных орудий. Команда на прохождение колонны так и не поступила, может быть, из-за наступающих сумерек. Ночью в тягучей дремоте по очереди, по двое, экипажи машин дежурили на связи, вслушиваясь в тревожную и безмолвную темноту. А на рассвете колонна с продовольствием прошла перекресток ущелий беспрепятственно, без единого выстрела.

Прошел час привычного ожидания, наполненный сладким запахом осенних садов. Потом еще один. Но вторая колонна так и не тронулась с места. Ремизов сидел на башне машины, свесив ноги в люк, покуривал свой любимый «Ростов», слушал вялые переговоры в эфире. У командования частота другая, поэтому его замыслы оставались и неизвестны, и непонятны. Постепенно мысли о том, что мы теряем выгодный момент, ушли на второй план, потом на третий. Молодой ротный считал себя способным в части тактики ведения войны, недаром же прошли четыре года училища, а козырем во всех его схемах были неожиданность, движение и напор. «Удивить – значит победить», – это еще Суворов говорил. Но, с другой стороны, его солдаты, накрутившие сотни километров горных троп и горного бездорожья, сейчас блаженствуют, привалившись к каткам боевых машин, к камням укрытий. Пусть отдохнут, силы еще понадобятся, а командир полка пусть пока поломает голову, что делать со второй колонной, он же командир. Ремизов усмехнулся. Но ближе к полудню прямо за кормой его машины после короткого шелеста разорвалась мина, следом, с небольшим интервалом, вторая и третья. Лейтенант стремительно провалился в башенный люк и лихорадочно одиночными выстрелами открыл огонь из пушки по скатам и трещинам ущелья, вместе с ним, так же наугад, еще три орудия безжалостно кромсали осенний пейзаж. Идиллии не стало. Минометный обстрел начался без обычной пристрелки, сразу на поражение, и длился недолго, угодить первой же миной в цель мог только мастер, наверное, «духи» пристреляли это место заранее. Раненые кричали, заглушая смертоносные разрывы, уползали за катки, под гусеничные ленты машин, оставляли на песке следы своей теплой крови. Черкасов, обсыпанный комьями земли и камней от разорвавшихся мин, бросился к открытому десантному люку, когда за его спиной упала четвертая. Легкое тело подбросила взрывная волна, и сноп горячих осколков достал его уже в полете.

– Алексеич!..

– Коля… – Васильев бросился навстречу и принял его своей широкой грудью.

– Копец мне, Алексеич. – Замполит выдохнул последние затухающие слова, его глаза медленно закрылись, а кучерявая голова, набитая пылью и мокрая от крови, непринужденно и свободно уткнулась в ладони техника роты.

– Что ты, что ты, все будет нормально. – Васильев бормотал бессвязные слова, нащупывая сонную артерию. – Пульс есть, все будет нормально… Фещук! Кадыров!

– Я!.. Здесь я!

– Целы? Фещук, бегом к комбату. У нас раненые, нужна «вертушка». И – в медпункт, доктора сюда. Вперед!

– Кадыров. Людей проверить. Сколько раненых? Тяжелые есть?

Сержанты, где перебежками, где ползком, бросились выполнять приказ, а Васильев продолжал неловко удерживать в липких от крови руках обмякшее тело замполита, боясь его пошевелить: – Ты спас меня, Коля, ты же все осколки собрал. Как это тебя опять угораздило?

Раненых отправили быстро. Едва вертолеты оторвались от земли, началась проводка второй колонны. Две головные БМП четвертой роты прошли каменистый брод, дали копоти уже на другой стороне, следом пошли афганские грузовики, они продвигались медленно и нерасторопно, раскачивались на камнях, скрытых под бурунами, притормаживали, словно ощупывая дно. В воздухе висело напряжение, переходящее в тревогу, в раскаленные нервные спирали. Их становилось больше, они продолжали уплотняться, приближаясь к земле, и, наконец, прорвались! Пятая афганская машина только преодолела брод, как в нее ударила реактивная граната. Эффектным факелом хлопнул бензобак, выбросив в реку куски горящего железа и деревянного кузова машины и охватив ее снопом ревущего огня. Сзади грузовика образовалась пробка, по которой «духи» открыли плотный огонь из чрева Киджольского ущелья, но попаданий из гранатометов больше не было. Шедшая следом в колонне БМП толкнула носом горящий остов грузовика, и тот легко скатился с насыпи в реку и рассыпался. Несколькими минутами позже огонь «духов» усилился. Теперь били и с ближних скатов. Машины Ремизова опустили орудия почти горизонтально, но из-за высоких карагачей и тутовника, росших на окраине кишлака, у переправы, вести огонь по дну ущелья не могли, прямая видимость отсутствовала, а значит, и огневые точки оставались вне зоны досягаемости. В эфире творилось что-то невообразимое, сквозь шум и треск долетали обрывки команд, резкие, но доходчивые матерные указания, и вдруг в случайной паузе кто-то закричал: «…Машина заглохла, я один, вижу „духов“, заберите меня отсюда…» Ремизова охватила необъяснимая жалость к этому маленькому человеку, и он закричал в ларингофоны:

– Я – «Дрозд». Кто сейчас был на связи? Я сейчас буду стрелять, увидишь мои трассеры, дашь корректировку. Слышишь меня?

– Я слышу, – странный корреспондент так и не назвал свой позывной, возможно, он вылетел у него из головы вместе с остатками самообладания.

– Не высовывайся из машины, попадешь под мои снаряды. Все. Наблюдай. – Ремизов опустил прицел на уровень кроны карагача, заслонявшего переправу, и, мысленно пожелав себе удачи, нажал спуск. Орудие коротко вздрогнуло, и четыре снаряда ушли практически наугад. – Видел?

– Нет, не видел. – В наушники командира шестой роты через гомон и обрывки других надрывных голосов снова прорвался знакомый испуганный голос, наверное, снаряды пошли высоко, и боец, скорее всего, механик, не увидел ни их трассеров, ни разрывов. – «Духи» приближаются.

– Не бойся, ты не один. Сейчас мы их поджарим, – опустив линию ствола орудия еще ниже, Ремизов затаил дыхание, только бы не накрыть своих. Господи, как же стреляют артиллеристы… Спуск!

– Видел, – тут же с надеждой отозвалось в наушниках. – «Духи» левее.

– Понял. Даю левее. Наблюдай, – бросил в эфир Ремизов, а про себя добавил: «Господи, помоги».

– «Духов» больше нет. Я их не вижу. Там много пыли.

– Ну, давай, дальше сам. Не дрейфь, запускай двигатель.

Стрельба на переправе не стихала, афганцы давно побросали свои машины, и теперь они, беспомощные и беззащитные, как мишени на полигоне, корежились под огнем пулеметов, мешая движению колонны. Огонь достал и ГАЗ-66 минометной батареи, груженный минами для «василька» и застрявший посреди реки. Командир взвода и водитель успели выпрыгнуть из горящей машины и спешно уходили по воде вниз, в сторону Панджшера. Обстановка продолжала накаляться. Следовавшая за минометчиками БМП носом и бортами попыталась растолкать застрявшую технику, освобождая проход, добралась и до горящего грузовика, протаранила его, сбрасывая в воду вместе с опасным грузом. Слева и справа от брода разрезали поток ледяной воды валуны и крупные камни, они ограничивали маневр, не давали развернуться или набрать скорость, еще был страх сесть на них днищем, как корабли садятся на мель, становясь добычей морской стихии. Механик-водитель четвертой роты, вертевшийся на пятачке среди брошенных и покалеченных машин, уберег свою БМП от подводных валунов, но при очередном повороте на щебенчатом дне ее левая гусеница слетела с катков, и она завертелась на месте, на оставшейся правой. Машина без гусеницы – стопроцентная цель, ее обязательно сожгут, и третья граната, выпущенная «духами», достигла этой цели, разорвала борт, засыпала осколками экипаж машины и выдавила из щелей клубы густого черного дыма. Потом в тот же борт, в корму, ударила еще одна граната, прожгла броню, топливный бак, отчего через открытые башенные люки к небу рванулись языки хищного оранжевого пламени. Спустя полчаса взорвались первые снаряды из боеукладки БМП, и тут же детонировал весь боекомплект, сбив пламя, окутав машину облаком пыли и пепла, превратив ее обугленные останки в погребальную урну для экипажа. После этого взрыва отправлять домой и хоронить стало нечего. Усачев создал комиссию из трех человек, и, когда остывающий корпус машины вытащили тягачом с места ее гибели, эта комиссия попыталась найти хоть что-то оставшееся от людей. В три пустых «цинка» из-под снарядов они сыпали прах, перемешанный с пеплом, с песком, с крупицами изрубленного металла. Машина умерла так же, как и люди, и похоронены они будут вместе, люди и их боевая машина, в трех разных местах огромного Советского Союза.

В ноябре в горах вечер наступает рано. С приближением первых сумерек бой потерял интенсивность, а потом и вовсе стих, к этому времени афганская колонна ушла в Пишгор, по месту своего назначения, а у Ремизова на двух боевых машинах уже закончились боеприпасы. Солдаты, прикрывшись бортами машин, вскрывали снарядные ящики, снаряжали, где специальной машинкой, а где и вручную, тяжелые и длинные ленты для 30-миллиметровых автоматических пушек. На третьей машине бронебойным снарядом заклинило ствол, с ней пришлось повозиться, но к утру и ее подготовят к стрельбе. В ленте командирской машины осталось только двадцать снарядов, считай, что ничего не осталось, и ротный молча обругал себя, что в запале боя потерял контроль над расходом боеприпасов даже у себя. Сумерки сгущались, негромко, устало шуршал эфир, этот тяжелый день неумолимо приближался к концу. Ремизов, успокоенный похожим на шум прибоя шелестом в наушниках, рассматривал чернеющие вдали хребты и скалы, они медленно остывали под темно-синим небом, теряли дневной окрас. Высоко на гребне хребта, на линии горизонта, осветив соседние камни и расщелины, внезапно зажглась яркая желтая вспышка. Она продолжала искриться, и из нее росла такая же желтая прерывистая строка. Строка стремительно нарастала. «Че-орт!» – только и пронеслось в голове Ремизова.

– За машины! – крикнул он, проваливаясь в люк и прикладываясь к окулярам прицела. Длинная очередь тяжелых крупнокалиберных пуль воткнулась в землю вблизи его машины, застучала по броне рикошетами и брызгами раздробленных камней. Память, как на фотобумаге, восстановила долгую вспышку вместе с контурами гребня, камнями, расщелинами, сопоставила с картиной, увиденной через оптический прицел, и тут же на эту картину легло его перекрестье. Крест поставлен! Вот вам ваши двадцать снарядов! Получите! Распишитесь… Ремизов отпустил бесполезную теперь кнопку электроспуска орудия и замер, забыв выдохнуть, наблюдая, как первые снаряды взломали линию гребня и начали рвать камни на позиции крупнокалиберного пулемета ДШК, потом все скрылось в густом облаке серо-коричневой пыли.

* * *

Замполит вернулся в роту через две недели или раньше, не долежав положенного срока в госпитальных простынях, не долечившись. Он мог теперь подолгу рассматривать себя в зеркале, словно любуясь. Ну, откровенно говоря, любоваться там было нечем, выглядел он посредственно, мужская сущность в нем не слишком себя подчеркивала, а вот интересоваться собой он начал по-настоящему. Раньше жил-был такой же, как все, а вот теперь… Во-первых, не каждый ротный замполит – зека, если это вообще не единственный случай во всех вооруженных силах. Во-вторых, дважды ранен и один раз контужен, кто еще так, как он, попробует в рулетку сыграть? В-третьих, если приходится такие испытания выдерживать, то почему они выпали именно ему, и какие еще происки готовит Судьба? Но самое главное, они его теперь не пугали. Вернувшись домой, как он сам называл свою роту, с забинтованной шеей, в которой доктора оставили-таки ему два осколка у самого позвоночника, он торжественно ввалился в блиндаж и прямо у порога, расплывшись в хитрой улыбке, провозгласил:

– Ну что, бродяги, похоронили замполита? – И сам же громко засмеялся своей шутке.

У стола, который в этот момент считался канцелярским, приподнялись двое незнакомых Черкасову людей.

– Старший лейтенант Шустов, командир первого взвода. Алексей.

– Леха, значит.

– Прапорщик Желтов, командир гранатометного взвода. Александр.

– Саня, значит. Ну, меня командир роты, наверное, уже представил. Я недобитый замполит шестой роты лейтенант Черкасов, в мирной обстановке, то есть в застольной, Николай. – Он крепко пожал протянутые ему широкие ладони и без перехода продолжил: – Вот за это я и люблю наше государство. Не успели одного взводного убить, а другого ранить, оно сразу же замену прислало, – здесь он снова громко и почти до слез засмеялся, в то время как взводные, один на полголовы выше замполита, другой – на целую голову, подозрительно молчали. Видя, какими они остаются серьезными и озадаченными, Черкасов рассмеялся еще больше: – Да вы не думайте, я не из психушки сбежал, хотя разок меня контузило, я в роте давно не был, вот и соскучился. А рота у нас самая лучшая. Правда, командир?

Тут наконец из полутени, из дальнего угла блиндажа вышел Ремизов, с улыбкой слушавший знакомый треп замполита, обнял его:

– Ну, здорово, Черкес. Мы и вправду думали, что ты не вернешься. Как шея?

– Ерунда, через неделю все пройдет.

– Вот, товарищи офицеры, рекомендую. Боевой офицер, лучший замполит в полку. Огни и воды прошел, остались медные трубы.

– Командир, я спиртику привез. Может, за встречу, за знакомство?

– Не сейчас, придется потерпеть до вечера. Я старшину заряжу, что-нибудь на ужин сообразим.

В это время в дверь блиндажа робко постучали.

– Входи, кто там?

– Разрешите, товарищ лейтенант, – в приоткрытую дверь неуверенно протиснулась мешковатая, невысокого роста фигурка, – рядовой Сегень.

– Ну, докладывай, что хотел. – Ремизов сосредоточенно поджал губы, его раздражал неопрятный внешний вид и податливые, опущенные, как под ярмо, плечи и головы.

– Товарищ лейтенант, я хотел попросить, – солдат запнулся, увидев в помещении столько людей. – Возьмите меня к себе. – Сегень повернул лицо к замполиту, видя в нем заступника и надеясь, что он поймет. – Я все буду делать, полы мыть, обувь чистить, за вещами смотреть. Ну, как посыльный, как ординарец.

– Что, жизнь в казарме достала, тяжело? Может, тебя кто бьет?

– Нет-нет, меня никто не бьет.

– Ну что, замполит, нужен нам посыльный?

– А почему нет, пусть остается, хорошая идея.

– Можно, я себе у порога постелю, у меня есть афганское одеяло.

– Это ты брось. – Ремизов разозлился. – Здесь не богадельня. Если не умеешь жить среди людей, так благодари Бога, что тебе делают послабление. А ты совсем от жизни спрятаться хочешь? Не получится. Задача такая: прибываешь ко мне после завтрака, поддерживаешь порядок в блиндаже, выполняешь мои отдельные поручения. Спать уходишь в казарму, в свой взвод, на вечерней поверке стоишь в строю.

Сегень ушел просветленный, а Ремизов, ощущая в себе сочувствие к беспомощному солдату, хмурил брови и укорял себя за непозволительную для командира слабость.

– Вот такие у нас бойцы, – пробурчал он себе под нос. – Кстати, замполит, у меня к тебе разговор будет как раз о бойцах, только о других. Давай выйдем в курилку, взводным это знать пока ни к чему.

Яресько, Кравчук, Потапов – киевские земляки, а землячество в армии – это движущая сила самых глубинных процессов, в нем люди скрываются от тягот и лишений службы, оно им заменяет дружбу. Эта далеко не святая троица долго не входила в поле зрения командира роты, он им уделял внимания не больше, чем всем остальным своим солдатам, хотя они заслуживали другого отношения. Но в ноябре, поймав на себе их случайные взгляды, он ощутил невнятную тревогу. Его ненавидели – и это было открытие.

– Товарищ лейтенант, у нас же дембель, приказ министра месяц как подписан, – раз за разом бубнил Яресько, – а вы нас на операцию? Без нас, что ли, не обойдетесь?

Наверное, очень несправедливо, что рядовой состав, проходивший службу в ограниченном контингенте, служил на три месяца дольше, чем их одногодки из других групп войск и армий, но высокое руководство в больших фуражках, заботясь о комплектовании, решило именно так, и ничего здесь ротный не мог изменить. Очередной призыв в учебных центрах в течение трех месяцев отучался от гражданской жизни, от мамкиных юбок, от разгильдяйства и портвейна. Пока из него, как пыль, выбивали вольность и десятки маленьких слабостей, а вбивали армейский дух, кто-то другой нес службу и от тоски выл на луну, как одинокий волк. И в прямом смысле тоже. Ремизов имел в виду жалостливые песни под расстроенную гитару, в которых тщетно искать еще необретенное мужское достоинство. Но именно таким и был тот самый дух, будь его воля, разогнал бы всех менестрелей на дембель по домам, чтобы другим жизнь не портили. Однако вместо демобилизации он вынужденно потащил их в ноябре на операцию, и у командира роты на этот счет имелись свои соображения. Во-первых, не брать их в рейд он не мог: рота – это единый организм, подразделение, способное вести бой, и комбат требовал от него полный комплект в строю. Во-вторых, не хотел. Там, где один за всех и все за одного, ни у кого не может быть привилегий, он и себе их не делал. А Яресько вдруг начал канючить, жалеть себя, ему только гитары и не хватало.

– Кто же вместо вас? Молодые, необстрелянные? Те, кто школу только закончил?

– Мы тут при чем? Пусть сами за себя отвечают, – вторили Кравчук и Потапов.

– А при том, что вы – солдаты. И вам повезло прослужить в Афгане всего-то по семь месяцев. У молодых впереди два года, придет время, и они ответят. Не сомневайтесь.

– Это их дела.

– Это не только их дела, это еще и мои дела. И вы пойдете в составе роты на операцию и так же, как все, будете демонстрировать самоотверженность, героизм, а кто пожелает, еще и национальный дух. Вам понятно?!

– Нам давно все понятно.

То глядя на ротного исподлобья, то опуская глаза в землю, они и не скрывали своей неприязни, а их глухие голоса походили на шипение растревоженных змей. И в этих голосах Ремизову послышались совсем не обида или страх, а нотки плохо скрываемой угрозы.

После возвращения из Киджоля в компанию Яресько прибыло пополнение, им оказался только что переведенный из Баграма рядовой Булатов, тоже отслуживший два года, а потому легко нашедший контакт с солдатами своего призыва. Согласно сопроводительным документам, Булатов считался наркоманом, и его направили в Руху, а потом дальше – в шестую роту, якобы на исправление. Если командование дивизии их полк воспринимало как воспитательный центр, то Ремизову оставалось только пожимать плечами, потому что большую часть переведенных солдат направили к нему. Но зачем же за три месяца до увольнения в запас? Что было с ним делать? Его рота вела войну, а не занималась терапией наркозависимых больных. После разговора со вновь прибывшим солдатом ротный немного успокоился, оказалось, что Булатов и не наркоман вовсе, каким его представил замполит, курил травку, это да, а так угрюмый, неразговорчивый человек и нарушитель воинской дисциплины не более, чем все.

– Рем, я сейчас из санчасти, ходил на перевязку. Там у нас такой персонал! Я бы сказал, очень даже ничего. – Черкасов многозначительно покачал головой, поиграл бровями. – Зовут Малика. Рем, короче, я напросился в гости, на чай с бубликами.

– Малика? Строгая дама. Как же это тебе удалось?

– Она не смогла отказать раненому.

– Да, тебе даже притворяться не пришлось.

– Не угадал. Пришлось немного и подыграть, но вначале она устояла и сказала, чтобы я терпел. А когда я сказал, кто у меня ротный, согласилась.

– Врешь ты все.

– Честное пионерское.

– Ну, раз честное пионерское, тогда верю. Когда?

– Сегодня. После ужина.

Вечером, прихватив с собой и Кондрашова, лейтенанта из минометной батареи, и только потому, что у него нашлась бутылка шампанского, они пошли в гости.

– Точность – вежливость королей. Но вообще-то я не удивилась.

– Вот мой ротный, Малика. Лейтенант Ремизов.

– Мы встречались.

– Артем, – мягко пожимая протянутую руку, он назвал себя.

– Виктор, – чопорно наклоняя голову, представился минометчик.

– Проходите. Не разувайтесь, не надо.

Ремизов, наполовину расшнуровавший свой высокий ботинок, остановился в замешательстве, его кольнула мысль, что Малика имеет в виду всякие там колоритные мужские запахи, он приподнял глаза, и она, внезапно поняв ход его мыслей, улыбнулась:

– Делайте, как вам удобнее.

– В носках удобнее, целый день на ногах, – тут же вставил замполит, но, когда до него с некоторым запозданием дошел второй смысл сказанных слов, он безо всяких междометий продолжил: – Мертвые не потеют, а мы-то горячие афганские хлопцы! – И, не дожидаясь, пока все поймут его новую шутку, Черкасов засмеялся своим новым заразительным, вздрагивающим смехом.

– Это наш ротный юмор. Колька, так он после контузии, да еще два осколка в голове.

– Ну уж не в голове, я-то знаю.

– Какая разница. Главное, что выше пояса, чтоб боевые шрамы показать, штаны снимать не надо. – Замполит снова заклокотал, и теперь смеялись все.

– Теперь понимаю, почему ты лечиться отказался, с такой энергией валяться в медсанбате…

– Вот и я говорю, тоска. Лучше в роте, здесь как дома, все свои.

– Малика, а у нас шампанское.

– Значит, будет праздник…

Вернулись в свой блиндаж в хорошем настроении уже со звездами, уселись расписать «кинга» на четверых, но после полуночи и после бутылки самогона игра не пошла. Черкасов взял гитару, на которой решительно не умел играть, негромко побренчал, настраиваясь, спел с чувством свою любимую «Таганку», потом что-то еще из Новикова. Ремизов, одуревший от выкуренных сигарет, развалился на стуле, поддержал его вполголоса, пора идти спать, но мысли упорно возвращали к Малике. Шустов, бывший спортсмен-легкоатлет, бывший офицер спецназа, непьющий и некурящий, сразу провалился в сон, его не беспокоил ни свет, бьющий в глаза, ни рваное бряцанье гитарных струн, ни табачный дым, висевший под потолком. Васильев по-стариковски ворочался в кровати, он техник роты, но все его проблемы оказались связаны только с людьми, механики курят анашу, разве за ними уследишь?

– Что у тебя в прокуратуре? – Замполит устраивал Ремизова на все сто процентов, но разговоры, которые волнами перекатывались по полку, беспокоили. Если Черкасова признают виновным, то что? Посадят?

– Хреново. Крайним делают, я же молодой, а командир дивизиона – авторитетный офицер, член партии с большим стажем.

– Какое это имеет значение?

– Оказывается, имеет. Плетью обуха не перешибешь.

– Он же открыл огонь без разрешения, его снаряды убили людей.

– А я подставился.

– Знал я одного парня, который открывал без разрешения огонь. Так он очень плохо закончил. Татарина я имею в виду.

– Мы в круге, и все идет по кругу, все повторяется.

– Черкес, что ни говори, но ты заплатил по своему счету. По сравнению с другими, ты даже вперед заплатил.

– Коля, – вдруг приподнялся на локтях Васильев, – мы письмо в прокуратуру, в суд напишем, пусть приобщают к делу. Только мы знаем, какой ты человек и офицер.

– Спасибо, мужики. – Он отвернулся, пряча повлажневшие глаза, и в очередной раз завел свою шарманку: «Таганка, все ночи полные огня…»

На следующий день, после завтрака, когда рота готовилась к тактическим занятиям, в блиндаж влетел старшина Сафиуллин, за руку он тащил вяло упирающегося Дуйсембаева, который превосходил его по весу, наверное, вдвое.

– Командир! Ты посмотри, что поганец творит. Эта парочка, вот он и его дружок Оспанов, нам дедовщину из Молдавии привезли. Еще пороху не нюхали, а все туда же.

– Старшина, давай по порядку.

– Я и так по порядку, – выдохнул возмущенный старшина, сама мысль о том, что его рота может стать жертвой дедовщины, приводила его в негодование. – Хлыстов в столовой убирался, а этот, видишь ли, в начальники заделался, берет его за ухо и носом об стол.

– Ничего он не убирался, грязь по столу развозил, – с высоты своего роста Дуйсембаев спокойно и даже снисходительно взирал на старшину, не понимая, отчего тот так нервничает. Ведь он, Дуйсембаев, помогает старшине поддерживать в роте порядок.

– Прекратить разговоры! – Сафиуллин вскипел. – Вот. Он и не отрицает.

– Я в воспитательных целях.

– Тебе слово не давали, – стукнул по столу старшина, отчего солдат самодовольно заулыбался. Еще бы ему не улыбаться, по физической силе он не находил здесь ни одного человека, равного себе. И этот денщик, которого на прошлой неделе он слегка поучил уму-разуму, вон как испуганно озирается по сторонам, думал, что здесь спрячется.

Ремизов внимательно слушал. Не только слушал, но лихорадочно оценивал ситуацию. Новые офицеры, новые солдаты, постоянная смена личного состава. У Дуйсембаева рост около ста восьмидесяти пяти, вес под сотню. Крепкий, наглый, «черпак» по солдатской иерархии, по виду туповат. Он может разрушить устоявшийся психологический климат в роте. Молодые начнут бояться. Черпаки и дембеля получат дурной пример, почувствуют слабину командиров. За его спиной Черкасов, Васильев и Шустов, но они не должны успеть сказать даже слова, потому что командир здесь только он. По губам Дуйсембаева еще блуждала нелепая улыбка, у старшины уже заканчивался эмоциональный запал… Ремизов молча положил старшине руку на плечо.

– Ты кто?

– Я? – Дуйсембаев не понял вопроса, но теперь смотрел только на ротного.

– Теперь тебе дали слово, говори. Ты кто?

– Я, что ли?

– Ты тупой баран, ты на простой вопрос ответить не можешь.

– Я – солдат.

– Это Хлыстов солдат, он два рейда прошел, а ты – дерьмо собачье.

В лицо Дуйсембаева бросилась краска, щеки надулись, он собирался ответить, но безнадежно опоздал.

– Как ты, сволочь, посмел бить моих солдат, диктовать условия в моей роте? Здесь только я диктую условия. Здесь только я командир роты. И ни один пес без моего приказа пасть не раскроет! – Последние слова напоминали рев, отчего неудавшийся бунтарь попятился, его улыбка растерянно поползла вниз, и в эту искаженную гримасу пришелся сокрушительный удар, в который Ремизов вложил всю свою злость и весь свой средний вес. Ноги Дуйсембаева подлетели вверх, он взмахнул руками, потеряв и равновесие, а потом и точку опоры, и в следующую секунду рухнул задом в таз с водой и мыльной пеной, стоявший под умывальником. Это был нокдаун и чистая победа, поскольку всех присутствующих при этой сцене, даже облитого водой Сегеня, начал сотрясать смех, а Ремизов понял, что и он не может удержаться. Дуйсембаев же, осмеянный и мокрый с ног до головы, выбрался из таза и бросился бежать.

– Старшина, это тревожный звонок, – когда наконец все успокоились, сказал ротный, – инфекцию легче предупредить, чем потом лечить. Хлыстов всю неделю убирается в столовой и моет посуду под твоим контролем, воспитывай бездельника лично, тогда бдительный солдат Дуйсембаев не будет лезть не в свои дела. Это ясно?

– Ясно, командир.

– И второе. Я не цепной пес, и не надо ко мне водить мелких хулиганов. Разбирайтесь с ними сами, работайте. Вон Дуйсембаев какой здоровый, ему энергию некуда девать, найди ему применение. Николай Алексеевич, забирай к себе обоих, и Оспанова тоже, пусть окопы в артдивизион роют.

Когда все разошлись на занятия и по объектам, замполит подошел к Ремизову.

– Говори, Черкес. Ну?

– Классный хук! У меня так не получится, я мелкий, ни ростом, ни весом не вышел.

– Тогда что?

– Меня больше беспокоят Яресько, Кравчук, помнишь наш разговор?

– Помню и вот что скажу. Я успокоился, привел свои чувства и мысли в порядок, пошли они в задницу со своими амбициями. У меня целая рота солдатских жизней, согласись, это дорого стоит. А ненависть… Ненависть – это удел слабых.

* * *

Утром, когда колонна бронетехники, готовая к движению в восточную часть Панджшерского ущелья, опять на Киджоль и Пишгор, стояла вдоль разбитой гусеницами дороги, офицеры батальона выстроились для последнего инструктажа и получения задачи. Начальник штаба Савельев отдавал указания, обозначал на карте направления и рубежи действия подразделений, уточнял позывные в радиосети.

– Здесь у «духов» активная насыщенная оборона, а при подходе к знакомому нам Киджолю, согласно разведсведениям, дорога перекрыта минными заграждениями. Возможно, заминированы и близлежащие тропы. Наша задача заключается в проводке через Киджольский пятачок нескольких афганских колонн до кишлака Пишгор, к полку «зеленых». – Начальник штаба монотонно повторял заученную боевую задачу. – Без нашей помощи афганцы не обойдутся.

– Понятно. Что тут еще объяснять, в общем, нас взгреют, как в прошлый раз, по полной программе. Мало не покажется. – Пессимистичный, но всегда спокойный Москаленко агрессивно и желчно бросал слова в Савельева, отчего тот слегка опешил.

– Но им же без нас крышка.

– Да пошли они… Им – ордена, нам – пули. Это их полк, пусть сами и помогают.

– Москаленко, ты что как с цепи сорвался? Это же обычная задача.

– Хватит учить, достали уже. После этих обычных задач мы гробы домой пачками отправляем. Кому это надо? Какого черта мы должны туда лезть?

Замполит батальона Добродеев, стоявший при постановке задачи позади начальника штаба, попытался отреагировать на вызов, но тот мягко отстранил его. Офицеры батальона молчали, потупив головы. Они слышали каждое брошенное слово, они знали, что командир пятой роты прав, что уже завтра они будут считать своих убитых и раненых. Они с ним соглашались. Афганцы пишгорский полк всегда обеспечивали сами, колоннами машин грузы подвозили редко, в основном – вертолетами. Второй способ был очень дорогим, но – быстрым и безотказным, ровно до тех пор, пока вертолеты не начали сбивать. Теперь для проводки двух колонн с боеприпасами и продовольствием им потребовалась операция советских войск. И начальник штаба тоже говорил дело, мы давно ввязались в войну, это она диктует свои условия. Операция должна быть проведена.

– Москаленко, у тебя нервы никуда. Давай, ты сейчас отдохнешь, придешь в себя, а потом поговорим. Иди, возьми себя в руки. – Савельев резко сбавил обороты в голосе, в жесткости, в интонации и, проводив взглядом уходящего офицера, подошел к Ремизову, к новому командиру четвертой роты Климову:

– Что с ним? Я его таким не видел. Может, дома что?

Офицеры пожали плечами, для них эта неожиданная вспышка злости и безнадежной тоски тоже ничего не объясняла. Добродеев, прокашлявшись, взял ситуацию в свои руки. Обойти интернациональный долг, будучи политработником, он не мог, поскольку в этом аморфном, неопределенном понятии заключалась идеологическая основа всех действий экспедиционных войск в Афганистане, в этой совершенно чужой нам стране. Чужой – прежде всего потому, что здесь, на этой земле, или развивалась, или угасала абсолютно другая цивилизация.

– Обстоятельства, на которые сейчас ссылался командир пятой роты, мы не можем игнорировать. Мы ведем боевые действия с бандформированиями противника, операция предстоит напряженная. Жертвы с нашей стороны, потери возможны, и главная задача командира любого уровня заключается в том, чтобы сохранить жизнь своих солдат, учить их правилам ведения боя, индивидуальной тактике. Матери вручили нам своих сыновей не для того, чтобы мы их здесь угробили.

– А для чего? – негромко прозвучал чей-то раздраженный голос, но замполит сделал вид, что не расслышал.

– Еще раз повторяю: все зависит от командиров.

– Не все, – пробурчал себе под нос Ремизов.

Выход колонны задерживался, в конце концов время «Ч» перенесли на два часа дня. Боевые машины батальона, усиленные танком с минным тралом и четырьмя самоходными гаубицами, грелись под теплым солнцем, непривычным для первых дней зимы, солдаты в ожидании команды «вперед» разбрелись по окопам пятой роты, располагавшимся невдалеке. Ремизов, пережидая возникшую паузу, отправился к своему бывшему блиндажу, прилег на кровать, прикрыл глаза.

– Рем, ты здесь?

– Серега, ты? – Ремизов встрепенулся, всматриваясь в сухое, со впадинами щек лицо Москаленко.

Тот закрыл за собой плащ-палатку, приглушив дневной свет, присел напротив.

– Я искал тебя повсюду, в твою роту поднимался, в штаб батальона поднимался. А ты сам у меня в блиндаже… Не сдержался я… Ну ты сам все видел. Я не могу тебе объяснить, понимаешь, я не знаю, что происходит. Не знаю… Тяжело мне. Вчера еще такая тоска напала, грызет изнутри, за горло берет, душит. И не проходит. Я не знаю, что делать, со мной никогда такого не было.

– Погоди, погоди, надо разобраться. Причина должна быть, с чего-то же все началось.

– Нет никаких причин, я все в голове перебрал. Тоска безысходная. Натурально выть хочется. Безнадега. Хочу рассказать тебе, чтоб ты понял, а слов нет. Ничего не вижу впереди, ничего не хочу. Я смысла жизни не вижу, я его потерял. – Москаленко затих, прислушиваясь к себе, словно пытаясь снова уловить этот самый смысл, в полумраке блестели его глаза, но ничего, кроме смятения, в них не отражалось. – И день сегодня теплый, хороший, а мне невыносимо. И сердце болит. Ты понимаешь меня? – В исступлении он почти выкрикнул последние слова, ему было нестерпимо важно, чтобы хоть кто-то его понял.

– Дома у тебя все в порядке? Письмо давно получил?

– Дома все хорошо. Письмо от жены позавчера получил. Обычное письмо, домашние новости.

– Что с тобой, Серега? Разве можно совсем ничего не хотеть? Ну, посмотри в себя, скажи, ведь что-то есть такое, что тебе нужно прямо сейчас, что-то же нужно? Я вот домой хочу. Постоянно. Каждый день.

– Да, я тоже хочу домой. Только домой. Я больше ничего не хочу. Господи, выть охота, как я хочу домой.

– Ну вот!

– Нет, Рем, я хочу по-другому. У меня в душе слезы стоят… Словно я уже никогда не попаду домой.

– Ты что? Да мы с тобой столько прошли! Ты посмотри на меня! Я же держусь, и ты держись. Дай руку! – Ремизов крепко, двумя руками сжал протянутую ладонь своего друга, словно пытаясь отдать ему часть своих сил. – Ты только не сдавайся, нам нельзя сдаваться.

– Спасибо, что ты меня понимаешь.

Москаленко выдохнул, снова глубоко вобрал в себя воздух, прикрыл веки. Наверное, в этот момент он видел своих самых близких людей, семью. Ведь нет ничего ближе и необходимее, чем семья. Нет ничего больнее.

– Я так хотел поговорить с тобой… – на Ремизова смотрели сухие глаза страшно уставшего человека, который пытался улыбнуться, но у него это так и не получилось.

– Серега, Серега, жизнь наша жестянка. Что тут сделаешь? Но ведь мы – настоящие парни. Мы же офицеры. И кашу нам расхлебывать, хоть и заварили ее не мы.

– Мы – офицеры, да. Расхлебывать нам, да. Но почему мы всегда чужую работу выполняем? Почему «зеленые» не хотят своих выручать, прорываться на помощь, зачистку проводить? Почему мы? У них все есть: авиация, артиллерия, танки, БТРы есть, люди есть. Это их земля, их страна. Помнишь, нам в Термезе говорили, что мы будем обеспечивать им прикрытие, помнишь? Мы бы обеспечили! В лучшем виде!

– Знаю, Серега. Ни одна крыса ни с тыла, ни с флангов не подобралась бы. Мы бы бойцов своих сберегли. Нас обманули. «Зеленые» чужими руками жар загребают.

– Получается, что нам эта война нужна больше, чем им. Это же абсурд. Да на какой хрен она мне сдалась?!

Преодолев приличный отрезок ущелья, полковая колонна снова добралась до Астаны и остановилась. Командир полка отвел себе полчаса на организацию боевых действий. Усачев сел на теплую башню, не снимая шлемофона, и приготовился ждать и полчаса, и больше. Но ждать не пришлось: впереди, в двух метрах от машины, вздрогнула земля и, разбрасывая пламя, песок и каменную крошку, раздался рваный хлопок и грязный шелест разлетающихся осколков. Комбат провалился в люк машины, стоявшие рядом солдаты бросились в задние открытые люки. Рядом с ними разорвалась еще одна реактивная граната.

– Механик, влево, к брустверу, вперед!

Машина стала вплотную к крутой стенке, ограждавшей дорогу, а сам комбат дрожащими руками впился в пульт управления, развернул влево башню, выискивая по оседающей пыли позицию гранатометчика и боясь, что тот успеет раньше. Несколько плотных длинных очередей из спаренного пулемета сочно, сантиметр к сантиметру, нафаршировали пулями спускающийся к дороге хребет.

– «Голубятня», наблюдать слева, – бросил он в эфир циркулярный позывной второго батальона и медленно провел перекрестьем прицела по прикрытым тенями горным складкам.

Прячется ведь где-то и боится. Все боятся. Надо, чтобы он страшно боялся! Почувствовав эту простую правду, комбат перешел на орудие и выложил несколько десятков снарядов по всем возможным целям. Ну вот, теперь хорошо, жри, сука! Снаряды рвали и кромсали камни, и с каждым выстрелом становилось легче дышать, в грохоте стрельбы растворялся свой собственный животный страх. У гранатометчика не осталось шансов.

Выбравшись из люка, Усачев с вызовом, сосредоточенно осмотрел район цели, с которым только что безжалостно расправился. Все. Саперы пошли. После Паршара он с замиранием сердца смотрел на их работу. Зеленые, серые, пыльные, обреченные. Они шли двумя колоннами мимо его машины со своими несерьезными щупами и искали укрытые в песке мины. Методично, каждые десять сантиметров – укол, снова шаг, снова – укол. И так бесконечно, ровно до тех пор, пока она не взорвется. Она – это мина. Сыну скоро восемнадцать. Господи, пусть он не взрослеет, пусть он сидит дома и читает эту дурацкую фантастику про инопланетян! Отчего так сжимается все внутри? Все что угодно, только бы он не стал сапером.

Положив руки на броню, опершись на них, он вдруг почувствовал, что они и не переставали дрожать. Тревога, смешанная с обидой, затопила сердце, вдруг стало нестерпимо жаль и себя, и своих еще не осиротевших детей. Ну не промахнулся бы этот «дух» – и все. А жена – что она понимает в этой жизни? А жизнь такая короткая, такая случайная, как порыв ветра…

Ближе к вечеру Ремизов выкатил боевые машины на прежние позиции на подступах к Киджолю и в самом Киджоле. Опять растущий впереди карагач заслонял переправу, но лучшего места, более близкого к ней, более удобного для ведения огня в глубину ущелья, не существовало. Одна его сторона оставалась мертвой зоной, отвесная стена прикрывала ее даже от навесного огня артиллерии, но Ремизову так и оставалось неясным, почему афганские «зеленые» до прохода колонн не занимают пещеры, располагавшиеся внизу. Они должны были ставить заслоны, блоки, но не делали этого!

После проверки Киджоля саперы пошли дальше и, несмотря на приближающуюся темноту, продолжали искать и снимать мины, к ночи они вышли на полку, дорогу, террасой поднимающуюся вдоль отвесной скалы к переправе. На полке мин быть не могло, поскольку она представляла собой сплошную каменистую породу, на которой скользят гусеницы боевых машин, но вот вдоль щебенчатых обочин… Кто знает, какие сюрпризы подготовили «духи»? Восемь саперов шли по четыре с каждой стороны серпантина, слушали стук о камни своих щупов и нудный фон в наушниках миноискателей. Их работу обеспечивала часть шестой роты. Задача была опасной, поэтому Ремизов взялся за нее сам, оставив взвод Шустова в тылу, для усиления роты Москаленко, занимавшей рубеж обороны по периметру Киджоля. Темнота сгущалась, и в конце концов она стала сплошной, густой, как вата, беззвучной, только редкие звезды отличали далекое небо от близких скал. Ночной холод прокрадывался под китель, или Ремизову это только казалось, а на самом деле от предчувствия замерзало сердце? Он шел впереди своих людей, а в какой-то момент обогнал и саперов.

И вдруг среди черноты ночи, среди тревожной тишины, где-то далеко сзади, раскачивая и разрывая ущелье, раздался сдвоенный тяжелый взрыв. Это фугас. По ущелью волнами пробежало эхо, звуки увязли в густом сыром воздухе, и снова густая вата забила глаза и уши. Ремизов бросился к наушникам, в эфире среди шуршания и треска он услышал позывные пятой роты, их повторяли разные корреспонденты, из обрывков переговоров он понял, что в хозяйстве Москаленко или с ним самим что-то случилось. Об этом «что-то» при таком взрыве и подумать было страшно. Но долго думать и не пришлось, из черноты, в которую они направлялись, раздались дробные длинные автоматные очереди, пули просвистели над головой, завизжали, искрами отскакивая от каменной стены, беспорядочной россыпью шарахнули по дороге. Единственный подход к переправе охранялся, и сторожевой пост, разбуженный взрывом, услышав вблизи работу радиостанции, дыхание многих людей, стук ботинок, открыл огонь наугад, «духи» тоже ничего не видели пред собой, и поэтому их первые очереди прошли стороной.

– Ложись! Все к стене!

Солдаты уже грели животами холодные камни, их трясло от перевозбуждения и страха, но Ремизов гнал их под стену, где громоздились глыбы обрушенной скалы. Он не ошибся, следующие короткие очереди прощупали дорогу, по которой они только что прошли, легли на обочине, напротив них. И следом огненным смерчем, высветив кусок скальной породы и небольшое каменное строение, из черноты ночи, раскроив ее надвое, вырвалась реактивная граната.

– Фещук, «Муху»! Вторую приготовь.

Совсем недавно полк получил новые легкие гранатометы РПГ-18, кроме офицеров, никто в роте не умел ими пользоваться, дальность стрельбы у них для гор совершенно несерьезная, каких-то триста метров, но десять штук они все-таки взяли с собой на операцию. На всякий случай. И вот этот случай наступил. Взведя на ощупь гранатомет, положив его на плечо и восстановив в памяти высвеченное каменное строение, Ремизов нажал клавишу пуска и тут же скрылся за выступом скалы.

– Вторую давай! – Текстолитовая труба снова легла на плечо, он выскочил из-за укрытия, и вторая граната с гулом ушла к цели. На этот раз он дождался разрыва гранаты, осветившей будку. – Черт, красиво пошла, и, главное, куда надо.

– «Дрозд», я – «Альбатрос», прием!

– «Дрозд» на связи. Натолкнулся на сторожевой пост. Обстрелян. Потерь нет.

– Всему хозяйству отбой. Возвращайся.

Сереги Москаленко больше нет. Эту новость Ремизов воспринял как шок, сполз спиной по глинобитной стене дувала, опустился на землю, закрыв лицо руками, ощущая странную печаль оттого, что всё приходит к концу. И все приходят к концу. Персонажи прочитанных книг умирают вместе с прочитанными книгами. Их последний шаг известен, он уже совершен, его нельзя изменить или предотвратить. То, что неопределенность томит, угнетает, он знал раньше, но то, что определенность может быть еще больнее, он почувствовал только сейчас. Сереги больше нет, именно его. Господи, он же чувствовал свою смерть!

В развалинах стоящего у дороги дома горели керосиновые лампы. Их мутный свет более всего подходил к царившей вокруг мрачной обстановке, в нем было угасание. Лампы вздрагивали от скрипа старых, покосившихся дверей, языки пламени коптили стекло, рвались на свободу к треснувшим потолкам. В этом колеблющемся свете лежали убитые люди, солдаты пятой роты, взводный, совсем молодой, только прибывший из Союза, и рядом с ними, как будто в одном строю, их командир. Ремизов вглядывался в лицо своего друга, словно старался навсегда запомнить этот ускользающий миг. Лицо чистое, светлое, и если бы не приподнятый подбородок, могло показаться, что он просто спит. Если бы лицо смерти всегда выглядело так, никто бы ее не боялся. Зеленый с коричневым узором толстый вязаный свитер скрывал раны и тот путь, которым смерть пришла, на нем не различались следы остывшей крови. «Господи, наконец-то все закончилось, теперь можно отдохнуть, не терзаться тревогами и сомнениями. Я вам желаю вернуться домой живыми, держитесь. Ну, я пошел, я уже в дороге».

Справа от Ремизова среди полутеней стоял Савельев, по его щекам безостановочно текли слезы, а сам начальник штаба, ставший сгорбленным и худым, вздрагивал, не в силах остановиться. Он, бывший когда-то командиром роты, прощался со своим лучшим взводным. У Ремизова не было слез, но были гнетущие чувства, следом за которыми приходили совершенно нелепые мысли. Если бы не прогремел этот взрыв, «духи» со сторожевого поста подпустили бы их ближе, и стреляли бы в упор, и не промахнулись бы. Выходит, что он спас ему жизнь… «Друг, оставь покурить, а в ответ – тишина, он вчера не вернулся из боя». Друг не вернулся, его дух остался там, в бою, остался навсегда… Его тело упакуют в цинк, отправят в город Харцызск. Домой, к отцу, матери, к жене и ребенку. У каждого человека должно быть место успокоения, место печали, которое будет его последним адресом на земле.

В дверном проеме показался Черкасов.

– Командир, пойдем. Ты еще не все знаешь.

– Ты…

– Я простился. Серегу не вернешь. – Они вышли из дома в ночной холод. – Командир, у нас нет целого взвода. Весь взвод выбыл из строя. Вместе с Шустовым.

– Ты что?

– Подрыв произошел, когда Москаленко ставил взводу задачу, и они все, все, понимаешь, стояли рядом. Это фугас рванул. Говорят, кто-то зацепил растяжку, а она подорвала фугас. Шустов ранен и еще девять солдат его взвода, в общем, все ранены. – Замполит сбивчиво сыпал словами, не чувствуя, какую сумятицу в голове командира роты вызывают его слова.

– Так они живы? Где они?

– Ну да. Все легкораненые у наших машин, там свет есть, им помощь оказывают. Все, кроме Булатова.

– Что с Булатовым?

Они быстрым шагом приближались к машинам, Ремизов хотел убедиться сам, что все в порядке. Наконец он их увидел. Двое солдат с белыми пятнами бинтов на ногах лежали на носилках, приподнявшись на локтях, остальные, и с ними Шустов, стояли у задних дверей командирской машины, освещенные светом из салона и переносными электрическими лампами. Их вид поразил Ремизова: грязные, в тротиловой гари, перепачканные своей и чужой кровью, они озадаченно озирались, никак не выйдя из состояния шока, но более всего поразило ротного, что почти у всех ткань на бронежилетах по уровню груди и живота была изорвана в клочья. Полковой санинструктор заканчивал перевязку последнего раненого, тот дергал левой рукой, морщился, оттого что йод обжигал края осколочной раны. Ротному самому было впору лишиться и сознания, и рассудка. Впервые за месяцы войны, зная, что действовать придется в долине, он приказал всем солдатам надеть бронежилеты. Не выполнил команду только Булатов.

– Как же вас всех угораздило? – Этот риторический вопрос на самом деле только казался риторическим, и командир взвода это почувствовал.

– Случайно, но в основном все легко…

– Что с Булатовым? – обращаясь к Шустову, спросил Ремизов.

– Плохо, командир, он теперь как бифштекс. Бронежилет не надел. Причем демонстративно. – Взводный говорил медленно, опустив глаза в землю, а потом, когда ему надоело оправдываться, вдруг вспылил: – Да что я, нянька, что ли, уговаривать его буду. Мы не в игрушки играем. Он сам отказался его надевать, я ему приказывал.

– Понял я, понял. Где он? – Шустов махнул куда-то в темноту.

– Командир, не ходи туда, – вполголоса бросил Черкасов, – я был там, видел. Полное дерьмо.

– Он мой солдат, значит, мне надо его видеть.

Наверное, это Булатов зацепил растяжку, во всяком случае по своим наклонностям, по нежеланию подчиняться, по отсутствию чувства локтя он вполне мог сделать то, что не разрешено, пойти туда, где не работали саперы, в чужие брошенные дома. Теперь все это не имело значения. Его обрубленные ноги, истерзанное осколками тело медленно истекали кровью, из вспоротого живота вывалились внутренности, и он, так и не потеряв сознания, пытался грязными руками затолкать их обратно.

– Где доктор?! – Этот рев мутил сознание, и Ремизов почувствовал во всем теле неодолимую, непроходящую дрожь. Он сжал зубы, отчего на щеках заиграли желваки, напряг взгляд, чтобы выдержать вливающийся в него страх и ужас подступающей смерти. – Пришлите доктор-pa! Пусть кишки на место заправит!

Доктора не будет. Два шприца промедола, введенные санитарным инструктором, – единственная и последняя помощь от медицины, не дающей угаснуть страдающему сознанию. Доктора не будет, потому что все, что было жизнью, оказалось преждевременно потрачено, а все, что от нее осталось, находилось теперь в теплых руках Бога. Но Булатов не хотел умирать.

– Что ты пришел?! – вдруг злобно заорал он, увидев Ремизова. – Что ты на меня смотришь? Зачем ты взял меня на эту операцию? Чтоб я сдох?

Ремизов стоял, как во время казни, остолбенев, собрав волю в кулак, внимая всем своим духом словам неубитого человека. Наступило время и его казни.

– Ты ответишь, сука, ты ответишь. Уйди же. М-м-м…

Но Ремизов не мог приказать себе уйти. Его ноги не гнулись и не двигались. Он должен был выпить эту ненависть до дна. Всю.

– Ну сделайте же что-нибудь! Я не могу! – Этот звериный, раздирающий душу рев сотрясал глинобитный дом. Если бы ему, начинающему наркоману, не кололи промедол, он бы уже умер, но этот чужеродный химический состав, снимающий болевой шок, заставлял жить. Кто-то, кто вершит последний суд, не хотел ему быстрой смерти. Булатов приподнялся на локтях, попытался встать на свои обрубленные ноги, выгнулся, из его груди, из раскрытых глаз, из разверзнутого рта рвался наружу, клокотал, буйствовал необузданный дух. Потом в одно мгновение он ослаб, обмяк и медленно, боком осел на глинобитный пол уже мертвым.

* * *

Утро началось с обработки всех близлежащих скатов ущелья артиллерией и БМП, в тех же секторах, что и прежде. С учетом предыдущего опыта Ремизов ограничил расход боеприпасов по двадцать снарядов на каждое орудие. «Наблюдение – вот наше главное оружие, – неустанно повторял он наводчикам и командирам. – С нашей оптикой мы всесильны». Все правильно говорил командир роты, если не считать, что для наблюдения нужна прямая видимость. А поскольку отвесные стены ущелья создавали мертвую зону, не поражаемую артиллерийскими снарядами, командир полка двинул к самому устью ущелья самоходную артиллерийскую установку «Гвоздику» для ведения огня прямой наводкой с другой стороны переправы. Она прошла полку и почти достигла уреза воды, когда ее настигла первая реактивная граната. Стреляли из глубины ущелья, издалека, и вело огонь безоткатное орудие. У «Гвоздики» башня в два раза выше, чем у БМП, и оттого самоходка уязвима в открытом бою, и именно поэтому ее накрыли сразу, а потом добили еще четырьмя гранатами, не дав произвести ни одного выстрела.

– Ремизов, слушай приказ. – Усачев задрал голову вверх, чтобы попытаться охватить взглядом нависающую над Киджолем гору. – Маршрут выберешь сам, через час ты с ротой должен быть на вершине, займешь удобную позицию. Ты должен сверху просматривать ущелье, корректировать огонь артиллерии и прикрывать сверху брод.

– За час я не смогу подняться, это невозможно.

– Все возможно. Вещевые мешки и куртки оставите внизу, а к сумеркам спуститесь вниз. Все. Приступай к выполнению задачи.

Рота начала подъем со стороны кишлака. Без тропы, которой здесь не могло и быть, потому что склон горы представлял собой почти вертикальную стену с редкой растительностью и проплешинами суглинка на небольших уступах. В других условиях подниматься по этому склону никто не стал бы. С собой взяли только оружие, боеприпасы и несколько скрученных ремнями плащ-палаток. Первые метров триста поднимались по каменному срезу с редкими выступами породы, для ног находились уступы, а автоматы, заброшенные за спину, не мешали держаться за камни руками. Другая проблема заключалась в том, что после того, как они поднимутся на эту «Останкинскую башню», вести прицельный огонь сверху вниз будет невозможно и из-за большой дальности, и из-за большого угла склонения. И как должно выглядеть это прикрытие брода, командир роты еще не представлял.

Над головой Ремизова о камни звонко щелкнули несколько пуль, потом левее и ниже, а снизу донеслись резкие хлопки очередей и одиночных выстрелов. Потом пули стали чаще и плотнее биться вокруг о камни. Он оглянулся по сторонам, пытаясь понять, откуда по ним ведут огонь, рота находилась вне зоны наблюдения «духов», а со стороны их неприкрытых спин находились свои. Свои и стреляли.

– Мурныгин, – орал он связисту, – на связь с «Альбатросом»! Прекратить огонь, передай, прекратить огонь! Это свои бьют. Это долбаная четвертая рота.

Солдат, прижавшись к уступу скалы, забившись в небольшую расщелину и прикрывая левой рукой лицо, как будто она спасала от свистящих пуль, рваным текстом, проглатывая слова и паузы, выкрикивал одну и ту же фразу:

– Прекратить огонь! По своим бьете! Прекратить огонь!

Шестую роту слышали, принимали, но огонь все продолжался, он налетал порывами, как ливневый дождь, а тот или те, кто принимал радиосигнал, не могли остановить стрельбу, она давно стала стихийной и неуправляемой. Одновременно отключилась логика, разум, представления о своих и чужих, стрелков охватил азарт, а их случайных жертв – паника. Различить форму своих солдат на такой дальности без оптического прицела, задирая при этом голову и ствол к синему небу, никто бы не смог, поэтому не было и точности стрельбы, только этим и объяснялось, что до сих пор ни одна из пуль не нашла своей цели. К этому времени подъем перестал быть отвесным.

– Уходим! Бегом! Кто как может! – Ремизов не знал, какие еще команды есть в запасе у него самого и в боевом уставе, но там ничего не сказано, что делать, когда тебя бьют свои.

Где же командир полка, где же комбат? Выбравшись, наконец, наверх, за гребень, интуитивно понимая, что все в роте целы, он никак не мог надышаться и до конца осознать свое командирское счастье. Остывали сухие от напряжения легкие, дрожали колени, по вискам стекал едкий соленый пот, к нему медленно возвращался рассудок, отвоевывая у страха клетку за клеткой опустошенный мозг. Первыми остыли и начали замерзать пальцы рук, растопившие рыхлый снег, сохранявшийся и в полдень с теневой стороны камней. Ремизов приподнял голову: снег лежал везде, а на нем, распластанные, без движения, вымотанные от гонок по вертикали, лежали его солдаты. Поднявшись на эти четыреста метров, рота из теплой осени внезапно перенеслась в календарную зиму.

Киджольское ущелье просматривалось хорошо, оно оказалось просторным и только перед самым Панджшером образовывало узкую горловину, из которой вытекала река, оставалась невидимой только та его часть, которая более всего интересовала Ремизова. Душманы засели внизу, прямо под ротой, но со ската, который она занимала, их позиции казались недоступными ни для наблюдения, ни для ведения огня. Гора этим скатом нависала над долиной, прикрывала входы в разветвленные пещеры. Не просматривалась и самоходная установка, запиравшая переправу, и танк, который двинулся к ней для эвакуации. Голосом Усачева заговорила радиостанция:

– Попадание в башню танка из гранатомета. Что вы видите сверху?

– Веду наблюдение, выстрела не видел, – вынужденно признался командир роты, двадцать пар глаз упорно буравили землю внизу, они не могли не увидеть момента выстрела. И все-таки не увидели…

– Наблюдайте, – озлобленно рыкнул комбат, – организуй наблюдательный пост ниже по склону, определи ему позицию.

Крутой, почти отвесный склон выдвинуть пост ниже не позволял. Но то, что произошло дальше, увидела вся рота. Из-под горы вырвались клубы дыма и пыли, и почти тут же на связь вышел комбат:

– Снова выстрел. Прямое попадание в корпус, танк заглох.

– Выстрел видел, попробую закидать позицию гранатами, – и, отключившись, приказал Желтову: «Видел, откуда пыль пошла? Давай, две „эфки“».

– Может, лучше РГД?

– Почему лучше? – не сразу понял вопрос и переспросил Ремизов. Конечно, Ф-1 мощная граната, ее нельзя бросать дрожащей рукой, но главное, что она достанет «духов». – Давай «эфку».

Граната пошла. Но не пролетев и половины высоты падения, через четыре секунды она рванула в воздухе, бесполезно рубанув осколками скалу. Ремизов посмотрел на свой автомат с подствольником, что же, будем пробовать по-другому. Первая же граната из подствольного гранатомета долетела до земли, след ее разрыва хорошо отпечатался на земле, но выстрел получился неточным, и сама цель пряталась под навесом горы, и прицеливаться при таком угле склонения оказалось невозможно. Несколько гранат отскочили от каменистого склона, но десять или двенадцать гранат взорвались близко к обрезу скальной стены, и стрельба внизу не возобновлялась. Выждали долгую паузу, всматриваясь в долину до рези в глазах, пытаясь уловить любой случайный звук. Активность «духов» не наблюдалась, пришло время пускать колонну бронетехники и занять противоположный берег реки, но вместо этого совершенно неожиданно всем подразделениям полка поступила команда на отход.

Как только свой маневр начала выполнять и шестая рота, с противоположной стороны ущелья, с большой дальности, одновременно ударили два тяжелых пулемета. Первые пристрелочные очереди прошли над головой и легли дальше ротной колонны, но уже следующие начали кромсать землю и снег вблизи. Ремизову и его солдатам пришлось вжаться в мерзлую землю, в снег и ползти, прикрываясь камнями, а открытые места проскакивать перебежками. «Духи» на доли секунд не успевали корректировать стрельбу – из-за дальности, – и поэтому этот аттракцион сладко щекотал нервы. Уйдя в глубь горного массива и достигнув наконец гребня хребта, рота избавилась от опасного противника и соглядатая. Команды на спуск не поступало, хотя время давно перевалило за полдень, и солнце упорно приближалось на западе к изломанному горизонту, отчего спины, едва они отворачивались от солнца, начинали замерзать. Следом за отходящим полком вдоль гребня двинулась и рота, но едва дозор прошел первую седловину хребта, открытое ровное место, а Ремизов поравнялся с большим, почти в рост человека камнем, в этот камень ударила длинная пулеметная очередь. Рота оживленным муравейником рассыпалась на защищенных местах ближе к гребню, у Ремизова сердце застряло где-то в горле, и он еле смог выдохнуть.

– Они в меня целились. Вычислили, что я командир? На такой дальности? Да нет, не могли они звезды на погонах увидеть.

– Наверное, у них хорошая оптика, а признаков много, – выдохнул ему в ухо, упавший рядом, Желтов.

– Они видят антенну моего связиста. – Тут Ремизов поднял голову и остолбенел. Прямо перед ними, метрах в восьми, на открытом, голом месте на коленях стоял Мец, солдат из взвода Желтова. – Мец, вперед! Рывком вперед!

– Мец, вперед! – взревел Желтов. – Тебя убьют!

– Не могу… – Он хотел зарыдать, но у него и это не получилось.

– Вперед, Мец!

– Я… не… могу… – Он повернул голову, на его мокром лице двумя огромными блюдцами, наполненными безумием и ужасом, горели глаза. – Ноги… отнялись.

Взгляды Ремизова и Желтова встретились. Зрачки Желтова стремительно расширялись, он представил, что сейчас произойдет.

– Ну, это твой солдат, – следуя мыслям взводного и не отпуская его взгляда, выдохнул Ремизов. – Вперед!

Желтов, гренадерского телосложения, мощный от природы и борцовских тренировок, гонимый чужой волей, сорвался с места, как ураган, обхватил левой рукой своего солдата и укатился вместе с ним под гряду вздыбленной породы.

Прошла ли секунда? Может, это были доли секунды, но на том месте, где только что стоял обездвиженный Мец, на белом снегу лопались фонтаны черной жирной земли, взрытой тяжелыми пулями ДШК. Не понимая, что все самое страшное позади, Мец, по-прежнему невменяемый, смотрел на вспаханную землю, и выражение ужаса на его лице медленно деформировалось в глупую улыбку. По лицу Ремизова аллергическими пятнами бегали разные эмоции, сменяя друг друга в произвольном порядке, вспышка радости вдруг становилась тревогой, потом накатывала усталость, тут же превращаясь в блаженную гримасу. Желтов поднял глаза от изодранной земли, он не улыбался, и, когда наконец решился поднять глаза на своего ротного, его взгляд излучал одновременно недоумение и враждебность.

– Ты послал меня на смерть! Меня могли убить.

– Нас всех могли убить, – бросил в ответ Ремизов, он не почувствовал обращенной к нему злобы, – меня – раньше, тебя – позже, а Мец уже корячился в перекрестье прицела, – здесь он внимательно посмотрел на взводного. – Ты спас ему жизнь, Господь не каждому дает такую славу. Только избранным.

– Меня могли убить, – себе под нос медленно и убежденно повторил Желтов.

Солнце село в горы, сразу стало холодно, потянуло сырым ветром с востока, и теперь никто не сомневался, что наступил декабрь. Мерзли пальцы, мерзли прикрытые тканью х/б худые солдатские спины, медленно начали замерзать и ноги. С наступлением ночи острее заныли пустые животы, потом они поджались и свыклись с голодом, но уже не помогали бороться за остатки тепла. Командиру полка Кашаеву позиция, которую занимала шестая рота, понравилась, и разрешения на спуск в установленное время он не дал. Ремизов ничего не мог объяснить начальнику связи, его, как на другом конце Вселенной, никто не понимал.

– Мои люди замерзают, у нас нет бушлатов.

– Еще подождите, – отвечали с того конца Вселенной, где было на несколько градусов теплее и ребра не студил ветер, – ориентировочно в соседнем районе обнаружена группа «духов». Они могут выйти на полковую колонну. Хребет оставлять нельзя.

– Мои люди замерзают. Замените нас.

– Подождите еще немного…

Ночь нарастала. Наверное, начал крепчать мороз, но уже никто не мог этого определить.

– Никому не спать. Не давать спать друг другу. Иначе замерзнем.

В ответ только стук зубов и великая готовность к самопожертвованию.

– Надо потерпеть, нас скоро сменят.

– Товарищ лейтенант, может быть, нас забыли, – прозвучал чей-то тихий неуверенный голос, – скажите им еще раз.

– Да, скажу, минут через пять скажу. Никому не ложиться. Всем сесть спина к спине по трое, по четверо, дышать под плащ-палатки.

Где-то там, внизу, в долине мерцала редкими огнями колонна боевой техники, там горели костры, там теплилась жизнь. В эти минуты Ремизов ненавидел все командование полка, вместе с комбатом, который ничего не мог решить. «За что же они так морозят моих людей, – скрипело у него в мозгу, – им и так достается, как осужденным на каторгу?»

– Командир, я не могу терпеть, я замерзаю, – пробубнил ему в ухо, стуча зубами и безостановочно дрожа, Желтов.

– Терпи, мы здесь все вместе.

– Я не могу больше!

– Надо вытерпеть.

– Я пойду, командир, не держи, я не могу.

– А как же солдаты, они почти дети и терпят. – Ремизов лихорадочно искал слова и не находил.

Желтов с перекошенным от холода и безволия лицом бросился вниз. Из окоченевших, убитых усталостью солдат мало кто обратил внимание на его побег.

– «Урал», я – «Дрозд». От меня сбежал «Дрозд-4», не выдержал холода. Найдите его внизу, он все расскажет. Мои люди замерзают. Пришлите замену. – Он отдал наушники Мурныгину. – Ничего, Иван, все будет нормально. Желтов им расскажет, они его только увидят, и все поймут.

Через час пришла команда на спуск. Они хотели бежать вниз, к теплу, к огню, но не могли даже идти, окоченевшие суставы, отвердевшие сухожилия не слушались.

– Ничего, ребята, все будет нормально, – твердил Ремизов. – Мы вытерпели, нам теперь и в душ идти не надо, все микробы и бактерии на нас вымерзли и сдохли.

Внизу, у машин, всю ночь по очереди дежурили Черкасов и Васильев, а вместе с ними механики и наводчики, ожидая, когда вернется рота. Они слушали эфир, все знали, им оставалось только поддерживать костры, чтобы не разжигать их потом второпях, и всматриваться в глухую ночь, где черный хребет сливался с черным небом. Когда наконец замерзающие люди, держась друг за друга, чтобы не упасть, тенями вынырнули из темноты, сил у них хватало только на то, чтобы добраться до костров и вытянуть над жарким пламенем негнущиеся, бесчувственные пальцы. С неслышными толчками крови к ним начинала возвращаться жизнь, а с ней и приятная, безмятежная расслабленность. Кто-то сразу набросился на еду, кто-то окончательно окоченел и теперь только и мечтал согреть ноги, а Мец, так и не сумевший завести в роте друзей, чуть отогревшись, одиноко прислонился к гусенице машины и провалился в сон. Разве тот, кто никогда не замерзал, знает, что такое счастье?

– Командир, чаю, чаю. – Техник роты, единственный из всех больших и малых начальников, кто встречал роту, нес перед собой полную кружку крепкого горячего чая, который так любил Ремизов, словно кружку жидкого огня, той недостающей энергии, без которой человек превращается в облако холодной молекулярной пыли. На лице Васильева отпечатались и сочувствие, и вина, будто бы это он не мог спасти роту от холода, и ему теперь нечем оправдаться, кроме как этой горячей, душистой амброй.

– Ладно, Алексеич. Все нормально. Мы все целы. – Ремизов подошел к костру, сунул ладони почти в огонь. – Как же там было люто… У меня, кажется, кости промерзли насквозь.

– Бушлат надень.

– Нет, уже не надо. Я лучше у огня.

– А мы вас с Черкасовым ждали, ждали. Я его спать отправил. Вот гречка с тушенкой, горячая. – Васильев суетливо пододвинул полный дымящийся котелок, в этот момент он напоминал заботливую маму, от него веяло домашним теплом, и это казалось наваждением, отчего Ремизов растянул мышцы лица и улыбнулся самому себе. – Вот, называется, на три часа пошли, ничего не взяли с собой.

– Кто же знал, – глотая кашу, пробурчал Ремизов, и, утолив первый голод, спросил: – А что Желтов?

– Он сразу в машину медицинского пункта пошел.

– Значит, он не появлялся в роте?

– А что бы он здесь делал без своих солдат? А в медпункте всегда есть что сказать, да и начмед, он ведь жалостливый, как девица.

Утром, когда Ремизов выбрался полусонный из БМП, его поджидал замполит.

– Что, Рем, говорят, ты в холодильник вчера забрался, а Кашаев по недоразумению взял да и дверь захлопнул. – Черкасов пребывал в хорошем настроении и смеялся от души. – Это последний полковой анекдот.

– Тебя бы в тот холодильник.

– Меня? Ни в коем случае. Я бы сразу кеды в угол поставил, пришлось бы мой трупик за собой таскать. – Он все так же весело вздохнул. – Давай, рубани утренней овсянки, комбат через полчаса собирает. Потом будет некогда, кажется, нам новую задачку подбросят. Роту я уже поднял.

Еще вечером здесь, в долине, ничто не напоминало о зиме, теперь же мелкой сыпью снег покрывал все вокруг: дорогу, камни, дома, деревья, – от этой бледной картины опять захолодало внутри. Странный этот снег, в горах он не идет, а вымерзает за ночь из воздуха, его становится больше, больше, он пушистый и игрушечный, и вот к утру создается впечатление, как от прошедшего снегопада.

– Ремизов, я ничего не мог сделать, – бросил, не поднимая глаз, комбат после постановки задачи на боевые действия.

– Да, ничего, товарищ подполковник, я это еще вчера понял. – Простые слова ротного не содержали второго дна, но Усачев неловко встрепенулся:

– Что ты понял?

– Что вы ничего не могли.

* * *

Надя, полковая маркитантка, и директор, и продавец магазина, первого настоящего очага культуры Рухи, снова билась в истерике. Сергей Москаленко был ее близким другом. Общительная, приветливая, расторопная, она легко радовалась чужому счастью, с состраданием отзывалась на чужое горе, но так же легко она впадала в депрессию, не в состоянии бороться с потерями, словно видя в этом непостижимый, но нацеленный рок. И вот уже второй раз у нее самой вырывали кусок сердца. Магазин снова не работал три дня, у нее ни на что не осталось сил.

– Хочу икры, много хочу, – наигранно простонал Усачев. – Ан нет, магазин, эта кладезь деликатесов, эта сокровищница, закрыт, все ушли на фронт. За что мы кровь проливаем?

– Не шути так, мне не смешно. – Малика вздрогнула.

– Профессиональная деформация, – вздохнул он, все еще улыбаясь по инерции.

– Когда вы прошлый раз ушли на операцию, начался обстрел, у магазина мина упала. Хорошо, что все случилось в перерыв, дверь оказалась закрытой, в нее два десятка осколков воткнулось. Но это был только знак. А ночью погиб Москаленко. Так что она имеет право и на выходной, и на больничный.

– Это да, но мой батальон вернулся после операции на базу, а солдат что, не достоин уважения, даже конфет не может себе купить? Так, что ли? Зачем же она здесь?

– Люди разные. И ты не прикрывайся профессиональной деформацией, слишком удобно, самолюбие не страдает. Бесчувственность и черствость ничем не прикроешь.

– Скажи, а ты зачем сюда приехала?

– Я? – она замерла от неожиданности. – Тебе письменным рапортом ответить или устного достаточно?

– Малика, мы ссоримся, да? – Они ссорились, и он сам напрашивался на ссору, ему нужен был конфликт, чтобы все то, что возмущалось в его сознании, также возмущалось и вокруг, чтобы продолжать чувствовать боль от этой уходящей меж пальцев жизни. От этой пустой жизни, полной разочарований, лишенной иллюзий и надежд. Усачеву становилось легче оттого, что его слышали. – Я, может быть, тысячу раз не прав, но у меня на самом деле наберется и тысяча оправданий.

– Решил пожалеть себя. – Малика понимающе вздохнула и, вдруг опомнившись, кого упрекает, спросила: – «Как все прошло?»

– Плохо. Ты и сама знаешь. – Она не заставляла его говорить, только проявила интерес, но он настроился высказаться. – Я и раньше себя пешкой чувствовал, в самые первые месяцы, но теперь, когда есть опыт, когда обстановка очевидна, а решения следуют все такие же нелепые, мне невмоготу.

– Если ты и другие офицеры это понимают, все должно измениться.

– Когда? Вот в чем вопрос. Мы себя со всем своим оружием, тактикой, со всем численным превосходством ставим в те же узкие рамки, что и «духи». Мы опять заперли себя среди скал, и нам опять досталось. Ни поддержки авиации, ни блокирования ущелья… – Он говорил, говорил, потом резко оборвал себя: – Вот, черт, зачем я тебе все это рассказываю.

– Значит, больше некому.

– Да, ты права. – Усачев обвел взглядом ее гладкую, затянутую в домашний халатик фигуру, светлое лицо, столкнулся с ней взглядом. – Иди ко мне.

Он прижал ее к себе, только сейчас почувствовав, как соскучился по своей любимой женщине, долго терзал ее губы, пока наконец ее тело не стало расслабленным и доверчивым…

– Тебе хорошо?

– Мне всегда с тобой хорошо. Что бы я без тебя делал?

– Что? Нашел бы другую женщину, – Малика лукавила, всякая женщина хочет быть единственной, и тем приятнее заставить мужчину оправдываться, доказывая свою преданность, чем более он предан.

– Нет, я умер бы девственником в этом полку.

– Вернешься домой, вот там умирай себе, сколько хочешь, можно прямо в постели. Тебе будут дороги даже те люди, которых ты сегодня ругаешь.

– Нет уж, дорожить Кашаевым я не буду.

– Ты сам – хороший командир?

– Как я могу про себя…

– Ты опять бросил своего ротного в самое пекло, а его опять не убили. – Слова прозвучали со скрытым укором и иронией, и Усачева это задело.

– Что ты так о нем переживаешь?

– Я о тебе переживаю, я же просила, не отпускай его от себя. Да и о нем тоже, а почему нет? У любого человека только одна судьба, единственная.

– А откуда ты так много знаешь об операции, как будто сама там побывала?

– И побывала бы, просилась, да не пускают. А узнать труда не составит, если действительно интересоваться. К нам же легкораненые поступают.

– Тебе нечего там делать. Там действительно все плохо, и я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. – Он провел рукой по ее волосам, поцеловал в висок.

– Ты изменился, да? – Эта мимолетная, случайная нежность, принесенная ветром любви, сжала ее сердце, по-женски, даже по-матерински Малике стало жаль этого уставшего человека, которому так трудно отыскать свою дорогу.

– Я стал забывать свой собственный дом. Знаю, что так нельзя.

– Причина во мне?

– Нет, ты ни при чем, хотя иногда так хочется списать все на кого-то другого.

* * *

В декабре переправа по льдистым камням на другой, на левый берег Панджшера большого труда не представляла, зимой река потеряла напор, и глубину, и свою природную агрессию. Сразу же вошли в кустарник, в мелкий подлесок, на котором обвислой, старой шубой еще держалась пожухлая и усыпанная инеем желтая и зеленая листва. Густой подлесок полностью скрыл шестую роту от наблюдателей. В близлежащем кишлаке Ремизов должен был встретить взвод афганского спецназа и с этим усилением выдвинуться вперед и занять рубеж как раз напротив горловины Киджольского ущелья.

Афганский взвод по численности не уступал шестой роте, и командовал им бравый усатый майор с широкой улыбкой и большими амбициями.

– Я – майор! – тыча себе в грудь пальцем, говорил он, очевидно, имея в виду, что командир шурави всего лишь лейтенант и не мог им командовать.

– Майор, значит, майор, отлично, только это не имеет значения.

– Я майор, я командор. Мы бьем «духов», дошман хороб.

С русским языком он управлялся с трудом, но там, где говорят автоматы, можно обойтись и без языков. Ремизов огляделся, афганские солдаты, «зеленые», на самом деле оказались серыми, в толстой шерстяной униформе, в полевых фуражках из такой же ткани, в удобных чешских ботинках, но вместо шинелей или курток они носили с собой свернутые в рулон одеяла. В настоящий момент все это войско, далекое и от войны, и от всех прочих проблем, принимало поздний завтрак и пило чай с лепешками и кишмишем.

– Мы идем в Киджоль, ты с нами?

– Давай пить чай, угощаю. Успеем в Киджоль.

– Надо идти. Война. Так ты с нами?

– Да, – нехотя согласился майор, он все еще улыбался, но недовольные нотки в голосе уже проявились.

– Тогда иди за моей ротой, будешь прикрывать меня сзади. Понял меня?

– Понял. Фамиди, хуб.

– Тогда идем. – Дав дозору команду «вперед», Ремизов отправился вслед за ним, не оборачиваясь.

Перед левобережным Киджолем склон горы рассекала трещина, напоминавшая широкий овраг, по которой протекал небольшой, шириной в два шага ручей. Головной дозорный Сафаров перепрыгнул через него, и тут рядом с ним, разбрасывая каменные брызги, воткнулась пуля, он бросился бежать вверх по склону трещины, а следовавший за ним Комков задержался в растерянности.

– Не стоять! Бегом! Вперед!

Солдат бросился бежать, и вовремя – очередная пуля подняла фонтан в ручье за его пятками. Рота залегла за кустарником в ожидании решения командира.

– Ну, что делать будем? – спросил подошедший с конца колонны замполит. – Может, доложим в батальон, мол, снайпер бьет?

– Снайперы здесь везде. И в Рухе тоже. Ничего, замполит, все нормально. Справимся. Слушай задачу…

Это действительно бил снайпер, но, наверное, молодой и горячий. Торопился слишком, распылял внимание. Этим решили и воспользоваться. К краю кустарника подошел Хатуев.

– Думай только о том, что надо бежать, – жестко сказал Ремизов, – об этом «душке» и не вспоминай. Ничего не случится. Я тебе говорю! Следом за тобой Коцуев побежит, братишка твой, потом и остальные. Ты не один – ты первый. Ну, готов?

Ротный набрал в легкие воздух, уперся взглядом в Хатуева и рявкнул:

– Пошел!

Бег наперегонки с собственным страхом начался, только бы не споткнулся, но снайпер, хотя и ждал свою цель, все-таки проспал и стрелять начал только по Коцуеву, за которым уже бежал Фещук, а там Стансков, Бугаев, потом и сам Ремизов. Снайпер действительно торопился, пули стали ложиться чаще, но их разброс увеличился. Последними на другой берег ручья перебрались Черкасов и Кадыров, замкомандира четвертого взвода, оставшийся после побега Желтова в своем хозяйстве старшим.

– Ну вот. Всего и дел-то, – удовлетворенно усмехнулся командир роты, оглядывая своих людей.

Все смогли, и Сегень смог, и даже Мец. Он посмотрел назад, на оставленный ими берег ручья, там, прикрываясь кустарником, так и остался стоять бравый усатый майор, окруженный афганским спецназом.

Левобережный кишлак оказался небольшим, несколько нежилых заброшенных домов. Выбрали из них два понадежнее, расположились у дверей и окон, организовали наблюдение и оборону, эти места оказались лучшими, как в партере в драматическом театре. День, раскрашенный белыми и черными красками, сырой, промозглый, не обещал ничего хорошего. Белесое небо, затянутое низкими сплошными облаками, лохмотьями повисло над грязно-белой землей, от таявшего снега все становилось мокрым, приобретало темные, почти черные оттенки. Темнели бесформенными пятнами полуразрушенные дома, дорога, разбитая гусеницами танков и БМП, представляла собой сплошное черное месиво, обе реки, Панджшер и Аушаба, несли пенящуюся черную воду, которая и издалека представлялась ледяной и пробирала до костей. Драма началась скоро, не прошло и часа. Перед ними, как на ладони, находился Киджольский пятачок, то проклятое место, где было разбито и сожжено множество боевых и безобидных гражданских машин, где погибло столько людей. Они впервые видели его с этого направления, и открывшаяся панорама захватила дух. Итак, занавес!

Боевые машины разведывательной и четвертой роты, натужно выбрасывая из эжекторов синий прозрачный дым, преодолели полку, в ожидании команды гудели двигателями машины пятой. Машины разведчиков контурами отличались от других, и Ремизов хорошо наблюдал в бинокль их широкие башни, короткие пушки, предназначенные для другого боеприпаса. Первые две машины, переваливаясь на камнях, задирая нос, приседая на задние катки, прошли развороченный брод в этот раз беспрепятственно и остановились на противоположной полке. Это карикатурное движение, эта беспомощность красивых и мощных машин вызвали у него первый прилив тревоги, онемение кожи лица, перехватили горло. А кто бы мог бесчувственно наблюдать со стороны, как они подставляют борта под вражеские прицелы? Из-за большой дальности командир роты даже с помощью бинокля не различал бортовых номеров, а в случае боя, имея при себе только стрелковое оружие, ничем не смог бы им помочь, разве только снайперской винтовкой. Расстелив на низком афганском столе карту, он офицерской линейкой измерил возможные рубежи, на которых могли располагаться огневые позиции безоткатных орудий и ДШК, и почти везде дальность до них от его точки превышала два километра. Вот и весь расклад.

Третья машина подошла к броду, застопорилась, начала вертеться между камней, как и предыдущие, по ее тонкому и длинному стволу Ремизов определил, что она либо из четвертой, либо из пятой роты. Перед входом в воду ее движение еще более замедлилось, и в этот момент рядом с машиной с небольшим недолетом разорвалась реактивная граната, на белом снегу образовалось черное пятно, усыпанное по кругу комьями вырванной земли. Механик-водитель не видел и не слышал разрыва, движение машины не изменилось, оно так и осталось плавным, слишком плавным, крадущимся, наводчик-оператор не развернул башню по направлению выстрела безоткатного орудия. И следующая граната воткнулась в левый борт, ближе к корме, а из приоткрытых башенных люков, из щелей между броневыми листами, вырвались волны черного дыма.

– Черкес, что они делают?

– Они? – Замполит замолчал, а потом тихо добавил: – Умирают.

– Он даже не развернул башню! – До Ремизова внезапно дошел такой близкий, такой простой смысл происходящего: они не умеют воевать, не знают, что им делать.

– Это от страха. Ну если у Меца отнялись ноги…

– Нет. Это отнялась воля. – И, обернувшись к своему связисту, который всегда неотлучно находился у него за спиной, коротко бросил ему: – Мурныгин, связь.

Точное место выстрелов определить ему не удалось, но это не был район пещер, а почти середина долины, где из ложа долины выпирали зазубренные клыки скальной породы. Сырой тяжелый снег, покрывавший землю, не давал пыли, гасил раскаленные газы реактивной струи и этим удачно маскировал огневую позицию, и все-таки после пуска второй гранаты грязно-белое облако не рассеялось сразу.

– «Альбатрос», я – «Дрозд». На переправе горит наша коробочка. Базука в центре долины, ее координаты… – Координаты Ремизов дал ориентировочные, но пояснять это не стал. Его внимание привлекла очередная сцена драмы, развернувшейся перед его глазами и заставившей на время позабыть обо всем, кроме жизни, смерти и доблести. Механикводитель БМП открыл свой люк, из которого тут же повалил дым, выбрался наверх, бросился к люку наводчика, вытащил из башни его тело и как можно бережнее сбросил с машины на землю с безопасной стороны. «Духи» увидели этого человека, они захотели, чтобы он стал героем. Из глубины ущелья, с левого ската, долгую очередь выпустил пулемет, она легла черными фонтанами по белому покрывалу, не добрав до машины нескольких метров. Потом рядом легла еще одна. Стреляли в него, но механик не отвлекался, машина горела, в башне оставался, возможно, еще живой командир. Крепким и настырным был этот парень, вытащить в узкий люк тело человека в ватном комбинезоне способен не каждый, а он смог. Сбросил его рядом с наводчиком, приготовился спрыгнуть сам, присел… Ремизов всматривался в бинокль, но белое лицо в рамке черного шлемофона оставалось нечетким, без характерных очертаний, а еще одна долгая пулеметная очередь черными фонтанами уже добралась до машины. Человек, как показалось издалека, так и не спрыгнул, а неестественно рухнул с брони вниз, туда, где лежали его товарищи.

– Бортовой номер рассмотрел?

– Какое там. Копоть, грязь, да и расстояние, – махнул рукой Ремизов, отдав замполиту бинокль и не заметив, как внезапно повлажнели глаза. – Жаль парня.

– Да, жаль. Он герой, – бубнил себе под нос Черкасов, – не то, что я, зайчишка, зайка серенький. А то говорят, молодое поколение, молодое поколение… Пусть заткнутся… Есть у нас герои! Смотри! – Он встрепенулся. – Разведка к ним ползет. Если живые, спасут.

Движение на переправе замерло. В ожидании новых решений. «Какая глупость, – все так же амбициозно и зло думал командир роты, – не может, не должна одна духовская базука поставить под вопрос действие таких крупных сил. Движение и напор, и будет победа. И, скорее всего, не будет потерь. Один прицельный залп – и нет этих „духов“, разбегутся. И зачем менять командиров полков, если у них в голове одна и та же каша. Стратеги, блин, с одним орудийным расчетом справиться не могут. Этого Кашаева вместе с Усачевым посадить бы в БМП, одного за штурвал, другого – к орудию, и поставить на переправе, они бы сразу поняли всю философию войны».

– Командир, они тягач подогнали, БМП вытаскивать будут.

– Оперативно, у кого-то еще котелок варит. – Ремизов искренне удивился. – Успеют потушить, пока боекомплект не детонировал.

– У нас еще один герой. – Черкасов не отрывался от бинокля. – Ты только посмотри, что механик тягача творит! Там открытое место, пули вокруг свистят, а он так спокойно тросы к крюкам цепляет! Смотреть страшно, а он просто делает свое дело…

– Товарищ лейтенант. Начальник штаба на связи.

– Я – «Дрозд», прием.

– Бери карту и слушай задачу…

Сначала задача показалась Ремизову нелепой, потом – опасной. От него требовалось сформировать группу и отправить ее по открытому заснеженному полю к зарослям высокого кустарника выше по течению Панджшера. В этом месте река делала изгиб, видимость ограничивалась, а заросли, обширные и густые, могли бы спрятать засаду, это предположение напрашивается, если перед глазами карта, а не сама местность. Но командир шестой роты видел перед собой именно эту изрезанную террасами местность. Душманы – не самоубийцы, не шахиды, они никогда не стояли насмерть, не выбирали позицию, у которой нет отхода, а кустарник, расположенный ниже полки, – это ловушка, которая простреливается еще на подходе из любого оружия.

– «Альбатрос», этот кустарник можно расстрелять из пушки, с нижней полки.

– «Дрозд», выполняй приказ. – Савельев вспылил, сейчас он отчасти понимал скрытую нелюбовь комбата к Ремизову, ему еще никто не перечил в этом батальоне, хотя если бы он остыл и подумал, кто знает, может, и согласился бы с доводами ротного в ущерб своему самолюбию.

– «Альбатрос», там пятьсот метров открытого поля, ни одного укрытия, снег по щиколотку, быстро идти невозможно, у меня будут потери.

– Так тебе самому и не надо идти, – более мягким и даже теплым голосом продолжил Савельев, он по-своему воспринял последние слова Ремизова. – У тебя замполит есть, ему и поручи эту задачу. Выполняй.

– Есть. Приступаю.

Оглядев своих солдат, он понял, что никого из них не может отправить на произвол судьбы. Посмотрел на замполита – ну какой из него командир? Каждый должен заниматься своим делом. И он, Ремизов, тоже должен заниматься своим. Надо выбрать лучших, таких, кто сможет пройти это долбаное поле.

– Нам поставлена задача: выдвинуться вот к тому кустарнику, – он показал рукой, – занять рубеж и обеспечить прохождение колонны. Со мной пойдут… – здесь он осекся, окинул взглядом всех солдат. – Со мной пойдут Мурныгин, Кадыров, Становой, Коцуев, впереди – Сафаров и…

Возникла пауза. Медленно переводя взгляд с одного лица на другое, он взвешивал все имеющиеся «за» и не думал о том, что есть аргументы «против». Он выбирал лучших, чтобы взять их с собой на риск или на смерть, но разве это справедливо, если эти лучшие (или крайние?) поставят на кон все? А другие так и останутся за спинами лучших, пока тех не изорвут осколки или пули. Опираться больше не на кого, так решил командир роты, и это очень высокая честь – в минуту испытаний быть избранным. Ему нужны люди, в которых он был уверен, которые не бросят товарища, помогут друг другу, не испугаются. Потому что тот утренний снайпер снова будет стрелять. Но как же идти по снегу?

– …и Комков. – Ремизов помнил, как разбил ему лицо, видел, как за прошедшие месяцы возмужал солдат, и оказал ему эту честь. – Пойдешь сразу за Сафаровым. Кадыров – в замыкании. Ну все. Вперед.

Первый дозорный черной фигурой вышел на белое поле, двигался он неуверенно, натыкался на скрытые снегом комья плохо обработанной земли, проваливался в выемки. Он шел один, и был так отчетливо виден, так страшно одинок на этом голом поле, что Ремизов не мог на него смотреть без содрогания. С интервалом в семь метров из спасительных зарослей вышел еще один такой же одинокий солдат, Комков, а, выдержав свои семь метров, следом отправился и командир роты. Сделать большее для выполнения поставленной задачи они не смогли. Не успел шедший за ротным Мурныгин и шага ступить из кустов, впереди, чуть выше голов, просвистела пуля и воткнулась в снег, вырвав из-под него кусок черной земли. Почему я согласился выполнять этот идиотский приказ? О чем думал Савельев? А о чем думал я сам? Мы же мишени, что теперь делать? Слишком много вопросов, чтобы получить хотя бы один ответ, и поэтому они успели сделать еще по три шага. Комков неестественно подпрыгнул на месте, взвизгнул, как щенок, которого ударили камнем, и упал, свернувшись калачиком, и поскуливая. Ремизов не слышал, был ли выстрел, он сам рухнул в снег, оказавшийся не таким глубоким, чтобы зарыться в нем с головой. В его глаза, в уши, в мозг, в сознание вплывало алое пятно крови, медленно пропитывающей снег там, где лежал его солдат. Следующая пуля снайпера прошла над Ремизовым и ударилась в стенку террасы, потом пуля легла с недолетом, и он видел этот черный фонтан, не доставший до него двух метров. Очередная пуля обсыпала мерзлой крошкой его каску, и он престал их считать. Липкий страх прокрался под рубаху, раскаленной электрической волной добрался до каждой нервной клетки, жуткой паникой осушил мозг, выдавив из него все, что было его памятью, рассудком, личностью. Откуда-то из подкорки отголоском умирающей воли вырвалась ясная и чистая мысль. Встать рывком и бежать, надо смочь. Я смогу! И вдруг, ломая все его чаяния, разрывая надежды на спасение, из алого пятна раздался слабый, как эхо, голос:

– Товарищ лейтенант, мне больно.

– Комков, ты жив!

– Мне больно… товарищ лейтенант…

Волна чужой невыносимой боли выдавила из глаз Ремизова слезы, и он сам чуть не взвыл, он понял, что теперь не сможет бежать, он не сможет бросить Комкова. Этот совсем еще детский голос вывернул душу наизнанку, в минуту самой большой беды так зовут маму, она никогда не оставит своего ребенка, чего бы это ей ни стоило, а этот голос звал лейтенанта.

– Куда тебя?

– Не знаю. – Он тихо рыдал и всхлипывал, не в силах сдержаться, и от боли, и от обиды на этот угасающий, так и не узнанный им мир. – В живот и в ногу. Больна-а…

– Комков…

Рядом с Ремизовым подняла фонтан еще одна пуля, и он, разрываемый страхом и бессилием, понял, что ничего не может. И не может спасти солдата. Но если он сейчас не встанет и не бросится бежать, следующая пуля пробьет его ребра, разорвет внутренности. Господи, только бы в голову… Я же ничего не прошу… В голову, сразу…

Но Господь решил по-другому. Рядом с ним, шумно дыша и прикрывая его от снайпера своим телом и тяжелой радиостанцией, упал Мурныгин.

– Товарищ лейтенант.

– Ты что здесь делаешь? – задавая нелепый вопрос и стремительно приходя в себя, спросил Ремизов.

– Где командир роты, там и я. Что передать в батальон?

– С батальоном потом. Комков ранен. Давай с Сафаровым, тащи его.

Взяв Комкова под руки, солдаты, пригибаясь, поволокли раненого по снегу, оставляя за ним красную борозду. Ремизову, чтобы подняться, не потребовалось ни рывка, ни напряжения воли, он просто встал и пошел следом за ними с новой уверенностью, что если снайпер не достал его раньше, когда он лежал, беспомощный и жалкий, то и теперь не попадет. Уже в подлеске, прикрывшись толстым стволом дерева, он дорвался до радиосвязи и сразу вызвал свою «броню», а когда услышал позывной техника роты, чуть не задохнулся от желания сразу же высказать ему все.

– «Броня-6», ближний хребет слева от тебя. Наблюдаешь?

– Наблюдаю.

Слева от Васильева уступом к переправе спускался только один хребет, о нем и шла речь.

– Где-то в средней части хребта работает снайпер. «Броня-6», половина боекомплекта – твои. Четырьмя орудиями сделай так, чтобы он заткнулся. – А потом, набрав в легкие воздух и сбившись с кодированного позывного, Ремизов закончил: – Алексеич, слышишь, убей его!

– Понял, «Дрозд». Убью, – спокойным, уверенным голосом ответил Васильев. Он понял, что в роте что-то произошло.

Комкова положили на плащ-палатку в отдельном помещении. Когда в него вошел Ремизов, он легко постанывал, вертел наполовину прикрытыми зрачками, пытался растянуть губы в улыбке, рассматривая своих. Черкасов успел вколоть ему шприц промедола, разрезал на нем брюки и нижнее белье и теперь заканчивал бинтовать пах. Увидев ротного, он наконец смог улыбнуться.

– Ну что, Комков, живем? Молодец, держись, я сейчас вызову «вертушку».

– М-м… – Комков хотел что-то ответить, но у него не получилось.

– Теперь все будет в порядке, мы здесь.

– Болит, не проходит. – По бледному лицу мелкой зыбью пробежала гримаса страдания и растворилась в гладкой юношеской коже. Ремизов оглянулся на Черкасова.

– Ты один шприц вводил? – Получив от замполита ответ кивком головы, еще раз оглядел раненого. – Давай второй. Организм молодой, крепкий, сердце выдержит.

Сделанная только что перевязь успела набухнуть кровью. Введя второй шприц, Черкасов достал еще один перевязочный пакет, плотнее накрутил на рану бинты, но тут же сквозь них просочилась алое пятно. Черкасов отозвал ротного в сторону.

– Рем, он не жилец, у него мошонка оторвана и, похоже, пробита артерия. Кровь не останавливается. Он сейчас уйдет. – Замполит опустил голову и замолчал.

– Не подавай вида, будем улыбаться до конца. – Они вернулись к плащ-палатке.

Промедол сделал свое дело, глаза Комкова заблестели, теперь он улыбался без напряжения и начал немного говорить.

– Ну, гвардеец, как ты теперь? – излишне восторженно спросил Ремизов, но солдат не почувствовал лукавства.

– Если не шевелиться, то не больно.

– Вот, уже лучше. Потерпи, все будет в порядке. Хирурги, они, знаешь, какие? Все могут.

– Хирурги? Да! Меня два раза штопали. И нормально. И тебя заштопают, – жизнерадостно вставил Черкасов. – Конечно. А потом домой поедешь. Мы тут еще будем корячиться, в эти дурацкие рейды ходить, а ты – домой…

Замполит безостановочно и складно продолжал рассказывать свою самую длинную сказку, а Ремизова коробило от этого вранья, непреодолимая печаль застилала глаза и сердце, и он не мог произнеси ни слова. Комков продолжал блаженно улыбаться, он был по-настоящему счастлив, возможно, как никогда раньше, вяло поворачивал голову, стремясь поймать все обращенные к нему взгляды. Своим безошибочным внутренним чутьем он сделал последнее в своей жизни открытие, осознал одну величайшую в мире вещь. В эти уходящие минуты его любили все люди, что сейчас находились рядом: и замполит, который всегда плел байки, и ротный с его странными, такими печальными глазами, и ребята, которых он больше никогда не увидит. Веки Комкова медленно опустились, закрывая свет, голова мягко повернулась набок, и он затих.

– Умер, – поднялся с пола замполит, снимая с головы шапку. – Земля тебе пухом, Комков.

– Он уже прошел чистилище. Здесь, на земле. Теперь он на пути в рай.

– Доложишь комбату?

– Нет. Для нас он мертвый, для них останется тяжелораненым.

Словно подслушав их разговор, позывными штаба батальона отозвалась радиостанция.

– «Дрозд», что у тебя? – включился Савельев.

– Поле пройти невозможно, бьет снайпер.

– Хватит придумывать!

– Так и есть, там пятьсот метров голого пространства, нас сразу накрыли.

– Хватит придумывать!

– Мне нечего придумывать, у меня тяжелый «300»-й.

– Я приказываю, выполняйте задачу!

И тут до командира роты дошло, что они, все эти бесконечные руководители, ему просто не верят и никогда не верили. Ни Чигирина, ни Кашаева, ни этого Савельева не задевали пули и осколки, они не мерзли на перевалах, рядом с ними никто не подрывался на минах, они не шли первыми в дозоре, и теперь они позволяют себе не верить командиру роты! И даже теперь, когда он доложил о своем тяжелораненом, его не услышали. Ремизов разъярился:

– Я… не буду… выполнять… ваш приказ! – злобно, почти по слогам отправил он в эфир, смутно осознавая, что за этим может последовать трибунал.

– Я не понял. Повторите.

– У меня «300»-й. И я не буду выполнять ваш приказ.

– Понял, – услышал Ремизов в ответ и не узнал голоса начальника штаба, словно сейчас с ним разговаривали два разных человека. Этот второй ему поверил.

Обратный путь показался тяжелым. По очереди двумя четверками несли тело убитого солдата, именно оно и было самым тяжелым в этом пути. Овражистую расщелину рота прошла спокойно, снайпер молчал, в лучшем случае его все-таки достал Васильев. Афганцы встретили их в кишлаке растерянно, даже в оцепенении, в этот раз они не пили чай, не прятались по углам от случайного ветра, не рассматривали с интересом союзников, они безмолвно стояли, встречая человека, тело которого только что оставила душа. Когда рота остановилась на короткий привал, опустила на снег тяжкую ношу, в лагере началось движение, афганские солдаты предлагали шурави сигареты, консервы, несли горячий чай в алюминиевых кружках, у Ремизова возникло ощущение, что они замаливают свой грех. «Надо же, нам сочувствуют, – сумеречно думал ротный. – Но это не их грех, это нам больше всех надо». Подошел майор, положил ему руку на плечо и ничего не сказал. И это принимается. Афганцы, большей частью взрослые люди, рассматривали чистое светлое лицо восемнадцатилетнего русского солдата и недоумевали, как такой молодой мог погибнуть за чужой ему народ.

* * *

– Рем, просыпайся, Новый год проспишь. – Черкасов в возбужденном состоянии, подшофе тряс ротного за плечо. – Савельев тебя персонально зовет, все собрались.

– А я так хорошо прилег. И сон какой-то странный приснился. Тигр за мной гонялся. В общем, я убежал.

– Сны все странные, либо мы сами думаем ночью смелее, чем днем, либо за нас кто-то додумывает. А тигр – это испытания, которые ты преодолеешь в будущем году. Хороший сон, за это надо выпить еще в этом году, закрепить.

– Ладно, пошли, закрепим.

Компания офицеров второго батальона гудела, как растревоженный улей, синий дым висел над сдвинутыми в штабе батальона столами, радостными возгласами провожали старый год. Ремизов, свежий после сна, трезвый и еще не успевший почувствовать вакханалии праздника, смотрел на шумное застолье с легким недоумением. Люди вычеркивают из прошлого все плохое, они спасаются в своих надеждах, они рассчитывают, перешагнув невидимую черту времени, оставить за ней все свои беды. Они не наивные, но так хотят верить в новогоднюю сказку!.. Уходящий 1984 год был и, наверное, останется самым тяжелым в их жизни, и не забудут они его, как бы ни пытались, и с утра с похмелья будет трещать голова, как проклятая.

– Рем, давай к столу.

– Штрафную ему!

– Ты что такой кислый, лишнего переспал? – Савельев, вальяжно развалившись, сидел во главе стола, он слегка запьянел, и это не мешало слушать, о чем говорят за большим столом. – Налейте ему, а то человек в себя никак не придет. Мы провожаем старый год со всем его дерьмом, за тобой тост, скажи, что ты о нем думаешь.

– Ну что, – Ремизов встал прямо, поднял эмалированную кружку, прокашлялся, – много хороших ребят мы потеряли в уходящем году, досталось нам, – но раз мы собрались за новогодним столом, значит, все не так плохо. Я благодарен этому году за то, что в трудные минуты мы были вместе, смогли за себя постоять. Мой тост за всех нас, за настоящих вояк, за солдат и офицеров второго мотострелкового батальона!

– Ура! – встал рядом со своим командиром его замполит, и, увлекаемые общим порывом, все поднялись с лавок, дружно грянуло троекратное «Ура!».

– Ремизов, – когда разговоры за столом немного приутихли, проговорил начальник штаба, – у меня есть два новогодних подарка для тебя.

– От подарков и от сюрпризов лучше ничего хорошего не ждать.

– Ну, это пессимизм, – Савельев хитро щурился, и это служило хорошим знаком, – твое представление на орден в министерстве подписано, я созванивался с друзьями, скоро будет указ, и, во-вторых, завтра оформляйся в отпуск, а послезавтра – вперед!

Поздним утром, едва проснувшись, осознав, что наступил новый год, Ремизов снова ощутил, как внутри стало легко, а сердце снова часто и сладко застучало. Домой, в Союз, и гори оно все огнем! Теперь только бы расшевелить строевую часть, в которую после празднования не достучишься.

– Командир, ну как спалось в предвкушении отпуска? – в блиндаж спустился Черкасов, занимавшийся с личным составом в праздничные дни, как положено всем замполитам Советской армии. Он был весел и на удивление бодр. – А тебе письмо. Без обратного адреса. Держи.

– Посмотрим, кто меня поздравляет. – После этого он надолго замолчал, разглядывая штемпель почтамта города Киева, где он не имел ни друзей, ни знакомых.

Когда же он вскрыл конверт и до него наконец дошло, что написано на открытке, по его лицу побежали красные пятна, губы сжались в узкую полоску, а в глазах зажглась и погасла ярость. Письмецо пришло от Яресько и его сопровождающих Кравчука и Потапова, уволенных со службы три недели назад. «Желаем тебе, сука, сдохнуть в наступившем году», – эти острые, как шипы, пожелания, эти брызги ядовитой слюны его не пугали, он не верил в силу проклятий и заклинаний, в колдунов и прочую мистику, но возникло ощущение, что наступил в грязь.

– Что там? – Разочарование в лице Ремизова было слишком очевидным, и Черкасов не удержался от вопроса.

– Смотри, замполит, что пишут наши воспитанники. – Он отдал Черкасову открытку, а когда тот прочитал, продолжил. – Вернулись домой живыми и не поняли, не ценят. Командира своего не ценят. Вот мерзавцы!

– Ну и что. Испереживался. Подумаешь… Разве они показали себя хорошими солдатами? Так в чем же дело?

– Если они такими вернулись домой, если при встрече у них нет другой темы для разговора, значит… что это значит? Ты понимаешь? До них ничего не дошло. Мы все вместе эту кашу хлебали, эти тропы, мины, засады. Нас всех сюда направили писать мировую историю, и нас не спрашивали. И что, после этого я не должен реагировать на эту поганую выходку?

– Реагируй, все правильно. Но не передергивай. За что командира любить, за то, что он строг, требователен? Насмешил. Они меня любить должны, я им – мать родная, а может, еще роднее. Ты же заставил их грызть зубами камни, рвать ногти, потеть семью потами, ты сделал службу основой всей их дальнейшей жизни. И после этого ты не чувствуешь своей победы, не наслаждаешься ею. Их ненависть на бумажке – это и есть доказательство твоей правды, они так и не стали мужчинами. Вот если бы я, замполит, получил такое письмецо, грош была бы мне цена. А ты – командир, настоящий. Таких, как ты, мало.

– Ты скатился до неприкрытой лести, это пошло. Комиссаров этому учат?

– Нет, не этому. Просто я рад, что служу именно с тобой. Когда ты рядом, я знаю, что меня не убьют. – Черкасов спокойно смотрел в глаза своему командиру, и в этом по-детски доверчивом взгляде не чувствовалось иронии. – А ты почему-то готов верить какому-то Яресько, а не мне. Да кто он есть? Пустое место, а мы рота чернорабочих, мы пахари. Ты сам впрягся и всех впряг, и никому не даешь поблажки. Но при этом ты сохраняешь жизни, правда, получается у тебя это зверски, через мать-перемать, – Черкасов привычно гоготнул, но тут же стал серьезным, – но важен итог. Я это понимаю, я взрослый человек, мне уже двадцать пять лет. А этот парень или кто-то другой, не понимает, что победа дается только тем, кто за нее борется. И жизнь дается только тем, кто за нее борется. Белая кость, голубая кровь, нашлись умники.

– Черкес, ты действительно меня понимаешь?

– Я – замполит, я должен понимать.

– Опять ты за свое.

– Я должен. И я это делаю. И не забывай, здесь война всем распоряжается, у нее лавры не отнимешь. Это она воспитала таких, как Яресько.

– На войну все не спишешь, эта гоп-компания не простила мне смерти Булатова.

– Не повезло Булатову, не спорю, но он сделал все сам. Наверное, мог быть хорошим солдатом. Как Стансков, например. Они вместе к нам пришли, домой бы вместе поехали.

– Вполне мог быть. Мы хотим крепких самостоятельных парней. Но чаще всего они бунтари. По-своему, конечно. Был у меня в пятой Кныш.

– Помню этого хлопца, он общался с нашими.

– Спортивного сложения, хладнокровный, дерзкий, циничный, короче, хороший солдат. – При этих словах Ремизова Черкасов чуть не подавился дымом сигареты. – Засекли мы как-то «душка» в бинокль, развернулись в цепь, всю долину прошли, кишлак, нет его. Как испарился. А нам «язык» нужен был, повторно проверяем кишлак, я стрелять без команды запретил. Вдруг очередь. Короткая. Я с группой распластался вдоль стены… А там Кныш, как всегда, спокойный. «Что случилось?» – «Дверь скрипнула». – «Я запретил стрелять!» А тот в ответ пожал плечами, мол, среагировал. Я эту дверь ногой, стволом влево-вправо, поднимаюсь в темноте по глинобитным ступеням, наступаю на что-то мягкое. Сердце вниз ухнуло. Приоткрыли дверь шире, а там длинные смоляные волосы. Господи, это же женщина! У меня все внутри закипело – за что мы ее убили, а Кныш мне все так же спокойно: «Дверь скрипнула». Что я скажу ему? Мне и сейчас ему нечего сказать. Он был хладнокровен и чист, на нем нет вины, я это в его глазах прочел. А потом понял, что вина на мне, потому что я – командир.

– Так Кныш прав?

– Ты что, бредишь! Он женщину убил.

– Но он же хороший солдат.

– Солдат хороший, – голос Ремизова скрипнул. – Но только убийца.

– Не перегибай, разве настоящий солдат может быть кем-то еще? А ты сам? Рейд в Арзу не забыл и пастушка помнишь?

– Ты куда гнешь, Черкес?

– Так… – Замполит выдержал паузу. – Бить их надо, а ты себе судилище устроил.

– Я такого замполита встречаю первый раз.

– Ха! И в последний. Я – настоящий, как комиссар из восемнадцатого года, у которого два осколка в шее. И я после этого цацкаться буду? Короче, служил у тебя хороший солдат Кныш. – Он опять неестественно и громко засмеялся, демонстрируя свой маленький театр.

Черкасову тоже хотелось все упростить и точно знать, где заканчиваются непреодолимые обстоятельства и начинается зона непрощенной вины. И его собственной тоже.

Усмешка двуликого Януса

Отпуск показался Ремизову долгим, он даже два письма успел получить от Черкасова, где тот просил привезти для ротного хозяйства то мышеловки, потому что полевые мыши зимой окончательно оборзели, то электрические удлинители и фотопленку, ну и, конечно, побольше спирта, а там и сало с луком, которыми этот спирт закусывать. Отпуск все длился, а неосторожная мысль, спрятанная глубоко в подкорке, периодически прорывалась из своих глубин и пульсировала близко, у виска: хорошо, что этот засыпанный снегом Киджоль, о котором пишет Черкес, впервые штурмуют без него, без Ремизова. Ну хотя бы раз, вернусь – наверстаю. Смещение в собственном сознании он ощущал явственно, словно только одна половина мозга воспринимала внешне благополучный окружающий мир, а вторая оставалась под напряжением, и этим напряжением была неизбежность возвращения на войну. Война больше, чем вся остальная жизнь – кто бы мог подумать, что этот бред и есть правда. Он видел и понимал то, чего не видели и не понимали другие люди. Он всего лишь остановился на привал, а они назвали это отпуском. Крыши и чердаки городских домов – это же огневые позиции для снайперов, а они спрашивают, почему он озирается по сторонам. Рядом «выстреливает» выхлопная труба старого «Икаруса», и он вздрагивает от укола ледяной иглы, а им весело. Его собственная война, пока он дома, в тепле и безмятежности, не закончится никогда, и разве кому-то объяснишь, почему он не может не вернуться, если он и себе не мог это объяснить. Что поделать, все книги должны быть прочитаны до конца, но это сказано и о книге его войны.

* * *

Своего дома у Ремизова не осталось. Временное пристанище в Термезе, служебная квартира с подселением, то, что так недолго он называл домом, все аккуратно вернулось в квартирно-эксплуатационную часть гарнизона. Поэтому, ненадолго освободившись от тенет службы, он спешил в центральную Россию, туда, где, как самая неприступная крепость, как последний оплот надежды, стоял родительский дом. Вертолет, два самолета, один грузовой, другой пассажирский, и еще ночь в поезде, и вот он с двухдневной щетиной, худой, в той самой форме, в которой последние месяцы топтал горные тропы, спускается с подножки вагона. В общем, видок был еще тот, боевой… Его телеграмму об отпуске ждали полгода, поэтому встречающие стояли в три ряда, он был единственным из семьи после обоих дедов, кто сам узнал, что такое заграница и что такое война. Ремизов растерялся, когда с бьющимся сердцем соскочил на перрон, его окружили близкие и дорогие ему лица, в них томилось ожидание чуда с привкусом неразделенной вины. Он и был их чудом, их гордостью, их любовью, он, самый молодой среди них и избранный для жертвоприношения.

Первой к нему на шею бросилась мама. Слезы радости, наполнявшие ее глаза, питались из источника вечных материнских страданий, кто бы знал глубину этих темных озер.

– Кровиночка моя…

– Ну что ты, мам, все нормально.

– Как же нормально…

Потом другие родственники тянули руки, стремились прижаться к щеке, к его грубой мужской щетине, обнимали, ощупывали его. Только жена робко дожидалась своей очереди, потерявшись среди возбужденной толпы, не сопротивлялась ей и с привычной обидой продолжая грешить, что эта толпа так легко и бессовестно отнимает у нее мужа, не пускает обнять его.

– Ну вот я и в отпуске.

– Как я долго тебя ждала. Я так устала.

На стоянке такси у железнодорожного вокзала толпился суетливый, только что сошедший с поезда и еще не отвыкший от ритма деловой московской жизни народ. Машин такси, как обычно, не хватало, по всей видимости, их число соответствовало придуманным нормам городской экономики, но людям приходилось ждать. Ремизов вскользь, обрывками фраз отвечал на вопросы своих близких, с удивлением замечая за собой, что не способен ответить на их простые вопросы, рассказать свою правду, словно кто-то держит его язык, не разрешая кощунственно, всуе упоминать о святом. Удивленный другой жизнью, искренней и искрящейся, он продолжал неловко топтаться на хрустящем снегу, оглядывался по сторонам, рассматривая большой знакомый город, он искал его привычные очертания, ориентиры своих детских лет, и не находил. Этот город, счастливый и благополучный, а он теперь знал это точно, за месяцы разлуки успел повзрослеть и стать ему чужим. Люди, озабоченные или беспечные, нагруженные тяжелыми сумками или с угловатыми дипломатами в руках, спешили мимо него, не задерживаясь, как муравьи, бегущие по своим муравьиным делам. Незнакомое чувство зависти, смешанное с приступом ностальгии, проникло в сердце, потом отпустило, и на его месте образовалась одинокая слеза обиды. И Марков, и Москаленко, конечно, правы, ничего не изменилось в этой ставшей вчерашней жизни, просто они вступили в стремительную реку, и на тот уютный песчаный плес им никогда не вернуться.

Наконец подошло их такси, машина не могла вместить всех, и Ремизов, открыв переднюю дверь, быстро пожимал руки, устав от стремительного общения с родственниками и прощаясь с ними до вечера. Откуда-то из-за его спины выскочила напористая женщина, легонько толкнула его плечом, оттирая от машины.

– Вы что?..

– Я с талончиком, я без очереди. – Она повертела в воздухе клочком бумаги газетного цвета и бесцеремонно устремилась к проему открытой двери.

– С каким талончиком? – Понимая, что кто-то успел придумать новые правила, пока он отсутствовал, пока он защищал чужую революцию, но также понимая, что по этим правилам он вместе со всеми в очереди стал человеком второго сорта, Ремизов негромко произнес: – Людей уважайте, не толкайтесь. Даже с талончиком.

– Женщина, что вы делаете?

– Эй, дама, осторожней локтями.

– Человек дома год не был, он только сегодня из Афганистана.

– Да хоть с луны, мне-то что? Я русским языком говорю, талончик у меня. – Она распрямилась, приготовившись к скандалу, яростно сверкнула глазами, окинула быстрым взглядом Ремизова в его затертом, выгоревшем на солнце обмундировании.

– Как вы можете, человек только что с войны, жизнью рисковал. Побойтесь Бога!

– Здесь же очередь!

– Да вы что, не понимаете, талончик у меня!

Посчитав этот клочок бумаги с расплывшейся фиолетовой печатью горисполкома атрибутом верховного и непререкаемого права, она могла бы и умереть за него, как за последний плацдарм…

Ремизов молчал и чувствовал, как кровь горячей волной расперла сердце, хлынула к лицу, сжала зубы. Схватить бы эти пышные, вымытые каштановые волосы, выбившиеся из-под норковой шапки, и носом об капот машины, чтоб кровянка брызнула, а потом снова – в эти красные брызги. Он не слышал, что его родственники и посторонние люди говорили водителю такси, женщине, что в ответ дерзко отвечала та женщина, защищая свое место под солнцем, она, вероятно, и не знала, где находится этот Афганистан, о котором обмолвился его крестный. Ремизов молчал, он снова увидел длинные смоляные, разметавшиеся по лестнице волосы убитой в кишлаке женщины. Вот и Кныш, нехотя пожимая плечом, спокойным взглядом отвечает на его безумный взгляд…

– Сынок, что с тобой? – Откуда-то из тумана сознания выплыл встревоженный мамин голос.

– Отпустите же мой рукав. – Женщина отмахнулась правой рукой, оказывается, он уже успел схватить и потянуть к себе оторочку ее модной дубленки.

– Ничего, мам, все нормально, пусть едет. – Он попытался улыбнуться, вместо этого по губам пробежала презрительная гримаса. Кныш убил не ту женщину. Машина такси наконец-то уехала, и всем стало неловко.

– Вот стерва-то! – из-за спин раздался сочувствующий голос.

– Да у нее мужика нет. Вот и бесится.

– И еще сто лет не будет.

– Точно, – бросил Ремизов, гримаса смягчилась и все-таки стала улыбкой, но адреналин жуткими дозами продолжал поступать прямо в сердце.

Его словно догнало, опрокинуло навзничь ощущение раздвоенности мира. Мир из писем – ожидаемый, предсказуемый, в нем всегда много теплого света и счастья. Этот же оказался другим, жестким, в нем требовалось еще доказать, что ты и есть тот самый, который писал эти письма издалека, которого так ждали, но доказывать было стыдно. Мир оказался эгоистичным, таким как обычно, и никому ничего не собирался прощать. Вот и мать день за днем пыталась сказать что-то очень важное Артему, своему сыну, но она никогда не умела складно говорить, и все ее переживания так и остались невысказанными. Она хотела, чтобы он стал военным, защитником Родины, достойным человеком, вот он и стал им, и теперь она воспринимала свое давнее, самолюбивое желание как причину настигших ее страданий. А сын проходил мимо нее, сквозь нее, тоже виновато улыбаясь, обняв за плечи исхудавшую и бледную от разлуки жену. Мать ревновала, проливая слезы и не разжимая губ, а сын не чувствовал, как ей тяжело. Не чувствовала этого и его молодая жена, но понимала, что побеждает и свекровь, и в придачу весь мир вокруг. Ее худенькое тело, забывшее за долгие месяцы мужскую ласку, настойчиво, властно требовало любви, и она ее получала, жадно упивалась ею, но хотела получить и еще про запас. Она преданно заглядывала в глаза мужа, честно говорила, что никому его не отдаст, и на самом деле не отдавала, наивно, по-детски посчитав, что право собственности на Артема после его матери уже перешло к ней. Сам Ремизов об этом ничего не думал, он и не подозревал, какая борьба развернулась за его спиной. А если бы знал? Если бы знал, пришлось бы кого-то предать.

На Крещенье большая семейная компания поехала в деревню к дедам. Баба Маша, шустрая старушка, в свои семьдесят пять лет летала, как на метле, показывая всем, что ее запаса прочности хватит еще надолго. А вот дед Паша был не так крепок телом, да и дух его в старости ослаб. Когда они, не то двенадцать, не то больше человек, шумно шли по широкой деревенской улице, по Скворцовке, притаптывая наметенный поземкой снег, из окон, из дверей домов выглядывали люди, любопытствуя, это к кому ж и по какому случаю подвалило столько гостей, с какой радости? Смотрел и дед Паша, приподняв к глазам ладонь и облокотившись на толстый бадик, с которым лет десять уже как не расставался. Когда косяк городских, продвигаясь по улице, приблизился к его дому, в душу закралось сомнение: никак к ним со старухой, но почему так много и с чего бы? Потом, вглядевшись, он признал своих. Задрожали от волнения, от старой контузии его руки, плечи, а из глаз без причины пролились слезы. Детки мои, все, да с внучатами.

Голая снежная степь с поземкой и запахом силоса, потерянного с совхозных саней-волокуш, лежала во все стороны до горизонта, а посреди степи, посреди продуваемых ветрами полей несколькими сотнями дворов разметалась большая деревня Незнановка, которая темно-серыми и бурыми строениями зазимовала в белых сугробах и дюнах. В доме было жарко, топилась русская печь, на столе, накрытом в большой комнате, в светлице, раз за разом лилась водка под сало, соленые огурцы, под крутые куски дымящейся в большой миске говядины и салаты, наскоро приготовленные женщинами. За столом стоял шум, как обычно, обсуждали не меньше, чем международную политику, на которую из-за этого стола уж точно они не могли повлиять никак. Американский десант в Гренаде, резня в Сабре и Шатиле, ядерные ракеты в Европе и, конечно, затянувшаяся война в Афганистане – в топку пламенных дебатов годилось все, словно весь мир находился в зоне их ответственности, и они сообща переживали за то, что он так беспомощен.

– Да если бы не наши, там уже давно стояли бы американцы. Они же везде свое рыло суют. И на юге нам бы под брюхо ракет наставили. – Николай Палыч, самый младший из Артемовых дядек, мало в чем разбирался, но имел представление обо всем. Послушать его всегда интересно, потому что его устами говорил народ, тот самый народ, в чьей темной безликой массе веками зарождались обиды, зло и бунты. Не рассудком, но чутьем он понимал, что правда за нами, а американцы – это воры и разбойники, они рыщут по всему миру, высматривая, где и что плохо лежит, чтобы прибрать к рукам.

– Брось ты, Коль, то ты на Даманский добровольцем собирался, то тебе Афган подавай, детей уже двое, а все не угомонишься. – Сергей Палыч, средний и самый основательный из братьев, предпочитал только выгодные авантюры, всех прочих, даже если они государственные, он чуждался.

– И не только я, ты людей послушай, что говорят. Мужики на стройке рассказывали, мол, немецкая волна передавала, американцы десант собирались сбросить, захватить Кабульский аэродром, и самолеты в воздух подняли.

– Они передадут, только слушай.

– А что? У них кораблей в заливе много, целый флот на якоре стоит. Как дома расположились. Нефть охраняют, а то вдруг арабы взбунтуются и краник перекроют. Вот с этих кораблей они и взлетали. Наши-то их всего на час опередили, успели.

– Ну а нам-то что? Может, и не стоило туда лезть. Чьим только горбом вывозить-то будем? – Тут Сергей Палыч невольно осекся, оглянулся на Артема, но тот что-то рассказывал деду и не обращал на них внимания. – И черт с ними, с американцами и с их ракетами, у нас своих ракет как грибов после дождя, нам-то что? Пусть наставляют, толку-то никакого.

– Да мы и так как в западне. Они нас своими базами со всех сторон обложили. Бить их надо, пока не сожрали.

– Тебе бы только бить. Скорее сам по лбу получишь. – Старший брат, Пал Палыч, как бы нехотя, с достоинством осадил младшего. Высказывался он редко и этим подчеркивал многозначительность каждого сказанного слова, а заодно скрывал свой не слишком широкий кругозор. – Ты строишь дома, вот и строй, и не лезь не в свои дела. Есть кому и без тебя разобраться.

– Ага, ты будешь разбираться. И такие, как ты, партийные. Сидите там, в своих кабинетах, в президиумах, разглагольствуете. Дальше своего носа ни хрена не видите. Действовать надо.

– Ты с кем тягаться-то решил? Они буржуи, они деньжистые. А у нас мяса в магазинах нет. Повоюем – и хлеба не останется. – Средний брат не читал Маркса, но точно знал, что все начинается и заканчивается деньгами. – Хватит нам и одного Афгана, да и с ним завязывать надо.

– Умники, что разошлись-то, не остановишь. Интернациональный долг еще никто не отменял, а афганцы – они наши соседи, друзья, как же мы можем им не помочь. И мясо тут ни при чем, работать лучше надо, землю пахать, будет и мясо, и колбаса, и икра с маслом. Вот послал Бог родственников, так и норовят правительство поучить, как страной управлять.

– Ладно, это мы и раньше слышали. Вон, племяш-то из Афгана приехал, своими глазами все видел, науки изучал, получше тебя знает, что почем. Расскажи, Артем.

– Пал Палычу видней, он при должности, разбирается. – Артем ерничал, ему эти застольные беседы на околополитические темы представлялись не более чем народным эпосом.

Еще несколько дней назад его коробило от бестактных вопросов, от пустого, иногда циничного любопытства вновь обретенных знакомых. «Правда, что там макаки водятся?» – «Правда, в субтропиках, но только я их не видел». – «Говорят, там есть настоящие древние кинжалы, может, достанешь?» – «Достать не проблема, но это оружие, его нельзя провозить через границу». – «А ты сам скольких уже убил?» – «Тебе это зачем?» – «Да так, ты же на войне…» Ремизов перестал обижаться, когда понял, что мир состоит из многих измерений, и никто из этих случайных людей не перешагнет пограничные рамки своего маленького, скучного мира, не поймет его, Артема, состояние, самочувствие. Бог с ними. Маму жалко, она, как и все, ничего не понимает в происходящем, но уже что-то чувствует.

– Да что рассказывать? Там нормально. Персики, абрикосы. Сухой паек хороший, с шоколадом и витаминами. Оружие самое лучшее, новые образцы на испытания прибывают. Война, конечно, но ведь у нас и артиллерия, и авиация. Главное, что ребята настоящие, есть кому спину прикрыть, на чье плечо опереться.

– Вот, правильно племянник говорит. – Пал Палыч одобрительно прокашлялся. – Но опять же, он только лейтенант, что он может знать обо всей обстановке?

Жена сидела рядом с Ремизовым, слушала, гордилась. Какой большой человек ее муж. Для этих взрослых людей он – мальчишка, а как они ловят его слова, внимают ему, вот только Пал Палыч чем-то недоволен. Наверное, завидует его славе. Ведь быть в центре внимания – это же слава. На тебя смотрят, тебя слушают, задают серьезные вопросы, верят каждому твоему слову.

Мама смотрела на него со стороны, молилась, как на икону, потому что он, ее сын, лучший в семье. Но как ему там тяжело, а он ничего не рассказывает. Быть лучшим всегда тяжело. Тихие слезы невольно протекали по щеке, она их незаметно вытирала, чтобы никто не почувствовал ее слабость, особенно сын.

Дед долго молчал, слушал, о чем говорит молодежь.

– Ну вот что, дайте и отцу сказать. Я пока еще старший здесь. – Дед Паша оглядел всех строго, взял в руки большую деревянную ложку, чтобы сбить напавшую на них нервную дрожь. – А я так сужу. Мой ротный в тридцать девятом тоже был лейтенантом и в Кремле бывал, много умных слов нам, солдатам, говорил. Так вот, все сбылось, что он говорил. Теперь внук у меня лейтенант, и нечего его здесь обстановкой попрекать, это он в своем окопе воюет, а вы тут покамест задницы греете. И про американцев скажу. Я-то «Красную Звезду» читаю, знаю, что в мире делается, так вот, кто на нас идти вздумает, мы им бока-то пообломаем. Разных бивали, нас нахрапом не возьмешь и силой не удивишь. И американцам энтим перепадет, если попрут, мало-то и им не покажется. С деньгами мы или с пустой казной, не важно, при Сталине вон как оно было, без порток, и то отбились. А вот в чужую землю ходить воевать – это плохая затея. Мы-то по Европам побродили, трофей какой-никакой добыли, так то – другое дело, на хвост фрицу наступали. – Дед поперхнулся, остановился передохнуть. Его глаза, готовые расплескать стариковскую слезу, предательски заблестели, а следом задрожало порубанное морщинами лицо. Но он справился с собой и, понизив голос, продолжил: – А ты, Артюша, командир теперь, солдатиков побереги, солдатиков, их завсегда пожалеть некому.

– Отец совсем ослаб, – проговорил Пал Палыч в ухо среднему брату, – сентиментальным стал, а чуть что против его воли, кричать норовит.

– Стареет, – нехотя согласился Сергей Палыч.

Когда горница опустела – кто покурить вышел, кто, наоборот, подышать свежим морозным воздухом – дед подозвал к себе Артема, налил себе и ему самогонки с легким, но неистребимым привкусом сивухи.

– Ты самогонку-то пьешь, внучок, аль только городскую водку?

– Нет, самогон он не пьет, – тут же вмешалась сидевшая рядом жена Артема. Дед, скосив глаза, посмотрел на молодую демонстративно встревоженную женщину, а потом перевел вопросительный взгляд на своего внука.

– Да пью я, дед, пью, что я, не от земли, что ли? Это же натуральный продукт, домашний. Ирина еще не понимает, да и много чего не понимает.

– Эт другое дело. Только что это она в мужицкий разговор встревает да отвечает за тебя, никак места своего не знает? Да и у тебя, чай, язык имеется.

Ирина по ходу монолога сжалась в комок, вдруг вспыхнула и с мокрыми глазами вылетела из-за стола.

– Вот и правильно, иди к бабам, потолкуй с ними о вашем, о бабьем.

– Молодая еще. – Артем потупил глаза, ему стало неловко за жену, за ее бестактность, да и за деда, за его простоту и прямолинейность. – Только зря ты так, у нее опыта жизни никакого. Семья и школа – все, и везде командуют взрослые тети.

– Ты не серчай на меня попусту и не будь тряпкой, о которую ноги вытирают. – Дед, который в своей будничной жизни пил только парное молоко и воду из колодца, вдруг захмелел, распалился и теперь сбивчиво объяснял внуку, что после войны мужика совсем не осталось, вот бабы и распряглись, и узду на них теперь не накинешь. – У баб вся их натура в том и есть, чтоб мужиком помыкать, на загривке его ездить, они с ней рождаются, и с возрастом эта их паскудная натура становится только напористее. Стервенеют они, стервенеют. Если сразу в молодые годы не осадишь, не остепенишь, потом поздно будет. И не думай, что я тут сопли перед тобой распустил, я ведь тоже воевал. – Дед внезапно заговорил о войне, забыв щепетильный женский вопрос, но это не было склерозом, просто его война, начавшись в далеком тридцать девятом, когда его призвали в армию, так и продолжалась до сих пор. Теперь он воевал то с бабкой, от которой лет двадцать доброго слова не слышал, то с коровой, которая постоянно забиралась в совхозную кукурузу, а еще приходилось бороться с собственными руками, когда они внезапно начинали дрожать.

– Я ж в военщину артиллеристом служил. Вот и вышло под Вязьмой: в окружение попали, снаряды расстреляли, лошадь тягловую убило, пушку пришлось в болоте утопить. К нам еще пехота прибилась. Заночевали как-то на хуторе, восемь человек нас и было-то, а утром просыпаемся, глядь, одного нету. Мы в лес бежать, а нас немцы уже обложили, вот и взяли всех в полон. Тут и начались мои лагеря.

Артему показалось, что дед Паша даже после выпитого чего-то недоговаривает, словно не умеет ослабить свою потерявшую упругость и гибкость внутреннюю пружину, а недоговаривают обычно о себе, как будто на последнем рубеже самообороны. В его небогатом лексиконе не находилось слов, которые смогли бы объяснить, как одинок он рядом со своей старухой, да и со своими детьми, которые никогда им, своим отцом, не интересовались, даже приезжая в гости, даже сидя за одним столом. Кому же тогда рассказать, каково нести в себе осколки неоконченной войны, ржавеющие в нем и в его памяти более сорока лет.

– Ты слышишь меня, Артюша?

– Слышу, дед Паш.

Слеза так и не пролилась. Она стояла в покрасневших дедовых глазах, как самая большая и до сих пор не высказанная обида. Какая тяжелая прожита жизнь, наверное, по делам нашим, за грехи испытания выпали, но почему же другие, молодые и благополучные, не оценят, как будто и не было ничего в жизни отца-ветерана. Оттого и стоит слеза, но оттого и не хочет пролиться, все равно никто не посочувствует, ни одна душа не вздрогнет. Все теперь о другом, о мирском думают, а помолиться, так персты не умеют сложить. И опять дрожат, почти трясутся руки.

– Что с тобой, дед Паш?

– На военщину-то вся улица ушла, Артюша. А вернулось только трое – я, мой брат Костя да Василь Степаныч с другого конца улицы. – Дед отвернулся к окну не удержал все-таки окаянную, развел сырость. – Вот как вышло-то. Живой я вернулся, пожалел меня немец.

Зимой темнеет рано, а поскольку возвращаться в город решили засветло, то уже в четыре часа дня гости засобирались, выпили всем миром в пороге на посошок и потихоньку пошли на шоссе к рейсовому автобусу.

– Артем, задержись. – Мать по-особенному, строго и сосредоточенно, и в то же время просительно смотрела на него, у нее за спиной, как два престарелых архангела, стояли согбенные и такие же строгие дед Паша и баба Маша. – Артем, тебе это неприятно, ты – коммунист и в Бога не веришь… – Она запнулась. – Но все равно надо. Надо помолиться. Бабушка молитву прочтет за здравие. Становись на колени.

– Мам, ну ты что?

– Становись же. – Мать вдруг расстроилась, и от ее строгости не осталось и воспоминаний.

– Становись! – внушительно крякнул дед. – Делай, как след, кому говорят!

Артем подчинился. Он стал на колени и следом за бабушкой начал повторять слова молитвы, больше похожей на магическое заклинание. Говорил, искренне веря в то, что все сказанное им сейчас очень важно для его близких. О себе и своем будущем подумать он и не успел, и не захотел. Баба Маша еще долго и монотонно читала свою молитву, беспрестанно осеняя крестом его преклоненную голову, а когда наконец закончила, дед надел на него свой нательный крест.

– Вот как получается, внучок. Военщину-то мы давно прикончили, а ты снова на военщину едешь. Прими этот крест, я с ним всю Германию вдоль и поперек прошел и проехал. Крест святой меня уберег, а если меня уберег, то и тебя убережет. – Дедовы глаза, в который раз за этот день, опять стали влажными, пропитались печалью, отразившей на мгновенье обреченность и тлен всего, что так дорого нам в этой жизни. Дед Паша больше предчувствовал, чем понимал, что прощается с внуком навсегда.

Они стояли посреди Сиреневого бульвара и ругались. Заурядно, как ругается большинство семей. Прогулочная поездка в Москву, на этот непрерывный фестиваль театров, музеев, в самое средоточие магазинов, заканчивалась на высокой нервной ноте. Испытание театрами прошло успешно, в кассах Большого и Ленкома над ними только что не посмеялись: нет билетов, да их и не бывает. Зачем кассы? Не получив объяснения, но и не слишком расстроившись, они все-таки побывали на «Иоланте» в театре оперы и балета, где Артем даже немного вздремнул во втором действии, за что жена его сдержанно упрекнула. С музеями вышло проще – если не считать неудачный поход в Оружейную палату, закрытую на капитальный ремонт, – эти очаги культуры оказались доступны всем москвичам и гостям столицы: и Кремль, и Третьяковская галерея, и Исторический вместе с Музеем изобразительных искусств. «Три богатыря» Васнецова в Третьяковке оказались огромным полотном во всю стену, о чем Ремизов и не подозревал раньше, но более всего поразил Давид от Микеланджело, Ирина, правда, охладила его восторг, сказав, что это всего лишь копия. Но в основном их провинциальные вкусы и затаенное восхищение искусством совпали. Даже в бесчисленных магазинах вначале ничего не происходило, и Ремизов добросовестно, терпеливо по часу выстаивал очереди за дефицитом в образе обуви или импортной одежды с надеждой, что еще и размер подойдет. Но скандал все-таки состоялся.

Это был их первый скандал, и потому очень важный, он определял тактику и стратегию всех их будущих споров и ссор, определял долговечность семьи и будет ли счастливой эта семья. По всему выходило, что не будет. Сроки вдруг определились, стрелки невидимых часов вздрогнули в сыром февральском воздухе и медленно пошли назад. В споре никогда не рождается истина – происходит ожесточение, нарастает градус агрессивности, в споре портятся отношения, иногда навсегда. Люди идут на спор, как на войну, идут за победой, за торжеством и господством, и эта война поглощает мысли, чувства, эмоции, которые становятся оружием, и смертельным оружием тоже. В их споре за блеском гусарских сабель, в густом дыму от разорвавшихся ядер промелькнула шальной пулей глухая и непримиримая вражда.

Самое ужасное, что спор возник из-за денег. Все что угодно, только не деньги! Но увы… Ремизов не умел ценить деньги, не успел понять их реальный смысл. Но понимал другое, что сейчас у него их достаточно, чтобы наконец-то купить себе малиновую мечту из далекого детства – кассетный магнитофон, которым он бредил с тринадцати лет. И вот теперь этот звучащий, как все колокола в его сновидениях, «Panasonic» стоял перед ним в стеклянной московской витрине. Он ликовал, и вдруг его любимая жена прямо и резко сказала ему, что она ему эту вещь покупать не разрешает, что пора повзрослеть, а деньги надо уметь тратить. Деньги, которые он заработал на этой страшной войне. И вот сейчас посреди Москвы, на Сиреневом бульваре, в омуте безостановочного людского потока на него смотрели глаза его жены, Ирины, и в них отражалось такое, что он насторожился. Это был характер, и властности, напора в этом характере оказалось предостаточно. Колеса памяти бешено вращались в обратную сторону, пролистывая недели и месяцы материализованного времени. Ремизов стремительно вспоминал, кто и когда в последний раз так беззастенчиво грубо разговаривал с ним, в Афганистане – никто, да и не мог никто, там офицер – это величина, это ценность. В Термезе? Комбат отчитывал за бойца, который ушел в самоволку, кричал что-то невразумительное, а на партийном бюро голосовал против его вступления в члены партии. Нет, не то, всего лишь служебное нравоучение. Раньше? Нет, не раньше – там же, в Термезе, на гауптвахте, где Ремизов нес службу начальником караула, арестованный солдат смотрел на него с презрением и бросал в лицо оскорбительные слова. Да, это… И вот теперь жена, которую еще утром он считал любимой. Что же ты делаешь со мной? Я же ничего не забываю…

Он оставил ее посреди Москвы, чтобы не говорить лишних и ненужных слов, не сеять обиду и зло, он просто ушел в толпу людей, которым безразлично, отчего так холодны его глаза, долго бродил по чужому городу, в который случайно нагрянула оттепель. В мире не стало порядка, и у него в душе тоже. Вечером в гостиничном номере они наконец встретились. Ирина ревела, говорила, что ей было страшно, что она ничего не знает в Москве, что чуть не заблудилась в центре, не знала, на какой поезд метро садиться и куда ехать, как искать эту гостиницу. Еще она говорила, что они больше никогда не будут ругаться и что он самый лучший. Так он и уснул в эту ночь, с надеждой, что все еще можно исправить.

* * *

Военный аэродром Тузель в Ташкенте стал известным местом. Ему выпала высокая честь провожать офицеров и солдат, отправляющихся на войну, и встречать возвращающихся с войны. Тузель был для них домом, Родиной, Советским Союзом. Он был нулевой отметкой на осях координат, здесь все начиналось, здесь и заканчивалось. Зарегистрировавшись у военного коменданта пересыльного пункта, Ремизов узнал одну неприятную новость: вылетов на Баграм, на Кабул сегодня не будет, низкая облачность висела над всем югом Средней Азии и Афганистаном, прогноз на завтра тоже не утешал.

– Завтра. Завтра в девять утра перекличка. Будет погода – будут борта. Где остановились?

– В городе, в офицерской гостинице.

– Хорошо. В этой гостинице все такие, как вы, и всем не терпится. Маслом там, что ли, для вас намазано?

– Почти, – улыбнулся Ремизов, ему действительно не терпелось.

– Если что, мы вас найдем в гостинице.

После счастливого бегства из Афганистана Козловский перевелся в Ташкент, служил на окраине города в одной из частей обеспечения инженерных войск, и это ему, мотострелковому офицеру, не сулило карьеры. Узнав по телефону, что Ремизов тоже сейчас в Ташкенте, он не сдержался от искушения встретиться.

Улыбка, как и прежде в Термезе, добродушно блуждала по его волевому, слегка полноватому лицу, но теперь Ремизову показалось, что помимо оптимизма и неуемной энергии в прищуренных глазах бывшего взводного четвертой роты прячутся лукавые бесы притворства и расчетливости. Вот его Гала действительно улыбалась искренне, раздаривая теплоту и благоухание карих глаз, радуясь тому, что ее муж здесь, рядом с ней, близкий, понятный, родной. Ее пирожки и пончики, только что снятые с плиты, были, как и прежде, бесподобны, но с кухни ей пришлось уйти. Разговор за столом стал исключительно мужским, и Ренат, все так же улыбаясь, но с хриплым акцентом в голосе попросил ее оставить их одних.

– Да не собираюсь я все проблемы страны своим хребтом вывозить. Я что, на дурака похож? После первого батальона и так все ясно стало: мы – мясо, и все тут. И каждый сам принимает решения, тяжелые решения тоже. Я ни у кого кусок хлеба не отобрал, никого не ограбил. У каждого человека только одна жизнь, так вот, каждый может или не может сам что-то с ней решить, если она всего одна. Одна! Ты вообще-то меня понимаешь? – Козловский уже не улыбался, хотя привычная мимика иногда растягивала уголки губ, и это искажало весь смысл произносимых им слов.

– Пытаюсь понять. Ты ведь зачем-то пошел служить в армию? Чего-то ожидал от этой службы?

– Ожидал, конечно. Службу и ожидал. Но не такую! – Его губы раскрылись, обнажая крепкие белые зубы, а щеки собрались в упругие веселые комки, как будто он на самом деле ожидал должность адъютанта в штабе армии, а не командира взвода в мотострелковом батальоне. – Ты думаешь, я испугался? Вы там все так думаете? Но если и так, это мое дело, каким образом я сохраняю свою жизнь. Но дело-то, как раз, в том, что я не боюсь, ты знаешь это. Я не хочу быть дураком, не хочу быть мясом. За жизнь солдат я не собираюсь отвечать. Все равно не смогу ответить, и ты не сможешь. Кто сможет? Нарвешься на засаду – и все. Своей грудью всех закроешь? А за твою жизнь кто ответит?

– Здесь ты прав, никто не поспорит, а я на свою засаду уже нарвался.

– О чем ты? – по инерции спросил Козловский, почувствовав в словах Ремизова непонятный ему, скрытый смысл.

– Ты как в воду глядишь – как раз на засаду. Не повезло нам. Одиннадцать «021»-х…

– Одиннадцать… – Козловский медленно, по слогам произнес число, в нем оказалось ровно одиннадцать букв, посмотрел куда-то поверх плеча Ремизова, словно пытаясь мысленно выстроить шеренгу и представить себе, насколько большое это число утраченных жизней.

– Все, как ты сказал. Так что ты прав, не казнись, это я ищу себе оправдание, а не наоборот. Пытаюсь ответить за тех и за этих. Комиссия из штаба армии прилетала, искали и мою вину тоже. Не нашли. Так что формально меня отбелили, ну а по сути…

– Из наших кто?

– Из наших? В тот раз Пети Костюка была очередь, вряд ли ты его помнишь… Прапорщик из шестой роты. И командир минометной батареи Иванов. Вот такие дела. – Ремизов пожал плечами. – Если бы ты вернулся из отпуска, твоя рота шла бы головной, я тогда в должность не вступил, меня бы комбат придержал. Можешь мне не верить, и это была бы твоя засада. Так что я за тебя отработал. И это я ищу себе оправдание. Каждый раз сначала… Когда думаю, что «духи» могли больше положить – вроде бы и легче. Когда понимаю, что своих солдат мог бы сберечь – погано становится… А у тебя все в порядке, теплое солнце над головой, холодная вода в арыке, баба под боком. Что еще нужно человеку, чтобы встретить старость? Так Абдулла говорил?

– Почти.

– Вот и получается, что это я – дурак, и мои солдаты – расходный материал, а ты правильный, умный, ты всегда таким был.

– Рем, хватит красоваться, ничего бы я не смог изменить. – И добавил вполголоса: – А ты что, теперь меня презираешь?

– Я тебя не понимаю. Нет, я понимаю, своя шкура, она – единственная. Но когда мы вместе, осознаешь, что мы – офицеры, мы одной крови, осознаешь, что жизнь стоит того, чтобы совершить поступок, защитить кого-то, спасти. Когда мы каждый за себя, оглядываемся на других и не ждем ни от кого помощи, мы – шакалы.

– Ты перегибаешь. – Козловский вспотел. То ли солнце за окном, обращенным на юг, грело жарко, то ли чай, как и положено, был горячим. – Но ведь ты же ко мне приехал. Ты же хотел меня увидеть.

– Хотел, еще бы. Может, я не прав и не понимаю, что происходит. Бойцов своих гоняю, как чертей по сковородке, жить нормально не даю ни им, ни себе. Я тебя послушать хотел.

– Я все сказал. Если считаешь, что я трус, так и считай. Но подставлять я никого не собирался. У каждого есть право выбора. Каждый сам выбирает, сам…

– Ты уже говорил, не повторяйся. Думаешь, я такой смелый? Когда моего бойца подстрелили, и он повизгивал, как щенок, у меня внутри все переворачивалось, а я не мог встать, чтобы ему помочь, я грыз землю и ничего не мог с собой сделать. Я знаю, что такое абсолютный страх.

– Как же ты возвращаешься назад?

– Кролики мы, а война – гигантский питон, манит гипнозом. Сопротивляться бесполезно. – Ремизов натянуто улыбнулся. – А если честно, долг у меня там, и я не могу его не выполнить. Рота меня ждет, я же теперь ротный, и многие вещи научился делать лучше других.

– Давай выпьем водки, хватит уже чая, давай водки. Ты только не обижайся на меня, я никого не собирался подставлять…

– Ладно. Разве тебя кто-то винит?

– Разве нет? Что бы ты ни думал, я все и всех помню. Я сделал свой выбор, теперь вот служу в Ташкенте, в инженерном батальоне. – Козловский остановился, словно переключаясь с прошлого дня на день сегодняшний. – Слушай, Рем, может, у тебя чеки остались? Ты возвращаешься, еще заработаешь.

– Да, червонец на развод оставил.

– Может, сменяешь?

– Запросто.

– По какому курсу?

– Один к одному, я не торгуюсь.

Ремизов действительно не умел торговаться и получать выгоду, поэтому обмен состоялся быстро, с улыбкой, только пить водку после этого расхотелось.

Пасмурное утреннее небо опять разрушало все надежды. Под его низким сводом жизнь не обретала перспектив, становилась расплющенной, как блин, а настроение приобретало привкус перестоявшего кефира. Но военные большей частью в полевой форме с накладными карманами, несмотря на столь явное предупреждение природы, что вылетов опять не будет, неутомимым бесконечным потоком втекали в широкие ворота авиабазы. Их интересовал только единственный, последний шанс, тот самый, что вопреки всему и несмотря ни на что. Вдруг кто-то решится дать команду на взлет. Кому, как не им, этим пропыленным, прожженным бродягам, знать, что на свете случается практически все, а если брать вместе с исключениями, то убирается и ограничительное слово «практически». Над головами сотен людей, помимо густого запаха вчерашнего алкоголя, витало только одно непреходящее желание – быстрее распрощаться с негостеприимным Ташкентом и махнуть к себе домой в Афган, в полк, к своим… Но небо не собиралось потакать даже бескорыстным желаниям. Февральская сырость, оставшаяся после стремительного таяния двухмесячного снега, висела над сердцем Азии без движения.

Покопавшись в записной книжке, Ремизов вытащил на свет божий телефон своего приятеля, лейтенанта Олега Сугрова, с которым они не виделись полтора года, со дня выпуска из училища.

– Ну, привет, дружище. – Они обнялись, похлопали друг друга по спине.

– Олежек, как я рад, что нашел тебя. Этот твой Ташкент меня достал.

– Он такой же мой, как и твой. – Сугров внимательно, с любопытством рассматривал своего однокашника, огрубевшее лицо, поджарую фигуру. – А ты настоящий военный.

– Жизнь заставит – станешь.

– Ну что, я отпросился на сегодня, давай рванем в кабак, познакомимся с местной экзотикой. Там и обсудим наши делишки.

В «Заравшане» было уютно и тихо, среди множества столиков занятыми оказались только два, они выбрали себе у окна свободный, в стороне от эстрады, чтобы, когда соберется шумная публика, никто не мешал мужской беседе.

– Ну как ты там? – посмаковав коньяк, Сугров продолжал греть в ладонях пузатый фужер.

– В двух словах не расскажешь. А в общих чертах, я думаю, ты наслышан.

– Зачем в двух словах? У нас сегодня целый вечер, а я умею слушать. Люди разное говорят. Когда это чужие люди, то и их слова как сообщения из иностранных газет, в пересказе. Где-то что-то произошло. Эхо… Тихий шелест… Веришь, не веришь – это другой вопрос, но все, о чем они говорят, все за пределами понимания.

– Поговорим, конечно. Только я сначала еще выпью. Между первой и второй пуля не должна пролететь! Ну, за мою роту!

– Давай! За твою роту, за твоих бойцов!

Они выпили по полной, не размениваясь на чопорные коньячные глотки, отчего кровь наполнилась огнем и зарделись мочки ушей.

– Вот я и хочу узнать, чего стоит съездить в длительную командировку? Сам что посоветуешь?

– Перед тобой стоит этот вопрос?

– Он стоит перед всеми. Рано или поздно каждый там окажется, а из Ташкента только одна дорога – на юг, вот я и настраиваю себя.

– Семья есть?

– Пока нет, хожу в перспективных женихах. Но я понял твой вопрос. Холостяков в первую очередь отправляют, я в курсе. В прошлом году на нашу часть только один раз разнарядка пришла, холостяки и поехали. По собственному желанию командир не отпускает. Как начнет орать, мол, кто за вас работать будет, перебьетесь и без длинных рублей, а орденов на грудь я вам и здесь навешаю, а кому очень надо – и на спину тоже. Обстановка, как сам понимаешь, нервная, и потом, если этот застой продлится, в учебной части я так и останусь методистом и офицером-воспитателем. Какая же это служба? У тебя боевая практика, а что у меня?

– Олег, – Ремизов наморщил лоб, покрутил головой, – я не собираюсь куражиться перед тобой, изображать из себя героя двух мировых войн, но… Но это такое дерьмо! Рота, которой я сейчас командую, меньше чем за год потеряла убитыми больше тридцати человек. Это слишком дорогая практика, ты понимаешь, чего стоит остаться в такой обстановке целым.

Он встал, взял в руку фужер, следом поднялся и Сугров. Официантка оглянулась на двух офицеров, не удивилась их странным манерам, главное, чтобы посуду не побили, когда напьются.

– Ну что ж, вот и третий тост. Давай молча и до дна…

– Артем, дружище, на самом деле, если прикажут, я поеду в Афган, не колеблясь, но сам туда отправляться не собираюсь. Прости, нет у меня этих ковбойских замашек. – Сугров говорил спокойно, с расстановкой, он всегда умел четко излагать свою мысль. – Давай выпьем за тебя!

– И не рвись, надо прожить свою судьбу. Я в Афган попал не по собственному желанию, не по жребию, скорее, по случаю – три батальона вводили, вот я на своих гусеницах и пересек границу. А к другой судьбе, к чужой, можно оказаться и неготовым, или архангелы обидятся на своеволие, самолюбие и помогать перестанут. Олег, слушай, надо и за архангелов выпить.

– Насчет судьбы я соглашусь. И насчет архангелов.

Первую бутылку прикончили быстро, официантка принесла вторую, профессионально оценив, что этим ребятам и ее может не хватить. Над столом висел дым коромыслом, а разговор, который не утихал три часа, становился все горячее. Зал ресторана заполнялся публикой, свободных столиков становилось все меньше, музыканты неторопливо разминались на эстраде, готовясь к вступительной фразе.

– Да что говорить, Артем, половина нашего выпуска там. Поверишь, мне иногда так скребано бывает, вроде как учились вместе, а я только встречаю и провожаю, вроде неполноценный. Я ведь рапорт писал в прошлом году, ну а положа руку на сердце, зачем мне это надо?

– Не комплексуй. И не играй по чужим правилам.

– Уговариваешь меня.

– Уговариваю. Получил как-то письмо от Лехи Ромашина, одно время мы переписывались, а там, в письме, настоящая личная катастрофа. И как ты думаешь, какое он делает резюме? Хочу в Афган! Сколько помню его, всегда открытый, честный, жизнерадостный. Хотел в спецназ попасть – добился своего. Красавчик, стиляга, всегда начищенный, наглаженный, а сам мягкий, добросердечный. – Ремизов выискивал и находил лучшие слова, чтобы рассказать об их общем друге.

– Да уж, добросердечный, любимое занятие – подраться с местной шпаной.

– Ну это так, хобби. На самом деле он любил не драться, а побеждать. Таким я его и запомнил – кубанский казак Леха на зависть всем окрестным девчонкам. И ведь лучшую девчонку в Омске отцепил. И вдруг…

– Или она его. Я немного в курсе этой истории. Романтическая драма. После свадьбы он уехал в Чехословакию один, ей оставалось закончить институт, но юная жена без него быстро утешилась… Ничего нового, все уже было в этой жизни. Но ты ведь знаешь Леху, он все воспринял болезненно… – Сугров опустил голову.

– Характера не хватило.

– Может, и не хватило. Прилетел в Омск, хотел разбор полетов учинить. Если бы застал ее с кем, так ведь убил бы обоих. Хорошо, что его наши ребята встречали в аэропорту. Объяснили, что из-за таких, как она, не стоит ломать судьбу.

– Наверное, после этого я и получил от него письмо. Конечно, в тот момент не понял я всей его трагедии, виню себя, но мы следующим утром в рейд на неделю уходили, я спешил ответить. – Ремизов с сожалением вздохнул, понимая всю тщетность своих поздних оправданий. – Какой я мог дать ответ, когда вокруг люди гибли каждый день? Я и написал, что ему со своими эмоциями здесь нечего делать, здесь люди серьезными делами занимаются. Вот такой я оказался друг.

– Кажется, ты пережал.

– Так и есть. Я это понял, когда он не ответил на письмо, обидел я его.

– Все началось с женщины, правы французы. Cherchez la femme.

– Бабы нас погубят. – Ремизов был пьян и сосредоточен. Он даже удивился, как раньше не пришел к такому простому, естественному выводу.

– Слушай, а может, шлюх снимем? – Вопросительное выражение лица Сугрова не выражало порыва страсти, но весь ход разговора и долг гостеприимства обязывали его включить в меню и девиц. – Отомстим за Леху Ромашина.

– Ты серьезно? – Ремизов с большим трудом пытался понять, в каком состоянии находится его приятель. – Это одни проблемы. Надо, чтобы они с квартирой были. Давай лучше еще выпьем.

– Не вопрос, и выпьем, и повеселимся. А что нам в этой жизни осталось? Вот Леха и вот его безумная любовь. Какие еще нужны примеры? – Тут Сугров понял, что примеров недостаточно. – Брось, Артем, жизнь коротка. Прости, что я говорю так свободно, но ведь мы друзья, и ты возвращаешься на эту долбаную войну, надо же что-то успеть в жизни. А у тебя там, в этой твоей Рухе, есть кто-нибудь?

– В этом смысле – нет. У нас на весь полк всего-то девять женщин. Есть, правда, среди них одна очень любопытная дамочка, но, увы… Она не моя.

– Я тебе сочувствую. А теперь давай за милых дам!

Вечер приближался к концу, оркестр играл только на заказ, а когда Ремизову захотелось услышать что-нибудь из современных итальянцев, то даже сподобился изобразить что-то из Рикардо Фольи, потом и Сугров заказал Тото Кутуньо, лишь бы вездесущие грузины не оплакивали в очередной раз свою Сулико. Их заметили, и вот довольная, заинтригованная официантка подошла к ним семенящей походкой и мягким таинственным голосом произнесла:

– Мальчики, а вами интересуются.

– Кто нами интересуется? – быстро и вальяжно отреагировал Сугров.

– Две дамы у выхода из зала, они сейчас смотрят на вас.

– Вижу их, да они кокетки, они нам машут. – Сугров сходу оценил ситуацию и принял решение: – Дамочки очень даже ничего, Артем, ну что скажешь?

Ремизов с удивлением и недоверием раскрыл глаза, не находя для отказа ни слов, ни оснований. Две стройные дамы, аппетитные, в самом соку, совершенно среднего женского возраста, как бы сказал старый взводный Хоффман, такие, что слюнки текут, смело улыбались им, пытаясь при этом казаться скромными.

– Сегодня твой день, ты все знал. Надо же, и снимать никого не пришлось.

– Так что, мальчики? Что им передать?

– Мы трепещем от нетерпения. Пусть ждут у стоянки такси, мы идем.

– Олег, – Ремизов наклонился к уху своего приятеля, – ты уверен?

– Уверен, ты посмотри, какие конфетки в обертке. А если без обертки? Вот то-то! – Он многозначительно поднял палец. – Пять минут под ледяным душем, и ты будешь, как юный пионер, всегда готов. Проверено на практике.

Провести ночь в мягкой, теплой постели со сноровистой, ласковой да еще оказавшейся «голодной» женщиной – это не то же самое, что давящая ребра кровать в офицерской гостинице со скромным набором удобств и обязательным запахом краски из коридора. Но зачем она задала этот нелепый, этот бессмысленный вопрос? Может быть, все женщины повернуты на нем, а их тщеславие и самолюбие тешатся им, как сладкой местью, может быть, они представляют себя великими артистками и куртизанками, чей талант все еще ждет достойного режиссера?.. Никто из мужчин не проникнет в тайну, не узнает всей ее генетической глубины. Вот и Алена, как она сама назвала себя, утомившись от грубоватых ласк и закурив сигарету, спросила:

– Ты женат?

Он хотел соврать, как воришка, пойманный на месте преступления с украденным персиком, и из-за этого ответил не сразу:

– Женат. А тебе зачем? Коллекционируешь или статистику ведешь?

Он хотел щелкнуть ее по носу, чтобы она не возомнила себя победительницей и не лезла в душу. У каждого человека найдется своя жажда, этот странный соленый привкус в глубине гортани, чтобы сделать глоток чистого кислорода и понять, что все еще жив. И также уязвим. Движение по краю, над бездной окрыляет до слез. Обрести или потерять. Нужно быть готовым потерять, такова плата за дерзость. И у Ремизова была своя бездна. Она разделяла два его мира, тот, благополучный, из которого он сейчас бежал, и другой, тревожный, который он и хотел обрести. Этот другой мир хранил ответы на все его вопросы, первый из которых был очень понятен и прост: и зачем же я так напился?

– Нет, – она обиделась, – просто ты ничего не умеешь.

Ремизова бросило в краску, и он почувствовал, что это его щелкнули по носу. Она женщина, и она не врала – только чуть преувеличивала – иначе почему так блестели в темноте ее глаза.

– Очень вежливо с твоей стороны.

– Не обижайся. Ты же совсем молодой. Молодые вообще мало что умеют. Тем более такие, как ты, женатые.

* * *

Друзей нет. Нет никого. Одноклассники – не друзья. Свидетели детства. При воспоминании о них можно легко улыбнуться, легко погрустить о минувшем. Да что там! А какие были проблемы! Директор вызывает родителей в школу, мальчишки разбили стекло в коридоре второго этажа! Антон влюбился в Ольгу, и у них роман, и все перешептываются с благоговением, они уже живут, у них такие глаза! Ольшанский собрался поступать в МГУ, а у него средний балл всего четыре с половиной, с ума сошел!

Прошло-то всего пять лет, чуть больше, а мир перевернулся. Страшно? Да, иногда страшно. Оттого, что ничто не возвращается. Мы все стали другими. Что сказать им при встрече? Живу, служу да вот женился, детей пока нет. Будут, конечно, будут. Про Афган? Нет, это табу, не затем столько офицеров, солдат погибло, чтобы тревожить их прах в мимолетной уличной болтовне. Им, конечно, интересно, как там, как что… Извините, разговор не получится.

Ремизов никого из одноклассников встретить не хотел. Но его желание не исполнилось, обычное дело. Как-то ближе к концу отпуска, когда выдалась солнечная, но не очень морозная погода, проходя у городского парка, он даже не услышал, а уловил, что его зовут. Оглянулся – надо же, человек двенадцать его одноклассников, девчонок и парней, заряженные портвейном, живо обсуждали свою почти случайную встречу.

– Артем!

– Братан, здорово!

– Какие люди в Голливуде…

– Артемчик, привет.

– Сто лет жить будешь, вспоминали только.

– Я чертовски рад. – Он растерялся от приветствий, он же не предполагал и не хотел их видеть. – Только зачем мне столько. Эй, с кем поделиться?

– Ты никогда не был жадным.

– Был, был, не льстите, контрольные я не часто давал списывать.

– Мы всей компанией решили приобщиться к ресторанной кухне. Посидим, выпьем коньяку под разговор, под ностальгию. Мы знаем, где ты подвизался последнее время, вот и расскажешь о своих приключениях.

Это тот самый Ольшанский, который всегда был заводилой в классе, который все-таки поступил в МГУ, на журфак, и успешно его закончил, говорят, с красным дипломом. Пышная ухоженная шевелюра, выбивающаяся из-под норковой шапки, очки в металлической оправе, заграничные ботинки на толстой подошве, ну и, конечно, правильная речь вполне определенно выдавали в нем москвича. И когда успел? А теперь, оказавшись в командировке в родном городе, ему не составило труда собрать всех, кто не разъехался, как будто сам никуда не уезжал. Два-три телефонных звонка, и бывшие одноклассники, жаждущие новостей и чужой удачи, уже в сборе.

– Ну что, идем?

Он не звал – он требовал, обаятельно, напористо, демонстрируя волевой характер и уже сложившуюся журналистскую хватку. Его бархатный, не терпящий возражений голос, взгляд с плутовскими искорками и притягивали, и увлекали, и не оставалось сомнений – он сможет выстроить свою судьбу. Он использует и все, и всех – промелькнула случайная мысль – для того чтобы выстроить ее, как дом в два этажа с мансардой, вьющимся диким виноградом, с богатым интерьером и роскошными кустами роз у входа. Ремизов почувствовал, что им пытаются управлять, его мыслями, поступками, заставляют что-то делать против собственной воли, и это сразу обожгло. А потом в московской многотиражке появится выдержанная в духе времени статья, в которой его подадут как героя, оказывающего интернациональную помощь. Да, помощь ценой жизни своих солдат, подадут как на блюде, как бифштекс с кровью…

– Мужики, извиняйте. Тут до отъезда осталось всего ничего. А там мать, жена – они ждут, ну сами понимаете. – Ремизов торопливо собирал все подходящие, более-менее правдоподобные слова. – Я страшно рад видеть вас всех, мы еще встретимся, мы обязательно посидим. Выпейте там за меня.

После коротких слов прощания он быстро, не поднимая глаз, пожал протянутые ему руки, изобразил смущенную улыбку и пошел к выходу из парка. Потом вдруг остановился, а оглянувшись, увидел удаляющуюся компанию, широкую спину Ольшанского, который обнимал кого-то за плечи, и еще чей-то быстрый взгляд, как показалось ему, полный удивления и сочувствия.

Свято место пусто не бывает. Та подружка, соседка по двору, о которой жена ему писала, успела выйти замуж за своего капитана, он только что отслужил за речкой, и они приехали в отпуск к ее родителям. Так что Ремизовы оказались званными в гости, и, едва успев распрощаться с одноклассниками, а заодно и с последней иллюзией, Артем уже знакомился с Верой, ее мужем Игорем Долгачевым, капитаном военно-воздушных сил. Новые люди смело и напористо вытесняли собой прошлое, заполняли, захватывали освободившееся пространство.

– Да что ты, Артем, нашего брата сейчас в Союзе как собак нерезаных. Я вот получил назначение в полк, а там две трети летного состава побывало в Афгане. И остальные не задержатся. Мы – явление.

– Что-то я не чувствую себя явлением.

– Врешь, чувствуешь. Разве ты не смотришь на других людей, на этих законченных теплолюбивых обывателей, сверху? А разве они не смотрят на тебя снизу, с благоговением? Ты причастился таких таинств, каких им вовек не постичь.

– Без пафоса нельзя?

– Без пафоса никак. Ты забирал чужие жизни?

– Ты это о чем?

– Вот непонятливый. Ну, ты убил кого-нибудь?

– С чего это я исповедываться должен?

– Вот ты и ответил на вопрос. – Долгачев удовлетворенно, с улыбкой превосходства откинулся на спинку стула. – Значит, да.

– Ты что думал услышать, как я зарубки на прикладе делаю или поминальник в блокноте составляю?

– Нужен ты мне со своими зарубками. Я говорю о том, что думают о тебе окружающие люди. Тебе дано право забирать чужие жизни, а им нет!

– За него, за это право, дорого заплачено.

– Вот видишь, уже заплачено. Ты платежеспособен по самой высокой планке. А кто они перед тобой? – Долгачев не на шутку разошелся, но в этот момент, словно дойдя до кульминации, резко сменил тон и покровительственно добавил: – Молодой ты еще. И дай Бог нам всем благополучно состариться. Девчонки, вы где? Такой тост пропадает.

– Мы здесь, товарищи командиры. – Девчонки, а это звонкое, чуть ветреное слово подходило к ним больше, чем любое другое, глядя с напускным обожанием на своих серьезных мужчин, уже усаживались рядом с ними за стол.

– Спасибо, дождались официального приглашения.

– Ну, Верунчик…

– Как что, так сразу Верунчик. Любите вы себя очень, а надо нас любить, потому что нам бывает грустно.

– Вера, Ирина, наша вина перед вами безгранична…

– Игорь, давай без рефлексии, они нас поймут. Мы – военные, защитники страны, мы их защитники. Мы не можем, как актеры после спектакля, выйти из своей роли. Так не получается.

– Артем, мы все можем. Тост за благополучную старость отменяется. Есть тост за милых дам!

Офицерские жены, они все-таки совсем другие. Они служат, на их плечах тыловое и морально-психологическое обеспечение Вооруженных сил. А то нет! Только масштаб позволяет дать настоящую оценку их службе. Вот если станут все офицеры холостяками, только тогда обретут вес тыловики в качестве поваров и прачек и замполиты в качестве массовиков-затейников. А что до юных офицерских жен, то с самого начала, от белой фаты, им предписаны испытания как подвижничество. Разлуки и встречи – это обычный пульс их жизни, и, когда через края фужеров легкой, искрящейся пеной бежит шампанское, это значит, что пульс в норме. Ирина потерлась носом о плечо мужа, заглянула в глаза:

– Ты у меня самый лучший. – Вино бледно-розовым теплом легло на ее бархатистые щеки, сомкнуло на мгновение густые ресницы. – Конечно, самый лучший, правильный, не то, что этот баламут Долгачев.

– Еще и правильный?

– Да, иначе я не пошла бы за тебя замуж.

– Иногда так хочется побыть неправильным.

– Тебе нельзя, – легко и торжественно Ремизову объ явили табу, в ответ он играючи улыбнулся, изобразив гримасу удивления, – потому что ты начальник.

– Так вот, – откуда-то сбоку выплыл настойчивый голос Долгачева – у нас, Верунчик, такая практика, наши ВВС сейчас самые крутые в мире, а о вертолетчиках и говорить не приходится. Вираж, форсаж, пилотаж, одно слово – песня. Столько, сколько мы летаем, да в каких условиях, и в Штатах никому не снилось. Да только ради этого заваруху надо было устроить. И, по-моему, неплохо получилось. Это же полигон! Кто тут только не бомбился! Стратеги из Союза прилетали. А ты думала. – Бравый капитан прищелкнул языком, прижал к себе жену. – Правду я говорю, пехота?

– Правду, – Ремизов мягко подтвердил. – Все было, и все повторится. Только я сыт по горло. Смотрю вокруг, люди живут, а мы? У них настоящая жизнь.

– А у нас настоящая служба. И еще неизвестно, кому повезло! Они нам завидуют. Они пожизненно застопорились в одном городе, в этом каменном мешке. А мы? А мы, как птицы, весь мир под крылом. Ну разве нет, пехота?

Долгачевы, сидя плечом к плечу, сплотившись, вопросительно и требовательно смотрели на гостя.

– Не убеждай, я и сам оптимист.

– Не чувствуется, – но тут снова пик кульминации спал. – Ладно. У меня созрел фирменный тост. За то, чтоб совпадало количество взлетов и посадок.

Шампанское крупной холодной виноградиной лопнуло у самого нёба, малыми искринками обожгло чувственную часть сознания.

– Вы не летчики, вы – наездники. Видел такого героя-таксиста прошлым летом. Винтом деревья рубил, как топором. Такое и в кино не увидишь. Потом стало не до смеха, когда срубленные бревна на спины моим бойцам посыпались. Но на то она и пехота, чтобы все выдерживать. А про летчика не знаю, добрался до базы, нет?

– Добрался, куда ему деваться. Видел я эту «вертушку» в Баграме, месяца два в капонире стояла, пока лопасти не заменили. Но это так, эпизод, случайность.

– Случайность, я не спорю. Только где бы вы ни разбрасывали ваши бомбы, они все равно на землю падают, то есть к нам, к пехоте. Я со своими бойцами столько от любимых ВВС натерпелся, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Слава богу, цел.

– Да брось, Артем. Что бы вы вообще там делали без нас.

– Продолжали бы умирать.

Женщины, снова устав от патологического невнимания мужчин, от обсуждения последней моды на женские прически, от Абдулова и Алферовой, от французской AnaisAnais, прекратили салонные разговоры и опять перебрались к мужчинам.

– Товарищи офицеры, ну разве вы офицеры? Вы даже не товарищи, никакого уважения женщинам не окажете, а мы, между прочим, хотим танцевать. – Вера, решительно настроенная, с зардевшимся от вина лицом, объявила белый танец.

– Артем, я тебя приглашаю.

– Почту за честь. – Кавалер картинно выставил левый локоть, отвечая на приглашение дамы.

«Под музыку Вивальди, Вивальди…» – аккуратно и изысканно выводил дуэт, чуть прикасаясь к струнам ностальгии.

– А правда, там много женщин?

– Много. – Ремизов чуть поморщил лоб, стараясь понять, что означает «много» для Веры и в чем суть вопроса.

– Любая может завербоваться?

– Эти вопросы военкомат решает. Медицинскую комиссию надо пройти, специальность определенная нужна. Может, еще какие нюансы. А тебе зачем?

– Я тоже хочу.

– Нет, нет, это невозможно. – Он слегка отстранился, – Там люди каждый день гибнут, раненых много, там просто страшно. И ты только замуж вышла.

– Это другой вопрос. И вообще, может, я не для себя спрашиваю…

Долгачев танцевал с Ириной, говорил медленно, в такт музыке, прислушиваясь к себе, стараясь намеками оттенить недосказанное, создать видимость неочевидного.

– Нам в полку на обед каждый день апельсины или мандарины давали. Вот такая жизнь. Сказка. Где и когда еще такое будет? А урюк, ну за два года просто надоел. Он там везде растет, как у нас яблоки, мы из него самогон гнали. Нормально, пить можно. И жить можно. Все эти страшилки для дураков и слабонервных.

– Игорь, а правда, что в Афганистане можно и женщину купить.

– Кто это тебе наговорил?

– Слышала.

– Это чушь, конечно, но теоретически возможно. Афганцы живут плохо, бедно, пайса всем нужна, а женщина, если она седьмая дочь в семье… Это, конечно, не кукурузная лепешка… Но если только теоретически…

– Дорого, да?

– Нет, недорого, тут другое… У них свои правила. Если купил, то отвечай за нее, корми, одевай. Назад вернуть можно, но надо снова платить. В несколько раз больше. Вроде как использованная вещь, кому она теперь нужна. А бросить нельзя – убьют. У них считается позором.

– А ты откуда это знаешь?

– Все знают.

Женщины пошли курить на балкон, слабости и пристрастия иногда лучше не демонстрировать. Женщина с сигаретой скорее вульгарна, чем эффектна, хотя некоторым тигрицам это очень идет, особенно в охотничий сезон. Ремизов проводил подружек взглядом. Надо бросить курить. Это будет сильный ход, поступок.

– Где в Афгане служил, в Баграме?

– В общем, да. – Долгачев плеснул им водки. – Знатное местечко, и стоит того, чтобы за него выпить. Ну, давай, с Богом… А так, везде побывал. Кандагар, Шинданд, Джелалабад, само собой Кабул. Все посмотрел, как в клубе кинопутешествий, только в натуре, и пустыню, и субтропики. Горы – больше со стороны, там аэродромы не строят. И что характерно – люди живут везде. Хоть крысиным ядом трави, все равно не выведешь.

– А летал на чем?

– Я – инженер на Су-25, на «граче».

– Так ты не летчик?

– Нет, а с чего ты взял? – Теперь Долгачев от удивления приподнял брови и раскрыл серые глаза почти без ресниц. – Но, чтоб ты знал, без меня это железо не взлетит. Даже не сомневайся.

– Да нет, я не сомневаюсь. Значит, это не ты мою роту бомбил.

– Не я, это точно. – Еле уловимая горечь растаяла в воздухе, и по лицу Долгачева проплыла интриганская улыбка. – А какие там служат девчонки – пальчики оближешь. – Он понизил голос, скосил глаза на балконную дверь. – Я бы там еще на два года задержался. Вот это жизнь! Тут что – рутина. А ты как?

– Никак, – Ремизов вдруг озлобился, – рейды, засады, блокировки. А еще любимый личный состав, который кушать хочет, которому страшно бывает.

– Ну а помимо?

– Нет ничего помимо. Просто война непрерывно, каждый день.

– Да брось ты, какая там война. Видел я в Кабуле, рота сто восьмидесятого полка в рейд уйдет, пошатается три дня по «зеленке», урюка или тутовника натрескается, потом три дня на горшке сидит. Потом снова дня на три в рейде. Если не забредут на свое минное поле, то все целы. И опять на горшок. А у нас еще проще, звено взлетело, отбомбилось, вот и вся война. Ну иногда кто-нибудь не вернется, не без этого. Так это единичные случаи.

– У вас единичный случай – у нас каждый день кто-то не возвращается.

– Это уже специфика.

– Какая специфика, что ты мелешь? И наш полк, и этот сто восьмидесятый, и любой другой – все в одинаковых условиях, то есть в дерьме. Ты где был-то: в Афгане или на курорте?

– Ты не кипятись, Артем, все я видел, все знаю, мой «грач» тоже с хорошими дырками прилетал, на честном слове. И «тюльпан» я помогал разок загружать. За речкой я был, понимаешь, в Афгане, а не в тюрьме. Кстати, пробовал в Кабуле обалденное немецкое пиво, можешь поверить…

Пузырьки от шампанского по лабиринтам мозга поднимались под самое темечко, шуршали, пытаясь играть с отяжелевшими мыслями. «Ирке понравился вечер, ну и ладно. А мне бы лучше тогда с Ольшанским остаться. Поболтали бы за жизнь. Ну написал бы некролог про юношеский романтизм или оду про интернациональный долг – мы же выполняем свою работу не только для себя, но и для афганцев. А сделать из меня бифштекс ему никто не позволил бы – пришлось бы расстаться и с модными очками, и с ботинками».

– Хорошие ребята, да? Мы с Верой полгода не виделись. Наговорились до одури, всех подружек вспомнили.

Ремизовы, не торопясь, возвращались домой, под ногами звонко хрустел снег, вверху, в неподвижном воздухе, чуть дрожали огромные звезды. Девственный мир пребывал в белом морозном покое, в нем не было ни зла, ни тревог, одно за другим гасли желтые окна, в надежде увидеть во сне теплые южные страны с их чудесами и неразгаданными тайнами.

– Хорошие ребята, только мы больше к ним не пойдем. Они меня утомили. Оба.

Мог бы и не говорить. До отъезда оставались считанные дни, и для Долгачевых в них никак уже не могло найтись места.

Аэропорт Домодедово гудел, как дедова пасека в солнечный день, где у каждой стойки регистрации длинной изгибающейся очередью притулился свой медоносный рой. Ремизов с двумя чемоданами, набитыми домашним вареньем, копченой колбасой, шампанским, коньяком и водкой, занял место в конце очереди и медленно продвигался вперед, продолжая самый затянутый и самый бесполезный разговор на свете. Его провожали. Очередным рейсом «Аэрофлота» он улетал к южным широтам, туда, где через неделю-другую зазеленеет трава, набухнут первые почки на деревьях, откроются перевалы и, зевая после зимней спячки, проснется злая от весеннего голода война. Мама собралась плакать. Ее уже давно настигла обида, она глубоко и болезненно отпечаталась в ее глазах, готовых пролиться серебряной влагой. «Ведь это же мое дитя, только мое, а самолет через час увезет его на войну. Как же я могу его отпустить? И почему я не могу постоять рядом с ним, обнять его? Почему я не могу даже проститься по-настоящему!» Но Ирина ни на шаг не отступала от мужа, заглядывала ему в глаза, терзала его своим присутствием, ощупыванием, терлась о его плечо, щеку. Ее почти детский эгоизм был чист и светел, в нем ощущение близкой потери перемешивалось с приступами первой настоящей любви, которая вот только-только согрела кровь.

– Вот, опять расставание. Я этого не переживу.

– А куда ты денешься с подводной лодки? Переживешь.

– Какой ты черствый. Нет, чтобы пожалеть, а он все шутит и шутит.

– Работай, учись, а там и я вернусь. Время быстро пройдет, не успеешь оглянуться, точно тебе говорю.

Она легко поддавалась на обман, сама этого хотела и, как музыку, слушала несерьезные обещания, так и не пожелав разглядеть всей правды о своем муже, о его жизни. Время ожидания испокон веков текло долго, и Ремизов, избравший путь странника, хорошо это знал, но он не чувствовал ответственности за все потерянные здесь обещания. Его полная и безоговорочная ответственность наступала только с прибытием в Руху. Туда он и рвался, торопил прощание, бежал из дома, в котором чувствовал себя слабым и ненужным. Грусть саднила сердце, о чем болело оно?

– Возвращайся быстрее.

Регистрация на рейс в Ташкент заканчивалась, пора прощаться и идти на посадку.

– Мам, ну вот и все. Мне пора.

– Сынок, я буду молиться за тебя. – Она осенила сына крестом, с трудом сдерживая подступившие к горлу рыдания.

– Мама, ты что, прекращай! Все же будет нормально. Я чувствую, я уверен, что все будет нормально, мне ангелы подсказали, ты же знаешь, я никогда не обманываю.

Ремизов и на самом деле не испытывал тревоги за свой завтрашний день. Заглядывая в сплошной туман будущего, стараясь увидеть или предугадать в его летящих навстречу влажных волокнах свою судьбу, он ощущал над собой чье-то могучее отеческое покровительство и свет молодого солнца, которое еще много-много раз взойдет на востоке. Он пытался улыбаться, но попытки всякий раз оказывались бесплодными. Надо срочно уезжать, эти прощания рвут на куски душу. Надо быстрее. Надо все делать быстро.

– Сынок, ты пиши мне. – Ей показалось, что он ее забудет, как только от самолета уберут трап. – Был в отпуске, а мы так толком и не поговорили с тобой ни разу. Не получилось у нас.

– Что ты, что ты, я же приеду, и мы еще наговоримся. – Опять обман, и опять легко и искренне текут случайные слова, которым не нашлось места ни вчера, ни позавчера, так откуда же им взяться завтра? Не будет их и потом, слова нужны для тех, кого необходимо убедить и завоевать, а для матери не нужно слов. Ей нужно, чтобы сердце ее ребенка стучало и не сбилось с ритма. – И не переживай за меня слишком сильно. Я не к чужим людям еду – к своим, меня там очень ждут. И знаешь, у нас, как у мушкетеров, один за всех и все за одного! Не печалься, все будет хорошо.

Сердце Ремизова стучало ровно, взволнованно и счастливо, его жизнь снова пришла в движение, приближая его к реальному миру, снова обретала потерянный смысл. Мгновения отпуска чудесны, но это – крупицы воспоминаний, разбившихся, как стекло. Он снова становился командиром роты. Он возвращался.

* * *

На третий день прозябания в Тузеле среди зимней сырости и тоски жизнь оказалась бесцветной. Одна за другой обрывались все нити, связывавшие Ремизова с обычной, обыденной человеческой жизнью. С той жизнью, в которой дети ходят в школу за знаниями и хорошими оценками, в которой взрослые трудятся на благо страны и зарабатывают свои невеликие деньги, в которой есть место для счастья и для грусти, а завтрашний день полон надежд. Но нет. Он – песчинка среди океана песка, и гонит его низовой ветер-афганец в промерзшую пустыню, где сквозь поднявшуюся пыль еле виден холодный белый диск чужого солнца. И он сам, и все, кто рядом с ним, чернорабочие, шахтеры самой заурядной и никому не нужной войны, и вот уже третьи сутки эти несколько сотен человек ждут отправки на свою вахту, устало всматриваются в низкое февральское небо. Свет и тепло этой жизни утомили их.

Зря он так обошелся с Аленой. Напрасно. Надо ценить людей. Даже случайных. Что имеем, не храним, потерявши – плачем. Но какая же она горячая! О-о, эти бессовестно торчащие соски! Умопомрачительно. Прикрыв глаза и снова представив женщину, распростертую среди белых пахнущих лавандой простыней, Ремизов почти застонал от нахлынувшего наваждения. Вчера он был чертовски пьян. Сегодня, сейчас она бы его не упрекала, он бы показал, на что способен. Ладно. Все глупо, конечно, все глупо. Никогда не жалей о вчерашнем дне, напротив – возьми из него все самое обидное и злое, запомни навсегда, чтобы каждый раз завтра и послезавтра, отталкиваться от него и никогда больше не повторять ни старых обид, ни старого зла. Если сейчас не будет вылета, отправлюсь к ней, в ее супермодное ателье, Ремизов удовлетворенно открыл глаза, уж как-нибудь найдем свободное помещение и крепкий рабочий стол.

Внезапно заговорили динамики, приглашая первых девяносто человек из тех, кто присутствовал на утренней перекличке, пройти пограничный контроль. Не дослушав последних фраз, ожил человеческий муравейник.

– Всем прошедшим утреннюю перекличку… Вылет борта…. Четырнадцать ноль-ноль.

– Куда?

– Куда-куда, все туда же. В Афган.

– Ну наконец-то домой.

– Я тут запарился, пока дождался…

– А я еще вчера все деньги пропил, мне теперь назад дороги нет.

– Но куда все-таки борт?

– Еще объявят.

– Какая разница?

– Как это, какая разница, мне в Кабул надо!

– Куда надо, туда и попадешь.

Строгий пограничник пронзил Ремизова немигающим взглядом, поставил в служебном паспорте штамп – граница пройдена. На таможне на ровном месте возникло препятствие в лице еще одного хранителя государственных пределов.

– Оружие? Наркотики? Валюта?

– Ничего нет.

– Спиртное?

– Шампанское, коньяк, две бутылки водки.

– Из крепких напитков к провозу разрешено всего две бутылки. Выбирайте.

– Командир, у меня в роте восемь офицеров и прапорщиков, я сам – девятый.

– Не положено.

– Но будь же человеком.

– Не положено.

Ремизов в недоумении обернулся к очереди, что стояла за его спиной и ожидала прохождения таможни.

– Мужики, водка нужна кому?

– Своего добра хватает, – загудели сзади, а кто-то в подтверждение слов, запрокинув голову, пил прямо из горлышка, избавляясь от излишков.

– Вот ведь жлобье, своих душит, над святым глумится. – Народ в карман за выражениями не лез.

– Ага, контрабанду нашли.

– Русский наркотик.

– Таможня думает, что мы ему презент сделаем.

– Так что делать-то?

– Что делать? Показываю. – Стоявший сзади капитан взял у Ремизова бутылку и резко, без замаха, ударил ею о край чугунной урны, что была неподалеку. – Вот так!

– Прекратите нарушать порядок! – взвился возмущенный таможенник.

– Делай свое дело и не выступай. – За спинами офицеров еще одна бутылка превратилась в урне в горку битого стекла, источающую резкий водочный запах.

– Я вызову комендантский патруль.

– Вызывай.

– А еще лучше, давай с нами. Там, за речкой, и развлечемся.

«Ил-18» взял курс на юг, а точнее, на Кабул. С виду обычный пассажирский самолет, если бы не звезды на хвостовом оперении и плоскостях, которые прямо указывали, что самолет принадлежит военно-воздушным силам, в остальном – никаких отличий. Внешне обычный гражданский лайнер, элегантный, медлительный и безобидный, внутри стюарды привычно развозили минеральную воду и лимонад, подголовники на креслах сверкали отменной белизной, а кондиционеры разогревали остывший за время стоянки салон. Все соответствовало уровню международных авиалиний, но Ремизова это немало удивило, потому что в январе его нес домой в своем чреве обыкновенный армейский «грузовик», который из услуг предлагал только стремительный набор высоты и такой же стремительный заход на посадку, больше напоминавший пикирование.

Половина пассажиров летели в Афганистан впервые, их легко отличить и по повседневной форме, которую в воюющей стране никто не носил, но, прежде всего, по сосредоточенному или обеспокоенному выражению лиц. Они, как десантники, готовились к своему первому прыжку, торопили свой час икс, когда вспыхнет красный сигнал и откроется люк. Впереди их ожидали два года неизвестности, и кто-то же должен был им сказать, что это совсем нестрашно. Рядом с Ремизовым в креслах расположились пятеро таких первооткрывателей, одна из них женщина. То, как суетливо они себя вели, выдавало их с головой, но именно это вызывало у него покровительственную улыбку и даже сочувствие. По сравнению с ним, старым воином, они были еще только призывниками.

– Я ничего не смогу объяснить, пока вы сами не почувствуете, насколько там, в Афганистане, все проще. Люди другие, отношения более открытые, любые вопросы решаются легче, чем в Союзе. Дело в том, что там нет чужих, там все свои. Ну?

Пять спутников Ремизова в ответ вежливо переглянулись – так не бывает.

– Хорошо, приведу пример. Приходишь в магазин, в кассы, в райисполком, куда угодно, решать свой вопрос. Тебе в ответ – приходите завтра, а лучше вообще не приходите, не мешайте работать. На тебя смотрят скорбным взглядом, ты – помеха, препятствие, ты – мелкий человек и никому не нужен. Здесь же другой мир, здесь у людей совершенно другая психология, один за всех и все за одного. – Утомившись объяснять такие элементарные вещи, Ремизов махнул рукой, но эмоциями доводы не заменишь, труднее всего объяснить то, что очевидно. – Сами все почувствуете. Там люди друг другу рады, вот что важно. Это же в воздухе витает.

Когда через час полета старший стюард вошел в салон и объявил, что они пересекли государственную границу СССР и находятся над территорией Афганистана, по салону прокатился легкий шелест, словно за их спинами опускался невидимый, но и непроницаемый занавес. Объединенные интернациональной идеей, приказом министра и дюралевым корпусом самолета, они вступили в магический круг судьбы, где право на жизнь требовалось доказать, и Ремизов, знавший это точно, почувствовал, как по его телу пробежала волна знакомой бодрящей дрожи. Пятеро его спутников на мгновение оцепенели – вот оно, свершилось! – а потом все вместе уставились на него в ожидании новых объяснений. Между тем в разных уголках салона уже послышались характерное звяканье посуды и возгласы перезревших оптимистов, словно бабочки еще яростнее взмахивали крыльями по мере приближения к гибельному огню.

– Может, и мы грамм по пятьдесят? Такое событие, на самом деле! – Прапорщик из их компании легко поддался на провокацию, и на волне нахлынувших эмоций достал бутылку «Золотого кольца». Он был торжественно взволнован, его распирало чувство свободного человека, свершившего невероятный шаг в своей жизни.

– Побереги лучше. Прибудешь на место, ребят угостишь.

– Я первый раз из дома уехал, первый раз границу пересекаю!

– Как же ты в роту придешь с пустыми руками?

– У меня еще есть, на самом деле.

– Вот и представишься, как положено.

– Я представлюсь, за мной не заржавеет. Но сейчас… – Прапорщик набрал воздух в легкие, заблудился в перепутанных мыслях, в словах. – Но сейчас я хочу выпить вместе с вами, мы же эту границу вместе пересекли. Артем, скажи что-нибудь.

– Ладно, скажу. – Они разлили водку в металлические стопки. – За то, чтоб всем нам, когда придет срок, пересечь эту границу в обратном направлении в полном здравии.

В салоне снова появился стюард, сначала на него не обратили внимания, а потом все дружно умолкли. От него ждали известий и не обманулись. По условиям погоды борт совершит посадку в Шинданде, ни один другой порт не принимает, а возвращаться после стольких отложенных рейсов они не могут. Задача экипажа – высадить пассажиров в Афганистане, дальше они сами разберутся.

– Артем, как же так? Нам в Кабул надо, – растерялась молодая женщина, сержант медицинской службы.

– Вот и начинаются приключения. Ничего, разберемся.

– Но это же чужая страна?

– Какая же она чужая? Уже шесть лет, как своя. Тут и люди по-русски вполне сносно говорят, особенно дети.

Когда в иллюминаторах появилась вздыбившаяся хребтами и сопками невзрачного бурого цвета земля, у Ремизова вдруг защемило сердце. К нему возвращались части самого себя, которые он успел растерять неизвестно в какие, но давно минувшие времена. Чувствуя, как сосет под ложечкой, как застревают в горле комки неизлечимых и оттого дорогих обид и утрат, он впервые почувствовал, как близка ему эта продуваемая февральскими ветрами, каменистая, полупустынная и враждебная земля. Что же он успел оставить здесь, может быть, юношеские иллюзии? Что за сентиментальность – девственность не возвращается, но разве стоит об этом сожалеть. Закрывая тему размышлений, как будто укладывая в мозаику последний осколок серо-зеленой смальты, мимо проплыл вертолет сопровождения, боевой «Ми-24». Он шел чуть ниже пассажирского борта тем же курсом и, распушая павлиний хвост из тепловых ракет, прикрывал его от ракетной атаки с земли. Его напарник шел эшелоном выше с другой стороны и тоже отстреливал тепловые шары-ловушки.

– Вот вам и Шинданд, нас встречают здесь, как самых важных гостей, – Ремизов многозначительно кивнул в иллюминатор, – заботливые хозяева.

– Настоящий эскорт! С салютом! – Прапорщик прильнул носом к стеклу.

– А что, они всех так встречают? – осторожно поинтересовалась медсестра.

– Нет, только нас. Мы из Союза, мы для них частица Родины. Вот они нас и берегут так, как берегут Родину.

– Здесь так опасно? – включился в разговор капитан инженерной службы.

– Не больше, чем везде. Здесь даже гор нет – сопки. «Духам» и укрыться особенно негде, не то что огневую позицию развернуть, сверху все просматривается как на ладони. Вот вертолетчики этим и занимаются.

«Ил-18» – красивая белая птица, одинокая среди камуфлированных штурмовиков и серых транспортников, замер на рулежке, остановил турбины. По трапу спускались медлительные, нагруженные багажом пассажиры, больше уставшие от сырого Ташкента, чем от перелета. Со ступенек трапа они осматривали очередную в своей жизни военную базу, а внизу, на бетонных плитах аэродрома, в их белые лица жадно вглядывались на удивление много встречающих, в основном женщины. Они толпились, как стая встревоженных птиц, и в этом искреннем любопытстве, в этом ожидании чуда пряталась самая обыкновенная тоска по страшно далекому дому. Вдруг вся эта одетая в спортивные костюмы и оттого яркая и цветастая стая заверещала, замахала руками-крыльями, как и подобает птицам. Случайный борт, шедший в Кабул, доставил им вернувшихся из отпуска подруг и товарок, их надо было срочно потрогать, пощупать, прикоснуться мокрой щекой, чтобы убедиться, что они прилетели из дома, и вся толпа бросилась к самому трапу.

– Они плачут, – удивленная медсестра продолжала делать открытия.

– От радости, на самом деле, – со знанием дела ответил ей прапорщик.

– Ну они к себе добрались, это понятно, – пришла очередь задавать вопросы двух лейтенантов, отслуживших по полгода в учебном центре в Азадбаше. – Нам-то теперь куда?

– Да, нам-то что делать?

– Разберемся. Пункт первый – надо устроиться на ночлег, пункт второй – пора что-нибудь съесть. Если мой план всех устраивает, делай, как я.

Гостиничный модуль Ремизов нашел быстро, он оказался в пяти минутах ходьбы от аэродрома, Шинданд по сравнению с Баграмом оказался не так велик, а в остальном все тот же гарнизон. Даже улыбающаяся хозяйка гостиницы, встретившая их у входа, напомнила ему кастеляншу из модуля, в котором он когда-то жил.

– Тут такое дело: нас вместо Кабула к вам забросили.

– Уже знаю. У нас вообще все быстро узнают, не удивляйтесь. А как там, в Союзе, в Москве, что нового?

– Москва стоит, а в Подмосковье снега по пояс. Все по-старому. – Он виновато развел руками, как бы сожалея о своем малохудожественном рассказе, о припрятанных для другого случая эмоциях. – Со мной еще пять человек, они первый раз в Афгане, так что я при них гидом и проводником. Нам бы на ночь, на постой, получится?

– А как же, конечно, получится. Вы наши самые дорогие гости, так что обслужим по высшему разряду. Заводи свою команду.

Ремизов и раньше знал, что все будет, как надо, но чтобы так! Уютные, чистые комнаты со стандартным набором мебели, постели застланы стерильными белыми простынями, на столе на салфетке графины с водой, стаканы и букеты сухих цветов на тумбочках вызвали его удивление и тихую гордость. Вот что такое армия! Это вам не гражданская контора, где нет и никогда не будет порядка.

– Я же вам говорил, – Ремизов удовлетворенно вздохнул.

Ответом ему было молчание, но какие при этом он видел глаза! Вообще-то в глазах своих подопечных он уловил только полное недоверие.

– Вы ведь голодные, – вдруг всполошилась хозяйка гостиницы, – я сейчас позвоню девчонкам в столовую.

– Не надо, не переживайте. Мне в самолете наши попутчики из ВВС подарили по случаю талоны на летный паек как раз на всю команду. Так что мы прямым ходом на обед. – День начал склоняться к вечеру, и в желудках настойчиво посасывало. – Ну что, продолжаем знакомиться с гарнизоном.

В пустой столовой, в большом сборном ангаре размером почти с футбольное поле, разносилось глухое эхо, обед давно закончился, и до ужина оставалось еще много времени, и они – единственные посетители. Усадив подшефных за длинный солдатский стол, Ремизов отправился на кухню соблазнять местных поварих.

– Девчонки, пополнение прибыло, голодные как звери!

– Из Союза?

– Откуда ж еще.

– Ну и как там?

– Все так же, снег белый, вода мокрая. – Он изобразил просительную улыбку, пытаясь расположить к себе кухонный персонал. – Девчонки, у меня и талоны есть на летный паек.

– На что нам твои талоны? Оставь себе. – На этот раз его безудержное очарование не потребовалось, сразу две кухонные феи послали ему ответные улыбки. – Сейчас все принесем.

После сытного обеда со щами и котлетами, с сыром и сгущенным молоком жизнь показалось намного веселее, разговорился даже капитан инженерных войск.

– Меня что поражает? Все есть, все культурно, красиво, а денег нигде не берут.

– Военный коммунизм, – бодро отозвался лейтенант.

– Хрущев обещал, вот и построили в отдельно взятой стране для ограниченного контингента, – отозвался второй.

– Что вы понимаете! Я жизнь прожил, повидал, знаю, как бывает. Можно сколько угодно денег вбухать и ничего не построить, а здесь все организовано, все сделано для человека, чинно, ладно. Душе приятно. Что скажешь, сестричка?

– Я балдею. – Медсестра не покривила душой.

С тех пор как они сошли с трапа самолета, ее рот не закрывался от удивления, а Ремизов представлялся ей магом, которому доступно решение любых проблем. За его спиной она чувствовала себя спокойно, в безопасности, и, если бы в запасе у нее было несколько дней, она бы обязательно в него влюбилась.

– Куда теперь?

– Пойдем искать приключения, другого нам не дано. Теперь и сама жизнь – это одно большое приключение. А все самое интересное – на аэродроме.

Почти в том же составе у самого обреза бетонных плит суетился зелено-пятнистый армейский табор, люди в нетерпении ожидали своей очереди за тяготами и лишениями, очереди на войну, и в этом стремлении они были чисты и невинны, как дети. Оставив своих подшефных у рулежной дорожки, Ремизов направился в диспетчерскую, поднялся на вышку руководителя полетов. Пехотному лейтенанту не по чину вторгаться в авиационную епархию, но сегодня он не знал препятствий, он входил, и его везде принимали.

– Товарищ майор, ничем не порадуете?

– Ты с пассажирского борта?

– Да я-то ладно, мне не привыкать. Там люди нервничают, те, что по первому разу. Ну, представляете, каково им сейчас после Союза в такой неопределенности?

– Представляю. – Диспетчер отошел к пульту управления ответить на чей-то запрос, а когда вернулся, по его лицу читалось, что обстановка в небе изменилась. – К нам идет грузовой борт из Кабула, сядет через час, у нас загружается ракетами и тут же уходит на Баграм. Иди, передай публике: если есть желающие на попутном «грузовике» добраться, пусть готовятся. От Баграма до Кабула сорок километров, там все рядом, доберутся.

– Спасибо, товарищ майор, уже лечу. – Майор в ответ улыбнулся. – Ну я в переносном смысле.

Через три часа он летел уже в прямом смысле, а с ним еще семьдесят семь таких же, как он, путешественников, любителей экстрима. В Шинданде, кроме тех, кто добрался до места, не остался никто. Второй пилот на тетрадном листе составил полетный список, оставил один экземпляр на земле на тот самый последний, поганый случай, о котором никто не желает думать, и предложил всем места верхом на деревянных ящиках внутри «летающего амбара». При этом он издевательски улыбался в предвкушении предстоящего пилотажа, рассказывал страшные истории, а может, и небылицы, заранее зная, что от полета никто не откажется.

«Ил-76», горбатый, неуклюжий, потрепанный, не так элегантен, как его старший пассажирский собрат, еще засветло вернувшийся в Ташкент. Но он этого и не стеснялся, у каждого есть своя доблесть, и сразу после короткого разбега, расстреливая, как заправский боевик, тепловые ракеты, трудяга «грузовик» приступил к стремительному набору высоты. У Ремизова, успевшего налетать в своей жизни десятки тысяч километров, сразу и необратимо заложило уши, он открывал и закрывал рот, пытался сглатывать слюну, но ничто не помогало. Здесь не предлагали минеральную воду. Прислонившись спиной к такелажной сети, к борту самолета, подтянув колени к самому подбородку, он сидел на длинном пенале с реактивным снарядом к «Граду» и ощущал, как к глухоте примешивается тупая головная боль, медленно разливающаяся от затылка к глазам. Тяжелое безвременье затянулось, на высоте восьми тысяч метров над землей, среди внезапно открывшихся в иллюминаторах звезд, оно могло длиться мгновение, могло совсем остановиться и стать вязким, как кисель. Но жизнь – это движение, только движение, от начала и до самого конца. Подтверждая это, в затылке снова колыхнулась волна медленной боли. Безвременья нет, это тоже движение, но только в стороне от цели. Когда же я доберусь до места? Скоро, теперь скоро, когда закончится эта звездная ночь.

Ватный холод выстудил кожу рук, начал прокрадываться за воротник, Ремизов пошевелился, сжимаясь в комок, в последний раз окинул мутным взглядом сидевших плотными рядами соседей, таких же оглушенных и вялых, и провалился во мрак… Как холодно стоять на льду босиком, ступни теплые, а замерзшие пятки уже невозможно оторвать ото льда. В этой пещере слишком много льда, он везде, он свисает огромными сосульками с потолка, стекает стеариновыми наплывами по стенам, заливает трещины черной горной породы. Но надо спать, спать, и глаз уже не открыть. Это царство снежной королевы. Две сосульки, два ледяных сталагмита острыми стеклянными наконечниками начали медленно подниматься внутри его ног. От того, что в костях растет инородное тело, боли не было – было страшно, что теперь ноги стали хрупкими, как стекло, и могут разбиться. Сталагмиты поднялись до колен…

Сознание озарилось яркой вспышкой, Ремизов широко открыл глаза, чувствуя резь в самой сердцевине головы, слыша пронзительный звон в ушах. Перед ним, упершись руками, ногами, спинами в ящики с реактивными снарядами, с такими же широко раскрытыми глазами в странных позах сидели десятки его попутчиков. Вцепившись пальцами в такелажную сеть, он бросил взгляд в иллюминатор – звезд не осталось, только сплошная чернота, за которой, невидимая, нарастала земля. Трудяга «грузовик» падал.

– Нас что, сбили? – чей-то неуверенный голос прорвался сквозь мощный гул двигателей, озвучив внезапную и общую для всех мысль.

На секунду все прислушались к этому несмолкающему гулу, нет, все четыре двигателя работали устойчиво и ровно, непрерывным потоком выбрасывая из сопел раскаленные реактивные струи. В полумраке грузового отсека все смотрели друг другу в глаза, ожидая спасительного ответа.

– Может быть, он пикирует?

– Ага, нашли бомбардировщик! Он же транспорт!

– Внизу огни! – выкрикнул кто-то от иллюминаторов.

– Это Баграм, взлетно-посадочная полоса, мы садимся, – откликнулся летевший с ними летчик, если судить о нем по синей куртке ВВС.

– Так кто ж так садится?

– Здесь все так садятся…

Несколькими минутами позже тяжелый «Ил-76» грузно коснулся своими шасси бетона, оставляя на нем черные следы сожженной резины, и едва его двигатели взревели на реверс, как погасли взлетно-посадочные огни и очертания аэродрома пропали в густой черноте. На стоянке вблизи вышки диспетчера транспортный самолет замер, открыл широкую аппарель, приглашая на выход в ночь своих пассажиров. Только теперь Ремизов почувствовал, как промерз. Сгибались только колени, а все, что ниже, отказывалось его понимать и подчиняться. Карабкаясь по ящикам, наступая ступнями будто на битое стекло, чувствуя вихри рассыпанного в голове песка, он добрался до проема, неосторожно спрыгнул с аппарели, ударившись окаменевшими пятками о бетон. В них тут же воткнулись раскаленные жала боли, а в голове снова взметнулись вихри песка.

Бывшие пассажиры медленно спускались на землю, долго пребывали в заторможенном состоянии, в растерянности, не видя вокруг ничего, даже звезд, которые так и не пробились сквозь сплошной занавес циклона. Ремизов был таким же, но, в отличие от многих, знал, что до конца комендантского часа за пределы аэродрома их не выпустят, и коротать время до рассвета придется здесь, рядом с полосой. Где-то среди толпы блуждали и его подшефные, ну что же, он им обещал приключение, и оно удалось. Здесь Ремизов удовлетворенно улыбнулся, поискал их глазами, но вместо попутчиков увидел двигающийся по летному полю «КамАЗ» и, прихрамывая, быстрым шагом бросился ему наперерез, в свет фар. Забравшись в кузов, он различил силуэты десяти или двенадцати человек, сидевших вдоль бортов.

– Мужики, возьмите на постой.

– А чего ж не взять? – отозвался кто-то из дальнего угла. – У нас и место есть.

– Отблагодарю.

– Лучше расскажи, как там, в Союзе.

– Как всегда, нормально. За все последние месяцы там ровным счетом ничего не изменилось.

– Не говори «последние», говори «крайние».

– Ладно, крайние. Там что летом, что зимой, худо не бывает.

– Так я и знал. – Кто-то полусонно буркнул из другого угла.

За столом в деревянном вагончике разговор продолжили. Ремизову пришлось вспомнить и рассказать гостеприимным хозяевам, как падает в лесу пушистый снег, как роскошно в «Заравшане» играет оркестр, как старого приятеля в Ташкенте встретил, как герои народного эпоса, Пал Палыч и Николай Палыч, из русской глубинки представляют себе афганские дела. Но после третьей стопки технического спирта боль в голове не только не утихла, как он надеялся, а приобрела характерный чувственный оттенок не то колокола, не то кувшина, раскалывающегося изнутри.

– Как там, как там, эх…

Ремизов пытался собраться, найти растерянные и растрепанные мысли, в которых еще недавно отражались светлые воспоминания. Но света в воспоминаниях становилось все меньше, отпуск неотвратимо сливался в один долгий вчерашний день с осадком необъяснимой горечи. Снег. Что снег? В степи с низовым ветром, он колючий, обжигающий лицо и дыхание… А оркестр? Это же не музыканты, сборщики дани, вымогатели – все лучшее играют только на заказ… Ренат тоже хорош, прикрылся солдатскими спинами, но кто его осудит. Не судите, да не судимы будете… Пал Палыч… Про этого и говорить нечего, номенклатурщик хренов, такие, как он, за цифрами и показателями людей не видят. Им чужая жизнь – единица из статистики. Солнечным зайчиком из памяти выплыло лицо жены, Ремизов попытался улыбнуться, но напряжение мысли причиняло боль. Как там, в Союзе? Если б вы знали.

– Хорошо там, да?

– Я ехал в отпуск за счастьем. А он, как двуликий Янус… Он усмехался надо мной. Счастья, говорит, захотел, бери, сколько возьмешь. Будешь уезжать – вернешь обратно. Некрасиво, наверное, завидовать, а я завидовал. Всем, кого встречал, всем завидовал.

– Ладно, не сдавайся.

– Так и есть, держись!

– Тоскливо, наверное, из Союза возвращаться?

– Да, тоскливо. Кризис переходного периода, но это не страшно. Тоскливо оттого, что там нас совсем не понимают, совсем. А здесь мы одной крови!

Дело было далеко за полночь, и на нары он упал, потеряв последние силы, успев, однако, при этом заметить, что простыни ему постелили совершенно новые, и от них исходил настоящий аромат армейского склада.

Когда ремизов проснулся, уже наступило позднее утро, аэродромная обслуга, инженеры взлета и посадки самолетов, а это оказались именно они, давно отправились на службу. на столе под салфеткой стоял завтрак, а рядом лежала короткая записка: «ни пуха ни пера тебе, земляк». взяв чемоданы и прохлюпав по размокшей скользкой глине, – а она нисколько не лучше нашей грязи, – почти километр, он добрался до аэродрома. Первую пару «вертушек» на руху он прозевал, она, как рейсовый автобус, ушла по расписанию в восемь утра, а вторая будет только после обеда, опять предстояло ожидание, на этот раз не такое томительное.

– а, ремизов, и ты здесь, ну здравствуй! – Знакомый голос, голос командира полка, раздался за спиной, он резко и радостно обернулся.

– Товарищ подполковник, лейтенант ремизов из отпуска прибыл, во время отпуска замечаний не имел.

– Хорошо, что прибыл, у нас там такая каша. Потерь много, ротных не хватает. ваш батальон здорово в январе потрепали, мы на дархиндж ходили. Тебе работа найдется. – Кашаев азартно, со странным торжеством, с блеском в глазах рассказывал о последних страницах жизни полка, что у лейтенанта по спине пробежал озноб.

– Из офицеров кто погиб?

– в батальоне? У вас командир гранатометного взвода. Пулю в грудь получил. ничего, красиво погиб, там такое было! стрельба, грохот, мины, как дождь, ну и вашего взводного зацепило. а ты молодец, в отпуске отдохнул, посвежел. нам такие нужны, теперь и тебе достанется, – здесь Кашаев слегка гоготнул, а ремизову показалось, что перед ним не командир полка, а разухабистый поручик ржевский, у которого в голове женщины и анекдоты, и ничего больше. еще ему показалось, что Кашаеву по-настоящему страшно. страшно и как командиру, который отвечает за жизни двух тысяч солдат и офицеров, за выполнение задач, стоящих перед полком, страшно и как обыкновенному человеку.

– Как там комбат, начштаба? – Ремизов не хотел продолжать разговор, но и молчать казалось ему неудобным.

– Комбат ваш цел, поддает периодически, а иногда хорошенько поддает. – Командир полка снова весело гоготнул. – Начальник штаба поставил турник во дворе, по утрам подъем переворотом крутит, никто угнаться не может. А сегодня утром батальон в рейд ушел, там простая задача, завтра к вечеру вернутся, встречать будешь.

Рулетка делает круг

Батальон ушел в рейд перед рассветом. Солдаты, зевая до хруста в суставах, толпились, толкались, выстраивались в колонну во дворе присыпанного ночным снегом батальонного дувала, взводные и сержанты взбадривали их бесполезными окриками, при робком дежурном освещении считали по головам, проверяли оружие и имущество. Спать сегодня не пришлось, так, дремали, еще вечером батальон был готов к выходу, снаряжен, проверен и уложен отдыхать на нары, на полы, не раздеваясь. Во всем этом тоже присутствовал замысел предстоящих боевых действий.

На время отсутствия командира полка руководство взял на себя Лосев, начальник штаба. Сдержанный, слегка флегматичный, он знал свое дело и свое место по штатному расписанию, его уважали в полку. Ему доверяли – и это больше, чем оценка. Оставшись за командира, он спокойно, по-деловому отдавал распоряжения командирам подразделений, а вчера после утреннего развода попросил Усачева остаться для получения отдельной боевой задачи. Лосев кратко изложил тактическую обстановку в ущелье и вблизи него и то, что предстояло сделать второму батальону.

– Наш полк в кольце наблюдательных постов. Факт?

– Факт.

– Это значит, что они нас постоянно контролируют и передают информацию на базу о движении наших колонн, выходах техники и подразделений. Факт?

– Факт.

– Вот видишь, комбат, что получается. У душманов есть возможность упреждать нас в действиях. Определив направление движения и количество людей, техники, они просчитывают, где мы будем через два часа или через сутки. И что они делают?

– Минируют тропы и выставляют засады.

– Факт! – Лосев победно бросил карандаш на разостланную карту. – Вот это они и делают! И я бы в их положении тоже так делал, чего проще. Главное, чтобы хватило сил и маневренности. Сейчас недостатка в людях у Ахмад Шаха нет, так что сил, подвижных групп хватает. А поскольку действуют душманы налегке, выполняют узкие задачи, то и с маневренностью у них полный порядок.

– А на засады мы напарываемся обычно на закате солнца.

– Вот и ответ на поставленные вопросы. К вечеру они успевают выставить заградительный рубеж и с темнотой скрыться от преследования и ударов артиллерии. Тактика в чистом виде, – на этом негромкий, менторский тон монолога Лосева закончился. – А теперь слушай боевую задачу.

В три часа ночи, в полной темноте, почти бесшумно второй батальон по хребту вдоль Гувата выдвинулся из расположения полка и к восходу солнца прошел посты охранения, преодолел зону наблюдения душманов и поднялся на уровень трех тысяч метров. При этом утром в противоположном направлении вышли роты третьего батальона, изображая разведку местности на подходах к кишлаку Ханиз. Этот рейд для Усачева и его людей стал новой страницей в учебнике ведения войны. Он не взял с собой минометчиков с их «самоварами» – только офицеров минометной батареи для корректировки огня – и продпаек – только на сутки, боеприпасы оставил в том же количестве, два боекомплекта, от страховки не отказываются, но без мин вес солдатской экипировки сократился на семь килограммов. Поднявшись на уровень основного хребта, батальон почти без остановок, в хорошем ритме продолжал движение на восток, а через двадцать два часа, уже за полночь, вышел в назначенную точку.

– Ну что, начальник штаба?

– Кишлак внизу. Должен быть прямо под нами. – Савельев еще раз посветил фонариком на карту-склейку. – С рассветом все прояснится, ждать недолго.

– Ладно. Располагай роты по хребту. Никому не шуметь, слышимость ночью хорошая. Выставить охранение и всем спать. Вызови ко мне Кондрашова.

Офицер батареи Кондрашов вместе со своим напарником уже окопался в песчанике среди камней и, бросив под голову вещевой мешок, почти провалился в сон.

– Товарищ лейтенант, это посыльный. – Кто-то негромко пропел у самого уха. – Комбат вызывает…

– Значит, так, – Усачев в темноте всматривался в усталое лицо минометчика, – под нами кишлак, с рассвета ведешь наблюдение, записываешь цели, высчитываешь координаты. Здесь должна быть приличная банда. Сам понимаешь, их надо накрыть сразу, после первого выстрела времени на корректировку стрельбы не останется. Иначе весь наш марш-бросок насмарку. Готовься к горячей работе. Понял?

– Все понял, товарищ подполковник.

Вернувшись в свой небольшой окоп, Кондрашов прижался спиной к спине напарника, чтобы экономить тепло, прикрыл глаза.

– Ну? Что комбат вызывал? – проговорил тот сквозь сон.

– Завтра с утра «духов» жарить будем. Я даю установки для стрельбы.

– Везет тебе. Считай, что оформляешь представление на орден.

– Еще попасть надо.

– Куда ты денешься? – проворчал тот в последний раз и уснул.

Через час уснули и все дозорные, свалившись от страшной усталости и холода, пробиравшего до костей. Поджав под себя окоченевшие ноги, пряча за пазуху руки, они терлись, сколько могли, о своих товарищей, пока их окончательно не свалил тревожный сон. Повинуясь совсем другим рефлексам, вздрагивал во сне Савельев, охранение – его служба, и он чувствовал сквозь сполохи дремотных видений, что эта служба спит. Усачев же, наоборот, заснуть не мог совсем, ощущал резь в закрытых глазах и дрожь по всему телу. Не дожидаясь рассвета, очнулся Кондрашов. Едва забрезжило, он подобрался к комбату.

– Товарищ подполковник, я готов.

– Вижу, что готов. Еще рано. Долина не просматривается.

Ближе к семи утра внизу ущелья проступили очертания почерневших от сырости дувалов, голых виноградников, крайних строений кишлака, медленно превращавшихся в дома. Вздрогнул и вырвался из сна Савельев.

– Ну ты и нервный, начальник штаба. Кого-то рвал зубами всю ночь.

– Жизнь свою проклятую, кого же еще. Что теперь?

– Светает. Всем офицерам наблюдать за кишлаком и за соседними высотками, там могут быть наблюдатели, шум не поднимать. Они должны быть здесь. Возможно, у них есть и сторожевые посты.

– Тихо. – Приложив к глазам бинокль, Савельев осмотрел всю местность вокруг, отправил посыльного из взвода связи по ротам. – А вот теперь интересно… «Духи»!

– Они самые. – Мелкие человечки в линзах бинокля приобретали очертания, росли, они выбегали из большого трехэтажного дома-крепости, их становилось все больше, Усачев пытался их считать, но сбился со счета. – Их много.

– Вижу. На них униформа. Что они там делают?

– По-моему, это утренняя физическая зарядка.

– Не очень-то они похожи на «духов». Пора запрашивать артиллерию. – Савельев вопросительно посмотрел на комбата.

– Пора. Кондрашова сюда!

– Я бы и сам мог дать целеуказание.

– Пусть каждый занимается своим делом, – мягко обрезал Усачев.

– Лейтенант Кондрашов по вашему приказанию…

– Отставить. Цель засек? Вот и докладывай по существу.

– Так точно, засек. Предлагаю работать «Градом». – Встретив сомнение во взгляде комбата, продолжил конкретнее. – Здесь предельная дальность для «Гвоздики», по расчетам, более пятнадцати километров, с учетом износа стволов рассеивание разрывов при стрельбе залпом будет большим, я бы сказал, слишком большим. При стрельбе по площади эффективность залпового огня одной установки «Град» будет выше, чем у гаубичной артиллерийской батареи.

– Все?

– Нет, не все. Я предлагаю открыть огонь без пристрелочного выстрела, произвести залп двадцатью снарядами. – Кондрашов помялся. – И потом, взводом «Град» командует мой однокашник, он в училище лучшим был.

– То есть нас самих он не накроет. И ты в этом ручаешься?

– Не должен, – не оценив юмора, отчеканил лейтенант.

– Хорошо, давай на связь.

За последние несколько минут утренняя физическая зарядка внизу приобрела черты футбольного поединка. Моджахеды на самом деле играли в футбол, это как-то совсем не вязалось с представлениями Усачева об афганцах, а особенно о тех, что совсем недавно заселяли это ущелье и распахивали здесь террасы под пшеницу и кукурузу. Может, это вовсе и не афганцы?

– «Дождь», я – «Контрольный», «Дождь», я – «Контрольный», принимай задачу. – Закончив переговоры, Кондрашов стянул на затылок наушники. – Товарищ подполковник, «Дождь» готов.

– Давай, залп!

– «Дождь», я – «Контрольный». Залп! – После затянувшейся паузы минометчик обернулся к комбату: – Товарищ подполковник, «подарки» в воздухе. Все двадцать!

– Ну, – голос комбата напрягся, – наблюдаем результаты стрельбы.

В ушах звенел холодный утренний воздух, сердце беззвучно, резкими толчками прокачивало в артерии и вены горячую кровь, все замерло, и только вверху, где-то очень далеко, раскачивая самый зенит неба, уловимый лишь самым тонким слухом, нарастал неясный гул. Вдруг это звучание стремительно возросло, но в то же мгновение оно яростно лопнуло, раскроив черно-белым разрывом левый дальний угол «футбольного поля». Эхо взрыва не успело отразиться от ближних скал, как рядом вспух еще один, похожий на гвоздику протуберанец. Секундами позже все поле покрылось клубящимися грязными облаками мерзлой пыли.

Грохот, доносившийся из долины, пробудил спящих солдат, тех, на кого он не подействовал, растолкали сослуживцы.

– Задача выполнена, скоро уходим.

– Зачем же мы сюда приперлись?

– Зачем, зачем. Чтобы тебе задницу поморозить.

– Хватит галдеть. Пятнадцать минут на завтрак, и выдвигаемся.

– «Духов» «Градом» накрыло. Вы посмотрите, что там творится.

Увидеть то, что происходит внизу, без бинокля не представлялось возможным, но сквозь оседавшую пыль уже просматривались неясные, припорошенные этой пылью фрагменты разорванных тел, которые еще недавно принадлежали врагам. Солдаты в долине насчитали их больше двадцати.

– Отличная работа, Кондрашов. – Усачев поблагодарил своего лейтенанта за мастерскую стрельбу. – Давай дивизиону отбой.

– «Дождь», я – «Контрольный». Цель поражена. Отбой.

– Начальник штаба, докладывай в полк, задача выполнена, мы возвращаемся.

* * *

Когда близкий человек нужен тебе, как воздух, а его всё нет и нет, накапливается, нарастает ощущение пустоты, будто бы этого человека уже и не будет. Если же человек умирает, пустота по-настоящему безвозвратна… Старшина Сафиуллин отличался сентиментальностью, остро реагировал на потери близких людей, и к этой декадентской философии, самой первой ее части, оставлявшей надежду, придумал продолжение – природа не терпит пустоты. Кто-то придумал до него? Не важно. Важно, что пустота обязательно закончится, и в этот момент наступит счастье. Момент материализации – вот что такое счастье.

Старшина как раз и размышлял об этом, когда Ремизов материализовался из «вертушки», шедшей второй в паре, он сразу всем своим существом признал ротного и чуть не выронил лоток с куриными тушками, которых успел выменять у вертолетчиков за три литра самогона. Его худое тело стало гуттаперчивым, ватным, а лицо поплыло под натиском набухавших слезных желез, готовых разразиться внезапным паводком.

– Ахмет, кур не урони! – Ремизов посчитал хорошим знаком, что первый, кого он увидел в полку, был не кто иной, как его старшина.

– Товарищ командир, товарищ командир, я… я… Мы вас так ждали, так ждали. – Сафиуллина обуревали нешуточные эмоции, они волнами блуждали по его лбу, щекам, губам, и, если бы не этот лоток, его руки уже терли бы хлюпающий нос.

– Ха, знаю, замполит писал. Все привез, что он просил.

– Да, ладно, главное, что с вами все в порядке. – Слезные железы быстро пересыхали, и вот уже старшина, как прожженный торговец с бухарского базара, улыбался ротному, показывая все зубы сразу.

– Еще бы! Конечно, в порядке, я же дома отсыпался, отогревался.

– А я вот тут курочек сообразил. И рота сегодня после операции возвращается, и вы, товарищ командир, прилетели. Все вовремя пришлось.

– Ахмет, – в сердцах проговорил Ремизов, – ты не меняешься, и я просто чертовски рад тебя видеть.

– Ну, рассказывай, продолжай. Сегодня твой вечер, сегодня ты весь вечер должен рассказывать. – Черкасов, истосковавшийся по дому, по жене и сыну, больше часа слушал и слушал Ремизова, улавливая в голосе командира сладкие, как мед, чарующие, как флейта, волшебные звуки. После его слов, после водки и самогона офицеры роты, собравшиеся в блиндаже, поддались грусти, словно над ними прошелестела крылом синяя птица ностальгии, а Сафиуллин, размягчившись, впал в обиду и расстроился. Все сказанное и недосказанное означало только одно: что где-то там, далеко на севере, есть родина, и на мгновение она стала ближе.

– Хватит уже. Я и так вас достал, чувствую, да и в горле у меня пересохло. – Ремизов попытался отшутиться.

– Алексеич, налей командиру, слышал, у него все пересохло. – Замполит, помимо прямых обязанностей бывший еще и тамадой, отреагировал быстро и прямолинейно. – Давайте выпьем за командира, за тех, кто возвращается.

– За тех, кто знает, куда возвращается, – бросил вполголоса Васильев.

– Замполит, лучше ты расскажи. Как операция прошла?

– Нормально, все живы. В остальном, как обычно. – Видя, что ротный смотрит вопросительно и не совсем понимает, что теперь означает «как обычно», Черкасов добавил: – День туда, день обратно, хорошо, что не бегом. В этот раз налегке. Стрелять не пришлось, за нас Кондрат отработал, ему разрешили залп из «Града», так он «душков» накрошил в винегрет. Только ночью, пока ждали, замерзли очень. Вот и вся операция.

– Да бойцы у нас померзли, – вставил слово Айвазян. – Я троих в санчасть отвел. Обморожение и температура.

– Ерунда, отойдут, мы – шестая рота, мы – живучие. Командир, а у нас везуха поперла. Ну, ты помнишь, я же говорил тебе раньше, в сентябре, ты пришел – и все изменится. Так ведь изменилось! Пока ты отмокал в отпуске, ни одного убитого, раненых, правда, много, аж, девять, но тяжелый только один.

– Сапера забыл, – также вполголоса уточнил Васильев, – и шестьдесят третью машину.

– Алексеич, я ничего не забыл, я его не считал. Сапер не из нашей роты. Был бы из нашей – был бы жив. А машина, она и есть машина, тринадцать тонн металлолома.

– Так, что было-то?

– На Дархиндж ходили, а застряли опять в Киджоле. Заняли те же позиции, что и раньше, а они по нам из минометов как врежут! Я со страха чуть в штаны не наложил. Нас дувалы спасли, они невысокие, но все тропинки огораживают, вот мы прямо на тропе и залегли. А сапер… Сапер ошибается один раз, вот он мину щупом и зацепил. Когда его на плащ-палатке выносили, боец из первого взвода наступил на мину, и все осколки достались саперу, а у нас одна оторванная нога и еще восемь легкораненых. Вот такие дела.

– Да, невесело. А с БМП что?

– Там хохма. Сопровождали колонну от Джабаль-ус-Сараджа. Прошли Гульбахор, смотрю, Олексюк поотстал, большие расстояния между машинами, а в них и топливо, и боеприпасы, и все такое… Я ему: какого черта, держи дистанцию, дисциплина на марше! Ну, он и газанул, начал догонять. И тут у него под правой гусеницей как рвануло! Столб земли, пыль, машина днищем кверху, солярка горит. Я думаю, Олексюку мандец, и по кускам не соберем, а он из-под соседнего дувала выползает. Ошарашенный, глаза как тормоза, контузило, конечно, но ведь цел!

– Замполит у нас – настоящий шаман. – Шустов, месяц как вернувшийся из госпиталя и ожидавший в апреле замены, многое помнил и каждым своим шрамом побаивался оставшихся ему недель. – Перед выходом всех запугает, черти разбегаются.

– Я думаю, что состояние тревоги взбадривает. – Замполит довольно усмехнулся.

– Еще говорит, что мы грехи свои вычерпали до дна и заплатили за них вперед.

– Хотелось бы верить.

– Я прав, и нечего тут сомневаться – Черкасов поднялся, продиктовал, как в свое время Ленин апрельские тезисы: – Выживает только тот, кому это надо! Кому не надо, того ни черти, ни ангелы не спасут. Разве что командир спасет, он наконец вернулся. У меня есть тост. За нашу роту!

С ходу, отстояв наряд дежурным по полку, вечером следующего дня Ремизов вместе с Черкасовым зашел в гости к Малике, окунувшись в домашнюю обстановку, в уютный оазис женского тепла. Она похорошела, выглядела спокойной и добродушной и искренне обрадовалась гостям.

– Малика, смотри, кого я к тебе привел! – по выражению лица замполита читалось, что он привел с собой не менее чем Деда Мороза, и тот, несмотря на опоздание, исполнит сейчас все новогодние желания.

– Вот это да! Лейтенант Ремизов! И где же пропадал командир доблестной шестой мотострелковой роты?

– В отпуске, – смущаясь, ответил лейтенант Ремизов.

– На этот раз оправдание принимается.

– Разве без меня скучали?

– Нет, не скучали, но жизнь такая штука… лучше уж поинтересоваться.

– Мы сегодня опять с шампанским. – Черкасов с гордостью поставил на стол бутылку вина, от которой неистребимо веяло мирной жизнью и праздником.

– Значит, будем пить за встречу.

– И за наступающую весну.

Приближался март, который и для Ремизова, и для всего батальона подытоживал первый год войны, выводя спираль времени на новый виток, а жизнь – на новый вираж. И, безусловно, он нес с собой несмелую надежду на то, что эта война внезапно, вдруг закончится.

– Молодые люди, открывайте! Только без стрельбы. – Она играючи поежилась. – Вино будем пить из пиал, а к вину у меня есть конфеты.

Рядом с Маликой время текло незаметно. Она была не только по-восточному красива, но и деликатна, умела слушать, умела и рассказывать, но предпочитала, чтобы это делали мужчины. Ее интересовало все, и два лейтенанта наперебой, словно соревнуясь, выдавали ей батальонные секреты, в основном беззаботные курьезы, ей же нравилось, что они ни разу при этом не упомянули с насмешкой своего комбата.

– Малика, сколько тебе лет?

– Молодые люди, что вы себе позволяете? – Малика притворно потупила глаза. – Когда же вы наконец повзрослеете, женщину не пристало спрашивать о возрасте.

– Пардон, мадам, – Ремизов, так неудачно выдавший свои мысли, сконфузился и густо покраснел, – ты особенная, ты – настоящая загадка.

– Эх, воспитывать вас и воспитывать. Я, между прочим, мадемуазель. – Пропустив окончание фразы, она посмотрела на своих визави с иронической улыбкой и сожалением. – Двадцать девять мне, мальчики, и тайны на пустом месте делать не собираюсь. Старая я для вас, или вы для меня слишком юные, не знаю. Вот если бы мне скинуть лет семь, я бы кем-нибудь из вас увлеклась. Хотя толку-то, вы ведь все женатые.

– Малика, ничего не надо скидывать, ты самая-самая лучшая.

– Коля, продолжай. Я сто лет не слышала таких красивых слов. Вот он, настоящий джентльмен!

– Он не джентльмен, он замполит.

– Значит, настоящий замполит.

Возвращались в расположение роты поздно, со звездами.

– Черкес, у тебя какие отношения с Маликой?

– А-а, зацепило! – Тот весело и со значением подмигнул. – Никаких. Понял? Пару раз с Кондрашовым заходили к ней, так, музыку послушать, поболтать, в карты играли. Вообще я специалист по самогонке, а не по женщинам.

– Знаю я твою специализацию. Но она настоящая женщина и такая… – он задержался с определением, – чайная роза! Ты этого не чувствуешь?

В ответ Черкасов скосил глаза на своего ротного и продолжал все так же загадочно улыбаться. При своей субтильной фигуре он не пользовался успехом у слабого пола, не рассчитывал на него, да особенно в нем и не нуждался. Его любили совсем за другие качества.

– Кажется, я теряю своего ротного. Рем, ты только из отпуска, а послушать тебя – голоден как волк. Или, наоборот, только аппетит прорезался? – Здесь Черкасов не выдержал и негромко, как бы понимающе, хохотнул.

– Она с кем-нибудь спит?

– Ну ты даешь! Не разгоняйся так быстро. Во-первых, я этим не интересовался. Во-вторых, просто не знаю, она порядочная женщина, свою личную жизнь напоказ не выставляет. И, в-третьих, если тебе это надо, сам у нее и спроси.

– Она мне пощечину припечатает.

– А ты что хотел? Конечно, припечатает, но это не самое страшное. Хуже, если укажет на дверь и попросит больше никогда не беспокоить. Она может, она же Малика! Сомневаешься?

– Нет, что ты, ни в коем случае. Я этого и боюсь. Она – может. Она – женщина.

– Вот видишь, – удовлетворенно протянул Черкасов и как бы между прочим добавил: – Рем, а у тебя дома все в порядке?

– Все в порядке. А почему ты спрашиваешь?

– Я же настоящий замполит. Ты четвертый день как вернулся, а тебя мотает из стороны в сторону. Я думаю, тебе в рейд надо, взбодриться, сразу в чувство придешь, вспомнишь, что и сколько весит.

– Хм, спасибо, успокоил.

– А как у тебя с супругой? Ну, отношения и все дела? – без предисловий продолжил Черкасов.

– Ты не замполит, ты – следователь НКВД. – Ремизов замолчал ненадолго, размышляя, стоит ли говорить о своих чувствах вслух. – Зачем тебе? Моя жена несамостоятельна, беспомощна, ей кажется, что я для нее – все. Она живет со своей матерью, под надежной защитой, там порядок. Сейчас другим защита нужна.

– Ну, положим, Малика в защите не нуждается.

– Ты уверен? Что же тогда она делает здесь, в Афганистане?

* * *

Всю зиму снег пролежал на высоте выше двух с половиной тысяч метров, он так и отметил этот уровень извивающейся, повторяющей контуры окрестных гор черно-белой границей. Вверху – белые с черными проплешинами камней и пещер остроконечные шапки хребтов, ниже – черные с белыми пятнами, мокрые от тающего снега нелюдимые скаты и трещины отрогов. До самого марта по ущелью бродил туман, возможно, это было заблудившееся облако, у которого не хватало сил сняться с якоря и плыть себе дальше. Но вот первый весенний ветер подхватил его, протянул сквозняком с востока на запад, и безудержное солнце принялось сушить долину, набухающие на деревьях почки и пласты глинистой грязи, замешанной гусеницами боевых машин.

Склоны ущелья, обращенные на юг, просыхали быстрее, и поэтому, когда батальон пошел на Парандех с шестой ротой во главе, две сотни солдатских ботинок уверенно ступали на сухой сверху грунт, не проскальзывали на подъеме. Прохладный мартовский воздух остужал легкие, и груз военного снаряжения не казался таким тяжелым, как раньше, а под куртками-бушлатами еще не «закипал» пот. Скоро эта расслабуха закончится, и опять соленые потоки протекут по спине вдоль хребта до самых ягодиц. Так что Ремизов давно усвоил: гнать время бессмысленно, только уплотнится график назначенных испытаний – вместе с нахлынувшим весенним теплом, вместе с цветущим абрикосом и мирными пчелами разожмется пружина войны. И эта чертова жара, от которой будут плавиться мозги, – самое легкое из того, что предстоит.

Очередная разведывательная информация, очередной поиск врага. Выигрывает тот, в чьих руках инициатива, тот, кто знает свою цель, поэтому надо постоянно двигаться, идти вперед. Под ногами монотонно и зло скрипит щебень, в голове так же монотонно и так же зло метрономом выстукивают мысли, идти долго, еще много часов. Спланировать войну невозможно. Разве это удалось Наполеону? Сколько сотен тысяч людей погублено им ради своих амбиций и в итоге ради безвестной кончины на далеком острове. Но мир называет его гениальным, а французы боготворят, и никто не хочет видеть крови на руках гениального карлика, в том числе и французской крови. Был бы рядом старый взводный Хоффман, он объяснил бы Ремизову, что руки классика всегда чисты, а Наполеон в мировой истории именно классик, и теперь, по прошествии веков, имеет значение только слава, которую он добыл для своей империи, и его собственное имя, ставшее великим.

Батальон продвигался медленно, как всегда, когда план операции утверждал Кашаев, медленно, потому что саперы все так же методично прощупывали тропу, а солнце так же неуклонно приближалось к зениту. Ремизов следом за Фещуком, шедшим в колонне перед ним, перепрыгнул через сухой арык, шириной чуть больше метра, напоминавший канаву, взбил правым ботинком пыль там, где только что наступил его сержант. Оглянулся – в его след грузно впечатал свой ботинок ротный связист Мурныгин, который никогда от него не отставал. «Все как учили», – удовлетворенно подумал ротный. Не отрывая от земли глаз, так же след в след, перепрыгнул через арык и Черкасов. Прошло меньше минуты, как, обдавая спину холодом и страхом, сзади Ремизова прогремел взрыв. Черная гарь от тротила, каменистая крошка, облако оседающей коричневой пыли и посреди тропы, под этим облаком, схватившись за обрубок ноги с торчащей белой костью, мычит и корчится от боли его солдат.

– С тропы не сходить! – крикнул на ходу Ремизов. – Связист – «вертушку»! Черкес – со мной! Санинструктор!

– Здесь я, – ответил прибывший в роту с январским пополнением худощавый младший сержант. Санинструктор прибыл к месту подрыва и остановился в нерешительности, вместе с другими солдатами впившись глазами в завывающего Рахметова, в эту безобразно торчащую кость.

– Давай шприц. – Санинструктор достал из медицинской сумки шприц промедола и замер, ожидая от ротного следующей страшной команды. – Действуй! Укол в бедро.

– Я?.. – Переводя взгляд с командира на обрубок ноги, вздрагивая от утробных стонов раненого, тот продолжал все так же стоять.

– Давай сюда! Понаберут тут сопляков, черт тебя дери. – Подоспевший Черкасов выхватил шприц и, кивнув на Рахметова, – держи его, чтоб не дергался, – быстро воткнул иглу в бедро прямо через брюки.

Замполит затянул ниже колена жгут и под напряженное молчание солдат неторопливо накладывал на ногу бинты и плел свои обычные комиссарские байки.

– Вот оттопчу зону, сколько пропишут, погуляю по Колыме и пойду в сельскую больницу санитаром. А что? С такой практикой я везде сгожусь. Чем не карьера? А тебя, – бросил он взгляд на санинструктора, – даже скотником не возьмут.

Рахметов утих, болевой шок прошел, теперь ему осталось осознать, что ноги больше нет и не будет, но в первые минуты это еще никому не удавалось.

– Дайте же мне ногу. Меня заберет «вертушка», а она тут будет валяться?

– Стоп, стоп, смотри на меня. – Черкасов наклонился ниже, заглянул солдату в зрачки, пощелкал перед носом пальцами. – Все правильно говоришь, «вертушка» тебя заберет, и твою ногу мы не бросим, мы ее тут похороним. Как положено. А ты крепись, крепись, брат, война. Не ты первый и… – он резко выдохнул, – не ты последний.

Ремизов не слушал монолог своего замполита, он уже несколько минут рассматривал воронку от взрыва противопехотной мины, не решаясь прийти к единственно верному выводу: и Фещук, и Мурныгин, и Черкасов, и он сам – все они наступили на эту мину когда перепрыгивали сухой арык. И все, кто прошел до них, тоже на нее наступили – методично, упрямо, фатально. Причина крылась в ширине арыка, через который по-другому не перешагнешь – только прыжком, а после прыжка со своей заплечной ношей каждый ставил ногу на этот невысокий бруствер. И мина не взрывалась. Пока на нее не наступил Рахметов.

– Черкес, – Ремизов отозвал замполита в сторону, – вернемся с операции – напьемся. Ты не представляешь, мы с тобой только что сыграли в русскую рулетку.

Результата не было. Вернулись с операции ни с чем. Усачева это раздражало. Для его мартовского настроения всегда требовалось нечто большее, чем привычная, монотонная обыденность. Ну ненавидел он март, что еще скажешь. Возможно, потому, что разучился радоваться приходу весны, не питал несбыточных, но таких красивых надежд, не понимал маленького чуда новой жизни, которое происходит в природе каждую весну. В общем, он давно стал прагматиком и, хуже того, убежденным пессимистом, для которого март – это сырость и слякоть, пляшущее атмосферное давление и приступы меланхолии. Нынешняя обыденность заключалась в том, что батальон лишился еще одной ноги, и сухая строка донесения улетела в штаб дивизии, там любят статистику, так любят, что иногда присваивают ей гриф секретности. Но не в этом случае. Одну потерянную ногу там даже писарь не заметит. Да и Усачев не заметил бы, чего греха таить, поскольку не знал в лицо этого солдата и воспринимал его как «боевой штык», как штатную единицу. Но не было результата! Так зачем же эти чертовы блуждания в горах, эти рейды, от которых потом все суставы болят, особенно поясница, а главное – зачем мы принесли эту очередную жертву?

– Командир, ты прав, толку – ноль. Значит, надо менять угол зрения.

Армия должна быть армией, силой, способной защитить страну, и эта задача дорогого стоит. А мы застоялись, как быки в стойле. Разве мы способны на что-либо большее, если с таким противником разобраться не можем? Если Пакистан с подачи заокеанских друзей захочет прибрать к рукам кусочек нашей Средней Азии, где их родственники и единоверцы обитают, что тогда? Что мы им противопоставим? Римские легионы не отсиживались на зимних квартирах, не наедали животы. То на западе с галлами бились, то с Митридатом – на Кавказе, их на все хватало на одной конной тяге, они находились в постоянном движении, только поэтому и одерживали победы. Римский солдат знал свою идею, наград и денег на него никто не жалел. Мы здесь, на Востоке, как те римляне, завоевываем свой плацдарм. Пытаемся. Но если смотреть правде в глаза, для этого нужны молодые, талантливые и дерзкие полководцы, а что у нас? А у нас одни старики в тяжелых папахах. Мы не на тех поставили. От ленивых не было и никогда не будет проку. Вот в чем проблема, а не во вчерашнем неудачном рейде.

– Начальник штаба, ты меня что, воодушевляешь?

– Хотя бы и так. Кто и где видел войны без потерь? Жаль парня, но как бы мы ни сопереживали, то, что случилось, обыденно. Все мы – обыкновенные чернорабочие.

– Ты так думаешь?

– Тут и думать долго не надо.

– Хорошо рассуждаешь. – Усачев посмотрел исподлобья на начальника штаба и саркастически усмехнулся: – Но на самом деле, мы – ассенизаторы. И с нами не только не считаются, а еще и нос воротят. У нас выпить что-нибудь есть?

– У зампотеха всегда найдется.

– Давай по пятьдесят.

– Я пас, командир.

– Ну да, ты белый воротничок, спортсмен-разрядник. Тебе самогон нельзя, ты бережешь свой нравственный уровень. А я – ассенизатор, мне – можно. И – нужно. Понял? Зови зампотеха, Петрович меня понимает. Во всяком случае не задает лишних вопросов и не учит жить.

– Командир, давай без обид.

– Ладно, так и быть, какие уж тут обиды.

Петрович ввалился в помещение, и в нем сразу стало тесно. Это было не только физическое ощущение, а что-то еще, как будто он заполнял собой, своим духом все пространство от пола до потолка и вносил в него умиротворение и уют.

– Васильч, надо все принимать таким, как оно есть. Так проще.

– Я пытался.

– Нет, не пытался. Это надо не кому-то со стороны, а тебе самому. Мир – дерьмо, и ничего тут не изменишь. Вон, моя техника, БМП, тягачи, в грязи по самую башню – уже не отмоешь, фальшборта рваные, аккумуляторы – половина разбита. «Газоны» из минометной батареи, будь они неладны, тем вообще место на свалке. Но как я их люблю. А ведь я танкист по образованию, сначала тосковал по танкам, по настоящей технике, а теперь привык и к этому хозяйству. Плюнь ты на все.

– Я и плюнул.

– Эт, в каком смысле?

– В прямом.

– Нет, в прямом – нельзя. Я имею в виду, возлюби себя, ну и ближнего своего. Хоть мир – дерьмо, но не враг же, с ним, то есть в нем, еще жить и жить. Вот так-то. Ну, давай по маленькой.

Вкусно хрюкнув и чуть сморщившись, Петрович опрокинул кружку.

– Вот так-то, а жить, оказывается, можно.

– Хорошо пошла? – Савельев сочувственно усмехнулся.

– А то! Ты-то все энтим голландским лимонадом разминаешься, думаешь, проку в газах много. А это натуральный продукт.

За дверью штаба батальона раздался шум. Коротко стукнув для приличия, в дверь влетел Чернецкий.

– Разрешите, товарищ подполковник!

– Ну?

– Минометный обстрел! Разрывы в районе шестой роты, штаба полка и санчасти.

Командир шестой роты на связь вышел.

– Начальника связи сюда, давай, действуй! Начальник штаба, батальону занять позиции и укрытия по боевому расчету, огонь не открывать, стоять на дежурном приеме! Петрович, а ты давай к своим и присмотри за этими охламонами из хозвзвода.

– Есть, товарищ подполковник. – Зампотех, шумно дыша, почти скатился по глинобитным ступеням штабного крыльца и привычно засеменил вниз по тропинке, к парку боевых машин батальона.

Над его головой прошелестела мина, и где-то в стороне, за голыми деревьями раздался негромкий хлопок разрыва. Зампотех инстинктивно присел, и теперь уже с другой стороны в стену штабного дувала, из которого он только что вышел, воткнулось несколько тяжелых пуль ДШК. «Ну, ни хрена себе, сходил за спичками. – Пригнувшись, он добрался до большой чинары, залег среди ее узловатых корней. – …Присмотри за охламонами… Ага… Кто бы еще за мной присмотрел».

– Товарищ подполковник, старший лейтенант Мамаев…

– Связь с «962»-м есть?

– Да, он уже выходил на связь. Приказал огонь не открывать, ждать указаний. Я подтвердил прием. Товарищ подполковник, «Дрозд» на связи.

– Слушаю тебя, «Дрозд».

– Разрешите двумя орудиями поработать по хребту выше десятого поста.

В это время еще одна длинная очередь прошла над головой зампотеха, полоснула по стене штаба, по крыльцу, задела край оконной рамы, разбив стекло. Савельев, Мамаев, усыпанные мелкими брызгами битых стекол, отскочили к противоположной стене, присели, Усачев слетел со стула в обнимку с радиостанцией, во дворе закричал раненый солдат.

– Разрешите открыть огонь…

– «Дрозд», наблюдай в своем секторе. Бьет ДШК, – сухой гортанью прохрипел комбат, – жди указаний.

Пулемет стрелять перестал, за дело взялись БМП шестой роты, зампотех это слышал и спокойно встал из-за чинары. На подходе к парку он увидел место, где разорвалась мина, рядом с воронкой лежал раненый боец из минометной батареи, а вокруг него собрался почти весь хозяйственный взвод.

– Что столпились? Это вам не цирк! Всем – в укрытие! Раненого – в укры… – Зампотех не договорил, в трех-четырех метрах от солдат разорвалась еще одна мина, всех смело ударной волной и осколками. – Это не охламоны, это – стадо баранов! – в бессильной ярости закричал зампотех, схватил подвернувшегося под руку бойца, у которого соплей было больше, чем ссадин. – Марш в санчасть! Доктора сюда – срочно! Бегом! Мать твою…

Минометный налет кончился. Как всегда, короткий, неожиданный, злой, на этот раз он стоил полку одиннадцати раненых, десять из которых пришлось на второй батальон. Одиннадцатой стала Надя – полковая маркитантка. Усачев стоял у разбитого окна и сквозь ветви еще голых деревьев смотрел вслед своим раненым, которых все по той же тропе уносили в сторону санчасти на носилках.

– Опять по шестой роте ударили. Как обстрел, так им обязательно достается. «Духи» определенно пристрелялись.

– Им не просто достается, похоже, что с них всегда начинают, – добавил начальник штаба. – Рядом с казармой шестой роты лежит огромный валун. Я думаю, что они его используют как ориентир и первую пристрелочную мину отправляют по нему, а потом разбрасывают остальные мины по всему полку, как придется.

– Резонно. А если так, то им и дальше будет доставаться при каждом обстреле.

– Тут никому мало не покажется, только есть одна маленькая деталь. – Савельев хитро прищурился. – Сколько было обстрелов, сколько мин разорвалось, одна даже в крышу казармы угодила, а в роте ни одного раненого.

– Везение.

– Вот бы всем так везло.

– Знаю, любишь ты шестую, свою бывшую.

– Это не важно. – Савельева вдруг передернуло, он вспомнил, как в декабре направил эту роту по голому полю под огонь снайпера, как ротный не хотел выполнять приказ. – Важно, чтобы во всем существовал порядок. Там, где есть организация службы, меньше потерь. Не верю я ни в везение, ни в случайность.

* * *

– Весна – это призрачный образ надежды.

– Почему «призрачный»? Нереальный, что ли? Я думаю, что все наши надежды реальны, как плоть и кровь.

– Хорошо, скажем по-другому. Весна – это сказочный образ надежды. Весной Малика, словно персик, сладка.

– Надо же, стихи? Может, у кого-то из присутствующих и крылышки есть? – Она бросила на Ремизова удивленный взгляд, а он притворно оглянулся за спину.

– Все возможно. А вдруг я приобщен ангельской крови?

– Следи за словами, я Пегаса имела в виду. – Ее чуть развеселило, что он легко поддался игре, и назидательно продолжила. – Не зли судьбу и, вообще, не завышай самооценку.

– Я и не завышаю. Так… – Он посмотрел на нее исподлобья, взвешивая, стоит ли рассказывать, и решил продолжить: – В жизни разное бывало. Я несколько раз попадал в переделки, и всегда везло. Происходило что-то невероятное. Но как бы помимо моей воли. То есть происходило со мной, но я ни на что не мог влиять, меня не покидало ощущение, что кто-то отводит опасность.

Ремизов еще в отпуске, размышляя о своей короткой жизни, насчитал четыре случая, когда сам висел над пропастью, а его жизнь – на волоске. И все это прежде, чем увидел первого «духа». Размышляя по поводу этих и других злоключений, он тогда так и не решил, считать ли это новым рождением или, наоборот, тревожными звонками, и никому прежде не рассказывал. И вот сейчас перед ироничными глазами Малики ему никак не удавалось ясно выразить свои мысли. Как рассказать про жизнь, которая ногтями вгрызается в трещины камней, не желая сдаваться? Наверное, никак. И еще он помнил, что такое настоящий страх.

– Значит, невероятное? – Об этом Малика слышала раньше от Усачева и улыбнулась уголками губ.

– Не смейся, я правду говорю. Были случаи, когда времени не было даже на мысль, а тело делало нечто точное, просчитанное. Оно действовало само, на уровне рефлексов, и безошибочно. Понимаешь, это как сон о чужой жизни.

– Фаталисты говорят, это судьба. Но если ты хоть чуть-чуть веришь в Бога… – Малика не стала продолжать, в этой неоконченной фразе уже собралось так много смысла, что он переливался, как вода через края чаши.

– А если чуть-чуть верю, то, значит, меня кто-то хранит?

– Ничего это не значит. Богу все равно, веришь ты или нет, он делает свое дело.

– Твой Бог – Аллах?

– Бог един.

– Это я уже слышал.

– Слышал и ничего не понял. Он на самом деле только один. И он нас всех хранит, и тебя тоже.

– Но я не верю в него, если честно…

– Вот за это «если честно…» он и хранит. И еще кто-то другой очень молится за тебя, за твое спасение.

– Ты меня озадачила, но не убедила. За всех молятся, родители так это точно, ночей не спят, переживают. Но люди гибнут каждый день! За них тоже молятся, но это их не спасает от смерти.

– Не кощунствуй, Богу не предъявляют претензий, в него веруют.

– Ты такая убежденная, как будто знаешь, что с тобой ничего не случится.

– Никто не знает о себе всего, и своего конца никто не знает. Случится или нет, здесь или в другом месте, только Аллаху и известно, и я этого не боюсь.

– Как же ты не боишься? Смерть – это всегда страшно. Это больно.

– Человеку, который ранен, но будет жить дальше, действительно больно – такова цена жизни. Тому, кто ушел, – нет. – Малика медленно покачала головой, а Ремизов вдруг понял, что она давно думала об этом, а сказала вслух только сейчас.

– Ты говоришь странные вещи, но мне хочется тебе верить. – Он протянул руку, прикоснулся к ее руке, мягко пожал. Теперь надо было бы кончиками пальцев провести по ее плечу, по волосам, почувствовать ее дыхание, вложить в это все свое обаяние, магнетизм, чтобы женщина стала ближе, но вместо этого он спросил: – Скажи, а как ты вообще здесь оказалась? Зачем тебе это надо?

– Хотелось узнать, чем теперь занимаются настоящие мужчины.

Ремизов убрал руку, ему показалось, ему опять показалось, что его одернули, словно настоящие мужчины могут заниматься только войной.

– К тебе мои лейтенанты зачастили. – Усачев с редкой для него улыбкой, стараясь не выдать за любопытством волнения, прижал к себе Малику.

– Ревнуешь? И правильно делаешь, молодые люди мною еще интересуются, и это очень приятно. Пропащая та женщина, которую никто и ни к кому не ревнует.

– Молодые, дерзкие. Им все равно, кого побеждать. Затопчут комбата, не заметят.

– Что это ты так неласково? Я, между прочим, от них ни одного дурного слова о тебе не слышала. А ты, как старый дед, все ворчишь и ворчишь, всем недоволен.

– Наверное, устал от приключений, они меня уже не взбадривают.

– Дело только в этом? Тогда поправимо.

– У меня есть новость, из разряда странных. Это как воспримешь… – Он сделал долгую паузу, как бы усиливая значение еще не сказанных слов. – Твой Ремизов наступил на противопехотную мину. Или знаешь уже? И это опять случилось с ним.

– Нет, он не рассказывал. И почему он мой, и вообще, что ты такое говоришь?

– Мина не взорвалась, ему повезло, как всегда. – Усачев произнес это низким, приглушенным голосом, словно и не рад был за своего ротного. – На эту мину еще несколько раз наступали, и многим повезло, но она все-таки рванула.

– Я знаю, что бывает потом. – Ей вдруг захотелось оборвать этот напряженный, нелепый разговор. – Ну а ты умеешь выбрать тему для разговора с девушкой.

– Тема как тема, и ты – санинструктор, тебе не привыкать. Так-то вот, девушка. – Усачев помолчал и вдруг неожиданно продолжил: – А Лосев зачем к тебе заходил?

– Лосев, начальник штаба?

– Он, кто же еще.

– Просто так. – Она вспыхнула, застигнутая врасплох странным вопросом. – Поговорить захотел, просто так, ни о чем. Не к поварихам же ему идти. А что, только тебе можно ко мне заходить? Или я теперь отчитываться должна?

– Нет, не должна. – Он снова помедлил и без предисловия продолжил. – Я жене написал, что мы с ней разведемся.

– Зачем, Усачев? Что же, я теперь виновата? Я твою семью разрушила, так получается, да? Что еще я сделала? Тебя там ждут, нервничают, а ты мной прикрыться решил, – она замолчала, подыскивая точные слова, все больше удивляясь собственным мыслям. – И ты думаешь, что я тебя прощу?

– Мы все равно разведемся. Ты тут ни при чем.

– Зачем же ты мне это сказал сейчас? И при чем тут Лосев?

Повисла неловкая пауза. Искать слова было уже поздно.

– Большой человек, а такой слабый. – Малика открыла дверь. – Уходи, не терзай меня, не могу тебя больше видеть…

* * *

– Алексеевич, завтра обеспечиваем прохождение колонн по ущелью. Командовать буду сам. Со мной командир первого взвода и ты. Готовь четыре машины, две с первого взвода, две – со второго.

– Значит, на блокировку.

– Значит. Получи сухой паек на двадцать три человека. Выход в семь утра.

– Мы всегда готовы.

Осторожно, почти ощупью боевые машины шестой роты выходили из расположения полка на песчано-каменистую дорогу войны. Час назад, на рассвете, здесь прошли саперы, но даже им нет доверия, слишком высока цена ошибок, а за ошибки платят все, невзирая на чины и звания, и даже на дружеские связи с Богом. Каждое утро саперы проходят свой каторжный маршрут длиною почти в двадцать километров до выхода из ущелья, где начинается зона ответственности соседей и работают их саперы. Впереди медленно и неуклюже движется жертвенный танковый тягач с минным тралом, за ним – двое солдат со щупами идут между двух колей, еще двое – по обочинам. Между ними, незаменимый и неутомимый, снует мокрый нос Баламута, восточно-европейской овчарки, которая весь этот долгий путь бежит рядом и ищет подлую игрушку, спрятанную в щебне, которая зачем-то понадобилась людям. Потом солдат меняет другая четверка, а отработавшие свой участок дороги садятся на бронетранспортер, сплевывают с губ песок и сухую слюну, большими затяжками курят вонючую «Приму». Через пять километров им снова заступать на вахту, снова глотать дорожную пыль и испытывать на прочность хребет своей судьбы. Пока не настала их очередь, они сидят на теплой броне и безразлично смотрят, как крутят свою рулетку другие.

Среди дорожных запахов, среди разлитой солярки, капель машинного масла, среди корда и лохмотьев сожженной резины, среди отстрелянных снарядных гильз Баламут не всегда улавливал запах заложенного под щебнем фугаса и противопехотных мин, поставленных рядом на обочине. Там, где душманы закладывали мины, они делали ловушки и для боевого пса. Поэтому и шли машины шестой роты крадучись, аккуратно вписываясь в широкий след гусениц тягача.

– Как учили в автошколе!

– «Броня-6», дисциплина в эфире!

Дорога шириной чуть более корпуса машины, медленно спускалась по террасе вдоль Панджшера к Чарикарской «зеленке». Слева раз за разом терраса отвесно обрывалась в ледяной поток реки, а справа почти на всем протяжении над дорогой нависал скалистый гребень. Мест для засад было так много, что прошлым летом, впервые сопровождая колонну с боеприпасами, Ремизов то и делал, что инстинктивно вжимал голову в плечи. Несколько раз короткими очередями он расстреливал из орудия наиболее опасные подступы к дороге. Так, на всякий случай, вспоминая между делом первый урок Гайнутдинова. Прошел без малого год, но на колонны их полка моджахеды не нападали ни разу. Их всегда сопровождали БМП-2, а орудия этих машин могли вести огонь вертикально вверх и дать сокрушительную плотность огня.

Но «духам» мешало что-то другое, думал командир роты. При внезапном нападении сверху, со стороны нависающего гребня, тремя-четырьмя расчетами гранатометчиков можно запросто расстрелять всю колонну, и ни одна машина не сумеет ответить огнем. Разве не очевидно? Однажды духи это поймут, вот что беспокоило по-настоящему, и отчего по спине бежал озноб. Риск попасть в огневой мешок оставался.

– «566-й», не отставать! Держать дистанцию!

– Есть держать дистанцию, – вяло прошуршал эфир.

Машина замыкания, только что полученная с завода, с механиком-водителем Олексюком выпустила из эжектора шлейф горячего прозрачного дыма, присела на задние катки и легко рванула вдогонку за предыдущей машиной. «Вот поганец, специально отстает, чтобы потом вертеться на виражах, – Ремизов неодобрительно посмотрел в конец колонны, но вслух так ничего и не сказал. – Надо Алексеевичу попенять, пусть займется этим наездником». БМП Олексюка, как тяжелая гоночная машина, эффектно вписывалась в крутые повороты, занося корму, скользила траками по песку и мелкому щебню, притормаживала и стремительно стартовала.

– «566-й»! – не выдержал ротный. – Держать колею!

– Есть держать колею, – снисходительно ответил эфир. Колонна уже подтянулась и спешить стало некуда.

Расставив машины на заданном участке дороги, на самых опасных подступах, где еще осенью экипажи батальона подготовили заглубленные площадки и вырыли окопы на двух стрелков, командир роты осмотрелся. В 1982 году «духи» жгли и били здесь афганские колонны, шедшие в Пишгор, прошлой осенью это повторилось, их командиры надеялись пройти до места без прикрытия и охраны, но не вышло. У водопада, на крутой петле, лежат и еще долго будут лежать, пока совсем не сгниют, несколько сожженных остовов машин. По всему пути встречаются каркасы грузовых автомобилей, сброшенных с обрыва, так всегда поступают, когда подбитая, горящая машина мешает движению колонны. «Двойки» шестой роты замерли на своих позициях, подняли к нависающему гребню иглы стволов, скоро мимо них в сторону Гульбахора пройдет колонна роты материально-технического обеспечения, а после обеда – две колонны в обратном направлении, в полк, с ними вернутся назад и саперы.

Только Ремизов вспомнил о них, как голосом командира взвода саперов заговорила радиостанция. На подходе к Анаве, к крупному кишлаку, Баламут сделал стойку, а когда начали прощупывать каждый сантиметр дороги, обнаружили на обочинах противопехотные мины по две на каждой, напротив друг друга. Командира взвода в эфире сменил оперативный дежурный, приказав усилить бдительность и докладывать обо всем подозрительном.

Проведя перекрестьем прицела по противоположному, лежащему за Панджшером, более низкому хребту, Ремизов натолкнулся на бликующий предмет. Вот, черт. Прицел? Снайпера, гранатометчика? Может быть, обыкновенная консервная банка, но размышлять на эту тему не досуг, поэтому большой палец рефлекторно нажал кнопку электроспуска, и четыре снаряда мгновенно ушли к цели. Вот и отлично. Реакция восстановлена, значит, отпуск закончился давно. Когда пыль от разрывов снарядов осела, бликов на противоположном хребте не осталось.

– «962»-й! Обстановка нормальная, веду наблюдение.

В полк вернулись поздно. После того как все колонны прошли, группа шестой роты снялась с блокировки и двинулась следом, вот тут-то Олексюк и потерял правую гусеницу на петле у водопада после очередного гоночного виража.

– Ты какого… ты какого тут… – Васильев с багровым лицом, размахивая руками, в нелитературных выражениях объяснял дорожному хулигану, как можно и как нельзя ездить на бронетехнике по серпантину. – Ты что себе позволяешь, бездельник! Гауптвахты на тебя нет, в зиндан закрою!

– Ну, что у вас? – Подошедший Ремизов собрался было устроить механику-водителю разнос, но, увидев, что опоздал, застыл, насупившись, обуреваемый невыплеснутой энергией.

– Что, что… На самом поганом месте загреб правой гусеницей песка и щебня, она и слетела. Вся слетела! Как умудрился-то?! Разбивать траки придется.

– Айвазян! Готовь два поста, по четыре бойца в каждом, радиостанцию, и – на гребень хребта. Один пост – слева от колонны, другой – справа. И сам с ними, прикроешь нас сверху, пока гусянку поставим.

– Понял, командир.

– Смотри там! – Энергия наконец выплеснулась. – «Духов» не прозевайте. Скоро стемнеет.

Вместе с яркими, словно нарисованными звездами все четыре машины вернулись в расположение, заняли свои окопы. Солдаты, не принимавшие участия в выполнении задания, готовились ко сну, вид у всех был сосредоточенный, нелюбезный, но Ремизов не сразу обратил на это внимание, пока не увидел, что стена казармы во внутреннем дворике, дверь в офицерский блиндаж порублены шрамами.

– Старшина, что у нас тут произошло?

– Мина упала. – Сафиуллин не смотрел в глаза ротному словно чувствовал за собой вину. – Прямо во двор упала.

– Ты у меня дежурный по происшествиям и по плохим новостям. Говори толком.

– Сержанта Гурьянова убило. Моего каптера Матыцына тяжело ранило в спину. Больше нечего говорить. – Он вздрогнул и окаменел. – Мы белье к стирке собирали. Я только зашел в блиндаж, а следом как рвануло, дверь с петель сорвало. Я выбежал назад, а они оба лежат, у Гурьянова артерию перебило, крови много. «Вертушка» сразу пришла, забрали обоих… Командир, а я не подал команду «в укрытие».

– Как же ты…

– Я не успел. А может, она первой была, я не знаю.

– Вот и не рассказывай об этом больше никому. У нас лучшие укрепления и окопы в полку. А от мины не убережешься. Нелепый случай.

На самом-то деле лучшими считались укрепления в артиллерийском дивизионе, в народе их вполне определенно прозвали «метро». Весь дивизион, располагавшийся выше Рухи, на круглом и голом щебенчатом горбу, на самой верхней площадке полка, просматривался со всех сторон, отчего и вел подземный образ жизни. На поверхности оставались только башни самоходных гаубиц и стереотрубы командных пунктов, а все прочее ушло под землю, под толстый слой бревен, досок и каменных плит. Вот туда, в дивизион, к двум машинам шестой роты, от самой казармы вела траншея, которую так и не дорыли Оспанов с Дуйсембаевым, ее глубина во время обстрела позволяла только ползти. Остальная ротная фортификация, глубиной в полный рост человека, была настоящей гордостью командира и старшины, они построили маленький город со своей баней, столовой, площадкой для отдыха. Все это прикрывалось стенами из камня и бетона, бруствером окопов и соединено траншейными переходами. И вдруг эта мина…

– Когда это случилось?

– Да вот, перед закатом.

– Не бери грех на душу. Она могла и больше беды натворить. Хорошо, что половина роты выходила со мной на блокировку.

– Ребят жалко. А Матыцин мне как младший братишка…

– Они все у тебя братишки. – Ремизов второй раз за день вспомнил Гайнутдинова. – Солдаты они, старшина, солдаты. Вот какое дело…

* * *

– Не прошло и полгода, да, Ремизов?

– Нет, товарищ капитан, полгода как раз прошло.

– Что бы вы все без меня делали? Что бы ты делал? – Савельев серьезно, деловито, поджав и без того тонкие губы, прикручивал к кителю лейтенанта орден Красной Звезды. – Вот это настоящая награда! Боевая! Звезда! Она красная, как цвет пролитой крови. Носи с достоинством и честью. И никаких значков рядом. Она должна царствовать на твоей груди.

Твердый взгляд начальника штаба вонзился в Ремизова, он был, как никогда, серьезен. На его груди тоже сияла Красная Звезда, но к ней, к своей, он относился иначе, награду же ротного воспринимал как признак настоящей доблести.

– Вы тоже награждены.

– Оставь. Я только отработал. – Савельев лукаво прищурил глаз. – А ты заслужил. Моя звезда без твоей выглядела бы не только одиноко, но и смешно. Чего стоит награда штабного начальника, когда ротные и взводные, боевые офицеры, не отмечены высокой честью? Я и на твоего замполита наградной оформлял, но сам понимаешь, какой расклад. Начальник политотдела представление из Ташкента отозвал.

– Он самый достойный. Все огни и воды прошел. Дважды ранен.

– Это и без тебя знают, и в штабе дивизии знают. Достойный. Только вот он фигурант в уголовном деле, обвиняемый, и еще не известно, что решит суд.

– Вот именно ему орден бы и не помешал, чтобы суд решил правильно.

– Твоими бы устами да мед пить, – сухо бросил начальник штаба. – Думаешь, мы не отстаивали в Баграме это представление? Комбату пригрозили, будет волну поднимать, сам фигурантом станет. Его представление, кстати, тоже вернули.

Вечером офицеры и прапорщики собрались в столовой батальона. Семь орденов и медалей утонули в эмалированных кружках. Савельев, как начальник штаба, как старший по званию среди награжденных, представлялся первым. Выпрямив спину, расправив плечи, он приподнял кружку с заветным орденом на уровень груди и в наступившей тишине четким голосом произнес:

– Капитан Савельев. Представляюсь по случаю награждения государственной наградой – боевым орденом Красной Звезды, – и выпил залпом до дна, выхватив из нее зубами серебряный орден. Следом за ним представился замполит батальона Добродеев, затем Ремизов, командиры взводов батальона. Когда отрапортовал последний прапорщик, комбат, чувствуя, что от торжественности момента у всех присутствующих пересохло в горле, поставил во вступительной части жирную точку:

– Ну, с Богом. За государственные награды и за достойных!

Выпили, набросились на закуску, утоляя аппетит мясными и овощными консервами.

– Эй, на левом фланге, – окинув строгим взглядом застолье, поднялся Савельев, – кружки к бою. Между первой и второй пуля не должна пролететь. Товарищи офицеры, комбата забыли. Не мы забыли – командование. Иван Васильевич с батальоном с первого дня, все операции прошел, все испытания принял наравне с молодыми и здоровыми, жизнью рисковал, спал на камнях, из одного котелка с солдатами ел. Товарищи офицеры, у меня есть тост за нашего отца-командира, за комбата!

– За комбата! – Присутствующие за столом разом поднялись, и дружный стук железных кружек возвестил о единодушии.

– Васильч, ты – мужик! – тянулся к нему через стол захмелевший зампотех.

– Иван Васильевич, – когда страсти за столом чуть приутихли, а сам стол скрылся в облаке сизого сигаретного дыма, Добродеев, изрядно хмельной, толкнул под локоть комбата, – поясни, вот что за традиция такая, зачем мы ордена в водке топили.

– Нет, – комбат покачал пальцем у него перед носом, – мы их не топили, мы смывали с них наши грязь и позор. Понял? Одни смывали кровь врагов и невинных жертв, другие – кровь своих загубленных солдат. Но есть и третьи – чрезмерно честолюбивые – кто смывал с них бумажную пыль. Теперь к ним, к орденам и медалям, претензий нет. Они чисты. Но я не пожалел ни об одном подписанном мной представлении. А мой тост за чистую совесть! Ну, пей!

– Иван Васильевич, ты – самый достойный. Ты ведь самый старый комбат из всех, кто вошел из Союза. Ты – единственный, других уж нет. Жаль, что тебя обнесли. Ты поверь, я тут ни при чем. – Добродеев, хватив разом все, что, не пожадничав, плеснул ему в кружку комбат, с маслянистыми глазами и грубоватой лестью замазывал перед командиром свою неловкость. – Только вот насчет крови невинных до меня не дошло.

– А остальное, значит, дошло. – Усачев покрутил головой, усмехнулся. – Не нужен мне орден, да и не заслужил я его. Как тебе объяснить, замполит? Это же аванс на всю жизнь. Каждый день нужно доказывать, что имеешь право его носить.

– Настоящие офицеры никому ничего не должны доказывать. А мы – настоящие офицеры, мы порядочные люди. Я тебе как замполит говорю.

– Ты заблуждаешься, замполит, ты очень сильно заблуждаешься. Нельзя быть на войне и при этом чувствовать себя порядочным. Если кругом дерьмо и в прямом, и в переносном смысле, если на твоих глазах люди превращаются в рваные куски мяса, как ты можешь остаться сторонним наблюдателем, быть непричастным, порядочным? Кто вместо тебя пройдет чистилище? И кто ты есть сам? Или ты считаешь, что каждый тридцатитрехкилограммовый снаряд из пушки – это гуманитарный груз, помощь соседям, афганским братьям? Нет, каждый снаряд – это конец чьей-то жизни, но когда последний раз ты думал об этом? Тебе наплевать, мол, это не я стреляю, это не мое. А тот солдат, который спускает затвор, тоже считает, что он ни при чем. Ему дали угловые величины, он их ввел в прицел и… И все. А старший офицер на батарее тоже ни при чем, он нашел цель на карте, высчитал координаты и… А командир дивизиона? Он назначил эту цель, потому что, по данным разведки, в этом квадрате обнаружена группа вооруженных людей. Просто люди. Без имени, без пола, без возраста, без религии и народности и, может быть, даже не душманы. А командир полка? Это же он отправлял разведку и ставил задачу артиллеристам. И снаряд пошел. Через тридцать километров он взорвется в центре кишлака, на тропе, среди дувалов и виноградников. И ты ни при чем?! Да? И я ни при чем?! Кто же тогда при чем… Не смотри на меня так, будто ты – партийная совесть. У меня тоже есть совесть, своя.

– Иван Васильевич, – Добродеев оторопел от всего услышанного, – а ты когда про бумажную пыль говорил, это про меня?

На очередную блокировку машины шестой роты отправились под командованием Шустова. Личный состав и техника остались те же, больших изменений в боевой приказ на выход подразделения вносить не пришлось. Васильев из-за проснувшейся нелюбви к Олексюку поставил в замыкание другую машину и сам перебрался на нее: такая работа у техника роты – всегда прикрывать тыл.

Шустов, склонный к напористым движениям, любил ощущать дрожь машины, любил, чтобы ветер бил в лицо. В такие минуты внутренняя предубежденность, что что-то неминуемо должно произойти, отступала на задний план, ослабевала или совсем забывалась. Движение лечит. Оттого ли, что сердце поет в ритм мотору, оттого ли, что человек когда-то был птицей. Когда сзади с треском рвануло и дорога окуталась волнами густой серой пыли, он резко выпрямился в башенном люке, боясь оглянуться и посмотреть назад, что там, за спиной, где только что прошелестели гусеницы его БМП. Мина! Он не усомнился ни на секунду, но раньше «духи» не позволяли себе минировать дорогу так близко от Рухи.

На кой черт мне все это надо? Последняя блокировка и вот так… Твою мать…

– Никому не подходить! – Шустов орал бегущему с другого конца колонны Васильеву и солдатам, озирающимся в нерешительности по сторонам. – Мины!

Развернутая взрывом тяжелая машина стояла поперек дороги. Слева у нее отсутствовали четвертый и пятый катки и балансиры, на которых они крепились, на их месте и дальше, на днище, сквозь оседающую пыль просматривалась большая, в треть корпуса, вмятина в броневых листах, лопнувшие и разодранные сварные швы, из которых вытекало смешанное с маслом топливо. Разбитая гусеничная лента безжизненно волнами лежала сзади кормы машины. Башня, вырванная «с мясом», как забытая деталь от гигантского конструктора, валялась ниже дороги, в прибрежных валунах начинкой вверх, вокруг нее россыпью и в кусках снарядной ленты лежали боеприпасы. Осторожно, словно боясь обжечься, еще больше боясь увидеть человеческие останки, командир взвода взобрался на корпус машины, бросил беглый взгляд в дымящиеся проемы и щели. Огня не было, в открытых люках не было и обоих членов экипажа, наводчика и механика. По разбитой панели приборов стекали капли не успевшей свернуться крови, на выступающем кронштейне люка покачивался лоскут куртки механика. После такого взрыва экипажа здесь быть и не могло. Шустов соскочил с машины в гусеничный след.

– Нет их.

– Олексюк, – тихо позвал Васильев, оглядываясь по сторонам. – Олексюк.

– Ты что? – поднял на него недоумевающие глаза Шустов. Потом он еще раз оглянулся на изувеченную машину и снова посмотрел на техника роты. – Ты что?

– Ничего. Механика зову, – так же тихо, почти шепотом, ответил ему Васильев. – Олексюк, где ты? – Он еще несколько раз монотонно позвал солдата.

– Здесь я, товарищ прапорщик, – среди осевшей вместе с пылью тишины невнятно, как с того света, отозвался глухой голос.

– Ты еще одну машину угробил, Олексюк.

– Я не специально, товарищ прапорщик. Так вышло, – откуда-то снизу продолжал звучать усталый одинокий голос.

– Кто у тебя в башне был? – Преодолев оторопь, спросил наконец Шустов.

– Байсариев.

– Ну?

– Нету больше Байсариева. – Олексюк замолк.

Васильев, как отяжелевший заяц, прыжками от камня к камню бросился вниз, на звук голоса, искать своего механика.

– Алексеич, мины!

– А ну их к черту!

* * *

В строевой части штаба полка оживленно. Вот и у Ремизова опять новые солдаты. Еще полтора десятка учетно-послужных карточек, новые фамилии в штатно-должностной книге. Текучка. Рядом с ним, с любопытством оглядываясь по сторонам, переминался с ноги на ногу незнакомый капитан-танкист. Потертое, выцветшее обмундирование определенно говорило, что это свой, но вот его задубевшее лицо с просинью щетины на щеках и с полоской черных усов было незнакомым. Ремизов оглянулся на капитана, записывая фамилии прибывших солдат. Хм, я в полку всех знаю. Похоже, что у нас гости. Может, пополнение. Капитан, это ж в какую роту?.

– Здорово! – Он протянул руку. – Командир шестой роты Ремизов. Артем. А ты каким ветром к нам? У нас посторонних не бывает, нового человека сразу видно.

– Попутным. Только я не посторонний. Командир третьей танковой роты капитан Морозов. Петр, но чаще меня зовут Аркадьич. И отслужил я в этом полку, между прочим, полных два года.

– Интересное кино, а я тебя и не знаю.

– Понятное дело. Я из танкового батальона, в Рухе первый раз. Стою на посту на трассе напротив Гульбахора.

Только тут Ремизов сообразил, что не вязалось в облике капитана – конечно же, другие эмблемы, танковые.

– У меня замена, отслужил. А чтобы оформить документы…

– А-а понял, бюрократия непобедима. Где остановился?

– Да где мне? Я ж никого не знаю здесь.

– Как никого? Меня уже знаешь. – Они дружно засмеялись.

– Виноват.

– Ну, значит, решено. Давай к нам. У нас место всегда найдется – боевая готовность постоянная. Вечерком баньку организуем. По сто граммов хлопнем.

– Ну, слава богу, ночлег искать не придется.

– Что ты, здесь же все свои. Одной крови. Будь как дома.

Наверное, ради случайного гостя и банька удалась, как бы ни была она тесна, и ужин удался, как бы ни был он прост, а что еще нужно страннику? На пути каравана среди знойной бесконечной пустыни, среди блуждающих миражей вдруг возникает оазис, и благодарит он Бога за то, что не оставил тот его своей милостью, дал тень и воду. Дал красный флажок над армейской палаткой на пути его странствий, знак пристанища, где чужие, незнакомые люди встречают, обнимают, зовут за стол, потому что эти чужие – свои.

– Дорога – это отдельная тема. Мы, конечно, не ходили в рейды…

– Не объясняй, Аркадьич. Я бы с тобой судьбой не поменялся, я бы ни с кем не поменялся, свою бы прожить.

– Для меня дорога – это и есть судьба. Кто-то со стороны подумает: мёд, а не служба, но это до первого нападения на колонну. До первой подорванной цистерны с соляркой, когда огонь течет, как вода. Но наш комбат умница. Он придумал товарный обмен. И вот вместо того, чтобы отбиваться от снайперов и гранатометчиков – ты только не смейся, – мы торговали с афганцами. Чем придется. Все шло в дело. Ну вот простая вещь для примера. В соседнем кишлаке давно без ремонта простаивал дизель. Наш механик посмотрел, прикинул, на складе дивизии заказал ремкомплект, починил. Дизтоплива, масла у нас как грязи, и вот – дизель работает, в кишлаке свет. Да нам это ничего не стоило, а какое уважение! Это не все, ты знаешь, как они с нами рассчитались? Не поверишь – землю с виноградником выделили в бесплатное пользование. Сажай, что хочешь. Картошка, помидоры, лук, укроп. Так комбат приказал всем из отпуска семена везти, с афганцами, опять же, делились. Два-три урожая помидоров за сезон – как тебе! Весь батальон почти круглый год с овощами. Комбату на пост три раза в неделю свежее молоко и яйца привозили, по пятницам – мясо. Это, конечно, за отдельную плату. У нас таких кишлаков несколько.

– Да это не война, курорт со спецобслуживанием.

– Война, Артем, война. Только у нас на войне всегда были и есть союзники. На участках этих кишлаков ни на посты, ни на колонны никто не нападал. Они «духов» ни в свои кишлаки, ни на дорогу не пускали. Старейшины рисковали, а потому вопросы гарантий оговаривали отдельно. Получалось что-то вроде договора. От них приходит человек, сообщает, что и где произойдет, от нас – залп из танковых пушек. В прошлом году банда Карима их сильно беспокоила, требовала дань и рекрутов. Она и нас беспокоила. Вот и практический результат, и отдельная плата, и взаимопонимание.

– Интересно у вас. А я больше года в Рухе, в Панджшере и нигде не был, если, конечно, не считать пару командировок в Баграм и Чарикар. Вот и весь мой опыт общения с местным населением.

– Знал я одного парня отсюда, из Рухи. Уже год тому. Погиб.

– Год, говоришь, а кто такой?

– Лейтенант, Толиком звали. Фамилию не помню. Прокуратура его тягала.

– Толик? Рыбакин? – Ремизов замолчал, вглядываясь в капитана как в вестника судьбы и пытаясь понять, по каким законам или причинам делает она такие виражи. Этот капитан – последний, кто видел Рыбакина живым.

– Ты знал его?

Ремизов кивнул в ответ. Они молча поднялись, крепко сжав в руках кружки с самогоном, словно боясь их выронить или расплескать.

– Давай помянем. – Горючая жидкость обожгла горло, ударила в голову. Толика нет. Прошел только год или все-таки целая вечность?

– Много я узнал об этой войне, а вот понять… Увольте. Картина как-то не складывается. Бсли я с багажом и уровнем ротного понимаю, что надо завязывать, рубить концы и валить отсюда, неужели там, наверху… Неужели не понимают?

– Как тут уйдешь, если мы увязли, как в болоте? – усомнился Ремизов.

– Как? Надо принять решение – вот как! Включить волю. Потом все станет проще. Конечно, уходить придется с реверансами. Оставлять правительству технику, оружие, боеприпасы. Извиняться за ошибки. Широкую кампанию в мировой прессе устроить, объяснять и свои вынужденные шаги, и внезапный гуманизм. Это небольшая цена. На другой чаше весов жизни тысяч наших людей. И думается мне, что-то еще, что-то очень важное.

– Так мы что, виноваты? У нас в Панджшере несколько месяцев такая рубка идет, как-то не до извинений.

– Все я знаю. И Толик рассказывал. И другие ребята. И не только в Панджшере. Ты Сухова помнишь?

– Восток – дело тонкое?

– Вот-вот. Это не только афоризм. Это сущность. Мы же не понимаем, что здесь происходит. Афганцы несколько столетий пытаются создать свое государство, и у них это не получается. То, что происходит сегодня, – это еще одна попытка, очередная. И вот теперь мы влезли в этот кипящий котел. Какого черта! У нас же нет шансов! Кто-то другой попытается? Хотел бы я посмотреть… Я думал над этим. Понимаешь, им нечего терять. Они бедные. Что я говорю? Они нищие! А у нищих один фетиш – джихад. Но и это полдела. Они к тому же горцы, ну а то, что горцы живут грабежом, это понятно, ты знаешь. Мы – гяуры, а они – воины ислама. И нынешняя местная власть имеет свой интерес в нашей армии – кто-то же должен таскать для них каштаны из огня. Так какой еще нужен анализ? – Не совсем трезвые глаза Морозова вопрошали.

– Понял я тебя, понял. Только ты что-то перепутал. Кто они и кто мы? Лапотники против броненосцев.

– Артем! Броненосцы в латах и панцирях в свое время на Чудском озере тонули и тонули, а лапотники только пальцы загибали, потому что не все считать умели. Все повторяется. Броненосцы… Это не аргумент. – Морозов было вскипел, потом остановился и поднял глаза на своего молодого товарища, в них светилась грусть и особое тепло сочувствия. – Артем, я через три дня буду в Союзе, дома. А тебе и твоей роте еще надо выжить. У тебя все получится. И судьба у тебя нормальная, ты только помни одну вещь: все войны когда-нибудь заканчиваются. И твоя закончится.

* * *

Ремизов все чаще стал приходить к Малике один, теперь ему не требовался провожатый для поддержания компании в лице замполита, который всегда припрятывал в рукаве и дежурный анекдот, и очередную историю про командира полка. Она обладала невероятным притяжением, она влекла его, но в чем заключалась ее тайна, он не догадывался, да и не хотел знать, словно ее очарование вмиг растворится, исчезнет.

– Знаешь, я очень любил свою будущую жену, тогда еще просто девушку, мне даже казалось, что других не существует вовсе. Другие – это табу.

– Теперь ты, конечно, думаешь по-другому? Пожалел о своем выборе? – Малика с нескрываемой иронией скосила взгляд на лейтенанта. Она ему не сочувствовала, она вообще не сочувствовала влюбленным, способным на легкую чувственность, но не на глубокое чувство. Влюбленность проходит, как первый пушок на губах юноши. Каждый когда-то переживает это в первый раз, но мужчиной надо становиться вовремя, надо уметь слышать и принимать правду о самом себе.

– Нет, я и сейчас ее люблю, но иначе. Не так. Раньше она была частью меня, моим продолжением. А теперь она только попутчик, она все чаще спорит со мной, ругается и ничего не понимает в моей жизни. И мне почему-то ее жаль.

– Наверное, ты взрослеешь.

– Есть чувства, которые не нуждаются в обосновании, – не расслышав сказанных ему слов, продолжал рассуждать лейтенант, – и неважно, откуда они взялись. Но приходит время, и вдруг возникает вопрос… Что такого в том человеке, которого любишь? Что-то же должно быть, правда?

– Правда. Но похоже, что ты ищешь не любовь, а смысл жизни. Тебя настиг ветер перемен, это бывает со всеми. Отсюда и вопросы. Вот, например, закрой глаза и представь солнечный пляж в Сочи, в Гаграх, прозрачную волну, набегающую на гальку. Представил? Сердце щемит? Теперь открой, видишь – ничего этого нет. Там – частица мечты, и ты чувствуешь, как притягателен этот пляж, берег, в них есть волшебство. А теперь… – Малика уперлась руками в стол, посмотрела в глаза Ремизову прямо, жестко. – Теперь снова представь, но добавь в эту картину важную деталь – представь, что ты там совершенно один. Представил? Ну и зачем тебе эта мечта, если ни с кем не можешь ею поделиться? В этом все и дело. Что такое любовь? Это же дорога с двусторонним движением. Мало кого-то любить – любовь должна быть принята. Тот, кто по-настоящему любит, ощущает свою необходимость другому человеку, другим людям. Человек не может кому-то принадлежать, он не вещь, он рожден свободным.

– Ты все знаешь, и при этом до сих пор не замужем, то есть свободна.

– Думаешь, поймал? – По ее лицу пробежала тень не то сожаления, не то досады, интерес к молодому человеку вдруг ослабел. – Нет. У меня четверо младших сестер и братьев, и я должна их вырастить, на ноги поставить. А деньги надо еще заработать. Теперь понятно?

– Кажется, я сморозил глупость. – Ремизов остановился, не зная, как преодолеть неловкость. Он так много рассказывал ей о своих сомнениях, о другой женщине, он забыл, кто перед ним. Женщины – всегда соперницы. Он так и не сказал Малике то, что собирался, что она самая настоящая, самая лучшая и просто красивая. После всех его вопросов он для нее заблудившийся юноша, но уж никак не мужчина.

– Сказать глупость – не страшно, главное – не делать глупостей. – Малика натянуто улыбнулась, она честно доигрывала роль. – Хочешь еще чаю?

– Чаю? Да, хочу. Ты так хорошо его завариваешь, и у тебя вкусное варенье, – и снова ошибка. Уходить надо за минуту до того, как станешь лишним, молодой человек проскочил этот рубеж, даже не заметив. Ему так хотелось думать, что чай – это предложение задержаться, а не предложение как бы невзначай посмотреть на часы. Он бросил на нее взгляд, в котором неуместно отразилась робость, а по его лицу побежала бледно-розовая волна. – Ну разве ты не понимаешь?

– Нет, а что надо понимать? – На губах женщины заиграла кокетливая, ироничная улыбка.

– Вокруг две тысячи пропыленных, грязных мужиков. И ты одна, как хризантема среди саксаула. – Теперь его лицо медленно покрывалось пунцовыми пятнами.

– Артемчик, ты хороший человек, я не обижаюсь на тебя, но ты такой наивный. Давай я не буду тебя томить и скажу прямо. У меня есть мужчина, и мне одного достаточно. Ты ведь это хотел услышать?

В ответ он неловко опустил голову, чтобы она не видела, как вспыхнуло от стыда его лицо.

– Знаешь, чем молодой человек отличается от взрослого? Взрослые не рассказывают о своих настоящих и бывших женах.

Она врала. У нее уже не было мужчины, но теперь это не имело значения. Она просила Усачева не совершать поступков, о которых потом придется жалеть. Он не слушал. Словно стараясь досадить своей далекой супруге, подолгу не писал домой писем, а в тех, что все-таки отправлял, находил, за что упрекнуть, уколоть. А в одном из писем к жене написал, что без его благотворного влияния она стала слишком мелочной и обидчивой и недостойной боевого офицера. Это была одна из тех так называемых шуток, которые через четыре тысячи километров теряли иронию и дышали холодом отчуждения. Он разучился прощать. А когда-то умел. Потом родились эти фиолетовые слова о том, что им пора расстаться. Он струсил, такие слова высказывают в лицо.

– Я пойду, мне пора.

– А как же чай?

* * *

Лето началось с чрезвычайного происшествия в дивизионе. Взорвалась «Гвоздика», самоходная артиллерийская установка, смотревшая своим стволом вверх по ущелью Панджшера, ее позиция находилась в двухстах метрах от расположения шестой роты, и это расстояние входило в ближний круг разлета осколков снарядов. Она вздыбилась, выбросила из всех щелей, из открытых башенных и кормовых люков пламя, окуталась черным дымом, а когда ветер сдул черные клубы, ее оторванная и искореженная башня уже лежала на крутом скате горы далеко внизу. Что произошло, сразу не понял никто, а через минуту, отбрасывая все вопросы, на разрушенной позиции хлопнула первая раскаленная огнем гильза осветительного снаряда, и светящийся шар, вырвавшись на свободу, по крутой параболе улетел в сторону от полка, в расщелину Гувата.

– В укрытие!

Раздался сдвоенный хлопок, и два шара раскрыли свои парашюты над расположением дивизиона. Осмотревшись, разобравшись в происходящем, Ремизов понял, что это только начало. Горел корпус самоходки, горело растекшееся топливо, горели ящики с боеприпасами, а шары, не успевая прогореть в воздухе, опускались на землю. На каждой артиллерийской позиции в нише хранилось четыре боекомплекта артиллерийских снарядов, вскоре дело дойдет и до них, от нагревания и открытого пламени они начнут взрываться. Еще один взрыв встряхнул землю, разнокалиберные осколки ударили в стену казармы роты – это сработала боевая часть осколочно-фугасного снаряда.

– Черкес, Айвазян, забирайте роту, всех забирайте, кроме механиков. Сначала окопами, а дальше за дувалами, за укрытиями уведешь людей вниз, в расположение пятой роты. Дальше сам определишься, останешься с ними.

– Ну все, я пошел. А вам – приятно провести здесь время, в общем, не скучайте! – Замполит скорчил физиономию и, пригнувшись, побежал к роте.

– Алексеевич, что делать будем?

– Надо вытаскивать машины гранатометного взвода, не то сгорят, – в подтверждение его слов подряд раздалось несколько резких хлопков, утонувших в раскатистом разрыве боевой части и противном шелесте осколков на излете.

– Траншею в дивизион докопали?

– Да кто ж знал-то?

– Никто, говоришь, не знал. – Ремизов недружелюбно посмотрел на техника, но промолчал.

– Восемьдесят пятую я сам из окопа выгоню. А дальнюю, восемьдесят шестую…

Ремизов высунулся из-за бруствера окопа командирской машины. По полю, засыпанному гильзами и снарядами, пытаясь маневрировать между камней и воронок от разрывов, нелепо подпрыгивая на препятствиях, ревел дизельный «Урал». Один за другим сзади него, где-то совсем рядом с ним раздались три разрыва снарядов, осколки сыпались в шестой роте, неслись дальше, но «Урал» продолжал реветь и прыгать по бездорожью. Машина приближалась.

– Чокнутый!

– Он что делает? – Ремизов хотел разглядеть человека за рулем. Но тот продолжал жать на педали, резко крутил баранку и с широко раскрытыми, безумными глазами метался на сиденье, когда подбрасывало машину, и ее открытый задний борт бился об упорные скобы. Разглядеть лица водителя не удалось. Бросив случайный взгляд вслед «Уралу», когда он проносился мимо, Ремизов на мгновенье увидел в пустом кузове окровавленного человека, превратившего кузов в одно большое алое пятно.

– Рядом с нами герои, а мы даже не знаем их в лицо, – медленно прохрипел ротный. Вот почему он так спешил, этот водитель, почему так безумно и нерасчетливо лез под разрывы снарядов. Все когда-нибудь становится на свои места.

– Мы много чего не знаем о людях, – тихо добавил Васильев.

Следом за умчавшимся «Уралом» под разрывы снарядов, под салют осветительных ракет с позиций дивизиона начали уходить самоходки. По их броне, оставляя рубцы и вмятины на фальшбортах, гулко щелкали осколки своих же снарядов. Для гусениц камни и воронки – нормальная природная среда, «гвоздики» только лениво покачивались, показывая пренебрежение к происходящей суете. Четвертой в колонне самоходок из-за бруствера показалась БМП роты с номером пятьсот восемьдесят шесть на борту, отчего Ремизов привстал из окопа, вглядываясь в триплексы механика-водителя и пытаясь увидеть его сквозь узкое многослойное стекло.

– Кто? – прокричал ротный в ухо Васильеву.

– Не знаю, – растерянно ответил техник, – я никому не давал команды.

– да уж, многого не знаем. Я не уверен, я только зрачки и видел, но, если не ошибаюсь, – Хлыстов. Подворотничок пришить не умеет, а свою машину спас, из-под огня вывел. настоящий солдат!

Последняя артиллерийская установка прошла мимо расположения и окопов шестой роты, ей вслед продолжали методично рваться снаряды.

– ну что, я пойду, выгоню из окопа восемьдесят пятую.

– Отставить! стой, где стоишь. Механик выгонит. риск для всех есть, но каждый должен заниматься своей работой. Хлыстов смог, и другой сможет.

Смог и Худайбергенов. И вовремя – рванул еще один погребок с боеприпасами. Промедли с эвакуацией, боевая машина пехоты сгорела бы, как и ее артиллерийская подруга, и механик мог бы погибнуть при попытке до нее добраться. вскоре на голом щебенчатом горбу, на верхней террасе машин, боевой техники и личного состава не осталось. Только на командном пункте несколько офицеров-артиллеристов, благодаря системе укреплений «метро», продолжали вести наблюдение за распространением огня. Под угрозой находился основной артиллерийский склад дивизиона, рядом с ним уже полыхал огонь. но был и еще один склад, о котором почти все забыли.

– шустов, запроси комбата. Почему все молчат? Что происходит?

– Командир, ты о «градовских» ракетах не забыл?

– Забудешь тут, когда они под боком. главное, чтобы Кашаев и Лосев помнили.

– а если он загорится?

– а если он уже горит? Хм, не подумал? надо проверить. но этим я сам займусь.

От окопа, где укрывались офицеры, до склада расстояние не превышало ста метров, из них двадцать – открытое место, а дальше возвышалась небольшая стенка, вполне пригодная, чтобы за ней лечь. Идея – проще некуда: добежать до склада и увидеть все своими глазами. склад, представлявший собой сруб из толстых бревен, обвалованный и обнесенный колючей проволокой, обычно охранялся часовым дивизиона, теперь, когда с командного пункта подступы к нему не просматривались, что происходило вблизи склада, никто не знал.

– Командир, каску надень.

– Если думать о том, что она может пригодиться, – ротный с сомнением посмотрел на протянутую ему видавшую виды, потертую каску, – то лучше ничего и не начинать. Не привык я к каске, бежать будет тяжело и неудобно.

Дождавшись, когда очередной разрыв рассыпал по земле беспорядочные осколки, Ремизов бросился к складу. Несколько секунд до следующего разрыва. Вот он – желтое ядро с красной короной превратилось в серо-черную стремительную волну – лейтенант, вытянувшись, бросился на землю. Когда он, громко дыша, прижался к каменной стенке террасы, сверху, как горох, посыпались тяжелые куски железа. Осколки снаряда на излете казались ленивыми и обессилевшими и падали почти отвесно, скрадывая мертвую зону. Почувствовав момент, Ремизов снова бросился бежать и вторым броском добрался до склада. Увиденным он остался доволен: пока ни одного пожара рядом, но что будет дальше?

Дальше ротный приказал механикам выгонять БМП из окопов, где они находились в безопасности, и плотно выстраивать их полукольцом ниже уровня склада.

– Командир, мы погубим все машины.

– Точно, Алексеевич, мы погубим все наши машины. А что, есть варианты? Надо спасать полк, да и себя тоже. Если ракеты начнут стартовать прямо со склада и поползут вниз, через весь полк, на месте Рухи будет марсианский пейзаж. – Если Ремизов ошибался, то не слишком. Ракета становилась на боевой взвод, после того как включался маршевый двигатель и реактивная струя срывала тело ракеты с места, а взрывалась – позже, при столкновении с препятствием. Сколько ракет на складе и где они взорвутся, после того как реактивные струи потащат их по земле?

Васильев с недоверием смотрел на ротного, если что-то случится со складом, то рота точно останется без техники, а марсианские картины – это не его дело. Начальников много, пусть решают.

– Надо что-то делать, Алексеевич! Ну кто-то же должен… Подошедший танковый тягач напористо устремился в самую гущу детонирующих снарядов. Установленным впереди грейдером он вгрызался в бруствер окопов самоходок, в развороченные погребки, сбрасывал рассыпанные снаряды и гильзы, и прочий искореженный хлам с высокой насыпи вниз, на каменное ложе Панджшера. Но и после часовой работы тягача до самого вечера в разных точках верхней террасы гремели случайные взрывы, из-за чего первая батарея дивизиона вернулась на огневые позиции только через сутки, а для второй потребовалось восстанавливать всю фортификацию почти с нуля.

– Иван Василич, что там стряслось-то? Я в парке был, с машинами четвертой роты возился, вроде бы и не слышал, чтобы нас обстреливали. Сначала хлопнуло где-то наверху, а потом как началось, как началось. К нам вниз осколки долетали.

– Все просто, Петрович, солдатики покурили, ну и… Дальше ты знаешь.

– В башне, что ли?

– Видишь, как ты все быстро схватываешь. В башне. Там же самое лучшее место для курения. Порох после стрельбы рассыпан, взрыватели, капсюли-детонаторы. Что еще нужно, чтоб все это рвануло? Солдатик нужен, желательно дембель.

– Васильч, ты шутишь как-то нехорошо.

– Я и не собираюсь хорошо шутить. Я вообще шутить не собираюсь. Из-за одного урода такие потери. Люди погибли, наводчик орудия от ожогов в санчасти умер, одного бойца осколком убило. Ты прости меня, конечно, Петрович, уважаю я тебя, но разве ты не видишь, что происходит вокруг?

– А что происходит?

– В том-то и дело, что ничего не происходит. Нам мало, что нас из минометов накрывают не реже чем раз в два дня. Так мы сами себе кровавую баню устроили. Из-за рядового разгильдяйства. Не надо с нами воевать – только объявить войну, а дальше мы сами все сделаем. А ведь в дивизионе узбеков и таджиков нет, я ни одного азиата не видел – там славяне служат. В прошлом месяце саперы на своих минах подорвались.

– Ты куда клонишь-то, командир?

– Сворачиваться надо, пока мы еще больше своего мяса не настрогали. Поиграли в войну – и хватит. Либо мы воюем и побеждаем, либо считаем жизнь каждого солдата. Одно из двух, по-другому никак. Мы больше года в ущелье, батальоны и роты из рейдов не выбираются, после каждого выхода «021»-е и «300»-е. У нас авиация и артиллерия, у нас есть все, а обстановка только ухудшается! – Усачев нервно взмахнул рукой, схватил воздух, словно хотел его задушить, и уже тише продолжил: – На прошлой неделе разведчики завалили один минометный расчет в Ханизе. Ты представляешь, из чего бородатые вели по полку огонь? Ствол, прикрученный проволокой к самодельной треноге, сваренной из ржавого уголка, а вместо плиты кусок толстого дерева, наверное, от створки ворот. Ну, как тебе противник?.. А мы тут сами себе кровопускание делаем. Я не могу ответить за каждую солдатскую жизнь. Ты понимаешь меня?

– Не знаю, Василич. Надо день до вечера прожить, а там видно будет.

– Все-таки не понимаешь. Меня достал этот бесконечный учебный центр. Каждым делом надо заниматься профессионально, тем более когда такие высокие ставки, а мы только и делаем, что учим и учим новобранцев. Что ж за страна такая? Время идет, а ничего не меняется. Ну не будет у нас победы, это ты понимаешь?

– Эт понимаю. В тридцать седьмом тебя бы уж точно к стенке поставили за такие-то слова. По пятьдесят восьмой статье, как пить дать, как врага народа.

– А сейчас не поставят? – Усачев грустно усмехнулся.

– Сейчас не поставят, – без усмешки ответил зампотех.

– Спасибо родной стране и за это, это единственное, что изменилось.

– А что, разве страна у нас плохая? – не скрывая удивления, спросил зампотех.

– Когда все со всем – хорошая. – Усачев замялся, хлопнул зампотеха по плечу. – Ладно, Петрович, пустое. Но с кем, кроме тебя, о больном поговорить, с Савельевым, что ли? А ты все-таки душевный человек.

– А ты сам?

– А что я?

– Что-то с головой у тебя не в порядке.

– Нет, Петрович… Что-то с сердцем.

– Напьешься опять?.. Напьешься – к Малике не ходи, – пробурчал себе под нос Петрович. – Девка видная, ни к чему ей дурная слава, да и тебе ни к чему. По полку и так слушок пополз.

– Заступник, что ли? – Усачев усмехнулся. – Не ходок я уже. Она мне на дверь указала. У нее и без меня ухажеров достаточно.

– Если ты так о Малике, то и впрямь заслужил. Не зря люди говорят.

Юпитеру не позволено…

– Уважаемые товарищи, коллеги. Я внимательно выслушал и изучил доводы начальника Генерального штаба. У нас что, действительно так много успехов в Афганистане? Это, конечно, воодушевляет. Но подумайте, война, то есть наша братская интернациональная помощь афганскому народу, длится более шести лет, отдельных успехов для окончательной победы над контрреволюцией, над исламистами недостаточно. Авторитет нашей страны из-за затянувшегося конфликта снижается. Экономика расшатана, это расходная экономика, она нуждается в экстренном реформировании, в перестройке. Вы мне докладывали, во сколько обходится бюджету один день содержания ограниченного контингента советских войск, это же черная дыра! Мы ничем не сможем перекрыть эти неумеренные расходы. Теперь не конец семидесятых, время нефтедолларов закончилось. Необходимо принимать конструктивное решение и затягивать с ним нельзя. Мы обсуждали это на Политбюро. Одним словом, – Генеральный секретарь сделал паузу, обвел взглядом всех присутствующих, словно ища достойного противника, – товарищи военные, у вас только один год для военного решения проблемы, точнее, все, что от этого года осталось…

* * *

Кто составляет эти шифротелеграммы? Наверное, специалист по запугиванию. Но Кашаев, зачитывая ШТ офицерам полка перед началом операции, явно наслаждался и стилем изложения, и перечислением банд и боевых отрядов душманов, горных и безоткатных орудий, пулеметов ДШК, противопехотных и противотанковых мин, стоявших у них на вооружении. Усачев угрюмо рассматривал командира полка, не понимая блуждавшей по его лицу улыбки, у него самого в груди щемило. Артиллерии у противника только не хватало. Ствол орудия в горах, конечно, не спрячешь, то же самое и со старыми танками, отбитыми «духами» у «зеленых». Авиация свое дело знает, но суть в том, что сначала второй батальон напорется на такую засаду… Что же он так улыбается?

Цель любой операции – обнаружение и уничтожение бандформирований противника, так они назывались в официальных источниках. В любой войне уничтожение живой силы – важнейшая задача, окончательный же итог – это всегда захват и контроль территории. Именно здесь что-то не срасталось у армейского командования с афганским руководством, войска контингента могли обеспечить захват любой территории и обеспечивали, несмотря на трудности и потери. Но контроль, а с ним и установление государственной власти – это задача для народной милиции, царандоя и для национальной армии. Государство, которое упорно продолжало опираться на иностранную военную силу, с ней не справлялось. Так или иначе, но полк, а с ним и второй батальон снова, и в который раз, уходил в Киджоль. Контролировать территорию, неоднократно занятую прежде, оказалось некому, а значит, она снова стала чужой. Точно так же происходило и в других районах Афганистана, где через небольшой промежуток времени в горные ущелья и кишлаки на смену уничтоженным бандам прибывали новые.

Перед выходом на армейскую операцию, следуя своему упадническому настроению, словно подводя итог прожитой жизни, Усачев зачем-то написал жене письмо, больше похожее на завещание, обмолвился про предстоящую операцию, чтобы в ближайшее время не ждала от него известий. И только тогда, когда желтый бумажный мешок с письмами вертолет унес в Баграм, вдруг понял, что поступил скверно. Обыкновенная хандра, подумаешь… Позлить хотел? А о чем писать? О горном воздухе, о девственной природе или о шмотках и косметике. Делать вид, что ничего не происходит? Хватит уже. Слишком много упреков. Все равно нам не жить вместе. Детей жалко.

Обрывая ход мыслей, привычно зашелестела радиостанция.

– Связь, что там?

– Саперы опять мины нашли, сейчас подрывать будут. Товарищ подполковник, – без перехода и почти без дипломатии продолжил Мамаев, – я в партию собрался вступить, майор Добродеев меня поддерживает, обещал рекомендацию. А вы дадите?

– Ты в партию? Тебе в цирк надо. За собой не следишь, нестрижен, небрит, у тебя и щетина клочьями растет, а во взводе самогон гонят, – мрачно пошутил Усачев.

– Исправлюсь.

– Обеспечишь мне нормальную связь, будет тебе рекомендация.

Днем, в самую жару, батальон начал подъем на Бомвардар, высокую красно-коричневую гору на подходе к Киджолю. Тот, кто ее занимал, контролировал изрезанный трещинами горный массив севернее перекрестка ущелий. По сухощавому телу комбата, по вискам, оставляя долгие следы, потекли капли горько-соленой влаги. «Мертвые не потеют», – любит повторять Савельев. Надо было взять его с собой – нечего ему прохлаждаться внизу, в колонне, когда батальон рвет жилы, он бы вспомнил, кто и как потеет. Нещадно, зверски палило солнце, прожигая насквозь панамы и полевые кителя, ноги по щиколотку проваливались в песчаные и глинистые осыпи, через час восхождения горячий пот не один раз умыл лицо, ручьем протек вдоль всего позвоночника, проступил соляными разводами на кителе. Комбат шел молча и только хрипел пересохшей гортанью, указания его людям не требовались, они знали свои обязанности и так же, как и он, медленно умирали в этот лютый полдень.

Горы диктуют свою тактику, необходимо выйти на определенный уровень, занять рубеж и только потом действовать, направляя роты, как щупальца спрута, вдоль хребтов, троп к господствующим высотам и кишлакам. Измотанный, лишенный последних сил батальон все-таки выбрался на хребет. Головная шестая рота тут же попала под обстрел крупнокалиберного пулемета. Били издалека, не прицельно, но тяжелые пули так красноречиво ударили по гребню, высекая фонтаны каменной крошки, что двигаться дальше стало невозможно. Солдаты с закрытыми глазами валились на горячую землю в надежде восстановить силы и испытывая тупое безразличие к вспыхнувшей стрельбе. По опыту они знали: пока стрельба не закончится, команды «вперед» не будет.

С противоположной стороны Бомвардара далеко внизу бесновалась в каменном ложе Аушаба. Если следовать по течению реки, выйдешь в тыл группировке душманов, которые прикрывают переправу у Киджоля. Замысел хорош, но, когда батальон продвинулся дальше по хребту, саперы обнаружили минное поле, причем мины демонстративно лежали незамаскированными. С оглядкой на приближающиеся сумерки они занялись своей привычной работой. Тут же ожила еще одна огневая позиция «духов», первая короткая очередь прошла выше, вторая – легла на минном поле, едва не задев солдат. Да, замысел казался хорошим, но кто-то его прочитал раньше, их ждали.

В Киджоль вошли на следующий день в пешем порядке. Было удивительно тихо, безмятежно, даже песок под солдатскими ботинками скрипел, как на дачной дорожке под шлепанцами. Не хватало только оркестровки кузнечиков и сверчков да щебета жаворонков, чтобы в синем июньском благоухании увидеть лето из далекого детства. Откровенно и радостно палило солнце, но легкий ветерок с перевалов и ледников остужал воздух, не давая ему раскалиться. Слева от дороги, от кишлака прямо в небо врастали горы, они не оставляли иллюзий, и Ремизов крутил головой, опасаясь и нависающих скал, и этой невоенной тишины. Ни одного выстрела с самого утра. А уже два часа пополудни.

После короткого привала шестая рота выдвинулась на дальнюю окраину кишлака, к самому Киджольскому пятачку, где вдоль крутого склона хребта начиналась знакомая, поднимающаяся вдоль склона полка, единственная дорога к верховьям Панджшера.

– Ну что, закурим, Кадыров? – Ротный, лежа за камнями и оглядывая полку, по которой скоро пойдут саперы, достал сигарету, размял ее.

– Я не курю, товарищ лейтенант, вы же знаете.

– Знаю. И я когда-нибудь брошу. Чем меньше слабостей, тем крепче дух.

Сержант Кадыров не мальчишка, ему скоро двадцать, но он – воин, он знает, о каком духе говорит ротный. И он – первый среди земляков-чеченцев. Он тот, кто никогда не пройдет мимо брошенного Корана, поднимет, стряхнет пыль, поставит на полку. Он приучил бережно относиться к святому писанию и всех чеченцев, и других мусульман, узбеков, туркмен и даже русских, чьей верой уже давно стал атеизм. И Ремизов, не зная арабской вязи, научился отличать эту книгу среди других книг, теперь бы и он не прошел мимо лежащего в пыли Корана.

– Не понимаю, зачем люди курят, лучше хороший чай выпить, – спокойно и без обиняков продолжал Кадыров, пока Ремизов прикуривал, спрятав спичку в ладонях.

– Курение – это тонкий процесс. Это отдушина, медитация. Человек уходит в себя, в свои глубины, созерцает себя, слушает, оттачивает мысль. – Ремизов затянулся, медленно выпустил в сторону струйку бледного дыма, проводил взглядом тающие в воздухе волокна. – Когда человеку тревожно, он вместе с дымом выдыхает из себя страх. А насчет чая ты прав. Распорядись, пусть твои бойцы организуют.

Выкурив сигарету, выпив сладкого краснокирпичного чая, заваренного на крупных диковинных листах из соседней Индии, Ремизов придирчиво огляделся.

– Что-то сегодня не ладится. И команды на движение никто не дает.

– Разве плохо? Тепло, тихо, мы за камнями, а не в полный рост на открытой тропе. И дембель на один день ближе. И ваш тоже, товарищ лейтенант. – Кадыров улыбнулся своей шутке.

– Знаю я эти ваши примочки – дембель неизбежен, как крах капитализма. Только короткий путь не всегда правильный. Запомни одну вещь, когда слишком хорошо – это почти всегда плохо.

Закончив осматривать близкие крутые скаты, открытую полку, командир роты перевел взгляд на свое «хозяйство». А «хозяйство», подогретое гречневой кашей с мясом, разомлевшее на солнце, помышляло о чем угодно, только не о боевых действиях. Ремизов поднялся и замер в недоумении. Кто-то, сняв ботинки, сушил носки, кто-то, вальяжно привалившись к стене дувала, рассказывал очередную небылицу о жизни на гражданке, кто-то пошел мыть котелок, оставив вместе с вещевым мешком и автомат.

– А ну всем в укрытие, за камни! – задорно и с негодованием прокричал он, вдруг представив, как его рота выглядит сверху, с высоты птичьего полета. – Пикник тут устроили. Всем наблюдать в секторах! Не высовываться из-за камней.

Солдаты попрятались, растворившись на своих позициях, в укрытиях, но его беспокоило что-то еще, и он продолжал сосредоточенно оглядываться, ища причину.

Джалил, сухощавый араб, сын охотника и сам охотник, а теперь инструктор, присланный в помощь афганским братьям-моджахедам из Пешавара, из центра подготовки, много попутешествовал по Азии и уже давно обосновался в Панджшерской долине. У каждого должна быть своя лепешка, но только смелый насытится вдоволь. У каждого есть свое место в жизни, но только у отважного это место под солнцем. Джалил – профессиональный солдат, наемник, нашел свою лепешку и свое место здесь, где Аушаба впадает в Панджшер. Хорошее место, как трещина в горном массиве, отвесные стены, удобные и сухие пещеры у подножия и только одна узкая дорога, которую легко контролировать. Здесь хорошая база, обеспеченная надежным прикрытием. Даже горы постарались, чтобы ему и его людям было удобно воевать. Он давно говорил Ахмад Шаху и тот его слушал – что не надо выдумывать сложных и масштабных операций, надо использовать то, что дает Аллах. Это не потребует денег. Потому что Аллах все дает бесплатно. Вот и глупость этих гяуров тоже дана бесплатно, они сами лезут в расставленные силки. Осенью лезли, зимой – получили свое, но ничему не научились, и теперь, летом, тоже получат.

В любой игре важна пауза, пауза – это искусство, но как тяжело ее выдерживать, когда у тебя взрывной характер, а эти бараны так и просятся в шурпу. Приложив к плечу винтовку, свою любимую М-21, удобно расставив локти, Джалил уже минуту через оптику наблюдал за суетой в лагере шурави, преодолевая соблазн спустить курок. И он все оттягивал время, выжидая, когда чужаки подойдут к его любимой минной ловушке. Было бы хорошо, если бы они ее не нашли. Стрелять по толпе большое удовольствие, но поразить одиночную цель на такой дальности – особое мастерство, на которое способен только он один. Вот кто-то встал в полный рост у столетней чинары, размахивает руками. Погоны не рассмотреть, но, похоже, командир. Вот он повернулся лицом – на панаме кокарда – точно, это командир. Я же говорил, что Аллах все дает бесплатно. Вот он снова повернулся, смотрит в мою сторону. Вот шайтан, неужели чувствует, что я его сейчас…

Ремизов бросил оценивающий взгляд туда, где полка становилась широкой и подступала к Аушабе. Далеко. Все ближние трещины и скалы не дадут стрелку возможности на отход, стрелять с ближней дистанции – верная смерть. «Почему тревожно только мне? Почему это чертово войско даже о себе не хочет позаботиться? Ты – командир, ты и позаботишься. Но раз командир, то и сам не торчи столбом». Ремизов прислонился спиной к чинаре и устало сполз вниз по ее толстому шершавому стволу. Сквозь плавные мысли над головой, чуть охладив левый висок, пронесся тонкий стремительный вихрь. И прошла целая вечность, прежде чем ему вослед, такой же тонкий и такой же стремительный, но уже точно в левое ухо, ворвался разрушительный звук выстрела снайперской винтовки. Ремизов упал на землю, прижался ничком к ней, а потом методично разрядил магазин по горному склону, нависавшему над полкой. Вместе с ним вся рота в азарте молотила и эту тяжелую нависающую гору, и прибрежные кусты.

– Бараны, они не знают, откуда прилетела пуля. – Джалил выругался, проклиная разом всех шурави за то, что Аллах не дал ему забрать только одного, и от греха подальше убрался на обратную сторону гребня, случайная пуля – дура, он-то знает.

Напряжение обстановки спало. Ремизов даже вздохнул с облегчением, ну все, война пошла, теперь хотя бы понятно, зачем все мы здесь собрались. Не на пикник же, в самом деле. Однако команду на начало прохождения пятачка ждали долго.

Через позицию шестой роты двумя колоннами прошел взвод саперов со своим командиром роты и замполитом во главе.

– Жданов! – крикнул Ремизов капитану саперов. – Интервалы между бойцами увеличь, место гиблое.

– Ладно тебе. Здесь все гиблое, – чуть обернувшись, бросил через плечо капитан. Мыслями он был где-то еще, и это Ремизов успел прочитать в его глазах.

Саперы так и продолжали идти двумя плотными колоннами, методично, шаг за шагом, укол за уколом, прощупывая полку, по которой скоро пойдет броня полка. Вскоре радиосвязь принесла новость: обнаружен крупный фугас. Такие не снимают – их рвут на месте накладным зарядом, и, когда эхо взрыва прокатилось по всему ущелью, а полка окуталась плотной пылью, между колеями образовалась воронка, в которой могли бы уместиться пять-шесть человек.

– На танк ставили, – знающе сказал Кадыров.

– «Духи» прозевали саперов – дали уничтожить им такой мощный фугас.

– Может, они ушли?

– Уходить им некуда. Но что-то у них не срослось. Или это место не просматривается с их позиции, или мы их согнали с подготовленных позиций, когда открыли огонь, или… В любом случае рассчитывать нужно на худшее.

Утоляя жажду любопытства, вперед, к саперам, прошел замполит полка Литвинов. Крупный, слегка неуклюжий и даже грузный, внешне он походил на зампотеха или тыловика, но, когда дело доходило до идеологических обоснований и рассуждений, все сомнения отметались в сторону. Его голова и язык работали согласованно, в строгом соответствии с направлением, указанным партией. За ним пружинистой походкой, разминая затекшие ноги, прошел Савельев.

– Скоро мы, товарищ капитан?

– Вот, как все снимут…

Начальник штаба и сам толком ничего не знал, а знать хотел. Если этот фугас не один?.. А он точно не один, значит, надо щупать всю полку. Но там, дальше, обязательно будет засада, и саперы обязательно на нее напорются.

Засада сработала раньше. Дробный залп из двух десятков автоматов в течение нескольких секунд убойным градом прошелся по двум их колоннам, опустошил магазины. Несколько секунд на перезарядку – и снова залп. Не промахнуться. Крики раненых людей потерялись в грохоте боя.

– Вот и «духи». Они не стали ждать сумерек.

– Они и так опоздали, – прокричал Кадыров, обрабатывая пуля за пулей все, что на его чеченский глаз казалось подозрительным.

– Там Савельев. – Сфокусированная мысль из потока расплывающихся лиц, из памяти выхватила только одно лицо. – Его надо вытаскивать. Кадыров, ты здесь – старший. Со мной: Мурныгин, Данилов, Бугаев, Ерофеев.

– Товарищ лейтенант, как мы туда сунемся? Там такая долбежка! Стреляют…

– Конечно, стреляют! Вот и делай, как я!

Рывком, пригнувшись к земле, Ремизов бросился к танку, вращавшему стволом в поисках цели и прикрытому невысоким дувалом. Маневр командира повторили все солдаты, за танковым корпусом сердце стало стучать ровнее. Раздвигая броней волны боли и страха, танк двинулся спасать еще живых людей. Он медленно отсчитывал метры каменной дороги, по его броне рикошетом бились пули, наконец Ремизов увидел начальника штаба. Тот стоял у стены разрушенной будки и вел огонь из автомата, его куртка, залитая кровью, от плеча до пояса приобрела густой бурый цвет.

– Товарищ капитан, куда вас?

– Это не моя кровь – замполита саперов. – Савельев повернул к ротному перепачканное в таких же пятнах лицо, по которому блуждали мутные глаза.

– С вами все в порядке?

– Давай к ним, там раненые.

Группа Ремизова вдоль обреза скалы, вытянутой вдоль дороги, прикрываясь абрикосовыми деревьями, почти добралась до саперов. Между ними оставался невысокий, чуть больше метра, дувал, обыкновенный глинобитный забор и участок дороги шириной в четыре прыжка. Танк преодолел воронку, оставленную от взрыва фугаса, широкой бронированной грудью, гусеницами он прикрывал прятавшихся за ним солдат и двигаться назад не мог. На его корме, на трансмиссии, лежал окровавленный человек, он был еще жив, но время его жизни утекало вместе с кровью, которая медленными каплями высыхала на трансмиссионной решетке. Другая часть саперов скрывалась в воронке тоже позади танка. Надо уходить. Ремизов кричал во всю глотку, насколько хватало сил, стараясь перекричать стрельбу, кто-то в испуге оглядывался на него, на его жестикуляцию и крик, и не понимал, что он от них хочет. И все продолжали беспорядочно стрелять. Вот он увидел глаза капитана саперов, тот его узнал и отвел взгляд. Но кто-то же должен подать пример!

– Товарищ майор! Майор Литвинов! Сюда!

– Что? Что? – Литвинов озирался по сторонам, втягивая голову в плечи, вздрагивая от грохота очередей и от собственной беззащитности.

– Ко мне! – отметая все церемонии, гаркнул Ремизов.

– Не могу, – беззвучно разжались и сжались губы замполита полка.

– Надо! Иначе танк не пойдет. Люди погибнут!

– Все простреливается, – опять разжались и сжались губы.

– Четыре прыжка! Кто-то должен быть первым!

Ответом был только взгляд растерянного человека с просьбой о великой помощи и прощении. Все, кто прятался здесь, в воронке, и дальше, под гусеницами, не осознавали, что творится вокруг, у них не осталось сил, чтобы преодолеть страх.

– Ну, что делать будем? – Ротный обернулся к своим солдатам.

– Что-что, придется самим к ним идти и тащить за шиворот, – недовольно буркнул Мурныгин. У него, опытного солдата, побывавшего с шестой ротой во всех передрягах, происходящее не вызывало удивления, и он не сомневался.

– Ты – связь, ты не пойдешь.

Остальные опустили головы. Ротный прикажет, и они пойдут, но встречаться с ним глазами не хотелось. Ремизов все понял и снова обернулся к Литвинову, вперил в него устрашающий раскаленный взгляд:

– Все получится, все получится… – Он уговаривал замполита полка, не отпуская от себя его зрачки, а потом, собрав в нервный узел все силы, яростно бросил в самую глубь этих зрачков. – Ну! Давай!

И Литвинов двинулся. Его хватило только на то, чтобы добежать до глинобитной стенки, упасть на нее животом и сделать последний выдох. Ремизов, не успевая подумать, что делать дальше, схватил замполита левой рукой за ворот куртки, правой – за ремень портупеи, одним рывком сорвал со стенки и неучтиво сбросил себе под ноги, он никогда в жизни не брал такой вес, Литвинов оказался невероятно тяжел.

– Ремизов, черт, – замполит пытался отдышаться, – ты спас меня. Спасибо тебе. Я твой должник. Я представлю тебя к ордену, я слов на ветер не бросаю. – Хрипевший, задыхавшийся голос глотками выдавал слова и казался искренним. Настолько искренним, что ему хотелось верить.

– Чего там, служба. Давайте на КП, товарищ майор, вдоль скалы, тут безопасно.

Извиняться перед замполитом за грубое, бесцеремонное обращение времени, к счастью, не было, но и потом пусть уж лучше его не будет, от добра добра не ищут. Большой человек оказался таким же, как все, уязвимым, его габариты только мешали, а физическая сила оказалась ни на что не годна, он не забудет, что с ним обращались, как с куклой, не простит. В секундном замешательстве Ремизову было не до размышлений.

Следом за Литвиновым, ведомые чужим приказом и чужим примером, преодолевая такой короткий и такой трудный пунктир своей жизни, выбирались из воронки и бежали саперы. И никто из них не мог сам и сразу преодолеть этот пустячный барьер. Ремизов и его солдаты хватали саперов на последнем шаге, на подходе, и быстро, в четыре руки, отправляли через глинобитную стенку, а те послушно им поддавались, испытывая самую животную радость, оттого что кто-то о них заботился и спасал. Дальше по одному, покачиваясь от усталости и нервного истощения, они брели в тыл, даже не запомнив лиц своих хранителей. Легкораненых среди саперов оказалось двое, тяжелый – только один, тот, что лежал на броне. Вот и танк, дав прощальный выстрел по ближнему гребню, прикрыл свой отход осколками и пылью и тронулся задним ходом, медленно, почти вслепую, выискивая дорогу назад.

– Ну, Кадыров, что тут у нас?

– Все нормально. Наши все целы. Комбат приказал две БМП впереди поставить, чтобы по ущелью могли работать.

– Мурныгин, запроси «броню». – Ремизов опустился на свое прежнее место среди завала камней. – Передай им, наблюдать нижние террасы, огонь вести только по цели.

Близился вечер, обвальный грохот прекратился, над головой посвистывали шальные пули, взбадривая нервную систему, предупреждая о том, что око судьбы не дремлет, а решение командира полка на продолжение боевых действий так и осталось непринятым. В штабе дивизии вызвало опасение упорное сопротивление моджахедов на нашем левом фланге, минирование подступов к горе Бомвардар, наличие укрепленных позиций. С дальнейшим продвижением решили подождать до завтра, чтобы более эффективно использовать свою огневую мощь. Головному батальону дали команду на отход.

– Товарищ лейтенант, нам дают отбой, уходим.

– Куда уходим? Завтра здесь опять будут мины.

– Комбат передал. – Связист пожал плечами. – Это приказ командира полка.

– Ладно. – Ремизов недовольно вздохнул. – Отходим. Давай команду экипажам, пусть возвращаются.

Мурныгин несколько раз запросил выдвинутые вперед машины, их бортовые номера, но ему так никто и не ответил.

– Кадыров, одним рывком к машинам, стукни им прикладом в борт. У них что-то со связью… Пусть отходят, мы – за ними.

Обернувшись к связисту, Ремизов приказал ему оповестить взводы об отходе. Взводы выполнили переданную им команду и, прикрываясь дувалами и деревьями, оставили кишлак. Стремительно вечерело. Выдвинутые вперед машины продолжали стоять на прежних позициях, на запросы не отвечали, и только работающие на холостых моторы и вращающиеся иногда башни говорили, что с ними все в порядке.

– В чем там дело?

Командир оглянулся в сторону позиции своего сержанта, все еще ожидая доклада.

– Кадыров, ты сделал, что я приказывал?

– Там невозможно пройти, там стреляют… – И после недолгой паузы добавил. – Команды легко отдавать.

Он говорил, не поворачивая головы, не глядя в глаза, спокойно, с расстановкой, с достоинством эмира, его орлиный профиль подчеркивал важность сказанных слов. Но за его словами Ремизов услышал только неистребимый чеченский акцент, как будто подчеркнутый приглушенными интонациями. Любой другой солдат – русский, белорус, башкир – давно выполнил бы команду, потому что здесь каждый отвечает за каждого.

– Я не понял. Ты что? Ты их не предупредил? Их же сожгут. И мы им ничем не поможем. Нас на весь кишлак четверо осталось. Ты хочешь, чтобы я послал Ерофеева, самого молодого? Ну, что ты не отвечаешь?

Кадыров продолжал молчать, все так же с достоинством глядя перед собой и оберегая осколки своего самолюбия.

– Так ты струсил? Ты просто струсил?

– Я не струсил! – мгновенно все напускное, надменное исчезло, осталась голая реакция и страх быть униженным. Искривилась нижняя губа. Слова Кадырова звучали жестко, а акцент стал раздражительным и резким, отчетливым. – Я никогда не трусил, я не знаю, что это такое!

Что может быть хуже для командира, чем потерять управление? А Ремизов потерял. Изживая из себя последний налет простодушия, он понял или почувствовал, что сейчас, когда есть из кого выбирать, можно полагаться и на этих зажигательных кавказцев, и на дембелей, которые демонстрируют удаль по статусу, но… Но когда припрет к последнему рубежу, когда останется последний выбор – жить или умереть, что тогда? А разве есть другой ответ? Ведь он сможет положиться только на своих русских солдат, русских по духу, независимо от их возраста и призыва, не потому что они дерзкие и сильные – потому что они стойкие. Потому что лучше них никто не знает, что такое один за всех и все за одного. Откуда бы у нас взялась такая героическая история, если б это было не так?

Ну это, когда припрет, а сейчас ротный не собирался вызывать сюда Данилова, Ерофеева, Бугаева и подчеркивать, что их риск, их жизнь дешевле.

– Что же ты делаешь, Кадыров? Ты единственный в роте, кто награжден орденом. – Слова, произнесенные вполголоса, с глухим шелестом, вливались в уши сержанта, как черная свинцовая лава. Ремизов сам представлял его к награде, и теперь он чувствовал стыд. – Смотри, чеченец, как это делают русские.

Ремизов встал из-за укрытия и пошел к машинам. Все, что было до того, как он поднялся, и все, что будет потом, – ничто, а сейчас он совершал свой маленький подвиг. Ради себя самого, ради роты, которой командовал. Он шел в полный рост, ровным шагом, чтобы ни у кого не осталось сомнений, что это поступок, а не внезапный порыв. Рядом, над головой, где-то сбоку проносились шальные пули, одна из них противно до зубной боли взвыла после рикошета, и он вздрогнул. Но сегодня выдался редкий случай, когда Ремизов совсем не чувствовал страха, как будто этот страх кто-то выключил, как тумблер. Ударив прикладом в башню одной машины, потом другой, увидев обоих командиров, Ремизов дал им отмашку на отход.

Поздно вечером у костра, пытаясь горячим чаем выгнать из тела озноб, он долго и с чувством неясной вины разговаривал с Васильевым.

– И куда тебя понесло?

– Темнело, я торопился. Да и что оставалось делать? Вот я и принял решение.

– Что делать? Башку не подставлять! Ты сам-то представляешь, что могло быть?

– Я был уверен в себе. – Ремизов ничего не собирался представлять, но из памяти само собой выплыло лицо матери при прощании в аэропорту, и он уже тише добавил: – Алексеевич, нашло на меня что-то, как помутнение рассудка.

– Понятное дело, нашло. Только у тебя рота солдат, есть кому действовать. Ротой надо командовать, а не геройствовать, не ублажать самолюбие. И ради кого – Кадырова? Снаружи – джигит, а внутри? И ты что-то решил ему доказать?

– Наверное, так это и выглядит со стороны.

* * *

Горы. Скалы, камни, щебень, песок и люди… Нагруженные тяжелым оружием и тяжелой судьбой, они нескончаемо долго, а кажется, вечно идут по отвердевшим негнущимся позвоночникам хребтов в надежде добраться до конца пути и сбросить с себя этот груз. Но это невозможно, за одним хребтом следует другой, и за горой, которая преодолена, поднимается другая, еще более высокая. Наверное, и вся жизнь – это череда непрерывных испытаний; иди, солдат, неси свое бремя и не думай о конце пути.

На востоке над изломанной линией гор небо стало бледнее, начинался рассвет. Батальон всю ночь медленно поднимался на хребет, из которого вырастала гора Мишинксанг высотой 3918 метров, далеко внизу, в нерастаявшей темноте, остался кишлак Киджоль, неслышимый здесь Панджшер. К рассвету, когда сил у людей почти не осталось, им выпала глинисто-песчаная осыпь, в которую шаг за шагом по щиколотку проваливались ноги. Прохладный воздух остужал лица, и это было единственное облегчение. Еще несколько минут – и станет светло. Ремизов осмотрелся. Его рота шла последней в батальоне, она не успевала преодолеть песчаник и добраться до каменной гряды. Полнеба стало синим, серый песок – желтым, а нарастающие толчки адреналина резкими неровными штрихами добавляли в утреннюю безмятежность красный цвет.

– Рота! Двигаться быстрее! Никому не стоять!

– Устали же, товарищ лейтенант.

– Я сейчас устану кому-нибудь, – яростно выдохнул он сухими легкими и добавил пару фраз матом, уходя от долгих объяснений. – Хватит топтаться, как бараны.

– И так всю ночь идем без привала…

– Люди все-таки, что гнать-то…

– Пора привал делать…

Это последний, замыкающий взвод в роте, половина – чеченцы, управлять ими сложно, и, если бы не тот самый Кадыров, с его властным взглядом и неуемной религиозностью, было бы еще сложнее. Ему подчиняются не потому, что он сержант (в армии этого недостаточно), не потому, что много прослужил (год – это не срок) – в нем есть воля, и это признали все. Но сегодня другая воля заставляет людей двигаться вперед, невзирая на усталость и обиды. Сегодня ротный не побережет свой бранный словарный запас, его резкие, хлесткие слова будут разгонять дрему, открывать второе дыхание, заставлять идти. Да и провинился вчера сержант, очень сильно провинился, не стало к нему доверия.

Как это уже случалось раньше, Ремизов вдруг почувствовал гнет невнятной тревоги, словно ангел смерти приблизил к его роте свою леденящую руку, а ветер от невидимого черного крыла взбудоражил и смутил его душу.

– Быстрее, черти, быстрее, не останавливаться, интервалы держать… Хватит распускать сопли.

Хатуев, шедший во взводе замыкающим, оглянулся на ротного жалящим взглядом и промолчал.

– Всем тяжело. И не надо метать в меня молнии! Надо дойти до гряды. Ясно?

– Ясно, – пробормотал Хатуев, уводя взгляд.

Ремизов и сам еле переставлял ноги, он почти сдох, но натянутые жилы характера, готовые вот-вот лопнуть, продолжали выжимать остатки сил, отчего он стал бесчувствен и к себе самому, и к другим. Приступы перенапряжения высушили глаза, и теперь они горели от усталости, высушили горло, и его голос превратился в хрип, высушили виски, и вместо пота на них еще с ночи застыли соленые борозды. Когда он все-таки добрался до скал и прислонился щекой к холодной шершавой глыбе, эти жилы вдруг резко и беспомощно ослабли, и он почувствовал, что у него внутри, там, где должна быть душа, не осталось ничего.

Следом за ротой Ремизова шли подразделения 181-го полка дивизии… Их стало видно только сейчас, когда сквозь зубцы восточного Гиндукуша пробился июньский рассвет. Маленькие люди, как муравьи, вытягивались в колонну на своей муравьиной тропе и шли по следам, которые им оставил второй батальон. Ремизов отпрянул от скалы, сглотнул застрявший в горле комок. Восточнее, параллельно песчаной осыпи, спускалась вниз удобная, как рубеж обороны, изрезанная расщелинами каменная гряда. От гряды до соседей далековато, но пара винтовок в хороших руках или десяток автоматов их все-таки могут достать. Если там есть «духи».

Звука выстрелов он не услышал – все скрадывало расстояние, но увидел, как высокие серые фонтаны покрыли песчаную осыпь, как маленькие человечки распластались на длинном песчаном горбу, пытаясь вести огонь на звук выстрелов, в самый солнечный рассвет. Его сердце почти остановилось, вот от чего он так бежал весь последний час! Развернувшаяся пред ним картина боя была предельно проста – плотный огонь прижал роту соседей к земле, и в ней не нашлось ни одного офицера, ни одного сержанта, который бы подал команду на отход с опасного горба.

– Кадыров! – Сержант вырос из-за соседней скалы. – Ты все видишь?

– Вижу, – выдавил он из себя, упершись немигающим взглядом в картину расстрела.

– Ну и кто должен подать им команду? Кто? Где их доблестные сержанты?

– Все в руках Аллаха.

– Как бы не так. – Ротный сделал многозначительную паузу. – Все в руках командира. Понял? Пулеметчику – короткими и снайперам – по каменной гряде, прицел восемь, методично, огонь! По всей гряде! Эх… вашу мать, был бы толк… Остальным огонь не открывать.

Потом Ремизов связался с командиром батальона:

– Прямо подо мной на хребте головная рота 181-го. Бородатые бьют их из стрелкового оружия из квадрата… Я им не смогу помочь, слишком далеко. Веду отвлекающий огонь. Там несколько «300»-х. Откуда знаю? Когда пуля в тело попадает, его подбрасывает. Я вижу со своей точки. Как мое хозяйство? В порядке, прикрыты. Мы в безопасности.

Днем вышли на основной хребет, который медленно вырастал в гору Мишинксанг. Здесь командир полка потребовал от Усачева уточнить координаты своих подразделений, а после того как тот все передал, предупредил о безопасном удалении от квадрата, который тут же и обозначил. Если бы говорил открытым текстом, без кодировки, то вместо этого квадрата назвал бы ущелье Аушабы. «Мог бы и не предупреждать, – подумал комбат, – с его хребта Аушаба, переправа через нее просматривалась только в бинокль». В полдень над ним зависла пара «Грачей», их легко отличить от других самолетов, в воздухе контурами они напоминают кресты. Ведущий свалился на крыло, заскользил вниз, вошел в пике. Ведомый, прикрывая напарнику киль, шел следом, но не пикировал. Оба штурмовика вырвались из стен ущелья, поменялись ролями – под ними после двух ослабленных расстоянием разрывов из ничего, как бы сами собой, возникли низко стелющиеся тяжелые облака пыли. Из расколовшихся вакуумных бомб вырвалось боевое вещество, смешалось с воздухом, растеклось по пещерам и домам брошенного кишлака, проникло в щели, и, когда взрыватель авиабомбы после замедления вспыхнул желтой искрой, мгновенно взорвалось и боевое вещество, выжигая кислород и схлопывая весь заполненный им объем. В одной из пещер, находясь в готовности к выходу, покуривая кальян, дежурило подразделение Джалила. Никому из его людей не пришлось увидеть даже вспышки, а уж тем более замолить перед Аллахом свои немалые грехи.

Усачев почувствовал слабость. Она преследовала его со вчерашнего дня, отчего ночной подъем стал последней каплей истязаний. Пот, который обычно горячими струями стекал по спине, показался холодным. Несколько раз беспричинно в затылок накатывала тупая боль и тут же отпускала. Увидев впереди выглядывающие из осадочной породы, из плотной луговой травы крупные валуны, похожие на шляпки боровиков, он понял, что пришло время остановиться на ночь, и лучшего места батальону сегодня не найти. Выпиравшая из грунта часть скалы напоминала собой или большое ухо, или диковинную раковину, заброшенную в горы с морского дна. Но земля поплыла под ногами, и, если бы не плечо Мамаева, комбат оступился бы на ближайшем камне.

– Товарищ подполковник, с вами не все ладно, наверное, лихорадка. Надо доложить «962»-му и вызывать «вертушку».

– Утром посмотрим, не суетись.

– Как скажете. А место тут классное, СПС практически готов. От ветра укрыто. Костер удобно разводить. Песок как на пляже.

– И сам вижу. – Усачев критически осмотрелся. – Мамаев, тебе лишь бы задницу примостить, о деле совсем не думаешь. Будь аккуратнее, я еще не подписал тебе рекомендацию. Тут и раньше СПС оборудовали, а «духи» минируют старые площадки. Очень похоже на приманку. Не занимать.

– Так два сапера уже шарят по всем углам, я им приказал проверить на всю глубину щупов. Мы же сначала во всем убедимся. Само собой.

Соблазн оказался силен. Каким бы палящим ни было дневное пекло, ночью на этой заоблачной высоте все равно холодно, а камни, как ни укладывай их, также давят ребра и впиваются в бока, когда пытаешься на них улечься. Здесь же готовая постель для путника.

– Саперы закончили работу. Чисто. – Мамаев, довольный находкой, перешагнул через невысокую стенку и топтался по янтарно-желтому песку, приплясывал, убеждая всех и комбата, что мин нет.

Два солдата-связиста оставили под скалой вещевые мешки, пошли собирать валежник. Рядом группами и отделениями располагалась пятая рота. Усачев неодобрительно смотрел на всю эту суету, так и не решившись прервать неуместный восторг начальника связи. Меры предосторожности соблюдены, место – лучшее из всех. Если бы не кружилась голова… Хорошо, если только лихорадка…

Взрыв потряс вершину хребта, ударная волна с песком и осколками камней вырвалась из раковины, ее горячее дыхание с силой отбросило Усачева в сторону, протащило ребрами по камням, набив пылью уши и ноздри. Голова, или гирокомпас, встроенный в нее, раскрутилась еще сильнее. Он прислушался. Тихо. Если не считать тяжелый звон в ушах и хрусткий шорох оседающий серой пыли. Шорох прекратился, звон – нет. Надо подняться. Усачев попытался встать, но не смог, не удержался и снова упал, ощущая тупую боль в животе. Рядом с ним, в двух метрах, лежало изрубленное осколками тело солдата из пятой роты, который только что прошел мимо него в сторону злосчастной раковины. Солдаты, прикрытые камнями, не решались поднять головы и выглянуть из-за них. Над хребтом витал муторно-кислый тротиловый запах, от которого снова кругом пошла голова. Мамаева рядом не оказалось.

– Добродеев, – позвал он вполголоса, дождался ответа от своего заместителя. – Добродеев, передать во все роты: в старые СПС не заходить, саперам все проверить, здесь мины. Проверь людей, прими ото всех командиров доклады.

Когда личный состав проверили, среди живых недосчитались одного в пятой роте, и куда-то делся начальник связи.

– Его до взрыва видели в этой раковине. Все так говорят.

– И где тело? – Отголосок мысли крутился в голове комбата, но уловить его он не мог.

– Автомат, радиостанция, вещевой мешок на месте. Рядом с воронкой стоят. А тела нет. Никаких следов. Даже следа крови на камнях нет.

– Выдели две группы из пятой, пусть посмотрят вокруг осторожно.

– Понимаю, понимаю. У нас в батальоне еще не было без вести пропавших. Это ж голову с плеч снимут. – Добродеев забубнил что-то совсем неожиданное.

– Замполит, а это правда, что…

Тут Усачев осекся и не ответил на встречный вопросительный взгляд, но по ротам медленно, как удушливый газ, уже пополз вопрос: правда ли, что Мамаев перед выходом побрился?

Утром Ремизова вызвал к себе замполит батальона Добродеев.

– Вот что, Ремизов. Обстановка у нас такая. Комбат выбыл из строя, у него жар, может, лихорадка, еще и контузило при взрыве. Его спускают вниз, на вертолетную площадку. Я остался за комбата. – По виду замполита батальона чувствовалось, что этому он совсем не рад. – Я забираю четвертую и пятую роты и направляюсь на командный пункт полка. Ты остаешься один, прикрываешь тыл, держишь хребет, ведешь наблюдение, ну и все такое. Ты понял?

– В общих чертах.

– Вот и хорошо. И еще одна задача. Ты тут разберись, куда Мамаев делся.

– Погиб он.

– Никто и не сомневается, только тела нет. Ничего нет. А надо найти.

– Так вчера пятая рота здесь каждый камень осмотрела. – Ремизов невольно потянулся к голове, сдвинул полевую фуражку и почесал затылок.

– Ну не мог же он испариться?! – разозлился Добродеев.

Батальон ушел по хребту на восток, а Ремизов присел на камешек посреди хребта, окинул простирающиеся во все стороны горизонты и расслабленно вздохнул.

– Хорошо! Айвазян, иди сюда, совещаться будем.

– Я здесь, командир.

– Сколько сотен горных троп мы исходили, сколько сотен километров намотали, никогда еще рота не получала такой уникальной задачи. Задача заключается в том, чтобы ничего не делать.

– Понял. – Лейтенант одобрительно заулыбался.

– Ничего ты не понял, это сложная задача, потому что безделье угнетает. – Ремизов настроился на серьезный лад. – Ну а по существу, занимаем мы с тобой соседние взгорки – спина к спине – и ведем наблюдение. Любое изменение в обстановке – сразу доклад.

– Что с Мамаевым?

– Сказали искать. Отбросило его взрывной волной, других вариантов нет, а местность, сам видишь, какая. – Они вместе оценивающе в очередной раз осмотрели нагромождение изломанных линий серо-коричневого пейзажа с пятнами зеленой травы и высохшими высокими зарослями прошлогоднего кустарника. – Только боюсь я людей посылать, здесь могут быть мины.

– А как же пятая рота, они же вчера…

– Искали – и не нашли. После того как фугас рванул, у всех поджилки тряслись. Вот и прикинь, что они могли найти.

В небе появилась пара «грачей», они шли со стороны Баграма, высоко, но ровно настолько, чтобы с земли не достали ракетой из переносного зенитного комплекса. Офицеры задрали головы, приложив ладони к глазам. Штурмовики сделали левый крен и, оставляя за собой солнце, начали падать в Аушабинское ущелье.

– Третий день бомбят. Одна пара «грачей» утром, другая пара – днем. По ним часы сверять можно.

– И сколько сейчас?

– Десять часов пять минут.

– Точность – вежливость ВВС. – Ремизов бросил взгляд на стрелки. – Значит, для нас не все еще потеряно.

– Жарко там «духам».

В ущелье опять клубилась пыль, а по лицу Айвазяна скользило мечтательное выражение, как будто он им завидовал.

– Еще бы, они опять в вакуумной духовке. Вот если бы прошлой осенью нам такую поддержку… – Ремизов промолчал, рассматривая в бинокль дальнюю панораму. – Да, там все ясно. Теперь вернемся к нашим баранам. Не найдем Мамаева – его дети останутся без отцовской пенсии. Группу поиска возглавишь сам. Сектор за сектором осматриваешь местность. Смотреть под ноги, наступать только на камни. Ну, вперед.

К вечеру тело Мамаева так и не нашли.

– Какого черта вы там делаете, – орал в эфир Качинский, оставшийся за начальника связи полка. – В трех камнях запутались на своем сраном бугорке.

– Так точно, «Стрела», мы запутались на нашем сраном бугорке.

– Ты что меня передразниваешь?

– В каком смысле? Не понял. Прием.

Начальник связи, конечно, величина, но это совсем не означает, что он умеет читать мысли начальника штаба полка, возглавлявшего командный пункт, и после небольшого замешательства Ремизов услышал голос Лосева:

– Доложи обстановку.

– Располагаюсь в указанном квадрате, веду наблюдение, поисковые работы результатов не дали. «Карандаши» на месте, происшествий нет.

– Понял тебя. Продолжай искать. Завтра будет «стрекоза» с пайком и водой. Примешь ее, найди площадку для посадки, обеспечь прикрытие. Все, отбой.

Глубокое синее небо, как на бегущей кинопленке, стало фиолетовым, и, по мере того как оно чернело, на нем распухали огромные южные звезды. Одна из них, самая крупная, зажглась на востоке, не дожидаясь ночи и едва приподнявшись над изломанным горизонтом. Ротный и солдаты взвода сержанта Фещука, устроившись на подстилке из собранного валежника, прикрывшись от ветра небольшим каменным гребнем, на высоте трех с половиной тысяч метров слушали и слушали безмолвие гор.

– Что скажешь, Фещук?

– Да вот, думаю я, товарищ лейтенант. Мамаева два дня искали, не мог же он просто так исчезнуть. Что вообще могло случиться?

– Фугас там был безоболочный с электрическим взрывателем, саперы щупами его и не нашли. А замыкатель цепи стоял на тропе, которая мимо раковины проходит.

– Так что подрывается не тот, кто на фугас наступает, а другой…

– Правильно понимаешь. Боец пятой роты шел по тропе и замкнул контакты. Тот, кто ставил фугас, большой фантазер, творчески подошел к делу. А кто-то думает: мы против дремучих местных крестьян воюем. Это профи работал, возможно, иностранный наемник.

– Товарищ лейтенант, говорят, Мамаев перед операцией побрился.

– Побрился, ну и что из того?

– Плохая примета.

– Оказаться на войне – уже плохая примета. Значит, не договорился с судьбой.

– В каком это смысле?

– Я думаю, что в прямом. – Ремизов перевернулся на другой бок. – Давай поспим, а тебе через два часа посты сменять.

– У меня часов нет, в машине оставил.

– Бери мои. Разбудишь меня в пять.

– Зачем вам так рано?

– Чтоб не проспать начало войны.

На следующий день «вертушка» не прилетела. Ее ждали, на нее надеялись, но она оказалась каким-то одушевленным существом, которое умеет обманывать, не выполнять обещаний, существом, способным забыть о своей работе и заснуть на теплом пригорке. Еще она боялась обстрелов, особенно при посадке, когда она зависает и становится удобной мишенью. Как Ремизов ни доказывал, что в любую сторону от него ближе двух километров нет ни одной господствующей высоты, а значит, нет опасности попасть под огонь пулемета, его не слышали. Может быть, не хотели слышать, и радиоволны его радиостанции проходили сквозь уши Качинского, не доходя до ушей начальника штаба. И Усачев нашел время заболеть, при нем все вопросы решались, а теперь раздробленный батальон завис в поднебесье и тихо высыхал от голода и жажды. Внутренний голос тут же подсказывал Ремизову: был бы комбат на месте, не сидели бы они здесь мирно, а бились бы с очередной бандой где-нибудь в верховьях Панджшера. «Вертушка» тоже ни при чем, она разгрузилась в другом месте. С закатом Лосев сам вышел на связь, слово в слово повторил свои вчерашние слова. Терпеть стало легче, и мечта о большом глотке воды показалась близкой.

С рассветом, разогрев на костре последнюю банку гречневой каши на двоих и воды на полкружки чая, дневную норму, позавтракав, Ремизов взял с собой Фещука и отправился искать вертолетную площадку. С их позиции просматривались только крутые ближние склоны гор да костистый хребет в обе стороны, на который «вертушку» не посадить. Спустились вниз той же тропой, что двое суток назад шли вверх. Долго не искали, на первом же витке серпантина открылся ровный, с небольшим уклоном, поросший луговой травой пятак, вполне пригодный, чтобы «вертушка» встала на нем на две точки. Через высокие сухие стебли кустарника и прошлогодней травы к нему тянулась многометровая, натянутая, как струна, коричневая леска.

Горы – древняя огрубевшая кожа Земли, само естество непознанной природы, в которой человек – пришелец. Если это так, то откуда бы здесь взялась натянутая леска, этот обычный признак цивилизации, то есть пришельцев. Ремизов насторожился и, увлекаемый первобытными инстинктами, пошел по леске вниз, к разгадке, даже не подумав, что на ее конце может быть очередной творчески подготовленный фугас, даже не подумав проследить обратное направление натянутой лески (он бы очень удивился – она указывала на видневшуюся вдалеке верхушку злосчастной раковины). Пройдя метров тридцать, он уткнулся взглядом в нечто… А когда понял, остолбенел.

– Вовка?! Вот ты где, а мы-то тебя три дня ищем, – говорил он вслух сам себе, чтобы не помутился рассудок и отступила тошнота.

Все, что осталось от Мамаева. Он даже успел высохнуть. И эта леска, которая тянется из его живота… Кто ищет, тот всегда найдет? Ни черта подобного. Того, кто ищет, приведут к цели!

– Ну вот, есть что отправить домой, есть что похоронить. Теперь и у тебя будет могила, твой последний дом. Все, как у людей.

– Товарищ лейтенант, вы мне говорите? – Подошедший сержант успел увидеть и оценить открывшееся зрелище, и вдохнуть смрадного запаха.

– Да нет, Фещук, не тебе. Мы с ним в Термезе служили. Ты давай в роту, Мурныгина ко мне и бойцов с плащ-палаткой.

Вертолет раскачивало, приподнимало, подкручивало восходящими потоками, он никак не мог устоять на двух колесах, а для того чтобы приблизиться к нему, требовалось преодолеть ураган, рвущийся из-под винта. Борттехник сноровисто сбросил четыре резиновых ранца с водой, каждый емкостью по двенадцать литров, а потом выразительно пожал плечами – его голос растворился в реве турбины и ветра – мол, что им загрузили, то они и привезли. Солдаты, держа плащ-палатку за углы, сквозь вихревые потоки бросились поднимать останки Мамаева к проему двери. Машина, неуклюжая громоздкая бабочка, ни секунды не стояла на месте, вздрагивала, ныряла в поток, и им не хватало ни роста, ни силы, чтобы поднять тяжкую ношу повыше и держать на вытянутых руках. Ремизов попытался помочь, схватил два угла, и, когда борттехник и второй пилот потянули на себя два других, на него с палатки пролилась зловонная жидкость, но он устоял, боясь не выдержать этот страшный экзамен до конца.

Проводив Мамаева в последний путь, все, кто был на площадке, грузно опустились в замершую луговину.

– Отправили, слава богу.

– Товарищ лейтенант, а там, у него дома, гроб не будут вскрывать?

– Если только военком сбежит с похорон. Но ты все сам видел, это не тело – это действительно останки…

– Они прислали мало воды. – Кто-то самый смелый резко сменил тему разговора. На самом деле все только о ней, о воде, и думали, а глаза давно и ненасытно ее пили, а клетки тела впитывали испарявшиеся холодные молекулы. Кто это такие «они», никто не спрашивал, но все точно знали, что это настоящие сволочи во главе с командиром полка и его тыловиком. У них под боком неиссякаемый Панджшер с самой чистой, самой вкусной в мире ледяной водой. В него можно упасть и пить без остановки, как пьют счастье.

– Товарищ лейтенант, – прервал разговор Мурныгин, – Качинский на связи.

– «Стрекозу» встретили?

– Встретили и проводили.

– Что привезла?

– Только воду. Четыре бурдюка.

– А кроме воды?

– Только воду. Ни пайка, ни писем, ни сигарет.

– Три бурдюка пришли на КП.

– Я уже разделил на всех. Поровну. Два бурдюка ваши, присылайте людей. – Ремизов врал напропалую, ничего он не успел разделить. Это очень тонкий процесс, чтобы позволить себе спешку. Спроси у узбеков, у туркмен, они знают, что вода – это жизнь. Поэтому от каждого взвода подходил сержант с фляжками по числу людей во взводе, и ротный лично в каждую фляжку вливал по две кружки воды. По опыту он знал, что эти две кружки нужно растянуть не менее чем на два дня. Сейчас на него с сухим алюминиевым блеском жадно смотрели горлышки трех десятков солдатских фляжек.

– Кто тебе разрешил?!

– Мои люди второй день без воды. – Здесь Ремизов не врал.

– Забери воду обратно!

– Это невозможно.

Часом позже Качинский с группой из двух солдат сам появился на позиции шестой роты и с ходу набросился на Ремизова.

– Ты что себе позволяешь?

– Что позволяю? Обеспечиваю личный состав положенным довольствием. Ясно?

– Ты на кого прешь? Я Лосеву доложу, что ты не даешь воду.

– Неправда. Вот вода, забирай, пока из-под носа не стащили.

– Ты ответишь.

– Отвечу, я всегда отвечаю. Вали отсюда.

Солдаты шестой роты давно подтянулись к месту стычки, помимо самой воды их теперь интересовал еще один вопрос: даст Ремизов в морду Качинскому или не даст. О Качинском, как о достойном сопернике, вопрос не стоял с самого начала, но и ротный подвел их ожидания, бокс не получился. Раздосадованный, желчный связист удалялся вдоль по хребту, продолжая посылать за спину угрозы в адрес командира шестой роты.

– Э, Фещук, вы что тут собрались?

– Да так, вдруг вам потребовалась бы помощь.

– Выброси из головы всякую ерунду, офицеры разберутся.

– А солдаты – не люди? Разговор о нашей воде шел.

– Мы бы все равно ему ничего не дали, – вступил в разговор Кадыров. – Потому что так – по справедливости.

– Ротный ничего и никому не отдавал, и нечего базар устраивать, – подтянулся со своей позиции и Айвазян.

– Со справедливостью, Кадыров, надо бы осторожнее.

– Да вы ничего не знаете, товарищ лейтенант. Солдаты, которые с Качинским приходили, сказали, что им еще вчера воду и паек сбрасывали.

– Все, дискуссия закрыта.

Сержанты и солдаты разошлись, попрятались в узкие полосы и обрывки тени, солнце уже стояло в зените, и на гребне почти не осталось укрытий от палящих прямых лучей. Теперь Ремизов мог позволить себе эмоции.

– Вот сука, откуда такие люди берутся?

– Может, он не знал, что у нас и пайка нет, и воду вчера не сбросили?

– Держи карман шире, все он знал. Он предположил, что все вокруг такие же суки, как он сам. – Ремизов зло скрипнул зубами, а Айвазян с открытым ртом ждал дальнейших объяснений. – Он уверен, что воды сбросили больше, и мы ее спрятали. А уверен он потому, что сам поступил бы именно так! Ты понял?

– Но как же…

– Вот так же. Все дерьмо всплывает. В прошлом году летом наш батальон два дня в верховьях Арзу морили голодом. На третий день пара «вертушек» прошла на бреющем и сбросила коробки с сухим пайком. Банки покатились вниз, но нам по одной досталось, а большая часть в пропасть улетела. Это был суточный паек, а остальное? Еще за двое суток? И это не единственный случай. Вот то-то же, кто-то хорошо греет на нас руки.

Разница в возрасте между Ремизовым и Айвазяном всего-то год, но по тому, как взводный внимал командиру, она могла показаться многократно большей.

– Ладно, Гарик, не напрягайся. Это я к слову о справедливости. Не надо ее обожествлять. Мне иногда кажется, что ее нет вовсе. Вот – наши бойцы. Почему они здесь, а у их ровесников в институтах сейчас сессия идет. Разве это справедливо?

– А мы?

– Ну ты рассмешил, мы – офицеры. Это наша работа.

Опять наступило утро. Под ложечкой сосало. Нудно, противно, но не агрессивно, как вчера. Желудок спрятался где-то в животе и о себе боялся напоминать, чтобы не злить хозяина – тогда будет хуже. Ремизов бросил в рот окаменевшую галету, выпеченную из муки последнего сорта, раздавил ее зубами. Бог мой, какая гадость, это даже с голоду есть нельзя.

– Гарик, у меня нет хороших новостей. «Вертушек» не будет. – Ротный сидел, облокотившись на прохладный после ночи каменный гребень. – Они не могут нас обеспечивать ежедневно. Идет армейская операция, все борты в воздухе.

– У меня во взводе нечего есть. И эти галеты, – он показал пальцем на то, что грыз ротный, – скоро кончатся.

– Они там, внизу, считают, что русский солдат выдержит все.

– Я – не русский, я – армянин. И половина всех солдат – не русские.

– Хорошая шутка, – Ремизов растянул сухие губы в улыбке, – только русский солдат – это не национальность, это принадлежность к армии, к славе русского оружия. А ты говоришь, армянин.

– Задача у нас все та же?

– Вести наблюдение, контролировать ущелье, – но тут Ремизов выпрямил спину, напрягся, – а теперь слушай боевую задачу. Возьми сержанта и четырех бойцов со своего взвода. С собой – оружие, боеприпасы, радиостанцию, пустые вещевые мешки и фляги. Спустишься по тропе. Не доходя до кишлака Чару, она делает поворот. Там мы останавливались ночью на привал, я видел, как бойцы пятой роты выбрасывали банки с салом и галеты, соберешь все. Там есть родник, наберешь воды. Ну?

– Я все понял.

– Одна нога здесь, другая там. У Чару будете через полчаса, к кишлаку не приближаться. Путь назад займет часа четыре, налегке, может, и быстрее получится. Со связи не уходить. Вести наблюдение. И – никаких фокусов. Я вас жду к полудню.

Айвазян не подвел, вернулся в срок, его переполняли самые свежие новости, которыми по дороге он ни с кем не мог поделиться.

– Выкладывай.

– Задачу выполнил, – выпалил он одним махом. – Мы попали под ракетный обстрел. Собрались возвращаться, а тут дала залп установка «Смерч». Ракеты, как бревна, летели над самым хребтом, над Чару, почти над нашими головами. Хорошо, что мы сразу убрались на обратные скаты. Жутко было, а две последние ракеты ударили в самый гребень. Что-то там артиллеристы не рассчитали, траектория оказалась ниже нашего хребта. Ракеты после пуска еще не встали на боевой взвод, иначе бы нам всем крышка. Там такие обломки летели!

Лейтенант рассказывал взахлеб, со щенячьим восторгом, все это не тянуло на подвиги Геракла, но ощущение близкой опасности светлым огнем прокалило душу, оттолкнуло страх. В его глазах, в голосе и даже в цвете бархатной молодой кожи, проступившем сквозь грязные борозды от высыхающего пота, лучилось счастье. Еще бы – его дорога только что разминулась с дорогой смерти.

– Значит, успели убраться из кишлака, а если бы не успели, то я писал бы на всех похоронки. Так, что ли?

– Всего не предусмотришь. Это же случайность. – По лицу Айвазяна пробегали волны эмоций, он не успевал поймать мысль ротного, но уже чувствовал, что тот почему-то не радуется вместе с ним.

– Я говорил вам, к Чару не приближаться. Неужели командир должен объяснять каждое свое распоряжение? Зачем, почему, как? Армия – это не институтская кафедра, здесь выполняют команды, а не обсуждают. – Ремизов почувствовал, что завелся, что его уязвило маленькое счастье другого человека. – Но теперь объясню. Нельзя входить в кишлак, потому что там могут быть мины. Потому что свои могут открыть огонь, приняв за духов. Потому что для действий в кишлаке требуется прикрытие. Потому что возрастает удаление от основных сил. Потому что нам никто не разрешал самостоятельных действий… возрастает риск… ослабевает контроль… артиллерия ошибется в выборе цели. Того, что я перечислил, достаточно? – Ремизов сделал паузу. – Я могу и продолжить. Например, вы встретили в кишлаке людей…

– Я понял, командир.

– Понял, говоришь. – Он уставился на взводного долгим вопросительным взглядом. – Гарик, я главного не сказал. Надо просчитывать ситуацию, надо думать и за себя, и за того парня. А теперь показывай, чего ради ты так рисковал.

Поздний обед был скромным, но почти ритуальным. Усевшись в круг возле очага, Ремизов, солдаты из взвода Фещука по очереди макали галеты в баночку с растопленным свиным салом, галеты размягчались, жир становился более съедобным, и все вместе это не застревало в горле. Сало, нарезанное ломтиками, густо посоленное и упакованное в банки, есть не решались, после него обязательно захочется пить, а воду считали глотками. Ту воду, что принесла группа Айвазяна, – по полфляги на брата – каждый держал в запасе, впереди их ожидало пекло очередного июньского дня.

Следующее утро принесло радостное возбуждение: будет «вертушка»! Точнее – две. Их ждали, как явление архангела Гавриила, они несли с собой не меньше, чем надежду на возрождение жизни. Ко времени приземления на позицию шестой роты подтянулись небольшие группы со всех подразделений, чтобы забрать свою трехсуточную норму пайка и воду. Когда они загрузились и отправились восвояси, вместе с ними ушел в распоряжение командного пункта полка и взвод Айвазяна.

– Товарищ лейтенант, я, кажется, ударил ваши часы. Они не ходят. – По физиономии Фещука читалось, что ударил он их давно, но признался только сейчас, вечером, когда тянуть с покаянием стало нельзя. Часы оказались последними в роте.

– Жаль. Это памятный подарок. И починить их негде.

– Я знаю одного парня в дивизионе, разбирается в часах.

– Это в дивизионе, а здесь нам как быть? Айвазян ушел, спросить больше не у кого. Как же службу нести? – По своему опыту каждый, кто служил, знает, как ночью на посту тянется время. – Ладно, будем считать, что счастливые часов не наблюдают.

В самом деле, а зачем они сейчас нужны? Мир, который состоит из неба, солнца, звезд, очертаний черных гор, только создается, и никто в этом мире никуда не спешит. Спешить некому и некуда. Только солнце по высокой дуге движется от восхода до заката, сканирует острыми лучами землю, и, прячась от него за камнями, бесшумно скользит тень. Чуть пробежит ветер, шелохнет колосья созревшей травы. Проплывет в небе орел в поисках суслика. Внизу медленно проползет колонна афганских машин, направляясь в Пишгор. Все остальное стоит. Стоит дневной зной над раскаленными плоскими камнями, стоит зеркало горячего воздуха. Стоят тысячелетними сфинксами горы, над ними стоит небо, в котором нет ни облачка. Стоит Панджшер, потому что отсюда не видно и не слышно, как стремительно, напористо, угрожающе мчится его вечный поток. Ночью стоят звезды, никто так и не смог увидеть, как переворачивается ковш Большой Медведицы. Замершие в неподвижных позах, заложниками времени сидят и лежат солдаты, измучившись от своей странной работы. Сегодня их работа – ждать.

– Фещук, тебя в школе хорошо учили? Какая в аттестате оценка по астрономии?

– Ну вы скажете, товарищ лейтенант. Учили, конечно, но я не звездочет, в звездах ничего не понимаю.

– А ты думаешь, я просто так тебя спросил? Ты заместитель командира взвода, должен уметь ориентироваться ночью. Вот, смотри, если отмерить пять отрезков ковша, то мы найдем Полярную звезду, она яркая, почти над нами. Ее знает каждый странник, потому что она указывает путь домой. Мы могли бы идти и идти за Полярной звездой, и сначала пришли бы в Ташкент, потом в Тюмень.

– Я бы в Киев пришел.

– Если в Киев, то при движении звезда должна оставаться справа и впереди. Так, с Полярной разобрались. Теперь – главный урок и следующая звезда – Венера.

– Венера – это планета.

– Умник нашелся, командир сказал, звезда – значит, звезда. Смотри. – Ремизов указал на запад, стараясь пригвоздить ее пальцем, как кнопку к школьной доске. – Ее особенность в том, что она появляется на небе самой первой и закатывается – последней. Иногда в плохую погоду, в облачность, Венера может оказаться единственной звездой на небе. А теперь слушай, зачем она нам нужна. Середина траектории ее движения по небу – вот этот двойной горный пик. Видишь? Это и есть время смены постов. Обойдемся без часов.

Снова наступило утро. Одиннадцатое по счету.

– А какой сегодня день?

– Кто знает, какой сегодня день?

Каждое утро начиналось с одного и того же вопроса, словно время могло остановиться вот в этой отдельно взятой точке. А ответ знал только командир роты, как самый главный хранитель эталонов мер, весов и времени.

– Сегодня пятое июля, а день недели… – Ремизов закатил глаза, пытаясь сосредоточиться и зацепиться за какую-нибудь дату. – Надо вспомнить, когда мы из полка уходили.

– А какая им разница? Какой день… когда уходили. На дискотеку боятся опоздать, – пробурчал сквозь утренний сон Мурныгин. – Дни недели имеют значение, когда есть суббота и воскресенье.

– Когда мы уходили, товарищ лейтенант, тоже неважно, важно, когда вернемся, – подтвердил слова товарища Фещук.

– Зрелые рассуждения. Сидение на этом бугре вам на пользу. Терпение и ожидание дали всходы философии. Не теряете даром времени.

– А «вертушка» будет сегодня? Паек, тот, что нам сбрасывали, по срокам еще позавчера кончился.

– Фещук, а вот высказался и твой личный состав, неприспособленный к тяготам и лишениям службы. Обоснуй бойцам наше положение с позиции философии, – пошутил ротный.

– Здесь моя философия заканчивается.

– Эх вы. Там, где материальный мир начинает сыпаться и разрушаться, трещать по швам, дух только крепнет. Человек, который мнит себя вершиной развития, из-за недополученной банки перловой каши становится беспомощным и слабым. Вот вам и весь материальный мир! Это оскорбление. А если пройти все испытания? Выдержать все с достоинством? Не в этом ли есть уважение к себе? Чем не философия?.. Я даже название ей придумал – суровая проза жизни.

Фещук завороженно смотрел на своего ротного:

– Товарищ лейтенант, ну вы даете, вы такой умный!

– Да ничего тут особенно умного нет. «Вертушка» будет только завтра, хоть все локти себе искусай. И воспринимать это надо спокойно, как есть. Вот и все.

– А сколько нам еще здесь находиться?

– Я не знаю.

Солнце, как однажды заведенный механизм, добралось до зенита. Тени от гребня скалы стали узкими, но солдаты умещались в них, расплющиваясь вдоль прохладных камней.

– В Ташкенте, на Алайском рынке, дыни продают. Есть очень длинные, больше метра длиной. Вкусные, сочные, кусаешь, а сок по подбородку так и течет, вах.

– Джураев, ты вчера об этом рассказывал.

– Так то вчера. – Он мечтательно цокал языком.

– А что еще есть на этом рынке?

– Все есть. Слушай, черешня есть, персик есть, урюк есть, гранат есть.

– Не заливай, нет еще гранатов.

– Сейчас нет, потом будет, гранат в сентябре будет. Но там и сейчас всего полно, вах. Помидоры копейка стоит. Правду говорю.

– Я верю. – Ремизов тихо вздохнул, вспомнив единственный в своей жизни узбекский рынок в Термезе, где после сбора урожая торговля не прекращалась даже ночью.

– Еще есть прессованные дыни.

– Это что такое?

– Не знаю, как сказать, но сладкие очень.

Разговоры притихли. После них, как обиженный щенок, начинал негромко скулить желудок. Не помнить о еде было невозможно, и говорить больше было не о чем. Узнав, что завтра будет «вертушка», солдаты добили сэкономленные запасы, справедливо решив, что, когда есть нечего, терпеть голод легче. Можно просто лечь и не двигаться, уснуть. Они уже имели свой опыт, а еще они думали, что ротный опять что-нибудь придумает.

– Товарищ лейтенант, а интересно, что сейчас в мире делается? Ведь что-то происходит, а мы ничего не знаем, – разочарованно протянул Фещук.

– Что всегда, то и сегодня. И, между прочим, про нас тоже никто не знает. Мы больше года в Панджшере – и ни одного журналиста.

– Боятся.

– Нет, не в этом дело. Их, журналистов, с экскурсоводом в Баграме поводят по Ленинским комнатам, по красным уголкам, покажут роту десантников на плацу с белыми подворотничками. Объяснят, что рота только что вернулась с учений, где отработала все положенные нормативы, своим присутствием оказала моральную поддержку афганским друзьям, пока те проверяли документы у населения в одном из кишлаков. В нескольких изданиях появятся статьи или очерки о проведенной экскурсии. А если бы их к нам, в Руху? У нас вокруг минные поля, боевые машины в окопах, почти ежедневно мины падают. Вот и представь, что они написали бы и где бы это опубликовали. Ты письмо получил с прошлой «вертушкой»?

– Получил. Короткое. От младшей сестренки. Закончила восемь классов, экзамены сдала без троек. Я его раз двадцать прочитал, наизусть выучил. Сколько раз ей говорил, пиши длинные письма. Не слушается.

– Я тоже получил. От жены. Пишет, что лето так и не наступило, весь июнь шли дожди, из-за них клубника не уродилась и помидоры могут пропасть. Зато кислого крыжовника много.

– Дома дожди, а здесь – пекло. Эх, нам бы сюда хоть одну маленькую дождевую тучку. Товарищ лейтенант, хотите, анекдот? – Фещук сел поудобнее, ради этого ему пришлось наполовину выбраться из тени. – Связисты рассказывали, когда к нам за водой приходили. В первую ночь, после того как поднялись на Мишинксанг, на КП полка все уснули, и охрана уснула. А тут на рассвете Качинский просыпается по малой нужде и видит двух «духов». Они склонились над солдатами из сопровождения авианаводчика и рассматривают УКВ-радиостанцию, с которой те спали в обнимку, молча размахивают руками и не поймут, что солдаты здесь делают вдвоем. Еще темно, и «духи» не видят, что рядом в камнях спят тридцать человек. Наконец они что-то заметили, уставились друг на друга и как бросились бежать со всех ног! Качинский за автомат, а автомата нет. Куда положил, не помнит. Пока возился, «духи» убежали, другие офицеры проснулись, открыли стрельбу. Но те быстро бежали, оружие бросили, так в них никто и не попал.

– Фещук, а твой автомат где?

Тот, не глядя, правой рукой вытащил его из-за спины.

– Сегень, твой?

– Всегда в руках. – Солдат ласково погладил ствол, – Как же в горах без него.

– Мурныгин?

– Обижаете, товарищ лейтенант. Я и когда сплю, ремень на руку наматываю.

– В том-то и дело. Как же у Качинского его не оказалось?

– Товарищ лейтенант, да обделался он со страха, и думать нечего, а его бойцы сказки нам рассказывают. «Духи» кончили бы наших ребят, а он бы и не дернулся.

– Мурныгин! А ну, закрой рот, тебе не по чину обсуждать офицера.

– Да не офицера – человека…

Разговор прервался. Мозг получил подпитку эмоциями и информацией, включил в действие все слои сознания и теперь в автономном режиме выстраивал комбинации новых логических цепей. Он будет так делать, пока не выработает новый продукт, тему следующего разговора. Но ему что-то постоянно мешало, что-то напоминающее гулкий звук падающих капель. Логическая цепь сорвалась, и мысль в который раз вернулась к этим каплям. Курить. Как хочется курить. Вот напасть. Я собирался бросить когда-нибудь. Не бросил? Вернусь в Киджолъ, к колонне, выкурю сигарету! О-о, и опять не захочу бросать. Курение – это слабость в чистом виде, а иметь слабость – иметь на одно мучение больше. Какая глупость. Покуришь – желудок обманешь. Дым притупляет голод.

– Сегень, у нас есть что-нибудь на пару затяжек?

– Товарищ лейтенант, я один окурок припрятал, но он маленький, и он последний.

– Давай, сооруди самокрутку, травы, что ли, добавь.

– У меня тоже есть «бычок», – покопался в кармане вещевого мешка Мурныгин.

Кое-что нашлось и у других курильщиков, в итоге Сегень накрутил приличную козью ножку, и она медленно пошла по кругу. В кругу сидело семь человек, и самое большее, на что ее хватило, – по три раза обойти всех.

– Товарищ лейтенант, а может, по тропе спуститься? Знаете, какие там окурки валяются! Вначале сигарет хватало, вот и бросали большие окурки.

– Все, стоп. Тема закрыта. Никто никуда не пойдет. – Ремизов сразу взял жесткий тон, чтобы и мысли не было о дискуссии. – Второго офицера нет. Ракетой от «Смерча» нас предупредили. Только дураки не понимают предупреждений.

Скоро светает. На востоке небо начало бледнеть. Звезды медленно, неспешно тают в этом предутреннем молоке. Вот и Венера. Она заканчивает свой ночной путь. Ремизов поднял вверх голову. Из самого центра купола, оставляя за собой длинный шлейф, сорвалась одинокая яркая звезда и, не коснувшись горизонта, исчезла, измерив собой, своей жизнью длину мгновения.

Начиналось утро девятнадцатого дня.

* * *

«…Какая долгая выдалась жизнь. В этом году исполнилось бы сорок. Я уже не помню начала, стирается детство, юность. Не в памяти – в памяти такие зазубрины, ого-го, не сотрешь. Стирается само ощущение прожитой жизни, ее волнующие эмоции, а остаются эпизоды, как из когда-то прочитанной книжки. Кто автор? Кто главный герой? Неужели я? Не вспомнишь. Разве могли быть в природе такие высокие снега? Разве могла быть такая теплая и добрая вода в реке? Солнце, никогда не заходящее за горизонт, а мальвы в саду бабушки Полины? Дядя Ваня, который давал покататься на своем мопеде. Подумать только, ему и тридцати не исполнилось, а мы его дядей называли. Эти уличные игры в футбол, в лапту. А как в соседний сад за грушами лазили, не столько груш хотелось, сколько эту жадную соседку проучить. А школа, сколько мучилась с нами Мария Алексеевна, в мае никто за партой усидеть не мог. Разве забудешь это? Это – вечное. Бессмертное. Ни злобы, ни корысти, ни гордыни, просто настоящая жизнь.

Как страшно осознавать, что это уже прочитано, что этой книги нет, не перелистать заново, и надо смело идти дальше, не боясь самой последней страницы. Врачи все врут. Хотя военные врачи и врать-то не умеют. Мой путь заканчивается. Можно приглушить боль, оттянуть сроки, но изменить ничего нельзя.

Надо быть честным. Я хотел развестись с женой. Вот я и развожусь, это было мое решение, а вот форма реализации не моя. Ха-ха, мне ее предложили, и я не смог отказаться. И с детьми все решается как нельзя лучше и без моего участия. Старший заканчивает первый курс училища, будет военным. Младшая собралась поступать в железнодорожный техникум, ей нравятся железные дороги, не пропадет.

Жену жалко. За что ей такая напасть, такой муж, такая судьба? Я не успел ей сказать, чтобы она не была такой гордой, это требует больших сил, редко оценивается людьми и так легко перетекает в гордыню, в неумеренное возвеличивание себя. Это гибель. В топке гордыни сгорает все светлое и доброе, сгорает любовь. Кому нужна такая победа, когда вокруг одно пепелище?

Глупая моя Василиса Прекрасная, не надо покорять людей, не надо их завоевывать. И меня прощала бы почаще, я же не злой, я же всегда любил тебя, и сейчас люблю, и детей люблю, мои ростки, мои побеги…»

Сознание Усачева затуманилось, веки сжались, и он несколько минут падал сквозь забытье, в котором продолжался и продолжался бесконечный черно-белый фильм. Пленка дрожала, иногда пробегали косые полосы, сбивался фокус, и тогда очертания лиц становились нечеткими. Приходили люди, улыбались, жали ему руку, что-то говорили, беззвучно шевеля губами, пожимая плечами, снова улыбались, уходили. Они шли один за другим, вереницей, их оказалось много, хотя большую их часть Усачев помнил смутно, но точно когда-то встречал раньше. Он не уставал им всем пожимать руки, а кому-то – в первый раз. Почему же он не сделал этого вчера, год, десять лет назад? Добрые, приятные люди, он чувствует, как все они желают ему благополучия и любви.

Острая резь в животе вернула его в белые стены госпитальной палаты, где с таким же диагнозом на соседней койке лежал еще один офицер. Первое желание – нажать кнопку, позвать сестру, но он пересилил себя, и резь медленно отступила. «Малика… Ты же любила меня. Прости. У нас все равно не могло быть продолжения. Кто-то должен был сделать первый шаг, вот я и сделал. Совершать поступки – привилегия мужчин».

Вошедшая медицинская сестра взяла левую руку больного, попробовала нащупать пульс, открыла левое веко, приложила руку ко лбу. А потом, глубоко и печально вздохнув, натянула на его голову простыню и пошла по гулкому коридору в ординаторскую с докладом к дежурному врачу. Бравый комбат отправился следом за своими офицерами и солдатами, которых он не уберег ни одиннадцатого, ни тринадцатого сентября, ни в другие дни. Они выстраивались на своем последнем небесном плацу в линию повзводно, для того чтобы встретить его согласно уставу, а командир роты Гайнутдинов уже подал им раскатистую команду: «Равня-айсь! Смирна! Равнение на…»

* * *

– Товарищ лейтенант, еще одна колонна в Пишгор прошла.

– Девятая по счету. Могли бы и больше за эти дни пропустить. Такого обеспечения они еще ни разу не видели. – Ремизов опустил бинокль. – Часа через два обратно пойдет, но порожняк «духам» неинтересен.

– Товарищ лейтенант, мы ведь не из-за этих колонн здесь торчим?

– Соображаешь, Фещук. Конечно, нет. Мы – одно из звеньев системы, мы контролируем свой участок. Колонны – так, приложение, пользуются случаем. – Ротный внимательно посмотрел на своего сержанта. – Фещук, а ты не собираешься поступать в военное училище? Больше скажу – и поступил бы, и карьеру бы сделал.

– Нет, товарищ лейтенант.

– Подумай, это же судьба. Сержант, афганец, высокий, крепкий, медаль «За отвагу» на груди, голова на месте.

– Нет, такая судьба не по мне. Я вот посмотрю на вас, страшно становится. Мне полгода осталось, я свое отслужу. А вам сколько?

– Это совсем другое.

– Какое же другое? Подъемы, тревоги, рейды. А солдаты, которые ничего не хотят, а командовать ими надо. Постоянные учения. На войне еще и убить могут. – Сержант сосредоточенно перечислял все испытания, выпавшие на долю любого офицера, и мог бы перечислять еще долго. – Еще дисциплина, и никакой личной жизни – только служба. И командиры разные бывают.

– Понял я тебя, Фещук. Ты – убежденный пацифист. Выходит, что ты уже думал об этом. Может, ты и прав, только кто страну защищать будет? Мы что, сдадимся этим гребаным американцам, подставим шею под хомут, потому что наши изнеженные солдаты от мамкиной сиськи никак не оторвутся? – Ремизов говорил это не Фещуку, не сержанту, он внушал это себе, словно с каждым словом вколачивал гвозди, потому что его собственный выбор сделан давно и обратной дороги нет и не будет. – Дисциплина и служба тяготят только разгильдяев. Любой нормальный человек дисциплинирован сам по себе.

– Я честно отслужу свои два года. Но не больше.

– Да, я знаю, ты честно отслужишь свое. – Ремизов хотел добавить, что Фещук – его лучший сержант, но промолчал, подумав вскользь, что пацифисты не могут быть лучшими.

– Товарищ лейтенант, а у нас будет новый замполит роты?

– Да. Уже назначен.

– А что с Черкасовым?

– Выведен за штат полка. В Ташкенте сейчас прохлаждается. Ждет суда, а это дело не быстрое. А может, суд прошел, пока мы здесь зависаем, и наш гвардейский замполит парится на казенных нарах?

– Много ему могут дать?

– Много. Он допустил халатность при выполнении боевого приказа, и именно это привело к гибели людей. Так считает прокурор.

– Но это несправедливо. А вы говорите, служить… – Сержант замолчал. – Там просто все совпало. Это же командир дивизиона стрелял.

– Да, Фещук, здесь я с тобой почти согласен. Там все совпало, одна маленькая халатность совпала с другой, большой. Вот за маленькую судят, большую учитывают как обстоятельство. А разве тебе Орлова и других ребят не жаль?

– Жаль, но их нет, их не вернуть. А замполит… он хороший человек, а его козлом отпущения хотят сделать.

– Вот пусть суд разберется. Суд должен учесть, что мы на войне. Здесь другие правила и другие ценности.

Зашелестела радиостанция. Ремизов повернул голову. Мурныгин быстро натянул наушники и уже отвечал на запрос командира полка.

– Вас, – он протянул ротному наушники.

– Понял, «962»-й. Приступаем к выполнению задачи.

Немытое в течение трех недель, исполосованное потеками пота и рубцами обожженных под ярким солнцем морщин лицо Ремизова сияло.

– Ну, войско… – Он сделал паузу, но в этой паузе все его встрепенувшееся войско услышало самые желанные слова.

– Неужели вниз? – не выдержал командирской паузы Фещук.

– Команда на спуск. Вечером напьемся воды. Сержант Фещук, сержант Кадыров, проверить людей и оружие. Начинаем движение через пять минут.

Армейская операция продолжалась. Она не останавливалась ни на день, пока второй батальон в полном неведении оставался дежурным по небу. Десантники из «полтинника» и триста сорок пятого полка захватили тюрьму Мессини, почти всех арестантов охрана тюрьмы расстреляла, но и сама пережила их только на день. Южнее, где-то в районе Джелалабада, армейский спецназ внезапно ночью атаковал крупную банду и полностью ее уничтожил, акцию осуществили практически без потерь. Удачно взяли пленных: бывшего советского сержанта, а ныне инструктора, полковника пакистанской армии, и доктора-француза, наверное, долго выбирали, кого брать.

– Вот так, пока мы грызли галеты, люди делами занимались.

– На наш век геройства хватит. А если честно – ну его в болото. Знаешь, что у нас новый комбат? В роту два офицера прибыли. Две недели назад в шестьдесят четвертую машину из гранатомета попали, в башню, наводчика ранило, а машине хоть бы что. – Васильев вываливал новости, как телетайпная лента ТАСС.

– А что Усачев?

– Земля ему пухом. – Техник опустил глаза, – Не то ранение, не то тиф.

– Вот как… Значит, костлявая не разбирает, где комбат, где солдат. Для нее все едино. Нормальный мужик был, без дури, хотя мы так и не сошлись с ним характерами, с первого дня все рейды с нами оттопал. А тут тиф, нелогично.

– А что логично?

– Когда в бою. Как Москаленко.

– Что-то с тобой не в порядке командир, ты на бугре, наверное, лишнего пересидел.

– Ладно тебе, Алексеич, мгновенная смерть – это же подарок.

Новый замполит роты Игорь Куприянов неделю как прибыл из Союза, из Азадбаша, он оказался спокойным, сосредоточенным, любопытным человеком, немного растерянным, не без этого, сразу попав в самую гущу событий, в совершенно чуждую, почти внеземную обстановку.

– Смотри по сторонам. Держись за мной. Вот и все инструкции. Подвиги от тебя не требуются. Входи в ситуацию, знакомься с людьми, изучай их, они здесь такие же, как в Союзе. Но кое-что соображают. И ничего не бойся, все будет путем.

– Насчет подвигов и насчет людей понял.

– Самое главное – держись за мной.

Операция продолжалась, и Ремизов знакомился с новым офицером на марше, оглядываясь на него за спину, пытаясь перекричать грохот реки. Батальон с новым комбатом, майором Филипповым, и полк с начальником штаба, подполковником Лосевым, преодолели с третьей попытки хребет и гору Бомвардар и вклинились в ущелье Аушабы, дерзкой, совершенно бесшабашной реки, которая одновременно выполняла и яростный слалом, и суперспринт. Поток ледяной воды бесновался в каменном ложе среди отвесных скал, округлых и огромных валунов. Там, где ложе реки сужалось до нескольких метров, река ревела, как от боли, вонзалась в эти трещины, сплющивала свое узкое, стремительное тело. Водопады и фонтаны крупных брызг во многих местах обрушивались на каменные берега, на узкую тропу, выстланную камень к камню столетия назад теми, кому эта свирепая израненная река была частью маленькой родины. Ущелье вобрало в себя все подразделения полка и пропускало их по единственной тропе медленно, отчего Ремизов с другим, внутренним холодом смотрел вверх, где за обрезами скал виднелось небо. Если оттуда, из-за этого обреза, начнут сыпаться гранаты, река станет красной. О чем думает Посев, как он завел нас в этот капкан?

Приблизившись к Куприянову на широком участке тропы, он прокричал ему в ухо:

– По возможности держи дистанцию. Требуй это и от солдат. Нельзя допускать скучивания людей.

– Почему? Так же легче управлять.

В движущейся колонне на скользкой тропе, да еще под грохот падающей воды любые вопросы и объяснения исключались, и бровь у Ремизова от удивления приподнялась.

– Потому что мои команды выполняются, – сказал он сухо и не скрывая раздражения. Но на первом же привале добавил: – Потому что люди становятся толпой, а толпа – стадом баранов, а баранов ведут на бойню. Теперь ясно почему?

Учатся на лучших примерах, но то, что сейчас происходило перед глазами замполита, примером назвать не поворачивался язык. Рота потеряла очертания и растворилась в бесконечной и бесформенной колонне полка, и если командир роты был в чем-то уверен, то только в том, что последним идет Кадыров и сзади него отставших и потерявшихся нет. Передовой отряд полка уперся в разрушенный мост, переправы через бешеную Аушабу не оказалось, и с первыми сумерками полк, зажатый стенами ущелья, встал. На поиски переправы ушло все оставшееся светлое время суток. Шестая рота успела им воспользоваться и еще до темноты начала подъем.

– Запомни одну важную вещь, замполит: соответствовать надо не только должности, которую занимаешь, но и ситуации, в которой оказался, – на выдохе рваным хриплым голосом говорил Ремизов, пока они, забросив автоматы за спину, на ощупь, вгрызаясь пальцами в трещины камней, в корешки мелкого кустарника, медленно ползли вверх, к темнеющему проему неба. – Это правило.

– Понял.

– Больше не спрашиваешь почему?

– Потому что баранов ведут на бойню.

– Молодец, на лету схватываешь! – Еще несколько шагов руками, ногами, еще несколько мощных выдохов. – Потому что офицер, кто бы он ни был, обязан принимать решения и отвечать за них. А если он не примет решения?

– Рота станет толпой.

– Толпа – стадом.

– Стадо ведут на бойню.

– Отлично. То же самое должен знать сержант о работе сержанта. Вот и вся твоя политработа на ближайшую неделю.

Так и не добравшись ни до вершины хребта, ни до пологих скатов, остановились на небольшом скальном выступе. Двигаться вверх стало невозможно, ползти, ничего не видя впереди, на ощупь, не получалось, проскальзывали и подошвы ботинок, не находя упора. Оглядевшись, Ремизов не увидел дна ущелья, темнота стремительно наползала, и вскоре он не видел и пальцев вытянутой руки.

– Мурныгин.

– Здесь я, – голос связиста прозвучал сверху. – Сижу, вроде бы устойчиво.

– Игорь, ты как, закрепился? Хорошо? Держись…

Ремизов очнулся оттого, что почувствовал, как начал сползать вниз. Попробовал упереться каблуками, но они болтались, чуть касаясь грунта. Перевернувшись на живот, вцепившись пальцами в каменистую землю, он наконец остановился и замер, боясь сделать резкий вдох. В ту же секунду из полудремы вывалился Куприянов и следом Мурныгин.

– Игорь, – громким шепотом позвал Ремизов, – дай руку.

– Ты где? – таким же шепотом, еще не вспомнив, где находится, ответил Куприянов.

– Я сполз с выступа. Слушай мой голос, – наконец он почувствовал пальцы, ладонь. – Упрись во что-нибудь и тяни медленно. Я поищу упор.

Он выбрался. Но снова не понял: это еще один, очередной день рождения или еще одно предупреждение? До рассвета оставалось немного, и теперь он не сомкнул глаз, поражаясь своей фатальной везучести: еще один раз горы сыграли с ним в поддавки. С наступившим рассветом первый же взгляд вниз поколебал дух – дно ущелья не просматривалось и при утреннем свете, а взгляд вверх вызвал волну удивления – всего-то в нескольких метрах над ними начиналась пологая ложбина, которая выводила на хребет.

Широким охватом подразделения полка в течение дня прочесали ближайшие извилины горного массива, но «духи» еще раньше оставили этот район. К вечеру второй батальон вошел в долину Аушабы со стороны главного хребта и двинулся к устью, к выходу на Панджшер. Ремизов постоянно сверял движение с картой, пытаясь понять, откуда «духи» вели огонь, где располагались их огневые точки, почему так трудно шла с ними борьба. Долина оказалась широкой и плодородной, сплошь засеянной пшеницей и ячменем, но теперь, после трехнедельных бомбардировок, для уборки здесь ничего не осталось, все выгорело дотла и черными разводами пепелищ на соломенно-желтой земле больно резало глаза. Прошли небольшой кишлак, потом еще один. Ни одного целого дома, только руины – артиллерия в паре с авиацией дают отменный результат. Когда приблизились к горловине ущелья, к прицельной дальности стрельбы по переправе, картина разрушений стала такой выразительной, что никто в строю не проронил ни слова – только звякало оружие и снаряжение в такт стуку ботинок по каменистой дороге, идущей через долину. Здесь было разрушено все, и горы у основания представлялись остовами рухнувших строений – другой цены за гибель наших людей Ремизов и не представлял. Иногда и ему становилось жутко, но он тут же пришпоривал растерянные чувства: черт возьми, не мы начинали! Эти горы, черно-серые по своей геологической природе, почти сливались с картиной лунного пейзажа, со множеством воронок, перекрывавших одна другую, с комьями глины и чернозема, усыпавшими долину, и серой пылью, поднимаемой низовым ветром. Исковерканными проемами чернели выжженные дыры пещер – это места засад, здесь собирались и отсиживались бандгруппы перед нападением на наши и афганские колонны, здесь их и достали вакуумные бомбы, свой результат они гарантировали.

Следующим днем, выйдя из Пишгора, поднимались на Дархиндж. День выдался хмурым, солнце не жгло головы и спины, но для Ремизова главная радость заключалась в том, что его рота действовала в тылу боевого порядка и уж точно не могла напороться на засаду. Задача сегодня была необычной: провести в районе Дархинджа разведку образцов цветных с синими и зелеными прожилками камней, отмечать на карте координаты, где их обнаружили. Лазурит – полудрагоценный камень, так и необретенное достояние республики, которое способно и обуть, и одеть, и накормить всю страну. Ремизов много слышал о лазурите, но никогда не держал в руках, не видел, а может, наоборот, и видел, и держал, но не догадывался об этом. Словно на свалке разбитых мозаичных панно, засыпавших осколками и долину, и отроги, повсюду лежали, нагромождались красивые разномастные камни, их оказалось много, чего раньше месяцами никто не замечал. Может быть, среди них и окажется тот самый лазурит.

– Теперь мы геологи, понял, замполит?

– Понял. – Куприянов понимающе крякнул. – Вот она, интернациональная помощь.

– Ничего ты не понял, – в сердцах бросил ротный. – Что вы, замполиты, все такие упертые? Разуй глаза, ты целую неделю горы топчешь, неужели еще не дошло, в чем суть? Наша интернациональная помощь – это наше надежное оружие и наша алая кровь. Геология – это так, попутно. Они, афганцы, ведь хоть чем-то должны с нами расплатиться за тысячи порубанных жизней и миллиарды потраченных рублей.

Маленькая обида скользнула по лицу Куприянова, ротный не слишком с ним церемонился. Замполит понимал, что не попадает в смысл происходящего, как бы проскальзывает мимо этого смысла. Мы боремся за счастье братского народа, чего проще? А если у соседа порядок, то и нам спокойнее. Разве плохие аргументы? Но, глядя в спокойное, улыбающееся лицо Ремизова, он чувствовал, что и здесь у него вышла промашка. Куприянов промолчал и не ошибся, для ротного порядок – это когда служба на постах не спит и дистанция в колонне выдерживается, а счастье – когда накормленный боец лег на сухой валежник и уснул до рассвета. И нет у него другой идеологии.

– Камней тут тьма, как песка на пляже.

– Вот! Теперь ты ближе к истине, замполит, – одобрительно воскликнул Ремизов. – Или мы на красивые камешки смотрим, или за противником наблюдаем. Одно из двух.

Весь этот район на подступах к Дархинджу – сплошное каменное ложе. Сколько же лет этим глыбам, если поблизости нет ни рек, ни водопадов, а у них обкатанные округлые бока, как будто несколько столетий изо дня в день их била и омывала рвущаяся с ледников вода. А может быть, они раньше лежали на морском дне? Да, молодому замполиту есть о чем подумать.

Рота шла вверх на этот раз медленно. Очередная полка, поднимавшаяся вдоль обрывистой стены, забралась на высоту семиэтажного дома. У таких полок одно неоспоримое преимущество: их невозможно заминировать, но все другие свойства – сплошь недостатки. В своей верхней точке полка сузилась до полуметра, солдаты преодолевали ее, двигаясь левым боком вперед и лицом к стене. Ремизов шел седьмым. Альпийский вещевой мешок чиркнул по стене, громкий шорох заставил вздрогнуть, оглянуться на тех, кто еще не прошел дефиле.

– Аккуратнее! Не дергаться! Тропа сужается. Все лицом к стене.

Этот возглас больше предназначен для очистки совести, чем для дела. Слабому, несобранному солдату предупреждением не поможешь, а подготовленный солдат в мелочной опеке не нуждается. Только кто тут у Ремизова подготовленный? После трех недель безо всякого движения, после сидения на голодном пайке и без воды что мог ротный ждать от своих солдат? За плечами все тот же неубывающий груз оружия и боеприпасов, вокруг – обычный разреженный без кислорода воздух.

– Командир! – почему-то громким шепотом вдруг проговорил Куприянов, но теперь и Ремизов услышал странный шелест и резко обернулся.

Бесформенный предмет, напоминающий крупный камень, сорвался с полки, без стука рухнул на бугристый каменный склон, его подбросило, потом еще раз и еще долго било о валуны, пока он не докатился до нижней точки.

– Ну? – разрубая тишину, прокричал Ремизов.

– Это боец. – Замполит не ошибся, и теперь это видели все.

– Вот черт, ни дня без приключений!

Скрюченное, обмякшее тело рядового Калибова с неестественно подломленной ногой, залитое кровью лицо, разодранная форма с просвечивающимися сквозь дыры ссадинами. Ремизов поднял голову, посмотрел, откуда он упал. Обдало холодом.

– Готов. Еще один вклад в копилку интернациональной помощи.

Солдаты негромко переговаривались, но больше молчали. Они всматривались в лицо смерти, леденея от него, ужасаясь им. Это лицо показалось Ремизову чуть розовым, и он взялся трогать и дергать плечи, руки, ребра, ноги, пока боец не застонал.

– …твою мать! Он живой! Мурныгин, «вертушку»!

Двумя днями позже рота карабкалась в Парандехе, в другом районе Панджшерского ущелья, куда батальон перебросили десантными вертолетами. Здесь и воздух казался другим, а может, и не казался вовсе, ниже уровень – больше кислорода, но за три дня рейда ни одной пули над головой не просвистело, и «духа» ни одного не обнаружили. Заканчивался второй месяц армейской операции, и всем, начиная с ротного до последнего солдата, хотелось упасть в белую постель и не просыпаться несколько дней.

Сумерки застали их на спуске. Ремизов подошел к обрыву и отшатнулся.

– Фу! Дух захватывает. Красота.

Это была красота особого рода, потому что под ним простиралась почти отвесная стена высотой около двухсот метров.

– Будем искать обход? – Куприянов сомневался, а заодно оставлял командиру шанс на осторожное решение.

Он до дрожи помнил то страшное падение и разбившегося солдата на подступах к Дархинджу и до сих пор не знал, как относиться к происшествию. Ремизов внушал солдатам, что каждый сам отвечает за свою задницу, то есть за себя, он же, как замполит, считал, что ответственность за все эти «задницы» на них двоих. В ответ же слышал совершенно либеральное: «Давай и „духам“ оставим чуть-чуть ответственности. За что-то же мы их бомбим.»

– Так ты думаешь, в обход? – Сам он думал по-другому. Зачем ему в роте горцы, то есть чеченцы, если рота в горах будет беспомощной.

Коротко посовещавшись, решили начинать спуск. Первым все по тем же самолюбивым соображениям вызвался идти Коцуев, физически крепкий и самостоятельный сержант, в общем, один из лучших. Лучшие должны быть первыми, а первые – лучшими, разве кто-то с этим поспорит, вот и Ремизов не стал спорить, отправляя Коцуева вниз. Назвался груздем – полезай в кузовок, назвался горцем – тоже полезай. Вторым отправился он сам.

Ремизов всегда боялся высоты, теперь же эмоции как-то ослабли, и, глядя в пропасть, он думал совсем о других вещах. Отвесная стена при внимательном рассмотрении оказалась не такой уж и неприступной, выступы, сколы и трещины породы позволяли ставить ноги, удерживаться руками. Он даже рассмотрел несколько узких полок. Самое главное, что стена просматривалась до дна ущелья и не могла приготовить сюрприза где-нибудь ближе к концу спуска. И еще – надо успеть до темноты.

Спускались медленно. Рота по цепочке, от Коцуева к Ремизову, от Ремизова – дальше, от солдата к солдату, как эстафетную палочку, передавала уступы, проверенные ногами и руками идущих впереди. Руководствуясь внутренним чутьем, Коцуев понемногу смещался вправо, и, когда наверху кто-то оступился и вниз посыпались камни, они никого не задели. «Конечно, я отвечаю за все „задницы“, – с усмешкой думал Ремизов, – но разве я должен это объяснять? Пусть только кто-то упрекнет, пусть только попробует. И сейчас впереди меня один Коцуев. И в Дархиндже сначала прошел я, а уж потом этот индюк сорвался. Хорошо, что вещмешок его спас, а иначе…»

– Не растягиваться. Не отставать. – Ротный смотрел вверх чаще, чем вниз.

Люди разные, силы и дух у них разные. След в след, ступня к ступне, рука к руке. Они шли, спускались, ползли вниз на животах, ведомые нитью Ариадны, уверенные в том, что там, где прошел лучший сержант и их командир роты, с ними ничего не случится.

«…Разве можно ответить за всех? Что я, Господь Бог? Вот Жуков, большой человек был, а разве мог он ответить и за Сталина, который его направлял, и за солдата в передней траншее, которого он сам посылал в бой? Сколько людей полегло подо Ржевом под его командованием! С него еще спросят».

– Не отставать. Скоро стемнеет.

Когда ремизов сам добрался до дна ущелья и принял весь взвод Кадырова, первые сумерки накрыли землю, а замыкающий взвод во главе с айвазяном еще висел на середине стены. глядя с запрокинутой головой на эту огромную скалу, на своих новоявленных альпинистов, он почувствовал, как вместе с мурашками вдоль спины к нему возвращался страх высоты. Когда все спустились, подкралась ночь. Привал сделали здесь же, найдя удобную расщелину с открытыми подступами. странно, что нового комбата совсем не интересовало, где под звездами бродит шестая рота. Эфир молчал, и в ответ на запросы неслось лишь легкое шуршание трущихся друг о друга радиоволн. да ну и черт с ним, пусть он боится остаться в одиночестве, нам-то что, мы здесь, как дома. грех было жаловаться на Усачева, земля ему пухом, он никогда не бросал своих. Пока не сравнишь – не поймешь.

– Коцуев, сегодня ты совершил поступок. вернемся – представлю к медали «За отвагу». Обещаю. – ротный положил руку на плечо младшего сержанта. – а теперь, дай Бог, чтобы этот рейд и эта ночь в рейде стали последними и чтобы мы наконец заступили на посты охранения.

Уже засыпая, ремизов спохватился: какой последний рейд, какая последняя ночь? Я хотел сказать, крайняя. Конечно, крайняя. Господи, прости меня грешного, ну ты же знаешь, что я имел в виду…

* * *

Пока второй батальон штурмовал Парандех, по его расположению, по расположению полка неспешной походкой, явно демонстрируя пренебрежение к опасности, а может быть, и к самому полку, прохаживался первый заместитель министра обороны соколов.

Кашаев, получив утром шифротелеграмму о прилете высокого гостя, уперся в нее немигающим взглядом, сжал зубы от напряжения, поморщился и, наконец, вспотел. в полк никогда не заглядывали посторонние, ни у кого духу не хватало нырнуть в это ущелье, в это змеиное гнездо, ни одного героя-корреспондента здесь не видели. А тут сразу замминистра, что он здесь забыл? Для вручения наград и званий первые лица государства приглашают на свой паркет, и только если нужно немедля решить проблему, учинить разнос, ступают начищенным сапогом на обыкновенную землю, в обыкновенную грязь. Так случается редко, когда решение должно быть принято сразу и без консультаций. Кто же решится на это и какова должна быть причина? Вот здесь, дойдя логикой до слова «причина», Кашаев и вспотел.

Полк словно вымер. Все, кто не участвовал в операции и находился в пункте постоянной дислокации, попрятались на огневых позициях и в казармах, только поварихи больше обычного гремели в офицерской столовой, спеша приготовить сытный обед для гостя. Соколов в сопровождении двух офицеров разведки и порученца подошел к штабу полка. У входа навытяжку зачем-то стоял сержант, дежурный связист. Наверное, не успел скрыться, и теперь командир полка, шедший сзади свиты, в ожидании каверзы от замминистра покрылся белыми пятнами.

– Как служба, сержант? – Большой гость был великодушен, он прибыл совсем по другую голову.

– Нормально, товарищ генерал армии.

– Душманов бьем?

– Как положено. Бьем.

– Да, из тебя слова лишнего не вытянешь, – добродушно сказал замминистра.

– Закурить бы, – вдруг выдавил из себя сержант, не зная, о чем вообще можно говорить с генералами.

Соколов повернулся к порученцу.

– Угости сержанта. – Видя, как офицер торопливо открывает пачку сигарет, не удержался от замечания. – Всю отдай. Сержант Родину защищает на переднем рубеже.

В кабинете командира полка спокойный тон разговора изменился.

– Ты что тут творишь, командир полка? Ты же камня на камне в ущелье не оставил. А где результат? Я тебя спрашиваю, где результат?

– Мы контролируем ущелье, товарищ генерал армии.

– Да, контролируете. Ценой невероятных жертв среди мирного населения. Вы сколько людей побили? Ты знаешь? Разведка докладывает страшные цифры.

– Какие же они мирные? Мы сколько трупов взяли – все с оружием.

– А то, что не взяли? – Соколов ткнул карандашом в полотно разостланной карты с нанесенной на нее тактической обстановкой и координатами плановых целей артиллерии. – Ты знаешь, что от этих кишлаков остались одни развалины. И после этого вы не воюете с мирным населением?

– Так война же…

– Война, говоришь? Задача полка заключалась в том, чтобы во взаимодействии с соседями полностью овладеть ущельем, вычистить все, вплоть до перевалов, до ледников. Переломить ход событий. Завладеть инициативой. А вы тут застряли. Себя охраняете. Вы совершенно не владеете обстановкой. Был бы толк от вашего чрезмерного лихачества, никто бы тебя за него не упрекнул.

Заместитель министра в сердцах бросил карандаш и вперил взгляд в уже разгромленные кишлаки. Дело, конечно же, не в этих кишлаках и не в этом перепуганном командире полка, который скорее жертва, чем агрессор и от которого на самом деле здесь, в ущелье, мало что зависит. Ему, Соколову, дали на откуп огромные материальные ресурсы, практически все вооруженные силы южного направления для решения локальной задачи. Разведать основные места базирования, расположение складов вооружения, имущества – и считай, что авиация уже превратила их в пыль. Выставить заслоны, блокировать пути выдвижения караванов – и с интервенцией покончено. Так в чем же дело? Увеличить группировку? Незначительное расширение контингента ничего не изменит – надо удваивать. Но заканчивается лето, времени, данного генеральным, остается мало. Его взгляд потянулся к границе с Пакистаном, к предместьям Пешавара, где дислоцировались базы подготовки боевиков. Вот бы где нанести ракетно-бомбовые удары. Близок локоток, да не укусишь. Неужели мы, такие великие, и ни на что не способны? Чушь собачья, мы их в бараний рог согнем! Надо только найти решение.

Первый заместитель министра не ошибался. В его власти превращать в пыль города, чего уж больше? И ему, старому и бесстрашному воину, не надо примерять к себе чужие лавры, у него и так достаточно славы и полномочий. Что позволено Юпитеру, не позволено быку. Надо только найти решение.

Так что же позволено Юпитеру?

Очень многое, здесь нет и тени сомнений. Например, начинать великие войны, указующим перстом отправлять на гибель тысячи и тысячи людей. А что не позволено? Останавливать эти войны, воскрешать погибших. Позволено вместе со славой, вместе с гордыней принять стыд и проклятье. Не позволено отмыться от чужой крови. Позволено погубить себя и не позволено спастись.

Ящик Пандоры открыт, и, как бы ни всматривался генерал армии в предместья Пешавара, изменить ничего невозможно, действие равно противодействию.

Апостолы войны

Он здесь был на сто процентов своим. Вот и звание старшего лейтенанта получил. Полтора года на войне… Это еще надо попытаться представить. Кажется, у войны от него не осталось тайн. И забирать его жизнь она тоже не собиралась. У тех, кто так долго с ней живет бок о бок, не так-то просто что-то отнять: ни патрон, ни автомат, ни жизнь. Это другое измерение. И однажды, накопив тысячи эпизодов памяти, выйдя из них свободным и сильным, он сам про себя это понял. Утром внезапно, вдруг, глядя в зеркало, перед тем как идти на построение к штабу полка. Так бывает. Приходит откровение, когда явственно слышишь – нет, не слова – мощные чужие мысли, неведомо чьи, входящие в глубь сознания, как убеждение, как пророчество. Ремизов расправил плечи до хруста в лопатках, поднял подбородок, жить становилось ощутимо легче.

– Ну что, старлей. Вперед. И хватит дергаться. Ничего со мной не случится.

Мордасов, сменивший Кашаева на посту командира полка, опять устроил утренний разнос – страсть у него такая, искать с рассвета повод для закручивания гаек, а заодно и для самоутверждения. И этот повод он всегда находил, становился недовольным, раздражительным, а потому в хорошем настроении его никто до сих пор не видел. Он был жёсток, почти груб, возможно, командир полка именно так представлял себе образ строгого руководителя, что отражалось даже в его походке, утяжеленной, медлительной, а если к этому прибавить обличительный взгляд, которым он одаривал подчиненных… Получился бы портрет. Но Ремизова интересовал другой вопрос: во имя чего он такой значительный и важный, во имя какой высокой идеи, чью жизнь он защищает сейчас? И как бы это ни показалось Ремизову странным, такая идея действительно существовала, обычная, чистая, благородная – самоотверженное служение Отечеству, только понимал ее Мордасов по-своему. Самоотвержение должно быть полным и всеобщим, и даже жертвенным, только тогда интернациональный долг имел бы смысл. Прослужив в нескольких военных округах на многих командных должностях, он точно знал возможности мотострелкового полка, нашей армии, и то, что эта прославленная армия не справлялась с поставленной задачей в каком-то занюханном ущелье, да еще несла большие потери, вызывало у него негодование. Крепость духа и воинская дисциплина – его кредо было достойно штандарта римского легиона.

Лицо командира полка, покрытое аллергическими красными пятнами, на утреннем построении походило на апрельский тюльпан или на спелый помидор, плотно сжатые губы плохо шевелились, не слушаясь хозяина, но слова очередной угрозы все-таки просачивались сквозь трещину губ.

– Если кто опоздает из отпуска… – Он сделал паузу, обвел строй взглядом безжалостного охотника. – Хоть на день, под трибунал отдам!

– Вот напугал…

– Погулял бы по горам с наше, – прошелестела вторая шеренга.

– Кто там комментирует? Кто недоволен? Я покажу вам кузькину мать. Разболтались совсем, службу забыли. А ну, подтянуть всем ремни, заправиться.

Разглаживая мнимые складки на обмундировании, поправляя полевые фуражки, зашевелилась первая шеренга офицеров полка. Над строем с холодком повис невысказанный вопрос – неужели и вправду отдаст? Ремизов однажды присутствовал на показательном судебном процессе, где офицеру, начальнику службы, за хищения «впаяли» по максимуму – семь лет – и полгода не скостили на жену с грудным ребенком. За кражу дали как за убийство – процесс был показательным, никто не нуждался в установлении истины, все было решено до суда. Вот и сейчас, нужна ли командиру полка та самая сермяжная правда? Ремизов и не думал так глубоко заглядывать в мысли Мордасова, но как-то внезапно, в порыве вдруг понял, что тот, кто стоит перед строем, не командир. Может быть, прокурор, чекист или сама партийная справедливость – кто угодно, только не командир.

Вперед выдвинулся Литвинов, обстановка в строю чуть разрядилась.

– Комиссия полка со мной во главе проверяла организацию службы на постах охранения. Впечатление удручающее. «Зуб дракона». Я, конечно, понимаю, что это самый сложный пост, но он же совершенно не оборудован, там невозможно нести службу. Солдаты, как пещерные кроты, спят в каких-то норах, грязные, скрюченные, на них смотреть страшно. Я забрал с собой двоих самых грязных, отчистил, отмыл.

– Ага, сам, наверное, мыл, чистил…

– На пост на «вертушке» добрался – подвиг совершил…

– Точно, за медалью летал…

– А когда отмыл, обнаружил кожные заболевания. Спрашивается, где старшина?

– А где командир роты? – перебил своего замполита командир полка. – Вот с кого спросить надо.

– Так он на этом посту и есть старший. Там и ротный такой же, как солдаты.

– Не понял, – Мордасов непроизвольно покрутил головой, словно сбрасывая наваждение.

– Так ведь воды у них там нет. Каждый литр на счет. Вот они и не моются, экономят. Посадочной площадки нет, «вертушки» груз сбрасывают, сидя на двух колесах, а иногда и не приземляясь. Не любят вертолетчики этот пост, постреливают часто, подбить могут.

– Что на других постах? – Мордасов, недовольный докладом и отсутствием тонкости мышления у замполита полка, даже не пытался скрыть раздражения.

– На двадцатом посту служба организована хорошо.

– Кто там старший?

– Лейтенант Хворостовский, командир взвода, год как после училища.

– И у него все хорошо? Как с материальным обеспечением?

– У него все есть, пост всем обеспечен. Там не нужен вертолет. Пост расположен низко, на себе все переносят, караваном. Но дело-то в другом. Там все организовано. Есть расписание постов, график дежурств. Выпускается боевой листок. Отмечают дни рождения солдат. У Хворостовского боевая подготовка налажена, стрельбы проводятся. В порядке инициативы взводный организует тематические диспуты, а для развития кругозора коллективное разгадывание кроссвордов. Не дает мозгам киснуть. Библиотечку завел. Заставляет книги читать. Даже тех, кто читать не умеет. – Замполит глуповато улыбнулся своей шутке, но Мордасов не видел улыбки и вполне серьезно спросил:

– А что, и такие есть?

– Так точно! – Сбитый с толку замполит не знал, что теперь говорить, но слово не воробей, вылетело – не поймаешь. – У него узбеков много. Из кишлаков. Они и по-узбекски не все читать-писать умеют.

– Ну что же, молодец лейтенант.

– Так точно, товарищ подполковник. Он считает, что у солдата не должно быть времени для дурных поступков.

– Правильно считает. Почему же у командира роты на посту нет порядка?

– Ротный находится на самом ответственном и самом сложном участке. Так давно заведено. Не все от него зависит.

– Да, на самом ответственном. И ответственности с него никто не снимает. А вот с должности я его сниму. – Здесь Мордасов высоко поднял указательный палец, бодро крякнул, как будто найдя верное решение, а в строю показалось, что он хотел воскликнуть победное «Эврика!».

– Он только рад будет, – произнес молчавший до этого Лосев. – Мы его как командира взвода переведем на другой пост. Там больше кислорода, воды. Меньше стреляют, меньше проблем. В общем – в дом отдыха.

– Я не понял вас, начальник штаба.

– Что тут понимать? Пусть служит, где служит, пусть пашет. Вот помочь бы ему с обеспечением.

– Я всем помогу! – угрожающе возвысил голос командир полка и снова оглядел напряженный строй офицеров. – Вы главное забыли, то, зачем вы здесь находитесь. Вы выполняете интернациональный долг. Он есть! Армия защищает интересы государства. Укрепляет мощь государства. Здесь, на передних рубежах. Я добьюсь, чтобы в этом полку никто не забывал об этих интересах. Завтра проведем строевой смотр полка. Я посмотрю подразделения и по каждому офицеру сделаю свой вывод. Плаца у нас нет, так что построение в девять утра на площадке напротив склада арт-вооружения.

Впервые, несмотря на грозное сопение Мордасова, офицеры задвигались, оглядываясь по сторонам, не скрывая недоумения. И на лице Лосева явно отразилось замешательство. Полк, непрерывно ведущий боевые действия, изрытый траншеями, окопами и укрытиями, полк, в котором никто и никогда не ходил в колонну по три, завтра будет выстроен на террасе под бинокли наблюдателей и прицелы снайперов. Потом все дружно вперили взгляды в новоявленного реформатора и поняли, что он не только не шутит, но доведет начатое до конца.

Днем в роте объявился Черкасов. Мысленно Ремизов давно простился с ним, не ожидая ничего оптимистичного от предстоящего военного суда. Но, как оказалось, суд прошел, и его бывший замполит, расправив китайские глаза, раскрыв руки, со своим обычным каламбуром бежал к нему обниматься.

– Командир, встречай зека! Били – не добили, судили – не досудили. Короче, впаяли мне шесть лет условно. В шестой роте меньше шести лет дать не могли.

Он зажигательно засмеялся, а Ремизов почувствовал, что по-настоящему рад видеть Черкеса, наверное, единственного человека, который связывал его невероятное настоящее с далеким, скрытым семью горизонтами, таким же невероятным прошлым. То прошлое безжалостно изрублено в куски, истлело до золы, до праха, и только Черкес мог подтвердить, что оно все ж таки было…

Вечером, врезав как следует водки, они вживались в новую тему своей жизни.

– Погоди, щас спою. – Черкасов упрямо и бестолково раз за разом теребил струны расстроенной гитары. – «Вези меня, извозчик, по гулкой мостовой…»

– Так что теперь с Куприяновым делать?

– Ну ты спросил. Откуда я знаю? Понимаешь? Судья меня спрашивает, а я ему как есть, как на духу… Говорю, да я за веру, царя и Отечество живот положу на алтарь борьбы за свободу афганского народа.

– Ты все собрал в одну кучу.

– А он мне приговор. Ну ты знаешь… И еще шесть тысяч рублей в пользу родителей, чтобы памятники поставить. Опять шесть… Одни шестерки кругом. Ты представляешь, они, родители, приехали в Ташкент, они меня обвиняли, что это все я наделал. Кому угодно мог в глаза посмотреть, а им не смог. Такая жуть меня брала, аж кишки сводило. Ну как же им объяснить? Я вместе с бойцами под эти долбаные снаряды попал, меня от их смерти ничто не отделяло. – Черкасов замолчал, стравливая засевшую в самом сердце горечь. – А потом, после суда, меня вызвал к себе начальник политуправления округа. Представляешь? И спрашивает, мол, что теперь с тобой, уголовником, делать? Нет, ты не представляешь, а я так ему обрадовался, ну и говорю. Как на духу, да я за веру, царя и Отечество… Говорю, отправьте меня назад, в мою роту, я не могу без нее, я дважды ранен, меня теперь ни одна пуля не возьмет. Он даже опешил сначала. Но долго думать не стал. Говорит, мол, я не золотая рыбка, но твое желание исполню. И вот я здесь. А ты думал, я сюда приехал прохлаждаться?

– Служить, замполит, служить. А Куприянова, значит, за штат. Теперь ясно.

– Пусть радуется, ему повезло. У нас ведь особенная рота. Так, командир? Ставь задачу. Надену белую сорочку и на казнь, чтоб ярче кровь алела на манжетах…

Черкасов громко засмеялся, хлопнул Ремизова по плечу, и для всех, кто слушал его рассказ, так и осталось непонятным, чего в нем было больше – неуемной радости или прикрытой ею грусти.

После спектакля, устроенного Мордасовым, старый взводный Хоффман непременно сказал бы: «Профуфукаем мы войну с такими начальниками». Он извинился бы за моветон, но… позже. И при этом уточнил бы, что грубые, сочные краски наиболее точно выражают новый агрессивный маразм.

– Рем, это не Хоффман, это ты сказал. И нет нужды прятаться за его спину. Я тебе как твой замполит говорю. Мы с тобой снова вместе, и я думаю точно так же, как ты. Командир, наша главная задача от этого не меняется. Наше дело – наша рота. Наши солдаты. И кое-что личное – нам с тобой надо дотянуть до дембеля.

Рота в клубах желто-коричневой, похожей на муку пыли, от которой быстро пачкались свежие подворотнички, выдвинулась на строевой смотр полка. Место построения – терраса, не разбитая танковыми траками, присыпанная щебнем – вместило два батальона, дивизион, отдельные роты. В стриженые затылки жарко светило показавшееся над гребнем Гиндукуша солнце. Солдаты и офицеры непроизвольно вздрагивали, оглядывались назад, на это солнце, на гудящий внизу Панджшер и поднимавшийся за ним отрог близкого хребта, словно старались сбросить с себя перекрестья мнимых прицелов. Они так долго стоят в ожидании смотра, такой плотной массой, такие беспомощные и безнадежные, что «духи» не имеют права не использовать свой шанс. Они сейчас начнут, наверное, первая мина уже пошла в ствол.

– И что мы ждем?

– Ты, замполит, наверное, забыл, как мы в Термезе часами выстаивали?

– Помню, помню, такое не забывается. Только сейчас мы ждем, когда нас накроют из минометов.

– Точно. Ждем. – Ротный понизил голос, чтобы не слышали солдаты. – Если будет обстрел, по моей команде забираешь третий взвод и гранатометный и бегом вниз, к разрушенным дувалам. Я с первым и вторым – в роту, к машинам.

– Равня-а-а-йсь! – протяжно крикнул начальник штаба. – Смирна-а!

Смотр начался. Командир полка заложил руки за спину, покачался с пятки на носок, собираясь с духом.

– Товарищи солдаты и сержанты, прапорщики и офицеры! Мы советские люди. Мы здесь, на афганской земле, призваны выполнять интернациональный долг. Подставить плечо братскому народу. А вместо этого… – Он поднял подбородок, задержал дыхание. – Вместо этого в зоне нашей ответственности, в Панджшерском ущелье, мы творим беззаконие! Гибнут ни в чем не повинные мирные люди, афганцы, крестьяне, их жены и дети. Что мы творим?! Я вас спрашиваю!

Сквозь затянувшуюся паузу, сквозь неожиданно яркую тишину пробился неумолкающий рокот Панджшера.

– С кем воюете? С мирным населением воюете? – В какой-то момент Мордасов непроизвольно отделил себя от полка и не заметил этого.

Это заметил Ремизов, он видел мирных афганцев в Баграме, в Карабаг-Карезе, здесь, в Рухе, в ущелье, но ни он сам, ни его рота с ними не воевала, поэтому он не понимал, к кому обращался командир полка и что он имел в виду. Конечно, старший лейтенант помнил бывшего солдата Кныша, но тот был исключением, и за все, что натворил, он ответит лично, обязательно ответит. Ремизов в этом не сомневался.

– Я наведу здесь порядок. И в полку, и в этом чертовом ущелье. Я вас предупреждаю, вы мне ответите за все нарушения воинской дисциплины, я покажу вам кузькину мать.

Смотр прошел безболезненно. Обмундирование после сидения на Мишинксанге успели заменить, автоматы почистили сразу по прибытии, а недовольными и уставшими от службы командир полка и его управленцы сегодня не интересовались, хотя строевой устав это предусматривает. Но главное, что не прозвучало ни одного выстрела.

Минометный обстрел начался позже, часа в три дня. Короткий свист, резкий хлопок. Ремизов ничего не понял, когда такая мина воткнулась в землю в кустарнике в двадцати метрах от него. Присев у стены полкового магазина, осмотревшись и убедившись, что это место не годится для укрытия, бросился искать ближайшую траншею или перекрытую щель. Он бы побежал к Малике – ее дувал и крепкие стены санчасти здесь рядом, но там теперь много солдат пришло на перевязку. Так и есть, он их увидел между деревьев, вот они соскочили с лавочки, укрылись в стенах санчасти. А-а, это все чеченцы, вот его бойцы – Коцуев, Хатуев, Кадыров, Бекаев, вот и из пятой роты знакомые лица. Вот Абдуллаев, ему скоро домой, на гражданку, он рассказывает очередную историю, и всем от его рассказа смешно. Малика им больше, чем сестра, чем мать, она – старейшина их небольшого клана, их землячества. Снова короткий свист, резкий хлопок. Ремизов вжался в землю в неглубоком, осыпавшемся окопе. Приподнял голову – мина разорвалась на площадке перед санчастью. Испуганные лица чеченцев издалека казались бледными, никто не смеялся, и все сосредоточенно смотрели в одну сторону, выглядывая из-за укрытий. Ремизов повернул голову – Малика, эта отважная крепкая женщина, подставив маленькое плечо, надрываясь, волокла к санчасти бесчувственное тело раненого солдата. Вот она остановилась отдышаться, подняла глаза и увидела своих земляков.

– Вы что здесь собрались? Вы что в стадо сбились, как трусливые бараны? Женщина надрывается, а они смотрят! Мужчины теперь ни на что не способны, да? Они умеют только прятаться и бояться, да? Вы род чеченский позорите!

Малика перешла на чеченский язык, отрывистые гортанные слова и резкая жестикуляция свободной рукой яростно умножали чувство ее справедливого гнева и не требовали пояснений. В эти мгновения, освещенная и обожествленная солнцем, на фоне которого вырисовывался ее женский абрис, она выглядела настоящей фурией. И была она безудержно прекрасна. Сердце ротного кольнуло, женщина, созданная для любви, здесь, на войне, занимала чужое место. Красный от стыда Коцуев поспешил ей на помощь, вот он подставил плечо под другое плечо раненого, легко понес его к дверям санчасти, все остальные, беспрекословно повинуясь ее воле, не проронив ни слова, быстро разошлись по своим подразделениям. В полку в разных местах взорвалось еще несколько мин, но это для них уже не имело значения, страх позора оказался больше, чем риск попасть под осколки. Вряд ли когда-либо кто-то из них получит большее оскорбление, чем они уже получили в эти минуты от женщины.

* * *

К сентябрю второй батальон сменил свое расположение, уездная афганская власть выделила для этого большой участок земли к западу от Рухи, и теперь роты и взводы батальона располагались в больших двухэтажных домах с внутренними дворами. Поспособствовал этому и новый комбат-проныра, странным образом у него с командиром полка сложились ровные отношения. Только успели отпраздновать новоселье, поступило ожидаемое и все же еще более радостное известие: батальон с первого сентября заступает на боевое дежурство на посты охранения вокруг Рухи. Пятая рота занимает посты по левому берегу Панджшера с самым высоким, в три тысячи пятьсот метров, а шестой роте достались посты пониже, из которых самый высокий – всего-то две тысячи девятьсот. Оснащенные стереотрубами и минометами, посты выполняли больше функции разведки, чем охранные. Ни с одного из постов шестой роты полк не просматривался, что делало их полностью самостоятельными, автономными с главной задачей наблюдать за местностью на подступах к полку.

Ремизову как командиру роты определили в командование сторожевой пост № 24, самый большой по протяженности, по вооружению, по количеству личного состава. Поскольку на посту располагались два миномета и два расчета минометчиков, ему на усиление назначили командира минометного взвода Кондрашова, тоже недавно получившего звание старлея.

– Ну, вдвоем не прокиснем. – Кондрашов обрадовался. – После этих рейдов я чему угодно рад, лишь бы остановиться и больше не лезть вверх, ну хотя бы месяц.

– Я думаю, мы здесь на полгода.

– Пойдем, осмотримся. Какие у нас тут владения.

Проводив долгим взглядом колонну солдат первого батальона, которых они сменили на посту и чьи спины с вещмешками и оружием еще мелькали далеко внизу на тропе, Ремизов удовлетворенно огляделся.

– Ты представляешь, миллионы людей проживут свои жизни, так и не увидев настоящих гор. – Он глубоко вздохнул, наслаждаясь безмерными просторами горного океана. – Нам с тобой повезло, мы теперь каждый день пейзажами любоваться будем. Как же здесь красиво… Дух захватывает.

– Рем, ты уже полтора года на эту красоту смотришь, и что, только заметил?

– Когда километрами смотришь под ноги, какие могут быть впечатления.

– Ну теперь-то можно и оглядеться. – Кондрашов покрутил головой. – Горный пейзаж технологичен. Смотри, крутые склоны с пятнами зеленой травы, осыпи желто-оранжевой глины, черные скальные уступы дают нам хороший обзор местности и ориентиры.

– Да, ты прав, горное изящество обеспечивает нам безопасность.

– И мины. Они так аккуратно, я бы сказал, эстетично, зелеными рядами растут из-под земли, почти как грибы. Это же элемент орнамента.

– Да, точно, мины. Собирай всех людей к нашему блиндажу. Надо проинструктировать насчет минного поля. Будем осваивать новый быт.

– Пост, подъем! Тревога! – Командир роты замер с секундомером.

Секундомер не потребовался. Кое-как продирая глаза, зевая, солдаты сползали с нар, искали и не находили ботинки. Оспанов даже осмелился посмотреть на часы.

– Нападение на пост! На позиции бегом марш! Быстро!

В подкрепление слов ротный вскочил на нары и руками, ногами начал сбрасывать сонных бойцов с теплых матрацев. В блиндаже минометчиков то же самое проделывал Кондрашов. Шла плановая боевая подготовка, отрабатывалась заурядная тема: нападение на пост. Пост пришлось поднимать еще дважды, пока весь личный состав не уложился в установленный Ремизовым норматив.

– А теперь слушай меня.

Ночь. Звезды. Полумесяц луны над бесконечным хребтом. При их таинственном мутном свете личный состав, давно проснувшийся, плотной массой в две шеренги стоял в широком окопе и внимал извечной мудрости отца-командира.

– Наша первая и главная задача – вернуться домой целыми и невредимыми. Кто не согласен, шаг вперед. Ну? – чтобы видеть глаза солдат, Ремизов низко наклонял лицо к их лицам, всматривался в них демоническим взглядом. Никто не шелохнулся. – Поразительное единодушие. Так какого черта мы так сладко спим?! Оборзели совсем! Кто пахать будет, защищая свою жизнь и жизнь товарища? Я один? Меня убьют – что вы делать будете? «Духам» сдаваться, чтоб они ваши уши на сувениры отрезали? Слушай меня! Меня не убьют, можете не дрейфить, это я так, пошутил. А вот теперь серьезно. Учебная тревога будет каждую ночь в разное время, пока не научитесь выполнять норматив. Пока я вам мозги на место не вправлю. Когда научитесь – тоже будут тревоги, но реже, для поддержания боеготовности. В трусах, в чем мать родила, в тапочках, в сапогах, мне все равно, по тревоге каждый бежит на свою огневую позицию. Ясно? Это первое. Второе. Если ты спросонья ничего не видишь, не помнишь, не знаешь – расстреливаешь магазин в своем секторе. Пулеметчик – три длинные очереди. Зенитная установка – одна очередь в том направлении, куда смотрят стволы. А стволы еще с вечера смотрят в самом опасном направлении. Оспанов, ясно? Третье. После этого все стволы молчат. Слушаем тишину. Шум камней, стук шагов, крик раненого. Дальше будет либо красная ракета, либо очередь трассеров в сторону цели. Целеуказание дает офицер или сержант. Это и есть команда на открытие огня – залпом бьем в сторону цели. Имеет право самостоятельно открыть огонь любой, кто увидит или услышит «духа». Инструктаж закончен. Все вопросы утром. А теперь спать.

Оставшись в блиндаже одни, без командира, натягивая на себя шерстяные армейские одеяла и готовясь провалиться в сон, солдаты недовольно ворчали.

– Ну, ротный, сам не спит и другим не дает. И так каждую ночь будет?

– А ты чего хотел? Это же служба.

– Все по делу, все конкретно. Если какой «душок» сунется, ему крышка.

– Ротный знает, что делает.

– А меня он достал. Если ему больше всех надо, сам бы и скакал по ночам с автоматом, – с досадой высказался Дуйсембаев.

Эти запоздавшие высказывания лишь подтверждали, что кто-то другой определяет их линию жизни. Но правда была проста, как белый день: пока у них такой ротный, с ними ничего не могло произойти, и первыми это понимали сержанты, которым полагалась своя доля ответственности.

– Ему – больше всех, а тебе совсем ничего? – негромко отозвался Фещук.

– Мог бы и днем инструктажи устраивать.

– Будешь командиром – будешь выбирать.

– Очень надо, – раздраженно бросил Дуйсембаев, словно ночная тревога увеличила счет его личных обид, и затих, перевернувшись на другой бок.

– «Духи», «духи»… Откуда здесь «духи».

– Часовые есть, что нам-то скакать?

– Вот с часовыми и надо разбираться, – это Мец, он отслужил в роте меньше года, и его никто не просил защищать Дуйсембаева.

– Ты, молодой, заткнись, – тут же отреагировал Оспанов.

– Вы что тут балаган устроили? Командир все делает правильно, – добавил Фещук, бездельники прикрывали свою леность разговорами, и ему это не нравилось. С ротным горными тропами пройдено сотни километров, и уж кому, как не ему знать науку выживания. – С первого раза не поднялись, вот и пришлось дергаться. Так, Серик?

– Так, – нехотя отозвался Оспанов и потом более агрессивно продолжил: – Кто в следующий раз не поднимется, отделаю как Бог черепаху. Я вас научу Родину любить.

На этом дебаты сразу закончились.

Утром в положенное время на востоке взошло солнце, и на утреннюю зарядку поднялся двадцать четвертый пост. Разочарованные бойцы раньше пребывали в надежде, что на посту будет полная расслабуха, ешь да спи, да коротай службу в своем окопчике. Кто же сюда полезет, когда здесь столько минных заграждений, столько оружия? Но это оказались ложные надежды, они могли бы и догадаться, что их ожидает с ротным. Теперь им предстояла утренняя физическая зарядка. А еще этот Сегень, писарь, вчера какое-то расписание занятий оформлял. На утренние вздохи Ремизов отвел пять минут, а потом, как и положено, сержант начал первый комплекс вольных упражнений.

* * *

Капитан Мамонтов вернулся в свой родной полк. Не он первый, кто назвал его родным. Посторонние наблюдатели отметили еще на вертолетной площадке, как здоровый розовощекий капитан выкатил вперед свой живот, с достоинством спускаясь по посадочному трапу из «Ми-8», непосторонние – непривычную для него влажность глаз. Он оглянулся на подступившие совсем близко горы, на бурлящее ложе Панджшера, на изломанную линию окопов пятой роты, такую же, как и год назад. Ощущение, что вернулся домой, не оставляло его. Ветер от замедляющего ход винта гнал вихрями пыль, первую осеннюю листву.

– Со второго батальона есть кто? – обратился он к стоящим у площадки прапорщикам.

– Со второго? Нет. – Усатый прапорщик с огрубевшим лицом осмотрел офицера от полевой фуражки до ботинок. – Никак свой. С какими делами к нам?

– Служить Отечеству. Я новый помощник начальника штаба полка.

– А со старым что? Он вроде молодой еще?

– Каламбур, ха-ха. – Мамонтов встряхнулся от смеха. – Подставился бывший помощник по полной, похоронку не по адресу отправил. Дальше – сами представляете.

– Да, был разговор. Ну так если в штаб, то прямо, а если во второй батальон, то налево и по дороге. У них теперь другое расположение.

Следом за Мамонтовым из замершего вертолета спускалась светловолосая девушка в такой же униформе, как у всех, совсем юная, по виду чуть за двадцать.

– А это что за птичка попалась в наши силки?

– Не про вашу честь – бандероль командиру полка везу.

– Хороша. – Прапорщик скосил глаза и понимающе кивнул.

– Еще бы, сочный персик, сам бы укусил, да по чину не положено, – похотливо промурлыкал Мамонтов, не заботясь, услышала ли его попутчица.

Савельев искренне обрадовался встрече, разжал в улыбке сухие губы. В данном случае Мамонтов был не тем офицером, которого они с комбатом со вздохом облегчения отправили в Баграм, а человеком из Термеза, из самого сердца ностальгии.

– Ну, докладывай, как жизнь, как служба. – В его прищуренных глазах играли озорные искры.

– А что тут докладывать? Вот сослали в полк на должность ПНШ.

– Сослали, ха, теперь это так называется. Значит, скоро майором будешь.

– Это всегда так называлось. Но я рад, как черт. Они думали, что сделают мне хуже. – Мамонтов не стал объяснять, кто такие «они», а Савельев не спросил. – Если честно, забухал я пару раз… Потом бабы в медсанбате, ну и понеслось.

– И тебя к нам на повышение, как бы в наказание.

– Ну да. Я, кстати, не один прибыл, со мной роскошная красотка. Машинисткой у меня в строевой части будет. Но пока ничья, то есть ничейная, объявляю конкурс.

– Ну ты сутенер.

– Да если б мне только один шанс, я стал бы первым рыцарем. Увы… – Он демонстративно и без большого сожаления похлопал себя по животу, тронул опухшие мешки под глазами. – А как моя бывшая рота? Из наших остался кто?

– Из наших, из Термеза, мало кто остался – кроме меня, зампотех наш, Петрович, Ремизов – командует теперь шестой ротой, Черкасов, его замполит, Кондрашов из батареи. Других ты не знаешь, все новые. Про Усачева ты в курсе…

– Да, в курсе. Хороший был человек. Может, помянем?

– Помянем. Только не так быстро, а то майора не успеешь получить. Представься командиру полка, он у нас строгий, деловой, очень любит порядок, педант, одним словом. Еще любит крайних назначать, так что смотри, не попади под горячую руку. А вечером давай к нам, познакомишься с новым комбатом.

– А что? Ходят тут руки в брюки, герои. В кого ни плюнь, все с орденами и медалями. Я уже три месяца в Афгане, а мне все намекают в штабе, мол, придет и мое время. Мол, в Кабуле сейчас с этим строго. Я старый майор, рядовым отслужил, сержантом. За моими плечами Чехословакия в шестьдесят восьмом. У должности и у звания должен быть законный авторитет, а тут все поперед батьки да со своими ложками. Разве может быть порядок в такой армии?

Пока Филиппов с пеной у рта внушал Мамонтову, новому слушателю, свое видение орденоносного вопроса, Савельев перекинулся взглядом с сидевшими за столом. Добродеев многозначительно поднял левую бровь, Петрович чуть вздохнул и опустил плечи, Мамонтов, встретившись глазами, не отреагировал никак, он только изучал расстановку сил в батальоне и в полку. Комбат за этим столом старший, и его самолюбивая мозоль заключалась в том, что не может лейтенант иметь заслуг больше, чем майор.

– Правильно я говорю, начальник штаба?

– Как посмотреть. Лейтенанты идут первыми в бой, они первыми и гибнут. У них и ордена. Кому – по заслугам, кому – авансом.

– Что ты рассказываешь? Первый комбат, что с ним? Убит в бою. Третий комбат ранен. Про моего предшественника сами знаете. Начальник штаба, а сам-то как два ордена отхватил? Сидя в штабе в мягком кресле?

– Упорным трудом, товарищ майор.

– То-то же, упорным трудом. А где же мужество и героизм? Ну, ладно. – Филиппов довольно заулыбался, оценив свое попадание в десятку, разгладил на высоком лбу морщины. – Я шучу. Серега, Мамонтов, но вот ты теперь будешь в штабе полка дела делать, так ты там не забудь про свой родной второй батальон. Ну, давай хлопнем по маленькой за твое возвращение.

– Ну, с Богом.

Они выпили по очередной стопке, и Филиппов продолжил:

– Я полностью согласен с командиром полка. Надо наводить порядок. Когда нет порядка – нет ничего. Тут мне начальник штаба представление на Ремизова принес ко второй Красной Звезде, это за какие заслуги? Я сегодня утром зашел в расположение роты, дневальный команду вовремя не подает, во дворе не подметено. Вот Добродеев присутствовал, все видел. Если нет порядка, о каком представлении речь?

– Так он того, он, Ремизов, на посту как две недели, – неловко вмешался Петрович. – Как же он во дворе порядок наведет?

– Не дело зампотеха рассуждать на такие темы, но ротный, он везде ротный. Если есть система управления, если есть организация службы, то, где бы он ни находился, порядок будет. Так я говорю, замполит?

– Так, товарищ майор.

– А тут представление на орден, да еще на второй.

– Литвинов перед строем офицеров заявил, что Ремизов ему жизнь спас. И Кашаев, предыдущий командир, поддержал его, отдал распоряжение подготовить документы.

– Ну, ты бы еще вспомнил царя Гороха. И где Кашаев, мы знаем. Мордасов – командир полка. Пора перестраиваться, товарищи офицеры, восемьдесят пятый год на дворе. Пора, пора наводить порядок. И прежде всего в умах. Батальон должен стать лучшим в полку. Начальник штаба, а с дневальными надо разобраться, а то твой третий орден мимо носа проплывет. – Филиппов отрывисто засмеялся своей шутке. – Серега, почему до сих пор у комбата не налито, не спи за столом, замерзнешь.

* * *

– Пост! Подъем! Тревога! – Ремизов выдержал паузу, убедился, что первые солдаты, сунув ноги в ботинки, схватив что-то из формы, выскакивают из блиндажей. – Противник обнаружен в районе ориентира номер один!

Красная ракета взвилась в небо и, разбрызгивая искры, стала медленно опускаться в секторе север-северо-восток, в направлении на этот ориентир. Мимо в трусах и шлепанцах с автоматом пролетел Оспанов, следом, стараясь не отстать от друга, такой же голый, Дуйсембаев, за ними уже в полевых брюках Фещук. Раскроив напополам черное небо и черные горы, высветив огневую позицию и голые плечи наводчика, две желтые струи зенитных снарядов ушли в плановую цель.

– Четырнадцать секунд! Отлично! Расчету зенитной установки прекратить огонь! – Ремизов, стоя на командном пункте, щелкнул секундомером, взял автомат, снаряженный патронами с трассирующими пулями, нашел по вбитым в бруствер колышкам направление на четвертый ориентир. Оранжево-красная трасса воткнулась в ночь, туда, где днем хорошо видна трещина в скальной породе в хребте напротив.

– Перенос огня! Ориентир четыре! Расход патронов – полмагазина!

С запозданием, выдав из раструба сноп огня, выстрелил гранатомет. Реактивная граната одинокой красной точкой пошла в ночь и взорвалась, не достигнув цели, на предельной дальности сработал самоликвидатор.

– Минометному расчету! Одной миной! Огонь!

Хлопнул стартовый заряд – мина пошла. Несколько секунд ожидания, и белая вспышка разрыва на мгновение вырвала из темноты скальную породу.

– Фещук, передай по цепи. Отбой тревоги. Сбор на командном пункте.

Когда весь пост собрался, за исключением трех часовых, Ремизов вывел из строя расчет зенитной установки.

– За образцовое выполнение учебно-боевой задачи рядовым Оспанову и Дуйсембаеву объявляю благодарность.

– Служим Советскому Союзу! – смущенно ответили солдаты, не ожидавшие за свой солдатский труд ничего, даже благодарности.

– Теперь подведем краткий итог: действовали организованно, в норматив уложились. Полный разбор проведем утром в порядке тактических занятий. Посту отбой.

Офицеры отправились в свой блиндаж. У них, как и у часовых, смена постов. Ремизов по природе «сова», он мог бы не спать долго, пока горит подвешенная над столом керосиновая лампа, пока различимы буквы в раскрытой книге Зенона Косидовского о четырех евангелистах. Кондрашов – «жаворонок», дальше дежурить ему. Выходит, что они удачно дополнили друг друга. Два офицера – это легко. Это значит, что твоя спина прикрыта напарником, что любая задача по плечу.

– Удачная тренировка.

– Да, кое-чего мы с тобой добились. Теперь будем наращивать качество.

– Куда ты все гонишь и гонишь? Зуб даю, такой боевой подготовки, как у нас, нет ни на одном посту, ни в полку, ни в дивизии.

– С зубами не торопись. Нормальная боевая подготовка. Кстати, в первом батальоне есть один взводный, у него не хуже нашего поставлено. Так-то.

– А-а, Хворостовский. Газеты вслух читать мы тоже умеем.

– Что Хворостовский? Он прав, у солдата не должно быть времени для дурных поступков.

– Но нам-то куда дальше? Мы и так каждую ночь как летучие мыши.

– Как будто тебе это не нравится. Мы с тобой офицеры, и занимаемся своим делом, вырабатываем у бойцов условный рефлекс на команду, на боевой приказ. И вышибаем из них страх. Наращивать есть что. Они на позиции голые бегут, без снаряжения, ночью уже холодно, скоро зима. А если бой? Вопрос. А если минометный налет, если ДШК брить начнет? Мы головы поднять не сможем. Вопрос. Надо и позиции лучше оборудовать и окопы углублять до полного профиля.

– У нас длина поста триста метров. На штык копнул, а там уже камень.

– Нам спешить некуда. Методично, день за днем. И мы выстроим крепость.

Подъем на посту поздний, сказывается специфика службы, половина личного состава ночью несет боевое дежурство, и тем не менее ежедневно в девять утра пост строится для развода на занятия. Солнце греет коричневые горбы хребтов, Сегень, нештатный повар, а не только писарь, заканчивает греметь посудой, Кондрашов произвел доклад оперативному дежурному полка.

Сегодня первое по расписанию занятие – огневая подготовка. Язык ротного доходчив – если не будешь этого знать, тебя убьют. Уже полтора года он все пишет и пишет свою книгу войны, и каждый постулат в его книге заканчивается однообразно, как и двумя строками выше.

– Задержки при стрельбе – это то, что можно устранить на месте, а значит, это каждому по силам. Итак, первая – утыкание патрона. Причина – или грязное оружие, или боец придержал рукоятку затворной рамы. Вторая – недосылание патрона в патронник. Причина одна – грязный магазин. Третья задержка, самая серьезная. Неизвлечение гильзы. Это значит, что канал ствола настолько грязный, что гильза при выстреле запрессовалась в казенной части ствола, а затвор оборвал закраины гильзы. И последняя – осечка. Отсырел капсюль. В итоге. Все причины зависят от солдата, которому надоело жить, а это – пыль, старая смазка, нагар и, не дай бог, ржавчина. Взяли ручки, пишем дальше. Устранение неисправностей. Включаем извилины и запоминаем навсегда. При утыкании патрона и осечке перезаряжаем оружие, затворную раму назад, и – резко отпускаем. При недосылании патрона меняем магазин и ведем огонь дальше. А что делать, когда в стволе осталась гильза? Фещук, отвечай.

– Если в стволе гильза, достаем шомпол, затворную раму отводим назад и выбиваем гильзу. Если время терпит, лучше сделать неполную разборку автомата и почистить.

– Хорошо, сержант, садись. Все записали? Теперь учим наизусть, докладывать будет каждый.

После огневой подготовки и чистки оружия – инженерная подготовка. Те самые триста метров окопов полного профиля в каменистом грунте. Одним она как наказание. Выражение глаз у Меца, когда он берет в руки лом, такое, что всем окружающим впору расплакаться. Он долго разглядывает это настоящее орудие пролетариата, не решается его поднять и еще больше боится опустить. «Лишь бы не по ноге, – думал в такие моменты Ремизов, но тут же одергивал себя: – А хоть бы и по ноге – быстрей в госпиталь отправят и заберут к чертовой матери из роты». Но другим инженерная подготовка – как несколько часов занятий в тренажерном зале. Дуйсембаев, Оспанов берут себе лом или мотыгу, что потяжелее, и давай резвиться – только бугры мышц играют, покрываясь тонкой пленкой соленого пота. Мец сегодня ночью в очередной раз уснул на посту, когда нес службу часовым, и Ремизов через… твою мать объяснил, что он думает о солдате, который за тридцать минут сна готов предать товарищей. Это неисчерпаемая тема для политзанятий, и корректный разговор с «изменником» еще состоится, а сейчас Мец отдан Оспанову для воспитания трудом, может быть, поэтому у него такие жалостные глаза. Придется «вкалывать» до заката на оборудовании погребка для боеприпасов, это факт – Оспанов и себе не даст поблажки, а уж другим… и ему как нарушителю дисциплины тем более.

В два часа пополудни оперативный дежурный полка сообщил, что на двадцать четвертый пост поднимается комиссия для проверки несения службы личным составом шестой роты. Скоро будет на месте. Обеспечить встречу. Председатель комиссии – замполит полка Литвинов, старый знакомый.

Литвинов давно ходил в замполитах полка. Опытный офицер, почти дипломат, он чувствовал конъюнктуру, хорошо понимал, что война войной, а политика партии – она и в Африке политика партии, и честно исполнял свой служебный долг. Все войны когда-нибудь заканчиваются, и вот тогда крайне важно, чтоб было что предъявить, карьера, как и жизнь, – только одна. Какой же он молодец, что в свое время, тринадцать лет назад, сделал правильный выбор и с должности взводного стал «комсомольцем» батальона. Политработники не могут быть на втором плане, они всегда в первых рядах, вот что важно. И теперь, когда политика партии стала свежим ветром, дующим в паруса, ему есть где развернуться. Уж мы-то поднимем свой парус, вскроем все нарывы в моральном облике полка. Кого надо поправим, а кого-то и каленым железом прижжем, не без этого. На личной храбрости далеко не уедешь, сколько ни пыжься, главное – организация дела, это пусть дураки геройствуют, а его служба заключается в твердой идейной позиции. Но кто упрекнет бравого замполита полка? Сколько выходов на боевые за плечами – Кашаев подтвердит, документы подтвердят. Вот только один случай из прошедшего лета смущает, не к лицу Литвинову, большому начальнику, у старлея в должниках ходить. А тут Филиппов заартачился, даже на медаль представление на Ремизова не отправил, одним словом, перехватил инициативу. Надо бы восстановить равновесие и субординацию.

Встреча гостей – дело ответственное. Ожидая комиссию, Ремизов усилил посты. Он сам придумал такое правило. Если обстановка меняется, надо усиливать наблюдение и быть в готовности к работе, ничто не должно застигнуть врасплох. А если за ними «хвост», если их «ведет» снайпер? В том-то и дело, что никто этого не знает.

Увидев поднимающуюся по хребту небольшую колонну, ротный рассмотрел в бинокль лица людей, убедился для порядка, что свои. Вот сапер в подозрительных местах на тропе что-то проверяет щупом, вот Савельев, это хорошо, во всяком случае хорошо, что не Филиппов с его кислой физиономией, вот связист с Р-109 за плечами, а, да это же Мурныгин, давно не виделись. Ну вот и Литвинов, чувствуется, что изрядно устал, пока добрался до двадцать четвертого поста: еще бы, надо следить за лишним весом. Вот еще один с лишним весом – да это же Мамонт! Откуда он здесь?

Литвинов улыбался, пожимая Ремизову руку даже слишком широко для такого случая, отчего казалось, что он вдруг возьмет да и обнимет ротного, все-таки их связывало нечто большее, чем просто служба. Их связывал страх. И это самая опасная связь, о чем Ремизов, конечно, не подозревал. Так же крепко пожал ему руку Савельев, его оптимистичный взгляд всегда ободрял. А вот с Мамонтовым они обнялись.

– Как я рад видеть тебя, чертяка!

– Я тоже, товарищ капитан.

– От Маркова тебе привет. Мы с ним и жили в одном модуле, и в один и тот же медсанбат в гости к телочкам захаживали. – Он наклонился над ухом. – Я тебе скажу, там такие экземпляры…

– Ну, показывай, ротный, свое хозяйство.

– Докладываю. На посту несут службу двадцать четыре офицера, сержанта, солдата, в том числе двое – приданные силы, пост радиоперехвата. Вооружение поста составляет: два миномета, «василек» и «самовар», зенитная установка ЗУ-23-2…

– Хватит, хватит. Мы не за этим здесь… Расскажи лучше, как службу организовал, как настроение людей.

– Как обычно, согласно распорядку дня, утвержденному командиром полка. Боевое дежурство несут в ночное время дежурный офицер, сержант, он разводит посты, и три часовых на боевых позициях. Наиболыше внимание со стороны опасных подступов, таких всего два, и в местах прохода в минных полях. Минные поля в ночное время непроходимы: три сплошных ряда растяжек. При подъеме по тревоге посту требуется тридцать секунд для занятия круговой обороны. Днем службу несут два часовых…

– Ну а как все-таки моральный дух?

– Нормальный. Мы углубили и расширили ходы сообщений вблизи блиндажей, столовой, насыпали высокий бруствер, у нас и место построения есть. Это удобно и безопасно. На каждой огневой позиции в сухих чехлах лежат по четыре магазина и пятый с трассерами, он изолентой обмотан, чтобы ночью не спутать. По две гранаты и два запала отдельно.

– Ты все меня в сторону уводишь. Я тебя про моральный дух спрашиваю.

– И я о том же. Когда служба организована, когда безопасно, с пайком все в норме, так и дух у солдата в порядке. Вот столовая, смотрите. Кстати, обед уже готов, минут через десять нас пригласят. Попробуете, чем мой повар пост кормит.

Небольшая столовая действительно была, в чем заслуга первого батальона, с плитой, топящейся углем и дровами, защищенной от дождя и ветра, со столом на десять мест, в небольшом шкафчике стояли несколько фарфоровых тарелок и пиал для особых случаев, в обычные дни все питались из своих котелков.

– Ну ладно, понял я тебя. А свободное время есть у солдата, досуг?

– Есть, конечно. После обеда я сажаю всех солдат писать письма домой. Некоторые не любят писать или не хотят. Я заставляю в приказном порядке. Вот и весь досуг. У нас еще триста метров невырытых траншей, нам некогда отдыхать.

– А как же они у тебя службу несут, если пашут целыми днями?

– Работы, конечно, много, но каждый, кто ночью дежурит, свои восемь часов сна все равно возьмет.

– Так. Понятно. Ну, показывай, где спят твои солдаты. Блиндажи как блиндажи, ничего особенного. Матрацы, подушки, еще довольно чистые простыни, заправленные одеяла. На полке сбоку лежат свертки полотенец с мыльницами, зубные пасты, щетки. На стенах вбиты гвозди для автоматов и снаряжения с магазинами и гранатами. Савельев удовлетворенно хмыкнул:

– Ну вот, я же говорил: у Ремизова порядок, даже одеяла заправлены. Служба организована, огневые позиции можно хоть для боевого устава фотографировать. Часовые на месте.

– Так они же нас ждали.

– Конечно, ждали, но за час-два такой порядок не наведешь.

– А это что такое? – Литвинов показал на аккуратный ряд полиэтиленовых пакетов, выстроенный на верхней полке, с запаянным в них белым порошком, по весу грамм по пятьдесят каждый.

– Честно говоря, не знаю, они тут всегда стояли. – Ремизов смутился, ему и в голову не приходило проверить, что находится в пакетах. – Первый батальон оставил.

– Похоже на героин, – вдруг выдал Литвинов, разминая между пальцев пакет и боясь его вскрыть.

– Да вы что, откуда здесь героин? – Ремизов пребывал в полном недоумении.

– Ну-ка, говори, – перешел в атаку замполит полка, – кто у тебя на посту колется? Может, кто травку курит?

– Да вы что? У меня люди целый день перед глазами. Я бы сразу понял.

– Здесь полкилограмма! Какой героин? – удивленно, почти смеясь, воскликнул Савельев, прерывая нелепые оправдания своего ротного. Он тоже начал щупать пакет. – Вообще-то, по виду и на ощупь соду напоминает. Надо вскрыть и проверить.

– Внизу будем вскрывать. Кому положено, тот и вскроет. На экспертизу отправим.

Литвинов изменился, с него, за ненужностью, быстро сползла маска добродушия и дружелюбия. Почувствовав добычу, свежую кровь, он, как гончая, шел по следу, по траншее, заглядывал во все щели, закоулки с азартной охотничьей задачей: найти. Найти во что бы то ни стало любые нарушения. Как же он вернется в полк с пустыми руками, как доложит командиру? Сегодня упустишь скромный шанс, а завтра Мордасов всю карьеру в унитаз спустит.

– Мамонтов, документацию поста проверил?

– Да, товарищ майор, все нормально. Журнал наблюдений ведется, журнал боевых действий ведется, схема опорного пункта, карточки огня есть, все в порядке.

– Савельев. Оружие, боеприпасы, связь?

– Оружие все в наличии, вычищено. Боеприпасы хранятся правильно. Радиостанция в порядке, запасные батареи есть, с соседними постами, двадцать вторым и двадцать шестым, проводная связь в рабочем состоянии.

– Ремизов, а что это за банки разбросаны за бруствером?

– Это тоже подарок от первого батальона.

– Чуть что, так сразу первый батальон.

– Вы посмотрите, они же ржавые, они несколько месяцев здесь лежат.

– А почему не убрали?

– Там же минное поле! – Ремизов от удивления широко раскрыл глаза. Ни от одной комиссии он никогда не ждал поощрений, но почему так ведет себя Литвинов? Разве он не видит торчащих среди камней заградительных мин? Лучше уж получить нагоняй за ржавеющий мусор, чем погубить солдата.

Замполит полка помолчал, вникая в обстановку, но вдруг его взгляд на чем-то сфокусировался.

– А это что еще? – Он рассматривал большую, местами проржавевшую, металлическую коробку-контейнер, лежавшую там же, на минном поле, между рядами заграждений. – Мамонтов, посмотри, ее можно достать?

Когда Мамонтов все-таки принес коробку, оказалось, что она в свое время служила самогонным аппаратом. От такой находки Литвинов присвистнул, он-то искал нарушения в окопах, на огневых позициях. Вот оно, вот чем шестая рота занимается на постах! Во всяком случае, теперь есть что доложить командиру полка.

– Ну что скажешь? Опять первый батальон?

– Нет, я этого не скажу, – наконец-то Ремизов понял, что ссылаться на предшественников нелепо. – Мой личный состав к этой ржавой коробке никакого отношения не имеет, я не знаю, что это такое. Может быть, она когда-то и была самогонным аппаратом, только со мной и с моими людьми это никак не связано.

Охота закончена. Добыча в охотничьей сумке. На лице у замполита, откуда ни возьмись, вдруг появилась слегка растерянная, располагающая улыбка.

– Эх, ты, Ремизов, ничего ты не понимаешь. Кого любим, с того и спрашиваем больше всех. Ну а нам пора.

– А как же обед?

– Какой там обед, через час мы в полку будем, вниз-то быстрее.

Боясь потерять ощущение чистой победы, торжества, Литвинов явно торопился на доклад в полк. Это видели, чувствовали и Савельев, и Мамонтов, они стояли поодаль, заинтересованно рассматривали высокий бруствер и избегали встречаться взглядом с молодым ротным, единственным, кто не понимал происходящего. Их чувство голода медленно отступало перед чувством стыда.

– Пожелания есть? – бодрым голосом спросил замполит полка.

– Да какие пожелания? – Ремизов, удивленный переменой тона, вспоминал все свои проблемы. – «Вертушки» летали бы почаще. Мины при плановой обработке местности, при тренировках расстреливаем почти с колес, создать приличный резерв не получается, вода заканчивается быстро, пора запас дров создавать: зима скоро. И еще двух моих бойцов заберите – в бане помыться.

Они ушли. Подошел Кондрашов, положил руку на плечо.

– Что, достали комиссары? – Он хитро улыбался после своих наблюдений со стороны. – Вот тебе и инженерная подготовка, триста метров окопов! Сто лет им твои окопы не нужны.

– Они нам нужны. У нас свое дело, у них – свое. Ладно, в полку разберутся.

– Ты думаешь? – Кондрашов перестал ерничать и озадаченно посмотрел на своего визави.

* * *

На следующий день с двадцать второго поста по телефону позвонил Черкасов.

– Командир, я поднимусь к тебе? Тут всего один километр, я налегке, быстро. Трех бойцов возьму для сопровождения.

– Поднимайся. С моей стороны обзор хороший, я прикрою, если что.

Все посты шестой роты, от двадцатого, с которого Панджшер видно как на ладони, до заоблачного двадцать шестого располагались на одном хребте, между ними можно спокойно перемещаться по связывающей их тропе, если, конечно, доверяешь себе и своим соседям, если уверен, что ночью служба не проморгала вражеских минеров.

– Рем, привет! – Черкасов обнял командира. – О, да ты бреешься каждый день, похвально. А я плюнул на все, бороду отпускаю. Буду настоящим абреком.

– Сколько мы уже не виделись? Недели две?

– Вспомни, когда ты последний раз в баню ходил, вот и будет срок. А я вчера попарился, Алексеич мои ребра веничком, веничком охаживал… – Тут Черкасов посмотрел на загрустившего Ремизова и замолчал. – Ладно, не буду дразнить. Тебе сейчас в баню нельзя, потерпи еще недельку.

– Ну выкладывай, что там еще стряслось.

– Ничего не стряслось. Я тебе хохму сейчас расскажу. Короче, сегодня утром на построении Помидор самогонный аппарат на голову Филиппову чуть не надел.

– Помидор?

– Ну да, командира полка теперь так зовут. Это надо было видеть. Ходит перед строем, трясет ржавой железкой, из которой змеевик торчит, глаза вылупил, орет на комбата, слюной брызжет, как будто из психушки сбежал: «наркоманы», «алкоголики», «всех на чистую воду выведу». Филиппов стоит ни жив ни мертв, голову наклонил, в землю смотрит, а Помидор как раз эту железку над ним поднял… У меня конвульсии начались, живот от смеха вот-вот лопнет.

От еще свежих воспоминаний Черкасова снова разобрал смех.

– Тут и до тебя добрались. Спрашивает, где самый главный наркоман и алкоголик? Комбат не знает, что ответить. Савельев за тебя вступился, сказал, что ты на посту, что службу организовал согласно уставу. Помидор и на начальника штаба наехал. Какой устав, если он самогонку каждый день хлещет. Ну на того где сядешь, там и слезешь. Короче, повеселились, но тебе все-таки лучше с банькой подождать.

В промежутках между приступами нервного смеха, когда Черкасов переставал улыбаться, на смену фарсу на секунды прорывался совершенно серьезный, ищущий взгляд его серых раскосых глаз, приоткрывая другой слой натуры, но его тут же сметала новая волна прерывистого смеха.

– Я-то подумал, вы тут с Кондратом вдвоем по-тихому самогоночку попиваете, а меня в гости не зовете. А вы, как мишки гималайские, на одном сгущенном молоке. Пардон, гостеприимство изображать не надо, можете не угощать. – Он сразу отклонил предложение попить чайку. – У меня и от чая, и от молока скоро аллергия начнется.

– Ты на посту «тревоги» проводишь?

– А как же. Только без стрельбы, а то попадешь не туда, а на мне и так шесть лет условно, а ну их на фиг. Да «духи» и так все давно в штаны наложили, ты по ночам такие концерты устраиваешь на все ущелье. Как раз за двоих.

Неделю пришлось подождать, ограничиваясь робкой струйкой холодной воды из обычного умывальника. Запрет на баню не распространялся на солдат, сержантов, и Кондрашова, так что Ремизов, как настоящий капитан корабля, в этот раз сошел со своего мостика последним, чтобы спуститься вниз, в полк, и попариться от души.

– Ну, давай, колись, – с юмором встретил ротного Савельев, когда тот прибыл в штаб батальона на доклад.

– Да что докладывать-то? Все и так ясно.

– Когда успел наркоманом стать, алкоголиком? – Савельев смеялся.

– Сказать по правде, я дурака свалял. Проверял я этот блиндаж, разумеется. Все чисто, аккуратно, по-военному. И по-домашнему уютно. Фещуку я, как себе, доверяю. У меня и вопроса не возникло, что там в этих пакетах. Зубной порошок, что ли?

– Ладно, ладно, не объясняй. Все там в порядке. Сода питьевая, обыкновенная сода. Ну а Литвинов «молодец», подставил тебя по полной программе. – И, одернув улыбку, спросил: – Ты на меня-то обиду держишь?

– Что вы, товарищ майор? А то я не понимаю, – бодро ответил ротный.

– Может, и понимаешь. Только орден твой зарубили – отозвали документы.

– Мне за государеву службу и медали хватит.

– Ну, дай бог, – не очень весело проговорил начальник штаба. – Я рад, что ты так легко это воспринял. Ну а как же твоя жажда справедливости?

– Переживу как-нибудь.

– Переживи. За эту жажду и Усачев тебя не жаловал, и Филиппов сейчас не любит. Прямолинейность, то есть отсутствие гибкости, – это все-таки легкомыслие, а иногда непозволительное.

– Не понял.

– Объясняю. Когда, например, комбату для личного пользования нужен самогон, он к тебе не обращается. Почему? Поручение не имеет отношения к службе, понятно. Офицеру не пристало заниматься сомнительными делами, и это понятно. Но самое главное, ты воспримешь его как нечто неприличное. Но это жизнь, комбат должен свой вопрос решать. Он напрямую обратится к твоему старшине. Кстати, и обращается. А тот рад услужить и еще добавит от себя, мол, сделаем в лучшем виде. В конце концов, он попросит об этом меня, своего начальника штаба. Как результат – ты не контролируешь эту ситуацию и к тому же напрягаешь отношения со своим старшиной. Вот что значит отсутствие гибкости. Теперь понял?..

– Да, в общем, понял. – На лице Ремизова при этом было написано обратное. – Но ведь мы здесь, в Афганистане, совсем по другому поводу собрались.

– Повод вполне себе интернациональный. Я знаю, ты открытый человек, честный, ты и сейчас не прячешься, но только не обольщайся. Мы все здесь сажей вымазаны, все, кто остался жив, когда другие умирали, ну и ты вместе со всеми. Ты это поймешь, когда в Союз вернешься. – Савельев говорил спокойно, уверенно, так, как будто с самого начала знал подноготную этой скребаной войны, но постепенно и он стал заводиться. – Ты всё, Афган, Афган, но ведь моральная сторона вопроса никого не беспокоит, никого, начиная с самого верха, с Суслова, Устинова, Андропова, теперь уже упокойников. Если они в свое время решили обкатать армию и укрепить идеологию, то такие как Мордасов с Филипповым и им подобные тупо, без изыска выполняют свое очередное партийное поручение. Не обессудь, наверное, и я ближе к ним. Конечно, если смотреть на вещи трезво, как начальник штаба я не сделал ничего подлого и, даже когда мне предлагали должность комбата, отказался. Не люблю ошибок и тем более не хочу повторять чужих. Ты – совсем другой, наверное, неосторожный. Так что держись, все, что мог, я для тебя сделал. А медаль… Ты уж извини, но в этот раз тебе и медаль не светит.

– Теперь понял, товарищ майор. – Ремизов развел руками, уходя от ответа. Все сказанное Савельевым было утверждением. Ответ и не требовался. – Ну а за политпросвещение спасибо.

После тяжелого разговора с начальником штаба на душе остался неприятный и даже болезненный осадок. И то, что следующим пунктом в плане визита стояла ротная баня, было самым лучшим, что он только мог придумать. Баня, слово-то какое теплое, зовущее, русское. Это вам не сауна, в которой нагреваешься на медленном огне, как колба, начинаешь искрить, когда жар зашкаливает за сотню, потом подгорают уши, плавятся плечи, спина, и если забудешь снять цепочку с личным номером, то и ожог. Баня – другое дело. Медленное томление в полынном тумане. Обильный пот молодит кожу, вместе с ним уходит усталость, смягчаются чувства. А после того как Алексеевич пройдет веничком вдоль всей спины, неописуемое блаженство да и проникнет в самую сердцевину мира. Чем человек отличается от животного? Он знает, что такое счастье, и еще он придумал баню. К тому же тревожные мысли в бане растворяются легко, как горячий пар, и, когда Ремизов вышел из парилки, он почти забыл недавний разговор с Савельевым. Пусть каждый ответит за себя.

Теперь библиотека. Надо сдать прочитанные книги, получить другие и себе, и Кондрашову.

– Здравствуйте, – отвечает на его приветствие Вера, библиотекарь, самая интеллигентная, самая изысканная женщина полка. Она в возрасте, наверное, ей около сорока или больше, но это только придает особый оттенок ее облику. Волосы темно-русым нимбом аккуратно уложены вокруг приподнятой головы, безупречно белый воротничок блузы приоткрывает шею со светлой бархатистой кожей и смуглый треугольник груди. У нее очень хорошая фигура, а небольшой каблук и осанка, полная достоинства, только подчеркивают, насколько она хороша. Но… Вера не слишком красива лицом, иначе она была бы идеальной женщиной.

– Вот, начитался до изнеможения. Не предполагал, что можно так соскучиться по книгам.

– А вы не заглядывали ко мне прежде, если не считать тот единственный случай, когда вы оформлялись.

– Точно. У меня до посещения вашей избы-читальни была только одна книга, и та настольная – боевой устав, часть вторая.

– Это непростительно. – Вера чуть поморщилась, то ли от нескромности офицера, то ли от его вульгарности. – И что же вы теперь прочли? Так, «Граф Монте-Кристо». Ваш вкус понятен, месть всегда привлекала мужчин.

– Ну да, нам есть кому мстить.

– Главное – знать, за что.

Вера загадочно и невесело улыбнулась, ее лицо от этого стало немного приятнее. Она повернулась к нему спиной, наклонилась, чтобы расставить на нижней полке только что принятые и самые читаемые в полку книги. Очертания развитой женской фигуры ниже спины пришли в движение, приняли изящные округлые формы, отчего у Ремизова замерло сердце, и он забыл, зачем пришел в библиотеку.

Получив наспех выбранные книги, он старательно обошел санчасть, чтобы случайно не встретиться с Маликой, с ее влекущими глазами, и отправился в полковой магазин. Там, согласно общему списку, на его имя должен был поступить маленький плоский «Panasonic», умещавшийся в полевой сумке, но увы. Надежда вскинула ресницы, пожала плечами, будет через неделю, максимум – две, а Ремизов провел долгим взглядом по ее талии, бедрам и сделал вывод, что у Веры фигура лучше. Надежда в недоумении оглядела себя и вдруг вспыхнула пунцовыми пятнами.

Проходя в сумерках мимо штаба полка, он чуть не столкнулся носом к носу с Мамонтовым, тот стоял, расставив ноги, суров и пьян, и определенно ждал своего бывшего взводного.

– Честно скажи, откуда идешь, из библиотеки?

– Ты что, Мамонт, ты вообще о чем?

– Честно скажи, кого трахаешь? – Мамонтов мог быть кем угодно, но чтобы ревнивцем? Ремизов удивленно остановился. – Верку не тронь, Верка моя.

– Мамонт, ты что? Вера такая женщина, а ты…

– А что я? Деревенщина? Ну деревенщина. Только я задрал ей юбку и… Прямо на столе в библиотеке, а она зубы стиснула и молчок. Вот так-то, с тех пор куда она без меня. Ух, огонь-баба, спалиться можно. Только одно плохо: деревянную ложку с собой ношу, чтобы зубы зажимала, а то весь полк переполошит. Так ты не у нее был?

– Говорю тебе, нет.

– Где тогда? Я же вижу, откуда ты идешь.

– К Малике я заходил.

Ремизов не заходил к Малике. Просидел целый час на лавочке под масксетью у офицерской столовой, невдалеке от санчасти, заворожено любуясь женщиной, когда она быстрым, пружинистым шагом в белом халатике ходила среди построек, оборудованных под палаты санчасти, подгоняемая служебными делами. Он вдыхал теплый вечерний воздух, перемешанный с дымом сигарет, терзался давней страстью, а подойти к ней так и не решился. Завтра с утра на пост, на очередные две недели. Вот и весь расклад.

– Молодец! Я знал, что ты не промахнешься. Малика, м-м, конфетка, я к ней пару раз подкатывал. Отшила. Напрочь. А ты молодец, чувствуется моя школа. Жить надо здесь и сейчас, что бы там ни говорили все эти умники. Ну все, я пошел. К Верке, между прочим.

Ремизов вернулся на пост. На свой боевой пост. То, что происходит в полку, в долине, кипучая жизнь по сравнению с его постом. А здесь изо дня в день только тишина, переходящая в звенящее безмолвие, только синее небо над головой, по которому редко когда проплывет одинокое, словно потерянное облачко, только серые и рыжие, выжженные солнцем и уходящие к горизонтам, кряжи нескончаемых гор. Обалдевшие от одиночества и уставшие друг от друга солдаты. Кондрат со своими рассказами о Питере. Раз двенадцать рассказал, и все об одном и том же. В полку обстрелы через день, а здесь ни одного выстрела и ни одного «духа».

– Сегень! Давай ко мне с докладом. Что у нас с продуктами?

Где ротный, там и Сегень. У солдата круглые щеки, сквозь вечный высокогорный загар пробивается румянец, солдат улыбается, значит, все в порядке. Каждое утро Сегень на утреннем осмотре, каждый вечер – на поверке. После отбоя его место в блиндаже, рядом с сержантом, при подъеме по тревоге он с автоматом бежит к своему окопу, оборудованному по всем правилам фортификации, рядом командный пункт, рядом ротный. Его служба и интернациональный долг выполняются, он хороший солдат, и в принципе ему повезло, тем более что по расписанию поста он – повар.

– Товарищ старший лейтенант, вот полный список того, что у нас есть. Мы обеспечены на всю ближайшую неделю.

– Это хорошо. Но меня макароны и перловая крупа не интересуют. Давай-ка…

– Вам на ужин что-нибудь отдельно приготовить?

– Мне? С чего бы это? – Ротный удивился ходу мысли своего ординарца. – А какой сегодня день недели?

– Не знаю, – честно ответил солдат.

– Ну и не важно. Сегодня на посту устроим праздник с торжественным ужином. Пожарим картошку так, чтобы зарумянилась. Если не умеешь жарить, сразу скажи, другому поручу. Тушенки разогреем побольше, двойную норму. Компот сварим покруче. А на десерт у нас сегодня будет печенье со сгущенным молоком.

– Не много ли для одного ужина? – вмешался Кондрашов. – Все растранжирим.

– Праздник же.

– Какой такой праздник?

– Вот и придумаем. Чтобы торжество получилось. С поздравлениями. Например, день нашего поста. Если у кого день рождения недавно прошел, так и поздравим.

– А после праздника зубы на полку? Тебе зачем это надо?

– Понимаешь, Кондрат, праздник нужен. С остальным разберемся.

Вечером весь пост теснился перед блиндажом командира на всех приспособленных под табуреты ящиках, коробках.

– Товарищи солдаты и сержанты, – Ремизов поднял кружку с компотом, – мы со старшим лейтенантом Кондрашовым решили устроить праздник нашего поста. И Сегень не возражал…

Кто-то захихикал, и обстановка сразу разрядилась.

– Я поднимаю тост за нашу боевую службу. Она часть нашей жизни, может оказаться – главная часть, за интернациональный долг, который мы выполняем с честью, и за наш двадцать четвертый пост, который нас собрал здесь, на высоте две тысячи девятьсот метров.

Стукнулись кружками, дурачась, посмеиваясь, выпили сладкий компот.

– А теперь закусим. Фещук, следующее слово за тобой, от лица сержантского состава, готовься.

– Между первой и второй перерывчик небольшой.

– Не вовремя выпитая вторая – загубленная первая.

– Знающие люди собрались, – крякнул Ремизов.

– А я готов! – Фещук встал и, как заправский тамада, повел речь: – Давно хотел сказать, – он прокашлялся, – служить здесь трудно. Всем трудно. Но когда мы приедем домой, нам всем будет что вспомнить, потому что нам выпали настоящие испытания. Потому что мы – настоящие солдаты. Кто-то в стройбате служил, кроме лопаты, ничего не видел, кто-то там, в Германии, в увольнение ходил, на красивую жизнь смотрел. А мы на войне и делаем мужское дело. Мы будем гордиться тем, что служили своей стране, как положено. Правильно говорю? – Фещук огляделся, ища поддержки. – Вот я буду гордиться. Ребят погибших вспоминать.

– Так за что пьем? – не выдержал Оспанов.

– За настоящую мужскую службу!

Снова стукнулись кружками и теперь пили компот с самыми серьезными лицами.

– Можно я скажу, – поднялся Денисов, сержант минометной батареи.

– Третий, Денисыч?

– Я знаю. Во всех ротах много людей погибло. У нас командир батареи в прошлом году погиб, капитан Иванов. Хороший был человек, меня научил из миномета стрелять, в батарее никого даром не обидел. С ним в службе все правильно было. Хочу, чтобы и его помнили. Земля ему пухом.

Ремизов смотрел в лица. Что офицеры, что солдаты – все хотят домой, все хотят вернуться. Вот они увлеченно хрустят жареной картошкой, деликатесом, там, дома, она на столе каждый день, здесь – праздничное блюдо. Сама картошка и есть воспоминание о доме. Все хотят домой – и не могут. Цепи, капканы, барьеры, пропасти, огромные расстояния. Все это – тоже интернациональный долг. Они его выполнят, они смогут. Некоторые – как Иванов. Но самое неприятное, что большинство из них не понимает, в чем он заключается, откуда взялся, почему одни кровью отдают этот долг, а другие в это время пьют портвейн да девчонок на дискотеках зажимают.

– Оспанов, ты тоже хотел что-то сказать, давай, говори.

– Я не умею, как Фещук. Я коротко. Может быть, не все меня поймут. – Он покосился на Дуйсембаева, на других, но больше смотрел в землю. – Я здесь меньше других, но понял одну вещь. Когда есть порядок, тогда все в порядке и не важно, где служить, даже в Афгане. Страха нет. Мой тост за то, чтоб был порядок и за хороших командиров.

– Правильно говоришь. Когда есть порядок, тогда все в порядке, – повторил случайный каламбур Ремизов, заинтересованно посмотрев на своего солдата.

– Ну что, закончим наше пиршество? Я напоследок добавлю. Нас здесь двадцать четыре боевых штыка. Мы кому хочешь хребет сломаем. Мы – великий народ, за нами – великая страна. Когда мы вместе – мы непобедимы. Первый батальон готовится сейчас к большой операции, наша задача по сравнению с ним проще пареной репы. От нас требуется самое простое – быть в боевой готовности. И мы все вернемся домой. Это я вам говорю, ваш командир.

Утром офицеры проверяли жизнь-быт своего маленького гарнизона.

– Ну что, Денисов, показывай, как минометчики устроились.

Ремизов, начинающий психолог, намеренно ничего не спрашивал с Кондрашова, своего нештатного начальника артиллерии и штатного командира обоих минометных расчетов, а обращался к сержанту. Если будет упущение, его дипломатичнее подчеркнуть, не показывая, кто напрямую за это отвечает. Если же проверка даст хороший результат, пусть этим гордится командир расчета, сержант.

– Нормально устроились, товарищ старший лейтенант.

Блиндаж для солдата – его дом, его пристанище, последний рубеж. Ни больше ни меньше. Случись бой, он будет защищать его так же, как свой дом. Когда входишь в блиндаж, пригибаясь под низкую притолоку, ощущаешь его единственный и неповторимый дух с примесью запаха сырой земли, дерева, гуталина, недавно полученного со склада постельного белья. Здесь же мускусный запах человека надолго перемешался с тяжелым шлейфом оружейного масла, солдаты мылись нечасто, а вот оружие чистили после каждой стрельбы, получается, что ежедневно. Устоявшийся дух чуть разрежал почти случайный свежий запах одеколона.

– Ну что же. Молодцы. К зиме готовы, с двойным пологом из одеял хорошо придумали. По-хозяйски. А за одеколон дополнительный плюс.

Дальше Кондрашов сам показывал оборудованные огневые позиции с неприкосновенным запасом мин, а его сержант дал показательный выстрел по одной из подготовленных целей. Мина упала рядом с целью, осыпав ее осколками.

– Мне бы в роте не помешал такой замкомвзвода. Дефицит на хороших сержантов. У Желтова на двадцатом посту Кадыров, да вот у меня здесь – Фещук, и, собственно, все. А основная масса только лычки сержантские носит. Либо не доросли – те же солдаты, нет ни самостоятельности, ни деловой хватки, либо амбиции выше кокарды, и ничего больше, а там и до дедовщины недалеко.

– Не отдам, – забеспокоился Кондрашов.

– Да я и не прошу. Этот парень уже взрослый. Он во всем полагается на свои силы. Много ли таких найдешь в двадцать лет?

Вернулись к блиндажу, присели на лавочке в тени козырька.

– Ну что, покурим «самовары»?

– А угостите? – Денисов намекнул на командирский «Ростов».

– Запросто.

Закурили. Это сближает, курильщики знают.

– До дембеля всего ничего осталось? Ну и что делать думаешь?

– Еще не решил. Может быть, в артиллерийское училище буду поступать.

– В военное? – Ремизов ожидал услышать все что угодно, каждый мечтает о сокровенном. Но это откровение удивило.

– Ну да. Это же настоящее дело. В артиллерийской стрельбе есть что-то особенное. Снаряд уходит в стратосферу, падает через пятнадцать-двадцать километров и при этом поражает цель. Попасть в точку! Разве не фантастика?

– Денисов, я как-то об этом не думал.

– Что тут думать. Стреляешь из автомата, видишь цель, попадаешь. Здесь цель не видишь. Только координаты. Точка на карте, и вдруг – попадание. И потом, когда ходили на Мишинксанг, я такие системы видел! «Ураган», «Смерч». И потом… – Сержант глубоко и сосредоточенно затянулся дымом сигареты. – И потом это настоящая мужская работа. Кто-то ведь должен и Родину защищать. Мне теперь ничего не страшно. Я вот только минометчиком не хочу быть.

– Вот такие у меня служат сержанты, – чуть позже, когда они вернулись к себе в блиндаж, гордился Кондрашов.

– Он награжден?

– Куда там. Тут взводный с пустой грудью…

– Ну свой вопрос ты сам решай, а его я представлю к медали «За боевые заслуги». Ты не возражаешь?

– Возражаю. Лучше бы меня представил.

– Ну тогда давай основания. – Ремизов с иронией приготовился загибать пальцы. – Подготовил координаты плановых целей для артиллерии? Раз. Это хорошая, качественная работа, а у ордена статут есть, там геройский поступок подавай. Продолжай.

– Нечего продолжать. Но за хорошую работу надо хорошо благодарить. – Кондрашов не принял шутку и чуть поморщился. – Чем я хуже других. Вот у вас в пехоте, что ни офицер, то орден. И у тебя тоже.

– Хочешь занять чье-то место? Лучше не завидовать, не угадаешь. А что касается меня, так то по случаю. Да и Савельев похлопотал.

– За меня никто не хлопочет. Представление в штаб армии отправили черт-те когда, все сроки прошли. Ни ордена нет, ни отказа.

– Я бы с радостью, но это не моя компетенция. Ты – офицер. Все зависит от комбата. И вообще, если представление на «Красную Звезду» оформляли, надо только дождаться. Мои представления на награды для солдат два раза не проходили и оба раза возвращались с резолюцией. Оформляли заново. И все прошло.

* * *

Они все служили и служат своей великой богине – войне. Кто в качестве неприступного самоотверженного гвардейца-телохранителя, кто в качестве героя, не знающего преград, которого не устрашит и сама смерть. Война как единоборство, как открытый поединок, чиста. Есть тот, чей голос, голос глашатая на лобном месте, возносит к умам ее жестокие указы, зовет к победе, к отмщению, есть и другой, кто до поры прячется в толпе за спинами людей, слушает воинственные крики или робкий ропот, целует избранного на великий подвиг. И лишь тридцать сребреников, эта древняя пайса, нечаянно звякнут в его кошеле, выдав настоящее лицо предателя. Некоторым достались роли рабов и жертв своей богини, но они тоже у нее на службе, они тоже ее апостолы. Им всем, каждому дали по чистой странице, а кому-то больше в новой книге – новой Библии, где они напишут свое громогласное, торжественное или жалобно-просительное аллилуйя!

Война ведь еще только начинается.

Когда Ремизов узнал, что первый батальон в полном составе вышел на операцию, его неожиданно посетило чувство тайного удовлетворения: не все коту масленица. Это чувство испытывал и весь второй батальон, поскольку наблюдал за происходящим с высоты своих постов, под защитой окопов и перекрытий, вооруженный минометами, крупнокалиберными пулеметами и даже зенитными установками с большой плотностью огня. Первому батальону никто не желал тяжких испытаний, но, если бы месяц назад эти подразделения не поменялись ролями, место в колоннах на отрогах Хисарака сейчас занимали бы роты и взводы второго батальона.

Хворостовский, когда второй ротный ушел в отпуск, остался исполнять его обязанности. Лейтенанта не пугала ответственность, наоборот, ему казалось интересным и важным после долгого сидения на посту попробовать свои силы, почувствовать себя серьезным командиром, а не подмастерьем с педагогическим уклоном. То, что ему доверял лично замполит полка Литвинов, только окрыляло молодого офицера.

Комбат Стрешнев доверял ему меньше, считал, что этот замкомроты больше бы подошел на должность замполита, слишком возится он с людьми, уговаривает их, нянчится, вместо того чтобы требовать и добиваться выполнения своих приказов. Молодой, конечно, азартный, а эти его фразы только чего стоят: «Советские люди – интернационалисты», «Мы несем свободу братским народам», «Мой взвод – мой школьный класс». Идеалист, одним словом. Назначая его на месяц ротным, он и хотел закалить характер офицеру, показать ему истинный масштаб службы, а заодно и убедиться в его готовности командовать. Вторая рота шла в замыкании батальона, прикрывая тыл, от нее не зависело выполнение основной задачи.

С утра батальон углубился в Хисарак, ущелье напротив Рухи, а потом повернул на восток, поднимаясь к крестообразному пересечению двух высоких хребтов. Прошлой осенью Усачев, а с ним и рота Ремизова много исходили здесь троп, а для Стрешнева и Хворостовского эта операция была одной из первых в службе. До «креста», высоты 4005, не дошли, в первый же день выйти на такой уровень не смог бы никто в полку. Ближе к закату комбат приказал второй роте остановиться на удобной площадке, прикрытой скалистым гребнем, батальон же продолжил движение дальше вверх, рассредоточиваясь для расположения на ночь.

Моджахеды, воины ислама, вышли из заката, как тени, черные на розовом. Шли спокойно, неспешно, широко, плотным строем навстречу роте, занявшей оборону у гребня. Это они хозяева гор, скалистых кряжей, островерхих хребтов, зеленых долин и жемчужных ручьев, и они знали, что делали, и даже не пытались прикрыться камнями. Они совсем потеряли страх, как будто прочитав мудрую книгу жизней и будучи уверены, что сегодня их ожидает успех и горячий плов, а завтра – хороший бакшиш от Ахмад Шаха. Хворостовский окаменел, увидев накатывающую на роту волну, тоскливо засосало под ложечкой, а в сердце проник и сковал его обручем лютый холод. Да, на вторую роту надвигались духи, самые настоящие, бесшумные, строгие, назидательные, о которых раньше он только слышал и никогда не видел так близко, человек тридцать или больше.

– Рота, к бою! Прицел четыре! Под обрез! Короткими…

Перепуганные солдаты неловко валились на каменистую, неласковую землю, ползли в залежи камней, волоча за собой ставшие бутафорскими автоматы, закрывая головы руками. Они слишком легко и быстро представили, что с ними сделают эти страшные, одетые в черные длинные рубахи, заросшие бородами не то люди, не то действительно духи. Солдаты, большинство из которых узбеки, знали, что такое джихад, знали нрав афганцев, своих соседей, знали, как режут баранов, запрокинув навзничь их покорные, обреченные головы.

– Связь! Доложи комбату… «Духи». Много.

Моджахеды интуитивно поняли ситуацию. Они ее схватили на лету, как запах, ноздрями, потому что страх висел в воздухе тяжелой, удушливой тучей, от них же, самодовольных, дерзких, шли мощные волны уверенности и силы. Они чуть рассредоточились, чтобы вести огонь, и начали неторопливо бить от пояса короткими очередями и одиночными выстрелами, приближаясь к позиции второй роты сплошной темной массой.

– Аллах акбэр! – Моджахеды ускорили шаг.

– Огонь!.. Огонь!

Ответом Хворостовскому было только шуршание камней и песка от его расползающихся беспомощных солдат, неожиданные всхлипы, почти рыдания, и это близкое жуткое «Аллах акбэр!».

– Огонь! Надо стрелять! – Он перебегал, переползал от одного солдата к другому, уговаривал, просил, доказывал, а они только затравленно вжимались в землю, не оставляя ему, командиру, ни одного шанса. Ротный безнадежно опустился на землю. Он не смог выполнить поставленную перед ним задачу, он ничего не смог. Но никто не требует зачетку, чтобы поставить в ней «неуд», никто не ругает за разгильдяйство, не назначает пересдачу на следующую пятницу. Все проще – сейчас его будут казнить.

– Что ж вы делаете, ребята? – кричал он в забитые пустотой глаза и уши. – …Нас же всех убьют.

Последние слова лейтенант произнес тихо, почти беззвучно, для себя. Он все понял. Теплые слезы потоком хлынули внутрь души, смывая застарелые и совсем свежие обиды, смывая островок последнего страха, освобождая от гнета и тревог. Душа освобождалась, она становилась свободной и легкой, как в детстве, когда мир был безбрежен и светел, а сейчас и в ней самой воспламенялся неудержимый свет.

Хворостовский отдалился от роты, оторвался, рота ему не подчинялась, его солдаты не воспринимали реальность, этот краткий миг между бездной прошлого и бездной будущего, его воля не пробилась сквозь охвативший их ужас. Выбор есть всегда, и он мог бы не вставать из-за своего укрытия, не подставлять свое худое, еще юношеское тело под эти жалящие пули, не делать последнего шага, но наступил момент истины. Он почувствовал, что остался совершенно один. Никем не понятый! Офицер поднялся в полный рост лицом к врагу и выложил в приближающуюся темную массу весь магазин до последнего патрона, не оставив себе ничего.

– Русские не сдаются! – рвалось из его горла, и, прежде чем эхо отразило этот яростный крик, в голову, в грудь, в брюшину, в ноги ударили тонкие иглы пуль – по нему с ненасытным азартом вела огонь вся банда.

Моджахеды так увлеклись стрельбой, что не заметили, как свежим ветром сорвало висевшую над гребнем удушливую тучу. Они не заметили, как удивленно, с любопытством и без страха их стали рассматривать три десятка солдатских глаз. Через прицелы. Рота открыла огонь, и «духов» смело этим ураганным залпом.

* * *

– Знаешь, Рем… – Черкасов вдруг остановился. Потом нерешительно продолжил. – Ты только не смейся, послушай меня. Все неслучайно, такое ведь редко бывает. Во второй роте ни одной царапины, а «духов» всех – в капусту. Я думаю, что они убили ангела. А такое не прощают.

– Да, ангелы среди нас, – Ремизов не смеялся. – Не то, что мы с тобой. Мы успели натворить дел.

Черкасов снова продолжил:

– Я слышал в полку, на него представление на звезду Героя подготовили.

– Зачем ангелу звезда… Он сам звезда.

Свидетель

Генеральный секретарь, строгий и сосредоточенный, сцепив руки за спиной, расхаживал по своему кабинету. Его обычно мягкое круглое лицо несло глубокий отпечаток раздумий и непринятых решений. Страна втянута в войну, и с этим ничего невозможно поделать, это факт, следствие шапкозакидательских настроений и геополитических ошибок.

– Докладывайте, товарищ министр обороны.

– Войска 40-й армии успешно справляются с задачей, поставленной перед ними партией и правительством, контролируют большую часть территории Афганистана. Но это только военная составляющая всего комплекса проблем. Ее нельзя рассматривать обособленно. Общая политическая обстановка не позволяет нам более эффективно противостоять многочисленным бандформированиям, в основном исламистским. Их количество не снижается, а финансирование из-за рубежа, прежде всего из США, Саудовской Аравии, только возрастает. Это подтверждают наши источники.

– Я вас понял. Доложить по существу вопроса вам нечего.

– Товарищ Генеральный секретарь, сейчас зима, перевалы в горах закрыты, активность моджахедов приостановлена, так что ситуация в целом стабильна. Мы готовим активные боевые действия в провинции Хост вблизи границы с Пакистаном, это позволит уничтожить крупную группировку противника и перекрыть на этом участке каналы поставки оружия моджахедам. В то же время базы подготовки, очаги контрреволюции находится вне пределов…

– Прекращайте, прекращайте. Может быть, мы и Пакистан втянем в орбиту боевых действий, потом Иран, Китай? Доложите ваши предложения. Пошел седьмой год, как мы влезли в эту авантюру, пора уже что-то решать.

Министр обороны наморщил лоб в надежде сосредоточиться и поймать мысль Генерального. Он, немолодой человек, послуживший всем, начиная со Сталина, – военный прежде всего. Он вместе с 40-й армией – последний довод генсека, и решать ребусы не его задача. Нет ни одной задачи, которую не выполнил или не смог бы выполнить контингент, но если военные успехи не подкреплять твердыми политическими шагами, все усилия напрасны.

– Хорошо, Сергей Леонидович. Если у вас нет конструктивных предложений, тогда они найдутся у меня. – Генеральный секретарь остановился, протер носовым платком очки. – Безусловно, мы оказываем интернациональную помощь братскому народу. Обратите внимание – помощь! В сложившихся обстоятельствах нам необходимо перед лицом всего демократического мира продемонстрировать свою добрую волю. Это будет способствовать авторитету страны на международной арене, нашей политике, а также поможет менее болезненно подойти к другим, возможно, более радикальным решениям. Подумайте о частичном выводе войск из Афганистана.

– Товарищ Генеральный секретарь, это что же – признать поражение? Повторить американское фиаско во Вьетнаме? Но мы много лет на этом строили свою политику.

– После американцев не так стыдно, – твердо глядя в глаза министру, продолжил Генеральный. – Но сейчас не об этом. Определите, сколько мы можем вывести полков или батальонов, не ослабляя группировку. И еще, при вступлении в должность вам указывали, что главная задача в Афганистане, во всяком случае ваша задача, заключается в том, чтобы активными действиями контингента пресечь внешнюю агрессию со стороны недружественных государств и переломить ход войны. И, как я понимаю, решения до сих пор нет.

* * *

Умер дед. Не дождался. Как он устал от этой жизни, никто точно не скажет, а каково ему теперь смотреть сверху на земные дела? Отмучился. Вздохнул в последний раз и взлетел в небеса. В небеса, обязательно в небеса. За все годы, сколько помнил Артем своего деда, никого тот не обидел. Самое страшное его ругательство – «утроба ненасытная», обращенное, конечно, к бабке, к бабе Маше, теперь оно кажется смешным. А самые большие друзья и соратники – это корова Ветка и телушка да семь овечек, с которыми он гулял по окрестным выгонам и лощинам. Они не требовали денег, не мешали его мыслям, перед ними не было стыдно за прожитую жизнь.

Все, нету деда. Ремизов опустил руки с письмом, мать раньше ничего не писала ему, что он тяжело болен, давно лечится, и в капельках влаги, замирающих в его выцветших ресницах, ни о чем, кроме близкого прощания, не прочтешь. Не писала, чтобы не беспокоить сына своими страхами и бедами, но ведь эти страхи и беды и есть самое важное в жизни человека, все остальное – мимолетная искрящаяся мишура. Из семьи ушел самый старший, патриарх. Чья-то очередь к небесным вратам стала ближе.

После Нового года командира шестой роты в паре с командиром минометного взвода перебросили на усиление на новый пост охранения № 33 с радиопозывным «Одесса». Так он и вошел в обиход, пост, который называли по имени. Он располагался на невысоком хребте, тянувшемся вдоль Панджшера, вдоль дороги между Анавой и Рухой, с его позиций хорошо просматривалось холодное, заледеневшее ложе реки с черной незамерзающей водой. На этом участке дважды практически в одном и том же месте моджахеды сожгли несколько машин полка, погибли люди. И это несмотря на сопровождение колонн боевыми машинами пехоты. Их засады сработали как положено, напор и внезапность почти всегда гарантируют успех. Моджахеды определенно осмелели, стали опытнее, в ответ на наше растущее превосходство в оружии менялась их тактика войны.

С тех пор как в ноябре здесь поставили пост, они на дорогу не выходили, не обстреливали колонны и пост не беспокоили. Свою окопную роль, охрану этих самых проходящих колонн, контроль над местностью, «Одесса» играла хорошо. Но вместе с успокоенностью и вся война в ущелье становилась окопной, словно затертый в горах полк, как и оторванный от него пост, предназначались только для самообороны. Рейдов стало меньше, «духов» – больше, они решили, что гости засиделись в их долине.

– Кондрат, опять мы с тобой вдвоем. Как я от тебя устал.

– Взаимно. Глаза бы мои тебя не видели.

– Опять про Ленинград рассказывать будешь?

– Да пошел ты… – Кондрашов нехотя отмахнулся от своего напарника. – И не Ленинград, а Питер.

– Почему «Питер»? Слово-то хулиганское.

– А ты думал! Это голос рабочих окраин, – гордо произнес коренной ленинградец, то есть питерец, и настоящий патриот Кондрашов. – Ну подумай сам, Ленинград – это такие мраморные, тяжелые бастионы войны. Неприступная твердыня, мощная, как ледокол. Европейский форпост Союза. Цивилизованное, строгое лицо страны. А Питер? Это же романтика, это удальство, это что-то домашнее, близкое, это можно потрогать, обнять. С ним даже выпить можно. Вот так. А ты думал…

Он снова взахлеб рассказывал о великом городе, выискивая все новые штрихи в его портрете, он его обожал, боготворил, и, конечно, не за революционное прошлое, а за то особенное, неповторимое, что делало любого ленинградца причастным к Истории. И Ремизов снова слушал очередную новеллу о чудесных сновидениях из исчезнувшего мира. Когда вокруг только черные горы с заснеженными северными скатами, серое небо с бледным пятном солнца да ветер между ними, воспоминания, даже чужие, согревают. К Москве Кондрашов относился, если говорить мягко, со снисхождением, а если так, как на самом деле, то и пренебрежительно. Далекий от обеих столиц Ремизов с ним не спорил, хотя и не понимал, чем Кремль уступает Дворцовой площади и Адмиралтейству. «Питер – это наше величие, это цивилизация». – «А Москва?» – «Москва – это колбасные очереди и грязь под ногами». «Земляне» – однозначно лучшая рок-группа в мире, и то, что она происходила из Питера, являлось главным аргументом.

– Чем Большой театр лучше Кировского? – Он символ – и только. А разводные мосты на Неве, а Балтика, а Кронштадт, а белые ночи? И вообще, это «Зенит» стал чемпионом, а не «Спартак».

– Кондрат, ты – ненормальный, ты – фанатик. А я никогда не был в Ленинграде. – Ремизов мечтательно вздохнул. – Ну и что ты молчишь? Приглашай в гости.

Новый пост оказался хорошо вооружен, но его расположение внушало командиру роты беспокойство. С другой, южной стороны их низкого хребта, у подножия, лежал заброшенный кишлак Паршар, тот самый, нафаршированный минами. Уже два года, как он обезлюдел, но по утрам по свежему снегу в стереотрубу в нем хорошо наблюдались следы ночных посетителей. По домам, куда такие следы вели, Кондрашов регулярно наносил удары из миномета, это стало хорошей практикой для нового, еще не обстрелянного расчета и хорошим нравоучением для тех, кто эти следы оставлял. От кишлака, петляя и скрываясь из виду за нависающими утесами, уходила на юго-восток узкая долина. Судя по карте, она заканчивалась перевалом, связывающим ее с Хисараком, а дальше – с Малым Панджшером. Тот дальний горный массив ни наши, ни афганские войска не контролировали, а от него лежал прямой путь на Хост и Пешавар. Вот такую коммуникацию перерезал тридцать третий пост.

Хребет, на котором располагалась «Одесса», вверх по течению Панджшера делал две седловины, а потом стремительно и круто поднимался к небу, угрожающе возвышаясь над постом. Близость этой возвышенности к посту позволяла иметь там огневые позиции и с хорошей точностью вести огонь и снайперу, и расчету ДШК. Учитывая соседство опасной горы, Ремизов сразу занялся инженерным оборудованием. Линия окопов не должна совпадать с линией огня снайпера, поэтому она ломалась под разными углами и с каждым днем хоть на пару сантиметров, но становилась глубже. В самых твердых местах, где натыкались на гранит, рвали грунт специальными кумулятивными зарядами, но в основном самой главной ударной силой по-прежнему оставался лом. Лопатой глубже, чем на полметра, копать не получалось. Дальше шла порода, по счастью, хребет в основном состоял из залежей известняка, и лом скалывал куски. Методично, раз за разом. Работали всем постом в две смены.

– Ну что, Кондрат?

– У меня опять кончились мины.

– Прекращай транжирить. У нас должен быть НЗ. Не менее чем на один бой. В перспективе – еще больше. Считай сам, сколько это будет. Что с плановыми целями?

– Четыре в кишлаке и на подступах. Две – на хребте. Должно хватить.

– Дай их координаты полковой артиллерии. Я договорюсь с командиром дивизиона, и мы их пристреляем. Заодно и «духам» намекнем, что здесь все серьезно.

На следующий день, после того как артиллерия прощупала снарядами кишлак, по посту первый раз работал снайпер. «Духи» отреагировали быстро, и знакомство состоялось. Били одиночными, редко. Две пули подняли фонтаны на бруствере, несколько ушли в молоко, еще две с недолетом ударились в камни и рикошетом надрывно пробуравили небеса. Ремизов, как обычно, поднял пост по тревоге, двумя пулеметами и веерами автоматных очередей всего поста прошелся по четвертому ориентиру – уступу черно-серой скалы и выше уступа, где чернел низкорослый кустарник. Снайпер вел огонь с этого направления, но из-за белого слепящего снега его огневую позицию никто не засек. В промежутках стрельбы ротный прислушивался в ожидании выстрела гранатомета, но так и не дождался, хотя расположенные вблизи ориентира завалы камней были его целью, и, что важно, осколки при разрыве способны сделать то, чего не может пуля, – достать цель с ее обратной стороны.

Пробегая вдоль траншеи к позиции пулеметного расчета, он натолкнулся на гранатометчика, в испуге забившегося в длинную щель своего окопа. Тот сидел на мерзлой земле, судорожно хлопал длинными рыжими ресницами, подтянув колени к подбородку, сжав грязными ладонями уши и виски. Обрезком бесполезной трубы рядом с ним на дне окопа лежал незаряженный гранатомет. Ремизов схватил солдата за шиворот, приподнял, как котенка, приближая к себе его разбегающиеся глаза.

– Касымов, ты что? Кто «духов» бить будет?

– Товарищ лейтенант!.. Я боюсь.

Его голос вздрагивал, рыжие волосы, выбившиеся из-под каски, отливали золотом на мертвенно-бледном лице, а узкие плечи продолжали сотрясаться от каждого близкого и дальнего выстрела.

– Касымов, ты должен поддержать славу башкирского народа. А ты? – Ремизов пребывал в бодром настроении, и малодушие солдата воспринял без обычного напряжения. Да, котенка всякий пожалеет, пожалеть человека гораздо труднее. Человек – звучит гордо, вот эта гордость и мешает жалеть слабых. А в военкомате не спрашивали, будет ли ему страшно, когда над бруствером окопа, в метре над его головой, с уходящим воем, с насмешкой чиркнет по краю души хищная пуля.

– Я боюсь. Они над самой головой свистят.

– Ты в безопасности, Касымов, ты же в окопе. Смотри, я стою в полный рост, а бруствер еще выше. Ну, боец!

– Мне страшно. Я не могу. Это в первый раз.

– А-а, так у тебя сегодня боевое крещение. Ну и нормально! Письмо домой напишешь, про свой подвиг расскажешь.

– Какой же подвиг?

– Был в настоящем бою, выстоял – вот и подвиг. Про товарищей не забудь написать. А сейчас иди в блиндаж и не путайся под ногами.

В роте новые солдаты, молодые. Ремизов поймал себя на мысли, что он вернется домой раньше, чем они. Отголоском мысли, тенью черной птицы пронеслось: да и все ли вернутся? Он не хотел бы поменяться с ними местами, дом, такой далекий и нереальный, настойчиво звал бродягу к себе. Другим отголоском, в оправдание себе, прошелестело: «Я-то постараюсь, поберегу их, а что с ними будет после меня?» Он как-то странно почувствовал, что запаса его жизненных сил осталось ровно столько, чтобы дожить до замены и добраться до границы. Борьба за выживание не терпит размеренной траты времени, сил, и если она в нужный момент сжигает клетки-нейроны, то не спрашивает, сколько их осталось – за выживание она забирает все. Два месяца до замены – это много?

– Сегодня отрабатываем бросок гранаты Ф-1, «лимонки». Граната хорошая, толковая. Как рванет – «духам» мало не покажется. Да и тому, кто бросает, – тоже, потому что радиус разлета убойных осколков у нее до двухсот метров.

– А РГД будем бросать?

– Кто там такой умный? Присяжнюк?

– Я, товарищ старший лейтенант.

– Игрушечные гранаты бросать не будем. Если дело в бою дойдет до РГД, считай – хана. Пока у тебя есть хотя бы одна «эфка», ни один «дух» не страшен. Бояться ее не надо – к гранате надо привыкнуть, а бросать будем вместе со мной. Меры безопасности простые: все в укрытии, все в бронежилетах и касках. После броска залечь за камни.

Место для метания выбрали очень удобное. С восточной стороны, со стороны основного хребта, пост заканчивался глубокой расщелиной с крутым, почти вертикальным откосом. Часовые считали этот участок безопасным, и Ремизов дважды ловил их спящими, но на таком склоне среди насыпи камней невозможно установить мины, здесь оставалась единственная брешь в минном поле поста. Этот участок и выбрали для тренировки. Первым вызвался минометчик.

– Никогда не бросал Ф-1. Надо попробовать.

Резким броском Кондрашов отправил гранату как можно дальше, но радиус поражающих осколков слишком велик, чтобы его преодолеть. Через секунды разрушительно, со скрежетом рвущегося железа и до противного зубного скрежета лопнул воздух и угрожающе, опережая звук, из расщелины вырвались рубленые осколки гранаты.

Весь пост прошел через Ремизова. Когда дело подходило к концу, он утвердился во мнении, что это действительно страшная граната, и каждый боец сегодня совершил поступок. Поступок, о котором будет помнить. Кто-то сделал и открытие в себе. Как минимум один, Присяжнюк, это сделал точно. При замахе, когда плечо отведено назад, когда кольцо с чекой уже выдернуто, его рука задрожала и разжалась… «Присяжню-у-ук, бросай!» – кричал ротный и сам правой рукой со всей силы толкнул правую ладонь солдата. Граната дважды стукнулась о камни, падая по склону, но солдат и офицер успели вжаться в свой окоп. Взрыв прогремел близко, и в уши ворвался безумный хаос остро заточенных звуков.

Касымов бросал последним. После полутора десятков яростных разрывов его сердце ушло в пятки, ротный стал страшнее учительницы математики, окоп – страшнее школьной сцены на концерте самодеятельности. Сама жизнь превратилась в один сплошной экзамен.

– Давай, дружок, забросим-ка мы ее ко всем чертям. У тебя руки потные, вытри их и успокойся.

Но тот продолжал суетливо оглядываться по сторонам, лишь бы не смотреть в пустеющий гранатный ящик, где его ожидал последний приз с ввернутым запалом.

– Бери гранату. Хорошо. Вот так.

Касымов крепко сжал рукой тяжелый ребристый овал железа, и тот нагрелся. Ремизов накрыл широкой ладонью руку своего солдата. Одинокий здесь, на посту, непристроенный, с большими грустными глазами на широком лице, он чем-то напомнил Комкова, и ротному хотелось научить его выживать на войне.

– Держишь? Чувствуешь ее? Не бойся, я с тобой. Граната тебе не враг – она твоя защита, твоя оборона. Она так и называется – оборонительная.

– Я понял, товарищ старший лейтенант. – Или Ремизову показалось, но голос солдата стал чуть увереннее.

– Разжимай усики. Так. Выдергивай чеку. Так, спокойно. Все у нас получится.

– Я боюсь.

– Это слова, они ничего не значат, а бросать надо. Чеки уже нет. Давай сам. Бросок!

В две руки они отправили гранату в расщелину, и следом обратно вырвался ставший обыденным резкий, пронзительный скрежет рваного железа.

* * *

Не успел Ремизов спуститься в полк, как его сразу засыпали новостями. И сто раз прав тот, кто сказал, что самая лучшая новость – это отсутствие новостей.

– Командир, мне выговор объявили, – первым отрапортовал Сафиуллин.

– Наверное, по делам?

– Какое «по делам»? На утренний осмотр пришла медицинская комиссия во главе с Литвиновым. В строю двадцать механиков и наводчиков-операторов стояло. У двоих вшей нашли, а заявили, что десять процентов роты поражено педикулезом. Комбат раскричался, мол, это я во всем виноват, и сгоряча влепил мне выговор.

– Вшей нашли все-таки? – Ремизов внимательно посмотрел на своего старшину, и тот под его взглядом приуныл. – У нас в роте семь утюгов, так? Мы их специально покупали, из Союза везли, чтобы прожаривать швы на белье. И что же, семь на двадцать солдат недостаточно? А мне за компанию с тобой выговор не объявили, я же ротный как-никак?

Старшина насупился и промолчал. Пришла очередь высказаться технику.

– Командир, тут такое дело. У соседей потери, трое «021»-х. БМП на мину наскочила. Их офицеров и нашего замполита, Черкасова, отправили в командировку сопровождать груз «двести». Не заставляли – сам согласился, говорит, теперь его дело отрабатывать…

– Кто вместо него на посту?

– Айвазян вернулся. Ненадолго, отправят в Союз, старая рана открылась.

– А как там Мирзоев, мой сменщик? – При этих словах Ремизов улыбнулся, по-доброму вспоминая свой прежний, почти домашний двадцать четвертый пост, на котором теперь командовал новый взводный.

– Да никак. Таджик, он и есть таджик, в коллектив так и не вошел. Со своими общается, там на посту радиоперехвата таджики, целыми днями у них в блиндаже пропадает. Все остальное ему как собаке пятая нога. Вот такой наш новый взводный. Но если что – узнали бы сразу. – Что имел в виду Васильев, осталось недосказанным, а Ремизов не уловил в интонации прапорщика ничего тревожного.

– У меня еще новость – на завтра готовим машины к сопровождению. Встречаем колонну с боеприпасами и топливом в Чарикаре и тянем в Руху. Ты – старший, командир.

– Это я сразу понял, раз она с боеприпасами. – В груди чуть кольнуло, напоминая, что до замены всего ничего, и тут же разлилось тепло, как будто это будет время счастья. – Возьмем восемь машин.

Вышли из Рухи поздно, чтобы не наступать на пятки саперам. Наученные чужим опытом, то есть опытом Олексюка, шли быстро, на четвертой передаче, где это позволяла разбитая в грязь дорога. Скорость, выверенная дистанция между БМП, готовые к бою и развернутые в стороны опасных расщелин орудия – все, что только можно сделать для отражения нападения, Ремизов сделал. Проходя мимо своего поста, он запросил «Одессу», отсалютовал по радио Кондрашову, оставшемуся теперь в одиночестве. Тремя часами позже мастеровитые механики-водители вытащили колонну на Кабульскую трассу.

К Чарикару подъезжали медленно. Что бесшабашные афганские водители на помятых машинах, что пешеходы вместе со своими ишаками, не признающие никаких дорожных правил, что зеваки, сидящие на корточках у самой обочины, – все будто норовили залезть под брюхо БМП. Никто не пытался и подумать, что тяжелая гусеничная машина, созданная для войны, опасна сама по себе. Завидев шурави, от дуканов к ним навстречу наперегонки бросились мальчишки, старшему из которых не исполнилось и восьми лет. Они не выпрашивали подарки, не протягивали ладошки для подаяния – они работали, зазывали покупателей, предлагали свой товар, совсем недорого – нет афгани, пойдут русские деньги, нет денег, возьмут латунную артиллерийскую гильзу. Город кишел, как муравейник, не обращая внимания на колонну бронемашин, а за гомоном, за базарными выкриками потерялся и глухой гул дизельных моторов, и неспешное перемалывание гусеничных лент. Тысячи людей, в основном мужчин в длинных светлых рубахах и широких тонких штанах, сновали по торговым рядам и переулкам, интересуясь товаром, новостями и почти ничего не покупая. Они общались. Мирный город, мирный базар. И дуканщики смотрели на офицера, на чужака, не иначе как на богатого иностранца, у которого всегда есть пайса.

Восток не изменился за последние века. Если чуть-чуть напрячь воображение, мелькнет в толпе чалма Али-Бабы, хитрая улыбка Насреддина, проплывут в переулке верблюжьи горбы каравана бухарских купцов, задержавшихся в Чарикаре по дороге в Багдад. Покачиваясь на броне боевой машины, Ремизов с живым интересом рассматривал восточное столпотворение, этот неподдельный музей истории и этнографии, целиком выхваченный из древности и чудом сохранившийся до наших дней. И он, иностранец, здесь не больше чем путешественник, посторонний наблюдатель, не имеющий никакого отношения к жизни, кипящей за стеклом выставочной витрины. С этой жизнью и с этим народом он никогда не сроднится, не сможет, они так и останутся для него чужими.

Его вопросы об этой диковинной восточной стране который месяц не находили своих ответов. Какой-нибудь заезжий корреспондент, побывав в Афганистане по заданию редакции, сумеет увидеть много больше: и кабульское такси, для которого главное – чтоб сигнал работал, и жизнь-быт большой афганской семьи у открытого очага, и с председателем комитета самообороны, и с муллой, и с моджахедом-перебежчиком побеседует об их афганской жизни. Сколько интересного на белом свете, а Ремизов так ничего и не увидел за два года, конечно, кроме Панджшера, кроме войны, которая эти годы забрала себе. Как ни странно, но именно это заезжему корреспонденту может показаться неинтересным и даже скучным.

– Колонна, стой. Алексеевич, становись плотнее. Двигатели не глушить.

У Ремизова есть попутчики. Два офицера из штаба полка напросились к нему в колонну именно для того, чтобы съездить на базар. С броней шестой роты им нестрашно: восемь орудий при полных боекомплектах – это не кабина «Урала», похожая в час «X» на консервную банку. А у ротного свой резон – офицер в бою лишним не будет.

В первом же дукане у старшего лейтенанта разбежались глаза. Ремизов в этих торговых рядах не в первый раз, но каждый раз все повторяется заново. Много удивления, восхищения, некоторое сожаление, что не все рассмотрел, и всегда мало времени. При всем уважении к гарнизонному магазину, сравниться с этой обыкновенной глинобитной лавкой он никак не мог. Покупателя здесь почти боготворили. Когда же хозяин, приговаривая на смеси русского и фарси, начал буквально рассыпать перед ним товар, отказаться от покупки стало невозможно. Бача брал разные вещи, браслеты, кроссовки, коробки парфюмерии, кассеты, часы, читал по глазам, нравится ли это, и если нет, тут же оставлял товар на прилавке и нес новый товар, лишь бы покупатель не повернулся к нему спиной и не ушел. Торговец расплылся в улыбке, сегодня он не ошибся в покупателе. Тот пришел потратить деньги и потратил их, к общему удовольствию. Странно только, что покупатель совсем не торговался и переплатил почти вдвое.

В следующем дукане, а располагался он рядом, чувствовалась торговая специализация. Это было помещение четыре на четыре метра, все – сантиметр к сантиметру – заваленное упаковками с джинсовой одеждой. Трудно себе представить, но представить надо – тюки и стопки с брюками, юбками, комбинезонами, батниками поднимались до потолка. Масштабы потрясали. Ремизов купил всего-то одни джинсы для себя и юбку жене, а хозяин так обрадовался, как будто только что провернул самую выгодную сделку. Если бы его вместе с товаром – да в Союз, он бы узнал, что такое настоящая торговля. Бача сносно объяснялся по-русски, говорил «спасибо» и с такой же широкой улыбкой, как и у предыдущего дуканщика, кланялся покупателю, офицеру. Ремизов, забираясь на броню, озадаченно размышлял: если они, афганцы, так рады русскому человеку, то что мы здесь делаем с оружием, на каких же углях тлеет и вспыхивает огонь этой странной затянувшейся войны?

Из-за двух попутчиков задержались еще на полчаса. И Васильев, и солдаты сделали свои покупки быстро, они-то помнили, что выполняют боевую задачу, а поход на базар – это как перерыв на обед, и он уже кончился. Штабные офицеры, вооруженные списками, поскольку покупки они делали не только себе, чужой боевой задачей не тяготились, в их головах колесики крутились совсем в другую сторону.

– Товарищи офицеры! – перекрывая базар, во все горло кричал Ремизов. – Такси подано и ждать не будет.

– Сейчас, сейчас, – жестами отмахивались от него штабные, вокруг которых назойливо крутились и торговцы, и их малолетние помощники, размахивая зажатыми в руках цветными пакетами.

– Время, время! Нам пора. – Командир роты гипнотически взирал на минутную стрелку, а его не слышали, да и не особенно слушали. – Механик! Курбанов! Дай обороты! – Двигатель взревел, ему откликнулись и другие машины. – Еще добавь. Вот черти, не хотят слышать… Курбанов, давай помалу. Догонят.

Колонна черепашьим шагом двинулась сквозь людскую толпу. Бронированный клин словно раздвигал скопление людей, они освобождали дорогу, оглядывались, всматривались в чужестранные лица. Молодой парень толкал перед собой высокую, похожую на арбу, одноосную повозку. Она тяжелая, и ему еле удалось выскочить из-под головной БМП через водосток на обочину. Хуже пришлось старику с ишаком. Упрямое животное не хотело слушаться, не собиралось спускаться в водосток и пропускать тяжелую машину, из которой требовательно рвался дурманящий дизельный выхлоп. Механик не увидел старика и его согбенную спину, еще меньше шансов оставалось у ишака. Старик в последний момент отскочил в сторону, споткнулся и упал. Фальшборт машины толкнул ишака в толстый бок, и тот рухнул, нелепо поскользнувшись, а все его четыре копыта застряли между катков и гусениц машины.

– Стой! Стой, Курбанов! – кричал ротный.

Поздно. Его крик уже не имел значения. Семнадцать тонн не останавливаются в один миг.

Бедное животное, оставшись без ног, с выпученными глазами дико хрипело, не в силах выдавить из себя такое знакомое и с детства смешное «и-и-а-а». Люди бросились спасать ишака, вытаскивать его из-под катков и гусениц, это был сострадательный и совершенно бессмысленный порыв. Спасение заключалось только в одном – дать ему быстро умереть.

Машина встала, следом встала и вся колонна, штабные офицеры наконец-то закончили свои покупки и забрались на последнюю в колонне БМП. Впереди тем временем десятки встревоженных и любопытных людей пришли в движение, поднимая руки к небу и моля Аллаха о справедливости. Они плотным кольцом окружили машину, с руганью набросились на механика-водителя, не обращая внимания на командира, который и был здесь в ответе за все. Аллах все видел, как можно с этим не согласиться. Жаль старика, оставшегося без главной рабочей силы, жаль безвинную животинку, жаль эту страну, землю которой вспахивают траки чужестранных боевых машин. Но Аллах все видел и все благословил. Ремизов крепче сжал автомат. Стрелять нельзя, вокруг обыкновенные люди, здесь обыкновенный базар – самое мирное, что только есть в мире, что придумано от сотворения мира. И что важно именно сейчас – нет ни одного вооруженного человека в толпе. Но Ремизов сжал свой автомат, потому что не знал, что делать, потому что никогда не расставался с ним, а последние два года, два года без двух месяцев, все решал только с оружием. Он совсем забыл или никогда не знал, что проблемы в мире решаются иначе, и эта жаждущая справедливости толпа и не собиралась взять за жизнь ишака жизнь человека – толпа хотела правды. Курбанов – таджик, и он понимал, что ему сейчас кричали, он был своим среди возмущенной толпы, и эти люди видели в нем не советского солдата, а только преступника, который должен ответить по их законам. Курбанов что-то кричал в ответ по-таджикски, в испуге крутился в своем люке, выискивая глазами командира.

– Вперед! – громко крикнул ротный.

– Как вперед? Там люди! – Механик с огромными черными глазами на смуглом лице ничего не понимал.

– Дай полные обороты на холостых, погазуй – и вперед!

Ремизов и сам видел, что там люди, другое дело, что он не видел выхода. Он также знал, что неуправляемая толпа агрессивна и опасна. Когда его быстроходный дизель взревел, выбросив вверх заряды сизой гари, он резко поднялся с башни, встал рядом с люком механика, держась за ствол орудия и дико вращая глазными яблоками, крикнул во чрево многоголосой толпы:

– Дорогу!

Толпа чуть ослабила напор, переключив внимание на офицера, и траки гусениц хищно лязгнули.

– Дорогу!!!

Его яростный крик над приглушенным гомоном толпы пронесся порывом ветра. Толпа почувствовала чью-то новую волю, не успела ее переломить и подалась. На какой-то миг она стала управляемой, послушной. Колонна двинулась. Теперь ее никто не мог остановить.

– Ты что же делаешь, балбес? Это же твои родственники, – с жутко бьющимся сердцем, не успев остыть, в запале Ремизов набросился на Курбанова. – Ты этого старика без кормильца оставил.

Но после разъяренной толпы механик ничего не страшился, даже если ротный даст в ухо, все ерунда. Они же разорвать на куски могли… Пришлось бы стрелять… Его мысли, прикрытые шлемофоном от внешних шумов, не реагировали на обидные слова. Ремизов сорвал с курчавой солдатской головы шлемофон и тяжело сел рядом с люком на ребристый броневой лист, нервная волна уже ослабла.

– Что они тебе кричали?

– Что меня Аллах покарает. Проклинали. Обзывали неверным, хотели побить. А что я? Этот бабай с ишаком сам лез прямо под «гусянку». Чем легче управлять: ишаком или большой машиной? Вот я и кричал, чтобы крутили хвосты своим ишакам.

– Испугался?

Курбанов в ответ молча отвернулся.

Когда Ремизов остановил свои БМП в назначенном месте, за Чарикаром, вблизи расположения мотострелкового полка, для встречи автомобильной колонны, к нему подошли штабные офицеры.

– Слушай, командир, а ты здорово разобрался. – Светловолосый капитан в наглаженной форме, с легким запахом одеколона, оттеняющим запах дорожной пыли, со значением покивал головой: – Чувствуется хватка мастера.

– Закуривай, – протянул ему пачку сигарет другой капитан, чуть полноватый, флегматичный, явно перехаживающий своего «майора», окинул его новым оценивающим взглядом. Ремизов отказался от сигарет, и он продолжил: – Двести чеков ты, конечно, сэкономил, но иногда лучше извиниться и заплатить. И весь этот базар с раздавленным ишаком был бы улажен.

Молодой офицер посмотрел на него с вопросом, совершая одно из самых важных открытий в своей жизни – он понял, зачем люди придумали деньги.

По песчаной гарнизонной дорожке навстречу Ремизову, поблескивая стеклами очков и расплываясь в широкой улыбке, шел Марков. Одетый в новое полевое обмундирование, ухоженный, посвежевший, в сверкающих туфлях, он походил на настоящего штабного начальника, инспектирующего свои владения.

– Арчи, ты? Здесь, в Чарикаре? Какими судьбами!

– Сколько зим, сколько лет! – Ремизов раскрыл руки, принимая в объятия давнего и почти забытого друга, – Мишка, ты как? Ты где? Вот ведь служба, некогда вспомнить, я уж не говорю – связаться. Сам-то сюда как попал?

– Да я в сто семьдесят седьмой полк за личным составом, за пополнением. Потом, обо мне потом. Дай я на тебя погляжу. – Марков отстранился и удовлетворенно, почти восторженно, с легким привкусом зависти рассматривал своего бывшего напарника. – А ты заматерел. Настоящий боевик, настоящий офицер.

– За два года рейдов да горной жизни не то что боевиком, аборигеном станешь. А ты, я смотрю, в командный состав выбился, обмундирование с иголочки, туфли, как зеркало.

Они присели на скамейку, прикрытую масксетью.

– Как там наши, термезские?

– Знаешь поговорку: ты да я, да мы с тобой. Савельев, Мамонтов, Черкасов да Петрович – вот и все наши. А новости? С сентября стоим на постах – вот и все новости. Я с Кондратом на тридцать третьем, напротив Паршара, помнишь такой кишлак, нет? За эти месяцы он мне все уши прожужжал, все про Питер да про Питер.

– А я из Питера вот, совсем недавно груз «двести» возил. К командировке двенадцать дней отпуска пристегнул. Видел жену Толика Рыбакина, хорошо выглядит. Только назвать ее вдовой язык не поворачивается – она весь год на танцы в наше училище ходила, подыскивала себе будущего лейтенанта. Похоже, что нашла.

– Б…ть, – презрительно выругался Ремизов.

– Теперь ты все понимаешь.

– Денег на машину накопил?

– Что ты? Пусть тесть с тещей копят. А я вернусь героем! У меня «Красная Звезда», – сказал Марков с чувством, но негромко, словно сдерживая напор торжества. И чуть смущаясь Ремизова.

– За какие дела?

– Служить в штабе, в разведбате и не быть награжденным, ты что?

– А-а, понял. Ты только Кондрату не рассказывай, когда встретишь. Он-то тебя не поймет. Его орден где-то пропал.

– Я тут ни при чем. Спасибо Володе Александрову. У него орденов и медалей – в два ряда. Удачливый. Он со своей ротой всему батальону ордена таскает. Была как-то операция, он тогда во взводных ходил. Взял караван, а там переносные зенитно-ракетные комплексы, прикинь! Ему – «Красную Звезду», комбату – «Знамя», а там и повыше персоны есть. Вовка – настоящий офицер, я ему раз объяснил, мол, возвращаться из Афгана с пустой грудью неудобно. Он не обиделся, говорит, какие проблемы, решим. Вот под это дело и меня в список на награждение включили. – Марков поправил очки на носу, вздохнул, потер левой рукой ребра и с напором продолжил: – А что ему обижаться, он свое взял полностью.

– В общем, вертеться ты научился.

– Научился, а то.

Марков отвечал с веселой иронией, нисколько не конфузился, его жизнь удалась, он чувствовал себя победителем и явно собой гордился. Открытое добродушное лицо располагало, он совершенно не боялся, что кто-то позавидует ему и украдет удачу.

– Тут, в медсанбате, такие девчонки служат, пальчики оближешь, Мамонт рассказывал? – Марков заговорщически подмигнул, не в силах скрывать от своего друга, что и он там желанный гость. – Могу познакомить.

– Ну если бы год назад… А теперь не сезон.

– Напрасно. А у меня там классная подружка есть, уж и не знаю, не поспешил ли я в свое время жениться.

– Знавал я два года назад одного лейтенанта по фамилии Марков, крепкий же был орешек, его как-то в купе поезда две шикарные молоденькие девицы не могли в постель затащить. Помнишь такого лейтенанта? – Ремизов в этот момент и сам точно не знал, сочувствует ли он своему другу. – Судя по всему, в твоей жизни большие изменения. И от твоей реликтовой моногамии не осталось и следа.

– Помню я того лейтенанта. Девиц помню, между прочим. Прошли заповедные времена, а теперь… Понимаешь, одним людям твои деньги нужны, другим – ты сам. Есть разница? – По его лицу пробежала легкая тень, не задержавшись ни в одной морщинке. – А тут скоро в Союз, заменщик раньше срока прибыл. Я бы в Баграме еще на полгода задержался. Надо решить, что делать дальше, как жить, с кем жить.

Они расстались, и Ремизов так и не узнал, кому нужны деньги, которые Марков собирал на машину, кому нужен он сам и что ему делать дальше, поскольку на полгода он здесь не задержится. Не положено. Восемь боевых машин шестой роты двинулись в обратный путь, в Панджшер, заняв место по боевому расчету в колонне тяжелых, груженных боеприпасами КамАЗов.

* * *

Утром Кондрашов, дежурный офицер, на снегу разглядел следы. Нет, не в кишлаке – рядом с постом, на расстоянии прицельного выстрела. Подошел Ремизов, начал внимательно рассматривать в бинокль обрез опушенной снегом скалы, располагавшейся справа. Снег сбит. Под скалой натоптано.

– Ну что скажешь, напарник? – Ремизов невесело усмехнулся и, не дожидаясь ответа, закончил: – Это наблюдатель. Они нас изучают. Собирай всех, кроме часовых, к нашему блиндажу.

Солдаты стояли серьезные и мрачные. Все знали о ночном происшествии, но не знали, что за ним последует. Ротный же на ходу закручивал сюжет и следом писал сценарий.

– Вот такие дела, – Ремизов сделал паузу. – «Духи» занялись нами вплотную. Готовятся к нападению. Или кто-то сомневается?

В ответ – дружное, сосредоточенное сопение.

– А теперь я спрашиваю: кто проспал «духа»? Молчите. Надо четко усвоить, пока это только урок. Шаги в рыхлом снегу не услышишь, я знаю. А слышать надо. Готовьтесь, у «духов» есть план. Они изучают расположение наших постов, порядок смены часовых, расположение минного поля. Заградительные мины на белом снегу хорошо видны, теперь они нас не защитят. Со стороны расщелины, если у диверсанта под ногами просыплется щебень, его тоже на снегу не услышишь. Вот вам и расклад.

Весь день, отставив все другие дела, на посту чистили оружие, проверяли боеприпасы, раскладывали в подсумки, в ниши на позициях. И, как оказалось, не зря. Ближе к вечеру оперативный дежурный полка сообщил, что «духи» готовятся к нападению на тридцать третий пост, получены данные радиоперехвата. Нападение возможно сегодня ночью.

Стемнело.

– Поработаем по кишлаку?

Ремизов бодрился, но на самом деле у него на душе скребли кошки. Сколько будет «духов», какое у них оружие, как поведут себя солдаты? Он решил вопрос с командиром дивизиона, и с темнотой, когда «духи» выдвинутся в кишлак, на подготовленные позиции, в этот момент по ним залпом ударят гаубицы.

– Артиллерия готова. Расход – четыре снаряда на каждую цель. Ждут команды, – потирая ладони, ответил Кондрашов.

– Давай к радиостанции. По плановым целям – огонь!

По каждой из шести целей артиллерийская батарея дала залп. При полной луне на гребне хребта, среди дувалов и на петляющей в ущелье тропе, методично вырастали и опадали высокие черные грибы разрывов. Профилактика состоялась, и в груди ротного, как после глотка коньяку, стало теплее.

Больше всего теперь беспокоили слабые минные поля. Если «духи» наблюдают давно, они поймут, что их можно пройти. И еще этот не ко времени выпавший снег. В кедах они пройдут бесшумно, ни один камешек не стукнет. Ни один часовой не проснется. Проспят Чапая. В ночь Ремизов выставил дополнительные посты охраны, а все посты сделал двойными, на них несли службу сразу два солдата. Так им не страшно, и, если один задремлет, другой подстрахует.

Ночь выдалась напряженной. Каждые полчаса офицеры по очереди ходили вдоль траншеи, проверяли службу. О том, чтобы уснуть, и не помышляли. Последний месяц перед заменой – выстукивал в голове метроном – это чтобы служба медом не казалась.

– На наши посты еще ни разу не нападали, – разряжая обстановку, заявил Кондрашов.

– Знаю. Но здесь сквозной проход через горный массив. Если большая банда выдвигается на Саланг или в Чарикарскую «зеленку», они могут пустить здесь или главные силы, или хорошую группу для отвлечения внимания.

– Могут. Но на их месте я не стал бы шуметь, если цель другая. Командир полка, наверное, решил подтянуть службу. – Он вздохнул. – Я не стал бы шуметь. Нам с тобой осталось-то… А мой орден потерялся где-то. Не успею получить до замены.

– Орден, конечно, ценная вещь, но ты бредишь им каждый день, не свихнись. Он стоит того, чтобы заработать психоз?

– Это же государственная награда. Каждому понятно, что ты настоящий офицер, заслуженный человек. Если кто спросит, что я делал в Афгане?

– Говори, как есть: сражался за счастье афганского народа, не щадя живота своего.

– Смеешься. Еще не знаешь, как жизнь повернется. – Кондрашов помолчал в раздумье, взвешивая решение и, наконец, произнес: – Наверное, какие-то ловкие ребята украли у меня орден.

– Тебе бы с Черкесом поговорить, он бы объяснил, что по-настоящему важно в нашей жизни, а что шелуха.

Около двух часов ночи он толкнул в бок Кондрашова, тот дремал, не раздеваясь.

– Выпей чаю, пока горячий. И начнем.

Офицеры заняли свои окопы на командном пункте, осмотрели чернеющий внизу кишлак. Тишина, безветрие, сырой воздух напоминает о приближении весны. Не подавая команды, Ремизов всадил длинную очередь трассерами в проступающий сквозь черноту ночи контур скалы, той, что наблюдал утром. Потом положил автомат на бруствер и только смотрел, как включились в дело его часовые.

– Кондрат, давай к своим. Расход – две мины по любым целям на твой выбор.

Ударил крупнокалиберный пулемет. Короткими очередями брызнул по скале, потом перенес огонь дальше, как бы отсекая отход мнимого противника. С обоих флангов тоже короткими, но плотно обрабатывали правый сектор автоматы. Сначала на гребне хребта, а чуть позже на дальнем подступе к Паршару ухнули два разрыва мин – Кондрашов свою задачу отработал. Установленный расход боеприпасов для учебной стрельбы заканчивался. Сухо щелкнули два последних одиночных выстрела. И тут, подводя черту, гулко, с напором выстрелил гранатомет. Реактивная граната, осветив факелом бруствер, усыпанный гильзами снег и гранатометчика в монументальной позе, стремительно ушла в сектор. Ремизов с удивлением проводил ее взглядом. Граната ударилась корпусом о грунт, рикошетом ушла вверх и шрапнелью разорвалась в воздухе. Эхо несколько раз раскатами отразилось от скал, накрыв собой другой, менее различимый звук.

– Касымов, ты выстрелил?

– Я, товарищ старший лейтенант, так точно.

– Молодец, Касымов, порадовал командира. Но стрелять надо не с бруствера, а из укрытия.

К ним быстрым шагом приближался Кондрашов.

– Рем, ты слышал? – спросил он оживленно.

– Что слышал?

– Ну как что? Сейчас после разрыва гранаты вскрик был. И я слышал, и мой расчет тоже, – встретив недоверчивый взгляд Ремизова, он продолжил: – Давай еще кого-нибудь спросим.

– Спросим. Касымов, вызови ко мне Федорова.

Сержант Федоров возглавлял часть своего отделения на правом, противоположном от минометчиков, фланге поста и пользовался доверием командира.

– Крик был, это точно.

– Похоже, что у нас результат, наблюдателя завалили, – помедлив, сделал вывод Ремизов. – Но надо получить подтверждение.

Пост радиоперехвата по их просьбе внимательнее прослушивал ночной эфир, и под утро от него пришло сообщение, что этой ночью в районе Паршара, то есть рядом с «Одессой», один из моджахедов получил тяжелое ранение. Все сошлось…

После завтрака пост построился, а точнее, собрался в самом широком месте траншеи.

– Проведем плановые политзанятия, – Ремизов оглядел свой чумазый, но сытый личный состав.

Ночная тренировка прошла хорошо, организованно, пост показал выучку и добился результата. «Духа» завалили, можете не сомневаться. Но вы должны точно знать одну важную вещь. Самую важную вещь! Это не тир, где мы ведем огонь по мишеням – это война. Никто из вас не должен подумать, что он стрелял в человека и убил человека. Солдат стреляет в душмана, во врага, и убивает именно душмана. Здесь, в Панджшере, вы защищаете братский афганский народ, его надежду на будущее. Полураздетый, полуголодный, неграмотный. Вы сами видели, как они зимой босиком в резиновых галошах ходят. Вы знаете, что они едят – черствые кукурузные лепешки. У них нет ни радио, ни книг, ни газет. Нам есть что и кого защищать. И, кроме нас, им никто не поможет. Ну разве не так? Сержант Федоров? Присяжнюк? Касымов?

– Так, товарищ старший лейтенант. Так.

– Они конституцию вот только приняли. С колен встали. Землю получили. Паранджу сняли. А их назад – в рабство. А мы рядом, через речку – и мы на все это смотреть будем? И разводить руками. Они нас о помощи попросили. И мы пришли к ним с помощью, с интернациональной помощью, потому что мы – Советский Союз. Мы лучшие. Сегодня лучшими были вы. Так и напишите домой, ротный сказал. Рядовой Касымов, выйти из строя! – Из глубины строя в первую шеренгу протиснулся гранатометчик. Ремизов расправил плечи, торжественно приложил ладонь к краю шапки. – За успехи, достигнутые в ходе выполнения учебно-боевой задачи, объявляю благодарность!

– Служу Советскому Союзу!

– По прибытии в полк буду ходатайствовать о представлении к медали «За боевые заслуги». Служи, солдат. А теперь, это касается всех воинов ислама и всех воинов-крестоносцев, всем умываться с мылом и снегом. Утренний осмотр я сам проводить буду.

– Рем, ты же врешь, ты же на самом деле думаешь по-другому. – Кондрашов уперся в него строгим вопросительным взглядом.

– То, о чем я думаю, никому знать не положено. Но есть простой принцип познания – от простого к сложному. Солдаты смысл понять должны, смысл своей работы, службы. А государственная политика, международная реакция – не их дело. Это как чемодан с двойным дном. Дороги, фабрики, дома мы строим? Строим. Их революцию защищаем? Защищаем. Финансовая помощь – как непересыхающая река. Мы для афганского народа не враги – друзья, очень выгодные друзья, ведь так? Так. Так что же ты спрашиваешь? Ну, отвечай. Молчишь ты потому, что эта дружба нам слишком дорого стоит. Вот и здесь, в Панджшере, за два года обстановка лучше не стала. Так вот – это им знать рано, а нам с тобой – самое время. Солдат не должен сомневаться в том, что он исполняет, его служба – это и есть его вера.

* * *

После того как на двадцать четвертом посту сменились офицеры, после того как, отслужив с достоинством и честью, как того требует устав, уволился сержант Фещук, психологический «портрет» службы изменился. Оборудованный по самым высоким требованиям командира роты Ремизова, пост к тому времени стал крепостью, и вероятность нападения на него снизилась почти до нуля. Первым это понял и оценил новый старший поста, лейтенант Мирзоев, прибывший в полк прямиком из учебного центра в Азадбаше. Следом за ним это поняли и все солдаты, потому что не стало ночных тревог, проверок несения службы часовыми. Медленно и однообразно потекли зимние дни, расплющенные низкими, тяжелыми тучами, внезапными порывами ледяного ветра. Началась окопная тоска. Мирзоев почти все время проводил в теплом блиндаже поста радиоперехвата с земляками, тяга к дому, к родному языку всегда объяснима, тем более что с одним из радиоразведчиков они раньше жили в Душанбе на соседних улицах. За службу он был уверен, потому что два крепких парня, Оспанов и Дуйсембаев, пообещали, а он им поручил все организовать согласно уставу. И ротный говорил, что они хорошие солдаты, в бою не подведут.

– Сегень, докладывай, сколько у нас осталось банок картошки. – Дуйсембаев сел на лавку и уставился на солдата прищуренными глазами.

– Надо посчитать, – растерянно ответил солдат.

– Ты повар или нет, или тебе мозги прочистить? Должен и так знать.

– Четыре литровые банки. – Сегень суетливо покопался в своих невеликих закромах, считать там было нечего.

– Вот нам с Оспановым и пожаришь, и взводному еще. На расход две банки. Ясно? Остальным перловку, – видя вопросительный взгляд, добавил Дуйсембаев.

– Денисов тоже дембель. Ему жарить?

– Делай, что сказал, пока в пятак не получил. На всех не хватит.

Оспанов в это время деловито и, не особенно церемонясь в выражениях, выстраивал личный состав поста.

– В одну шеренгу становись! Вот так. – Он оглядел подобие строя. – Что, сучье племя, ротного на посту нет и заняться нечем? Целыми днями пузо на нарах греете, ото сна опухли. Я вам дело найду. Кто траншею докапывать будет?

– Так ведь земля мерзлая, – буркнул невнятно Мец.

– Я тебе дам, мерзлая, зубами будешь грызть, сука! – Оспанов отреагировал неожиданно резко, и легкий тычок по печени тут же достался Мецу, отчего тот согнулся и заскулил. – Я наведу порядок. Вот так-то.

Когда все свободные от службы начали монотонно постукивать лопатами, Оспанов отправился вниз по траншее к минометчикам, за ним, не торопясь, направился и Дуйсембаев.

– Денисов, а почему твои «самовары» пропустили построение?

– Лейтенант построение не объявлял, а до моего расчета тебе и дела нет.

– У меня до всего есть дело, он мне разрешил управляться на всем посту.

– А ты кто такой?

– Сейчас узнаешь, кто он такой, – влез в разговор Дуйсембаев и сильно ударил сержанта в лицо.

– Теперь понял? – Оспанов растянул в улыбке узкие губы. – Я тот, кто наводит порядок.

На время они оставили Денисова в покое. Увидев у него на щеке ссадину и синяк, Мирзоев проявил было командирский интерес, но, получив обычный солдатский ответ – поскользнулся, упал, – успокоился. Через неделю у минометчиков уснул на посту часовой. Все тот же ночной дозор в лице Оспанова и Дуйсембаева принялся не сильно, но методично его избивать, пока на шум не выскочил из блиндажа Денисов.

– Ты что кипятишься? Он заработал – он получил.

– Мой солдат, я сам и разберусь.

– Ты? Разберешься? Будешь защищать слизняков – мы с тобой разберемся.

Бежать некуда, это чужая страна, это горы, это минное поле вокруг поста с одиноко вьющейся тропой, и если себя защищать, то здесь и сейчас. Никому ничего не надо доказывать, разве только себе. Длинная рука Дуйсембаева дотянулась до лица сержанта, он успел увернуться, но на этот раз в дело со странной улыбкой Джоконды вступил и Оспанов. Коротким ударом нижней частью ладони он разбил ему нос.

– Сволочи! – размазывая по лицу кровь, с ненавистью выкрикнул Денисов, и тут же Дуйсембаев достал его ногой в живот.

– Извини, братан, – также с улыбкой произнес Оспанов. – Дуся тупой и нервный, с ним ничего невозможно поделать. И еще. Если Мирза узнает, будешь на минном поле «яблочко» отплясывать.

Денисов не смирился, не смог, и как бы он сделал это, имея характер? Обстановка на посту становилась гнетущей, только командир взвода делал вид, что ничего не замечает, он даже перебрался к землякам в их блиндаж и теперь часами возлежал с наушниками на голове, покачивая в такт индийской музыке ногами в цветастых вязаных носках. Дождавшись, когда Мирзоев спустится в полк, Оспанов и Дуйсембаев в очередной раз пришли к минометчику.

– Ну что, красавчик, поиграем в кошки-мышки? Сегодня ты мышка.

– Что вам от меня надо?

– Ты мешаешь мне на посту. Бойцы дерганые стали, мрачные, это из-за тебя. Они боятся. А ты никак не угомонишься, создаешь конфликтную ситуацию.

– У себя в роте делайте что хотите, оставьте мой расчет в покое.

– Вот видишь, – Оспанов многозначительно развел руками и оглянулся на своего приятеля, – нет у нас порядка, а значит, нет и боевого духа. Пост-то один на всех. И порядок должен быть один на всех. А ты, как бай, под себя гребешь, за забором отсидеться хочешь. Не выйдет. Правильно я говорю, Дуся?

– Правильно, – бросил Дуйсембаев с легким казахским акцентом. – Дай, я его уделаю.

– Ты – гора мышц, ты не способен на тонкую работу. Я сам.

Оспанов принял боксерскую стойку, поводил для разминки плечами, помесил воздух, сымитировал несколько выпадов правой рукой. Его первый разряд боксера бездарно пропадал вот уже полтора года, со времени призыва. Пожалуй, он мог бы добиться и кандидата в мастера, если бы не армия.

– Ну что? Первый раунд. Все по-честному. Рефери, гонг.

Дуйсембаев дурашливо крякнул, изображая удар гонга, и тут же последовал несильный, но точный удар по лицу открытой левой ладонью.

– Очко!

Несколько танцующих движений ногами, и еще два удара по лицу левой и правой ладонью. Денисов был подавлен, он не мог защищаться, быстрые удары продолжали достигать цели. С ним играли, и Оспанов улыбался.

– Первый раунд заканчивается, пора. Теперь – нокдаун.

Короткий удар кулаком, крюк снизу, под дых – и сержант уже корчится на мерзлой земле, жадно глотая воздух, пытаясь подняться.

– Гонг! После первого раунда в счете ведет спортсмен в синих трусах. – Оспанов снисходительно похлопал его по плечу и презрительно произнес: – Мы придем попозже. У тебя будет шанс во втором раунде.

Они не отвяжутся. Сквозь розовые круги перед глазами, сквозь колокольные звоны в голове, сквозь тошноту и такую странную, тягучую боль в глубине сердца пробивалась, пульсировала упорная злая мысль. Надо что-то делать. Он всегда себя уважал, и его всегда уважали. Кто за ум, кто за честность, кто за решительность и смелость… За что уважать теперь? Второй раунд будет за мной. С этой мыслью Денисов вошел в пустой блиндаж, снял со стены свой автомат и, боясь не успеть, быстрым шагом пошел по траншее за обидчиками. Он боялся передумать, боялся, что рассудок возьмет верх, и закричал заранее, чтобы отрезать себе все пути отхода.

– Эй, чурки! Второй раунд! Прямо сейчас! – Он намеренно их оскорблял, чтобы разозлить, чтобы они отдали ему его шанс. И они его отдали.

– Что ты сказал, козел? – Дуйсембаев резко развернулся. И натолкнулся взглядом на зрачок автомата.

– Постой, постой, – придержал его Оспанов, – это уже интересно.

– Вам обоим пи…ц. Это вы у меня сейчас «яблочко» будете отплясывать.

Денисов остановился. Его руки, сжимавшие автомат, не слушались. Указательный палец на спусковом крючке вспотел. Автомат вздрагивал в такт горячим приливам крови. Нет. Нет. Денисов не стал бы и не смог бы стрелять в спину. Но они повернулись к нему лицом, заново оценили противника и медленно, прищурив раскосые глаза, пошли ему навстречу.

– Стрелять будешь? Кишка тонка, – бесстрашно усмехнулся Оспанов. В этот момент на его губах снова играла улыбка Джоконды.

– А-а! – дико закричал Денисов, со всей силы сжав спусковой крючок. Его трясло вместе с автоматом. Пули желтыми осами рвались из ствола на свободу, улетали в небо, бились в плоские камни на дне траншеи, вязли в бруствере, во влажных стенах окопа, в плотном теплом теле солдата Оспанова. Тот любил свою родину и порядок, гордился трудной службой в Афганистане и служил самоотверженно, но это не спасло его от расплаты. Солдат Дуйсембаев попытался бежать, но верный друг, прикрывший его вначале, рухнул навзничь, пробитый пулями, и теперь пули достали его.

Патроны кончились. Денисов сжимал спусковой крючок, безумный крик эхом угасал среди гор, а он продолжал вздрагивать, сотрясаться, словно кто-то бил его в грудь, в самое сердце. Из-за угла окопа, обезумев от своего и от чужого страха, выглядывал дежурный солдат-минометчик, и в его огромных глазах сквозь уходящий испуг и любопытство просвечивался немой вопрос. Зачем? Мы бы еще потерпели.

* * *

Заменщик прибыл к Ремизову с опозданием на восемнадцать дней.

– Капитан Хохлов, Сергей Анатольевич. Короче, Сергей.

– Годится. Артем. – Они крепко пожали друг другу руки. – Я чертовски рад, что наконец дождался своего заменщика.

Новый ротный с недоверием оглядывал огромное ротное хозяйство, пропыленную с изодранными фальшбортами броню, знакомился с людьми, которые, в свою очередь, на него взирали с недоверием, ведь именно он будет теперь отвечать за их жизнь. Ему дали три недели, чтобы войти в курс дел и быть полностью готовым к выполнению боевой задачи.

– Я тебе все расскажу, но сам знаешь, главное – это практика.

– Вначале было Слово, – с пафосом произнес Хохлов.

– Само собой, – не поняв, что он имел в виду, продолжил Ремизов. – Если все свести к одному слову, то суть вот в чем. Не суй свой нос, куда собака… э-э, хвост не совала. Любопытство и инициатива наказуемы. Не дошло? Тогда поясняю. Впереди тебя – артснаряд, гусеницы танка, щуп сапера – все что угодно, и только потом твой ботинок и ботинок твоего солдата. И никаких экспериментов.

– Дошло. Сначала техника и технологии, потом – люди.

– Теперь правильно. Знаешь, сколько мы за эту науку заплатили? Лучше и не знать, а тебе даром отдаю.

– С техникой я на короткой ноге, люблю повозиться с паяльником. Кстати, проверил несколько орудий. На всех надо выверку прицелов проводить, пристрелку делать. Как вы тут стреляли-то?

– Как положено. Вторая очередь всегда в цель. – Ремизов чуть замялся. – Мы машины получили в Термезе перед самым входом в Афган, а техническую документацию на них – три месяца назад, совсем недавно. Так я в нее еще ни разу и не заглядывал.

Хохлов старше лет на пять, но с самой первой минуты их знакомства он слушал коллегу с выражением почитания на лице, и хотя теперь Ремизов оправдывался, это ничего не меняло. Главное – люди.

– Артем, я-то в Союзе только этим и занимался. Мобилизационная готовность, техника на хранении и так далее. А ты… Ты настоящий командир, мне бы твой опыт. Ты заменяешься, уедешь, и все. А я во главе роты и – вперед, останусь один, спросить не у кого будет.

– Стоп, стоп. Впереди – дозор, потом головная походная застава, только потом управление роты. Как учили в автошколе…

– Дая…

– Я знаю, что ты это знаешь. Но это незыблемое правило. Закон. Если с ротным что случится, худо будет всем.

Вертолет загасил и опустил лопасти винта. В обратный путь он возьмет с собой Ремизова и Черкасова и еще трех таких же пилигримов с чемоданами и брезентовыми сумками.

Если вернуться на два года назад, в весну одна тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года? Сколько же, там, в том предвоенном времени, осталось мечтаний, наивности, любви! Так много, как уже не будет никогда. Вот эти глаза, полные счастливых слез. Вот беззаботная улыбка девочки-подростка на центральной улице Термеза. Вот расставание с надеждой на будущую встречу. Оно не тяготит, потому что будущая встреча так легка, так естественна, она обязательно состоится. Кто бы подсказал нам, когда мы прощаемся навсегда… А если представить, что будет впереди? Лютый холод обожжет лицо, подлая игла уколет в сердце. Впереди – обманутые ожидания. Впереди – еще не состоявшаяся боль, раны, смерть. Впереди – испытания, которые нужно достойно принять и преодолеть. Но вернуться на два года назад невозможно…

Провожать пришли не все, офицеры шестой роты продолжали нести службу на постах охранения. Новый ротный Хохлов, старшина Сафиуллин, техник Васильев. Старшина и техник стояли с печальными глазами.

– Вы что, мужики? – Ремизов смеялся, у него-то было хорошее настроение.

– Они прощаются. Мы им надоели как горькая редька, – неудачно сострил Черкасов.

– Ты там, замполит, не сдавайся. Поборись за себя, а нам будет тебя не хватать.

– Еще бы! Такого отпетого и отмороженного замполита, как я, разве где найдешь? – Он добился своего, и теперь смеялись все.

– Передавай приветы, командир, Ташкенту, Москве.

– Передам, обязательно передам. Ахмет, а ты принес то, что я просил?

– Принес. – Старшина достал из кармана гранату, протянул. – Вот, держи.

– Так, на всякий пожарный. Мы с замполитом теперь безоружные.

– Вы там давайте и безо всяких, и без пожарных. Счастливо до дома добраться. – Васильев обнял их по очереди. Потом старшина – он так и не сдержался и развел сырость.

– Нам что – день, и мы в Союзе. Вам здесь не горевать. Держитесь. Скоро и ваш черед. Ротного берегите. Он толковый, ему все интересно, но ему служить дольше всех.

Хохлов улыбнулся, пожал протянутые руки.

Вертолет оторвался от площадки, молодые офицеры прижались лицами к иллюминаторам. Домой, домой, но почему же так щемит сердце?

– Парашют на спине должен сидеть плотно. Ремни затянуты. Кольцо на груди, искать не придется, – педантично, монотонно, перекрывая гул турбины, кричал им в уши борттехник.

– Зачем нам парашюты?

– Теперь так положено. Такой порядок. У «духов» много «стингеров».

Ремизов откинулся на неудобную вибрирующую спинку сиденья, прикрыл глаза… В разведроте, в комнате офицеров, висел в качестве трофея прибитый к столбу зеленый берет, явно не местный – или американского, или пакистанского разведчика. Уже бывшего, потому что в берете осталась аккуратная дырочка от пули. А теперь, значит, «стингеры» как самые дорогие подарки из Штатов. Американцы не вошли в Афган. Разговоры о том, что они вынашивали такие планы, только разговоры, и не больше. И не войдут, зачем им? Они умные, они все делают чужими руками. Попытались раз поступить не по правилам – во Вьетнаме – и результат не заставил себя ждать. Здесь они и консультируют только из-за рубежа. С их евреями не поспоришь, умные. И берет этот, наверное, пакистанский. А что мы делали с нашими евреями при царе? Устраивали черносотенные погромы. А при нынешней власти? Напишешь в пятой графе, что ты еврей, и не видать тебе карьеры. Американцы же на все сто процентов использовали их талант и любовь к деньгам, и Америка стала великой. Евреи создали эту страну.

Что мы делаем теперь? Мы ведем эту нескончаемую войну, и она стоит так дорого, что мы уже воюем в кредит, взятый у будущих поколений. Что же делают американцы? А они как в баре – заказывают и пьют, но больше, чем есть в кошельке, не потратят. Им не дадут кредит. Кто не даст? Да все те же евреи. Мировое господство, как и виски, стоит денег. Заказывайте полевым командирам, таким как Ахмад Шах, работу, оплачивайте ее по тарифу. Ахмад Шах исполнит. Пейте виски маленькими глотками. Евреи дурного не посоветуют.

Черкасов прокричал что-то в ухо. Нет, ничего не разобрать. Потом поговорим, в Баграме, когда приземлимся.

Вчера простился с Маликой, она только покачала головой, улыбнулась на прощанье, ни в чем не упрекнула, не сказала ни одного лишнего слова. В ее улыбке пряталась нежная грусть, наверное, так выглядит настоящая любовь. Может быть, любовь матери, может быть – женщины. Он обнял ее, прикоснулся щекой к щеке, поцеловал в мочку уха. Если бы он это сделал на год раньше… Какая замечательная женщина. Вряд ли есть в мире еще такая же. Мысли медленно, с неохотой отпускали Малику, она – прошлое, и любовь, даже если и была на самом деле, не вернется. День назад получил письмо от жены, последнее. Может, чувствует что-то тревожное, просит вернуться, возвратиться. А потом совершенно невероятное – «прости меня». За что? За нелюбовь? Все равно за что. «Я же ничего не понимаю в твоей жизни, в твоей службе». Больше ничего не просит, даже о подарках ни слова. Нет, просит. «Когда ты приедешь, когда ты вернешься, давай родим ребеночка. Давай будем счастливее всех, у нас получится. Я чувствую, я знаю». Да, надо возвращаться. Счастье должно быть полным, без сомнений, без сожалений. Другим счастье не бывает. Как хочется верить своим снам. С войны надо возвращаться…

В политотделе дивизии, куда Ремизов пришел сниматься с партийного учета, его как будто обдали ледяной водой.

– Убийца!

– Товарищ полковник, вы о чем?

– Сам знаешь, о чем. Накомандовал, дедовщину развел. Люди гибнут в бою, защищая интернациональные идеи, жертвуют самым дорогим – жизнью. А ты в спокойной, считай, в мирной обстановке потерял людей! – возвысил голос начальник политотдела. – Да была б моя воля, я б с такими, как ты, не церемонился. Под трибунал, и точка!

У Ремизова заалели щеки, в душе поднялась яростная волна протеста. Он до последнего дня нес свою службу, три недели готовил нового ротного, ходил вместе с ним в засады, на блокировки, сопровождал колонны, они вместе обошли ногами все посты роты. А мог бы ничего этого не делать – срок его длительной командировки закончился больше месяца назад. Что же говорить о его солдатах, если он, командир, и они никогда не существовали раздельно, если за плечами два долгих года войны. Кто же теперь имеет право его, командира роты, упрекать, неужели очередной политработник!?

– В чем же я виноват? В том, что я ротный, пахарь? Сто тридцать восемь человек личного состава. Двенадцать единиц боевой техники, и рейды один за другим, и моральный дух здесь же. И все это мое! Рота полтора года с гор не возвращалась, перерывов в боях не знала. Что бы она делала без меня? Прошлым летом я был отмечен в партийном бюллетене как лучший ротный, мою фотографию на Доске почета вывешивали. Да, мы были лучшими, мы выполняли все боевые задачи, и у нас были минимальные потери в полку. Как бы рота могла стать передовой, если бы в ней процветала дедовщина… И про этих солдат скажу, про Оспанова и Дуйсембаева. Я их знал настоящими солдатами, отличным расчетом зенитной установки. Они не боялись трудностей. Я бы с ними в разведку пошел, доверил бы им прикрывать спину. То, что они натворили, что с ними случилось, я объяснить не могу, но для меня это – трагедия.

По лицу начальника политотдела пробежала тень сомнения, он не ожидал напора и уже не казался таким уверенным, как вначале. Нечасто приходится выслушивать подобные монологи. Даже здесь, где строгим выговором никого не напугаешь, где знают, сколько стоит жизнь. Он не перебивал. Без сомнения, меня неверно информировали о командире роты. Надо поработать в полку, разобраться. Офицер знает свое дело, продолжает жить им даже сейчас, убывая из Афганистана навсегда.

– Так как же это стало возможным?

– С тех пор как меня назначили старшим на тридцать третий пост, а это другой участок ущелья, ротой я практически не управлял. Краткие радиопереговоры – вот и все мое управление. – Ремизов понизил голос. – Про моего нового взводного ничего сказать не могу, мы едва знакомы. Я уверен только в одном: чувство ответственности должно быть у каждого командира, иначе он не командир. И пусть нас рассудят по делам.

– Вот вас и судят. И вашего замполита, разумеется.

– Товарищ полковник, суд и судилище – не одно и то же. А то, что это моя рота и я ко всему причастен, так я и не отказываюсь. Но у меня к вам просьба.

– Слушаю.

– Защитите Денисова. Он хороший сержант, человек достойный. Я ручаюсь.

– Наше ходатайство о смягчении наказания к делу приобщено, мы тоже кое-чем занимаемся. Только что это ты вдруг всех оправдываешь, за всех хлопочешь? Если они хорошие и достойные, то кто же виноват?

– Война, наверное.

Закончив с формальностями, поставив в открепительном удостоверении жирную фиолетовую печать, начальник политотдела неожиданно крепко пожал Ремизову руку.

– Служи, старший лейтенант. И помни свою боевую роту.

– Буду помнить. Афганистан, Панджшер. Это навсегда, – он не кривил душой и свято верил в сказанное.

Черкасов, с которым начальник политотдела дивизии беседовал отдельно, вышел из кабинета невеселый.

– Рем, хотел с тобой теплой ташкентской водки попить. Не выходит.

– Завязал, что ли?

– Все много хуже. Мне в Кабул, на собеседование с начальником политуправления армии, тебе – в Ташкент. Нам не по пути. Я теперь в законе, бугор, вот со мной бугры и общаются. – В этом месте его пробило на смех, но Ремизов, глядя на своего друга и сослуживца, на этот раз не отреагировал. – Что не смеешься?

– Значит, мы расстаемся, Черкес.

– Я скажу тебе, зачем меня вызывают. – Черкасов провел ладонью по лицу, словно разгладил его. Оказалось, он и не смеялся вовсе. – Из-за судимости, конечно. Уволят, к чертям. Перед лицом государства своей вины я не вижу. Но, так или иначе, она будет по пятам преследовать меня всю жизнь. Как клеймо, как клякса величиной с личное дело. Не смоешь, не соскребешь. Я знаю: мне как политработнику – смерть. Если я не прав, то только перед людьми. Я не сделал того, что мог бы сделать. Но так упрощать, делать из меня крайнего… Я не согласен. Разве я мог или должен был предвидеть, что в меня будут стрелять свои. Ты вдумайся, свои! Где это преподают, на какой кафедре? Мы оказались не в тех координатах – это их отмазка, зацепка, чтобы свалить на меня всю вину. Я перед сержантом Орловым виноват, перед солдатами виноват – не уберег потому что. Посмотри на меня, Рем. Разве я архангел, разве я герой боевика? Что я мог сделать, когда начали рваться снаряды, что?

Ремизов промолчал. Он все еще был слишком молод, чтобы понять – у его друга нет ни карьеры, ни будущего. Хорошо, что прошлое никто не отберет, оно отмечено на его теле шрамами и осколками, засевшими в шее.

– Нас с тобой сюда загнали. Как баранов на бойню. Слева пропасть, дна не видно, справа минное поле, впереди засада и пулеметчик, бабай недобитый, руки потирает. Сзади граница и три ряда колючей проволоки. Мы здесь отслужили два года, а что изменилось? Наш полк, как жернова мельницы, нас только успевали пополнять личным составом. Ладно, если раненые убывают, а если «двухсотым» грузом? Раньше были ворошиловские стрелки, сталинские соколы, война в Испании – сколько гордости в каждом слове – та страна ничего не могла проиграть. А сейчас, когда от народа прячут и героев, и их могилы, у нас мало шансов, а если точнее, нет совсем. Ты понимаешь, что с нами сделали? Нас подставили. А меня подставили так по полной. Ты везунчик, Рем, поэтому ты ничего не понял. Ты целый, ни разу не ранен, награжден орденом, участвовал во всех операциях, сколько людей спас.

– А сколько погубил?

– Не бери на себя чужое, например мое. Ты спасал. Спасибо тебе, что ты везунчик. Часть твоего везения и мне досталась, и всем. Помнишь, когда нас авиация бомбила, вся рота бежала к тебе, и я к тебе бежал. – Он на секунду умолк. – И все остались живы. А если бы не бежали? Вспомни, где бомба разорвалась. Мы бы полроты потеряли…

– Ты был лучшим замполитом.

– Может, и так, но мне завтра в Кабул. Там пропесочат мозги, прошерстят личное дело и предложат уволиться. И куда я с судимостью? На гражданке не знают, да и не хотят знать, что где-то идет война, не поймут за что… У меня теперь одна дорога. Найду себе другую войну. Войны не кончаются, их как грязи, мы просто об этом никогда не думали. А может, и сюда вернусь, я же тут все знаю. Мы расстаемся, Рем. Навсегда. Это я тебе как твой замполит говорю.

Перед Ремизовым стоял совсем другой человек, не тот, каким он прежде знал своего товарища и друга. Ниже его ростом на полголовы, узкий в плечах, он давно сроднился с огрубевшей обветренной кожей на лице, стал уставшим и серьезным, избавившимся от пустых надежд. Он мог бы показаться непригодным к войне, если бы не та уверенность, не тот спокойный взгляд, которым он сопровождал свои слова. Как бы там ни было, победы в войнах одерживают не герои. Герои обычно гибнут. Но те, кто идет за ними, штурмуют и берут вражеские редуты. Черкес с его уникальным опытом обязательно дойдет до редута. Если не он, то кто же? Его выбор сделан. Сначала кем-то без него, а теперь и им самим.

– Не надо себя обманывать. – Черкасов посмотрел в глаза командиру и с известной философией закончил. – Ну, а раз так, то у нас, у настоящих русских мужиков, нет повода не выпить. Придется в дукане местную, пакистанскую брать.

* * *

В Ташкенте, на военном аэродроме Тузель, Ремизов пропустил вперед попутчиков и одним из последних сошел с аппарели «Ил-76». Он так долго шел первым в строю, что теперь даже среди случайных пассажиров хотел оставаться в тени и уж точно не искать первенства в очереди за счастьем. Что бы и как бы он ни делал, ему не дано опоздать на свой поезд, потому что после двух лет войны ему никуда не опоздать. Жизнь прекрасна. Это есть самая главная правда в мире.

27 апреля, тает знойный полдень. В предвкушении лета с наслаждением печет азиатское солнце, в южных широтах оно жаркое даже весной, но это уже солнце Родины. Долгие месяцы он ожидал этого мгновения, мечтал о нем, видел во сне, и оно стоило того, чтобы замереть на вздохе с влажными глазами. На сердце стало легко и воздушно – разве это не мгновение истины, когда в нем столько Любви? «…Потому что есть на свете это счастье – путь домой» – повторялась и повторялась засевшая в голове мелодия, но Ремизов от нее не уставал. На прощание он погладил рукой теплый дюралевый борт, доставивший его в Ташкент, и, разминая плечи, медленно направился к пассажирскому терминалу. Горбатый «грузовик» – последний свидетель того, что старший лейтенант Ремизов был там, за речкой. К вечеру самолет обслужат, заправят керосином, а завтра привычным маршрутом он отправится обратно. А его, Артемова, война кончилась.

Кончилась. Он остановился, поставил на бетонную дорожку потертый и побитый, как будто побывавший в боях чемодан. Достал из правого бокового кармана полевой куртки гранату Ф-1, подбросил ее в руке, ощутил ладонью ребристый корпус. Ну что, подружка, пора прощаться. Ты – последнее, что меня связывает с той, с другой жизнью. Я бы взял тебя с собой, мы столько месяцев провели вместе, у нас получился хороший роман, но в эту страну тебя не пустят. Ты бескомпромиссна, лучше тебя никто не умеет выполнять черную работу. Вывинтив запал, Ремизов бросил его в урну, стоявшую неподалеку, а начиненный тротилом корпус у самого входа в терминал – в другую и, не оглядываясь, пошел занимать очередь на пограничный контроль.

Два года как один день. Пора ставить точку. Закончена история, с неуловимым шелестом закрывается последняя страница, и надо успеть ответить на самый важный вопрос. Кем он был там, в этой чужой стране, в сердце Азии? Имел ли право на все, что совершил? Не великий Союз с его геополитическими амбициями и мощной армией, а именно он, Артем Ремизов, обыкновенный человек. Он хотел приносить людям добро, смог ли?

Последний поворот головы, последний взгляд сквозь стеклянную дверь пункта пограничного контроля. Остались позади нагретые солнцем бетонные плиты аэродрома. Над ними, поднимаясь шлейфами и растекаясь обманчивыми озерами, дрожит горячий воздух. Играет контурами, колеблется замерший на рулежке «Ил-76», чуть дальше – оранжевый топливозаправщик с раскрученными толстыми шлангами, готовое к вылету звено боевых самолетов на стоянке у капониров, линия гор, растворяющаяся в полуденном небе. Мираж. До конца последней войны Советского Союза оставалась одна тысяча и двадцать пять дней, до конца самого государства – немногим больше.

Тамбов.

Осень 1999 г. – январь 2006 г.

Content

Юрий Мещеряков
Панджшер навсегда

Об авторе

Путешествие в тридесятое царство

Вторгаясь в чужие миры

Ущелье пяти львов

Никто не минует чистилища

По библейским следам

Самая долгая осень

Черное, белое, красное

Усмешка двуликого Януса

Рулетка делает круг

Юпитеру не позволено…

Апостолы войны

Свидетель