Юрий Ищенко

ЧЕРНЫЙ АЛЬПИНИСТ

Пролог

Если бы кто решил сходить в маленький город, сравнительно с городами Америки или Китая маленький, который обосновался где-то там, на границе с уйгурской провинцией Народной Республики, а провинция в свою очередь таилась за Гоби, за отрогами Гималаев и Внутренней Монголией от Всемогущего и Безжалостного Пекина, — так вот, тот человечек не дошел бы. Просто нет ни шанса из сотен предложенных ему вариантов. Вот вышел он, скажем, из Петербурга на Неве, пошел прямо и твердо — и уперся в Москву бы, да там бы и сгинул. Ведь во всех окраинах известно, что Москва есть такая буржуазная, гангренообразная клоака на теле прекрасного и борющегося СССР. Клоаки, подобные ей, занимаются тем, что обеспечивают приток душ и тел в бездны под собой (или внутрь себя, пространственные очертания тут несущественны).

Но человечек тот мог бы обогнуть Москву и пойти через Урал, а там тяжело, леса и болота, угольные копи Печоры, свинцовые небеса и поля Магнитогорска, Свердловска, прочих атомных и вонючих излучателей. И дальше леса и степи, где до сих пор беснуются калмыки, крадется по ночам мордва, чуваши устраивают безумные пляски у костров, говорят, даже с жертвоприношениями. Еще есть дивные, чудные пермяки с просоленными хрустящими ушами, еще есть татарва, есть дикие племена хазар на границе пустынь Кызыл-Кум и Кара-Кум. Если не упали до сих пор, дальше полная погибель. Но можно иметь пешеходу с собой деньги (лучше золото с отпечатанной пробой — народы ушлые), купить на границе пустынь верблюда. И поехать дальше, вот туда, в город Яблок и Поднебесья, который улегся промеж пустынь, степей и Гималаев, ехать, качаясь между двух горбов верблюда.

Но только потянется ваш верблюд, шамкая по такыру лепешками подошв, по многовековой памяти немного в сторону, к речному покою Кызыл-Орды или к караван-сараям Самарканда, Бухары, и вы усохнете, спечетесь на нем от солнца. Или случится другое, тоже самое обыкновенное. Едете вы куда надо на своем верблюде, и задница пузырится кровавыми мозолями от ненормальной тряски на горбах, через день или два видите: приехали! Вот он, город у подножья гор.

Все, как рассказывали, он в котловине, в долине, стиснутый горами с трех сторон, а с четвертой ползут к нему языки огненные полупустыни; и небо над ним синее, отчасти выжженное добела, и солнце ярко-желтое слепит, висит вертикально, как стоваттная лампочка в каморке. А город весь скукожился на склоне долины, чтобы не скатиться в пески, и все самое плохое в городе, военные заводы, чадящие фабрики и комбинаты, нефтехранилище, ТЭЦ, огромные свалки, мелкие саманные переулочки, все это осело мусором на дне долины, уже снаружи горной котловины, и просто ждет, когда засыплет песками. А сам город взбегает проспектами к горам, льнет к их подножьям, карабкается на низкие отроги. Сам себя засаживает голубыми тянь-шаньскими елями и огромными садами яблок, черешен, груш, алычи и урюка, чтобы как-то прикинуться началом гор. Зачем ему маскироваться, этому городу? Да потому, что всю жизнь, от первых полей, разрыхленных кетменем тех же уйгуров, первой чайханы и базара дунганских торговцев и сквозь столетие, первого форпоста и станицы военных казаков под названием Верный, — город боялся гор. И боится.

И горы иногда бросают на мусор у своих ног (а именно так предстает с вершин этот вроде не самый грязный в Советском Союзе город) селевые потоки, которые несколько раз сметали город, а он отстраивался. Землетрясения дробили его строения, сравнивая с землей, а город делал вид, что это в порядке вещей, чуть ли не баловство. Снежные лавины пытались забить эту котловину, чтобы из домов и людей кишмиш ледяной сделать. А люди строили плотины и селеуловители в низовьях ущелий, взрывали горы для отводных каналов, чтобы продолжать жить.

Но в каждом то ли гены, то ли с детства въевшийся в зрачки глаз пейзаж с белоснежными пиками над головой, то ли собственный опыт твердят и не дают забыть об уважении к горам. Многие стараются в горы не попадать, ну разве что раз в году, на пикничок, где-нибудь с краешку. И все одно страшно — полно энцефалитных клещей, чумных грызунов, змей всяких, крупного зверья (в особенности кабанов и снежных барсов). Некоторые просто воспринимают как данность эту необходимость уважения и покорности и возводят ее в кодекс. Зазубривают свод законов, а после спокойно лезут наверх, ибо там здорово, радостно, спокойно; и душа твоя чистится, под слоями гноя и грязи разглядишь вдруг в себе чуть ли не младенческие радости и представления. Тело твое молодеет, зрение, нюх, вкус улучшаются, не говоря уже о готовности любви с женщиной. Кстати, женщинам в горах мало везет, и с трудом их там терпят. Как-то из другого теста они, что ли, даже не буду продолжать…

А тот путничек, что отправился верхом на двугорбом верблюде, он сгинул давно. Тельце его высохло на дне арыка стародавнего, а, может быть, дюна песочком присыпала и поволокла с собой. И куда она отвезет эту мумию — неизвестно. Хоть куда. Потому что мираж это был у путника перед глазами, тот самый город у гор; он пошел за миражом, лег передохнуть перед радостной встречей, и все. Потому что не надо идти, не зная точно, куда и зачем ты идешь. Особенно, если идешь в Азию, и совсем уж особенно — если в горы.

Это не мораль, это обычные житейские правила.

Часть первая

ПОДЪЕМ

(Жингаши, август 1987 года)

Город родной, словно ковер,

Лег у подножья гор.

Как хорошо дышится мне

С Алма-Атой наедине.

Под голубым небосводом

Пахнут сады свежим медом,

Ветер колышет цветы

Милой моей Алма-Аты.

Глава I

ОКРАИНА АЛМА-АТЫ

…Главным для новоиспеченного воина было тренировать волю. Например, вчера вечером он и два других счастливчика крепко приняли, около пятисот грамм на каждую грудь, в честь взятого рубежа. Рубеж был если и не самым важным в жизни, то самым определяющим. Их зачислили после трех месяцев проверок, анкет, тестов и медосмотров в штат учреждения. И Тахир поставил будильник на пять утра, на два часа раньше обычного, чтобы успеть пробежаться, пропотеть на перекладине и выбить максимально из тела алкоголь. А еще скурил чуть ли не пачку «Медео»!

Тахир с улыбкой вспоминал эту пьянку: чем больше он и остальные, казах и русский, напивались, тем короче и осторожнее выдавливали из себя фразы, настороженно пошаривая глазами — не сболтнул ли чего? Ведь каждый мог опосля составить отчет о разговорах, надеясь (а в случае криминала — справедливо) на поощрение. Скорее всего, не болтая, и тем более не теряя над собой контроля, способности анализировать и запоминать, придется пить ему всю жизнь. Такая работа. Кто-то бы ужаснулся, а Тахира это размышление наполнило гордостью.

Месяц назад ему исполнилось двадцать два года. За спиной неплохая комсомольская карьера в школе, служба в десантных частях и полгода командировки в Афгане (хотя, если уж досконально, из Кабула не пришлось и носа высунуть, попал в адъютанты к большому начальству). Еще в армии он решил все про будущее, а когда вернулся, поговорил с отцом. И тот поддержал: их соплеменники уважали два пути — к богатству через торговлю и к власти через службу в силовых министерствах. Для торговли, если честно, Тахир не годился, дипломатии — ноль. В торгаши, скорее всего, пойдет его младший брат, любимец родителей Рашид. А вот для самого силового из всех министерств Тахир Нутманов был сущей находкой.

Высокий, плечистый, с фигурой пловца или десятиборца, хотя неуклюжая притацовывающая походка выдавала боксера со стажем. Мастер спорта, однако, а кроме того — KMC по дзюдо (или, по-ненашему, черный пояс), KMC по рукопашному бою, разряды по плаванию и баскетболу. На днях он собирался сделать себе звание мастера по альпинизму. Наверху сказали, что сейчас это ценится. Наверху, шефом по городу, сидел троюродный дядя отца. Сказал еще, что не больше года сидеть Тахиру в Алма-Ате, а дальше поедет учиться в Москву.

Крупные миндалевидные глаза и массивный нос выдавали в нем для живущих в Средней Азии уйгура. И, как полагалось потомку одного из древнейших народов на азиатской земле, на лице его застыло надменное и спокойное выражение, чуть еще нарочитое по молодости лет.

Жил он в микрорайоне «Орбита», поэтому бегать отправлялся на окружное шоссе Аль-Фараби, обозначившее границу между городом и колхозными садами на вплотную нависших плоскогорьях. Два раза по шоссе проносился кортеж «чаек» и «зимов», окруженных милицейскими машинами, — это ездил на близлежащую резиденцию Димухамед Ахмедович Кунаев. И дорога, и все в округе содержалось в идеальном состоянии: цвели все лето красные пионы, желтые и алые тюльпаны, ирисы и розы. И не дай Бог алкашу или желторотому Ромео польститься, навек про цветы забудет. Хотя Тахир с одноклассником Сашкой умели те цветочки тырить лет семь назад.

Длинной вереницей голубели рассаженные посередине улочки елочки. Бежать по чистому тротуару было приятно. Сперва, то есть, приходилось Тахиру тяжеловато, лишь на обратном пути ноги подчинились, перестало подташнивать и в боку колоть.

Выдалось холодное утро, что для августа не было редкостью — пока не рассвело, даже пар изо рта белыми клубами вырывался. На траве виднелись мокрые пятна и посеребренные нити инея. Горизонт на востоке засветился, тонкая линия зарева быстро расширялась, чернота неба отступала перед ним, становилась серой, а затем и голубой. Рассвет обозначил высоко над городом, над Тахировой головой, громоздкие контуры Талгарского пика и всего остального массива Заилийского Алатау. На многих вершинах голубели шапки снега. А когда вылезло еще не разогретое, яркое и счастливое донельзя солнце, на телах гор отчетливо стали видны и белые полоски ледников, и сине-зеленые границы хвойных лесов, и почти оранжевые альпийские луга.

На бегу Тахир посматривал на горы, еще сегодня он собирался попасть туда на роскошный отдых с красивейшей в городе девушкой. Сколько удач, интересных дел и удовольствий предстояло ему до конца этого года! Он должен жениться, должен получить квартиру, а если «не оскудеет рука дающего» (цитата приятеля Сашки), то пошлет документы в Москву, узнает о вызове и станет самым везучим парнем в Казахской Советской Социалистической Республике.

Тем не менее, дел было запланировано море: прощальный визит в секцию бокса, визит на работу, визит в ЦУМ, где отец одолжит на две недели машину, а уже затем забрать девушку и уехать на турбазу. Поэтому заниматься на перекладине он передумал, лишь уже в квартире перед душем эспандер минут пять потерзал. И в путь!

Глава 2

ЦЕНТР ГОРОДА

Через три часа Тахир торопливо вышел из ворот маленького и уютного стадиона «Буревестник», свернул в извилистую улочку с пыльными, заваленными листвой и мусором арыками, чтобы никого из знакомых не встретить. Над корявыми и грязными карагачами с неподвижными ветками густо роилась мошкара. Лицо у него продолжало гореть, сочился струйками пот от физических и моральных обид разом. Морду ему сейчас набили, набили справедливо, так что надо было это дело осмыслить и забыть. Но забывать обиды, пусть и заслуженные, Тахир не умел и учиться не собирался.

Вышел к остановке трамвая, закурил. Ну и ну, месяц, как бросил, а теперь второй день смолит. Там, в «Буревестнике» он лет десять подряд прозанимался боксом. Два дня назад позвонил тренеру, Анатолию Дмитриевичу, объявил, что завязывает. Тот заволновался, заохал, сказал, что успел Тахира заявить на городские соревнования.

— Знаете ли, Анатолий Дмитрич, у меня совсем другая жизнь начинается. Я же после армии несколько раз уйти пытался, а вы отговаривали. У меня в неделю три дня для рукопашного боя, три дня кроссы гоняем, в зале тренажеры тягаю. Какой тут бокс? И ведь все, что мог, я давно у вас взял. Не вижу больше пользы.

— А, значит, все, что мог… — протянул тренер.

— Конечно. — Тогда Тахир не почуял ни обиды, ни подвоха.

— Тогда все правильно, — переключился тренер на бодрый тон. — Ты вот что, приезжай за вещами к концу утренней тренировки. Хочу тебя пацанам своим показать, чего с боксом люди в жизни добиваются. Для примера.

— Ой, да какой из меня пример, — засомневался Тахир.

— Ну, какой-никакой. Нормальный. Думаю, званиями и успехами ты не обижен.

Приехал Тахир в благодушном настроении, тренер ласково предложил ему натянуть в последний раз спортивный костюм с эмблемой парящей птицы на спине, провел в крохотный, на сорок квадратов, зальчик. Вдоль нашитых на стены матов стояли пацанята восьми-двенадцати годков и в несоразмерно огромных для них перчатках дубасили с обеих рук по кожзаменителю. Из дырок матов торчали пучки конского волоса. Это шла отработка силы и скорости ударов. Два пацана постарше прыгали в стойках перед зеркалами — «бой с тенью».

Тахира поставили в центр зала. Тренер усадил малышей по стенкам, коротко перечислил рубежи, взятые учеником: мастер спорта, чемпион города в прошлом, чемпион республики в юниорском турнире, бронза на всесоюзных, три штуки, последний, свежий результат — пятое место по обществу «Буревестник». Самое интересное сказал под конец:

— Вот мне за сорок, а Тахиру чуть больше двадцати. И он решил перчатки подвесить. Но мне-то обидно! Он за столько лет так и не стал хорошим боксером. С данными олимпийского чемпиона — легкий, руки длинные, злобный, резкий — остался рохлей и вшивотой. Хотя сам считает, что всему уже научился и мне его учить нечему.

Радостно улыбаясь, тренер обернулся к Тахиру, ожидая ответных слов. Тахир молчал.

— Считаю, что на прощание я должен кое-что объяснить Тахиру, — уже серьезным тоном продолжил Анатолий Дмитриевич. — Чего-то он не понял, чему-то не научился. Я, пока десять лет гонял его, злился, что сачкует, иногда дрейфит. А чего именно ему не хватило, мозгов или воли, не знаю. И хочу сегодня, напоследок, узнать. Мы с ним проведем спарринг, три раунда по три минуты. Если Тахир всему научился, то должен побить меня. Я вдвое старше, толще, курю, ну и выпиваю в меру. А он недавно из армии, в милиции работает. А вы, деточки, смотрите и тоже учитесь, потому что любое дело надо доводить до конца, выкладываться полностью, чтобы грязные старикашки вас потом не позорили. Ты готов, Тахир?

Тахир опять молчал, вроде как его тут обосрали, если точно выражаться. Но кивнул, достал из сумки свои перчатки, слегка по-пижонски украшенные белой кожей на ударной стороне. Кивком подозвал пацана, чтобы помог зашнуровать перчатки.

Надо было сообразить, как драться. Тренер в свое время был великолепным боксером, чемпионом Союза и Европы. На его стороне опыт, техника, этого пропить и прогулять он не мог. Тахир видел Дмитрича в деле лет шесть назад, на сборах в горах, там тренеры пари держали между собой. И в финале он сошелся с корейцем. Пацанов к зрелищу не допустили, поскольку под выпивку с бабенками шоу было, но из кустов ученики немного подсмотрели. И разговоры потом слышали, что Дмитрич был хорош. Сейчас ему, Тахиру, надо время тянуть, носиться, уходить. Убегать на первое, отбрыкиваться на второе, а вот на третьем старичок должен подсесть. И тогда его надо бить. Чем сильнее Тахир его сейчас побьет, тем легче и искреннее потом попрощается. Глядишь, и вмажут по сто, Тахир бутылку же вез. Для фуршета.

Паршиво, что злость все портила. Колотило, кривились губы, дрожали колени и бедра. Ладони в перчатках были абсолютно мокрыми, хоть воду сливай в тазик. В зал заходили и устраивались зрителями тренеры и парни из других секций — заранее Дмитрич о развлекухе растрезвонил. Решил ему сопли утереть, вместо папаши, в последний раз. А Тахир от такого обращения отвык. Вшивотой его никто и никогда не смел назвать, да еще перед салажатами, перед детьми опозорить, лет через десять такой лопух встретит и напомнит.

Тахир подозвал парня посимпатичнее, такого, чтобы не пялился, как на травленного зайца, а смотрел с пониманием. Сказал, чтобы воду и полотенце приготовил, добавил нарочито громко: «Если убивать начнут, ты не забудь полотенце выбросить».

И тут же планы его рухнули. Хотя и сам чувствовал: сегодня ему не светит. Но опять же, обидно его били, с каким-то сладострастным унижением тренер разделал на прощание своего ученика. Тахир не сумел измотать противника за два раунда, потому что его самого загнали до той тоскливой злобы, что бывает знакома всем боксерам: эх, мне бы раз вдарить, разок попасть от всей души, а там наплевать… Тренер негромко шуршал по полу своими «боксерками», порхал, как бабочка, показывая высший класс «танца средней дистанции», когда ни на секунду не задерживаешься перед врагом. Непрерывно взад-вперед, шажок вперед, шажок в сторону, шажок назад и снова в сторону. Как бы почти нежные, почти отеческие и демонстративные удары, серии хлопков, где первые два-три точны и несильны, лишь бы показать слабину в обороне, но последний, резкий и незаметный, выбивает дух из живота или наливает свинец в плечо. Или остается красной мутью перед глазами.

Гонял он Тахира. То таскал за собой, ускользая, а Тахиру приходилось прилипать, давить, махать вдогонку кулаками под смех и хлопки аудитории. На дистанции тренер переигрывал начисто. Раза два Тахир его достал, но если бы сам костяшками кулаков не почувствовал, то засомневался бы. Настолько невозмутим оставался Дмитрич. Продолжал ритмично приплясывать, похлопывая Тахира по физиономии справа и слева длинными боковыми, иногда приподнимая голову крюками снизу…

— Держи головку, Тахирчик, вот так. Вот завалился, ай-ай, медлителен, ай-ай, опять не успел. Локоточки не опускай, не тебе выпендриваться, Тахирчик…

Во втором раунде элегантным прямым апперкотом на отходе он выключил Тахира секунды на три-четыре. Поскольку судить никто не взялся, зрители это вряд ли заметили. А Дмитрич взял паузу, попрыгал в сторонке, пристально следя за выражением глаз ученика. И вернулся в контакт. Это чуть не повторилось на последних секундах перед перерывом: Тахир напоролся на удар, едва отклонился, вместо тычка получил хлесткую пощечину… Ощутил пульсирующий желвак на скуле: там вспухала кожа, наливаясь синей дулей. Тахир решил плюнуть на диспозицию, на эстетику боя, раз морда своя уже испорчена — и это за час до свиданки, здорово! И начал «грязный» мужиковатый бокс.

Он внаглую валился на тренера, тот уже не успевал каждый раз уходить в сторону и вместе с Тахиром ударялся о стены. С воплями расползались из-под ног малыши, а Тахир успевал в момент удара о стену нацелить локти в ребра Дмитрича, чтобы припечатать побольнее.

— Хамишь, Тахирчик. Тебя ведь дисквалифицировать некому, не надейся… Поэтому держись.

Тренер уже не уходил от обмена ударами. Если Тахир перся, он встречал в упор короткими сочными с обеих рук: удар правой, удар левой, — а когда Тахир, напоровшись и ища спасения, отшатывался, вдогонку посылался длинный прямой правой. И Тахир летел через зал, а потом бежал обратно мстить. Классическая серия, которую Дмитрич вбивал рефлексом в каждого ученика. Первый раз Тахир пострадал от нее сильно, второй раз сам ее спровоцировал, чуть смягчая подставленными перчатками оплеухи. Дмитрич уловки не заметил, увлекся слишком тренировочной работой, почти машинально попытался проделать серию и в третий раз. И когда он опять послал свой знаменитый правый вдогонку, Тахир резко качнулся, сгруппировавшись, навстречу тренеру, под нависшую руку и снизу вмазал коротким апперкотом в повисшую от возбуждения нижнюю челюсть Дмитрича. Тот, заглядевшись на искры в своих глазах, руки опустил, взлетая вдобавок вверх. А Тахир бил в подбородок с левой, с правой, и под конец двинул кулаком под дых. Тренер стал падать на ученика. Тахир чуть ушел в сторону и, как борец, аккуратно принял тело на бедро, так, чтоб Дмитрич с грохотом опрокинулся на пол во весь рост. Все в зале вскочили, смотрелось это жутковато.

Тренер поспешно вскочил, вытер мокрые перчатки о штаны, растер обувью лужу пота под собой… Эти секунды вернули ему способность соображать. Принял стойку, приглашая Тахира продолжить. Тут пацан с часами сказал: «Время!» Третий раунд закончился, а с ним и спарринг.

— Хитрости ты, Таха, научился. Это хорошо. Силы у тебя хватает, что тоже неплохо. Злости много, очень много, на двоих-троих, и это вряд ли идет в плюс. Опасно, злоба лишает ума и соображения. Побеждать нужно с холодной головой, по-умному, иначе это не победа — случайность. Умному боксу ты не научился, это я сейчас тебе объяснил. Хоть в жизни не уповай на силу и на злость. Лучше выжди, а потом действуй, иначе проиграешь. Понял?

Они вытерлись полотенцами в зале, стянули спорткостюмы, пережидая, пока салажня освободит душевые и раздевалку. Тахир слушал, опустив глаза, сам знал — взгляд у него пока еще ненормальный. Никак не мог отдышаться.

— Понимаю, — ответил Дмитричу. — Но вас-то, Анатолий Дмитрич, я на слабину словил?

Тахир фальшиво улыбнулся, предлагая перемирие.

— Да, сумел. А если бы я бил от души? В первом раунде, когда работал быстрее тебя раза в три?

— Да знаю я, что плох как боксер. Всегда знал, если честно. Если вы тут захотели жизни меня поучить, я приму все к сведенью. Но как воевать, я сам решаю. Вы уж извините, в Афгане тоже приходилось учиться не проигрывать. И ничего, вернулся.

Затем они помылись на пару в душе. Все-таки дерябнули по сто, пожали руки. Тумаки на лице продолжали гореть у Тахира, зеркало обещало иметь вид пентюха после драки. Но он с удовольствием посматривал на тренера: у того на ребрах отпечаталось несколько красных пятен — и касаться их Дмитрич избегал.

Марина ждала его, выйдя за ограду общежития. Наверно, не хотела, чтобы подружки увидели, как куда-то с парнем отправилась, да еще с азиатом! Это неплохо, что у Марины характер скрытный, — Тахир и сам был таким. Но иногда это против него оборачивалось. На вопросы: как провела время вчера, куда ездила или о других воздыхателях, Марина не отвечала. В лучшем случае смеялась в ответ, в худшем — смотрела исподлобья, и он трусливо ретировался. Она выросла в детдоме. Была роскошно красива, молода (семнадцать с хвостиком), числилась на ткацком комбинате АХБК, играла в дубле волейбольной команды, причем в высшей лиге. Быстро оценивала людей, не боялась спрашивать, не терялась. И умела принимать быстрые решения и добиваться их исполнения. Ну все как у него, считал Тахир. А что без родных — это тоже нравилось, всякой возни меньше. И ему больше любви и внимания достанется.

Она закинула сумку на заднее сиденье, села рядом на переднее, весело отстранилась, когда Тахир попытался ее поцеловать. Засыпала вопросами:

— Откуда такая роскошная машина? Только не ври, что твоя.

Вообще-то отцовскому «жигуленку» лет шесть было.

— Отца, — честно признался Тахир.

— А что, мы далеко едем? Объясни, туману напустил.

— Но ты вещи, одежду там, прихватила? Едем мы на турбазу по путевкам, вот они.

Они уже ехали по ташкентской улице. Тахир дотянулся до бардачка (хитро глянув на обнажившиеся коленки Марины), достал два картонных листа с отпечатанным на них синим контуром горной гряды. Под горами было вытиснено золотом «Турбаза „Алма-Тау“».

— Ой, это там, где ты каждый год бывал?

Тахир кивнул, он много о себе за неделю знакомства успел рассказать.

— А где будем жить? Не в палатке?

— В двухместном номере. Комфорта немного, зато каждый вечер кино или дискотека, шашлыков и самсов будешь есть кучи. Не говоря о грибах, ягодах, походах и прочем. Нравится?

Для Марины с сорокарублевой стипендией многое было дорого. Тахир имел в кармане сто пятьдесят и чувствовал себя султаном.

— Путевки льготные от общества «Буревестник». Я сегодня с боксом прощался, кстати, с тренером Дмитричем. Неужели ничего не заметила?

— Вообще-то трудно не заметить. Думаю, подрался не очень удачно, ну а чего такого, мужик же. Не буду душу травить.

Тахиру ответ очень понравился.

— Ты очень умная, Марина, — искренне отвесил он комплимент.

— А что, этот твой тренер, он сперва тебе лицо разбил, а затем путевками утешил?

— Нет, путевку уже в администрации общества «Буревестник» я выписал. Я им немало лет служил, медальки зарабатывал, помнят. Ну, если точно, с моей работы позвонили и тоже вежливо попросили о содействии. Мол, так надо стране. И «Буревестник» был счастлив оказать услугу. Мне сам начальник руку тряс, просил не забывать, отдыхать каждый год только у них. Смех, да и только. Видел бы Дмитрич! А на него я не в обиде. Помнишь, я тебе про дружка своего рассказывал, который в горах живет? Он мне легенду рассказал. О монахах и горах. Там если ученик у учителя что-то спрашивает, то сразу получает палкой по лбу!

— Ужас какой! — возмутилась Марина.

— Может быть, басня. Но принцип верный. Ученик должен уметь смотреть вокруг, на учителя, на остальных, и сам все понимать. С помощью интуиции. А иначе не поймет, и это очень верно. Одно дело правило вызубрить. Другое дело, когда правило спасет вдруг тебе шкуру, и ты его ощутишь, поймешь нутром. Это очень правильно…

Марина нахмурилась, то ли не соглашаясь, то ли думая о чем-то своем. Наконец спросила:

— Тахир, ты сказал, что тебе с работы помогли на турбазу отправиться. А что это за работа? Ты же милиционер? Или на турбазе за кем-то следить будешь? А я для прикрытия? Я даже не обижусь, но хотелось бы знать…

Он достал из внутреннего кармана пиджака новенькую красную «корочку», передал ей. Марина развернула документ. Увидела надпись: «Комитет Государственной Безопасности», внутри была фотография Тахира в форме, с погонами сержанта.

— Господи, помилуй, — изумленно прошептала Марина.

— Не дрейфь, — весело посоветовал Тахир. — Да, я не договорил о монахах. Я сегодня получил палкой от учителя, и не зря. Прощать обид не буду, но обижать тоже не буду. И мстить по-умному, а не очертя голову надо. Думаю, Дмитрич это и хотел мне объяснить.

— Я не очень понимаю, — обиженно сказала Марина, все еще изучая «корочку».

— Ничего, это я так, — Тахир бережно спрятал документ.

— Так какие дела тебя ждут на турбазе? Или нельзя говорить?

— А-а, хорошие дела. Я пошел к начальству и предложил, что раз я в отпуске, то использую время для повышения квалификации. Я только разрядник по альпинизму, а если сделаю зачетное восхождение на «пятерку», это такая гора сложная, то стану кандидатом в мастера по альпинизму. И они дали добро.

Они выехали по южной трассе за пределы Алма-Аты, помчались с ветерком по направлению к границе с Китаем. Горы опять теснились с правой стороны, наседали на поля, засаженные табаком. Чернолицые уйгурки рвали с кустов листья, закидывали в корзины за спиной. Иногда попадались посадки лука, залитые водой, в грязи семенили маленькие трудолюбивые корейцы — шабашили по договору с колхозами. В колхозах корейцы работать не любили.

Солнце начинало клониться к закату, и Тахир спешил, обгоняя попутки. Марина скорости не боялась, наслаждалась ветром, треплющим в приспущенное окно ее волосы, пейзажем с блестящими пирамидальными тополями, озерками, степью. На шестидесятом километре притормозили у чайханы, взяли шашлыка шесть палочек, по свежей лепешке умяли, запили лимонадом. Теперь надо было за Талгаром сворачивать в горы.

— Садись назад, там плед, укройся и спи, — посоветовал Тахир Марине. — Опоздали мы немного с выездом, на турбазу попадем затемно.

— А нас устроят?

— Не боись, Тахира там знают, — горделиво ответил Тахир.

Марина уснула, хотя «жигуленок» весьма потряхивало на скорости — трасса становилась все хуже. Тахир поглядывал на спящую в зеркальце заднего обзора. Страсти из-за нее в его жизни разгорелись нешуточные. Марина об этом пока не ведала.

После последней встречи, когда они всю ночь гуляли недалеко от его дома, на речке, и впервые долго и откровенно рассказывали друг дружке о себе, он был поражен. Он смог поделиться с женщиной, девчонкой-соплячкой, своими сомнениями, даже опасениями, смог довериться! И, отвезя ее на такси к общаге, вернулся домой, сел, вспомнил еще раз весь разговор — и решил, что нужно на Марине жениться во что бы то ни стало. И, как подобает уйгуру, рассказал о решении матери. А мать, преподающая в институте английский и немецкий, доктор наук, узнав, что его избранница русская, впала в отчаяние. Оказалось, что они мусульмане (Тахир этот вопрос представлял смутно), они должны беречь и продолжать свой род, кровь, уйгурскую нацию, в конце концов. И девушку ему уже давно подобрали в Чилике, родня так решила, скромную, работящую, из богатого и достойного рода. А не городскую шалаву! Мать говорила по-уйгурски, быстрым шепотом, и только русские ругательства Тахир понимал хорошо, поэтому взбесился, сам стал ругаться, хлопнул дверью и ушел ночевать к сослуживцу. Тогда в милиции еще никто не знал о его переводе в КГБ, и отношения были нормальными. А сам перевод расценили как предательство — эти два министерства резко и издавна враждовали.

«Жигуленок» выехал на развилку, где асфальт кончился, в три стороны разбегались грунтовые дороги, изуродованные дождями и сельскохозяйственной техникой. Тахир разглядел выцветший указатель «Совхоз „Горный гигант“», свернул, поехал, резко сбросив скорость. Боялся за отцовскую машину и не хотел раньше времени разбудить Марину. Они и так много разговаривали, от говорильни у него часто голова начинала болеть.

Сегодня вечером он сделает Марине предложение. Или, лучше, с утра. Нет, надо подготовиться, слова подобрать, а главное — присмотреться, узнать ее получше. Тахир верил, что ему не откажут. Он сильный, уверенный, профессия мужественная и таинственная — КГБ. Она бросит свой комбинат, хотя спорт резко бросать не надо, фигура-то на загляденье. Поступит в институт, ей надо заниматься искусствами: литературой, живописью, много стихов знает, картины с первого взгляда определяет, в каком стиле и кем написана. У него будет интеллигентная жена, красивая и элегантная. Будет учить Тахира манерам, самому некогда выучиться. А потом они поедут в Москву, — Тахир там служил полгода, и ему город понравился, возможности несравнимые. И родня в Москве есть, тоже помогут!

Обогнув плоские холмы предгорья, перескочив по хлипкому мостику каменную россыпь речки, дорога справилась с волнением и направилась вверх, набирая петлями высоту. Горы тоже стремительно увеличивали мощь и размеры, но пока еще они были засажены яблоневыми садами. Иногда вдали, на выжженных солнцем склонах можно было различить медленно ползущие кляксы грязно-соломенного цвета — это кормились отары овец, где-нибудь рядом гарцевала блошиная фигурка чабана на коне.

В милиции он проработал года два: год участковым, второй — в только что образованном ОМОНе. Участковым было особенно трудно — изнурительные обходы квартир, ежедневные звонки о пьянках и разборках внутри семейств. Чуть ли не «шестеркой» стал себя ощущать — и из-за пренебрежения со стороны коллег из РОВД, и потому, что работал в «Орбите», в своем же районе. Алкаши и шпана с ним раскланивались, на базаре торгаши и спекулянты, хитро мигая и причмокивая, норовили сунуть тайком в сумку чего повкуснее (один идиот мясник напихал говяжьей вырезки прямо на хлеб, — разозлился и побил того мясника, так остальные решили, что качество говядины его не устроило). Но главное — тупость и бесперспективность его раздражали. Он тонул и тупел «на этой войне», участковые жили дружно: вместе напивались по вечерам, вместе водили в опорный пункт баб, запираясь и отключая телефон на ночь, вместе долго и нудно били морды каким-нибудь «слишком борзым ханыгам». Он старался не отставать от остальных, но заметил — и учеба на заочном уже стала хромать, и сама работа тошноту вызывала. Поэтому с помощью отца ушел в ОМОН. И там иногда случались заварухи для настоящих мужиков.

Сашка, одноклассник и приятель, как-то посидел с ним за бутылкой (собирались на пару к Натали, общей возлюбленной, в гости махнуть), послушал его героические рассказы, резюмировал:

— Тебе, Таха, нельзя долго на такой работе сидеть. У тебя есть склонность к насилию, и когда даешь ей волю, ты сам звереешь и тупеешь. А зачем тебе это? В мордоворотах ходить каждый дурак может. Ты пробивайся туда, где мозгами воюют, раз уж так нравится тебе сама война.

Тахир обиделся, они поругались, но слова приятеля, чей ум уважал, запали в душу. Затем случились два происшествия, которые и подтолкнули к решению идти в КГБ.

Сперва произошел срыв. ОМОН на первых порах, сразу после формирования, очень натаскивали, заставляли каждый день на базе заниматься кроссами, плавать, с тяжестями возиться; через день по вечерам водили на стрельбище или в зал единоборств. И после пьянства да блядства в участковых Тахиру трудновато приходилось. А тут устроили марш-бросок по проклятым горам в полном боевом облачении — с бронежилетами, АКМ, рожками, в тяжеленных ботинках, воздухонепроницаемой униформе… От Медео до города по горам, да не по тропам — продирайся через колючие заросли, вверх-вниз, половина взвода сошла с дистанции. Тахир добежал, пусть и не первым, не позволил себе отстать. Только присели — тревога. Выезд на Первую Алма-Ату, облава, наркоманов с притона спугнули, те гашиша накурились, с ножами и отвертками на мирных прохожих кидались. В общем, устал жутко. Утром домой возвращался. Зашел в свой подъезд, на третий этаж к родной квартире поднимался. А тут крики, вопли «убивают!..» — соседи пьющие очередную разборку устроили. Он не обратил внимания, зашел к себе, мать ему завтрак сразу на стол поставила, чтобы поел и отсыпаться завалился. Сама по магазинам отправилась. Он лег — от шума спать не может. И тут младший брат из школы вернулся — говорит, в подъезде пьяный сосед к матери пристает. (Потом выяснилось, что сосед пытался «о жизни поговорить».)

Тахир выскочил в штанах на голое тело и начал его колошматить за все: за усталость, за раздражение, за бессонницу. Его ни брат, ни соседи оторвать не могли. Сперва лицо алкашу изуродовал, потом на пинках из подъезда и из двора вынес. Жена алкаша наряд милиции вызвала, те Тахира не тронули. «Сам нарвался» — констатировали. Но все соседи были шокированы его яростью. Собственная мать долго плакала, запершись в ванной, а вечером яростно кричала на отца, требуя, чтобы тот объяснил сыну — как не надо себя вести.

И отец поговорил. Сперва предложили перейти из ОМОНа в ОБХС (родственные связи позволяли осуществить перевод). Тахир подумал — и отказался. Объяснил, что если будет служить там честно, — наживет много врагов, причем из солидных семейств, заработает дурную славу. А как служить в ОБХС «с умом», с пользой для своего кармана и для окружающих, он представлял себе смутно. Тогда отец впервые упомянул о КГБ и Бекболате Амирхановиче.

Тахир оторопел, отказываться не стал, несколько дней взял на размышление. А тут и судьба дала точную подсказку.

Однажды вечером они с приятелем, тоже омоновцем, после службы решили на пару покалымить. Вооружились гаишными жезлами, Тахир вызвал по телефону старого дружка участкового из микрорайона «Орбита». Дружок прикатил к ним на «урале» с коляской и надписью «ГАИ» на боку. Отправились втроем за город стопить проезжающих и башлять с них на выпивку. Как потом решил Тахир, — согрешили в том, что двое, он и участковый, пожадничали, размечтались заработать побольше, обоим не хватало зарплаты (участковый был семейным, с детьми, еще куда ни шло, а Тахиру на «адидасовский» спортивный костюм не хватало).

Встали в кустах на выезде из Алма-Аты, на талгарском шоссе, останавливали легковушки, что побогаче, и вымогали откупные, безбожно при этом напирая и наглея. Особо не боялись, выведали, что настоящих «гаишников» на той точке не ожидается. Но нарвались.

Остановили «волгу». Тахир к тому моменту уже отдыхал, развалившись в коляске мотоцикла. Двое приятелей стояли, разговаривая с шофером. Тот, вроде, тоже был уйгур, номера на машине висели областные. Кричал, возмущался, наверное, придирки были мелочными. И Тахир услышал, что сельчанин, проявив непредсказуемую интуицию, потребовал показать ему документы милиционеров. Участковый не сдержался (привык к кулачным методам следствия), заехал ему в живот, а когда шофер упал, еще и добавил сапогом по лицу. В «волге» опустилось стекло на задней дверце, высунули охотничью двустволку и залпом с обоих стволов, картечью, оторвали участковому голову.

Пока Тахир вылез из коляски, пока добежал до машины — его другу-омоновцу распороли ножом брюхо. Шофера, как курдючного осоловевшего барана, закинули на заднее сиденье. И «волга» сорвалась, резко развернулась и умчалась обратно к колхозным полям.

Неизвестно, что бы он предпринял, если бы у участкового не забрали пистолет. Его, Тахира, табельный пистолет. Отдал чуть ли не ради забавы, пока приятель «капусту» будет собирать. Тут уже не отвертеться от следствия и от тюрьмы. Тахир догнал их на «урале», более приспособленном к гонкам по пересеченной местности. По нему стреляли, промазали, а он сблизился с машиной со стороны водителя, кулаком выбил боковое стекло и спровоцировал водителя на аварию. Вместе врезались в небольшой кирпичный дом, скорее, даже сарай для просушки табачных листьев.

Сам спасся, за считанные метры до стены выпрыгнул из седла. «Урал» взорвался, у «волги» весь передок сложился в гармошку, дом вообще снесло до уровня фундамента.

Два мужика на передних сиденьях оказались мертвы. Третьего, избитого участковым шофера, он добил из найденного тут же своего пистолета. Побрел обратно, надеясь, что хоть омоновца еще удастся спасти. Когда отошел от «волги» на сотню метров — она рванула, в ночи распростерся в небе огромный факел. Умер и второй участник ночной забавы, у Тахира на руках. Подъехавшим патрулям ничего вразумительного он сказать не смог. А с раннего утра поехал к Бекболату Амиртаховичу «сдаваться» с потрохами: выложил всю историю, как есть, сказал, что не может больше в ментуре работать, хочет чего-то менее грязного и более полезного для людей.

Дядя и искренность его оценил, и даже за действия, что «волгу» догнал и всех пассажиров загасил, похвалил. Историю как-то замять сумел, без следствия серьезного обошлось. Хотя за спиной Тахира поговаривали о случившемся. Он терпел, ждал увольнения (документы сразу подал на увольнение). Потом пошел слух, что он уходит в КГБ, и почти все друзья отвернулись от него — менты гэбешников органически не переваривали…

Они проехали поселок: ущелье, чуть потеснившись, оставило возле речки места на десяток глиняных домиков, из печей во дворах курился дымок. Вдоль дороги к аулу брел пацан, даже не оглянулся на машину, тащил на себе огромную вязанку сухих сучьев. Затем дорога пошла вверх, к вершинам, запетляла по террасам над узким лезвием пропасти, где грохотала в теснине река. Ее шум временами глушил натужный рев двигателя «жигуленка».

Дикая растительность вытеснила фруктовые деревья, да и сама скудела, пока на каменистых склонах не остались заросли колючек, пышные кусты дикого барбариса с фиолетовыми россыпями ягод. На противоположном северном склоне ущелья появились строгие яркого сине-зеленого цвета тянь-шаньские ели. Они множились, превращаясь в сплошной хвойный массив, укрывший склоны от подножья до верха хребта.

Первые фиолетовые тени сгустились в ущелье, солнце зацепилось за вершину гряды. Тахир прибавил скорость. Дорога была лишь обозначена щебенкой, камни терзали со скрежетом днище автомобиля, изредка стучали по стеклам и капоту. От стука проснулась Марина. Закрыла окна. С некоторым страхом оглядывала окрестности.

— Я ведь впервые далеко в горы забралась.

— Как ни странно, и я не любитель, — парировал Тахир. — Но турбаза — это другое: комфорт, горячая вода, удовольствия. А альпинист я случайный, за компанию, приятель Сашка за собой потащил. Тоже боксом занимался, бросил и в горы влюбился. Он знаменитый скалолаз нынче, чемпион Союза, чуть на Эверест не взяли.

— А что теперь, не дружите?

— Я его год не видел. Он с гор не спускается, кочует по турбазам, работает проводником или спасателем, иногда у метеорологов или у геологов. От армии даже закосил, а мне это не понравилось, даже поругались. Ну, я потом помягчел, вроде помирились. А последнее свидание выдалось трагическим. — Тахир ухмыльнулся. — Пошли вдвоем на какой-то пик, размяться, и я там ногу сломал. Так он меня на турбазу притащил. На себе. Здоров, как черт!

— Он тебя спас? — восхитилась Марина.

— Мог сходить и помощь позвать. Думаю, ему мотаться туда-сюда лень было.

Стемнело в считанные секунды. Небо полыхнуло густо-синим, затем лиловым с багровыми зарницами от заходящего солнца. Густая фиолетовая тьма проступила на небе, вспыхнули крупные, неправдоподобно яркие и низкие звезды. В ущелье сгустилась тьма, фары машины выхватывали из кисельной черноты то резкие повороты над обрывами, то вылезшую на дорогу скалу.

— Страшно как! — поежилась Марина. Стало сыро, и она укуталась в плед.

В зеркальце над стеклом Тахир заметил вспышки света — их нагонял «газик». Оглушительно ревел мощным мотором, визжал тормозами на крутых спусках и поворотах. Когда достал «жигуль», не снижая скорости, пошел на обгон. Зато Тахиру пришлось резко тормозить, сворачивать с дороги вверх на склон, чтобы разъехаться. Выругался по-уйгурски.

— Ночью в горах так гнать! Ишак какой-то, — добавил по-русски.

Но обоим было обидно, что кто-то приедет раньше их, незаметно Тахир тоже прибавил газу. И тут же через километр они едва не врезались в тот же «газик». Он валялся на боку поперек поворота, — а дорогу перегородила куча осыпавшихся здоровенных камней.

Тахир хотел было накостылять лихачу, даже выскочил из «жигуля» с гаечным ключом, — но у «газика» стояли трое. И одним из них был Сашка, друг детства и непримиримый оппозиционер в их спорах последних лет. После приветствий осмотрели завал и машины. Решили, что Тахир с Мариной и Сашка пешком дойдут до турбазы и вышлют на помощь бульдозер.

Шли весело, хотя Сашка и Тахир тащили на себе рюкзаки и сумки. Сашка галантно выдавал «горные истории», Марина даже спотыкалась от внимания, упиваясь романтикой приключений и подвигов, требовала:

— Саша, ну расскажите, ну пожалуйста, еще…

В первом часу ночи подошли к турбазе. Огней горело мало: фонарь над воротами, дежурная лампочка в административном корпусе. Сашка зашел в гаражи, разбудил ребят, и те пообещали на рассвете пригнать «газик» и «жигуль» Тахира. Пришлось будить и шефа по административной части, Сашка и тут замолвил словечко, — шеф оформил путевки мгновенно. Поселил Тахира с Мариной в лучшие номера в основной трехэтажный корпус. Были здесь еще и затерянные выше, в березовой роще, крохотные коттеджи, рассчитанные на неприхотливость спортсменов (а у Тахира были спортпутевки). Паспортов не спросили, хотя обычно порядки на турбазе старались блюсти. Затем ушел Сашка, пообещав наведаться с утра.

А они еще какое-то время сквозь темень добирались до корпуса, внутри громыхали по лестнице, искали свой номер. А когда зашли и Тахир включил торшер у кроватей, Марина завизжала от восторга: паркет, огромные кровати со стопками свежего белья, верблюжьи одеяла, ковры на полу и стенах, фотографии горных вершин на стенах и расписание, из которого следовало, что подъем в шесть утра.

— Какой ужас! — застонала Марина, схватила полотенце и халат и побежала принимать душ.

Когда Марина уже лежала, закутавшись по брови в одеяло (было прохладно), а он раздевался, — в комнате на миг повисло напряжение. Видел, как настороженно сверкнули в полутьме ее глаза.

— Мне кажется, что я влюбляюсь в тебя! — сказал торжественно Тахир, поцеловал девушку в лоб и пожелал спокойной ночи.

Глава 3

ДЕНЬ ТУРИСТА НА ТУРБАЗЕ

Рассвет опоздал к сигналу побудки на несколько минут: темно-серое небо еще наливалось светом, а из рупоров запилили горны, затем хрипло сообщили о подъеме, о распорядке на день и дальше врубили кассету с записями советской эстрады.

Высыпали из коттеджей спортсмены. Гимнасты, лучники, велосипедисты, боксеры, приземистые борцы и тонкие легкоатлеты. Одних тренеры погнали группками по шоссе на пробежку, другие разминались на баскетбольной и волейбольной площадках. Кроме того, на густо заросшей поляне было оборудовано место для тяжелоатлетов и всех желающих покачаться со штангами, тренажерами и турникетами. Холод предрассветный впечатлял, все-таки август в горах — почти осень днем и адская стужа ночами. Не случайно все березы сияли желтизной, а вдоль речки трава была покрыта инеем и сосульками.

Марина на шумы не среагировала, спала крепко. Тахир не стал ее будить. Натянул костюм с надписью «Сборная Советского Союза» и, решив не портить хороших привычек, вышел размяться. Только побежал не вниз через всю турбазу по бесконечным ступенькам, а по тропке в березовой роще мимо коттеджей наверх. Тропки петляли здесь, постепенно сходясь в одну, она сквозь малинники, заросли папоротников и поросли рябины вела выше и выше, к елям, дальше к густым травам альпийских лугов, которые тянулись, понемногу оскудевая, аж до перевала. Тахир бежал очень быстро, хотя побаивался, что потянет мышцы ног (в горах ноги работают по-другому, с непривычки можно и покалечиться). Было очень скользко, но за двадцать минут добрался до седловины, которой прогибался здесь хребет между двумя вершинами. Одна из этих вершин, в чьей низине и расположилась турбаза «Алма-Тау», довольно привычная по высоте, называлась Пик Пионера (скорее всего, из-за простоты подъема на нее). А уже за Пионером можно было разглядеть тот пик, на который собирался идти Тахир для зачета, — Жингаши. Он увидел, что вершина Жингаши лишь немного накрыта снежной шапкой, приободрился. Меньше сложностей, — с его печальным и небогатым опытом восхождений это было важным условием победы. А учиться чему-то здесь заново не было времени, особенно с Мариной. И он побежал обратно на турбазу.

Марина в обтягивающих шортиках и в лифчике от купальника делала зарядку на балконе, завидев Тахира, что-то закричала и помахала руками. Тахир заскочил в номер, поцеловал ее, пошел умываться.

— Надо на завтрак спешить, мы в первую смену едим, — крикнул ей.

— Я готова ко всему! — она вытянулась в струнку, изобразив солдата.

Ее пышные, чересчур для волейболистки, грудки пылко вздымались; да и была вся гибкая, тонкая, будто ласточка (так сравнил Тахир, заглядевшись), словно провоцировала на атаку.

— Свежо очень, честно говоря, рубашечку бы не мешало, — озадаченно пробормотал Тахир.

Ему не улыбалось, что сотня спортсменов от мала до велика будет глазеть на Марину. А мозги у большинства, как и манеры, были как раз сравнимы с солдатскими. Спорт — это та же армия. Марина его послушалась, хотя очень неохотно.

Они пошли к столовой мимо плаца, где высилось громоздкое сооружение из бревен, досок, веток, должное обозначать помост. Стояли на помосте стулья и кресла, покрытые парчой яркого бордового цвета, занавес из кинозала приспособили.

— А это зачем?

— Здесь будут праздновать. Сама все увидишь.

Высунулось из-за Пика Пионера солнце, обрызгало лучами турбазу. Резко потеплело, прятались от солнца лишь жирные зеленые оводы и фиолетовые мухи. Мимо Тахира и Марины пробежали гуськом пацаны в трусах и майках, некоторые уже измазались при падениях о траву и землю. Задние пацаны, постарше, погоняли отставших пинками и грозными криками. Последним бежал тренер. Завидев Марину, приостановился и галантно приподнял кепи с наклейкой «Алма-Тау», представился:

— Алексей. — И тут же добавил: — Привет, Таха. — И побежал догонять воспитанников.

— Я вот так же бегал по утрам со всеми. Маленьким, — сказал Тахир.

— И тебя по попе погоняли?

— Сперва меня, потом я. Вообще-то старался не получать. Такие пинки называются «поджопником», извини, конечно. А кто продолжает сачковать, по возвращению в лагерь получает «букву зю в позе туриста». Загибается, а ему кедом старым отвешивают раз десять. Жжет страшно. Но я не получал.

— Варварство. Нам тренеры лишь иногда подзатыльники давали.

Народу хватало, если осмотреться. Всего сотни две. Уже когда свернули к столовой, заметили и Сашку на волейбольной площадке. Тот играл с приятелями. Марина критически понаблюдала.

— Средне играют, — констатировала для Тахира.

Поели на втором этаже в огромном зале. Готовили тут замечательно, по два-три блюда на выбор. Они отнесли подносы с посудой и вернулись на воздух.

— Если хочешь, зайдем вон туда, — показал Тахир на островерхий домик у самого обрыва над речкой, — шашлыки, вино, самса.

— Нет, для утра слишком роскошно. Давай на волейбол?

— Игрок из меня…

— Хочется, — надула губки Марина.

— Так играй, не бойся. Сашка тебя возьмет в команду. А у меня тут дела, надо с начальством о восхождении поговорить.

И Марину действительно впустили в игру на замену. Тахир подождал, увидел, как какой-то парень для проверки гасанул на ней, Марина аккуратнейшим приемом выложила мяч под разыгрывающего. Тот собрался бить с первой подачи, но новенькая взвизгнула возмущенно: «Мне!!!», и Сашка навесил мяч над сеткой. Марина с разбега, слегка распихав мужиков с первой линии, взвилась в воздух, классически изогнулась назад и, как пружина, всем телом с вытянутой рукой ударила в мяч. И вбила его в того самого «проверяющего» — по груди, так, что он и сел на пыльный бетон.

Тахир пошел в коттедж старшего инструктора. Тот жил на турбазе круглый год, был выпускающим на горные маршруты. Всего одна комната с кухней, на кухне крошечная печка и стол, в комнате стол с кроватью, сейф и шкафчик для документации. На стене огромная фотография Пика Хантенгри. Старшего звали Евсей Трофимыч, для своих Евсей. Тахир в число своих не входил, но про Хантенгри знал: жена и сын Евсея, тоже альпинисты, остались где-то на скалах или в трещинах пика. Лет пять назад попали под лавину, а тел так и не нашли. Хотя каждый год в июне Евсей уезжал туда на поиски.

— К вам можно? — спросил Тахир у старика, сидевшего со стаканом на кровати.

Сухой телом, с морщинистым черным лицом и такими же руками, полностью седой инструктор сильно смахивал на какого-нибудь индуса, например, отшельника-йога. При этом выпивал, но всеобщее уважение игнорировало такую подробность.

— Чего тебе? — Евсей так и не повернулся от окна.

— Вот документы мои. Вам не звонили из города? Мне надо бы сходить на «пятерку», и тогда получу кэмэса… — почему-то у Тахира не получилось сказать сухо и внятно, как любил.

Только Евсей разрешал выходы, и только он мог помешать. Слыл педантичным и жестоким человеком. Иногда, если ему что-то мнилось или мерещилось, запросто запрещал сложнейшие, год подготавливаемые маршруты. Молва гласила, что после гибели близких у него открылось «чутье». Обиженные, которых хватало, вполголоса утверждали, что Евсей боится любой ответственности. Но за все годы, пока на Алма-Тау сидел старшим Евсей, не погибло ни одного, вышедшего на гору из турбазы.

— Я помню тебя, — заявил Евсей, наконец-то глянув на пришедшего. — Помню, как тебя… Тахир. Ты ходил всегда только в группах, последним или предпоследним. Еще ногу ломал над водопадом, помню. Хреноватый ты скалолаз, я и сейчас буду лучше. Так?

— Вполне может быть, — кивнул Тахир.

— Тогда иди, — удовлетворенно кивнул Евсей, прихлебнул спирт из стакана, отвернулся к окну, — за окном стоял на привязи осел и смотрел на Евсея, пожевывая клок сена.

— Вы гляньте на мою зачетную книжку, — попросил Тахир. — Мне нужно одно восхождение. Дайте сделать, и я здесь никогда больше не появлюсь.

— Не с кем пускать тебя. Из пятерок здесь Жингаши, на нее в августе такого, как ты, опасно пускать.

— Я найду напарника. Надежного.

— Нет.

Тахир подыскивал доводы. Старик молчал, отвернувшись.

— Вам звонили или нет? Из органов… — Тахир пошел ва-банк.

Выложил удостоверение госбезопасности.

— Не помню, — ответил Евсей.

— Если не помните, сегодня еще раз позвонят. Если откажетесь, я пойду к директору турбазы и добьюсь своего. Не понимаю, Евсей Трофимович, зачем вам неприятности, — уже обозленно говорил Тахир; он досадовал сильно, потому что уже второй день начинался с неприятностей.

— Ты иди отсюда, мальчик, — предложил ему Евсей.

И Тахир пошел прочь, хлопнув дверьми.

Сходил к директору, запугал того (и удостоверение подействовало там, и созвонился с городом, оттуда директору в трубку сказали что-то сильнодействующее). После этого надо было ждать результатов. С плаца уже накатывал шум и грохот, — начинался День Туриста.

Там кипели страсти. Весь контингент, от салаг до благопристойных пенсионеров, нарядился в тряпье и естественную защиту (траву, листья, ветки). Помост был окружен плотным кольцом, шли выборы богов. Гималайским мальчиком стал незнакомый Тахиру балагур, маленький, выкрашенный с ног до головы синим, явно приятель Сашки. Сашка был бесом, с сажей на лице, пританцовывал и науськивал народ. Зачитали приветствие Гималайскому Мальчику (покровителю турбазы), объявили праздник, а затем стали выбирать Тянь-Шаньскую Деву. Тахир был знаком с этой процедурой, знал, что инструктора ее намечают накануне, а с рассвета уже обряжают в костюм, главное достоинство которого — минимум чего-либо на теле. Выскочила толпа девушек, все красотки, все почти голышом, Гималайский мальчик с поцелуями и объятиями стал их придирчиво рассматривать. Тахира насторожили кличи, испускаемые Сашкой:

— Дева спустилась ночью! Люди, ночью с гор в турбазу спустилась Тянь-Шаньская Дева!

У Тахира екнуло сердце, но было поздно, — Сашка отскочил в сторону и вытащил за руку упирающуюся, хохочущую Марину. Тахир даже растерялся: радоваться ему или возмущаться! Толпа встретила кандидатку восторженным ревом, сам Гималайский мальчик соскочил с трона, растолкал всех, склонился перед девушкой Тахира. Сашка накалял обстановку, тащил и других, — но именно незнакомку жаждал народ назвать богиней.

Тахир собирался, конечно, встретить День Туриста с вином, шашлыками где-нибудь на склоне горы, в тени ели, но все пошло кувырком — сутки Марине придется играть свою роль. А его, простого смертного, могут вообще не подпустить.

— Да! Да! Да! — трижды прокричала толпа. Марина, войдя в роль, пинком согнала с трона второго бога, встала на трон. Пока что она была в бикини; остальные красотки, зачисленные в свиту, стали ее наряжать: ожерелья, бусы, ленты. И Марина стала настолько красива, что Тахир ошалел, заулыбался, — и у него не осталось сомнений: Дева! Блин, та самая, что мужиков в горах заманивает и губит. Тахир сплюнул три раза.

— Я тебе покажу! — на всякий случай крикнул Тахир Сашке и показал кулак, чтобы тот не переусердствовал.

И подошло время: издалека донесся слаженный грохот, что-то вроде марша. Это по тропе шли с перевала к базе туристы. На рассвете они должны были собраться с разных маршрутов, нарядиться и выбрать среди себя героев и жертв. Грохот производился ритмичными ударами кружек и жестяных мисок, опытные инструкторы раздобыли дикого гороха и теперь гудели в гороховые стручки. А когда толпа прибывших форсировала речку и показалась у плаца, отдыхающие с ног повалились от хохота — все были грязные, с огромными рюкзаками, в прожженной одежде, потные и изможденные. Большинство были не просто загоревшими, а покрыты волдырями и язвами, зрелище достаточно жалкое, но никто их не жалел Их хватали, выкручивали руки, на каждого туриста выплескивалось ведро ледяной воды («чистеньким пред богами предстанешь!»), а инструктор, водивший туристов по горам, выносил вердикт: настоящий турист или поддельный. Настоящие должны были выпить стакан водки, прокатиться на осле и получить поцелуй от Тянь-Шаньской Девы. У Марины на этот случай руки уже были вымазаны в саже, так что каждый «достойный» уходил перемазанным черными пятнами и полосами.

Нерадивым пришлось туго: из-за помоста вышел звероподобный Черный Альпинист, гроза бесчестных и паскудных путешественников; хватал за шиворот несчастных, для виду колотил и кусал, бросал на растерзание свите. Их били дубинами, обливали томатной пастой, за ноги волокли под помост. А вскоре швыряли оттуда одежду (в экстазе ее рвали на тряпки) и свежие мослы гигантских размеров (если точно — говяжьи). Сами пострадавшие ползком, голые ползли со слышными матами прочь, помыться и одеться. А потом их уже не трогали. Напаивали всех: дам вином, мужиков — водкой.

Самое смешное начиналось, если какой-нибудь слишком важный и обстоятельный турист, с брюшком или в присутствии жены, начинал дискутировать с инструктором, что неплохо он по горам ходил. Над таким измывались особенно упорно и долго. Тахир знал, что самое удачное тут для жертвы — поскорее прикинуться помершим со страху. А то будут тебя оголять и щекотать девки из свиты Тянь-Шаньской Девы, — щипают, мажут, заразы. Начнешь отбиваться — волокут в сеть, где уже барахтаются такие же драчливые. Сеть привязывают к ослу, тот получает тумак — и несется прочь, куда глаза глядят.

А затем появился Евсей, разукрашенный под старого мрачного божка, хранителя турбазы, скомандовал, и поволокли котлы и ящики с угощениями. Плов, самса, шашлыки, зажаренные бараны и куры, пиво, вино, водка — всего было в избытке. Ели, кто как желал, — сидя и лежа, на плацу, под березами, на полянах, И хоть девицы шипели, а бесенята пихались, с помощью Сашки Тахир добрался таки до своей непостоянной Марины.

— Кланяйся богине, кланяйся, а то оба тумаков схлопочем, — изображал испуг Сашка, глумливо пригибаясь и принуждая к тому же Тахира.

— Ну как, довольна или страшно? — поинтересовался Тахир.

— Вот еще! Все отлично. Призвание свое нашла, можно сказать, — горделиво сообщила Марина.

Тахир аж глаза прятал, настолько вызывающе и обольстительно она была обнажена, попробовал предложить:

— Давай, удерем на пару. Еще долго царствовать заставят. Сейчас с инструкторами пить, те про чепэ расскажут, затем состязания всякие, а тебе судить придется. Потом конкурсы, концерт, танцы. И к часу ночи, дай бог, отпустят. А простым смертным тебя и касаться нельзя, — добавил он обиженно.

— Ой, ну можно, еще Девой побуду, — воспротивилась опять Марина. — Один денек богиней побыть не даешь! Ты вот что, соревнуйся тут, а я тебе покровительствовать буду. На двоих все призы завоюем!

— Ну, твое дело, как хочешь, — сказал Тахир, а Марина уже отвлеклась, не расслышав угрозы и обиды в его голосе.

Он отошел, присел потолковать с Сашкой. Выпили по сто грамм.

— Поможешь мне? — спросил Тахир, рассказав о Жингаши и Евсее.

— Само собой, дело-то плевое.

— Евсей ваш артачится.

— Что, опять у него предчувствия? — засмеялся Сашка.

— Еще хуже — оскорбляет. Говорит, что альпинист из меня хреновый, — мрачно поправил Тахир. Он начинал хмелеть.

— Ну, в чем-то он прав, — беззаботно посмеялся Сашка.

Тахир исподлобья уставился на него.

Сашка будто и не менялся лет с шестнадцати. Волосы, конечно, чуть ли не безвозвратно выгорели, был шатен, теперь белый, и брови, и ресницы рыжие, прокаленные. И густейший загар, второй индус после Евсея. И все, все неудачи — бросившая его в городе девушка, умершие недавно родители, — все как с гуся вода. Так подумал Тахир. Отвернулся.

— Не переживай, Таха. Я с ним столкуюсь. Он мне говорил, что на днях погода испортится, оттого и стопит тебя. А мы с тобой завтра рванем! Здорово? И нечем крыть будет, до циклона ихнего проскочим.

— А снаряжение? Я пожить здесь хотел несколько дней, потренироваться. И хоть вспомнить что-то… — растерялся Тахир.

— Брось, мы за два дня туда-обратно смотаемся, — Сашка беспечно отмахнулся. — Снаряжение у меня есть, и тебе сбацаем, что надо. План такой: завтра к обеду выходим — надо же отоспаться после пьянки, — в темпе идем до подножья Жингаши, там ночуем. С утра на пик, после обеда спуск и часов в восемь вечера возвращаемся на турбазу.

Не любил Тахир с нахрапу решать вопросы, тем более, такие сложные для него. Но иначе восхождение могло не состояться.

— Тебе виднее, — согласился с Сашкой, — только поговори с Евсеем. А директора я обработал, даже звонок организовал.

— Эх, ну и дурак, — огорчился напарник. — Против Евсея силой попер? Здесь он — сила. Тихо, спокойно надо уламывать, увещевать. Попробую все-таки.

— Скажи, ты с Натали так и не встречался? — перевел разговор Тахир, речь шла об их общей возлюбленной в прошлом.

— Я к вам год или больше не наведывался. Думал, ты расскажешь, тут слух дошел, что вы вместе были, — с деланной беспечностью Сашка парировал удар.

— Я с ней? Просто вместе в школу на вечер выпускников зашли. Ну, рассказала, что учительницей работает. Много нервничает. И все. Выпьем?

Выпили. Невдалеке присел Евсей, грелся на солнышке, из миски плов пальцами вкушал, запивая из бутылки. Тахир кулаком в ребра Сашке тихо тюкнул, глазами показал. Тот с сожалением отставил стакан, пошел на переговоры.

А Тахир, проклиная себя, потащился искать Марину. Ее увели на конкурс силачей. Сперва поднимали тяжести, Тахир ухмылялся, считая это глупостью. Потом мужики стали бороться на руках, по двое за столом, упирались локтями, кто кому руку завалит. Призом выставили симпатичный кассетный магнитофон, и Тахир впрягся в разборку. Марина быстро сориентировалась в правилах, яростно болела за Тахира. Если его противники лишь слегка нарушали правила (чуть сдвигали в борьбе локти или норовили кисть ему вывихнуть), посылала слуг своих, и те с гиком прогоняли провинившихся. И штангистов, и борцов хватало среди соперников, тех, у кого руки хорошо развиты, но Тахир брал их резкостью — рывками мучил, а потом, вдруг поддавшись, заставлял расслабиться и сам же в контратаке дожимал. И в финале коса нашла на камень: столкнулся с дзюдоистом из какой-то аульной компании. Тот весил за сотню килограмм, жирный, тупой, из хари складывал жуткие гримасы, чтоб припугнуть соперника. Им определили три схватки. В первой Тахир быстро победил. Перед второй дзюдоист наступил ему на ногу, а когда садились, легонько, чтоб не заметили, сплюнул на руку Тахира. Тем отвлек и так удачно захватил кисть, что Тахир понял — ему сейчас кости сломают. Проиграл. И в третьей попытке проиграл, потому что уже сам психанул. Тот умудрялся крыть его шепотом, матерился на казахском. Еще и орал, брызгая слюнями, на Тахира изо рта его пахнуло вонью. Когда встали, и деревенский, запрыгав, как свинья, заорал что-то типа: «Алга, Чимкент!», Тахир ему сказал:

— Тебе в зоопарке обезьяной работать, а не здесь людей пугать!

Тот презрительно посмотрел, ответил: «Давай, братан, давай отойдем, вырву твои паршивые яйца».

Оба выпили до того, кровь ударила Тахиру в голову. Взял парня за локоть, потащил за собой, приговаривая: «Щас, сука, будет тебе Чимкент…»

Парень вырвал руку, передал своим трофейный магнитофон, потом вся компания отошла в сторону, чтобы никто ничего не просек (за драки выгоняли беспощадно), поманила его. В общем, в скверную историю он вляпался, ни Марина, ни Сашка ничего не заметили.

Часа через три, почти точно к ужину, появился Тахир возле Марины. Она сама заметила его, подскочила, все еще по-карнавальному голая, засыпала вопросами:

— Ты куда пропал? Подрался? Пьяный, да?

— А почему маленько не подраться? После драки выпил со злости, — признался он, немного заплетая языком.

Хоть и маскировался перед тем, разукрашен был похлеще, чем вчера после спарринга с тренером. Окровавленные рубашка, джинсы, футболка валялись на дне обрыва, нос его напоминал сливу, разбух, из него все еще сочилась сукровица. Была вспорота бровь, на лбу и на ухе пластыри. И передвигался боком — по ногам и по ребрам получил.

— Тут Сашка подходил, просил передать, что завтра куда-то идете, — сообщила она, растерянно рассматривая побитого Тахира.

— Ну, Сашка молоток, ништячный парень, — туго выговорил Тахир.

Его сильно мутило, и стоять было трудно, поэтому он хотел еще на время от Марины отделаться. В голове шумно плескалась кровь, плохо слышал.

— Тебе тут хорошо?

— Вот, с девчонками познакомилась. Вон та — Галина, спортивной гимнастикой занимается. А эта, представь, моя землячка из Чимолгана, Ленка. Она мне такую прелесть подарила, букет эдельвейсов. Я их никогда не видела, маленькие, пушистенькие, говорят, их на Пике Пионера можно найти.

— И мы тоже будем собирать… Хорошо? — предложил Тахир. — Я в номер пойду, полежу или посплю. А ты веселись тут, танцуй, пой. Не обращай внимания. — Он повернулся и чуть не свалился, отошел на пару шагов и вдруг, вспомнив, повторил с пьяной настойчивостью: — Девочка, не обращай внимания. К Сашке поближе держись, мне спокойней будет…

— Ой, как обидно, я весь день без тебя, — огорченно сказала Марина.

Но от Тахира страшно разило (он только что дешевого портвейна бутылку засосал со встреченным знакомым боксером). И Марина решила не унывать: когда Тахир проковылял к корпусу, побежала танцевать с девчонками.

Тахир шел в номер. По дороге разглядел, как внизу на автостоянке разворачивается фургон с красным крестом — кого-то из его обидчиков увозить в поселок. Тахир хищно ухмыльнулся, погрозил кому-то невидимому, будто укрывшемуся на горе Тигриная Пасть над турбазой в сгущавшихся сумерках. В номере достал из сумки бутылку «Пшеничной», нашел в тумбочке стакан, ополоснул. Налил водки до краев, выпил в три глотка. И повалился ничком на кровать.

Проснулся Тахир от грохота, словно вынырнул по ту сторону сна, где-нибудь в аду. В окна били вспышки света. Гремела музыка, шлягеры «Чингиз-хана»: «Москоу лей», «Израиль», «Ух-ах, казачок», «Чин-чин, чингиз-хан, хэй…» Значит, уже танцевали перед тем, как отправиться спать, День Туриста подходил к концу. С другой стороны номера Тахира, куда тоже выходило окно, бряцали на гитарных струнах, там уединились группки и парочки, пели и пили свое.

Надо было принять участие, а то Марина на него совсем обидится, — завтра же, если не сегодня, надо идти в горы, опять ее бросать! Тахир, крепко поддерживая голову двумя руками, встал под ледяной душ (воду подавали прямо с ледников), почистил зубы, натянул бордовую нейлоновую сорочку, предмет его гордости. Достал из сумки фирменные, чуть натертые кирпичом на коленях и заду джинсы. Сделал большой глоток «Пшеничной», прополоскал рот и проглотил. Вроде как полегчало. Решился и пошел на танцплощадку.

Там какой-то местный умелец из четырех прожекторов соорудил цветомузыку: замазал красками стекла и что-то подключил, чтобы лампы непрерывно мигали. Смотрелось великолепно, по местным понятиям, но вот разглядеть кого-нибудь в этой массе, прыгающей и кричащей под грохот динамиков, в бликах слепящего и черного, Тахиру не удавалось. Нашел почти на ощупь одного знакомого, спросил (три раза проорал на ухо): «Где Тянь-Шаньская Дева?». Тот пожал плечами и вырвался.

Наконец удалось найти приятеля Сашки, тоже работавшего «бесом». Тот сказал, что все «божественное начальство» отправилось купаться на водопад часа два назад. Это было неблизко, на склон Пика Пионера километра полтора топать, да еще спускаться в тамошнее ущелье. Тахир выматерился, — все одно никому его не было слышно.

Но он попытался туда пойти. По той же тропе, что и утром, даже с фонарем. Бежать не мог, шел с трудом. Ныли при толчках от неровностей ребра, хромал на обе ноги, от выпитого плохо сохранял равновесие. И чем круче наверх загибалась тропа, тем чаще он поскальзывался, падал, съезжал вниз на спине или кубарем. Спотыкался о злобные, неразличимые сейчас корни елей. Ветки с иглами хлестали по лицу, выбивая царапины и слезы. И спустя полчаса он сдался, повернул назад. А что делать? Кричать? Так он кричал. Выть — выл от беспомощности. Где его девушка, с кем, как, зачем? Проклятый склон, проклятые елки, проклятая мокрая трава. Он промок уже по пояс, извозился в земле, и это его лучший наряд.

Тахир покурил в березняке, все еще надеясь, что вдруг выскочат со склона парни и девушки, среди них Маринка, беззаботная, веселая, ему обрадуется. На турбазе стихало веселье, хотя огни буйно и радостно сияли еще; пока никто не спал, но все уединялись вкусить запретных радостей. Он замерз, сигарета прямо в руках отсырела и рассыпалась. Он встал и пошел в номер, завернулся во все одеяла, голым, потому что и одежда отсырела (даже та, что в номере оставалась), окна-то забыл закрыть, И заснул. И снова снились какие-то кошмары.

А Марина и не пошла бы на водопад, если бы не Сашка. Ей объяснили, что «богам» полагается до утра веселиться отдельно. Компания пошла вверх по речке, метров на двести от турбазы. Разбили костер, выпивали, ужинали. Гимнастка Галина, которая на самом деле должна была стать Тянь-Шаньской Девой, взяла гитару и пела очень красиво, будто на эстраде:

Ночи пыльного города

Плесни на горячий асфальт.

Сердце пыльного города

В горячей ладони сожми.

Голос пыльного города —

Усталый и сорванный альт.

Не проклятие Господа,

Ты придуман и создан людьми,

Не солнца затмение, не затменье луны,

А затмение времени и затменье страны.

Гроза, упади на город.

Грянь на сухую пыль,

Отмой и обман и горе,

Соседа моего дяди Бори

Личный автомобиль.

Пенье струй быстротечное,

Ты не в силах помочь.

Мы течение встречное,

На грехи наши вечные

Индульгенция — дождь.

Марина так поразилась песне, что расцеловала Галю. Та хохотала, кричала: «Напилась, девка!». А Сашка тоже пел что-то, и припев жутко понравился Марине, она его про себя потом час еще твердила:

Стелется дым, дым, дым.

Куда теперь денешься?

Станешь седым, как дым,

Но не изменишься…

Но она беспокоилась и о Тахире, вспоминала его, избитого, пьяного, у него руки от злости или обид дрожали. Он вообще такой — дикий, страшный, и работа у него страшная. А здесь такие милые люди. Вон старик Евсей, которого жутко уважают, привалился к камню, слушает и покуривает. На нее почему-то сердито глядит. Потом встал, оглядел всех, сказал: «Прощевайте» — и побрел куда-то. Она уже слышала, что он совсем один, сказали еще, что Сашка у него вместо сына.

А Сашка вдруг не дал ни ей, ни остальным расслабиться, закрутил веселье по новой. Сперва достал пачку «Беломора», все заохали, а он сказал:

— Вот, неделю назад в киргизских горах урожай снял. Такие кущи конопли обнаружил!

Из пачки расхватали папиросы, и ей тоже пару раз дали затянуться. Она впервые в жизни анашу курила. Сашка тоже курил, глубоко затягиваясь и задерживая дыхание, ей улыбался. Вскочил на ноги, закричал:

— На водопад!

— На водопад! Купаться! Ура! — закричали все, вскочили и побежали куда-то. И ее девчонки под руки потащили. И Марине тоже хотелось веселья, много, еще больше, так вокруг было весело, а маленький трезвый голосок внутри почти заткнулся. Она, запыхавшись, припустила последней, ужасаясь собственной смелости и ловкости: бежала и спускалась по обрывам и кручам, по незнакомой речке в темноте прыгала с камня на камень. Грохотали и шипели пенистые водовороты, она все-таки бухнулась в воду. Ее примеру последовали почему-то все: скидывали одежду и голыми прыгали под грохочущий поток, в лунном свете все сияло и переливалось искрами. Она глазам не верила, — но все были голыми! Марина заспешила, вылезла, тоже догола разделась и бросилась в ледяную воду. Но ни капельки не мерзла. Пили еще вино, прямо под водопадом, кричали, дрались, брызгались, а потом вылезли на сухую траву. Обтерлись одеждой, включили чудную, с флейтами, музыку на прихваченном магнитофоне, стали скакать и плясать. Голыми, под луной, крича и напевая. А потом попадали и стали заниматься любовью. И ей достался Сашка.

Глава 4

ПОДЪЕМ НА ЖИНГАШИ

Проснулся внезапно, широко распахнул глаза, сел на смятой постели, огляделся. Жидкий рассвет сочился сквозь окна, пищали около стекол подмерзшие комарики. В окнах было серое небо — то ли рань, то ли испортилась погода. Это хуже всего, ведь он должен обязательно идти на гору. На соседней кровати спала Марина.

Тахир победил сразу несколько искушений: не закурил, не глотнул из бутылки, стоявшей на тумбочке (хотя нужно было очень), и не разбудил девушку. Встал и, не одеваясь, обнаженный, с дрожью и пупырышками по телу от морозца, подошел к ее кровати. Она спала на спине, закинув руки за голову: под глазами синяки, лицо хмурое, косметика «тянь-шаньской окраски» расползлась по лицу. Наверное, не хватило сил ночью умыться. Застонала во сне, нашарила простыню (одеяла-то все остались на кровати Тахира), натянула на плечи. Обнажились ноги, на пальцах свежие ссадины и мозоли, — досталось от ночных забегов. Белое бедро было чем-то вымазано, Тахир откинул простыню, чтоб приглядеться, — кровь. И еще несколько капель, подсохших и смазанных во сне, на бедре и внутри, на полоске трусиков. Он бережно прикрыл ее одеялами, Марина задышала глубже и спокойнее, можно было надеяться, что проснется не скоро.

Тахир взял полотенце, пачку сигарет, пошел прочь.

Пересек асфальтовый плац, круглую танцплощадку, по тропке обогнул два крайних коттеджа и вышел к речке. На пологом спуске было очень скользко, он шел медленно, оглядываясь. Ни души, и почти беззвучно. Действительно, серые рваные клочья облаков зависли на близлежащих склонах гор. За Пиком Пионера клубились самые настоящие тучи. Курился костер, не затушенный ночью. Валялись бутылки и бумажки, но мусор уберут, здесь за порядком следили.

Он снова обнажился, залез в речку, вода доходила до чресел, несколько раз срывался и бухался задницей о камни. На стремнине стоять стало невозможно, лег и поплескался, выскочил, как ошпаренный, растерся и сделал зарядку. Оделся, пошел назад, услышал, что кто-то храпит неподалеку, — а это Сашка тут же в зарослях крапивы беззаботно спал закрывшись в надежном пуховом спальнике. Тахир присел и смотрел на него, и опять закурил…

Сашка под его взглядом проснулся, беззаботно заулыбался. Выскочил из спальника, тоже искупался, присел рядом — смуглый, как негр. Его кожа посерела под неприветливым ненастным небом.

— Сашок, плохи дела, — сказал Тахир.

— А чего?

— Тучи. Давай прямо сейчас сиганем в горы. А то ведь пропадут мои планы Не пустят на Жингаши.

— Хоть пожрать можно? — удивился Сашка. — Кстати, как там Маринка? Ох, и порезвились мы ночью! Ты куда-то пропал, так уж извини, что без тебя… Анаши накурились и ну чудить!..

— Это здорово, — согласился Тахир. — Ты давай, ешь, что ли, а я зайду к директору, потом снаряжение соберу. Где оно?

— У Евсея в сарае, где осел стоит. Два мешка, красный и зеленый из брезента. Красный — мой, а второй тебе сгодится. Я как раз продовольствие прихвачу из столовки.

Не заходя к Евсею, Тахир нашел описанный Сашкой сарайчик, вытащил из него два мешка. Он думал, что речь идет о рюкзаках, под завязку набитых снаряжением, а обнаружил небольшие чехлы, каждый килограмм по десять. Тахир решил подстраховаться и осмотреть содержимое самому. Вытряхнул все из зеленого чехла, для себя же предназначенного: ледоруб, набор карабинов, горный молоток, три бухточки хорошего капронового шнура, «кошки», крючья и одноместная палатка. Набор был достаточен для такого опытного и самоуверенного альпиниста, как Сашка, но не для Тахира. Тахир помнил смутно, что раньше ему снаряжения давали гораздо больше.

У директора его поджидал Сашка. Тахир изложил претензии, Сашка издевательски предложил: «Возьми все остальное, что сочтешь нужным (иначе говоря, ты ничего в этом не смыслишь)». Сам Сашка прихватил консервы, сухари, спички, сухой спирт, по старому толстому свитеру, по штормовке, шапочке и по паре перчаток. Нашли для Тахира отличные горные ботинки, хотя сильно ношеные и тяжелые, каждый с килограмм. Сашка хотел было отдать свои, швейцарские, но не налезли они Тахиру. Тут же уложили рюкзаки, Сашка большую часть груза пристроил у себя, — Тахир не возражал, он имел реальное представление о своих возможностях. Отметили у дежурного инструктора маршрут и путевку и уже в восемь утра ушли по тропе из турбазы.

Погода вроде бы держалась в пределах приличий: отчасти прояснилось с восходом солнца, по синему небу быстро бегали, клубясь, огромные белоснежные облака. Сашка поглядел и сказал, что завтра на Жингаши их может поджидать снег. Тахир не поверил. Сашка нахмурился: «Таха, лучше вернуться, ты и в нормальных горах не везунчик. А если в кашу попадем? На Жингаши надо в лоб три стенки брать, и там я тебе не помогу. Все сам. Ты в себе уверен?»

— Иди вперед, — ответил Тахир.

А самому приходилось хреново, иных слов не подберешь. Опять, после ночного бодуна, мутило. Все части тела, которому здорово досталось в эти дни, разнились. Рюкзак весил не больше двадцати, однако плечи отваливались и трещали уже после первых пяти километров.

Оказывается вчера аульный дзюдоист точно сломал в драке ему ребро (или кто другой, когда кучей пинали лежащего), крайнее снизу на правом боку. Он слышал, как оно пощелкивало при приседании или резком повороте туловища. Оно впивалось в мясо, как если бы долбил маньяк по живому тупым шилом. И могло бед наделать — порезать почку или другие внутренние органы. Но если бы вся реберная гармошка была у него изломана в тот день — он шел бы так же, как сейчас на Жингаши.

Поднялись в седловину перевала, прошли с километр по удобному гребню к Пику Пионера. Без остановок сразу пошли на Пик Пионера и начали медленный спуск по «ребру» пика с тем, чтобы очутиться в ущелье под Жингаши.

На склоне Пионера сделали первый привал. Тахир сразу, ценя каждую секунду, повалился на спину. Чтобы пот не заливал лицо, — и не надо ворочать руками, утираясь, и чтобы все мышцы вытянулись, перестали трястись от перенапряжения. Вид у него был настолько плачевный, что Сашка отвернулся к величественному Жингаши, с верхом укрытым облаком, закурил, осматривая их будущий траверс.

А Тахир, приподняв голову, уперся взглядом в ущелье под Пионером, точнее, в дивную долину с изумрудной травой, со сверкающей речкой и с огромным роскошным водопадом в клубах серебристых искр, — это водяные пары сверкали на солнце. Там побывали ночью Сашка с Мариной.

Шли дальше. Сашка был вынужден сбрасывать скорость, чтобы Тахир не выдохся и не спекся. Солнце после обеда палило так, что он нацепил на лицо напарника марлю; его собственной прожженной коже ни язвы, ни волдыри не грозили. Они поднялись уже на полторы тысячи метров над турбазой. Скоро пришлось пересекать снизу вверх альпийский луг. Даже тяжелые с рубленой подошвой башмаки проскальзывали. Сашка, ловко втыкая ледоруб, как тормоз, останавливал падение. Тахир тоже пару раз волочился вниз на десяток метров, чуть не скуля от обиды, ведь заново придется подниматься. А с ледорубом обращаться не умел, хватался за водянистые толстые стебли трав и растений, — стебли гулко лопались и брызгали пахучим мерзким соком. На руках оставались зеленые клейкие пятна, воняя чем-то вроде камфары. Промокли джинсы и штормовка. Но зато Сашка нарвал каких-то лопухов, кислинку горную, стебли содержали кислую влагу, и это помогало. Когда Тахир сжевал несколько таких лопухов, Сашка невзначай заметил:

— Ну вот, а говорил, что против наркотиков. Из этих листьев роскошные напитки перегоняют. На сутки с ног сшибает. Мне чабаны давали пробовать на Иссык-Куле.

Тахир кивнул, выбросил остатки кислинки, пошел дальше. Когда, пройдя по «ребрам» половину Пионера, они оказались на противоположном турбазе склоне, Сашка сказал перед спуском в ущелье:

— Судя по всему, тебе тяжело. Но если не поднажмем, то под Жингаши не заночуем, вон там. Речку будет тяжело форсировать. Мы как-то с утра помучились, а к вечеру воды больше. Поэтому жми, Таха, жми. Сильно опаздываем.

Опять разгрузил рюкзак Тахира, забрав почти все железяки. Подвесил ему на пояс карабин, пропустил веревку и закрепил второй конец у себя на поясе.

— Если здесь полетишь, можешь не остановиться, — объяснил. — Здесь осыпи свежие, мелкие, просто гадость, а не осыпи.

Тахир сорвался и полетел минут через пять. Сперва вниз головой, прямо мордой в острую гальку зарывшись, потом развернулся на ходу, перевалился на спину. Недоумевал, падая, чего это Сашка его за веревку не тормозит. А потом сам исхитрился встать, глянул наверх и догадался: особой опасности не было, склон чистый, без скал и обрывов, и спускал Тахира, как мешок, кубарем, чтобы время поберечь. Сам Сашка спустился огромными прыжками. Удивительно, но Тахир ни звука не испустил — сам заслужил. Как свинья на поводке. Но если надо — он здесь пройдет и один.

В семь вечера, мокрые и пыхтящие после жуткой переправы, они вышли по плоскогорью с выжженной чабанами травой (чтобы пеплом пастбища удобрить к следующему году) на место ночевки. Сашка снял с Тахира рюкзак, сбросил свой и заспешил готовить лагерь: дрова, место для палаток, сушить подмоченные вещи. Тахир не вмешивался, лежал на спине и смотрел в закатное, терзаемое мутной желто-фиолетовой гуашью небо. Лишь через полчаса нытье поутихло, дыхалка успокоилась, стало хорошо и прохладно. В котелке над пламенем скворчала тушенка с крупой, на палках коптились штормовки. Сашка с молотком осматривал крючья, иногда отбрасывая в костер ненадежные.

Сашка тоже остыл, что-то бормотал, суетился, кашу подсаливал. Тахир следил за ними, забывая поддерживать беседу. И впервые за весь день ощутил какое-то беспокойство. Надо бы о чем-то спросить Сашку, узнать, — думал он. Вот какой он сейчас, почему они совсем друг друга не понимают, а воспоминание об общем прошлом вызывает протест, если не отвращение. Вместе тренировались, стишки писали, по девчонкам страдали, потом к этим девчонкам ночами на пару в окна лезли. Нет, к двум, конечно, не к одной и той же. Хотя вот с Натали зависли на несколько лет, оба, но Тахир первым опомнился и свалил подальше…

Он вглядывался в лицо Сашки: тот накануне восхождения, каким бы будничным ни выглядел завтрашний пятитысячник для него, собрался, стал серьезнее и спокойнее. И наверняка все, не касаемое горы, отошло у него, забыл, потому что оно, это остальное, для него ничего не стоит. Ничего не значит. Так вот. Сейчас у Тахира друзей не было, разве что Марина, но разве женщину определишь в друзья? А кого в прошлом, кроме Сашки, он назвал бы другом? Армейские дружки — тоже совсем другое. Тахир напрягся, задумавшись, решил: армейская дружба основана на взаимовыручке, настоящая — на взаимопонимании. А поймешь того, кого давно знаешь? Вот Сашку он давно знал, но ничего не понимал.

— Может, ты уже в Бога веришь? — насмешливо спросил Тахир.

— Точно. Верю, — кивнул, словно поджидая, Сашка. — Здесь не отвертеться, понимаешь ли… Душа быстро взрослеет, и все эти примочки, что в школах и институтах вдалбливались, разлетаются вдрызг! Не до них, когда вокруг это. Космос, мир, бездны. И лица уже не лица, а лики, личины, рожи, все наружу. Здорово! Тебе придется тоже… Мусульманством заняться. Ты же точность любишь, традицию уважаешь. Придется что-то в себе точно определить, назвать и исполнить. Лет через пять.

— А почему так нескоро? — иронично сказал Тахир. — Ты уже определил, а я — потом. Но ты говори, говори, мне интересно.

— Здесь время быстрее идет. А говорить нечего. Завтра будет, если не скверный, то просто трудный день. Есть такая история про Жингаши… Не слышал?

— Нет.

— Нда, накануне подъема лучше не рассказывать. Как-нибудь потом. Давай, доедай все и спать.

Сам Сашка из котелка почти не ел. Достал небольшой кочан капусты и, нарезая куски, так и съел сырым. Тахир сырую капусту терпеть не мог, поэтому категорически отказался. Заснули оба мгновенно, оставив рдеться угли, чтобы немного теплом обдавало. И вещи посушатся, как следует.

С утра весь Жингаши затянуло облаками. По низине, в которой они ночевали, ползли длинные полосы тумана. Было гораздо холоднее, чем в предыдущую ночь. Солнце холодно поблескивало из-за горного отрога. Надо было подняться вплотную к скалам, а там уже заняться завтраком и подготовкой к штурму. Тахиру было легче, чем вчера: и побои забылись, и мышцы втянулись в новый режим. Уже под скалами, прыгая по камням, заметили первые снежинки. Они, легкомысленно кружа и порхая, неслись сверху, прочь, куда-то к реке, к зеленой долине. И еще не верилось, что грядет ненастье. Шли очень быстро, но Сашка матерился непрерывно, поглядывая на небо и вершину. За полчаса поели, нацепили на себя «кошки», веревки и поползли по скале. Первым, естественно, Сашка.

Скалы, передышка, скалы, скалы, первая серьезная стенка с отрицательным уклоном метров пятьдесят, первый неудачный крюк, когда Тахир болтался на шнуре, заглядывая в бездну под собой, — все это было до полудня. Вышли на первую вершину. Жингаши имел их три, теперь по ледникам траверс на самую высокую: здесь уже начиналась легкая пурга, шалил камнями и льдом ветер, а под пиком их ждала «отрицаловка» с карнизами, метров триста. Это был самый сложный маршрут, но для Тахира только этот и годился. Чтобы выполнить норму.

Они снова запаздывали из-за Тахира. У него разболелось ребро, прямо на ходу стошнило, хорошо, что Сашка не оглянулся, а то бы повернули. Не мог прыгать даже через небольшие трещины — приходилось навешивать веревки. Со страшной болью поднимался на карнизы, ведь приходилось подтягивать себя на руках, а от усилий ребро ходуном ходило, кроша все остальное в животе. В глазах появилась красная рябь, Перед последней стенкой, той, разрядной, стояли минут десять. Молча. И когда уже Сашка вбил пять крючьев, ушел наверх на несколько метров, Тахир сказал негромко, уверенный, что Сашка не услышит:

— Ты переспал с Маринкой.

Сашка склонился, глядя ему в лицо, помолчал.

— Извини, — сказал не смог ничего добавить, принялся орудовать молотком.

Через час они брали последний снежный карниз. Сашка очутился там первым. Тахир тоже влез самостоятельно. Отошел к стене, закашлялся, сплюнул кровью на ладонь (перчатки изорвались, студило и покалывало пальцы). И услышал треск — карниз рушился! Тахир лихорадочно, автоматически вбил в каменную плиту крюк, подсоединил себя. Сашка же стоял на самом краю карниза, чтобы рассмотреть путь к вершине, — там ревел ветер, и он ничего не слышал, не обернулся. Лишь когда огромная глыба смерзшегося снега, дрогнув, начала отделяться от скалы, обернулся. Резко напрягся, чтобы прыгнуть к скале, к Тахиру. Но плита уже заваливалась, он оказался в ее нижней точке, и прыгать было бесполезно. Если бы плита оказалась над падающим Сашкой, то Тахира, связанного с ним веревкой, тоже бы сорвало с камня, никакие крепления бы не выдержали. Тахир успел об этом подумать, смотря в запрокинутое лицо Сашки, и сам ждал этого последнего рывка. И решил что-то крикнуть перед смертью.

— Марина моя!.. — сказал хрипло.

А Сашка исчезал почему-то улыбаясь. Отвалилась и унеслась глыба. Тахир стоял ничего не понимая. Посмотрел на свое крепление: шелестя, кружилась бухта капронового шнура и свободно уносилась нить вслед за падающим другом. Как-то, того не заметив, Тахир убрал страховочный карабин — и теперь не мог оказать помощь Сашке.

Через минуты две кончилась бухта, — конец улетел в пропасть, извиваясь, как змея, в порывах ветра. Тахир огляделся: сквозь снег ничего не было видно. Тогда вышел из-за камня и без страховки пошел дальше. До шеста, воткнутого в точку абсолютного верха, оставалось метров десять. Он оставил там вымпел, личные опознавательные знаки и, даже не постояв минуты, пошел тем же путем назад. По вбитым Сашкой крючьям это было достаточно просто. Хотя сил у него вообще не было — лишь жажда остаться живым.

Часть вторая

ПРОЧЬ ИЗ МОСКВЫ

(Москва, осень 1993 года)

«Он вспомнил сказку таллинскую о соколе, который был пойман, жил у людей и потом вернулся в свои горы к своим. Он вернулся, но в путах, и на путах остались бубенцы. И соколы не приняли его. „Лети, — сказали они, — туда где надели на тебя серебряные бубенцы. У нас нет пут, нет и бубенцов“. Сокол не захотел покидать родину и остался. Но другие соколы не приняли и заклевали его».

Л. Н. Толстой «Хаджи-Мурат».

Глава 1

ВЕЧЕР В ОКТЯБРЕ

Все три парня, что шли от главного входа в ВДНХ к метро, были похожи между собой: невысокие крепыши в кожаных куртках с причиндалами (дутые цепочки на шеях, серьги в левой мочке, жвачка меж челюстей, всем около двадцати). Но урка со стажем или просто нынешний бизнесмен, по необходимости «тертый» во всех областях жизни, сразу бы определили их главную схожесть — они были «шестерками». Рабочими лошадками в стиле форс-мажор. С раннего утра «пасли» свою территорию на Достижениях Народного Хозяйства, десяток киосков с бижутерией, шмотками, журнальчиками и сигаретами. Одному из них даже пришлось полдня торговать пирожками (что было оскорбительно, он называл себя Волком, а серый лютый может пачкать руки только кровью или деньгами, на крайняк — копотью от пороха или мозолями от ребристой финки). Но шеф послал подменить ту курву, тетку толстую. Она чья-то родня, зараза. Он и встал — а иначе бы ему «вставили», потому что надо пахать и ждать, когда отличишься, тогда доверят более достойное дело. С головой у всех троих было неважно, ни в школе, ни во дворцах наук стратегий и знаний не почерпнули, и мечта у всех была одна и та же, простая, как матерное выражение: попасть в боевики, не караулить, не охранять свое, а нападать, хапать чужое. Еще лучше, почетнее — бить чужого!

И вроде сегодня пошла пруха, пошла рыбешка в невод. Позвонили после трудового дня шефу, чтобы смене сдать вахту, а тот им говорит: «Надо, ребятки, по-быстрому задолбать одного чучмека. Сидит в гостинице, ждет свиданки. Завалите, как стемнеет, вскроете его, чтобы пострашнее, но тихо. А затем, ничего не трогая и не прихватывая, ноги в руки. На дно на две недели. И больше никаких киосков, делом начнете заниматься. Если справитесь…»

Казалось бы — ну точно пруха! Но каждый из трех ребят «шестерил» не меньше трех-пяти годков, место у ВДНХ гнилое, денег много, желающих нагреться много, вертеться приходится ого-го как! И если их, лопухов, посылают на «мокряк» без провожатого, что-то тут не так. Или шеф не хочет самолично светиться. Или там не чучмек, а много чучмеков, и они идут на разведку боем. Это еще нормально, если хорошо бой изобразят, — оценят. Бить — не убьют, а стрельба вроде сообща запрещена. Плохо, если того чучмека, толком неизвестного, «втемную» щупают, а он ни правил не знает, ни жалости и меры. Здесь давно уже не грохают по одиночке: все поделено, капиталы вложены огромные, рисковать, шуметь, привлекая раздражение ментуры или еще кого, не нужно. Давно договорились все дела решать внутри крута.

Решили грузины в прошлом году обособиться и расшириться, сказали вслух. За сто километров от города состоялась встреча: семнадцать грузин похоронили там же, плюс десять своих. На место ингуши пришли, вместо грузин, заплатили взнос, начали работать. Здесь вон «Космос» торчит, здесь вокруг элитные рестораны, казино, бары, несколько банков и совместных предприятий. Все платят за охрану и покой, если сами не на зарплате, и все требуют: никакого шума. А их посылают шуметь.

Такую непонятную ситуацию ребята эти не сразу составили, сперва каждый осторожно мямлил, потом решили не темнить и не бояться, что сосед шефу чьи-то сомнения воспроизведет. Они шли в связке, надо было друг другу доверять. Но не свалишь же в сторону, кто поручится, что их сейчас не пасут? Дорогу указывали прямую, сворачивать не разрешили. Иди и убей, затем на хазу. Все. И идти надо, но с максимальной осторожностью и предусмотрительностью.

На том и порешили. А когда Волк, среди своих пока Пентюх (считали, на Волка еще не тянет), попробовал чуток, для расслабления, на пару фраз приклеиться к чувихе на трамвайной остановке, ему второй, Хохол, дал пинка под зад. Грубо, на глазах у толпы.

— Девчонка, бросай петухов своих, айда с нами! — говорил в этот момент Пентюх, а два мужика-иностранца рядом с девкой обеспокоенно прислушивались. — Да ты че, сдурел?! — обернулся Пентюх на поджопник.

— Заткнись и иди, — сказал озлобленный Хохол. — Забыл, что не на прогулке? Если за нами слежка, всем по ушам раздадут. Кобель хренов, ты лучше плюшевого зайчика себе купи, на нем учись.

— Дрочить, — добавил для ясности второй приятель.

Так, почти без эксцессов, шли на дело. По переходу под проспектом Мира, направо мимо высотного отеля, фиолетового и мрачного в дождливых сумерках, наискось через улочку к сгрудившейся куче трех-четырехэтажных гостиниц под общим названием «Колос». Погодка была тоже не под настроение боевое. Тучи висели, как и в несколько предыдущих дней, вроде уже все тепло высосали, землю, и строения, и людей застудили. И лишь временами роняли мелкий дождь, старательно вымачивающий все подряд. Зябко, смурно, мокро, кругом грязь и лужи.

Пока шлепали по лужам, выискивая корпус номер четыре, у всех башмаки хлюпать начали. Людей было мало, а бабуси с внуками от троицы в кожанах поспешно удирали. Лишь пьяненький дворник, с грохотом опорожнявший урны, показал с третьей попытки нужное направление.

Когда дом определили, двое встали в кустах, покурить укромно. Третий сбегал на разведку: номер девять (данные шефа) размещался на третьем этаже, под крышей, жилец действительно сидел в нем и кого-то ждал, — Пентюх услышал, как коридорная принесла жильцу ужин из местной забегаловки.

— Так чего? Может, подождем, пусть налакается, — предложил Пентюх.

— Не пойдет, валандаться некогда. Сказано же, быстро сделать его, — отмел Хохол, скорый не только на поджопники.

Он вообще был среди них самым злым, «крутым», как это у них величалось, Третий, пока без кликухи, Петька, славился зато рассудительностью.

— Ну а как вламываться будем? Можно красиво: с крыши на его балкон спрыгнуть, вон там, вроде, и расстояния небольшие. Я лично прыгну, — бодро сказал Петька.

— Мокро, дурень, скользко. Да и выдрючиваться незачем, — ответил Хохол. Пентюх тоже осуждающе закивал.

— А если отвлекающий маневр? Пожар маленький на первом этаже, чтобы все сбежались. Или вызвать бабу заказную, пусть к нему вломится, как бы по ошибке. А мы ее охрана, мол, что за ништяк? Плати за вызов!

— В общем, не фиг нам болтать, мужики, — сказал устало Хохол. — Чем проще, тем надежнее. Не время что-то придумывать, дело лишь запортачим. Просто втихую поднимемся, вон там, по пожарной лестнице. Пентюх разобьет окно с другой стороны дома, чтобы дежурная по этажу ушла из коридора. А сами по-быстрому вышибаем дверь, режем мужика и обратно по лестнице. Как план? — Хохол оглядел их:

— Нормально. Только решать надо, кому чего делать. Кто на шухере в коридоре останется? Кто дверь ломает? Кто вторым влетает и режет? — вставил Петя.

— Я режу. Ты, Пентюх, ломаешь, ты самый толстый, а он на шухере, — сказал Хохол, видимо, мысленно примерив верховодство.

— О'кей, парни. — Пентюх глубоко вздохнул, подобрал с земли булыжник, засунул в карман куртки и пошел за угол. Двое оставшихся замерли наизготовку у пожарной лестницы. Услышали глухой стук камня о пожарную лестницу и последовавшее матерное восклицание, — Пентюх с первого раза в окно третьего этажа не попал. Затем грохнуло стекло, зазвенели осколки об асфальт, прибежал Пентюх, и все полезли по ржавой лестнице.

Удача — фарт им сегодня шел, форточка была открыта; они без шума и треска вошли в коридор с площадки, на цыпочках подкрались к нужной двери. Двое встали по сторонам, оба с ножами в потных руках, Пентюх отошел на два метра, сокрушенно оглядываясь (места для разбега не хватало), и кинулся на дверь. Дверь была не на запоре, легко распахнулась под его тушей, и он влетел беспомощной грузной птахой в черное нутро комнаты, врезался рожей во что-то очень твердое и отрубился.

Ему лили в грубо раздвинутые мокрые от крови губы коньяк. Он открыл глаза, — какой-то азиат присел над ним, ухмыльнулся. Пентюх не сразу сообразил, что лежит на полу.

— Больно, да? — весело спросил азиат. — Это ты на мое колено ненароком напоролся.

— Сука, — сказал Пентюх по привычке, пытаясь оглядеться.

Азиат встал, опустил подошву огромного башмака с толстой жесткой резиной ему на лицо и резко крутанул. Боль стрельнула, дикая, пульсирующая, но сознания Пентюх не терял, — услышал щелчок, нижняя челюсть как-то вдруг онемела и стала наливаться свинцом.

— Я тебе челюсть сломал. Чтобы не ругался. Ты говорить не пытайся, опять больно станет, — объяснил азиат. — А теперь вставай.

Пентюх не сразу встал, голова кружилась, болела, подкатывали из живота тошнотворные толчки, но выпрямился и огляделся. В комнате было тускло, лишь у стены горел красный торшер. На узкой кровати сидели спинам к стенке два его приятеля. У обоих головы бессильно свесились на грудь.

— Вы-ру-бил? — по складам, адски гримасничая от муки, спросил Пентюх шепотом, пытаясь стереть с губ пузыри крови.

— Ага, обесточил. Сейчас тащи их наружу, тем же путем, как вошли, через пожарную лестницу, — сказал ему азиат.

Азиат больше не улыбался. В руках ничего не держал, но Пентюх чувствовал селезенкой, что бои устраивать ему лучше не пытаться. Взял под мышки одного, Петю, потащил на выход. Азиат вежливо открыл ему дверь, сопроводил до конца коридора, ловко отпер дверь на площадку пожарной лестницы — опять в форточку (хоть и большую) Пентюх с товарищами уже не пролез бы.

— Тащи второго, — приказал азиат.

Пентюх сделал требуемое. Выдохся, пот катил, смешиваясь со струйками крови, по лицу. Ему было непонятно, как спускать приятелей вниз по лесенке, бесчувственных. Он вопросительно посмотрел на азиата. Тот пожал плечами и пнул лежащего на площадке парня. Тело нехотя перевалилось за край, исчезло внизу. Легкий мягкий удар. Пентюх бросился ко второму телу, это был Хохол, попытался как-то прикрыть, защитить от врага. Вдруг сдвинул Хохлу голову, та странно и легко болтанулась. И только теперь дошло до неудачного громилы, что у приятелей его сломаны шеи, они мертвы.

Азиат за шиворот оттащил Пентюха, сам сбросил и второго. Потом поставил плачущего Пентюха на край площадки.

— Как звать? — спросил.

— Гри-ша, — медленно сказал Пентюх.

— Гриша, тем, кто послал, скажи: он ждет и дальше их для беседы, — и азиат изящным пинком в грудь опрокинул парня в черную пустоту.

Что-то спасло Гришу. Как кошка, извернувшись телом, он успел приземлиться ногами и руками. С ногами что-то случилось, захрустели, как стебли кукурузы, в щиколотках. Так и остался лежать рядом с трупами, но зато был счастлив: живой! И почему-то не терял сознания, видел, как «чучмек» докурил, затем бросил вниз с площадки окурок. И тот долго-долго летел желтым светлячком, кувыркаясь и мигая, к нему…

Гришу подняли и перенесли в «тачку» минут через десять. Это были свои, сам шеф помогал тащить. Оставили лежать на заднем сиденье, рядом с мертвяками. Гриша завыл, попытался отодвинуться. Шеф, мужик Коля по кличке Ржавый, сказал с переднего сиденья, следя за его дерганьем:

— Ничего, потерпишь, не убудет Я же и сам не знал… — Коля сокрушенно помотал головой.

Гриша тоже устал кивать, в который раз за ночь вырубился, уткнулся в трупы лицом и замер.

Коля Ржавый, пребывая в шоке, растерявшись, попробовал поговорить со своим шофером, тихим и исполнительным парнишей. Шофера пока что трясло мелкой дрожью.

— Понимаешь, вчера с утра мне домой звонят. Я телефона никому не даю, от греха подальше, а тут нагло, бесцеремонно, спозаранку… — На этом месте Ржавый остановился для длинного ругательства. — Вежливый такой чувак обращается ко мне запросто, будто мы кореша с детства. Давай, говорит, загляни ко мне завтра. А то ошибки допускаешь. Это я, Ржавый, которого уважают, которого чечня обходит, сам Сумеречный за руку здоровкается, я должен по его зову куда-то поспешать. Главное, ни одного сигнала не было, что дорогу перебежал кому или, там, прокол. В говнище не вляпывался, словом. Говорит, он такой высокий, падла, брюнет лет тридцати с азиатской внешностью. Ну, понимаю, еще один чабан с Кавказа подвалил, пухлой шишкой себя ставит. Думаю, мои орлики его без дыма сделают. А этот сука трех юнцов уложил, глазом не моргнул. Будто чокнутый. Я сегодня с утра спрашиваю у ингушей, слыхали ли про такого, куратором называется. Они хохочут, слышали, говорят, умный такой, паря, всем советы раздает. Толком ничего не объяснили. Слушай, Васька, пошли сами его сделаем, — вдруг решил Ржавый.

У шофера округлились глаза. Косясь на трупы позади себя, он вжался в подушку, пальцы побелели, скрючившись на баранке, отрицательно помотал головой.

— Ржавый, никуда тебе идти не надо. Я здесь, вылезай и потолкуем, — сказали в приспущенное окно машины, чуть ли не в ухо шефу.

Кто и где, Коля не соображал, выхватывая пистолет, нажимая на дверцу, выкатываясь из машины. Тут же его подсекли, прижали, вышибли оружие. Он прокатился еще, отпущенный, а мужик сел, привалился к машине, даже не уронив сигареты изо рта. Поднял пистолет Ржавого, разрядил, забрал обойму и патрон из ствола, кинул пистолет лежащему Ржавому.

— Не дергайся ты, не надоело? Скажи шоферу, чтоб не чудил, все равно опережу, — предложил азиат.

— Ну, говори, — поразмыслив, решил Ржавый.

Чтоб не позориться, он тоже сел на задницу, прямо на мокрой земле — зад холодило.

— Ты как дурак действуешь. Я что, иду войной, что-то требую? Я тебе пользу предлагаю, сотрудничество. Каждому только прибыль и никаких минусов. Будем встречаться раз в месяц. Буду предупреждать, где засада, кто кинуть может, где какое дельце зреет. И все, что скажу, сбудется. Быстро убедишься. От тебя требуется малость — во-первых, с каждого дела по моему наводу процент. Во-вторых, если будешь в курс иногда вводить по положению дел и прочее — тоже должником не останусь. Идет?

— Ты мент? — спросил Ржавый, пытаясь разглядеть лицо противника.

— Нет, Я куратор. Ну, если подробнее, связник между двумя командами. За мной есть своя команда, и я сам за себя, если ты про это спрашиваешь. Я ни от кого не завишу и я всем нужен, польза большая. За информацию ценят многие. Если еще раз попытаешься «чучмека сделать», как ты выражаешься, то тебе уже другие по крыше постучат. Ты, Ржавый, тоже под Богом: жена, сын, сеструха Шурка, брательник и отец под Рузой. Что не так со мой, они все в один день лягут. Веришь?

— Пока верю, — сказал Ржавый. Достал сигареты, закурил.

Понимал, что, не проверив, дергаться никак не стоит. Азиат на его движение не среагировал, значит, уверен в себе, — с прикрытием, конечно, работает, — так решил Ржавый. Проверка будет, а пока можно отношения нормализовать.

— Так как кличут тебя? — спросил у азиата.

— Не помню, — ответил тот беззлобно, — зови куратором. Не ошибешься.

Их разговор подошел к концу. Вскоре «опель» Ржавого исчез вместе с хозяином и трупами. Азиат встал с корточек, аккуратно отряхнулся. Зашел обратно в гостиницу, но не в девятый номер, а в одиннадцатый, где он на самом деле остановился. Посидел в кресле, выпил рюмку водки. Зазвонил радиотелефон.

— Эй, Тахир, где пропадаешь? — спросил женский голос. — Я тут с подружкой набралась на банкете «Европы Плюс», спасай нас!

Голос был действительно пьяный, ему слышна была и музыка, и чужие пьяные крики и смех.

— Ты где, Марина? — спросил он у жены.

— На Новом Арбате, ну, там же, в клубе…

— Хорошо, через полчаса заберу.

— А ты сегодня на ночь останешься? — капризно спросили в трубку.

Тахир не ответил, спрятал радиотелефон во внутренний карман, собрал в «дипломат» все вещи, пошел на выход. Оставил у вахтера ключи, пешком прогулялся до стоянки у отеля «Космос». Охранники выгнали ему серый БМВ. И он поехал за пьяной женой.

Глава 2

СВОЙ СРЕДИ ЧУЖИХ

Куратором он работал третий месяц. До него на этом месте успели поработать двое. Ваня, сорокалетний служака с пятилетним опытом Афгана и десятилетней выучкой оперативника, пропал с концами, проработав меньше месяца. Это был 92-й, на этот момент ни одна мафия не соизволила идти на серьезный контакт, не говоря уже о полноценном сотрудничестве. Контора, как это называлось по-свойски (а официальные «кликухи» у гэбистов нынче менялись, как и шефы, раз в полгода) провела ответные акции — громила, как медведь, всех и вся, кто мог участвовать в уничтожении куратора номер один. Пострадали паханы и шестерки, склады и счета, поскольку уважение и авторитет конторе приходилось нарабатывать почти с нуля.

Впрочем, не был Ваня (Тахир его уважал и почти любил) самым глупым, — та же участь ждала первых во всех районах столицы. Второго куратора Тахир не видел, его самого перебросили в Нагорный Карабах, где он занимался довольно грязными делами, успев повоевать ровно по месяцу по обе стороны поля боя. Затем были вояж в Чечню и короткий отдых в охране парламентских делегаций, выезжающих «за бугор».

Когда поставили куратором, сказали невнятно, что номер два зарвался сам. Вероятно, это означало, что его убрали не уголовники, а контора. И это было предупреждением Тахиру.

В общем-то, нынешняя работа означала для майора Нугманова низшую точку падения, начавшегося в его карьере три года назад.

После окончания высшей школы (сокращенный двухгодичный курс для курсантов с высшим образованием), он успел пройти практику в том же Афгане, год в диверсионных частях. Затем был переброшен в Москву, прошел переквалификацию в спецназе, готовился для «Альфы», но очередные масштабные пертурбации забросили его в группу по борьбе с организованной преступностью. Он имел тогда младшего лейтенанта, служил в низах, удивленно наблюдал как теряют погоны и головы его слишком ретивые начальники, стартуют в командные кабинеты слишком хитрые (может быть, умные, но Тахир считал их хитрыми), уходят из конторы богатыми слишком жадные и предприимчивые.

Настали те самые «смутные времена». Он все еще никак не проявлял собственного разочарования, обиды, растущего неверия. Не промышлял, как большинство, безропотно шел на любое дело, не задавая вопросов и не снимая дивидендов. Чем лучше он выполнял приказы, тем грязнее и страшнее они звучали, и настал момент, когда его поместили в «крайние». Это было очень давно, когда оказалось достаточно одного звонка из Алма-Аты, от родича, чтобы в МГБ его приняли с распростертыми объятиями. Родич все еще здравствовал и руководил на родине, а его человек, «ставленник Казахстана» (каким в глазах московских гэбешников, да и в личном деле, наверняка, представал Тахир) вызывал недоверие, вызывал неприязнь, и его стали все чаще и чаще использовать «по-черному»: во всевозможных провокациях, акциях устрашения, для контактов с мафиози, с экстремистами разных мастей. На нем накопилось за год-другой столько «грязи», что в открытую брезговали некоторые сослуживцы.

Звучит смешно и нелепо, но Тахир чуть ли не последним в конторе (в своем отделе) догадался, что такое с ним делают. Но молчал и терпел. Хотя мог бы рассказать много — о том же Карабахе, о погромах в Баку, о Прибалтике, о Тбилиси, о торговле оружием и наркотой, и его познания по прошествии времени стали внушать серьезные опасения начальству. Никто не мог понять, почему он «всегда готов», не отказывается, не возмущается, хотя список заслуг и наград давал уже право голоса, — а Тахир не мог возражать, считал себя солдатом, а приказы солдатами не обсуждаются, и Тахир твердил себе (когда другие смеялись над ним), что не его дело рассуждать, оценивать, «философствовать», надо быть верным присяге и выполнять служебный долг.

93-й год стал годом перемен в его мировоззрении. Он уже не мог заставлять себя не рассуждать, не противиться, не оскорбляться — и не презирать людей вокруг себя. Оставалось терпеть, но с каждым месяцем, с каждым делом становилось очевидней — света в конце тоннеля, хотя бы оконца, любого лаза из черной, залитой кровью пещеры для него нет, не предусмотрено. Впереди тупик, а в тупике ждет человек со стволом, из которого в затылок Тахиру пустят пулю. Сколь близок этот выстрел, он не знал, надеялся, что немного времени на маневр ему еще отпущено.

У него украли родину. Вскоре после свадьбы (которую сыграли в Москве, в общаге) и после рождения сына они с женой случайно приехали в Алма-Ату, в декабре. Он тогда уже учился в высшей школе, Марина — на журфаке МГУ, — и нарвались на знаменитый погром. То, что потом писали в газетах о сотнях напившихся студентов, об инсинуациях снятого с поста Кунаева и его сподручников, — все было туфтой. Они видели, что шла резня, — резали русских, каковыми посчитались все славяне в этом городе. Верно, что сами казахи-алма-атинцы были в шоке, поскольку до того ни малейших видимых предпосылок к конфликту не было. Но это так всем казалось. Всем простым и уверенным в себе (благо, лишних знаний не отпущено) советским людям.

Тахир сам «отработал» трое суток на площади Брежнева, у Дома правительства, ловил, вязал и избивал, иногда сам защищался от нападений, иногда спасался. Студенты из Казгуграда (студенческого городка в верховьях Алма-Аты, чье население на девяносто процентов состояло из аульской неграмотной бедноты, ненавидевшей и сам город, и власти; и пришлось уже Тахиру вникать: сами они, восставшие, были выходцами с нищего севера, племена так называемого Младшего Жуза, веками воевавшего с южным, оседлым и богатым Старшим Жузом) действительно шли под крики об оскорбленном национальном чувстве — как же, русского Колбина вместо татарина Кунаева поставили, но их ярость, бешенство, жажда крови не имели никаких видимых объяснений. Тахиру разъясняли «умные люди», что Кунаев был ставленником южан и северяне требовали прихода своего, — а им был молодой, свежеиспеченный Председатель Совета Министров Назарбаев. В результате через пару лет идиотского маскарада с Колбиным он и пришел к власти. Но уже все в столице увидели кровь, видели, как раздирали, топтали, давили и жгли славян. Казахи запомнили, как на площади войска (советские русские войска) избивали и бросали мертвыми в штабеля на грузовиках их детей, — и забыть это, особенно в смутное, злобное, яростное время, было бы невозможным усилием. Уже не вытравить.

…Им тогда пришлось остановиться в гостинице. Его мать не пустила Марину на порог, отказалась взглянуть на ребенка, — и Тахир, сам же вознегодовав, наорал и замахнулся на жену, когда попыталась словами (ругательными) излить обиду на его мать. А с утра мимо гостиницы шли эти толпы, орали, пара милиционеров, избитых, в лужах крови валялись у входа в гостиницу. И все ждали, что юнцы ворвутся сюда. И было очень холодно в то утро, — плакал месячный Тимурка, а Марина не могла этого заметить, сама ревела и кричала. У нее пропало молоко.

Он запрещал, а она улизнула, вечером побежала куда-то. Он за ней. Оказалось — в госпиталь, подружки сообщили, что ее детдомовский приятель убит. Живой был тот Валерка, просто работал парикмахером в ателье на Тимирязева — как раз напротив КазГУ и комплекса общежитий. Днем ничего не понял, не удрал, вечером, после смены, на него навалилась толпа, бритвенными лезвиями исполосовала лицо и тело (выглядело страшно, хотя по сути, как вслух заметил Тахир, парню повезло — и глаза, и нос, и уши, и подвески мужские, все осталось торчать, лишь кое-что для прочности подшили). А парень, увидев Тахира, забился в корчах — шок был у него, решил, что азиаты пришли дорезать… Он сказал жене, что тот немного свихнулся, а Марина закричала: «Я ведь тоже боюсь! Я всех здесь боюсь! Кто из казахов нормальный? Кто не набросится? Ты знаешь?..»

А Тахира не надо было убеждать, сам был потрясен. Они уехали, как только его сняли с оцепления, перед тем Тахир нанес визит родичу. Послушать оценку событий. Ушел из гостей в еще большем ужасе: пожилой и мудрый дядя, попивая чаек из пиалы, выхватывая куски мяса и теста из кисе с бешбармаком, говорил (в 88-м году!), что Союз неминуемо развалится, что русские теперь побегут из Казахстана, а здесь начнется открытая схватка между родами, кланами, жузами и прочей феодальной херней. За власть. То есть, сам феодализм воцарится в Казахстане, его никто не искоренил, не отменил, просто тайное станет явным, отшвырнув все эти идеологии и партократии. Уйгурский дядюшка посоветовал племяшу уезжать в Европу, в Москву, там будет тяжело без родни, связей, поддержки, но будут надежда и нормальная жизнь. Ошибся дядя, сильно ошибся, теперь Тахир это мог сказать точно…

«Где сейчас хуже? Где страшнее и гаже? — думал он, проезжая по ночной Москве. — Там распри и интриги кипят в верхах, а население более-менее спокойно. Здесь верхи в покое, а именно на улицах идет война…» Главное, Тахир тоже был из низов и уже вляпался в дела, от которых можно было или хохотать истерично, или вешаться.

Он начал работать куратором, через неделю оценил место и условия работы — они были изначально гибельны. В конторе его «списали» (официально уволили), объяснив это конспирацией. Запретили пользоваться служебным кабинетом, формой, табельным оружием, удостоверением. Он как бы стал для конторы «нежелательным гостем», оставаясь при этом на деле сотрудником, выполняющим ответственное задание. Связь осуществлялась через цепочки диспетчеров.

И Тахир сам не был уверен, есть ли еще те списки, в которых он продолжает числиться майором службы контрразведки. Как говорят гэбисты и менты, его лишили «крыши», защиты, покоящейся на неотвратимом возмездии, и привыкать к «обнаженной натуре» было трудно, больно.

Но он впервые за все годы получил полную свободу действий, свободу передвижения, личную инициативу и возможность реализовать собственные идеи. Контора ждала от него информации — и денег (!). Давала ему информацию и спецтехнологии, убежища и изредка огневое прикрытие (обычно — взвод тупых омоновцев, готовых радостно крушить все и всех).

По своей инициативе, смутно представляя — зачем, Тахир пошел на опасное дело: прикрыл при удобном случае мальчика-программиста из мафиозного банка, мальчик поставил ему в укромном месте Ай-Би-Эм Пи-Си с великолепной программой подбора ключей к системам компьютерного архива родной ФСК. Сперва Тахира интересовало — есть ли где его имя, жив ли он официально? Себя не нашел, тогда и решил заняться «самозащитой» — собирать все исходные материалы по своей кураторской деятельности. Порой, конечно, не ограничивался этим, хотя паренек (которого Тахир убирать не стал, хотя так было проще, а отправил очень далеко — в Сингапур, где таланты были оценены достойно, — паренек не жаловался) предупреждал об опасности бесцеремонного «обшаривания». Так могут и источник вторжения проследить. Но Тахир уже решил, что скоро сам свою точку ликвидирует, — компромат у него был серьезный, как и алиби для себя.

Он пытался этим летом (в июне) отработать вариант с возвращением в Казахстан, сгонял «инкогнито» для разговоров с несколькими влиятельными знакомыми. И его приняли за «российскую утку». Сперва вежливо, с азиатской ласковой надменностью, рассказывали, как много в Алма-Ате безработных кэгебешников, потом, наконец, намекнули, что надо бы Нугманову Тахиру доказать «лояльность» на деле. Им многое непонятно в московских делах, и много было бы полезным и поучительным для младшего казахского брата. Он думал сутки, потом решил сотрудничать. Ничего не подписывал, просто иногда составлял что-то вроде комментариев или «повестей» о событиях и операциях своей конторы.

Сразу после возвращения на него вышло ведомство Примакова (внешняя разведка), тамошние коллеги-соперники были хорошо информированы о его невзгодах и проблемах, предложили ряд своих услуг и защиту. Но с ответным шагом — работать на них по направлению его знаний о Казахстане (на самом деле он ни фига не знал о Казахстане, и они это понимали, — их дальним прицелом была ФСК). Тахир пошел и на это: во-первых, защита нужна была, как никогда, во-вторых, надеялся поводить их за нос и вовремя свалить из Москвы, не успев предать свою контору. Контора уже предала его, но он на ответный жест не мог пойти.

Так он стал «двойным агентом», что достаточно привычно в определенных кругах госбезопасности. Но он-то был контрразведчиком, работал по мафии, ему в новинку игра оказалась (и плохая ориентация в этой игре была плохим признаком). Кризис жанра наступил, когда на него вышли узбеки с предложением работать на них, — в долбаной Алма-Ате произошла утечка о его переговорах. Он согласился, в душе все проклиная. Ведь явно зарвался, а обратной дороги нет.

И куда ему обратно? Если он родом из Советского Союза, а такой страны больше нет и не будет. И казахи, и узбеки работали пока плохо, непрофессионально, в любой момент его могли «засветить» (если не сдать — там хватало междуусобных трений). Настоящий тройной агент — это элегантный космополит, живущий где-нибудь в Париже или Западном Берлине и беспристрастно торгующий информацией без различий на своих и чужих. Тахир был грязным агентом, он значился в списках убийц в трех странах Прибалтики, подлежал аресту также в Грузии, Украине и Азербайджане. В общем, никак не годился в шпионы.

«Жаль, что я не очень умный, — думал Тахир, заодно поглядывая на дорогу за собой, но пока ничего похожего на слежку не обнаружил; он кружил по своему району, инспектируя, нет ли где незапланированных проблем. — Отвлеченно рассуждая, из моей ситуации можно извлечь и выгоду, и выход красивый, неожиданный соорудил бы. Выход может быть вниз и наверх. Наверх не пойду — не умею мыслить „политически“, вниз — не хочу, да и как здесь упрятаться… Нда, все-таки именно вниз придется. Вот Сашка, одноклассник, тот был голова, тот бы придумал, кто я, где я и куда мне лучше деться. Жаль, шлепнулся со скалы».

У него было около двадцати берлог по городу и в окрестностях. В том же «Колосе» и неподалеку в таком же комплексе «Турист» на каждую ночь заказывалось по номеру на подставное лицо, обязательно новый. Было несколько адресов от родной конторы, надо было лишь подключиться с небольшой планшеткой — на ней высвечивались точки по условной карте города, обозначая явочные квартиры. Зеленые — свободные, красные — занятые на сегодня под чьи-то операции. Но прикрытием конторы он давно не пользовался (разве что с бабой на несколько часов заваливался). Контора, молчащая с месяц, могла созреть и наточить зуб, — несколько последних операций, заказанных ему, майор Нугманов либо сильно откорректировал, либо даже спустил на тормозах, сообщая, что, увы, сорвалось, не владел объемом информации, и прочую лабуду.

На днях не стал убивать пахана северо-западной группировки — она базировалась на афганцах, пахан там сам из майоров-десантников, однорукий. Дела вели, по данным Тахира, очень чисто, иногда не разобрать — то ли рэкет, то ли робин гуды, или просто отчаянные, нуждой доведенные до злобы и сдвига мужики, которые не знают, как «по-нормальному» выжить, остаться вместе, сильными, уважающими себя… Тахир сравнивал их с собой — чаще не в свою пользу. Ну, негероического в делах группировки афганцев тоже хватало, — но их пахан был точно последним в списке, который Тахир держал в голове, в списке зарвавшихся бандюг.

Да, он все решительней, уже смакуя кайф от власти, начинал сам править суд. Когда назначили куратором, вызвали к ихнему генералу на аудиенцию. Тот часа два поил водкой и втолковывал, чего именно добивается контора. Красиво говорил.

Что сейчас идет стадия «первичного накопления капитала». Действуют еще советские законы, которые никто уже не может исполнять, если на свой страх и риск начинает бизнес. И ему, бизнесмену, ни контора, ни милиция не могут обеспечить защиту от банд, значит, он начнет защищаться сам. Либо пойдет «под охрану», либо «крутым» станет, сам наберет вооруженную команду. Что из этого следует? Что контора должна держать ситуацию под контролем, с далеким благородным прицелом. Пусть они «грабят», попирают паршивые законы, главное, чтобы они постепенно, приобретая вкус к солидности, к чистому бизнесу, понемногу перерождались в настоящих финансистов и производственников.

Эту задачу и должен был как бы решать куратор. Направлять средства и интерес мафии в легальные, оттого не менее прибыльные области бизнеса: торговлю, сферу развлечений, импорт и экспорт, строительство. Предотвращать, а по необходимости, жестко пресекать конфликтные ситуации, приводящие к междусобойчикам: стрельбе на улицах, взрывам, похищениям, терактам и прочим дестабилизирующим моментам. По возможности, не стимулировать ввоз в Москву наркоты, лучше помочь в налаживании каналов транспортировки подальше за рубеж, вплоть до Амстердама и Нью-Йорка.

Район Тахира по степени сложности уступал разве что окрестностям Кремля: был предельно насыщен новыми отелями, банками, казино, сексклубами, престижными ресторанами, не говоря о гигантских проблемах с ВДНХ. Все местные воротилы, поочередно и после проверок, подобных сегодняшней, с удовольствием шли навстречу. Он давал им сведения — о планах конкурентов, о методах отмывки денег, держал в курсе случавшихся наездов «гастролеров» или «захватчиков», — тех встречали уже на вокзалах, укладывали в обратную дорогу, обычно в грузовом вагоне, залив бетоном. В общем, хватало дел, хватало риска, деньжата сыпались, — но вот больше всего было врагов, обиженных, недовольных, слишком крутых, не принимающих никаких форм контроля. И враги ненавидели не контору — его лично. Щупали, вычисляли, рано или поздно должно было так случиться, что выйдут на Марину и сына. Он ждал этого момента. Готовился и опасался: имел две иномарки, одну записал на жену, две купленные квартиры (одна, в случае чего, оставалась за женой), полсотни кусков зеленых, раскиданных по тайникам, вкладам и вложениям. Все это должно было достаться сыну в случае худшего, только Тахир решил, что сына должен воспитывать отец. И надо остаться отцом, живым и не таскающим за собой угрозу смерти.

Сегодня он отработал последнего «клиента» у ВДНХ, ближайшую неделю можно было передохнуть ничего не предпринимая, выждать. Конверт с рекомендациями для Ржавого уже лежит у того дома. Ржавый почитает, пораскинет мозгами и проглотит без пережевывания: несколько подкинутых Тахиром (и конторой) операций почти без риска грозились стопроцентной прибылью с оборотом в две недели. Куратору причиталось сорок тысяч, из которых он решил половину оставить себе. Он готовил отход, а куда именно, подскажет ближайшее время. Может, на Дальний Восток? Жена продолжит карьеру журналистки, а сам, если пожелает, в ОМОН или в охранники пойдет. Сын будет глазеть на корабли в порту. То, что надо.

Он предусматривал крайние варианты с Западом: Швеция, Норвегия, что-нибудь тихое и либеральное. Но на самом деле Тахир не хотел на Запад. Особенно в Штаты: пусть говорят, что угодно, но он до сих пор считал их врагами, а теперь, когда американская «культура» торжествовала здесь, ненависть даже усилилась, поскольку к ней добавилось каждодневное раздражение. Жаль, что в Северную Африку или на Ближний Восток Марину не затянешь. Забоится. А его манило, когда он в охране тусовался, поездил: Израиль, Ливан, Сирия, Иордания, Эмираты — очень, очень здорово, мест спокойных хватает, дух восточный, настоящий. И примерно те же воззрения, что и у него, на жизнь. У него даже козырь был — Хадж совершил, во время командировки осталось два свободных дня, съездил в Мекку, точно зная, что может пригодиться. Дизентерию, правда, заработал, переночевав вместе с толпой паломников в сарае, — пили вместе из лоханей каких-то… Но так велел обычай. Скорее, это был не расчет, а толчок, порыв, также не случайно он прихватил в Эмиратах кучу кассет с записями мусульманских молитв.

Конечно, ему там ни слова не понятно. Кричит заунывно и протяжно мулла с минарета. Слышен шорох колен, легкое постукивание голов мусульман в чалмах об полы. А Тахир, все более в это погружаясь, слушает молча, сидя в кресле где-нибудь в халупе на задворках города. Купил Коран на русском языке. Тоже вот есть еще над чем подумать: в Казахстане теперь русские в загоне, тот уйгурский, что достался от родителей в объеме квартирных разговоров, не годится (хотя схож с казахским, равно как с киргизским или даже с узбекским). Рашидка, младший брат из Алма-Аты, прислал по его просьбе несколько дисков с записями песен-импровизаций казахских акынов (импровизаторы, поющие и играющие на домбрах во время народных гуляний — тоев), слушал и их, зачастую не успевая разобрать ни слова:

А-а-а-а-а-а-а-а ала кош берды жусай

кош берды кош берды кош берды

а-а-а-а-а-а-а, хой-хой-хой, кош

а-а-а-а-а-а-а, жусай…

И берет дрожь этого заматеревшего, весьма уже тяжеловесного, с буграми жира на бедрах и заднице, гэбиста, а еще проще выражаясь, — умелого диверсанта и убийцу.

Скольких убил — не считал. Сперва что-то вроде спортивного интереса было, потом надоело, потом отупение пришло, беспомощность, потом легкий шелковистый страх. Вот в 91-м, во время путча, когда схлестнулись промеж себя служивые конторы, убил четверых. Двое из тех были почти кореша. Один из двоих, сам почти пацан желторотый, когда-то в ночном рейде спас ему жизнь.

Теперь после убийства, даже после стрельбы или драки, после любого нервного напряжения — Тахир сутками не мог отойти. Дрожали, как у похмельного, руки. Трещала голова. Не выносил стрельбы по телевизору, вообще телевизор игнорировал (как и многие сослуживцы — особенно властвующие персоны и их речи раздражали гэбистов, всех как одного). Разве что в редкие вечера, когда спокойно ночевал дома с женой и сыном, садился в кресло и смотрел «Рабыню Изауру», «Богатые тоже плачут». Фильмы с более напряженным действием, даже с легким намеком на насилие, смотреть не мог, уходил на кухню или в спальню. Слушать современную музыку мог недолго и избирательно: главное, чтобы не на западных языках и не быстрая. Например, ему нравились казахи из «А-Студио» и песни всех времен Аллы Борисовны…

Регулярно раз в неделю напивался до чертиков, прячась от семьи и дел. Вообще-то, выпивал непрерывно. Но пока организм не сдавался, служил, зараза. Вот этой ночью двоих убил, одного на всю жизнь изуродовал. И ничего, лишь трудно трясущимися руками машину вести. Но БМВ хорошо устроен, послушен, даже такого неврастеника слушается без усилий. «И сегодня напьюсь, Марина сама уже набралась, так что не обругает, даже не заметит», — решил Тахир.

На Новом Арбате за три квартала до ночного клуба его тормознул наряд омоновцев. Тахир не знал, экстренное это или плановое мероприятие, хуже, что он документов собственных не имел. Но форсировать события не стал, не до того, аккуратно припарковался. Двое мужиков в пятнистой униформе, с напяленными поверх бронежилетами, держа короткие АКМС наизготовку, пошли к БМВ. Тахир быстро открыл бардачок: там валялось несколько корочек — удостоверения мента, журналиста, военного, что-то еще, чем давно не пользовался. Гудела голова, отказываясь быстро сообразить, чем можно воспользоваться, — он не помнил, какие из документов сделаны в конторе (и способны выдержать осмотр), а какие самодельные, совсем липовые. Схватил наугад корочку, чтоб уж не красная была, прочел в тусклом свете — «персональный шофер министерства финансов», приоткрыл дверцу.

Омоновец уже подошел к машине, легонько пнул тяжелым башмаком.

— Эй, козел, лень вылезти, что ли? Или подмокнуть боишься?

Тахир вылез из БМВ, встал перед ним. Второй служивый, как и положено, отстал на три шага, наставив на Тахира дуло автомата. Тут же он понял, что омоновцы пьяны.

— Ага, гляди, горца поймали! Зачем в белокаменную заявился, айзер? — спросил первый, не спеша заглядывать в пачку документов, поданных Тахиром.

— Я не кавказец, казах, — сказал ему Тахир.

— Думаешь, самый умный! — на ровном месте омоновец завелся, распаляя себя собственными воплями. — Думаешь, мне надо знать, из каких ты чучмеков! Лицом к машине, козел! Быстро!

— Ноги широко расставь! — Развернул Тахира, пнул по щиколоткам (одна была когда-то покалечена, и Тахир охнул от неожиданной боли). — На хрена к нам приехал? Ну? Руки за голову! Не дергайся, пристрелю! На хрена приехал? Наших девок насиловать?

— Ты глянь в документы хоть, — сдерживаясь, миролюбиво предложил Тахир. — Я живу здесь, пять лет живу, шофером ишачу.

— Да срал я на твои документы. Понял? Они у любого айзера красивей моих собственных. Это твоя машина? Эй, шофер, твоя машина?

— Да, — кивнул он.

— На что купил? Убил кого или грабанул? — омоновец ткнул кованым передком башмака по колену Тахира.

Тахир, зверея, развернулся, взял омоновца за грудки, стараясь слиться с ним в один контур, — чтобы второй с перепугу не шарахнул очередью.

— Тебе чего надо? — спросил шепотом. — Я правила нарушил? Тогда штрафуй. Документы проверь. Денег надо? Или не на ком злость сорвать?

— Я тебя убью! — булькал омоновец со стиснутой воротом гортанью. — Тебе не жить… Нехристь сучья…

— Эй, отойди, стреляю! — орал второй.

От двух милицейских «газиков» уже бежала толпа. Тахир не отпускал омоновца, пока их не окружили. Спросил:

— Кто старший?

Ему в спину вжали ствол автомата и что-то острое.

— Отпустил. Быстро. Стреляю.

Он опустил руки. Психованный омоновец тут же попытался ударить — ногой, затем рукой. Тахир блокировал удары.

— Отставить, — кому-то из начальства надоело смотреть на это.

— Мужик, лицом к машине, руки назад, — кто-то достал наручники.

Как назло, дождь припустил сильнее и сильнее, все переминались, поднимая воротники. Тахиру заливало глаза, ни одной рожи не мог разглядеть.

— Кто старший? — повторил Тахир.

— Ну я, — буркнул толстый мужик.

С двух сторон подскочили омоновцы, пытаясь заломить руки Тахиру. Он легонько сопротивлялся, не отзываясь на чувствительные шлепки резиновыми палками по спине и кистям рук.

— Арефьев? — спрашивал, вглядываясь в лицо. — Готовцев? Кто?

— Бучма, старший лейтенант, — сказал нехотя толстый, махнул рукой, и подручные отошли.

Наконец-то сработала память Тахира.

— В августе ночную засаду в банке помнишь? Казанцев брали.

— Ну и что?

— Нугманов я. Глазки твои от газа промывал.

— Ну и что? Оружие у него есть? — спросил лейтенант у своих.

Тахира обшарили. Тот самый первый, что нарвался, изловчившись, крепко припечатал Тахира кулаком под дых. Тахир упал, двое или трое с наслажденьем пнули по ребрам.

— Отставить. Гэбешник это, — пробурчал старший. — Пошли отсюда.

Омоновцы нехотя пошли обратно к посту. Тахир встал, отдышался, сел в машину и поехал прочь.

У входа в клуб притормозил, увидел жену в синем плаще, рядом стояла какая-то дамочка, подружка. Тахир избегал знакомств с коллегами жены, равно как и «светской жизни». Но сейчас обижать Марину не хотелось, да и ничего уж такого, отвезет бабу, если что.

— Тахирчик, мы тут! — пьяненькая жена была само очарование, все мужики на входе оглядывались.

Вышел, открыл переднюю дверцу, ничего не говоря, надеясь, что подружка оскорбится и уйдет сама.

— Лялька, заваливай на заднее, — решительно сказала Марина. — Тахирчик, Ляле сегодня некуда податься. С хахалем разругалась в клубе. И я обещала приютить ее на ночь.

Тахир осмотрел Лялю, робко подошедшую к машине. Вроде симпатичная, худенькая, одета просто, но вроде как изысканно (в таких вопросах уверенности у него не было). Не то, что Марина: под распахнутым плащом черное платье в обтяжку и выше колен, на шее колье с бриллиантами, в мочках тоже искры посверкивают. Кстати, удивился про себя, сережек таких не дарил, вроде, откуда? Он давал на расходы тысячу долларов в месяц, но жила Марина на широкую ногу, беззаботно, а сережки стоили не меньше двух-трех месячных пособий.

Марина села неловко, почти упала на него, но тут же развернулась к подружке, оживленно затараторила:

— Ой, ну ничего фуршетик, да? Только с музыкой подкачали, мне лично так кажется. Какая-то жуткая попса!

— Они не мудрствовали, всю десятку хит-парада недели пригласили, — разъяснила с заднего сиденья Ляля. — И это все-таки не фуршет, а вечерняя презентация.

Голос у Ляли был хриплый, немного вибрировал, вероятно, и она хорошо «приняла на грудь», — но выглядела почти трезвой.

— Слушай, муженек, а ты Тимурчика уже забрал? — вдруг забеспокоилась супруга.

— Нет, позвонил и сказал, что оставим там на выходные. Я его завтра покатаю днем, повеселю, чтобы не обиделся, — ответил Тахир.

Их пятилетний сын постоянно проживал в частном детсаде, где детей отпускали лишь на выходные. Но разрешалось оставлять их и на уик-энд, по необходимости.

— Ну и слава Богу, — облегченно сказала Марина, — а то мамашу пьяной увидел бы, испугался.

— У меня тоже Машка за городом живет, — вмешалась Ляля, — ей три годика. Бабушку мамой называет, а меня то тетей, то бабушкой. Путает. Маринка, а где ваш детсадик? Может, и мне дочь поближе пристроить. Я ее по полгода иногда не вижу.

Тахир искоса метнул взгляд на жену, — Марина скорее холодком по коже почувствовала, чем разглядела. Говорить о местонахождении сына кому бы то ни было он запрещал многократно.

— Да прямо около нас, — сказала беззаботно, — две бабульки такие старорежимные пансиончик держат. Дерут по двести долларов с носа, но с питанием и на экскурсии даже возят. Но у них очередь на год вперед. Они не больше десяти детишек берут.

Дамы затараторили дальше о своем. Тахир прислушивался, но на опасные темы жена больше не выруливала. Ему надо было сделать крюк на Цветной бульвар, где в «почтовом ящике» ждало послание от узбеков, но вряд ли что-то срочное, подождет до завтра. Не ехать же с этой Лялей.

Квартира их находилась на Рождественском бульваре, недавно отремонтированный дом номер семь. А напротив через бульвар с разлапистыми старыми липами и ясенями, чем-то похожими на алма-атинские корявые карагачи, высилась чуть ли не крепость из красного кирпича. Пока еще полуразрушенная, с осевшей высоченной оградой, дырами в кровле, сбитыми рамами, такая героическая — она очень нравилась Тахиру. Хотя уже навесили на узкие бойницы верхнего этажа щит, извещавший, что банк купил особняк, будет реставрировать его под главный офис. Жили они здесь всего месяц, с предыдущей квартиры в Черемушках снялись быстро, внезапно, в один день: тогда у Тахира тоже случился «период жареных цыплят». Хотелось слинять со всем известной точки на всякий случай. Старая за ними осталась, двухкомнатная была и неудобная, здесь же было четыре комнаты, роскошная отделка по европейскому классу, финская мебель (покупал с обстановкой, под ключ). В общем, Марина легко смирилась с переполохом.

Дамы отправились в дом, Тахир загнал автомобиль в подземный гараж, не спеша пошел за ними, оглядываясь и прислушиваясь к ощущениям. Но сюрпризов не намечалось. Разве что очень удивился, войдя в квартиру, — дамам оказалось все еще мало, и они «догонялись», не дождавшись даже его, бутылкой французского шампанского из запасов Тахира.

— Тахир, нам сегодня один продюсер рассказывал об эстрадных нравах. Такие дела, такой ужас! В попсе крутят огромные деньги, все мафиозные, а никого за задницу не берут! — вдруг решила посетовать Марина.

— А зачем? — удивился в свою очередь Тахир. — Пусть лучше поют, девчонок радуют, вообще радость доставляют. Лучше будет, если эти деньги в оружие или в наркотики вложат? Да и певцам и группам где деньги брать, скажи? У Росконцерта?

— Я с вами не согласна, — заявила Ляля. — Там не только деньги, там и нравы уголовные. Разборки, наезды, унижения, особенно для девушек, кабальные условия и правила.

— Меня, честно говоря, это не интересует, — отмахнулся Тахир, сел в кресло, плеснул себе «кока-колы» из двухлитрового баллона.

— А почему? Вы, если я правильно поняла, представитель каких-то там силовых структур? Мне так и кажется, что сейчас там всем наплевать на прямые свои дела, — не унималась Ляля.

— Побыл и представителем, — кивнул Тахир. — Теперь ушел туда, где поспокойней, в частное агентство. Там и заработки, и даже поинтересней.

— Правда? — Марина очень удивилась. — А почему я ничего не знаю?

— Зачем это тебе? Я же говорил много раз, женушка, что работа и дом для меня — вещи непересекающиеся. Я из Азии, и мой отец никогда дома не говорил о работе, потому что отдыхал дома, о детях говорил, о планах семьи, деньги матери на хозяйство давал, любил нас. Я до сих пор смутно представляю, чем он занимается. Вот так надо.

— Во чешет, да! — обернулась сердитая Марина к Ляле. — Главное, мы оба родом из Алма-Аты, и ничего подобного я там не наблюдала. Вполне европейские нравы, точнее, советские: мужики пьют, жены их ругают и колотят, футбол у телека по вечерам и мечты о пикничке с приятелями на Капчагае.

Дамы непрерывно прихлебывали шампанское. Тахир не хотел ни разговаривать, ни пить, — усталость навалились, как объятия большой хищной птицы. Извинился, вышел в ванную. Принял душ, вымыл голову, переоделся в домашнее. Когда вернулся в гостиную, Марина спала на диване, на столе лежал опрокинутый ее бокал в лужице напитка. Ляля сидела в кресле, грустно поглядывая на спасовавшую подружку.

Он поднял жену на руки, пронес в спальню. Платье, скользкое, прилипшее к телу, как змеиная кожа, снять не смог, а Марина просыпаться не желала. Лишь хныкала и крепко прижималась к нему во сне. Тахир рад бы был улечься тут с ней, повеселиться, — но с пьяной иметь дел не мог, противно, может быть, давно уже такой зарок дал. А между тем, они не спали вместе уже около месяца. И никто ему не подвернулся (Тахир иногда спал с проститутками, дорогими, бывали и случайные интрижки, но в последнее время хватало других, насущных забот). Вернулся к гостье.

Ляля, беззаботно улыбаясь, показала опустевшую бутылку:

— У вас коньяка не найдется? — спросила жалобно. — От шампанского голова болит, лишь из-за Маринки решилась пить.

Он достал из бара «Белый аист», подозревал, что гостья скривится. Ляля же внимательно изучила этикетку — коньяк был старый, советского доперестроечного разлива и десятилетней выдержки, — радостно закивала. Плеснул, и не подумав заменить бокалы, себе, чуть меньше, чем ей.

— Мне Марина ничего не сказала о вас. Вы работаете вместе? — спросил у Ляли.

— Нет, из меня журналистки не выйдет. Ленивая.

— А кто вы?

— В юности была фотомоделью, затем пыталась модельером поработать.

— Не вышло?

— Вышло. Только замужем вдруг оказалась, и муж захотел, чтобы домохозяйкой была. Отдохнула от светской жизни.

— Так вы с Мариной сегодня и познакомились? — удивился Тахир, чуть уже возмущаясь, — не хватало еще, чтобы в дом незнакомых тащила, пусть даже это и пикантная дамочка.

Ляля, по-видимому, была «в дым» пьяна, улыбалась, подмигивала. Щелкала пальцем по бокалу, напоминая, что опустел. Тахир подливал.

— Ну, сложный вопрос. Не так, чтобы сегодня… Я Марину давно знаю, а она меня вряд ли. Я, видите ли, являюсь супругой главного редактора газеты, в которой работает ваша супруга. Ох, еле выговорила. И вдруг решила, что пора с Мариной познакомиться! И познакомилась!

— А зачем? — спросил Тахир.

— Зачем? Действительно, вроде как незачем. Просто ваша Марина спит с моим мужем. Уже больше года. Я женщина культурная, понять могу. И решила: сделаю, как в домах Филадельфии, там жены с любовницами дружат, тесно общаются. Во всех смыслах так спокойнее. Ну и, если честно, любопытно было понять, что мой в ней нашел. Какую изюминку.

— И поняли? — так же тихо спросил Тахир, но коньяк пил уже большими глотками, как водку.

— Совершенно не поняла, — сказала Ляля, наклонившись к нему и широко распахнув глаза.

Глава 3

НОЧЬ В ОКТЯБРЕ

Когда Ляля ушла из квартиры, Тахир не знал. Проснулся внезапно: порыв ветра отворил окно, дробно застучали об пол капли дождя. Было холодно. Посмотрел на часы — три утра. Подошел к окну, закрыл: на бульваре под тусклыми желтыми пятнами от фонарей ветер шевелил мокрые залежи листвы. Медленно проезжали пустые такси. На лавках лежали, как свертки хлама на помойках, алкаши и доходяги.

Переспал, конечно, с Лялей этой. Велико было обольщение поплакаться на теплом плече, тем паче сострадающем (слез, тем не менее, Ляля не дождалась). Она достала из сумочки несколько фотографий, какой-то круиз на теплоходе, вроде бы, вспомнил Тахир, этим летом Марина ездила куда-то. Весь состав газетенки ихней решил отдохнуть. На фотках жена везде соседствовала с мужиком, лысым, толстым, с роскошной бородой, вид у него был самоуверенный. Наверное, решил Тахир, скоро мужик этот сильно переменится. Но все равно не пожалеет о случившемся так сильно, как Тахир, или не успеет, или просто не способен. Нда, Москва, здесь все готовы к веселью, без разбору. Адюльтер, кажется, самое веселое. А курды делают таких мужиков евнухами. Правильно делают.

Разжиревшая, разросшаяся, как гигантская жаба, столица, Все ей нипочем, все заглотнет и переварит. Как стойбище для нечисти, нагло и лениво меняет теперь свой облик Москва: взрывают трущобы, скоблят и обновляют ветхие памятники архитектуры, какие-то щиты и плакаты с кошачьей жратвой, английские слова, ничего русского, ничего советского, ничего не осталось. Вероятно, он задержался, гораздо раньше надо было свалить отсюда. А Марина, она пусть остается, ей в кайф, жить нужно в кайф.

Скорее всего, она не воспылала любовью к этому жирному хряку, и не было этого самого сексуального влечения, каким страдают бабы в американских боевиках. Карьеру девочка делала, ей тоже без связей, без протекции, без московской наглости и пробиваемости трудно пришлось. И нырнула в постель главного, где, кроме нее, такой красивой и умной, уже весь женский штат накувыркался. А что, ничего особенного, даже отличилась на переднем фронте — закрепилась в той постели, а уже затем — и в лучших журналистах издания.

Тахир недолго насиловал Ляльку эту. Ни нежности, ни тепла, ни удовольствия особого не было. Выл, корежил мял, мял ее тонкую кожу и косточки, как зверюга терзает с трудом схваченную добычу. И так хотелось надавить посильнее, сжать шейку или локоток в руке, чтобы хрустнуло и обмякло тельце, — это она принесла беду в дом. На родине когда-то «черных гонцов» убивали на всякий случай… А Лялька и не обиделась вроде, решила, что у него такой секс бытует, с садистским уклоном. Решила кайфовать с извращенцем. Оставила на столе на память одно фото (Тахир просил увезти все), там изображалось нудистское купание и Марина верхом на лысом. Тот конька-горбунка изображает. Тахир взял фотографию, хотел порвать, да за окно, но осенило — ему же физиономия редактора нужна!

Как-то неожиданно резко он заснул. Обычно после нервотрепки и пьянка, и постель не помогают, на сутки бессонница, а тут бревном шлепнулся на диван. Что-то не так?

Из гостиной прошел в другие комнаты, убедился, что действительно Ляля ушла, никаких вещей не оставила. Даже прибралась, посуду в раковину сложила. Зачем? На пьяную бабу непохоже. Он уже стремительно рванул к своему рабочему кабинету, отпер, включил все лампы, минут пять осматривался. Она здесь побывала! У нее был ключ, не ковырялась, и здесь шарила!

Осмотрел стол, полки, везде были им расставлены ловушки, нарушено около половины. Либо не везде порылась, либо часть из них заметила. А теперь самое важное. Подошел к туркменскому ковру на стене над тахтой, нажал клавишу тайника. И там было пусто: улетучились двадцать тысяч (для конторы, не своих), пакет с запасными паспортами, личные документы гэбиста Нутманова и самое главное — две папки с разработками операций и одна дискета.

Тахир задержал дыхание, стараясь двигаться помедленнее, прошел в спальню. Марина с головой ушла в сон, даже похрапывала. Он церемониться не стал, взвалил ее на руки, донес до ванной, опустил на мраморное ложе и включил холодный душ.

Через минуты две жалкая мокрая Марина оказалась способной говорить.

— Сволочи, чего делаете? Что за шуточки?

— Очухалась? Скорее, соображай скорее, Марина, — просил Тахир.

— Что-то случилось? — она мучительно сморщила лицо, откинула назад мокрые волосы (окатив Тахира брызгами), отклонилась от струи душа. — Чего тебе надо?

— Кто эта Ляля? Которую привела. Ты ее знаешь?

— Жена главного. Нашего главного редактора.

— А где она работает? Чем занимается?

— Скажи, что случилось. И выключи, наконец, воду. Я обмочилась даже со страху. Холодно же! — она попыталась вылезти из ванны.

— Снимай одежду, я тебе сухую принесу. И вспоминай, что про нее знаешь.

Он выскочил, приволок охапку из ее гардероба, в руке держал стакан с коньяком и брошенной в него таблеткой растворимого аспирина.

— Тахир! — не унималась Марина. — Ночь же еще! Зачем ты меня разбудил?

— Эта Ляля меня обокрала. Унесла очень важные служебные документы. Из тайника.

— Из какого тайника? Да и не она это, — решила Марина, она уже разделась и обтиралась полотенцем. — Мы же вместе были здесь.

— Ты вырубилась сразу. А немного позже и я вырубился. Она нам снотворное подбросила, судя по всему. У меня в кабинете есть тайник, сейф простенький. Ты о нем не знала. Там есть датчик — и тайник вскрыли сорок минут назад. На кого эта Ляля может работать?

— Не знаю, я в ваших делах не петрю! Чем-то она занимается, я ее на всех тусовках видела. С разными персонами крутится. Зачем-то ко мне вчера приклеилась. А кто она сама… Понятия не имею. Это так серьезно?

— Если она успеет кому-нибудь передать документы, мы с тобой умрем, — он старался говорить тихо, без апломба, чтобы поверила.

— А что, ты вляпался во что-то?

— О чем ты говоришь? — он встряхнул ее за плечи, влил в рот коньяк.

— Что это за бумажки, из-за которых должны убивать? За что меня должны убивать? Кто мой муж, если его надо убивать? — почти заверещала дурным голосом Марина.

Он дал ей оплеуху, она чуть не упала, подхватил, выволок в комнату, бросил на диван.

— Это что, откуда? — Марина увидела на столе фотографию, где голой скакала верхом на мужике.

— Она подсунула мне. Ты спишь с ним?

Марина глядела на него, массируя пальцами ушиб от оплеухи, затем отвернулась, помолчала.

— Да, сплю, — сказала тихо и спокойно. — Я знала, что когда-нибудь ты узнаешь. Сплю с ним. Не с кем, кроме него! Тебя нет, мастурбировать не умею. А с ним можно, и делу на пользу.

— Он у вас давно главным? — перебил Тахир, лихорадочно что-то соображая.

— Больше года. А что?

— Откуда пришел?

— Не знаю. Комсомольской шишкой был в конце восьмидесятых. Как и все.

— Фамилия?

— Пастухов.

Тахир сбегал в кабинет, нашел справочник ЦК, изданный для внутреннего потребления, вернулся в гостиную и принялся листать.

— Есть, вот он, — сказал наконец. — Твою мать, он гэбешник! Пастухов, Семен Евгеньевич, верно?

— Да, но это ерунда какая-то…

— Он гэбешник, из конторы выдвинут в аппарат ЦК и в секретари комсомола. Нам хана, Марина.

— Даже если так, он давно газетчик, антикоммунист по взглядам. Он же ушел оттуда, если и служил вам!

— Марина, — сказал Тахир с сожалением, — твой шеф как минимум полковник КГБ, с таких званий не уходят. Никто не отпустит, да и сам не захочешь. Ох, как же это я сумел влипнуть? Собирай вещи, через полчаса уедешь в аэропорт и улетишь к чертовой матери.

— Куда? — удивилась она.

— Без разницы. На Дальний Восток советую или в Беларусь. Туда, где потише в этой гребаной стране. Подальше, может быть, в Прибалтику?

— У меня же нет загранпаспорта.

— Есть. Если точно, даже два. Но за ними надо будет съездить. И за Тимуром.

— Сейчас, ночью?

— Как минимум через час-другой нас брать приедут или взорвут на хрен. Собирай вещи, дура! — заорал он, не в силах уже сдерживаться.

Жилы вздулись на шее Тахира, желтая кожа пошла пятнами. Марина отскочила, перепугавшись. Покорно ушла в спальню, что-то покидала в чемодан и сумку.

Он тоже запихивал в «дипломат» самое необходимое. Нашел канистру с бензином в чуланчике, расплескал по квартире.

— Господи, — Марина перепугалась еще больше, — ты пожар готовишь?

— Да. Я не могу быть уверенным, что ничего важного не забыл.

— Это же наша квартира. Бешеные деньги заплатили.

— Есть еще одна, старая. И в Москве нам в ближайшие годы не жить. Готова? Пошли.

Он решил сразу не поджигать. Шум начнется, кто-то, перед кем он уже засветился, все поймет и начнет контрдействия. Оставил взрывной механизм, чтобы пожар вспыхнул через час. Раньше никак не должны появиться, да и, по их мнению, он еще спит, как сурок.

В гараже, перед тем, как сесть за руль, проверил всю машину — Ляля могла штучек дрянных оставить, — ничего не обнаружил.

Посадил Марину, закинул в багажник чемоданы, поехали за Тимуром. Что-то решил на ходу, поменялся с женой местами, — теперь она вела, а он достал радиотелефон. Стал названивать своим диспетчерам, чтобы наскрести данных на Пастухова. Попытка — не пытка.

Сделав запрос всем трем диспетчерам, стал ждать.

Марина ехала быстро и аккуратно. Закурила, он тоже решил перекурить, достал «кэмэл», вдруг горько пожалел, что забыл в квартире несколько блоков — не простого, а солдатского, без фильтра «кэмэла».

— Тахир, я знаю, куда мне ехать, — сказала вдруг Марина, — в Алма-Ату.

— Почему?

— Я вчера днем с Пастуховым была, разговаривали. Ну, он для меня квартиру снимал, точнее, для свиданий. Кстати, очень тобой интересовался…

— И ты про меня рассказывала?

— Ну, иногда, что-нибудь такое, интимное. Любовников всегда мужья интересуют, так заведено.

— Что про Алма-Ату?

— Он мне предложил туда поехать в командировку на длительное время. Сделать большую серию очерков о сегодняшнем Казахстане: политика, экономика, межнациональные отношения, криминальная ситуация. И я согласилась. Должна была вылететь через два дня. Просто забыла вчера тебе сказать, напилась сильно. Приказ им подписан, даже командировочные в кассе получила, пятьсот баксов. Могу ехать. Вот только, если все правда, Пастухов может отменить мою поездку…

— Не отменит, — сказал Тахир, — лети в Алма-Ату. Хотя и не знаю, к лучшему это или наоборот. Но мой отец тебя в обиду не даст, точно. И Тимурку. Не помнишь, там с утра пятьсот третий вылетал? Или пятьсот двадцать третий?

— Откуда мне помнить?

— Ладно, решили, лети. Сразу с моим отцом свяжись. Вот списочек тебе набросал, — Тахир протянул листок. — Это разные люди, здесь, в Алма-Ате, в Питере, они тебе деньги наши вернут, если что. В Алма-Ате лучше не светись, поживи тихо, одна. Чтобы никто тебя не вычислил.

— Ну и ну, прямо боевик, — сказала Марина.

В пансионате без скандала не обошлось. Старушка, сухой и заносчивый «божий одуванчик», не желала отдавать ребенка среди ночи.

— Как вам не стыдно! Вы же отец! — стыдила, тряся бигудями, запахиваясь в халат. — Разбудить ребенка ночью, куда-то везти под дождем! Кошмар! Травмировать детей мы не позволим.

— Бабуленька, — Тахир беззастенчиво вдавливал ее в коридор заведения. — У нас несчастье, срочно все вместе, с женой и сыном, должны лететь самолетом. Давайте, я Тимура в одеяльце заверну и он даже не проснется.

— А чем он позавтракает? У нас режим питания, вы испортите ребенку желудок. Нет, вообще, я не главная, Зоя Васильевна главная, приезжайте с утра, с ней разберетесь. У нас невозможны подобные нарушения распорядка!

— Милая бабушка, я очень и очень ценю ваши правила и распорядок, потому и Тимура к вам устроил, — заверял Тахир, бабушка пятилась перед ним, и они уже подошли к спальне. — Но никак нельзя нам задерживаться. Чепе случилось, простите великодушно!

Бабушка понимала, что проигрывает, ее шепот приобрел свистящие разъяренные нотки, после чего она гордо отвернулась и отошла в сторону.

— Делайте, как знаете. Но к нам с ребенком больше не заявляйтесь!

Тахир прошел в темную спальню. Только две кроватки были заняты, значит, Тимурке пришлось бы здорово скучать в эти выходные, если бы не неприятности папаши. Разглядел золотистую головку сына на подушке. Нагнулся, поцеловал (его двухдневная щетина кольнула мальчика, и тот заворочался во сне), завернул в одеяло, нашептывая что-то успокаивающе, понес наружу. Марина ждала у входа.

— Дай им денег, российских, я тут одеяло прихватил, — сказал ей Тахир, уложил снова посапывающего пацана на заднее сиденье.

Марина попыталась поворковать со старушкой, но та быстро захлопнула обиженно дверь, загремела замками и запорами. Расселись в салоне, теперь Тахир за руль.

— Сейчас еще в одно место, там деньги для тебя и кое-какие бумаги. За двадцать минут успеем, — объяснил жене, и БМВ резко стартовал по пустому осеннему бульвару.

Еще через полчаса он посадил жену и сына на такси. На приметном БМВ разъезжать становилось опасно. Дал Марине пистолет, та перепугалась.

— Он газовый, из пластмассы. Тут двадцать зарядов, пуляет метров на пять. Бери, можно и в самолет пронести, да и пригодится наверняка. Самой не нужен, так ради Тимурки захвати. Ну же!

Марина сдалась, спрятала «ствол» под кофту. Договорились, что она позвонит из Домодедово подружке московской, оставит сообщение, все ли нормально. Уехали. Тимур так и не просыпался, даже когда Тахир стиснул его и снова поцеловал на прощанье. Тахир никак не мог представить, что, возможно, больше их не увидит. С женой он не целовался и ничего не сказал. Марина тоже молчала, хмуро поглядывая в сторону пустого шоссе с разноцветными огнями.

Все три диспетчера дали на запрос о Пастухове отрицательный ответ. Двое вообще не объяснили, почему им не удалось найти адреса и данных, третий оказался многословней (Тахир узнал его по голосу, когда-то работали на пару, потом оперативника подстрелили и теперь он отдыхал «кукушкой»).

— Тахир, ты сам имеешь представленье, о ком спрашиваешь? — спросил диспетчер.

— Да, он из конторы, — сказал Тахир и замолчал.

— Именно, — подтвердил диспетчер. — Причем обитает аж под ее потолком. Никто не имеет права выводить тебя на него. Не пытайся, неприятности будут. Все, отбой, и удачи тебе.

Тахир поехал к этому диспетчеру на точку. Работал тот в районе метро Аэропорт, сидел на телефоне в скудной служебной квартирке. Когда Тахир ввалился, попивал чаек. Приезду не удивился, он был опытен и калечен, чаевничал дальше и ждал начала разговора. Налил чаю Тахиру.

— У тебя тут чисто? — спросил Тахир (все, что происходило — его появление и разговоры, — было строжайше запрещено, а ставить под удар собеседника не собирался).

Тот кивнул, это значило, что тут не записывают.

— Пастухов. Он выкрал у меня служебные документы, а я, как знаешь, в подполье. Если разгласит или хотя бы по этапу наверх передаст, крышка мне, может быть, всем остальным кураторам, всем из обеспечения. Пять кураторов и пятьдесят обслуги.

— Да, конечно, обидно будет, — кивнул диспетчер. — Дело ваше полезное, но скандальное, многие не поймут. Как пить дать, засветит, заговор разоблачит. Или без шума обойдется, вас всех под землю, ему две звезды на погоны. О Пастухове плохие истории всегда рассказывали. Гнилье.

— Ты «кукушкой» долго не протянешь, — сказал ему Тахир.

— Конечно, — диспетчер не обнаруживал уныния, с интересом поглядывая, как будет Тахир выкручиваться. — С полгодика еще покукую, а потом на улицу вышвырнут. С пособием по инвалидности. Или в сторожа, в учреждении вахтером обещали пристроить. Пальто на плечики вешать. Я даже лейтенанта не успел получить. Хотя майорам, думаю, поганей живется. Точно?

— Десять кусков, — тихо сказал Тахир. — Кража была два часа назад, этой ночью. До рассвета еще часа три. Он сейчас дома засел, изучает, самое вкусное про запас откладывает. Там копаться долго нужно, дискету расшифровать. Спозаранку никуда не пойдет. А потом уже не успеет, и мои документы с ним исчезнут.

Диспетчер ничего не отвечал, что-то не спеша решая. Тахир тоже молчал и ждал.

— Как семья? — спросил диспетчер.

— Уже улетели, — ответил Тахир. — И квартира моя сгорела уже. Веселая ночка.

— Веселая, — кивнул тот. — А на чем прокололся?

— Баба. Его жена в подружки к моей набилась.

— Это двое в курсе, — заметил диспетчер.

— Они вместе. Успею.

Снова помолчали. Напарник подкатил свое инвалидное кресло к окну, выглянул во двор.

— Твоя тачка? — поинтересовался, посмотрев на БМВ у подъезда.

— Да, — Тахир удивленно поднял брови, не понимая, зачем машина инвалиду.

— Думаешь, на хрена? Я еще похожу, Таха. И погоняю на колесах. Ты понял? — обозлился инвалид.

— Понял. Бери. — Тахир написал на листе в блокноте пару фраз. — Вот, держи. Это документы на машину, а записку покажи в моем райотделе, в милиции, тебе без звука тачку переоформят. И это твое.

Выложил пухлую пачку стодолларовых купюр сверху на остальные бумаги. Диспетчер кивнул, достал из кармана давно заготовленную бумажку с адресами.

— Вторая из этих хаз, скорее всего. Если боится, там будет отсиживаться.

— Счастливо, — кивнул Тахир, встал и пошел к входной двери.

— Удачи, — ответил диспетчер.

Пять утра. Сонная подружка Марины сообщила по телефону, что у той все нормально, вылетают в полшестого утра. Тахир на такси помчался к проспекту Мира, с ненавистью замечая, как на востоке начинает сереть небо. С Мира свернули на Бориса Галушкина, где на повороте торчал высотный дом. Когда-то его отгрохали для киношников, в нем у Тахира была первая конспиративная точка. На правой бетонной опоре дома виднелось несколько выщербленных отметин. Это на него сделали наезд то ли чеченцы, то ли ингуши. Тогда обошлось, сейчас вот что будет? Проехали мимо трех общаг, подъехали к мосту, за которым уже угадывались кущи Лосиного острова.

— Здесь сворачивай во двор, — сказал таксисту Тахир.

— Нет, братан, — хмуро отказался тот, потянувшись рукой за монтировкой.

Боялся «черного» пассажира, решил подстраховаться. Тахиру было не до споров, расплатился, вышел и пешком потопал на хазу Ржавого.

Хаза располагалась на первом этаже, подъезд был донельзя расписан и загажен. Зайдя, Тахир понял, что время выбрал неудачное, — в квартире не спали, слышны были и крики, и музыка. На площадке мусолил «беломорину» пацан лет восемнадцати, тоже под градусом.

— Ты куда? — спросил грозно.

— С чего такая гулянка? Мне бы с Ржавым потолковать, — миролюбиво ответил Тахир, напирать не стал, ждал.

— Ты вали лучше, поминки у нас. Двух парней убили. Понял? — пацан борзел помаленьку. — Не до дел, гнида ты желтая, вот такой черномазый наших и замочил.

— Иди и попроси выйти Ржавого, сучок, — сказал Тахир. — Скажи, куратор просит выйти потолковать.

Пацан вместо ответа решил вдруг атаку изобразить. Сперва довольно ловко метнул ножик, маленькое утяжеленное «перо». Тахир дернулся (никак не ожидал нападения), железячка тюкнулась о штукатурку в сантиметрах от головы. Тут дошло до Тахира, что пацан обкуренный.

— Не лезь, пацан, — попробовал объяснить совсем уже обиженный Тахир.

Тот, опять проявив недюжую сноровку, оперся руками о перила, взметнулся телом навстречу Тахиру, пытаясь ударить обеими ногами. Тахир отшатнулся, парень пролетел мимо и загремел в дверях подъезда. Тахиру пришлось стучать в дверь. «Кто еще?» — закричали голоса изнутри.

— Колю Ржавого, — вежливо попросил Тахир.

В дверном глазке поморгали чьи-то ресницы, повозились с замками, приоткрыли дверь — и сам Ржавый, а за ним еще пара голов и руки с «Калашниковыми» высунулись в проем.

— Ты? — поразился Колян.

— Я.

— Сам пришел? — не унимался Колян.

— Сам, — Тахиру надоело препираться. — Ты писульку мою получил? Соображай, времени нет.

— Получил.

— Что решил?

— Ну как, вроде толково, если не бздишь. Люди о тебе тоже хорошо говорят. Уходи сейчас, сам видишь, — Ржавый попытался закрыть дверь.

Тахир подставил ногу.

— Не могу, нужда в тебе есть.

Наконец Ржавый решился, что-то сказал своим, те отошли. Сам вышел в подъезд, брезгливо посмотрел на ушибленного пацана, тот на четвереньках лез к двери. Вышел с Тахиром из подъезда, не пряча в правой руке пистолета.

— Ты че, один приехал? — спросил у Тахира, придирчиво изучив дворик. — Мои хлопцы разорвать тебя готовы. Сдурел.

— Мне не с пацанами этими дела делать. А с тобой. И тех салаг сам подставил, поэтому заткни им пасти. И пушку свою засунь подальше.

Пистолет провалился в карман штанов. Ржавый ждал, покачиваясь на пятках.

— Теперь мне от тебя услуга потребовалась. Быстро надо, — сказал Тахир, не обращая внимания на понт собеседника. — Нужен гранатомет, эрге, какой-нибудь последней модификации, чтоб не здоровый, и пара зарядов к нему. Калашников, тоже складной, с парой магазинов. Да, желательно еще полевой бинокль с хорошим увеличением. Можешь сделать?

— Я все могу, — заявил Ржавый.

— Тогда неси. Здесь держишь?

— Где держу, мое дело. А ты жди через полчаса на мосту, — Ржавый показал в сторону Лосиного острова.

В первый раз за последние сутки Тахиру явно повезло, причем в главном. Диспетчер подсказал правильное направление: Пастухов действительно отсиживался на запасной квартире, в пятиэтажке, недалеко от метро «Калужская». На этом факте везуха не закончилась. Старый умудренный гэбист имел очень неудачную квартиру — на третьем этаже, окнами во двор.

Тахир поднялся на площадку пятого этажа в доме напротив, смог разглядеть в бинокль сквозь окна все, что нужно. Там был сам Пастухов, которого Тахир опознал по фотографии, была Ляля, очень оживленная, отдохнувшая от сумасшедших приключений (в отличие от Тахира), в веселеньком халатике. И еще один — молодой человек в костюме-тройке и при галстуке, явно не случайная фигура в этой предрассветной компании.

Ляля готовила на кухне кофе, ее Тахир увидел первой, мужики долго отсиживались в комнате за плотно задернутыми шторами, но поочередно вышли к Ляле перекусить, оба усталые и измученные. «Попотели над ворованным, — злобно констатировал Тахир, — скорее всего, на ксероксе копии для себя делают. Или уже над дискетой страдают».

Идеальным вариантом было бы попасть на чердак, чтобы достать их оттуда сверху вниз (самая удачная траектория для поражения, плюс соображения собственной безопасности), но чердак был заперт и забит длиннющими гвоздями — во всех трех подъездах. Время капало, сокращая ему возможность маневра и отхода, поэтому не стал пробиваться на чердак. Обошелся без церемоний, спустившись на четвертый этаж, почти напротив окон Пастухова.

Выдрал узкую раму с двойными стеклами (шуметь здесь было совсем опасно). Начал спешить, шел седьмой час, вот-вот люди на работу выходить начнут. Окна подъездные плохие очень оказались, одно выше головы, второе, которое он раскурочил, на уровне колен. Пулять лежа придется.

Распаковал РГ (принес в чертежном круглом футляре), собрал в боевое положение, навернул черный заряд с красной полоской на боеголовке, то есть зажигательный. Чертыхнулся, сменил заряд, сначала надо было всадить осколочный для стопроцентного поражения. А затем уже поджигать.

Лег, раскинув ноги, поставил прицельную планку, навел на центр окна гостиной, на какой-то цветочек в рисунке штор. И пустил ракету, Ох, и шарахнуло по ушам!

Пышный, великолепный огненный факел пронесся по лестницам за его спиной, вспучивалась и дымила масляная краска на стенах, черная гарь сразу осела на известке. Хорошо, хоть двери не повышибало.

Заряд точно вонзился в центр окна, на секунду исчез (Тахир успел заметить дырку на месте цветочка). А потом вспышка и грохот, волна от взрыва вышибла рамы окна и часть кирпичной кладки, пламя и дым закрыли обзор.

Тахир поспешно, обжигая о раскаленный гранатомет пальцы, навернул теперь уже зажигательный заряд и пальнул по окну кухни. Теперь уже пламя от взрыва вылезло гораздо более длинное, яркое, и гул огня стал слышен Тахиру, напряженно смотрящему. Боялся, что кто-то попытается выпрыгнуть из окна. Где-то выше в подъезде хлопнула дверь, завизжали голоса.

У него лицо и руки измазались в копоти, от одежды несло газами и гарью. Но он быстро и спокойно разобрал гранатомет, засунул в футляр, футляр под куртку и вышел из подъезда, никого не встретив.

Это было нерасчетливо, но он побежал в квартиру Пастухова.

И в чужом подъезде хватало дыма, горели деревянные перила на лестнице, суматошная толпа носилась по пролетам вверх и вниз.

Около искореженных стальных дверей, свалившихся на площадку, толпились мужики, не решаясь войти к Пастухову, — сильнейший жар отталкивал всех смельчаков.

— Скорую, пожарную, звоните! — закричал Тахир, пробиваясь ко входу. — Водой облейте!

Его окатили из ведра, он сунул девке футляр и дипломат (жди здесь! — сказал ей, она закивала), нырнул в горящий коридор, прижимая к лицу мокрый платок. Сперва пробрался в комнату — от обоих мужиков остались полузажаренные туши без рук, ног и голов. Он выскочил на кухню, трупа Ляли не нашел, побежал по коридору к ванной — здесь она и была, обгорелая, страшная, на ней еще что-то горело. Бесформенное тело ворочалось, забившись в угол, надрывно и тихо поскуливая. Его охватили отвращение и страх, но справился, схватил это за черную головешку ноги, вытащил в коридор — люди из подъезда увидеть этого не могли — и опрокинул горящий шкаф на корчащееся тело. Он не мог ее здесь оставить живой. На нем уже горели куртка и волосы, ничего не видел, едва передвигаясь, выскочил к людям, его стали поливать из ведер.

— Ну? Что? Кто там? — кричали ему.

— Все, все мертвы, — бормотал он, — и редактор с женой, и еще кто-то. Убили, сволочи, убили…

И пошел, горелый, грязный, прочь. Люди расступались, видя, какое у человека горе. Свои вещи не забыл забрать у девушки.

Отойдя достаточно через речку, лесок, проспект, все еще малолюдный, в какие-то заводские дебри из заборов, куч металлического хлама и недостроенных корпусов, он присел передохнуть. Сорвал прожженный парик, омерзительно воняющий паленым волосом, нахлобучки с носа и подбородка, усы, линзы цветные из глаз выдавил.

Снял всю одежду, оставшись в семейных трусах. Облил из флакончика кучку на земле и поджег. Из «дипломата» достал запасную одежду: джинсы, свитер, кроссовки, носки, тонкую нейлоновую курточку. Ненужный РГ запихал в груду металлолома, подготовленного под прессовку.

Посидел, вспоминая, правильно ли все сделал. Интересно, что «песни мщения», радостного огонька, который обычно грел душу после вот таких удачных разборок, на сей раз не было. Визг изуродованной и горящей Ляли звучал в его голове.

Раскидал пепел после костра. Документы и деньги у него были. Уверенность, что пока никто на хвост не сел, тоже, но что дальше делать — Тахир не знал. Соображать с устатку разучился. Решил добраться до самой надежной «берлоги» и отоспаться. А там уже покумекать, высунуться, разведать обстановку.

Скорее всего, выберется на попутках из города и области, там электричками и «камазами» до Урала, дальше из Свердловска совсем просто поездом попасть в Алма-Ату.

Хлебнул грамм пятьдесят коньяка. Тучи освободили на небе место для восходившего солнца. Непривычная для Москвы синева порадовала Тахира — такое небо он видел лишь дома, на родине. Особенно в горах, где-нибудь на вершине пика! Наверняка это хороший знак — так решил Тахир. Кряхтя, поднялся и побрел к дороге ловить частника.

Под надежной «берлогой» подразумевался выселенный четырехэтажный дом в старых кварталах недалеко от Таганской площади. Еще недавно здесь жил его троюродный брат Форхад, с третьей или четвертой женой, с двумя пацанами и дочкой от разных браков. Когда-то Тахир служил в армии, в московском гарнизоне, водил к брату девок, отъедался и отсыпался. Форхад не спешил, подобно соседям, выселяться из дома, предназначенного под капитальный ремонт. Его огромная коммуналка (комнат Тахир так и не сосчитал, но больше пятнадцати, точно) опустела, а братан зажил на широкую ногу: натаскал приличной мебели, не платил ни за газ, ни за свет, ни за телефон. Дом год за годом ждал ремонта, а коммуникации не отключали, правда, горячей воды не было. Ну зато газовая колонка для нагрева имелась.

Тахир иногда помогал ему вышибать с мордобоем бичей и гопников, — дом для всех был лакомым кусочком. Потом Форхад, завязав в очередной раз с браком, чудом обнаружил в Москве юную уйгурскую невесту и победителем направился на историческую родину, в райцентр Чилик под Алма-Атой, причем с оравой детей. Ключи оставил Тахиру.

Раза три-четыре за последний год куратор наведывался сюда. Никогда по службе, лишь если хотелось, чтобы никто не нашел. Смотрел черно-белый телик, звонил по межгороду родителям, чаще просто отсыпался сутками. Или пил по-черному один либо с подцепленной на улице девчонкой.

Был здесь и очередной «тайничок» с деньгами, оружием, продуктами. Здесь же он прятал самый опасный и самый важный свой «капитал» — пять дискет.

Перед тем, как «залечь», он смотался на Останкинские пруды за посланием от узбеков: ничего срочного там не ожидалось, но порядок есть порядок, а если обнаружат, что послание невостребовано, — шугануться могут, еще сами в московскую контрразведку с извинениями придут. Страха перед старшим русским братом у новоявленных спецслужб пока хватало. Разве что хохлы, не считая прибалтов, те да, те жестко и нагло заработали — соответственно по шеям крепко и без объяснений частенько получают. Пока сносят воспитательные меры молча, исправно вылезая на рожон.

Без компьютера ему около часа потребовалось, чтобы расшифровать записку, да еще и на узбекском языке. С грехом пополам прочел:

«Асалам алейкум, хаджи, с прискорбием сообщаем тебе, что убит твой отец второго октября. Если тебе уже известно о страшной беде, прими наши соболезнования и наши молитвы аллаху»

Отец умер позавчера. По-мусульмански поспешно его должны были похоронить вчера или, в крайнем случае, сегодня. Никто не сообщил. Ни свои, ни чужие. И он никогда отца больше не увидит. Не простится, не спросит, как ему, заблудившемуся сыну, жить дальше? Где он ошибся? Во что еще можно верить? Кто убил отца? Почему ему не сообщили?!

Тахир уже не задумывался, что зверски устал, что это безрассудство, — достал две бутылки водки из холодильника. Плакал, когда распечатал, налил и выпил первые двести грамм. Кстати, в послании узбеков была приписка, ему малопонятная: умирая, твой отец сказал — передайте Тахиру, пусть ищет защиты у Аллаха и боится шайтана. Отец был совершенно равнодушен к религии, и Тахир подумал, что это узбеки взывают к его корням. Но что-то его зацепило.

Он поставил на старенький магнитофон с олимпийской символикой кассету: взошел на минарет мулла, закричал, запел о своем горе под синим аравийским небом, среди желтых песков, взывал к Аллаху и просил о самом важном. А Тахир слез со стула, здесь же на кухне встал на дрянной коврик у порога, склонился в поклоне, прижимаясь лбом к потрескавшимся грязным паркетинам. Он знал, что должен как-то почтить делом смерть отца, а плакать ему было бы стыдно. Пока не кончилась запись на кассете, он качался на коленях, клал поклоны и повторял:

— Аллах акбар, аллах акбар…

Затем встал сел на стул и налил очередную порцию выпивки.

Сколько прошло времени, не знал, выпивка исчезла, в углу беззвучно мигал телевизор. Когда по московскому каналу началась криминальная хроника, Тахир добавил громкости и начал внимательно слушать.

Об убийстве Пастухова сообщили сразу, с помпой, как об очередной атаке на лидеров демократического фронта. Но конкретно об убийцах, о человеке с приметами Тахира не говорилось. Службы либо решили спустить дело «на тормозах», либо разбираться с ним, Тахиром, если его уже вычислили (а этого следовало ждать), в своем узком кругу.

Кончилась криминальная хроника и уже отдельным выпуском пошло интервью с его, Тахира, непосредственным шефом, старшим следователем ФСК по борьбе с организованной преступностью. Шеф вонзился прямо с экрана своими черными продолговатыми зрачками ему в душу, Тахир решил, что так и было задумано, шеф хотел что-то дать понять ему. Шеф криво улыбался и решительно стучал кулаком по столу — значит, угроза? А говорил совсем другое.

Сказал, что, к большому сожалению, уважаемый Пастухов занимался не только своей газетой, но и иным бизнесом, имел контакты с мафиозными кругами, замаран коррупцией, отмывал «грязные» деньги и переводил за границу огромные суммы: были названы номера счетов и названия банков, с которыми сотрудничал Пастухов. Шеф уже мельком добавил, что убийцу они найдут обязательно, но говорить тут надо о сведении счетов между конкурентами либо о мести проигравшей стороны в борьбе за власть в уголовной среде. Никак не о покушении на демократию.

Это могло означать, что его отпускают. Тахир не раздумывая взял лист и накатал рапорт об увольнении (либо о длительном отпуске без содержания по семейным обстоятельствам и для поправки здоровья). Указал в рапорте, где хранятся все документы по его кураторству (в сгоревшей квартире и меньшая часть в «сейфе» одного из диспетчеров). Подарил походя конторе большой и жирный кусок. — на днях несколько «подшефных» группировок должны были отстегнуть платежи за услуги. Конверт решил послать обычной почтой — пусть выматерят его напоследок, говорят, от этого дорога будет спокойней.

Еще час размышлял, возвращать ли то, что своровал с помощью компьютера и теперь хранил на дискетах. Контора могла не знать о личности проникшего в систему архива. Могла не ведать, в каком масштабе он черпал информацию. Действительно, половина записанного на дискеты касалась именно его, куратора Нугманова, деятельности, и это была обычная подстраховка, алиби, защита. Вопрос о возвращении дискет был очень важен, а у него давно кончилась выпивка — ни напился, ни протрезвел, так не надумаешь много. Плюнул, решил дискеты оставить себе, а пока выйти за покупками.

И запой продолжился. Вдрызг пьяный и страшный азиат ввалился под вечер в универмаг «Таганский», круша там все подряд, набрал водки, колбасы и сыра, булок, попытался расплатиться долларами. Девочки-продавщицы не оплошали — обслужили, как в Нью-Йорке, только подороже вышло. Он вернулся в берлогу, поел чего-то. Часа через два потерял контроль (что бывало очень редко — он даже пытался какой-то бабе позвонить, но, на его счастье, именно в эту ночь в доме отключили телефон), потерял и память, рассыпались прахом заботы о работе, о семье, о жизни и ее спасении, погрузился в грезы…

Изо всех мертвецов, неуклюжими и скромными тенями толпящихся за его спиной, лишь один иногда интересовал Тахира. Причем именно тот, тот единственный, которого, если исходить из правил уголовного кодекса, он и не убивал. Пальцем не тронул. Тахир зачастую имени его вспомнить не мог. Помнил, что был в школе друг, умный, понимающий и прощающий многое Тахиру. Много вместе гуляли, базарили ночи напролет. Здесь, в Москве, вместе бывали, друг учился в институте, а Тахир лямку военную тянул (друг закосил от армии — и Тахир ему это не простил, не по-мужски!). Тот институт бросил, решил в горах жить, далеко от мрази городской, а Тахир решил с мразью этой бороться. А потом как-то в горах друг погиб, шел с Тахиром на трудную гору, Тахир дошел, а друг погиб, сорвался на последних метрах. Тахир в горах плохо понимал, подстраховать не сумел, это он, конечно, сука. И сын у Тахира, светловолосый, белокожий Тимурка, уже теперь очень похож на друга. Как напоминание, как искупление вины, как прощение, да, именно как прощение, Тахир был в этом уверен.

Громко и расчетливо капала вода в душе, тикали часы на подоконнике. Было утро, какой-то пацаненок с ранцем за спиной спешил в школу, увидел в окне Тахира, который плакал, лежа лицом на досках стола, загляделся. А потом вприпрыжку побежал дальше, уже опаздывая.

Сын Тимурка был зачат в ночь после гибели друга, там, на турбазе, и дух, и душа друга вошли в сына. Так пел Высоцкий: хорошую религию придумали индусы, что мы, отдав концы, не умираем насовсем… И друг, друг Сашка, его звали Сашка… он тоже верил в буддизм. А сам Тахир тогда был безумен, был искалечен, окровавлен, он полз на турбазу, сдирая ногти, пронзая нутро осколками ребер, но он пошел в ту ночь к Марине, чтобы победить, провел с ней ночь, их первую ночь. И успел, и дух друга переселился в его сына. И через девять месяцев, тютелька в тютельку, сын народился, уже в Москве, в задрипанной общаге, жили в комнатушке, Тахир стирал жене трусы и халаты, ночнушки, носил ей в роддом. А потом закупал и стирал пеленки, ползунки, ночами разгружал вагоны, а днем бежал в ту свою школу шпионов и диверсантов. И он все делал, чтобы жене и сыну было хорошо, чтобы они его любили. Чтобы начальство его ценило, чтобы хвалили; где мозгов не хватало — там потом, трудом, яростью брал. И был одним из лучших в выпуске. Что же с ним сделали? Кому теперь он нужен?

А его мать, родная, добрая мать, возненавидела сына, белобрысого Тимурку, кричала на его жену — джаляб (блядь)! Она ничего не поняла. Тахир ее уважает, обязательно, до конца, но тогда он не мог ее простить. И что теперь, теперь ему ясно, что мать тогда сердцем угадала, а Марина стала блядью здесь, в Москве, в этой ржавчине, среди змей, хорьков и крыс запуталась, потерялась, измазалась.

Сможет ли он ее простить? Или надо убить, спрятать, а Тимурку оставить себе? (у Тахира затряслись руки, ходуном, как в припадке падучей, прыгали по столу, как две уродливые лягушки…) Здесь, в Москве, он бы даже простил, или если бы был жив отец. Отец, который дома молчал, ужинал, а потом лежал на ковре у телевизора, слушая снисходительно ворчание матери, ее упреки или жалобы на сыновей, или когда он резал барана в Чилике, ловко и быстро свежевал, в минуты шкуру сдирал…

Как раз крысы, десяток смелых и крупных, пискляво возились на кухне, шныряли под ногами у Тахира, догадались, что в заброшенном доме появилась еда. Он кидал им куски колбасы, крысы дрались за нее. А когда отключался, сами прыгали на стол, жадно теребили колбасный батон, иногда покусывали его пальцы и слизывали капельки крови. Он не чувствовал укусов.

После четвертой бутылки устал пить. Сидел в дреме, ожидая сна или нового приступа энтузиазма к спиртному. Холод и усталость понемногу выветрили опьянение. Вернулся мыслями на грешную землю. Решил не дергаться и не мучиться, а лететь в Алма-Ату. Вот лишь для порядка махнет с утра на «стреле» или «авроре» в Питер, там тоже рейсы на Алма-Ату есть. И несколько хороших ребят, знакомых еще по школе КГБ, работают. В московских тусовочках они не замешаны, если что, помогут. Хотя бы скажут, объявлен ли на него всероссийский розыск.

А в Москве ему прощаться даже не с кем, жил здесь пять лет, учился, работал, а, как волк, никого не заимел, всех боится и ненавидит, ото всех лишь угрозы ждет.

Ну и пошел на фиг этот город златоглавый, Тахир пойдет к себе домой. Даже если его там не ждут! На похороны отца не позвали…

Он упал со стула на пол, распутав жирных крыс, и тут же заснул.

Часть третья

ПЕТЛЯ ПОВЕРХ РОДНОГО ОЧАГА

(Алматы, осень 1993 года)

«Чего боюсь я, просыпаясь,

Попробуй угадать с двух раз.

На гору У-Тань-Шань взбираясь,

Отец не взял с собою нас».

Хиппи по прозвищу Урфин.

Глава 1

ВОЗВРАЩЕНИЕ В НЕЗНАКОМОЕ МЕСТО

Она ведь не верила мужу, давно уже, ни в чем и ни на йоту. Уже давно, после обид, отчаяния, после ругани и настойчивых попыток понять и объясниться Марина махнула рукой на свою семейную жизнь.

Как и о чем говорить женщине с мужем, если, ввалившись домой заполночь, весь в помаде, пудре, пьяный, он, как хамло, валится спать, даже не отмывшись от объятий дешевой (судя по качеству косметики и парфюмерии) проститутки? А на ее гневные вопросы отвечает:

— Извини, Маринка, где и с кем я был — секрет государственной важности… У тебя допуска ведь нет!..

Доходило до идиотизма: именно в Москве Тахир вдруг вспомнил, что он уйгур из знатного рода, азиат, почти восточный владыка. Одно время требовал, чтобы она не смела садиться за стол в гостиной, если к нему пришли мужчины. По его мнению, ей надо было подать еду и выпивку, вовремя убрать со стола, как официантке в столовой, а остальное время сидеть на кухне и ждать, когда понадобится. Фантастика! Пробовала жаловаться сокурсницам в университете, те даже не жалели, а энергично пальцем у висков крутили. И, естественно, ее знакомым и подружкам вход в их дом был заказан. Это продолжалось около года — жуткий азиатский сезон, — пока Марина не плюнула на закидоны мужа и решила жить так, как именно ей было интересно и удобно.

Приглашала домой, кого хотела, ходила, куда хотела (Тахира в музеи и театры силком не могла вытащить) и с кем хотела. Замужней женщине нельзя появляться в «свете» одной, это и Тахир твердил, и в самой Москве так было принято — не укоряли, просто косились, тоже иногда азиатчиной в столице попахивает. А кавалеров ей Тахир из числа своих знакомых не представил. Ну и получил, чего заслуживал, сама нашла себе и кавалеров, и поклонников. Она была красива, была молода, достаточно умна и «дерзновенна» (так выразился москвич-сокурсник, когда пришлось его детдомовским жаргоном отшить, нормального языка не понял).

Марина не верила в эту работу Тахира. Поначалу он был типичным военным, ездил в Афганистан (во время учебы в высшей школе КГБ), затем мотался по командировкам в «горячие точки», привозил сувениры и фотографии. И в те времена все было понятно. Ждала, волновалась, хотя, странное дело, не очень она волновалась. Ей казалось, что Тахир — это такой идеальный воин, и с ним ничего не может случиться. Бывали какие-то легкие ранения, царапины, к ним сам муж относился презрительно. И по рассказам его, участвовал не в войнах, а в играх, где противники были на голову слабее и глупее. И она сама стала воспринимать его работу как нечто «легкомысленное», — а насколько это не соответствовало действительности, недосуг было задуматься.

Но в последний год работа его стала совсем мифической. Ни слова о ней не дождалась от Тахира. И сам муж постепенно становился ненормальным: ни с кем не дружит, раньше хоть какие-то приятели гэбешники были, больше никого не осталось; чего-то боится, вот, например, квартиры меняли лихорадочно; какой-то загнанный, ожесточенный, дикий и дрожащий, как заяц степной — тушкан. Ну, не заяц, так хорек.

Что это за работа — без точного адреса, с какими-то «секретными» номерами телефонов, которые меняются каждые два-три дня, и их нельзя записывать. Только запоминать.

— Звони мне лишь в крайних случаях, если что-то очень опасное случится с Тимуркой или с тобой, — говорил Тахир, диктуя номер.

А внезапная простуда Тимурки — это опасно? Если температура под сорок, и врачи велят везти в больницу. Мальчик очень часто простужался, рос худеньким и болезненным, и врачи говорили, что надо менять условия ему, — а как их менять? Да и номера эти идиотские, она их через час забывала, не шпионка все-таки.

Со временем, познакомившись с «новыми русскими», молодыми бизнесменами, Марина поняла, что стиль жизни мужа неотличим от ихнего — те же исчезновения на недели и даже месяцы, те же пьянки и бабы, шальные огромные деньги (а денег у Тахира появилось много, только жену это недолго радовало — муж пропал). Знакомый уже ей непрерывный страх, куча всевозможных предосторожностей от пистолета и бронежилета на себе, охранника за спиной до засекречивания места жительства, наличия жен и детей, родителей и родных мест. Только вот у Тахира их удали, выпендрежа не было, не тянулся к «красивой жизни» напоказ. Марина стала подозревать, что он снова пустился в бизнес — такой начинающий, удачливый и очень осторожный волк. Затем она стала подозревать, что, скорее всего, это мафиозный бизнес, потому что ее муж жил, как на войне. В чем-то, конечно, она была близка к истине.

Иногда Тахир мягчел, будто бы выныривая из хаоса, который сам же и создал, старался приблизиться, столковаться. Да вот одичал уже слишком, если не навсегда и безвозвратно. Устраивал вдруг ей «праздники жизни». Но какие!

Увозил за тридевять земель, куда-нибудь под Владимир, Псков, Новгород, в леса, в дебри, на подозрительные роскошные усадьбы, от партийных бонз оставшиеся. С ресторанами, саунами всеми прочими достоинствами (вплоть до заказной охоты — сама разок с вышки по кабану пуляла, вроде в ногу ему попала; Тахир ждал, ждал, не выдержал и срезал животинку с первого выстрела — в ухо), также рыбалки, катание на катерах и водных лыжах, грибы и ягоды. Но жили они там чуть ли не в полном одиночестве! Лишь противно скребся в двери по утрам вышколенный служака, желающий ретиво исполнить все, чего изволите. А Тахир спал! Сутками по приезду и дальше по три-четыре раза за день заваливался на боковую. Она утыкалась в книжку, смотрела по «видику» комедии, играла на пару с крупье в казино, тоска брала… Пыталась просто погулять в лесу, подальше от строений и оград, грибов насобирать, но лишь напугалась. За ней двое следили! Издалека, случайно их обнаружила. К мужу бросилась, а он объясняет:

— Они за тебя головой отвечают. И должны в любой момент быть рядом. Ты в одиночку далеко не уходи, так спокойней и ребятам хлопот поменьше.

— А если бы я там пописать села?

— Ну, отвернулись бы, ребята вышколенные. Тактичности их тоже учили.

Не объяснить такому чурбану, что противно знать — за тобой все время следят!

Сам лишь жрет, спит, напивается каждый вечер и валится на нее ночью, взогревшись порнухой по телику. И не вникает, что ей противно…

Вот так у них «отпуска» и «уик-энды» проходили, пока она не стала увиливать от выездов на бронированные лона природы. Сидела одна в пустой роскошной квартире, с набитым холодильником и забарахленными шмотками шкафами, с вечерними туалетами на вешалках, которые некуда было надеть. Заворачивалась в плед и грелась у камина. Ведь и сын чаще всего находился в пансионе, там его и лечили, и кормили правильно, и учили всему по английской системе. Тахир считал, что жить Тимурке с ними постоянно нельзя, слишком опасно. А на жизнь, на ее радости и будни, на нормальную молодость ее существование совсем не походило. И что впереди — она не знала, не задумывалась.

А он лишь хмыкал в ответ. Ее страшил завтрашний день, поскольку грозился быть еще тоскливей, ненастней, чем день сегодняшний. Либо он прав, и кто-то, кто жаждет крови, доберется и угрохает ее, либо Тахир окончательно свихнется от своих мерзких кэгебешных игр. Либо состарится и сойдет с ума от обездоленности Марина. А ей так много хотелось узнать и сделать. Она мало успела, она всего хотела…

В МГУ она проучилась четыре года (до этого год заочно в КазГУ, тоже на журфаке), последние два — на очном, Тимурке уже исполнилось три годика и его отправили в ясли к бабулькам. Впервые в университете разглядела, насколько масштабна, многокрасочна и экспансивна современная молодежь: среди студентов было полно хиппующих, панков, рокеров, битников и всех остальных, кого ни пожелай. Ее, свободолюбивую, независимую и строптивую, потянуло к хиппи, просто нравились их свобода, наряды, ленточки, джинсы-клеш, ксивчики и фенечки, и если бы не известные обстоятельства, — ускакала бы точно от угрюмого Нугманова автостопом на полгода в Крым дикаркой, чтоб купаться там нагишом, жить, ни от кого не завися, слушать песни и иногда курить анашу. Вот это была бы жизнь! В каждом городе свои «флэта», забитые «стрелки», всегда «впишут» и покормят, уважат и развеселят. Они там все веселые. Несколько раз она тусовалась с хиппарями, ходила на квартирные концерты, а потом уже на настоящие — на «Аукцион» и «Аквариум», и творчество Гребня повлияло на нее неизгладимо.

Но она была богатой, замужней, с мужем, который так и норовил ее потерроризировать, с сыном, вечно простуженным, не признающим в ней маму. А хотелось попробовать стать нищей и свободной — как другие. И хоть одно было замечательно — журналистика давала ей считанные, нужные граммы свободы, независимости, заработка, самовыражения. Сопричастность к чему-то общему, настоящему.

Марина еще студенткой вовсю писала для газет и журналов: поначалу наудачу, потом для маленьких газетенок, наработала репутацию, стали что-то заказывать. Свершилась первая публикация в «Столичном комсомольце», и уже на пятом курсе ей предложили там штатное место. Поначалу на побегушках, а через полгода стала, как и хотела, «свободным журналистом»: сама находила темы и героев и спокойно неделю, даже месяц готовила публикацию. Начала печатать аналогичные обозрения в журналах: сперва про молодежные движения и воззрения, про рок-группы, потом подучилась общей социологии и азам экономики рыночного толка. Не случайно все-таки ее продвигал тот же Пастухов, доверял визиты в Татарстан (брала интервью у Шаймиева) в Киев, побывала в Прибалтике (когда у Тахира там что-то плохое произошло, он ей запретил ездить туда — сказал, что ее возьмут в заложницы, потребуют его приезда). Кстати, в Литве, в Вильнюсе, она впервые изменила Тахиру. Увидела секс-клуб, где богатые женщины могли выбирать себе «кобеля» на ночь. И решила если Тахир спит с проститутками, то и я пересплю с «проституткой»-парнем. И осталась довольна сервисом. Жаль, что он запретил туда ездить, наверное, интуиция гэбешника не подвела.

Но до этого она накопила (даже завела папочку для записей и материалов) кучу доказательств против него, его блуда. И решила после сомнений и слез жить по принципу их классической литературы: мне отмщение и аз воздам, то есть — как ты, дорогой, так и я.

Когда связь с Пастуховым «засветилась», когда глаза у Тахира стали тусклыми и равнодушными, и он словно сквозь нее смотрел, она не испугалась. Она по-женски, даже не отдавая себе отчета, ждала, искала этого скандала, крупного, чтобы до драки, до разрыва. Твердила себе: он меня вынудил, довел, я у него на коротком поводке, как шавка, которой нужна лишь будка приличная да жратва отменная, и пусть служит, хвостом виляет. Я ненавижу его, его бред, страхи, причуды, узколобость, надменность, дух чванливости азиатчины, грязь и пот степи, китайские премудрости, перченые блюда: манты, уйгурскую и дунганскую лапшу, корейский рис, собачатину и все остальное.

А события последней ночи: пропажа чего-то там секретного из сейфа Тахира, лихорадочные метания по Москве, их с Тимуркой убогое бегство в аэропорт, — она и не вникала и так же не верила, не могла поверить, что приведенная ею в дом миловидная Лялька устроила такой кошмар. Марина решила, что Тахир завел одну из своих игр, а ее такой поворот событий устраивает. Поживет в Алма-Ате (она размышляла об этом, стоя в аэропорту, под табло, на которое уже светилось большими буквами новое, чуждое ей слово АЛМАТЫ, и тут ее кольнуло предчувствие — а нужно ли ехать в город, который сбросил милую Марине личину?). Ничего, сбацает роскошные по качеству и обилию новой информации очерки, отдохнет, как следует. Затем позвонит в Москву Тахиру и потребует развода. Квартиру он ей оставит, не зря же на ее имя оформляли, денег дал много, даже страшновато с такой суммой лететь в Азию. И Пастухова этого она бросит, уйдет в другую газету — бульварный желтенький уровень «Комсомольца» уже переросла.

И трудно, унизительно работать там, где тебя все держат за «подстилку для главного редактора». Это она уже поняла. Это была ее ошибка, клякса на репутации, которую еще долго придется отстирывать.

Тимурка держался молодцом, мало того, что не хворал, так и не испугался толпы, шума, от картины парящих на взлете самолетов пришел в восторг. Они погуляли в лесочке, перед посадкой на самолет Марина купила бутылку светлого немецкого пива и дала Тимурке напиться, как это у немцев заведено. Считается, что дети крепнут и спокойнее становятся. Тимур новшество одобрил, едва от горлышка оторвала. В самолете вертел головой, устал, когда взлетели — пожаловался было, что уши заложило, потом в окошко загляделся. И заснул. Но еще успел пытливо повыспрашивать:

— Мама, а где папа? На работе? А вечером он приедет? Он обещал меня на машине покатать. А завтра он приедет?

— Нет, Тима, он очень далеко уехал. Сегодня ночью пришел к тебе, поцеловал, сказал, чтобы ты ничего не боялся, не капризничал, не болел. И маму слушался! А сам уехал трудиться.

Марина тоже накрепко уснула.

Ни комфорта, ни сервиса в постсоветском Ил-86 не прибавилось: тесно, шумно, на подносиках синие кусочки соленых помидоров и костлявые крылышки. Толстенные, с трудом двигающиеся по узеньким проходам стюардессы-казашки почтенного возраста. Это был единственный рейс в расписании (а раньше — около десяти) до Алматы, да еще с посадкой в Караганде.

Проснулась от голоса стюардессы — та предлагала ей освободить салон и дождаться новой посадки в карагандинском аэропорту. Марина умолила (с помощью пяти долларов) тетку не выгонять их под дождь и ветры — аэропорт здесь стоял в открытой степи. Начались удивительные вещи: прямо в салон затаскивали какие-то сумки, упаковки, коробки с радиоаппаратурой.

— Что происходит? — спросила Марина, не выдержав и дойдя до служебной комнаты.

— Ну, пассажиров ведь мало, с десяток. Вот вес добираем, товаром. Иначе и взлетать не разрешат.

— А почему пассажиров так мало?

Какой-то пилот (русский — и это успокоило Марину, ей казалось, что русский квалифицированней, меньше шансов свалиться с неба при таком бардаке) очень странно на нее взглянул:

— А какой же дурак сейчас в Алма-Ату полетит?

— Я же лечу! — спросонья ей трудно было сказать резкость.

— И я лечу, — кивнул парень. — Хотя, дай мне волю, в Караганде бы остался.

— А в Москве? — спросила она уже как журналистка.

— Хрен редьки не слаще, — сказал он и попросил ее не мешать работать.

Из хвостового салона, сплошь заваленного барахлом, им пришлось перейти в первый, и снова мама с сыном заснули, — последовав примеру нескольких севших в самолет казахов сельского вида (в овчинных пахучих шубах, сапогах, один даже с плеткой был, — Марина смотрела на них, а в голове парила странная смесь из наслаждения узнавать, вспоминать и страха, предупреждения ждать от них плохого для себя).

А проснулись они уже перед посадкой, когда самолет заложил крутой вираж над горами, над Тянь-Шанем, разворачиваясь на подлете к алма-атинскому аэропорту.

Теперь и Марина припала к иллюминатору.

Плыли внизу, совсем близко, засаженные садами и застроенные дачами предгорья: Каменное плато, урочище Медео, Бутаковка, излучины рек Малая Алма-Атинка и Весновка, где-то вдали, в центре города, тускло блестела чаша озера Сайран.

Тут-то и у нее сжалось сердце, защемило и страхом, и нежностью, — это действительно была ее родина, чудный, безмятежный, зеленый и светлый город под вершинами гор, где давно жила девчонка Марина, суровая, независимая, гордая, уверенная, что это и есть город ее восхождения к счастью и победам. И вколачивала коричневые польские мячи для волейбола в мокрые площадки вражьих команд.

«Господи, — прошептала Марина (а от проникновенных слов запотел прозрачный пластик), — я же люблю ее, Господи, сама понятия не имела…»

И почти нарочно стала вспоминать, что видела в 88-м: толпы обкуренных и напившихся казахов, изодранных, избитых старух на остановках (их походя, хоть не очень сильно — все же старики, били)… Битые стекла школы в их микрорайоне, разорванные железные решетки — прутья отодрали для сражения с милицией… Изуродованные, порезанные измученные лица, лица друзей и незнакомых людей. У всех в глазах изумление и ужас.

А тут и Ил-86 приземлился, основательно попрыгав по бетонным плитам, сбросил скорость и медленно пополз в сторону аэропорта. На летном поле были видны огромные транспортные самолеты с алыми звездами на зеленых фюзеляжах, большие вертолеты, под короткими крылышками на боках сверкали серебристые тела ракет. То есть полно было военной техники. Тут уж Марина изловчилась, полезла в сумочку — там всегда лежал плоский японский фотоаппаратик. Исчез. Когда: в Москве еще, или на таможне изъяли, или пока спала — обшарили и сперли? Нда, сюрпризы… Вот еще — до аэропорта осталось приличное расстояние, идти обычно заставляли пешком, это и Тимурку вести под руку (обязательно ведь раскапризничается), чемодана два тащить, — советовал ведь Тахир одним обойтись. По внутренней связи ее поздравили с прибытием в столицу независимого демократического Казахстана на авиалайнере независимой государственной авиакомпании и добавили:

— Граждан Казахстана просим выйти первыми. Граждан России и других стран просим обождать автобуса. Вас подвезут к первому подъезду для прохождения таможенного досмотра.

Марине пришлось задуматься — паспорт у нее был еще тот, казахстанский, а прописка московская. Кроме того, Тахир вручил российский загранпаспорт на ее имя. Так кем себя посчитать и в какую очередь выходить? Решила, что побудет здесь россиянкой, в качестве журналистки ей полегче будет, опять же, побезопасней.

Сперва казалось, что не прогадала. Когда вышла, очутилась с глазу на глаз с двумя «иностранцами», оба русские, солидные мужчины с чиновничьими пальто и шляпами. Тоже встревожены — в диковинку идти по СССР через таможню. Но вдали волочили мешки и чемоданы терпеливые казахи, а к ним уже подкатил грязный покачивающий корпусом автобусик.

На таможне у чиновников просто посмотрели паспорта, кивком пропустили за ограду, к выходу из аэропорта. Она еще видела, подав свой паспорт, как кто-то их встречал, по-брежневски лобзали такие же чиновники у иномарки, но уже казахи. Перевела взгляд на милиционера, ожидая разрешения пройти. Милиционер, бесцельно листая документ, равнодушно спросил:

— Цель приезда.

— Ну, я журналистка, вот, пожалуйста, — Марина зачем-то сунула ему свое редакторское удостоверение («Корреспондент газеты „Столичный Комсомолец“»), может быть, ожидая уважения или почтения.

Но что-то переменилось. Ее заново смерили уже пристальным взглядом, милиционер оглянулся, подошли двое молодых парней в штатском. Каждый брал в руки паспорт и удостоверение, листал, явно пребывая в затруднении. Пошептались на казахском языке. И пригласили отойти в сторону, в большую комнату с наваленными коробками в углу, столом, стульями, портретом Назарбаева на стене.

Милиционер встал в проходе, словно предотвращая попытки Марины вырваться. Заговорил штатский (с кобурой, торчащей из-под пиджака):

— Что провозите?

— Личные вещи, ну, одежду, белье, книжки. Детские вещи (а Тимурка уже шнырял по комнате, нисколько не робея, «Усадите мальчика», — сказал второй штатский милиционеру, и Тимурку посадили на стул).

— Деньги, оружие, наркотики? — снова спросил штатский.

— У меня с собой пятьсот долларов, — от ветила Марина.

Про себя проклинала Тахира: газовый пистолет лежал во внутреннем кармане, пухлые пачки валюты по тысяче в каждой — в бумажнике в боковом кармане, даже раздевать ее не надо, обнаружат при первом же обыске.

— Вы знаете, что у нас тут введено чрезвычайное положение? Уже неделя, как город закрыт.

— Понятия не имела. Послали в обычную командировку, купила в кассе билет, в Домодедово, села и полетела.

— Честно говоря, рассказываете поразительные вещи, — съязвил допрашивающий. — На сказочку похоже… Прессу нам запрещено пускать в город.

— Послушайте, — Марина запаниковала. — Я ведь родом отсюда, здесь мой дом, родственники, друзья. На самом деле я их проведать хотела. Я готова написать заявление, что ничего не буду делать. Никакой журналистской деятельности. Визит в родные места…

По виду допрашивающего было ясно, что слушает все это как нудный бред.

— Мы вынуждены задержать вас. Подвергнуть осмотру, тщательному. Возможно, посадим на самолет в Россию.

— Это как, мне раздеваться? — гневно спросила Марина.

— Ага, — презрительный оскал вспыхнул перед ней. — Но если вам неудобно, можем женщину вызвать. Решайся, журналисточка!

Неизвестно, до чего бы дошло, но в комнату ввалился, буквально отпихнув милиционера, еще один парень лет тридцати.

— Марина? Нугманова? А я вас на проходе поджидал! Что-то стряслось?

Парень был русским и явно не робким, — все трое таможенников уже трясли пистолетами, милиционер вцепился ему в правую руку, пытаясь завести за спину. Парень снова отшвырнул худенького стража, шагнул к штатскому за столом, наклонился — что-то длинно сказал по-казахски и показал удостоверение. Потом снова расплылся в улыбке (Марина невольно и сама ему улыбнулась — спаситель!), вежливо подхватил ее вещи в руки и предложил уходить.

Таможенники молчали. Марина взяла на руки Тимурку и поспешила за русским — не дай Бог, переиграют еще как-нибудь.

— Деньги все вернули? — спросил спаситель. — Документы, вещи, ничего не украли? Не опасайтесь, вернемся и все получим.

— Нет, все при мне. Но кто вы?

— Меня Борис зовут, Борис Пабст. Бывший сослуживец вашего мужа. Тут действительно заваруха, мы списки прилетающих с утра проверяли, вдруг вашу фамилию увидел. Вспомнил про Тахира. Помчался встречать, извините, что неудобства тут случились.

— А без вас меня бы вышвырнули? — спросила Марина.

— Вряд ли. Денег они ждали, волкодавы эти. Видят, женщина с ребенком, беззащитная, да еще с валютой, содрали бы после издевательств две сотни баксов и выпустили. Кланяться бы им заставили, вот так. Ну я скажу, куда следует, им не спустят произвола.

Пока шли по рекреациям здания, обратили внимание, как здесь малолюдно. На табло горели два или три объявления о рейсах на сегодняшний день. Прохаживались милиционеры и мужики в пятнистой униформе с собаками, рвущимися почему-то на гражданских. А на выходе так же бойко торговали арбузами, дынями, помидорами, — здесь расселся на вещах небольшой табор отъезжающих. «Их не выпускают!» — мелькнула догадка у Марины. Она вглядывалась в лица беженцев — все усталые, равнодушные и, если не мерещится уже, тоже чем-то запуганные. Хотя почти все казахи, чего им-то бояться?

— А что, в Москве про нашего маньяка наслышаны? — весело спросил Борис, забрасывая ее вещи в багажник черной «волги».

— Я про маньяков ничего не знаю, — Марина запихала сына на заднее сиденье и сама села рядом.

Предложила пива Тимуру — отказался, попросила заснуть — набычился, потом приспустила ему стекло на дверце, мальчик высунулся и стал с интересом обозревать окрестности.

— Вы шутите? — Борис на переднем сиденье, подав знак шоферу трогаться, обернулся к ней. — Зачем же тогда приехали? Если не секрет.

— Секрет, конечно, — Марина вздохнула. — Но вы сегодня для меня святой человек. С мужем мы сильно поссорились. Вы меня обратно на таможню не отведете?

— Не отведу. А я был уверен, что… Ну ладно. Только, думаю, не туда вы приехали искать покоя. Действительно, появился самый натуральный маньяк. Уже несколько женщин убил. Сперва их в горы уводит, потом мы тела собираем… Еще не испугались?

— Я истории про маньяков обожаю, — шутливо ответила она.

— Да, горожанам бы ваше чувство юмора. У нас паника, смута, сорваны городские и республиканские выборы. Марина, куда вас отвезти? К маме Тахира?

— Нет, куда-нибудь в гостиницу, в центр, — попросила она.

Ей разговаривать не хотелось, хотя видела, что у Бориса еще много вопросов. Но ее тянуло смотреть по сторонам: вспоминать и узнавать.

От аэропорта, мимо озер с густой зеленой ряской, с сине-серыми, как дельфины, лодками на пустых пляжах они проехали к трассе Нарынкол — Алма-Ата. Было пасмурно, но тепло, градусов двадцать. Марине, боявшейся при местных гэбешниках снимать куртку, теплую, годную для московского холода поздней осени, было очень жарко.

Через полчаса «волга» уже въехала в одноэтажные предместья Первой Алма-Аты. Вызывающе зеленым светилась мокрая трава, трепыхали желтым и бордовым березы, клены, липы. Где-то в дворике полыхнула белыми лепестками зацветшая слива — в осенние длительные оттепели здесь такие чудеса частенько случались. Город казался опустелым, заброшенным, совсем мало прохожих, даже машин на улицах, хотя утро было в разгаре (когда вспомнила о трехчасовой разнице с Москвой, поняла, что здесь вообще обеденное время). Марине поначалу казалось, что русских она не увидит, все сбежали, но ничего подобного — их было не меньше, чем казахов. Раньше в этом городе русских было гораздо больше в соотношении, но все же…

Они, к сожалению, ехали не через район Малой Станицы, где росла сама Марина, а больше сквозь длинные застройки заводов и фабрик, — ни одна из огромных черных труб не дымилась, она по примеру сына высунулась в окно, и воздух был чист и свеж (а раньше в этих районах из-за смога нечем было дышать).

Но ни шума, ни звука на безлюдных улицах с пышным разноцветьем колючек, полыни и конопли под бетонными заборами.

— Неужели все заводы встали? — поразилась Марина вслух.

Борис кивнул, ничего не сказав. Тут же появилась прямо на сером заводском корпусе высоко надпись огромными прыгающими буквами: «Черный альпинист». Марина опять повернулась к Борису.

— Это про маньяка. Я вас предупреждал, что дела круто обстоят. Понимаете, возник миф, культ, даже стал популярен в определенных кругах. Ну, идея возмездия, эсхатология, Божья кара и Армагеддон. Все, что угодно. Заодно мародерство, волны насилия и самосуда, неподчинение любым мерам властей.

А дальше, ближе к центру, город был буквально размалеван надписями — мелом, красками красными и черными, чем угодно, — и все на одну тему: черный альпинист идет, черная смерть, ангел Джебраил, власть дьявола и тьмы, аллах карает Алма-Ату — бред и безумие. В Марине потихоньку просыпалась журналистка, она засыпала Бориса вопросами об убийствах, о сроках существования этого маньяка, о мерах по поимке. Борис, будучи сама доброжелательность, не называл ни дат, ни цифр.

— Вы, Марина, все одно услышите другое и подумаете, что я что-то скрывал. Расскажут вам о сотнях растерзанных, о реках крови, бегущих с гор, о том, что все начальство сбежало из столицы, — он развел руками. — Лучше как-нибудь позже, дня через два, свяжитесь со мной. Если, конечно, решите вникать в эту чехарду. Я вам обещаю все материалы предоставить. Нам, органам, будет выгодно, если московская пресса слухи пресечет. Местным писакам веры у народа нет.

— Я пока ничего писать не собиралась, — задумчиво сказала Марина.

— Бросьте, не удержитесь, — хмыкнул Борис, — я же знаю, вы настоящая журналистка. Кстати, куда вас отвезти все-таки? С гостиницами плохо, лучше, если я помогу устроиться. Не хотите в нашу ведомственную гостиницу? Там уютно, спокойно. На Первомайских Озерах!

Озера эти находились в степи, далеко за городом, а Марине уже хотелось находиться в гуще событий. И она отказалась. Борис не обиделся, взял селекторный микрофон, стал с кем-то длинно, муторно переговариваться насчет мест в лучших гостиницах города: «Казахстан», «Алатау», «Столичная», «Шелковый путь», — действительно, никто ему помочь не взялся.

Наконец, один из собеседников заявил, что чудом узнал, из «Кок-Тюбе» утром выехали все чеченцы, огромной толпой, напугались облавы, но ехать туда вряд ли стоит…

— А в чем дело, я с удовольствием поселюсь, — вмешалась Марина.

— Это выше проспекта Независимости, он же Ленина, — объяснил Борис, — ну, по дороге к Медео, у гор. Там же опасная зона, жить там боятся.

Марине все еще казалось, что весь разговор о маньяке носит какой-то шутовской характер, у Бориса этого была непонятная манера хмыкать, будто разыгрывает или дурочкой считает. Обижалась помаленьку.

— Послушайте, вы это серьезно, Борис? — спросила раздраженно. — Люди боятся жить у гор? Так это с полгорода должно было удрать!

— Именно так, — закивал, чему-то радуясь, Борис, — бегут. Потому и журналистов мы не пускаем, все стараемся справиться, а не выходит. Истерия, психоз массовый. Ситуация из рук выскользнула. Пока мы его не поймаем, ничего не изменить, а все терпимые сроки поимки уже упущены. Кстати, мое руководство активно интересуется Тахиром, хотят, чтобы он приехал на помощь.

— Я его делами не интересуюсь, — сухо сказала Марина. — Скажите, в «Кок-Тюбе» опасно жить?

— Нет, за весь месяц ни одного случая похищения в том районе.

— Тогда отвезите нас в эту гостиницу.

Попрощались холодно. Марина была усталой и раздраженной. Только успела ступить на землю в пяти тысячах километров от Москвы, и опять те же игры: секретность; запреты, службы госбезопасности, истории с ужасами… Борис заставил взять его визитную карточку с телефонами (титул смешной — «советник правительства по вопросам безопасности»), сам заказал ей номер, сам поднялся и проверил, хорошо ли ее разместили. Устроил небольшой разнос администратору — не грели батареи и не работал телевизор в номере. (Спустя сутки чудом батареи стали горячими, а с телевизором чуда так и не произошло.)

«Волга» с гэбистами отправилась восвояси. Марина с Тимуром позавтракали в гостиничном ресторане, — никого, кроме них, в огромном обеденном зале не было, лишь пустые столы с белыми скатертями, сухими букетами и пирамидками салфеток. Но кормили вполне прилично. Затем вернулись в номер, приняли душ и на пару с сыном опять завалились отсыпаться — после сумасшедшей ночи, после перелета, после историй про маньяков.

Проснувшись, пошли гулять. Звонить кому-либо и встречаться Марине пока не хотелось, решила отложить дела и визиты на завтра. Даже забыла по межгороду в Москву звякнуть, узнать новости о Тахире у подружки. Гулялось им хорошо, хотя по-прежнему небо было затянуто плотными тучами, которые не проливались, а низко наседали на город, пичкая его сыростью и туманом.

Марина с Тимуром пешком спустились по проспекту Ленина к памятнику Абаю (огромному красивому баю на высоченном постаменте в халате и остроконечной меховой шапке). Кинотеатр «Арман» не работал, во Дворце Ленина не шло никаких эстрадных программ. Первая серьезная примета беды — обгорелые вагончики, болтающиеся на тросах канатной дороги к ближайшему пику (там торчала высотная телебашня, были рестораны), — кто-то расстрелял эти вагончики! Марина представила, как в вагончике съезжает в город маньяк, засмеялась. Но, конечно, все здесь кишело военными, — патрули, посты, прохаживающиеся одиночки, увешанные автоматами, рожками, гранатами, оставляли достаточно неприятное впечатление. Ее лишь успокоило, что военные высказывают явную подозрительность по отношению к высоким крепким мужчинам — проверяют документы, иногда обыскивают. Ее никто не трогал.

С трудом нашли ларек, где продавали мороженое, Тимурка слопал две порции, захотел еще. Получил взбучку и устроил маленький скандал. Марина твердо решила отвезти сына на следующий день к родителям Тахира (хотя встречаться со свекровью не хотела), а самой заняться делом. Купила свежую «Вечернюю Алматы» и остолбенела: на первой полосе кричащими заголовками сообщалось о зверском убийстве выдающегося деятеля культуры, ее главреда Пастухова и его жены Ляли…

Именно это, а не история про маньяка, не запущенный и испохабленный город, забитый до упора военными, стало новым глотком страха, выведшим ее из хрупкого равновесия. Она заперлась в номере, телевизор не работал, звонить никому не решалась. Сидела, думала — про Тахира, про горькую свою судьбу, про Пастухова… Тут позвонили ей.

— Але, это кто? — робко спросила в трубку.

— Марина? Слышите меня? Это Борис, я вас утром встречал. С вами все в порядке?

— Даже не знаю…

— Вы новость слышали? Из Москвы. Ваш главный редактор убит.

— Да, прочитала только что в газете.

— Ага. Ничего себе, вижу, в Москве для вас еще круче было. То-то на маньяков плюете.

— О чем вы? — спросила она.

— Вы с мужем связь имеете? Мне с ним срочно поговорить надо.

— Не имею. И вообще, насчет Нугманова вы не по адресу, я с ним порвала, буду разводиться, — твердо сказала она.

— Да? Жаль, жаль, конечно. Но если он вам вдруг позвонит или сможете сами связаться, передайте от меня привет. Скажите, пусть обязательно приедет сюда. Его ценят и ждут. Вы поняли?

— Он, вроде, там по уши в проблемах завяз. Не думаю, что захочет со мной разговаривать, — Марине тема была в тягость.

— Я понимаю, все понимаю. Но лучше, если он свои проблемы попробует решить здесь, с нашей помощью. Мы ему не чужие!

Борис говорил убежденно и проникновенно, она поколебалась, решила не ругаться, просто по-доброму попрощалась.

Накормила кефиром и бубликом сына, тот почитал перед сном (бабульки бесценные московские уже научили) про веселых жирафов и заснул. А она решила опять сходить на улицу, набраться свежих впечатлений. Тягостно было сидеть одной, наедине с мыслями о смерти.

По проспекту мимо гостиницы и по направлению к горам ползли бронетранспортеры. Тротуары наполнились людьми, жадно впитывающими зрелище. Солдаты с автоматами, злые усталые, кричали и пихали зевак прикладами, требуя разойтись, — оказалось, что с восьми часов вечера в городе действует комендантский час. Марина потолкалась, послушала разговоры: выяснилось, что Черного Альпиниста видели предыдущей ночью на правительственной даче (буквально в километре выше гостиницы по проспекту), и будто бы убит один из министров и похищена очередная жертва. Кстати, на ее глазах выехало из гостиницы, явно в связи с новыми слухами, несколько жильцов.

Как и предупреждал Борис, Марина узнала, что истреблены Альпинистом тысячи — и русские, и казашки без разбору, хотя кое-кто утверждал, что похищает он только черноволосых. Вспомнилось, что с утра удивляло обилие фальшивых блондинок, часто кое-как, «от балды», наливших на голову перекиси водорода. Марина серьезно задумалась, не покраситься ли и ей, как-никак тоже шатенка. Встречались фанатики какие-то, истово галдящие о шайтане, иногда — об ангеле с гор и с неба, или стайка размалеванных девиц лет по семнадцать в кожаных мини-юбках, в черных чулках, по виду проституток. Когда они заприметили глазеющую на них Марину, бодро закричали:

— Эй, тетка, айда с нами! Хотим с Альпинистом переспать! Только он на тебя не польстится, так хоть поглядишь, позавидуешь! Не робей, лучший в городе секс гарантирован.

Двадцатитрехлетнюю журналистку покоробило, что эти соплячки упорно считают ее старухой. Но до дискуссии у них не дошло. Милиционеры подъезжали к толпам и швыряли нарушителей в «газики»; от техники, с грохотом перемалывающей асфальт на проспекте, валили клубы пыли и черного мазутного дыма. Решила сходить в другую сторону — за несколькими кварталами одноэтажек лежал самый центр, Новая площадь (она же Брежнева, она же Независимости) с правительственными дворцами. Красивая, со стадиончиком и спортзалом на углу, там Марина долго играла с командой. Пошла, непрерывно сворачивая, петляя узенькими переулками, меж темных, по-видимому, брошенных домов. Уже сильно стемнело, даже рытвин и луж не удавалось избежать, промочила туфли, спотыкалась на каблуках.

В сгущающемся тумане все — хлюпанье под ногами, крики продрогших птиц, скрип ветвей и досок во дворах, — все звучало резко и пронзительно, она не сразу различила подмешавшийся шум идущего следом. Обернулась: приближаясь, колебалась чья-то огромная тень. Свернула, еще раз, убыстрила шаги, надеясь, что пронесет. Мужик уже бежал, и акустика опять обманула, думала, что он далеко, а когда сзади набросился, сшиб с ног, развернул лицом к себе (какой-то одичалый детина в драном черном плаще, судя по всему, азербайджанец или чеченец) — было слишком поздно доставать из сумочки газовый пистолет. Но он сам отпустил ее, встал и распахнул плащ, под которым тряслось от возбуждения голое волосатое тело (член дрыгался перед ее лицом, наводя умопомрачительный ужас):

— Я здесь! Я-я твой, ж-жен-щ-щина… Я Черный Альпинист. Не бойся, не убью, стой на коленях и молись! — хрипло предложил ненормальный.

Она лишь смутно почувствовала, что это все-таки не Альпинист, а самозванец, — это придало вдруг силы. Бросилась в ноги, а когда он упал во весь рост мордой в лужу, тут уж Марина ловко освободилась от предательских туфель, босиком бросилась спасаться. Заскочила во двор, — а мужик уже тянул руки, спеша на расстоянии метра, норовя ухватить ее за развевающиеся полы голубого плаща. Как в кино, опрокинула на него высокую поленницу. Его завалило, а она хватала руками тяжелые поленья и кидала, целя в голову, визжала: «Вот! Вот! Падаль! Мразь!»

И, видя, что он почти вылез из-под завала, шарахнула его по голове палкой в последний раз, сочно и сильно, он слышно ахнул от боли, — а Марина улепетывала по саду.

Стало невмочь дышать, обернулась, — он передвигался гораздо медленней, пошатываясь. А пахло здесь дымом, едким, густым, белые клубы откуда-то плыли, застревая в высоких кустах малины и смородины. И сквозь кусты и дым (кто-то жег опилки) уже с нескольких шагов его не было видно. Она остановилась, сумочка все еще не слетела с плеча, достала пистолет и взвела курок.

Морда вынырнула из-за ствола в метре, откуда-то с бровей, заливая глаз, лилась черная кровь. А во второй глаз, выпученный, уставившийся на нее, она выстрелила. Подняла спокойно руку, наставив мушку пистолета точно в лицо, щелкнула курком. Выстрел окутал его голову дымом, он не упал, а отлетел на пару метров, ударился спиной о яблоню (посыпались яблоки, и она даже усмехнулась), орал, прижимая ладони к лицу. Она подошла, намереваясь пальнуть еще раз. С ловкостью, какой не ожидала, его скрюченная пятерня попыталась схватить снизу ее за лодыжку. Марина сумела выдернуть ногу, — от его ногтей лопнули чулки и обнажились глубокие царапины на коже. Тут она выстрелила еще два-три раза, в упор, обжигая преследователю кожу на лице, а тот уже валялся на спине, потеряв сознание. У нее самой запершило в горле и глазах от газов, она побежала прочь Во дворе у разгромленной поленницы стоял милиционер, пожилой казах, видимо, не решившийся идти в сад на выстрелы.

— Эй, баба, что случилось? — спросил удивленно.

Но ей показалось, что у мента лицо грубое и угрожающее, она, не колеблясь, снова подняла руку с намертво зажатым пистолетом и снова выстрелила в лицо человеку. Милиционер оказался совсем хлипким, со стоном рухнул, забился мучительно. Она обратно на улицу выскочила, хотела туфли найти. Но со стороны гостиницы уже нарастал топот, крики, по кронам деревьев и кустов шарили лучи фонарей. Побежала дальше, к Новой площади. Лишь когда показалось, что опасность позади, остановилась, отдышалась — в боку екало пребольно. Хорошо, что земля оказалась влажной, теплой, ноги сильно загрязнились, но почти не мерзли.

На цыпочках, растрепанная, с пистолетом (ни на секунду не сомневалась, что надо быть наготове) вышла к площади. Здесь горели все электрические фонари, стало светло и покойно.

А на площади оказалось мало интересного (стоило пускаться в такие приключения!), разве что опять теплело на душе от уже непривычного, хотя такого знакомого ландшафта. Аккуратные и молодые, даже вечером отсвечивающие голубизной, тянь-шаньские ели искрились каплями воды. Голые раскоряченные букеты сучьев на подстриженных придорожных карагачах. Сухие белесые, в два обхвата стволы высоченных пирамидальных тополей с прижатыми к телу могучими ветвями и шапками вороньих гнезд в поредевшей сухой листве. А шевелящиеся под ветерком вороха листьев на обочинах, в арыках, под дорожными знаками и мигающими светофорами свидетельствовали о сбоях в жизни города. Вокруг Дома правительства (или уже Президентского Дворца? — она не знала) были видны цепочки дежуривших солдат. На площади явно бесцельно ревели моторами, вальсируя, бэтээры, и даже стоял в центре танк, чья башня с огромным хоботом пушки визгливо вращалась вокруг оси.

А над дворцом, подсвеченный прожекторами, развевался огромный флаг, Марина видела его впервые, с барсом или гепардом, который дергался, будто готовясь к прыжку.

Вот тут, перебирая босыми ногами, она решила, что все ее дневные умиления — иллюзия; а вот этот барс-гепард, угрожающий именно ей, эти солдаты, низкорослые, размахивающие оружием, это и есть теперь Казахстан. Ей уже не хотелось шептать, что это родина, что она «вернулась», точно — не ее теперь это место, уедет при первой же возможности. Жаль, сокрушалась, нет фотоаппарата, да еще с хорошей вспышкой, снимки ночного бдения военщины вокруг дворца обошли бы весь мир. О том, что на вспышку вдарили бы из орудий и автоматов, она не задумывалась.

Не скоро попала в гостиницу, тихо, как мышь, окольными путями, несколько раз уклоняясь от постов, пробралась. На входе — омоновцы, покосились на девушку в изорванной одежде с босыми ногами, промолчали, видать, не в диковинку нынче. На ее этаже — тишина, в холле вместо дежурной — бесстрашный от древности аксакал с реденькой пушистой бородкой. Марина принялась искать саму дежурную, та смотрела телик в свободном номере. Марине обрадовалась, сказала, что она нынче единственная жиличка. Женщины столковались выпить на пару, Марина дала десять долларов и попросила коньяка.

Она удобно лежала на подушках кровати, а дежурная, пожилая и сухонькая женщина в фирменных юбке и рубашке, прямо сидела в кресле, аккуратно сдвинув коленки. Пили уже вторую бутылку, хмель обеих одолевал со скрипом. Изредка Марина вставала и проверяла, как там спится Тимурке.

— Ну, продолжим или чего? — Тетка наполнила две рюмки, подала Марине с вкусным пирожком собственной выпечки. — Чтоб не биться, не литься, а напиться. Опа! Как, ничего?

— Я уверена, это спирт с карамелью, а не коньяк, — Марина морщась осушила рюмку до дна.

— Слушай дальше, — отмахнулась собеседница. — Слух по народу давно шел, год или даже больше. Бабы пропадают! Но ведь эти подлюги сразу не сообщат, ни по радио, ни письменно. А уже когда в ущелье Алмарасан сразу трех нашли, бедняжек туристок, то слух всех обошел. Там ниже по речке село чеченское, стали говорить, чечня из злости своей природной лютует. Ага, принялись бить-жечь чечню. То село штурмом брали даже, казаки с азатовцами…

— А это кто?

— Азат — возрождение, националисты казахские, вот смех — с казаками объединились. Чеченцы отстреливались, тогда на них войска пошли. Но у чеченцев девку увели, прямо из того села молодуха, и тоже в горах нашли, на Алма-Атинском озере. Сбрендили окончательно, кто на корейцев, кто на китайцев валит, кто на дунган или узбеков. Во всех тычут, всех бьют, а доказательств никаких! И тогда уже Бог пальцем указал! С дачи министра обороны дочку его увели, тут недалеко, на Аль-Фараби, ну ты знаешь… Пионерский лагерь там, я поварихой когда-то работала… О чем я? Ты наливай, я пока соображу.

Марина дотянулась до бутылки, разлила. Выпили.

— Вот тогда домыслы кончились. Объявили, что есть, есть такой маньяк, один, независимый. Назначили комендантский час, войска в город вошли, автоматчики-пулеметчики, всех видимо-невидимо. Паника пошла, все начальство удрало — машинами, нагло, на глазах у всех, и барахло вывозили. Зачем Черному Альпинисту барахло? Идиоты!

— А что с девушками происходит? Изнасилованы или просто убиты?

— Ну ты скажешь тоже. Как положено, сперва удовольствие, потом измочалит в клочья и с горы, о кручи на камни шмякает. Мокрое место остается. И как получается — одних блудниц выбирает, шалав всяких! Дождались Божьей кары!

— С чего это?

— Не понимаешь, да? — тетка разошлась, руками махала, голос парил на высоких нотах. — По телеку бабы голые, в книжках разврат, страну великую порушили, над стариками смеются, над Лениным смеются! Ничего святого у вас! Вот и дождались.

— Как же одного вся власть поймать не может? — поразилась нарочито Марина, старательно переводя разговор с идеологий.

— Ой, пуляют, рыщут. Тысячи по горам бегают с собаками, мимо нас туда каждый час ездят. Вертолеты летают, самолеты, упаси Бог, на голову грохнутся. Ракетами и пушками так бабахают, иной раз стекла вылетают. А сам Назарбаев, слышь, с полгода по заграницам мается, вот уж там всем надоел, думаю.

— Ну ладно, спасибо за рассказ, — вздохнула Марина. — Вроде, выпили литр, а тот придурок перед глазами стоит, не знаю, засну ли.

— Знаешь, девица, не тебе жаловаться. У нас, думаю, двух из трех баб в последние месяцы отодрали. Для мужиков пример Черного Альпиниста, как тряпка для быка. Ужас делается, не рассказать.

— Нда, я вообще везучая, — констатировала Марина. — Давайте на боковую.

— Девочка, — сменила дежурная тон на жалостливый, — ты не гони меня, пожалуйста. Я одна да одна, натерпелась страху. И ноженьки что-то не двигаются. Можно мне прямо здесь, в креслице, поспать?

— А говорили, только шлюхам кара будет? — не удержалась от коварного вопроса Марина.

— Да мало ли чего говорила… В темноте не разглядит, или там вкус у него изменился. А кто из нас без греха, милая? Я в церковь через день бегаю, поклоны кладу, и в церкви нынче не протолкнуться. Все замолить грехи спешат. Да только шиш им! — тетка с шумом всхрапнула. — И не такая уж я развалина, чтобы крест ставить на мне… — добавила уже с закрытыми глазами, завалилась головой набок и уснула.

Марина приняла душ, легла в кровать и тоже заснула мертвецким сном.

Ночью кто-то вошел в комнату, мягко ступая, остановился, сел на краю кровати. Она открыла глаза, дернулась, с яростью подумав: «Господи, неужели опять псих залез?» Но в комнате было довольно светло, штор на окнах она не задергивала, и Марина разглядела отца Тахира.

Он ей вообще-то нравился: добрый, маленький, молчун, лысый и с круглым упругим животиком. Тахир ростом в мать пошел (сильно и ее обогнав), но лысеть тоже рано начал, и животик у него упорно растет, как ни старается временами постройнеть.

— Ты вернулась, дочка, — сказал радостно отец, — очень хорошо. Я вас долго ждал.

— Здравствуйте, ата, — ответила она на местный манер, стараясь сделать приятное.

— Ну, здравствуй, — он наклонился к ней, взял в прохладные ладони кисть ее руки, погладил по отдельности каждый пальчик. — А Тимурка с тобой?

— Он там, спит, — она показала на дверь во вторую комнату.

— Хорошо, я потом посмотрю. Не разбужу, не бойся, — отец встал с ее постели.

Царил сумрак, и лишь его белая одежда, что-то вроде халата, была различима, да чуть поблескивала лысая голова.

— Тахирку хотел увидеть, — жалобно сказал отец, — вот, пришел, а его нет. Ведь его нет?

Она кивнула.

— Нет. Скажи, когда увидишь, плохая дорога у Тахира. Шайтан у него на дороге. Меня подкараулил, теперь сына ждет. Плохо вы в России жили, я знаю, а здесь еще хуже будет. Прощай.

Неясной тенью он прошел в комнату к Тимуру, затем так же неслышно вернулся, махнул на прощание рукой и вышел прочь. За ним закрылась дверь.

— Блин, на замки же закрывались! — всполошилась было Марина, но встать не смогла, опять мгновенно уснула.

С утра сразу же повезла Тимура в микрорайон «Орбита» к родителям Тахира. Добралась на милицейской попутке, больше машин на Аль-Фараби не было. Приехала — и узнала про смерть отца. Похоронили три дня назад. Родственники уже разъехались из дома, были мать и младший брат с семьей. Приняли ее хорошо, она рассказала маме Тахира о ночном сне. Та не удивилась даже, заплаканное отекшее лицо осталось равнодушным. Покачивалась на стуле, причитая:

— Как же это, Тахирка не приехал. Отец его так ждал, беспокоился, тревожился. Мы звонили, звонили в Москву, Рашидка часами туда мог названивать. И никто не помог. Вас так и не нашли… Очень плохо.

А Тимурку она, неожиданно для Марины, вдруг обхватила, заласкала, побежала кормить (сынуля, поганец, пожаловался, что голоден). Жена Рашидки, юная тоненькая казашка с огромными глазищами, была внимательна и предупредительна к Марине (Марина смутно помнила, что она здесь старшая невестка и должна командовать младшей, — та все выполнит). С гордостью показывала своих двоих маленьких, кормила их грудью (великоватой для ее фигуры, но тем не менее великолепной — констатировала Марина). А Рашид предложил ей выйти на балкон. Сам закурил, когда Марина попыталась достать свои сигареты из сумочки, чуть ли не молитвенно сложил ладоши:

— Марина-джан, вы только не обижайтесь, но вам лучше не курить тут. Если мама увидит, очень обидится.

Марина смиренно кивнула, сама понимала, что запамятовала.

— На похороны наш дядя приезжал. Тот, который помогал Тахиру в КГБ поступить. Он сейчас большой начальник.

Ей очень хотелось сказать, что она думает об услуге этого дядюшки, но промолчала — хотя ее лицо ясно все выразило. Рашид увидел, сам сбился.

— Ну, главное, он со мной о Тахире говорил. Говорил, что он напрасно послал вас в Москву, беду навлек.

— Меня никто никуда не посылал, сама захотела и поехала.

— Да. Он говорит, у Тахира в Москве что-то не получилось. Его там преследуют. Вы мне ничего не расскажете?

— Рашид, ты брата знаешь, все, касаемое его работы, — для меня сплошная тайна. Я почти ничего не знаю, а если и сболтну, мне же и влетит.

— Да, конечно, — он закивал.

Курил Рашид нервно, сигарета уже обратилась вся в пепел, — Марине стало ясно, что брат нервничает, не решается сказать чего-то существенного.

— Просто скажите, он приедет? Если он в опасности, я могу хоть сейчас в Москву полететь. Я же брат, помогу. Если Тахир на похороны не приехал, значит, у него самого большая беда.

— Я же говорила, мы не знали о гибели вашего папы.

— А дядя сказал, что он весточку послал. Думаю, плохи у Тахира дела.

— К нам в дом кто-то пробрался и украл у Тахира документы, — наконец попыталась оправдать ожидания брата Марина.

— У него украли? А мне говорили по-другому…

— Кто, этот дядя? Не слушай его, Рашид, а то, как Тахир, увязнешь.

На этом разговор прервался, поскольку вид брата свидетельствовал, что она забрела слишком далеко. Марина обещала передать, если сможет, предложение о помощи от Рашида — была уверена, что возможности у нее не возникнет.

Попрощалась со всеми, расцеловала Тимурку который прямо-таки пожирал уйгурские блюда, — не отвлечь. Поехала в город — снова ни намека на общественный транспорт, хоть бы какое ободранное такси появилось. Рашид ей доллары на тенге поменял (500 долларов), а то растрачивала попусту, ни курса, ни цен местных не зная. Цены были пониже московских.

Ехала она к своей бывшей однокурснице Гульназ, которая теперь работала, вроде бы, в «Казахстанской правде». Огромный помпезный особняк городских издательств стоял напротив центрального рынка — Зеленого базара.

Базар был пуст, ни одного торговца, ни толп покупателей, ни сонмища роскошных запахов свежего шашлыка, плова, самсы. Лишь кучи сора шевелились между сонными прилавками да дворняги гавкали на вышагивающих важно военных.

Ей пришлось долго ждать на входе, тоже под вооруженным контролем, пока нашли Гульназ, та вышла, признала и добилась пропуска в помещение.

Вечером Марина перевезла свои вещи в квартиру Гульназ, благо, подружка была не замужем и жила отдельно от родителей. В плане сведений о Черном Альпинисте толку от нее, местной журналистки (!), было немного. Зато подробно рассказала, как воевали с прессой власти: сперва «разъясняли», что бульварные журналисты ищут сенсаций, затем говорили о «преувеличениях», о «дестабилизирующих мир и покой горожан происках антиконституционных и антинародных элементов» (что это за «элементы», Марина понять не смогла). Несколько раз объявляли о поимке маньяка и показывали дебилов по телеку. И наступил звездный час одного парня из самой популярной и богатой независимой от властей газеты «Караван» — он нагреб кучу данных о пропавших девушках, печатал списки и фотографии. Тогда уже появилось имя — Черный Альпинист. Газета эта дала сенсационный подвал о пропаже дочери министра и снимок Альпиниста, сделанный на даче. Весь тираж был арестован, газета закрыта. Сами журналисты, конечно, пытались объединиться и протестовать. Тогда вслед за «Караваном» закрыли «Панораму» и «Горизонт», мелкие оппозиционные газетки, оставив лишь, и то под жесткой цензурой, проправительственные «Вечерку» и «Казправду».

— Честно говоря, даже стыдно от беспомощности. Весь этот кошмар тянется и тянется, а возможностей что-то узнать, опубликовать нет. Что с городом стало — сама видишь. А мы, как умственно отсталые, печатаем об уборке урожая, президентских благодеяниях, об успехах реформ. Реформ, кстати, никаких. Коррупция, рвачество, межродовые трения — этого в избытке. И вам, в России, наплевать, никто правды не напишет!

— Я напишу, Гульназ, если удрать удастся, — пообещала Марина.

— Город фактически в блокаде. Выезд разрешен только в область, если там родственники проживают. Раньше вообще никого за окружное шоссе не пускали, когда самая паника была, межнациональные погромы шли. Так гаишников несчастных на выездах из автоматов и гранатометов в упор расстреливали, на ходу.

— А что все правительство выехало, это правда? — спросила Марина.

— Откуда я могу знать? Но, судя по количеству визитов всех наших шишек по чужим местам, конечно, правда. Кто куда может, туда и бежит. Мы, кто еще здесь, как заложники.

— Было бы здорово встретиться с тем парнем, из-за которого «Караван» закрыли, — намекнула Марина.

— Да, я попробую. Кое-какие общие знакомые помогут. Но он скрывается. Его судить собрались за клевету на силовые министерства. Глянь в окно — танки, вертолеты, армада вся одного идиота ловит. А журналиста, первого об этом сказавшего, шум поднявшего, судят за клевету.

— Я одного не понимаю, — призналась Марина. — Ты так возмущаешься, будто это не Алма-Ата, а Москва. Это же Азия, как мой бывший поговаривал, здесь свои законы. Ты что, веришь в местную демократию? Ею тут никогда не пахло, ни с чем не ели. Откуда вдруг объявится?

— Тебе легко приезжать и бросать презрительные взгляды, — горько ответила Гульназ. — А я тут живу и хочу жить по человеческим законам. Цивилизованно, с гарантией, что у меня есть и права, и свобода. И родина! А ты уедешь и забудешь все, главное — с сенсацией в кармане.

— Я вовсе не безразлична, — замотала головой Марина. — Гульназ, не думай обо мне плохо. Мне нужен хороший диктофон. И фотоаппарат с несколькими кассетами, лучше всего черно-белый «кодак» высокой чувствительности. Без снимков, на слово, никто не поверит. Денег я могу дать много, меня командировочными щедро одарили.

— Все равно тебе этой жути не понять. А технику достану, с деньгами вообще проблем не будет.

— Ну да, не понять. Вчера в собственной квартире Пастухова убили, моего главного редактора.

— Пастухова? В «Комсомольце» был. Подожди, ты же с ним летом… Так ты оттуда вовремя смоталась, могла вместо жены в постели лежать.

— Могла.

Глава 2

ЧУЖОЙ СРЕДИ СВОИХ

Примерно в этот же вечерний час, когда Марина и Гульназ устали от плохих новостей, запросто сплетничали, слушали записи «Аквариума», потягивали «Амаретто», — в город попал Тахир.

Прилетел на военном транспортнике «Ил-76» с аэродрома под Санкт-Петербургом, который перекидывал сюда коммерческий груз из питерских портов: сигареты, кофе, какао, консервы, тушенку; также летели собачьи радости типа «Вискас». Тахир сам был коммерческим грузом, отдал штурману за полет пятьсот баксов. Сидел в огромном грузовом отсеке прямо на груде ящиков, — если бы не нашел упаковку с «Абсолютом», замерз на хрен, не меньше, чем минус десять-пятнадцать временами бывало.

Из Москвы в Питер он выбрался без особых проблем. Его было взяли «под жабры», на Ленинградском вокзале ждали и, судя по почерку, именно свои. Тахир купил билет, помотал по городу двух мужиков, профессиональных «топтунов». Понял скоро, что те действуют без координатора, без смены, стараясь импровизировать на ходу. Это значило — сами ребята, вероятно, коллеги Пастухова по отделу (какому из множества отделов ФСК — Тахир понятия не имел) решили самостоятельно, без санкции сверху, отомстить за главреда. И ни масштаба, ни шума опасаться не приходилось.

То есть, вполне нормальный для Тахира вариант. Билет он взял на «Льва Толстого», Москва-Хельсинки, садился на поезд не на вокзале, а на сортировочной — просто на ходу вскочил в последний вагон, выбив стекло. В поезде те же ребята присутствовали, почувствовал это, пройдя из конца в конец состава, на первую простейшую уловку не попались. Тут же где-то сорвали стоп-кран. Тахир вылез на крышу вагона понаблюдать: на парах к поезду подскочила служебная «тачка», из нее выбежали двое, помахали красными книжицами перед проводником и влезли внутрь. Теперь уже они, имея количество, должны были начать прочесывание.

Тахир вскрыл железный сейф в уголке тамбура, с трудом там можно было разместиться. Зараза, холодно опять же, но речь не об удобствах, а о жизни шла. Тахир ее уже особенно не ценил, но дал зарок до Алма-Аты добраться и на могилу отца сходить. Терпел, запечатанный в сейфе, часа три, тело затекло, болело. За это время его «приятели» несколько раз пробегали, все громче бухая дверьми и матерясь. Можно было представить, какой шмон они устроили в вагонах. На слух определил, что их четверо.

В какой-то момент они собрались вместе и пошли в последний вагон, чтобы начать все заново, а Тахир лежал между вторым и третьим с конца. Вылез, за несколько секунд кое-как восстановил чувствительность в руках и отцепил последние вагоны. Дальше — дождался приличного, с остановкой, переезда трассы. Чтобы, как хиппи, выскочить и уже автостопом преодолеть остаток пути до Питера.

Все, в общем, получилось, кроме одного, — оказалось, что уже месяц, как полеты в Алматы из Быково отменены. Он рыскал в аэропорту приставал ко всем, — не нашлось ни одной коммерческой авиакомпании, чтобы взялась перекинуть его транзитом, пусть даже с несколькими пересадками. Он отправился к ребятам на летное поле, потолковал, за мзду те родили нужное решение. Довезли глубокой ночью на «газике» в расположение летных частей, на военный аэродром, свели с нужными людьми: и уже через четыре часа брюхатый «ил» взмыл в ненастное питерское небо, пугая перелетных гусей в небе над болотцами тундры.

А Тахир завернулся в прихваченное у Толстого одеяло, тянул помаленьку, чтобы не до белой горячки, «Абсолют» из горла, сперва закусывал растворимым кофе, затем нашел галеты, упаковки с тошнотворными американскими сосисками: все сгодилось. Прижимал к боку свеженький, в смазке АКМ с мешком запасных рожков. Все, вроде все, отход выдался на ништяк. И от крови за спиной, от мертвечины, нарубленной им последние дни, ни сна, ни покоя, ни аппетита. «Лишь мальчики кровавые в глазах…» — вспомнилось Тахиру.

Это Марина как-то, уже давно, вытащила его в прославленный театр на Таганке, театр Высоцкого, на спектакль о Борисе Годунове. Царь ухлопал мальчика-претендента. И переживал. А фраза, гляди ты, застряла мусором в голове. Не зря Тахир считал — туфта все эти ихние спектакли.

Сели в районе Коачагая, там издавна был учебный центр для десантных подразделений. Летчики разгром, учиненный Тахиром, заметили, но претензий не предъявили — надо было удивляться, что еще живым долетел. Полет длился часов восемь. Да и «калашников» он под рукой держал. Так что простились почти друзьями: жахнули по двести грамм.

Долго топал пешком от рукотворного моря, затем подобрал его грузовик, привез аж на кольцо ташкентской трассы. Тахир выпрыгнул из кузова, одарил шофера пятидолларовой бумажкой, тот радости не высказал. Запрещена ли валюта, или фальшивок много, или сельчанину в диковинку — Тахир не знал. А шофер не стал возражать мрачному уйгуру с подозрительно громыхающим мешком, буркнул «рахмет» и уехал.

На кольце — ни одной машины, лишь у поста ГАИ несколько омоновцев. Что-то неладное стало вырисовываться. Тахир кустами пробрался мимо поста, вышел на Рыскулова и попер пехом, все еще надеясь на такси или частника.

И тоже, как давеча Марина, не уставал поражаться безлюдью, странной тишине, чистому воздуху. Заводы, выстроившиеся нескончаемым уродливым строем вдоль улицы — ВТОРЧЕРМЕТ, АЗТМ, фабрика пластмасс, — были темны, ни огонька, будто брошены и мертвы. Даже у ворот военных производств не выставлено охраны. По улице носились на бешеных скоростях патрульные милицейские «москвичи» с включенными мигалками, распугивали шныряющих по кучам мусора котов. Завидя его, машины притормаживали, менты либо что-нибудь спрашивали, либо просто долго смотрели, Тахир решил хорониться, пошел переулками параллельно Рыскулова. Но и в переулке наткнулся на отряд ОМОНа, человек двадцать. Поразило не то, что пьяны вдрызг, многие стоят с трудом, а то, что продолжают пить, доставая из ящика бутылки, сшибая пробки — и из горла. Но вот экипировка! И «Калашниковы», и пистолеты, гранатами обвешаны, все в бронежилетах, рядом на перекрестке БТР с пулеметчиком, деловито снующим у станкового пулемета. Такое снаряжение возможно на войне или на масштабной стычке с бандой, но омоновцы пили, матерились, хохмили и ни с кем воевать не собирались. Один пулял из ракетницы в небо, желтые осветительные огни надолго зависали над грязными, с лужами и наворотами грязи улицами с поломанными штакетниками, старыми домами, порушенными деревьями на обочинах.

Тахир вспомнил истину диверсанта — оказаться вовремя и в нужном месте. Сейчас он явно приперся не вовремя и совсем в неподходящее место. Что в городе творится? Куда ему ночью податься? Пошел дворами, подальше от пьяных и бряцающих оружием ребят — да и «Калашников» бросать не хотелось.

К матери далеко, к утру дойдет, если пешком, а, главное, нельзя к ней, нельзя у нее жить какое-то время, вплоть до выяснения своего статуса в глазах местного начальства. К бывшим сослуживцам? Кто из них не уехал или не скурвился? Перебрал в памяти: Борька Пабст, Сережка Еремеев, Нурлан Утепбергенов — каждый был, как и он, в молодости ретивым и честолюбивым. А если розыск на Нугманова, России готовы выдать, — кто из них не предаст? Ответа не было. Какие еще кореша есть, одноклассники, девчонки, которых любил или с которыми гулял… Тот вроде женат и с детьми, под удар не поставишь, тот остался на что-то обижен, на того сам обижен (а обиды Тахир никогда не забывал — ни свои, ни чужие). Твою раз-два, и здесь ему некуда приткнуться. Есть еще тот самый почетный родич, Бекболат Амитархович, кличка у него была в старые времена — «Лысый коршун», скорее всего, ни норов, ни кличка у дяди не поменялись. Если чутье подскажет «надо» — пристрелит, или хуже — продаст, не задумываясь.

Между тем шлепал и шлепал ногами, почти в охотку, ведь по сумме сутки провел в положении мешка, все кости, особенно ноги и позвонки, ныли. Размялся, организм вспомнил о нуждах, жрать захотел страшно, пить — воды бы. Готов был к арыку наклониться — но арыки забиты листвой и грязью, а вода где-то вверху перекрыта.

Не доходя до Сейфулина, повернул наверх, на Алма-Ату-вторую, захотелось пройти мимо ЦУМа, где последние лет двадцать работал отец (по молодости и Тахир там грузчиком калымил на каникулах школьных). Но в этом направлении милиции и военных становилось все больше, пару раз Тахиру пришлось в арыки залегать и ползти, чтобы не маячить.

В голову пришла обманчиво-успокоительная идея: если в Казахстане или только в Алма-Ате заваруха, то такие тертые парни, как Тахир, должны быть на вес золота, глядишь, еще и облобызают! Ан нет, скорее — над населением измываются, волнения или опять русских резали. В Азии все-таки количество, а не качество одиночки ценят. Ну, заваруха, как ни крути, ему на руку. Если Россия и начнет возникать, не до нее будет. И в мутной водичке любой рыбке легче скрыться.

Настроение у него поднялось, сразу же пришло желание действовать.

Звонить — но все будки разломаны, да и чем в них платят, не знает. Поступил проще: взломал дверь в какое-то учреждение типа нотариальной или адвокатской конторы (проверил — без сигнализации), засел в кабинете, где и графин с водой желанной нашел, позвонил домой. Трубку взял Рашид.

— Привет, братан, — сказал ему Тахир.

— Кто это? Тахир-аке? — поразился брат. — Ты уже здесь?

— Говори тихо, я пока прибыл неофициально.

— А почему? Тебя тут ждут, нам каждый день звонят. Ты всем нужен. Дядя вот сегодня заезжал, даже мне предложил в Москву за тобой лететь.

— Для чего ищут, он сказал? — насторожился Тахир.

— Ну, что-то такое, что проблемы у тебя. Русским будто здорово насолил и пора домой ехать. Сказал еще, есть для тебя важная работа. Маму будить?

— Нет, пока никому не говори о моем приезде. Понял? Твой тесть кем нынче пашет?

Рашид, не в пример старшему брату, женился не просто на казашке — красавице, да еще и дочке военного, знатного и в чинах папаши.

— Он только что на пенсию вышел. Но политикой занимается, в курсе всего. Ты про Черного Альпиниста уже слышал?

— Нет, что за хреновина?

— Маньяк, женщин убивает. Из-за него у нас эта заваруха. С утра сегодня Марина-джан приезжала, Тимурку оставила пожить. Знаешь, мама теперь Тимурку любит.

— Если я к твоему тестю завалю, он приютит?

— Конечно, он как раз сейчас один в квартире, всех своих из города вывез. Я позвоню ему?

— Не надо, мало ли, гэбешников вызовет!

— Зачем ты так говоришь? — Рашид обиделся за «своего» близкого. — Я, конечно, не знаю, но он тебя уважает. Ты, если сможешь, свяжись со мной завтра, разговор есть.

Тесть жил недалеко от ЦУМа. Дворами Тахир пробрался к «Трем Богатырям» (комплексу высотных домов, там проживала элита), влез в дом сзади, по карнизам до открытого окна в подъезде, поскольку на входе всегда дежурил мент, а теперь и того круче — многолюдный наряд. Когда тесть открыл дверь, то даже не удивился, родовая спесь или военная выучка не позволили. Провел в гостиную, усадил. Автомат небрежно подхватил, не боясь испачкаться, опустил прямо на паркет в сторонке, чтобы Тахир мог себя спокойно чувствовать, имея оружие под рукой.

— Ассалам алейкум, мальчик, — мгновенно на спокойном лице тестя появилась скорбная отрешенность.

— Алейкум ассалам, ага, — отозвался Тахир, склонив голову, и двумя руками подержал протянутую старшим ладонь.

— Аллах акбар, крепись, — тесть взял его за плечи, поцеловал в лоб, отдавая знаки внимания и скорби по умершему.

— Рахмет, ага, рахмет. Аллах акбар, — Тахир поцеловал тестю плечо, молитвенно омыл ладонями лицо, посмотрел в потолок и после этого решился снова присесть.

Тот достал из бара литровый флакон «Золотого кольца», невольно намекая этим, что Тахир уже не совсем азиат, — в дни поминовения, сразу после похорон, пить не полагалось.

Тахир, поколебавшись, выпил, быстро стал поедать лепешки, баурсаки (обжаренные кусочки теста), вяленую конскую колбасу — тесть любил степную чабанскую пищу.

— Правильно, — твердо сказал тесть, — мы с тобой солдаты, мальчик, а солдатам можно выпить и в дни горя. Ты, как приехал, сразу ко мне? Спасибо за почтение. Что там у русских, слышал, доставил им неприятностей? Ты ушел от них?

— Да, окончательно, — кивнул Тахир — говорить с набитым ртом было неудобно.

Едва утолил голод, в дверь звонок! Тахир выпрыгнул из кресла, без шума подхватил с пола автомат и встал за дверью. Шепнул тестю:

— Вы кого-то ждете?

— Нет, — тот не испугался, но был удивлен.

— Спросите, кто там, — попросил Тахир.

— Ей, Султан, Тахирка, открывайте! — крикнули веселым стариковским тенорком.

Это был голос дядюшки, старый уважаемый хрыч уже пронюхал что Тахир здесь. Тахиру не пришлось особенно задумываться: Рашид не мог ослушаться и сообщить про него, значит, у родителей в доме прослушивался телефон. Обидно и жестоко.

Снял «Калашников» с предохранителя. Но Бекболат Амиртахович был один, с пакетом, из которого торчали бутылка коньяка и палка сервелата. Он был явно в хорошем настроении, но только переступил за порог, нахмурил брови и столь же церемонно продемонстрировал Тахиру знаки скорби по его отцу.

— Ну, ты меня пустишь, Султан? — с легким вызовом спросил у тестя: два по виду одинаковых старика, низенькие и брюхатые, с мокрыми лоснящимися лицами, защищали разные кланы, поэтому непрерывно пикировались.

— Сам пришел, так что незачем спрашивать…

Все трое сели у стола, выпивали, перекусывали.

Тахир, как мог, прислуживал старикам: нарезал хлеб, мясо, сыр, зелень, разливал в рюмки спиртное.

— Я, Тахирка, иногда жалею, что Рашид, а не ты женился на моей Гаухарке, — сказал тесть, причмокивая губами в подтверждение сказанного. — Он какой-то, ты не обижайся, тонкий. Вежливый слишком, мягкий слишком, вроде уважает стариков, меня, но тоже слишком. Говорят, сейчас таким и надо быть, дипломатичным. Но я уважаю сильных, гордых, как необъезженный конь.

— Тахир сильный, — кивнул веселый дядя. — Но теперь он слабый. Верно, Тахирка? От тебя отказались, тебя унизили и предали. Тебя даже убить хотели или посадить, и ты поэтому сам убил того Пастухова?

— Да, так и было. Он, индюк хитрый, зачем-то полез в мои дела. — Тахиру не хотелось ни молчать, это неуважительно и опасно, ни выдумывать иные версии событий, без своего участия.

— Да… Плохие времена, — тесть закручинился.

Став пенсионером, он и внешне, сдал, обмяк, исчез блеск из глаз, металл из голоса.

— А здесь всякие дураки разговоры ведут, Тахирка, — тихо сказал «Лысый коршун», — что ты не только нам помогал. Говорят, дружбу с людьми ташкентскими завел?

— Не так. Они искали встречи. Я встретился, поговорил, они хотели, чтобы я на них подписался. Тогда будут платить, а когда надо — укроют. — Тахир говорил твердо и спокойно. — Все предлагали. Я ни на что конкретное не пошел, ничего не подписал. Видите, я здесь, а не у них. Встречи, разговоры — все это было, но почему бы не встретиться, не поговорить… Они смешные, я им говорил то, что в любой газете, читай лишь внимательно. Но радовались.

— Да, узбеки пока не блещут! — сказал дядя, фраза в его устах была непривычно напыщенной. — Наши дураки больше сказали — что ты у Примакова побывал, во внешней разведке, не где-нибудь! А зачем?

— Когда контрразведка дала мне плохое и опасное место работы, я должен был там быстро сгореть. Умереть или опозориться, такое гнилое место. Мне нужны были друзья, я сюда приезжал, но помощи не нашел. А Примаков враждует с контрразведкой, так везде и всегда повелось. Я мог им дать компромат на ФСК. Не давал, время тянул, а они ждали. Помогли мне — убежища давали, сведенья давали, под крышей в дождь приятней стоять. Не простудишься.

Помолчали, выпили, дядя задумался, ощупывая его взглядом узеньких, утонувших глубоко в складках век глазок.

— Мы на коллегии недавно о тебе говорили, — сообщил он Тахиру, — решали, надо ли нам своего парня забирать, вызволять. Я говорил, обязательно надо. Но мнения разделились, дураки возмущались, понимаешь, говорят — для чего он нам. Такого, говорят, либо стрелять сразу за все игры-перевертыши, либо пусть кровью докажет свою честность и преданность!

— Я понимаю, — Тахир кивнул, не спеша делая себе «кровавую мэри». — И чье мнение перевесило?

— Мое, — ужасно довольный Бекболат Амиртанович расхохотался, хлопая себя по коленям. — Сказал дуракам, что ты пользу всем принесешь. А по молодости ошибки всякий делает.

— Ошибки разные бывают, — Тахира немного развезло, старался не обижаться и не хамить. — Моя честь не запятнана. А чистеньких в нашей работе первыми стрелять и надо, тех, кто замараться боится. Я ехал, потому что хотел послужить своей стране!

— Молодец! — хлопнул его по плечу тесть.

— Рахмет, сынок! — прочувственно закивал дядя. — Послужи нам, сынок, я тебе теперь вместо отца, я отблагодарю.

— Не лезь, коршун, какой из тебя отец! Я заменю Тахиру отца, — заявил тесть.

Серьезный разговор кончился, начинались стариковские хохмы.

— Но иногда, Тахир, — толстый палец едва ли не прикоснулся к его носу, — я так думаю: хорошо, что Рашид на Гаухарке женился!

— Я тоже так думаю, — сказал ему Тахир.

— Ты ведь не такой солдат, как я, Тахир. Воевать в открытую мне было тяжело, но почетно. А ты похож на этого вот коршуна, — палец тестя нашарил второго гостя, ткнулся в него. — Вы оба, как лисицы, которые душат ягнят, вы ночные хищники. Скажи мне, Тахир, ты солдат или шакал?

— Я солдат, ага! — уже злобно ответил Тахир. — И не моя вина, что мои командиры оказывались мерзавцами. Солдат должен выполнять приказ, а не рассуждать! И я выполнил все приказы, все до единого. Вы хоть имеете представленье, какие приказы? Нет, а я их помню, я их выполнил. Даже те, после которых и исполнителей убивают, чтобы шито-крыто. Да вот им, — Тахир показал потолку фигу. — Я все выполнил и остался жив. Потому что солдат должен побеждать, а не погибать, это второе правило солдата.

— Ты орел, — сказал тесть, — орел, а не шакал и не коршун!

— Что я должен сделать, чтобы мне поверили? — обратился племянник к дяде.

Тот сощурился, закряхтел, качая головой — ай-ай, неправильно, неуважительно, сиди и жди, когда вызовут… Помолчали. Дядя почесал в затылке пятерней, выпил, взял принесенный пакет и вытащил из него папку. Это было следственное дело по убийствам под условным названием «Черный Альпинист».

— Ты должен избавить нас, город, Казахстан от этого мудака, — заявил дядя.

Тахир кивнул сел в стороне, под торшер, углубился в изучение материалов. Отставной генерал завозился, косо посматривая на читающего Тахира, и вдруг веселым голосом предложил Бекболату Амиртаховичу:

— Слушай, родич, а не позвать ли нам девчонок!

— Отличная мысль.

— Ты своих тоже отослал? — развивал план тесть. — Оба больше месяца в холостяках ходим, так все навыки потеряем! Пусть Тахирчик почитает свою книжку, потом сгоняет за красавицами. У меня и адресок с телефончиком имеется. Надеюсь, ты малолеток предпочтешь?

— На здоровую кобылицу мне уже не забраться, — пошутил делая испуганное лицо, дядя.

Тахир отмалчивался, когда вернулся из вояжа с двумя раскрашенными девчонками — татаркой и русской, обеим не больше шестнадцати. Извинился, сослался на усталость (убеждать не приходилось, вид был неважнецкий — пошатывался, язык лыка не вязал, воспаленные глаза непроизвольно подрагивали), вышел в просторную кухню с телеком, с тахтой, лег и отдыхал. Он все еще ничего не сказал дяде о прочитанном, поскольку не мог решить — включаться ли ему в погоню за местным маньяком.

Все неприятности и потрясения — измена жены, предательство конторы, убийство Пастухова, смерть отца, унизительное бегство, нынешняя подвешенность за жабры, — все наслоилось в душе, не забываясь, не отходя куда-нибудь в потемки, на задний план. Трезво рассчитать, сообразить, проанализировать факты опять не мог. На лицо просилось плаксивое, скорбное выражение, хотелось пожалеть себя, пожаловаться, и он непрерывно держал лицо под контролем, гоняя желваки и кусая губы. Хоть бы закричать можно было…

Вроде даже задремал, прошло часа два. Очнулся, когда одна из девчонок забежала за жратвой и льдом из холодильника. На ней были лишь трусы со смешной бахромой, и на крохотных алых сосках Тахир разглядел синяки и следы зубов (старики еще умели кусать!).

— Ну, как развлекается? — зевнув, спросил неохотно.

— Ай, морока одна, — хихикая, отмахнулась татарочка, — письки у стариков ослабели, завяли совсем. Так что в основном глазеют. Обслуживаем, как младенцев. Парень, присоединяйся, а то с теми и кайфа не словишь…

Он поколебался, но отказал. Хотя расслабиться здорово было бы, да компания не та и время не то, это старикам легко забыть о смерти его отца. Он не забыл.

Натянул куртку, пошел прочь из квартиры, надеясь спокойно покурить и поразмыслить в подъезде, на лестничной клетке, — в квартире грохотала музыка, и неслись из гостиной скотские вопли. Квартира находилась на последнем этаже, проверил — вход на чердак открыт. Пошел наверх, крыша была плоская, с перилами по краям — все залито бетоном, устроены лавочки, в центре даже бассейн сооружен, чтобы летом загорать и купаться.

С высоты тринадцати этажей весь восточный край города был перед ним, как на ладони: невдалеке тусклая гармошка высотного отеля «Казахстан», Дворец Ленина, вдали огни на телебашне. И черные туши танков и бронемашин, ползущих вверх по проспекту Ленина, мигали выхлопными огнями. Еще выше, на трассе к Медео, изредка постукивали очереди разрывных и трассирующих пуль из автоматов и крупнокалиберных пулеметов. Ему было видно, что стреляют там хаотично, в разные стороны, как Бог на душу положит. Зачем? Кто этим руководит?

Итак, получается, что государство, пусть свежеиспеченное, повалилось на коленки перед маньяком-одиночкой. История потрясает идиотизмом — сотни погибших, в том числе к лику мучеников причислены на днях два взвода подразделения «Альфа», накрытых лавиной в горах за Чимбулаком (горнолыжный курорт выше Медео). Шестьдесят три девушки, похищенные непосредственно Черным Альпинистом или уже появившимися последователями. Межнациональные столкновения, убийства, поджоги, самосуды, взрыв активности между правыми и левыми экстремистами…

И в конце дела листок с каракулями дяди — лично для Тахира: сперва поработав на южный клан, впоследствии Черный Альпинист оказался выгоден лично президенту, уже сняты со своих постов министры обороны и внутренних дел, южане по происхождению, а президент наращивает кампанию за перенос столицы в северный Целиноград (нынче его уже переименовали в Акмолу). Чего южане во главе с единственным их представителем у власти, дядюшкой Тахира, никогда не допустят.

Маньяк великолепно ориентируется и перемещается в горах, фактически его появления можно ждать с любого предгорья в окрестностях города; восточного, южного, западного, — поэтому никак не удается выставить живой заслон или что-то вроде пограничных застав. Ведь невозможно взорвать или выжечь все склоны гор по периметру на подходах к городу.

А Бекболат Амитархович посчитал, когда полетели с постов другие, что это хорошо, поскольку до того спецслужбы непосредственно к поимке Альпиниста не допускались. Дядя решил, что пробил его час. И Тахир у него, как белый лебедь из рукава, выскочит, вмиг словит маньяка, тем возвеличив старшего родственника.

Два месяца назад генерал-майор госбезопасности Нугманов послал запрос в Москву с просьбой откомандировать Тахира в Алма-Ату (это через месяц после визита в Алма-Ату самого Тахира, но тогда он еще не был нужен, и Тахира отшили) на спецзадание. Тахир представил, как вскинулась разъяренным улеем московская контора! Как, Тахира зовут в Алма-Ату, спасают, значит, был их агентом, а мы проглядели, в самых грязных операциях Нугманова задействовали! И на сто процентов точно посадили Тахира под «колпак», ничего не сообщив самому о запросе. То, что ни дядюшка, ни родственники с вестью о смерти отца не смогли никуда дозвониться, — тоже, вероятно, превентивные меры конторы. В эти два месяца, проведенные под «колпаком», у него были явки с узбеками и ребятами Примакова. Того не ведая, не подумав, как следует, дядюшка подставил его, Тахира, под удар.

А вчера московская контора переправила его личное с набранным компроматом алма-атинским коллегам: берите себе эту мразь, которая работает на всех против всех, в том числе против Казахстана (такого не было, но подтасовать факты было легко). Ведь как в европейской стороне грызутся славяне Украины и России, так здесь грызутся спецслужбы двух наиболее мощнейших, претендующих на аналогичную роль гегемона региона держав казахов и узбеков. Если Россия уже не тянет за ним руки, хорошо, но как же здесь выпутаться!

Его тошнило при мысли о горах. И значка мастера по альпинизму никогда не носил, выбросил сразу — еще когда помнил, какой кровью далось это звание. Он ненавидит горы еще больше, чем звание профессионального ликвидатора, приобретенное в ГБ. А лезть в горы сейчас, в промерзлые мокрые или снежные (в зависимости от высоты) леса, на обледеневшие скалы, под лавины и камни, под бешеный ветер и грохот, обмораживая пальцы и лицо, это даже не неприятно, это прямой путь в адское пекло с сильно отрицательной температурой. Тут и фанатик гор отшатнется, где уж Тахиру удержаться от отказа.

Страшная и мерзкая, не для нормальных людей затея. Но именно ее предложили долбанные аналитики из теплых кабинетов с компьютерами и прочей ерундой. Отправлять людей в одиночку, автономно на поиск Черного Альпиниста наиболее перспективно. Потому что вид армейских частей вызывает у него защитный рефлекс, выработался за последние месяцы, а мужиков, шастающих по горным тропам, он никогда не трогал. Поэтому, кстати, всевозможные горные туристы, спасатели, геологи и прочие его почти не боятся (исключая женский персонал). Тахир спросил у дяди — сколько героев он уже отправил в Тянь-Шань. Дядя вмиг стал шефом, насупился, сделал замечание (Тахира то, что было до него, не касается, не должно интересовать!), ответил раздраженно: много посылали, и толк от посланных был, успели передать данные о районах обитания, охоты, постоянных маршрутах миграций по горным массивам, но затем посланные погибали. Двоих нашли еще живыми, оба обмороженные и свихнутые от страха или мучений. Почти кандидаты в новые Черные Альпинисты. Вот такой парень, как Тахир, не свихнется от страха, привык в лицо смерти запросто глядеть, он, генерал и близкий родственник, верит в Тахира.

Тахир тоже был уверен в себе, в том, что давно уже живет с поврежденной психикой и крен этот к безумию непрерывно нарастает. Думал, что в Алма-Ате отлежится, залижет раны и восстановит рассудок. Вспомнит про веру в людей, в себя, свою работу и свое предназначение. Найдет покой и свет аллаха в сердце. Ошибся. И не уйти, не отказаться, никаких выходов, кроме безумного, нет. Заранее все отрезаны и закупорены. И жена здесь, бывшая и плохая, он за нее все еще в ответе, и сын здесь — каким бы ни был, он любит Тимурку и считает сыном. И мать, брат с семьей, все близкие у него оказались под ударом — в этом сомневаться не приходилось. Времена не сталинские, просто Сталин был человеком, жившим по азиатским законам. А аукается в этой степи, этих горах, возвращается возмездие ко всем близким неизменно во все времена.

Шнырял над крышей ветер, студил тело, мысли и чувства, заодно успокаивал, приводил в порядок нервы. А вот бы пристрелить двух этих жирных козявок, старикашек! Или отсюда, с бруствера бетонного на крыше, вдарить по тем петухам, сидящим на танках. Какого рожна они здесь ездят, людей пугают, дороги портят? А за восточными отрогами, за круглой вершиной Кок-Тюбе спелым безвкусным апельсином на ниточке поднималось солнце. Желтое, неяркое, холодное. Рассветный полумрак очертил края туч над солнцем, они, как жирные крысы, всплыли в чаше алма-атинского высокого неба, вниз, к людям, брюхом, норовя и сегодня закрыть от людей свет. Нет, Аллах не видит, не знает, что шайтаны сделали с городом, лучше которого Тахир не знал и не мог представить.

Его мысли вернулись к задаче, которая была поставлена, и решать ее надо было удачно. Опять привычная расстановка: посылают на дело, опаснейшее и труднейшее, непрерывно на грани гибели балансировать; а не выполнишь или не пойдешь на дело — смерть; выполнишь — что за этим последует, почести или опять же смерть — неизвестно. Потому что ты опасен и противен тем и этим, своим и чужим. И кому он свой? Кто ему свой, кто не чужой? Кто же?! Не власти, которым столько служил и угождал, не отец, который мертв и равнодушен, не жена и не сын, не брат, из-за него боящийся за свою семью. Мать? Но этого так мало! За кого ему держаться, за что держаться? За ствол автомата и за стволы деревьев на горных склонах. И этого так мало.

— Аллах, со мной поступают несправедливо! — сказал Тахир небу.

Он не ждал ответа. Крикнул и вновь опустил голову, иначе ветер высекал из глаз слезы. Но в ответ в небе что-то глухо ударило, зарницы желтыми тенями мелькнули по сторонам. Тахир встрепенулся, с недоверием и надеждой стал всматриваться в темные контуры гор. Скорее всего ударили ракетным залпом вертолеты над Чимбулаком, уже третий день там пытались изловить Черного Альпиниста. Вроде как видели его метеорологи на горном склоне. Именно черного, голого и заросшего, огромную мощную обезьяну или какое-то иное порождение скал. Черная обезьяна стояла на скале и что-то кричала или выла, не обращая внимания на проходивших по долине мужиков.

Тахиру не было свойственно что-то там представлять, грезить, мечтать или производить видения. Но фотографии в деле о Черном Альпинисте запомнил и увиденное осталось в зрачках: лишь черный контур словно высеченной из базальта фигуры, застывшей у бассейна, в котором зашлись криком две парочки. Длинные опущенные руки (или лапы?), бесстрастно склоненная к людям морда. Это были перепечатки с видеокамеры, отснявшей визит Черного Альпиниста на дачу министра внутренних дел (и министра этого только что сняли с поста, и словно в насмешку, или возмездием — гибель дочери). Хахаля дочери Альпинист убил, сломал ему одним ударом шею, оба охранника стояли у ворот, спохватились, когда все было кончено Девку Альпинист выволок через заднюю ограду, подпирающую скалы над дачей.

Бывший министр застрелился через неделю после посещения морга (дочь нашли в ущелье Узунагача, где-то треть тела, остальное разорвалось в полете, объели звери и птицы).

Тахир хотел точно представить себе врага. Телеметристы выдали цифры: рост 185–200 см. вес 90–105 кг (за счет огромной мускулатуры), великолепные рефлексы, слух и зрение, феноменальная подвижность, прыжки, скорость перемещения по горам во всех направлениях несопоставима с человеческой. Если это животное, какой-нибудь снежный человек, забредший с Гималаев (была и такая версия), — это хуже, труднее. Придется самому стать животным, жить инстинктами, скакать, и выть, и рваться в схватке с равновеликим для гор хищником. А он привык стоять против людей, вычислять их слабости тонкости; высокообразованный защитник отечества, знающий три языка, кучу систем оружия, сотни томов вбиты в голову.

И ему нет места, как на крыше особняка, под серым небом, под накрапывающим дождем, — внизу, как ущелья, черные и коричневые кварталы без огней, с рыхлыми запуганными жителями. И чем он отличается от Черного Альпиниста? Рассудком, мозгами? Это смешно, он псих тоже. Жажда крови, ненависть? Так у него, у Тахира, ее гораздо больше — ко всем, без исключения, а не только к бабам. И этим городом она не ограничивается. Хотя и родину ему очень хочется ненавидеть, отомстить, заставить вспомнить о себе, уважать себя или хотя бы бояться.

Только как-то выходит, что исчезла его родина, годы заслонили ее, оставили лишь очередную, мастерски обставленную ловушку, из которой надо выбираться: там, где назначена встреча с Черным Альпинистом.

Глава 3

МАТЬ И СЫН

Когда он вернулся с крыши в квартиру, рассвет с туманом обосновались в городе. В квартире было тихо, в прихожей собрались в обратный путь усталые, с кругами под глазами проститутки. Старики похрапывали на пару, завалившись в спальне на огромное семейное ложе. Тахир, помявшись, взял мешок с «Калашниковым», не стал прощаться с родственниками и вместе с девчонками ушел прочь.

Ехать надо было, конечно, к матери. Пешком дошел до перекрестка Ленина и Абая, постоял на остановке. Редкие прохожие спешили мимо, пара троллейбусов стояла пустая на противоположной стороне. Нанял до «Орбиты» частника. Тот поехал через центр города, по окружной Аль-Фараби было ближе и быстрее, о чем и сказал Тахир. Частник отказался, объяснив, что там разъезжать небезопасно — не из-за Альпиниста, которому наплевать на машины, а из-за обозленных армейцев. Шмонали, избивали, а иногда и пуляли по проезжающим машинам. Еще частник поделился свежей новостью: ночью националисты, то ли азатовцы, то ли мусульманского толка, взорвали автомобиль у цирка и убили двух русских офицеров у Пушкинской библиотеки.

Мать была дома. Одна. Рашид утром уехал в Чилик, достав разрешение для жены и детей, вечером должен был вернуться.

— Как вы здесь, мама? — спросил Тахир, расцеловав ее (чего раньше из-за особых понятий о мужественности никогда не делал).

Она отмахнулась. Накрыла молча, роняя слезы, на стол: уйгурскую лапшу, зелень, нарезала колбасы, поставила рюмку с водкой.

— Как отец умер, расскажи, — попросил Та хир.

И она, раскачиваясь на стуле, прикрыв лицо руками, медленно и подробно рассказывала: уехал в горы на дачу, один (ее не взял, чтобы не дразнить Черного Альпиниста), хотел снять яблоки в саду для дочек Рашида. И там в горах через сутки житель аула нашел его, где-то в стороне от дачного поселка, заваленного камнепадом, с раздробленными ребрами и грудиной. Умирал в страшных мучениях, в полном сознании и непрестанно просил, чтобы позвали, привели Тахира. Хотел именно с ним, старшим и любимым сыном, проститься. Рашид в конце концов не выдержал, с плачем ей жаловался в коридоре, что отец для него перед смертью и слов не нашел.

Тахир постепенно чернел лицом, нисколько не стесняясь матери и ее религиозных обычаев, пил водку, только она его не брала. Хрустел стебельками укропа и чунжука. Мать, выговорившись, прислонилась к нему, успокоилась. Он спросил о том, что ему попросил передать отец, — оказалось, что узбеки не наврали, действительно, отец говорил что-то страшное о шайтанах, о том, что это они убили отца и готовятся убить Тахира.

— А что милиция говорит, это из-за Черного Альпиниста отец под камни попал? Как он вообще так далеко ушел?

— Ничего не говорят. Несчастный случай. Хотя я видела, что там собаки след брали, куда-то в горы бежали. Но их не пускали с поводков. Будь они прокляты, горы эти, я их никогда не любила. Мы уйгуры, мы степные люди, нам на полях растить и баранов пасти, а горы нам не нужны. Я и дачу эту не хотела, можно было в другом месте участок взять. В степи, у озер. Никто меня не слушал.

Тахир выспросил, где похоронили отца, так как очень хотел в ближайшее время сходить на могилу.

Мать рассказала о вчерашнем визите Марины. Тимурка был здесь же, играл во дворе с пацанятами. Мать словно начисто забыла прошлые времена, когда отрицала свою кровь в Тимурке, рассказывала, какой внук теперь хороший и умненький, за сутки уже научился обращаться ко всем по-уйгурски и страшно доволен уйгурскими блюдами. Очень осторожно перешла к расспросам о его московской работе, о взаимоотношениях с Мариной.

— Я сюда окончательно вернулся, мама, — сам сказал ей Тахир.

— Наверное, правильно решил, Здесь и я не хочу на старости без сына остаться, здесь родственники. Дядя о тебе всегда помнил, часто заезжал, он свою ответственность за тебя чувствует. Поможет, если что, — рассудительно сказала мать.

— Да, мама, — сказал спокойно Тахир.

— Но ты будь с ним осторожнее, — вдруг не выдержала мать. — И род у него такой, с черной кровью, и сам такой. Мы с отцом всегда ему не доверяли, а когда ты пошел служить под его крыло, много раз думали, хорошо ли это. Не зря ли.

— Да, он слишком сложный человек.

— Ты знай, если тебе тут трудно придется, я уже говорила с некоторыми родственниками, и они сказали, что тебе можно будет на время укрыться в Китае. У родни год-другой пожить, пока здесь обстановка улучшится.

— Лучше будет, если ты сейчас же туда уедешь, — объяснил Тахир.

— Чтобы тебе руки развязать?

— Да.

— Опять воюешь?

— Да. Но не спрашивай, с кем, я сам не знаю. Желающих много. И чего им от меня надо, пока тоже не знаю.

— А что с Мариной будет?

— Надеюсь, что смогу ее уговорить уехать. Я надеялся, что здесь она и Тимур будут в безопасности. Но ничего не знал ни про Альпиниста, ни про местные конфликты. Увези Тимурку с собой, в Китай или в Чилик. На время, пока я здесь.

— А куда ты потом?

— В горы, дня через три. Не знаю, насколько. Когда вернусь, тоже к родне поеду, туда, где вы будете.

Мать рассказала про сон Марины, когда к ней пришел говорить отец. Тахир выслушал молча, хотя поверил сразу, и остро, мучительно позавидовал, — он был возмущен, он ждал, что к нему должен прийти отец. Это не ее дело. Но если отец решил, что Марина достойна разговора с ним, значит, так оно и есть. И сам Тахир должен быть бережнее, терпимее к бывшей жене. Помогать — да и сына ей придется оставлять, пусть даже на ближайшие годы. Сам он — негодный папаша.

Позвонил в гостиницу «Кок-Тюбе», ему сказали, что Марина Нугманова выехала в неизвестном направлении. Позвонил в свою бывшую контору, местное управление спецслужб, попытался найти Бориса Пабста (мать со слов Марины знала о его участии) — не нашел. Уже затем раздался звонок от неутомимого шефа. Тот наседал по поводу операции по поимке Черного Альпиниста. Тахир так понял, что шеф готов был уже сегодня закинуть Тахира в горы, вопросы подготовки, получения точных данных о нахождении маньяка, прогноза погоды, вооружение, связь — все это, о чем спрашивал Тахир, его не интересовало. «Это ты сам делай, людей и склады предоставлю, — заявил шеф. — Но чем меньше людей узнают о тебе до операции, тем лучше. В городе тебе находиться опасно. Русское посольство и резидент ФСК тебя ищут, еще какие-то странные люди удочки насчет тебя закидывают. Мне все это не нравится. Приезжай ко мне, за сутки подготовим и забросим».

Тахир объяснил, что должен устроить свои дела, сходить к отцу, помочь выехать родным и прочее. Шеф напирал, Тахир отвечал все резче, в итоге почти поругались. На прощание шеф подкинул заковырку.

— О Рашиде дурные слухи ходят, — сказал раздраженно. — Как и ты, мастер вляпываться. Но вот сам выпутываться не умеет. Говорят, в казино крупно проигрался. На миллион или еще больше.

— Проверить можно? — спросил Тахир.

— Стараюсь, милый. Так когда идешь?

— Через два дня я у вас, — повторил Тахир.

— Ну, смотри, не плачь, если что… Еще проблема с твоей женой. Красивая женщина, я не спорю, но она решила из нашего маньяка сенсацию для своей газетки сделать. Ты ее в Москву отправить можешь?

— В Москву ей нельзя.

— Если не ты, мы отправим! Или дай другой адрес, в Ташкент или хоть в Нью-Йорк, куда?

— Пока не трогайте, или я сильно обижусь.

— Какой ты даешь выбор?

— Подкиньте ей дезу, чтобы сама в область умотала.

— Нда, мне еще хлопотать о твоих бабах! — шеф окончательно разозлился и бросил трубку.

Тахир, пожав плечами, опустил и свою. Разобрал телефон, вынул незамаскированного «жучка», зеленую пришлепку на контактах. Потом, решив не халтурить, продолжил осмотр, полностью разобрал аппарат — и нашел второго «жучка»! Крошечного, замаскированного под винтик, — для казахского КГБ это была слишком тонкая работа. Кто-то еще «пас» его родителей. Кто? — думал, пока голова не заболела, ничего не решил. Позвал со двора Тимурку, — тот уже вовсю дрался с каким-то пацаном за право покачаться на качелях. Пришел в красных соплях, губа вздулась, собирался начать жаловаться и плакать на груди бабушки. Но, встретив взгляд Тахира, мгновенно принял точное решение — скромно и гордо заявил, что «дал дураку» как следует. Сам умылся, сели с отцом и бабушкой обедать. Потом пошли спать на пару. Тахир во сне крепко обнимал сына.

Часа через два Тимурка поднялся, болтал с бабушкой, смотрел по телеку диснеевские мультики, принимал ванну, помогал мыть полы. А Тахир спал весь день и всю ночь. Он решили никуда не спешить, дождаться брата и выяснить его ситуацию. Просыпаясь, расспрашивал про Рашида, — мать, сама удивляясь, говорила, что не приехал.

Глава 4

ЖУРНАЛИСТ

Встречу Марине журналист назначил в роще Баумана: огромном овраге на окраине города, густо заросшем старыми тополями и диким кустарником. У рощи была дурная слава приюта алкашей и шпаны, сборищ и разборок уголовных элементов. Из этого вытекали и достоинства — абсолютная безлюдность, чащи и кущи, где в двух метров никого не разглядишь, смелые бабушки на рассвете собирали тут огромные корзины грибов — и маслята, и опята, и белые с груздями попадались, — вспугивали бабушки голых и полуодетых юношей с напарницами, задремавших после бессонных ночей.

Пострадавший от властей сочинитель оказался мальчиком с романтической внешностью лет двадцати, с тонким обиженным голосом, черноволосый, но белокожий, видимо, метис.

Присели на поваленном тополе, парень пострелял по сторонам глазами, послушал гул тополей в вышине (день был сухой и ветреный, иногда проглядывало солнце), достал из-за пазухи свернутые листы.

Это был собранный им материал по Черному Альпинисту: списки женщин, пропавших за последние полгода, фотографии и официальные описания тел, поступивших за тот же срок в городские морги (из сопоставления вырисовывалась истинная картина гигантских бедствий, а заодно — и размеры официальной фальсификации); была тут полная подборка постановлений и заявлений властей, плюс — это был уже хороший класс журналистики — все внутрислужебные документы по делу Черного Альпиниста (и по милиции, и по госбезопасности, президентской канцелярии и службе охраны президента). Отдельно были сшиты разработки по самому Альпинисту — списки находящихся в розыске психопатов, списки пропавших на турбазах и на восхождениях туристов и спортсменов, списки экстремистских группировок, каковые могли «поставлять» кандидатов для организации массового террора и беспорядков. Колоссальная разработка материала, Марина не могла все это прочитать, лишь листала, смотрела на фотографии, пока не поняла — это законченная, разработанная сенсация с полным подбором доказательств и отработкой всех возможных версий. На западном рынке любой журнал отвалит за такой материал сотни тысяч. Но они-то сидят в роще Баумана.

— Скажи мне одно, сам ты догадываешься, кто он, этот Черный Альпинист? — спросила Марина, возвращая документы.

— Скажу честно, уже раз пять был уверен, что понял. Но каждый раз ошибался. Но точно — это не снежный человек и не ангел мщения. Все мистические версии отпали по ходу сбора информации. Политические — тоже, поскольку выгоду от наличия маньяка поочередно извлекали самые различные партии, кланы и группировки. Ясно, что никто его не контролирует. Но ловят его, даже цензурно не выразишься… как-то непонятно, убого, непрофессионально, что ли.

— Ты мне все материалы отдашь? — спросила Марина.

Трухлявое бревно оказалось муравейником, по голым ногам под юбкой уже вовсю ползали, и ей хотелось сделать разговор коротким.

— Весь не отдам, пока первую порцию, вот, отдельными скрепками закрепил. Сам я отсюда не выберусь, безнадежное дело, разве что через горы можно, в Киргизию, так ведь осень, а в горах зима. Да и не умею. Давай об условиях: ты ставишь мою фамилию первой, печатаешь всю историю про меня, как притесняли, увольняли, таскали на допросы, избивали и прочее. Чем больше и страшнее, тем у меня больше шансов спастись, мне огласка — как воздух.

— А если из-за первой публикации тебе же и хуже будет? — спросила осторожно, чтобы не спугнуть, Марина.

— Я пока залягу как можно глубже. Ты дай намек, что уже все материалы в Москве, а я пустой остался. Но в редакции скажи — если им материалы нужны, то пусть платят алма-атинцу две тысячи баксов.

— Ничего себе! А сейчас с меня сколько попросишь?

— Я не прошу, беру гроши. Сейчас отстегни тысячу.

— У меня всего сотня. Если в Москве дадут добро, то деньги я смогу найти.

— Марина, ты все врешь. Я знаю, что вчера ты приобрела за сотню фотоаппарат, кучу пленок, диктофон и все прочее. У меня везде глаза и уши. Может, я зарвался, плати пятьсот.

Она дала ему пятьсот долларов, он передал ей первую порцию документов. Вдруг дернулся, вскочил. Марине казалось, что кругом совершенно тихо, не считая ветра и птиц.

— Откуда у тебя такая фамилия — Нугманова? — спросил у нее резко журналист. — Ты в родстве с тем Нугмановым?

— У меня муж уйгур, и он приходится тому племянником.

— Ты меня не предашь?

— Нет, — Марина засмеялась, — успокойся, с мужем я разошлась.

— А тебя не пасут?

— Думаю, что нет.

— Думаешь… Я тоже думал, что меня не выследили, а теперь иначе кажется. Лай собак не слышала?

Марина отрицательно закачала головой. Парень на глазах, совсем без повода, начал психовать — пробежался по полянке, вернулся к ней, принял какое-то решение — и достал из-под майки всю пачку бумаг.

— Бери все сейчас, — сказал ей, — и уматывай.

— Что происходит? — она тоже встала, уже без стеснения задрав юбку и стряхивая муравьев, они пребольно кусались.

С каким-то сожалением взирая на нее, журналист объяснил:

— Кажется, рядом собаки, а значит, сюда менты идут. Меня интуиция не подводит. Сохрани это, передай сразу весь материал. И сама быстрее, если сможешь, скипай. Тут нравы стали очень суровы. Можно, поцелую? С женщиной уже год не целовался.

Она поцеловала его, с чувством.

— И не забудь главное, — забеспокоился журналист. — Кроме денег, мне нужно жилье, хотя б служебное, и работа в твоей газете. Здесь не останусь, здесь хана! Беги к Большому каналу, а я в другую сторону.

Бумаги у нее за пазухой не помещались, просто бросила в полиэтиленовый пакет. Помахала рукой, пошла. Было очень тихо, на канале лишь несколько старичков грелись на лавочках на противоположном берегу.

Но ни одного перехода через бетонные каскады с грязной темно-коричневой водой не было, ей пришлось идти дальше. Когда послышался явственный лай и крики людей, Марину охватил страх. Даже захотела бросить бумаги в воду, — казалось, что ищут ее, сейчас схватят, начнут избивать… Она отбежала от канала, встала в кусты сирени и решила посмотреть, кто и кого ловит.

Из рощи Баумана, из того же места, где вышла она, появились четверо омоновцев с автоматами. Не спеша, покуривая, пошли по направлению к ней. Увидеть ее они не могли, но все равно она сжалась в комочек, легла под куст и нагребла на себя сухих листьев, не зная, что еще можно предпринять для спасения. Достала из кармана куртки газовый пистолет.

Тут же, уже с другой стороны, с дальнего конца канала донеслись крики. Она осторожно выглянула: это бежал по набережной журналист, рядом с ним, на ходу прыгая и кусая за ноги и за руки, мчались две рыжие рослые овчарки. Сзади их нагнала третья собака, гигантским прыжком на спину сшибла журналиста с ног, — и все три овчарки принялись рвать лежащего человека. Вслед за собаками подбежали еще омоновцы, встали толпой над отбивающимся от собак, какое-то время наслаждались зрелищем. Потом собак оттащили. Вооруженные что-то спрашивали у журналиста, он едва стоял, поддерживаемый за руки. Ударили кулаком в лицо, в живот, не давая упасть. Затем омоновцы озверели, один за другим подскакивали с криками и били прикладами автоматов — в лицо, в грудь, в живот. Журналист упал, сжавшись и подобрав ноги, его пинали и пинали, — тело каталось по бетону, пока не замерло в распластанной позе. Даже издалека Марине было видно, как много крови остается на бетоне. Тело обыскали, нашли ее пачку долларов, захохотали, на ходу деля бумажки и запихивая их по карманам.

От рощи к ним бежал человек в штатском, махал руками и кричал. Когда приблизился, Марина узнала Бориса Пабста. Судя по жестам, он был недоволен избиением, но омоновцы не собирались его слушать. Старший, с погонами капитана, скинул с плеча «калашников», передернул рычажок предохранителя и направил на Бориса. Тот уже спокойней продолжал говорить. Капитан дал очередь под ноги Бориса. Борис, высоко вытягивая ноги, запрыгал на месте, уворачиваясь от пуль, вышибающих под ним фонтанчики. Капитан под хохот товарищей продолжал стрелять короткими очередями, так что Борису приходилось отпрыгивать, как танцующему шуту, дальше и дальше от них. Еще двое присоединились к стрелку, пока не отогнали гэбешника метров на пятьдесят. Тот молча и пристально посмотрел на обидчиков, повернулся и пошел прочь. Омоновцы подхватили тело, подтащили к краю набережной, скинули в воду. И сразу все, толпой, пошли обратно к роще. Туда же подъехало несколько джипов и легковушек, все расселись, машины уехали. Ни скорой помощи, ни милиции не появлялось, — вот так запросто, на глазах у стариков, продолжающих неподвижно сидеть, как старые жуткие идолы пустыни, убили человека.

Марина побежала к каскаду. Тело плавало лицом вниз, совсем неподвижное, вода его кружила, понемногу подталкивая к барьеру со сливом. Как помочь, как достать, не знала, — ни палки, ни железки, ни людей на этом берегу. Она решилась пройти по тонкому (сантиметров десять) бетонному барьеру, скользкому от льющейся поверху воды, к месту, куда понемногу прибивало тело. Дотянулась, присев, замочив туфли и юбку, до его ноги, потянула. Со страхом перевернула в воде, держа за туловище. Увидела, что прямо во лбу у парня огромный пролом, торчат желтые осколки костей и медленно сочится изнутри что-то жидкое, красно-серое — мозги. Он был мертв, даже не захлебнулся, — его убили прикладами, забили до смерти. А его бумаги лежали в пакете, который валялся теперь на берегу, она на время оставила.

Ей хотелось что-то сделать для него, но вытащить тяжелого парня, подняв на полтора метра до края набережной, не смогла бы. Попыталась прикрыть изумленные, с закатившимися в углы зрачками глаза — не получалось. Она отпустила тело, поскальзываясь, вскрикивая, вылезла из каскада, подхватила пакет и побежала прочь.

Ночевала у Гульназ в последний раз, потому что рассказ об убийстве у канала перепугал подружку. Гульназ откровенно проводила связь между опасностью для себя и присутствием Марины. Предлагала выбросить или сдать (куда следует) документы, не желала их видеть — и это профессиональная журналистка! Превратилась в запуганную дрожащую и глупую девку. Марина, которая тоже все помнила, боялась и ждала следующих ужасов, решила не сдаваться. Поругалась с Гульназ, та разревелась.

— Маринка, как ты думаешь, они и меня убьют?.. Они все могут, никто не защитит, не спастись… Какая я дура, во что полезла!..

Спустя полчаса успокоились, помирились. Опять пили мерзкий «Наполеон», пили из крохотных рюмок, желая как можно сильнее опьянеть. Говорили, перебивая друг дружку, о мужиках и о сексе, о печалях и тревогах, обо всем, что было хорошего — учебе в университете, романах, хороших преподавателях. Ревели уже на пару.

Уже совсем плохо соображая, Марина звонила среди ночи матери Тахира справиться, как там ее сын, сильно ли скучает по маме. Мать звонку не удивилась, не возмутилась, даже не упрекнула, что Марина пьяна и говорит очень невнятно. Сообщила: все нормально, мальчик спит, аппетит улучшился, не кашляет, днем гулял и подрался. Спросила, можно ли увезти Тимурку в Чилик, к родне. Марина сообразила, что там безопаснее (соглашаться очень не хотелось, боялась, что не вырвет потом, в будущем, у уйгуров своего сына), с трудом сказала правильные слова — конечно, о чем разговор, уезжайте из этого кошмара быстрее…

Мать, не дождавшись вопросов, сама рассказала о приезде Тахира. Марина не реагировала, но и не перебивала, все выслушала. Про знакомый ей нескончаемый сон Тахира, про то, что тот завтра с утра поедет на кладбище, на могилу отца.

— Это какое кладбище? — спросила вдруг.

— Старое кладбище, на Ташкентской, там все наши предки по мужской линии похоронены.

Марина решила на кладбище встретиться с Тахиром — хоть какие-то вопросы разрешить. Может быть, попросить помощи в отъезде. Потом, когда закончит с Альпинистом и с убийством журналиста. Дала зарок как бы отомстить. На том попрощались с матерью. Тут же позвонили им, на квартиру Гульназ. И спросили Марину Нугманову. Гульназ перепугалась, ничего не ответила, бросила трубку. Легкая истерическая паника, когда девушки на пару что-то хватали и рвались куда-то уехать, — обошлась без результатов. Просто устали, на часах занималось утро, в небе за окном гасли голубые звезды, легли спать.

Глава 5

ВСТРЕЧИ У МОГИЛЫ ОТЦА

Старое кладбище, по слухам, было самым первым в этом месте и когда-то находилось в степи, недалеко от крепости (чьи развалины еще существуют) и Малой станицы, в просторечье такой район тоже есть, там селились первые военные казаки города Верного.

Здесь давно уже не хоронили, а исключения делались по большому блату или за крупную мзду. Теперь это было советское кладбище, — альтернативой возникли уже новые мусульманское, православное, отдельно чеченское, немецкое, уйгурское. Отец Тахира совсем не справлял обрядов мусульманства (хотя к религиозности жены относился одобрительно, считал, что женщин религия держит в правильных рамках) и давно уже говорил матери, что если ему и лечь раньше ее, то на Старом кладбище, к своим предкам.

Круглое по форме, снаружи казалось — небольших размеров (а зайдя внутрь, вы попадали в иное измерение), оно было огорожено высоченными бетонными плитами, — раньше часто грабили могилы, а люди здесь лежали знатные, вот власти и побеспокоились. На входе небольшая площадка для машин, два сарая: сторожка с садовым инвентарем, мастерская камнерезов, где царило запустение (торговля была очень вялой). В двухэтажном домике с надписью «Комбинат бытового обслуживания № 7» на первом этаже столяры сшивали из досок гробы, на втором плели из проволоки и парафина цветы и венки, шили траурные ленты с надписями.

От комбината к центру кладбища вела короткая аллея имени павших в Великую Отечественную, а вот отойти куда-то в сторону было очень трудно: настолько беспорядочно, скученно, хаотично располагались здесь могилы.

Теперь, обновив перестройкой взоры, можно было лишь дивиться этой «советскости» последнего прибежища: сплошные обелиски со звездами или бесформенные глыбы и плиты из гранита, камня, мрамора, иногда помпезные огромные изваяния-идолы, стоящие на огромных фундаментах, навалившиеся на зарытых в землю людей. Лишь где-то, в заросших ивняком, сиренью, карагачем глухих местах можно было заметить старенькие нищие кресты из гнилого дерева с плесенью, из двух железных палок, скрепленных проволокой или сваркой… Несколько свежих могил прямо на входе или по краям кладбища (куда гробы «забрасывались» подъемными кранами) имели над собой небольшие назареты с полумесяцами на миниатюрных условных минаретах — первые настоящие мусульманские могилы.

И старые, огромные и толстенные деревья — тополя, липы (гниющие от недостатка солнца и избытка влаги), несколько каменных берез, неизбежные карагачи, разросшиеся кусты, трава в пояс, скопления листьев, забивших узкие щели между могильными решетками, гниющие цветы, живые и парафиновые, завядшие охапки букетов на постаментах. Кучами хлама валялись собранные остатки решеток, разбитые памятники, таблички со стертыми инициалами, рассыпавшиеся венки и разложившаяся ткань лент.

Поскольку на похоронах мать Тахира не присутствовала (мусульманкам не положено), а месторасположение могилы видела лишь на плане кладбища в кабинете директора комбината, то Тахиру пришлось долго бродить и пробираться по закоулкам. Грешным делом он и сам с трудом мог смутно представить, как выглядит семейная святыня. Тем не менее, был доволен, что отец лежит здесь, недалеко и в престижном месте, лишь вот за разруху, запустение и грязь очень хотелось набить морду какому-нибудь начальству. А мать заплатила за место пять тысяч тенге — это около тридцати ее зарплат.

Проспав сутки, чувствовал себя превосходно, как проснулся — позвонил шефу, задал еще один вопрос: не нашли ли еще Черного Альпиниста? Тот довольно вежливо ответил, что нет, но есть свежие данные о нем. И пять трупов по городу за ночь. И три красотки от пятнадцати до пятидесяти, которых изнасиловали поклонники Альпиниста.

Нутром Тахир уже ощутил: не отвертеться от гор, от Черного Альпиниста. Причем само на язык просилось дополнение — и от Смерти. Какая она будет — спокойная, тяжелая, черная или красная? Холодная и страшная, скорее всего. Поэтому и поспешил сюда, проститься с отцом, и еще — с любопытством и с интригой посмотреть, где живут покойники, чем им тут заняться можно. Ему понравилось, что даже сейчас, в середине октября, много цветов: синие ирисы, розовые и ярко-красные тюльпаны, охапки астр и хризантем буквально пропитали воздух сырым, приторным запахом сладости и спелости. Ему, как никому, были знакомы подобные ароматы — разлагающихся мертвых тел. Стоило запнуться и поддеть носком ботинка землю, сразу высыпали извивающиеся шнурки дождевых червей. Очень много было птиц, шумно ворочающихся в сплетеньях ветвей и высохшей листвы, за которыми не видно над головой неба. Птицы кричат, каркают, свистят, возятся, будто ругают людей и друг друга, летит вниз труха и сор, забиваясь в волосы и за ворот куртки. Наконец, он нашел могилу отца.

С ажурными новыми решетками, выкрашенными еще пахнущей ацетоном белой краской, с достаточно скромным временным памятником без надписей, лишь фотография в металлической оправе (постоянный назарет мать, по обычаю, заказала поставить через полгода).

Тахир постоял, осматривая, замечая подробности свежих похорон: следы от подошв на мягкой земле, почва, потревоженная штыками лопат, неаккуратно рассеянные комья глины со дна могилы. Даже увидел в углу отпечаток угла носилок, на которых был отец, там их ставили, прежде чем опустить в яму. Потребовалось закурить.

Подгреб руками листья и траву посуше, сел. Сидел молча около часа, иногда ему что-то вспоминалось: детство, разговоры, чаще просто лицо отца за столом, за дастарханом в Чилике, или обрывки разговоров. Он не хотел вспоминать — надо было сосредоточиться и почувствовать все, чем был для него отец. Свою любовь, уважение и вину понять и до конца почувствовать. И показалось, что совершил долг с честью. Вдыхал, вспоминая, запахи сырой, гниющей травы, парафиновых венков, наваленных на решетку, с вязью арабских молитв и слов почитания. Сделать надпись от него не решились — и правильно, оскорбился бы. Кислый запах от красных и желтых мокрых листьев, сырой щедрый аромат жирного чернозема…

А затем появилась Марина. Ей повезло, приехала позже, не потревожила и не помешала, нашла Тахира, когда он уже стоял за оградой, вроде бы готовый уходить. Курил.

— А, и ты сюда пожаловала… — сказал равнодушно.

— Здравствуй, это могила твоего отца?

— Да. Надписывать нельзя, обычай такой. Там он, внизу, сидит вот так, согнувшись, совсем еще целый. Как живой, — он зачем-то показал ей, как сидит в яме отец.

— Я нашла могилу своей матери, только что…

Он, будучи сейчас открытым горю и смерти, отреагировал:

— У тебя здесь мать? Ты говорила, что ничего о ней не знаешь.

— Да врала я, стыдилась. Она же отказница, оставила меня в детдоме. То ли сама захотела, то ли по требованию отца. Надеюсь, что из-за отца. Надо же мне хоть кого-то уважать и любить.

— А что ты о матери знаешь?

— Ничего, почти ничего. Отца знаю и ненавижу, он спился, совсем мразью стал. Ну ты в курсе, деньги ему посылаю. Когда мне шестнадцать исполнилось, спортсменкой и чемпионкой стала, он в детдом заявился. О себе, о матери рассказывал. А она с ума сошла вскоре после родов, когда одна оказалась, может быть, себе не простила. И вот нашла могилу, знала, что здесь. В девяностом умерла. Запущенная. — Марина показала руки, вымазанные землей: — Вот, прибрать попыталась.

Помолчали. Она тоже закурила. Тахир отошел к скамейке на соседней могиле и жестом пригласил присесть.

— Знаешь, до меня теперь дошло, в каком я смешном положении. Я не владею ни одним языком настолько хорошо, чтобы выразить себя, — сказал он неожиданно, посмотрел, словно ожидая, что рассмеется. — Не нахожу точных слов. Знаю уйгурский, но на бытовом, детском уровне. Знаю русский, но как-то его не чувствую, это неродное что-то. Ну, скверно знаю английский и немецкий… Будто немой, иногда надо что-то сказать, а не могу, не нахожу. Скажу — не то, неправильно, совсем не в ту сторону. Как калека — ползет на культях, а мечтает бегать.

— Тахир, для меня вообще поразительно, что ты задумываешься над такими вещами, — сказала Марина.

— Когда тебя интересовало, о чем я думаю? Я тебя любил, а ты меня никогда, — убежденно сказал ей муж.

— Наверное, так, — согласилась она.

— Мне часто казалось, что ты видишь во мне лошадь. Злую, — добавил непонятно Тахир. — Вряд ли мы когда-нибудь еще сойдемся. Я завтра попрошу тут, кого надо, развод оформить. Я не умею забывать, сама знаешь. За обиды всегда мщу, это плохо, отец бы отругал, но измениться пока не могу. Я бы, как твой Отелло, сейчас тебя задушил, будь моя воля.

— Знаю, — сказала Марина.

— Вины во мне не меньше, а больше, это и удерживает. И здесь не успокоюсь, сразу новая работа, завтра в командировку уеду. Тебе тут опасно оставаться. У тебя сейчас все нормально, эксцессов еще не было?

Марина отрицательно покачала головой.

— Ты не бойся за Тимурку, пока ему безопасней будет у матери, в Чилике, или даже в Китае, здесь за границей наши родственники живут. Но она сына тебе вернет. Я пока не знаю, как со мной будет… Воспитай его, чтобы знал, что он уйгур и отец его тоже уйгур, ладно?

— Может быть, все так и будет, — сказала ему Марина.

— Хорошо, я рад, что не ругались. Помощь тебе и мать и брат окажут. Деньги все у матери, бери всегда, сколько надо. В Москву хотя бы год не езди, поверь, там тебе очень опасно. А теперь иди, я хочу помолиться, — закончил Тахир.

— Хорошо, я пойду, — она встала и, не оглядываясь, пошла в глубь кладбища.

Тахир тяжело встал, проводил взглядом, опустился на колени и склонился в поклоне. В кармане была бумажка с поминальной молитвой на арабском языке, мать дала. Но ему не хотелось впустую произносить непонятные звуки. Мысленно сказал, что мог.

— Эй, Тахир, соболезную в горе, — сказали в спину.

Тахир с колен разогнулся, посмотрел в ту сторону, — на ограду навалился парень, здоровый, «черный», заросший кучерявой бородой по глаза.

Наконец, узнал. Это был Ориф, одноклассник, ставший вором. Пока Тахир работал ментом, они пару раз цапались, — сначала пожалел, простил, потом юному менту Нугманову пришлось проклинать себя за жалость. Но взять тогда Орифа за грабеж с избиением не удалось. В общем, плохой гость к могиле пожаловал.

— Чего тебе? — спросил у азербайджанца.

— Узнал? Я твоего отца уважал, хотя он на своем складе в ЦУМе скромнягой был, совсем мало тащил. Дел ни с кем не крутил, глупый. Но слово держал. Поэтому, видишь, тебе не мешал с ним проститься. Теперь пойдем, люди хотят с тобой говорить.

— Зачем и кто хочет? — Тахир уже встал, но идти не спешил.

Ориф достал пистолет, направил ему в живот. Махнул рукой — и с двух сторон из-за кустов и памятников подошли, раскрывая себя, парни, тоже в черных кожанках.

— Где баба? — озадаченно спросил Ориф. — Мы вас двоих собрались вести.

— Мы вечерком перепихнуться договорились, потом на свою могилу ушла, — объяснил Тахир.

— Ты не ври, понял! — крикнул, обидевшись, знакомый. — Это твоя жена Марина была. Эй, поищи, она рядом, — приказал одному из подручных.

Тот кивнул, побежал, плутая по лабиринту оград, в глубь кладбища. Тахира это устраивало, одним меньше, а жена уйдет подальше за это время. Может на шум вернуться, мозгов ведь не хватит.

— Иди, понял иди! — Ориф энергично указывал стволом, не желая приближаться.

— Ориф, падаль, ты меня знаешь. За то, что ты здесь, на священной земле, полез на меня, — я тебя раздавлю. Но это потом, а пока скажи — кто и зачем меня зовет.

— Твою мать, сука ментовская, заткнись! — Ориф распсиховался.

— За мать я тебя медленно буду убивать, — объяснил ему Тахир. — Говори, зачем я нужен.

— Братец тебя продал, — Ориф решил насладиться его позором, чтобы отомстить за ругательства и угрозы. — Он в казино двести кусков остался должен. Игрок херовый, тупой, как… Пятьдесят набрал и все. А ему говорят — жену отдашь или похоронишь всех родичей. Он к дяде, а дядя говорит — если ты такой дурак, чем смогу помочь. Тогда пришел и говорит — мой братан в Москве украл важные документы, миллионы стоят. Ему не поверили, но с Москвой связались, оказалось, не треплет. Там ребята готовы купить у нас твои дискеты. Так что ты их нам отдашь. Пошли.

Тахир сделал один шаг к нему, — Ориф попятился, нервно дернулся и спустил курок. Выстрел испугал обоих, но Тахир постарался сохранить самообладание. Ветка сирени, срезанная пулей, качнулась в десяти сантиметрах от его лица и упала, махнув по носу мокрыми большими листьями.

— Как это я? — удивился Ориф. — Видишь, не зли…

Тахир, отлично спружинив и оттолкнувшись на мягкой почве, кинулся ему в ноги. Успев сгруппироваться, ударил плечом в колени, Ориф охнул и повалился вперед, уронив пистолет Тахир сзади, подхватывая пистолет, второй рукой придавил знакомца, тот начал вырываться, тогда ударил рукоятью по кадыку на вывернутой шее, поросшей черной шерстью.

Скорее всего не рассчитал, — Ориф задергался, захрипел, что-то лопоча, как рыба на песке, — не мог вдохнуть. Судороги уже так корчили его тело, что прятаться за ним от второго боевика стало бесполезно. Откатился, всадил две пули в нужную сторону. Боевик засел за мраморными столбиками, невредимый и прекрасно вооруженный: дал длинную очередь из мелкого автомата (скорее всего «узи»), и фонтанчики прелых листьев, взбиваемые пулями, почти вплотную докатились до Тахира.

Он решил идти в атаку — пополз к боевику: сквозь чащу решеток, кустов и памятников тот не мог быстро определить, куда делся Тахир. Ориф умирал — тело еще сотрясалось мелкой дрожью, изо рта ползла розовая пена, от удушья язык прокусил, как водится. Но боевик принял неожиданное решение — бросил гранату. Стукнувшись об Орифа, стальная болванка отскочила к могиле отца и бабахнула. Осколки не достали Тахира, взрывная волна немного приподняла и швырнула на гранитную глыбу спиной, так что от удара затылком потерял сознание.

Пнули по скуле, еще раз — пришлось открыть глаза. Его опять подтащили к Орифу — к изорванной мясной каше, сочащейся кровью и дымящей обугленными тряпками.

— Орел, — говорили над ним, — ты своего же уложил!

— Мамой клянусь, — объяснял второй, — он уже мертвый был! А этого отпускать нельзя, самого же пристрелят.

— Ладно, Ориф гнида был, пусть мне аллах простит за правду о покойнике, — сказал первый. — Но ты могилу потревожил, покойник и тебе, и мне мстить будет.

Тахира приподняли, до хруста завернули руки за спину и захватили несколькими мотками скотча, плотного, крепкого — не порвать. То, что увидел, потрясло: граната рванула прямо на могиле, оставив глубокую воронку. Он присмотрелся и убедился, что до захоронения взрыв достал — какие-то тряпки торчали из земли на дне воронки.

— Вам не жить, — сказал двум мужикам.

— Ладно, тут мы виноваты, сам знаю, — сказал пожилой казах, видимо, пришедший на звук взрыва. — Зачем дергался? Крови твоей на фиг не надо. Вины за тобой не знаю. Братан твой нам задолжал, отдай две дискеты и разошлись. Клянусь, сейчас муллу приведу, могилу восстановлю, молитву прочту. Забудем. За Орифа я не в обиде. Идет?

Тахир молча глядел на него. Казаху стало нехорошо, он не привык, чтобы так на него смотрели.

— Ты плохой еще от взрыва, — объяснил себе и другим. — Тащите его в дом, там говорить будем. Убедительно.

Его попробовали вести, но ноги зашиб при взрыве, не мог идти. Тогда сшибли с ног, закинули на лодыжки петлю из сыромятного ремня и проворно потащили к аллее. За пять минут, показавшихся адом, Тахир чудом уберег глаза, а лицо разодрал в кровь, набил шишек дюжину. Но боль и удары неожиданно помогли отойти от взрыва: начал нормально слышать, ощутил руки и ноги.

На аллее молодой боевик, тот, что бросил гранату, русский, взвалил его на плечи, дотащил до здания и бросил не стараясь смягчить падение, на порог столярки. Здесь вдоль стен штабелями лежали гробы, за столом в центре сидело несколько мужиков.

Старший, тоже пожилой, седой, в щеголеватом (на казахский манер) черном костюме приказал:

— Ставьте гроб на стол.

Несколько парней молча выполнили приказ, тут же, догадавшись о замысле, подняли с пола связанного Тахира и уложили в гроб. Старший наклонился над ним, поглядел. Взял початую бутылку водки и полил на лицо. Немилосердно защипало, жидкость попала в рот, в глаза, Тахир вертелся, уворачиваясь. Мужики дружно заржали.

— Очухался, — констатировал старший. — Всю историю ты знаешь. Говори, где дискеты. Или похороню живого.

Судя по всему, он любил театр. Тахир театр терпеть не мог. Молчал.

— Молчать глупо, — пустился в объяснения собеседник. — ты молчишь, нам плевать. Тебя похороним. Пойдем к Рашидке, скажем, что ты мертв, потому что не отдал обещанное. Он заплачет. А зачем нам слезы? Мы его жену возьмем, я знаю, что в Чилик спрятал. Я и там ее возьму, красивую, знатную, холеную. Она мне ноги по вечерам мыть будет. Я об нее руки вытирать буду, у нее кожа чистая, сгодится. А Рашидка продаст квартиру, продаст вещи, займет и наскребет сто тысяч. Я возьму, но долг за ним останется. Рабом моим будет, служить будет.

Тахир решил поговорить.

— Рашид дурак, он в моих делах не смыслит. Я в КГБ работал и документы для дяди украл. Иначе бы меня здесь не приняли. Как приехал, в первую же ночь встретился и отдал дискеты.

— Все правильно, а последняя фраза лживая. Не отдавал ты дяде дискеты. Видишь, все знаю. Я сам не очень верю, что московские ребята за них миллион заплатят, честно говорю. Мне проще с Рашида натурой взять да еще слугу из него сделать. Ты мне тоже не нужен. Сам решай.

— Я отдал дискеты, — сказал Тахир. — Я не дурак, для меня они опасны были.

Старший поморщился, отвернулся. Отошел от стола с Тахиром в гробу.

— Его пристрелить лучше. Такой и из могилы вылезет, — Тахир узнал голос пожилого казаха.

— Ай, знаю я! — раздраженно оборвал старший. — Но еще знаю, что он мусульманин. В мечеть ходил, в Мекку к святыням ездил. Хадж совершил, значит, святой человек. Я грех не могу совершать, от меня все мусульмане отвернутся. Кто из вас хаджи убьет?

Молчание Тахира очень обнадежило.

— Эй, хаджи, где тебя похоронить? — равнодушно спросил старший.

— К отцу, — ответил Тахир. — И могилу в порядок приведите. Но скажу еще: будьте все вы прокляты именем Аллаха!

Проклятье он прокричал. Немного перестарался, но никто не заметил. Видел, что все вокруг угнетены его словами. Народ из столярной вышел, остались два парня. Подняли крышку, опустили на гроб с Тахиром и принялись забивать длинными гвоздями. Словно мстя, забивали неаккуратно — длинные острия лезли внутрь, одно прокололо кожу на затылке, другое чуть не вошло в щиколотку ноги. Он напряженно улавливал эти касания гвоздей, чтобы вовремя увернуться. Закончив работу, парни тут же потащили гроб наружу.

Пока несли по кладбищу, по звукам и фразам понял, что их трое.

У Тахира началось удушье. Гроб был дешевый, из свежих липких досок, с большими, в его палец, щелями. Вдобавок не обит тканью, но ему было страшно и душно. И, понимая, что это начинаются галлюцинации, отгонял мысленно панику, прижимался губами к щелям и шумно вдыхал. И заново ловил сильные, сладкие ароматы кладбищенской земли, зелени, осени.

— Да, братан, подыши напоследок, — посоветовал носильщик.

Чуть отойдя, он начал действовать. Для почина с огромным трудом перевернулся в гробу животом вниз — гроб был тесный, занозы щедро входили в бедра, в руки и плечи, но это было ерундой по сравнению с перспективой живьем умереть в могиле. (Странное дело, мысль о смерти рядом с отцом немного успокаивала его, приходилось взбадривать себя матерными фразами, вспоминать о взорванной могиле, о предательстве брата). Перевернувшись, нащупал пальцами за спиной брючный ремень, начал медленно его передвигать, так что пряжка оказалась под пальцами.

Мужики слышали его возню, один непрерывно сокрушался, что нельзя пристрелить, второй, более религиозный, не давал себя уговорить. Помучиться, продираясь по тропкам к могиле, им пришлось изрядно — гроб качало, раза два роняли с хохотом и ругательствами. Тахира хлопало внутри о доски, он этого даже не замечал. Нащупал пряжку, отковырнул край кожи вытянул двумя пальцами складной ножик, крохотный, в три сантиметра. Затем достал лезвие и перерезал скотч на руках. Начало было положено.

Ему нестерпимо хотелось бить, ломать доски над собой, броситься на могильщиков, пусть и с крошечным шилом в руке, но при таком варианте ничего не светило. Надо было терпеть и ждать. Особенно страшно стало, когда гроб сбросили на краю могилы. Двое мужиков с лопатами спустились в яму, чтобы углубить ее для гроба. Третий упрашивал их не касаться сидящего почти у поверхности ямы покойника.

— Да заткнись ты, если согрешили, то чего дальше трястись, — ответили ему из ямы.

Гроб швырнули в могилу, упал он боком, но никто не собирался поправлять. Взялись за лопаты, стали закапывать.

Тахир ждал, когда те кончат свое дело и уйдут. Лезли сомнения, что не хватит воздуха, что устанет и не сломает доски, что пристрелят для подстраховки. Но ждал, пальцами пробуя доски днища гроба, — они были под ним, а, значит, и выломать будет легче. Когда сквозь щели перестал пробиваться свет, а удары комьев сделались глуше, он начал работу. Доски, как назло, из-за свежести сильно пружинили, не желая ни отрываться, ни ломаться. Он ковырял с краю, где крепились гвозди, безумно желая отжать край днища. Доски поддавались медленно. Не выдержали нервы, ударил кулаком по доскам, еще, еще, громкий хруст — и сразу две доски отскочили, оцарапав кулаки гвоздями. Замер — наверху, над толщей земли слышалось глухое «бу-бу-бу-бу». Мужики явно услыхали его возню. Голоса стали громче. Сейчас начнут стрелять — и рыхлый тонкий слой земли пропустит пули, кончат здесь. Тахир высунул руку, она легко пошла в черноте за край гроба, куда-то в пустоту. И нащупала чью-то кисть. Тахир завопил — это ему подал руку, приветствуя, мертвый отец. Но Тахир был жив и собирался мстить и спасаться.

Хороня мусульманина, от вертикального ствола могилы делают боковой подкоп, в который сажают покойника. Тахир должен был туда, к отцу, залезть. Уже не стараясь быть бесшумным, он выбил еще две доски и протиснулся в щель под гробом. Места было очень мало, холодный и твердый труп отца невозможно было сдвинуть, казалось, он из камня. Тахир вылез по пояс, застрял, не находя себе места вовне гроба. Стал пинать и отжимать труп, стараясь хотя бы лица не касаться. Сверху послышались глухие выстрелы — гроб задергался и заерзал под пулями, в любой миг и его могли достать. Труп упал на него сверху, Тахир стал протискиваться под ним, тоже заворачиваясь калачиком. Получилось — стук пуль звучал рядом, вокруг, но он оставался невредимым. В пещерке отца было немного воздуха, он даже смог отдышаться. Сильно пахло специфическими благовониями, каким-то веществом, которым бальзамируют в моргах, и отчетливо — трупной сладостью. Изо рта отца, на который наткнулся рукой, вытекла слизь с омерзительным ароматом. Тут же и тело задергалось, принимая на себя пули. Тахир вдавился в землю, сжимаясь, стараясь весь укрыться под ним. Удалось. Стрельбу прекратили. Он решил считать до тысячи, а потом пробиваться наверх. Ощупал у отца спину — насчитал в твердом и холодном теле пять дырок от пуль. Отец спас ему жизнь — вот так вышло.

Теперь он больше всего боялся задохнуться, сам не замечая, ускорял счет, вслух, сбиваясь и сглатывая буквы: сосемнадцать… соомнадцать… содвацать… соцатьтри…

А рука нащупала какой-то отдельный, твердый и узкий предмет. Это был кинжал, кто-то вспомнил о родовой традиции рода Нугмановых (лет сто пятьдесят назад их предок бы знаменитым военачальником, успешно грабил и убивал казахов и китайцев). Тахир благоговейно взял оружие, поднес к губам. «Предки помогают мне», — сказал вслух.

И начал пробиваться, не сразу вверх — над ними земля была плотной, непотревоженной, и как раз сверху могли оказаться глыбы памятников, готовых обрушиться на голову пробивающегося. Он копал сперва к гробу, затем наверх над гробом… Пять минут или час минуло — не знал, задыхался, руки наливались свинцом, во рту першило от попавшей земли, но ни на секунду не останавливался. И когда лезвие пробилось наружу, он почувствовал себя заново родившимся.

Вылез — вокруг никого. Заровнял дыру, отполз в сторону, в глухие заросли. Достал из куртки пачку и зажигалку и закурил — это была лучшая сигарета в его жизни.

Минут через двадцать он вернулся к могиле, — убийцы и сами постарались вернуть ей первоначальный вид, ему осталось немного подправить. Он поцеловал землю, холмик над телом за то, что выпустила. Пошел по краю кладбища вдоль ограды. По пути нашел ржавую лопату.

У здания никого не было, сзади подобрался к двери столярной, прислушался, заглянул — их не было. Пошел на второй этаж. В мастерских цветочных ни женщин, ни боевиков не обнаружил. В кабинете завкадрами тоже. А вот у директора кто-то был. В секретарской у окна дежурил караульный. Так и не заметил Тахира, пока тот не зажал ему ладонью рот, а второй рукой перерезал горло. Резал глубоко, наверняка, так что лезвие заскрежетало о кости шейных позвонков. Опустил труп, стараясь не замазаться фонтанирующей кровью. Заметил на поясе две гранаты. В замочную скважину глянул — сидело человек десять: и седой, и казах, и боевик, осквернивший могилу отца. Сдернул чеки с гранат, выждал пять секунд (опасно — но он не мог рисковать, давая им шанс) и забросил гранаты в кабинет. Отпрянул за угол, вжался в нишу — хилое здание могло и обвалиться. Грохнули с неуловимой паузой два взрыва. Он взял в руку кинжал и распахнул двери. Все, кроме седого, были мертвы. Старший — вероятно, ослепший, из глазниц текла кровь, — шел на Тахира, кашляя и спотыкаясь. Правая рука оторвана по плечо.

— Это я пришел, Тахир! — крикнул ему Тахир, желая, чтобы тот знал, от кого пришла смерть.

Старший заверещал и бросился к нему. Тахир ударил его в грудь ножом — конец уперся в толстую кость грудины, вылетел из руки. Калека удачно оттолкнул Тахира, попытался дойти до двери в коридор. Тахир взял ржавую лопату и сзади ударил, наискось, ребром штыка по голове, — калека дернулся, но не упал. Тахир ударил сильнее, с оттяжкой, ощерясь от ненависти и усилия, — голова лопнула пополам, тело рухнуло навзничь. Смотреть на него было невозможно.

Быстро, не задерживаясь, Тахир выпрыгнул со второго этажа во двор, добежал до ограды, перемахнул через нее, попал в маленький переулок Мартынова. Сел у колонки, обмылся, смыл кровь, грязь, смыл запах трупа. Вдали, в начале переулка, стоял мужик в костюме-тройке, смотрел на Тахира.

— Пошел вон! — крикнул ему Тахир.

Тот пожал плечами, демонстративно помедлил и развернулся. Из-за волнения только в этот момент Тахир признал в наблюдателе Бориса, напарника, с которым вместе лет пять-шесть назад поступили в КГБ. Но звать не стал, Борис Пабст уже скрылся за поворотом. А значит, сматывайся — приказал себе. Взломал дверцу в «жигуленке» (прямо у забора домика), плюхнулся, законтачил два провода (уже выскочил и бесновался хозяйский пес) — и рванул в другую сторону, в проулочки Рабочего поселка. Видел, что над кладбищем стелется дым, горело здание «комбината бытового обслуживания», неслись со включенными сиренами по направлению к кладбищу милицейские и военные машины. Отъехав достаточно далеко, он бросил «жигуленок». Решил, что теперь и ноги не подведут. Нашел на маленьком базарчике чайхану, заказал два десятка мант, бутылку сухого вина, на десерт подали половинку ташкентской «красномясой» дыни (как их завозили в блокированный город — он не мог понять). Как ни странно, у него не возникало «московских» симптомов психоза после убийства. Не тряслись руки, не раскалывалась голова, разве что немного кружилась от замечательной мысли — «я опять выжил». Он пытался вспомнить, когда еще с ним приключалась настолько стремная заваруха, и решил, что сегодня достиг потолка. Между тем его ждал в конторе шеф, и заставлять шефа нервничать было бы идиотизмом. На базаре нанять машину оказалось просто.

Ехали на Фурманова, шофер рассказывал, взбудораженно глотая слова, новую сенсацию:

— Чувак, на Старом кладбище с утра Альпиниста ловили! Точно говорю. Он прямо на похоронах на толпу набросился, людей на кусочки рвал, прибежала охрана, он и их порешил. А потом пошел в директорский дом, убил всех служащих, пожар устроил и спокойно смотался. Милиции тьма, обложили кладбище со всех сторон, а ему наплевать!

— Он же только баб хватает, — выразил сомнение Тахир.

— Так в том и дело! Довели парня! Я и говорю — на фиг его дразнили. Ловили, собак спускали, стреляли, гоняли по горам. Ну что, ему много надо было? Одну в месяц — так на здоровье! А если он за мужиков примется? Если новый сдвиг по фазе у него? Кранты, тогда и я свалю отсюда.

Тахир согласился, ободрил шофера, сказав, что надо еще выяснить, кого на кладбище рвал Черный Альпинист. Может быть, только женщин. Тут они уже приехали.

Глава 6

ПОДГОТОВКА К ВОСХОЖДЕНИЮ

Сперва у них с Бекболатом Амиртаховичем состоялся непростой разговор наедине.

— Сегодня, через два часа, состоится совещание по операции с твоим участием. Будут представители обороны, ментуры и службы президента. Я надеялся, что все сам проверну, но не дали. Уже не доверяют, суки рваные, — криво улыбаясь, сообщил шеф.

Им принесли большие пиалы с чаем, для Тахира немного хмельного — как нельзя кстати. Пока шеф не обращал внимания на его ободранное лицо и некоторый беспорядок в одежде — своих забот хватало.

— Где он сейчас, известно? — спросил Тахир, шумно отхлебывая из пиалы.

— Да, все как нельзя лучше. Мы его засекли. Турбаза «Алма-Тау», это вверх километров двадцать по Тангарскому ущелью. После Чимбулака, кстати, это второе его излюбленное место. Там и случились первые похищения из числа зарегистрированных, еще в мае…

— В мае, так давно? — поразился Тахир.

— Да. Никто тогда не придавал особого значения. Горы и есть горы, пошла дура по тропинке, закатилась в дыру, ну и сама виновата. Но на турбазе он часто появлялся, где-то там рядом имеет лежбище или гнездо, берлогу. Как это назвать? Мы запустим тебя с оружием, с питанием, рацией, сами останемся ждать на турбазе. Когда обнаружишь, попытайся сам убить его, не ранить, не поймать, просто убить. Никому он не нужен. Если осечка, зови подмогу. Хотя бы склон горы укажешь, где точно засел. Мы из этого склона и из этой горы крошево сделаем.

— Пока все выглядит просто. А я в простоту не очень верю, — сообщил Тахир.

— Никто не спорит, вряд ли по-писаному пройдет. Все остальные подробности операции узнаешь на общем совещании. Надо тебе перед ним переодеться в парадный мундир. Нацепишь погоны полковника, считай, что поощрение.

— Я бы не хотел.

— Наденешь. Тебя они должны уважать. Звания, награды, звездочки, нашивки, все, что у русских получил, все нацепи. Пусть знают, с кем имеют дело. А иначе наплюют, на грубость нарвешься. Здесь, в кабинетах эта грубость — тьфу! А там, в горах? Когда не помогут, не уважат вовремя? Поэтому беру тебя в штат, официально оформляю. Беру псом в мешке, ничего толком не зная. Тебя заставят пройти обследования: физическое, психическое, хреническое всякое твое состояние, все об уровне твоей готовности к операции. А я вижу, тебе уже морду набили. Пройдешь комиссию?

— Надо, во всяком случае, пойду на нее.

— Ишь какой, — шеф достал сигарету, пожевал, сплюнул на стол, — он пойдет на нее! Тахирка, я бы хотел чтобы у тебя не было иллюзий. Насчет твоего положения здесь. Мне не нужны твои согласия или предложения, или варианты, мне на все это начхать. Исполняй приказы. Ты не доложил мне о своих делах в Москве, решил, что это меня не касается. И мне неинтересны твои дела ни в Москве, ни здесь, ни твоя жена, которая лезет с вопросами ко всем, как глист в жопу! Вчера из-за нее журналиста укокошили, а она с документами смылась. Из-за тебя не даю ее трогать. Но шансы и у тебя, и у меня падают. Все меня ругают, говорят, как это можно тебе ответственное задание доверить. А я им говорю, ты устал и зол, ты обиделся на московских коллег и пока никому не веришь. Почитай писульку.

Он подал Тахиру расшифровку на бланке с грифом «совершенно секретно». Это был отчет из казахского посольства в Москве, резидента спецслужбы, отчет по разработке Тахира.

Резидент сообщал, что, по источникам из ФСК, Тахир Нугманов украл из компьютерного архива организации сведения высшей категории секретности: об операциях ФСК в ближнем зарубежье, о последних операциях в Москве, контакты и сотрудничество с мафиозными кругами, досье, содержащее неразглашаемые сведения о представительстве мафии в парламенте, министерствах, промышленных и финансовых кругах России. Кроме того, Нугманов подозревается в организации и исполнении нескольких убийств на территории Москвы — и подлежит немедленному аресту. Также ФСК обратилась напрямую к руководителям тайных служб президентов СНГ с требованием содействия в поимке Нугманова.

Тахир прочитал, спокойно отдал листок.

— Послушайте, над этим резидентом вся Москва хохочет. У него в штате три агента, и их каждый московский гэбешник в лицо знает. Насчет розыска может быть правдой, насчет похищенных сведений — брехня.

— Ну-ну, — опять нехорошо заулыбался шеф, — я, с твоего разрешения, этим листком подотрусь. А вторая копия ушла в службу охраны Президента. Это мои враги, а значит, и твои, понимаешь? Там сейчас лучшие силы, туда забрали и переманили моих лучших людей: диверсантов, бойцов, аналитиков и разработчиков, всех! Я из дерьма и пепла, как птица Феникс, восстаю. Мне этот материальчик, который ты заимел, умница, как Божий подарок, как плетка в руку. Я им носы утру, я уважения добьюсь, я силой нальюсь. С Назарбаевым и русскими один на один поговорю.

— Зачем? — спросил его Тахир.

— Как зачем? — удивился шеф. — Ты думаешь, правители наши, они вечные? Им замены нет? Давно пора заменить. Ты отдашь мне эти материалы.

— Нет их у меня, — спокойно повторил Тахир.

Зато шеф нервничал все больше, немыслимо быстро для своей комплекции вскочил, перегнулся через стол и ухватился пальцами за ворот рубашки Тахира. Завопил, брызгая в лицо слюной:

— Есть, есть, засранец! Сам видел, две дискеты в кармане куртки ночью были! Я мог тебя уложить и забрать, да пожалел, родич же. Решил, сам отдашь, как подарок.

Тахир встал, не вырываясь, шеф сам отпустил его. Дождался, когда шеф плюхнулся обратно в кресло, утирая платком потную, черную от загара лысину. Тахир тоже сел, из-под куртки вывалился на пол кинжал. Подобрал, сунул за ремень и прикрыл полами куртки. Старик проводил кинжал глазами, нахмурился, пытаясь что-то припомнить.

— Две дискеты — это моя защита. Я сам зафиксировал всю свою работу в Москве, все приказы, которые получал, все операции и контакты. Они касаются лично меня и моего отдела в ФСК по расследованию организованной преступности. Дела там грязные, незаконные, я понял, что если сам не побеспокоюсь, уберут. Теперь у них руки связаны, меня сюда выпустили. Главное, политических активов, каких-то масштабных разоблачений или информации там нет. Нет возможности вам с кем-то торговаться.

— Ты мне врешь, — устало решил шеф. — Ты не понимаешь, что надо меня убеждать, надо мне руки целовать, чтобы я верил и помогал тебе. Что ты задумал? Неужели ты еще такой глупый, что не хочешь считать себя предателем?

— Отчасти так, — кивнул Тахир.

— Тогда тебе надо было застрелиться в Москве. Там чужая страна, а здесь ты родился, здесь ты вырос, ты местный. Ты уйгур, желтокожая обезьяна, по-ихнему, чужак. Ты мусульманин. Зачем тебе русские? Кому и что ты хочешь доказать?

— Я присягал здесь, в Алма-Ате, когда вы меня позвали в КГБ. Но присягал Советскому Союзу. Может, это было дурное государство, скорее всего, очень дурное. Но присягу никто не отменял, и новую в Москве, служить России, мне дать не предлагали. Я продолжал служить по той же присяге, в той же столице. Теперь я вернулся и готов служить Казахстану, но нельзя требовать, чтобы я предал или продал самого себя. У меня должна быть уверенность, что я честно делаю свое дело, выполняю долг. Иначе лучше уйти, табак растить или баранов пасти.

— Ай, дурак ты, наивный и опасный дурак. Обалдуй, если говорить точно. Я не хочу копаться во всем этом, не хочу, — отмахнулся шеф. — К этому разговору вскоре присоединится кто-то третий. В покое тебя не оставят, подумай и пойми. И совсем по-другому будут говорить…

И тут шефа вдруг осенила какая-то догадка.

— Кинжал! Аллах, не может быть, покажи свою штуку!

— Зачем? — Тахир не шевельнулся.

— Откуда у тебя кинжал?

— Мать дала, это семейная святыня.

— Семейная, да? Этот кинжал я в могилу к твоему отцу положил. Я перед ним в долгу был… Шайтан! Что происходит? Это ты с кладбища, да? Ты там стрелял, шумел? Мы тут голову ломаем… Шайтан, как ты кинжал получил?

— Отец дал, — объяснил Тахир.

Шеф не на шутку испугался, снова вскочил из кресла, уже подальше от Тахира, захрипел.

— Уходи, уходи от меня.

Как и следовало ожидать, все тесты по физподготовке (бег, отжимания, подтягивания, штанга, какие-то особые упражнения на тренажерах) он сдавал со скрипом и унижениями, на «удовлетворительно». Вот только в спарринге, завершающем обследование, ему поставили не тренера, а обычного спецназовца, видимо, лучшего в единоборствах. Разозленный Тахир решил, что церемоний не ожидается, присмотрелся, оценил технику противника — и вырубил его через сорок секунд после начала боя. В комиссии ничего не поняли, заявили, что данных получили мало, и потребовали второго спецназовца. Его Тахир отключил уже без разведки, первым ударом ноги в грудь. Так и унесли без сознания. Кто-то предложил поставить на ковер тренера, моложавого корейца с коричневым поясом на дорогом кимоно. Тот покачал головой и отказался, сказал, что лично он готов с ответственностью заявить о готовности кандидата.

Отстрелялся на «хорошо». Дальше его посадили в кабинете для беседы с психологами и психиатрами: вопросы горохом сыпались сразу от четырех докторов напротив. Ни резкие ответы, ни неудачи в решении заковыристых задачек у них реакции не вызывали. Спокойно продолжали тянуть из него все жилы и эмоции. Сам легко догадался — нервная система изношена, мало чего хорошего проявил.

Лишь после всех испытаний ему сказали, что именно психиатры обусловили «добро» на его запуск в горы. Сказали, что Тахир на данный момент существует в идеальном для операции режиме «выживания», обозлен, в любом вмешательстве со стороны видит угрозу и подвох. Зверь-зверем — а это то, что надо.

Проверять его «горное образование» не стали, положившись на наличествующее звание мастера спорта. А зря — ни одного пунктика, правила, ничего насчет гор Тахир и не помнил, а, может быть, и не знал.

Совещание после всех испытаний длилось час — три генерала, куча советников, доктора, тренеры, всех хватало. Он сидел (не курил, чтобы не злить людей), размышлял — чего сам-то хочет, чтоб пустили или отвергли. Решил что в горах плохо, очень, но здесь еще хуже. В моральном плане. А тут его и позвали: сомнений хватает, но решили дать добро. Тахир не улыбался и не кивал. В глазах военных читал одно — все его считали покойником. Младшие чины, от лейтенантов до майоров, не считали нужным этого скрывать. Приносили соболезнования, утешали, иные посмеивались — но тихо, его рукопашный смотрела чуть ли не вся контора.

Тут-то из тренировочных штанов перескочил в новенький мундир Службы контрразведки Казахстана, с полковничьими погонами, позументами, скрупулезно воссозданными российскими (полученными в Москве) наградами и нашивками. Действительно, на служивых форма впечатление произвела — козыряли. Был парадный обед, сауна, затем совещание, уже вечером.

В зальчик набилось человек пятьдесят. Генералов было не меньше половины, что заставило его легонько изумиться: в самостоятельном Казахстане звезды усиленно размножались. Поначалу выступающие докладчики, по два от каждого министерства, пробовали говорить на казахском. У двух русских армейских шишек были переводчики, к Тахиру такового не приставили. Он подошел к начальственному столу, тихо попросил — раз для меня стараемся, говорите на русском, подзабыл я казахский. Косых взглядов получил много, но уважили. Шеф его игнорировал. Заместитель шефа, тоже полковник, в котором Тахир признал вскоре Бориса Пабста, наоборот, активно защищал его, Тахира, интересы. Пабст свободно говорил на казахском. Иногда разворачивался к Тахиру, по-свойски подмигивал.

Сперва, как водится, совещание скатилось к взаимным упрекам, претензиям и оскорблениям по поводу проделанной работы — неудач с поимкой Черного Альпиниста. Тахир уже сам убедился, что самой сильной стороной являлись два генерала из президентской службы. Были моложе, умнее и менее разговорчивы, чем остальные. Держались обособленно и начальственно, с легким скепсисом отзывались о других сторонах. Им дерзить почти не осмеливались, угрюмо возражая.

Президентская служба почему-то не доверяла сведениям шефа Тахира о местонахождении Черного Альпиниста, всю эту разработку в целом назвали очередной авантюрой, хотя их аналитики не постеснялись возразить своим же шефам — тоже считали, что выходы один-в-один наиболее перспективны и пока дали наибольший информационный приток о действиях и личности маньяка. В общем, операция получила «добро» сторон.

Внезапно служба президента сделала разворот на сто восемьдесят, предложив операцию на турбазе поручить только им, а остальным сосредоточиться на защите города. Тут уж показал себя в блеске и гневе генерал-майор Нутманов — дал ответный залп упреков, претензий, обрисовал картину неудач и провокаций службы президента, сорвавшей отсебятиной ряд операций других ведомств. Напоследок жестко заявил, что помощь ему нужна, примет, но все нити и управление будет осуществлять лично он. Поскольку и подготовка, кандидатура, разработка и ответственность тоже лежат на его плечах. Постепенно остальные согласились с его аргументами.

Повесили огромную карту Тянь-Шаня, вышел Борис Пабст, начался разговор о конкретных деталях операции. Тахир очнулся от дремы — речь шла о его шкуре, и упустить хоть одно слово было бы глупостью.

Решили завтра вечером забросить его вертолетом на турбазу «Алма-Тау»: сейчас там никого нет, лишь постоянный военный пост наблюдения (который вторые сутки сообщал о присутствии Черного Альпиниста в окрестностях). Тахир там заночует, осмотрится, а с утра уйдет в горы.

Основной вариант: за пиком Пионера в долине есть жилье. Двухэтажный коттедж, который держит бывший директор турбазы для туристов и желающих подняться на ближайшие пики. Ничего подозрительного за хозяином пока не обнаружено, — Альпинист его не трогает и около жилья не появляется. Предлагали хозяину уехать в город — отказался, а насильно выкуривать повременили. Теперь Тахир сможет остановиться у него, обосновать базу для последующих вылазок и рейдов по горам. Хозяин лоялен, договоренность о приеме людей есть.

Далее — поиск. Как только выйдет на визуальный контакт с Черным Альпинистом — сообщение на турбазу, где, помимо радиста, начнут дежурство группы боевого обеспечения — два вертолета с двумя взводами спецназа. Главное — не напугать, не нарваться на атаку Черного Альпиниста, в идеале вообще первую неделю не обнаруживать себя. Следить, собирать информацию, установить место лежбища (берлоги, пещеры), определить периоды, когда маньяк отсыпается, — и навести на отдыхающего Альпиниста вертолеты с десантом спецназа.

На том совещание, деловая его часть, завершилось. Начальство осталось поужинать и выпить, Тахиру надо было заняться снаряжением: одеждой, питанием, медикаментами и главное — выбором оружия.

Здание госбезопасности, кроме шести этажей над землей, имело и другие, уходящие вниз, их называли обычно «уровнями». На первом и втором уровнях располагались тир, бассейн, спортзал, на третьем и четвертом — камеры, на пятом — архив. Тахир отправился на шестой — в арсенал. Он здесь бывал когда-то пару раз.

Вышел из лифта, отдал честь двум офицерам на входе в оружейный склад, передал пропуск и личное удостоверение. Они с ним не пошли, продолжали резаться «в дурака». В оружейной встретил согбенного древнего старичка в линялой застиранной форме. Тахир объяснил ему, что должен подобрать себе оружие для вылазки в горы.

— А бери, чего хочешь. — Старичок провел его в большой зал, где на стеллажах и в козлах хранились груды армейского металла: почти все новенькое, но Тахир даже не стал подходить к стеллажам, выразительно смотрел на старичка.

— Вам не подходит, господин полковник? — удивился старичок.

— Ведите меня дальше, в спецхран.

— Это зачем?

— Я передал вам приказ оказать полное содействие, ну так выполняйте его! — разозлился Тахир.

— Ишь ты, когда-то ты был вежливый, внимательный мальчик Тахир, а теперь и полковник и крикун, каких поискать, — старичок обиделся.

Тахир присмотрелся к нему, от стыда и досады склонил голову, пряча глаза. Затем взял в ладони морщинистую руку, пожал, обнял старичка.

— Трофимыч, Бога ради, извини! Меня весь день наверху мурыжили, злой, тупой стал. Бога ради, прости.

— Мы не гордые, господин полковник, — смиренно ответил старик.

Это был Александр Исаевич Трофимов, самый старый чекист и в Алма-Ате, и во всем Казахстане. Член партии с семнадцатого года. Годков ему было под девяносто, последние двадцать сидел здесь, в арсенале, учил стрелять молодых. А о молодом Трофимыче, гоняющемся по пустыням за басмачами, громящем заговоры и шпионов, самом спокойном и решительном убийце, шепотом рассказывали то жуткие, то героические легенды. Во всяком случае, душ людских уложил не одну тысячу, — он долго возглавлял караульный корпус в дивизии им. Амангельды Иманова (войска КГБ).

Говорили (Тахир тогда только поступил в КГБ и преклонялся перед старичком, как и все «зеленые» юнцы), что и в старости старик оставался лучшим стрелком и знатоком оружия. Тогда он возглавлял тир, теперь, видно, засунули еще глубже, подальше от глаз, в спецарсенал, — а то ведь старик частенько мог выматерить и генералов.

Но и раньше Трофимыч к Тахиру относился как-то тепло, выделял, и сейчас не стал долго выламываться. Кивнул, потрепал молодого по щеке, показал кивком, куда следовать. Они прошли через две бронированные двери, по узкому коридорчику, попали в помещение меньше предыдущего. Здесь все хранилось в ящиках или тщательно завернутым в промасленные чехлы, тряпки, бумагу.

— Говори, что тебе требуется, — предложил Трофимыч.

Тахир рассказал об операции.

— Сам чего бы хотел? — буркнул старик.

— Во-первых, снайперскую винтовку. Это самое необходимое, если снять выстрелом удастся — сразу все проблемы решены. Нормальный автомат с большим магазином.

— Зачем?

— Для засады. Залягу на его тропе, попробую и так прикончить. Да и привычен автомат для меня. Пистолет обязательно. Ракетницу, хороший нож, несколько гранат осколочных и зажигательных.

— А что именно? — каверзно спросил старик.

Тахир знал, что перед ним мэтр, поэтому ответил уважительно:

— На твой выбор, старик. Я в оружии мало понимаю, чего совали, из того и стрелял.

— Ну нет, так не пойдет. Ты должен сам выбрать то, что тебе удобнее, привычнее. В горах — не в городе. Таскать на себе и чистить будешь сам, и боезапас тащить сам. Говори, чем нравилось пользоваться.

Тахир помялся, но решился:

— Мне, знаешь, бельгийское оружие нравилось, легкое, компактное, еще «беретта»… В Карабахе видел штучку такую, из ФРГ, здоровая такая…

— Хекслер и Кох? Калибр четыре и семь, безгильзовый, длина семьсот пятьдесят миллиметров, масса три и девять. Магазин с пятьюдесятью патронами над стволом.

— Вот, она.

— Ну, бери вон ту коробку, тащи сюда, — старик показал, что брать. — Винтовку тоже западную хочешь?

— Желательно, все же качество.

— Бери, это и это. Пистолет-пулемет? «Узи» или «миниузи»?

— А надо ли? Лучше пистолет нормальный.

— Бери пистолеты: «беретту», «кольт», что еще?

— Хватит, вроде…

— Ладно, сейчас в тир пойдем, опробуем. Но захватим еще то, что я могу посоветовать.

В общем, ящиков и цинковых пеналов с патронами набрали внушительную кучу. Пришлось вызывать двух солдат, чтобы до тира дотащили. Было поздно, зал для стрельбы оказался пустым. Тахир опробовал западные образцы, вроде как остался довольным, Трофимыч кивал.

Затем стал ломом скидывать доски со своих ящиков.

— Теперь смотри. Берем твою «беретту», плюем ей в рыло, — Трофимыч сплюнул в ствол пистолета.

Попробовал нажать на курок — выстрела не последовало, заклинило патрон. Старик бесцеремонно отшвырнул пистолет. И торжественно показал Тахиру огромную деревянную кобуру.

— Знаешь, что это? Стечкин.

— Ну, его ж с вооружения сняли, помню что-то такое…

— Автоматический пистолет Стечкина, калибр девять, стрельба одиночными и очередями, прицельный огонь от двадцати пяти до двухсот метров, магазин на двадцать патронов. Я лично лучше не знаю пистолета.

Старик приладил к «стечкину» кобуру, получив пистолет-пулемет, навскидку дал несколько очередей. Грохот был страшный, казалось, что и мишени тряслись от громоподобного боя.

— Этому ни мороз, ни вода и лед, ни грязь не страшны. Кстати, по этим признакам ни одна из западных игрушек тебе не годятся. Они для комфортной войны сделаны. Но не для гор, поверь мне. Пистолетик тяжеловат, громоздкий, но тебе как раз. Опробуй.

Тахир лишь через полчаса притерпелся к отдаче «стечкина», даже сумел с одной руки дать точную очередь. И согласился со стариком — точность и дальность выгодно отличались, большой магазин тоже был преимуществом, а неприхотливость оружия поражала. Старик опустил «стечкина» в бак с водой, вытащил и произвел выстрел — пистолет действовал.

— Дальше. Из винтовок даю СВС-137. Самозарядная винтовка Симонова. С патронами уменьшенной мощности, звука гораздо меньше. С двух тысяч метров птичку снимешь с камня. Но на поражение — стреляй с тысячи, для верняка.

Тахир кивнул взял винтовку, разобрал-собрал, пошел к стойке опробовать. Старик увлекся, говорил уже сам себе:

— Если бы речь обо мне, я бы свою игрушку не поменял. Вот эту: самозарядную снайперскую Драгунова. Проще, потяжелее, ну так не для соревнований же. Зато стольких из нее ухлопал, что ни на что не променяю.

Время шло, уже и Тахир был бы не прочь согласиться со всеми предложениями чекиста, да тот был неутомим.

— Из автоматов даю два варианта, равноценных. Вот американская штучка с советской начинкой. Штурмовая винтовка «интерармс» на базе «Калашникова». Калибр семь и шестьдесят два, вес три и семь кг, в магазине тридцатник, с накручивающимся таким шлангом для метания гранат. Ну как?

— А нужен ли?

— Гранатомет нужен тебе. Если он в пещере или в трещине вдруг засел? Если под скалой, лишь пульнуть, а его и засыплет. Точно нужен. Вот второй вариант. АК-74 с подствольным гранатометом ГП-30, модификация восемьдесят шестого. Есть и совсем свежая вариация, но мне не нравится. А этот — то, что надо. Калибр пять и сорок пять, длина девятьсот сорок, то есть меньше, чем штатовский, у них гигантомания. Масса три и три, почти на полкило легче. Магазин тот же, на тридцать, отдача меньше сбалансирована, зато бой точнее, с восьмисот метров на поражение. У «интерармса» чуть больше пятисот, сам летом проверял.

После испытания Тахир остановился на родном АК. Старик был удовлетворен, что он выбрал именно отечественные модели. Обговорили остальное, количество боеприпасов, Трофимыч выписал накладную. Вместе сходили в душ. Трофимыч ночевал у себя на складе, в каморке с топчаном и крохотным черно-белым телевизором. Тахира же ждала большая комната с диваном, баром, музыкой.

Тахир уговорил старика подняться к нему, поужинали, выпили по сто грамм. Трофимыч дальнейшие планы по выпивке пресек, заявил что нельзя полковнику перед операцией напиваться. Спрашивал, как служилось в Москве, Тахир отвечал коротко, но правдиво. Старик мрачнел.

— Сердце у меня чует, мальчик, зря ты с нашим коршуном связался. У меня к нему претензий нет, я его и выпестовал. Но вот тебя в какую-то ловушку заманили. И зачем ты вернулся?

— Отец погиб, хотелось проститься. Да и соскучился, тянет сюда, как бы хорошо ни жилось. А когда плохо там стало, еще сильнее потянуло.

— Эх, поганое время, — заключил старик. — будь осторожен. Меня к внукам, знаешь ли, собственные дети теперь не подпускают. Внук спросил — дедуля, а правда, что ты и Сталин много людей убили? Говорю — правда, малыш, жаль, что кое-кого еще не дали пристрелить, Нугманов недавно вызвал, намекал, чтоб и отсюда я убрался. У меня же ордена, медали, именное оружие за уничтожение басмачей. А оказалось, я лучших представителей казахского народа убивал. Но виноватым я себя не чувствую. И не жалею. Правильно?

— Не знаю, — сказал Тахир, — у меня так не получается. Не уверен я уже, что прав.

— Эх ты, — обиделся Трофимыч, — нюни распустил. Прощай, не останусь, мне на перине и не заснуть. Около оружия оно как-то слаще спится, что ли…

Ушел. Тахир тоже заснул быстро и легко.

В окне на четвертом этаже дома госбезопасности перед рассветом горели лампы. В своем кабинете сидел старый Бекболат Амиртахович, напротив Борис Пабст, вяло переговаривались, цедили из рюмок коньяк.

— Слушай, меня одна мысль сверлит, — сказал «лысый коршун», — а не напридумывали ли мы все это…

— Нет. Слишком много совпадений. Впервые Черный Альпинист объявился на той турбазе. И девок он хватает именно похожих на его Марину. Я опрашивал людей, которые одновременно с ними отдыхали в то лето. Саша этот ухлестывал за Мариной, скорее всего, переспал. Иначе почему девять месяцев спустя она родила белобрысого пацана? И тела не нашли. Искали долго — его же любили, уважали в горах. Но не нашли. И все данные о Саше совпадают с нашими данными о Черном Альпинисте.

— Все верно, но что-то не нравится мне.

— Может быть, племянника жалко? Дискеты он вам не отдал. Вашим человеком работать в Москве отказался. Ему до вас дела нет, — заключил полковник Пабст (оба сидели в форме, не сняли после официального ужина).

— Ее ты тоже хочешь закинуть?

— Обязательно. Тогда Альпинист точно клюнет. Сто процентов.

— Он все еще пацан, во что-то верит.

— Это из-за него каша заварилась. Ему и расхлебывать.

— Да, возможно. Мы расхлебать не сумели во всяком случае. Боря, как так случилось, что неделю назад вечерком я сказал тебе, что нет хорошего повода заставить его вернуться…

— Ну, сказали.

— А следующим утром умер отец Тахира. Твоих рук дело?

— Не имею ни малейшего отношения. Судьба, рок. Я не из мистиков, но о роке вы первым упоминали. И не жалейте его, он на кладбище людей гасил, как одержимый. Не просто профессионал, он прирожденный убийца. Выбор абсолютно точный.

— За что ты так ненавидишь Тахира? — произнес шеф тихим и равнодушным голосом.

Часть четвертая

СХВАТКА С ЧЕРНЫМ АЛЬПИНИСТОМ

(Тянь-Шань, осень 1993 года)

«Остановившись в пустыне, складывай из камней стрелу, чтоб, внезапно проснувшись, тотчас узнать по ней, в каком направленьи двигаться. Демоны по ночам в пустыне терзают путника. Внемлющий их речам может легко заблудиться: шаг в сторону — и кранты. Призраки, духи, демоны — дома в пустыне. Ты сам убедишься в этом, песком шурша, когда от тебя останется тоже одна душа…»

И. Бродский «Путешествующим по Азии».

Глава 1

МЕРТВАЯ ТУРБАЗА

Низкие, плотные тучи свинцового оттенка зависли над Талгарским ущельем, скрывая вершины гор, напитывая воздух сырой тошнотворной мглой. Из-за непогоды ждали вылета на турбазу четыре часа. Когда стало ясно, что небо не расчистится, решили все-таки лететь, заменив легкий Ми-15 на мощный и тяжеленный Ми-24, «летающий танк» (по определению воевавших в Афганистане), приспособленный к сверхнизким полетам.

Вертолет грузной темно-зеленой мухой мерно тащился над бурлящей каменистой речкой, под нижней кромкой облаков. Иногда клубы тумана застилали видимость за боковыми иллюминаторами (приспособленными к стрельбе из автоматов и пулеметов). Тахиру и двум офицерам, его сопровождавшим, казалось, что вращающиеся винты вот-вот заденут скалу, посыплются, а многотонная машина ухнет в пропасть. И от любого кажущегося стука в работе двигателя на лицах появлялись кривые неуверенные улыбки.

Чем выше забирался вертолет, тем явственнее в горах ощущалась зима. Первые крохотные клочья снега на склонах северных вершин сменялись большими ярко-белыми залежами. Тахир нервничал — ему очень не хотелось гоняться за Черным Альпинистом в зимних условиях. И на беговых, и на горных лыжах он ощущал себя идиотом (при том, что в армии и в Высшей школе его готовили). Но пока сама долина оставалась густо-зеленой, с черными пятнами мокрых лугов и желтовато-оранжевыми блестками рощ лиственных пород.

Пролетели над крохотным аулом — десяток глинобитных кибиток, все, видимо, брошены. Лишь какой-то длиннобородый аксакал у речки с посохом и парой понурых баранов, завидев вертолет, стал кричать и махать им угрожающе палкой.

— Чего это он? — крикнул Тахир соседу.

— Ну, видишь, население сбежало. Решили, что духи гор на людей разгневались. Тут люди темные, не то, чтобы мусульмане, скорее язычники. Они уверены, что это власти виноваты, ну и мы, военные, в том числе…

Офицер пожал плечами, а Тахиру и это пришлось брать на заметку, — если там, высоко в горах, зайдет в селенье или к чабану, может на неприятности нарваться…

На турбазе снега было больше; спортплощадка, над которой завис Ми-24, почти вся была покрыта грязными тающими сугробами. Мокрая снежная пыль нехотя вихрилась под брюхом машины, едва вертолет встал на бетонные плиты, как послышался треск — вертолет осел. Это не выдержали веса тонкие плиты. До темноты оставалось около часа, поэтому снаряжение Тахира — с десяток ящиков, рюкзак с едой и одеждой — выкидывали из машины в спешке, беспорядочно. Тахир размял ноги, прошелся к краю площадки: когда-то здесь играли в баскетбол и волейбол. От административного здания на низах турбазы офицер привел двух дежурных сержантов. Те взялись перетаскивать снаряжение к своему посту наблюдения. Тахир принял участие в переноске тяжестей, взвалил на плечи рюкзак (с полсотни килограммов), прихватил два небольших цинковых пенала (патроны для «стечкина», который сейчас болтался в большой кобуре под курткой), поплелся за ними. Снег держался только на асфальтированных дорожках и лестницах, было скользко идти, но грохнуться на мокрой траве было бы еще проще. Он завернул за угол здания, к парадному входу, сбросил скарб у общей кучи, поднял голову и обомлел.

Все окна первого и второго этажа были замурованы. Заложены кирпичной кладкой. Также не было дверей — тоже ряды кирпичей. В два уцелевших окна третьего этажа вела веревочная лестница. Для поднятия тяжестей над окном приварили блок-балку, — один из сержантов принимал груз, второй вместе с офицером тужились, поднимая на канатах ящики.

— Ребята, это все из-за Черного Альпиниста? — спросил у них Тахир.

Ему кивнули. Офицер подцепил последним его рюкзак, Тахир несколькими рывками за канат поднял рюкзак к амбразуре. И сам полез по лестнице, попрощавшись с офицером. Тот за его спиной сложил ладони рупором, крикнул:

— Эй, наверху! Принимайте спасителя!

Тахир отчетливо выматерился. У окна его встретил рослый детина в расстегнутой гимнастерке, щетинистый, грязный, от него ощутимо пованивало потом. Левая рука детины покоилась на станине тяжелого пулемета: ствол с кружком прицела направлен на ближайшую вершину, Сидящего Тигра.

— Кто таков? Может, сменить нас решили? — спросил мужик, почесываясь.

— Полковник Нугманов, Тахир попросту, — Тахир протянул руку для пожатия.

Детина руки не пожал, тоскливо отвернулся, как бы говоря сам с собой:

— А, начальничек, на инспекцию… Мы-то обрадовались, что меньше срока здесь отсидим. Все ништяк, господин полковник, служим казахскому народу. Штаны по ночам стираем, а то дерьмом воняют.

— Ты, Мурат, злобу для бабы побереги, — миролюбиво предложил офицер, влезая вслед за Тахиром. — Полковник сюда аж из Москвы припер, чтобы красавца нашего изловить. Да и парень ништяк, не выдрючивается.

— Что, верно говорит, ловить будешь Альпиниста? — заинтересовался детина.

— Буду.

— А, ну-ну. Рембо, значит. Молоток, значит. Суперстар. Пошли тогда, чайком угощу.

Залез в убежище и второй сержант, именуемый Геной. Офицер передал дежурным письменное предписание принять и помочь полковнику, заспешил обратно к вертолету.

— Гена, я отчаливаю, — офицер помялся, но добавил, — вы на всякий случай в окошко гляньте, ребята. Ненароком псих тот объявится, — и сконфузился, не дожидаясь гогота, полез вниз.

Тахир, детина Мурат, его напарник, такой же заросший и грязный, но поменьше ростом, сидели в комнатушке без окон, дверь была из стали. Амбразуры Мурат прикрыл железными решетками, чтобы в заднем помещении спокойно попить чайку.

— И на фиг он тебе сдался? — спросил Гена.

— Вот, сдался. Я сам родом из Алма-Аты, в Москву еще при Союзе перевели. Здесь родные, друзья. Выручать приехал, — сказал Тахир, подлаживаясь под общий простецкий тон.

— Местный, значит. Я и смотрю, азиат ты. Казах? Бельмес?

— Жок бельмес. Уйгур я.

— Ну да, слыхал. Я вот татарин, из Чимкента, а придурок тот аж из Молдовы, — Мурат кивнул на Гену, разливающего из котелка в алюминиевые кружки чай. — Молдаван он. Здесь по контракту. А я бесплатно, как сучий корень.

— Молдаванин, сколько раз объяснять! — поправил напарника Гена.

— Парни, а зачем муровались так? Неужто такой шорох этот псих навел?

— Ну, отчасти для понту все это. Чтобы дежурящие себя спокойней ощущали. Страху-то хватает. Уже при мне, недели две назад, он двоих того, скопытил. Мы их потом отыскали, конечно, за хребтом. Упаси Магомет меня такие рожи у трупов видеть. А появляется он здесь частенько. Бегает, под солнышком греется. По ночам орет, это самое паскудное, плохо так орет.

— И что, не сняли? Для чего эти пулеметы, винтовки снайперские…

— Раньше все палили. За него деньги обещаны, сперва сто баксов давали, потом тысячу, сейчас… Гена, сколько дают?

— Десять зеленых кусков, — мрачно сказал Гена. — Мурик, не веди этих разговоров, сам знаешь, поганая примета.

— Все, завязываю. В общем, чем больше палишь по нему, тем он к дежурным хуже относится. Проверено. Нам по тонне в неделю дерьма закидывают. Мы по скалам пуляем. И нам хорошо.

— Полный ништяк, — не выдержал уже Гена, — глянь под окно, полковник. Там штаны этого балбеса валяются, в говне. Он за водой вчера пошел, а на том берегу тот стоит. Мурат сюда за секунду влетел, а обосраться еще быстрее ухитрился.

— А лучше так, чем как те… — тихо сказал Мурат.

— Слушайте, если все так, мне его здесь и надо стеречь, — заинтересованно предложил Тахир.

Лица у солдат вытянулись. Дергающиеся желваки под щетинистой кожей на скулах делали их похожими на ежей.

— Не тяни нас за собой, будь так добр, — проникновенно попросил Мурат. — Все вы мудозвоны, однако. Сибиряк, таежник приперся неделю назад. Тоже заработать решил. А тут осмотрелся, никуда, говорит, и идти не надо. Ну, мы его выперли, он сгинул. А мы дальше веселимся. Да, Гена?

Гена подошел, кивая. Неожиданно уселся на коленях рослого Мурата и долгим засосом впился в желтые от табака десны напарника. Переводя дух после поцелуя, Мурат объяснил:

— Видишь, парень, скучно тебе с нами будет. У нас своя жизнь, у тебя своя. Так что двигай с утра. Мы тебе тропинку укажем. К старику, Известная такая тропинка: по ней много орлов ушло, а обратно только один. Пришел и говорит — теперь я Черный Альпинист! А его в дурку, в Алма-Ату, на Каблуково.

— Сука, на фиг на ночь упоминаешь? — обозлился Гена.

Мурат вместо ответа продолжил лизаться с дружком. Тахир понаблюдал, надеясь, что маскарад для него играют ребята. Но те уже шарили друг у друга в штанах.

— Я по турбазе пройдусь, — буркнул Тахир, — закройтесь.

Еще хватало света, чтобы пройтись к березовой рощице, к белым одноэтажным коттеджам, в которых он жил пацаном. Много лет, много июлей (секция выезжала всегда в июле) подряд. Запустение и разруха: облезла краска, сгнили доски обшивки, выбиты стекла; валяются прямо на траве вышвырнутые из комнат матрасы. Пара коттеджей обгорела, чернеют угольными остатками.

В эту осень дикая малина вольготно разрослась, заглушила траву, укрыла утоптанные дорожки, длинные белесые стебли неохотно пропускали Тахира, осыпая его водой с пожухлых листьев. Он сорвал в ладонь несколько ягод, закинул в рот — ягоды были водянистые и безвкусные.

Зашел в крайний корпус над обрывистым берегом речки, здесь они и жили пацанами в первый заезд. Тогда еще был боксером Сашка, Рашидка, младший брат, тоже на халяву прокатился. Парень постарше после отбоя рассказывал жуткие истории о Черном Альпинисте, Тянь-Шаньской Деве с серебряными глазами, чья любовь делает тебя прозрачным и холодным. Они спорили, кто-то давал трешь, если найдется смельчак сбегать к дальней ели на склоне, через речку, где его поджидает Черный Альпинист.

Тахир не побежал, другой кто-то сбегал, — а на крыше с бабой на матрасе лежал тренер Дмитрич. Зашел позже в палатку и дал поджопник смельчаку, — оказалось, тот слукавил, засел за кустом на середине тропы — из окон его видно не было.

Он спустился по крутой тропке к речке; скорее, это были журчащие родники, невидимые под оледенелой травой и огромной, как лопухи, крапивой. Нагнулся и сорвал стебель крапивы, она не жгла руки. Бывало, стрекался весь, старшие любили закидывать салажат в самые заросли. А теперь ничего не чувствует почему-то. Тахир обиделся. Вдруг подумал, что на ужин ждет тушенка, почему бы супчика полезного не соорудить. Сорвал побеги помоложе, засунул за пазуху, к теплой деревянной кобуре «стечкина».

Черного Альпиниста не боялся. Тахир был уверен, что это его вечер, его памяти и покоя, по праву. Побрел мимо трехэтажного, из бревен, элитного туристического корпуса. В нем и жили они с Мариной. Он не хотел уже ничего вспоминать. Но паскудная, злобная память разматывала путаные клубки в его мозгу, и выплыли картинки, разговоры, его переживания.

Тахир вздрогнул и остановился — в двух метрах над ним заскрипел мегафон радиосвязи.

— Дор-рогие отдыхающие, перехожу на прием, — раздался громкий пьяный голос Мурата, — выд-даю концерт для до-рогих гостей из Москвы!

Снова скрежет, шуршание, бормотанье — «мать вашу, поставить нечего…», затем заиграла музыка.

Тахира перекосило: играл «Аквариум», эту группу дома, в Москве, непрерывно слушала Марина. Типа: «Марина мне сказала, что меня ей мало. Что она устала, она охренела, сожгла свой мозг и выжгла тело…» Но хоть не этот альбом Мурату попался.

Над почерневшей от холода, воды и сумерек долиной, выше, к белеющим верхам гор, к серым скалам неслись фразы:

Выключи свет,

Оставь записку, что нас нет дома.

На цыпочках, мимо открытых дверей

Туда, где все светло, туда, где все можно

И можно жить надменным, как сталь,

И можно говорить, что все не так, как должно быть,

И можно делать вид, что ты играешь в кино

О людях, живущих под высоким давленьем.

Но с утра шел снег, с утра шел снег.

Ты можешь быть кем-то еще, если ты хочешь.

Если ты можешь…

А ведь ему нравилась песня. А вторая, прозвучавшая следом, вообще попала в точку, в его ожиданье, его надежду, его воспоминанья…

…Но сделай лишь шаг, и вступишь в игру, в которой нет правил.

Нет времени ждать, едва ли есть кто-то,

Кто поможет нам в этом.

Подай мне знак,

Когда ты будешь знать, что выхода нет

Структуры тепла.

Еще один символ, не больше, чем выстрел.

У нас есть шанс, у нас есть шанс, в котором нет правил.

Время Луны, это время Луны.

У нас есть шанс, у нас есть шанс, в котором нет правил.

— Спасибо, — пробурчал Тахир репродуктору, пошел дальше, точно зная, какие песни последуют. И угадал — зашелся криком «Чингиз-хан».

Пошел ко второй полноводной речке. Здесь, на берегу его тащил на плечах Сашка с пика Пионера. А когда-то, уйдя из секции бокса, Сашка сильно завидовал Тахиру, уехавшему в горы. И решил отправиться путешествовать сам, в одиночку — с Алма-Атинского озера до турбазы «Алма-Тау». Это сто с лишним километров, но пацана расстояния не смущали. Прихвастнуть хотелось. И заблудился, неделю шлялся промеж хребтов, озер, скал, лугов. Пища быстро кончилась, тогда он сперва возненавидел горы, а потом проникся трепетом к ним. Так Тахиру потом рассказывал. Что, когда стал молить горы спасти его, попались заросли черной рябины, пожевал, затем кусты смородины с высохшими ягодами, — он набрал пол-рюкзака и брел дальше. И, ночуя в пещере, наткнулся на мумие. Огромные потеки на стене, слитки в пуд весом, от старого, почти черного, до совсем свежих желто-коричневых наростов. Он слепил лепешки из ягод с мумие, чтобы не так горько, и пошел, уже сильный, худой, воспрявший духом. И через пару дней с вершины увидел серое пятно смога над Алма-Атой. Кричал, плакал, молился на той вершинке. После этого целиком ушел в горные дела и приключения. Здесь, на турбазе, у Сашки был тайник с мумие, еще спасительным. Тайник находился у той речки, под грудой камней. Никто, кроме Тахира, о нем не знал.

Он нашел эту груду валунов, отвалил самый большой. Прутиком поковырял в норе, проверяя на наличие змей и прочей пакости. Засунул руку и вытащил пакет из брезента, обмотанный целлофаном. От нескольких килограммов зелья остались крохи — несколько бурых комков. Рассмотрел комочек — на краях остались следы зубов. Кто-то, какая-то сволочь жрала его и Сашки мумие прямо здесь. Он ссыпал остатки себе в карман, пакет прятать не стал, бросил. По камням перепрыгнул обратно через прозрачно-черную стремнину. На снежных обшлагах берега у самой воды чернели подмокшие отпечатки ног. Босых ног. Крупные следы.

Тахира зазнобило, огляделся — темень уже, ничего не разглядеть, лишь колеблющиеся тени вокруг, каждая смертельно похожа на притаившегося маньяка. Выдержал секунду, легко обнажив из кобуры «стечкина». Отдышался и послушал шорохи. Пошел скорым шагом к замурованной домине.

Солдаты не спешили его впускать, он кричал, немного опасаясь, что на шум приманит врага. Матерился, а сверху несся хохот. Наконец сбросили клубок лестницы. Запутавшись, размоталась лишь до половины, пришлось ему карабкаться по грубой кладке, цепляться за небольшие выступы. Ухватился за веревки, на руках подтянулся, полез — ввалился в комнату. И сразу дал по морде Мурату.

— Что, нормально впустить не мог? — спросил зло.

— Да пошел ты, — объяснился Мурат: он и напарник были мертвецки пьяны.

Своего горючего у них быть не могло. Тахир прошел к своему рюкзаку, пошарил внутри — парни выпили его спирт, литровую флягу.

— Ты не дергайся, — предупредил из угла вялым голоском Гена. — Видишь, завшивели мы тут. А у тебя с собой должно быть. Раз не предложил за встречу и новую разлуку, сами решили взять.

Гена сидел на корточках у раскаленной железной печурки. В печке трещали еловые дрова, потрескивая угольками на бетонный пол. Гена был в изжеванных трусах, держал под рукой укороченный «калашников». Его одежда сушилась, испуская едкий пар, на коленцах дымохода, вылезшего в дырку потолочную.

— Ладно, замяли, — кивнул Тахир, — мне хоть оставили?

— На столе, — Мурат подал кружку.

Тахир проглотил спирт, поморщился — развести поленились.

Мурат, хоть и косился на него, потирая морду, скоро отошел, успокоился. Скинул одежду, повесив рядом с Генкиной, лег ничком на топчан и захрапел. Над голым волосатым задом кружились мухи. Гена уютно грелся у печки, посматривая на Тахира.

— Эй, паря, с утра уходишь? — спросил вдруг.

— Пойду, — кивнул Тахир. — Поможете на перевал груз закинуть?

— Может, и поможем, — невнятно пробормотал Гена, — если заслужишь. Ты меня оприходовать не желаешь?

— Я по бабам ходок.

— Ты уже не ходок. Это за тобой теперь смерть ходит — милая, тихая. Пока тихая. Когда шею сворачивать тот начнет, тогда плохо, больно, жутко станет…

— Не каркай.

— Да я ничего, так. Паршиво здесь, сам видишь. Вот дурью маемся, выручает, однако. Я с другим месяц назад две недели отдежурил. Он помешался, мне же его пристрелить пришлось. Веришь? А Мурат ласковый, поддержал. Трахни меня в зад, других возможностей не будет.

— А ящики потащишь? Точно? Учти, свой зад я не подставлю.

Ночь прервалась тем, что Мурат вдруг начал палить из пулемета по окрестным склонам, выбивая искры из камней, посылая трассирующие очереди куда-то далеко вниз, к повороту ущелья, срезая огромные ветки с близстоящих елей. И орал что-то гневное, невразумительное… Ответа от вояки Тахир не добился; просто оглушил ударом кулака по затылку, отнес и бросил голого воина на топчан. И сам продолжил сон.

Утром, не желая церемониться, выстрелил два раза из «стечкина», обозначив подъем. Умылся водой со льдом из котелка, спустил вниз рюкзак и ящики, прихватил одну пару лыж (коротких и широких, на них можно было и бежать, и съезжать по склонам крутым), — лыжи остались от сибиряка, снега к приезду того в горах еще не выпало.

Связался по радиопередатчику с базой в Талгаре, узнал прогноз погоды: паршивый, ожидается какой-то мощный циклон, одно из двух — снег или затяжной дождь. Надо было спешить. В восемь утра вышли на тропу.

К двенадцати вышли к перевалу — тропа на высоте стала словно отлитой изо льда. Хотя снега было мало, ветер сильный, все уносил вниз, в долины. Солдаты сбросили ящики, хмуро пожелали удачи и поспешили вниз. Он стал упаковывать боезапас в большой кусок полиэтилена. Вдруг услышал выстрелы, скорее всего с перепугу решили мальчики пошуметь. Вниз, в следующую долину спустил на полиэтилене ящики, скользил сверток отлично, разок в хитрой расщелине застрял, ну да Тахир прыгал вниз следом, на высоких горных ботинках швейцарского производства стояли австрийские «кошки» — десять ножей под каждой подошвой, держали намертво на мерзлой почве. Освободил сверток и запустил дальше.

Внизу осмотрелся, сходил к оврагам у реки, поросшим молодой рябиной, нашел сухую ямину, годную для тайника. И в три захода перенес ящики. В тайнике он оставил радиопередатчик, «калашников» и «интерармс» (не удержался и прихватил вчера красивую игрушку), все гранаты, ракетницу и боеприпасы. В рюкзаке, с которым пошел дальше, вверх по долине за пик Пионера, лежали разобранная снайперская винтовка и «стечкин».

Чуть оттаявшая тропа у реки держала хорошо, устал и присел передохнуть на мшистой полянке лишь через полчаса. Есть еще не хотелось. С утра он один дохлебал щи из тушенки с крапивой, мужики с перепоя смотрели на него, жующего, с отвращением. Просто покурил, осматривая окрестные красоты.

В Алма-Ате он накупил местных сигарет, по нескольку пачек «Казахстанских», «Медео», «Золотого руна», когда-то считал их лучшими сигаретами в Союзе. Местный табак, выращиваемый в Чиликском районе уйгурами, был элитным, шел на экспорт. Но с тех пор, как оказалось, и сигареты изменились к худшему. И московская «Ява» была бы лучше. На худой конец «Кэмэла» блок купил бы.

Сверил маршрут по карте. Набрал в ладонь с куста мелких ягод можжевельника, пожевал — терпкие ягоды бодрили, вода из родника била таким холодом и чистотой, что зубы звенели. Как там ни сложится, подумал, а если даже и загнется, то в самом красивом месте.

Сжевал и маленький комочек мумие, он верил, что это мумие спасло Сашку, спасет и его. Встал, с высокого валуна взвалил на плечи мокрые лямки рюкзака, потопал дальше.

За каждым пройденным отрогом языки снежного зверя все ниже спускались по склонам гор. Снег блестел под высунувшимся ярким солнцем, Тахир чувствовал, что на лице кожа печется. Пацаном в степи на уборке табака он прятался от солнца, не хотелось быть таким же черным, как местные угрюмые уйгуры. Стеснялся их. Хотелось выглядеть европейцем. Чтобы девочки любили, русские девочки. А сейчас загар был в кайф.

Но уже после двух часов пополудни из-за дальнего пика, который на карте оказался его давним знакомцем Жингаши (надо же, не признал — сам удивился), выползли отвратительные даже на вид огромные белоснежные облака. Приближаясь, они темнели, нижняя изнанка вовсе чернела. Тахир прибавил ходу, но с непривычки боялся раньше времени выбиться из сил. Ему ведь еще пришлось, подойдя к Жингаши, взбираться на плоскогорье, небольшое горное плато, сплошь покрытое густым еловым лесом, — где-то с противоположного края и прятался домик директора турбазы. Место, конечно, роскошное.

Глухо тукнули с той стороны, куда брел, уже покачиваясь, выстрелы. Обрадовался, а до того были опасения, что набредет на брошенное жилье или вообще на пепелище.

Под елями было тихо, ноги пружинили на толстом слое сухой хвои, у корней торчало из нее несметное количество грибов, подмерзших, но в пищу вполне годных. Надо бы пособирать, прикинул Тахир. Потянуло дымком, с наслаждением принюхался, шел уже, как пес на запах очага.

Домик оказался меньше, неказистее, чем ожидал. Чуть ли не сруб из огромных бревен, второй этаж настроен из шитых досок, в целом же прочное, солидное сооружение. Из высокой трубы выбивался голубой дымок. Ни забора, ни двора не было — лишь небольшая пристройка, сарайчик позади дома. На огромном пне мужик рубил дрова. Охотничье ружьецо стояло у окна, рядом валялась связка кегликов (горных куропаток).

— Бог в помощь, — сказал Тахир. — На постой примете?

— Разве тебе откажешь? — спокойно спросил хозяин.

Был он невысок, худ, по-юношески строен и прям, в рваной фуфайке. Выбеленная голова и борода. Небольшие, глубоко посаженные глаза смотрели строго, колюче. А вот кожа на лице и руках была почти черной, отчего старик казался похожим на умудренного индусского аскета. Подойдя, метров с трех Тахир узнал его. Это был Евсей.

Пять лет назад, когда Сашка погиб на Жингаши, а Тахир вернулся забрать свой приз — Марину, лишь Евсей гневно повторял вслух слова, читаемые в глазах многих: «Ты убил его». Тахиру тогда пришлось несколько дней отлеживаться на турбазе, в своем номере, никуда не выходя, дожидаясь окончания поисков тела Сашки (безрезультатных) и скоротечного следствия, произведенного участковым их села Горный Гигант. Он не прятался в номере, на взгляды отвечал прямыми взглядами, но вот Евсея он видеть не мог — Евсей, казалось ему, читал все его мысли.

И пусть прошедшие годы зарубцевали, загладили и занесли сором многое, — взгляд у Евсея не изменился. Молчал и смотрел на Тахира, рука с топором занеслась над плечом (Тахир не отшатнулся, но изготовился для прыжка, поспешно спустив лямки с плеч). Евсей всадил топор в колоду для рубки дров, позвал:

— Пойдем, устрою.

И Тахир потащился с рюкзаком в руках за ним. Жить ему определил Евсей на втором этаже, в небольшой комнатке с кроватью, маленьким камином для особых морозов, двумя венскими стульями, столиком, на стенах, как когда-то на турбазе, фотографии горных вершин: Хантегри, пик Ленина, пик Жингаши… Старик снял с него сотню долларов за первую неделю пребывания, не спрашивая, зачем Тахир появился, как долго пробудет, ничем не интересуясь и даже не показав, что они знакомы.

Вечером (Тахир выспался, помылся в душе — в подвале дома стояло динамо, Евсей жил с электричеством и с горячей водой) они обедали на пару — ели зажаренных на вертелах куропаток. С толстыми лепешками из муки грубого помола, с подливой из грибов. Оказалось, старик хорошо готовит, так что сумасшедшие деньги драл не зря. Тахир спросил, надолго ли зарядил снег. Евсей посмотрел за маленькое оконце, отрицательно покачал головой.

— Тогда я с утра уйду. Прогуляюсь по окрестностям, — предупредил Тахир. — На весь день или даже на два-три дня. Не беспокойтесь.

— Да хоть пропади ты навсегда, я не обеспокоюсь, — вдруг сказал Евсей.

— Ну вот и славно. Спасибо за замечательный ужин, спокойной ночи, — и Тахир поднялся из-за стола.

Встал в пять утра по звонку будильника на наручных часах. Достал из рюкзака верблюжий свитер, непромокаемые ватные штаны, верблюжьи носки и куртку-ветровку, подбитую пухом. Взял небольшой плоский рюкзачок, который можно было наглухо крепить на спине, так что не мешал ни бегать, ни стрелять. Сложил в него две банки ветчины, сухари, шоколад, остатки спирта, сигареты, спальный мешок, пять обойм для винтовки Драгунова и две коробки патронов для «стечкина». Еще на пояс повесил нож, компас, в карманы разложил спички с сигаретами, немного патронов, одну гранату-лимонку. Вытащил из чехла короткие лыжи, натер мазью и опалил мазь головней из камина внизу. Евсей не выходил. Тахир на всякий случай пошуровал во всем доме, кроме каморки хозяина, — в кладовой, в сарайчике за домом, во второй комнатке для гостей. Ничего подозрительного, указывающего на пребывание здесь Черного Альпиниста.

Вышел. Встал на лыжи, заработал палками, побежал. Сделал большой круг вокруг дома — никаких следов на свежем сухом снегу. Только птичьи, да успела угодья осмотреть большая рысь. Это в России, в охотничьих заказниках постреливая, он поднаторел в «чтении следов».

План был прост: сделать несколько кругов, увеличивая их, по окрестностям, — если ночью или утром нужное ему существо побывало неподалеку, снег выдаст его. На ярко-синем небе не было ни клочка от облаков, солнце палило, сухой пышный снег блестел немилосердно (сразу же пришлось нацепить марлевую повязку от ожогов и темные очки). Лыжи отлично скользили, почти не проваливаясь. Он побежал вверх, за отроги Жингаши.

Глава 2

МЕРТВАЯ ТУРБАЗА

(Продолжение)

Мощный «лендровер» пробился к турбазе в темноте сквозь снегопад. Фары забивались снегом, очистители не успевали скидывать вороха снежинок со стекол, так что сидящие в машине чувствовали себя слепыми и отрезанными от всего мира. Лишь когда передние колеса наехали на валявшуюся у ворот железную вывеску и металл застучал о крыло автомобиля, Пабст вылез, побродил, выясняя причину шума, затем весело крикнул:

— Ну все, добрались!

Марина, не дожидаясь помощи, схватила сумку и полезла наружу.

— Посиди внутри. Мне надо сторожа найти. А то может пальбу по нам открыть. Он ведь только бандитов или Альпиниста в гости ждет, вооружен, — предложил Пабст.

— Нет, надоело, пошли вместе.

— Ну ладно. Вот где-то здесь, у реки, директорский дом, туда нам и идти. Ведь ни хрена не видно! — Пабст зашагал, подхватив ее сумку первым. «Лендровер» остался у ворот с работающим мотором и включенными фарами — так казалось спокойней и безопаснее.

Стучали и пинали в дверь домика. Никакого шума или голоса в ответ. Пабст пнул посильнее, дверь распахнулась сама. Пабст вынул из кобуры на бедре пистолет и исчез в коридоре. Марина захотела тоже вооружиться своим газовым, но ей вдруг показалось, что сцена становится смешной. Борис щелкнул выключателями, электричество отсутствовало. Зажгли несколько свечей — они уже стояли в подсвечниках в разных углах комнаты. Видимо, перебои были часты.

— Где-то повалило столбы электропередачи, — предположил Пабст.

Она присела на стул, ждала его действий.

— Посиди здесь, я поищу приятеля. Он или в номера ушел на перинах дрыхнуть, или к холодильникам в подвалах столовки. Там еще можно провизией запастись. Только не уходи никуда и никому не открывай.

— Кому никому? — удивилась Марина.

— Никому, кроме меня. На окнах ставни, на двери за мной запор спусти. Никто не проберется.

Он ушел и отсутствовал полчаса. Марина курила, устроившись поудобнее на железной узкой кровати с грязными наволочками подушек, вонючим шерстяным одеялом, думала о том, что ей рассказал Пабст. В комнате было холодно — а у печки лежали приготовленные для растопки дрова. Она занялась огнем.

Борис ввалился к ней и Гульназ в общагу, где подруги вместе прятались от неведомых врагов. В роскошном костюме с букетом роз, коробкой шоколада, бутылкой кокосового ликера. Сказал что должен рассказать ей правду. Когда выпили и Гульназ ушла спать к соседкам-ткачихам (это была общага АХБК, где когда-то работала Марина), он приступил к делу. Объяснил, кто есть на самом деле Черный Альпинист и где его можно встретить. И она поверила.

Даже показалось, что ждала этой новости, готовилась, сама не осознавая, к такому повороту о том, что Сашка, тот самый красавец и весельчак, с которым довелось провести один день и одну ночь, которому отдалась, которого убил в горах ее нынешний муж Тахир, — он жив, стал сумасшедшим и ищет ее, Марину.

Она всегда считала, что Тахир сам хладнокровно заманил и убил Сашку. Потому что Сашка предъявил на нее права. Потому что она предпочла Сашку. И Тахир подло, вероломно убил своего друга и ее возлюбленного. Так она и сказала Борису Пабсту, попивая ликер. Борис кивал, говорил, что и по их данным все в этой истории произошло именно так. Просто могущественные покровители помогли тогда Тахиру уйти от ответа, от суда и тюрьмы, укрыли в Москве. А Сашка не погиб, выжил, но, судя по последующим событиям, потерял рассудок. И, возможно, она окажется способной вернуть Сашке память, вернуть разум. Остановить и спасти Черного Альпиниста.

— Где он?! — вскричала нетерпеливо подвыпившая Марина.

— Там, на турбазе «Алма-Тау», где же еще, — отвечал ей с жаром Пабст.

— Отвези меня! Помоги найти его! — Марина перешла на «ты», потому что Борис стал другом, так ей показалось.

— Да, завтра же, если с работы отпустят. Найду машину помощнее, чтобы пробиться, отпрошусь на сутки и заброшу тебя. Там сторожит турбазу мой друг, военный. Он поможет…

И на следующее утро она не передумала, наоборот, уверилась, что все осталось при ней: ее любовь к Саше, решимость спасти его. При том журналистка в ней не дремала, — Марина прихватила с собой видеокамеру, фотоаппарат, запас кассет, Пабст был не против, лишь взял слово, что он на ее снимках будет отсутствовать. Набрала барахла и еды, которые могли понадобиться.

По дороге сюда они едва не загнулись: грунт обледенел, стал скользким от начавшегося снегопада, — машина шныряла из стороны в сторону на узкой полоске, как кусок мыла по мокрому кафелю. Последние полгода дорогу не расчищали и не крепили; где-то она частично осыпалась, обвалилась, и «лендроверу» пришлось ползти на двух колесах, а вторая пара вхолостую вертелась над пропастью; иногда уклон размытого полотна достигал тридцати-пятидесяти градусов, машина из последних своих английских сил цеплялась за камни и кусты покрышками, чтобы не съехать в обрыв, где в черно-белом снежном хаосе ворочала валуны полноводная река. Натерпелись, накричались, напрыгались по осыпям, каменным завалам, снежным заносам…

А Пабст бродил, стуча зубами от холода и раздражения (и еще немного — от страха), по пустой ночной турбазе. Ведь, по плану, их должны были ждать, один из сторожевых должен был встретить в домике директора, снабдить едой, снаряжением для Марины, поскольку ей было уготовано путешествие к Жингаши, к коттеджу Евсея. И вот ни человека, ни света, ни тепла, ни еды и снаряжения, ничего. Он залез по болтающейся лестнице на контрольный пункт, на третий этаж административного корпуса — тоже никого, лишь следы и запахи пьянки, подпаленные кальсоны на трубах, пепел на полу, ветром из печки выдуло. Разбросанные гильзы, патроны, гранаты, карты, бланки с донесениями для Талгарской базы. Радиопередатчик был разбит — и, значит, убраться отсюда с утра, на вертолете, стало невозможно.

Пошел к туристическим корпусам, бродил по этажам, по коридорам: он уже понимал, что дело не в разгильдяйстве и даже не в запое. Что-то случилось. Но нельзя же было удрать, ничего не выяснив, и Борис продолжал обход, ожидая в любую секунду нападения маньяка. Под курткой рубашка совершенно вымокла, по лицу струился пот, во влажной ладони неприятно скользила рубленая рукоятка «Макарова». Вышел опять в темноту плаца, снег перестал валить, лишь слабая поземка обметала сапоги, крепчал морозец, стягивая кожу лица кристаллами инея.

Нашел то, что искал, у реки. Сперва услышал тявканье, осторожно подошел к берегу, — несколько мелких теней шмыгнули через реку по камням, одна тень осталась, отскочив в сторону от него. Он медленно подошел, разглядел лисицу. С морды ее что-то капало, она возбужденно вертела хвостом, не желая уступать ему. Скалила зубы. Он замахнулся — зверюшка отскочила подальше и опять затаилась в снегу. А он подошел к полуприсыпанному трупу с объеденным лисами лицом — без глаз и рта. Набрался духу, присел, поискал документы в карманах — нашел, это был сержант Геннадий Бутучел. Ощупал тело: холодное, стылое, изгрызли сержанту руки, искромсали куртку и рубаху на животе, добираясь до вкусных потрохов. Судя по осмотру, его не пристрелили — значит, не работа полковника Нугманова. Его заломили по-медвежьи, сломан хребет, вывернута шея, неестественно торчит башмаком к плечу левая нога, это были приметы убийств Черного Альпиниста. Седьмой труп, оставленный им на брошенной людьми турбазе.

Пабст запаниковал, побежал к дому директора. Отсидеться в безопасности, греться и думать — что же делать дальше. Хватило ума сбегать по пути к машине, выключить мотор. Мороза «лендровер» не боялся. Достучался до Марины, вошел, сразу опустив за собой запор. Старался на нее не смотреть. Ему нужно было время, чтобы прийти в себя.

— Пропал твой сторож? — насмешливо спросила Марина.

— Да, удрал, подлец, — кивнул он. — Все бросил, меня не дождался. И это кадровый офицер, ети его матушку…

— Что делать будем?

— Уедем прямо сейчас, — вдруг предложил Борис.

— Но это глупо. Мы сюда засветло ехали, едва пробились, как не угробили машину и себя, непонятно. А ты ночью хочешь назад? Главное, я-то никуда не собираюсь уезжать. Я останусь и буду ждать, буду искать.

— Я тебя втянул в историю. Я не могу тебя охранять вместо своего приятеля, не могу остаться. А если что с тобой? Я себе не прощу. Пожалуйста, поехали вместе, переночуем и обратно в город.

Марина равнодушно покачала головой: решения не изменила. Борис помолчал что-то прикидывая в уме, затем встал и опять натянул мокрую куртку.

— Ладно, пройдусь еще. Еду раздобуду, пара одеял не помешает. Жди меня.

— Можно с тобой?

— Нет. В коридоре еще дрова есть, растопи лучше, чтобы сварить чего.

Он оттащил труп Гены с видного места, подальше за речку, завалил снегом и мокрыми камнями со дна речного, чтобы лисы не добрались. Взял в солдатской кутузке фонарь, прогулялся за сотню метров по тропе к перевалу — искал второй труп. Но ничего не обнаружил. Он прикидывал, как ему поступить, горечь подступала к горлу. Вдруг решил, что увезет утром Марину с собой вниз, в город. Сразу полегчало, повеселел, даже меньше психовал от ожидания нападения Черного Альпиниста.

Набрал в холодильниках и ящиках на продовольственном складе консервы (икра, компоты, фаршированные перцы, ветчина), брикеты сливочного масла, мерзлые буханки пшеничного хлеба, несколько тушек кур, шоколадные конфеты и заварку для чая. Прихватил три бутылки «Каберне» — видимо, солдатня сухим вином пренебрегла. А чтобы все унести — нашел удобный станковый рюкзак «ермак», ботинки для Марины, горные и 37-го размера, а то она в сапожках намучилась сегодня. Решил взять в подарок ей роскошную альпийскую куртку на гагачьем пуху. Вообще, на складах можно было найти что угодно из брошенного на турбазе туристами, — уезжали все наспех, в панике, многие и пешком ушли вниз, к селам, налегке…

Приволок добро к Марине в дом. На пару потрошили и варили кур, накрыли обильный стол, долго ели и пили вино. Он сказал ей, что только что прочитал в дневнике сторожа — Альпиниста на турбазе уже не встретить, его приютил бывший директор, Евсей, который живет за перевалом, построил там коттедж под Жингаши.

— Я его помню, — сказала Марина, — я приходила сюда, в этот дом, на поминки Саши. Евсей тогда старшим инструктором был. Тахир, мерзавец, не пошел, сказался больным, он из номера носа не высовывал. И мне хотел запретить, но я пошла. А Евсей на меня накричал, сказал, будто и я виновна в гибели его Саши. Может быть, в чем-то он прав? Но зачем он меня шлюхой назвал? Дурачок, я с Сашей впервые в жизни занялась сексом. Ты представляешь? Зачем он меня тогда оскорбил?

— Я прошел через море обид, — сообщил ей Борис. — В детстве пацаны мне кричали чуть что: фашист! Гитлер! Я и дрался, и ревел, и у родителей защиты искал. А отец был из ссыльных, делал ракеты на заводе Кирова, тихий и равнодушный ко всему. И мне казалось, что из-за национальности, из-за него я кругом предатель и изгой. Не отмыться. Я думаю, не из-за этого ли я сунулся в КГБ? Решил доказать чистоту помыслов и личную преданность Владимиру Ильичу. Дурак, в этом городе все — потомки ссыльных, каторжан, кому и что здесь докажешь!

— Ну и доказал личную преданность? — осведомилась Марина.

— Год назад мои старенькие родители и младшая сестра уехали в Штудгарт. Там родичи отыскались. У стариков есть свой домик и пенсия. У сестры хорошая работа и жених. А мне даже в гости к ним нельзя, в визе отказано. Потому что шпионом меня считают, а я вообще из другого ведомства, из контрразведки. Смешно, да? Оказалось, что я не там и не тем доказывал. Теперь до гроба гнить в вонючей юрте, закусывая сырым вонючим бешбармаком? Или что, начать работать на немцев, чтобы поверили? Тахир вот пытался, без толку…

— Что пытался? — удивилась Марина.

— Он, бедолага, и на казахов, и на узбеков, и на русских против казахов попытался работать. На высший пилотаж пошел, но быстро звезда супершпиона Нугманова завертелась в глухом штопоре. Все от продажного отказались.

Марина задумалась над его рассказом. Ей стало очень жалко и самого Бориса, и глупого, злого, несчастного Тахира. Сами собой потекли слезы.

— Ты чего это? — удивился Пабст.

— Зачем все это нужно? Эти спецслужбы, разведки, жестокие и идиотские хитрости…

— Ну, говорят, это простые мужские игры. В них здорово играть сначала, потом догадываешься, что шансов выиграть у рядового участника мало, совсем мало. И то, если только не по правилам.

— А что с Тахиром будет? — утирая слезы, спросила Марина.

— Ну, все же дядюшка в силе, — прикинул что-то в уме Борис, — если да кабы, пройдет по струнке, глядишь, оставят на службе. Убивает он здорово, я сам посмотрел, ужаснулся. Он так убивает… будто бы картину мастер рисует или ювелир алмаз шлифует.

Была глубокая ночь. Третья бутыль «Каберне» опустела, двоим на пустой турбазе стало одиноко и грустно. И когда Борис привлек ее — Марина не отталкивала его, сама прикорнула на плече. Ей хотелось спать, а ему совсем другого. Решила, что это хороший и добрый парень, впереди у нее Бог знает что, пусть им сегодня станет спокойно и чуть радостно.

— Ты в Бога веришь? — спросила у Бориса.

— Да, но в своего. Я протестант, — он нисколько не удивился вопросу.

— Тебе надо стать православным, — сообщила она, — смотри, как красиво звучит: православный. А протестант зачем-то протестует. Господи, как глупо. Не надо протестовать, надо верить и славить. Ты иди к нам, к православным…

— Я уже иду, — сообщил Борис, стягивая с нее свитер.

Под свитером была кофта со множеством мелких пуговиц, Пабст взмок, пока разобрался с каждой. Под кофтой плотная байковая рубаха, и наконец Марина осталась в майке, под которой угадывался лифчик. Он одним махом стянул свои облачения, оставшись голым по пояс. Засунул руки ей под майку, она завизжала и отклонилась.

— Ледышки! — заявила.

Он пошел, сильно качаясь, греть руки и тело к печи.

— Воду в кастрюле нагрей, — посоветовала Марина, — мы такие грязные, вонючие.

Бросал полена в топку, глядя на нее. Девушка сняла джинсы, оставшись в трусиках и шерстяных толстых носках. Она сняла кастрюлю с закипевшей водой, попросила его выйти.

— Там же холодно! — взмолился Борис.

— Ладно, отвернись.

Он отвернулся, но картинка на оконном стекле показала ему, как на корточках над тазиком подмывается Марина. Затем ополаскивает полные, еще крепкие груди, подмышки и шею, бедра и ступни. Окончив вечерний туалет, она опять натянула носки, трусики и майку и залезла на кровать.

Воду для себя ему пришлось заново подогревать. Спешил, когда чуть потеплела, разделся догола и тоже стал мыться. Марина смотрела на него, Борис почему-то смущался, вода холодила, заставляя тело покрыться «гусиной кожей», его плоть скукожилась в комочек. Она смеялась.

— Ну, щас посмеешься у меня! — грозно забормотал он, забираясь на кровать.

От наволочек несло мужским потом, одеяла отдавали кислым запахом сырой шерсти. Ее тело под руками тоже было холодным. Из ближнего окна тянуло ледяным ветерком, и все вместе сильно ему мешало. Места было мало, вдвоем лишь на боку могли лежать. Он, помяв ее грудь, плечи, бедра, попытался заняться делом. Марина отстранилась, потребовала презерватив.

— Где я его возьму? — поразился Борис.

— И у меня нет. Я боюсь не СПИДа, а беременности. Наружу кончай, хорошо?

Бориса покоробило. Он сходил к столу, ощущая босыми ногами холод и сор на грубо струганных досках пола, взял сигареты. Покурил, Марина тоже закурила.

Молча вдавил в беленую известкой стену окурок, дождался, когда она погасит свой бычок, налег на нее. Ворошил пальцами густые волосы на лобке, Марина несколько раз неосторожно давила локтем ему в ребра, Вздрагивала и дергалась от щекотки, затем вцепилась острыми зубами в его плечо. Борис заставил ее развернуться к нему спиной, попытался проникнуть сзади — ее бедра и ягодицы были тверды, как камень.

— Расслабься, ну не мешай же! — шепотом просил он.

Она старалась, но что-то мешало ей расслабиться.

В общем, кутерьма длилась часа три, Они, устав, помогли друг другу достичь финала, но удовольствия и облегчения это не принесло. Борис начал кашлять, его знобило сильнее и сильнее, понял, что успел простудиться на этой проклятой кровати, в объятиях неопытной и малоприятной женщины. Лежали молча, он вставал подкидывать дров, она куталась в вороха одеял, мало заботясь, чтобы и ему укрыться было чем.

— Мне старуха в гостинице, в «Кок-Тюбе», сказала, что Черный Альпинист наказывает женщин за распутство, — вдруг заговорила Марина. — Я лежу и думаю, зачем я тебе поддалась? Он меня не поймет, оскорбится. Разорвет, как кот бедную птичку.

— Ну и уезжай со мной, — ответил Пабст.

— Нет, не хочу. Тебе плохо, да?

— Нормально. Не привык я в таких условиях. Спать надо, неизвестно еще, что завтра тебя и меня ждет.

Поспали от силы два часа. Холод разбудил. В стаканах и в тазу на полу плавали густые хлопья льдинок. Марина вскочила первая, ойкая, попыталась разжечь печь, но дров было слишком мало. Попросила принести дров Бориса, он крайне мрачно и неохотно оделся, вышел и вернулся с охапкой поленьев. Кое-как вскипятили воду для чая. Завтракали остатками ужина, молча.

— А ты не можешь меня немного проводить? Показать, куда и как добираться, чтобы к этому Евсею попасть? — робко попросила Марина.

Борис отрицательно помотал головой, раскашлялся. Она рукой потрогала ему лоб (он сморщился, попытался отстраниться) — у него был жар.

— Я дам тебе карты, — он сплюнул в угол комнаты. — Нарисую маршрут. Найдем ледоруб, перчатки, запас пищи, что-нибудь еще. Лучше тебе не идти, сама должна понимать.

— Я пойду. А ты отлежись здесь, в таком виде тоже не сможешь до города доехать…

Она собирала рюкзак, он вышел, даже забыв вооружиться, наружу. Блистало в глубине неба солнце. Турбаза, заваленная по окна первых этажей снегом, стала красивей, никаких следов разрухи и запустения — лишь снегом слепит глаза да передвигаться довольно трудно, то и дело проваливаешься по пояс. Принес, о чем смог вспомнить, для похода Марины. Карта у него была с собой, лежала в тайнике машины.

Иногда встряхивали огромными ветвями тянь-шаньские ели, роняя охапки снега. Шныряли по их верхушкам белки, стрекотала сорока. Он проследил за ее полетом, — длинный черно-белый экземпляр устремился к могиле Гены. Борис покачал головой. Стриг глазами, боясь заметить отпечатки босых ног, но вроде лихо их в эту ночь обходило. Как сказать, а то внутри одна катавасия. Нихт орднунг, я-я. Нихт натурлих, нихт люстих — так бы сказала его мать.

Ну так и пусть катится туда, наверх, в толщи льда, снега, холода и адских созданий, ко всем чертям — шайтанам, как сказал бы Лысый Коршун.

Даже едва обнаружив тропу от турбазы к перевалу и плутая по ней первые несколько часов, Марина еще не догадывалась, насколько опрометчивы ее потуги. Сквозь огромные и пышные ели да сосны снега пробилось мало, идти было достаточно легко, рюкзак пока плеч не оттягивал (весил не больше пяти-семи килограммов). На ответвления тропки, ускользающей прямо на склон пика Пионера или в обратную сторону, в лес над турбазой, она внимания не обращала: походная тропа на перевал была самой избитой и удобной.

А вот когда вышла к границе альпийских лугов, приостановилась для передышки, сняла рюкзак, села на него и присвистнула. Горные травы, высотой ей по пояс, не склонились под снегопадом, а приняли вес на себя. И теперь, чтобы пробиться вперед, надо было или ползти в узком пространстве под пластами свежего легкого снега, или пробиваться, как бульдозер. Угадываемая линия тропы медленно и полого стлалась к верхней границе перевала, она попробовала сойти с тропы и в лоб, напрямик, взять несколько десятков метров до верха — извозилась в снегу, промочила обувь и штаны, несколько раз падала и скользила вниз, беспомощно хватаясь за скользкие обледенелые стебли, — в общем, ничего у нее не вышло. Уже без энтузиазма принялась идти по тропе, врубаясь телом в снег, в колючки затаившихся малины, репейника, барбариса. Шло время, таяли силы, не уменьшалось длиннющее расстояние до затерянной где-то далеко, за отрогами ближних и дальних гор избушки, а она лишь выматывалась и отчаивалась, протаптывая метр за метром. Она наступила на грудь Мурата, мертвого татарина, покоящегося в травах под снегом, но не заметила этого. Вышла на перевал — ветер срывал тут весь снег; лишь скользкие камни, вытоптанная трава, остатки кострищ. Дальше, внизу в долине, на склонах гор и на их вершинах все было белым-бело: сине-зеленые лоскутные пятна лесов и черные зазубренные скалы выбивались из однообразного безмолвия, Свистел ветром воздух, иногда доносился треск и грохот, — и даже можно было заметить, как клубы белесого дыма катились где-нибудь по отвесным спускам. Это спешили сойти лавины. Воздух был наполнен сыростью, остатками былых ароматов и чистым запахом неба и гор.

Она недоуменно повертела в руках карту, кое-как нашла ориентиры маршрута: далее следовало идти по гребню к пику Пионера, спускаться вниз, находить невидимую отсюда речку, по ее берегу идти до конца долины, в котловину ущелья под Жингаши. И где-то там, на границе леса и голого склона, должна была обнаружиться избушка.

Горели щеки, очень хотелось пить — пожевала сухой снег. Накинула на одно плечо лямки рюкзака (хотя нести «ермак» в таком положении было неудобно). Достала из кармана куртки миниатюрный японский фотоаппарат и сделала несколько снимков. Пошла к Пионеру.

Когда за седловиной хребта понемногу опять пришлось карабкаться наверх, вернулись и трудности и плохое настроение. Мысленно Марина непрерывно дискутировала сама с собой — зачем она отправилась сюда терпеть эту муку. Вроде как тропка исчезла, если она правильно определила сквозь тонкий слой снега и мокрую траву, значит, и ей пора спускаться в долину. Сперва мелкими шажками, но здесь, на южном склоне, снега было мало, как и травы, летом солнце все выжгло беспощадно — осмелела, стала понемногу прыгать с уступчика на уступчик. Чем ниже, тем больше снега и опасней грунт — осыпь из мелких камней.

Тут и подвел болтающийся на плече рюкзак, — его в прыжке повело в сторону, Марина упала на бок, сильно ударившись бедром и плечом. Даже заплакала от боли, пнула рюкзак, нацепила его уже правильно, стала спускаться осторожнее. Снова грохнулась уже у реки, спуск к которой заканчивался обрывчиком. Слепящий снег не дал заметить обрыва — и с истошным криком Марина пролетела в воздухе метров пять, упала, зарывшись с головой в огромный сугроб. Она сама, упав, не достала до дна сугроба. Вылезла без рюкзака, без очков, — рядом мирно журчала из-под снега и льда вода в обрамлении черных гладких окатышей. Шныряла в воде над зелеными мхами и водорослями мелкая рыбешка. А рюкзак оставался где-то в снежном завале. Провалилась по пояс, только сделав первый шаг к сугробу, залезла в сугроб снова с головой, кожа на руках царапалась о льдистые слои, пищала от холода, но ничего нащупать Марине не удавалось. Снега только под ней до края обрыва (с которого слетела) было метра три, а вниз уходила яма, и где там, в каком месте и на какой глубине остался ее груз, не могла определить. Она сфотографировала сугроб уцелевшим фотоаппаратом, чтобы найти потом рюкзак, достала карту из-за пазухи, снова всматриваясь в линию, проведенную Борисом, вихляющую между отрогов, отряхнулась. Перебралась через речку и пошла по каменистой насыпи вдоль реки, вверх по течению.

Захотелось есть и пить, болели кости плеча и бедра, наверняка повредила что-то. Ныли мышцы ног, вообще навалилась какая-то апатия. Глаза слезились от блеска снега, ей мерещились какие-то черные и золотистые мошки, пятна, всплески клякс и видения угрожающих лиц, То и дело казалось, что кто-то ее зовет, где-то раздается выстрел, рядом мычит корова, блеют бараны, стелется черный дым из гущи елей… Поначалу она бежала на каждый крик, кричала в ответ, а потом подолгу стояла, беспомощно оглядываясь из-под ладони, обижаясь то ли на себя, но, скорее, на эти места, эти снега, леса и огромные каменные нагромождения. Затем происходящее вокруг стало ее мало интересовать. Какой-то смуглый улыбающийся казах на взмыленной лошади гарцевал и копыта дробно стучали у ее ног; Марине лишь стоило презрительно плюнуть — и наваждение исчезло. Две выкуренные сигареты придали на час уверенности, марлю натянула на глаза, свернув в два слоя, — лучше спотыкаться о камни, чем верно слепнуть.

Потом навалилась жара, — кожа на лице и на ладонях горела, будто облитая серной кислотой. Она опускала руки в ледяные струи реки, макала в воду голову. Скинула куртку, кофту, рубашку. Куртка еще болталась на бедрах, завязанная узлом, остальная одежда была где-то брошена. Стянула майку и лифчик — его лямки натерли плечи и подмышки. И полуголой стало на короткое время легче. Какая-то смеющаяся девица одно время шла параллельно ей, прямо по реке, ловко прыгая по камням и льдинам, ее чудные волосы переливались на солнце серебром и черными бликами. Марина вспомнила, что это Тянь-Шаньская Дева, один из духов этих мест. Вспомнила, что сама была избрана принцессой турбазы, а, значит, и Дева должна ей помочь. Укоризненно выговорила упреки попутчице. Та молчала, а потом нехотя согласилась:

— Должна тебе помочь, да неохота. Зачем с Борисом трахалась? Знаю, ты не такая, просто глупая очень. Иди, иди вперед, может быть, еще тебе повезет. И тело прикрой, дурочка.

А Марина решила, что та завидует ей, — у нее грудь круглее и сексуальней, не стала напяливать жаркую куртку. Но приободрилась и пошла дальше. К самому крутому и высокому отрогу, сплошь вздыбленному к небу отвесными каменными глыбами. В голове, мятущейся между страхом и ученостью, всплывали когда-то виденные слайды с идолами острова Таити, божками этрусков, авангардными Генри Мура набобами…

Глава 3

ШАЙТАНЫ

Спустившись примерно на километр вниз по долине и не обнаружив никаких следов Черного Альпиниста, Тахир вынужден был задуматься над дальнейшими поисками. Можно было скинуть лыжи, залезть на ближайший хребет и идти по гребню. Для маньяка, судя по данным, это были привычные и удобные маршруты. Но не для нормального человека, которому на лыжах бежалось легче и быстрее. Было еще два пути — обратно к Жингаши, подняться на горное плато и продвинуться вглубь высокогорного массива. Если Черный Альпинист находится в «фазе покоя», скрываться ему удобнее там. Если он готовится к набегу и похищению, то будет перемещаться ближе к границе гор, вниз по ущельям. Тахир прикинул, что это более вероятно. И свернул в боковое ущелье, ведущее к турбазе «Бутаковка», ниже начинались аулы и села, а затем долина выходила на отдаленные восточные пригороды Алма-Аты.

«Бутаковка» была поменьше «Алма-Тау» и использовалась только спортсменами для сборов альпинистов, легкоатлетов и велосипедистов (неплохое шоссе позволяло гонять из города и обратно). Зимой там обычно присутствовало человек десять, но в этом году не пожелал, остаться на зимовку даже сторож. А поскольку Черный Альпинист эту турбазу игнорировал, не заселили ее и военные.

Еще не добежав до турбазы, Тахир наткнулся на то, что искал, — большую поляну у речки на повороте ущелья пересекали следы. Свежие — поскольку шли по ночному снегу. Тахир пустился в погоню.

Альпинист, видимо, мало заботился об его удобствах. Следы вели в глухой ельник и петляли там, постепенно выводя на склон горы. Дальше по склону Альпинист обогнул Бутаковку и вдруг резко пошел на гребень хребта. Тахиру пришлось скинуть лыжи, закрепить их в чехле за спиной, вооружиться ледорубом и последовать тоже на гребень. Он иногда останавливался перевести дух (пот градом катил, — судя по всему, для маньяка удобства пути ничего не значили, в лоб брал и уступы, и скалы, чтобы затем легкомысленно сбежать в низинку, и снова наверх). Брал бинокль и изучал окрестные склоны: во-первых, мог увидеть живого Альпиниста, во-вторых, надеялся заметить на чистых снежных местах следы — и по нормальному маршруту проследовать к ним.

Он с надеждой поглядывал на редкие облака, иногда шествовавшие от вершины к вершине, — почему-то хотелось ухудшения погоды. Когда бежишь в долине, просто жарко, немного поджаривает кисти рук (в перчатках невыносимо палками работать). Здесь, у верхней кромки гор, солнце, как гипотетическая сковородка, поджаривало его, — при том, что одновременно сухой и морозный воздух прохватывал временами потное тело под курткой, напоминая о себе.

Было четыре вечера. Вернуться к Евсею он уже не успевал. Можно было бежать назад, на «Бутаковку», но тогда поиски Альпиниста придется начинать заново, по новым следам, спустя несколько дней. Потому что Альпинист шел «на дело». Тахир решил следовать за ним, сколько хватит сил, и, аналогично маньяку, ночевать в пути…

Так оно и вышло. Прошел до заката еще с десяток километров, успел спуститься в долину, развести костер, поужинать. Завернулся в спальник, но не засыпал долго — какие-то шорохи и шумы настораживали, хоть и твердил себе, что Альпинист на одиноких мужиков не нападает. Шевелили лучами звезды сквозь ветви рябин и берез, еще не сбросивших листьев. Потрескивали дрова в костре. Он достал карту, чтобы проследить пройденное сегодня. На карте были красным пунктиром обозначены те маршруты Черного Альпиниста, которые удалось проследить предшественникам Тахира. И теперь он обнаружил, всматриваясь в зеленые и коричневые пятна гор на клеенчатой бумаге, что идет почти точно по одному из них. Идет в ущелье Чинджоу, недалеко от Чимбулака, где в широкой пойме реки Весновка расположилось три аула. Больших, богатых — из них Альпинист тоже похищал девушек.

Если предположить, что ему известна конечная цель путешествия Альпиниста, то подворачивается хороший шанс: выйти раньше маньяка на его тропу и устроить засаду. Для этого надо найти удобный и быстрый маршрут, пройти его максимально быстро и попасть в ту точку, которую никак не должен миновать Альпинист. Тахир елозил карандашом по карте, достал из рюкзака остальные карты и заметки. В верховьях Чинджоу их обоих с маньяком поджимало высокогорное плато, с обеих сторон обрамленное скалами. Взобраться на плато трудно, а спуститься еще труднее, — в записях, данных инструкторами из Альпинклуба, указывалась лишь одна тропа, по которой можно было спуститься со скал. Тахир понял, что ему нужно завтра обойти плато, выйти на эту тропу и подняться по ней в скалу — двигаясь уже навстречу Черному Альпинисту. И если он заляжет в засаду не позже, чем в полдень, он подкараулит на спуске с плато Альпиниста.

Шанс выглядел великолепно. Он принял таблетку снотворного, поставил будильник на часах на пять утра, чтобы выйти до рассвета. И заснул.

Снилось черт те знает что. Беснующиеся голые бабы, страшнее всех сифиличек и алкашек, виденных Тахиром в московских кабаках, притонах и на вокзалах. Будто бы бабы его ублажали, целовали взасос, затащили в какое-то общежитие женское и там, связав, принялись над ним измываться: жутко, изощренно и долго, нескончаемо долго. А потом появились голые Мурат и Гена, оказались то ли бабами, то ли гермафродитами (в общем, своими в компании), предложили утопить его в унитазе. Голова Тахира не пролезала в сливное отверстие, было больно… От боли в голове проснулся в три утра. Звезды над землей блистали гораздо ярче.

Он понял, что лучше не ждать продолжения сна, а идти. Вот только выкурил «казахстанскую», — струйки дыма, им испускаемые вместе с паром — термометр на обороте наручных часов показал минус десять, — вдруг показались кощунственными, что ли. Тахир усмехнулся: это в детстве ему вбивали в голову, что горы — вещь суровая, требуют от человека блюсти все правила, порядки, чистоту и дел, и помыслов, и мусора не оставлять. Мусор он сжег, консервную банку засунул под вороха мерзлых листьев у корней рябины. Сорвал горсть затвердевших ягод, кинул пару рябинин в рот, — терпкая горечь приятно отрезвила от сна и усталости. Встал на лыжи, пошел в отрыв — отрыв от маньяка.

Эти полдня, от рассвета до полудня, затмили все физические испытания, лишения и напасти, им перенесенные. Шел, как робот, у которого кончаются батарейки, а база далече. Шел, как суперлыжник, лихо несся с пологих и крутых склонов, прямо на лыжах карабкался «елочкой» вверх, толкался неутомимо палками, скользя по равнине. Солнце, проклятое светило, топило снег, сверху оказалась размазня, тормозящая бег и скольжение.

Очень боялся сломать палки или лыжи, поскольку падал часто, а на слаломных спусках нагрузки на палки выпадали огромные. Но опорки гнулись вдвое, а не ломались, — хоть в этом сибиряк (от которого пришло наследство) оказался докой.

Наткнулся на труп, видимо, небрежно спихнутый с обрыва в полноводную реку (Тахир намучался, переходя ее вброд, пару раз провалился по пояс, но затем на ходу успел до вечера высохнуть). Красно-синее разложившееся тело на отмели, полузанесенное песком и водорослями, с отъеденными ногами, принадлежало женщине. Стало быть, очень давняя, летняя проделка Альпиниста. Тахир отметил место на карте и помчался дальше.

В 12.37 он оказался под плато, под скалами, черными, здоровенными, которые будто преграждали вход в жилище Змея Горыныча. В фильме детском такие видел. Здесь и снега выпало меньше, и на высоте он не залежался — местность была открыта ветру: нагромождение обломков, сквозь которые тянулись к небу базальтовые и гранитные верхушки старых искореженных временем скал. Тропу нашел по пирамидкам, оставленным туристическими группами, — сложенные камушки указывали направление. Шел пешком с пистолетом Стечкина в руке, — тут он нос к носу мог столкнуться с Альпинистом. Сильный ветер ворошил и сбрасывал мелкие обломки, гудел в маленьких каньонах. Тахир поднялся на первую гряду скал, пошел медленней, присматривая место для засады. И нашел — удобное углубление в скале, поросшая кустарником трещина, а за ней тропа метров сто по карнизу над ущельем. Альпинист, проходя по карнизу, окажется перед Тахиром как на ладони.

Он еще сбегал по этому карнизу — чтобы точно определить, будет ли сам виден Альпинисту в своей засаде. Вроде бы кусты не просматривались. Вернулся, положил «стечкин» перед собой и с лихорадочной быстротой начал доставать детали снайперской винтовки из рюкзака. Поставил дальность на прицеле в сто метров. Осторожно, стараясь не зашуршать ни веточкой, ни сучком, ни камешком, улегся поудобнее — в неподвижности можно было пролежать час-другой. И вжал орбиту правого глаза в окуляр оптического прицела.

Он чувствовал бег каждой минуты, сперва они скреблись и ползали, как тихоходные мокрицы, затем проходили независимыми скорпионами, готовыми то ли его, то ли его врага пронзить смертоносным жалом, затем уже летели навскидку и оставалось опасаться, что не заметишь и не уцелеешь. Альпинист был там, впереди, шел к нему. Шел зверь, мерзкий и страшный, Тахир прикинул и не поверил — ему лично этот зверь причинил немало горя. Убив зверя, он мог вернуть все, многое; уважение и независимость, свободу и покой. И он жаждал, требовал, шепча растрескавшимися, изъязвленными под солнцем в два дня гонки губами: родной, ну, давай, пора, альпинистик мой, чудик мой серебряный.

Черный контур на дальнем конце карниза вынырнул из небытия настолько неожиданно, что опытный хладнокровный Тахир чуть не выронил приклад винтовки. Мысленно сказал, что о себе думает, и, намертво прихватив мушкой перекрестья барахтающуюся вдали фигурку, стал ждать. Охватило детское любопытство — а каков он?

Контур вырастал в отчетливую фигуру. Сперва Тахир отметил походку — будто бы вихляющую на полусогнутых ногах; он почти не поднимал колен, а мягко перебирал босыми подошвами по каменистому грунту. Альпинист был сутулым; тяжелые и непомерно, уродливо выдающиеся плечи были спущены к груди; две руки с полусогнутыми в кулаки пальцами одинаково мерно покачивались — Альпинист держал их перед собой, ни до чего не дотрагиваясь, не цепляясь и не держась за стену на ходу.

Наклоненная набок голова с длинными редкими прядями выбеленных солнцем волос — будто бы маньяк хотел что-то расслышать там, в ущелье под собой; тело было абсолютно голым и почти черным от загара, на груди, на ногах и в паху были различимы густые поросли волос. Тахиру показалось, что все данные об Альпинисте были сдвинуты в сторону преувеличения, — издалека он даже показался ему щуплым! Каким-то калеченным и убогим. Когда фигура переместилась ближе по карнизу на сотню метров, Тахир понял, что голова у того действительно искалечена, — какие-то бугры исказили форму черепа, белели на лице, на груди и на правом плече узоры страшных шрамов, а криво голова сидела потому, что шея была свернута.

Он вдруг заколебался — может быть, подпустить вплотную да загасить из «стечкина»? Очередь разрывных — и на карнизе останется мокрое место. Нет, рискованно, это действительно нечто озверевшее, мерзкое, страшное, и давать ему шанс унюхать, интуицией хищника почуять себя будет глупостью и бравадой. Но до чего же уродлив, страшен и жалок! Как горбун, что кувыркался на соборе в Париже. Пора, ему пора работать.

Он прицелился во впалую волосатую грудь, чуть вправо, чтобы пуля прошила легкие насквозь, и мягко спустил курок.

Уже в момент выстрела Альпинист вдруг глянул в его сторону — Тахир это видел. Отдача заставила его на миг потерять фигурку маньяка, а когда нашел, тот уже карабкался по голой каменной стене наверх. По плечу его текла кровь, но насколько точно попал, было не разобрать. Альпинист кричал: до Тахира донеслись резкие, высокие звуки, словно бешеный лай волкодава или визг кабана в камышах. Тахир нащупал его в перекрестье, выстрелил второй раз, — пуля ударила около головы, подняв сноп гранитных осколков, видимо, посекла немного, и по голове потекли мелкие красные ручейки…

Но Тахир терял время. Альпинист неправдоподобно, нарушая все законы физики и чего-то еще, карабкался вверх, то прилипая, то чуть ли не прыжками, как лягушка или ящерица, прыгая на неразличимые Тахиру уступики и щели, и уже скрывался, подбираясь к нагромождению скал над пропастью.

Тахир в считанные секунды расстрелял обойму, схватил «стечкина», с руки, чуть сам не повалившись, выпустил три очереди по пять-шесть патронов. А результата уже не видел, — тело черного безумца метнулось в последнем броске и исчезло за выступом. Тахир сменил магазин в «стечкине», пошел по карнизу. Надо было добивать, надо было не упускать раненого, иначе он неминуемо укроется на лежку, надолго, и не останется возможности его прикончить.

Кровь на камнях была темная, слишком мало крови, чтобы надеяться, что дело сделано. На камнях выше, на скале, по которой карабкался Альпинист, ее не было видно. Лишь ему на лицо, когда задрал голову, осматривая место над собой, упали капли. Судя по всему, Альпинисту было не выбраться из своей трещины никуда — ни дальше наверх, ни вправо, ни влево, только обратно на карниз. Понял ли это сам маньяк? — он опять закричал, выглянул и замахал кулаками на Тахира. Тахир в горячке попытался было поднять пистолет и выстрелить, но в последний момент сообразил, что отдача унесет его с карниза в пропасть. И вернулся в ложбинку с кустами, — вслед ему летели нешуточные обломки гранита.

Перезарядил винтовку, попробовал через оптический видоискатель нащупать Альпиниста, менял положения, даже отбежал назад в поисках подходящей точки, — но тот был закрыт снизу скалой наглухо. Вспомнил о гранатомете и вздохнул: старик был прав — сейчас бы пара гранат решила все проблемы. Он покидал на ладони ручную «лимонку», прикинул — бросок должен был быть на тридцать-сорок метров, почти вертикально вверх. Так легче себя угробить, нежели достать взрывом Черного Альпиниста. Придется просто ждать, но и думать — пока мозги не подвели: если бы всадил, куда надо, пулю с первого выстрела, вообще бы все уже кончил. Все дела…

Солнце клонилось к закату. Тахир съел банку ветчины голландской с веселым поросенком на боку, похрустел сухариками, пил мало — во фляжке оставалось меньше половины. Боялся, что спирта не хватит. Для ночевки было очень высоко, его гнездышко на скале, открытое ветру, могло ночью стать холодильной установкой. Тому, в щели, все нипочем, а Тахиру худо придется. Опять набрал с кустов ягод можжевельника, с наслаждением мял их на зубах, подпитываясь сладко-хвойным привкусом. Ему показалось, что Альпинист заснул — несколько горлинок, горных голубей, спокойно порхали на скале, что-то там выискивая в коричневых и желтых лишайниках. На карнизе поворковала парочка кегликов. Над пропастью, на одном с Тахиром уровне, кружил беркут с желтой подпалиной нижних перьев, — в бинокль Тахир встретился со взглядом его круглых пронзительных глаз, даже различил белое подергивающееся веко.

Донимала бессмертная мелкая мошкара. Беркут вдруг заинтересовался их склоном, плавным виражом поднялся над скалами, сделал над головами круг. Причем кружил ближе к Тахиру, нежели к Черному Альпинисту.

— Старый пердун, ничего не сечешь? — крикнул птице Тахир.

Противоположные скалы из серых становились черными. В ущелье уже давно поселилась тьма, и оттуда мгла дышала холодом. Что делать, Тахир так и не решил. Достал из рюкзака пакет с лекарствами, заглотнул пару таблеток тонизирующих, потому что заснуть — означало умереть. Поставил на винтовку ночной оптический искатель. Ему кололи задницу и спину сухие колючки, в глазах рябило от усталости, чуток жарило в голове. Вялость наваливалась, хитрая, хищная, губительная, как бесплотный вампир, как присосавшийся к глазам длинными сухими губами призрак. И ягоды не бодрили. Расковырял болячки на лице, еще те, кладбищенские, чтобы чувствовать боль, слизывал языком со свежих усов кровь. А на лбу засохла и легко отодралась кровь Альпиниста. Действие таблеток ощущал странно, будто вместо бензодрола вкатил себе шприц с «варевом». Тахир пробовал кое-что и по молодости в армии, и особенно часто — в Карабахе и Чечне. Там это спасало от тоски. Иногда от страха.

Чудились или делались непонятными шорохи, стуки, чьи-то шаги. Вдруг в оптический прицел нашел на карнизе извивающийся шнурок — змея ползла, выискивая камни потеплее. Тахир выстрелил и размозжил гадюке плоскую голову. Шнурок еще долго подергивался, постепенно свешиваясь в пропасть, пока не свалился в черноту окончательно. Завтра будет пожива для беркута. Если лисы раньше не подберут. Лисиц за эти дни Тахир встретил очень много, — и вообще последние годы зверье размножилось и осмелело, — получив такого вожака, как двуногий зверь Черный Альпинист.

— Сволочи, найдется вам управа, — шепнул им Тахир.

Выползала к центру неба луна, по мере исчезновения диска солнца ночная красотка наливалась мертвенно-желтым светом, с зелено-красными разводами на бутербродном полукруге — лакомство для крыс…

— О, Аллах, ты всемогущ, ты дал мне возможность карать моих врагов. Не примеривай на этот раз на меня белый халат и чалму. Я еще пригожусь, — с трудом подбирая слова, Тахир пытался сотворить молитву.

— Ну как, слышит тебя Аллах? — спросили у него знакомым насмешливым голосом.

— Меня слышит. Тебя — нет, — раздраженно ответил Тахир.

— Здесь другие боги, Таха. Поверь мне, я же знаю, о чем говорю.

— Это ты, Сашка? — спросил Тахир.

— Чего спрашиваешь, сам знаешь.

— Зачем пришел? Мне некогда, маньяка вашего поджидаю.

— Не спеши. Есть у тебя время для разговора. Я тебя тоже долго ждал. И думал, что никогда ты на Тянь-Шань не придешь.

Молчали.

— Может быть, про Марину пришел спросить? Ничего хорошего у нас не получилось. Есть сын, есть деньги, богатство, а она мужика на стороне нашла. Ты хоть помнишь ее?

— Да, иногда вспоминаю. Но спросить хочу о тебе. Как ты живешь, что ты решил, к чему пришел…

— А паршиво все у меня. Дураком оказался, дураком к Аллаху уйду, переучиваться. Или в мусульманском аду вариться.

— Скажи мне. Я сам так и не понял Ты убил меня? Или я сам свалился тогда?

Тахир долго не мог ничего сказать — жутко стало, но он догадывался, что настало время говорить начистоту, — другого времени и другого собеседника не будет.

— Как было, теперь и я не расскажу. Но я считал и сейчас считаю, что убил тебя. Я хотел убить, пошел и убил тебя, чтобы отомстить. За позор, за боль, за утрату любви. Кроме нее, я никого и никогда не буду любить, а ты тогда походя испоганил все. Навсегда.

— А ты сравнивал после, что ты потерял и что приобрел?

— Нет. Я пытался, но это не для меня занятие — сравнивать, взвешивать. Нет весов, гирек, я не торгаш. Я воин. Ты знаешь.

— Ладно, зайдем с этой стороны. Ты воин, ты говорил, что жаждешь воевать за справедливость. Убив меня, как ты сам сказал, ты пять лет воевал без передыху. Так? Защитил ты справедливость?

— Нет. Но я карал виновных.

— Тогда ты не воин. Воин защищает дом, семью, людей, а не убивает во исполнение приговора. Ты палач.

— Да. Что-то я напутал, сам понял, понял, что стал палачом. За меня решают, кто достоин смерти, а меня посылают убивать.

— А решать может лишь Бог. И если ты палач, ты проклят. И твоим Аллахом, и людьми. Справедливых войн не бывает, — ты видел справедливые войны?

— Наверное, нет.

— Их не бывает. И справедливых приговоров не бывает. Никто из людей не вправе выносить приговоры. А палачи — это проклятые люди. Что дало тебе твое дело?

— Я тебе всегда говорил, Сашка, я в демагогии не силен. Есть страна, есть суд, есть мои командиры. Им решать, где я воюю.

— Нет той страны. Другая страна, и натравляет она тебя, пса, на новых врагов. И ты уже рвешь и умерщвляешь всех подряд. Да или нет? Мне скучно повторять, реши, и я уйду.

— Да, — сказал Тахир, — да, будь ты проклят. Ты балаболка, и тебе не приходится решать таких вопросов.

Сашка ничего не ответил на его грубость. От луны в небе отстало облако, заструился свет — и Тахир увидел белого, полупрозрачного призрака перед собой. Сашка сидел на карнизе, свесив в пропасть ноги.

— Мне интересно, что ты нашел, что приобрел. Хоть что-то ты должен был найти! Ты живешь, ты один, а не я, не мы. Зачем-то, для чего-то ты живешь! Пожалуйста, постарайся, объясни мне, для чего же…

— Не знаю, Сашка. Злобы на десятерых. Я их всех ненавижу, всех, вас всех. Всех, кто вокруг меня обитает. Я себя боюсь и ненавижу. Я хотел хоть что-то любить. Хоть кого-то… Сына, жену, мать, а их у меня тоже отбирают. Люди, жизнь отбирает. Будто я сам как зверь и все от меня бегут прочь.

— Ну так сделай с собой что-то! Пойми, в чем ты не прав, Пойми что-то. Ты неправильно жизнь понимаешь. Есть еще время, есть возможность.

— Да, да, конечно. Это пошло, процесс пошел. Я другой, чем вчера, это точно. Есть шанс, в котором нет правил. Верно?

— Верно, — сказал Сашка, неудовлетворенно макнул рукой и исчез.

— Я что-нибудь сбацаю, — кричал ему вслед Тахир, — чтобы всем не по себе стало! Чтобы тошно стало им, а мне весело! Ха-ха-ха, вот это правильно, обалдеете у меня! Прощай, я начинаю свое дело!

И какая-то идея ослепила его, затмила все, отодвинула все дела. «Сейчас, сейчас, — шептал он, — я быстро, я им сбацаю, сыграю марш…» Собрал вещи в рюкзак, покидал части винтовки, сверху «стечкин», нацепил рюкзак на спину и пошел вниз по тропе, — казалось, что луна освещает тропу еще отчетливей и удобней, чем дневное солнце.

И словно шайтан вел его за руку: нелепо взмахивая руками, рискованно прыгая, смело вышагивая по расползающейся гальке, он ни разу не упал, не оступился, не сорвался со скалы. Не зная и не ведая тропы, безошибочно шел к пока еще неведомой цели. Когда перед ним запрыгала невнятная при луне уродливая тень, Тахир обрадовался, заорал хрипло:

— Не спеши, парень. Мы вместе, вместе поработаем…

Часа в три утра под бледнеющими звездами, под черно-лиловым небом, он и Черный Альпинист сидели на корточках у ручья. Маньяк, подвывая, обмывал сквозную дырку в плече от пули Тахира. Тахир жадно пил из ладони, шумно фыркая и с радостью поглядывая на тот берег. Там стояли одноэтажные дома, тускло светил один фонарный столб, брехали собаки. Под ветром на веревках прямо у ручья гулко хлопало и вздувалось мокрое белье. Снега здесь, у села, почти не осталось, — выпало мало или подтаял за два жарких дня.

— Ну что, паря, двинули? — спросил Тахир, утирая мокрую нижнюю челюсть.

Маньяк закивал, показывая что-то руками, хрипло издал несколько коротких звуков: он предлагал зайти в село с двух разных сторон. Тахир понял, кивнул и пошел влево, за длинную луговую низину с ульями, дальше прошел сквозь яблоневый сад на задворки домов. Ждал, ему казалось, что приятель должен начать первым, что именно так они условились.

Тахир присел у забора большого кирпичного особняка. Его беспокоила собака во дворе. Нащупал камешек, дробно запустил им по плитам двора. В темном углу послышалась возня, из конуры вылез пес на короткой цепи, вяло гавкнул.

Тахир очень медленно, стараясь тихо дышать, стянул с плеч рюкзак, придержал чехол с лыжами и палками, опустил у забора. Отстегнул ремешок на ножнах у ремня и вытащил отцовский нож. Встал и отошел от забора на два шага. Пес увидел его, рванулся к забору, — цепь опрокинула животное на спину. А Тахир уже летел на пса, перемахнув через забор. Ударил в теплый псиный живот, второй рукой забираясь ему в пасть, сквозь зубы и шершавый язык, чтобы не смог завизжать. Пес после первого удара смог лишь коротко рыкнуть, затем лишь взвизгивал от входящей в тело стали; наконец, глухо захрипел, пальцами Тахир почувствовал исходящую из горла кровь. Отпустил трупик, мягко уложил на плиты. Оттащил в конуру. Сам залез в кусты у дощатой веранды.

Тут и начался шум на противоположном конце села. Женский крик прорезал черную ночь, раздался выстрел, вопли сбились в какофонию, яростно залаяли собаки по всему селению. Вспыхнул свет и в этом доме, на порог с ружьем выскочил высокий мужик, огляделся, подошел к забору, пытаясь понять, что происходит. За ним появились старуха, два пацана, пожилая дородная женщина в халате (скорее всего жена), — все шумно на казахском обсуждали происходящее. Мужик не выдержал, побежал по улице к концу села.

А Тахир услышал, как молодой женский голос из распахнутой двери звал старух: «Кайда барасын, апа! Апа!»

Он вскочил, не обращая внимания на завопивших в двух шагах женщин, бросился в дом, — на пороге подхватил на руки выходившую девушку в длинной ночнушке, с косами, и через растворенную калитку побежал обратно — в сад.

Не сразу, но тело на плече начало извиваться, колотить кулачками по его спине и истошно вопить. Он приостановился на пасеке, поставил девушку на ноги и легонько дал пощечину, показал кулак. Девушка замолкла. Тахир зачем-то скинул одной рукой крышку с ближайшего улья — внутри еще сидели на полных сотах пчелы, сонно копошась несколькими слоями. Тахир отломил кусок сот, засунул в рот, второй кусок насильно скормил девушке. Снова взвалил ее на плечо и быстрыми шагами пошел к реке — по пути опрокидывая или просто тревожа ульи пинками. Он уже вспомнил о брошенном у забора дома рюкзаке, но возвращаться было поздно. Когда с трудом забрался на противоположный высокий берег, разглядел, как бегут в его сторону люди, а перед ними прыжками, с лаем — сторожевые собаки. Где-то посередине пасеки погоня сбилась, скомкалась, отпрянула от бега, Скулеж среди собак, ругательства и поспешное бегство среди людей наблюдал с улыбкой. А снизу, из долины, донесся гул вертолета. Тахир взвалил девушку (она находилась в ступоре) и побежал дальше.

Способность рассуждать, осознавать вернулась к Тахиру только после рассвета. Лишь немного не опоздала. Несколько часов тащил он девушку по зарослям кустов и фруктовых деревьев, от корней до верхушек опутанных ежевикой, зверски устал и разозлился. Когда девушка, улучив момент, попыталась было удрать, он хлопнул ее кулаком по голове, и не скоро она пришла в сознание. На открытой местности он ушел бы гораздо дальше, — но кружили над ущельем два милицейских Ми-7 с красно-синими линиями на фюзеляжах, носились взад-вперед джигиты на лошадях, десант пограничников с собаками пытался развернуть облаву. Но Тахир успел уйти из ее радиуса.

А потом засел в пещерке. Девушка забилась в угол, негромко визжала, причитая и раскачиваясь на манер кладбищенских плакальщиц. Тахир смотрел на нее хмуро: лет пятнадцати, в грязной и изорванной ночнушке, низенькая, толстенькая, с рябым плоским лицом. Жалкий, отчаявшийся детеныш. Первое, что вспомнил, был сын. А если кто-то и его вот так же напугал, похитил? Что происходит? Что он делает? Где он?

— Иди обратно, — сказал ей по-русски, так как по-казахски не смог припомнить.

Она поняла, мгновенно примолкла. Смотрела, стараясь разгадать его злодейский умысел.

— Туда, — показал он на выход, — прости меня. Я нечаянно. Бельмес?

Она кивнула, медленно и гибко привстала и, как мышь, согнувшись, бросилась наружу. Он вышел за ней, глядел как несется по склонам, по берегу реки девчонка с коричневыми босыми ногами, мелькали почище пропеллера белые пятки. Засмеялся. Потому что его кошмар остался позади — если облава не схватит. Карта осталась под курткой, на груди, достал, определился с местоположением и пошел обратно — без лыж, без еды путь предстоял долгий, тяжелый.

Ночевал у костра сразу, как спустился с плато в верхнее урочище Чинджоу. Бросало в жар и холод. Снегу здесь было особенно много, и после того, как весь день брел по цветущей зеленой долине, от снега и холода тошнило.

Так и не уснул ночью, дремал по несколько минут, холод и затекшие суставы снова тревожили, мешали. И в голове вертелись мысли и страхи, — Тахир очень испугался того, что он сходит с ума.

Он заблудился. Раньше, чем нужно, полез штурмовать хребет, потому что выбирал, где снега поменьше. А спустился в другое, ведущее совсем не туда ущелье. Оно увело его от долины Бутаковки. Карта сразу потеряла смысл — он не мог найти себя на ней. Пришлось карабкаться на приличную гору, на вершину, чтобы узреть и узнать пик Жингаши. И до него еще было очень долго идти.

Движения давались тяжело — он выдохся. Не так физически, как морально, веру в себя потерял. Духом пал, и никакие внушения, разговоры с самим собой не помогали. Ему опостылел тяжелый путь, хотелось просто сесть, где посуше, сидеть под ярким солнцем. Отыскать кусты с подсохшими ягодками, медленно и с наслаждением собирать. У него еще оставался отцовский кинжал, — оружие спровоцировало на бесплодную и очень утомительную погоню за жирным огромным сурком. Тот долго носился вверх-вниз по склонам и внезапно на чистом месте испарился под землей. В нору забился — и где-нибудь вылез через запасной ход. Жирный, здоровый, шашлык из него получился бы… Запах и вкус сбежавшего шашлыка тоже терзали воображение.

Жиром сурка в Казахстане лечили туберкулез, астму, вообще слабогрудых. Тахир укорял себя, что не натопит жира, не отнесет сыну. Сынок болезненный, а так сразу бы вылечился. И сам папаша бы оклемался — сухой кашель появился, знобило непрерывно. И солнце жарит так, что волдыри на кистях, на лице (марли и очков не сберег, ночью где-то все потерял), — а холодно ему, не согревает солнце. Вблизи грохочущей речки вообще противно становится.

А шайтан был где-то рядом. Пас Тахира, как бродячего, удравшего из отары барана. Потому что опять столкнули его с Черным Альпинистом.

Тахир спустился в Бутаковское ущелье. До Евсея оставалось километров десять. Снега в низине было немного, лишь у реки пятнами лежал, так что идти было нетрудно. Он позволил себе отдохнуть: помылся в речке по пояс, а то собственная вонь мешала, выбрал камень у реки погорячее, растянулся на нем, прикрыв лицо курткой. Согрелся немного, водяная пыль приятно освежала грудь и руки. Рядом загремели камни, лениво приподнял голову посмотреть.

Метрах в двадцати от него маньяк — голое черное наваждение с телом, прижатым одной рукой к бедру, — спускался к воде. Женщина, постарше той, что похитил Тахир, с распущенными черными волосами, с исцарапанным и истерзанным обнаженным телом, была похожа на сломанную куклу, которую волочет ребенок. Жива или мертва, Тахир не мог разобрать. Маньяк остановился, посмотрел на него, решая, опасен ли Тахир, — вынес успокоительное решение, пошел дальше. Тут женщина зашевелилась и застонала. Тахиру было страшно, но он вдруг не захотел, чтобы она умерла. Не захотел опять видеть смерть или участвовать в ней, пусть и пассивно. Встал, показал нож и хрипло крикнул:

— Эй, отпусти!

Альпинист не обращал внимания. Тахир поднял камень, метнул в бредущего. Камень попал в подстреленное плечо, — маньяк взвыл, отпустил тело, и оно упало, глухо ударившись о камни. Альпинист развернулся к Тахиру, с удивлением и яростью рассматривая то его, то плечо. Тахир и сам отчетливо видел, как из раны выплескивается желто-серый гной, струйкой стекает по торсу, впитываясь в курчавые заросли на груди. Альпинист сделал несколько шагов к Тахиру, у которого нож выдвигался по направлению к маньяку.

Но что-то вдруг изменилось. Тахир вглядывался в черты сумасшедшего мужика, — Черный Альпинист криво ухмылялся, отчего покрытое бородой и шрамами лицо неестественно искажалось. У него были голубые пустые глаза, белые длинные волосы топорщились на ветру, напоминая прически библейских пророков.

— Нет, — прошептал Тахир, отступая и роняя нож, — только не это… Аллах, только не это…

Маньяк вытянул руки, чтобы его схватить. Тахир увернулся и с воплем бросился бежать. Он струсил, он никогда в жизни ничего, даже встречи с трупом отца, так не пугался. Он был потрясен до самой глубины рассудка или остатков такового…

Возможно, это была погоня или меланхоличное упрямое преследование. Или им просто надо было в одну сторону. Сил и ужаса хватило Тахиру, чтобы бежать вверх по долине полчаса. Затем он упал без сил. Дополз до воды, смочил голову, отдышался, встал и пошел к дому Евсея. Второй раз решился передохнуть не скоро (времени он уже не мог замечать), но скоро начинался вечер, солнце от Жингаши переместилось к западным кривым вершинам-братьям (сдвоенные пики Чимбулака), а снега на тропе было уже по колено. Снег жег пальцы на ногах, обнажившиеся сквозь рваные брюки щиколотки, — сдало за эти дни хваленое его снаряжение. Опять упал он возле водопада, недалеко от седловины хребта, ведущего к пику Пионера.

Около того водопада, где когда-то купалась Марина.

Он курил, развалившись на спине, на мокрой траве с редкими пушистыми стебельками эдельвейсов — они кончали отцветать. Пускал струи в небо — пустое, поблекшее от дневного жара синее небо. Всего лишь за три-четыре дня горный пейзаж настолько стал им ненавидим, что сейчас глаза его отдыхали.

Когда губы вторично обожглись об окурок, выбросил его, сел: осмотрел широкое русло долины, годное для съемки ковбойской погони; на два-три километра долина лишь ширилась, разжимая клещи двух гребней, не петляя и не впуская в себя ребристые отроги. Глаза у Тахира видели гораздо хуже, будто занавешенные несколькими слоями паутины, но он им поверил — невдалеке, за тысячу метров, увидел стоящую у реки черную обнаженную фигурку. Человек склонился над водой, встал и вышел на тропу — пошел в его сторону. Это был Альпинист, он шел следом за Тахиром. Надо было драпать.

Тахир только сейчас вспомнил, что, как последний идиот, проскочил свой собственный тайник с оружием. Когда еще он сможет туда вернуться? Если дойдет живым до Евсея и отлежится. Если Альпинист не зайдет к Евсею и не прикончит его там. Евсей эту затею пресекать не будет, Евсей рад будет, безумно, выстраданно порадуется.

Альпинист брел не спеша, медленно ковыляя и покачиваясь, иногда хватался за простреленное плечо. Это Тахира приободрило, он постарался идти быстрее, чтобы хоть успеть затеряться за ближайшим отрогом, а не оставаться в зрительном контакте.

И он заставил себя идти, идти быстро. Временами казалось, что ему вырывают мышцы из бедер. Кололо в животе, иногда желудок выплескивал в рот желчь, и он сплевывал желтую горечь на талый синеватый снег.

Снял и бросил куртку. Выбросил в сугроб гранату, потому что была тяжела и левый бок уставал намного больше. Поднял из-под ели и сжал в зубах крепкую палочку — для концентрации, так его, маленького, когда-то учили ходить по горам двое дедушек. Они пасли баранов на дальних плоскогорьях Нарынкола.

Упал опять буквально в виду дома Евсея, — опять валил из трубы дым. Тахир хотел налечь на ствол юной елочки, чтоб подержала его (а она, как все бабы, оказалась хитрой), свалился, откатился под корни огромной старой ели, пнувшей ему по ребрам старыми сухими сучьями. Понял, что нет сил встать. Был поздний вечер, ночью он здесь замерзнет. Надо было пройти эти метры. Ползти? По снегу толщиной в метр? Он пошарил руками вокруг, обвел глазами уютную крохотную полянку под зеленым сводом из сухой хвои, — пальцы легко углублялись в нее, глубоко, там и внизу было сухо. Соорудить костер? Сгорит.

Посмотрел на несколько сморщенных гигантских грибов — груздь с дырявой червивой шляпкой, весьма подгнивший. Остатки лакомой для зверья сыроеги. И красавец-мухомор, с розовой шляпкой, словно посыпанной толчеными орехами. Он дотянулся, сорвал мухомор и хладнокровно отправил в рот. Он знал, что молодежь ими питается, добиваясь наркотического кайфа. А наркотики — это еще и временный прилив сил. Вот пусть мухомор ему теперь поможет. Умудрился съесть полшляпки — и ничего, хотя вкус и запах у этого парня оказались наимерзейшими. Ждал, когда вырвет, когда начнутся судороги или потеря сознания. Ему, в общем-то, даже хотелось любой формы покоя. Но ничего страшного не последовало. А когда вдруг решил встать и идти, — встал и пошел. Поганый гриб помог…

Постучал в дверь. Высокий женский голос робко спросил:

— Вам кого?

— Тебя, — едва выдохнул Тахир.

Из последних сил навалился на дверь, изнутри отлетела деревяшка-щеколда, дверь распахнулась. Незнакомая девушка, кутаясь в одеяло, изумленно смотрела на него. Закричала, кто-то бежал из гостиной.

Евсей и паренек прибежали, когда он уже повалился к ногам девушки. Забился в судорогах и корчах, как эпилептик. Евсей сдвинул ему веко на глазу, — зрачок куда-то закатился, лишь белок дрожал нервно. Изо рта густыми пенистыми толчками лезла розовая пена.

— Давай его наверх, к той, — сказал Евсей парню.

— Зачем? Лучше в гостиную, или мы комнату освободим, — возразил тот, не решаясь брать Тахира на руки, — Тахир все еще трясся и хрипел.

— Неси, дурак, — вспылил Евсей, — дома размышляй, а здесь делай. Это муж ее.

Глава 4

УТЕХИ МОЛОДЫХ

Он не знал, сколько времени пролежал без сознания. Забыл и то, где оказался, просто открыл глаза — лежит в незнакомой комнате, голый под толстым одеялом. На стуле у железной кровати сидит юная красотка, смотрит участливо, как европейская сестра милосердия или монашка. Но судя по бабскому интересу в распахнутых зеленых глазах — не монашка.

— Ты кто? — спросил тихо.

— Я Оля, вы меня не знаете. Это я вам дверь не открывала.

— А где я?

— Ну, в горах. В Казахстане, у старика. Его Евсей, кажется, звать.

Он все вспомнил. И удивился.

— А ты откуда?

— Ну это длинная история, — Оля поморщила носик. — Романтическая и немного глупая. Мы с Игорем поженились в Пржевальске. Знаете?

— Да, Иссык-Куль, — кивнул ей.

— Ну вот. А прошлым летом мы в поход ходили на четыре дня. От Чолпан-Аты до турбазы Бутаковка. Очень простой оказался и очень красивые места. И вдруг решили, что после свадьбы зимой сходим по этому же маршруту. Мы альпинизмом немного занимались, поэтому не боялись зимой идти. Зато запомнится.

— А про маньяка вы ничего не слышали? — спросил Тахир и сам поморщился, ведь знал ответ.

— Вы представить себе не можете, там у нас в Киргизии, во Фрунзе, ну в Бишкеке теперь, или в Пржевальске, ничего не известно. Только уже в горах чабаны-киргизы что-то говорили. Муж язык знает, мне перевел, так посмеялись. Решили, легенда такая красивая. А потом в снежный завал попали. Перепугались, один рюкзак потеряли. Хорошо, что про отель этот знали. Вот, вчера хотели уже вниз спускаться, к людям, а старик сказал — опять снег будет. И точно, всю ночь валил. Теперь ни один перевал не пройти. Там снега на два-три метра. Ночью лавины будут сходить.

Дверь приоткрылась, заглянула женщина. Вошла, встала у кровати. Лицо было забинтовано, ладони тоже, сама укутана в старенький овчиный тулуп.

— Привет, Тахир, — сказала буднично.

— Твою мать! Тебя здесь не хватало, — не выдержал Тахир.

— Знаю, что не хватало. Вот, пришла. — Марина не обиделась, присела на кровать и взглядом попросила Олю выйти.

— Интервью у Черного Альпиниста решила взять? — ехидно спросил у Марины Тахир.

— А ты пришел, чтобы его убить?

— Марина, как ты попала к Евсею? — сурово гнул свою линию больной.

— Какая разница, люди добрые подсказали.

— Борис? Сам сюда привел?

— Нет, привез на турбазу. Он не мог надолго с работы отлучиться, и сюда я уже одна пошла. Заблудилась. Меня Евсей нашел, если бы не повстречала, погибла.

Тахир лихорадочно пытался сообразить, что произошло. Зачем Борис забросил его жену? Чтобы наверняка спровоцировать Черного Альпиниста? Так сказать, обеспечить операцию всеми полезными факторами. Или чтобы… все остались здесь. Ведь пошла игра в открытую, так получается. Им, ему и Марине, обратно не спуститься. А если Марина завербована? Или эти двое, молодежь цветущая? Или сам Евсей? Нет, любой годится в шпионы, кроме Евсея.

— Я тебе не позволю его убить, — прервала молчание Марина, — ты понял, киллер несчастный! Сашку ты не имеешь права убивать! Хватит одного раза. Я его люблю, спасу его.

— Про Сашку тебе тоже Борис сказал?

— Да.

— А тебя не удивляет, зачем он тебе все это говорил?

— Нет. Он хороший парень. Тебя ненавидит, это факт, но все люди, каких я могу вспомнить, тебя ненавидят. Причины в тебе, а не в них.

— А ты видела Черного Альпиниста?

— Нет, дождусь здесь. Увижу, поговорю.

— Поговоришь? — Тахир сперва оторопел потом расхохотался.

Смех получился немного истеричным, не мог остановиться. Марина обиделась.

— Ты ничего ему не сделал? — спросила настороженно.

— Нет, — Тахир помотал головой. — Мы на пару двух девок из села стащили. Он свою убил, я свою отпустил.

— Совсем спятил! — она вышла, хлопнув дверью.

Но это был не последний визит к нему. Сперва зашел высокий парень. Игорь. По профессии безработный филолог, пока слесарь. Говорил, что хочет поскорее смотаться вниз, раз здесь в горах заваруха. Спросил, правда ли, и что правда — насчет Черного Альпиниста.

— А все правда, — сказал ему Тахир.

И он то ли не поверил, то ли обиделся — молча ушел. Последним заглянул старик.

— Повстречались, значит, — не спросил, а утвердительно буркнул, глядя в оконце.

— Да, — ответил Тахир.

— Я тоже его видел. Думал, может быть, время ему поможет. Но со временем он только хуже делается. Вниз идет.

— Думаю, это безнадежно, — согласился Тахир.

— Я его убивать не буду, хотя могу, он меня не трогает, не опасается… Ты, возможно, должен с ним разобраться.

— Уже не хочу, — ответил Тахир.

— А у тебя выбор есть? За тебя, за меня тут другие решают. Эти другие — не обязательно твои начальнички.

— Тогда кто?

— Горы.

— Вы знаете, что они решили?

— Нет. Ты должен знать; если он тебя прихлопнет, я рад буду. Если ты его, может быть, тоже. А эти деточки, — старик кивнул на дверь, за которой слышались голоса молодых, — они ни при чем. Я паренька помню. Не хочу, чтоб безвинные гибли. Подожди, пока они уйдут. Я сам их отведу, когда перевалы откроются. Согласен?

— Да. Марину если уведете.

Старик впервые за эти дни изменился в лице, жесткие глубокие морщины обезобразили черное лицо с белой бородой.

— Нет уж. Ее место здесь. Втроем разбирайтесь. За твоей женой смерть по пятам ходит. Не замечал? Сразу двух невинных из-за нее положить? Я не хочу этого.

Ушел. Тахир попытался встать — сил не хватило. Очень болел желудок. Шумело в голове. Пришлось кемарить, глядя в бревенчатый потолок. Оля веселая, словоохотливая, приносила бульон, чай, настоенный на душице и жусае. Делала перевязки (у него было несколько сильных ушибов — все тело сверкало фиолетовыми роскошными фингалами). Лишь через сутки и после нескольких падений — наедине с собой — он смог спуститься к завтраку в гостиную.

Марина сидела в самом темном углу помещения. Бинты с лица сняла, — запекшиеся язвы на губах, красные и розовые пятна свежего мяса на щеках (кожа слезла от солнечного ожога). Она чувствовала себя уродливой, сильно переживала, хотя парочка тактично обходила молчанием ее внешность. Лицо ее было густо намазано жиром, руки в вязаных рукавичках, поскольку обмороженные пальцы мерзли и ныли. Не могла уверенно держать ложку с вилкой — ела хлеб, густо соря крошками, прихлебывала бульон, держа чашку в ладони. Старик со вкусом ворочал деревянной ложкой в чугунке, поглощая гречневую кашу. Игорь с Олей наворачивали со сковороды грибы, жаренные с салом. Тахира от запаха слегка затошнило, сел к камину, ограничившись бутербродом с копченым мясом и чаем.

Спозаранку старик с Игорем сходили вниз, к перевалу, обсуждали увиденное. Евсей категорически запретил пытаться пройти и к «Алма-Тау», и за Бутаковку, — лавины с хребтов еще не сошли, а безопасных подъемов он не нашел.

— Я одного не понимаю, — сказал после обсуждения Игорь, — дедуль, вы во сколько встаете? Вышел на рассвете сегодня, погоду определить, а вокруг дома по свежему снегу полно следов. Ночью караулили?

— Да, я видел следы, — кивнул Евсей, облизывая ложку. — Это не мои. Я по ночам дрыхну.

— А чьи? — не отставал Игорь, повернулся к Тахиру: — Твои?

— Нет, — Тахир с интересом за ним наблюдал.

— Чьи же?

— Черного Альпиниста, — ответил Тахир.

Старик ухмыльнулся. Оживилась в углу Марина, даже встала выглянуть в окошко. Меньше других радовались молодые.

— Вы шутите? — спросила Оля.

— Он не шутит, — объяснил Игорь. — Я там заинтересовался, присмотрел места, где снега поменьше. Следы босые.

Весь день Игорь с Олей чинили и латали свое снаряжение, старик сходил на охоту, каким-то чудом умудрился подстрелить в двух шагах от дома архара (горного козла) с длинными витыми рогами. Мясо оказалось с душком, — старик объяснил это тем, что животное весь день спускалось с высот в долину полакомиться остатками зелени. Оля крутилась вокруг Тахира, ей все казалось, что раз Тахир такой мрачный, калеченный, молчаливый, то у него непременно есть своя тайна и своя ужасно печальная история жизни (именно в таких выражениях она пыталась вызвать его на разговор).

К обеду, на удивление быстро, Тахир почувствовал себя получше. Ел за троих, потом нарубил дров, чтобы проверить организм. Принял душ. И пошел поговорить с Игорем.

— Слышь, составь компанию, — попросил. — Один я еще слаб, а хотелось бы вниз по долине сгонять. На разведку, как там ситуация.

— Далеко пойдем? — спросил тот, вставая с кресла.

— Нет, часа за три обернемся.

Через десять минут они уже выходили на лыжню, проложенную утром Евсеем. Тахир взял себе из сарая легкие беговые лыжи, катилось очень легко.

— Тахир, а кем ты работаешь? — крикнул ему Игорь.

— Контрразведчиком, — с мрачной улыбкой ответил Тахир, — но меня вроде бы уволили.

— А здесь легендарного Альпиниста ловишь? — продолжал веселиться тот.

— Ага. Извини, у меня сил бежать и говорить пока не хватает.

Снег был плотный, бежалось исключительно легко. Тахир вперед не выходил — палкой указывал Игорю направление, тот и прокладывал лыжню. Шли вниз, в долину с водопадом, где захоронил в яме свое оружие. Когда подошли, Тахир предложил Игорю:

— Сейчас секреты начинаются. Смотри, вот мое удостоверение. Я схожу к лесочку, набью рюкзак и вернусь сюда. А ты, будь добр, помоги его к Евсею дотащить. Слабый я еще, не справлюсь.

— О чем речь! — удивился Игорь. — Сказал же, что помогу.

Тахиру очень хотелось забрать из тайника вообще все, да не дотащили бы. Забравшись в кусты, так, чтобы Игорю не разглядеть, он присел, не скидывая лыж, покурил и поразмыслил. Первым достал радиопередатчик, распаковал кожух, пощелкал тумблерами, как любопытный мальчик. Потом поднял прибор над головой и с размаху запустил его в ближайший огромный валун. Аппарат разлетелся вдребезги. Тахир достал «Калашников» с подствольным гранатометом, достал изящный «интерармс», протер оба автомата тряпицей, смоченной в масле, — от сырости сталь уже тронулась ржавчиной. Набрал по максимуму патронов и метательных гранат. Взял несколько РГ с осколочным зарядом. На дне тайника лежала ракетница и две пачки крупных патронов к ней. Зачем она ему? Взял в руку, направил ствол в теснину оврага и стал щелкать курком. Огромные красные, зеленые, желтые шары брызжущего магния метались, ударялись о камни, о стволы, вязли в зарослях кустов, пока патроны не кончились. Тахир от фейерверка получил огромное удовольствие.

— А что? Один так один, — сказал тянь-шаньским елям, уходящим над ним вверх, к густому синему небу, сказал кустам малины, белке, с цоканьем примчавшейся на шум. — Мне и одному неплохо.

Рюкзак с двумя разобранными автоматами «интерармс» был складной, так что просто убрал пока магазин, гранатами, патронами потянул килограммов на тридцать. Охнув, закинул его на спину, потащился к Игорю.

— Это ты пулял? — крикнул тот. — Я уже решил, что пристрелили тебя. Думал, Евсея на помощь звать надо.

— Не надо, — сказал ему Тахир. — Потянешь?

И передал рюкзак. Игорь закинул его бодро, но потом и у него лицо вытянулось.

— Там золото или свинец?

— Свинец, — кивнул Тахир, — протащи, сколь сможешь, потом сменю.

Игорь оказался крепким парнем, хоть худой, а жилистый и упрямый. Тащил рюкзак, обливаясь потом. И до самого дома не предложил Тахиру взять рюкзак. Тахир же наслаждался возвращающимся здоровьем, снежной долиной, чистым воздухом. Даже нависшие над долиной и над его головой горы не раздражали и не давили на психику, — он вроде как примирился с горами. Думал о том, что делать. Драться с Черным Альпинистом хотелось все меньше. Во-первых, уже пробовал. Во-вторых, было жаль Сашку. А главное — он не хотел участвовать в операции, где ему отвели роль приманки. Подсадной утки. Куска мяса, особенно лакомого (по мнению Лысого Коршуна или Пабста) для сумасшедшего парня. Он решил, что это не его дело. И сразу вставал вопрос — что делать и куда подаваться.

Ничего не решил. Он бежал первым, за ним пыхтел, отстав на сотню метров, Игорь. Увидел Евсея, который поджидал их на опушке леса. Заметил свежую лыжню параллельно своей, занервничал.

— Где девки? — крикнул старику.

— На водопад пошли купаться.

— Старый хрыч, не мог остановить? — Тахир готов был придушить Евсея.

— Меня в доме не было, в подвале печь чинил. Просто заметил, что полотенца прихватили. А с утра Ольга мечтала о водопаде…

Тахир побежал обратно к Игорю, схватил у него рюкзак, достал «интерармс», бросил за пазуху два магазина про запас, один вставил в автомат, который подвесил на ремне на грудь.

— Рюкзак ко мне в комнату занеси. И жди в доме, я за девчонками, — сказал быстро.

Игорь ничего не понял, но кивнул. Тахир побежал по «дамской» лыжне к водопаду.

На подходе сделал небольшой крюк, чтобы не оказаться на виду издалека. Забежал за бугор, поросший кустарником, пробрался наверх, выглянул водопад грохотал в трех десятках метров. На камнях у речки под нависшими гранитными выступами плескались и хохотали две девушки.

Он осмотрел скалы, берега реки, местность вокруг и позади себя — вроде как чисто. Возможно, зря паниковал, перед Игорем засветился. Устроился поудобней в снегу, приставил приклад к плечу, опробовал, чтобы стрелять было удобно. Поймал на мушку фигурки девушек, плавно перевел мушку на водопад, провел по уступам скал. Он не знал, откуда того ждать.

Безоглядно резвилась Оля, Тахир почти ей залюбовался. Тоненькая, с узкими мальчиковыми бедрами и плечиками, с миниатюрной грудью, беленькая и свежая на фоне кипящего потока и черных валунов. Она то прыгала, рискуя свалиться, по гладким валунам, поросшим серыми лишайниками и чисто-зеленым мхом, то плескалась с Мариной. Не забывала подставлять то спину, то выпуклый животик горячему солнцу. Марина тоже волей-неволей оживилась, хотя ни марли с лица, ни перчаток не сняла, в остальном голая — выглядела немного нелепо. Ее тело покрывал яростный красно-коричневый загар, — а с плеч уже сходила кожа.

Оля первой, с воплями ужаса, подобралась к водопаду, почти скрылась от взгляда Тахира за клубами водяной пыли и шагнула под поток. Падающая вода в первый момент согнула ее, заставила присесть на корточки, прикрыть от ударов руками голову, — но Оля выдержала, встала, широко расставив ноги, и запрокинула голову назад. Даже помахала Марине, приглашая присоединиться. Марина боялась, отрицательно махала руками. Ольга вышла из-под водопада, сердито жестикулируя. И Марина решилась, пошла к потоку.

Тахир заметил, как в последнее время исхудала его жена. Стали выпуклыми ключицы, выпирали кости на бедрах. В то же время она стала спокойней в движениях, как-то старше и умудренней. Крупные груди плясали на ходу, исполняя не зависимый от ее настроения и потрясений танец. Она ссутулилась, обхватила плечи руками и наклонила голову — мокрые волосы закрыли лицо. Так, скорбной и смиренной, и вошла в поток. Долго неподвижно стояла, словно статуя, позабытая кем-то давным-давно в диких местах.

Тахир, не отрываясь, смотрел на нее и почему-то было очень горько. Лишь повторяющийся пронзительный вопль, перекрывший шум воды и стук камней, заставил его очнуться. Он вздрогнул. Кричала Оля, барахтаясь посреди реки, на четвереньках ползла к берегу, пыталась встать, снова падала и непрерывно показывала Марине куда-то наверх.

По уступам, с верхов скал к ним прыгала черная фигура. Черный Альпинист спешил соединиться с купальщицами — и проявлял привычные для Тахира чудеса ловкости и цепкости, преодолевая почти отвесный спуск: он тоже о чем-то кричал, гортанно, по-звериному, возбужденно тряс кулаками, словно уговаривая ошалевшую от страха Олю.

Марина, еще ничего не поняв, свалилась под водопадом, пыталась поспешно встать, отойти, но грозди водяных струй безжалостно ее секли и били, пригвождая к одному месту. Оля выскочила, наконец, на берег. Заметалась — то вдруг побежала прочь, то бросилась к охапке одежды, схватила лифчик, бросила, схватила джинсы и попыталась просунуть мокрую ступню в штанину.

А Тахир уже спустил курок, — первая очередь косо прошлась по склону, выбивая фонтанчики осколков, но далеко в стороне от Альпиниста. Волнение сбило прицел. Он тверже впился пальцами в рукоять и в рожок, поднял ствол на уровень глаз, повторно открыл огонь. Все пули врезались в гранит почти точно под ногами Альпиниста. Теперь и он заметил Тахира, погрозил кулаком, крича и вращая глазами. Легко перепрыгнул на уступ пониже, пролетев, как обезьяна, метра три в длину, уцепился руками и вскарабкался на площадку. Оля уже молчала, комкая джинсы, запутавшись в них обеими ногами. По берегу к ней бежала Марина, непрерывно оглядываясь на Альпиниста.

Тахир в две секунды заменил магазин, встал и, строча с пояса короткими очередями, пошел с бугра к реке. От него до Альпиниста было дальше раза в три, чем маньяку до мечущихся девушек. Но Черный Альпинист медлил, — пули грызли гранит и хохолки травы вокруг него, а он уже инстинктивно дергался и приседал, уворачиваясь, понемногу забывая о добыче внизу. Тахир достал последний магазин, вставил, пробежал десяток метров спуска, остановился, перевел рычажок на одиночный огонь и уже прицельно стал бить по черной обезьяне. А обезьяна эта обратилась в бегство, скача по отвесной скале вверх-вниз, сжимаясь в ком вибрирующих мышц, вытягиваясь в струну при головокружительных прыжках, забиваясь в щели и хоронясь за складками гранита.

Все это длилось секунд сорок, от начала стрельбы до того момента, когда Альпинист перевалил за скалы и исчез. Тахир еще держал это место на прицеле, чувствуя, что история не завершена. Альпинист же выглянул в стороне, выскочил во весь рост, запустил в Тахира камнем (шлепнувшимся совсем рядом), завопил длинным протяжным рыком и окончательно исчез.

Тахир подошел к девушкам. Марина судорожно обтиралась полотенцем, успев перед этим на мокрое тело натянуть трусики и лифчик. Оля плакала, что-то бормотала, тряслась, стоя на коленях. Джинсы она уже разорвала по шву.

— Оля, успокойся. Все кончено. Надо скорее уходить, — Тахир погладил ее по плечу.

— Что кончено? Он же здесь! Рядом! Какой ужас! Надо бежать, убираться прочь из этих проклятых гор! — бубнила она, вытирая слезы и с трудом вбирая воздух.

— Вот и уйдете. Завтра с утра, — согласился Тахир. — Евсей вас отведет.

На самом деле он переживал, даже больше их, поскольку в «интерармсе» не осталось ни одного патрона. Но Альпинист больше не появился. Втроем, озираясь, спотыкаясь и путаясь в двух лыжнях, как в густом лесу, дошли до дома. Евсей и Игорь так и не ушли с опушки, ждали их. В доме Тахир провел ревизию — осмотрел замки, навесил ставни на все окна, кроме кухонного, — там и так от вороватых зверей стояли прочные решетки. Оля то впадала в мрачный столбняк, то разражалась слезами; наконец, Игорь отвел ее наверх, уложил в кровать и напичкал снотворным. Марина тоже какое-то время оставалась наверху (Тахир к ней не поднимался — понимал, что ее романтический бред о «спасении несчастного Саши» рухнул; Марине, как и ему, придется принимать свое решение).

Вчетвером поужинали, поскучали у пылающего камина, Игорь копошился с вещами, готовясь к завтрашнему марш-броску прочь с гор. Наконец, он же предложил сыграть в преферанс. Старик не соглашался, пока Тахир не объявил что игра пойдет на интерес. Игорь выложил сто долларов, Евсей — десятку. Тахир и Марина, независимо друг от друга, опустили на стол по пухлой пачке купюр. Игорь громко засвистел от удивления.

А в полночь, когда свечи гасли, в выигрыше и значительном (по пять сотен) оказались Игорь и старик. Ни Тахир, ни Марина не расстроились. Разошлись по комнатам спать. Марина стала стелить себе на кушетке в гостиной, где спала, пока Тахир болел. Он попросил ее переночевать наверху, в его комнате.

— Так спокойней будет. И тебе, и мне, — объяснил хмуро.

Поднялись, Марина постелила, отвернулась и разделась, залезла под одеяло. Тахир проверил автомат, подтащил кресло к окну и уселся в нем.

— Ты спи, а я маленько покараулю.

Все еще был слаб, то и дело ронял голову. Просыпался, тер глаза и снова всматривался в темные гордые контуры елей на темно-сером снегу. Ему чудилось, что под окно вышел Черный Альпинист, помахал ему рукой.

— Пошел прочь, — сердито сказал ему Тахир, для убедительности продемонстрировав оружие.

Тот пожал плечами, исчез. Потом в комнате, у двери, прямо из ничего, из полумрака стал вырисовываться навечно ухмыляющийся Сашка. Тахир ему не дал и рта раскрыть.

— Не хочу с тобой говорить. Все кончено, все сказано, — объяснил.

И продолжил мрачно думать о своем. Ему казалось, что голова, как спелый арбуз, готова лопнуть при первом же прикосновении, так настойчиво и упорно он думал. Одно решил точно — попросить старика привезти сына. Идея была внезапной, восхитила его простотой и ясностью. Теперь ему казалось, что внизу, в Алма-Ате, или на Талгаре, или в степях Чилика, Нарынкола ждет его смерть, ждут враги и предатели. А здесь, где нет людей, здесь он на своем месте, здесь он может выжить и спасти сына.

Когда серая бледность покрыла снег, встал из кресла, долго смотрел, дотошно запоминая, на спящую жену и пошел вниз. Разбудил Евсея на кухне, еще раз попросил его взять с собой Марину.

Старик молчал.

— Слушай, не отказывай. Я тебя как старика прошу. Как мудрого человека. И еще попрошу — приведи сюда моего сына. Он в Чилике, у моей матери. Дам записку, адрес, это от Талгара недалеко.

— Ладно, посмотрим, как там сложится, — сказал Евсей, — буди молодых, собираться пора.

Тахир поднялся на второй этаж, постучал — в ответ ни звука. Приотворил дверь, заглянул — в комнате было холодно, на пустой постели и на полу валялись смятые простыни и одеяла. С окна сорваны ставни, распахнуты створки — и влетают с клубами морозного воздуха редкие крупные снежинки.

— Аллах, это еще не кончилось, — вздохнул Тахир.

Забежал к себе за оружием, разбудил Марину, приказав спуститься вниз и сидеть подле старика. Побежал к Евсею, попросил приглядеть за Мариной, а сам, едва нацепив сапоги и куртку, бросился наружу.

От окна следы уходили в лес, вверх по склону. Без лыж продираться в глубоких сугробах было трудно, но из-за сплетения трав, кустов, колючек и на лыжах легче бы не стало.

Еще запыхаться толком не успел, как наткнулся на первое тело, с сожалением констатировав, что не голое и не черное от загара. Это была Ольга — в свитере и в спортивных штанах. Наверное, спала так, спасаясь от холода, или успела натянуть до появления маньяка. Тахиру показалось, что она мертва, — тело холодное, лицо строгое и спокойное, лишь когда задрал свитер и приложился ухом к синеватой коже над левой грудью — послышался редкий глухой стук сердца. Он колебался, нести ее — а вдруг в пяти шагах лежит Игорь? Ну так и она при смерти вроде, женщин принято спасать первыми. Взвалил холодную Ольгу на плечи и повернул назад, стараясь идти по собственным следам.

На пороге передал ее на руки Евсею.

— Пойду дальше искать.

Игорь нашелся гораздо дальше, метрах в пятистах от дома, в глубокой лощине. При первом же взгляде Тахиру стало ясно, что спешить тут незачем.

Как кукла в мусорном ящике, с нелепо вывернутыми ногами, с головой, изумленно глядящей назад, — валялся в сугробе труп. Альпинист сломал ему шею, а уже после, вероятно, переломал руки и ноги. Во всяком случае, молодой муж сумел отвлечь внимание маньяка, сразиться (на руках трупа была кровь Альпиниста, под ногти забились кожа и волосы). Роковой ошибкой было то, что он ни разу не сумел толком закричать, когда бросился догонять похитителя. Иначе Тахиру было не понять, почему сам он ничего не слышал. Или мухомор ему слух атрофировал, или все еще в крови играет?

Тащить мертвого мужика было гораздо хлопотнее, да и дальше до дома. Тахир оставил труп во дворе, зашел и спросил у Евсея, что с Игорем делать.

— Положи пока в сарае, где инвентарь. Там холодно, и зверье не доберется, — отрывисто посоветовал старик.

Евсей что-то вгонял в вены Ольги из огромных шприцев, Марина помогала, растирала спиртом и жиром, подсовывала нашатырь. Старик сказал, что сейчас девушке необходимо прийти в себя, выйти из бессознательного шока. А когда поплачет, устанет, отогреется, тогда он ее отправит обратно, в глубокий исцеляющий сон.

Во всяком случае, когда Тахир, разобравшись с Игорем, вернулся, тщательно заперев входную дверь, — Ольга уже горько рыдала. И повторяла одну и ту же фразу:

— Он больно так схватил, рот зажал, взялся откуда-то… Боже мой, больно так. Я думала, сон, но так больно, жестоко…

Евсей вернулся из кухни с плошкой дымящегося отвара, щедрой рукой всыпал туда горсть таблеток, подставил Ольге:

— Пей, спи как можно дольше. Тебе хоть крохи сил набрать надо. Завтра потащу вниз.

Ольга выпила. Тахир на руках отнес ее в спальню, Марина осталась с ней за сиделку. Тахир пошел искать Евсея. Тот на кухне возился у гудящей печки, вытащил чугунок, ухватом перекинул его на стол.

— Пожрем? — спросил у Тахира.

— Что-то нет аппетита, — отклонил он предложение.

Евсей уселся поудобнее, достал из-за пояса деревянную ложку, принялся за гречневую кашу, щедро поливая ее каким-то жиром.

— Ну, чего над душой стоишь? — спросил у Тахира.

— Я могу завтра тебе помочь. Ольгу до турбазы дотащим вместе.

— Не-а, нельзя. Зачем парня провоцировать?

— А Марину возьмешь? — в очередной раз спросил Тахир.

— Слушай, объясни мне, как я ее могу брать или не брать? — старик даже жевать перестал, отложил ложку и развернулся к Тахиру. — Оля сама не пойдет, ножками, мне ее надо на санки привязывать и тащить. А твоя баба тоже слаба, доходяга почти. Кто ее на себе до перевала поднимет? Кто спустит? Сама? Не верю, сама не справится. Если пойдет, пропадет. Если здесь сядет да с умом, глядишь, и не пропадет. Вникаешь?

Тахир подумал ворочая желваками. Кивнул.

— Ладно, твоя взяла.

— Слушай, к тебе тоже просьба есть. Сходи в сарай к Игорю. Пошарь в карманах насчет документов, я в комнате не нашел. И еще, если сумеешь, как-нибудь выправь его. Чтоб в нормальный вид привести, а то не по-людски это. Не покойник, а абстракционизм какой-то.

Тахир встал, пошел в сарай. Труп окоченел. В полутемном закутке его торчащие вразнобой вывернутые конечности действительно приобрели какой-то паучий вид. Пошарил в карманах куртки, нашел паспорт, бумажник, удостоверение члена Альпинклуба города Пржевальска.

Дальше началось самое трудное: хоть и не до конца промерзло мясо, а трещало и хрустело при усилиях Тахира, грозя расколоться на куски. Руки вытянуть вдоль тела удалось быстро, с ногами намучился. Пока не плюнул на приличия, покойника они вряд ли заботили. Опустил труп на пол и где ударами, где давлением своего веса выправил обе ноги. Осталась повернутая за спину голова. Тахиру вдруг показалось, что глаза у Игоря широко раскрылись от мучений, причиняемых ему. Сплюнул в сторону три раза, сам сел на пол и зажал коленями торс покойника. Двумя руками обхватил голову, как огромный винт, и стал сворачивать назад. Давил, раскачивал, давил, рвал мелкими усилиями, пока не сделал требуемое.

— Ты не обижайся, — сказал Игорю напоследок, — я по просьбе старика и для твоего блага старался. Ну пока, что ли…

Когда вернулся, в гостиной о чем-то совещались Евсей с Мариной. Евсей махнул рукой, подзывая:

— Эй, тут новая забава для тебя.

— Не забава. Там Оля мерзнет, согреться не может. У нее бред, Игоря зовет. И трясет ее непрерывно, я все одеяла и куртки собрала, накинула, все равно трясет, — горячо заговорила Марина.

— Ты сама ложись и грей, — посоветовал Тахир.

— Я пробовала. Только, наверное, мужик нужен. Евсей говорит, он холодный уже, кровь не та. Ее же спасать надо, сходи к ней, — с мольбой просила его.

— Ладно, попробую, — решил он. — Все равно мне отоспаться надо. Из дому ни шагу, ясно? — напомнил ей.

Не успел подняться в спальню, а у самого уже глаза слипались. Оля что-то бормотала из-под вороха, он запустил руку, пощупал ее плечо — ее действительно колотил озноб. Тахиру очень хотелось просто рухнуть рядом, вытянуться и заснуть. Но старательно, хотя из-за измотанности со скрипом рассуждая, решил, что должен сам раздеться. Снял все, кроме трусов. И полез к ней.

Сзади вошла в комнату Марина, остановилась, наблюдая за ним.

— Слушай, — спросил он, — тебе не кажется, что я гораздо больше похож на Черного Альпиниста, чем на ее мужа? А если напугаю окончательно?

— А ты поласковей, — спокойно ответила Марина.

Как ни странно, ему было неудобно и неприятно на ее глазах вот так лезть в объятия к другой. Хотелось гаркнуть, чтобы убиралась, но сдержался. Осторожно, как щенка, поглаживая и что-то нашептывая, прижал к себе Олю. Она не реагировала. Тогда он осмелел, прижал тельце покрепче, обвил руками, прижал к груди. Натянул одеяла. Марина подошла, смотрела на его манипуляции.

— Я бы выспался, — сказал ей.

— Сейчас уйду, — Марина тоже немного сконфузилась. — Знаешь, я только сейчас заметила — ты ведь поседел. Совсем седой. И… какой-то старый…

— И хрен с ним, — буркнул Тахир, закрывая глаза.

Марина ушла, плотно притворив дверь. А Тахир, не теряя ни секунды, провалился в сон.

Сон выдался тяжелым, липким, как огромная бадья с патокой, в которую он провалился, тяжелая вязкая жидкость не отпускала руки, норовя придавить, опустить на дно, сомкнуть слои над его головой. Сквозь длинные медлительные кошмары слышал, как возится рядом Оля, почувствовав его, гладит ладошками, жмется уже сама. От ее возни он возбудился, спящая девушка это сразу ощутила и потребовала взаимности. Вот так, на пару пребывая в кошмарных снах, они сумели заняться скоротечным сексом. После чего она вдруг окончательно затихла и успокоилась, с нее ручьями потек пот, обстановка в кровати стала похожа на русскую баню.

И проснулся он оттого, что не хватало воздуха. Освободился от ее рук — она не проснулась, вылез, заметил на трусах липкие белые потеки. Снял трусы, наслаждаясь холодом, прошелся, выглянул в щели затворенного окна: на дворе снова с угрозой темнел вечер. Тахир вспомнил о словах Марины, подошел к зеркалу.

Первое, что окончательно испугало, это полное исчезновение реденького чубчика, он окончательно стал мужиком с лысиной, сверкающей до темени коричневой лакировкой. Провел пальцами по лысине, пробуя новые ощущения. Волосы на висках стали почти светло-серыми. «Старый сивый мерин», — решил про себя. А лицо, все в старых и новых царапинах, синяках, грязи, — лицо он не сразу признал за свое.

Глубокие морщины разрезали щеки в неожиданных местах, морщинистые карты легли у глаз и у рта. Он действительно мог сойти за старика. Или убийцу в третьесортном боевике, где злодеи не имеют ни благородства, ни величия.

Едва успел нацепить плавки, штаны и рубаху, как вошла Марина, позвала к ужину.

Ели молча. Совещались на равных, кто завтра пойдет вниз. Марина не скрывала, что идти просто боится и сил у нее не хватит. Даже идиотская вылазка к водопаду потребовала сильнейшего напряжения, а кожа очень болезненно реагирует на солнце, не говоря уже о воспаленных глазах, которым и черные очки не помогают.

Тахир смирился с тем, что она остается. Долго и убедительно рассказывал старику, как важно, чтобы тот привез сына. Старик наконец дал согласие.

Марина ушла ночевать в комнату Оли. Старик остался на кухне. Тахир сидел над рюкзаком в гостиной. Разложил рядком боеприпасы. К американской штурмовой винтовке остался один магазин. Он отложил игрушку про запас, тщательно прочистил АКМ, потренировался накручивать заряды на подствольный гранатомет, чтобы все делать в считанные секунды. После чего опять заснул, не вставая с кресла, — умудрился слегка подпалить один сапог, придвинув ноги к пылающему камину.

Утром Евсей долго запасался провизией, залил в термосы бульон и какао, прихватил свою охотничью «ижевку», смастерил на санках крепление для Оли. Ее укутали в огромный кокон, оставив узенькие отверстия для дыхания, — лицо, руки и ноги девушки старик покрыл толстым слоем жира. Сам долго и тщательно ел, кормил с ложки Олю, а когда она пыталась отказаться, матерно обругал, почти насильно впихивая ей в рот куски пищи. На пару с Тахиром привязали ее к саням. Марина ее расцеловала, сама измазавшись в жире. Тахир смотрел на Евсея, — в его возвращении, если придет с Тимуркой, сосредоточился смысл жизни. Провожать не стал, на пороге Евсей махнул им рукавицей и бодро, размашисто побежал по лыжне, почти не толкаясь палками, — на веревке за ним скользили санки.

Тахир долго смотрел им вслед: показалось, что от старика удача ни за что не отвернется. Повернулся к Марине, поправил ремень автомата на плече и предложил:

— Ну, пошли чай пить.

— Я с тобой чай пить не собираюсь! — отчеканила вдруг она, гордо развернулась и зашагала к открытой двери.

Выйдя в восемь утра, лишь к трем часам Евсей залез сам и затащил санки с Ольгой на перевал, в седловину пика Пионера. Не хотелось ему пробиваться к своей турбазе, но до Бутаковки было дальше, — есть ли на ней люди и транспорт — непонятно. А в гараже «Алма-Тау» должен был стоять на приколе его собственный «газик», летом еще Евсей им пользовался.

Наобум спуск к турбазе не начал. Напоил горячей тюрей девушку (набросал сухарей в бульон), поел сам. Прошелся по хребту к точке повыше, чтобы осмотреть турбазу сверху. И сразу различил на спортплощадке две туши военных темно-зеленых вертолетов с венчиками прогибающихся до снега лопастей. На турбазе дежурили военные. Если стоят эти здоровенные машины — значит, их много, готовят что-то серьезное. А «серьезные дела» военных, как уяснил старик в последнее время, всегда плохо переносят глаза и уши посторонних. Стараются нейтрализовать носителей чужих органов зрения и слуха. Он в эти дни не старался вникнуть глубоко в то, путем каких решений и замыслов Тахир с женой оказались на турбазе, а затем и у него под Жингаши. Просто сам был уверен все эти пять лет, что эти двое еще вернутся.

И так же был уверен, что в игре, которую играли неведомые ему «шишки» (в октябре) в горах, — Тахир «пешка», а его баба числится придатком пешки. И они не будут нужны, если удастся кому-то справиться с Черным Альпинистом. И он, Евсей, и эта вот глупенькая и искалеченная Оля тоже заранее записаны в расход.

Он решил тащить сани по острию хребта, благо, это было достаточно удобно и проходимо. Вниз, параллельно дороге с турбазы. Дотащит до аула, если в нем есть хоть один человек, — Евсею помогут, никто не откажет.

Но если придется заночевать на горе, то Ольга наверняка умрет, — сам он помочь уже не в силах.

Глава 5

ВТРОЕМ

Больше всего в эти дни она боялась вовсе не Сашу, не Черного Альпиниста. Даже там, на водопаде, когда от ужаса не могла вдохнуть, а ноги ватными столбиками гнулись и отказывались идти. Уже спустя десять минут, во время возвращения к Евсею, она нашла нужный ответ: Саша безумен, но там, на водопаде, он нападал на Тахира, а они, дурехи, испугались. А что черный, дикий, страшный, так ничего более цивилизованного и быть не могло. Пять лет в горах, как зверь, наверное, и зверей тут ловил и ел их сырыми. Кошмар, конечно.

Ее сначала потряс страх смерти, когда блуждала в белых снегах, в сугробах, сквозь леса и кусты, сквозь мелкие и быстрые речки. Она не успела замерзнуть или ослабеть от холода, когда ее случайно встретил Евсей, вышедший на охоту. Но была очень близка к тому, чтобы от страха сойти с ума. И этот страх остался во внутренностях, где-то непрерывно и мелко дребезжал. Теперь ей трудно давались считанные шаги от порога дома во двор.

Но, как и любую женщину, мучило и жгло главным образом другое: что с ней, с ее лицом, руками стало после блужданий. Язвы от ожогов не проходили, на пальцах и щеках остались черные пятна. Старик сказал ей, что это мертвая отмороженная кожа, какое-то время спустя она сойдет, но белые пятна останутся. Возможно, навсегда. И навсегда в любой морозец отмороженные места будут напоминать о себе — покалыванием и даже болью.

Так что соображать, решать, действовать Марине в эти дни было совсем некогда. Вдруг в какой-то момент ледяные торосы в ее душе были смыты благодарностью к Тахиру: сам едва живой, измотанный и изодранный событиями гораздо больше ее, он умудрялся поспевать всюду, спасать или хотя бы помогать всем. Появился на водопаде, притащил из леса Ольгу — и лег к ней в постель. Этот факт, это зрелище (она едва заставила тогда себя уйти из комнаты, где Тахир обнимал Ольгу) потрясли ее красотой и благородством. Но потом, поздним вечером, она сама залезла в эту кровать, на простыни, сильно попахивающие потом, и убедилась, что здесь только что занимались любовью… И внутри умиление чем-то другим сменилось. Нет, ревновать его не имела ни права, ни желания, но подумала — а если он воспользовался беззащитностью девушки?

А когда видела Тахира с его любимыми погремушками, оружием на ремне через плечо, то дикая ярость охватывала заново. Воин! Убийца! Всегда готов, всегда стремится убивать! Уверен в себе, плюет на всех, на сошедшего с ума Сашку, на ее желание попробовать спасать Сашку, на гибнущих вокруг, видит только одну точку, один красный знак смерти. И прет на него, сминая все вокруг. И она заново возненавидела Тахира.

С ненавистью пришла и трезвость. Села в гостиной, раздобыв и заварив крепкого кофе. Зашел Тахир, шумно принюхался, не спросясь, налил и себе из кофейника. Сел, стараясь оказаться к ней боком.

— Тахир, а что дальше будет? — спросила Марина.

— Ничего, — сообщил он.

— Ты знаешь, что я думаю? Что лучше было бы, если бы ты ушел отсюда. Я останусь, пробуду столько, сколько надо, чтобы Сашу вылечить. Я уверена, что это возможно.

Тахир с любопытством ее осмотрел, будто открыл для себя что-то новое.

— Евсей жил здесь пять лет. И наблюдал за ним долго, не знаю уже, два или три года. Или больше. Евсей любил Сашку, за сына считал. И Сашка его любил. Наверняка и старик надеялся что-то сделать, помочь или вылечить. Однако сдался и просто ждал. А что можешь ты?

— Я — это я. Случилось все из-за меня. Только с моим участием можно все повернуть назад. Мне так кажется, и я должна это проверить, — заявила Марина.

— Марина, поверь, это иллюзии. Это романтика, даже не знаю, как тебе объяснить.

— Ты умеешь убивать и больше ничего. Не тебе рассуждать или объяснять.

Тахир допил, поставил чашку, встал и подошел к ее креслу.

— Что мне делать? — спросил у нее. — Я должен его убить, иначе он убьет тебя. Он охотится на женщин. Но я не могу даже выйти за порог, зная, какие идеи бродят в твоей голове. Ты вяжешь мне руки. Мне тебя связать и запереть? А если он в мое отсутствие набросится? И ты окажешься беспомощной… — Говорил задумчиво, как бы советуясь.

Марина решила, что этот разговор бесполезен, встала и ушла наверх в спальню. У нее было много дел: стирка, штопка (остатки одежды после ее блужданий ни на что не годились, надо было перекраивать под себя штаны и свитера, которые дал Евсей). К вечеру захотелось есть, подумала, что теперь вообще она должна готовить. Она же женщина. Спустилась на кухню, — а там в плите тлели угли, Тахир таскал в гостиную сковородки и тарелки. Он уже пожарил двух кегликов.

— Я тебе одежду принес, — сказал ей, когда сели есть, — с Игоря. Он худой, невысокий, тебе как раз будет. Лучше, чем в тулупе и ватных штанах путаться.

— Я с покойника не надену.

— От Ольги одежды же не осталось. А эта не с покойника, в их сумках нашел.

— Что ты намерен делать? — спросила она. — Неужели мы вот так будем сидеть и ждать, когда умрем?

— Я еще не придумал.

— А что ты можешь придумать? Ты тупой, как валенок, тупой и исполнительный. Ты будешь просто ждать, когда тебе начальники что-нибудь прикажут. У тебя связь какая-то есть?

— Нет.

— Ну тогда мы пропали. Тогда ты и сам не шелохнешься, и мне не позволишь. Кстати, очень вкусно, спасибо. Я буду спать в своей комнате, если не возражаешь.

— Пожалуйста, я там окна уже укрепил. Никто не пролезет, — благодушно согласился Тахир.

Она ушла, он подкидывал полена в камин, понемногу хлебал коньяк из чайной чашки, смотрел на трепет язычков огня. То, что надо было действовать, он и сам знал. Но для чего? Среди ночи, когда вдруг стало настолько душно, что задыхался, он вышел из дома, запер дверь на два замка, отошел к долине.

От хмеля разгорячился, морозный жесткий воздух перехватил дыхание. Чем-то знакомым пахло то ли от массивных разлапистых елей, то ли порывы ветра приносили ароматы высокогорья, отсырелых трав, мокрого камня… Спиртное разгорячило кровь, как-то сильней и отчетливей чувствовались все шишки и ушибы, немного щемило в желудке, усталая тяжесть, как жаба, разлеглась на сердце. Потукивало оно, напирая на кости грудины, — Тахиру внове были все эти ощущения, почти с изумлением прислушивался, вникал, как это — быть больным изношенным человеком. Вдруг какие-то отсветы на искрящемся лунном снеге заставили задрать голову: над дальними черными в ночи горбатыми хребтами медленно плыли вниз искрящие огни. Осветительные ракеты? Нет, желтая, зеленая, красная. И снова запустили в небо ту же комбинацию цветов. Что-то это значило, для него именно значило. Он вдруг понял, что ему наплевать, он и вспоминать не хотел назначения огней.

Значит, дела там, у них, продолжаются. Кипит жизнь, кипят замыслы, пакости. Время поджимает. Огни повисали над пиком Пионера, пуляли из ракетниц на турбазе. Обнаружен Евсей? Вряд ли, старикан-таракан и ему, и им фору в любой вылазке даст, даже с телом на салазках.

И снова толчком, озарением вспыхнула идея. Обмыслить времени хватит, да и выспаться надо. Повернул, пошел в дом, напрочь забыв о возможном противнике.

А Черный Альпинист был рядом. Удобно устроился в скопище сучьев на ели, развалился буквально в полусотне метров от дома. Он не спал, он ждал и, судя по подрагиванию пальцев со сбитыми изуродованными ногтями, ждал нетерпеливо. Блестели белки глаз, попадая под лунные лучи, белоснежные клыки то и дело хищно обнажались в путаной грязной поросли бороды.

На рассвете Тахиру послышался какой-то шорох, мгновенно открыл глаза, обвел взглядом комнату. Никого. Встал и бесшумно проскользнул на кухню, не забывая непрерывно коситься себе за спину. Пошел наверх: одна комната была пуста, во второй под горкой одеял должна была лежать Марина. Но он предположениям не доверял, подошел и осторожно скинул край одеяла с головы. Действительно, это была Марина.

— В чем дело? — спросила хмуро.

— Показалось, — объяснил ей. — Вставай, я к завтраку чего-нибудь придумаю.

Придумал яичницу (у Евсея в холодильнике нашел штук пять чудных пестреньких яиц), накромсал копченый окорок, сгреб на тарелку крошащиеся остатки лепешек. Ждал жену в гостиной. Марина появилась очень недовольная.

— В умывальнике вода замерзла, не умылась и зубы не почистила, — сообщила ему.

— Ничего, еще умоешься, — спокойно ответил Тахир.

— О, какой ты хозяйственный, как выяснилось… Я почти не спала. Только глаза закроешь, ужасы с ходу начинаются, как в паршивом видеоужастике. Знаешь, что снилось?

У Тахира рот был набит пищей, поэтому лишь отрицательно помотал головой.

— Будто бы Черный Альпинист, причем какой-то другой, не Саша, какой-то мерзкий и хитрый, приходит и предлагает тебе за меня деньги. Какие-то кучи. Ты не соглашаешься, он тогда возвращается с пулеметом или чем-то еще стреляющим. Ты берешь, а он идет на кухню и точит ножи, чтобы меня, значит, резать. Ножи о камень визжат, а я наверху, в постели лежу и жду. Тебе что-нибудь снилось?

— Ничего не видел — сообщил вяло Тахир.

— Или не помнишь?

— Помню. Я засыпал, передо мной сразу возникала черная стена. Или экран… что угодно, в общем. Может быть, это была пустота. И пока спал несколько часов — стоял и смотрел в нее, в черное. Поэтому устал, пока спал.

Марину его сон не заинтересовал Съела тоже мало, попробовала сама разжечь камин, не вышло. А Тахира просить не захотела.

Тахир решил, что настал нужный момент.

— Марина, у нас с тобой сегодня будет одно общее дело.

Она ничего не спрашивала, уставилась на него настороженными глазами.

— Ты вчера говорила — беда в том, что я ничего не смогу предпринять. Я посидел, подумал и, мне кажется, придумал правильный ход. Мы пойдем ловить Альпиниста.

— Я не желаю… — начала было Марина.

— Стоп. Сейчас меня твои размышления не интересуют. Ты много говорила вчера и раньше. Я примерно понял твои желания, отношение ко мне. Понял, проверил, успокоился. Я верю, что не зря попал сюда, а потому это мое место и мое дело. Я уже успел несколько раз повидать Альпиниста, я видел пару раз Сашу-призрака, говорил. Это мое дело — убить маньяка. Я это начал. Возможно, нужно говорить — мы с тобой начали, но не суть важно. Неважно, как ты все себе представляешь, надо успеть все сделать. На турбазе уже стоят войска, вот-вот могут здесь появиться, и тогда меня прикончат, а все покатится дальше, в бесконечность. Я могу всех остановить.

— А при чем здесь я?

— Я один пробовал его поймать и убить. Не вышло. Долго объяснять, но понял: мы с тобой вместе должны идти.

— Куда?

— Все просто. Пойдем на водопад.

— Я не пойду, — Марина даже встала и отошла к двери. — Я не желаю. Я больна, просто не дойду. И я боюсь, тебя боюсь. Ты сошел с ума, не трогай меня.

— Да, все так. Но ты пойдешь. Ты мне там нужна. Оденься потеплее, выпей коньяка грамм сто. И с собой остатки прихватим. Все будет ништяк. Иди одевайся. Мне плевать, если точно, чего ты сейчас хочешь. Это неважно, надо просто сделать необходимые вещи.

Он встал и смотрел ей в глаза. У Марины в голове вертелось сразу множество фраз, упреков, ругательств. Но, видя его, его взгляд, осеклась. И сломалась, пошла одеваться.

В одиннадцать утра вышли из дома. Встали на лыжи, Тахир заботливо помог ей с креплениями, подобрал палки по росту. Он пошел первым, с рюкзаком за плечами и «Калашниковым» на груди. Она шла медленно, но Тахир Марину ни разу не поторопил, боясь, что иначе она сразу выбьется из сил.

За ночь выпало немного снега, легшего тонким слоем на старый уплотненный наст, и лыжи скользили идеально. Солнце было прикрыто белесой дымкой и не тревожило ожоги Марины и Тахира. Лишь очень далекие вершины ослепительно блистали, — на ближних лежали густые синеватые тени. На второй, нижней, вершине Жингаши прямо на их глазах с различимым грохотом сошла лавина, казавшаяся из долины легкой поземкой, рассеянной скалами и обрывами еще в зародыше. А где-то там, наверху, лавина в этот миг разбивала в щепки толстенные, в три обхвата, ели. Тахир вспомнил, что у водопада тоже лавиноопасный участок, нахмурился.

И было очень холодно, густые пары при дыхании на миг застилали видимость, оседали на коже лица сухим инеем, стягивая кожу. Тахиру с его недельной щетиной это было не страшно, а Марина мучилась, мгновенно побелели и заныли все помороженные места на щеках, на ушах. И не спасали двойные, из шерсти с конским волосом рукавички.

Старой лыжни уже было не найти, но дорога давалась легко. Тахир уже включился в дело, в голове было пусто, лишь что-то негромко позванивало. Он вертел головой, ничего не обнаруживая, а звоночки трезвонили и убеждали — тот где-то здесь, рядом. И тело наполнялось тревогой, тяжестью, кровь бешено пульсировала по телу, отчего оно даже становилось немного неловким. Когда добрались до ущелья, на входе в которое и обрушивался водопад, Тахир остановился. В него ткнулась Марина, не совладав с движением.

— Выпей еще, — он подал бутылку, заставил сделать два больших глотка.

— Что еще? — спросила она вяло.

— Иди к водопаду, разденься и лезь под воду.

— Я умру, — то ли спросила, то ли сама себе равнодушно сказала Марина.

— Нет. Думаю, что нет. — Он, не дожидаясь, сам повернул, толкнулся и заскользил к бугру, с которого уже караулил Черного Альпиниста в предыдущий раз. Марина глядела на него, хотелось плакать или кричать. Но не могла.

Даже коньяк не совладал с ее апатией, разве что купание поможет. Тихо пошла к водопаду.

Речка почти полностью укрылась под лед, лишь крупные камни черными зрачками высовывались из-под торосов. Кое-где сквозь прозрачную наледь было видно, как бурлит и крутится на дне вода. Выбивались к поверхности сухие ломкие пряди водорослей. Заметила даже вмерзшую в лед форель, чешуя ее переливалась серебром. Она покорно шла к тому месту, где раздевались с Олей. Вспомнила тельце Оли, когда ее приволок из леса Тахир, — заиндевевшие глаза и волосы, бредовый шепот, вопли и тихие жалобы.

С трудом нашла кружок жесткого серого мха, чтобы не раздеваться в глубоком снегу, встала, обвела глазами кругом. Тахира не заметила. А водопад замерз! Огромные столбы льда с гирляндами сосулек повисли в воздухе, внутри некоторых сталактитов бежали ручьи, все вместе представало каким-то сказочным роскошным гротом. Но красота эта была угрожающей, зловещей. Лишь где-то с краю еще плескала жидкими струями вода, падая в исковерканные чаши льда, и было очень страшно идти туда, под ледяной ненадежный свод. Она запаниковала, снова беспомощно огляделась. Куда бежать? Кого звать? Может быть, Сашу?

— Сашка! — сама не ожидала, что так тоненько и жалко крикнет. — Помоги мне! Сашка!

Стыло после бега тело, надо было решаться. И она вжикнула замком куртки, Игоревой куртки. Неловко, медленно стянула куртку за рукава, оставшись в свитере. Рукавички мешали, но их решила ни за что не снимать — иначе пальцы вообще отрезать придется. Через голову, на несколько секунд погрузившись во тьму, стянула свитер. Под ним осталась водолазка. Стянула и ее, — лифчика не надевала, чтобы как можно меньше возиться.

Груди дружно подобрались, воспряли сосками вверх от холода. Соски на глазах темнели и кукожились, из светло-розовых стали почти черными, морщинистыми. Дрожь сперва легко и ласково пробежала по спине и плечам, потом вернулась и затрясла за плечи. Она уже заспешила, быстро сняла джинсы, сняла теплые толстые рейтузы и нагая, мгновенно ставшая гордой и смелой от наготы и красоты своего тела, пошла к водопаду. Мох мерзлый, как острые гвоздики, колол босые подошвы. Втянулся и без того плоский живот с глубоко провалившейся ямкой пупка. Обтянулась кожа на посиневших бедрах. Смешно затопорщились испуганные волосы на лобке, мороз свирепо грыз обнаженные ягодицы.

Оступаясь, покачиваясь и шарахаясь в стороны, с трудом шла по торосам, по острым вздыбленным наворотам льда и камней. Очень боялась, что на нее обрушатся гирлянды сосулек, обошла их. Вдруг провалилась по колено, нога ушла в воду, под тонкий лед, ударилась о камни на дне — а острые края проруби исцарапали и изрезали кожу на щиколотке. Поднялась, смотря, как красные струйки мутно расползаются, а мокрая кожа тут же прихватывается ледком. Ей было непонятно, что дальше делать, просто стоять или обязательно намочиться под водой. Догадалась — выбрала струи покрупнее, встала под них. Сперва оберегала волосы, откинулась, чтобы ледяная обжигающая вода сыпалась на плечи и грудь (в этот раз вода хотя бы не больно била), но волосы все равно от брызг мокли. И тогда уже истово, входя в азарт, подняла руки и подставила пригоршни, омыла лицо, плескала на тело, на живот, на спину, поглаживая и пощипывая ошпаренную кожу…

Сколько длилось ее купание, ни Марина, ни Тахир не знали. Провалились вдруг из времени во что-то другое, обоим казалось: свершается какое-то важное, главное действо, ритуал. Если бы в этот миг появился маньяк, Тахир так и остался бы лежать в снегу с напряженно распахнутыми глазами, не помня, где его автомат и что он сам должен делать. Шептал какой-то бред:

— Стань чище!

А потом все кончилось, она вышла из-под воды синяя, жалкая и несчастная. От дрожи не решалась сделать ни шагу, обхватила себя руками, струйки воды, как змеи, скользили вниз, вызывая брезгливое отвращение. Она добралась до кучки одежды на замшелом валуне, подняла голову: мрачно и сосредоточенно следили за ней скалы, тускло светился равнодушный снег, постукивали в реке камни и звонко стучала об лед падающая вода. В прозрачном голубом небе с хлопьями сероватых облаков кружила птица, а солнце уже готовилось высунуться на чистое место, чтобы нестерпимо заблистать. Марина не решалась одеваться, но потянулась за полотенцем, старательно и долго вытиралась. Она представила, как дрожит палец Тахира на курке, как зажался где-нибудь в скалах маньяк, было муторно, от страха кислая слюна понемногу скапливалась во рту. «Когда это кончится, когда же, когда-нибудь…» — шептала себе. И, устав, замерзнув до онемения рук и ног, нерешительно потянулась за джинсами.

Когда оделась, натянула тяжелые, слишком большие для нее ботинки, попробовала сама встать на лыжи, — но не получалось закрепить эти рычажки и пружины на обуви. Тут и услышала хруст продавливаемого снега. К ней с бугра пробивался по снегу Тахир с лыжами в одной руке, «Калашниковым» навскидку в другой. Подошел, сорвал с себя и натянул на нее вторую шапочку.

— Что, сволочь, не вышло у т-те-б-бя? — постукивая зубами, тихо спросила.

Подбородок трясся, она изо всех сил заставляла себя не разреветься.

— Будь внимательна, еще ничего не кончилось, — буркнул он, встал с колен и подал палки. — Пошли назад. Работай изо всех сил, а то замерзнешь.

Грубо подставил горлышко бутылки, влил коньяк в рот, — Марина поперхнулась и закашлялась. Стекло дребезжало о ее зубы. Он дождался, пока успокоится, заставил еще выпить.

Обратный путь был невыносимо тяжел для обоих. Марина то и дело падала в снег, зарываясь в сугробы с головой, вниз лицом. Она полностью потеряла координацию и уже мало понимала, что происходит. Тахир поднимал ее, ставил на лыжню, очищал одежду и лицо от снега (очень боялся, что обморозится), еще раз заставил пить коньяк, дал таблетку, которой она едва не подавилась. Метров за двести от дома она просто упала, раскинув руки, и встать уже отказалась. Он хлестал Марину по лицу. Застонала, открыла глаза, смотря на него в упор, — взгляд был жесткий, ненавидящий. Не отвернулась, не зажмурилась, когда ударил еще раз.

— Встанешь, — сказал он, встряхнул ее, как сломанную куклу, не сдерживаясь, длинно, матерно выругался: — Вставай, сука, слышишь? Загнешься же, падла, думаешь, я железный… Убью, а заставлю, поняла!

И она встала, сбросила лыжи — по лесу легче идти без них. Он подобрал ее лыжи, связал со своими, закинул на плечо. Долго смотрел на ели, на кусты, изучал сугробы и завалы бурелома. Потом спохватился, что отстал, поспешил за Мариной. Но она уже вошла в дом (сам же дал ей ключи). Захлопнула с треском дверь. Тахир расслышал, как она роняет в гнезда железные запоры. На кухонном оконце изнутри захлопнулись ставни. Марина запиралась.

— Марина! — закричал, роняя лыжи. — Марина, не дури!

— Убирайся вон, — громко и спокойно ответили из-за двери. — Я тебя не впущу. А сдохнешь ты или нет, мне все равно. Пусть он теперь на тебя охотится. Иди прочь, слышишь?

Он присел на колоду для рубки дров, пытаясь прикинуть, как может в дом пробраться. Но сам же несколько дней заботился о надежности стен и окон. Разве что с крыши, — но она покатая, снизу не достать, с деревьев разве что обезьяне удалось бы спрыгнуть. И тут что-то неясное, бесформенное метнулось из-за козырька крыши к печной трубе, протиснулось внутрь. У Тахира и без того в глазах от снега рябило, — забыл, идя к водопаду, очки нацепить, теперь мучился. Он присмотрелся, ничего не понимая, потом испугался, подскочил к двери, постучал:

— Марина, мне показалось, там в трубу с крыши кто-то залез. Марина, слышишь?

— Слышу, — после паузы отозвалась Марина. — Врешь ты. У меня тут никто не появился.

— Проверь! В камин загляни, только осторожно, — сказал в замочную скважину Тахир.

Услышал ее шаги, она вышла из коридорчика в гостиную, затем вернулась.

— Говорила же, врешь. Тахир, уходи, я не впущу тебя.

— Разожги огонь в камине. На кухне щепы набери, я заготовил — посоветовал он.

— Больше я с тобой разговаривать не буду, прощай…

Он тоже успокоился, решил, что померещилось. Это было неудивительно. Сумел же с призраками беседовать и с маньяком на пару девок воровать. Вернулся к колоде, отложил автомат и пошарил в карманах куртки. В смятой пачке нашлась последняя сигарета — остальные остались в доме, в рюкзаке. Может, попросить, выкинет рюкзак в окно… Вряд ли. Осторожно закурил — и зажигалку любимую, «зиппо», теперь надо было беречь. Эх, дура дурой, куда ему идти? Здесь должен старика и маньяка ждать. Ничего, костер можно всегда соорудить, не замерзнет. Из «Калашникова» чего-нибудь настреляет. Вон, по елям белки шустрят, горлинки на кустах кормятся, хотя такую птичку разрывная пуля в мелкий пух распотрошит. Длинно, жадно затягивался, взгляд уперся в сарай, — вставной замок с него можно было выбить пулей, но как из сарая в дом попасть?

С собой у него было три магазина к «Калашникову», пять зарядов для гранатомета, плитка шоколада и грамм тридцать коньяка. Да еще нож в ножнах на поясе, все тот же, отцовский.

Тахиру удалось напугать Марину словами о маньяке в доме, просто виду не подала. Когда она закончила разговор, сразу побежала на кухню — не камин растапливать щепой, чего не умела, а за ножом. С рукоятью, зажатой в руке, стало спокойней. Вспомнила, что надо переодеться, сырая после водопада одежда грела плохо. И там же наверху ее газовый пистолет (это было единственное, что уцелело из вещей после блужданий), там Тахировы пушки всякие, авось разберется и выберет подходящее.

Дом из-за его проклятого вранья стал пугающей ловушкой, особенно боялась заглядывать в гостиную. Прислушиваясь, поднялась наверх. Покопалась в его рюкзаке, нашла упаковку с гранатами — тяжелые, ребристые, разных размеров и форм, пачкали ладони свежим оружейным маслом. Отложила одну, у которой заметила что-то вроде «колечка» (которое, судя по книжкам, надо было выдергивать, а потом бросать во врага). Нашла пистолет, в обойме осталось два патрона, последние. Затем решила переодеться. Стянула все, покопалась в сумке Игоря, в шкафу, где Евсей оставил свои тряпки, которые могли ей пригодиться. Но кроме тех рейтуз, что были на ней, в сумке оказались лишь прозрачные девичьи трусики, — фетишистом, что ли, был скромный парень? Натянула их, оказались малы, больно резали в паху, сковывая движения. С досадой рванула их с ног и забросила в угол комнаты. И там, за шторой, прикрывающей окно, кто-то вдруг дернулся, испугавшись летящего белого комочка. Она даже не успела ни сообразить, ни закричать, — молнией из угла к ней бросилась мохнатая фигура, повалила на кровать, вдавила в мятые простыни, зажимая лицо вонючей косматой пятерней. Марина замерла, часто моргая и с ужасом всматриваясь в лицо маньяка.

Она не могла найти ни одной черты в подтверждение того, что это был Сашка. Дикая звериная морда, дрожащая от возбуждения и ярости, из перекошенного рта капала слюна, все лицо исполосовано шрамами и свежими ранками. Густая, сваляная в войлок, как у какого-нибудь паршивого льва в прерии или где-то там, грива волос. Он вдруг отпустил ее, сделал шаг назад, принюхиваясь и дергая головой в разные стороны, — будто само помещение пугало и его своей закрытостью.

Марина вспомнила, чего она хотела и чего добивалась.

— Сашенька, — произнесла робко, — опомнись. Узнай меня, это я, Маринка. Твоя девочка. Все кончилось, ты нашел меня, ты человек. Сашенька, вспомни меня…

Она бормотала. Черный Альпинист собачьим движением склонил голову набок, будто прислушиваясь к ее словам. Но стоило ей попытаться приподняться, уперевшись руками в постель, — он зарычал, обнажив клыки. И это опять напомнило ей сторожевого пса.

Она почувствовала накатывающую от него похоть и хоть как-то пальцами пыталась прикрыть наготу. А его собственное черное тело, тоже каким-то немыслимым образом перекрученное, изуродованное, свидетельствовало о его желаниях.

— Сашенька, не надо, — попросила плачущим шепотом. — Сашенька, опомнись. Саша, Саша, Саша, я Марина. Вспомни: турбаза, праздник Туриста, костры, водопад, мы любили друг друга…

Он прыгнул, ужасно больно ударив ее по животу выставленным коленом. Тут она впервые закричала от боли и от страха…

Сразу все понял, вскочил, побежал вокруг дома, истошно крича.

— Марина! Марина! Выбей окно! Беги вниз, сними засов! Марина!..

Крики рвались из окна спальни на втором этаже. Он, сознавая, что делает глупость, несколько раз прыгнул, пытаясь достать, уцепиться за плотно пришитые доски второго этажа, — ничего не вышло. Сугробы здесь были по грудь, ворочаясь, пробился обратно на поляну перед входом, встал напротив входной двери. Сарай? А что сарай? Стрелять в дверь? В окно?

Побежал снова к северной стороне дома, уже дальше от стены, сорвал затвор с автомата и пустил очередь в окно. Пули выбили ставни и стекла, дырявя и разрывая в клочья рамы и доски вокруг окна. Он целился тщательно, стараясь, чтобы пули шли снизу вверх под острым углом, не задев никого из находящихся в комнате. Хотя волновала его только Марина.

— Марина! — кричал хрипло, мгновенно сорвав голос.

— Помоги! — донесся вопль, — Тахир!.. Помоги мне! Спаси!..

И снова звериные, жалобные ее крики, крики изумления и боли. Дрожащими руками вставил в штырь гранатомета заряд, шептал молитву Аллаху, потому что сам страшился того, что делал. Он выбрал зажигательную гранату, поднял «калашников» к плечу, точно навел на проем окна и спустил курок. Но бабахнуло на крыше! Взметнулись листы цинка, повалил дым, как перья, взмыли вокруг дома опилки и стружки с чердака. Заряд прошиб слабый потолок комнаты и рванул на чердаке.

А Тахир только теперь вспомнил, что гранатомет вышибет окна и на первом этаже. Побежал ко входу. Нашел кумулятивный заряд, чуть не с трех метров всадил его в оконце кухни. От взрыва навстречу ахнуло облако огня, облизав лицо и одежду, едва успел зажмуриться. Загорелись седые остатки волос, ворот куртки, он на миг нырнул по пояс в сугроб, выскочил и ласточкой, прижимая к животу автомат, нырнул в дымящуюся оконную дыру.

Сильно ударился головой о кухонный шкаф, лопнули под натиском его черепа стружечные плиты мебели, еще не пришел в себя, а уже бежал по коридорчику, по лестнице, распахнул дверь в спальню, выставив ствол и сразу прижавшись к стене.

Здесь полыхала постель и всякое тряпье, едкий дым мешал хоть что-то рассмотреть, с изодранного потолка сыпалась горящая стружка.

— Марина! Крикни! Марина!

Какое-то детское хнычущее бульканье разобрал, бросился под кровать, — там она лежала, голая, вся в крови, забилась к стене, прижимая зачем-то к животу сумку.

— Где он? — крикнул, вытаскивая ее за ногу.

Она отбивалась, лишь оказавшись лицом к лицу, вдруг узнала его, успокоилась, приникла.

— Где Альпинист?

— В окно, в окно выскочил…

— Ты ранена?

— Не знаю… нет, наверно, от взрыва оцарапало… а он сверху, его кровь лилась…

— Я за ним. Если сможешь, туши дом. Если не успеешь, хватай одежду, мой рюкзак и наружу. Жди у дома. Поняла? Не сгоришь?

Присмотрелся и понял, что не соображает пока его Марина. Лихорадочно сам натянул на голое ее тело штаны, накинул подпаленную куртку, стащил вниз. Схватил на кухне два огнетушителя, взбежал в спальню (автомат болтался на шее) и выпустил оба агрегата в дыру на чердак, где была главная опасность. Дым повалил чудовищный, комната в секунду стала адским закоулком. Уже кашляя, хрипя и жмуря слезящиеся глаза, полоснул остатками пены по комнате, по углам, где тлели тряпки на осыпавшейся стружке, выскочил, пробежал вниз. Отдал Марине прихваченный «интерармс» и две гранаты, поставил предохранитель в боевое положение.

— Сиди здесь. Когда оклемаешься, зажми лицо тряпкой и выйди посмотреть, горит или нет. Все, прощай. Я за ним…

Поцеловал и выскочил наружу.

Глава 6

МЕРТВАЯ ТУРБАЗА

(Окончание)

Громыхая гусеницами по щебенке, на нижнюю площадку турбазы «Алма-Тау» вползали два огромных Т-72. На спортплощадке уже застыло несколько вертолетов с крокодильими хищными профилями. Сновали во всех направлениях солдаты в полном боевом облачении. Умелый БТР вполз на верхнюю площадку, почти уткнулся в бревенчатый корпус, башенка с пушкой и спаренным пулеметом повертелась, отыскивая на горных склонах ведомую лишь ей точку прицела.

Третий вертолет громыхал в метре над плацем, не решаясь приземлиться на хилые плитки бетона, — вихри, им поднятые, распустили хвосты смерчей по всей турбазе.

Матерились солдаты и офицеры, вынужденные стоять или пробегать неподалеку, прятали лица от снежной секущей пыли.

— Ну на хрена танки-то ему? — заорал в ярости Пабст близстоящему офицеру. — Танки-то на хрена здесь?

Молоденький казах-лейтенант стушевался, пожал плечами: мол, не в состоянии судить о старших по званию. А пожилой тертый и равнодушный майор обронил:

— Бекболат Амиртахович танки всегда любил. Он хоть куда — в пустыню, или в город, или в горы с танками едет. Джигит на коне, а Коршун на танках.

Борис обреченно отмахнулся, пошел к только что подлетевшему вертолету. Вид у него был болезненный и нервный (он двое суток просидел в машине, в снежном заносе, голодал и температурил, — а если бы вовремя не вытащили, то и замерз бы, горючее было на исходе).

От вертолета к нему бежали взъерошенные, без шлемов, летчики:

— Товарищ полковник, дымы, сейчас подлетали и видели!

— Где? — заорал им.

— Там, по карте объект «Е», туда же вроде и лететь должны.

— Значит, пора начинать. Черт, где генерал! Живо бегите в радиорубку, приказ от меня — объявить боевую тревогу. И скажите тем хмырям, чтоб либо садились, либо улетали. Хватит им тут грохотать на весу! Живо!

В это время из танка выполз Бекболат Амиртахович, с трудом протиснувшись в командирский люк. Пошатываясь, сделал первые шаги, с наслаждением оглядел и танк, и всю кутерьму на турбазе, — ноздри его, как у полковой кобылы, с наслаждением вбирали ароматы боевой ситуации. Подлетел Пабст, отрапортовал, доложил о дыме и объявлении боевой тревоги. Коршун согласно кивал.

— Ну а что Тахирка, на связь так и не вышел? — спросил у Пабста.

— Никак нет! — заорал Борис, поскольку вертолет-транспортник все еще висел над турбазой.

— Думаешь, обособился? Или обиделся?

— Свихнулся он! В пару к Альпинисту пошел, точно! В Чинджоу же его вещи нашли, я вам докладывал…

— Чего-то я не понимаю… — озабоченно сказал Бекболат Амиртахович.

— Да все ясно. Извините, просто надо уже действовать. «Маяк» на нем работает. Подлетим, найдем эту парочку и жахнем по ним. Разрешите! Я сам полечу. Два вертолета, на борта по взводу спецназа, боекомплект уже загружен. Там одного залпа хватит, но для надежности мы десять залпов пустим!

Генерал почесал в затылке, охнул и кивнул:

— Ладно, валяй. Мне что от тебя нужно?

— Труп Альпиниста, — утвердительно сказал Пабст.

— Именно, мальчик. Лети…

Пабст бегом бросился к ожидающей кучке летчиков и полевых командиров, бросил несколько приказов. Цепочками к двум Ми-24 потянулись солдаты и офицеры. Пабст залез в кабину одного из вертолетов, достал из планшетки радарный минипульт, на котором высвечивалась точка нахождения Тахира. Ему в рубашку вшили «маяк», и теперь без особых проблем штурман мог вычислить местонахождение оперативника. Или бывшего оперативника — нового сумасшедшего, как утверждал Пабст.

По нарастающей завизжали, как пилы, моторы; усиливающаяся вибрация заставила всех в машинах примолкнуть и сжать в руках оружие. Сперва один Ми-24 приподнялся, неуклюже оторвал шасси от снега и грузно, по наклонной сорвался в воздух, к перевалу пика Пионера. За ним следовал второй.

Бекболат Амиртахович проводил их равнодушным взглядом, жевал искусственными зубами какую-то веточку. Пальцем поманил одного из адъютантов:

— Эй, как тебя… Алдар Косе?

— Никак нет.

— Алдар, скажи ребятам в танках, пусть грохнут из пушек. Пора объявить здесь, кто к ним пожаловал.

Адъютант, скача, как архар, по скользким заснеженным ступеням, добежал до танков внизу, переговорил и бросился обратно к генералу. По пути упал, разбил лицо о бетон, размазывая кровь из носа, подскочил и вытянулся в струнку.

— В чем дело? — окрысился генерал.

— Виноват, они спрашивают, какие цели? Куда им стрелять?

— А что, некуда? Ладно, пусть первый по Пионеру палит, а второй… Эта гора как называется? Голова Тигра? Вот, в глаз тигру пусть попадет. Ха-ха-ха.

Пабст отдавал приказы командирам экипажей, выяснял условия полета у штурмана, жадно успевая следить глазами за долинами под летящими вертолетами.

— Сколько, полчаса на подлет? Отлично! Зер орнунг, зер якши, бельмес, ата?

Пожилой штурман, с недоумением косясь на лихорадочное веселие шефа, нехотя закивал:

— Якши, товарищ полковник.

— Огонь только по приказу, никаких штучек. Когда выйдем на прямую, тогда его в упор, дуплетом, чтобы землю на метр взрыть.

— Товарищ полковник, там вроде же наш парень? Этот, Нугманов… — вмешался командир спецназа.

— Отставить! — заорал, обернувшись в салон, Борис. — Разговорчики! Никаких наших нет! Удрал Нугманов, а там два террориста, и у меня задача по полной их ликвидации! Все ясно?..

Небритые солдаты переглянулись. Все уже третьи сутки сидели без воды и нормальной пищи на турбазе, все мечтали поскорее убраться. Но за дураков себя не держали…

— Дундит, сука в погонах, — шепнул командир своим, — он же пеленгует Нугманова. Я на оперативке был, слышал.

— Вот и дуй в трубочку, — хмуро объяснил подчиненный. И старший спецназовец согласно кивнул парню.

Глава 7

МОГИЛЫ ПЛАТО ЖИНГАШИ

Марина, оставшись одна в доме, почти мгновенно приняла решение. Ей казалось, что та путаница, которая поселилась в ее голове, не оставила ни выхода, ни спасения. И осталось одно. Она честно отработала свое, набирала воду ведрами и таскала по дому, заливала горящие и тлеющие места. Затем взяла облюбованную давно черную гранатку, пошла зачем-то обратно на кухню, села там на табурет. Сквозь взорванное окно бил холодный ветер, и она подышала с наслаждением, а затем спокойно дернула кольцо, откинула его, а гранату уронила в угол помещения. Ей не хотелось и после смерти быть слишком обезображенной. Граната взорвалась не скоро, во всяком случае, она успела вспомнить много чего: и ту поездку юных и счастливых Тахира и Марины на турбазу, и страдания Тахира, и сына своего, и как этого сына любил угрюмый и замкнутый муж-гэбешник… И вдруг пожалела, обрадовалась, что граната не сработала… но тут-то она и взорвалась.

Податливо свалилась на пол, когда из-под нее вышибло табурет, откатилась к двери и закрыла глаза. Открыла их — жирный черно-серый дым валил из угла, плавал и бурлил по комнате, и во рту появился мерзкий привкус то ли пластика, то ли пороха. Граната оказалась дымовой шашкой.

Неизвестно, кто из них двоих был более болен, ранен, измучен, но словно нити держали их на строго отмеренном расстоянии. Поначалу Черный Альпинист легко и ловко сигал по верхушкам тянь-шаньских елей, мощно прыгая с одной массивной ветви на другую, но Тахир, видя, что безнадежно отстает, вязнет в сугробах, — щедро поливал огнем полеты маньяка, благо снизу наблюдать и целиться в дичь под небом было удобно. Наконец, Альпинист то ли дернулся, то ли Тахир его зацепил, — свалился с огромной высоты в заросли облепихи, рыча и воя, выполз оттуда и устремился на высоту, к скалам, где снега было меньше…

Еще пару раз удалось шарахнуть по нему из гранатомета. Тахир уже шел по следам, — на снегу, на кустах, на залежах, везде видел капли и даже пропитанные лужи крови, а, значит, Альпинисту досталось больше. Кончились заряды для гранатомета, но он скорее обрадовался: весу-то стало на нем меньше, а в силу огнестрельного оружия верил все меньше, — нечисть эта была словно околдована. Полезла по голой скале, на виду, — Тахир тоже успел не отстать, выскочил из леса, в упор стрелял, метров с пятнадцати, и закричал, сам завыл с досады: ни очереди, ни штучные выстрелы внаводку, с плеча, с задержкой дыхалки — ничто не выручило. Мазал и мазал, хотелось кинуть в гада автоматом или камнем.

А гонка становилась все тяжелее. Заметил за спиной, там, где осталась в доме Марина, густые черные мазки дыма, заволновался за нее. Но все-таки не девочка, должна хоть раз и сама справиться. Его дело здесь, вот оно, бежит впереди, скалясь и виляя волосатым голым задом.

Альпинист шел на пик, в лоб брал подъемы, бесстрашно лез навстречу готовым сверзнуться завалам камней и снега, — и Тахир вынужден был карабкаться там же. Автомат, болтающийся на груди подсумок с магазинами, перекатывающиеся в карманах куртки ручные гранаты мешали и грозили идиотской детонацией. Но метать их до сих пор не было возможности, — Альпинист все время находился выше по склону, и граната прикатилась бы обратно, да и осколки могли достать. Лишь когда на пути Альпиниста оказался узкий, как разрез скальпеля, овраг и маньяк нырнул в него, зашебуршал, как крыса, в густых зарослях на склоне, куда-то пробираясь, — Тахир метнул одну за другой все три болванки. Загрохотало, занялись огнем сухие колючки. Прямо к нему прилетел вырванный из каменистой почвы огромный куст можжевельника. Тахир сорвал куртку, отшвырнул, — солнце жарило, а при стычке лоб в лоб любая дополнительная одежда лишь мешала. Согнувшись, мягко ступая в порванных ботинках, пошел по верху оврага, карауля любой шорох.

Но не уберегся: чужой нож ударил словно из-под земли, — он не увидел затаившегося Альпиниста в метре от себя, на земле, в горящих кустах, — черное волосатое тело идеально гармонировало с черным базальтом почвы.

Удар пришелся в щиколотку, мягкий, лезвие скользнуло по толстой коже башмака, съехало вниз и вошло в подошву, наискосок распоров Тахиру пятку. От удара, похожего на подсечку, Тахир упал, автомат отлетел на несколько метров, а Альпинист уже схватил его двумя руками, оставив нож в ботинке, за раненую ногу и выворачивал ее, тянул на себя. Тахир упирался, хватался пальцами за острые ребристые выступы бугра. Нащупал камень, обеими руками занес его над головой и, не видя маньяка, швырнул камень туда, где его держали цепкие черные лапы. По вою понял, что попал, нога освободилась. Отскочил, вытащил застрявший в подошве нож — это был тесак с кухни Евсея, отшвырнул и поспешно схватил «Калашников». Выпустил весь магазин в горящие заросли и только после этого увидел, как Альпинист уже карабкается в двадцати метрах дальше по противоположному склону. Пока Тахир преодолел овраг, отстал еще больше. Но Альпинист явно сдавал, сильно хромая, тащился вперед, все чаще затравленно оглядываясь на преследователя. Они, оба на четвереньках, с харканьем и стонами подтягиваясь на руках, долго ползли по крутому, почти отвесному склону, вылезли на большое ровное плато. Альпинист огляделся — он сам себя загнал в ловушку: впереди были отвесные стены пика Жингаши, сзади Тахир, который теперь не спешил. Вставил последний магазин. Перевел рычажок на одиночный бой. И, держа автомат у пояса, пошел к Альпинисту. Тот доковылял до стены, попытался взобраться — отвесно, на спину грохнулся с трехметровой высоты, но тут же проворно вскочил. Стоял и смотрел на приближающегося Тахира.

Ни рассматривать его, ни запоминать Тахиру не было нужды. Он лишь ждал, когда подойдет на верный выстрел, поэтому и не спешил. Руки дрожали после подъема, отказывались нормально идти ноги. Даже палец на спусковом курке ощутимо подрагивал. Плато было усеяно булыжниками в кулак величиной, камни грохотали и норовили разъехаться или повернуться под ногами. Он старался выверять каждый шаг. Осталось двадцать метров. Тахир ждал подвоха или броска Альпиниста: с его силищей убьет с первого попадания любым предметом. Следил за руками. Но Альпинист привалился спиной к скале. Постоял, потом сполз вниз, присел и спокойно смотрел на подходящего Тахира.

— Я тебя все равно убью, — крикнул Тахир. — Сашок, пусть для тебя все закончится. Здесь, на Жингаши…

А стрелять то ли боялся, то ли руки не повиновались, — но не мог. Хотя пора бы, чтобы не в упор, не в усталые блеклые глаза с воспаленными веками в обрамлении старческих глубоких морщин. Глаза дворняги или умирающего зверя в тухлом бетонном мешке зоопарка…

Грохот за спиной заставил Тахира мгновенно обернуться: из-под нижней кромки плато, словно из подземелья на свободу, вырвались два «летающих танка». Словно бурно приветствуя людей на плоскогорье, описали над ними кривые полусальто и по снижающимся траекториям с двух сторон пошли вниз, прямо к месту, где стояли Тахир и Черный Альпинист.

В первую секунду Тахир обрадовался. Сразу мелькнула мысль, что гораздо лучше будет, если он не убьет Сашку, а заберут его куда-нибудь в военную психушку на обследование. Глядишь, у медиков что-нибудь и получится. Но когда ближний вертолет закладывал над его головой крутой вираж, Тахиру почудилось, что в кабине сидит и хохочет Борька Пабст. Попробовал гнать от себя опасения, держа в поле зрения Альпиниста, сделал шаг навстречу хищным грохочущим аппаратам, помахал даже рукой с «Калашниковым».

— Чего ждешь, стреляй по ним! Пулеметами, ракетами, стреляй же! — орал в это время Пабст летчикам и стрелкам.

— Товарищ полковник, там же свой! — заорал в ответ штурман.

— Огонь! За неподчинение пристрелю! — Пабст выхватил из кобуры пистолет и приставил к виску штурмана. — Хочешь, чтобы мы вылезли и полегли там?! Сколько наших в горах осталось, знаешь? Огонь! — повторил по рации для другого вертолета.

Оба вертолета застыли на месте, опустили пониже крокодильи удлиненные носы и сделали первый залп ракетами.

Тахир знал по Афгану эти вертолеты и их бортовое вооружение. Когда увидел позицию «для залпа», сразу бросился в сторону, безуспешно ища на ровном каменистом поле хоть какое-то укрытие. Сзади грохнули одновременно четыре управляемые ракеты. Он повалился вниз, ничком, обхватив голову и вжимаясь в камни. Клекот пронесшихся над землей осколков и иссеченных камней оглушил его. Правый, ближний ко взрыву бок оказался подставленным осколкам, — сотня их мелкими пчелами впилась в его мясо, превратив в лохмотья рубаху и штаны. Но, пошатываясь от контузии, он привстал, осмотрел себя — вроде по-серьезному не повредился.

Прихватил автомат. Один из вертолетов пошел прямо на него, что там второй делал с Черным Альпинистом, Тахир не видел: все еще медленно оседала туча каменистой пыли и снега, слышал, как грохотали пушки и пулеметы… А на него, виляя юзом, словно кивая дружески, шпарила махина, заблаговременно за сотню метров открывая огонь: сразу пять-шесть огненных дорожек пробежали к нему под ноги. Тахир прыгнул в сторону, далеко, еще и кубарем перекатился несколько раз, хрустя хребтом о камни, и тем уберегся вторично от смерти. Вертолет проскочил дальше и почему-то ухнул вниз за плато. Тахир с автоматом бежал в его сторону, надо было любой ценой убраться с ровного стола для пиршества, в котором сам он играл роль беззащитного ягненка.

Но не пробежал он и половины плато, когда вертолет снова вынырнул из-за края, завис на уровне бегущего и открыл огонь в упор прямой наводкой. Дикая боль обожгла руку, на всем бегу вмазался мордой в брызжущее крошево осколков, завертелся от боли, прижимая руку к животу. Вертолет пошел выше, почти замер над скрючившимся Тахиром, в открытые боковые дверцы высовывались люди, глядя на него. Он перекатился на спину и из идеальной позиции двумя очередями облил брюхо и бока вертолета из «Калашникова». Вылетел из вертолета, кувыркаясь в воздухе с изумленным лицом, и ударился об землю стрелок, — тело от удара подскочило на метр и снова шлепнулось, обмякло с нехорошим звуком. Тахир подскочил к нему, снял с плеча складной десантный АКМ, в своем уже кончились патроны. И, оглянувшись, побежал (уже гораздо медленней и неуверенней) снова к краю плато.

В вертолете некоторое время царила паника, — сильно зацепило одного из пилотов, пока его оттаскивали и пустующее кресло занимал штурман, машину швыряло и мотало в десятке метров от земли. Затем понукания Пабста машину снова бросили в погоню за Тахиром. Он не успел добежать до обрыва несколько метров, когда сзади услышал сквозь грохот винтов и лопастей, как с шипением и воем сорвались из-под крыльев новые ракеты. Упал сразу на спину и с корточек, как в детстве по стадиону с низкого старта, побежал обратно. Расчет был верен: стреляли на упреждение, и ракеты прошли мимо него — на уровне груди, хорошо, хоть не сшиблись, а разминулись, Грохнуло на краю плато, а Тахир уже снова бежал туда, где задымилась земля, уходили в небо языки пламени и, сотрясаясь от нагрузок, взмывал вперед и вверх вертолет.

Тахир успел. Новые очереди из крупнокалиберных пулеметов трясли камни под его ногами, но он уже втискивал тело в уходящие вниз щели, полз, извивался, таясь и уходя за зубцы и выступы…

Черный Альпинист, израненный и выдохшийся, оказался менее удачлив. Взрывом ракет его приподняло и швырнуло на отвесные, уходящие в бесконечную высоту пики Жингаши. Обмякнув, он упал обратно на плато. Остался неподвижным. Но когда вертолет завис над ним, для уверенности долбя землю всеми огневыми средствами, вдруг оказалось, что Альпинист еще жив, — откатился от очередей и даже пробежал в сторону еще несколько шагов.

Но пилот оказался асом — совсем недавно вернулся из горного Карабаха, где три месяца зарабатывал на квартиру. Лихо, в метрах от скалы, на месте развернул машину, и пулеметная очередь ударила точно в спину Альпинисту…

— Кончай его дробить! — заорал стрелкам спецназовец. — Генерал приказал тело привезти, а ты ошметки уже кромсаешь!..

— Дурак, тебе же его подбирать! А если жив? Что я твоим детям скажу, козел? — закричал в ответ стрелок, дал знак пилотам.

Те снова вывели вертолет на лежащее распластанное тело, и пулеметная очередь прошила ноги Альпинисту; безвольное тело лишь подрагивало от разрывов пуль.

Никто и не мог при всем желании заметить, как далеко и высоко от них, на две тысячи метров выше, почти с самой ножевой вершины Жингаши пошел вниз снег. Легкая пыль закурилась над пиком, снег, собираясь в огромный вал, несся вниз по отвесной стене. Это взрывы сделали свое дело.

Они уже зависли над Альпинистом, выбросили лестницу, и первый десантник стал спускаться вниз. Концы лестницы болтались по камням, хлестали по залитому кровью телу. Как вдруг маньяк снова ожил, отжался от земли на руках и что-то громко и яростно закричал.

— Мужики, богом клянусь, он матом шпарит… — прошептал, выглядывая из кабины, пилот.

Альпинист ухватился рукой за лестницу, подтянул неподвижное тело, достал стропу второй рукой и на руках, медленно и мучительно изгибаясь, раскачиваясь, пополз по лестнице к вертолету.

— Взлетай, скорее! — кричал тонким от страха голосом десантник, пробуя башмаком пнуть, сбить подбирающегося Альпиниста.

Но Альпинист будто потерял всякий страх и чувствительность, — ботинок, подбитый железом, бил, сминал ему голову, а он лез, пока не схватил десантника за ногу. И тут же мгновенно сдернул, — и кричащее тело полетело вниз, в снежные вихри, умирать. Из кабины наперебой, толкаясь, высовывались спецназовцы, палили из автоматов, пистолетов, стрелок перекосил станину, направил вниз ствол пулемета и тоже начал бить очередями.

— Да режьте веревку, лестницу, вояки дерьмовые, — орал им штурман.

И в этот миг сверху закрыла солнце и тут же страшно ударила по вертолету лавина.

Как легкую игрушку из бумаги, огромную мощную машину смяло, сплющило, уничтожая копошащихся внутри насекомых, бросило в сторону. Еще бешено молотили тонны снега лопасти, еще зачем-то давил на гашетку стрелок, а машина уже перестала быть машиной — стала рваным куском железа. Ударилась о плато, но падающие сверху толщи льда, камней и снега вышибли железо дальше, на край плато, на полтысячи метров, и там уже, упав с огромной стенки, остатки вертолета рванули, вспыхнули тысячью обломков, пустив вверх, к плато, великолепный факел из топливных баков.

Мужики в уцелевшем вертолете все это видели. Потрясенные, молча переглядывались. Лишь Пабст снова и снова бил рукоятью пистолета по спине пилота:

— К скалам, к скалам, сказал тебе. Огонь, мы должны его пришить.

— Начальник, слышь, ракет нет, патронов к пулеметам нет, снарядов нет, гранатометы использовали. На фиг нам продолжать? — осторожно спросил командир взвода.

— Вплотную подлетим, найдем его и из автоматов достанем!

— Чудак полковник, ты пойми — я же лопасти покрушу! — пытался, пригибая голову от ударов, объяснить пилот.

— Стреляю: раз, два…

Вертолет нехотя, боком придвинулся к скалам. Из расщелины вылез окровавленный Тахир, уже не таясь, стоя на коленях, всадил очередь в вертолет. Охнул, откинувшись, стрелок — на лбу зияла аккуратная дырочка. Пабст и спецназовцы пуляли по Тахиру, на его груди расцвело несколько красных ярких цветков.

— Сволочь, на, получи, я достал тебя! — орал обезумевший Борис.

И тут резким свистящим грохотом ударило всем по ушам, вертолет, как корыто в воде, опрокинулся в воздухе, повалился вниз.

— Получил, сука, ты этого хотел?! — пилот то ли ревел то ли смеялся. — Лопасть отлетела, угробил нас, фуфло в погонах.

Пабст хотел его пристрелить, но не успел нажать на курок — ему в спину всадил подряд три пули командир взвода. Пабста оттащили к дверце и сбросили вниз. А вертолет, брыкаясь, опадая в ямы и подскакивая на горках, невидимых для людей, медленно и обреченно начал спускаться вниз, в долину.

— Неужели раньше не могли прикончить? — прошипел пилот солдатам. — Если не сядем, всех в аду достану, сукины деточки…

Постепенно над плато рассеивались дымы, погасли костры на месте крушения вертолета. Новый свежий снег прикрыл все раны, всю кровь и тела, оставшиеся здесь. Жингаши заново прихорошился и засверкал удовлетворенно, мирно и спокойно под высоким, ярчайшим горным солнцем.

Эпилог

ТЯНЬ-ШАНЬ

(Апрель 1994 года)

«Уезжай, уезжай, уезжай,

так немного себе остается,

в теплой чашке смертей помешай

эту горечь, и голод, и солнце.

Что с ней станет, с любовью к тебе,

ничего, все дольешь, не устанешь,

ничего не оставишь судьбе,

слишком хочется пить в Казахстане»

И. Бродский, 29 июня 1961 г

Ничего другого так не ждала, никогда, как весны в этом году. А сегодня с утра почувствовала, что пахнет теплой землей, в речке воды стало в два раза больше. Под елью, сквозь сухую хвою пролез первый росток лопуха. На жирном, важном черноземе нашла два первых подснежника. Маленькие, с чистыми чуть голубоватыми бутонами — чудом удержалась, чтобы не сорвать. Сын, неукротимый негодник, нашел их после нее, а сорвал первым. Прибежал, показав в кулачке уже смятый стебелек.

— Мама, я первый нашел!

— Нет, я их уже видела, у трех рыжих камней, да? Я срывать пожалела.

— Ты не хитри! Договорились, кто найдет и принесет, тот посуду не моет! Будешь обманывать, папе скажу, а он выздоровеет и как задаст тебе.

Марина не выдержала, с намерением задать по загорелой попе сына вышла из кухни за порог. Но Тимурка уже вовсю удирал по лесу: босой, голенький, если не считать шорт, перешитых из ее износившейся рубахи. Она бы его догнала, бегала не хуже шестилетнего сына. Но на завтра назначили выход, а дел и сборов никак не уменьшалось…

В те дни они с Евсеем и сыном прятались в зарослях облепихи, в оврагах на подступах к плато Жингаши. Тимурке скармливали мороженые ягоды, намешивая их с сахаром, а сами следили за военными. Они прилетели на вертолетах, с собаками, десятки и десятки людей. Копались в завалах снега на плато, в обгорелых остатках разбившегося вертолета. Находили и доставали из завалов трупы, подолгу собирая, иногда по кусочкам, каждый.

Когда нашли Черного Альпиниста, чудом сохранившегося лучше других (его труп упал в стороне от взорвавшегося Ми-24), Евсей заплакал, а Марина шепотом умоляла его остаться, не выдавать их, не кричать. Старику хотелось отнять тело…

Потом, через месяц, сходив в город на разведку и за продуктами, он рассказал ей, какое шоу устроили власти с истерзанным трупом Сашки: возили на грузовике по площадям, показывали подолгу по всем каналам городского телевидения, почти в обнимку с изуродованным телом без устали позировал Бекболат Амиртахович. А после него — и все остальные министры. Словно весь город страдал некрофилией. Напоследок останки бросили толпе на площади Республики, люди, молодые и старые, рвали мертвого на куски, на клочья, пока от Сашки ничего не осталось…

А поздним вечером, когда военные прекратили поиски до утра, улетели ночевать на турбазу, Марина и Евсей сами отправились на плато и на скалы искать. Искали Тахира. Перед этим произошел короткий, но решающий разговор:

— Евсей, если вам это неприятно, если вам тяжело, не надо мне помогать. И я, и Тахир во всем виноваты, из-за нас все случилось. Даже сейчас мы вернулись, и из-за этого умер Сашка, Черный Альпинист…

— Замолкни, ладно, — попросил ее старик. — Меня уже не волнуют старые счета, по ним заплачено. А Тахир твой, думаю, изменился за эти дни. И ты другая. Если спасем его, держи этого мужика двумя руками, он стоит того. И мне ничего другого не надо.

Нашел Тахира Евсей. Долго в темноте карабкался по непроходимым для нее кручам и стенкам, затем на секунду вернулся:

— Нашел. Очень плох, вряд ли спасем. Но попытаемся…

Взял у нее веревки, аптечку и снова ушел в темноту. Затем она снизу страховала спуск тела. До утра уйти не успели, снова затаились в зарослях. Военные долго не сдавались, раз за разом прочесывали скалы в поисках полковника Нугманова. К пустому дому Евсея летали вертолеты, прочесывали солдаты окрестности, пока кому-то сверху это не надоело и все вмиг убрались прочь, на турбазу. А через день и на турбазе не осталось ни одного человека. Им же предстояло спасать Тахира.

Старик неплохо разбирался в медицине, но вот хирургом заделался впервые, — надо было извлечь из Тахира четыре пули, обработать и зашить шесть огнестрельных ран, а сколько более простых — они и не считали. В первый месяц после операции каждый день ждали, что он умрет, так был плох. Неделя за неделей лежало на кровати желтое иссохшее тело, чуть теплое, даже в полной тишине ночи нельзя было услышать, дышит ли оно. Марина обмывала его каждый день, а когда появились пролежни, начала растирать, массировать кожу. Из ран сочился гной, на бинты перевели все тряпки (а запас их был невелик), не успевала менять и стирать простыни, — а они, проклятые, толком не отстирывались, так и оставались с розовыми и желтыми разводами. Стирала их Марина у речки, на камнях, натирая песком и отбивая увесистой дубинкой, которую вырезал для нее Евсей.

Она научилась многому.

Если перечислять, чему конкретно, можно устать и сбиться, а до главного не дойдешь. Научилась быть санитаркой и медсестрой, делать уколы (когда Евсей шприцы и лекарства добыл в медпункте турбазы), дежурить сутками не засыпая, а с утра начинать хлопоты по хозяйству. Бегать на лыжах, терпимо гонять на слаломных, стрелять и даже попадать в дичь. Зимой неделю болел и старик, он понемногу сдавал в эти месяцы, и его обязанности вдруг навалились на ее сутулящиеся под гнетом забот плечи. Но она выдержала. С третьей попытки добыла зайца, потом сурка, потом пару горлинок. А когда в марте Тимурка умудрился подстрелить двух кегликов, радовались уже все вместе: и Евсей, и она, и Тахир. В марте он впервые вышел за порог комнаты, а через день — из дому. Как раз Тимурка плескался в реке, Тахир увидел это, распереживался, закричал, — а пацан гордо заявил, что и зимой каждый день купался вместе с Евсеем. Что дедушка его закаляет, голым на пять-десять минут выпускает, в снегу заставляет кататься. И факт остается фактом: болезненный, с плохими легкими Тимурка остался в прошлом, — теперь он вообще не болел. Ни разу за шесть месяцев, проведенных в горах, в плохо отапливаемом доме (а пока ремонтировали дом после пожара — жили в сарае), при достаточно скудной и однообразной пище.

Она научилась терпению. Терпеливой надежде и терпеливой вере. Ей не надо было теперь ни о чем мечтать, она была готова к любому повороту, любым напастям, и самая мелкая случайная радость принималась как чудо. Весь ноябрь они ждали, когда нагрянут к Евсею военные, сделали потайную дверь, держали уложенными рюкзаки и носилки — спасаться с раненым в горах. Даже нашли и приготовили для возможной эвакуации пещеру на противоположном склоне Жингаши. В пещере неугомонный Тимурка нашел и мумие — если бы не оно, кто знает, выкарабкался бы Тахир…

Она научилась покою и любви. Не страстям, не эмоциям, а тихому терпению и мужеству научилась. И это теперь называла любовью. Простила и ждала, верила в прощение для себя, добивалась его. И он, словом не обмолвившись о прошлом, тоже простил ее.

Когда снег в долине понемногу сошел, оставшись лишь отдельными грязными кучами, Тахир стал каждый день выходить на прогулки. Спешил окрепнуть, чтобы справиться с походом. Евсей подсказал им, как выбраться отсюда. Через два перевала обычным туристическим маршрутом номер четыре (им, кстати, попали к Евсею в ноябре неудачливые молодожены Игорь и Оля. Олю Евсей тогда сумел спасти, в больнице ей грозила ампутация ступней, но тоже обошлось). Попав на Иссык-Куль, они могли на перекладных добраться до Бишкека, а там уже поездами или на самолете куда подальше. Прочь из Азии, из Казахстана, из места, где им был уготован ад. В этом желании они были единодушны.

Уговорить Евсея идти с ними Марине не удалось, хотя очень старалась. Он объяснил отказ просто:

— Мне здесь лучше, чем где бы то ни было.

А потом настал день, когда трое — Тахир, Марина и маленький турист Тимурка пошли прочь из дома Евсея. Евсей не провожал, даже не вышел на порог. Пожал руку Тахиру, буркнул и кивнул Марине, дал Тимурке легкий подзатыльник. Пацан смело стукнул деда кулаком по колену, но тот стерпел молча.

Вид у них был, как у путешествующего семейства очень бедных хиппи. Первой пошла Марина, — раньше старик несколько раз водил ее по этой тропе, показывал и рассказывал, как и по каким приметам держать путь. Тахир слишком набил рюкзак, гордость не позволяла нести меньше, чем жена, теперь терпел и мучился. У Тимурки тоже была своя поклажа, но это не мешало ему забегать вперед, путаться под ногами, осыпать родителей градом вопросов. Как обычно, первый день маршрута в горах должен был стать самым трудным, а дальше уже втянутся, перетерпят и привыкнут. Они знали это, а солнца почти не боялись, — каждый из троицы стал черным от загара не меньше, чем сам Черный Альпинист. И волосы у всех троих были белыми и пушистыми от солнца.

Content

Юрий Ищенко
ЧЕРНЫЙ АЛЬПИНИСТ

Пролог

Часть первая ПОДЪЕМ (Жингаши, август 1987 года)

Глава I ОКРАИНА АЛМА-АТЫ

Глава 2 ЦЕНТР ГОРОДА

Глава 3 ДЕНЬ ТУРИСТА НА ТУРБАЗЕ

Глава 4 ПОДЪЕМ НА ЖИНГАШИ

Часть вторая ПРОЧЬ ИЗ МОСКВЫ (Москва, осень 1993 года)

Глава 1 ВЕЧЕР В ОКТЯБРЕ

Глава 2 СВОЙ СРЕДИ ЧУЖИХ

Глава 3 НОЧЬ В ОКТЯБРЕ

Часть третья ПЕТЛЯ ПОВЕРХ РОДНОГО ОЧАГА (Алматы, осень 1993 года)

Глава 1 ВОЗВРАЩЕНИЕ В НЕЗНАКОМОЕ МЕСТО

Глава 2 ЧУЖОЙ СРЕДИ СВОИХ

Глава 3 МАТЬ И СЫН

Глава 4 ЖУРНАЛИСТ

Глава 5 ВСТРЕЧИ У МОГИЛЫ ОТЦА

Глава 6 ПОДГОТОВКА К ВОСХОЖДЕНИЮ

Часть четвертая СХВАТКА С ЧЕРНЫМ АЛЬПИНИСТОМ (Тянь-Шань, осень 1993 года)

Глава 1 МЕРТВАЯ ТУРБАЗА

Глава 2 МЕРТВАЯ ТУРБАЗА (Продолжение)

Глава 3 ШАЙТАНЫ

Глава 4 УТЕХИ МОЛОДЫХ

Глава 5 ВТРОЕМ

Глава 6 МЕРТВАЯ ТУРБАЗА (Окончание)

Глава 7 МОГИЛЫ ПЛАТО ЖИНГАШИ

Эпилог ТЯНЬ-ШАНЬ (Апрель 1994 года)