Александрова, Наталья

Возвращение снежной королевы

© Н. Александрова

© ООО «Издательство АСТ», 2015

* * *

Из-за поворота тропы показался пологий склон с раскинувшимся по нему горным селением.

Точнее, с тем, что совсем недавно было горным селением, селением, где паслись тощие козы и облезлые овцы, играли смуглые черноглазые дети, занимались домашними делами до самых глаз закутанные в черное женщины.

Теперь только столбы горького сизого дыма поднимались к близкому небу от развалин, в которые превратились неказистые хижины. На выжженной, черной от золы земле там и тут валялись бесформенные окровавленные груды тряпья, в которых невозможно было узнать человеческие существа.

Возле самой тропы валялась немудреная самодельная игрушка – вырезанная из дерева лошадка, похожая на мохнатых неприхотливых лошадей, привыкших делить с хозяевами тяготы жизни в этих скудных горах…

И всюду – столбы сизого дыма, поднимающиеся к выжженному блекло-голубому небу, и какой-то назойливый стук, от которого никуда не скрыться, никуда не спрятаться…

От которого Лера наконец проснулась.

Она села на узкой дорожной полке, тряхнула головой, словно стряхивая с себя остатки тяжелого навязчивого сна.

В купе, кроме нее, был только толстый немолодой казах, накануне долго и со вкусом объяснявший красивой попутчице, как много у него баранов и коней, какая у него огромная юрта, какой он богатый и влиятельный человек у себя в степи. Сейчас он спал, широко открыв рот, и время от времени громко всхрапывал, не обращая внимания на стук в дверь купе.

– Владимир! – раздался за дверью заспанный голос проводника.

– Спасибо! – откликнулась Лера и спустила ноги на пол.

За окном уже появились знакомые силуэты куполов, золотые среди осеннего золота листвы.

Лера вышла на перрон и огляделась.

Все было как месяц назад, когда она приехала сюда из Питера. Только она очень изменилась за прошедший месяц… месяц? Да и того-то не прошло, а она стала совсем другим человеком! Тогда она мечтала только о том, чтобы спрятаться, затаиться, пересидеть опасность в самом глухом углу, чувствовала себя загнанной дичью, по следам которой спешат охотники…

Сколько всего произошло за это время! Митька, цыгане-лавари, кровавая разборка в лесу на линии Маннергейма… сколько крови пролито! Сколько людей погибло! Она выжила, выстояла, но стала другим, совсем другим человеком – холодным, расчетливым, мстительным. Настоящей Снежной королевой. Не зря говорят – все, что нас не убивает, делает нас сильнее.

По перрону торопливо проходили пассажиры. Ближе к концу платформы со скучающим видом стояли два мента – один показался Лере знакомым. Она даже замедлила шаг, опустила голову, чтобы не встречаться с ним взглядом. Впрочем, при ее заметной внешности это было совершенно бесполезно. Рост – метр восемьдесят, длинные белые волосы, глаза цвета голубого льда…

Менты внимательно поглядывали на пассажиров, настороженно переговаривались. Когда Лера поравнялась с ними, тот, что показался ей знакомым, шагнул навстречу, засиял, как медный самовар, и пропел, растягивая звуки:

– О-о! Ко-ого я вижу! Никак Но-ора!

Лера не выносила, когда ее называли таким именем. Тем более незнакомые, или почти незнакомые люди. Но сейчас нужно было соблюдать осторожность, избегать прямого конфликта, и она приветливо улыбнулась в ответ:

– Здорово, лейтенант! Как дела? Как служба? – и сделала попытку пройти мимо стражей порядка. Однако второй милиционер обошел ее, встал на пути, нацепив на лицо дурацкую ухмылку, и проговорил негромко, чтобы не слышали посторонние:

– Зайдем к нам на пост, разговор есть!

– Какой еще разговор? – Лера все еще пыталась пройти, но менты подхватили ее с двух сторон и повели вправо от перрона.

– Мальчики, вы чего? – прошипела Лера, стреляя глазами по сторонам. – Вы спросите у Павла Васильича, у майора Комова, мы с ним друзья…

– Да мы же разве не знаем? – разливался тот, чье лицо показалось Лере знакомым. – Мы очень даже хорошо знаем! Нам как раз Павел Васильич и велел тебя встретить, честь по чести, чтобы никаких у тебя проблем не было… ты у нас минутку посиди, кофейку выпей, или другого чего, а он тут как раз и подъедет… Только он теперь не майор вовсе, а подполковник – радость у нас, повышение по службе…

– Никаких проблем? – выхватила Лера из его речи важное слово. – Каких еще проблем? У меня никаких проблем и нету!

– Ну и отлично! Посидишь у нас полчасика, поговоришь с Павлом Васильичем, и все будет тип-топ! Может, он хочет, чтобы ты его лично с повышением поздравила…

Они ввели ее в тесную комнатенку милицейского поста. Заплеванный пол, пара столов в зеленой облупленной краске, несколько стульев. В дальнем от двери конце комнаты – решетка «обезьянника». За столом сидел, тупо уставившись в газету, капитан с помятым обиженным лицом. При виде вошедших он поднял глаза и заулыбался:

– О! Какие гости! Коновалов, стульчик протри, а то у нас, сам знаешь…

Знакомый лейтенант кинулся носовым платком вытирать один из стульев, подставил его Лере. Лера опустилась на стул, вопросительно взглянула на капитана:

– Ну, и что весь этот цирк должен значить?

– Павел Васильевич лично просил встретить и позаботиться! – проговорил капитан, уважительно подняв палец. – А он такой человек… такой человек…

Кого-кого, а Павла Васильевича, майора, теперь подполковника Комова, Лера знала как облупленного. Толстый, приземистый милиционер с широким нездоровым лицом, похожим на коровье вымя, помог Ласло Клоуну разделаться с азербайджанской группировкой и подобрать под себя наркоторговлю во Владимире. Но от Комова можно было ждать любого предательства, любой пакости.

– Коновалов, угости гостью! – не унимался капитан. – Что ты как неродной? Она ведь с дороги!

На столе перед Лерой появилась бутылка коньяку, тарелка с нарезанным сыром, лаваш, зелень.

– Угощайся, красавица! – Капитан сковырнул с бутылки крышечку, плеснул в стакан. – Не сомневайся, все свежее, торгаши с рынка спозаранку принесли!

– Спасибо, по утрам не пью! – Лера взяла кусок сыра, травы. – Так что там Комов?

– Щас!

Капитан ловко выхватил из кобуры мобильник, откинул крышечку, подобострастным голосом сообщил:

– Она у нас! Слушаюсь! Так точно!

Убрал телефон и проговорил с придыханием:

– Через пять минут будут!

– Эй, мусора, совесть имейте, дайте похмелиться! – раздался из-за решетки «обезьянника» тоскливый сиплый голос. То, что Лера приняла за груду тряпок, зашевелилось, поднялось на ноги и оказалось грязным небритым стариком.

– Уймись, Короедов! – лениво отозвался капитан. – Имей в виду, будешь выступать – отметелим! Одно только тебя спасает – обувь пачкать неохота!

– Налили бы пять грамм! – не сдавался старик. – Вы что, изверги, что ли?

– С каким контингентом приходится возиться! – Капитан с тяжелым вздохом повернулся к Лере. – А что же вы не угощаетесь? Может быть, кофейку?

– Кофейку – это можно. – Лера с напускной беззаботностью откинулась на спинку стула, настороженно оглядывая помещение пикета. Все происходящее ей определенно не нравилось, особенно наигранная угодливость и гостеприимство ментов.

– Коновалов, слышал? Сделай девушке кофе! Хорошую банку возьми, которая для начальства!

Лейтенант засуетился, поставил чайник, достал из ящика стола банку растворимого кофе.

В это время дверь пикета распахнулась, невысокий кривоногий милиционер втолкнул в комнату толстую пожилую цыганку в пестрой оборчатой юбке, обметающей грязный пол, и бренчащих монистах на необъятной груди.

– В чем дело, Диденко? – поморщился капитан. – Говорил же я тебе – не таскай сюда цыган! Ты же знаешь – от них одна антисанитария, да и договорились мы с ихним главным…

– А чего она оскорбляет при исполнении? – проныл милиционер. – И дряни всякой нагадала… что жена от меня к какому-то блондинчику бегает… пускай посидит часок в «обезьяннике», подумает насчет своего гадания…

– Ну пускай… – согласился покладистый капитан. – Только ты бы лучше насчет жены побеспокоился!

– Какой жены! – возмутился Диденко. – Николай Алексеевич, неженатый я! А эта нагадала… значит, врет все! Мошенничество одно, а не гадание!

– Это ты по паспорту неженатый, – гулким басом вклинилась в разговор цыганка. – А с Нинкой своей третий год живешь! Это всему городу доподлинно известно!

– А это до тебя касается? Касается? – Диденко ткнул цыганку в бок и поволок к «обезьяннику». Проходя мимо Леры, гадалка как бы нечаянно задела ее, быстро коснулась руки. Лера почувствовала, как в ладонь к ней переместилась скомканная бумажка.

У капитана в кобуре заиграла бессмертная «Мурка». Он вытащил мобильник, поднес к уху, тут же вскочил, отошел в дальний угол и вполголоса заговорил.

Лера покосилась на Коновалова, развернула бумажку и прочитала криво нацарапанные буквы: «Сыгыдыр».

Она знала это слово, за недолгое время, что общалась с цыганами, запомнила – это значило опасность, шухер. Сыгыдыр – говорили вполголоса цыгане, если мирное застолье грозило перерасти в кровавую поножовщину или если приближалась машина с ментами, назревала облава…

– Капитан, – кокетливым тоном проговорила Лера, поправляя волосы. – А где у вас тут приличная девушка может попудрить носик?

– У нас тут «пудрой» лучше не баловаться, – усмехнулся капитан. – А если туалет – так он вон там, налево по коридору! Коновалов, проводи девушку!

– Да уж как-нибудь обойдусь без провожатых! – Лера развязно ухмыльнулась, встала и, покачивая бедрами, двинулась в указанном направлении.

Туалет в пикете оказался именно такой, какой Лера ожидала увидеть, примерно такой же, как лет тридцать назад, – облезлая масляная краска стен, матерные надписи от пола до потолка, проиллюстрированные соответствующими рисунками, покрытая паутиной трещин плитка на полу, эмалированная раковина в сколах и потеках ржавчины, две кабинки с болтающимися дверцами. Лера захлопнула за собой входную дверь и закусила губу: изнутри эта дверь не запиралась даже на самую примитивную задвижку. Она повернула допотопный медный кран, зачерпнула ржавой воды и ополоснула лицо. Ей нужна была свежая голова, чтобы найти выход из этого положения.

Менты держатся с ней уважительно, как с важной персоной, но не отпускают, ждут своего главного. А Комов – человек скользкий, от него можно ждать чего угодно… да тут еще цыганка с ее предупреждением… нет, по-любому надо отсюда уходить!

Только вот как?

В дальнем конце помещения имелось небольшое окошко, замазанное белой краской, но через протертые в этой краске лунки была видна железная решетка. Здесь не выберешься…

Думать, думать, и думать быстро – скоро менты ее хватятся, и дисциплинированный лейтенант Коновалов отправится на поиски!

Из коридора донеслись крики, шум скандала.

– Говорят тебе – мне надо! – расслышала Лера гулкий бас старой цыганки. – Я старый человек, долго терпеть не могу! Или ты хочешь, чтобы я это прямо здесь делала?

– Да пошла ты! – вяло отлаивался кто-то из ментов.

Шум прокатился по коридору, дверь распахнулась, в туалет вкатилась цыганка, пестрые юбки раздувались, как паруса корабля, мониста гневно бренчали. Вслед за цыганкой попытался сунуться бдительный лейтенант Коновалов, но тетка сунула ему под нос огромный кулак и покрыла таким многоэтажным матом, что молодой милиционер вылетел в коридор как ошпаренный.

Цыганка повернулась к Лере, сверкнула темными и выпуклыми, как маслины, глазами и выпалила:

– Эй, молодая-красивая, быстро давай!

– Чего – быстро, бабушка?

– Какая я тебе бабушка? – Цыганка явно обиделась. – Мне всего-то тридцать девять! Меня Мама Шоша называют! Быстро переодевайся!

Она задрала свою пеструю юбку, под ней оказалась еще одна, примерно такая же. Стащив ее, цыганка протянула Лере.

– Надевай, надевай, беленькая! Чего стоишь, чего глаза таращишь? У нас времени нету!

С этими словами она стянула со своего необъятного торса черную кофту в пунцовых розах, под которой оказалась зеленая майка, расшитая блестками и стразами. Эту майку цыганка стащила через голову и кинула Лере:

– Ну, краля, не тормози! От себя отрываю! Знаешь, сколько я за эту кофточку заплатила?

– Мне же это будет велико… – протянула Лера, вертя в руках цыганские обновки.

– Ой, да я же на тебя не могу! – Цыганка закатила глаза к потолку. – Велико ей будет! Нашла чем гордиться! Хорошего человека должно быть много, а хорошей женщины – особенно… Из большого не выпадешь! Кушачком прихвати!

– А зачем это… – попыталась спросить Лера, послушно влезая в просторную юбку и натягивая сверкающую футболку. – Все равно отсюда не выйти…

– Ты делай, что тебе Мама Шоша велит! Некогда разговоры разговаривать! – оборвала ее цыганка. – Вот тебе платок, волосы свои белые спрячь, а то тебя за версту видать!

Лера перестала сопротивляться: энергии у цыганки хватало не только на них двоих, а на целый табор. Прихватив пышную юбку матерчатым пояском, она обмотала голову пестрой цыганской шалью, завязала узлом на груди.

– Ну вот, теперь ты – настоящая рома! – удовлетворенно проговорила цыганка, окинув ее материнским взглядом. – Следи за дверью, как бы мент не притащился!

Мама Шоша подлетела к окну, поддела корявым пальцем шпингалет, распахнула рассохшиеся створки.

– Там решетка! – проговорила в спину ей Лера.

Но цыганка, похоже, знала здесь все как свои пять пальцев – видно, привокзальный пикет милиции был для нее как родной дом. Что-то прошептав, она ухватилась за решетку и без видимого усилия вынула ее из пазов.

– Ну, беленькая, теперь – ходу! – выпалила она, повернувшись к Лере. – Только на свадьбу не суйся, там тебе делать нечего!

– На какую свадьбу? – переспросила Лера, подбегая к окну.

Но цыганка ничего ей не ответила. Она подсадила ее на подоконник и перекрестила.

Лера спрыгнула, едва не подвернув ногу, и оказалась в глухом переулке позади пикета милиции. Вдоль неровного тротуара в трещинах и колдобинах буйно разрослись пыльные лопухи и крапива. По противоположной стороне переулка трусила по своим делам рыжая собака с вываленным малиновым языком. Лера огляделась и двинулась в сторону от вокзала.

За спиной у нее что-то брякнуло, она оглянулась и увидела цыганку, которая поставила на место решетку и захлопнула окно.

Из-за угла здания показался озабоченный милиционер средних лет. Он куда-то явно спешил и скользнул по Лере равнодушным взглядом.

– Эй, молодой-красивый, дай руку, погадаю! – загнусавила Лера, схватив мента за локоть. – Все тебе расскажу, ничего не скрою! Любит тебя красавица, красота писаная… а вот от начальства тебе скоро будут большие неприятности!

– Отвяжись! – Мент раздраженно вырвал локоть, выругался и прибавил шагу.

Лера усмехнулась и направилась своим путем.

Возле ворот хорошо знакомого дома, где обитал главарь цыганской группировки Ласло Клоун, царило необыкновенное оживление. Тихая, сонная в обычные дни улица была перегорожена «шестисотыми» «мерседесами» и другими дорогими машинами, среди которых удивительно неуместно смотрелись цыганские кибитки, обвешанные коврами и яркими шалями. Лера пробралась к воротам, толкнула калитку… и ее схватила за плечо сильная мужская рука.

– Эй, рома, а тебя кто приглашал? – проговорил знакомый голос.

Лера оглянулась и увидела ближайшего помощника Ласло – толстяка Шандора.

– Шандор, это же я! – проговорила она вполголоса.

– Ох! – Толстяк выпустил ее руку, хлопнул себя по ляжкам. – А я-то смотрю – кто идет? Вроде знакомая рома, а не признал! Ну, ты молодец – хорошо принарядилась! Совсем как цыганка стала! А мы уж и не думали тебя увидеть…

– Где Клоун? – оборвала Лера его излияния. – Мне ему важные вещи рассказать надо!

– Расскажешь, расскажешь! – Шандор усмехнулся. – Только не сейчас! Сейчас он тебя слушать не станет!

– Это почему же?

– Потому что сегодня свадьба у него! – И Шандор широким жестом обвел двор.

Только сейчас Лера разглядела яркое, праздничное убранство цыганского жилища и поняла причину необыкновенного оживления на улице.

Посреди двора был раскинут пестрый шатер, внутри которого стояли длинные столы, накрытые яркими скатертями и ломящиеся от снеди и выпивки. Из окон большого бревенчатого дома, в котором обитал Ласло со своими приближенными, свешивались пестрые ковры и неслась громкая музыка. Через двор во все стороны носились цыганки с подносами и бутылками.

Дом цыганского главаря, и прежде поражавший ее вульгарной провинциальной пышностью, сегодня был разукрашен, как новогодняя елка.

– Что, никак, Клоун на Жуже решил жениться? – поинтересовалась Лера.

– Какое там! – Шандор усмехнулся и махнул рукой. – На что ему Жужа? Она – девушка испорченная, а невеста цыгана должна быть чиста, как ангел, как цветок, как горный ручей! Жужу в табор отослали, от греха подальше! Она девка горячая, что огонь, ну и убрали ее, чтобы чего не устроила… Ласло женится на дочке цыганского барона из Ростова. Девочке тринадцать лет…

– Разве можно так рано? – прищурилась Лера. – Она же еще ребенок!

– У нас, лаварей, – свои законы! – приосанившись, проговорил Шандор. – И цыганки рано взрослеют. Цыганка в тринадцать лет – это уже женщина, горячая, как огонь! Кроме того, – добавил он не так громко, – отец за ней хорошее приданое дает…

– А ну вас, с вашими законами… – отмахнулась Лера. – Куда ты меня ведешь-то?

– Посидишь с мамой моей. На свадьбу тебе не надо, у невесты родичи горячие, неприятность выйти может! Да и вообще, лучше, чтобы пока никто не знал, что ты вернулась.

Лера не поняла его последние слова, но решила воздержаться от лишних вопросов.

Шандор провел ее к отдельному домику, поместившемуся в глубине двора, впустил в маленькую комнатушку. Здесь в глубоком кресле восседала величественная старуха с прикрытыми глазами. Тяжелые морщинистые руки покоились на подлокотниках кресла.

Лера поздоровалась. Старуха повернулась в ее строну, что-то прошамкала по-цыгански, тяжелые веки поднялись, и Лера увидела тусклые белесые бельма.

– Не беспокойтесь, мамо! – ласково проговорил Шандор. – Девушка посидит с вами. Ей на свадьбу нельзя.

– Пускай сидит! – позволила старуха. – Мне-то что? Мне уже никто не мешает…

На дворе темнело, сразу в нескольких концах его запылали костры.

– Можно включить свет? – попросила Лера.

– А тут света и нет! – усмехнулся Шандор. – Маме он ни к чему. Для нее свет давно уже погас! Могу свечку принести, да, думаю, не стоит. Посидите в темноте…

Занавесок на окнах не было, и Лера не стала спорить.

За окном стало оживленнее – видимо, свадьба подходила к кульминации. На середину двора вышел рослый статный цыган средних лет в малиновой жилетке поверх черной шелковой рубахи, в обеих руках он держал по открытой бутылке шампанского, Лера разглядела знаменитые этикетки «Вдовы Клико». Цыган проговорил что-то на своем языке, поднял бутылки над головой. Рядом с ним стояли четверо мальчишек пяти-шести лет в черных костюмах-тройках. Они что-то закричали, и Лера заметила странный блеск их зубов.

– Что это у мальчишек – брекеты? – спросила она у Шандора.

– Зачем – брекеты? – усмехнулся тот. – Брюлики!

– Какие брюлики? – не поняла Лера.

– Обыкновенные, по несколько карат! – гордо проговорил Шандор. – В богатых цыганских семьях так принято – мальчикам в молочные зубы вставляют бриллианты, чтобы каждый видел, какие мы богатые!

– А что это – все кибитки на улице оставили, а одна – прямо посреди двора стоит? – Лера показала на увешанную пестрыми шалями кибитку с задранными к небу оглоблями. Рядом с ней на табурете лежали расписной хомут и узорчатая плеть.

– Это – на тот случай, если невеста окажется не девушкой, – пояснил Шандор. – Тогда старики на ее отца этот хомут наденут, в кибитку его запрягут, и будет он родню жениха по всему городу катать, пока не свалится!

– Ну и дикие же вы люди! – усмехнулась Лера.

– Почему дикие? – обиделся Шандор. – За дочками нужно как следует смотреть!

– Теперь понимаю, почему их так рано замуж выдают! В хомут лезть неохота…

Из большого дома вышел в окружении свиты Ласло Клоун. На нем был белый костюм с алой розой в петлице, красная цыганская рубашка, черные волосы гладко зачесаны назад, глаза лихорадочно блестели – явно он успел принять не одну дорожку кокаина.

Из шатра навстречу ему седой осанистый цыган в дорогом костюме в узкую полоску, с массивной серьгой в ухе и толстой золотой цепью на шее, вывел под руку тоненькую девочку в белоснежном кружевном платье. Глаза у невесты тоже блестели, только Лере показалось, что они блестят от слез.

Цыган в малиновой жилетке еще выше поднял бутылки «Вдовы Клико» и обдал молодых пенистыми струями шампанского. Невеста взвизгнула, Ласло рассмеялся пьяным смехом.

Отец невесты что-то гортанно выкрикнул, и тут же на середину двора вылетел молодой цыган в красной шелковой косоворотке. Опустившись на одно колено, он запрокинул голову, протянул руку, и кто-то из соплеменников подал ему гитару.

Все затихло.

Молодой цыган перебрал струны и запел высоким серебряным голосом что-то надрывное, полное муки и страдания.

– Это «Сибирская», – вполголоса пояснил Шандор. – У каждой цыганской семьи есть своя песня, так вот у той семьи, откуда невеста, – это «Сибирская». Он поет, как цыганский табор гонят по сибирскому тракту в глухую тайгу… мало кто из чужих слышал эту песню! На концерте или по радио такое не поют, только среди своих! – И Шандор значительно взглянул на Леру.

Певец пропел куплет, и весь двор грянул припев.

Отсветы костров играли на смуглых лицах гостей, на малиновых и черных рубашках цыган.

Молодой цыган затянул второй куплет. Лера заметила, как смотрела на него невеста, и покосилась на Шандора.

– Это парень из ее табора, – процедил тот сквозь зубы. – Ох, не пришлось бы старому барону надевать хомут!

«Сибирская» кончилась, жалобно отзвенели последние аккорды гитары, и гости расселись за многочисленными столами.

Родичи жениха и невесты сидели отдельно, и они ревниво следили за тем, чтобы все яства и напитки поровну разносились на обе стороны, чтобы ни одному из кланов не было причинено обиды.

По кругу между столами пошла толстая старая цыганка с серебряным подносом в руках. Каждый, мимо кого она проходила, бросал на этот поднос золотые украшения или пачки денег.

– Молодым на обзаведение! – пояснил Шандор.

Кто-то из людей Ласло бросил на поднос увесистый пакет кокаина, и родственники невесты неодобрительно зашушукались.

– Надо и мне туда идти, свой подарок отдать, чтобы не обидеть молодых! – С этими словами Шандор покинул комнату.

Лера как завороженная продолжала следить за цыганской свадьбой.

Гости один за другим выходили из-за стола, чествовали молодых песней или танцем. Для цыган это был такой же дорогой подарок, как деньги или золото.

Вдруг возле ворот поднялся шум, и в освещенном кострами круге появился хорошо знакомый Лере человек – в мешковатом костюме, как будто с чужого плеча, с плоским невыразительным лицом, похожим на коровье вымя… старый знакомый, подполковник Комов!

Лера порадовалась, что в их комнате не зажжен свет и ее нельзя увидеть с улицы. Она напряглась и прижалась к стеклу, стараясь не пропустить ни слова.

Ласло вышел из-за стола навстречу Комову, обнял его, провел к столу и усадил на почетное место рядом с цыганским бароном, отцом своей невесты.

– Павел, друг дорогой! – приговаривал он, картинно встряхивая длинными волосами. – Молодец, что пришел! Это большая честь для меня! Честь для всех нас! Посиди со мной на моем празднике, выпей нашего цыганского вина!

– Что ж ты меня не пригласил? – громко, на весь двор отозвался Комов. – Ну да ничего, я не обидчив, сам пришел, без приглашения! Не прогонишь, Ласлик?

– Что за слова ты говоришь! Ты же – мой дорогой друг! – Ласло щелкнул пальцами и крикнул старому седому гитаристу: – А ну, величальную!

Гитарист подошел к Комову, перебрал струны и затянул:

– Выпьем мы за Павла, Павла дорогого, где еще видали молодца такого…

Ласло подал подполковнику полный фужер водки, и вся свадьба дружно грянула:

– Пей до дна, пей до дна, пей до дна…

Комов поднялся, неловко сжимая фужер сильной короткопалой рукой, и проговорил:

– Ну, Ласлик, я на тебя обиды не держу! За твое, значит, здоровье! Твое и твоей будущей супруги!

Он поднес фужер к губам, но вдруг быстро, настороженно огляделся и добавил с хитрой усмешкой:

– Водка-то не паленая? Не ослепну я от нее? Мне ослепнуть нельзя, я, это, за порядком должен в оба глаза следить, сам знаешь! Мне острый глаз нужен!

– Обижаешь, Паша! – нахмурился Ласло. – Водка самая лучшая, лучше не бывает!

– Да шучу, шучу я! Ты что – шуток не понимаешь? – И Павел аккуратно, не пролив ни капли, влил в себя содержимое фужера.

На середину освещенного пространства вышел старый цыган с длинными седыми волосами, собранными на затылке в конский хвост, и громко воскликнул:

– Гей, ромалы! Что-то скучно мы веселимся! А ну, зажжем костер выше неба! Чтобы сердцам было жарко, чтобы тучи подпалить, чтобы луну поджарить! Станем плясать да через этот костер перепрыгивать, как наши деды-конокрады, как настоящие цыгане прошлых времен! Прыгали они через костры, чтобы грехи свои спалить, чтобы кровь свою разгорячить! А ну – танец молодых!

Из-за стола поднялся высокий худой парень со смуглым, словно обожженным адским пламенем лицом, прижал к щеке маленькую старинную скрипочку, тронул ее смычком, заставив струны заплакать, зарыдать горькими слезами. Рядом со скрипачом встали два гитариста – толстый, с густой черной бородой, и старый, с одним глазом на морщинистом лице. Заговорили гитары, перебивая друг друга, перекликаясь серебряными струнами.

Ласло выскочил из-за стола, лихо сбросил на землю белый пиджак, зажал в зубах красную розу, закачался, как тонкое дерево на ветру и пошел по кругу под старую таборную мелодию. Обошел круг, остановился перед своей малолетней невестой, звонко прищелкнул каблуками и протянул ей розу.

Тоненькая девочка поднялась из-за стола, скромно опустила ресницы, взялась за розу двумя пальчиками и поплыла за своим женихом, склонив голову к плечу.

Вся свадьба запела, зарыдала на незнакомом языке, не сводя глаз с молодых. Вдруг невеста громко ойкнула и выпустила цветок, прижала пальцы к губам – на них выступила капля крови – видно, от укола об острые шипы.

– Плохая примета, – прошамкала в темноте рядом с Лерой старуха, мать Шандора.

– Все-то вы, бабушка, видите! – удивилась Лера, покосившись на нее. – Лучше зрячего!

Открылась дверь, и в прямоугольнике неверного пляшущего света от костров появился толстый силуэт Шандора.

– Я поесть принес, – вполголоса сообщил он, – ты с дороги голодная, наверно.

Она и правда безумно хотела есть. И еще пить и вымыться. Но кутерьма со свадьбой затянется надолго, потом будет деловой разговор с Ласло, если он, конечно, будет способен, так что не скоро обретет она относительный покой.

Шандор поставил на стол тарелку с пирогами и две бутылки.

– В которой вода? – спросила Лера, она плохо видела в полутьме.

– Не хочешь, значит, за здоровье молодых выпить? – усмехнулся Шандор.

Показалось ли ей, что в голосе его прозвучала озабоченность?

– Просто пить очень хочется, – уклончиво ответила она.

Хотя перед этим цыганом можно было бы и не скрываться, он-то прекрасно знал, как она относится к Ласло Клоуну. У нее мелькнула мысль, что он очень много знает, во всяком случае, гораздо больше, чем думает Ласло. Хотя этот хлыщ, что вечно под кокаином, кажется, вообще ни о чем не думает – во всяком случае сейчас. Какие уж дела, когда неделю будут гулять. Нашел время играть свадьбу…

– Не скажи, – возразил Шандор; оказывается, последние слова она произнесла вслух, – это дело давно сговоренное, еще когда невесте лет шесть было. Семья у них богатая, так что откладывать никак нельзя. У нас закон такой, а закон нарушать нельзя, это святое.

Он нашел широкую чашку, налил туда вина, разбавив водой, накрошил мелко пирога и стал кормить старуху, ласково приговаривая что-то на своем языке. Старуха разевала рот без единого зуба, черный как могила. Лера налила себе вина, это оказалась крепкая домашняя настойка. Когда-то мама делала такую – на вишнях.

У них в саду росло большое дерево, Лере с ее высоким ростом было легко собирать ягоды. Она вдруг увидела воочию солнечный летний день, Женька сидит на вишне, она, Лера, принимает от него наполненное ягодами ведерко, а мама смотрит на них с крыльца, ласково щурясь, – непривычно оживленная, в светлом цветастом платке, и губы, вымазанные вишневым соком, улыбаются счастливо…

«Размечталась! – тут же одернула она себя. – Нашла время. Никого больше нет – ни мамы, ни братишки». Они все умерли, у нее, Леры, не осталось никого из родных. Она одна на этом свете и может рассчитывать только на себя. Так что не время распускаться.

Она прислушалась. Старуха говорила что-то шамкающим ртом, Шандор слушал, потом ответил ей уже не ласково, а серьезно и настороженно. Лера не понимала ни слова, но уловила интонацию разговора. Она, безусловно, была тревожной. Старуха внезапно крикнула что-то сердито, блеснули в темноте белые бельма. Шандор зарокотал что-то успокаивающе, старуха, однако, не вняла его словам, она резко отодвинула чашку, жидкость пролилась на пол.

Совершенно машинально Лера отставила вино – если что-то пойдет не так, нужно сохранить свежую голову. Шандор собрал остатки еды и вышел, лицо его было серьезным.

Лера уставилась в окно. Старуха в темноте попыхивала своей трубкой.

Музыка стихла, но казалось, что еще сам воздух звенит и рыдает, подпевая цыганской скрипке. Седовласый цыган хлопнул в ладоши, и наступила тишина.

– Пришел ваш час! – воскликнул старик звонким, молодым голосом. – Исполните то, что завещано нам всем дедами и отцами! Плодитесь, размножайтесь и будьте счастливы! Пусть родится у вас целый табор сыновей, смелых, как жених, и красивых, как невеста! Пусть не гаснут ваши костры!

– «Ой, мато, мато, мато…» – затянул низкий женский голос, и вся свадьба дружно подхватила:

– «Пьян я, пьян я, пьян я буду, трезвого трезвей, и в кустах зальется песней пьяный соловей…»

Дружки жениха подхватили Ласло под руки, подружки невесты повели за ним тоненькую девочку в кружевном подвенечном платье. Их подвели к крыльцу, втолкнули в дом, и вслед за ними вошли две сгорбленные дряхлые старушонки с узелками.

– Бабушка, – удивленно спросила Лера, – зачем это старухи пошли за молодыми?

– Таков наш обычай! – Мать Шандора поджала губы. – Молодые могли согрешить до свадьбы, а это – позор! Поэтому с ними будут два свидетеля – от семьи жениха и от семьи невесты. Они подтвердят, что невеста была девушкой…

– Ну и ну! – Лера только покачала головой.

Снова открылась дверь и вошел Шандор.

– Пойдем, устрою тебя на ночлег, – сказал он, – все равно до утра с Ласло нет возможности поговорить.

Она присмотрелась к нему в полутьме. Теперь он говорил совершенно спокойно. Жизнь научила ее не доверять никому, но в данный момент что оставалось делать? Отказаться и уйти, но куда? У нее в этом городе нет больше близких людей. Да не то что близких – вообще никаких. Нет безопасной крыши над головой. Придется довериться Шандору. Тем более вряд ли он ее отпустит.

Они вышли через кухню, прокрались в тени дома, потом мимо сараев и свежей аккуратно сложенной поленницы, обошли колодец. Шумную свадьбу слышно было и тут, попался им навстречу пьяненький русский мужичонка, разлетелся обниматься к Шандору, тот легонько двинул плечом, и мужичонка отлетел на пять шагов к кусту, еще не потерявшему листвы, да там и остался, мигом заснув.

– Сосед, – усмехнулся Шандор, – полгорода на свадьбе гуляет.

Они подошли к маленькому домику, окна его были закрыты глухими ставнями.

– Это старый дом, – сказал Шандор, отпирая проржавленный замок, – тут с весны никто не живет, сносить будем. Так что никто тебя не потревожит.

В сенях было темно, пахло затхлым, нежилым, запущенным домом.

«Перебьюсь как-нибудь одну ночь, – подумала она, – все равно деться некуда».

Шандор завозился в тесных сенях, задел ее локтем.

– Проходи в горницу-то, сейчас лампу найду! – с досадой, натужно проговорил он.

Лера потянула на себя скрипучую дверь. Комната тонула в полной темноте. И из этой темноты вдруг обрушилось на нее что-то мягкое и тяжелое. Лежа на полу, теряя остатки сознания, она успела услышать встревоженный голос Шандора:

– Ты чем ее долбанул-то? Череп не проломил?

– Нормально все, – ответил незнакомый голос, – у ней черепушка крепкая, да волосы еще спружинили. Оклемается!

Лера смутно ощутила, как кто-то взял ее за ноги, рука Шандора ухватила ее за плечи, она попыталась укусить эту руку, но ничего не вышло. Ее пропихнули в комнату, которая освещена была керосиновой лампой. Тени плясали на потолке, в полу зиял открытый люк подпола. Вместо лесенки были положены две доски, ее столкнули по ним, как с горки. Она упала на мягкое, и тут же крышка подпола захлопнулась, закрывая остальной мир. И сознание окончательно покинуло Леру.

Она не поняла, что очнулась. Просто в один момент услышала назойливый звон, как будто одновременно стрекотали тысячи кузнечиков. Она с трудом приподняла тяжелые веки. И ничего не изменилось. Ее окружала такая же звенящая тьма.

«Что это? – в панике подумала она. – Я умерла? Или меня похоронили заживо? Но откуда этот звон?»

Она попыталась пошевелить руками. Это удалось не без труда, руки ощутили пустоту вокруг. Если ее и похоронили заживо, то гроб был весьма просторным.

В кромешной тьме она ощупала свое тело. Ничего не болело, и это настораживало. Как говаривала соседка тетя Валя: «Если ты встаешь утром и ничего не болит, стало быть, ты уже умер».

Она отважилась сесть. Под ней лежало нечто, что оказалось донельзя истлевшей мешковиной. Пахло гнилью и еще чем-то знакомым. Она принюхалась и потрясла головой. Кузнечики внезапно замолчали – оказывается, это звенело в ушах. Очень осторожно она встала на колени и подняла руки. Нащупала над головой шершавые балки – все ясно, она находится в деревенском подполе. И пахнет тут сыростью и мышами. Ей ли не знать – все детство прошло в деревенском деревянном доме. Но вот интересно – кто ее сюда определил? И самое главное – можно ли отсюда выбраться?

Внезапно сильно заломило затылок, и она нащупала там большую шишку. Кто-то ударил ее и спихнул в погреб. Она совершенно не помнила того, что случилось с ней до падения, она понятия не имела, сколько провалялась там. Больше того, она не знала, с какой целью ее упрятали сюда и что ее ждет? Смерть от голода и жажды? Или более быстрая смерть от ножа, от пули, от веревки…

«Нужно обязательно все вспомнить», – морщась от боли, думала она, наткнувшись на две неструганые доски, которые вели вверх, к потолку.

Обдирая руки, она поползла по доскам и в темноте стукнулась головой о крышку люка, ведущего в подпол. Ей показалось, что в подполе стало светло, потому что перед глазами от боли замелькали огненные искры.

Через некоторое время искры погасли, боль прошла, и возникли некоторые, поначалу неотчетливые воспоминания. Вот она в двенадцать лет – высоченная словно жирафа, с волосами такими светлыми, что казались почти белыми. Волосы она завязывала «хвостом», мальчишки дразнили ее сивой тетей Лошадью. Или Королевской норкой, из-за сочетания редкого имени Элеонора и фамилии – Королева. Впрочем, скоро дразнить перестали, потому что она научилась давать сдачи – физически и словесно. К пятнадцати годам мальчишки примолкли, и даже отчим, кошмар ее жизни, перестал ее доставать. Только она одна умела его утихомирить, когда в пьяном виде он зверел, крушил мебель, страшно матерясь, бегал с топором за соседской козой, сдуру забежавшей к ним на участок. Он запросто мог ударить маму или младшего братишку.

Тогда она вставала на его пути и глядела молча в упор ледяными глазами. Он останавливался, злобно ворча что-то о чертях и ведьмах, иногда плевал через плечо и уходил спать.

В пятнадцать лет соседский мальчишка Митька заметил как-то зимой, что снежинки на ее щеке не тают, пришел в восторг и назвал ее Снежной королевой.

Митька… Вместо того пятнадцатилетнего мальчишки перед ней встало лицо взрослого парня – мертвое лицо с пустыми остекленевшими глазами. Жизнь ушла из них так быстро, что Митька даже не успел это осознать…

Она вспомнила тот день, вернее, ночь, когда ее жизнь, с трудом налаженная после смерти матери и младшего братишки, пошла под откос. Как ночью на пустынной дороге подсадил ее хмурый мужик на «Жигулях», как слишком поздно поняла она, что было ошибкой сесть к нему в машину, потому что он вез целый чемодан героина, который, надо полагать, украл у кого-то более могущественного, и что этот кто-то и не подумал смириться с потерей.

Мужик высадил ее за минуту до того, как его настигли люди могущественного Аббаса, она успела убежать и вернулась на дорогу только после того, как все было кончено – там лежало три изуродованных трупа и умирающий водитель. Она увезла его в укромное место, там он и умер, успев отдать ей чемодан с наркотиками. Лера бросила чемодан в лесу и убежала оттуда. Она не хотела иметь ничего общего с торговцами наркотиками, потому что ее младший братишка погиб от передозировки в возрасте тринадцати лет. Все случилось так быстро, родители даже не заметили, что он подсел на наркоту. Женька всегда был слабеньким, в детстве часто болел.

Уже на рассвете она появилась дома в Питере. Дом – это громко сказано, тогда они с подружкой снимали жалкую квартирку в спальном районе.

В этом месте воспоминаний волосы у Леры зашевелились от пережитого той ночью ужаса. Перед глазами встала картина: мертвая Ритка в ванной, залитой кровью чуть не до краев. Люди Аббаса успели раньше Леры. Ритку погубил пустяк, форменная ерунда – во время перестрелки на шоссе выпала Лерина сумка, а в ней лежал разрядившийся мобильник. Бандитам понадобилось совсем мало времени, чтобы выяснить все координаты.

Она бежала из той квартиры – без денег, без вещей. Ее предали и настигли двое мерзавцев, ее едва не убили. И только сумасшедшее, неправдоподобное везение помогло ей избежать смерти в этот раз. И тогда она решила мстить. За Ритку, за маму и Женьку, за свою сломанную, исковерканную жизнь. Она нашла чемодан с героином и приехала на свою родину – в город Владимир. Она решила продать наркотики и исчезнуть на время. Они с Митькой разработали замечательную операцию, и все было бы отлично, если бы не вмешался главарь местной цыганской общины Ласло, по прозвищу Клоун.

Вот и к делу подошли. Лера почувствовала, как руки сами собой сжимаются в кулаки, даже боль в затылке прошла от злости.

Этот мерзавец забрал себе все – героин и деньги. Мало того – ее и Митькиными руками он хотел загребать жар, он послал ее в Питер, где ее едва не сцапали менты. Она выполнила все, как верная собака, она принесла ему поноску в виде контакта с нужным человеком. Нашла для Ласло прямой выход на крупного поставщика.

Ласло обуревало тщеславие, жажда власти и денег, причем именно в таком порядке. Он хотел безраздельно властвовать над людьми, ему мало было того, что ему подчинялась цыганская община, ему нужно было, чтобы весь город Владимир лежал у его ног. Возможно, в мечтах он видел себя кокаиновым королем всей провинциальной России, на столицу решил все же не замахиваться – очевидно, был не полным идиотом. Хотя иногда Лера в этом сильно сомневалась. Взять хотя бы его любовь к дешевым эффектам, чрезмерное увлечение кокаином, отсутствие дисциплины в шумной, грязной, неуправляемой цыганской семье.

Он держал ее не на коротком, а на длинном поводке, как умный хозяин, отпускал по важным поручениям. Но Лера всегда возвращалась, потому что он в любой момент мог сдать ее людям Аббаса. Они без труда вышли на ее след, но Ласло пока сумел ее прикрыть. Вовсе не потому, что пожалел, она была ему нужна.

И вот она вернулась в который раз, чтобы сообщить ему, что все у нее получилось, что она обо всем условилась с нужными людьми, прошла по всей цепочке, что, как и хотел Ласло, поставщик товара будет ждать их в одном месте недалеко от Ростова и людям Ласло нужно подготовить встречу и деньги. И что же она находит во Владимире? Цыганскую свадьбу! И непонятно, когда она закончится. И еще встреча на вокзале, зачем-то ее хотел видеть подполковник Комов. Ему-то она зачем нужна? Во всяком случае, ничего хорошего она от Комова не ждала.

И наконец, она вспомнила последнее, что с ней случилось. Главный помощник Ласло Шандор заманил ее в этот дом, а там кто-то с его ведома стукнул ее по голове и запер в этом подполе. Неужели в одурманенной кокаином голове Ласло все перемешалось и он решил сдать ее Аббасу? Или ментам, потому что на ней все же висят два или три убийства. Ритку убили те двое, что потом пытались расправиться с ней, с ними она посчиталась, это была самозащита, но как доказать это следствию?

Надо уходить отсюда во что бы то ни стало, поняла она, ничего хорошего ее здесь не ждет.

Она попыталась приподнять люк, он не поддавался. Она удвоила, потом утроила усилия, по щекам текли пот и злые слезы – все было напрасно. Люк в подпол находился в комнате на полу, никакого замка на него подвесить нельзя, значит, Шандор просто поставил на него что-то тяжелое – сундук или шкаф. Она сжала зубы, собрала все силы и уперлась плечами в люк. Он приоткрылся на маленькую щелку и тотчас снова захлопнулся. Тяжесть была неимоверная. Так и есть, она заперта здесь, как в мышеловке.

Она скатилась по доскам вниз и обхватила голову руками. Что ее ждет? Продержат здесь дня два-три, дождутся, чтобы она полностью обессилела от голода и жажды и возьмут без труда. Или вообще забудут тут за ненадобностью, говорил же Шандор, что цыганская свадьба – дело долгое.

– Ну уж нет! – Лера вскочила на ноги и едва не расшибла голову о скользкую балку.

Она схватила доску, размахнулась, насколько позволяли размеры погреба, и стала бить ею в люк. Вряд ли кто-нибудь услышит и придет, она на это не рассчитывала, скорее наоборот – ей не нужно было привлекать ничье внимание. Свадьба шумела где-то вдалеке, здесь на задворках никто не ходит. Она сама не знала, зачем долбит доской люк – скорее всего потому, чтобы не сдаваться.

Бум! После сильного удара – показалось ей или нет? – крышка дрогнула.

Сил будто прибавилось, она била равномерно, отчетливо ощущая, как что-то большое качается наверху. Наконец раздался жуткий грохот, потолок над ней вздрогнул, посыпалась труха, и в дальнем углу запищали перепуганные мыши. Лера вскарабкалась по доске наверх и снова попыталась поднять крышку люка. Теперь дело пошло легче. Она с трудом приоткрыла ее, чтобы можно было пролезть.

В комнате было темно, но не так, как в подполе. Хоть ставни и были закрыты, все же сквозь щели попадало немного света. Посредине лежал старый комод с отломанной ножкой, цыгане использовали его, чтобы придавить крышку. Под окном стояла лавка, в углу валялся разломанный стол. Больше в комнате не было ничего интересного, лампу цыгане унесли с собой.

Лера пошарила по полу и нашла тяжелую ножку от стола, обернутую ветхими тряпками. Очевидно, этим нехитрым оружием ее и приложили по голове.

Одно окно было с трещиной, Лера стукнула колотушкой, посыпались стекла со звоном, однако ставень держался крепко. Ей удалось только выломать одну узкую доску.

В комнату проник холодный ночной воздух, где-то слышалось приглушенное пение и крики – цыганская свадьба была в полном разгаре. Леру охватило отчаяние. Столько сил – и все зря. Ей ни за что не выбраться из этого дома, он станет ее могилой, потому что живой она этим псам не дастся.

Лера прижалась лицом к окну, выглянула в образовавшуюся в ставне щель.

Было пусто, темно и относительно тихо, пахло дымом от костров и осенними прелыми листьями.

Окно ее одиночной камеры выходило на заднюю стену двухэтажного бревенчатого дома, в котором жил Ласло со своими приближенными, дома, где и ей приходилось бывать. Стена была глухая, оттуда ее никто не мог увидеть, однако Лера подалась чуть в сторону. Ужасно хотелось пить – много холодной воды, а еще таблетку от головной боли.

«Как бы не снесли голову совсем, тогда и таблетка не понадобится», – мысленно усмехнулась она и насторожилась, услышав подозрительный шорох. Что это – кошка? Или заблудившийся пьяный? Может, стоит попросить его открыть дверь?

Она застыла на месте не шевелясь. Едва слышный шорох приближался. Неподалеку мелькнула какая-то тень, в которой она распознала женский силуэт. Первым ее побуждением было окликнуть эту женщину, позвать ее на помощь. В конце концов, от женщин она не ждала такой опасности, как от мужчин… Возможно, удастся ее уговорить…

Лера нащупала на шее золотую цепочку, что дал ей Николай перед прощанием. Николай… нельзя разбрасываться его подарками, да это и не совсем подарок. Однако надо спасать свою жизнь.

Лера придвинулась ближе к окну и уже хотела шепотом окликнуть незнакомую ромалу, но что-то в этой женщине показалось ей странным, заставило насторожиться. Слишком осторожно, крадучись двигалась она вдоль задней стены большого дома.

Лера вгляделась в подозрительный силуэт.

И вдруг отсвет далекого цыганского костра осветил лицо крадущейся женщины.

Лера узнала ее… и поняла, что с этой стороны помощи ждать не приходится.

Это была Жужа, ревнивая возлюбленная Ласло Клоуна, с которой у Леры случилось несколько серьезных стычек, едва не закончившихся кровопролитием. Да, Жужа ни за что не поможет ей, наоборот, постарается как-нибудь навредить!

Но что она здесь делает?

Ведь Шандор ясно сказал, что ее отослали в дальний табор, чтобы она какой-нибудь выходкой не испортила праздник!

Выходит, она сбежала оттуда и пробралась на свадьбу своего любовника? Тогда от нее можно ожидать чего угодно! Эта ревнивая кошка ни перед чем не остановится! Она зациклена на своей любви к Ласло и считает, что он может принадлежать только ей. Ого, цыган ждет дополнительное развлечение в виде скандала и драки. Как бы невесте не попортили мордашку!

Впрочем, Леры это совершенно не касалось. Сегодня не ее свадьба, и Ласло Клоун – не мужчина ее мечты.

Цыганка дошла до угла большого дома и замерла, прислушиваясь. Потом выглянула во двор, где пела и плясала цыганская свадьба, застыла на мгновение и вдруг подала кому-то знак.

И тотчас возле стены, где она только что прошла, появилось еще несколько теней, на этот раз мужских. Они двигались осторожно, прижимаясь к стене, ступая след в след.

Сколько же их? Лера увидела троих… потом еще четверых, а потом сбилась со счета.

Снова вспыхнул костер во дворе, и его отсвет, как бледная зарница, осветил незнакомцев.

Смуглые лица, но не похожи на цыган, скорее кавказцы. Все до зубов вооружены – кто пистолетом, кто коротким десантным автоматом, кто помповым ружьем.

Лера резким бесшумным прыжком отскочила от окна. В горле мгновенно пересохло, желудок свело судорогой.

Что же это такое? Жужа из ревности предала своих соплеменников, привела на свадьбу Ласло кавказскую банду?

Неужели это люди того самого Аббаса, которые выслеживают ее, Леру?

Сердце ее забилось, как раненая птица.

Если они пришли за ней – больших проблем у них не будет. Вот она, сидит здесь, в одиночке, и ничего не может сделать, не может даже сбежать. Приходи и бери ее голыми руками.

Она заперта в этом доме, как в мышеловке. Наверное, Шандор тоже работает на Аббаса и запер ее здесь, чтобы передать с рук на руки новому хозяину. Но с другой стороны, при чем тогда здесь Жужа? Вряд ли они с Шандором действуют сообща: насколько Лера помнила, Шандор не слишком-то привечал своенравную любовницу Ласло.

Лера вспомнила, какой маниакальный огонь горел в глазах Жужи, когда она набрасывалась с ножом на нее, Леру, только за то, что они с Ласло уединились в комнате для приватного разговора о деле. И ведь могла убить. И дурак Ласло смотрел на это с восхищением. Ну так поделом ему теперь! Его девка сбежала из дальнего табора, она до него и не доехала. Обманула охрану, сумасшедшие очень хитрые. Да небось и охраны-то никакой не было, ох уж эти цыгане, не понимают серьезной угрозы. И Жужа пошла на прямое предательство, связалась с людьми Аббаса…

Так вот чем был так обеспокоен Шандор! Ему сообщили, что Жужа сбежала, цыгане все же хоть и дикий народ, но телефонная связь везде имеется. Шандор был угрюм и ожидал большого скандала, а старуха его предупреждала, что скандалом тут не обойдется, она своими слепыми глазами видела, что Жужа никогда не смирится с тем, что ее бросили. И была права.

На мгновение Лера подумала о цыганах, беспечно веселящихся и не подозревающих о надвигающейся на них смертельной опасности. Но тут же отбросила эту мысль: жизнь научила ее бороться только за себя. Кроме того, она все равно ничего не могла сделать.

Ласло закрыл дверь, покосился на старух и цыкнул зубом.

– Ну, старые, чтоб я вас не видел и не слышал! Обычай обычаем, но вы мне брачную ночь не испортите!

Он выключил лампу, зажег свечи в дедовском серебряном канделябре и повернулся к невесте.

– Ну, красавица моя, – прошептал цыган жарким шепотом, – наш час пришел!

Девочка в белом платье забилась в угол, в огромных черных глазах, казавшихся еще больше в неровном свете свечей, был виден страх, страх и неприязнь.

– Не трогай меня! – прошипела она и вдруг вытащила из-под платья бритву. – Не трогай, а то зарежу! Или тебя, или себя!

– Ай, люблю наших цыганок! – расплылся Ласло в улыбке. – Дикие кошки! Такую усмирить – что степную кобылицу объездить! Ничего, красавица моя, я не таких обуздывал! – И он двинулся к невесте крадущейся тигриной походкой.

– Браво, браво! – раздалось вдруг из другого конца комнаты. – С девчонкой справиться ты, может быть, и сумеешь, а справишься ли с женщиной?

Ласло вздрогнул и повернулся на этот голос. Из темного проема показалась невысокая смуглая девушка с рассыпанными по спине черными волосами.

– Жужа! – процедил Ласло, и на лице у него заходили желваки. – Кто тебя сюда пустил? Я ведь велел отправить тебя в дальний табор и выдать там замуж!

– Меня пускать не надо, – ответила цыганка подбоченившись. – Я сама куда угодно проберусь! Или ты забыл, что мой прадед Матей Черный был самым знаменитым конокрадом Галиции? Я его секрет унаследовала – сквозь любую щелку проберусь, по воздуху прилечу! А насчет того, чтобы замуж меня выдать – так мы с тобой уже давно перед Богом муж и жена, а второго мужа у меня не будет!

– Брось эти глупости! – отмахнулся Ласло. – Ты что – не видишь? На дворе гуляет свадьба, настоящая свадьба, а это – моя невеста перед Богом и людьми!

– Не бывать этому! – взвизгнула Жужа и подскочила к девочке в белом. – Если не мне, то никому ты не достанешься! – И она подняла над головой длинный нож.

– Да забирай ты его! – Невеста отскочила в сторону, загородилась стулом. – Мне он не нужен!

Жужа хрипло расхохоталась, взглянула на Ласло:

– Видишь, ты даже невесте своей не нужен! Да только она тебе нужна… а я этого не потерплю!

Она сверкнула глазами, подняла левую руку и щелкнула пальцами:

– Забирайте его!

Тут же в комнату из глубины дома ввалились трое смуглых, до зубов вооруженных парней кавказской внешности.

– Сволочь! – выкрикнул Ласло. – Ты меня предала!

– Ты меня первый предал! – откликнулась Жужа. – Если не мне, то никому!

Ласло отпрыгнул к входной двери, сбив с ног одну из старушонок. Но навстречу ему выскочили еще двое кавказцев. Ласло выкинул из рукава нож, но страшный удар по запястью выбил оружие, а рука цыгана повисла как плеть. Второй удар пришелся по шее, и Клоун рухнул на пол, хватая воздух открытым ртом, как выброшенная на песок рыба. Один из кавказцев подскочил к нему и впечатал каблук в лицо.

Дверь, ведущая в глубину дома, открылась, и в комнату вошел толстый мужчина с окладистой черной бородой.

– Здравствуй, Клоун! – проговорил он, остановившись над поверженным цыганом. – Давно мы с тобой не видались!

– Здравствуй, Аббас! – окровавленными губами прохрипел Ласло, попытавшись приподняться. Но один из охранников Аббаса без замаха ударил его под ребра острым носком ботинка, и цыган, охнув, вытянулся на полу.

– Здравствуй, Аббас! – повторил Ласло, когда смог отдышаться. – Что ты забыл в моем городе?

– Это не твой город! – скривился бородач. – А вот ты действительно взял то, что тебе не принадлежит… груз и девчонку!

– Какую… девчонку? – прохрипел Ласло.

– Не делай себе хуже! – Аббас мигнул своему подручному, и тот еще несколько раз пнул цыгана по треснувшим ребрам. – Ты знаешь, о ком я говорю!

– Говори, сволочь! – вскрикнула Жужа, подскочив к лежащему Клоуну, и изо всех сил ударила его ногой в висок. – Или тебе эта бледная поганка дороже жизни?

– Уберите эту ревнивую кошку! – поморщился Ласло. – Здесь идет мужской разговор!

– Убери ее, – кивнул Аббас охраннику.

Тот, не говоря ни слова, взмахнул ножом, и Жужа с перерезанным горлом как подкошенная рухнула на пол.

Уже лежа, она с трудом переползла к Ласло, вытянула слабеющую руку и дотронулась до руки любовника. Огонь, всегда полыхавший в ее темных глазах, погас навсегда.

– Я сказал – просто увести в соседнюю комнату! – недовольно проговорил Аббас. – Я не велел ее убивать!

– Ты сказал – убери… – виноватым голосом отозвался охранник.

– А, ладно, она все равно свое заслужила!

– Плодитесь, дети мои, и размножайтесь! – подала вдруг голос из угла одна из старух-свидетельниц. – Плодитесь и размножайтесь, как завещано нашими дедами!

– Этих тоже убери… только не так! – прикрикнул на подручного Аббас. Старух и невесту вывели в соседнюю комнату.

Аббас повернулся к Клоуну и проговорил:

– Ну вот, теперь нам никто не помешает. Где девчонка?

– Ее нет… – выдохнул Ласло. – Она сбежала…

– Ты не понимаешь, Клоун! – отеческим тоном проговорил Аббас, наклоняясь к цыгану. – Ты все равно уже покойник! Но если будешь вести себя как последний дурак, могут пострадать твои друзья и родичи. Сейчас мои парни держат их на мушке, и если я прикажу, всем твоим цыганам придет конец!

Ласло резко выдохнул, и вдруг его левая рука взвилась к шее Аббаса. Между пальцами было зажато бритвенное лезвие, и оно едва не полоснуло по горлу главаря. Однако Аббас молниеносным ударом перехватил запястье цыгана, а его охранник, вскинув тяжелый пистолет с навинченным на ствол глушителем, прострелил цыгану локоть.

– Ты труп! – прошипел Аббас в лицо цыгана. – Ты так и так труп! Но ты и всем своим хочешь приговор подписать?

– Ты… тоже труп! – Ласло попытался сложить разбитый рот в усмешку, но это вышло неубедительно. – За меня… отомстят… ты наших цыган знаешь!

– Кончай с ним! – послышался за спиной Аббаса тягучий гнусавый голос. – Надоела мне эта рожа наглая!

– Павлик? – удивленно выдохнул цыган. – И ты, гнида, меня продал? Мы же с тобой… мы с тобой вместе…

– Не тебе говорить, не мне слушать! – Из-за Аббаса выдвинулся приземистый человек в мешковатом костюме, с плоским невыразительным лицом, похожим на коровье вымя. – Ты что вообразил – что Павел Комов на тебя ишачить будет? Ишь ты, «мой город»! Это, Ласлик, не твой город, а мой! А тебе здесь места больше нету! – И Комов с размаху ударил Ласло каблуком в глаз.

Под каблуком хрустнуло, цыган хрипло охнул и прошипел сквозь зубы:

– Ну, шкура ментовская, тебе точно больше не жить! Я тебя с того света достану, из могилы выйду, но отомщу! Наших лаварей в гробу не удержишь, в могиле не закопаешь!

– Мочи его, Аббас! – Комов повернулся к кавказцу, вытирая затылок клетчатым платком. – Лишний он человек, отработанный материал! Девчонка белобрысая в город вернулась, так что мои ребята ее тебе в лучшем виде предоставят, на блюдце, как полагается! А товар… насчет товара цыгане с тобой рассчитаются, не боись! Им ведь тоже жить охота, они себе не враги!

Единственный глаз Ласло открылся, разбитые губы шевельнулись, и он хрипло запел:

– «Ой, мато, мато, мато… пьян я, пьян я, пьян я буду, трезвого трезвей, и в кустах зальется песней…»

Аббас поднял пистолет и выстрелил в окровавленный рот цыгана, оборвав его последнюю песню.

Вдруг половицы тяжело заскрипели.

Аббас повернулся и удивленно уставился на вошедшего в комнату толстого цыгана в черной шелковой косоворотке. Охранник вскинул оружие, но Аббас разглядел что-то во взгляде толстяка и махнул рукой:

– Обожди!

– Твоя взяла, – проговорил Шандор и протянул кавказцу кожаный чемоданчик. – Вот твой товар. Но в обмен на это ты со своими людьми уйдешь, и уйдешь тихо, без лишней крови. Тын так уже испортил нам праздник.

– Кто ты такой, чтобы с тобой разговаривать? – Аббас протянул руку за кейсом, но все еще вглядывался в лицо цыгана.

– Цыган! – ответил Шандор гордо. – И теперь тебе придется говорить со мной. Ты наших лаварей знаешь. Они парни горячие, и вам отсюда нелегко будет живыми выбраться. Вы – на нашей территории, мы здесь каждую калитку знаем… даже если всех перестреляете – у каждого цыгана родичи есть, они мстить будут. Кровь за кровь… как у вас на Кавказе, так и у нас, лаварей. Так что лучше нам договориться!

– Может, ты и прав! – задумчиво произнес Аббас. – Лишняя кровь никому не нужна! Только есть еще два условия…

– Что за условия? – поморщился Шандор.

– Вы мой груз взяли, вы его отдаете. Но вы еще и деньги за него взяли у Керима…

– Керим – не твой человек, Керим – азер. При чем здесь ты?

– Хочешь со мной договориться – отдашь мне деньги! И девчонку тоже отдашь!

– Про девчонку ничего не знаю! – твердо ответил цыган. – Как она уехала, так и не видал. И до того она только с Клоуном дела обговаривала, меня к этому делу не подпускали!

– Врет он, боров жирный! – подал голос из темноты подполковник. – Не верь ему, Аббас, врет он! Девчонка сегодня вернулась, мои хлопцы ее на перроне прихватили!

Шандор бросил в его сторону молниеносный взгляд, в котором было столько ненависти, что мешковатый костюм Комова едва не задымился.

– Если твои орлы ее прихватили – так где же она? – Цыган развел руками и огляделся по сторонам. – Что-то я ее здесь не вижу!

– Убежала, зараза! – тяжело вздохнул Павел. – Упустили ее мои недоумки!

– Твои люди ее упустили, а цыгане почему-то должны отвечать? – недобро усмехнулся Шандор. – Нехорошо получается, мануш! Несправедливо!

– Кроме как к цыганам, ей деваться некуда! – выпалил Комов. – Нет у нее здесь никакой норы! Носом своим чую – здесь она! – И он потянул толстым носом, будто и вправду принюхиваясь.

– Лучше бы ты ее на вокзале не упустил! – отмахнулся Шандор и снова повернулся к Аббасу. – В общем, так… деньги, что у Керима взяли, мы тебе отдадим. Хотя ни по понятиям, ни по справедливости ты на них права не имеешь. Но только чтобы вы здесь больше не показывались! Этот город – наш, так было и так будет!

– Ишь какой крутой! – Несмотря на насмешливый тон, Аббас с уважением посмотрел на цыгана. – Но если про девчонку что узнаешь – тут же мне дай знать!

– Дам, не волнуйся, – кивнул Шандор. – Мне лишние проблемы ни к чему, мне мир дороже! Уводи своих людей, деньги я тебе на шоссе передам, когда из города выедете!

Когда посторонние покинули дом, Шандор опустился на колени перед мертвым Ласло, закрыл рукой его единственный уцелевший глаз и негромко проговорил:

– Не бойся, мануш, не бойся, брат! За тебя отомстят! Твоя кровь на моем сердце, и я не успокоюсь, пока не совершу то, что положено! Трудно это будет, но я заплачу кровью за кровь! За каждую каплю твоей крови заплачу!

Он поднялся на ноги, перекрестился на икону и добавил:

– А Павел, иуда, первым за все рассчитается!

Шандор распахнул дверь в соседнюю комнату, где боязливо жались старухи и с ногами на высокой кровати сидела тоненькая девочка, ставшая вдовой, не успев стать женой, и громко распорядился:

– Обмойте мертвых! Сделайте все как положено! Чтобы все было как у наших дедов и прадедов! Если свадьба вышла непутевая, то похороны будут настоящие, цыганские!

Старухи засуетились, забегали – они снова были в своей стихии, снова были в центре внимания.

Ласло и Жужу положили на большой стол.

Молодая цыганка, пусть после смерти, добилась того, чего так хотела: она со своим любимым была рядом, и теперь Ласло принадлежал ей, и только ей. Не на свадебном пиру, так на смертном ложе она оказалась с ним бок о бок.

Лера не помнила, сколько прошло времени. Она слышала выстрелы, шум и крики с другой стороны дома, потом все стихло. Судя по выстрелам, люди Аббаса не могли убить всех цыган. Мимо ее окна никто не проходил, слышался шум моторов – гости разъезжались потихоньку. Потом завыли старухи – по покойникам, надо думать. Убили только Ласло или еще кого-то? Если и Шандора тоже, то про Леру никто не вспомнит и она умрет тут от голода. Нет, сначала от жажды.

Пить хотелось невыносимо. И вдруг пошел дождь. Лера выставила руку в неширокую щель, воды в ней набралось на один глоток. Она смочила лицо и шишку на затылке. Легче не стало.

Дождь кончился, воздух был свежий и холодный. Голова у Леры прошла, однако накатила слабость. Хотелось лечь прямо на пол и спать – долго-долго, и чтобы никто не будил, как при тяжелой простуде.

Усилием воли она отгоняла дрему, и когда небо в окне стало чуть светлеть, раздались тяжелые шаги двух мужчин. Лера подошла к окну. Шандор шел в сопровождении худого цыгана в длинном потертом пиджаке. Движения его были мягкими и пружинистыми. Он не размахивал руками, не забегал вперед, не топал ногами. Голова была повернута в сторону, а когда парочка повернулась, чтобы подойти к двери домика, Лера увидела, что у цыгана всего один глаз и через всю щеку проходит длинный кривой шрам. Она тут же шарахнулась в глубь комнаты, потому что поняла, что своим одним глазом страшный напарник Шандора видит гораздо лучше, чем обычный человек – двумя.

Шаги послышались на крыльце – эти двое пришли по ее душу. Она затаилась, держа в руках колотушку, мучительно соображая, с какой стороны тот тип слепой? Вроде бы левый глаз отсутствует. Стрелять, наверное, удобно…

– Черт, темень какая! – послышался голос Шандора. – Дай спички!

Замерцал огонек керосиновой лампы. Открылась дверь, и в комнату просунулась голова одноглазого. И тогда Лера со всей силы огрела эту голову колотушкой. В последний момент он сумел отвернуться, и удар пришелся вскользь. Тут же на Леру уставилось дуло пистолета.

– Стой! – крикнул Шандор, высоко подняв лампу. – Угомонись! Никто тебя не тронет!

С вполне объяснимым удовлетворением Лера отметила, что одноглазому все же сильно попало, потому что он морщится и потирает затылок.

– Успокойся, а то он тебя продырявит, – сказал Шандор, – давай поговорим. Гич, опусти пистолет, она умная, она поймет.

Гич поиграл оружием и нехотя его опустил. Лера, в свою очередь, отвела в сторону колотушку.

– Ласло убили, – тяжко вздохнув, молвил Шандор, – вот такие дела.

– Так и надо этому подонку, – процедила Лера, – сам во всем виноват.

– Ты его не любила, я знаю, – согласился Шандор, – однако помолчи, уважай мертвого.

– Да ты сам его терпеть не мог! – вскипела она. – С его девками и кокаином!

– Помолчи, женщина, и послушай, что тебе скажут! – Шандор повысил голос. – Ласло, конечно, много воли всем давал, это плохо. Однако он наш брат и такой смерти не заслужил. Мы его похороним по нашему цыганскому обычаю, отомстим за его смерть, а после будем дела продолжать. И ты нам поможешь. Не зря сюда приехала, есть у тебя предложение насчет товара, я знаю.

– Если ждать, пока вы всем за Ласло мстить будете, то никакого дела не получится, – бухнула она, – через три дня надо быть в условленном месте с деньгами, иначе товар уйдет.

Она сразу же приняла условия игры, потому что деваться ей было совершенно некуда. Денег нет, из города ее не выпустят люди Комова, цыгане помогать не станут.

– Только имей в виду, – начала она с нажимом, – я тебе не собачка, чтобы по первому свисту бежать куда скажут, – со мной так нельзя. Ласло уже попробовал – не вышло. Я это к тому, что если еще раз попробуете в погребе запирать…

– Да я тебя спрятать хотел! – перебил Шандор. – Сама посуди – ну нашли бы тебя эти, где бы ты сейчас была? Или Комов бы увидел, навел этих… С Комовым у меня отдельный будет разговор…

– Только потом, когда дело сделаем, – поспешно сказала Лера, – и вот еще что. Больше я задаром не работаю, хватит уже. Или мне десять процентов со всей суммы, или гори оно все синим огнем! Мне терять нечего, ты знаешь, и держать больше некем, никого не осталось.

– А куда твой парень делся? – спросил было Шандор, имея в виду Митьку, но Лера так ожгла его ледяными глазами, что он опустил свои и замолчал.

– Товар будем забирать из Ростова, – сказала она, – и дальше везти – наша забота.

– Ну и куда теперь? – Водитель «бумера», тощий цыган с длинными волосами, заложенными за уши, повернулся к Лере.

– Поезжай прямо, да вперед смотри! – огрызнулась она. – Не хватало нам только кого-нибудь сбить!

Машина действительно еле двигалась по вечерней улице, забитой транспортом и гуляющими людьми. Каскады музыки и света со всех сторон обрушивались на лаварей, оглохших и ослепших после тихого провинциального Владимира.

Знаменитый Левбердон, как называют ростовчане левый берег Дона, ростовский Лас-Вегас, самый крупный на Северном Кавказе район ночных клубов, казино, ресторанов и прочих увеселительных заведений.

– «Венеция»… «Эдем»… «Казачий хутор»… – читала Лера названия, пылающие ярким неоном, – «Баба Люба»…

Машина свернула вправо и оказалась на набережной. Впереди по курсу красовался подсвеченный яркими фонарями старинный парусник. С набережной к нему вел широкий деревянный трап.

– Вот оно! – воскликнула Лера. – «Летучий голландец»! Здесь нам назначили встречу!

– Не нравится мне это! – подал голос Шандор, до того молча сидевший на заднем сиденье рядом со своим одноглазым телохранителем. – Отсюда только один выход – по трапу!

– Второй выход всегда найдется! – отмахнулась Лера. – Если не хочешь – жди меня здесь, я одна схожу…

– Ну уж нет! – Шандор надулся и расправил плечи. – Цыган женщину одну не оставит!

– Ласло это почему-то не смущало! – фыркнула Лера.

– Ласло больше нет! – ответил Шандор. – Пупырка, жди нас здесь, – добавил он, обратившись к водителю. – Только не торчи на самом виду и мотор не глуши!

– Не волнуйся, мануш! – Шофер навертел длинные волосы на палец и осклабился. – Не первый год замужем!

Он притормозил. Лера вышла первая и направилась к трапу, Шандор попытался отодвинуть ее, но она вполголоса проговорила:

– Не строй из себя кавалера! Здесь я должна первой войти, тебя могут отфутболить!

Шандор стушевался, что было нелегко при его габаритах, и пошел следом за ней, одноглазый цыган с рассеченным шрамом смуглым лицом замыкал шествие. Он шел мягкой походкой прирожденного хищника, спрятав руки в карманах длинного потертого пиджака.

– Гич, следи в оба! – обернулся к нему Шандор, ступая на трап.

Телохранитель в ответ только полыхнул на него огненным глазом.

Ступив на палубу парусника, Лера огляделась.

Навстречу ей выступил парень в белом пиджаке, окинул подозрительным взглядом ее саму и спутников, особенно долго задержался на внешности одноглазого телохранителя.

– У нас свободных мест нет, – произнес он наконец свой приговор.

«Не прошли фейс-контроль! – догадалась Лера. – И когда эти лавари научатся одеваться как люди!»

– Может быть, все же найдется для нас местечко, – проговорила она вполголоса. – Нас ждут…

– Кто? – Парень пристально взглянул на нее.

– Вардан!

– Ладно, проходите… – Охранник, или метрдотель, или то и другое одновременно неохотно посторонился. Развитая интуиция подсказывала ему, что от этих гостей могут быть неприятности.

Лера со спутниками вышли на ярко освещенную палубу. Со всех сторон лилась громкая музыка, возле поручней обнималась подвыпившая парочка. Из распахнутой двери бара выскочил лысый толстяк с обвислыми усами, подскочил к Шандору, щелкнул пальцами, спросил:

– Вы, армяне, чё?

– Нет, мы лавари! – гордо выпятив грудь, отозвался цыган.

– Лавари? – удивленно переспросил незнакомец. – Кто такие, почему не знаю? Ну, не важно! Все равно, пойдем, выпьем со мной, у меня праздник – сын родился! Вот думаю – как назвать: Одиссеем или Левой, как дедушку…

– Спасибо, друг! – Лера потрепала новоиспеченного папашу по щеке. – Поздравляем, но присоединиться не можем – нас ждут! А сына назови как-нибудь попроще… Ованесом, что ли!

– Ованесом? – Армянин задумался. – А что, хорошее имя! – Он снова повернулся к Шандору и спросил: – А что – у вас, лаварей, все женщины такие?

– Какие это – такие? – поинтересовалась Лера.

– Холодные, умные! За мужчин говорят, за мужчин думают! У нас, армян, не так – женщина должна молчать и слушать! Тогда ее уважают…

– А ну тебя. – Лера беззлобно отмахнулась и шагнула в открытую дверь.

Внутри было шумно, накурено и многолюдно. По низкому потолку бара мелькали сполохи лазерной установки, в такт им дергались фигуры танцующих. Лера двинулась сквозь толпу к стойке бара.

На полпути ее схватил за руку здоровенный парень в черной майке и бандане в черепах. Мощные бицепсы украшала изобретательная татуировка – переплетающиеся змеи и драконы.

– Потанцуем? – выдохнул он прямо в ее ухо.

– Не танцую! – отрезала Лера, попытавшись вырвать руку.

– Ты меня не поняла? – В голосе верзилы прозвучала угроза. – Я сказал – потанцуем!

Лера подняла на него взгляд. Тот самый ледяной взгляд, от которого трезвел ее отчим, тот взгляд, который отпугивал от нее самых опасных мужчин. Верзила ослабил хватку, попятился…

В это время к нему приблизился Гич, одноглазый телохранитель Шандора.

– Ты не понял, да? – прошипел он, мрачно сверкнув единственным глазом. – Она сказала, что не танцует!

– Да понял я, понял! – Парень в бандане сник и ввинтился в толпу, бормоча под нос: – Совсем «Голландец» испортился! Отмороженных каких-то пускают! Приличному человеку уже и погулять негде!

Пробившись к стойке бара, Лера сделала знак бармену, худощавому юнцу с прилизанными волосами и замашками, отдающими голубизной.

– Что для вас? – проворковал он, с интересом оглядев Лериных спутников.

– Мне – «Чокнутую Лизу», умеешь?

– А как же! – Бармен скромно улыбнулся. – А вашим… мальчикам?

– Мальчикам? – Лера покосилась на мрачных цыган. – Мальчикам – водочки!

– Выбор настоящих мужчин! – Бармен расплылся и хотел удалиться за заказом, но Лера остановила его:

– И еще мне нужно поговорить с Варданом.

При этом она поправила воротник блузки, чтобы видна была золотая цепочка, которую подарил ей несколько дней назад Николай. Цепочка была необычного сложного плетения, такие редко встречаются. Бармен скользнул по цепочке вроде бы равнодушным взглядом.

– С Варданом? – Парень понизил голос, пригнулся к ней и произнес: – Вардана сегодня нет. Но есть один вопрос: чьих сыновей качал на коленях ваш друг?

Лера вспомнила дорогу в горах, людей в камуфляже, высыпавших на тропу, передергивая затворы автоматов… вспомнила, что говорил им Николай…

– Полковника Тал ал а из горной жандармерии, – вполголоса ответила она бармену.

– Ответ правильный. – Тот едва заметно улыбнулся. – Вообще-то я Вардан, только я стараюсь не рисковать… у нас на Левбердоне, знаете, рисковые люди долго не живут…

Он пригнулся еще ниже и прошептал прямо в Лерино ухо:

– Ваш друг будет ждать вас завтра в семь утра около кафе «Пристань».

– А где это?

– Тише! – Бармен стрельнул глазами по сторонам и прошептал еле слышно: – Это тоже здесь, на Левбердоне. Только попасть туда можно исключительно на катере, с берега не пройти. Расположено кафе рядом с заливом «Ковш»…

– Ладно, найдем! – кивнула Лера.

– А «Чокнутая Лиза» для вас и водка для мальчиков будет буквально через полминуты! – закончил бармен гораздо громче.

Лера с цыганами выпили и отправились прочь с «Летучего голландца».

По набережной мимо трапа проходили двое обнимающихся парней.

В это время из-за припаркованного поблизости трейлера вышли трое казаков в картинной форме Войска Донского. Старший этой троицы, с погонами есаула, подкрутил усы и шагнул навстречу сомнительной парочке.

– Гей, Грицко! – повернулся он к своему приятелю. – Глянь-ка, гомики! А ну, высечем их, хлопцы!

– Мужики, – проговорил, отступая, один из парней. – Вы чего? Какие мы гомики? Мы с друганом выпили маленько, ну, он на ногах плохо стоит…

– Знаю я, какие вы друганы! – не унимался есаул. – А вот сейчас вам плетей!

Лера сделала знак своим спутникам, и они поспешили к машине. Влипнуть в скандал, да еще с участием казаков, им совсем не улыбалось.

– Значит, так, – сказала Лера, когда они доехали до моста. – К утру нам нужно достать катер. Сможете?

– Сделаем. – Шандор солидно кивнул. – Наши деды коней воровали, что мы – лоханку какую-то не украдем?

– Только чистую, и чтобы никаких проблем не было. И мотор посильнее. Нам с товаром по реке уходить придется.

– Не вопрос! – И Шандор переглянулся с Пупыркой.

Водитель подмигнул, заправил прядь за ухо и потер руки:

– Вот это – по мне! Самая цыганская работа! А то за баранкой сидеть – скука смертная! – И он вполголоса затянул: – «Я – король цыганский…»

– Подожди ты, король! – оборвала Лера песню. – Вот еще что понадобится…

Она нацарапала на клочке бумаги несколько слов и показала Пупырке.

– А это еще зачем? – Тот рассмеялся. – Ты что – бакалейный магазинчик здесь открыть надумала?

– Не твоего ума дело! – отрезала Лера. – Но чтобы к утру все это было на катере!

– Ну что это такое, Шандор? – Пупырка состроил жалостную физиономию и повернулся к главарю. – Мы эту бабу на шею себе посадили! Скоро она нас взнуздает и погонять станет! Где это видано, чтобы ромалы под бабой ходили?

– Считай, что я тебе приказал! Скажет запрягать – суй голову в хомут! – отрезал Шандор. – Иначе со мной будешь иметь дело!

Рано утром, на самом рассвете, Лера с Шандором и Гичем спустились к набережной. Там их уже поджидал Пупырка. Смуглое лицо цыгана сияло, как начищенный самовар.

– Вы только гляньте, ромалы, какую лошадку я увел! – Он горделивым жестом указал на нарядный бело-голубой катер, по борту которого красовалась красная надпись «Герда».

Лера подумала, что катер с таким названием очень ей подходит – учитывая ее детскую кличку Снежная королева.

– Хозяин за нами не увяжется? – поинтересовалась она.

– О! – Пупырка расхохотался. – Когда хозяин протрезвеет, зима настанет, в Дону лед замерзнет! Я его так угостил, так угостил… а главное, я его в автобус посадил, так что он сейчас прямиком в станицу Егорлыкскую едет! Главное, что без остановок!

– Молодец! – одобрила Лера. – А как насчет остального? Про что я тебе вчера говорила?

– Не беспокойся, можешь хоть сегодня свою лавочку открывать! – И цыган показал на дне катера несколько мешков, прикрытых брезентом.

– Ну, если так – пора ехать на дело!

Вся компания спустилась в катер, Пупырка завел мотор и вывел бело-голубое суденышко на днепровский простор.

Мимо проносились зеленые берега великой реки. Среди деревьев мелькали коттеджи и спортивные сооружения. Навстречу катеру проскользила спортивная лодка с гребцами, медленно прошел закопченный трудяга-буксир.

Наконец слева по курсу показалось легкое бело-голубое здание с полукруглыми окнами по фасаду, увенчанное круглой башенкой-барабаном. К этому зданию от реки вела широкая двойная лестница, у основания которой был причал на добрый десяток небольших судов.

– Нам сюда! – махнула рукой Лера.

Пупырка лихо крутанул штурвал, и катер, подняв волну, подплыл к причалу.

Возле самой воды стоял Николай.

Сердце Леры предательски забилось. Она вспомнила их трудный и опасный путь через горы, вспомнила ту ночь под яркими южными звездами, когда страх и одиночество бросили ее в объятия этого сурового человека, и он на какое-то время показался ей удивительно близким…

Она вспомнила их встречу в Питере, когда она спасла его от ментов, и потом, в Ростове, когда он, тяжело раненный, стонал на ее руках. И наконец, их последний разговор, когда он предложил ей бросить трудное и смертельно опасное дело, он предложил ей свою защиту, то есть предложил ей свою любовь. Но даже если бы он предложил ей уехать куда-нибудь вместе, бросить все, она и то не могла согласиться. Она не может все бросить и забыть. Забыть – значит простить. У нее неоплаченный долг перед убитой подругой Риткой, перед Митькой и многими другими. Она должна отомстить Аббасу. Паршивцу Ласло мстить не пришлось, ему другие отомстили.

Теперь Николай смотрел мрачно и настороженно, как в первый день их знакомства, и едва слышно поздоровался с ней.

Лера тоже погасила блеск глаз, бросила холодно и отстраненно:

– Ну как, товар в порядке?

– Можете не сомневаться. – Николай махнул рукой, и на краю причала появился его подручный, сутулый тип лет сорока с изрытым оспой лицом, по кличке Мосол. На плече Мосол как пушинку нес огромный тюк.

– Здорово, дядя! – приветствовал подошедшего Пупырка.

Мосол в ответ что-то промычал и сбросил тюк к ногам Николая.

– Какой-то ты неразговорчивый!

– Зато ты – слишком разговорчивый, – оборвала цыгана Лера. – Мосол – немой от рождения…

– Ну, вот он, товар! – поторопил Николай. – Где деньги?

– Не спеши, – проговорил Шандор. – Товар еще проверить надо!

– Проверяй, да побыстрее! – Николай настороженно оглядел реку. – Не хочу долго здесь маячить, мы здесь издалека видны!

– Сам такое место выбрал, – проворчал Шандор.

Он пропорол тюк узким лезвием ножа, достал щепотку белого порошка, положил на язык, удовлетворенно почмокал:

– Высший класс!

– Фуфла не держим! – отозвался Николай. – Давай деньги, не тяни резину!

– Какой ты, дядя, нервный! – хохотнул Пупырка.

Шандор строго зыркнул на него, сбросил куртку, задрал рубаху и принялся разматывать широкий пояс, обернутый вокруг тела. Смотав его, аккуратно сложил и передал Николаю.

– Вот как наши цыгане худеют! – проговорил Пупырка. – Быстрей, чем на кремлевской диете! Раз – и Шандор похудел на целый пуд.

– Ладно, пересчитывать не буду. – Николай сложил деньги в объемистую сумку и повесил ее на плечо. – Нам еще работать, так что жульничать по мелочи вы не станете! – И он бросил на Леру многозначительный взгляд. – А теперь быстро расходимся, что-то у меня предчувствие нехорошее!

Он развернулся и зашагал вверх по лестнице.

Лера проводила его долгим взглядом.

Он заметно прихрамывал – совсем недавно получил пулю в живот, и вынимал ее не врач, а странный человек по кличке Хирург… которого, кстати, тоже нет уже в живых. Лера почувствовала жалость и нежность к уходящему от нее мужчине.

Он, словно ощутив это, обернулся, бросив на нее прощальный взгляд. Показалось ей или действительно в этом взгляде проскользнула искра ответной нежности?

– Серьезный мужчина, – одобрительно проговорил Пупырка.

– В одном он прав, – подвел черту Шандор. – Надо быстро сваливать, мы здесь действительно слишком на виду. Грузим товар и уходим!

Вдвоем с Гичем они с видимым напряжением закинули в катер тюк, который Мосол только что нес как перышко. Пупырка тем временем завел мотор, и катерок помчался вниз по течению к тому месту, где цыган дожидалась подмога.

Мотор работал тихо и ровно, на небе не было ни облачка, но Лера чувствовала смутное беспокойство. То ли ее предупреждала об опасности хорошо развитая интуиция, то ли передалась тревога Николая, только она напряженно всматривалась в берега.

И шестое чувство в который раз не обмануло ее!

Впереди, справа по борту, показалась небольшая бухта, и из нее вылетел серый катер с опознавательными знаками речной милиции.

– Эй, на «Герде»! – прокричали в мегафон. – Глуши мотор! Остановиться для досмотра!

– Е-мое! – простонал Пупырка. – Что ж делать-то?

– Не зевать! – прикрикнула на него Лера. – И без глупостей! – Она повернулась к Гичу, который полез за пистолетом. – Пушки скиньте в воду! Они нас из пулемета расстреляют, как кроликов!

– Что же делать? – сквозь зубы прошипел Шандор. – Руки поднять и сдаться? С таким грузом? Наверняка нас твой дружок сдал!

– Не болтай ерунды! – Лера бросила на него свой ледяной взгляд. – Действовать быстро!

Она сбросила брезент с мешков, валявшихся на дне катера. Два мешка были обмотаны редкой веревочной сетью. Лера заклеила отверстие на тюке с героином, которое прорезал Шандор, и скомандовала:

– Грузите товар в эту сетку – и за борт! И скорее, пока они нас не видят!

В эту минуту их действительно закрыл от катера речной милиции лесистый лесок.

– За борт? Ты с ума сошла? – Шандор побледнел. – Да ты знаешь, сколько денег мы за этот товар выложили?

– Конечно, знаю! – холодно процедила Лера. – Я же сама с Николаем за каждый бакс торговалась!

– Наверное, тогда ты с ним и сторговалась! За нашей спиной! Видел, как вы с ним переглядывались!

– Говорят тебе – делай быстро! Нет времени препираться! Сейчас они нас увидят! Делай, как я сказала, потом я тебе все объясню!

– Может, лучше попробуем от них оторваться? – тоскливо протянул Пупырка.

– Даже и не думай! – оборвала его Лера. – Видел, какой у них катер? Они нас в секунду догонят!

– Ну, белая… – протянул Шандор, хватая тюк. – Смотри, если что не так пойдет! Ты знаешь, я тебе не враг, но тут – лично шкуру твою бледную спущу!

– Быстро! – прошипела Лера.

Она помогла цыганам запихнуть тюк в сетку, прочно укрепить там и перевалить через левый борт.

С тяжелым плеском груз ушел под воду.

– Ах, лимончики, мои червончики! – печально пропел Пупырка, провожая быстро погружающиеся тюки. – Где вы растете и в каком саду? Все! Утонуло наше богатство!

В ту же минуту из-за мыска показался большой серый катер. На его носу стоял человек лет сорока в форме капитана речной милиции.

– Ну что, гаврики, добегались? – проговорил он, плотоядно улыбаясь. – По-хорошему будем разговаривать или по-плохому? Сами сдадите груз, или нам придется вашу посудину по винтику разобрать?

– Дяденька, какой такой груз? – плаксивым голосом затянул Пупырка. – Никакого такого груза не знаем! Мы сами по себе, на лодочке покататься хотели, рыбку половить… – И он показал прихваченную для убедительности удочку.

– Ты, морда цыганская, мне еще нервы портить будешь? – окрысился на него капитан. – Ты меня еще не знаешь, но ты меня еще узнаешь! А ну, бросай концы!

В минуту «Герду» подтянули канатами к милицейскому катеру, и трое парней во главе с капитаном перешли на ее борт.

Они действительно облазали весь катер до самого днища – впрочем, это было не так и сложно: никаких особенных тайников на «Герде» не было. Для верности проверив проволочным щупом бензобак, милиционеры доложили старшему о результатах.

Капитан помрачнел, но не сдался.

– Должен быть груз! – проговорил он, скрипнув зубами. – Цыгане – они хитрые!

– Да, дяденька, зачем на нас такой поклеп говоришь? – снова заныл Пупырка. – Это, может, другие цыгане хитрые, а мы честные! Рыбку половить хотели, вот, девушку покатать. – Он показал на Леру. – А тут ты на катере! Весь выходной испортил!

– Уймись! – рявкнул капитан. – Уймись, а то оформлю тебя по какой-нито статье…

Вдруг лицо его посветлело, и капитан радостно промолвил:

– Рыбку, говоришь?

Он подошел к борту и крикнул на свой катер:

– Коновалов, готовься к погружению! Не иначе они под корпусом груз закрепили!

Лера и Шандор обменялись выразительными взглядами.

Через несколько минут с борта милицейского катера нырнул аквалангист.

Он проплыл под корпусом «Герды», обследовал его сантиметр за сантиметром. Через полчаса над водой показалась голова в маске.

Аквалангисту помогли подняться на борт, и капитан подскочил к нему:

– Ну что?

– Ничего нету! – Парень помотал головой и для верности развел руками.

– У, сволочи! – Капитан затопал ногами.

– Дяденька, ты хоть нам скажи – чего ищешь? – льстивым голосом спросил Пупырка. – Может, мы с братьями тоже поискали бы!

– Лучше уймись! – Капитан зверем посмотрел на цыгана и вернулся на свой катер, бормоча по дороге:

– У, сволочи хитрые! Верная наводка была – и ничего нет!

Милицейская посудина отшвартовалась от «Герды», плавно развернулась и ушла к левому берегу.

– Ну, – проговорил Шандор, когда звук милицейского катера затих вдали, – а теперь объясняй, беленькая! Мы, конечно, от милиции отмазались, но не больно ли дорого это нам встало? Может, дешевле было бы всю здешнюю милицию купить, чем такого сладкого груза лишиться!

– Вот именно – сладкого! – ехидно проговорила Лера.

– Ой, ромалы, держите меня! – со слезой в голосе воскликнул Шандор. – Иначе я ее сейчас взаправду убью! Ну зачем, зачем ты меня доводишь? Думаешь, цыган горячий, так над ним смеяться можно?

– А ты попроси по-хорошему, как капитан говорил, – подначивала его Лера. – Может, тогда и я тебе кое-что расскажу!

– Да что ты там можешь рассказать? Что мы водолазов наймем и все дно здесь обшарим? Да тут глубина несусветная! Да еще течение, так что наш груз неизвестно куда может отнести! В самое Азовское море, а там уж поминай как звали!

– Насчет течения – это ты зря, мы здесь как раз за мыском стоим, так что тут течение небольшое. А если водолазов нанимать – так это действительно до второго пришествия трудиться пришлось бы, да еще под самым боком у речной милиции! И водолазам сколько заплатить придется, чтобы лишнего не болтали… Так что нет, водолазов нанимать мы не будем!

– А что же мы теперь будем делать?

– Ждать!

– Ох, смерти моей ты хочешь! – простонал цыган. – Ну ты скажешь, наконец? Чего мы здесь будем ждать? У моря погоды? Когда рак на горе свистнет?

– Да ты уже сам все сказал, – рассмеялась Лера. – Ты же сказал – сладкий груз! Он и есть сладкий…

Она откинула брезент и показала рассыпанные по дну катера белые крупинки:

– Знаешь, что было в тех мешках, которые Пупырка в лодку погрузил?

– Что? – Шандор наклонился, поднял крупинку. – Не «герыч», точно…

Он попробовал ее на язык и недоуменно протянул:

– Никак, сахар! Пупырка, в этих мешках что – сахар был?

– Сахар! – кивнул цыган.

– Ничего не понимаю!

– А в других – мячи футбольные!

– Все равно не понимаешь? – Лера пристально посмотрела на Шандора. – А я была о тебе лучшего мнения. Думала, быстрее сообразишь.

На этот раз в глазах цыгана действительно засветилось понимание.

– Значит, в одних мешках тяжелый сахар, а в других – легкие мячи… сначала мешки с сахаром потянут груз ко дну, а потом…

– А потом сахар растает, и легкие мячи поднимут груз на поверхность! Так что я тебе верно сказала – нам нужно только ждать, когда этот сахар растает!

– Сколько же нам придется ждать? – вздохнул Шандор. – Это тебе не три ложки на стакан чаю!

– Так и Дон – не чайная чашка! – ответила Лера. – На тебя, братец, не угодишь – то к похоронам своим готовился, а то подождать часок-другой не хочешь!

Она повернулась к Пупырке:

– Что ты там капитану говорил – что рыбку ловить собрался? Ну так и лови!

– Ох ты! – Цыган хлопнул себя по ляжкам. – А червей-то я не накопал!

– Ну так лови на муху! Вон, одна как раз на носу у тебя сидит!

– Ну извини, беленькая! – смущенно проговорил Шандор. – Извини, что наговорил тебе всякого… хорошо ты это придумала!

– Ну, вообще-то я это не сама придумала, – призналась Лера. – Кто-то мне про такой фокус рассказывал…

– А может, ромалы, мы не рыбку половим, а удачу за хвост? – Пупырка достал из кармана засаленную колоду карт. – Где цыгане, там и карты… перекинемся?

– Только не твоей колодой! – усмехнулся Шандор. – Я тебя знаю, у тебя в колоде восемь тузов!

– Обижаешь, начальник! – Пупырка состроил жалобную физиономию. – Только шесть!

Цыгане расселись на досках палубы, разложили карты.

Пошел разговор на цыганском, перемежающийся русским матом. Лера отошла на корму и уселась, внимательно следя за спокойной поверхностью воды.

Ничего не происходило, только время от времени плескала хвостом крупная рыба да чайки с хриплыми криками носились над рекой.

Вдалеке проползла, пыхтя, тяжело груженная моторная баржа, и снова все стихло.

Пупырка обыграл своих партнеров и теперь радостно хохотал, требуя свой выигрыш.

Солнце медленно карабкалось вверх по горизонту, заливая окрестности золотым осенним светом. Наступила та удивительная звенящая тишина, которая бывает в полдень, когда утренние звуки замолкли, а вечерние еще не пробудились. Даже болтливый Пупырка замолчал, завороженный этой тишиной. Поверхность реки стала неподвижной, как зеленое стекло.

И вдруг совсем недалеко от лодки с громким плеском всплыло что-то тускло-серое, большое – как будто старый дельфин выставил на солнце свою покатую спину.

– Эй, ромалы! – вполголоса окликнула Лера своих спутников. – Для нас прибыл груз! Получите и распишитесь!

Шандор привстал и уставился на серую массу, покачивающуюся на поверхности воды. Шумно выдохнув, повернулся к Пупырке и подал тому знак. Пупырка, не заводя мотора, веслом подгреб к серому предмету. Теперь уже было отчетливо видно, что это мешок с мячами, охваченный веревочной сеткой. Гич с Шандором схватили его с двух сторон, втащили в лодку. Под мешком, как огромная рыба, в сети покачивался пластиковый тюк с белым порошком.

– Ну, беленькая… – проговорил Шандор, потирая руки. – Ну, ты молодец! А я-то все не верил… думал, все – потеряли мы груз!

Пупырка подпрыгнул, хлопнул себя по ляжкам и радостно завопил:

– Гей, я парабела, гей, я чебурела, сам король цыганский я!

Лодка закачалась. Лера усмехнулась одними губами, прикрикнула на развеселившегося цыгана:

– Эй, ты не больно-то шуми! Милицейский катер может быть недалеко, а второй раз у нас этот номер не пройдет!

– Все, молчу! – Пупырка прижал палец к губам.

Они выкинули лишние мешки, закидали тюк с героином тряпьем и своими вещами и медленно вывели лодку из затона на донской простор.

Тремя километрами выше по течению на берегу Дона у них была назначена встреча с «группой прикрытия».

Это была семья таборных цыган, кочевавших по степи неподалеку от Ростова.

«Герда» пристала к берегу возле заброшенной бани. Деревянные полусгнившие мостки вели к воде. Шандор сложил руки рупором и два раза по-совиному ухнул. Из кустов отозвались таким же уханьем, и на мостки выпрыгнул молодой цыган в шелковой малиновой рубахе.

– Гей, ромалы! – радостно воскликнул он. – Я уж вас тут заждался, скучать начал! А наши цыгане там пьют-гуляют, свадьба у нас! – И он широко улыбнулся, сверкнув золотым зубом.

– Свадьба – это хорошо! – обрадовался Шандор. – На свадьбе что угодно спрятать можно, со свадьбой можно куда угодно проехать!

Пупырка с Гичем подхватили тюк и понесли его за молодым цыганом.

Поднявшись на прибрежный холм, спутники увидели несколько цыганских кибиток, украшенных яркими шалями и искусственными цветами.

На траве возле первой кибитки был раскинут ковер, на нем сидели, обнявшись, молодые. Лере показалось, что им было лет по пятнадцать. Жених поправлял пальцами только что пробившиеся усики, поводил шеей, которую натирал воротник черного костюма. Невеста, пухленькая девчушка в шелковом белом платье, смущенно прятала глаза.

– У вас, цыган, что – каждый день свадьбы? – поинтересовалась Лера. – Из Владимира со свадьбы уехали, здесь опять свадьба…

– Осень! – улыбнулся Шандор. – Свадьбы всегда осенью играют!

Они подошли к кибиткам, поздравили молодых.

Навстречу им вышел пожилой осанистый цыган с внушительной лысиной и длинными седыми усами – глава рода.

Похлопывая узорчатой плеткой по начищенному сапогу, он обменялся с Шандором традиционными приветствиями, скользнул взглядом по его спутникам, чуть дольше задержался на Лере, но ничего не сказал.

Помолчав для порядка, спросил, что нужно перевезти.

Гич и Пупырка бросили к его ногам тюк с наркотиками.

Цыган пощелкал языком, покачал головой и повернулся к одной из кибиток.

– Венера! – окликнул повелительно.

Сидевшая на козлах рядом с возницей необыкновенно дородная цыганка преклонного возраста подняла припухшие веки и посмотрела на старейшину величественным полусонным взглядом.

– Вот это спрятать надо!

Венера невозмутимо кивнула и подняла одну из многочисленных пестрых юбок. Двое молодых цыган подхватили тюк и закинули на козлы, к ногам цыганской матроны. Она накрыла тюк юбкой и снова замерла, опустив веки. Лера не сомневалась, что цыганка заснула, но вдруг та, не открывая глаз, гулким звучным басом затянула:

– «А-ручее-чек, руче-ек!»

Тут же несколько гитаристов дружно перебрали струны, и десяток голосов подхватил:

– «Брала воду на чаек! Ой-ой-ой…»

Возница передней кибитки лениво тряхнул поводьями, и лошадки неспешно двинулись вперед. Молодые, обнявшись, пошли рядом, потом подсели на облучок. Лера со своими спутниками пристроились в одной из кибиток и поехали по степи под звуки замирающей песни.

Так, с цыганской свадьбой, они отъехали от Ростова на безопасное расстояние. В сотне километров от города, на степной дороге, их дожидался двоюродный брат Шандора, коротышка с вполне русским именем Вася. Он подогнал сюда специально оборудованную машину с тайником под днищем.

Переложив наркотики в этот тайник, спутники продолжили путь, и через два дня без особых происшествий добрались до Владимира.

Здесь их ждали неутешительные новости.

Подполковник Комов после смерти Ласло решил, что отныне весь криминальный бизнес в городе подчиняется лично ему. Он не только требовал свою долю с каждой проданной дозы, с каждого игрового автомата, с каждой «ночной бабочки», но распоряжался в городе как полновластный хозяин.

– Павел зарвался, – проговорил Шандор, выслушав своих людей.

Сейчас они сидели у матери Шандора, в той самой комнате, куда он привел Леру в ночь так печально закончившейся цыганской свадьбы. Сегодня комната была освещена, свет лился из небольшого окна, и старуха сидела рядом, так чтобы осеннее солнышко грело ее морщинистое лицо. Седые космы растрепались по плечам, глаза были закрыты.

– Неужто Комов не понимает, что смерть Ласло на нем и мы непременно отомстим? Он нас торопит! Придется заняться им прямо сейчас… – В голосе всегда спокойного Шандора слышалась неприкрытая угроза.

– Не торопись, – проговорила Лера, которая присутствовала на «терке». – Месть – такое блюдо, которое подают холодным!

– Ты права… но мы, цыгане, люди горячие и не прощаем своих обидчиков!

– Никто и не говорит о прощении. Прощение – удел слабых, признак слабости. Но вот насчет конкретного плана… что ты знаешь про Павла Комова?

Шандор откинулся на стуле и поглядел на Леру.

– Ну-у, сволочь он первостатейная! И всегда ею был! Я Ласло предупреждал, что нет у меня к Павлу доверия, но он разве слушал! Мы, говорил, с Павлом, кореши… Вот и докорешился!

– Про это я и сама знаю, – согласилась Лера, – а поконкретнее нельзя? Где живет, семейное положение, откуда вообще взялся в городе.

– Ну, в городе-то он давно. Вроде бы даже родом из этих мест, – неуверенно ответил Шандор.

– Так. А нельзя ли подробно про его жизнь узнать?

– Шошу надо позвать! – неожиданно вмешалась в разговор старуха. – Она все знает! А если не знает, то мигом вызнает!

Лера вспомнила цыганку, что помогла ей сбежать из привокзального пикета, звали ее Мама Шоша. Шандор крикнул что-то в окно, ему ответили.

– Сейчас будет, тут где-то ходит.

Лера взяла с подоконника гребешок и осторожно попыталась расчесать старухины космы. Шандор поглядел на мать ласково и подмигнул Лере. Старуха расслабленно откинулась в кресле.

По улице, подметая тротуар пестрой юбкой, шла немолодая полная цыганка. Она курила короткую трубку и зорко поглядывала по сторонам, выискивая клиентов.

Вдруг перед ней, прямо посреди тротуара, возникла невысокая плотненькая бабенка с завитыми бесцветными волосами и кое-как запудренным синяком под левым глазом.

– Здравствуй, красавица! – пробасила цыганка и завладела рукой блондинки. – Давай погадаю, всю правду тебе расскажу, всю как есть! Любит тебя один человек, большой начальник…

– Да ты что! – Блондинка раздраженно вырвала руку и попятилась. – Большой начальник! Скажешь тоже! Это мой Диденко-то большой начальник?

– А что ж! Милиционер – он все равно что начальник… с нами-то он прям как министр держится!

– Да ты как мне в глаза-то смеешь смотреть после того раза!

– А что такое, что такое? – забеспокоилась цыганка. – Я тебе что – плохо тот раз нагадала?

– Ты мне что тогда нагадала? Ты мне нагадала, глаза твои бесстыжие, что я клад найду!

– А что – разве не нашла? Такты не спеши, Нина, может, еще найдешь… у Мамы Шоши гадание верное, если я сказала – непременно сбудется! Не сегодня – так завтра, не завтра – так через неделю, самый край, если через месяц…

– Да уж, сбудется! Сбылось уже! Спасибо тебе большое!

– Сбылось? – Цыганка засияла, делая вид, что не замечает сарказма собеседницы. – Ну вот видишь – значит, верное было гадание! Не обманула тебя Мама Шоша! Уж если я что нагадаю – так непременно все так и будет! А большой ли клад?

– Заначку я нашла, которую мой Диденко от меня припрятал! В сарае, под мешком с картошкой…

– Ну, так это все равно что клад!

– Ага, а он пришел, увидал – и в глаз мне засветил! – Нина продемонстрировала эффектно лиловеющий синяк.

– Ну, тут-то я не виноватая. – Цыганка развела руками. – Про синяк я тебе не гадала, ты меня про это и не спрашивала, а деньги-то ты нашла, значит, все верно!

– Ага. – Блондинка всхлипнула. – А мне теперь с таким глазом и на люди-то не выйти! И вообще, – она понизила голос, – бросить он меня грозился! Так и сказал – если еще хоть раз так поступишь, сей же момент брошу!

– Не бросит, не бойся! – авторитетно заявила Мама Шоша. – Я тебе секрет один скажу, старинный. Сама его от бабушки узнала, а та – от своей бабушки… если сделаешь все, как велю, присушишь своего начальника на веки вечные…

– А можно так сделать, чтобы он женился? – оживилась Нина.

– Это уж как судьба велит. – Мама Шоша посерьезнела. – Нуты мне ручку-то дай, красавица, я судьбу твою посмотрю…

Она наконец завладела Нининой ладонью, уставилась в нее и забормотала:

– Мужчину вижу, весь из себя интересный! – Цыганка в восторге закатила глаза.

– Ну, это точно мой Диденко! – обрадовалась Нина.

– И при деньгах!

– Тогда не он… – Нина поскучнела.

– Росту, правда, небольшого…

– Точно Диденко!

– Но зато обходительный!

– Нет, не он!

– Главное дело, что очень тебя любит.

– А про свадьбу, про свадьбу что-нибудь есть? – волновалась Нина.

– Вот тут есть что-то. – Цыганка уставилась в ладонь. – Вроде свадьба… а может, похороны…

– Ты чего, старая! – Нина снова вырвала у гадалки ладонь. – Это тебе уже, может, похороны интересны, а мне об этом и думать не хочется! Мне бы свадьбу…

– Так я ж тебе говорю – есть у меня цыганский секрет. Если все сделаешь как надо – присушишь его намертво, будешь крутить им как захочешь…

– Ну не мучь, не томи! – Нина схватила цыганку за руки. – Чего делать надо?

– Да все просто. – Мама Шоша подбоченилась и зачастила: – Пойдешь ночью на кладбище, только в самую чтобы полночь, разроешь свежую могилу, выкопаешь покойника, на левую ногу ему плюнешь и семь раз скажешь: «Чур, чур, чурара, пошел прочь со двора, чура – чемчура, кура-окачура…»

– Что за страсти ты говоришь! – Нина боязливо передернулась. – Я ж со страху помру! А по-другому никак нельзя? Чтобы на кладбище не ходить и покойников не выкапывать?

– Можно! – согласилась покладистая цыганка. – Есть у меня капли такие, тоже от бабушки достались. Капнешь три капли на подушку, где твой Диденко спать будет, он наутро проснется и кого первого увидит – к тому навеки присохнет! Так что твое дело – с самого утра возле него оказаться!

– Ну, это попроще будет, – облегченно вздохнула Нина. – Чего ж ты сразу про эти капли не сказала, начала всякие ужасы про покойников рассказывать…

– Потому что капли эти очень дорогие… – Цыганка выразительно подняла глаза к небу. – Сама понимаешь, от бабушки-то немного осталось, она сама их почти все при жизни извела. Так что берегу я их как зеницу ока, если продам, так самую малость и за большие деньги… так что, может, все-таки на кладбище пойдешь?

– Да ладно, я за деньгами не постою! – Нина махнула рукой. – Лишь бы только женился!

В это время между ними вклинился черноглазый кудрявый мальчонка.

– Мама Шоша! – закричал он пронзительно, а дальше перешел на свой язык и затараторил быстро-быстро.

– Вот что, красавица, – озабоченно сказала Шоша, – сейчас мне недосуг с тобой тары-бары разводить. Завтра на это же место приходи да деньги приноси. А сейчас – дела у меня важные. – И Шоша пустилась прочь, подхватив для быстроты все свои юбки.

Время текло неторопливо, старуха задремала, и Лера отложила гребешок.

Наконец в комнате появилась толстая цыганка, одетая в кучу цветастых юбок и шелковую кофту огненного цвета. Рукав кофты был порван, Шоша прикрывала его шалью, где по бирюзовому полю бежали малиновые цветы. На смуглой шее висели мониста.

– Здравствуй, бабушка! – Шоша поклонилась проснувшейся старухе, показав в улыбке полный рот золотых зубов.

– Давай-ка, Шоша, нам полный отчет про Павла Комова. Что в городе про него известно?

– Живет один, ни детей, ни жены, ни еще какой родни нету, – тут же выдала Шоша, – однако бабник записной, девок меняет чуть не каждую неделю. И все норовит взять попригожее да поприличнее. На шалав и не смотрит – брезгует, черных тоже не уважает – подавай ему молоденьких да светленьких. И, гад такой, попользуется девкой, да и бросит как есть – ни денег не даст, ни с работой не поможет. А девки боятся – в случае чего может и упечь надолго. Вот такие дела…

– А вот как бы найти такую девку обиженную, которая про него много чего знает… – сказала Лера.

– Сделаем, – подумав, сообщила Шоша, – поищем. Быть не может, чтобы не нашлась такая!

– Ох и хитрые вы, бабы! – вздохнул Шандор, когда Шоша удалилась, метя юбками по пыльному полу.

В городе Владимире есть две улицы имени Левитана. Одна носит имя выдающегося художника-пейзажиста Исаака Ильича Левитана, другая – имя знаменитого советского диктора Юрия Борисовича Левитана.

Чтобы различать эти улицы, их так и называют – улица художника Левитана и улица диктора Левитана.

Вот по этой-то последней поздним вечером следующего дня медленно ехал черный «мерседес» с тонированными стеклами.

На улице было темно, только на пятачке, или, как говорят – на точке возле ярко освещенного входа в бар «Какаду» толклось несколько представительниц древнейшей профессии. Точка была второсортная, и дамы соответствующие.

Вечер был явно не из удачных, поэтому появление «мерседеса» вызвало в среде путан необычайное оживление. Отталкивая друг друга, они ринулись к многообещающему автомобилю.

Тонированные стекла наводили на неприятные мысли, но работать-то надо, и дамы наперебой предлагали свои услуги:

– Молодые-красивые, отдохнуть не желаете?

– Мужчины, как насчет повеселиться?

– Господа, обслужу по высшему разряду!

Потертый вид и увядшие прелести работниц эротического фронта заставляли усомниться в «высшем разряде», однако стекло машины опустилось, показалось смуглое лицо, и толстый цыган повелительно проговорил, указывая на рыхловатую блондинку в кожаной курточке поверх короткого розового платья:

– Ты! Садись сзади!

– Чего это Ленке такой фарт? – раздалось завистливое шипение конкуренток. – А нам что – не нужно работать? Смотри, зараза, не подавись! Мужчина, да вы на нее только гляньте – ей все шестьдесят! Ей только пенсионеров обслуживать! Она под вами коньки откинет! Придется на похороны тратиться!

Блондинка, не обращая внимания на эти завистливые возгласы, гордо расправила плечи, одернула платье и скользнула на заднее сиденье «мерседеса».

Правда, оказавшись внутри, она несколько поскучнела. Кроме шофера – смешного тощего цыгана с заправленными за уши длинными волосами, и смуглого толстяка, который держался хозяином, рядом с ней на заднем сиденье сидел очень неприятный тип – мрачный, одноглазый, с кривым шрамом, пересекающим лицо прирожденного убийцы.

«Не иначе всех троих обслуживать придется! – подумала жрица любви. – Этот-то, одноглазый, наверняка садист… ну ладно, как-нибудь отработаю…»

Через двадцать минут машина въехала в просторный двор. Блондинке велели подняться на высокое деревянное крыльцо. Водитель и одноглазый остались снаружи, в дом с ней вошел только толстяк. Женщина заметно повеселела.

Они прошли в небольшую, заставленную старомодной мебелью комнату. Что странно – в ней не было кровати.

Толстяк уселся на тяжелый дубовый стул, женщине знаком велел сесть напротив. Она скинула куртку, начала расстегивать платье, но цыган поморщился и проговорил:

– Этого не надо, женщина, мы с тобой только поговорим!

«Странный какой-то! – подумала путана. – Не иначе извращенец! Ну да ладно, мне не привыкать!»

– О чем говорить будем, красавчик? – спросила она, призывно улыбаясь. – Ты мне только намекни – не пожалеешь! Я таких людей обслуживала…

– О подполковнике Комове, – раздался у нее за спиной холодный голос.

Путана обернулась и увидела на пороге комнаты высоченную девицу с длинными белыми волосами и холодными, как лед, голубыми глазами. Показалось, что в комнате дохнуло январской стужей.

В первый момент путана подумала, что ей придется заниматься сексом втроем – с толстяком и с этой снегуркой. Но потом до нее дошли слова белобрысой девицы, и она похолодела. Чтобы выиграть хоть немного времени, испуганно переспросила:

– О ком?

– Ты глухой-то не прикидывайся! О Павле Васильевиче, о подполковнике Комове! Ты ведь его о-очень хорошо знаешь!

Еще бы. Ей ли не знать Пашку Комова.

Если бы не он, ее жизнь сложилась бы совсем по-другому. Не торчала бы она ночи напролет на тухлой точке возле «Какаду», не обслуживала бы толстых потных козлов да злобных волосатых азеров, не считала бы жалкие копейки, заработанные этим тяжелым трудом…

– Первый раз слышу! – отрезала она решительно.

Ишь, чего захотели – чтобы она раскрыла перед ними душу! Да стоит ей только развязать язык, рассказать хоть что-то про Пашку – и оборвется ее не слишком молодая и не слишком счастливая жизнь. Найдут ее в речке Содожке, распухшую и поеденную рыбами. Или на городской свалке. А она у нее одна, эта жизнь, и прощаться с ней пока неохота, хоть и тяжелая она, и поганая.

– Первый раз слышу! – повторила она для верности. – Какой, говорите, подклоповник? Козлов?

– Комов, – процедила снегурка. – Павел Комов. И не надо мне тут пургу гнать! Это ведь он тебя на панель выкинул!

Что правда, то правда.

Пашка, сволочь, как только узнал, что Лена беременна, послал ее к черту, дал понять, что не испытывает к ней больше никакого интереса. А она тогда была молодая, глупая. Решила ребенка оставить. Подумала, что Павел, когда увидит своего сыночка, подобреет, и если не женится, так хоть деньгами станет помогать. Даже назвала своего сыночка Павликом. Мол, в честь папочки. Павел Павлович. Жена-то ему детей не родила, что-то у нее по женской части было не в порядке. Как позже выяснилось – не только по ней. С головой она тоже не дружила.

Однако когда Лена как бы невзначай встретила Павла с колясочкой, показала ему своего малыша – он прямо в лице переменился. Его физиономия, и без того бледная и опухшая, как коровье вымя, вовсе позеленела.

– Я же тебе сказал, чтобы ты про меня забыла! Чтобы по одним улицам со мной не ходила! Одним воздухом не пользовалась! Чтобы имя мое из головы вычеркнула! Что-то не понятно?

И такой он был тогда мерзкий, что она не выдержала. Сорвалась. Пригрозила жене обо всем рассказать, и начальству милицейскому.

Вот тогда-то он и показал ей свое настоящее лицо!

То есть не сразу показал. Там, на улице, промолчал, только глазками своими свиными посмотрел с угрозой, зубами скрипнул и ушел своей дорогой.

А вечером Лена оставила Павлика на квартирную хозяйку и пошла на дискотеку – молодая же была! – и там ее менты прихватили. Подкинули пакетик с наркотой, оформили все чин-чинарем – хранение и распространение… и тогда только появился Пашка. Все доступно разъяснил – что оформит ей такую бумагу, чтобы никуда ее больше не взяли. Ни на какую работу. Типа волчий билет. А если еще станет рыпаться – отберет Павлика, а саму пристроит на зону. По большому, значит, знакомству. И очень доходчиво объяснил, какая жизнь ее там ожидает.

В общем, так и пришлось маленького Павлика оформить в детский дом, а самой встать на точку. Больше ей в этой жизни ничего не светило.

– Если расскажешь, что про Комова знаешь, мы тебе денег дадим! – пообещала снегурка. – Много дадим. Так что ты сможешь отсюда уехать, далеко уехать, туда, где Комов тебя не достанет, и Павлика с собой забрать. Хочешь с сыном вместе жить?

– Ладно. – Голос Лены неожиданно стал хриплым, как будто она напилась ледяной воды. – Только вам не я нужна. Вам жена его нужна. Законная.

– Да нет у него никакой жены! – удивился Шандор. – Что ты пургу несешь!

– Есть жена, бывшая. То есть она и сейчас его жена, просто проживает в одном таком месте… Знаете, возле Княгинина монастыря больничка есть? Натуральная психушка. Вот там ее и ищите. Комова Татьяна Сергеевна.

– Слушай, Мама Шоша, – Лера протянула цыганке пачку сигарет и закурила сама, – как бы в эту психушку попасть? Ну может, через шофера, что продукты возит, или сторож ночью впустит…

– Не, там охрана строгая, ночью мышь не проскочит, – деловито ответила Шоша, – тебе ведь небось надо все тихо сделать? Персонал там суровый, передать с воли ничего нельзя. Из посторонних монахини только ходят за психами смотреть.

– Монахини, говоришь? – оживилась Лера. – Так это хорошо… Знаешь кого из них?

– Сестру Антониду, – подумав, сообщила Шоша.

– А как бы сделать, чтобы она завтра в больницу не пришла?

– Ой, дак это же проще простого! – вскричала Шоша. – Зубную боль наведу, целый день маяться станет, не то что из дома выйти – голову не поднять будет!

– Ну, ты не очень там усердствуй, все же божий человек, Христова невеста… – вступил Шандор и опасливо подержался за щеку, – ох уж бабы эти…

В тихом районе неподалеку от древнего Княгинина монастыря, за высоким глухим забором, располагалась небольшая психиатрическая лечебница. Как ни странно, в этой лечебнице было самое современное медицинское оборудование из Германии и Швейцарии, просторные, хорошо отделанные палаты с кондиционерами и холодильниками, опытный персонал и совсем немного пациентов. Правда, все пациенты по какому-то случайному совпадению были членами семей самых влиятельных и обеспеченных людей в городе.

Кроме постоянного персонала, в клинике работали монахини из расположенного неподалеку женского монастыря. Были они опытны, терпеливы и немногословны, с больными обращались внимательно и ласково, как и положено Христовым невестам.

Рано утром возле ворот монастыря появилась высокая женщина в монашеском облачении.

Охраннику, который открыл перед ней калитку, она сообщила, что зовут ее сестра Евлалия и пришла она исполнить послушание по приказу матушки-настоятельницы.

– Вроде же другая обычно ходит… – неуверенно проговорил охранник. Для него все монахини были на одно лицо, но эта выделялась ростом и чересчур гордой осанкой.

– Верно, – кивнула монахиня. – Обычно к вам ходит сестра Антонида, но сегодня у нее разболелись зубы, и матушка-настоятельница велела мне заменить ее на послушании…

Охранник пожал плечами и пропустил монашку: не все ли равно – одна или другая?

Монашка неторопливо пересекла больничный садик, поднялась по ступеням, вошла в главное здание. В холле она встретилась с молодым врачом и поспешно прошла мимо, опустив глаза и негромко что-то бормоча под нос – наверное, молитву. Врач скользнул по ней равнодушным взглядом и скрылся за дверью ординаторской.

Сверившись с планом, который достала из кармана, высокая монашка свернула направо, миновала несколько просторных помещений и оказалась перед запертой дверью. Тут она немного задержалась, воспользовавшись нехитрым приспособлением из проволоки, открыла дверь и вошла в палату.

Здесь было полутемно, пахло какими-то лекарствами и еще чем-то неуловимым – возможно, самой болезнью.

На заправленной кровати лицом к стене лежала худая женщина с седыми, аккуратно причесанными волосами. Она никак не отреагировала на скрип входной двери, и тогда высокая монахиня, остановившись посреди комнаты, негромко окликнула ее:

– Татьяна Сергеевна!

Седая женщина резко обернулась. Лицо ее оказалось неожиданно молодым. Взглянув на монахиню, она строго и надменно проговорила:

– Татьяны Сергеевны нет, она будет только после четырех часов.

– А вы кто же? – удивленно осведомилась монахиня.

– Я – ее помощник! – ответила женщина с достоинством и спустила ноги с кровати. – Если вы что-то хотите сообщить Татьяне Сергеевне, я передам. Можете не сомневаться.

– Вот ведь незадача, – огорчилась монахиня. – Я хотела именно с ней поговорить… может быть, она вернется пораньше?

– Я же вам сказала, женщина, – в голосе больной зазвучало раздражение, – Татьяна Сергеевна будет только после четырех! В смысле – шестнадцати! Она сейчас на церемонии открытия нового детского сада. А о чем конкретно вы с ней хотели поговорить?

– О ее муже, Павле Васильевиче Комове.

Седая женщина вздрогнула как от удара.

Она снова бросилась на кровать, отвернулась к стене и втиснулась в угол, словно хотела исчезнуть, спрятаться, раствориться.

– Татьяна Сергеевна! Эй! – окликнула больную «монахиня». – Что с вами?

– Нет, меня нет… вам же сказали! – бормотала седая женщина.

Вдруг она скатилась с кровати на пол, села на корточки и уставилась на посетительницу снизу вверх.

– Это он? Он вас прислал? Значит, все? Он решил со мной расправиться?

Губы больной тряслись, щеки ввалились, лицо покрылось неровными пятнами лихорадочного румянца. В тускло-серых глазах плескался непереносимый страх.

– Не бойся, – проговорила «монахиня», приближаясь к смертельно напуганной женщине. – Я не от него…

– Не… не верю! – пробормотала Татьяна Сергеевна. – Это он… он вас прислал!

Она закрыла лицо ладонями, и вдруг узкие плечи судорожно затряслись от неудержимых рыданий.

– Я ведь сделала все как он велел… – прорвались сквозь рыдания слова. – Никому ничего… ни слова не сказала! Никому ни слова! Здесь хуже, чем в тюрьме, но я терплю… он обещал не убивать… обещал не трогать меня, если я буду молчать…

Высокая монахиня опустилась на колени рядом с больной, положила руки на ее вздрагивающие плечи и проговорила тихим, вкрадчивым голосом:

– Вы обещали ему молчать? А о чем молчать?

Татьяна Сергеевна вздрогнула, осторожно отвела одну руку от лица и уставилась на посетительницу одним округлившимся, внезапно высохшим глазом.

– Какая ты хитрая! – прошептала она и, не поднимаясь, на корточках отползла в сторону. – Какая хитрая! Я тебе расскажу, а он все узнает, и тогда…

Она погрозила «монахине» пальцем и хрипло рассмеялась:

– Хочешь меня перехитрить?

– Не бойся. – «Монахиня» уставилась на больную неподвижным ледяным взглядом, и в больничной палате внезапно стало холодно, как в январском лесу. – Не бойся, он ничего не узнает! Обещаю тебе, я ничего ему не расскажу!

– Она не расскажет! – передразнила ее больная. – Ты не расскажешь! Как будто ему это нужно! Да он и так все знает! Он все слышит, все видит! Он тут! – Она нагнула голову и заглянула под кровать. – Да вот же он, он там прячется! И там, и там! – Женщина ткнула пальцем в угол комнаты и тоненько захихикала: – Он мне сам сказал, что все увидит, все услышит! Я знаю, он здесь, он все время следит за мной!

Вдруг она повалилась на спину и забилась в конвульсиях. Глаза ее полузакрылись, из-под дрожащих полуопущенных век виднелись только тусклые белки.

Высокая «монахиня» склонилась над бьющейся в судорогах женщиной, твердо взяла ее за плечи, встряхнула. Голова Татьяны Сергеевны безвольно перекатилась по полу, как у тряпичной куклы. Однако глаза на мгновение приоткрылись и встретились с ледяным взглядом.

Это был властный, непреодолимый взгляд Снежной королевы, тот самый взгляд, каким она еще в юности останавливала своего разошедшегося отчима, тот взгляд, перед которым пасовали уличные хулиганы. Говорят, прежде встречались люди, которые умели взглядом остановить бешеную собаку или понесшую лошадь. Чаще всего таким взглядом обладали цыгане. Лера, Снежная королева, была из таких. Наверное, поэтому цыгане-лавари относились к ней с уважением и с некоторой опаской.

Татьяна Сергеевна перестала трястись. Она вытянулась на полу, не сводя глаз со своей странной посетительницы, и заговорила…

Лера услышала историю, которая произошла давно, лет пятнадцать назад. Но бывшая жена Павла Комова очень хорошо помнила ее, потому что история эта перевернула всю ее жизнь.

В ту ночь Татьяна заснула поздно. Она долго лежала без сна, думая о своей жизни, которая в последнее время ничем ее не радовала. Больше всего ее огорчали отношения с мужем. В последнее время Павел стал грубым, если не жестоким. Он часто раздражался по пустякам, кричал на нее, пару раз даже ударил. Цеплялся из-за всякой ерунды – из-за невыраженной рубашки, пережаренной картошки мог устроить крик на весь вечер. Или же наоборот – хмуро кивал, войдя в квартиру, и молчал часами. Его молчание – тяжелое и тягучее – висло над Татьяной, как каменная плита, так что хотелось бросить что-нибудь на пол, кричать, пока не охрипнешь, или биться головой о стену.

Как-то раз, когда приезжал из деревни отец Павла, мрачноватого вида старик, Татьяна не выдержала и пожаловалась на мужа – неласковый, приходит поздно, часто вином от него пахнет.

– Ты, дочка, не обижайся, – сказал отец, – ты пойми, что у Павла работа такая, день ненормированный. А что вином пахнет – так не валяется же он на дороге. Мало ли как мужчине нужно расслабиться. – Тут он подмигнул хитро, и Татьяна тут же пожалела, что завела этот разговор.

Она долго ворочалась в постели, припоминая все свои обиды, и в конце концов призналась, что жизнь ее с Павлом не удалась и вряд ли будет лучше. Дед, очевидно, что-то сказал сыну, потому что тот стал относиться к Татьяне еще хуже. Муж ее не любит, уверилась Татьяна, он может месяцами к ней не притрагиваться или же приходит поздней ночью и овладевает ею торопливо и грубо, все также молча. И неизвестно что хуже, лучше бы уж совсем не трогал…

Глубокой ночью Татьяна забылась наконец тяжелым сном и проснулась от шума. Ей показалось, что она едва прикрыла глаза, но за окном уже занимался рассвет. Хлопнула дверь, протопали шаги двух человек, кто-то охнул в темной прихожей, наткнувшись на столик с телефоном, аппарат жалобно звякнул.

– Тише ты! – послышался злобный шепот Павла. – Жену разбудишь!

Татьяна сквозь сон слабо удивилась – с чего это Павел вдруг стал о ней заботиться? Тяжелые шаги мужа остановились у двери спальни, скрипнула дверь.

– Таня, спишь? – окликнул Павел вполголоса.

Татьяна затихла под одеялом. Ей совершенно не хотелось вставать и накрывать на стол. Кого это муж притащил среди ночи? Раньше за ним такого не водилось. Павел постоял прислушиваясь. Она дышала ровно, и дверь закрылась. Татьяна перевела дыхание, и тут послышался тяжкий вздох и звук падения тяжелого тела.

– Ну и чего ты расселся здесь, в прихожей? – сердито спросил Павел. – На кухню проходи!

– Н-не могу-у, – ответил знакомый голос, и Татьяна узнала напарника мужа Генку Ревенькова, – ноги не держат.

– Пойдем!

Татьяна услышала возню, мужчины удалились на кухню. Она подошла к двери, обеспокоенная Генкиным состоянием – вроде по голосу сильно не пьяный, с чего же его так развезло?

На кухне чмокнула дверца холодильника, звякнул стакан о бутылку, упал нож со стола.

– Пей! – сурово приказал Павел. – Пей залпом!

«Что там у них случилось? – всерьез испугалась Татьяна. – Генка сам не свой и Павел, судя по голосу, тоже не в лучшем состоянии».

И она совершила самый роковой поступок в своей жизни: накинула халат и потихоньку прокралась через прихожую к двери кухни. Дверь была плотно прикрыта, однако Татьяна, невидимая для напарников, отлично слышала все, что происходило на кухне.

Сначала Генка пил жадно, давясь и всхлипывая, потом отставил стакан и заговорил тверже:

– Значит, вот как все обернулось. Значит, мы с тобой теперь убийцы оказались.

– Молчи! – приказал Павел таким страшным голосом, что Татьяна за дверью помертвела.

– Что уж теперь молчать… – протянул Генка, – это я раньше молчал, а теперь дай поговорить. А то меня от слов разорвет.

Ноги у Татьяны словно налились свинцом, руки одеревенели. Умом она понимала, что нужно бежать от этой страшной двери, потому что если муж ее заметит, то в гневе будет страшен. Но на деле она не могла пошевелиться, не то что сделать несколько бесшумных шагов по коридору. Она облокотилась на стену и сквозь пелену услышала всю историю, которая сводилась к страшному.

Павел с Генкой ехали на патрульной машине, смена подходила к концу. Оба были злые как черти, потому что обещанная начальством премия снова пролетела мимо. Хотелось выпить и вообще как-нибудь разрядиться, денег же было кот наплакал. Машина проезжала мимо ресторана «Витязь». Из ярко освещенных окон доносились громкая музыка и женские визги – судя по всему, там веселилась большая компания. Машин возле ресторана пока не было – подъедут попозже, когда нужно будет развозить пьяных клиентов.

Выскочила из ресторана девица в коротком блестящем платье, волосы вольготно раскинулись по спине. Следом за ней спешил темноволосый парень в белой рубашке.

– Постой! – кричал он. – Подожди! Ну с чего ты так разошлась?

– С чего? – спросила она срывающимся голосом. – А ты зачем с этой дурой обнимался? Видеть тебя больше не хочу!

– Да ладно тебе… – Он попытался схватить ее за плечо, девица вырвалась, залепила ему пощечину и убежала в ресторан.

Парень выругался тихонько, закурил и пошел в сторону небольшого скверика – очевидно, хотел охладиться.

– Видел? – спросил Павел у Генки. – Сейчас мы его оприходуем. Ишь, разгулялся черномазый, будет еще наших девушек обижать.

Они въехали на машине прямо в сквер. Парень сидел на скамейке и курил. Он поднял голову и зажмурился от света фар.

– Документики попрошу ваши, гражданин, – солидно сказал Павел, выходя из машины.

Парень похлопал себя по карману и улыбнулся:

– Извини, начальник, там, в ресторане, все осталось.

– Тогда попрошу проехать до выяснения! – Павел ухватил парня за локоть.

– Да говорят тебе, документы в пиджаке! – Парень рванулся из рук Павла и нечаянно порвал ему рукав.

– Ах ты, гнида! – Павел приводил себя в боевое состояние.

– Денег легких срубить захотелось? – Парень отступал, приняв боевую стойку, в это время подоспевший Генка схватил его сзади.

Парень вырвался, он был силен, но пока отвлекся на Генку, его настиг удар Павла. Что-то хрустнуло в лице, он рухнул на землю и застыл.

– Сволочь! – Павел оглядел рукав и пнул парня носком ботинка.

Тот не шелохнулся.

– Паша, – испуганно забормотал Генка, – да ты же его, кажется, убил…

– Кой черт? – раздраженно ответил Павел. – Если бы я одним ударом мог убить, я бы в цирке деньги заколачивал!

Он наклонился над парнем и приподнял его голову. Затылок был размозжен о некстати торчавший кусок железной трубы.

– Ох ты мать твою! – озадаченно пробормотал Генка. – Как же это вышло-то?

Павел молчал, что-то напряженно соображая.

– Что же теперь делать-то, а, Паша? – заныл Генка. – Ведь он без оружия был и вообще… А ты его…

– Заткнись! – прервал его Павел. – Заткнись и не суетись! И помолчи, если ничего умного сказать не можешь…

Генка испуганно притих. Павел деловито обшарил карманы покойника, но нашел лишь пачку сигарет и зажигалку – дорогую, серебряную, с гравировкой: «Анатолию в день рождения от Алены».

– Документов и правда нету, – протянул Павел, – это и к лучшему. Возьми. – Он протянул зажигалку Генке. – Выбросишь по дороге в канаву. Увозить его отсюда надо за город куда-нибудь.

Он наклонился к покойнику, и в это время налетела на них та самая девица в блестящем платье, что ссорилась со своим дружком у ресторана.

– Что вы делаете? Отпустите его, сволочи!

Генка отступил перед напором девицы, она наклонилась над тем, что было недавно ее парнем, и ахнула от ужаса.

– Толик! Да он же мертвый!

– Отойди от него! – приказал Павел и дернул девицу за руку.

– Убийца! – истерически завизжала она и набросилась на него с кулаками.

Он пытался схватить ее за руки, но она словно осатанела – кусалась и процарапала ему щеку до крови. Он с трудом оторвал ее от себя и отбросил к Генке. Генка осторожно держал ее сзади за плечи, но он был не боец, девица извернулась и пнула его коленкой в пах, отчего он скорчился и выпустил ее из рук. Она не переставая визжала и осыпала их ругательствами, и Павел достал из кобуры табельное оружие.

– Заткнись! – сурово сказал он. – Не то коленку прострелю, на всю жизнь хромой останешься!

Она перестала визжать и оглянулась на двери ресторана. Павел понял ее взгляд и шагнул ближе.

– Помогите! – заорала девица. – Спасите! Убивают!

И тогда Павел аккуратно ударил ее пистолетом в висок.

Генка взвизгнул тоненько, как поросенок.

– Грузи! – глухо сказал Павел, открывая дверцу машины.

Генка молча подчинился, потому что Павел был страшен – каменное лицо, а глаза такие, что Генка первый отвел свой взгляд.

Они погрузили два тела на заднее сиденье и поехали за город. На окраине, на пустыре, Павел нашел приткнувшийся старый «Запорожец». Его бросили за ненадобностью, даже колеса не сняли.

– Несем их туда! – скомандовал Павел, и Генка молча подчинился.

Когда перекладывали тела, послышался стон девушки. Генка дернулся и отбежал от машины, но тут же вернулся, потому что Павел рыкнул на него злобно.

Они на руках подкатили машину к обрыву. Павел деловито облил «Запорожец» бензином и чиркнул спичкой. Отблески зарева провожали их еще долго.

Все это Татьяна поняла не сразу, собрала по крупинкам из отрывочного разговора. Говорил в основном Генка – быстро, захлебываясь и глотая слова. Отчего-то Павел его не останавливал – видно, решил дать выговориться. Она стояла, боясь шелохнуться. Босые ноги заледенели, все тело было как каменное, но воображение работало на полную катушку. Она воочию видела перед собой горящую машину с мертвыми телами и представляла себе страшное лицо мужа.

После всего, что случилось, они приехали домой к Комовым, потому что Генка совсем расклеился и Павел боялся оставить его одного. Генка много выпил, вначале приободрился, голос его звучал тверже, теперь же он снова раскис.

– Зачем ты это сделал, Паша? – причитал он. – Для чего?

– Так надо было, – отвечал Павел. – И запомни: не я это сделал, а мы. Мы с тобой – понятно?

– Ну, я понимаю, так вышло, что парень сам убился, – ныл Генка. – Но ведь это же несчастный случай был, ты же не хотел его убивать… Я свидетель…

– Ты свидетель? – Павел издевательски рассмеялся. – Да кто тебе поверит? Ну отмазали бы, конечно, сажать бы никто не стал за это дерьмо. Да только выбросили бы меня на все четыре стороны с волчьим билетом. Куда идти? Я, Гена, делать ничего не умею, кроме как служить. Так что место мое здесь. Атак если и оставили бы меня в милиции, то запись-то в личном деле на всю жизнь. И сидел бы я до пенсии на патрульной машине с таким, как ты, уродом в напарниках.

– Но девушка… Она-то при чем?

– Она сама виновата – навязалась на нашу голову. Не скандалила бы, вела себя тихо – так, может, и хахаль ее жив был бы. Всю рожу мне расцарапала, сучка.

– Она ведь жива была еще, стонала, а ты ее – в горящую машину… – всхлипнул Генка.

– Значит – судьба такая, – равнодушно ответил Павел, – да ладно, одной шалавой на свете меньше будет. И ты мне это прекрати! – внезапно озверел он. – Ты запомни, что мы с тобой теперь на всю жизнь одной веревочкой повязаны, так что лучше забудь про эту ночку. Не было ее – и точка!

– Как тут забудешь, – уныло сказал Генка.

– А ты уж постарайся, Гена, очень тебя прошу… – странным голосом сказал Павел.

Татьяна не видела его лица, но похолодела от страха. Очевидно, до Генки тоже кое-что дошло, потому что он забормотал что-то жалкое, заплакал, и Павел снова стал вливать в него спиртное.

Она поняла, что если немедленно не уйдет от этой страшной двери, то свалится без сознания прямо тут, у порога. Ноги не держали и отказывались повиноваться, Татьяна опустилась на четвереньки и поползла через коридор в комнату.

Наутро она проспала, и Павел ушел на работу один. В кухне было все убрано, даже посуда вымыта. Генки не было и в помине. От тяжелой ночи Татьяна как-то отупела, иногда ей казалось, что просто приснился страшный сон, а наяву ничего не происходило.

Павел явился пораньше, обнял ее при встрече и даже пытался поцеловать. Она не сумела совладать с собой и вздрогнула, отстранившись, заметив расцарапанную щеку. Он поглядел прямо в душу пронзительными глазами, она испугалась до колик в животе, но выдержала его взгляд.

– Что это у тебя на щеке? – пролепетала она, понимая, что никакая сила не заставит ее коснуться его лица.

– Да побрился неудачно, – спокойно ответил муж.

А через два дня город всколыхнула страшная весть – пропала дочка заместителя председателя горисполкома Сергея Михайловича Лугового. Ее видели в ресторане «Витязь» – там большая компания устроила вечеринку, а потом Алена Луговая исчезла вместе со своим приятелем Анатолием. Друзья знали, что парочка ссорилась, и посчитали, что молодые люди уединились для выяснения отношений.

Собственно, что девушка пропала, знали только ее родители, но и они не очень беспокоились сначала. Город ужаснулся, когда на окраине под обрывом нашли «Запорожец», а в нем – два обгоревших до неузнаваемости тела.

Эксперты, понукаемые рассвирепевшим от горя отцом, работали тщательно и вскоре обнаружили в машине серебряную зажигалку, на которой с трудом прочитали гравировку «Анатолию в день рождения от Алены». Жена Лугового тут же слегла с сердечным приступом.

История стала достоянием гласности, потому что какой-то ушлый журналист раскопал все и успел тиснуть статью в крошечной газетенке, прежде чем власти города опомнились и наложили запрет на любые публикации.

Прочитав статью, Татьяна почувствовала, что у нее темнеет в глазах, и свалилась на диван. Теперь, когда история, рассказанная ночью, обрела конкретные даты и имена, она поняла, что все это было правдой, ее муж убил двух ни в чем не повинных людей. И этими самыми руками, которыми он нанес смертельные удары тем двоим, он прикасался к ней и будет прикасаться! Они спят в одной постели, живут в одной квартире, она не может шарахаться от него все время. Рано или поздно он все поймет, поймет, что она знает.

Ее била крупная дрожь, зубы стучали, она сползла с дивана и стала выть и конвульсивно биться головой о стену. Слышимость в их старом доме была отличная, так что через некоторое время соседи вызвали «скорую». Павел примчался и помог ей собраться в больницу. Когда ей стало легче, волновала только одна мысль – успел ли он заметить газету, что валялась рядом, или кто-то ее выбросил?

– А что было потом? – отважилась Лера нарушить молчание.

– Потом… – протянула Татьяна, – я долго лежала в больнице – нервный срыв, потом выписалась. Убийц тех двоих так и не нашли. Но муж все время смотрел на меня такими глазами, я догадалась, что он видел ту газету и понял, что я все слышала тогда, ночью. Он пошел на повышение, а Гена Ревеньков потихоньку спился, его уволили, и зимой он умер под забором. Говорили, пьяный был, замерз по дороге, только я не верю, потому что Павел в тот вечер такой страшный был. Это он Генку угомонил, потому что тот заговариваться начал, болтал в пьяном виде по разным забегаловкам. И я тогда бояться начала еще сильнее, потому что только я про ту историю знала. От страха нервы совсем стали ни к черту, а как узнала, что Павел меня в больницу оформляет, так и бухнула ему как-то в бреду – что, мол, все знаю, но молчать буду, потому что жить хочу. А он и говорит – что это тебе привиделось, не волнуйся ни о чем, лечись, все будет хорошо, обещаю…

Татьяна замолчала, вытянулась и закрыла глаза. Видимо, долгий и мучительный рассказ окончательно обессилил ее.

Лера достала из потайного кармашка своего монашеского облачения крошечный диктофончик, остановила запись. Оглянувшись на дверь, она поднялась с пола, подхватила бесчувственную женщину, перенесла ее на кровать. Татьяна Сергеевна оказалась удивительно легкой.

Уложив ее поудобнее, Лера подошла к двери палаты, прислушалась и выскользнула в коридор.

Там вроде бы никого не было, но не успела она отойти от двери, как из соседней комнаты вышел, катя перед собой металлический столик с медикаментами, санитар, широкоплечий чернобородый мужчина лет тридцати пяти.

Уставившись на монахиню жестким подозрительным взглядом, он спросил:

– Что это вы, сестрица, здесь делаете?

– Матушка-настоятельница послала… – забормотала Лера, скромно потупив глаза. – Послушание исполнить… во исполнение воли… облегчить страждущим…

– Послушание? Что-то я раньше вас здесь не встречал! – Санитар сверлил ее подозрительным взором.

– Сестра Антонида зубами мается… – повторила Лера прежнюю версию.

– А ну-ка, постой… – Санитар попытался схватить ее за руку, но Лера вырвалась и устремилась прочь по коридору, бормоча:

– Охальник! Что это ты себе позволяешь! Я – Христова невеста…

Санитар шагнул вслед за ней, но «монахиня», не оборачиваясь, ловко пнула ногой столик на колесах. Столик с грохотом опрокинулся, медикаменты рассыпались по полу. Санитар споткнулся, едва удержался на ногах, громко выругался и принялся подбирать рассыпанное.

Когда он навел порядок, подозрительной «монахини» и след простыл.

Он шумно, с раздражением выдохнул сквозь сжатые зубы и достал из кармана халата мобильный телефон.

Набрав знакомый номер, вполголоса поздоровался и проговорил:

– У нее сегодня был посетитель… нет, монахиня, но очень подозрительная… незнакомая, и больно уж ловкая. Ну, я и подумал, что вам об этом лучше знать…

– Правильно подумал, – ответил его собеседник. – Молодец.

Он секунду помолчал и озабоченно переспросил:

– А что, эта монахиня – маленькая такая, полная?

– Нет, наоборот, высоченная и худая, как пожарная каланча!

– Молодец! – повторил собеседник.

– Так, может, мне за это премия причитается? – с надеждой протянул санитар.

– Тебе за это жить позволяют! – оборвал его собеседник. – На фига тебе премия? Чтобы еще больше дури прикупить? Загнешься ведь от передоза! Ты там в больнице и так на дармовщинку колешься! Ну ладно, ладно, шучу! – Он глухо рассмеялся. – Будет тебе премия, заслужил! – Он отключил свой мобильный телефон, спрятал в карман и уставился на отражение в стеклянной дверце шкафа.

На него смотрело плоское нездоровое лицо, напоминающее коровье вымя. Взгляд его был очень озабоченным.

– Ах, Татьяна, Татьяна! – протянул майор. – Как чувствовал, не надо было тебя в живых оставлять! Пожалел, понимаешь, а теперь придется расхлебывать. Разобрался бы сразу – и всем бы лучше было! А теперь все равно придется решать вопрос… значит, в монашку играешь? Ну-ну, мы тоже можем в эту игру поиграть!

В тот же день, ближе к вечеру, по коридору больницы торопливо шла еще одна высокая «монахиня». В руке она несла маленький медицинский чемоданчик.

Одна из дверей приоткрылась, в коридор выглянул чернобородый санитар. Он подозрительно взглянул на монашку, но та приподняла капюшон, взглянула на него пристальным внимательным взглядом и едва слышно проговорила:

– Привет тебе от Павла Васильевича. Где ее палата?

– Вот тут, следующая… – засуетился санитар. – Да я сейчас открою… одним моментом…

– Только чтобы шуму не было! – предостерегла его подозрительная монахиня.

Чернобородый санитар трясущейся рукой достал связку ключей, отпер дверь в палату Татьяны Сергеевны и заспешил прочь по коридору.

– Знать ничего не знаю, – бормотал он, сворачивая за угол. – Какая такая монашка… они все на одно лицо, невесты Христовы… а мое дело маленькое, принеси-унеси…

Высокая монахиня осторожно закрыла за собой дверь, отбросила капюшон. Открылось худое, костистое и, несомненно, мужское лицо с маленькими тусклыми глазами.

Вошедший повернулся к кровати.

Татьяна Сергеевна спала, отвернувшись к стене. Ее узкие плечи были безвольно ссутулены, спина время от времени вздрагивала.

Поставив чемоданчик на стол в изголовье кровати, вошедший откинул крышку. Достал ампулу с прозрачной жидкостью, одноразовый шприц. Осторожно отколол стеклянный кончик, набрал полный шприц и повернулся к кровати.

Татьяна Сергеевна не спала. Она лежала на спине, в ужасе глядя на своего гостя.

– Значит, все? – едва слышно проговорила она побелевшими губами.

– Тихо, тихо! – проговорил мужчина и потянулся к ней. – Самое главное, чтобы шуму не было!

– Но ведь он обещал… он обещал…

– Ты тоже много чего обещала! – Киллер попытался схватить женщину за запястье, но она вдруг вывернулась, соскочила с кровати и бросилась к двери.

– Ах ты, тля психованная! – прошипел мужчина, бросившись ей наперерез. Уже возле самой двери он свалил ее с ног и сам плюхнулся сверху, придавив худое, почти невесомое тело к затянутому серым ковролином полу.

Однако в теле больной женщины таилась неожиданная сила. Она напряглась, выгнулась дугой и сбросила с себя мужчину. Киллер выругался, поднялся на четвереньки. Длинное монашеское одеяние стесняло его движения, путалось в ногах.

Татьяна Сергеевна вскочила, потянулась к дверной ручке. Киллер схватил ее за щиколотку и изо всех сил дернул. Женщина тяжело грохнулась на пол. Он подтянулся, снова перехватил ее запястье.

Самое страшное в этой сцене было то, что смертельная борьба происходила в полной тишине, нарушаемой только тяжелым дыханием противников.

Киллер наконец завладел рукой больной женщины, сжал ее, поднес шприц.

Татьяна Сергеевна еще пыталась сопротивляться, но в ее глазах уже появилось выражение тоскливой безнадежности. Она уже почти смирилась с неизбежным и приготовилась к тому, что должно было произойти.

– Вот так, вот так! – приговаривал киллер, осторожно вводя иглу под кожу и нажимая на плунгер шприца. – Вот так, все хорошо… ну что же ты рыпаешься? Все равно будет по-моему, только зря время потеряли! Ну вот, почти все… самое главное, чтобы шуму не было!

– Ну, беленькая, – сказал повеселевший Шандор, прослушав запись на диктофоне, – считай, что подполковник Комов уже не жилец! Это же надо такое раскопать! Везучая ты! А я-то не верил – думал, ты все усложняешь! Не иначе Ласло с того света нам помогает!

– Не спеши радоваться, – одернула его Лера, – про то, что Луговой – большой человек, я знаю. Вот только к нему теперь подобраться нужно по-хитрому. Ведь не придешь прямо в гости с кассетой – так, мол, и так, для вас интересный материал имеется. И по почте не пошлешь – не дойдет.

– А ты придумай, ты умная…

Сергей Михайлович Луговой вышел из своего офиса и взглянул на небо. С востока собирались ватные клочковатые тучи, начинал накрапывать дождик. Охранник Константин предупредительно раскрыл над шефом черный купол зонта, распахнул дверцу «мерседеса». Сергей Михайлович опустился на заднее сиденье, прикрыл глаза. Шофер, хорошо изучивший его привычки, включил радио – станция «Вечерний звон», негромкая приятная музыка и минимум новостей.

День выдался на редкость тяжелый. Соловьев провалил порученное ему дело о поглощении фирмы «Новолит». Это уже не первый его прокол. Придется поменять начальника юридической службы. Один прокол может быть случайностью, два прокола подряд – это невезение, но три – это уже некомпетентность! Вообще, нет человека, на которого можно было бы положиться, во все приходится вникать самому. А он уже далеко не молод, и силы не те, что прежде. Хотелось бы уйти на покой, но нельзя, нельзя! Вокруг плавают такие акулы – сожрут и не подавятся! Казалось бы, он достиг многого. Президент крупнейшей компании, член Совета Федерации… Сергей Михайлович больше любил красивое слово сенатор.

Кстати, сегодняшний звонок из Москвы ему тоже очень не понравился. Кажется, под него серьезно копают… так что о покое можно только мечтать!

Неожиданно «мерседес» затормозил и пополз как черепаха.

Луговой недовольно открыл глаза, выглянул в окно. Улицу перегородила пестрая толпа цыган – с песнями, с плясками, с гитарными переборами они двигались прямо по мостовой, создавая помехи движению. Яркие юбки, малиновые рубахи, искусственные цветы. Безобразие! Куда только смотрит милиция!

Водитель раздраженно сигналил, но цыгане не обращали на это никакого внимания.

– Черт знает что! – проговорил Сергей Михайлович. – Распустили эту публику! Неужели никак нельзя их объехать?

– На «Усти-на-Лабе» ремонт, – отозвался шофер. – Сейчас, попробуем переулками проскочить…

Прямо против окна мелькнула странная цыганка – высокая, худощавая, с холодными бледно-голубыми глазами. Луговому сделалось как-то не по себе…

Вдруг музыка в радиоприемнике замолчала, послышался странный шорох, как будто перематывали пленку в бытовом диктофоне, и зазвучал незнакомый женский голос:

– …я подошла к двери кухни… прижалась к стенке… Генка поставил стакан и говорит: вот, значит, как все обернулось… выходит, мы с тобой теперь убийцы…

– Что это? – недовольно проговорил Луговой. – Ты же знаешь, что я люблю «Вечерний звон»…

– Вроде их частота. – Водитель пожал плечами, протянул руку к панели настройки. – Пьесу, что ли, какую-то передают…

Он покрутил ручку настройки, но на всех частотах раздавался тот же самый женский голос – монотонный, усталый, безразличный:

– …что уж теперь молчать, – говорит Генка. – Я и так слишком долго молчал, а уж теперь дай хоть поговорить, а то меня от этих слов разорвет! Раз уж сделать ничего нельзя… главное, девчонка эта… прямо перед глазами стоит…

– Не понимаю, Сергей Михайлович, – растерянно произнес водитель. – По всем станциям одно и то же… пьеса какая-то дурацкая… Выключить, что ли?

– Нет, не выключай! – остановил его шеф. – Сделай погромче!

Его руки похолодели, сердце учащенно забилось.

Эту пьесу он слишком хорошо знал. Больше того – он был в ней одним из главных действующих лиц.

Пятнадцать лет прошло с тех пор, но он не мог забыть той страшной ночи, ночи, когда не вернулась Алена, его единственная дочь, свет в окошке, красавица и умница, ради которой он делал свою карьеру, ради которой он готов был на все!

Когда утром начальник городской милиции вошел к нему в кабинет, Луговой по его лицу понял, что случилось самое страшное.

– Сергей Михайлович… – начал тот, пряча глаза. – Произошла трагедия…

Пятнадцать лет прошло, а он все вспоминает ту минуту. Капли пота на лысине милицейского начальника, неровно завязанный узел галстука, стакан с минеральной водой на краю стола.

– Что… что случилось? – проговорил Луговой, приподнимаясь из-за стола.

– Авария… машина рухнула с обрыва… оба погибли на месте…

– Какая авария? – Губы Лугового дрожали, он уже все понял, но не хотел верить. – Какая машина? О чем это вы?

– Ваша дочь… Алена… – выговорил начальник милиции и вытер лысину платком, как будто сделал уже самое главное, самое трудное.

– Как… как… – повторял Луговой, моргая невидящими глазами.

Стакан с водой соскользнул с края стола, разлетелся на мелкие куски, и два немолодых значительных человека смотрели на это, как будто не было сейчас ничего более важного.

– Водитель был в состоянии алкогольного опьянения… – добавил полковник, как будто это что-то объясняло, как будто от этого кому-то становилось легче.

Легче – нет, не становилось, но Луговой хотя бы понял, кто виноват в смерти его маленькой девочки. Какой-то кретин, который нажрался и сел за руль. Конечно, он и сам погиб, но это нисколько не умаляло его вины.

Вины, о которой Луговой помнил все эти годы.

И вот теперь – эта «пьеса», этот «театр у микрофона», который переворачивает весь мир Лугового с ног на голову!

Выходит, его девочка, его Аленка, не разбилась в машине с пьяным придурком? Выходит, ее хладнокровно, подло убили? И один из убийц все еще ходит по земле, больше того – он здесь, рядом, в этом городе, и сделал большую карьеру?

Если это так, Луговой употребит всю свою власть, все свое влияние, чтобы разделаться с мерзавцем!

Однако, может быть, это ложь, провокация, чей-то хитрый ход? Может быть, Лугового просто хотят натравить на ни в чем не повинного человека?

Но нет, этот женский голос не может врать. Слишком отрешенно, слишком безразлично роняет он страшные слова. Так может говорить только человек, которому уже все безразлично, человек, уже смирившийся с собственной смертью…

– Направо… Сергей Михайлович! – Водитель понял, что шеф его не слушает, и повысил голос. – Я поеду через центр?

– Нет, мы возвращаемся в офис! – отозвался Луговой.

– Как скажете. – Водитель недоуменно пожал плечами и круто вывернул руль.

В это мгновение голос в динамике замолк, снова послышалось шуршание пленки, а потом другой голос – настороженный, холодный, как сталь на морозе, произнес:

– Если эта передача заинтересовала вас – вы можете получить оригинал записи в сувенирном магазине около Золотых ворот. Попросите диск «По Золотому кольцу на мотоцикле».

Разумеется, Луговой не пошел сам в сувенирную лавку. Он послал туда толкового исполнительного Константина, причем дал ему самые подробные инструкции. Впрочем, ничего выяснить не удалось, несмотря на угрозы и посулы денег: хозяин лавочки получил этот диск обычным путем, вместе с партией сувенирной продукции, и ничего добавить не мог при всем желании.

На диске была записана полная версия рассказа. Кроме того, там сообщалось, что женщина с мертвым безразличным голосом находится на излечении в небольшой психиатрической больнице около Княгинина монастыря.

Упоминание психиатрической больницы несколько насторожило Лугового. Может быть, это бред больной женщины?

Но нет, слишком много в этих показаниях подробностей и деталей, которые посторонний человек узнать не мог.

Тогда Луговой решил посетить пациентку больницы и поговорить с ней лично, чтобы избавиться от последних сомнений.

В больницу его сначала не хотели впускать. Ему пришлось назвать все свои титулы, чтобы ворота больницы открылись перед его «мерседесом». Однако он сразу понял, что перед самым его приездом здесь что-то случилось.

Врачи и медсестры носились по коридорам с потерянными лицами, начальник отчитывал красного как рак охранника, никто не хотел отвечать на вопросы.

Наконец Константин прижал к стене коридора молодого врача, и тот, извиваясь, как угорь на сковородке, признался, что только что скоропостижно и при довольно странных обстоятельствах умерла одна из пациенток лечебницы.

– Кто такая? – сурово спросил Луговой.

Врач мялся, краснел, глаза его бегали, но наконец он выдавил, что умершая пациентка – супруга одного весьма влиятельного в городе милицейского чина.

– Это такой важный человек! – прошептал врач, оглядываясь. – Такой важный человек, что о нем лучше ничего не знать!

Луговой покинул больницу, окончательно уверившись в подлинности записанных на диске показаний. Сама смерть этой женщины подтверждала ее правоту. Конечно, для суда этого рассказа было бы недостаточно, тем более что свидетельница погибла, да и вообще была душевнобольной. Но то – для суда, а в этом деле Луговой сам себя назначил и судьей, и прокурором. И улик для него было вполне достаточно. Он уже вынес приговор и теперь собирался привести его в исполнение.

Около казино «Максим» остановилась скромная темно-синяя «тойота». Служитель стоянки, высокий негр в яркой опереточной униформе, поспешно подбежал к «тойоте» и помог распахнуть переднюю дверь. Причины его расторопности были вполне очевидны: во-первых, у этой машины были милицейские номера, а во-вторых, весь персонал казино знал, что по четвергам на ней приезжает «сам» Павел Васильевич, подполковник Комов – получить свою долю прибыли казино и заодно немного поиграть, благо это ему ничего не стоило.

Полный неопрятный мужчина в мятом костюме неловко выбрался из машины, отряхнулся и двинулся к ярко освещенному входу казино. Рядом с ним быстро шагал рыжеволосый здоровяк – сержант Кубырь, с недавних пор исполнявший роль комовского водителя и, по совместительству, телохранителя.

Войдя в игровой зал, подполковник по-хозяйски огляделся.

Игра шла не слишком бойко – около рулетки толклись три-четыре представителя малого бизнеса, да пара каких-то приезжих сидела за столом для блэк-джека. Угодливый администратор подлетел к Комову, подал на подносике стопку фишек – еженедельный «подарок от заведения». Комов кивнул, сгреб фишки и подошел к столу рулетки.

– Делайте ваши ставки… – пропела миловидная девушка-крупье.

– На черное! – Подполковник бросил на стол половину своей стопки. При этом он довольно грубо отпихнул мордатого типа в полосатом костюме и с гнусными бандитскими усиками.

– Ты, ка-азел! – с уголовной растяжкой проговорил тот, ухватив Комова за лацкан мятого пиджака. – Ты ку-да прешь? Ты видишь, здесь люди игра-ают?

– Толян, объясни человеку, кто здесь козел! – Комов повернулся к своему телохранителю.

Кубырь вдвинулся между шефом и обидчиком, скрипнул зубами и прорычал:

– Тебе, блин, что – жить надоело? Так мы можем пойти навстречу пожеланиям трудящихся!

– Это мы еще посмотрим! – не унимался усатый. – Это мы еще поглядим, кому здесь жить надоело! Ты меня пока не знаешь, но ты меня еще узнаешь!

Но к нему с двух сторон уже спешили охранники.

– И чтобы этого козла больше сюда не пускать! – крикнул вслед уводимому Комов.

– Пятнадцать, черное! – неумеренно радостным тоном пропела девушка-крупье.

Комов сгреб выигрыш и хотел сделать новую ставку, но в это время к нему подскочил администратор.

С самым заискивающим видом он прошептал:

– Павел Васильевич, вас просили пройти в кабинет директора!

– Что они, пять минут подождать не могут? – сварливым тоном проговорил Комов. – Я так и так за своей долей зайду…

– Очень просили поспешить! – Администратор умоляющим жестом прижал руки к груди.

– Что у них, пожар, что ли… – проворчал Комов, но тем не менее пошел за администратором.

Пройдя коротким полутемным коридором, они вошли в кабинет директора. Администратор что-то пробормотал и остался снаружи, закрыв дверь за подполковником и его бравым охранником.

Комов огляделся.

За роскошным столом, инкрустированным бронзой и перламутром и просторным, как теннисный корт, вместо старого знакомого Вахтанга, исполнительного директора казино и правой руки владельца, старого жулика Мераба Жмурия, сидел какой-то молодой мужик в официальном темном галстуке и золотых очках.

– Ты кто? – неприязненно осведомился Комов. – Старый Жмур что – Вахтанга заменил?

Мужик снял очки и уставился на Комова холодным неприязненным взглядом. Затем он перевел взгляд на кого-то стоящего за спиной у подполковника и сухо проговорил:

– Сержанта выведите!

Комов оглянулся. Возле двери стоял еще один хмырь в темном официальном галстуке, только без очков. Хмырь подошел к сержанту Кубырю и процедил:

– Пройдемте!

– Что значит – пройдемте? – Толян махнул огромным кулаком, поросшим рыжими волосами, намереваясь заехать хмырю в глаз, но это отчего-то не получилось. Вместо этого сам хмырь заломил руку сержанта за спину и выволок его в коридор. При этом он умудрился даже не сбить свой чертов галстук.

– Эт-та что здесь происходит? – завопил Комов, раскаляясь, как сковорода, и надвигаясь на инкрустированный стол и сидящего за ним незнакомца. – Да ты, блин, знаешь, на кого руку поднял? Ты знаешь, кто я такой?

– Прекрасно знаю. – Очкастый хмырь раскрыл лежащую на столе папку, и Комов увидел сверху, что это – его собственное досье.

– Комов Павел Васильевич, – прочитал хмырь, снова нацепив свои очки. – Одна тысяча девятьсот шестьдесят третьего года рождения… закончил Воронежскую школу милиции, позже – заочный юридический факультет Заволжского университета. Только этот факультет вы, Павел Васильевич, не заканчивали. – Хмырь снова снял очки и поднял взгляд на Комова. – А просто купили его диплом.

Он снова надел очки и продолжил чтение:

– В одна тысяча девятьсот девяносто третьем году способствовал побегу из-под стражи уголовного авторитета Зубцова по кличке Зубило… в одна тысяча девятьсот девяносто пятом выкрал из спецхранилища районного отдела внутренних дел крупную партию наркотиков и пустил ее в продажу… в девяносто восьмом по заказу организованной преступной группировки подстроил ДТП, в котором погиб некий гражданин Азербайджана Кулиев…

– Это все ложь! – завизжал Комов. – Где доказательства?

– В двухтысячном году уничтожил вещественные доказательства по делу об убийстве другого гражданина Азербайджана… продолжать?

– Ничего не докажешь! – Комов взял себя в руки и смастерил перед носом хмыря крупную волосатую фигу. – И ваще, кто ты такой? У тебя ордер есть? И я требую адвоката, вот! – Он уселся в удобное кресло перед столом и закинул ногу на ногу.

Судя по тому, как держится этот тип, никаких серьезных рычагов у него нету. Иначе он бы не разговоры разговаривал, а выложил на стол ордер – и дело с концом.

Очкастый, не обращая внимания на его выпад, перевернул несколько страниц назад, к началу досье, и с явным интересом прочел:

– А вот еще один интересный эпизод, из самого, так сказать, начала карьеры: в одна тысяча девятьсот девяностом году, во время дежурства по охране правопорядка, вместе со своим напарником Геннадием Ревеньковым…

Вот оно! Комов вскочил и потянулся к этому проклятому досье.

Вот то, чего он боялся больше всего! Все-таки раскопали, сволочи! Все-таки нашли то старое дело!

– Сидеть! – рявкнул очкастый.

И по самому его тону, по той властной уверенности, с которой этот тип держался, Павел Васильевич наконец понял, кто он такой. Точнее, какую могущественную организацию представляет. И еще понял, что на этот раз ему не выкрутиться.

Очкастый бросил перед ним на стол две фотографии – темноволосый парень и хорошенькая девчонка с капризным избалованным личиком.

– Узнаете?

– Никого я не узнаю. – Комов демонстративно отвернулся.

– Но это уже и не важно. – Очкастый взглянул на часы и поднялся из-за стола. – Прощайте, Комов!

– Что значит – прощайте? – Павел Васильевич недоуменно заморгал глазами. – Я арестован?

– Но вы же сами сказали, что никаких доказательств нету! – Очкастый мило улыбнулся и покинул кабинет.

Комов проводил его ошарашенным взглядом.

Как это понимать? Фээсбэшник просто пугнул его, показал, что Комов у него под колпаком, продемонстрировал свою силу? Но тогда почему он ничего не потребовал, не назвал своих условий?

Павел Васильевич ничего не понимал, а когда он чего-то не понимал, он нервничал.

Выждав пару минут, он встал, подошел к двери кабинета и попробовал ее открыть.

Дверь была заперта.

Да что же это такое?

Он постучал в дверь… и она тут же распахнулась.

– Ну что ты стучишь? – проговорил, ввалившись в кабинет, мордатый тип с гнусными бандитскими усиками, облаченный в чересчур узкий полосатый костюм. – Что ты стучишь, мент поганый, приличным людям отдыхать мешаешь?!

Комов попятился, узнав того уголовника, с которым схлестнулся около рулетки.

– Я же велел тебя не впускать… – протянул Павел Васильевич, затравленно озираясь по сторонам.

– Он веле-ел! – передразнил его уголовник. – Да кто ты тако-ой, чтобы велеть?

Он выбросил вперед левую руку, и в ней блеснуло длинное узкое лезвие.

– И вообще, шкура ментовская, ты сейчас за козла конкретно ответишь!

Один глаз уголовника смотрел на Комова, прямо в его горло, словно примериваясь, выбирая место для удара, а второй – куда-то в сторону, словно немного стесняясь того, что должно сейчас произойти.

– Ты что? – Комов отступил к столу, зашарил правой рукой по столешнице. – Ты что, с Луны грохнулся? Знаешь, что за убийство милиционера бывает? Да мои друганы тебя из-под земли достанут, весь город на уши поставят, а тебя найдут!

– Да что ты говори-ишь? – насмешливо протянул бандит, медленно приближаясь. – Да никто меня и искать-то не будет! Ты думаешь, у тебя друзья есть? Как бы не так, ты всех уже достал! Они все только обрадуются! И вообще, ка-зел, меня здесь нету! Я сейчас конкретно во Владимирском центра-але на нарах парюсь, так что у меня по этому эпизоду железное алиби!

Павел похолодел.

Если то, что говорит этот тип, правда, это значит, что его, Комова, приговорили на самом высоком уровне. Приговорили такие люди, которым ничего не стоит вытащить на денек заключенного для исполнения приговора и потом снова вернуть его на нары…

И еще он вспомнил федеральную ориентировку на особо опасного преступника, грабителя и убийцу по кличке Полосатый.

Левша, рост выше среднего, телосложение плотное, глаза карие, левый немного косит… пользуется длинным ножом самостоятельного изготовления… на его счету не меньше десятка убийств, но почти по всем – алиби…

Комов молча пригнулся, с неожиданной для его комплекции ловкостью поднырнул под правую руку Полосатого и кинулся к двери кабинета. Вцепившись в ручку двери, он дернул ее на себя. Ручка осталась у него в руках, но дверь не шелохнулась. Павел принялся колотить в солидную, старомодную, обитую вишневой кожей дверь, но даже сам почти не услышал стука.

А Полосатый в два больших шага догнал его, схватил правой рукой за шкирку, как котенка, и развернул к себе лицом.

– Смотри на меня, гнида! – прошипел он, надвинувшись на Комова. – Смотри прямо на меня! Я хочу твою рожу видеть, когда ты будешь помирать!

Он шумно выдохнул и уставился правым глазом в переносицу Павла Васильевича:

– И еще мне велели, чтобы я тебе перед смертью напомнил про Алену. Так и велели сказать: пускай он, козел поганый, вспомнит перед смертью Алену Луговую!

И действительно, последним, что промелькнуло перед гаснущим взглядом подполковника Комова, была молоденькая девчонка в коротком блестящем платье, с рассыпавшимися по спине волосами, в неудачную минуту выбежавшая из ресторана…

Сергей Михайлович Луговой тяжело вздохнул и вышел из машины. Дальше полагалось идти пешком, и так уже для его машины сделали исключение. Он был не против, потому что кладбище – это последняя дорога, на тот свет с собой «мерседес» не возьмешь, там небось пешком передвигаются, так что лучше заранее привыкать.

Он пошел по аллее, чуть сзади верный Константин нес большой букет роз, а уж сзади него шла пара охранников, зорко поглядывая по сторонам. Еще один прошел вперед и шарил глазами по окрестным могилам, заросшим кустами. Кладбище было старое, высокие деревья шумели, как будто сердились, что их побеспокоили.

Сергей Михайлович замедлил шаги, потому что внезапно стало трудно дышать. С утра сердце давило, не билось, а тяжело ворочалось в груди и покалывало иногда.

Константин подскочил сзади, подхватил за локоть.

– Может, вернемся, Сергей Михалыч?

– Все в порядке. – Луговой отвел его руку.

Свернули на боковую дорожку, вот и могила дочери видна. Прямоугольник из черного полированного гранита, на нем девичий профиль с летящими волосами и лаконичная надпись: «Алена Луговая. 1971–1991».

Сергей Михайлович взял из рук охранника букет – двенадцать белых роз и твердо сказал:

– За мной не ходить! Тут обождите!

Ему не посмели возразить. На могиле все было в порядке – чисто, буквы горят золотом. Сергей Михайлович опустил лицо в розы и вдохнул пьянящий аромат. Аленка розы любила – белые, розовые, еще девчонкой букеты рисовала. Он всегда ей розы приносит – не то что гвоздики эти лохматые, на цветы не похожие.

Сергей Михайлович осторожно поставил букет в керамическую вазочку, причем от наклона потемнело в глазах и ноги задрожали в коленках. Он оперся о памятник и отдышался.

Вот так-то, доченька, все теперь закончено. Все выяснили, наказали кого следует, расплатились за твою смерть.

Однако он не чувствовал облегчения, а только усталость. Он погладил развевающиеся волосы на барельефе.

Пятнадцать лет прошло. Сейчас было бы тридцать пять уже. Замуж бы вышла, внуков ему родила девочка его ненаглядная…

Хрустнула ветка, показался женский силуэт – стройный и очень высокий. Женщина была замотана легким темным шарфом, скрывавшим волосы и лицо.

Константин дернулся было к нему, но Луговой разглядел блеснувшие из-под платка глаза цвета голубого льда и поднял руку – все в порядке, мол, я сам разберусь. Женщина подошла, осторожно ступая, и он узнал ее. Перед ним была та самая цыганка, которую он видел из окна машины в толпе своих сородичей. То есть тогда она была одета цыганкой. Перед ним была та, кто дал ему информацию об убийстве его дочери.

Она склонила голову и постояла молча, глядя на памятник. Потом нагнулась и положила на землю маленький букетик из четырех красных розочек.

Снова они постояли молча.

– Спасибо, – наконец одними губами проговорил Сергей Михайлович, – спасибо, что помогли мне.

– За такое спасибо не говорят, – ответила она, не повернув головы.

– Кто вы? – спросил он. – Для чего вы сделали это?

Она усмехнулась, повернула голову, отчего тонкий шарф упал с головы, и он наконец увидел ее лицо.

Лицо это его поразило. Очень светлые, почти белые волосы стекали тяжелой волной по спине и плечам. Высокие, твердо очерченные скулы. Холодный взгляд светло-голубых глаз. Холодный как лед.

Она совсем не была похожа на его Аленку. Она была похожа на другого человека. Человека, которого он когда-то очень хорошо знал.

Этого не могло быть, потому что тот человек остался в далеком прошлом. Скорее всего тот человек уже умер; во всяком случае, Луговой уже много лет понятия не имел, что с ним стало.

– Кто вы? – Он повторил вопрос и даже отступил чуть в сторону. – Мы с вами не встречались?

– Вот уж точно, что нет! – усмехнулась она, и эта легкая усмешка показалась ему до того знакомой, что он вздрогнул. Этого не может быть, думал он, прошло столько лет.

Она уловила его настроение, глаза ее потемнели от тревоги, она сделала шаг назад и оглянулась незаметно, выявляя, надо полагать, пути отхода.

– Не бойтесь. – Луговой взял себя в руки, теперь голос его звучал спокойно, – не зря же вы пришли. Что вы хотите за то, что навели меня на след убийцы моей дочери?

– Ничего, – ответила она, – я уже все получила…

– Да постойте же! – Он шагнул за ней. – Послушайте, вам ничего не говорит такая фамилия – Градов? Андрей Градов?

– Градов? – Она подняла брови. – Никогда не слышала.

– А как ваше отчество? – не отставал Луговой. – Поймите, я ведь не из любопытства спрашиваю…

– Андреевна… – тихо сказала она, – но это ничего не значит… Мне пора, прощайте…

Но отчего-то он не хотел ее отпустить. Глаза ее теперь совсем не напоминали голубой лед, они потемнели, как грозовые тучи. Она подхватила свой шарф и нырнула в кусты. Сергей Михайлович хотел было последовать за ней, но сердце вдруг сжало в груди как тисками, он остановился и едва подавил стон. Тут же подскочил Константин, другие охранники, засуетились: кто совал лекарство, кто вызывал машину.

В суматохе девушке удалось исчезнуть без следа.

Мужчина в золотых очках вздрогнул и нервно поправил узел темного официального галстука.

Неужели он не ослышался? Как сказал Луговой: «Вам такая фамилия – Градов – ничего не говорит?»

Кажется, сегодняшний день может стать переломным в его карьере!

Мужчина в золотых очках на первый взгляд казался гораздо моложе своих лет. В действительности ему скоро должно было исполниться сорок, а он все еще занимался мелкой, неперспективной работой.

Он сидел на переднем сиденье черного представительского «мерседеса», припаркованного перед самыми кладбищенскими воротами. Отсюда довольно неплохо просматривались те двое на могиле – немолодой мужчина в дорогом темном костюме, ссутулившийся под грузом лет и потерь, и высокая стройная молодая женщина с длинными, очень светлыми волосами. Член Совета Федерации Сергей Луговой и сомнительная особа, судя по всему, принадлежащая к одной из местных криминальных группировок.

Мужчина в золотых очках поднял бинокль, настроил на резкость.

Очень характерное лицо!

«Как вы сказали – Градов? – после затянувшейся паузы переспросила собеседница Лугового. – Нет, первый раз слышу!»

В динамике послышался треск, в котором потерялся ответ Лугового, и пришлось снова подкрутить ручку настройки. Конечно, прослушивать объект охраны формально не полагалось; если Луговой про это узнает, могут быть неприятности, но гораздо важнее проявить способности перед собственным руководством в Конторе. Иначе так и просидишь в охране до самой пенсии. Если то, что он сейчас услышал, правда, его рвение оценят… может быть, ему удастся сменить профиль работы – перейти с охраны второстепенного политика на живую, интересную, многообещающую тему…

Он поправил очки, открыл крышку ноутбука, включил систему. Ввел пароль и отправил запрос на фамилию «Градов».

На экране побежали лаконичные строчки досье, затем появилась фотография. Мрачное, настороженное лицо, узкие губы, холодные голубые глаза, словно две льдинки. Лицо человека, привыкшего никому не доверять, полагаться только на себя. И светлые, неестественно светлые волосы. Короткая армейская стрижка, но все равно – сходство, безусловно, есть.

Сначала нужно было проверить информацию, но ему не терпелось выслужиться, блеснуть перед начальством.

Он набрал московский номер, услышал голос секретаря и строго, внушительно проговорил:

– Дайте Семнадцатого!

Секретарь тянул, не решался соединять, и тогда он выпалил:

– Код ноль четыре!

В трубке щелкнуло, и сухой, недовольный голос проговорил:

– Ну что у тебя там? С какого перепугу ноль четыре? У вас там во Владимире что – бен Ладен объявился?

– Нет, не бен Ладен! – нарочито спокойно, скрывая торжество, ответил мужчина в золотых очках. – Есть серьезные основания считать, что у нас объявился близкий контакт Аль Джохара.

– Кого? – Начальник поперхнулся. – Ты думаешь, что говоришь?

– Так точно!

– Это серьезно?

– Иначе я не стал бы вас беспокоить.

– Вот что. Мне этот человек нужен… очень нужен. Привезешь сюда, лично!

– А как же охрана Лугового? – мстительно осведомился мужчина в очках.

– Да черт с ним! Ничего ему не сделается! – выпалил начальник, но тут же поправился: – Передашь старшему по команде. Короче, это действительно ноль четыре, и если ты не облажаешься…

Он не закончил фразу, но человеку в очках в золотой оправе все и так было ясно. Сегодняшний день и вправду может стать переломным в его карьере.

Лера проводила Лугового взглядом и направилась к дальнему выходу кладбища.

Сегодняшняя встреча была опасной, рискованной. Честно говоря, эта встреча была ничем не оправданным риском. Лера сама не понимала, зачем пришла на кладбище. Что-то более сильное, чем простая логика, заставило ее прийти и взглянуть на Лугового, несмотря на связанный с этим риск. И вполне понятно, что она заранее приняла кое-какие меры предосторожности.

На краю кладбища возле свежей могилы толпились цыгане. Плакала молодая вдова, убивалась толстая старуха в черной шали, две подруги поддерживали ее. Лера смешалась с толпой.

Церемония уже подходила к концу, пьяненькие землекопы закидали могилу землей, сверху на холмик посыпались цветы. По кругу пустили бутылку водки, сразу поднявшую настроение, и наконец цыгане дружно двинулись к выходу.

Возле калитки стояли два мента из районного отделения, чуть в сторонке маячил какой-то тип в темно-сером костюме. Менты внимательно приглядывались к каждому выходящему с кладбища.

– Что, начальник, лошадь у кого-то украли? – спросил, подмигнув, усатый гитарист с золотой серьгой в ухе.

– Что надо, то и украли! – огрызнулся толстый сержант, вытирая мощный загривок клетчатым платком. – Нечего тут, понимаешь, разговоры нарушать и провокации разговаривать! Скажи спасибо, что мы твоей конкретно регистрацией по месту жительства не интересуемся!

– Ой, спасибо, начальник! – Цыган низко поклонился и снова подмигнул. – А все-таки не иначе, как лошадь украли! И наверняка у самого начальника милиции!

Прошла безутешная вдова, прошла мать усопшего под руки с близкими подругами, прошли остальные родичи и просто знакомые. Одной из последних шла высокая сгорбленная старуха с лицом, закрытым краем кисейной шали.

– А ну, лицо покажи! – потребовал сержант.

Старуха пробормотала что-то неразборчивое, шедший рядом молодой цыган вступился за нее:

– Слушай, начальник, у тебя мать есть? У тебя бабушка есть? Прояви уважение к старому человеку! Болеет она, понимаешь, зачем тебе ее лицо смотреть?

– Ты еще будешь тут пропаганду разговаривать! – рявкнул на него сержант. – А ну, предъявить внешность лица для опознания!

– Ой, начальник, нехорошо поступаешь! – огорчился цыган. – Нехорошо, некрасиво! Старого человека не хочешь уважить! Как будто сам старый не будешь!

Еще двое или трое лаварей задержались возле калитки, попытались урезонить милиционера, но он был неумолим, тем более что спиной чувствовал настороженный взгляд человека в сером.

Наконец сутулая старуха размотала свою шаль и открыла лицо.

Сержант, ко всему привыкший за годы службы, невольно попятился и испуганно перекрестился.

Лицо старухи было покрыто страшными шрамами и уродливыми белесыми пятнами.

– Что это с ней? – спросил страж порядка, ни к кому в отдельности не обращаясь.

– Молодая была, – пояснил тот же разговорчивый цыган, – не поделила с подругой одного красивого рома… ну, подруга приревновала – наши цыганки ведь как огонь! – ну и плеснула кислотой в лицо! Вот с тех пор приходится шалью закрываться!

– Ну что, доволен? – прошипела цыганка. – Налюбовался? Понравилась я тебе?

Сержант, ничего не ответив, махнул рукой. Старуха плюнула ему под ноги и снова замоталась шалью.

Последние цыгане покинули кладбище, расселись по стареньким битым машинам и уехали.

Толстый сержант поплелся к человеку в сером.

В силу давней и глубокой нелюбви, связывающей два силовых ведомства, он не слишком расстроился своей неудаче. Подчиняться человеку из Конторы ему приходилось, но выполнял он свои обязанности через пень колоду.

– Объект не обнаружен! – кисло доложил он смежнику.

– Вижу! – скривился тот. – А другие выходы с кладбища есть?

– Ну, главные ворота имеются… – протянул сержант.

– У главных ворот наши люди…

– Опять же, в заборе дырок хватает… мы их заделываем, а они снова ломают…

– Ладно, черт с тобой! – отмахнулся человек из Конторы и пошел к своей машине.

– Сам такое слово! – процедил ему в спину сержант.

Когда обшарпанные, проржавевшие «Жигули», за рулем которых сидел молодой разговорчивый цыган, достаточно далеко отъехали от кладбища, сидевшая на заднем сиденье старая цыганка снова размотала шаль, открыв изуродованное шрамами и пятнами лицо. Однако на этом она не остановилась, подцепила кожу под подбородком и осторожно потянула ее.

Эластичная маска, купленная в магазине театрального реквизита, легко отошла от лица вместе со всеми следами «бурной молодости», и женщина разом помолодела лет на сорок.

Вслед за маской она сняла черно-седой парик, открыв длинные, необыкновенно светлые волосы.

– Высади меня на углу, – попросила Лера цыгана. – Дальше я доберусь сама.

– Как скажешь, бабушка! – подмигнул ей водитель.

Лера шла по улице и размышляла.

После разговора с Луговым у нее появилось гораздо больше вопросов, чем ответов. Кто такой Градов? Почему Лугового так удивила ее внешность? Вроде бы человек он непростой, всякого в жизни повидал, а на нее уставился, как будто привидение встретил. И все допытывался – кто она такая…

Откуда со стороны весьма могущественного государственного человека этот неожиданный интерес к ее скромной персоне?..

И тут же она вспомнила, как еще один человек смотрел на нее с таким же выражением лица, как только что смотрел Луговой.

Она вспомнила свой первый приезд в Петербург, женщину, к которой направила ее мать. Мама тогда очень не хотела, чтобы Лера уезжала, она всячески удерживала ее дома. Лере же тесно было в городе, в их небольшом деревенском доме, осточертели пьяные скандалы отчима, ей хотелось в большой город – людей посмотреть и себя показать, найти работу, хоть как-то устроить свою жизнь и приезжать в родной Владимир только в отпуск весной, когда над городом плывет аромат сирени и в каждом саду розово-белым облаком расцветают вишни.

Мама уговорила дочку подождать с отъездом до восемнадцатилетия, этот год Лера проработала на оптовой торговой базе в непонятной должности – не то секретаря, не то прислуги за все. Наконец настал долгожданный день, мама протянула Лере письмо в заклеенном конверте и сказала, что Лере лучше ехать не в Москву, а в Петербург. Хоть он и дальше, но там гораздо спокойнее, и самое главное – там у нее живет старинная знакомая, которая обязательно Лере поможет на первых порах. Еще мама просила ни в коем случае не читать письма. Лера удивилась, но дала слово.

Татьяна Ивановна жила в центре в большом красивом доме на Суворовском проспекте. Лера чудом проникла в подъезд – не то консьержка обалдела от жары, не то не сообразила спросонья.

Татьяна Ивановна встретила ее настороженно, сдержанно, можно даже сказать, холодно. Во всяком случае, явно не обрадовалась ее появлению. Но что-то в ее взгляде, которым она встретила Леру, напомнило выражение, промелькнувшее сегодня в глазах Лугового. Она очень удивилась, увидев ее, и, кажется, испугалась.

Как будто увидела ожившего покойника…

Дойдя до этого воспоминания Лера пожала плечами и снова в который раз пожалела, что послушалась маму и не вскрыла письмо. Теперь не было бы никаких загадок. На что это намекал Луговой? Не знает ли она некоего Андрея Градова, а если отчество у нее Андреевна, то, стало быть, этот неизвестный Андрей Градов может быть ее отцом.

«Вот на это-то мне точно наплевать, – подумала Лера зло, – знать не знаю никакого Градова, двадцать три года прекрасно обходилась без него, так что пускай валится к черту!»

Лера поинтересовалась, отчего у нее нет папы, только один раз – года в четыре. Мама что-то пробормотала, сказала, что папа, конечно, был, но он уехал, потому что у него важные дела… Лере стало неинтересно, так как на их улице жило множество детей, у которых папы «уехали в срочную командировку по делу государственной важности», да так оттуда и не вернулись. То есть некоторые возвращались – в оборванной одежде, с черными дырками во рту вместо зубов и с наколками по всему телу. Несколько дней они пили с такими же возвратившимися ранее «папами», потом начинали скандалить, бурно выяснять отношения с женами, буянили и дрались, пока не приезжала милицейская машина и трое хмурых милиционеров не грузили вернувшегося отца семейства в машину, чтобы увезти назад, туда, за колючую проволоку, где ему было привычнее и, если можно так выразиться, комфортнее. Жены плакали, потом деловито утирали слезы и впрягались в работу, потому что нужно было кормить и одевать детей, да еще регулярно посылать передачи на зону.

Так что четырехлетняя Лера не слишком удивлялась отсутствию папы. Когда же в их маленьком домике появился мрачный коренастый мужик с пудовыми кулаками и мама сказала, что это и будет теперь Лерин папа, девочка тотчас выбросила вопрос о настоящем папе из головы. За всю жизнь при слове «отец» не возникало в ее душе никаких эмоций.

И надо же было такому случиться, чтобы именно сейчас, в самый неподходящий момент, всплыли какие-то намеки о папочке, которого она в глаза никогда не видела и видеть не желает.

Она тут же подумала, что неизвестный Градов и сам-то ее знать не хочет, а что какие-то посторонние люди задают глупые вопросы, то это не ее проблемы. Однако милиция что-то заинтересовалась ею. Раньше ее искал подполковник Комов, но он уже в аду жарится на сковородке. Так кому же она понадобилась на этот раз?

Черная машина проехала по кривому, заросшему бурьяном переулку, остановилась перед покосившимся, давно не крашенным забором. Из нее вышли двое мужчин в одинаковых темных костюмах со строгими официальными галстуками. Один из них, тот, что помоложе, толкнул калитку, профессиональным взглядом окинул грязный двор. Убедившись, что ничего опасного в этом дворе нет и быть не может, кивнул своему шефу – мужчине постарше в золотых очках.

Они пересекли двор, поднялись по скрипучему, рассохшемуся крыльцу и вошли в сени.

На гвозде справа от входа висел грязный, местами продранный ватник, второй такой же валялся на полу, среди рваных резиновых сапог, пустых мешков из-под картошки и какого-то вовсе никудышного тряпья.

Пахло в доме плесенью, застарелой грязью и тем особенным неприятным запахом, который появляется в доме долго и сильно пьющего человека.

Мужчина в золотых очках поморщился, брезгливо перешагнул через грязное тряпье и толкнул следующую дверь.

На этот раз они оказались в жарко натопленной кухне. Возле топящейся дровяной плиты сидел на шатком табурете мрачный небритый мужик в застиранной, продранной на животе майке неопределенного цвета и вытянутых на коленях тренировочных штанах. На ногах этого экземпляра были самодельные галоши из обрезанных сапог. Рядом с ним, на покрытой сальной газетой табуретке, стояла полупустая литровая бутыль с подозрительной мутной жидкостью, граненый стакан и мисочка с мятыми солеными огурцами. Физиономия у хозяина была опухшая от постоянного пьянства и врожденной подозрительности.

При виде незваных гостей он насупился, попытался привстать, однако это у него не получилось. Тогда он снова плотно уселся на табурет, широким пьяным жестом указал на продавленную кушетку и проговорил:

– С-садитесь! Кто такие? Почему без в-вызова?

– Гражданин Прокопенко? – холодно осведомился мужчина в золотых очках, брезгливо покосившись на кушетку и не воспользовавшись предложением.

– Н-ну, допустим, Прокопенко! – не стал спорить хозяин. – А что с того? Пятьдесят лет уже Прокопенко, а этим кто-нибудь интересуется? Кому-нибудь есть дело до Прокопенко?

– Вот мы заинтересовались!

– А вы кто такие? Поч-чему без д-доклада? – Хозяин изо всех сил ударил кулаком по табуретке, чуть не уронив бутылку. Из-за этого очень испугался, бережно переставил драгоценную емкость на пол и снова уставился на гостей: – К-кто такие? П-почему не знаю? Вы от Керима или по другой какой линии?

– Мы по другой линии! – Мужчина в очках протянул хозяину красную кожаную книжечку, но не дал в руки, а тут же спрятал во внутренний карман пиджака.

– Извиняюсь, – залебезил Прокопенко. – Всегда с полным моим уважением… как я есть гра… гражданин и патриот и понимаю свой долг… хотя я человек маленький, но с понятием… как п-положено… только что же… как же… я завсегда чем мог… и Павлу Васильевичу, подполковнику Комову, все как есть исключительно докладывал… и чем могу конкретно вам… ежели вы чем конкретно интересуетесь… я человек маленький, но с понятием…

– Мы конкретно интересуемся вашей падчерицей, – процедил человек в золотых очках. – Королевой Элеонорой Андреевной!

– Как есть шлюха! – выпалил Прокопенко. – На все эти… сто процентов! Пробы ставить негде! Правильно вы ее моральным обликом заинтересовались, давно пора! Только лично я ее давно не видал! Она мне, как я есть старый человек и ветеран приусадебного хозяйства, никакой гуманитарной помощи не оказывала! Ведь я ее на этих самых руках вынянчил и за это никакой не испытал благодарности! Стакан воды ни разу не подала!

– Воды? – недоверчиво осведомился гость, взглянув на бутыль с мутной белесой жидкостью. – Сомневаюсь, Прокопенко, что вы пьете воду!

– Ну, не обязательно воды… – Хозяин пошел на попятную. – Можно, конечно, другого чего… покрепче… я, к примеру, на все согласный… ведь она, стерва, ужас, как разбогатела, просто куры, значит, не клюют, а мне никакой… этой… материальной поддержки! Видите, что я вынужден употреблять? – Он указал на подозрительную бутыль. – Здоровье свое вынужден губить, и без того подорванное непосильным трудом на почве приусадебного хозяйства…

– Ладно, Прокопенко, с вашим приусадебным хозяйством все ясно! – прервал его гость. – Вы нам лучше расскажите, что вы знаете о происхождении своей падчерицы. Кто, например, был ее отец? Это вам известно?

– Чего не знаю, того не знаю! – Прокопенко понизил голос. – Мамаша ейная тоже шлюха была. Нагуляла дите неизвестно от кого, а я – воспитывай! Одних денег сколько… Это ведь просто уму непостижимо! Может, у нее отец какой уголовник или ваще бандит, а я – за ее от… ответственность нести обязан? Не обязан! – Он снова ударил кулаком по табуретке. – Все на мне! И прокорми, и воспитай… а вы знаете, сколько она мне стоила? – Прокопенко вытащил из заднего кармана грязный носовой платок и громко, с чувством глубокого удовлетворения высморкался. – Это просто немыслимо, какие деньги! Я вам честно скажу, свинью дешевле выкормить! Так ведь от свиньи сколько пользы – и мясо, и сало, и ливер, и прочее все…

– Прокопенко! – прикрикнул на него гость. – Не отвлекайтесь! Лучше скажите, когда и как вы познакомились со своей будущей женой, матерью Элеоноры.

– Обыкновенно познакомился. – Прокопенко потянулся к стакану, но под холодным взглядом гостя испуганно отдернул руку. – Дрова ей привез на отопительный сезон. Два кубометра. Березовые, промежду прочим. Поскольку тогда еще на грузовике работал. И предложил ей это… соединить свои судьбы. Хотя она с дитем была, а от кого дите – никому не известно, а я на ей все равно женился, все как положено, честь по чести… в семью ее взял… – Слово «семья» он произнес с ударением на первый слог.

– В семью? – удивленно переспросил гость. – Ведь это ее дом… то есть, скорее, она взяла вас в семью…

– Это как же так? – Прокопенко снова ударил кулаком по многострадальной табуретке. – Это вы к чему подбираетесь? Это есть мое законное имущество, поскольку мы с женой здеся совместно проживали! Так сразу и адвокат сказал, Михаил Борисович! И вам никто не позволит покушаться…

– Никто не покушается на ваше имущество! – прервал его гость. – Я вас о другом спрашиваю – не говорила ли вам жена о том, кто является отцом ее дочери?

– Чего нет – того нет! – Прокопенко пожал плечами. – Да я ее сильно и не допрашивал на эту тематику. Мне-то какая конкретная разница? Главное дело, что не моя девчонка!

Он потянулся к своей заветной бутылке. Мужчина в очках сурово взглянул на него, Прокопенко испуганно дернулся… и уронил бутыль. Мутная жидкость разлилась по грязному полу.

– Е-мое! – плаксивым, обиженным голосом воскликнул хозяин. – Ну это же надо! Зачем это ты смотрел под руку? Больше пол бутылки еще оставалось! И все тепереча коту известно куда! А теперь-то что делать? Вот ведь всегда страдаю через свою исключительную доброту! Хотел оказать вам это… полное содействие, как я есть сознательный гражданин, и опять же через это материально пострадал! Может, вы мне… это… конпен… компенсируете ущерб? – И Прокопенко с надеждой во взоре уставился на посетителя.

– Пушкин тебе ущерб компенсирует! – с раздражением и неприязнью ответил гость, направляясь к выходу.

Он понял, что ничего полезного в этом доме не узнает, а находиться здесь дольше просто физически не мог – запах застарелого перегара, запах запустения и нечистоты окончательно переполнил чашу его терпения.

– Пушкин? – переспросил Прокопенко. – Это который же Пушкин? Николай Лексеич, участковый? Так он такой жмот, что у него ни за что не допросишься…

Но посетители его уже не слышали.

Обычно люди вытирают обувь, входя в жилище. В данном случае все было наоборот: покинув дом Прокопенко, человек в золотых очках тщательно вытер ботинки о траву и только после этого сел в свою чистую машину. Но тем не менее его еще очень долго преследовал запах этого отвратительного дома.

Прокопенко тоже после встречи с незваными гостями остался в глубоком расстройстве.

Он вообще не любил вспоминать прошлое, а тут его вынудили вспомнить те давние годы. Вспоминать их было неприятно. Конечно, он тогда был помоложе и значительно здоровее, так что мог без заметного ущерба для своего организма выпить две бутылки водки. Но с другой стороны, ему напомнили, что он долгое время, как последний лох, содержал чужого ребенка. А вспоминать свою глупость кому угодно неприятно. Поэтому очень захотелось выпить.

Самое же неприятное во всей этой истории было то, что он из-за незваных гостей разбил бутылку с самогоном и как раз выпить-то ему теперь было нечего.

Оставался только один проверенный способ.

Прокопенко надел прямо поверх своей неизменной майки продранный ватник (тот самый, который висел в сенях на гвозде: он был почище второго, валявшегося на полу, и считался поэтому парадно-выходным). Выбравшись из дома, он запер дверь на ключ, ключ подсунул под крылечко и отправился в то единственное место, где ему могли налить: к Люське-лахудре.

Люська-лахудра работала буфетчицей в заведении под скромной вывеской «Котлетная Дружба». Тот, кто вешал в свое время вывеску, был не слишком в ладах с русским языком, таким образом одни кавычки выпали у него в процессе работы, и получилось, что посетители заведения ходят туда, чтобы дружить с котлетами, в то время как дружили они совсем с другим продуктом.

Это заведение занимало полутемный подвальчик неподалеку от жилища Прокопенко, и Лерин отчим был там, можно сказать, своим человеком. В котлетной ему не раз били морду; там же он мог иногда поговорить по душам с умными людьми на такие животрепещущие темы, как общее падение нравственности и неуклонное снижение качества водки; там же с ним случались иногда волнующие происшествия, например, именно там прошлой, на редкость морозной зимой потерял он свою шапку из меха под названием «кролик серо-заячий».

Спустившись по кривым ступенькам в подвальчик, Прокопенко огляделся по сторонам в поисках хороших знакомых.

Хорошими знакомыми он считал таких, которые могли его задарма угостить.

Впрочем, со временем таких становилось все меньше и меньше.

Можно даже прямо сказать – таких хороших знакомых у него уже давно не осталось.

Последним был Васька-тракторист, но и он отпал после того, как Прокопенко по пьяному делу украл у него четыре рубля.

Итак, оглядевшись по сторонам, Прокопенко убедился, что никого из хороших знакомых в «Дружбе» не наблюдается.

Тяжело вздохнув, он дотащился до буфетной стойки и уставился на Люську-лахудру проникновенным взглядом. Таким взглядом иногда смотрит бездомная собачонка на мясника, который деловито разделывает баранью тушу.

Люська в этот самый момент пересчитывала выручку, поэтому настроение у нее было самое что ни на есть отвратительное. Почувствовав на себе проникновенный взгляд посетителя, она подняла на него глаза и неприязненно проговорила:

– Ну что смотришь? Все равно без денег не налью.

– Здравствуй, Людмила! – приветствовал ее Прокопенко. – Что ты такая неласковая?

– А кто ты такой, чтобы я к тебе симпатию осуществляла? Может, ты пожарный инспектор Михал Михалыч? Или Летиция Васильевна из налоговой?

– А если я просто человек, так у тебя для меня и слова ласкового не найдется?

– Размечтался! – фыркнула Люська. – Ничто не стоит нам так дорого, как вежливость! Короче, чего надо? Не создавай тут очередь без веской причины!

– Может, я мимо проходил и захотел просто так зайти и свое к тебе чувство показать! – не унимался Прокопенко.

– Вот еще! – Людмила оперлась о прилавок толстыми руками и в упор уставилась на Прокопенко: – Все сказал? А теперь отвали отсюда срочно! Ты мне еще за прошлый раз остался должен!

– Ну сколько, сколько я тебе должен?

Люська на секунду прищурилась, включив свой собственный внутренний компьютер, и моментально выдала:

– Восемьдесят семь рублей сорок копеек.

– Сорок копеек-то за что? – возмутился Прокопенко. – Про сорок копеек ничего не знаю!

– Хлеб с горчицей на закусь брал? Вот тебе и сорок копеек!

– Надо же, как горчица подорожала! – вздохнул Прокопенко и снова перешел в атаку: – Ну пускай сорок копеек! А ты мне еще на тринадцать рублей налей, для круглого счета, и я тебе буду должен ровно сотню! Согласна? Ну, вижу, что согласна!

– Ничего ты не видишь! – рявкнула Люська, брякнув о прилавок граненым стаканом. – Ты давно уже ни черта не видишь, потому как глаза свои бесстыжие водярой залил! Я тебе с самого начала человеческим языком сказала, что без денег ни в коем разе не налью! А ты все равно вяжешься и вяжешься! А ну, отвали, допусти до прилавка порядочных людей, которые с деньгами!

Единственным человеком, который стремился попасть к прилавку, был инвалид Терентьев, лишившийся ноги по пьяному делу на железнодорожном переезде и с тех пор объявивший себя ветераном Афганистана. Правда, деньги у него действительно были: он тянул Люське три смятые десятки и глухо бубнил:

– Налей, Людмила, скорее! Душа горит! Вспоминаю высоту четырнадцать шестьдесят девять…

Люська-лахудра лично наблюдала происшествие, в результате которого Терентьев лишился ноги, поэтому на его героические воспоминания не поддавалась, но, поскольку деньги у инвалида в данный момент имелись, отнеслась к нему с полным пониманием, мощной рукой отодвинула бесполезного Прокопенко и приступила к исполнению своих основных обязанностей.

Прокопенко, обиженный до глубины души человеческой черствостью и беспредельным равнодушием, отошел от стойки и задумался, как дальше жить.

В это время рядом с ним непонятно откуда возникла немолодая цыганка в длинной пестрой юбке, обметающей грязный пол котлетной, с бренчащими монистами на необъятной груди и короткой трубкой, зажатой в зубах.

– Здравствуй, молодой-красивый! – проговорила цыганка густым оперным басом. – Что пригорюнился? Дай ручку, Мама Шоша тебе погадает, всю правду скажет!

– Ты, это, отвяжись! Только тебя еще не хватало! – Прокопенко попробовал вырвать у цыганки руку, но не тут-то было. Мама Шоша вцепилась в его кисть мертвой хваткой и заговорила, водя по ладони кривым пальцем:

– Сейчас ты, молодой-красивый, сильно страдаешь через злых людей!

– Ну, это… точно, через злых, которые налить мне не хотят! – согласился Прокопенко, покосившись на Люську-лахудру.

– Но это бы еще ничего… – продолжала цыганка. – А вот приходили к тебе другие люди, через которых грозит тебе дальняя дорога и казенный дом…

– Ты, это, лишнего не болтай! – Прокопенко всерьез испугался, вырвал у цыганки руку и начал пятиться к выходу из котлетной. – Это до тебя нисколько не касается! Я, это, подписку давал насчет неразглашения, и все такое прочее!

Никакой такой подписки Прокопенко не давал, но в голове у него все окончательно перемешалось, и сегодняшний разговор с представителями власти перемешался с другим, состоявшимся примерно лет двадцать назад.

– Ты, молодой-красивый, со мной лучше не ссорься! – Цыганка понизила голос, надвинулась на Прокопенко и принялась сверлить его темными пронзительными глазами. – Лучше не ссорься, а то Мама Шоша на тебя порчу наведет черную, сглаз тяжелый! Маяться будешь светлым днем и темной ночью, без отдыха и без послабления! Всего тебя будет ломать-корчить, зубы будут стучать и болеть все до единого, и голова будет болеть, и ноги… и похмельем будешь страдать непереносимым, а выпить тебе никто не поднесет!

Последняя угроза особенно сильно подействовала на Прокопенко. Он и вообще-то боялся цыган, но эта конкретная цыганка показалась ему особенно страшной.

– Отвяжись, старая!

Он попытался неумело перекреститься, надеясь тем самым найти спасение от черноглазой ведьмы, но рука не послушалась его, и он решил, что цыганское колдовство уже начало действовать. Одновременно его словно схватила за шею какая-то железная рука, затруднив дыхание и лишив остатков воли.

– Что тебе надо? – в ужасе проговорил Прокопенко, прижавшись спиной к холодной стене котлетной «Дружба» и не сводя глаз со страшной гадалки.

– Расскажи, что за люди к тебе приходили, да что они у тебя выспрашивали! – прошептала цыганка, продолжая сверлить Прокопенко пылающим взором.

– Эта… крутые какие-то… – забормотал тот, вжимаясь в стену. – Книжку красную показывали… сразу видать, что большое начальство… а выспрашивали насчет Лерки, кто она да где она, а больше все насчет папаши ейного… а я что – я ничего! Я ведь про него ничего не знаю! Как кормить-поить его девчонку, так это пожалуйста, а как насчет другого чего – так это фиг!

Цыганка продолжала гипнотизировать несчастного, но он, кажется, выложил уже все, что знал, и теперь только трясся мелкой дрожью, медленно сползая по стене. Тогда Мама Шоша на секунду прикрыла глаза и прежним густым басом проговорила:

– Ну, коли ничего от меня не утаил, так и быть, отпущу тебя на все четыре стороны!

С этими словами она вложила в руку Прокопенко граненый стакан, до половины налитый водкой. Прокопенко, не веря своему счастью, поднес стакан к губам и опустошил его одним жадным глотком. Ему сразу полегчало, железная рука отпустила шею, стало легче дышать, и вообще жизнь приобрела какой-то смысл.

Прокопенко хотел что-то сказать цыганке, но той не было в ближайших окрестностях. Скорее всего сама встреча с ней просто померещилась страдальцу… только вот стакан… граненый стакан все еще был у него в руке, а самое главное – в организме чувствовалось ни с чем не сравнимое присутствие только что выпитой водки.

Прокопенко испуганно огляделся по сторонам. Никто на него не смотрел, никому до него не было ровно никакого дела, люди занимались своими собственными делами – кто выпивал, в одиночку или небольшим коллективом, кто обсуждал животрепещущие вопросы падения нравственности среди непьющего населения и неуклонного ухудшения качества водки.

Люська-лахудра тоже нисколько им не интересовалась. Она терпеливо выслушивала военные воспоминания инвалида Терентьева, в то же время перетирая стаканы.

Прокопенко еще раз с недоумением взглянул на пустой стакан в своей руке и крадучись двинулся к выходу из котлетной «Дружба» – пока Люська-лахудра не спохватилась и не потребовала с него денег за незаконно выпитый стакан.

Лера медленно шла по тихой улице, направляясь к штаб-квартире цыганской группировки, и раздумывала о том, чем грозит ей неожиданный интерес спецслужб.

Вдруг перед ней возникла немолодая цыганка в длинной пестрой юбке, с бренчащими монистами на необъятной груди и с короткой погасшей трубкой, зажатой в зубах.

– Постой, молодая-красивая! – завела цыганка свою привычную песню. – Позолоти ручку, расскажу тебе, что было, что будет, чем сердце успокоится!

– Ты что, Мама Шоша, – удивленно проговорила Лера. – Не узнала меня, что ли?

– Как не узнала, зачем не узнала? – Цыганка склонилась к ее руке, будто гадая, и понизила голос. – Разве тебя можно не узнать, беленькая? То-то и беда, что узнать тебя чересчур легко! Каждая собака тебя узнает! А тебе нельзя, чтобы тебя узнали! И идти сейчас нельзя туда, куда направляешься! Тебя там караулят!

– Куда же мне деваться? – растерялась Лера. – У меня здесь больше никого нет…

– В Питер тебе ехать надо, беленькая! – прошептала Мама Шоша. – Непременно в Питер!

– В Питер? – Лера еще больше удивилась. – Да с какого перепугу? Уж там-то меня столько народу ищет…

– Вот там тебя меньше всего и ждут! – перебила ее гадалка. – А главное дело – там тебе нужно тайну узнать!

– Какую еще тайну? – фыркнула Лера. – Что-то ты, Мама Шоша, заговариваешься!

– Со мной такого никогда не было, чтобы заговариваться! – рассердилась цыганка. – Ты меня слушай, я тебе дело говорю! К отчиму твоему сегодня приходили… расспрашивали про тебя, а больше всего – про твоего родного отца… отчим им все, что знал, понятное дело, выложил…

– Вот козел! – вскрикнула Лера.

– Да ты не расстраивайся, знал-то он не много! Но тебе-то непременно надо все про отца узнать…

– Вот еще! – Лера поморщилась. – Столько лет он мной не интересовался, и я без него как-то жила, а тут вдруг стану его искать!

– А ты, беленькая, не горячись! Может, так жизнь сложилась, что не мог он тебя искать. А только теперь все про него расспрашивают, узнать пытаются, и тебя тоже не случайно ищут. Так что одна у тебя дорога – первой отца найти или хоть разузнать, почему он вдруг так всем понадобился. А чтобы это узнать – надо тебе ехать в Питер, к той женщине, к которой мать тебе письмо давала…

– А откуда ты про это знаешь? – удивилась Лера.

– Зря, что ли, я руку твою так долго разглядывала? – усмехнулась Мама Шоша. – По руке твоей все прочитала! Так что давай отправляйся в Питер, да только не просто так, а по-умному да по-хитрому, чтобы тебя по дороге не перехватили. А я тут постараюсь следы твои запутать, чтобы тебя не там искали, где ты будешь.

Невысокий кривоногий милиционер неторопливо шел по улице МЮДа, без интереса разглядывая прохожих. Дежурство его закончилось, и он направлялся домой, к своей неласковой сожительнице Нинке.

Вдруг прямо перед ним возникла пожилая цыганка в пестрой юбке до самой земли, в бренчащих монистах и с короткой трубочкой, зажатой в углу рта.

Милиционер сплюнул и попытался обойти цыганку, но та ловко переместилась и снова перегородила ему дорогу.

– Постой, молодой-красивый! – проговорила она густым басом. – Я же тебе добра желаю!

– Знаю я твое добро! – процедил милиционер. – Ты что думаешь – Диденко круглый дурак? Ты мне что прошлый раз нагадала? Что премию получу от начальства и благодарность в приказе! А мне вместо этого выговор влепили с предупреждением!

– Ну, так я ж все-таки гадалка, а не отдел кадров! – пробасила цыганка. – Могу и ошибиться!

– Ничего себе ошибочка! – протянул обиженный Диденко. – Благодарность с выговором перепутать! И с Нинкой моей, опять же, вредные разговоры разговариваешь… с толку ее сбиваешь насчет женитьбы и прочего морального облика…

– Ты это подожди, – перебила его цыганка. – Ты это остынь. Я тебе сейчас хочу хорошую службу сослужить, так что начальство тобой чрезвычайно будет довольно!

– Ага, опять как прошлый раз! Нет, Диденко умный, Диденко тебе не даст снова голову задурить!

– Да ты меня послушай! – Цыганка повысила голос. – Твое начальство ищет такую беленькую, с длинными волосами… верно?

– Ну допустим, – осторожно согласился Диденко. – А при чем тут ты?

– А при том, что я знаю, где ее нужно искать! И тебе могу это рассказать! А ты, значит, начальству своему сообщишь, и начальство тобой будет очень довольное.

– А чего это ты вдруг решила женщину эту заложить? – осведомился подозрительный Диденко. – Она же с вами, с цыганами, работает!

– А сама-то она не цыганка! – выпалила Мама Шоша. – Нечего ей в наши дела соваться! Нечего мужиков у наших девушек отбивать, нечего на деньги наши зариться!

– А с какой это радости ты мне вдруг помочь решила? – не сдавался милиционер.

– Так ведь ты мужчина симпатичный, из себя видный, – зачастила цыганка. – Опять же, сам говоришь – я тебя прошлый раз маленько подвела… стало быть, надо свою вину загладить.

– Ну ладно. – Диденко, убежденный всеми этими аргументами, наклонился к цыганке. – Говори, где ее искать!

– В Иркутск она отправилась! – прошептала Мама Шоша прямо в ухо милиционеру. – Дела там у нее какие-то… что-то с наркотой связанное, толи покупатель, то ли продавец!

– Точно говоришь? – засомневался Диденко.

– Точнее не бывает! – Цыганка ударила себя кулаком в грудь, отчего мониста громко зазвенели. – Беги скорее к начальству, пока другой кто тебя не обогнал!

– Другой? – испуганно переспросил Диденко. – А ты что – еще кому-то про нее говорила?

– Я – нет! – Цыганка честно вылупила глаза и перекрестилась. – Вот те крест, никому, кроме тебя! Но мало ли, кто еще разнюхает? Сам знаешь, все перед начальством хотят выслужиться!

Это Диденко действительно знал, поэтому, не затягивая разговор с цыганкой, помчался к своему начальству, чтобы скорее сообщить ему столь ценную информацию.

Поезд Москва – Иркутск уже отошел от станции Владимир, когда местная милиция на трех машинах влетела на перрон. Из машин выскочило все милицейское начальство, и начались бурные переговоры по нескольким мобильным телефонам.

Телефоны накалились от крика, атмосфера на перроне сгустилась от многоэтажного мата, и наконец поезд, скрежеща тормозами, сбавил скорость и дал задний ход.

Милиция бросилась к четвертому вагону, в котором, по сообщению очевидцев, а именно – проводника Нигматуллина и пассажирки Реутовой, находилась подозреваемая.

Проводник постучал в шестое купе.

– Ну что еще там? – раздался из-за двери недовольный голос.

– Билеты проверить! – фальшивым голосом проговорил бдительный Нигматуллин.

– Проверяли уже! – донеслось из-за двери.

– Требуется уточнение! – не сдавался проводник.

Дверь купе откатилась в сторону.

– Почему поезд назад вернулся? – осведомилась светловолосая особа гренадерского роста, выглянув в коридор.

Остальные пассажиры не проявляли интереса к появлению проводника, занимая места согласно купленным билетам.

Как только дверь купе открылась, предусмотрительный Нигматуллин отскочил в сторону, а из-за его спины высыпали многочисленные представители городской милиции. Вперед вытолкнули дисциплинированного старшего лейтенанта Семихвостова, за ним ворвались два капитана из отдела по борьбе с организованной преступностью и майор из городского управления.

Светловолосая особа в испуге попятилась, старший лейтенант Семихвостов споткнулся о ковер и упал на четвереньки, на него повалились два капитана, и в купе образовалась куча-мала.

– Руки вверх! – воскликнул майор, ворвавшийся последним и сумевший удержаться на ногах. Старший лейтенант принял эту команду на свой счет и попытался поднять руки, при этом случайно попал кулаком в лицо одному из двух капитанов.

В результате началась короткая потасовка. Старшему лейтенанту подбили глаз, одному из капитанов выбили дорогой имплантат, и в купе был наведен порядок.

Майор, который сохранил самообладание, как и полагается старшему по званию, отдал несколько коротких распоряжений, и вся команда покинула купе, ведя светловолосую особу в наручниках. Сзади семенил исполнительный проводник Нигматуллин, предлагая свои услуги в качестве свидетеля.

Когда вся честная компания вышла на перрон, светловолосая особа прокашлялась и простуженным голосом произнесла:

– Ох ни фига себе! Это что же творится? Это у Борьки Моисеева теперь такие возможности? Я просто тащусь!

– Молчать! – рявкнул майор из городского управления. – Говорить будешь, когда к тебе обратятся!

– Ох ни фига себе! – повторила особа, не обратив внимания на предупреждение майора. – А кто, спрашивается, будет неустойку платить? Боря Моисеев?

– Вам сказали – молчать, значит, надо молчать! – подал голос дисциплинированный Семихвостов.

– Какую еще неустойку? – заволновался майор.

– Обыкновенную! – отозвалась особа. – За срыв выступления. У меня зал арендован – это раз, подтанцовка нанята – это два, реклама в газетах дана – это три, плюс афиши расклеены, опять же, скандалы в местных ресторанах проплачены – тоже дело недешевое…

– Какая подтанцовка? Какие скандалы арендованы? Какие афиши в местных ресторанах? – беспокойно переспросил майор, шестое чувство которого говорило, что происходит что-то незапланированное.

– Вы бы, ребята, связались с Москвой, – вяло посоветовала задержанная особа. – С продюсером Ватеркоккером. Я, конечно, понимаю, что у Бори Моисеева большие связи, но все-таки Ватеркоккер тоже не последний человек…

Майор, заподозривший неладное, остановился, исподлобья взглянул на разговорчивую особу и мрачно произнес:

– Документы!

– Ох ни фига себе! – в третий раз произнесла особа. – Я просто тащусь! Сначала руки крутят, а потом документы спрашивают! Как я вам документы предъявлю, если у меня руки в наручниках, а документы вообще в купе остались?

– Я одним моментом! – вызвался проводник Нигматуллин. – Одна нога здесь, другая там!

Через минуту он действительно появился с сумкой светловолосой особы. Майор заглянул в сумку и вытащил двумя пальцами неопрятный засаленный паспорт.

– Это? – проговорил он брезгливо.

– Это, это, – закивала особа. – На него один раз кофейник поставили и два раза абсент пролили…

Майор раскрыл документ и заскрежетал зубами.

– Чей это паспорт?

– Мой! – спокойно отозвалась особа.

– Что значит – мой? Тут написано – Солончук Виктор Степанович!

– Ну! – радостно подтвердила особа.

– Что значит – ну? Вы что, утверждаете, что это ваш паспорт?

– Само собой!

– И фотография… – Майор переводил взгляд с фотографии усатого мужчины с заметной плешью на стройную особу с длинными светлыми волосами. – Вы знаете, что бывает за введение в заблуждение компетентных органов?

– Могу выступить в качестве свидетеля! – предложил проводник Нигматуллин.

– Какое заблуждение? Каких органов? – простонала светловолосая особа. – Вы бы сначала меня спросили, а потом браслеты надевали!

– Лейтенант! – Майор мигнул Семихвостову.

Тот торопливо расстегнул наручники.

Светловолосая особа непринужденным жестом сняла парик, предъявив компетентным органам коротко стриженную голову с отчетливой плешью.

– Мужик! – удивленно проговорил проводник Нигматуллин и сплюнул на перрон.

– Почему в районе оперативных действий присутствуют посторонние? – окрысился на него майор.

– Это не посторонний, это проводник! – выпалил лейтенант Семихвостов.

– Я не посторонний, я свидетель! – одновременно с ним сообщил Нигматуллин.

– Все равно убрать! – рявкнул майор.

Затем, повернувшись к бывшей светловолосой особе, неприязненно осведомился:

– Почему в женском платье?

Бывшая особа вместо ответа вытащила из сумки сложенный вчетверо рекламный плакатик, развернула его и гордо продемонстрировала майору.

На плакатике была изображена сама эта особа, или, возможно, правильнее будет сказать – на нем был изображен Виктор Степанович Солончук. Половина его была женской и светловолосой, половина – мужской и усатой. Подпись под фотографией гласила: «Всемирно известное травести-шоу Виктор-Виктория!»

– Трансвестит! – проговорил майор и сплюнул на перрон, точно так же, как недавно проводник Нигматуллин.

– Так кто будет неустойку платить? – злорадно осведомился Солончук.

– Боря Моисеев! – отозвался майор.

Он повернулся к своим подчиненным и мрачно проговорил:

– Чья была информация?

Два капитана переглянулись и дружно повернулись к лейтенанту Семихвостову.

– Старший сержант Диденко! – выпалил тот, почувствовав, что настал момент выборов стрелочника и этим стрелочником вполне могут назначить его самого.

– Опять этот Диденко! – Майор скрипнул зубами. – Чтоб я его очень долго искал! Перевести его участковым в Гнилые Сараи!

Поселок Гнилые Сараи был местом знаменитым. Туда переводили особо отличившихся милиционеров, с которыми все остальные методы воздействия оказывались совершенно неэффективны.

Примерно в это же самое время на окраине города Владимира, в том месте, где начиналось шоссе на Москву, сотрудник дорожно-патрульной службы остановил машину с красным крестом.

– Старший лейтенант Рябчиков! – проговорил бравый милиционер, подойдя к кабине со стороны водителя. – Куда направляемся?

– Слушай, шеф, сам видишь – спешим! – отозвался водитель, протягивая документы. – Покойника в Москву везем!

– Ну, если покойника – значит, уже не спешите! – рассудительно проговорил старший лейтенант, обходя машину и заглядывая внутрь. Внутри стоял большой металлический ящик вроде гроба, возле которого сидел мрачный бородатый мужчина в белом халате.

Рябчиков сверился с ориентировкой. Ни врач, ни водитель не подходили под описание особо опасной преступницы, которую сегодня искала вся владимирская милиция.

– Ящик откройте! – на всякий случай потребовал настырный милиционер.

– Нельзя, – запротестовал врач.

– Что значит – нельзя? – Старший лейтенант повысил голос. – Проводится, понимаешь, операция «Утиная охота», а они, видите ли, говорят «нельзя»!

– Ну ладно, лейтенант, ты этого сам хотел! – Бородач натянул резиновые перчатки, кислородную маску и потянулся к металлическому ящику.

– Эй, Склифосовский, постой! – забеспокоился милиционер. – А ты чего это маску напялил?

Врач что-то пробубнил, но сквозь маску донеслось только неразборчивое «буль-буль-буль».

– Стой! – Рябчиков схватил его за плечо. – Ты что делаешь?

– Как – что? – проговорил врач, оттопырив край маски. – Что ты велел, то и делаю. Контейнер открываю, раз уж у вас «Утиная охота».

– А маска зачем?

– Известно зачем! Чтобы, значит, не заразиться.

– А что там, внутри? – с опаской проговорил милиционер.

– Тебе же сказали – покойник! – Врач снова потянулся к ящику.

– Стой! А от чего он умер? – Рябчиков подозрительно смотрел на врача.

– А кто его знает! – Тот пожал плечами. – Я думаю – обычная пневмония, а Василий Васильевич считает – птичий грипп… ну, вот и везем в Москву, пускай там разбираются!

– Птичий грипп, говоришь? – Милиционер испуганно попятился. – Ну так везите его куда собирались! Я что? Я ничего, у меня возражений не имеется!

– Постой, а как же «Утиная охота»? – И врач взялся за край ящика.

– Черт с ними, с утками! – выпалил старший лейтенант и припустил к своей машине.

«Скорая» вырулила на шоссе и помчалась в сторону Москвы.

Когда она достаточно удалилась от Владимира, бородатый «медик» снял крышку с «контейнера».

– Ну что, жива?

– Чуть не задохнулась! – проговорила Лера, выбираясь из тесного ящика. – Еще немного – и вы бы действительно покойника привезли!

– Ну, не знаю… – Бородач пожал плечами. – Вроде дырок много просверлили… когда в этом ящике собак перевозим, все нормально, они не жалуются…

Выцветшее бледно-голубое небо прочертила ровная белесая линия реактивного следа. Крупный пятидесятилетний мужчина в камуфляжном комбинезоне поднес к глазам бинокль. Самолет был слишком высоко, и даже при таком сильном увеличении он не сразу разглядел в небе несколько точек. Пять… шесть… семь… всего их было одиннадцать, одиннадцать молодых парней, стремительно приближающихся к земле.

Теперь счет шел на секунды.

Шесть, семь, восемь… Генерал шевелил губами, отсчитывая время. Затяжной прыжок должен быть рассчитан с точностью до долей секунды.

Наконец один за другим распахнулись купола парашютов.

Десять куполов! Где же одиннадцатый?

Пятидесятилетний мужчина приподнялся на переднем сиденье открытого вездехода, напряженно вглядываясь в небо.

Десять парашютов медленно опускались на огромное, поросшее травой и мелким кустарником тренировочное поле. И вдруг, ниже их всех, раскрылся еще один купол. Одиннадцатый.

– Николаев! – Генерал усмехнулся. – Конечно, Николаев! Молодец, сучий потрох!

И этот одиннадцатый парашютист приземлился первым, в самую середину полигона.

Генерал снял фуражку, вытер клетчатым платком бугристую лысину.

И в это время зазвонил телефон.

– Александр Иванович, вас Семнадцатый! – озабоченно проговорил адъютант, протягивая трубку.

Генерал очень не любил звонки из Конторы. Почти всегда такие звонки означали надвигающиеся неприятности.

Он скрипнул крупными желтыми зубами, зажал трубку в тяжелой короткопалой руке, поднес к уху.

– Максимов слушает! – рявкнул в трубку, чтобы с первой секунды дать собеседнику понять, что он его совершенно не боится.

– Здравствуй, Александр Иванович! – произнес сухой, недовольный голос. – Как дела?

– Учения у меня! – прорычал генерал. – Некогда пустые разговоры вести! Если по делу звоните – излагайте свое дело, а нет – так всего хорошего!

– Зря ты так, генерал! – неприязненно отозвался собеседник. – Я ведь могу тебя к себе вызвать…

– Только через главкома! – Генерал не собирался заискивать перед этим кабинетным воякой.

– Ну зачем нам ссориться! – Семнадцатый пошел на попятный. – Зачем переводить все на официальные рельсы! Поговорим по-простому, как генерал с генералом…

– Я сказал – у меня учения! Если есть дело – говорите быстро!

– Есть дело. – Собеседник посуровел. – Касается дружка вашего старого… Андрея Градова…

Этого генерал не ожидал.

Умеют эти, из Конторы, нанести удар неожиданно, с такой стороны, что не успеешь прикрыться…

– Вы прекрасно знаете, что у меня с ним давно не было контактов. Не было и быть не могло.

– Знаю, знаю! – Собеседник как будто отмахнулся от назойливой мухи. – А вот вы знаете, что у Джохара есть дочь?

– Дочь? – переспросил генерал, пытаясь выиграть время, и снова вытер лысину клетчатым платком.

Такого поворота он тем более не ожидал.

– Где она? – спросил он без особенной надежды на ответ. – Там?

– Нет, здесь… – Семнадцатый явно наслаждался его замешательством. – Во Владимире. Но со дня на день ее доставят ко мне. Так что надеюсь на ваше сотрудничество, генерал!

– Надейся, надейся… – проговорил генерал в пространство, отключив телефон.

Дом Татьяны Ивановны она нашла без труда – у нее вообще была отличная память на улицы, дома и людей. Как в детстве бегала по лесу одна и никогда не теряла дорогу, так и в большом городе – могла ориентироваться сразу и безошибочно. А уж если раз побывала в этом доме, то никогда не забудет. Однако за то время произошли в доме кое-какие изменения. Во-первых, дом отремонтировали, и теперь он радовал глаз свежими бледно-розовыми стенами и золочеными решетками на балконах. Во-вторых, в доме, стоящем вплотную, располагался теперь шикарный антикварный магазин, и мимо стеклянных дверей прохаживался внушительного вида охранник, зорко поглядывая по сторонам. Лера сделала безразличное лицо и прошла мимо, не замедляя шага.

Она уже вполне адаптировалась к новым условиям и приучила себя не бояться встречных мужчин, которые пристально оглядывают ее. Их может заинтересовать только ее эффектный вид, потому что она так изменила внешность, что родная мама бы ее не узнала.

Теперь ничто не напоминало о прежней Норе, или Снежной королеве, как звали ее в юности. Белые волосы с трудом, но удалось запихнуть под пышный темный парик, и ледяного взгляда в упор больше не было. В глаза пришлось вставить контактные линзы, бледную кожу покрыть ровным слоем тонального крема. Лера долго и тщательно накладывала макияж, и теперь ее может выдать только высокий рост. Однако мало ли высоких молодых женщин? Тем более здесь, на Суворовском проспекте, где полно дорогих кафе и шикарных бутиков. За одежду Лера была спокойна – короткое кашемировое пальтишко терракотового цвета, такого же оттенка замшевые сапожки, обтягивающие коричневые брючки. Иначе никак нельзя – раньше ее разыскивали только милиция и люди Аббаса, теперь же за дело взялась Контора, а люди из нее посолиднее будут, все-таки профессионалы.

Однако если она будет прогуливаться мимо нужного подъезда, охранник магазина непременно заинтересуется. Подъезд теперь тоже стал гораздо шикарнее – двери дубовые с узорным стеклом. Над подъездом висела камера и был один звонок – консьержке. Острым взглядом Лера увидела сквозь стекло, что дальше еще одна дверь, железная, и на ней – кнопки домофона. Стало быть, просто так в подъезд не проникнешь – двойная защита. Можно, конечно, попробовать позвонить и объяснить Татьяне Ивановне все как есть – так, мол, и так, вспомните меня, я Лера, очень нужно с вами поговорить…

Но Лера знала, что такой способ ни к чему не приведет. Эта Татьяна Ивановна – та еще скотина, в прошлый раз привезла Леру в какую-то дыру, сказала, что квартира снята на три месяца, а через месяц, когда у Леры кончились деньги, явился какой-то громила и погнал ее с квартиры. Оказалось, Татьяна заплатила ему всего за месяц. И зачем было тогда говорить, что за три? Если уж Татьяне так было жалко денег, то могла вообще выставить Леру вон без всякой помощи. Но нет, она явно испугалась, когда увидела Леру. А потом позорно сбежала в санаторий или велела домработнице отвечать, что ее нет дома. Так что сейчас она Леру по-хорошему ни за что не впустит. Да с чего это Лера взяла, что с кем-то можно иметь дело по-хорошему? От кого это она в своей жизни видела хорошее отношение? Только от мамы. Вот, кстати, выясним, откуда мама и эта Татьяна Ивановна знают друг друга, на подруг-то они явно не тянули, это Лера еще раньше поняла.

Она прошла несколько кварталов, перешла улицу и решилась повернуть назад. Как раз напротив было кафе, большие окна ничем не заставлены, так что прекрасно виден был подъезд. Входили и выходили люди, но нечасто. Вот подъехала черная машина с тонированными стеклами и остановилась прямо рядом с подъездом. Тут же подскочил охранник из антикварного магазина и заговорил что-то сердито, махнув рукой в сторону. Все ясно – здесь парковаться можно только посетителям магазина, а жильцы ставят машины в сторонке. Однако машина не тронулась с места, из нее вышел самоуверенный тип в черном пальто и в очках в золотой оправе. Он показал что-то охраннику и нажал кнопку на двери подъезда. За ним торопился второй тип, помоложе, тоже в черном пальто.

Они попрепирались немного с консьержкой, потом показали в камеру свои удостоверения и прошли в подъезд. Машина нагло заехала прямо на тротуар, водитель открыл окно и закурил. Охранник магазина пожал плечами и отошел в сторонку.

Лера отвернулась от окна и уткнулась в чашку.

«Очень интересно, – думала Лера, – люди из Конторы ищут меня у Татьяны Ивановны. Несомненно, этот в очках – тот самый тип, что был во Владимире. Быстро же они сообразили, что я не поехала в Иркутск, одно слово – профессионалы… А может, все совсем не так, может, Татьяна знает что-то, а я сама притащилась прямо волку в пасть… Ну, спасибо Луговому, вот как отплатил за добро, Конторе сдал!»

Она решила подождать еще немного. Через некоторое время двое в черном вышли из подъезда, и машина уехала. Лера решила, что пора и ей навестить Татьяну Ивановну и раскрыть наконец с ее помощью некоторые семейные тайны. А если она не захочет, Лера найдет способ ее заставить.

У всех домов в центре имеются дворы и черные лестницы, это Лера знала. Ворота нужного двора выходили в безымянный переулок и закрывались только на ночь, поскольку двор был общий с двором магазина и туда время от времени проезжали машины. Лера дождалась мебельного фургона и проскочила через ворота. Двор был аккуратно заасфальтирован и чисто выметен. Все двери черных лестниц железные и покрашены одинаковой зеленой краской. Лера отсчитала нужную и приуныла, поскольку та была закрыта на замок, у каждого жильца имелся свой ключ. В дальнем конце двора стояли неновые «Жигули» – очевидно, не все жильцы дома достигли заоблачных высот в смысле благосостояния. Хозяин машины по пояс скрылся в багажнике. Возле нужного Лере подъезда сидела такса, уши ее уныло свисали.

– Ты чья? – спросила Лера. – Ты отсюда?

Такса грустно вздохнула, потом повела глазами в сторону «Жигулей» – очевидно, ей хотелось на прогулку, а хозяин все возился со своей машиной.

В небольшом окошке над дверью мелькнула тень, послышались шаги. Не долго думая Лера схватила таксу под мышку, а сумочку уронила и нагнулась, якобы собирая мелочи. Такса пыталась вырваться, но пока молчала.

– Пардон! – Дверь толкнула Леру.

– Что вы, я сама виновата! – Она выпрямилась и улыбнулась выходившему мужчине как можно приветливее.

Мужчина был импозантен и хорошо одет. Он вежливо придержал дверь для Леры, незаметно окинув взглядом ее всю. Лера готова была поклясться, что он мысленно выставил ей пятерку за внешность и ни в чем ее не заподозрил.

На лестнице такса поняла наконец, что ее уносят от хозяина, и подняла лай.

– Спокойно! – Лера осторожно выглянула из окошка над дверью, благо при ее росте это не составляло труда. Мужчина выбросил пакет с мусором в бак и садился в темно-серую «ауди», вот она мигнула задними огнями и уехала. Лера приоткрыла дверь и выпустила страдалицу-таксу во двор, причем хозяин своей животины так и не хватился.

По крутой и темноватой лестнице Лера поднялась на третий этаж и позвонила в квартиру Татьяны Ивановны.

– Кто там? – раздался голос, и шаркающие шаги затихли перед дверью.

– Зина, я счет за междугородные переговоры принесла! – крикнула Лера визгливым голосом. – Случайно в другую квартиру он попал!

– Ты что ли, Анна? – Домработница Зина загремела замками. – Что по черной лестнице-то…

Она не закончила фразу, потому что Лера резко надавила на дверь и влетела в квартиру. Собственно, пока это была не сама квартира, а скромный тамбур, который отгородили от остальной квартиры, потому что никакие евроремонты его не коснулись – дверь закрывалась на огромный доисторический крюк, и стоял там оцинкованный мусорный бачок с двумя ручками, какие раньше красовались на каждой лестничной площадке и служили рассадником тараканов и зверей посерьезнее.

Простоволосая тетка в ситцевом халате глядела на Леру с ужасом и открыла уже рот, чтобы заорать, но Лера сильно толкнула ее в бок, отчего тетка пролетела до стены и села на мусорный бачок. Это привело ее в себя, она завизжала «Караул! Грабят!».

– Да тихо ты! – пыталась приструнить ее Лера. – Ничего тебе не сделаю…

Тетка тряслась от ужаса, но продолжала орать, что ее убивают, и взывать о помощи, так что Лере надоело ее увещевать и пришлось несильно стукнуть по щеке. Тетка замолкла, но сделала попытку укусить Леру за руку. Тогда Лера нажала легонько одну точку у тетки на жирной шее – так учил ее Николай, и домработница Зинаида обмякла и тихо сомлела. Лера нашла тут же на подвесной полке кучу старых тряпок и бельевую веревку, замотала Зинаиду как куль и пристроила на мусорный бак.

Потом сняла парик, вытащила из глаз цветные линзы и, осторожно ступая, направилась вперед по длинному полутемному коридору, в который выходило несколько дверей. Интуиция не подвела, она сразу же открыла нужную дверь. Это была спальня. В комнате было душно, занавески задернуты, пахло лекарствами и одиночеством. Неубранная постель была пуста, но в кресле у стола застыла сгорбленная человеческая фигура.

– Кто там? – послышался слабый голос. – Зина, я же просила не беспокоить…

– Это не Зина, – громко сказала Лера, не скрываясь прошла к окну и отдернула занавески. – Узнаете, Татьяна Ивановна?

Женщина в кресле изумленно вскрикнула и заслонила глаза от яркого света, хлынувшего в окно. Но еще больше удивилась Лера. Они виделись с Татьяной Ивановной года четыре назад, когда Лера впервые приехала в Петербург. Тогда это была женщина немолодая, конечно, как казалось Лере, но очень и очень ухоженная. Теперь перед Лерой в кресле сидела изможденная старуха. Волосы, прежде тщательно прокрашенные и уложенные, теперь свисали неживыми седыми прядями, кожа на лице обвисла и была мертвенно-серого цвета, тусклые глаза болезненно щурились.

– Ты? – Татьяна Ивановна подняла худую руку и прикрыла впалый рот. – Откуда ты взялась? Что тебе надо?

– Шоколада, – нелюбезно ответила Лера, неуместная жалость при виде того, как изменилась Татьяна Ивановна, тотчас ее покинула, как только та заговорила.

– Как ты вошла? – Глаза у Татьяны забегали, она протянула руку, но Лера вовремя выхватила у нее телефон.

– Куда это вы звонить намылились? Уж не в Контору ли? Выслужиться торопитесь? Что они вам пообещали? Здоровье вернуть? Омолодиться?

– Ты права, – неожиданно твердым голосом ответила Татьяна Ивановна, – ничем они мне не помогут, ну так и я им помогать не стану. Пускай сами своими делами занимаются. Это я так, по старой памяти, испугалась. На самом деле бояться-то мне теперь нечего и некого. Тебя вон тоже не боюсь, я, видишь ли, умираю. Врачи говорят – несколько месяцев осталось.

Она поглядела на Леру, но та только дернула плечом – дескать, мне-то какое дело, это ваши проблемы. Тогда Татьяна Ивановна на ощупь нашла на столе упаковку таблеток, положила одну под язык и помолчала, прикрыв глаза.

– Зачем пожаловала? – спросила она наконец. – Что ты натворила?

– А вы будто не знаете? – усмехнулась Лера. – Разве эти, из Конторы, вам не объяснили? Они моим папочкой интересуются, точно? А я до недавнего времени и понятия не имела, кто он такой, даже фамилии не знала. И вы-то тут, интересно, каким боком замешаны? Зачем они к вам приходили?

– А вот это уж ты мне удружила, – зло ответила Татьяна Ивановна, – они во Владимире у тебя дома мой адрес нашли, вот и притащились. Так что за это тебя приходится благодарить.

Она тяжело вздохнула и вытерла платком выступившую на висках испарину.

– Вот что, давайте-ка вы мне подробно расскажете все, что знаете о моем папаше и отчего им вдруг так Контора заинтересовалась, – предложила Лера. – Если все толково изложите, я сразу уйду и больше вас не побеспокою.

Татьяна Ивановна снова надолго замолчала, потом вскинула глаза на Леру.

– Ладно, – сказала она, – видно, пришло время тебе все рассказать. С собой в могилу не унесешь. Мать-то когда умерла?

– В прошлом году, – хмуро ответила Лера, – от инсульта, скоропостижно, даже не поняла, что умирает.

– Хорошая смерть, – вздохнула Татьяна Ивановна, – в одну минуту… А я вот гнию тут…

– Ага, в сорок четыре года, – поддакнула Лера, – да еще смерть сына родного пережить… Вы уж лучше молчите…

– Мы в больнице с твоей мамой познакомились, – начала Татьяна Ивановна.

Две девочки – одна Катя, совсем молоденькая, после медучилища, вторая – Татьяна, почти закончившая медицинский институт, считавшая себя очень взрослой и опытной. Они были такие разные: Таня – из семьи потомственных врачей, папа – военный хирург, квартира в центре, а Катя – приезжая из провинции, жила с теткой на окраине города в большом старом доме, где была так называемая коридорная система – из длиннющего коридора выходили многочисленные комнаты, в одном конце была общая кухня с четырьмя плитами, в другом – туалет. Тетка была очень набожной, ходила всегда в черном и соблюдала постные дни. Еще она неустанно шипела на Катю и грозила ей карами небесными за любой пустяковый проступок.

Однако девушки подружились – у Кати был замечательный характер – ласковый и светлый. Ее любили больные, просили почаще улыбаться, называли солнышком, говорили, что от одного ее присутствия они быстрее выздоравливают. На нее никогда не жаловались родственники пациентов – напротив, сочувственно глядели на тоненькую Катину фигурку и подкармливали просто так, от души, особенно в дни поста, потому что истовая тетка ее перед Пасхой, к примеру, ела одну квашеную капусту и следила, чтобы Катя в рот не брала не то что мясного, а даже белой булки. Мужчины постарше называли Катю дочкой, выздоравливающие помоложе пытались заигрывать и даже ухаживать. Катя была со всеми одинаково приветлива, и даже придирчивые старухи не замечали за ней никаких амурных отношений с пациентами.

Но однажды в больнице появился один парень…

В этом месте рассказа Татьяна Ивановна замолчала и долго смотрела в стену перед собой.

– Ну? – не выдержала Лера. – И что парень? Это и был Андрей Градов?

– Скажи Зине, чтобы воды принесла, – прошелестела Татьяна Ивановна, – в горле пересохло…

– Я сама принесу!

Когда Лера вернулась, хозяйка квартиры откашлялась, выпила воды и продолжила рассказ.

Лейтенант десантных войск Андрей Градов сломал ногу, прыгнув с парашютом, его положили в Военно-медицинскую академию, где Танин отец очень удачно сделал ему несколько операций. Нога почти выправилась, а в их больницу Градова перевели потому, что только у них был какой-то дорогой и редкий заграничный растягивающий аппарат. Танин отец принимал в лейтенанте большое участие, парню грозила инвалидность.

Татьяне с первого взгляда понравился героический двухметровый десантник. Его лицо нельзя было назвать красивым – слишком жесткие скулы, упрямый подбородок, губы всегда плотно сжаты. Светлые волосы топорщились коротким ежиком, и очень прозрачные серо-голубые глаза, казалось, дышали январским холодом. Андрей редко улыбался, но тогда лицо его преображалось, и глаза становились просто голубыми и не такими холодными.

Слишком поздно Татьяна поняла, что лед в этих глазах тает только в присутствии Кати. Сначала она успокаивала себя тем, что Катя на всех больных так влияет, тем более что Андрей с ней самой был уважительно-вежлив – знал, чья она дочь, а Таниного отца он просто боготворил, ведь тот фактически спас ему ногу.

Такой человек, как Градов, думала Татьяна, просто не может полюбить Катю – маленькую, незаметную мышку. Что в ней есть? Только улыбка да глазищи в пол-лица – в общем, как говорят, ни рожи, ни кожи. Ни жилплощади, а это тоже важно. Но не для любви.

И как-то она случайно услышала разговор старшей медсестры и нянечки. В нем роман Катерины с Градовым обсуждался как дело решенное. Оказывается, все давно знали, только она узнала последней. А может, просто не хотела замечать очевидное?

Катя так похорошела, что сомнений ни у кого не осталось. Теперь глаза ее сияли, улыбка не сходила с лица, которым хотелось любоваться. Заведующий отделением теперь тоже на полном серьезе утверждал, что больные должны выздоравливать от одного Катиного вида. Татьяна скрепя сердце смирилась, хотя все ее существо противилось этому.

Но всему приходит конец, и настал тот день, когда Градова выписали. Татьяна стала расспрашивать Катю только тогда, когда как-то на дежурстве застала ее в слезах. Андрей уехал, сказала Катя, и не оставил адреса, потому что ждал нового назначения. А у нее задержка три недели, и на сердце нехорошее предчувствие – что там с Андреем?

– Тебе нужно думать не о нем, а о себе! – не выдержала Татьяна. – Дурочка, да он тебя бросил!

– Не смей! – закричала Катя. – Не смей так о нем! Он не такой, как все, он не может меня забыть!

И посмотрела с настоящей ненавистью. Татьяна пожала плечами и ушла, решив, что с нее хватит.

Через некоторое время досужие соседи донесли Катиной тетке, что племянницу каждое утро тошнит в туалете. Разразился страшный скандал. Тетка выгнала Катю из дома. Общежития в их больнице не давали, а может быть, зав. отделением решил, что Катерина все равно теперь не работник и не стал за нее хлопотать. Кате ничего не оставалось, как уезжать обратно во Владимир.

Перед отъездом она подкараулила Татьяну в коридоре больницы и сунула в руки письмо для Андрея, который должен был приехать через полгода к Таниному отцу на плановый осмотр после операции.

– Лучше бы ты аборт сделала, пока не поздно, – попыталась вразумить ее Татьяна.

– Ни за что! – Снова в Катиных глазах сверкнула непримиримая ненависть.

Ах так? И Татьяна дома сожгла письмо не читая. «Веришь, дурочка, в любовь с первого взгляда? В людей веришь? Ну так и расти ребенка без отца, может, в конце жизни поймешь, что не все на свете ангелы».

Полгода прошло, и как-то отец сообщил, что Андрей Градов лежит у них на обследовании. Татьяна выдумала пустяковый предлог, чтобы появиться у отца в больнице. Андрей постарел, похудел и был покрыт чужим загаром, так что сразу стало ясно – вернулся из Афганистана. Он обрадовался ей, но не больше. А у нее снова вернулись прежние чувства. Но ничего у них с Андреем не вышло, хотя они гуляли по городу, и он даже пару раз был у них дома. О Кате он спросил только в последнюю встречу. И Татьяна ответила, что Катя уехала домой и точного адреса не оставила.

– Вот и все, – хрипло сказала Татьяна Ивановна, – кажется, потом его снова послали в Афганистан, больше я о нем ничего не слышала. Осуждаешь меня?

Лера молчала. Она думала о маме. О том, что не помнит маму смеющейся, а улыбалась мама крайне редко. О том, что мама была несчастлива с отчимом, Лера знала всегда, поняла это еще в детстве, как только увидела их рядом.

В итоге встреча с Лериным отцом не принесла матери ничего, кроме горя. И если быть до конца справедливой, то нельзя винить в этом одну только умирающую немолодую женщину, что сидит сейчас перед ней.

Он мог написать раньше. Если бы хотел, он разыскал бы маму – город Владимир не Южно-Сахалинск и не Калифорния, поезд всего одни сутки идет… Так что скорее всего, прочитав письмо, папочка выбросил бы его в первую попавшуюся урну. Одно дело – закрутить роман в больнице с симпатичной сестричкой, и совершенно другое – жениться на этой сестричке, да еще с ребенком.

Отец… Лере решительно ничего не говорило это слово.

– Вот рассказала тебе, – тяжко вздохнула Татьяна Ивановна, – легче все равно не стало. Ну скажи все, что ты обо мне думаешь!

– Да больно надо! – отмахнулась Лера. – Вы уж сами как-нибудь со своей совестью разбирайтесь! Лучше скажите, этим, из Конторы, что надо было?

– Расспрашивали, что я знаю о тебе, – тихо ответила Татьяна Ивановна, – я сказала, что не видела тебя три года, что соответствует действительности.

– Лучше бы вы сказали, что вообще меня не видели!

– Ага, а они письмо нашли, то, что мать твоя прислала… Что мне было делать?

– Сжечь это письмо, как то сожгли, двадцать три года назад!

Татьяна Ивановна внезапно прижала руку к груди и закашлялась. Сквозь кашель она покивала Лере, что та права, а она сглупила. Потом она поманила Леру рукой к себе и вынула из кармана халата маленький ключик.

Кашель унялся, и она смогла сказать, чтобы Лера открыла секретер и вытащила книги с широкой полки. За первым рядом оказался потайной ящичек, который запирался на ключ. Лера открыла его и увидела небольшую шкатулку из карельской березы.

– Не трогай, – слабым голосом сказала Татьяна Ивановна, – а впрочем, ты все равно не возьмешь… А даже если и возьмешь, то мне уже ничего не нужно.

Лера отмахнулась от нее и выхватила из пачки документов, что лежала рядом со шкатулкой, потертый на сгибах конверт. Конверт порвался, из него высыпалось несколько фотографий.

С маленького снимка на документы смотрело на нее серьезное, даже суровое лицо молодого мужчины. Короткий ежик белых волос, плотно сжатые губы и прямой взгляд очень светлых, почти прозрачных глаз. Лера и сама умела так смотреть. Еще был любительский снимок, где на первом плане стояли обнявшись трое молодых парней. Два лейтенанта и один штатский, в котором Лера без всякого удивления узнала Сергея Лугового. Вторым был Андрей Градов, улыбавшийся не в полную силу, а так, углом рта. Третьим в группе был парень с погонами лейтенанта десантных войск. Широкоплечий и крупный, он хохотал, наклонив лобастую голову, и видно было, что, несмотря на молодость, он уже начинает лысеть.

– Возьми, – прошелестела Татьяна Ивановна, – вот все, что есть. Сама не знаю, зачем хранила, а ты делай с ними что хочешь, мне уж все равно…

Внезапно она задышала тяжело и откинулась на спинку кресла.

– Зину позови… – шепнула она из последних сил.

Лера вышла, прошла по коридору и увидела в тамбуре очухавшуюся Зинаиду, которая сидела на бачке связанная и смотрела на нее, выпучив глаза.

– Только не визжать, – приказала Лера, разматывая веревку, – иди к хозяйке, ей плохо.

Зинаида молча подчинилась, Лера окинула взглядом тамбур и прихватила на всякий случай ключ, что висел на ржавом гвоздике возле двери.

Домработница Татьяны Ивановны Зинаида служила у нее много лет. Точнее, служила она в семье Татьяниных родителей, а потом, когда те умерли, осталась у Татьяны как привычный предмет обстановки, шкаф или комод.

Приехала Зина из деревни молоденькой девушкой и работать смогла устроиться только на валяльную фабрику. Брали еще на стройку, да туда побоялась – с детства почки застудила, когда девчонкой в прорубь провалилась, а на стройке ведь и в жару, и в мороз на улице.

На фабрике была не работа, а ад кромешный. Смена либо с шести утра, либо до полночи, кругом шерсть летит, машины гудят, мастер ругается нехорошо, нормы неподъемные. Которая девка из себя попригляднее да похитрее, уж сумеет с мастером договориться, чтобы он ей наряды получше закрыл, а Зине Бог ни ума, ни красоты особой не дал, так что как ни работай, а все равно зарплата получается с гулькин нос. Машины старые, все время ломаются, одной работнице прямо при Зине палец оторвало.

В общежитии и того хуже: комната огромная на двадцать человек, из окон дует, в туалете грязища, душ один на весь этаж, да и то никогда не работает. Да еще постоянное воровство и комендантша прямо зверюга, ей бы в фашистском застенке работать, самое подходящее…

Помыкалась Зина четыре месяца, а потом сняла угол у бабки и пошла в Военно-медицинскую академию санитаркой. Там, конечно, тоже не сахар, зато сложного ничего нет – тряпка да швабра, дело привычное. Тут-то и приметил ее доктор Иван Антоныч, царствие ему небесное, хороший был человек. Уговорил к нему в домработницы идти. Зина и согласилась. Жила у них как у Христа за пазухой – квартира большая, все удобства, Зине комнатку маленькую отвели. Жена у Ивана Антоныча невредная, с Зиной вежливая, на все праздники подарки хорошие делает. Радовалась Зина своей жизни, а только доктор Иван Антоныч все ее учиться заставлял. То в вечернюю школу посылает, то в медучилище; нужно, говорит, расти, а то всю жизнь в домработницах проживешь! А чем Зине плохо? Хозяин приходит поздно, ест что дают и еще в кабинете до ночи глубокой что-то пишет, хозяйка ни во что не вмешивается, даже сдачу после магазина не всегда проверяет. Вот Татьяна у них капризная – то ей не то и это не это, – но и с ней Зина ладит, лишний раз перемолчит, та и отойдет. А к ученью Зинина голова не приспособлена, засыпает она над книжками, так зачем же от добра добра искать?

И отступился от нее хозяин, у него своих забот полон рот. И прожила Зина всю жизнь в домработницах – сначала у доктора с женой, а потом у Татьяны.

А только как годы-то прошли, так и стала Зина раздумывать. И получилось, что ничего хорошего у нее в жизни не было, а уж впереди-то и подавно ничего не ждет. В самом деле, вот другие люди всю жизнь на крупных предприятиях проработали, квартиры заработали, каждое лето в санаториях отдыхали, их на пенсию с почетом проводили, телевизор подарили… Или, опять же, у людей дети, внуки бабушке помогают, на машинах на дачу возят. А у нее, Зины, кто? Да никто, не вышла она замуж! А как тут выйдешь, когда подходящего человека негде встретить. У хозяев-то в прежние времена гостей много бывало, да только кто же из них на прислугу взгляд бросит? Не те люди. А так Зина все одна да одна, только в магазин выскочит да в химчистку там… На улице приличного человека не встретишь, только алкаши у ларька болтаются. Вот и вышло, что прошла жизнь зря, заели хозяева Зинин век. Ну, на хозяина покойного грех жаловаться, а вот дочка его Татьяна… Из-за нее все беды. Ну чем она Зины лучше? А туда же – подай да принеси… Зина уж и отвечать ей научилась, а деться некуда. Так и живут вдвоем, собачатся. Одна радость – с соседками посплетничать о Татьянином житье-бытье. Все Зина примечает – и про то, что денежки у хозяйки водятся, и про шкатулочку заветную карельской березы, где кой-какое золотишко да камушки дорогие лежат… Не зря папаша покойный хирургом был – золотые руки. К нему на операцию в очередь стояли! Зина помнит, как по телефону звонят, все плачут – помогите, мол, Иван Антоныч! На вас вся надежда! А мы уж вас не обидим… И несли, даже Зине, случалось, по мелочи перепадало. Только доктор честный был, деньги брал после того, как больного на ноги поставит.

Язык у Зины без костей, все по двору разнесет. Один раз хозяйка застала ее за болтовней – ужас как орала. Ты, говорит, дура полная, дождешься, что придут квартиру грабить, тебе же первой достанется. Притихла Зина, а зло на хозяйку в душе затаила. Да не простила, когда узнала, что та больна тяжко. Наоборот, радость ее обуяла – вон, Бог-то все видит…

А тут приехали люди серьезные, государственные, из Конторы, разговор с хозяйкой приватный имели. Да только Зина-то все слышала. И на прощание один в золотых очках к ней лично обратился уважительно так – мол, Зинаида Кондратьевна, ждем от вас содействия и понимания. А тут вдруг девка обманом в квартиру ворвалась – Зина уж думала, что грабить пришли, к смерти приготовилась. А после, поразмыслив, девку-то ту признала. Та думала – парик надела, так и замаскировалась, не признают ее. Да такую версту коломенскую каждый запомнит! Зина не стала с хозяйкой базарить, что там у них с этой девкой за дела. А только приличные люди в квартиру обманом не врываются и на мусорный бачок домработниц не сажают. Зина номер телефонный у хозяйки со стола тихохонько взяла да отпросилась вроде бы по делу. Раз человек к ней с полным уважением, так и она в грязь лицом не ударит, сообщит куда следует про девку ту подозрительную.

А только хоть рот Зина в последнее время на замке держала, кое-кто уже прознал и про сберкнижку в столе, и про шкатулочку карельской березы, и про доллары, на черный день отложенные. Болтала домработница лишнее, многие ее слушали. Да во дворе-то одни старухи да шантрапа всякая, они если и полезут в квартиру, то их сигнализация остановит да замки крепкие.

Однако дошло и до серьезного человека. Не поленился он подежурить некоторое время около подъезда, видел, как Зинаида с озабоченным видом куда-то ушла, а хозяйка квартиры в последнее время вообще из дому не выходит, стало быть, сигнализация отключена. Очень удобный случай.

Татьяна Ивановна забылась неглубоким сном. Это был, собственно, не сон, а душное болезненное забытье. Перед ее глазами утомительно мелькали цветные круги и пятна, ритмично стучали невидимые назойливые молоточки. Вдруг сквозь это забытье она услышала чьи-то шаги и тут же проснулась.

На лбу выступила испарина, во рту пересохло, сердце глухо и мучительно стучало где-то в горле, и самое главное – ее охватил непонятный, необъяснимый страх.

Этот страх был связан с теми шагами, которые она услышала во сне.

Татьяна Ивановна прикрыла глаза, попыталась взять себя в руки, успокоиться. Ну что за истерика, в самом деле! Она прекрасно знает, что в квартире никого нет и не может быть! Эти шаги ей только приснились, приснились…

Но непослушное сердце стучало, как перегревшийся мотор, и страх не отпускал ее душу, не разжимал свою железную хватку.

– Зина! – крикнула Татьяна Ивановна, хотя знала, что домработница ушла на полдня по своим собственным делам.

Никто не отозвался.

Татьяна Ивановна замерла, прислушиваясь.

Из соседней комнаты снова донеслись едва слышные крадущиеся шаги.

Значит, это ей не приснилось. Значит, это не плод ее болезненного воображения. В квартире действительно кто-то есть.

– Зина! – снова крикнула она раздраженным, скандальным голосом. – Что вы там делаете? Немедленно отзовитесь! В конце концов, это ни на что не похоже!

Никто и не думал отзываться.

Татьяна Ивановна попыталась приподняться, сесть на кровати. Однако отвратительная, тошнотворная слабость охватила все ее тело. От страха у нее звенело в ушах, дрожали руки, перед глазами, как во сне, мелькали разноцветные пятна.

«Надо взять себя в руки», – подумала она.

– Надо взять себя в руки! – повторила она вслух, чтобы звук собственного голоса разрушил тягостную, настороженную тишину пустой квартиры. – Взять себя в руки, встать, обойти в квартиру и убедиться, что здесь никого нет!

Конечно, здесь никого нет. Откуда здесь кому-то взяться?

Из соседней комнаты донеслись отчетливые шаги.

Затем что-то упало на пол и покатилось – карандаш? Катушка?

Татьяна Ивановна упала на спину, натянула одеяло до подбородка. Зубы ее стучали от страха.

– Зина! – повторила она страдальческим голосом. – Зачем вы меня пугаете? В конце концов, это просто невозможно!

Дверь со скрипом приоткрылась.

Татьяна Ивановна хотела повернуться на этот скрип, увидеть того, кто вошел в ее комнату, но не решалась, страх парализовал ее, лишил последних сил.

Медленные, уверенные, тяжелые шаги прозвучали совсем рядом… приблизились к ее кровати…

Она зажмурила глаза, чтобы не видеть.

Потому что уже понимала, кто к ней пришел.

Смерть.

Рядом с ней тяжело скрипнул стул.

Она не выдержала и открыла глаза.

Совсем рядом с ней, в изголовье кровати, сидел незнакомый мужчина лет сорока. Толстый, крупный, с выбритой наголо головой, в черных очках, скрывавших его глаза.

– Кто… кто вы? – испуганно прошептала Татьяна Ивановна.

Он ничего не ответил, только поднес палец к узким губам, призывая ее к молчанию.

– Чего вы хотите? – прошептала женщина. – Денег? У меня их немного, но возьмите… они в секретере, возле окна…

Мужчина поднял с пола небольшой плоский чемоданчик, открыл его, достал заранее приготовленный шприц, наполненный прозрачной зеленоватой жидкостью. Аккуратно пощелкал ногтем по игле, выпустил маленький зеленый фонтанчик и твердой, уверенной рукой взял Татьяну Ивановну за запястье.

– Не… не надо! – проговорила женщина и забилась в судорогах.

Тогда мужчина поморщился, привстал и свободной рукой придавил ее к кровати. Иголка шприца проколола кожу, зеленая жидкость медленно вошла в плоть…

Татьяна Ивановна неожиданно успокоилась.

В конце концов, смерть неизбежна. Раньше или позже… в ее случае вопрос стоит даже не так: раньше или еще раньше… раньше или прямо сейчас…

Бритый мужчина отпустил ее руку, откинулся на спинку стула, снял темные очки.

У него оказались красивые карие глаза. Эти глаза смотрели на Татьяну Ивановну со странным любопытством – как на подопытного кролика или как на странное насекомое.

Татьяна Ивановна хотела что-то сказать, она приоткрыла рот… и бездыханной вытянулась на постели. Мужчина аккуратно снял с ее шеи маленький ключик на шелковом шнурочке и подошел к секретеру. У него были незыблемые правила работы, которым он твердо следовал, – не оставлять свидетелей. Тетка пожилая, больная, померла чуть раньше, кто усомнится? А если родственники хватятся ценностей, то домработница за все ответит.

Выйдя от Татьяны Ивановны, Лера, не скрываясь и не оглядываясь, пошла по улице. Мысли ее бродили в полном беспорядке. Что теперь делать? Куда идти? В сущности, Татьяна ничего нужного ей не рассказала. Устроила вечер воспоминаний – вспомнила бабка, как девкой была! Для чего ее ищут люди из Конторы? Где сейчас ее отец? Судя по суете вокруг его имени, он жив. Но так просто Конторе до него не добраться. Они думают, что Лера сможет им в этом помочь. Но тут они ошибаются, она понятия не имеет о своем папочке.

«Не знаю и знать не хочу!» – упрямо подумала она и тут перехватила взгляд встречного мужчины, очевидно, она сказала эти слова вслух. Все же рассказ Татьяны Ивановны выбил ее из колеи.

Лера потянула на себя дверь небольшого кафе, заказала чашку зеленого чая и уселась в уголке с сигаретой. От скуки она снова достала фотографии. Никаких чувств не пробудило в ней лицо на пожелтевшем снимке. И надо же было так случиться, что Лера – вылитый портрет своего отца. Не случайно люди, его знавшие когда-то, цепенеют при взгляде на нее. Сергей Луговой здорово изменился. Теперь вальяжный стал, большой начальник, депутат. Кто же у них третий? Обнимаются так радостно, давно не виделись, наверное.

Тут Лера сообразила, что снимок сделан в День десантника. Лето, и вокруг атмосфера праздника, у всех такие радостные лица. Ну, ясное дело, приехали в город, повидались с друзьями. Вон на заднем плане еще парни в форме, машина военная – «газик»…

Внезапно она поднесла снимок к глазам, потому что увидела что-то очень знакомое. Возле «газика» стоял с озабоченным видом молодой парень и копался в моторе. Они все тут были молодые, но этот, несомненно, был Лере знаком. То есть знала-то она его не тогда, тогда ее не было на свете. Она знала его сейчас.

Лера рассмотрела снимок вблизи, потом сбоку. Сомнений нет, она знала этого человека. Именно знала. Потому что теперь его больше нет на свете. Уж в этом-то она уверена. Потому что он умер на ее руках. Это был тот самый мужчина, который в недобрый час, поздно ночью полтора месяца назад, согласился подвезти ее до города. Именно с него начались все Лерины несчастья.

Без сомнения, это был Юрий Затворов по кличке Затвор. Его убили люди Аббаса. И стали искать Леру, потому что думали, что она украла у них чемодан с наркотиками.

Что это, думала Лера, всего лишь совпадение? Или снова жизнь втягивает ее во что-то ужасное?

Третий в компании – тот, лысоватый – положил по-хозяйски руку на «газик», стало быть, имеет отношение к машине. И к шоферу. Но Лера не знает, кто же такой этот третий.

Нужно снова идти к Татьяне Ивановне и расспросить старуху подробно. В противном случае можно только сдаться людям из Конторы и выполнять все, что они велят. Но это всегда успеется.

Лера огляделась. На лестничной площадке царила тишина. На дверях черной лестницы не было ни глазков, ни видеокамер.

Она достала украденный в первое посещение ключ, вставила в замочную скважину, стараясь не издать ни звука, плавно повернула. Толкнула дверь и проскользнула в квартиру.

Внутри было как-то не так. Слишком тихо, причем тишина была такая настороженная, такая напряженная, как будто кто-то прятался за углом, готовый в любую секунду внезапно напасть.

Лера медленно двинулась вперед, туда, где, как она помнила, находилась комната хозяйки.

С каждым шагом напряжение возрастало. Казалось, еще немного – и воздух в квартире заискрит, как провод под током.

При этом в квартире не было ни шорохов, ни скрипов – никаких звуков, обычных для человеческого жилья. Даже сквозняк не шевелил занавески.

Лера пересекла кухню, вышла в коридор.

Прямо перед ней была дверь той комнаты, в которой прошлый раз она разговаривала с Татьяной Ивановной.

Эта дверь была приоткрыта.

Лера открыла ее чуть шире, заглянула в комнату.

Татьяна Ивановна лежала на постели, неподвижно вытянувшись.

Лица ее от порога не было видно, но сама ее неподвижность испугала Леру. Живой человек не бывает таким неподвижным. Даже когда он крепко спит, дыхание можно заметить издалека, не говоря уже о невольных полусонных движениях.

Первым побуждением Леры было немедленно покинуть квартиру, покинуть этот дом, уйти отсюда как можно быстрее, как можно дальше.

Но она не была бы самой собой, если бы не дошла до конца, если бы не увидела все своими глазами.

Лера переступила порог спальни, пересекла полутемную комнату, приблизилась к постели.

Как и прошлый раз, в этой комнате пахло лекарствами, болезнью, одиночеством. Но был здесь еще один запах, отсутствовавший прошлый раз, но хорошо знакомый Лере.

Запах страха, запах смерти.

Лера склонилась над неподвижной женщиной.

Никаких сомнений у нее не осталось – Татьяна Ивановна была мертва.

Но она умерла не от той коварной и безжалостной болезни, которая последние месяцы пожирала ее изнутри.

Лера готова была поклясться, что ее убили.

Об этом говорило выражение мертвого лица, написанный на нем страх, тот самый ни с чем не сравнимый страх, который вызывает у любого человека пришедший по его душу убийца. Этим страхом были полны широко открытые глаза Татьяны Ивановны. Не было никаких сомнений, что перед смертью она видела своего убийцу.

Когда-то считали, что в глазах мертвеца можно разглядеть то, что он видел перед смертью. Если так – в глазах Татьяны Ивановны можно разглядеть лицо ее убийцы…

Лера прикоснулась рукой к ее лицу, собираясь закрыть глаза мертвой женщины. Кожа ее была еще теплой, как будто жизнь не успела окончательно покинуть ее. Значит, Татьяну Ивановну убили совсем недавно, может быть, несколько минут назад…

Но тогда убийца все еще может быть здесь, в ее квартире!

Лера не успела до конца додумать эту мысль, не успела она и закрыть мертвые глаза, как вдруг действительно увидела в них отражение какого-то человека. Это был крупный мужчина в темных очках, с выбритой наголо головой.

Но это не было отражение убийцы, застывшее в глазах в последнее мгновение перед смертью. Бритый убийца сзади надвигался на Леру, подняв руку с зажатым в ней пистолетом…

Лера попыталась уклониться, но ей не хватило на это какой-то доли секунды. Страшный удар обрушился на ее голову, и она провалилась в небытие.

– Она пошевелилась, – пробился в окружавшую ее темноту незнакомый голос.

В туже секунду темнота взорвалась разноцветными пульсирующими вспышками, и на Леру обрушился водопад боли.

Она попыталась нырнуть в ту глухую маслянистую темноту, в ту черную реку небытия, в которой находилась до этого, но темная вода не принимала ее, выталкивала на поверхность, как легкую щепку. А на поверхности была боль, боль, от которой никуда не удавалось скрыться. Эта боль была повсюду, со всех сторон. Она была больше самой Леры, она обволакивала ее ослепительным цветным облаком.

Лера застонала, и от этого ничтожного усилия боль стала еще сильнее, еще острее.

Но в то же время она как бы сконцентрировалась, убавилась в размерах. Теперь боль была не со всех сторон. Болела только голова. А это был уже прогресс.

Во-первых, это значило, что у Леры есть голова. Значит, она все еще жива. Во-вторых, она вспомнила отражение бритого убийцы в широко открытых глазах мертвой женщины. Вспомнила поднятую руку с зажатым в ней пистолетом.

Убийца держал пистолет не так, как держат его, когда собираются выстрелить. Он держал его, будто собирался рукояткой пистолета расколоть орех. Ну да – он собирался как орех расколоть Лерину голову. И это ему почти удалось. Во всяком случае, голова болела так, как будто ее раскололи на две равные части.

Лера снова застонала и попробовала пошевелиться. Снова в нее со всех сторон вонзились иглы боли.

– Она приходит в себя, – раздался где-то высоко над ней гулкий незнакомый голос.

Лера приоткрыла глаза. В раскаленном небе над ней плавали какие-то огромные хищные птицы. Коршуны? Ястребы? Стервятники? Она удивленно всмотрелась в них и вдруг поняла, что это не птицы, а человеческие лица. Вдруг эти лица закружились со все увеличивающейся скоростью. Лера прикрыла глаза, чтобы остановить это безумное кружение, и это ей почти удалось.

Кто-то взял ее за руку, кожу протерли резко пахнущей жидкостью, в руку вонзилась ледяная игла шприца. Лера ждала новой боли, нового безумия, но вместо этого на нее накатила мягкая волна покоя, боль отступила. Она снова попробовала открыть глаза, и на этот раз ей удалось это сделать.

Над ней не было никакого раскаленного неба. Над ней был самый обычный белый потолок. И еще над ней склонились два лица, два человеческих лица.

Губы одного из людей зашевелились, но Лера ничего не расслышала, как будто смотрела телевизор с выключенным звуком. Она напряглась, наморщила лоб. Ей казалось очень важным понять, что говорит ей этот человек.

И она действительно со второго раза поняла его слова.

– Вам лучше? – заботливо спросил ее молодой мужчина в строгом темном костюме.

– Да… – попыталась сказать Лера, но вместо этого из ее губ вырвался только нечленораздельный стон. Тем не менее мужчина в темном костюме ее, кажется, понял.

– Ей лучше, – сообщил он второму человеку. – Инъекция подействовала, скоро ее можно будет допросить.

Эти слова Лере чрезвычайно не понравились. Заботливая интонация, которую она услышала в первый момент, вовсе не относилась к ней. Его заботило только одно – информация, которую от нее можно получить.

Кто это такие? Чего они от нее хотят? О чем собираются расспрашивать?

Под воздействием чудодейственного укола боль покинула ее, а поскольку природа не терпит пустоты, место боли должно было чем-то заполниться. И к ней понемногу начала возвращаться память.

Лера вспомнила этих людей. Это люди из Конторы. Они чрезвычайно интересуются ее скромной особой. Точнее, их интересует не сама Лера, а ее отец. Отец, без которого она до сих пор прекрасно обходилась уже столько лет…

– Вы можете говорить? – Молодой человек в темном склонился над ней.

На этот раз его заботливая интонация не обманула Леру. Он – враг…

Она застонала, не потому, что снова почувствовала боль, а только для того, чтобы потянуть время, взвесить все плюсы и минусы своего положения и попытаться отыскать выход.

Впрочем, никаких плюсов в ее положении не было. Зато минусов столько, что от них некуда деваться.

– Может быть, сделать ей еще один укол? – подал голос второй человек, в золотых очках.

– Опасно. – Первый с сомнением покачал головой. – Сердце может не выдержать…

– Не хотелось бы рисковать. – Человек в золотых очках покачал головой. – Она нам нужна, не зря же мы столько времени и сил потратили на ее поиски!

Он наклонился над Лерой, внимательно вгляделся в ее лицо и проговорил:

– По-моему, она уже вполне способна отвечать на вопросы.

Он поводил рукой перед ее лицом, щелкнул пальцами.

– Вы меня слышите?

Лера прикрыла глаза и застонала.

– Слышите! – проговорил мужчина. – Не нужно обманывать меня, не нужно симулировать. Я задам вам несколько вопросов. Как давно вы находитесь в этой квартире?

– Н-не знаю… – еле слышно проговорила Лера.

– Это вы убили хозяйку квартиры?

– Н-нет… когда я пришла, она уже была мертва…

– Кто ударил вас?

Лера вспомнила мертвые глаза Татьяны Ивановны и отражающегося в них убийцу. Мрачное безжалостное лицо, темные очки, бритый череп… Комната снова медленно поплыла перед ее глазами, казалось, еще секунда – и к ней вернется непереносимая пульсирующая боль. Чтобы избежать этого, сознание померкло, заволокло реальность густой кисеей полуобморока.

Мужская рука похлопала ее по щекам.

– Она не симулирует, – проговорил молодой голос. – Лучше не давить на нее сейчас. При слишком сильном воздействии сознание будет отключаться.

– Тогда повезем ее к себе! – решительно произнес второй. – Там с ней будет удобнее работать. И там мы сможем более уверенно контролировать ее состояние.

«Только не это! – подумала Лера в панике. – Оттуда мне уже ни за что не выбраться!»

Но кажется, ее мнение на этот счет никого не интересовало. Она была для этих людей не более чем материалом, объектом, с которым можно работать, состояние которого нужно контролировать. К счастью, она нужна была им живой.

К ее лицу поднесли ватный тампон, смоченный резко пахнущей жидкостью. Она непроизвольно вдохнула, ноздри словно обожгло, но сознание прояснилось, и головокружение прекратилось.

– Попробуйте встать, – проговорил молодой человек. – Вы сможете, я знаю. Я вам помогу.

Он взял Леру за плечи и помог ей подняться на ноги.

Ноги подкашивались, не держали ее, комната снова поплыла перед глазами. Но молодой мужчина подставил ей плечо, помог сохранить равновесие. Она сделала шаг, еще один. Здоровый молодой организм понемногу справлялся с дурнотой. Ватные ноги постепенно окрепли, она пошла вперед увереннее. Хотя старалась не показывать этого своему спутнику, судорожно прикидывая, как вырваться, как освободиться от этих двоих.

Впрочем, шансы на это были близки к нулю. Она была все еще слишком слаба, чтобы оказать им сопротивление.

Они вышли из квартиры тем же путем, каким Лера вошла в нее, – через черный ход. Когда это было – час назад? Несколько часов? Ей казалось, что с тех пор прошла целая вечность.

Мужчина в золотых очках шел впереди. Он осмотрелся, заглянул в лестничный проем и двинулся вниз. Лера со своим спутником шла следом – медленно, старательно подчеркивая свою слабость.

Они спустились по лестнице, никого не встретив, вышли из подъезда. В нескольких шагах от двери стояла черная машина с тонированными стеклами. Чуть дальше, возле служебного входа антикварного магазина, находился мебельный фургон, возле которого копошились трое грузчиков, заталкивая в кузов громоздкий платяной шкаф красного дерева и вяло переругиваясь.

Если бежать, то только сейчас! Из машины ей будет ни за что не выбраться!

Лера напряглась, скосила глаза на своего провожатого. Вырвать руку, оглушить его, броситься бежать… может быть, грузчики помогут ей, отвлекут преследователей…

Провожатый словно почувствовал ее намерения – перехватил руку так, что при любой попытке вырваться рука оказалась бы под угрозой перелома.

Нет, ничего не получится! Эти двое – профессионалы, да в конце концов, они просто сильные, тренированные мужчины, а она всего лишь женщина и пока чересчур слаба! И грузчики, разумеется, не станут помогать ей, не станут вмешиваться в чужие дела!

Ее подвели к машине, втолкнули на заднее сиденье.

В салоне пахло кожей, дорогим табаком и еще чем-то знакомым, опасным. Лера не сразу поняла, что это – запах оружия: запах пороха, металла, оружейной смазки.

Молодой парень сел рядом с ней, старший – на водительское сиденье. Дверцы машины заблокировали, заработал мотор.

«Все, – безнадежно подумала Лера. – Последний шанс упущен. Из машины не сбежать, а тем более – из Конторы».

Машина развернулась, объехала мебельный фургон и под равнодушными взглядами грузчиков выехала в ворота.

Через несколько минут они уже ехали к центру города.

Вокруг них мчались десятки машин. Люди ехали по делам, сновали по тротуарам. Красивый парень спешил куда-то с букетом цветов, высокая темноволосая девушка задержалась перед витриной обувного магазина, женщина средних лет заботливо катила перед собой темно-синюю коляску. Все они были свободны и беззаботны, и никому не было до нее никакого дела.

Лера прикрыла глаза и без сил откинулась на мягкую спинку сиденья. Ей ничего не оставалось, как отдаться течению событий. Еще полчаса, а то и меньше – и она окажется за глухими стенами Конторы, откуда невозможно выбраться, где ей никто не сможет помочь.

А разве кто-то ей когда-нибудь помогал? Всю жизнь она могла рассчитывать только на себя, на свои собственные силы, на собственную хитрость и изворотливость и еще на удивительное везение! Но теперь ее везение, похоже, кончилось.

Неожиданно раздался резкий скрежет тормозов, страшный грохот металла, звон бьющегося стекла. Лера ударилась лицом о переднее сиденье, боль в затылке, приглушенная после укола, снова мучительно запульсировала. Тряхнув головой, чтобы преодолеть тошноту и головокружение, Лера огляделась.

Их машина врезалась в перегородивший улицу армейский джип. Удар смял капот, лобовое стекло разлетелось вдребезги.

Сидевший за рулем мужчина потерял сознание, уткнувшись лицом в рулевую колонку. По его шее стекала тонкая струйка крови.

Второй человек, тот, что сидел рядом с Лерой, был в сознании, он пытался открыть дверцу со своей стороны, но ее заклинило.

Из армейского внедорожника выскочили двое парней в пятнистых комбинезонах, подбежали к разбитой машине. В первый момент Лера подумала, что они собираются помочь пострадавшим. Так же, наверное, подумал и ее провожатый. Он как раз справился с дверцей, распахнул ее, потянул к себе Леру и сделал знак одному из подбегающих спецназовцев, чтобы тот помог ему.

Но парень в камуфляже, вместо того чтобы помочь человеку из Конторы, нанес тому короткий страшный удар по шее. Тот тихо охнул и без сознания свалился на тротуар.

Лера, не понимая, что происходит, распахнула дверцу со своей стороны и выбралась наружу. Тут же ее подхватили две пары сильных рук, подняли на воздух и понесли.

Она задергалась, пытаясь вырваться, но это было совершенно безнадежно – все равно что пытаться высвободиться из стальных тисков. Ее пронесли несколько метров, затолкнули в армейский автомобиль. На глаза надели темную повязку и снова куда-то повезли.

На этот раз она ничего не видела, только чувствовала по обе стороны от себя горячие мускулистые тела похитителей.

– Вы кто? – проговорила Лера, когда отдышалась и пришла в себя.

Как и следовало ожидать, ей никто не ответил.

Машина ехала довольно долго, хотя Лера давно уже утратила ощущение времени. Время от времени они останавливались на перекрестках, часто меняли направление. Сиденье в армейском джипе было гораздо жестче, чем в машине Конторы, и Лера чувствовала каждую неровность дороги. Наконец, судя по доносящимся снаружи звукам и по тому, что прекратились повороты и остановки, джип выехал из города и теперь мчался по пригородному шоссе. Вскоре ровный асфальт кончился, машина, судя по всему, свернула на грунтовую дорогу.

– Куда вы меня везете? – спросила Лера без всякой надежды на ответ.

И ей, разумеется, не ответили.

Неожиданно джип затормозил и остановился, не заглушая двигателя. Хлопнула дверца, снаружи донесся негромкий разговор. Послышалось ровное гудение электромотора – то ли раздвигались металлические ворота, то ли поднимался шлагбаум. Машина снова тронулась, но на этот раз ехала медленно и постоянно поворачивала. Так прошло еще несколько минут, и наконец джип остановился.

Захлопали дверцы, прозвучали удаляющиеся шаги, и наступила удивительная, звенящая тишина.

Лера подождала еще немного и наконец решилась выбраться из машины.

Она с трудом, вслепую сползла с жесткого сиденья, спустила ноги, нащупала твердую почву и неуверенно, покачиваясь встала рядом с машиной. И только тогда сообразила, что руки у нее не связаны и она вполне может снять с глаз повязку.

Торопливо освободившись от этой повязки, она наконец открыла глаза.

В первую секунду ей пришлось зажмурить отвыкшие от света глаза – таким ярким показалось ей солнце.

Наконец она снова открыла их и увидела ровный, покрытый гравием плац, по краям которого стояли одинаковые двухэтажные домики. На этом плацу, кроме нее, был только один человек. Крупный, широкоплечий мужчина лет пятидесяти в камуфляжном комбинезоне и высоких шнурованных ботинках стоял в десяти шагах от Леры и смотрел на нее странным, изучающим взглядом.

Массивная лысая голова, густые клочковатые брови, квадратный подбородок – все черты этого лица говорили о решительном и тяжелом характере.

Это лицо показалось Лере смутно знакомым.

Где она видела этого человека?

Он сделал шаг ей навстречу и хриплым, громким голосом проговорил:

– Ну, здравствуй… дочка!

Далеко на юге, в суровых горах Белуджистана, есть мрачное, труднодоступное ущелье, по дну которого, перекатывая тяжелые камни, стремительно несется горный поток. Гораздо выше этого потока на отвесной скальной стене высечены изображения древних воинов в стеганых кожаных нагрудниках и высоких островерхих шлемах, изображения древних всадников и пехотинцев. Древние воины не одну тысячу лет идут по каменному полю на север, в плодородные долины Центральной Азии, – идут за военной славой, за рабами, за добычей. Рядом с этими барельефами на скале высечена надпись на давно забытом языке. Что говорит эта надпись? Никто этого не знает. Никто больше не говорит на том языке, никто не понимает тех клинописных знаков. Может быть, эта надпись прославляет подвиги царей и полководцев глубокой древности, может быть, перечисляет добычу, захваченную ими в одном из походов, может быть, говорит о том, что нет ничего нового под луной, что все в этом мире – суета сует и все военные победы древности и наших дней бесполезны, бессмысленны и губительны, как горные обвалы.

Тысячи лет прошло с тех пор, как пленные каменотесы высекли на скале эти надписи и барельефы. Тысячи лет прошло, но мало что изменилось в горных ущельях. Все также стремительно бежит по своему каменистому ложу горный поток, с грохотом перекатывая камни. Все так же безмолвно парят в синей высоте стервятники, зорко высматривая добычу. Все так же идут по горным тропам караваны вооруженных людей. Только оружие у них изменилось, вместо кривых мечей и луков со стрелами к их седлам приторочены автоматы Калашникова и помповые ружья, да гораздо больше золота и рабов их интересуют теперь тюки с белым порошком.

Совсем рядом с древними барельефами в скалистом хребте есть узкий, незаметный со стороны проход. Только человек, знающий эти горы как свои пять пальцев, может найти этот проход по едва уловимым приметам, но если даже случайный путник наткнется на него, он не сможет пройти, потому что его остановят часовые. Не окриком, а пулей остановят они незваного гостя и столкнут его труп на дно ущелья, на радость парящим в выцветшем небе стервятникам.

Мрачные горцы в косматых шапках днем и ночью караулят этот проход, чтобы посторонний не смог проникнуть в закрытую со всех сторон долину.

Ближе к полудню, когда жестокое горное солнце чуть не докрасна раскалило камни и даже змеи попрятались по своим норам, на узкой, едва заметной тропе появился молодой крестьянин в серой рваной куртке и войлочной шапке, выдававшей в нем представителя одного из небольших племен пограничных белуджей.

Крестьянин опасливо вгляделся в нависшую над тропой скалу и сделал еще несколько шагов вперед.

И в ту же минуту над его головой прогремел выстрел.

Камень, сшибленный пулей почти из-под ноги путника, сорвался со склона и полетел в пропасть. Молодой крестьянин поднял руку и выкрикнул во весь голос:

– Аль Джохар!

Тогда из-за скалы на тропинку вышел мрачный горец в косматой шапке. Повесив дымящуюся винтовку на плечо, он приблизился к путнику, сверля его подозрительным взглядом.

– Кто такой? – спросил горец, когда их разделяло не больше трех шагов.

– Я Исмаил, сын Али ибн Айюба из деревни Кем-Ганим.

– Зачем ты пришел в эти горы?

– Я пришел, чтобы стать солдатом Аль Джохара. Мой дядя Хасан рассказал мне, как пройти до этого места.

– Я знаю Хасана из Кем-Ганима. – Горец кивнул косматой шапкой. – Скажи лучше, парень, что пришел сюда, чтобы увидеть рай на земле! Ну да ладно, Великому Безумцу нужны солдаты.

Он поднял голову и выкрикнул какое-то непонятное слово.

Над краем скалы показалось лицо второго часового. Они коротко переговорили, и горец сделал молодому крестьянину знак следовать за собой.

Они обогнули скалу и поползли вверх, казалось бы, по голому, неприступному склону. Но вдруг этот склон оборвался, за его краем началась козья тропа, петлявшая по самому краю обрыва. Внизу, под ногами путников, колыхались облака и плыл по полуденному воздуху раскинувший крылья орел.

Козья тропа свернула в узкую расщелину между двумя черными скалами. Молодой крестьянин удивленно огляделся и последовал за проводником.

И сразу за этими черными скалами ему открылась небольшая горная долина, в самой середине которой сверкало прозрачным сапфиром маленькое круглое озеро.

На берегу озера, под прикрытием отвесной скалы, словно орлиное гнездо, прилепился к горному склону замок. Стены из тесаных камней, сторожевые башни по углам. Людей не было видно, но на верхней площадке одной из башен путник заметил ослепительно сверкнувшее пятно – оптический прицел. Жители замка тщательно оберегали свой покой и безопасность.

Пройдя по краю долины, путники приблизились к воротам замка. Горец запрокинул голову и выкрикнул односложное гортанное приветствие. Ему ответили так же, и рядом с воротами открылась небольшая, обитая железом калитка.

Молодого крестьянина втолкнули внутрь, его проводник остался за воротами.

Парень остановился в изумлении.

То, что его окружало, действительно могло показаться самым настоящим земным раем.

За стенами замка благоухал цветущий сад. Пышные кусты роз и рододендронов источали нежные ароматы, журчали многочисленные ручейки и фонтаны, возле которых в тени прятались лилии и ирисы. В тени раскидистых деревьев стояли скамьи с разбросанными по ним шелковыми подушками. Откуда-то из кустов лились звуки нежной, завораживающей музыки.

Это зрелище так поразило молодого путника, что он не сразу обратил внимание на вооруженного коротким десантным автоматом мужчину, который в упор разглядывал его.

– Кто ты такой? – насмешливо спросил тот, наконец прервав затянувшееся молчание. – Из какой овчарни пришел ты сюда?

Молодой крестьянин побагровел от гнева и потянулся к широкому поясу, за который был заткнут короткий кривой нож.

Однако страж ворот молниеносным ударом выбил из его руки оружие, легко переступил обутыми в крепкие ботинки ногами и повторил свой вопрос.

– Я Исмаил, сын Али ибн Айюба из деревни Кем-Ганим, – повторил путник свое представление. – Я пришел сюда, чтобы стать солдатом Великого Безумца!

– Посмотрим, годишься ли ты в солдаты нашего господина, – с сомнением в голосе проговорил часовой. – Пока ты годишься разве что в дворники… – И он демонстративно подобрал с земли выбитый у крестьянина нож.

– Я не был готов… – виновато проговорил смущенный парень. – Я не ждал…

– Настоящий солдат всегда должен быть готов! Настоящий мужчина всегда должен ждать! – наставительно проговорил часовой и повернулся, сделав путнику знак следовать за собой.

Молодой крестьянин пошел за ним, но не удержался и бросил еще один взгляд на цветущий сад, раскинувшийся за стенами замка. И тут он заметил, что среди деревьев и кустов прячутся не только цветущие ирисы и лилии. За розовыми кустами промелькнул изящный девичий силуэт, из-за цветника выглянуло румяное личико. С журчанием фонтанов и ручейков смешался хрустальный девичий смех.

Гурии! Райские гурии!

Недаром пастухи на дальних пастбищах передавали слухи об этом удивительном замке! Недаром многие молодые парни из горных селений уходили к Великому Безумцу! Двоюродный брат Исмаила, Джафар, тоже ушел сюда два года назад. Здесь действительно рай, самый настоящий рай на земле!

Правда, никто из тех, что ушли в воинство Аль Джохара, не возвратился в родные места. И от Джафара с тех пор, как он покинул родную деревню, не было никаких известий. Но кто же по своей воле возвратится из райского сада?

Исмаил, сын Али ибн Айюба, приосанился, гордо вскинул голову, и ему показалось, что одна из райских гурий проводила его долгим, внимательным взглядом.

Правда, в этом взгляде светилось не восхищение, а скорее сочувствие…

Оба молодых человека вошли под своды галереи, опоясывающей двор замка с заключенным в нем садом. Стражник толкнул массивную дверь, и они оказались в длинном сводчатом коридоре.

Слева от них в большом зале несколько молодых крестьян, разбившись на пары, отрабатывали приемы рукопашного боя. Исмаил немного задержался, наблюдая за ними. Ловкие движения, крепкие мышцы борцов вызвали у него невольное восхищение.

– Я тоже буду заниматься такой борьбой? – спросил он у своего проводника.

– Будешь, будешь, – отмахнулся тот. – Все будешь! А придет твой час – предстанешь перед Всевышним! Никто из нас не уйдет от того, что предначертано судьбой!

Он окинул нескладную фигуру молодого крестьянина насмешливым взглядом и добавил:

– Но сначала ты будешь прислуживать старшим братьям. Ты знаешь, что прежде чем повелевать, настоящий мужчина должен научиться повиноваться, и повиноваться беспрекословно!

Проводник остановился перед низкой дверью, толкнул ее и показал Исмаилу маленькую темную комнатку, напоминающую монастырскую келью:

– Здесь будет твое жилище, пока ты не войдешь в число посвященных и не поселишься с остальными учениками каида в Зале занятий. Можешь совершить омовение после дороги, в углу стоит кувшин. И переоденься, там лежит чистая джебира для тебя, твоя одежда годится только для того, чтобы пасти баранов. Через полчаса я приду за тобой, будь готов! Ты не забыл еще, что настоящий солдат, настоящий мужчина, всегда должен быть готов, ибо он не знает, в какую минуту окликнет его судьба?

Исмаил вспыхнул, но сдержался и послушно опустил глаза.

– Как тебя зовут? – спросил он, прежде чем войти в комнату.

– Называй меня пока хабир, проводник, потому что я буду твоим проводником в начале предстоящего тебе пути. Без опытного хабира нельзя найти дорогу в незнакомом месте, особенно если с обеих сторон от дороги завывают злобные демоны. Позже ты узнаешь мое настоящее имя, и тебе самому со временем дадут новое имя, взамен прежнего, под которым ты пас баранов у себя в деревне. Каид, учитель, даст его тебе, когда увидит, что ты созрел для второго рождения!

Исмаил почтительно поклонился, и дверь захлопнулась за хабиром.

В ту же секунду молодой крестьянин бросился к кувшину, припал к нему и долго пил. Тяжелая дорога в горах изнурила его, он испытывал невыносимую усталость, голод, но больше всего мучила его жажда, а жители горной крепости, кажется, не спешили исполнить священный долг гостеприимства. Однако Исмаил вспомнил наставления своего дяди Хасана и не показал своей слабости.

Напившись из кувшина для омовений, он почувствовал себя лучше, умылся оставшейся водой и переоделся в чистую джебиру. Все его тело просило отдыха, но он помнил строгие слова хабира: настоящий солдат всегда должен быть готов. Поэтому он не лег на прохладный глинобитный пол, а только присел на корточки и стал ждать.

Долго ждать ему не пришлось: дверь с тоскливым скрипом распахнулась, но вместо молодого хабира на пороге кельи появился толстый мужчина лет пятидесяти.

– Ты – новый ученик? – спросил толстяк с любопытством. – Мне говорили про тебя. Откуда ты родом?

– Я Исмаил, сын Али ибн Айюба из деревни Кем-Ганим, племянник старого Хасана.

– Разорви меня шайтан на четыре части! – воскликнул толстяк, шлепнув себя по ляжкам. – Я знал твоего дядю Хасана. Достойный человек! А меня зовут Махди, я повар. Ты пойдешь со мной. Сегодня пришла кафила, караван… большая кафила! Ккаиду прибыл важный человек с далекого севера, и в его честь владыка замка устраивает диффу, торжественный обед. Ты будешь помогать мне и прислуживать за столом…

Исмаил почувствовал укол обиды: не для того он пришел в эту горную крепость, чтобы стать прислужником! Не для того, чтобы подносить каким-то чужестранцам еду и питье! Он хотел сделаться одним из воинов Великого Безумца!

Но тут же он вспомнил слова хабира: прежде чем повелевать, настоящий мужчина должен научиться беспрекословно повиноваться, и молча пошел вслед за толстяком Махди.

Они вошли в сводчатое помещение кухни с закопченными стенами и низким потолком. Двое смуглых подручных медленно вращали на вертеле над огнем тушу жирного барашка, глядя на нее с такой жадностью, что казалось, вот сейчас они набросятся на эту тушу и целиком съедят ее. Рядом в огромном котле готовился рис с шафраном, тушились овощи, кипело какое-то ароматное варево.

– Поешь немного, малыш! – заботливо проговорил Махди, подав Исмаилу чашку ароматного плова. – Ты небось голоден, как целая стая волков…

Исмаил пробурчал, что он вовсе не малыш, а будущий воин Великого Безумца, но плов испускал такой божественный аромат, что слова застряли у него в горле.

Однако доесть свой обед он не успел. В кухню вбежал молодой парень в сером шерстяном плаще-джериди и прокричал:

– Гости голодны! Когда вы принесете угощение?

Махди схватился за голову и воскликнул:

– Разорви меня шайтан на четыре части! Вы, как всегда, медлите с готовкой, а все шишки посыплются на Махди! Ну-ка, новенький, племянник Хасана, бери блюдо с кускусом и неси в обеденный зал!

Исмаил хотел что-то спросить, но ему в руки уже вложили огромное блюдо с дымящимся кушаньем и толкнули в спину, придав нужное направление.

Через минуту он вошел в зал, где проходила диффа, торжественный обед в честь дорогих гостей.

Собственно, это был не зал, а просторная крытая галерея, из которой открывался фантастический вид на горы за стенами замка. В этой галерее стояли два стола – один небольшой, на возвышении, для владык замка и самых почетных гостей, и еще один, гораздо больший, для прочих гостей и обитателей замка.

За главным столом сидели четыре человека. На почетном месте, спиной к стене, – двое гостей в европейской одежде. Один из них, толстый мужчина с окладистой черной бородой, держался с медлительной важностью хозяина жизни, второй, худой и подвижный, с покрытым шрамами смуглым лицом, настороженно посматривал по сторонам.

Напротив гостей сидели двое людей, державшихся как хозяева. Один – сгорбленный старик с длинной седой бородой, в зеленой чалме-хаджи и черной шелковой накидке, с бледным и подозрительным лицом святоши. Но не он, а сидевший рядом с ним человек сразу же приковал к себе взгляд Исмаила.

Это был мужчина лет пятидесяти, огромного роста, с совершенно белыми, коротко остриженными волосами. Лицо его и вся его фигура излучали удивительную, несокрушимую силу. Но самым поразительным в его облике были глаза – прозрачные, бледно-голубые, как лед, как обжигающе-холодная вода стремительных горных рек, эти глаза были полны священного безумия и магической власти.

«Аль Джохар! Великий Безумец!» – промелькнуло в голове Исмаила подобие мысли. Додумать эту мысль до конца он не смог, потому что неокрепший разум молодого крестьянина утонул в ледяной глубине глаз Аль Джохара, как в горном потоке.

За почетным столом шел негромкий разговор.

– Правда ли, почтенный талеб, – обращался старший из гостей к седобородому старцу, – правда ли, что ваши ученики столь послушны воле своего каида, своего вождя, великого Аль Джохара, слухами о котором полнится весь мусульманский мир, что легко идут на смерть по его приказу?

– По его приказу? – Бледные губы старика сложились в иезуитскую улыбку. – Нет, не правда! Они идут на смерть не по приказу Великого Безумца, а по одному мановению его бровей! Аль Джохар! – старик обратился к своему светловолосому соседу. – Покажи почтенному Аббасу, насколько преданы тебе твои воины!

Аль Джохар, как называли собеседники беловолосого великана, словно пробудился ото сна. Он отвел свой ледяной взор от сияющих на западе горных вершин и выхватил этим взором из зала того юношу в сером плаще-джериди, который недавно прибегал на кухню поторопить поваров. Аль Джохар ничего не сказал ему, но молодой воин подбежал к почетному столу и опустился на колени. Только тогда Аль Джохар отдал ему короткий едва слышный приказ.

Юноша с просветленным лицом вскочил на ноги, прикоснулся ладонями к сердцу, к губам и глазам и, не задавая никаких вопросов, легкой походкой побежал через двор замка к одной из сторожевых башен, возвышающихся по обе стороны ворот. Он скрылся в низком проеме, ведущем внутрь башни, но скрылся там совсем ненадолго. Не прошло и двух минут, как его стройная фигура вновь появилась, теперь уже на смотровой площадке, венчающей башню и нависающей над бездонной пропастью ущелья.

Юноша на мгновение обернулся, ища взором своего вождя, Великого Безумца Аль Джохара. Вряд ли на таком расстоянии он мог различить лицо каида, но тот повелительно опустил веки, и в ту же секунду юный воин безмолвно ринулся с площадки и пропал в бездонной глубине.

Из ущелья донесся, постепенно удаляясь, не крик боли и ужаса, а победный боевой клич.

Никто не ахнул, никто не издал ни звука при виде этой удивительной смерти. Исмаилу показалось, что присутствующие в зале молодые воины проводили собрата завистливыми вздохами.

– Теперь ты видел, почтенный Аббас, сколь преданы эти юноши своему великому предводителю? – проговорил в наступившей тишине седобородый святоша. – Теперь ты знаешь, какой властью над ними обладает каид?

– Видел, – кивнул Аббас. – И знаю, что пришел по нужному адресу. Я хотел бы поговорить с каидом о деле. Мне нужен один из его людей, чтобы разделаться с врагом. С опасным врагом…

Старик предупреждающим жестом поднял высохший желтоватый палец, поднес его к губам и сделал Аббасу знак выйти из-за стола.

Они отошли к колоннам, отделяющим пиршественный зал от замкового двора, и старец вполголоса проговорил:

– Не следует, уважаемый Аббас, беседовать о таком деле с Аль Джохаром. Он – каид, вождь, повелитель воинов, но он – Великий Безумец, человек крайне непрактичный. Он повелевает своими воинами, но не знает, что творится за пределами замка. И он ничего не понимает в денежных вопросах. Если вы хотите вести деловой разговор – обращайтесь ко мне.

– Я понял, почтенный хаджи! – Аббас деловито кивнул. – Мне нужно освободиться от одного опасного противника. Он давно уже вредит моему бизнесу, а в последнее время стал просто невозможным. Я знаю, что ваши воины не имеют себе равных…

– Этот твой противник – мусульманин? – осведомился старец.

– Нет, он неверный! Если бы это был мусульманин, разве посмел бы я обратиться к вам, почтенный хаджи? – проговорил Аббас с несомненным уважением.

– Почему же нет? – Хаджи взглянул на собеседника не без лукавства. – Заказы на мусульман я тоже принимаю, только беру за это на двадцать процентов больше! В качестве моральной компенсации. А так это будет стоить вам… – И он протянул Аббасу листок, на котором заранее было напечатано шестизначное число.

– Только здесь есть несколько моментов, которые могут осложнить работу. – Аббас склонился к уху старца и что-то прошептал.

– Вот как? – Старик отстранился от собеседника и зашевелил губами, словно что-то подсчитывая. – Тогда это будет стоить вам несколько дороже… – И он показал Аббасу другой листок.

– Пусть будет так. – Тот кивнул. – Главное, чтобы его не стало. Этот человек превратился в гвоздь в моем ботинке!

– Договорились. – Хаджи кивнул и сжал руку Аббаса своей бледной морщинистой рукой, которая оказалась неожиданно сильной. – А теперь, дорогой Аббас, вернемся к столу, чтобы достойной трапезой отметить наше соглашение!

Исмаила подтолкнули в спину. Он словно пробудился от волшебного сна и поспешно подошел с блюдом кускуса к почетному столу.

– Угощайтесь, почтенный Аббас! – проговорил хаджи, собственноручно накладывая гостю ароматное кушанье. – Прошу вас, отведайте это скромное угощение, преломите с нами хлеб, чтобы скрасить свое долгое путешествие!

Но Аббас вдруг замер, не сводя глаз с Исмаила.

– Что с вами, почтенный? – удивленно осведомился старец. – Вам приглянулся этот юноша?

– За кого вы принимаете меня, хаджи! – раздраженно проговорил гость. – Я не делю свое ложе с мальчиками! Но этот юноша… именно он должен выполнить то поручение, о котором мы с вами говорили! Именно он, и никто другой!

– Он? – Хаджи с сомнением оглядел Исмаила. – Боюсь, почтенный Аббас, он еще не готов для такой работы! Он еще не прошел того обучения, которое обязательно проходят все воины Аль Джохара, прежде чем отправятся в свое последнее странствие. Нет, почтенный Аббас, это не самый подходящий человек для вашей работы! Не сомневайтесь, мы подберем для вас очень хорошего человека, настоящего воина, который безукоризненно выполнит ваш заказ…

– Именно этот человек больше всего подходит для моего заказа! – твердо, уверенно ответил Аббас. – Взгляните на этот снимок, уважаемый хаджи!

Он протянул старику небольшую цветную фотографию. Старик посмотрел на нее, затем перевел взгляд на Исмаила… на его лице промелькнула растерянность, затем сомнение и, наконец, несомненный интерес.

– Теперь вы меня понимаете? – спросил Аббас, когда хаджи вернул ему снимок.

– Да, теперь я вас понимаю… – задумчиво ответил старик. – Пожалуй, вы правы… конечно, мы не успеем как следует подготовить этого юношу, но при таком раскладе это может и не понадобиться… – Он кивком подозвал к себе одного из мужчин, сидевших за общим столом, указал на Исмаила и отдал несколько коротких распоряжений.

Оставшаяся часть вечера прошла для Исмаила в каком-то странном состоянии полусна-полуяви. Наконец диффа закончилась, почетные гости удалились в отведенные им покои, прислуживающих за обедом учеников тоже отпустили. Махди хотел накормить Исмаила, он предложил ему огромную порцию ароматного кускуса, свежие фрукты, сочащуюся жиром баранину, но молодой крестьянин не хотел или не мог есть, он только напился чистой ключевой воды. С ним происходило что-то странное, как будто в его голове поселился другой, посторонний человек, распоряжавшийся там, как у себя дома.

Повар покачал головой, сочувственно поцокал языком и отпустил Исмаила в его жилище, пробормотав, что на голодный желудок и сон не принесет настоящего отдыха.

Исмаил закрыл за собой дверь кельи, улегся на глинобитный пол и закрыл глаза. Однако, несмотря на накопившуюся усталость, сон все не шел к нему. Из-за двери его комнаты то и дело доносились какие-то шаги, шорохи, приглушенные разговоры, отдаленные возгласы. Спустя какое-то время ему послышался крик, полный боли и страха. Исмаил приподнялся, вслушиваясь в звуки ночи, но крик не повторился. Решив, что ему просто послышалось, он снова улегся на жесткий пол, и на этот раз сон все же пришел к нему.

Но и во сне он не смог освободиться от впечатлений прошедшего дня.

Он видел юношу, стремительно поднимающегося по лестнице на башню. На этот раз Исмаил был гораздо ближе к нему, казалось, он стоит за спиной несчастного…

Вот он поднялся на смотровую площадку, решительно приблизился к ее краю, нависающему над бездонной пропастью и, так же, как днем, обернулся, чтобы бросить последний взгляд на своего вождя, на Великого Безумца Аль Джохара.

И тут Исмаил увидел лицо самоубийцы.

Это лицо было ему удивительно знакомо… он видел его в гладкой поверхности ручья, в отполированном до зеркального блеска лезвии клинка, в маленьком треснутом зеркале, криво подвешенном возле двери в хижине его отца.

Это было его собственное лицо.

И тут человек с его лицом сделал последний шаг вперед, в пропасть.

Исмаил шагнул ближе к краю и перегнулся через парапет, в ужасе следя за полетом своего двойника. Хрупкое тело летело в страшную глубину ущелья, вот оно задело за выступ скалы, отскочило от него, как мяч, и продолжило смертельный полет.

Только пролетев больше половины бездонной пропасти, двойник Исмаила закричал… и тут Исмаил понял, что это он сам летит в пропасть и кричит от смертельного ужаса.

И проснулся от собственного крика.

Исмаил был совершенно мокрым от пота, все тело ломило, как будто он и впрямь только что упал на дно пропасти и разбился на тысячу кусков, как глиняный кувшин.

Он сел, тяжело дыша и облизывая пересохшие губы. В келье было так темно, что Исмаил не видел собственных рук. Переведя дыхание, он хотел снова лечь и попытаться заснуть, но в это мгновение дверь его жилища с едва слышным скрипом приоткрылась. На фоне угольной черноты прорисовалась едва заметная серая полоса. Впрочем, тут же эту полосу перекрыли какие-то тени, еще более темные, чем сама тьма.

По движению этих теней, по приглушенному шороху одежд и звуку мягких шагов Исмаил понял, что в его келью проскользнуло несколько человек. Он попытался вскочить, чтобы встретить незнакомцев лицом к лицу, но не успел это сделать.

Несколько пар сильных рук подхватили его, подняли, поставили на ноги и поволокли к выходу из кельи.

– Куда вы меня ведете? – попробовал спросить Исмаил, но ему не дали договорить: сильная рука зажала его рот.

Через несколько секунд его вытащили из кельи и потащили по крытой галерее в сторону, противоположную тому помещению, где проходила диффа.

Исмаил поднял глаза. Сейчас он мог видеть небо, черно-синее на западе, начинающее едва заметно розоветь на востоке, осыпанное бесчисленными алмазными осколками звезд. Скосив глаза, он смог разглядеть и тех, кто тащил его по галерее. Впрочем, они до самых глаз были закутаны в темные шерстяные плащи-джериди. Единственное, что Исмаил сумел различить, – это то, что их было четверо.

Свернув к одной из выходящих на галерею дверей, его втолкнули внутрь. Он ожидал попасть в такую же келью, как та, в которой спал незадолго до этого, и поэтому едва удержался на ногах: перед ним оказалась уходящая вниз крутая каменная лестница. Только природная ловкость жителя гор помогла ему удержать равновесие. По стенам пылали дымным пламенем смолистые факелы. Исмаил, подталкиваемый в спину своими провожатыми, начал спуск в подземелье замка.

Переходя от факела к факелу, потеряв счет ступеням, он все спускался и спускался. Когда Исмаилу показалось, что он достиг уже самого дна ущелья, лестница наконец закончилась и он оказался в низком, мрачном помещении, освещенном такими же дымными факелами. В глубине этого помещения на высеченном из камня возвышении, как на каменном троне, сидел человек, закутанный в серый плащ. Только глаза выглядывали из складок джериди, но и этих глаз было достаточно, чтобы узнать этого человека. Только у одного из миллиардов жителей земли были такие прозрачные, такие холодные как лед глаза. Только у Великого Безумца, у Аль Джохара.

По сторонам его каменного трона стояло несколько человек в таких же серых плащах, но они казались незаметными рядом со своим вождем, казались настоящими невидимками.

А перед ступенями трона на каменном полу стояла пылающая жаровня. От нее к низкому потолку помещения поднимался зеленоватый дым, наполнявший низкое помещение странным ароматом, от которого у Исмаила сладко закружилась голова и поплыли мысли.

Сопровождающие отпустили Исмаила, но он по инерции сделал еще несколько шагов вперед, остановившись только, когда его отделяло от Аль Джохара не больше пяти метров.

Великий Безумец поднялся во весь свой огромный рост, сбросил на пол серый плащ. Теперь на нем был выцветший пятнистый комбинезон, голова не была покрыта.

Аль Джохар уставился на Исмаила своими ледяными глазами, и само сердце молодого горца словно сковало январским льдом. У него перехватило дыхание, как бывает, когда внезапно прыгнешь в обжигающе-студеную воду горной реки. Исмаил пытался вдохнуть – но не мог, пока ледяные глаза Аль Джохара не смягчились, не ослабили свою железную хватку.

Но, разрешив ему дышать, разрешив сердцу Исмаила биться, Аль Джохар не выпустил его из своей страшной власти.

«Теперь ты мой, теперь ты не сможешь шагу ступить помимо моей воли! – беззвучно шептали эти прозрачные глаза. – Ты будешь моими ушами и моими глазами, ты будешь моими руками, будешь послушным исполнителем моей воли… ты будешь нести смерть и страх там, куда я тебя пошлю! На другом конце земли, за тысячи километров от этих гор, если на то будет моя воля!»

Исмаил задрожал крупной дрожью. Он больше не был отдельным человеком, отдельным живым существом. Он был только продолжением руки Аль Джохара, продолжением его прозрачного ледяного взгляда… и сладковатый, волнующий запах, который истекал от пылающей жаровни, усугублял этот удивительный плен…

– Каид! – раздался вдруг совсем рядом полный муки крик. – Почему ты избрал его? Он жалкий крестьянин, еще ни к чему не готовый, ничего не умеющий! Выбери меня, я гораздо лучше его исполню твою волю! Я готов к исполнению твоей воли, я отточен, как острый меч в твоей руке, я остр, как стрела на тетиве твоего лука!

На каменный пол перед троном Аль Джохара бросился тот молодой воин, который накануне привел Исмаила в его келью, назвав себя его проводником, хабиром в новой жизни. Он припал к земле, подняв на Аль Джохара полный мольбы взгляд.

– Кем ты себя вообразил? – прогрохотал под низкими сводами зала рокочущий голос Аль Джохара. – Ты возомнил, что можешь иметь собственную волю, собственные желания? Ты – никто и ничто! Ты будешь делать только то, что я прикажу, только то, что я пожелаю!

Молодой воин вытянулся на каменном полу и заколотился в судорогах. На его губах выступила розовая пена, глаза широко открылись и едва не вылезли из орбит, из полуприкрытого рта вырывался глухой мучительный стон.

– Убрать своевольного! – крикнул Аль Джохар, и тут же двое молодых воинов подхватили бьющегося в судорогах собрата и оттащили его в темный угол.

– Оставьте нас! – распорядился Аль Джохар, и все присутствующие, кроме Исмаила, неподвижно застывшего перед каменным троном, и еще двоих людей, неприметно стоявших позади трона, полусогнувшись в почтительном поклоне, покинули зал.

Те двое, что остались стоять за спиной Аль Джохара, были бледный седобородый старец в зеленой чалме-хаджи, и толстый бородатый мужчина в европейской одежде, которого собеседники называли Аббасом.

Впрочем, их Исмаил не замечал. Он не сводил своего взгляда с лица Аль Джохара. Это лицо стало для него средоточием вселенной, смыслом и властью, беспрекословно распоряжающейся его жизнью. Если бы сейчас Аль Джохар приказал ему броситься на меч или, как вчерашний самоубийца, прыгнуть в пропасть со смотровой площадки – Исмаил сделал бы это, ни на секунду не задумываясь.

Но сегодня у каида было другое намерение.

Он подозвал молодого горца повелительным жестом и проговорил мягко, почти ласково:

– Тебя отвезут в далекую северную страну. Там ты увидишь одного человека, которого нужно будет убить. Такова моя воля. После того как ты убьешь его, ты оборвешь и нить собственной жизни. В ту же минуту ты перенесешься в рай. Ты видел, что ждет тебя там?

Исмаил молча кивнул. Он вспомнил сказочный сад замка, через который накануне вел его проводник. Журчащие ручейки и фонтаны, цветущие розовые кусты, тенистые деревья, чарующая музыка и вдвойне чарующий смех прячущихся в тенистых уголках сада большеглазых райских гурий…

Сладковатый, дурманящий дым поднимался от жаровни, щекотал ноздри молодого воина, сводил его с ума.

– Ты все понял? – прогремел прямо в его мозгу голос Аль Джохара.

Исмаил молча кивнул – голос не повиновался ему.

– А теперь посмотри на того человека, которому ты принесешь смерть! – С этими словами Аль Джохар протянул Исмаилу небольшую цветную фотографию.

С этой фотографии на горца смотрел мрачный широкоплечий мужчина средних лет, одетый в такую же, как у Аль Джохара, пятнистую униформу. И сам он чем-то был похож на вождя – такая же сила во взгляде и во всей фигуре, такое же уверенное, решительное лицо.

Только голова его была лысой и бугристой, как горный кряж или ствол векового дерева.

Лицо незнакомца проникло в самую душу Исмаила, в самое его сердце. Теперь у него не было задачи более важной, более насущной, чем принести этому неверному смерть. А после этого… после этого можно умереть самому, умереть быстро и без сожалений, чтобы после смерти попасть в тот рай, который вчера он видел краешком глаза…

Час спустя в опоясывающей двор замка галерее бледный старец в зеленой чалме разговаривал с чернобородым толстяком по имени Аббас.

– Вы видели его власть? – проговорил старец.

– Это впечатляет. – Аббас поклонился. – Но еще больше меня впечатлит, когда я увижу мертвое тело своего врага. Поэтому окончательная расплата будет произведена по завершении дела.

– Не люблю этих слов – окончательная расплата! – поморщился старик. – От них пахнет смертью, а в моем возрасте о ней не хочется думать. Она и так слишком близка! Но вы, уважаемый Аббас, конечно, правы: рассчитаемся мы тогда, когда дело будет сделано. Хотя аванс желательно получить прямо сейчас. Ведь нам, как вы сами понимаете, придется понести кое-какие расходы…

– Разумеется! – Аббас хлопнул в ладоши, и тут же из темноты за колонной беззвучно возник худой и подвижный человек с покрытым шрамами смуглым лицом. Он протянул Аббасу аккуратный кожаный чемоданчик, который тот тут же передал бледному старцу.

– Вот этот аванс, уважаемый хаджи!

Старец щелкнул замками чемоданчика и заглянул в него, не сумев притушить жадный блеск глаз. Полюбовавшись содержимым кейса, он захлопнул его и удовлетворенно кивнул:

– Вы умеете вести дела, почтенный Аббас!

– Только потому я еще жив, уважаемый хаджи! – ответил бородач и скрылся в темноте.

– Здравствуй, дочка! – сказал крупный коренастый человек в «пятне» и высоких шнурованных ботинках.

«Еще один папочка выискался! – подумала Лера. – Откуда они только взялись на мою голову?»

На лице ее, однако, ничего не отразилось, лицом своим она всегда управлять умела. Даже сейчас, хотя после удара по голове она была далеко не в лучшей форме.

– Разрешите доложить, товарищ генерал! – выскочил вперед тот самый боец, что вытащил Леру из машины. – По вашему приказанию объект доставлен!

– Иди уж! – Генерал не по уставу махнул рукой. – Мы с «объектом» сами разберемся!

Он повернул крупную лысую голову, и Лера тотчас вспомнила, откуда она его знает. Это он был третьим на снимке двадцатипятилетней давности, только тогда он был лейтенантом. Стал генералом, что ж тут удивительного… Бывает, люди дослуживаются.

«Интересно, что этому-то от меня нужно», – устало подумала Лера.

Он подошел к ней ближе, по-хозяйски ступая, и внимательно окинул взглядом с ног до головы. Взгляд был не мужской и не наглый, а спокойный, как будто человек хотел узнать для себя что-то. И очевидно, узнал, потому что удовлетворенно хмыкнул и решительно взял ее за плечи. Лера хотела вырваться, но по недолгом размышлении решила не делать резких движений – кто их знает, этих десантников, еще подумают, что она на их генерала хочет напасть, да отметелят в момент. Вон как людей из Конторы отделали.

– А ну-ка, погляди мне в глаза, – потребовал генерал.

Лера вскинула голову, потому что мужчина, стоящий рядом, был чуть выше ее. Теперь они могли смотреть друг другу в глаза. Генерал первый отвел взгляд.

– Да уж, – крякнул он, – узнаю. Глаза-то у тебя отцовские… да и вообще вся ты его копия.

Очевидно, он почувствовал что-то в ее молчании, потому что помягчел лицом и сказал негромко:

– Вот что, дочка. Вижу, ты устала да ранена. Давай-ка пройдем ко мне и поговорим по душам. Надо нам в этом деле разобраться, да поскорее. А то как бы поздно не было.

Что ж, Лера тоже этого хотела. Еще она хотела, чтобы ее оставили хоть ненадолго в покое, но этому желанию в скором времени не суждено было осуществиться.

Они прошли через плац, потом улицей, обсаженной кленами. Редкие листья падали не спеша им под ноги. Все дома были одинаковые – длинные, двухэтажные, выкрашенные грязно-бежевой краской, напоминавшей растаявшее мороженое крем-брюле. Генерал свернул к дому поновее, у входа часовой вытянулся в струнку и крепче сжал автомат. Генерал пропустил Леру вперед. Они поднялись на второй этаж.

Красивый смуглый парень в форме лейтенанта вскочил им навстречу.

– Товарищ генерал!

– Отставить! – отмахнулся генерал. – Распорядись там, чтобы чаю… И поесть чего-нибудь…

Лейтенант мигом испарился. Лера незаметно огляделась. Комната, несомненно, являлась кабинетом, или как там у военных называется. Большой письменный стол, довольно-таки обшарпанный и процарапанный в некоторых местах. На столе модель серебристого самолетика, старинное бронзовое пресс-папье и два телефонных аппарата. Вдоль стены шел стеллаж, а в нем – спортивные кубки. Книг не было. В дальнем углу тускло поблескивал внушительный сейф.

– Садись! – бросил генерал и пододвинул Лере деревянное кресло с высокой спинкой.

Кресло оказалось жутко неудобным, но Лера была этому даже рада, потому что расслабляться в ее положении было никак нельзя.

За дверью послышалась какая-то возня, дверь открылась, и в комнату вплыла дородная девица не так чтобы первой молодости. Несмотря на прохладную погоду, на девице было открытое платье в алых маках, на голове – белая наколка, а на животе – крошечный передничек. Девица была румяна и бела, бюст имела весьма приличного размера, волосы ее были уложены рыже-каштановыми локонами.

– Товарищ генерал, – извинялся встрепанный лейтенант Айниулин, – я говорил, а она…

– Распустились! – зарокотал было генерал, но потом махнул рукой. – Давай, Валентина, накрывай быстрее, у нас разговор важный.

Валентина ловко накрыла на стол, старательно наклоняясь, так чтобы видна была складочка в вырезе платья. На генерала, однако, ее телодвижения не произвели особого впечатления, тогда буфетчица глянула на Леру зверем и удалилась, покачивая бедрами.

Лера едва заметно усмехнулась – все это она уже проходила. Отчего-то все бабы видеть не могут, когда кто-то уединяется с ней для серьезного разговора. Она отхлебнула чай – горячий и крепкий, потом взяла с тарелки кусочек сыра, положила на него ломтик лимона и откусила.

– Не кисло? – Оказалось, генерал внимательно за ней наблюдал.

– С детства так люблю. – Лера пожала плечами.

– Да я уж знаю. – Он перекатил стакан в сильной руке и отхлебнул сразу половину. – Чем больше на тебя смотрю, тем больше убеждаюсь, что я многое про тебя знаю. Очень ты на отца своего похожа – не только внешне, а все жесты, движения, привычки… Тоже все лимоны без сахара ел Андрюха…

Снова она промолчала, тогда он решительно отставил стакан и поглядел на нее в упор.

– Давай знакомиться. Зовут меня Максимов Александр Иванович, звание – генерал-лейтенант. Ты у меня в гостях.

– Вам по жизни представляться или по паспорту? – спросила Лера. – Ну да, вы же человек военный… Королева Элеонора… Андреевна.

Он правильно понял крошечную заминку перед отчеством.

– Андреевна, – удовлетворенно протянул он, – ну вот, все сходится. Звонил мне Сережка Луговой, так что кое-что я про тебя знаю. Хотя он сам-то про тебя ничего не знает. Мы, видишь ли, в свое время с твоим отцом были вот так! – Он показал две сжатые руки. – Дружили с детства, потом в юности встречались все втроем, потом уже жизнь разметала нас. Серега штатский, мы с Андрюхой в военное училище подались. Вместе лейтенантами стали, уж потом служба врозь пошла. Был он в Афгане, и я тоже, но в разное время. Ранило его сильно, но выжил. Смелый человек был твой отец, и друг отличный!

– Минуточку, – не выдержала Лера, – вы уж простите, что перебиваю, но вам для сведения: у меня нет отца! И никогда не было! Слова такого не знаю! Отчим, скотина пьяная, был! Этого помню! А отца никогда не было! Понятно? Так что не нужно тут красивых воспоминаний, как вы с моим отцом в разведку ходили и меня на коленях качали! Не было этого!

Он поглядел в упор, еще больше насупив кустистые брови.

– Не было, – глухо сказал наконец генерал и отвел глаза. – Если бы я с ним в ту разведку пошел, он бы, может, жизнь свою по-другому прожил. Если бы он только знал, что ты у него есть, он бы, может, вернуться хотел…

– Вы уж, товарищ генерал, расскажите поподробнее обо всем, – предложила Лера. – Не то чтобы я так страстно желаю у папы на груди выплакаться, просто хотелось бы знать, чего от меня люди из Конторы хотят. Да и вам для чего я понадобилась.

– Ну что ж. Девушка ты крепкая, выдержишь. В восемьдесят шестом тебе сколько было?

– Четыре года, – сообщила Лера.

– Так что про Афганистан ты ничего не знаешь. В восемьдесят шестом боевые действия официально закончились, объявили везде, что контингент выведен, вроде как все спокойно. Матери своих детей оплакали, инвалидам пенсии в зубы сунули – конец войне! А на самом деле еще несколько лет войска выводили! И погибло ребят еще бог знает сколько! Я тогда сначала ранен был, в госпитале долго провалялся, после учиться направили, потом под Псков. Наводил справки про Андрея – мне официальный отлуп, мол, погиб при выполнении боевого задания. Однако не поверил я, стал по-иному действовать, по-своему. Через верных людей пытался узнать что-то, там сообщают, что числится Градов Андрей пропавшим без вести. Дескать, вертолет, где находились двенадцать человек и он в том числе, рухнул в ущелье недалеко от Кандагара. Все сгорели. Однако на третий день наши ребята приняли бой неподалеку и взяли двух «духов». Те говорят, что бой был в том ущелье, стало быть, не все в вертолете сгорели…

Генерал помолчал и отпил остывший чай. Лера незаметно посмотрела на часы. Время идет, а она по-прежнему понятия не имеет, что происходит.

– Я все искал пути, как бы выяснить, что там с Андрюхой стряслось. Могли убить, могли в плен взять… Через некоторое время к матери его вырвался. Она мне и говорит, что вызывали ее в соответствующие органы. Она-то думала, что ей что-нибудь определенное сообщат, а они все больше ее саму расспрашивали. А что она может им сказать, если сына много лет не видела? И уж времени-то прошло лет пять, как боевые действия закончились… Понял я, что дело нечисто с Андрюхиной смертью, утроил усилия и выяснил, что объявился один парень, что с ним в том вертолете был. Бежал из плена, попал к американцам, окольными путями доехал до родины… Допрашивали его… Сказал, что вертолет душманы подбили, но пилот все же сумел его посадить. Приняли они бой, пилот погиб, еще шесть человек, а пятеро ушли. Поднялись еще выше в горы, шли два дня, жрать нечего, рация не работает, они заблудились да сунулись в деревню. Причем Андрей против был, он один не пошел. А этих четверых взяли тепленькими, двоих сразу убили, двоих в плен забрали. А на Андрея облаву устроили по всем правилам. То ли им делать нечего было, то ли досадил он им сильно, я уж не знаю, только парень этот, что вернулся-то, мне лично в приватной беседе все описал. Посадили их в яму, а там еще трое. Давно сидят, уже речь тамошнюю потихоньку понимать научились. Ушли «духи» рано утром, наши в яме слышат, как в горах стреляют. Из «калаша» очередями садят, потом «стингеры» в ход пошли. К вечеру вернулись «духи», и по разговорам поняли наши, что не удалось им Андрея живым взять. И мертвым тоже. Он уже ушел почти, да двоих подстрелил, они и стали лупить по нему. Устроили обвал, завалили камнями. Злые были «духи», как черти.

– Интересно, конечно, – холодно заметила Лера и закурила сигарету из пачки, принесенной Валентиной.

Генерал придвинул ей тяжелую чугунную пепельницу, которая оставила на столешнице привычную царапину.

– Только не пойму, к чему вы рассказываете, какой героический был мой папочка. Если уж меня это раньше не волновало, то сейчас и подавно не волнует.

– А к тому, – веско сказал генерал, оставив без внимания ее шпильку, – что мертвым Андрея Градова никто не видел. Зато еще через несколько лет начали просачиваться слухи о некоем Аль Джохаре. Терроризм, наркотики – все нити вели к нему. Я, конечно, в этом деле не специалист, но как-то посылали моих ребят на дело. Эти убийцы, что от него идут, живыми в руки не даются, обязательно должны себя жизни лишить. Однако все-таки кое-какие сведения общими усилиями удалось собрать. Рассказывают, что Аль Джохар – человек огромного роста, белый, волосы очень светлые, глаза тоже – бледно-голубые, как будто изо льда отлиты. Тебе это никого не напоминает?

Лера промолчала.

– Дальше уже какие-то сказки пошли, – вздохнул генерал, – будто бы взгляд у Аль Джохара удивительной силы, он может внушить своим воинам все, что хочет, они без слова идут на смерть.

– С чего люди из Конторы взяли, что Аль Джохар – это и есть Андрей Градов?

– Не знаю. – Максимов встал, с грохотом отодвинув стул. – Откровенно говоря, и не верил я в эти россказни. Аидрюху-то я с детства знаю, не мог он до такого опуститься. С другой стороны – уж больно точно его описание… Но после того как Контора тобой заинтересовалась, я поверил, что там, в горах, Градов сидит. У них сведений побольше моего.

– Слушайте, что я вам плохого сделала! – вскричала Лера. – Ну для чего было меня Конторе сдавать? Что ваш Луговой – промолчать не мог? Никто бы и не узнал, что я – Градова дочь… Жила себе двадцать три года спокойно…

Она тут же замолчала. В последнее время не слишком-то спокойно она жила. Так, может, это ее судьба сделала очередной вираж?

– Он виноват, – согласился генерал, – от неожиданности не сдержал эмоций. И не думал, что Контора каждое его слово прослушивает… Вот я и решил все исправить. Ведь если они до тебя доберутся, то ничего хорошего не будет. Заставят на себя работать, а это опасно. Если же не выйдет у них ничего, то все равно жизнь твою изломают, так просто в покое не оставят…

Лера поглядела на него в упор, хотела сказать, что ее жизнь – это ее забота и что она никому не позволит вмешиваться, но во взгляде генерала Максимова прочитала вдруг самую обычную усталость и давнюю печаль. Пока он ничего плохого ей не сделал, вытащил из очередной передряги, а ведь здорово рисковал. И вроде бы сделал это по доброте душевной, ничего ему от Леры не нужно… Но это он так говорит. Жизнь научила ее не доверять первому впечатлению.

– А у вас самого есть семья? – неожиданно для себя спросила она.

– Нету. – Генерал отвернулся. – Сын погиб… давно уже, с женой мы в разводе. Так что один я.

Лера вспомнила яростный взгляд буфетчицы Валентины и усомнилась, что бравый генерал совсем один, без женской ласки.

– Ты не подумай чего плохого, – насупился вдруг Максимов, – я ведь в память о друге тебе помочь хотел…

Она ясно поняла, что он чего-то недоговаривает. Она вообще не могла понять этого человека. Раньше на ее пути попадались мужчины, которые все были как на ладони, ей не доставляло труда читать в их душах. Откровенно говоря, и читать-то было нечего. Митька, ее первая школьная любовь, Лешка, ее, с позволения сказать, любовник, подлец и трус, который сдал ее людям Аббаса, лишь только его едва припугнули. Она никогда не обманывалась на его счет.

Ласло, напыщенный и хвастливый, с мозгами, запудренными кокаином. Опасный и лживый, его-то она просчитала сразу, да он и не скрывался.

Николай – смелый и решительный, железный человек. Она спасла ему жизнь, он был ранен и показал ей свою слабость. Только на одну ночь, а потом снова стал самим собой, его она тоже просчитала верно.

И вот теперь перед ней сидел немолодой, хотя и крепкий человек, который называл ее дочкой. Она не чувствовала в нем фальши. Однако и видеть его насквозь не могла. К тому же, вдруг вспомнила она, тут замешался еще Юрий Затворов, тот, кого она видела на снимке. Хорошо бы выяснить о нем у генерала поподробнее. Возможно, это простое совпадение, ведь той фотографии без малого двадцать пять лет; возможно, генерал пожмет плечами и скажет, что он не помнит такого человека, что на снимке он оказался случайно, просто попал в кадр.

Но Лера не верит ни в какие совпадения.

И только было она собралась аккуратно подвести разговор к нужной теме, как в кабинет генерала без стука вбежал лейтенант Айниулин. Генерал набычился и хотел рявкнуть на адъютанта, но у того было настолько озабоченное лицо, что шеф посерьезнел и строго спросил:

– Что случилось, Фарид?

– Разрешите доложить, товарищ генерал-лейтенант… – начал тот, отдуваясь.

– Отставить формальности! В чем дело?

– К части приближается вертолет…

– Что еще за вертолет? Запросить информацию, в случае сомнений – сбить!

– Запросили, товарищ генерал! Вертолет сообщил спецкод… это Контора!

– Черт! – Генерал так хрястнул кулаком по столу, что дубовая столешница едва не раскололась. – Кто конкретно? Если какая-то мелкая конторская шушера с очередной проверкой, не посажу без прямого приказа из Москвы!

– Это не мелкая шушера! – отозвался лейтенант. – Это… товарищ генерал-лейтенант…

– Да что ты тянешь? – Генерал побагровел. – Ты десантник или школьница?

– Это Семнадцатый, товарищ генерал-лейтенант! – выдохнул Айниулин.

– Черт, черт, черт! – повторил генерал и потряс ушибленным об стол кулаком. – Только его мне и не хватало для полного счастья! Интересно, что этому хмырю нужно? То есть я как раз отлично знаю, что ему нужно, вернее – кто ему нужен… но вот что мне очень хотелось бы узнать – откуда он все так быстро разнюхал?

Он оглянулся на Леру, потом перевел взгляд на адъютанта.

– Проводи ее сам знаешь куда, и чтобы никто не видел, понял? Головой отвечаешь!

– Слушаюсь! – Айниулин вытянулся на бегу и помахал Лере, чтобы шла за ним.

Генерал поднялся из-за стола, тяжелыми, уверенными шагами пересек кабинет, так что в шкафчике жалобно зазвенели спортивные кубки, и, покинув здание штаба, направился к вертолетной площадке.

Лейтенант с Лерой проскочили приемную, но вышли из нее не на лестницу, а через боковую незаметную дверь. Там тоже была лестница, но узкая и темная. Лейтенант придержал Леру за руку, чтобы она не споткнулась, сам он, похоже, видел в темноте как кошка. Они выскочили на улицу, пригибаясь как под пулями, обогнули штабное здание, скрываясь за кустами сирени, с которых еще не успели облететь листья, и юркнули в подъезд соседнего трехэтажного дома. Никого не встретив, они миновали два этажа, а на третьем лейтенант открыл своим ключом недавно покрашенную дверь.

– Это товарища генерала квартира, – сообщил он, хоть Лера и сама догадалась, – вы тут пока побудьте, только никуда не уходите, да я вас на всякий случай запру.

– Душ тут есть? – поинтересовалась Лера.

– Да все там есть, вы уж сами разберитесь, а я побегу! – И лейтенант Айниулин исчез, захлопнув дверь.

Когда генерал Максимов приблизился к вертолетной площадке, в небе над головой раздался нарастающий грохот и из-за штабного корпуса выплыло тяжеловесное оливково-зеленое туловище вертолета. Генерал машинально пригнулся, покосился на вытянувшегося рядом неизменного лейтенанта Айниулина. Он слегка запыхался. Простоватое смуглое лицо адъютанта выражало искреннее расстройство – не смог оградить шефа от очередной неприятности!

Вертолет накренился, завис над площадкой, начал медленно опускаться. Выгоревшая на солнце трава поникла, прижатая поднятым лопастями ветром. Наконец машина коснулась колесами земли. Мотор затих, но лопасти все еще вращались. На боку корпуса откинулась металлическая дверца, выпрыгнул бравый парень, наверняка охранник, настороженно огляделся по сторонам, затем, кряхтя и нащупывая ногами ступеньки, спустился рыхловатый тяжеловесный мужчина примерно одного с генералом возраста.

Семнадцатый.

Пригибаясь под все еще вращающимися лопастями, люди из Конторы перебежали площадку, только потом приосанились и с подобающим случаю выражениями лиц двинулись к генералу. Генерал насупился, однако тоже сделал несколько шагов навстречу. Семнадцатый брезгливо оттопырил губу и с видимым усилием протянул руку.

Однако генерал, вместо того, чтобы пожать протянутую руку, запрокинул голову, делая вид, что рассматривает самолет, выписывающий в небе аккуратные белые вензеля. Рука Семнадцатого повисла в воздухе. Представитель Конторы неприязненно пожевал губами, опустил руку и убрал ее за спину. Только тогда генерал опустил шишковатую голову, усмехнулся и проговорил:

– Ну, здравия желаю! Как долетели?

– Здравствуйте, генерал… лейтенант! – процедил Семнадцатый. – Долетели нормально, без приключений.

– И чем же я обязан такому визиту? – Генерал уставился на гостя холодным проницательным взглядом.

Семнадцатый замялся, косясь на маячившего за спиной генерала Айниулина.

– Да, что же это я гостей на плацу держу? – спохватился генерал и, резко развернувшись, зашагал обратно, к штабному зданию, небрежным жестом пригласив прибывших следовать за ним.

Айниулин, стараясь смягчить назревающий конфликт, поднес ладонь к лихо заломленному берету, улыбнулся и звонко выпалил:

– Прошу в штаб!

Семнадцатый, недовольно поморщившись, зашагал вслед за генералом. Он явно не поспевал за рослым десантником и на полпути вытащил из кармана белоснежный платок, чтобы вытереть лоб. Лейтенант Айниулин тактично следовал рядом и чуть позади, молодой спутник Семнадцатого, настороженно оглядываясь по сторонам, замыкал шествие.

Часовой перед входом в штаб вытянулся, преданно глядя на боевого командира. Генерал одним махом взлетел на второй этаж, вошел в свой кабинет. Семнадцатый, запыхавшись, догнал его. Айниулин и молодой офицер из Конторы на секунду возникли в дверях кабинета, обменялись взглядами со своим начальством и остались в приемной. Дверь кабинета захлопнулась.

– Ну что? – Генерал уселся за стол, положил на дубовую столешницу тяжелые кулаки и уставился на гостя мрачным немигающим взглядом. – Чем обязан?

Семнадцатый, не дожидаясь приглашения, сел напротив, сложил руки на столе, как примерный ученик, пожевал губами и проговорил:

– По моим сведениям, у вас находится близкая родственница серьезного международного преступника.

– А по моим – нет! – насмешливо прищурившись, ответил генерал и добавил, глядя исподлобья: – Чьи сведения точнее?

– Генерал… лейтенант! – процедил Семнадцатый, поджав губы и сверля собеседника тусклыми серыми глазами. – Не зарывайтесь! Не забывайте, кто вы и кто – я!

– Ты – генерал-майор, а я – генерал-лейтенант! – неожиданно спокойно ответил хозяин кабинета. – Так что я – старший по званию! А то, что ты сидишь в высоком кабинете, а я хожу по земле – так это дело временное! Все может враз перемениться!

– Вот как? – В глазах Семнадцатого загорелся багровый уголек ненависти. – Тебе нужны неприятности? Это мы можем! Это мы запросто! Ты, генерал… лейтенант, не забыл, в какой организации я работаю? Это ведь наша специальность – создавать неприятности! Я на таких делах бо-ольшую собаку съел!

– Это ты умеешь, – кивнул генерал тяжелой, грубо вылепленной головой. – Только как бы тебе самому на собственную мину не напороться! Знаешь, как это бывает?

Семнадцатый перевел дыхание, на секунду прикрыл глаза и проговорил относительно спокойным голосом:

– Александр Иванович, ну что мы с тобой будем собачиться? Тебе это надо? Мы же с тобой одно большое дело делаем! Что тебе эта девчонка? Отдай ее мне, и останемся друзьями!

– Друзьями мы с тобой не останемся, – проговорил генерал, сжимая кулаки. – Потому что мы с тобой друзьями никогда не были. Ты вообще такого слова не понимаешь – дружба. Если бы понимал, ты бы ко мне не прилетел по такому делу. Не стал бы у меня дочку друга требовать.

– Какой он тебе друг! – выкрикнул Семнадцатый. – Он – преступник! Убийца! Вот какие, значит, у тебя друзья?

– Я про это ничего не знаю. – Генерал откинулся на спинку кресла. – У меня по этому вопросу достоверной информации нету. А у тебя, стало быть, есть?

– Есть, Александр Иванович, – сказал Семнадцатый, – есть у нас информация. Уж больно колоритный тип этот Аль Джохар. Известно точно, что он русский, ну и описание внешности, конечно, имеется… ни с кем не спутаешь…

– Не верю я. – Максимов упрямо наклонил голову.

– Веришь – не веришь, это не детские игрушки, – заметил Семнадцатый. – Ты ведь пойми, что от того человека, Андрея Градова, которого ты знал, ничего не осталось. Ведь он сколько дней пролежал, камнями заваленный в том ущелье, после чего умом совершенно повредился. Ведь чудеса какие-то про него рассказывают, якобы люди сами по его приказу в пропасть бросаются, горные лавины он вызывает и едва ли не реки вспять пускает! Согласен, что половина все – выдумки! Но ведь идут от него террористы-смертники! И называют его там, в горах, Великий Безумец!

– Ну и за каким чертом тебе тогда дочка его понадобилась, если он совершенно с катушек сошел и не помнит, кто он есть? – загремел генерал. – А насчет того, что мы с тобой делаем общее дело, – это вряд ли. Ты ведь делаешь только одно большое дело – свою собственную большую карьеру. И тебе исключительно для этого большого дела понадобилась дочка моего друга. А в этом я тебе не помощник. А вот помешать – могу.

– Что? – Семнадцатый удивленно вылупился на генерала. У него было такое выражение лица, как будто совершенно внезапно с ним заговорил несгораемый шкаф или канцелярский скоросшиватель. – Ты что это, Александр Иванович, о себе возомнил? Как это ты мне можешь помешать? Да кто ты такой?

– Кто я такой? – Максимов привстал, опершись на тяжелые кулаки. – Я – боевой генерал и не советую всяким канцелярским крысам вставать на моем пути!

– Да мы таких боевых генералов десятками в пыль стирали! – прошипел Семнадцатый. – Не ты первый, не ты последний!

– Так это когда было! – поморщился генерал.

– Я тебя последний раз спрашиваю – выдашь мне девчонку?

– Девчонку – нет, не выдам. – Александр Иванович выдвинул ящик своего стола. – А вот кое-какими интересными материалами могу поделиться.

Он бросил перед своим собеседником два пухлых конверта с фотографиями.

– Это еще что такое? – Семнадцатый недоуменно уставился на конверты.

– Посмотри! – Генерал пожал плечами. – Может, заинтересуешься!

Семнадцатый открыл первый конверт и высыпал на стол несколько цветных фотографий.

На первой был изображен солидный человек средних лет, в отлично сшитом черном пальто, привалившийся к капоту черного «мерседеса». В этого человека целился из пистолета невысокий тип в спортивном костюме и натянутой на глаза черной шерстяной шапочке.

На втором снимке этот подозрительный тип уже валялся на земле с заломленными за спину руками, а у него на спине сидел парень в форме десантника.

Остальные фотографии были сделаны в том же месте чуть позже, они изображали разные этапы задержания преступника.

– И что это все значит? – осведомился Семнадцатый, подняв глаза на генерала.

– Это значит, что вы, пренебрегая должностными обязанностями, сняли с работы офицера, ответственного за охрану члена Совета Федерации Лугового. Воспользовавшись вашей халатностью, боевики известной террористической организации организовали покушение на Лугового. К счастью, находившийся поблизости боец моей дивизии Лукьянов сумел предотвратить это покушение.

– Интересно, как это боец вашей дивизии оказался так далеко от места расположения дивизии?

– Очень просто. – Генерал широко улыбнулся. – Боец Лукьянов находился в краткосрочном отпуске, предоставленном ему как отличнику боевой подготовки. Кстати, Сергей Михайлович Луговой собирается подать рапорт вашему руководству…

– Да пусть хоть десять рапортов! – прошипел Семнадцатый. – Ну снимем мы этого офицера… отправим в отставку или переведем на Чукотку… а я-то при чем?

– Согласен, вы тут ни при чем, – кивнул генерал. – Хотя этот офицер подстраховался и записал на пленку ваш разговор… в котором вы ему прямо сказали, что он может плюнуть на свои основные обязанности и заниматься тем, что лично вы считаете более важным. Если вы распорядитесь о его переводе на Чукотку, он может пустить свою запись в дело.

– Вот гад! – с чувством проговорил Семнадцатый.

– Просто предусмотрительный человек! Он ведь знает, с кем имеет дело… Но я согласен, что это слабая карта, не козырная. Если хотите полюбоваться на козырей – откройте второй конверт!

– Что еще… – начал Семнадцатый, вытряхивая на столешницу фотографии из второго конверта.

При виде этих фотографий его лицо приобрело нездоровый землистый оттенок.

– Что, сердце прихватило? – участливо поинтересовался генерал. – Может, валидола? Или чего-нибудь посерьезнее?

– Откуда… это… у тебя? – преодолевая одышку, проговорил Семнадцатый.

– Оттуда! – усмехнулся генерал. – Думаешь, только ты умеешь современной техникой пользоваться?

Он внимательно посмотрел на своего сникшего собеседника и проговорил:

– Сам понимаешь, как понравится твоему руководству информация о том, что ты получил крупную сумму денег в иностранной валюте от представителя известного концерна, который сразу же после этого при поддержке твоей структуры получил огромный государственный заказ… особенно если эта информация просочится в кое-какие средства массовой информации… тут не одному офицеру придется на Чукотке обживаться!

– Ты… ты не посмеешь! – с трудом выдохнул Семнадцатый. – Ты не представляешь, какие люди за этим стоят!

– Может, и не посмею, – серьезно кивнул генерал. – Даже скорее всего не посмею. Если ты сейчас вернешься к вертолету и улетишь туда, откуда прибыл. Никого, естественно, здесь не найдя. Никого с собой не забрав. Никакой девчонки…

Семнадцатый тяжело поднялся, скользнул по лицу хозяина кабинета ненавидящим взглядом и медленно двинулся к выходу. Это был совсем не тот человек, который полчаса назад вошел в этот кабинет, – за эти полчаса он постарел лет на десять и утратил свою уверенную начальственную повадку.

– Ой! – вскрикнул ему вслед генерал Максимов. – Как же я так опростоволосился! Я же вас обедом не накормил! А у меня повар так хорошо зразы готовит!

– Иди ты со своими зразами! – проговорил Семнадцатый, открывая дверь кабинета.

– Айниулин! – выкрикнул генерал, поднимаясь из-за стола. – Проводи наших гостей до вертолета!

За время, пока генерал Максимов так плодотворно беседовал с человеком из Конторы, Лера успела принять душ, кое-как почисть одежду и высушить волосы. Теперь они вольно лежали на спине и плечах. Разглядывая свое лицо в зеркале, она заметила несколько морщинок у рта, и глаза смотрели более жестко.

Она не удержалась и обошла квартиру генерала, чтобы посмотреть, как он живет. В квартире был полный порядок, ничего не валялось на стульях, и катышки пыли не вылезали из углов, из чего Лера сделала вывод, что какая-то женщина все же бывает здесь хотя бы для уборки. Снова вспомнилась дебелая Валентина, и Лера усмехнулась сквозь зубы. В спальне стояла тщательно заправленная кровать, на тумбочке возле нее – фотография в красивой деревянной рамке. Мальчик лет шестнадцати в белой футболке с теннисной ракеткой, чуть прищурившись, смотрел прямо в объектив, улыбаясь сдержанной улыбкой. Мальчик был высок и строен, но как Лера ни старалась, она не могла найти в нем сходства с генералом Максимовым – очевидно, он был похож на мать.

Прибежал лейтенант Айниулин, сообщил, что нежданные гости улетели и что генерал приглашает Леру поглядеть на тренировочные парашютные прыжки. Лера согласилась, поскольку разговор у них с генералом был не окончен, у нее много еще было к нему невыясненных вопросов.

Генерал, набычившись и опустив голову, шел от штабного корпуса в направлении тренировочного полигона. Лера, не нарушая молчания, шла следом за ним. Вдруг из-за угла казармы выбежал молодой веснушчатый капитан.

– Товарищ генерал, разрешите обратиться! – выпалил он, тормозя в двух шагах от командира и вскидывая руку в приветствии.

– Валяй! – откликнулся генерал, поднимая глаза.

– Поймали мы его!

– Ну?! – Генерал, явно оживившись, развернулся и пошел за капитаном, сделав Лере знак идти следом.

Они вошли в дежурку при казарме. Посреди комнаты стоял на коленях рослый тип с широкими покатыми плечами и густыми, сросшимися на переносице бровями. На скуле у него лиловел свежий кровоподтек. Возле него прохаживался солдат-десантник с автоматом на боевом взводе. В углу понурившись сидел другой солдат, с нездоровым лицом и бегающими глазами.

– Вот он, гад! – Капитан пнул бровастого в бок носком тяжелого ботинка и показал на стол, где лежал увесистый пластиковый пакет с белым порошком. – Уже начал на дозы расфасовывать! Вон, Шатунову уже насыпал и шприц организовал… по дешевке, гад, предлагает, чтобы канал застолбить!

– Ну, здорово, – проговорил генерал с показным добродушием. – Как же ты, паскуда, на территорию части пробрался?

– Пошел ты! – равнодушно отозвался тот.

– Ну да ладно, с этим мы позднее разберемся! И с тобой тоже! – Генерал бросил многообещающий взгляд на рядового Шатунова.

Он схватил торговца за воротник и легко, как нашкодившего щенка, оторвал от пола. Выволок его из дежурки, по дороге свободной рукой прихватив пакет с наркотиками, в два шага пересек коридор и ворвался в казарменный туалет. Лера остановилась на пороге, оттуда наблюдая за происходящим.

– Смотри, паскуда! – Генерал швырнул дилера на покрытый щербатой плиткой пол, вытащил из кармана складной нож и взрезал пластиковый пакет. Затем он сделал шаг вперед и поднял пакет над очком.

– Не-ет! – завыл дилер, следя за тем, как струя белого порошка стремительно уходит в темное отверстие. – Не-ет! Аббас меня убьет! Он из меня шашлык сделает! Ты знаешь, сколько этот товар стоит? Ты не знаешь, откуда тебе знать!

– Зато я знаю, что жизнь твоя поганая ни гроша не стоит! Хочешь – ныряй за своей отравой! – рявкнул генерал, снова схватил дилера за шкирку и ткнул лицом в очко. – Ныряй, сволочь! Жри дерьмо, другого ты не заслуживаешь! Языком вылизывай!

Дилер подвывал, пытаясь вырваться из железных рук генерала, но это было все равно что бороться с бульдозером.

– Отпусти! – вопил он. – Аббас с меня шкуру сдерет! Отпусти, мне семью кормить надо!

– Это твои проблемы. – Генерал неожиданно разжал руку, толкнув дилера на кафельный пол. – Но если я тебя еще хоть раз в своей части увижу – имей в виду: я тебя так легко не отпущу, я тебя сам в этом сортире утоплю, вместе с твоей дурью!

– Ты совсем на голову больной! – прошипел дилер, с трудом поднимаясь с пола. – Ты на такие деньги товар в очко кинул! Шайтан тебя побери! Аббас не только с меня шкуру спустит, он с тебя тоже шкуру спустит!

– Это мы еще посмотрим, кто с кого! – Генерал развернулся и бросил солдатам, в изумлении наблюдавшим за этой сценой:

– Убрать эту падаль! Выкинуть к чертям за пределы части!

Генерал вышел из казармы и быстро, словно втаптывая в гравий дорожки свое раздражение, пошел к полигону. Лера старалась не отставать, и ей это едва удавалось, несмотря на длинные ноги.

– Лезут через все щели, как тараканы! – проговорил наконец Александр Иванович. – Дверь запру – через окно пробираются!

– Однако… – заметила Лера через некоторое время, оглянувшись по сторонам, нет ли кого постороннего рядом. Никто не мог слышать их разговор, лейтенант побежал вперед, остальные остались в казарме. – Круты вы очень, товарищ генерал, никого не боитесь, наркотик-то дорого стоит… и за него не только деньгами – кровью платят!

– Ты откуда про наркотики все знаешь? – встрепенулся Максимов. – Сама балуешься?

– А похоже? – усмехнулась Лера.

– Не похоже. – Он отвернулся.

– У меня брат от передоза умер, – сказала Лера ему в спину, – младший братишка, тринадцать лет всего было…

Мощная спина генерала неожиданно дрогнула.

– Точно? – переспросил он глухо. – Ты ничего не путаешь?

– Да вы что? – возмутилась Лера. – И мама из-за этого умерла, не смогла такое горе перенести…

– У тебя – брат, а у меня – сын… – Он повернулся, и в глазах его Лера увидела такую муку, что даже вздрогнула.

Они дошли уже до полигона, и генерал махнул кому-то рукой, чтобы начинали.

– Он школу заканчивал, так она в голову себе вбила, что парень должен последний год в большом городе проучиться – к институту подготовиться… – заговорил Максимов, глядя в темнеющее небо, – ну и забрала его. Определила в школу частную, сказала, что там подготовка лучше… Ну и пошло-поехало… Там его вместо учебы к наркотикам приохотили… А я занят был, наезжал редко. А она, видите ли, собой занималась – маникюр-педикюр, фитнесы эти всякие… – В голосе послышалась самая настоящая ненависть. – Я, конечно, себя не оправдываю, моя вина в этом тоже есть… Короче, ушел Алешка на день рождения куда-то, там все и случилось. Сердце не выдержало. Когда хватились утром, он уж холодный… – Голос генерала дрогнул.

Лера отвернулась, чтобы не смотреть на этого сильного человека, который едва мог совладать со своим горем. В груди внезапно разлилось что-то горячее, захотелось подойти к нему, прижаться, ласково провести рукой по щеке и чтобы он обнял сильной рукой, и так они помолчали бы немного, а там, глядишь, и полегчало бы ему. А потом она отвлекла бы его разговорами, и он хотя бы на время забыл про свое горе.

Отец… Не было в ее жизни этого слова. Не было сильных рук, подбрасывающих в воздух, не было колючей щеки, к которой хотелось прижаться, не было радостного пробуждения по выходным, когда папа дома и можно пробраться тихонько в комнату родителей и посмотреть на него, спящего, а потом пощекотать за нос и видеть, как он улыбается, не открывая глаз. Не было убегающей из-под колес нового велосипеда асфальтовой дорожки и спокойного голоса отца за спиной: «Ничего, дочка, все у тебя получится, только крути педали!» И самого велосипеда тоже не было – некому было сделать такой подарок.

Далеко в темном небе послышался гул самолета.

«Что-то я расклеилась, – очнулась Лера от несвоевременных мыслей, – встреча с генералом так на меня повлияла…»

Она нарочно пыталась не давать волю чувствам.

Самолет гудел ближе, в темном уже небе мелькнули огни.

– Я себе клятву дал – истреблять этих сволочей сколько смогу, – заговорил генерал, – и зелье их поганое изводить.

– А что это он про какого-то Аббаса кричал, – осторожно спросила Лера, – вы знаете, кто это?

Разговор следовало вести очень осторожно, как будто идешь по минному полю или, точнее, по болоту: шаг в сторону – и провалишься в зловонную жижу.

Генерал обернулся и поглядел на нее пристально, испытующе, однако Лера отлично умела скрывать свои мысли, никто не мог прочитать что-либо по ее глазам.

– Самая сволочь, – процедил генерал, – главный у них. Через него все наркотики идут. Ох, добраться бы до него – своими руками задушил бы!

Лера тут же подумала, что и она желает того же, что у нее с Аббасом свой собственный счет, ему нужно отомстить за Ритку, за Митьку, за Василия Шлыкова, погибшего в лесу на Карельском перешейке, и за свою изгаженную, изломанную, одинокую жизнь. Она тут же вспомнила слова старой цыганки, что у нее совершенно особенная судьба, что ее удел – одиночество и что в жизни своей она будет много страдать, но тем не менее все преодолеет и цели поставленной добьется. Так, может, и встреча с генералом Максимовым послана ей судьбой?

Гул самолета стих вдали, и вдруг погасли огни вокруг полигона. В наступившей темноте были видны темно-синее небо и желтая луна, не спеша выплывающая в ночную смену.

Вдруг луну заслонило что-то большое, послышался шорох, как от крыльев огромной птицы, волосы у Леры взметнуло ветром, и она поняла, что спускается никакая не птица, а парашютист. Генерал посмотрел на светящийся циферблат часов и пошевелил губами, что-то подсчитывая. Снова послышался шорох и приземлился второй парашютист. Глаза у Леры привыкли к темноте, она видела, как боец ловко освободился от парашюта и исчез, будто растворился в ночи.

Вокруг нее приземлялись фантастические фигуры в шлемах, лица их были закрыты очками, как у инопланетян. Лера поняла, что это приборы ночного видения.

Вот и последний приземлился. Генерал нахмурил брови, но Лера видела, что это только для порядка.

– Как тебе мои орлы? – довольным голосом спросил он.

– Здорово! – улыбнулась Лера.

Он вздохнул легко и обнял ее за плечи. Так они и дошли до его дома, и у Леры не хватило духу продолжать тяжелый разговор про наркотики, про смерть его сына и про то, откуда на старом снимке появился некий Юрий Затворов по кличке Затвор.

Спала она в гостиной на диване, и давно уже сон ее не был так крепок и безмятежен.

На следующее утро Фарид Айниулин шел по главной улице маленького городка, соседствующего с расположением части. В руке у него была банка фанты, на душе – радость. Он только что получил письмо от своей невесты Алии. Это письмо лежало у самого сердца, в нагрудном кармане форменной куртки.

Алия наконец согласилась на его долгие уговоры и обещала приехать к нему в часть. Так что можно назначить день свадьбы…

Будущее казалось Фариду если не безоблачным, то по крайней мере многообещающим. Конечно, он пока всего лишь лейтенант, но Александр Иванович тоже начинал с самых низов, а кто он теперь?

Генерал ценил бравого подтянутого лейтенанта, он обещал после свадьбы помочь молодым с жильем, а если Александр Иванович что-нибудь обещал, на это можно было твердо рассчитывать: свое слово генерал ценил на вес золота. И на свадьбу к своему адъютанту он непременно придет, а это такая честь для молодых!

На углу возле пивной толклись несколько парней из местных. При виде Фарида они неприязненно зашептались, но расступились, не сказав ни слова: смуглое лицо и южная внешность лейтенанта, несомненно, вызывали у них раздражение, но связываться с крепким плечистым десантником никому не хотелось, кое-кто из них в свое время уже отведал его тяжелых кулаков. Кроме того, парни были еще трезвыми и здраво оценивали свои возможности.

Фарид свернул за угол. До ворот части оставалось всего два квартала.

Вдруг из полуоткрытого подъезда хрущевской пятиэтажки донесся истошный женский крик.

Лейтенант насторожился, свернул с тротуара.

– Помогите! – снова донеслось из-за двери. В этом крике звучали боль, страх и слабая надежда.

Отбросив всякие сомнения, Фарид дернул на себя дверь и ворвался в подъезд.

Двое мрачных парней кавказского вида прижали к грязной стенке стройную девушку в светлом коротком плаще. Один держал ее за руки, второй нагло шарил по телу грубыми волосатыми лапами.

– Не рыпайся, сучка! – бормотал он, расстегивая одежду несчастной. – Вот увидишь, тебе понравится! Тебе очень понравится! А ну, прекрати вопить! Никто тебе не поможет!

– А ну, гад, убери руки от девушки! – крикнул Фарид и, не дожидаясь ответа, ударил насильника по ключице ребром ладони. Тот охнул, покачнулся, медленно развернулся к Фариду и шагнул вперед на подгибающихся ногах.

– Эт-то еще что за козел… – начал второй, отпустив девушку и приняв боевую стойку.

Фарид скользнул в сторону, сделал обманное движение правой рукой и резко ударил его левой в солнечное сплетение. Противник согнулся, издав резкий звук, как проколотый мяч. Лейтенант сцепил руки в замок, чтобы окончательно вывести бандита из строя классическим ударом по шее, но не успел это сделать.

Боковым зрением он заметил какое-то движение у себя за спиной, но не придал этому значения: позади него находилась только жертва насильников.

Поэтому он не увидел, как стройная девушка в светлом плаще вытащила из кармана короткую увесистую дубинку, налитый свинцом отрезок резиновой трубки, и, резко размахнувшись, ударила своего спасителя по затылку.

Фарид Айниулин, лейтенант воздушно-десантных войск, чемпион дивизии по рукопашному бою, удивленно охнул, попытался повернуться к неожиданному противнику, но в глазах у него потемнело, и он рухнул лицом на грязные заплеванные ступени.

В последний момент перед гаснущими глазами лейтенанта промелькнуло нежное лицо Алии.

– Прекратите шуметь, сволочи! – донесся из-за ближайшей двери хриплый заспанный голос. – Дайте поспать, мне в ночную смену выходить! А то сейчас милицию вызову!

– Спи, спи, дорогой! – отозвался один из «насильников», подхватив Фарида под мышки и оттаскивая его к входной двери. – Не надо милицию, зачем милицию?

– Быстро! – скомандовала девушка в светлом плаще. – У нас не больше десяти минут!

Она окинула своих несколько помятых подручных пренебрежительным взглядом и добавила:

– Ничего-то вы без меня не можете! Вдвоем с одним человеком справиться не могли!

Ее взгляд производил странное впечатление, потому что глаза у девушки были разные: левый голубой, а правый – карий. Но заметить это можно было только на близком расстоянии.

Бандиты придали Фариду вертикальное положение, открыли дверь и выволокли лейтенанта на улицу, поддерживая его, как пьяного. К подъезду моментально подкатил красный микроавтобус. Задние дверцы распахнулись, и бесчувственного десантника втолкнули внутрь. Все остальные участники операции вскочили следом и захлопнули за собой дверь.

Внутри автобуса, кроме водителя, находился еще один человек – молодой смуглый парень с немного растерянным лицом.

– Это ж надо! – проговорил один из бойцов, взглянув на этого парня и переведя взгляд на Фарида. – Сказали бы – не поверил!

– Некогда базарить! – оборвала его девица. – Работаем!

Она присела на корточки рядом с лейтенантом, расстегнула тому рукав, отогнула манжет и ввела под кожу иглу шприца.

– Пускай словит кайф напоследок! – усмехнулся один из подручных, потирая ушибленный Фаридом бок. – Ты дозу-то как следует подобрала? А то он мужик здоровый, ему много надо!

– Не волнуйся! – отмахнулась девица, вытаскивая шприц. – Доза такая, что лошадь и та загнется! Когда его найдут, никаких сомнений не будет, что загнулся от передоза! Если найдут, – уточнила она.

Фарид часто задышал, вытянулся, как струна, и вдруг обмяк. Лицо его посерело и осунулось, рот приоткрылся, в уголке его выступила белесая пена.

– Ну вот и все, – удовлетворенно проговорила девица, поднимаясь. – Ну, чего ждете? Давайте, переодевайте клиента! У нас осталось всего восемь минут!

Ее подручные быстро стащили с мертвого лейтенанта пятнистую камуфляжную форму. При этом из нагрудного кармана куртки выпало письмо со штемпелем Махачкалы. То самое письмо, в котором Алия обещала приехать к своему жениху.

– Переодевайся! – приказала девица смуглому парню, молча наблюдавшему за происходящим.

Исмаил что-то проговорил на своем языке.

Ему было не только страшно надевать одежду мертвого человека. Это было еще и унизительно, недостойно настоящего воина. Кроме всего прочего, этот человек был так похож на самого Исмаила, что в первый момент у того от удивления расширились глаза. Исмаил вспомнил сон, который видел в горной крепости. Сон, в котором тоже присутствовал человек, как две капли воды похожий на него. Тот человек во сне тоже умер… умер, бросившись в бездонную пропасть. Или это все же был сам Исмаил?

– Эй, не тормози! – Девица в светлом плаще ткнула Исмаила в бок. – Ты что, заснул? У нас совсем не осталось времени!

Он на мгновение прикрыл глаза, и тут же перед ним холодным светом вспыхнул ледяной взор Аль Джохара.

И в ту же секунду все сомнения исчезли. У него только одна цель, только одна задача: выполнить то, что приказал вождь, каид. Что бы это ни было.

Исмаил торопливо, не обращая внимания на нервную девицу, стащил свою одежду и натянул на себя аккуратную форму лейтенанта. Она пришлась ему впору, как будто на него была сшита. Впрочем, в этом не было ничего удивительного: ведь они с лейтенантом были похожи как две капли воды. Как родные братья.

Только лейтенант был мертв, а Исмаил жив.

Пока жив.

– Быстрее! – торопила его девица.

Чтобы сэкономить время, она опустилась перед ним на колени и зашнуровала один высокий десантный ботинок, пока Исмаил управлялся со вторым.

Наконец он был готов.

Выпрямившись, он поправил ремень, проверил широкий нож в кожаных ножнах. Тот самый нож, который он пустит в дело, когда придет главный момент. Тот самый нож, которым он перережет горло врагу Аль Джохара. А потом – себе. Но не раньше, чем убедится, что задание выполнено.

– Ох ни фига себе! – повторил смуглый бандит, осмотрев Исмаила. – Как будто мы его и не убивали! Лейтенант, как живой!

– Говорят – некогда базарить! – прошипела девица, открывая заднюю дверь микроавтобуса. – Помнишь свою роль?

– А как же! – осклабился бандит, выпрыгивая на тротуар. – Главное, чтобы этот джигит не облажался!

– Этот не облажается! – отозвалась девица. – Ты ведь знаешь, откуда он! Те, кто оттуда приходит, знают свое дело!

Она наклонилась, подняла смятый конверт с письмом и подала своему подручному.

Исмаил спрыгнул вслед за бандитом, огляделся по сторонам. Провожатый подставил ему свое плечо. Исмаил, вспомнив инструкцию, тяжело облокотился на спутника и поплелся к воротам части, заплетаясь ногами и что-то невнятно бормоча.

Перед самыми воротами его спутник остановился и окликнул дежурного:

– Эй, братан! Принимай своего лейтенанта! Видать, перебрал малость, я его с трудом до вас дотащил, а уж дальше сами с ним разбирайтесь! Тяжелый он, как слон!

– Фарид? – удивленно проговорил дежурный, выходя навстречу. – Что это с ним? Он же совсем не пьет! Он ведь мусульманин!

– А что – мусульмане не люди? – усмехнулся провожатый. – Видно, на радостях перебрал, от невесты письмо получил! – Он протянул дежурному смятый конверт. – Вот и развезло с непривычки! Если бы каждый день тренировался, другое дело!

Дежурный засунул конверт в нагрудный карман Фарида и повел пьяного лейтенанта за КПП. Подозвав проходившего мимо солдата, распорядился:

– Отведи Фарида в его комнату! Да смотри, чтоб Александру Ивановичу на глаза не попасться, а то сам знаешь, какой скандал будет!

Солдатик ловко подхватил пьяного и повел его в направлении офицерской казармы. При этом он едва слышно посмеивался: ну, Айниулин! Никогда капли в рот не брал, образцовый офицер, прямо икона! А оказалось – человек, как все! Ну это ж надо, как нажрался! Еле идет! Даже говорит не по-русски… ну да, он же откуда-то с юга, вот и перешел по пьяному делу на свой язык…

Исмаил действительно говорил на родном языке, потому что никакого другого не знал. Он просил прощения у молодого солдатика за то, что ему сейчас придется сделать.

Они свернули с главной дорожки в сторону офицерской казармы и оказались в закутке за штабным корпусом. Солдат решил провести здесь пьяного офицера, чтобы избежать нежелательной встречи с кем-нибудь из начальства. Особенно с самим генералом.

Сюда не выходило ни одно окно.

Значит, это нужно сделать здесь.

Исмаил рыгнул, пьяно покачнулся и схватил солдата за плечо.

– Ну что вы, что вы, товарищ лейтенант! – озабоченно проговорил тот, пытаясь высвободиться. – Совсем немножко осталось! Вон до того дома дойдем, а там уж ваша комната! Нам бы только на Александра Ивановича не наткнуться, а то бо-ольшие неприятности будут!

– Бо-ольшие неприятности, – повторил Исмаил слова незнакомого языка.

Он воровато огляделся и ткнул солдата большим пальцем в точку за ухом. Этот прием показали ему в последний день перед отправкой на операцию. Серьезно подготовить его не успели и научили хотя бы самому необходимому.

Конечно, надежнее было бы воспользоваться ножом, но Исмаил не хотел доставать нож прежде времени. Он хотел сделать этим ножом только главную работу. Ту, ради которой Аль Джохар прислал его в эту далекую страну. Ну, и еще то, что нужно будет сделать потом. Быстро от уха до уха перерезать собственное горло. Чтобы попасть в рай. В тот рай, который он краешком глаза видел в крепости Аль Джохара.

Солдатик ахнул и удивленными, округлившимися глазами уставился на неожиданно протрезвевшего лейтенанта.

«Что же вы, товарищ лейтенант…» – хотел он сказать укоризненно, но вместо этих слов только тоненькая струйка крови выступила у него на губах. Ноги солдата безвольно подогнулись, и он мягко сполз вдоль бетонной стены.

Исмаил наклонился над ним, прикоснулся пальцем к шее, как его научили, чтобы проверить пульс.

Пульса не было, значит, солдат мертв.

Он еще раз огляделся по сторонам, подтащил бездыханное тело к подвальному окошку, подцепил ногтем краешек створки, открыл окно и столкнул туда мертвого солдата. Секунду вглядывался в темноту подвала, но снова почувствовал ледяной взгляд Аль Джохара и выпрямился, чтобы завершить начатое дело.

Исмаил поспешно обошел здание штаба. Сверился с часами. Пока все шло точно по плану. У него оставалось полторы минуты. Опустив голову, направился к дверям.

Часовой перед входом в штаб скосил на него глаза, но узнал генеральского адъютанта и не шелохнулся. Исмаил прошел мимо него уверенной, торопливой походкой, снова озабоченно взглянув на часы. Оставалось сорок пять секунд. Часовой расценил этот жест как то, что лейтенант спешит к шефу. Тоже полезно. Спешащего человека никто не станет задерживать пустыми разговорами.

Поднимаясь по лестнице, Исмаил нос к носу столкнулся с молодым веснушчатым капитаном, вскинул руку в приветствии, как учил его инструктор в замке. Капитан о чем-то его спросил. Исмаил махнул рукой и показал на часы. Капитан взглянул удивленно, но ничего не сказал. Наверное, вышло невпопад, но ничего страшного, спишет на озабоченность и спешку.

На верхней площадке лестницы остановился, перевел дыхание. Собрался, сконцентрировал энергию, как учил тот же инструктор. Скосил глаза на часы. Оставалось десять секунд.

Но дверь кабинета открылась чуть раньше.

На пороге возник рослый, массивный мужчина лет пятидесяти с бугристым лысым черепом. Тот самый человек, чью фотографию так долго разглядывал Исмаил.

Враг. Цель, к которой он летел через половину мира, как легкая оперенная стрела, выпущенная из лука Аль Джохара. Тот, за кем он пришел сегодня, как ангел смерти Азраил.

Мужчина заканчивал разговор с высоким офицером, что-то ему выговаривал, когда увидел перед собой на площадке молодого смуглого лейтенанта.

– Фарид, что тебе? – проговорил он вопросительно, и вдруг в лице его что-то неуловимо изменилось. – Фарид?

Он попятился, не сводя с Исмаила удивленных глаз.

В этих глазах появилось что-то новое, что-то такое, чего прежде Исмаилу не приходилось видеть. Видимо, такое выражение появляется в глазах человека, когда он понимает, что за ним пришла смерть. Он хотел еще что-то сказать, но передумал. Видимо, понял, что с ангелом смерти не договоришься, не сторгуешься. Крупное, властное лицо привыкшего командовать человека выцвело, посерело, как море в пасмурный осенний день.

Исмаил глубоко вдохнул, как учил его инструктор, и молниеносным движением выхватил из кожаных ножен широкий, отточенный как бритва нож.

Вдох, выдох, стремительный бросок вперед, удар – так учил его инструктор. Конечно, у него было очень мало времени на подготовку, поэтому его учили только самому необходимому, тому, без чего не обойтись.

Вдох… Исмаил начал выдыхать, чтобы вместе с выдохом сделать бросок вперед и нанести врагу Аль Джохара единственный смертоносный удар.

И вдруг рядом с помертвевшим лицом врага, над его левым плечом, он увидел другое лицо – светлое, решительное, страшное. На этом лице царили глаза…

Это невозможно! Только одни такие глаза существуют под луной!

Только у одного из миллиардов жителей земли были такие прозрачные, такие холодные как январский лед глаза, глаза, полные власти и могущества! Только у Великого Безумца, у Аль Джохара, похитившего душу Исмаила, сделавшего молодого крестьянина послушной куклой, марионеткой в своих руках!

Как тогда, в горной крепости, сердце молодого горца словно сковало январским льдом. У него перехватило дыхание, словно он внезапно прыгнул в студеную воду горной реки. Исмаил пытался продолжить начатое дело, довести его до конца, но не мог нанести смертельный удар, не мог шевельнуть рукой, не мог даже вздохнуть, потому что ледяные глаза держали его железной хваткой.

В это время окружавшие их люди опомнились, набросились на Исмаила, повалили его на пол лестничной площадки, скрутили ему руки. Он даже не сопротивлялся – он все еще был во власти холодных, льдисто-голубых глаз.

– Фарид, ты что, дури накурился? – спрашивал связанного человека высокий офицер, тот самый, с которым разговаривал генерал, выходя из своего кабинета.

– Это не Фарид, разве ты не видишь? – остановил его Максимов, внимательно разглядывая лицо несостоявшегося убийцы.

Потом он повернулся к Лере и севшим от волнения голосом проговорил:

– Спасибо тебе, дочка! Не знаю, как ты это сделала, но – спасибо!

Лера пожала плечами и наконец отвела взгляд от лица связанного человека.

И только тогда он истерично, мучительно закричал на незнакомом языке.

Он все испортил! Он предал своего вождя, своего каида! Ему нет прощения! И что хуже всего – он даже не может убить себя!

Лера незаметно перевела дух. Сердце билось, как пойманная птица. Она с трудом осознала, что же случилось. На генерала Максимова покушался какой-то тип, ужасно похожий на лейтенанта Айниулина. С этим ясно, это поняли все. Но что произошло с ней, Лерой? И раньше она умела взглядом останавливать разбушевавшегося отчима или пьяных парней на улице. С детства не боялась ходить одна, да еще и братишку охраняла. Цыганка Шоша вполне серьезно утверждала, что Лера может останавливать бешено несущихся лошадей. Некоторые цыганки это умеют, причем никто их этому не учит, это передается по наследству по женской линии.

Но чтобы остановить убийцу, да еще такого… запрограммированного, что ли… Настоящий зомби. Такого она от себя не ожидала.

Захотелось узнать этого человека, вновь ощутить свою власть над ним. Кроме того, хорошо бы выяснить, кто его послал. Хотя она и так знала, что тут не обошлось без Аббаса.

– Что делать с… этим? – спросил высокий офицер, когда крик неудачливого убийцы затих и в помещении штаба наступила напряженная тишина.

Генерал задумался, собрав в складки мощный выпуклый лоб. Он хотел уже отдать какое-то распоряжение, как вдруг Лера шагнула к нему, приложив палец к губам, и что-то быстро зашептала.

Через несколько минут из дверей штаба вынесли носилки, на которых лежало покрытое простыней тяжелое тело. Двое молодых солдат из санчасти с видимым трудом управлялись со своей ношей. Лица у них были испуганные и растерянные, как будто помимо своей воли они оказались посвящены в важную и опасную тайну. Рядом с носилками шли высокий офицер с погонами капитана и такая же высокая девушка с длинными белыми волосами. Оба они выглядели так, как будто только что потеряли самого близкого человека. Прозрачные бледно-голубые глаза девушки были полны слез, отчего стали еще прозрачнее. Волевое лицо капитана было покрыто красными пятнами. Видно было, что он с трудом сохраняет мужественную сдержанность. Носилки внесли в двери санчасти, возле которых тут же выставили часового.

Через полчаса по части пошел страшный слух.

Просочился этот слух через тех самых солдат медсанчасти.

Говорили, что адъютант генерала лейтенант Фарид Айниулин сошел с ума, с ножом набросился на Батю (так называла Максимова вся дивизия) и убил его на месте.

Айниулин сидит под арестом в помещении штаба, похороны Бати состоятся в ближайшие дни.

Передавали этот слух шепотом, с глазу на глаз, но тем не менее через час в дивизии не было ни одного человека, который не знал бы о страшном происшествии.

Симпатичная стройная девушка в светлом кашемировом пальто вошла в небольшое кафе на главной улице соседнего с частью городка и бросила взгляд на витрину с пирожными. Девушка была такая молодая и привлекательная, что у барменши Юлии стремительно испортилось настроение. Единственным недостатком во внешности посетительницы были глаза разного цвета – левый голубой, а правый карий. Но это можно было заметить только с очень близкого расстояния.

– Ну что – будем что-нибудь заказывать? – проговорила Юлия с привычной дозой неприязни. – У нас здесь не музей шоколада, просто так разглядывать продукцию не положено!

Разноглазая девица хотела достойно ответить хамоватой барменше, так что вполне могла завязаться оживленная дискуссия, но в эту секунду дверь кафе с грохотом распахнулась, и к стойке прорвалась дебелая особа не первой молодости. Обильные телеса ее были затянуты в светлое платье, усеянное таким количеством алых маков, что обладательницу платья вполне можно было привлечь за незаконное изготовление опиумного сырья. Поверх платья было накинуто ярко-красное пальто, которое явно было лишним. Чувствовалось, что, несмотря на прохладную осеннюю погоду, дебелая особа пышет жаром от едва сдерживаемых эмоций. Выставленная больше чем позволяли приличия бело-розовая плоть, румяные щеки и рыже-каштановые волосы выдавали в ней, выражаясь по-старому, работницу общественного питания, а проще – буфетчицу или барменшу.

В данный момент особа была во власти сильнейших чувств. Ее круглые щеки были не просто румяными, они были покрыты неровными красными пятнами, рыже-каштановые локоны растрепались, в довершение всего по лицу растеклись черные пятна туши.

– Валюха, что с тобой?! – воскликнула барменша Юлия, всплеснув руками и совершенно забыв о разноглазой посетительнице.

– Уби-или! – простонала Валентина и разразилась рыданиями. Все ее тело затряслось, а объемистый бюст, обтянутый маковым платьем, заколыхался, как малиновое желе.

– Ой! – Юлия округлила глаза и прижала руки к щекам. – Ужас какой! Что же это творится! Это ж полный беспредел! А кого убили-то?

– Как – кого? – Валентина на мгновение прекратила рыдать и уставилась на несообразительную подругу. – Генерала моего убили, Александра Ивановича-а!

Произнеся вслух эти страшные слова, она снова зашлась рыданиями.

– Ой! – снова, с еще большим чувством воскликнула Юлия. – Это ж если даже таких людей убивают, так как же простым-то жить? Это ж я теперь и на улицу не выйду!

– А я-то надеялась… – всхлипывала Валентина, размазывая по щекам тушь, перемешанную со слезами. – А я-то мечтала… думала, генеральшей стану… шубу норковую куплю… босоножки из этого… из бутика… за тридцать тысяч…

Юлия неодобрительно покосилась на приятельницу. Та еще недавно чересчур много о себе воображала, постоянно разглагольствовала о своем блестящем будущем, поэтому не могла рассчитывать на настоящее сочувствие. Чересчур смелые планы никогда не доводят до добра. Однако Юлия была все же девушкой доброй, она обняла подругу левой рукой, правой включив кофеварку, и проговорила как могла мягче:

– Ну, не убивайся так! Один, что ли, генерал на свете? Вместо этого нового пришлют, а ты – вот она, ты уже тут, и все при тебе! И внешность, и фигура, и этот… как его… менталитет!

Юлия была девушкой не то чтобы умной, но дальновидной, а посему училась на заочном отделении Экономического института, рассудив, что не век же барменшей куковать. Она чувствовала себя на голову выше неученых подруг и любила иногда ввернуть в разговоре умное слово.

– Ага, нового! – прорыдала Валентина с новой силой. – А вдруг он противный какой? А вдруг… вдруг он женатый? Неженатого генерала сейчас попробуй найди!

– А кто ж его убил-то? – Юлия спохватилась, что не успела выяснить подробности сенсационного происшествия.

– Адъютант его убил! – взволнованно зашептала Валентина, оглядевшись по сторонам. – Да ты же его знаешь! Черный этот… Фарид, лейтенант! Александра Ивановича зарезал, а потом сам зарезался! Прямо насмерть!

– Ну надо же! – снова изумилась барменша. – А ведь такой симпатичный был, непьющий…

– Непьющий! – передразнила подругу Валентина. – Непьющий-то это, может, и непьющий, а только говорят, что дурью он то ли накурился, то ли накололся, вот и сошел с катушек!

– Ну надо же! – повторила Юлия.

– Только ты… это… никому! – предупредила Валентина. – С меня подписку взяли о неразглашении! Это я только тебе, как подруге…

– Ну само собой! – Юлия округлила честные глаза, предвкушая, как расскажет о потрясающем происшествии официантке из «Акульего плавника» Майке по прозвищу Балаболка.

Разноглазая девица, которая на протяжении этого волнующего разговора молча стояла возле стойки, притушила довольный блеск глаз, тихонько отступила в сторону и выскользнула из кафе. Она услышала все, что ей было нужно.

Оказавшись на улице, она села на водительское сиденье припаркованной неподалеку от кафе «хонды», достала мобильный телефон, откинула крышку и набрала номер.

Услышав знакомый голос, инстинктивно перешла на полушепот и доложила:

– Шеф, полный порядок! Операция «Летний снег» завершена! Все по плану, инструмент возмездия уничтожен!

Аббас довольно ухмыльнулся, выключил мобильный телефон, вынул из него сим-карту и раздавил каблуком. Операция прошла успешно, но его ничто не должно было с ней связывать.

В это мгновение дверь его кабинета приоткрылась, в проеме появилось смуглое, покрытое шрамами лицо его правой руки, преданного и безжалостного Амира.

– Ну, что еще? – спросил Аббас для порядка строго: он знал, что Амир не станет беспокоить его по пустякам.

– Аббас, в том самом месте оживление!

– В каком? – переспросил Аббас, хотя уже все понял.

– Там, возле линии Маннергейма! Новый наблюдатель передал сигнал тревоги!

– Вот как. – Аббас плотоядно ухмыльнулся и поднялся из-за стола. – Хорошие новости всегда приходят парами! Плохие, правда, тоже, но сегодня – не тот случай! Распорядись, чтобы опергруппа на джипе немедленно выехала туда.

– Уже приказал, – кивнул Амир.

– А мы с тобой полетим на вертолете. Чтобы успеть к самому интересному.

Заметив, что Амир немного замешкался, Аббас повысил голос:

– Там мне нужно быть самому. Слишком большие деньги замешаны!

– Аббас, не слишком ли это рискованно? – проговорил Амир. – Может быть, это ловушка? Ты не должен рисковать собой! Если хочешь, я прослежу…

– Слишком большие деньги! – подозрительным тоном повторил Аббас. Он, безусловно, доверял Амиру, доверял почти как себе самому… но у каждого человека есть цена, а когда задействованы такие огромные деньги… да и вообще, он доверял Амиру как себе самому, а сам он был способен на любое предательство! Чтобы у Амира не осталось неприятного осадка, он добавил: – Самое важное… мне только что сообщили, что «Летний снег» прошел успешно. Максимов угомонился. Так что можешь не беспокоиться, им сейчас не до нас!

– Точно? – переспросил Амир, и на его смуглом лице появилась неумелая торжествующая улыбка. Он так редко улыбался, что даже почувствовал боль в покрытой шрамами коже. Казалось, как разбитый и кое-как склеенный кувшин, его лицо может расколоться от этой улыбки на сотни кусков.

– Точно, точно! Точнее не бывает, Пантера доложила! – порадовал партнера Аббас.

Сам он находился в приподнятом настроении. События развивались отлично. Наконец он избавился от генерала Максимова, который в последнее время очень его беспокоил. Этот генерал возомнил, что он может справиться с ним, с Аббасом. И действительно за последние несколько месяцев он сумел здорово подпортить ему жизнь. Он вылавливал дилеров без всякой пощады, на территории дивизии и соседнего городка было все чисто, ибо проклятый генерал не конфисковывал товар, а уничтожал его прямо на месте – спускал в унитаз или развеивал по ветру. Он не хотел присвоить себе ни товар, ни каналы сбыта, генерал хотел, по его собственному выражению, «извести эту нечисть» и преуспел в этом. Аббасу пришлось заплатить много денег, чтобы избавиться от генерала.

Кроме того, дошли слухи, что генерал откуда-то выкопал ту самую девчонку, за которой люди Аббаса гонялись вот уже полтора месяца, которая сумела украсть у него шесть килограммов героина и убить двоих его людей. Во Владимире ее едва не поймали люди подполковника Комова, но проклятые цыгане помогли ей бежать. Аббасу вернули товар и деньги, так что формально он не мог преследовать цыган. Девчонка была нужна ему как воздух, только она знала, где лежит груз наркотиков, который пропал в прошлом году, но Аббас не терял надежды его найти.

– Неправильно говоришь, дочка. – Генерал Максимов, который вовсе не собирался умирать, сидел сейчас у себя в квартире и делал вид, что его там нету. – Неправильно рассуждаешь! Как ты могла подумать, что я тебя одну на такое дело пущу? Ведь сама говорила, что в прошлый раз, когда ездила тот груз искать, едва живой ушла! Так что понимать должна, как там опасно!

– Так что – бросить все там? – возражала Лера.

– Зачем бросить? Взвод пошлю, два бэтээра…

– Ага, вы еще целую дивизию под ружье поставьте! – возмутилась Лера. – Тогда не то что область – вся страна узнает, что генерал Максимов наркотики вывозит! И Аббас побоится сунуться! А нам нужно его взять!

– Это точно, – нехотя согласился генерал, – случай подходящий. Вот скажи мне – отчего это я тебя слушаюсь во всем?

– Ну не во всем, – улыбнулась Лера, – я же не подсказываю вам, как учения проводить. Или как с Москвой разговаривать. А в этом деле я соображаю.

– Уж это точно, – вздохнул генерал, сдаваясь, – нужно с этим мерзавцем поквитаться, еще и за Юрку Затворова отомстить. Смелый был мужик, очень мне помогал. Тот чемодан с героином он перехватил по наводке. И все бы обошлось, да выдали его Аббасу. А мои ребята чуть не успели, вот человек и погиб…

Лера отвернулась, вспомнив бой на шоссе и то, как везла она умирающего Затвора в машине, пахнущей кровью и смертью.

Машина миновала покосившийся бревенчатый домик с неказистой дощатой пристройкой, одиноко стоящий в лесу в паре километров от небольшого поселка Тереярви. Проезжая мимо хутора, Лера внимательно присмотрелась к нему. Прошлый раз здесь крутился подозрительный мужик, который навел на них людей Аббаса. Из-за этого погибли Митька и Василий Шлыков… правда, в итоге и сам наблюдатель поплатился жизнью…

На этот раз на участке возле дома никого не было видно, и вообще хутор выглядел нежилым, запущенным. Но в одном из окон дома что-то блеснуло. Бинокль? Оптический прицел?

Она перевела дыхание. Оставалось надеяться, что все рассчитано правильно.

– Куда теперь? – поинтересовался мужчина за рулем.

Только высокий рост и широкие плечи выдавали в нем офицера десантных войск, капитана из дивизии Максимова.

– Вон, дорога идет влево через лес!

– Это называется дорога? – Капитан покачал головой. – Это тракторная колея…

– Ну и у нас не «порше», – усмехнулась Лера. – На «козлике» мы тут проезжали, значит, и на этой «Ниве» должны проехать!

Капитан с трудом преодолел разбитую опушку и поехал по глубокой колее.

К счастью, затяжных дождей еще не было, и почва, песчаная, как везде в Карелии, была сухой. «Нива» бодро двигалась по колее, Лера внимательно оглядывалась по сторонам. Где-то здесь должно было появиться лесное озеро…

Лес впереди них расступился, и открылась просека – свежие пеньки, груды бревен… ну да, прошлый раз они здесь тоже проезжали! А дальше, за просекой, как раз и будет то озеро!

Капитан, закусив в углу рта незажженную сигарету, лавировал между пнями. Наконец впереди темным зеркалом появилось круглое лесное озеро. Деревья подходили к самому берегу, высокая сосна купалась корнями в темной торфяной воде.

Машина свернула направо вдоль берега, но очень скоро даже то подобие дороги, по которому они ехали, закончилось. Впереди по курсу была только узенькая полузаросшая тропинка, неуклонно забирающая в гору.

– Все, приехали! – проговорил капитан, глуша мотор. – Дальше только пешком!

– Приехали, – отозвалась Лера. – Боюсь, что пешком тоже не получится. У нас гости.

Теперь и капитан расслышал звук приближающегося сзади автомобильного мотора.

Он переглянулся с Лерой, вытащил из-под сиденья короткий автомат и открыл дверцу со своей стороны.

Звук мотора раздавался все ближе, и наконец из перелеска показался черный джип.

– Будь осторожен! – проговорила Лера.

Капитан кивнул, проверил магазин автомата и выпрыгнул на песчаный пригорок.

Джип затормозил, его дверцы одновременно распахнулись, из машины, пригибаясь, выскочили четверо бойцов. Капитан отполз к огромному валуну, спрятался за ним и выпустил в сторону джипа короткую очередь.

Бойцы Аббаса ответили несколькими очередями. Сверху посыпались срезанные пулями сосновые ветки. Судя по всему, бандиты стреляли над головами – у них был приказ не убивать Леру и ее спутника, но только не позволять им уйти и вообще лишить свободы передвижения, взять их в клещи.

Как бы подтверждая эти соображения, один из бандитов, судя по всему, старший группы, приподнялся и прокричал с заметным южным акцентом:

– Сдавайся, слышишь? Мы тебя не тронем!

Вместо ответа капитан выпустил из своего автомата еще одну очередь.

– Сдавайся! – повторил бандит. – Все равно не уйдешь!

Лера вглядывалась в берег озера.

Судя по всему, среди приехавших на джипе Аббаса не было, да он и не смог бы так быстро доехать на машине. Неужели ее расчет оказался неверным?

Выстрелы ненадолго прекратились, и в лесу наступила та удивительная тишина, какая бывает только осенью, когда не поют птицы и даже вековые деревья не переговариваются между собой, поскрипывая сучьями.

И вдруг в этой тишине послышался приближающийся гул.

Лера напряженно прислушалась. Гул доносился откуда-то сверху, становился все громче, все отчетливее…

Зашевелились, словно разбуженные ветром, верхушки деревьев, и наконец над ними показался силуэт вертолета.

Чуть наклонившись набок, верткая винтокрылая машина проскользнула над краем озера, выпрямилась и зависла над Лериной машиной.

Дверца вертолета приоткрылась, в проеме появился ствол пулемета и выпустил очередь по кустам в двух шагах от машины. Поднялась тяжелая горькая гарь, посыпались ветки и листья.

– Выходите с поднятыми руками! – прогремел, перекрывая рев мотора, усиленный мегафоном голос. – Жду пятнадцать секунд! Потом начинаю стрелять на поражение!

Лера закусила губу, схватилась за рукоятку пистолета.

Впрочем, что может пистолет против тяжелого пулемета?

Она вышла из машины, сделала несколько шагов в сторону джипа и остановилась. Рев вертолета оглушал ее, поднимаемый лопастями ветер шевелил белые волосы, заставлял пригибаться.

– Пушку брось! – прокричал, перекрывая рев мотора, старший группы боевиков, занимавших позицию вокруг джипа. – Руки за голову!

Лера бросила бесполезный пистолет, оттолкнула его ногой, закинула сложенные руки за затылок.

– Где второй? В машине было двое! – выкрикнул боевик, настороженно выглянув из-за прикрытия.

Лера пожала плечами.

Впрочем, уже несколько минут из-за валуна, где прятался капитан, не доносилось ни звука.

Тогда двое бандитов, прикрывая друг друга, короткими перебежками подобрались к огромному камню.

– Зажмурился! – донесся из-за валуна довольный голос.

Один из бандитов толкнул тело офицера ногой, и оно выкатилось из-за укрытия, прокатилось несколько метров по усыпанному хвоей склону и замерло возле ног Леры.

Капитан лежал на песчаном откосе, разметавшись, как во сне. Куртка на его груди была залита красным, светлые волосы тоже потемнели от крови.

– Чисто! – проговорил боевик, выходя из-за валуна.

– Девку проверь! – приказал ему бригадир, поднявшись во весь рост.

Бандит подошел к Лере, окинул ее наглым похотливым взглядом, обдал дыханием – смесь чеснока, дешевого курева и еще чего-то сладковатого, отвратительного.

– Ну что, беленькая, – проговорил он, шаря по Лериному телу грубыми жадными руками. – Скоро мы с тобой позабавимся как следует! Сперва Аббас от тебя узнает, что ему нужно, а потом отдаст нам!

Аббас. Значит, он здесь. Прилетел на этом вертолете и сейчас следит за ней в перекрестие оптического прицела.

– Жду не дождусь! – процедила Лера в лицо боевика и уставилась прямо в его глаза своим ледяным взглядом.

Он невольно вздрогнул, нервно облизнул пересохшие губы и на шаг отступил. Стараясь не показать остальным свое смущение, обернулся, выкрикнул:

– Все чисто!

Бригадир кивнул и подал знак вертолету.

Машина немного снизилась, из кабины вылетел гибкий трап и закачался в метре над землей. На верхних ступеньках лестницы показался коренастый толстый человек с густой черной бородой.

Лера запрокинула голову и прищурилась от яркого солнца.

Она впервые видела знаменитого Аббаса, того человека, который превратил ее жизнь в ад, того, на чьем счету столько смертей близких ей людей…

Ледяные глаза девушки наполнились испепеляющей ненавистью. Если бы она могла убивать взглядом! Тогда Аббас не прожил бы и нескольких секунд!

Аббас спустился по трапу, спрыгнул на землю. Тяжелое массивное тело было сильным и подвижным.

Пройдя несколько метров, отделявшие его от девушки, остановился перед ней, вскинул бороду и проговорил хриплым, внушительным голосом уверенного в себе человека:

– Вот это удача! Одним махом и груз получу, и тебя! Сегодня у меня хороший день!

– Не торопись с выводами, – процедила Лера, глядя прямо в глаза главарю банды. – День не кончился, солнце еще высоко! Меня-то ты, может, и поймал, а вот груз тебе вряд ли достанется!

– Ты меня сама к нему приведешь! – процедил Аббас.

– И не надейся! – Лера вложила в свой взгляд всю ненависть, все презрение, которое чувствовала к этому человеку, построившему на чужой смерти свой кровавый бизнес.

Аббас не отводил от нее взгляда и, кажется, даже не мигал. Так они стояли друг против друга, меряясь взглядами. Казалось, время остановилось.

Наконец мужчина отвел глаза, недовольно произнес:

– Ведьма! Эти глаза… ну ничего, ты у меня сейчас заговоришь! У меня такие специалисты есть – кому угодно язык развяжут!

– Не торопись, Аббас! – неожиданно громко выкрикнула Лера, словно обращалась не к бородатому бандиту, а к кому-то другому.

И этот другой ее услышал.

В багажнике машины, на которой приехали Лера и капитан, лежал, скорчившись в позе нерожденного младенца, молодой крестьянин из далекой горной страны. Всю дорогу он лежал неподвижно, не чувствуя духоты и неудобства, не ощущая резких толчков и ударов на неровной ухабистой дороге.

Исмаил давно уже превратился из человека в марионетку, в зомби, в послушного исполнителя чужой воли. И теперь он только ждал, ждал, когда наступит его минута, когда прозвучит имя, которое включит заложенную в него программу. Имя человека, который лишил его всего, который заплатил за то, чтобы его превратили в орудие убийства.

Он прибыл сюда с далекого юга с другой целью, с другой программой. Но здесь он столкнулся с женщиной, обладающей такой же удивительной властью, как великий Аль Джохар, как тот, кто послал его на это задание. С женщиной, чьи глаза были холодны, как лед, и могущественны, как сама смерть. И она смогла перехватить его, как летящую в цель стрелу, и направить на другую мишень.

Теперь он ждал, когда прозвучит имя, которое сработает как детонатор.

И это имя прозвучало.

Аббас!

Исмаил откинул крышку багажника – она предусмотрительно не была заперта, – выскочил из железного плена, словно выброшенный пружиной, перекатился по песчаному склону, вскочил на ноги и бросился к тому человеку, который навеки отпечатался в его памяти…

Аббас изумленно повернулся на звук. Его бойцы вскинули оружие. Но все они двигались поразительно медленно, как будто их движениям мешала вода или что-то еще более плотное.

В действительности это Исмаил двигался с немыслимой для обычного человека скоростью – заложенная в него программа подключила тайные способности человеческого организма, превратив молодого крестьянина в совершенное орудие убийства.

Он бросился на Аббаса, как тигр бросается на замешкавшуюся антилопу, в прыжке вытаскивая из кожаных ножен широкий, острый как бритва нож. Аббас открыл рот, чтобы что-то крикнуть. Может быть, он хотел возмущенно сообщить исполнителю, что тот ошибся, перепутал мишень, что он, Аббас, не объект, а заказчик…

Но сделать этого он не успел, потому что Исмаил схватил его левой рукой за волосы, оттянув голову назад, открыв горло, и в ту же секунду широкий нож полоснул по этому горлу, и на рубашку Аббаса хлынуло темно-красное…

Ноги Аббаса подкосились, и он рухнул на землю, увлекая за собой своего убийцу.

Его бойцы наконец опомнились, направили на Исмаила оружие… но боялись стрелять, потому что киллер лежал на земле, обхватив Аббаса, и любая направленная в него пуля могла попасть в их всесильного главаря. Хотя Аббас уже наверняка был мертв, но бандиты все еще не решались стрелять в него.

Они бросились к двум лежащим на земле телам, чтобы разъединить их, попытаться помочь своему боссу и расправиться с киллером.

Исмаил смотрел в чужое, бледное, удивительно далекое небо.

Он выполнил свою программу, сделал то, что приказала ему высокая женщина с ледяными глазами, и могучая рука разжалась, отпустив его сердце. Где он? Что он здесь делает? Увидит ли когда-нибудь горячее, яркое, близкое небо своих гор?

Ах да! Ведь тогда, первый раз, в горном замке, ему дали еще один приказ. Как только будет убита мишень, он должен поставить точку и в своей собственной жизни! И тогда нищий пастух из горной деревни перенесется в тот рай, краешек которого ему удалось увидеть там, в крепости Аль Джохара!

Исмаил прошептал несколько слов на родном языке, которого здесь никто не понимал, и вонзил в свое сердце широкий нож, красный от крови Аббаса.

Его взгляд помутнел.

Перед ним засиял тенистый сад, журчащие ручейки и фонтаны, цветущие розовые кусты, в его ушах зазвучала чарующая музыка и вдвойне чарующий смех прячущихся в тенистых уголках сада райских гурий…

– Сволочь! – прорычал охранник Аббаса, первым добежавший до киллера. Он оторвал его от своего хозяина, швырнул на землю и разрядил в безжизненное тело полную обойму. Следом подоспели остальные бойцы, они столпились вокруг двух мертвых тел и замолчали, пытаясь осознать происшедшее.

При этом, разумеется, все забыли про Леру и тем более про убитого офицера.

Воспользовавшись этим, Лера отскочила в сторону, пригнулась, подхватила с земли свой пистолет, сняла его с предохранителя. В ту же секунду капитан, только что не подававший признаков жизни, вскочил на ноги, как подброшенный пружиной, и выдернул из-под бронежилета, обрызганного сверху искусственной кровью, легкий десантный автомат.

Кто-то из бандитов, почувствовав неладное, обернулся и тут же был скошен короткой очередью.

Лера и капитан зигзагами метнулись к лесу, пока пулеметчик с вертолета не сообразил, что происходит, и не развернул на них ствол своего пулемета.

И в то же мгновение одновременно с двух сторон донесся ровный, мощный гул приближающихся моторов.

Над верхушками деревьев показались могучие бронированные тела двух боевых вертолетов.

Винтокрылая машина, доставившая Аббаса, рванулась вверх, накренилась, пытаясь уйти, но один из темно-зеленых вертолетов выпустил из-под корпуса ракету, и хрупкая металлическая стрекоза мгновенно превратилась в сноп пламени. А с боевых машин на тонких нитях спусковых тросов уже соскальзывали десантники в пятнистых камуфляжных комбинезонах.

– Всем стоять! – прогремел с неба властный голос, усиленный мегафоном. – Оружие на землю!

Боевики покойного Аббаса заметались, кто-то бросился к лесу, но дорогу им отсекли десантники, и через несколько минут все было кончено. Обезоруженные бандиты сгрудились посреди поляны с поднятыми руками, несколько солдат держали их на мушке.

Один из вертолетов снизился, завис прямо над поляной, и из него на таком же тросе, как рядовые десантники, спустился пятидесятилетний человек высокого роста в камуфляжном комбинезоне, с массивной, бугристой головой.

Ступив на твердую землю, генерал Максимов первым делом подошел к Лере, озабоченно взглянул на нее:

– Цела, дочка? Вижу, что цела… вся в отца! Тоже в огне не горишь, в воде не тонешь!

Затем он повернулся к капитану, пожал ему руку:

– Молодец! Отлично провел операцию! А что это – на шее своя кровь?

– Да ерунда, – отмахнулся офицер. – Чуток задело, царапина!

– Все равно, подойди к санитарам, пускай обработают!

Только после этого генерал подошел к трупу Аббаса.

Ткнув его носком сапога, с презрением проговорил:

– Вот ты какой! Столько зла принес – и что получил в итоге? Нож от человека, которого сам же нанял!

– Думаете, на этом все закончено? – проговорила Лера, неслышно подойдя и встав рядом с генералом. – На место этого Аббаса уже завтра встанет другой такой же. А может, и еще более жестокий.

– И с ним мы также разберемся! – Генерал сжал кулаки, на лбу у него набухла синяя вена.

– И каждый раз будет появляться новый! Знаете, как в сказке – у дракона всегда вырастала новая голова!

– И что же делать? Опустить руки? Позволить им убивать таких мальчишек, как мой сын и твой брат?

– Дракона нужно поразить в самое сердце! Нужно победить всю эту страшную систему. Представляете, сколько людей работает на таких, как Аббас? Это десятки тысяч крестьян в афганских, таджикских, белуджистанских горных долинах, которые выращивают на своих делянках опиумный мак, это тысячи контрабандистов, доставляющих сырой опиум в подпольные лаборатории, это химики, перерабатывающие его в героин, это курьеры – водители машин и проводники поездов, это двуногие крысы, шныряющие возле школ и воинских частей… все эти люди днем и ночью работают, создавая смертоносные ручейки, которые сливаются в белые реки и снова растекаются по всей стране, сея смерть и несчастья…

– Что же – опустить руки? Сдаться? – проговорил Александр Иванович, исподлобья взглянув на девушку.

– Нет, нужно бороться. Если этот поток нельзя остановить – нужно попытаться управлять им, взять его в свои руки и направить в другую сторону… и пока, для начала – что вы собираетесь делать с тем грузом, о котором я вам говорила?

– Взорвать к чертовой матери! – прорычал генерал, сжав кулаки.

– Думаю, что вы торопитесь… такой груз – это огромные деньги, а значит – огромная власть. Его нужно не уничтожить, а использовать в своих целях. Для борьбы с тем же многоголовым драконом, одну голову которого мы сегодня отрубили.

– Не дело это, – нахмурился генерал, – грязными методами чистое дело не сделаешь! Самая благородная цель не оправдывает любые средства!

– Мы еще поговорим об этом, – твердо ответила Лера и поглядела на него в упор ледяными глазами.

Content

Александрова, Наталья
Возвращение снежной королевы