Одри Лилиан Баркер

Под водой

Ныряя в реку, Питер Хьюм неизменно чувствовал, что входит в нечто для себя родное. Бурая вода никогда не смущала его; даже первое ощущение холодка на коже отличалось странной мягкостью, точно снег; все, что стесняло душу, держа ее в напряжении, распускалось, наполняясь влагой.

Речка была спокойная; она текла, зарывшись в расщелину меж отвесных берегов под навесом деревьев. Какое-то тяготение к тайне заставляло ее продолжать свое дело и, потихоньку размывая почву, с упорством отшельника устраивать себе более глубокое и темное ложе. Цвета здесь были совсем не похожи на яркие, зеркальные краски реки. Карнавальный пурпур вербейника, сочная желтизна крестовника, красная смолевка — все казалось погасшим; их смягченные, почти приглушенные тона вносили свою дань, не делая берег реки наряднее. Вокруг попадавшихся местами водоворотов до позднего вечера прыгали и плясали горошинами яркие солнечные блики, а потом единственное, что оставалось от их энергии, это редкий молочный туман.

Питер не мог часто оставаться там так подолгу — надо было идти домой ужинать, а то начнутся расспросы. Во всяком случае, плавать в реке ему не разрешалось, поговаривали, что это опасно, потому что под водой торчали корни деревьев. О них Питер знал все; они создавали необходимый риск, делавший реку идеальным местом. Проявляя осторожность, он никогда не давал никаких обещаний, его недремлющая совесть заставила бы его терзаться пока он не выполнит обещания. Мать полагала, что он купался в карьере, и кодекс Питера, довольно строгий в своих пределах, не требовал, чтобы он разрушал ее иллюзию.

Другие мальчишки редко приходили на реку. Они предпочитали карьер, где местами глубина доходила до двадцати футов — идеально для ныряния. Иногда Питер ходил с ними, но смотреть под водой было нечего, тогда как здесь, когда поднатореешь в нырянии между корнями, словно попадаешь в составленный из остовов мир призрачных арок и акведуков, пещер и клонящихся по течению лесов. Питер не пытался никого переубедить — он предпочитал сохранить реку для себя.

Ныряя в первый раз, он всегда заходил слева от ивы, где от него требовалось всего лишь миновать пару пней, которые при малейшей ошибке в расчете, вышибли бы из него весь дух. В это первое погружение, когда вода шумит в ушах и от его раскинутых рук клубами поднимается ил, наступало расслабление. Мир вмиг оказывался замкнут берегом, небо превращалось в кусочки синевы в листве, и пока не приходило время вновь одеваться, он не чувствовал разницы между собой и обитателями реки — выдрами, водяными крысами, пескарями и лягушками. Ему доставляло такое же удовольствие выискивать добычу в иле или, лежа на спине, взбивать белую пену, столь же неожиданную на этой спокойной воде, как мелькнувший из-под коричневого домотканого подола краешек нижней юбки.

Был субботний день, после полудня. С раннего утра даль не замерла ни на миг, жара смирила всякое движение, кроме легкого неустанного приплясывания неподвижных массивных предметов. Питер кожей жаждал реки даже тогда, когда он покорно отправился стричься, а затем, кипя от возмущения, на урок музыки. Но вторая половина дня принадлежала только ему, и этот первый прыжок в воду, слева от ивы, мимо пней и вверх, среди лент прохладных водорослей, освободил его от утренних страданий.

Он поднялся на поверхность, отдуваясь, встряхивая головой, чтобы мокрые волосы не лезли в глаза. От него волнами расходились круги, они уже достигли берега, заколыхав травы. Приятно вот так заставить почувствовать свое присутствие; ему захотелось, чтоб это было заметно и при движении в воздухе, хотя ему и не понравилось бы, если б круги от других смешивались с его собственными.

Он лежал на спине, и шум воды в ушах напоминал непрестанное пение в морской раковине. Когда он думал о реке, он всегда мог вспомнить этот звук и то, как волосы, медленно отлепившись от черепа, плавали на воде.

Глянув ввысь, он увидел, что синее небо как бы старалось прожечь листву и добраться до реки. Высыхала она когда-нибудь? Насколько жарче должно быть, чтобы солнце, поглотив всю эту воду, высушило ил. Полагали, что однажды это уже произошло — со всей землей — и образовались такие огромные трещины, что для преодоления их потребовались бы мосты, а если туда заглянуть, увидишь огонь, который горит в глубине земли. Вот, наверно, стояла жарища. Питер камнем погрузился в воду.

Конечно, относительно удовольствий, которые дает дно реки, могло быть два мнения. Опутывавший лодыжки мягкий густой ил или то, что выскальзывало из-под ног, не вызывало у Питера отвращения. Он твердо ступал, чувствуя, как давит вода на глаза, видя лишь на небольшое расстояние в зеленоватой мгле. Сейчас ему было нужно единственное — нож, который бы он держал в зубах, как ныряльщики за губками. Он почти накопил сколько нужно, чтобы купить такой.

Под водой ни в чем нельзя быть уверенным, пока не потрогаешь. Берега и корни деревьев были не прочнее тростника, они колыхались вместе, точно при слабом сквозняке. Питер разглядел нечто напоминавшее ребра огромного ухмыляющегося скелета, позабытого на дне реки. Они образовали узкий, черный туннель с дугообразным входом, который напоминал ему церковный портал.

Питер стрелой поднялся на поверхность, глотнул воздуха, заморгал от неистового блеска солнца. Он оставался на месте, удерживаясь на воде в вертикальном положении; его мокрая голова блестела, точно стекло. Это было нужно еще и для того, чтоб не отплыть в сторону, потому что он находился как раз там, где следовало быть для его коронного номера. Как всегда, его одолевали сомнения, сердце сильно забилось. Известное волнение — дань событию — допускалось, как шепот в церкви. Любые же другие, не столь сильные чувства были принадлежностью девчоночьего «я», которое он охотно вырвал бы из себя и утопил.

Этот номер был отчасти удовольствием, отчасти испытанием выносливости. Питеру казалось, что пока он этого не выполнит, у него не больше права на реку, чем у любого из мириадов толкущихся над ней комаров. После же, по закону принадлежности покоренного покорителю, он считал свое право закрепленным превыше всяческих документов и договоров.

Подводные ребра были корнями деревьев, которые оголились под действием размывающей дно реки, образовав арки. Корни были большие, толще руки Питера в запястье; набралось достаточно таких, которые, изгибаясь, образовывали короткий, мучительный для прохождения туннель. Питер уже раньше обследовал его и обнаружил, что у него как раз хватает дыхания, чтоб протиснуться сквозь туннель. Проделка была отчаянная — этим-то она так и притягивала. Питер знал, что если он когда-нибудь застрянет в этом ребристом туннеле, он потонет, как несчастный кот в мешке.

Но опасность была спасительной. Без нее Питер не мог бы установить над рекой своей власти — да она ему была б и не нужна. Он твердо считал, что если, купаясь здесь, он когда-нибудь не проплывет через подводный туннель, река отвергнет его и чувство обладания и родства будет утрачено.

Питер посмотрел на свои руки, по-собачьи загребая воду, чтоб удержаться на поверхности. Если приходить сюда часто, может, у него между пальцев вырастут перепонки и охладится кровь. Тогда он сможет преспокойно жить здесь и обследовать реку от начала до конца. Он мог бы спуститься к морю, а когда ему надоест плыть, он может соорудить лодку с каютой и парой пушек на корме. Лодка всегда пригодится: если он будет проводить все время в воде, кожа, наверно, позеленеет и покроется пупырышками, как у лягушки. Эта мысль тревожила его, но не из самолюбия, а из боязни, что это станет заметно.

Мимо него пронеслась птица и исчезла в тени. На мгновение бурую невзрачную реку озарило тропическое видение — блеск кобальта, бронзы, алого цвета. Немыслимо — зимородок.

Вид этого неудержимого движения вдохновил Питера. Он яростно нырнул. Навстречу ему метнулся туннель, темный вход вытеснил образ зимородка. Потом его голова и плечи прошли под первым корнем. Извиваясь, упираясь, царапая голени и локти, сдавленный зеленым, ребристым коридором в клубах ила, он все же находил немало удовольствия в этой пытке. Он проверял себя, и чем отчаянней борьба, тем великолепней и безупречней проверка. Тут все шрамы были почетны; его легкие сдерживали не только напор воды, но силу могучего и злобного врага.

Туннель кончался крученой петлей, за которой смутно темнел куст водорослей. Сначала Питер просунул голову, одну руку и плечо. Рука соскользнула, потом ухватилась за водоросли. Часть их оторвалась, ил пошел пузырями, но главный куст держался прочно, и, уцепившись за него, Питер выбрался наружу. Потом он стал подниматься, и смутный карликовый мир оторвался от его ног.

Когда солнце обрушилось на его голову и плечи, было похоже, словно он вышел из темноты на свет. Шумно отдуваясь, он поплыл к берегу, небрежно расталкивая воду, как сбрасывает человек спутавшиеся простыни.

Несколько минут он пролежал, раскинувшись на берегу, пока его кожа не покрылась испариной, а местами и просохла. Тогда он сел, оглянулся на все еще пышущие жаром белесоватые поля, потом снова повернулся к реке. На дальнем берегу цвел дикий дудник, зеленые спицы зонтика вывернуты наружу и увенчаны легкомысленной белой пеной. Он не отражался в воде — как раз на этом месте было слишком много ярких солнечных бликов, но Питер подумал, что он выглядит прохладным и съедобным. Теперь он пожалел, что не прихватил с собой ничего поесть, и начал дразнить себя, представляя в воображении мороженое — его хватало, чтобы наполнить приличную по размеру вазочку, — в середину воткнута ложечка, чуть осевшая набок, так как мороженое дошло до того роскошного состояния, когда оно становится жидким, которое он любил больше всего.

Но Питер был не склонен предаваться мечтаниям о гипотетических удовольствиях, когда рядом были настоящие. Когда он вновь скользнул в воду, не раздалось ни единого всплеска, только медленно пошли кругами волны. Настроение сейчас у него было размягченное, спокойное. Он плыл в том же направлении, в каком расходились волны, позволяя себе прежде чем поднять руку для гребка, лениво погружаться немного в воду. Сложив губы трубочкой, он дул на воду, разгоняя флотилии пузырьков, втягивал ее носом, лежал на воде и испытывал при этом столь глубокое наслаждение, какое свойственно очень молодому животному. Мороженое было забыто; даже когда он вновь увидел дудник, он не напомнил ему ничего съедобного. Цветы чуть-чуть отливали сиреневым, а стебель заливал густой пурпурный цвет. Он был красивее всех цветов, которые выращивал у себя в саду отец, но так, был вынужден признать Питер, которого течением относило на середину реки, и должно было быть, что на его реке росли лучшие цветы.

Солнце, тишина, усыпляющий гул воды в ушах укачивали его, погружая в полудрему, которой только легкая прохлада реки не давала сделаться полной. Выплывая из тени на солнце и вновь заплывая в тень, он смотрел на выжженную небесную синеву, испещренную раскаленными листьями. В мозгу, подобно сновидениям, проносились мысли. Роскошные детские мечты. Эта спокойная речка вызывала их, как никогда не вызывали ни школа, ни дом. Хрупкие мальчишечьи кости в мгновение ока вытягивались, уподобляясь по строению и прочности мужским; его детский ум, нетерпеливый и неустойчивый, преисполнялся великой мудрости; все: слава, честь, богатство — достигалось с той легкостью, с какой завоевываешь призы на ярмарке.

Питер был сугубо практический парень. Когда это настроение пройдет, он бросит свои фантазии и вернется к житейским делам, которые его ожидали. Мечтания составляли принадлежность реки, та же была настолько в его власти, что он имел все права заполнить ее собою, в натуральную величину и даже больше.

Внезапный шум — кто-то продирался сквозь кустарник — резко вывел его из забытья. Кто-то приближался. По-прежнему лежа на спине, он стал пристально вглядываться из-под руки. Кусты раздвинулись, из них вылезла, чуть не свалившись в реку, пеленая, смехотворная фигура.

Это была женщина в красном макинтоше. Уже не очень молодая и такая толстая, что рукава макинтоша обтягивали ее руки, точно шкурка — красные колбасы. Зеленая, полумесяцем, шляпа с вуалеткой в мушках закрывала один глаз, тогда как другой яростно сверкал среди мушек. Она была бы смешна, если бы от нее, от ее крутой и пространной веснушчатой, красной груди, ходуном ходившей под разорванной блузкой, от ее сбившихся на шею медных волос, от жуткой, побагровевшей кожи ее лица не исходило что-то леденящее.

Она до того запыхалась, что стояла и не могла говорить, только протягивала к Питеру руки, подзывая его страшным жестом. Он, не отрываясь, в ужасе смотрел на нее, а она сверкала на него единственным видимым глазом. Женщина внушала ему страх, заражая собственным смертельным страхом. Он подумал, что она сумасшедшая; его кожа зудела, и он отступал, пятясь в воде задом.

Она нечленораздельно крикнула:

— Выходи! Выходи, ради бога!

Он смотрел на нее, разинув рот, она через плечо оглядывалась назад, в ту сторону, откуда пришла, и ее руки тянулись к нему так, точно она и в самом деле могла вытащить его на берег.

Питер не двигался. Эти руки, эта огромная веснушчатая грудь, выпиравшая из хлипкого макинтоша, оскорбляли его невинность. Он попытался отвести глаза в сторону, но ее физическая сила чуть ли не гипнотизировала его — не сила жил и мышц, а сила могучей животной плоти.

— Выходи! Выходи, идиотина! — Она стояла на самом краю берега, наклонившись к нему. — Ты должен мне помочь! Слышишь? Мне нужна помощь!

Питер медленно приблизился к берегу, но когда она протянула руку и попыталась схватить его, он отпрянул назад.

— Повернитесь, пожалуйста, спиной, пока я доберусь до одежды.

Его голос прозвучал тонко и смешно; глаз женщины сузился.

— Чтоб ты мог пробежать к ней? Думаешь, мне интересно смотреть на такого головастика, как ты? Вылезай!

Питер не двигался с места, держась на воде в вертикальном положении; лицо его раскраснелось, но оставалось неумолимо. Она бранила его, употребляя слова и угрозы, от которых лишь ярче разгорался румянец на его щеках. Он все равно не двигался, уставясь мимо нее на круглое солнечное пятно на стволе дерева.

— Ах, ради бога! — Она повернулась к нему спиной. — Вылезай и надевай брюки. Если только твоя скромность не требует, чтобы ты надевал их в воде!

Питер не сказал ничего. Он карабкался по скользкому берегу, пытаясь добраться до развешанной на ветке одежды. Едва он продел ноги в штанины, она, обернулась; с пылающими щеками и жутким ощущением тошноты в животе, он натянул брюки на мокрое тело.

Она, не отрываясь, глядела на него сквозь листву, и у него было такое чувство, будто она глядит сквозь его тело и видит что-то по ту сторону.

— Там идет человек, он собирается меня убить, — сказала она и с наводящей ужас осторожностью отвела в сторону лист. — Я больше не могу бежать. Придется остаться здесь. И тебе тоже. При свидетеле он меня пальцем не тронет — кому охота болтаться за это в петле…

Он раньше нее услышал тяжелый топот шагов по иссохшей земле. Она заметила его взгляд и обернулась к просвету между кустов, откуда она вышла.

Инстинктивно Питер пригнулся так, что его стало не видно, скрутив рубашку в комок и прижав ее к груди. Когда мужчина подошел, у него был почти такой же жуткий вид, как у женщины. Почти, но не совсем, потому что он был мужчина и хотя и наводил страх, он не вызывал подспудного странного, завораживающего чувства. Он был громадный — Питеру казалось, что оба, и мужчина, и женщина, были каких-то гигантских размеров, тогда как сам он съежился, превратившись во что-то крошечное и бескровное, вроде мошки, а речка стала просто бурой канавой.

Мужчина стоял на обрыве, уставясь на стоявшую внизу женщину. У него почти не было шеи, и весил он, наверно, под сотню килограммов. Маленькая, плоская головка торчала из плеч, сообщая ему сходство с черепахой — то же тугодумие, исполненное тревоги и ощущения поражения, которое в данный миг контрастировало с его настроением.

Люди часто злились, и Питеру казалось забавным наблюдать за ними, особенно если они начинали дрыгаться, как его отец. Этот человек злился, но это не было смешно. Его гнев как бы отделился от него, как раньше — страх женщины. Гнев водил его руками, как ее руками — страх. Они вновь и вновь повторяли действия, продиктованные не разумом, а кровью. Его пальцы поджимались, кулаки стискивались, наливаясь твердостью, и — разжимались сами собой.

Питера трясло, ему страшно хотелось убежать, но бессилие кошмара приковало его к месту. Очень медленно мужчина спустился вниз по откосу. Когда он проходил по освещенной солнцем части склона, стало заметно, что лицо его было мокро так, что блестело, а в его лохматых бровях застряли капли струившегося по лбу пота.

Женщина спокойно ждала. Одной рукой она упиралась в бок и, казалось, была теперь не так испугана.

— Ну, — произнесла она, выговаривая ему, — здорово же ты разошелся, а?

Мужчина, все с тем же выражением лица, продолжал идти, и его руки все повторяли то движение. И тут, когда он почти подошел к ней, она кинулась к нему, обхватила его руками и прижалась губами к его губам. Его руки с далеко оттопыренными большими пальцами поднялись и замкнулись вокруг ее шеи.

И теперь, при виде этих тесно прижатых друг к другу фигур, к страху Питера примешался ужас перед тем, что невыразимо словами. Содрогаясь, он ждал, когда руки мужчины совершат действие, в котором они упражнялись, стиснут и сокрушат ее, как они сокрушали воздух. Они пребывали на том же месте, обхватив шею женщины, чуть не совсем скрывшись под сложенным спиралью жгутом медных волос. После одного судорожного объятия они разделились и отдыхали, тяжело дыша. Напряжение не оставляло Питера. Он следил за ними слишком внимательно, и теперь фигуры мужчины и женщины маячили у него перед глазами, то окрашенные в сплошной синий цвет, то временами — в красный. Он знал, что худшее впереди. Между этими двумя мир невозможен — возможно лишь что-то неистовое, на миг заглушенное этим объятием.

Женщина мягко отстранилась, подняла руки и отвела его расслабленные пальцы от своей шеи.

— Так-так, — сказала она с улыбкой, — а что ты сделал с ножом?

Теперь размеры мужчины были не в счет, ярость выдохлась, и все, что ему осталось, это нелепое, черепашье поражение. Он посмотрел на свои пустые руки, потрогал карманы.

— Ты его где-то обронил, так что ли? — Она смеялась над ним. — Это в твоем духе! Потеряешь свои деньги и надумаешь прирезать меня на тот случай, если я их взяла. А потом потеряешь нож — ну, разумно это? — Она разглядывала его, склонив голову набок, словно человек, взирающий на неповоротливого ребенка. Поскольку он просто стоял с ошарашенным видом, она вздохнула и принялась закалывать волосы под зеленой шляпой. — Я очень хорошо это выдержала, если учесть… Обвинить меня в том, что я стащила твои деньги, гнаться за мной с ножом! Да я в жизни фартинга не тронула — и как бы я смогла, когда ты все время таскаешь их с собой? Ты где-то их потерял. В этом весь ты.

Она стояла, подняв полные руки, которыми закалывала последние пряди волос; казалось, она и не смотрит на мужчину. Но Питеру было видно, что она искоса следит за ним, что совсем не вязалось с тем, что она говорила. Питера интересовало, когда же она велит ему выйти из укрытия и призовет в свидетели. Казалось, она совершенно забыла про него, и хотя все тело Питера ужасно затекло, он не смел пошевелиться, чтобы не напомнить ей шумом о том, что он здесь.

Да, — сказала она, ловко затягивая пояс макинтоша, — вот что в тебе смешно — что ты все теряешь. Хотя должна сказать, потеряв этот нож, ты сослужил себе действительно хорошую службу. Другие не так небрежны. Знаешь, они не теряют веревок, которые берегут, чтоб кого-нибудь повесить.

Она сочла это хорошим выстрелом на прощание и, опустив руки в карманы, повернулась к нему спиной и стала взбираться вдоль по откосу.

— Ты куда идешь? — Он задал вопрос, но в его тоне не было никакого вопроса. Скорее было похоже на то, что даже в свое поражение он не мог поверить, покуда она не сказала ему об этом.

Она посмотрела на него через плечо — он так и стоял, ошеломленный ее поцелуем, и почти что искал той ярости, что привела его сюда, а затем улетучилась, как пар. Может, она разглядела в нем что-то напоминавшее потревоженную черепаху, потому что она рассмеялась.

— Только ты теряешь еще одно: меня малютку! Пока!

Все еще смеясь, все еще оглядываясь назад, она пробиралась среди растущего купами пурпурного вербейника. Алый макинтош был усеян пурпурными цветами, лицо, все сморщившееся от смеха, оборачивалось над цветами назад, а потом, как раз когда Питер раздумывал, не броситься ли ему к чистому полю, лицо ее будто исчезло из поля зрения, красный цвет внезапно померк, оставив лишь пурпур сильно качающегося вербейника. В тот же миг вопль и громкий, гулкий всплеск положили конец первым приготовлениям Питера. Женщина упала в воду.

В этот миг река вновь вернула себе все уважение и любовь Питера. Из укрытия была видна только часть реки, и ему безумно хотелось видеть, что происходит. Но он был по натуре осторожен и не шелохнулся, удовлетворившись огромными бурыми волнами, разбегавшимися по воде и лизавшими берег высоко над ее кромкой.

После всплеска было очень тихо. Мужчина стоял, с надеждой глядя на вербейник, как человек, наблюдающий за шляпой чародея. Высокие цветы замерли вновь, перестав качаться, и слышался лишь вкрадчивый плеск воды от расходящихся кругов.

Интересно, думал Питер, что она там делает. Он зажал рот скомканной рубахой, чтобы не закричать. Отчего не двигается мужчина? Просто идиот какой-то.

Теперь Питер презирал его. Если у него наберется всего с горошину мозгов, тогда его громадное тело становится еще смехотворнее. К тому же оно еще и омерзительно, как огромная веснушчатая грудь женщины — слишком уж оно велико.

Мужчина медленно зашлепал по вербейнику, неуверенно раздвигая его руками. Питер последовал за ним, низко пригибаясь, чтоб не попасться ему на глаза.

Место, где упала женщина, было нетрудно узнать. Она растоптала ногами землю на краю берега, так что образовалась рыхлая ямка. Как раз в этом месте, у большого шишковатого корня, по пояс в воде, Питер готовился к своему номеру. Туннель начинался почти прямо у этого места, отсюда можно было даже поднырнуть в него, так как берег обрывался здесь почти отвесно и было очень глубоко.

Со дна все еще клубами поднимался ил, окрашивая воду в цвет крепкого кофе, поверхность воды тоже была беспокойна. Но никаких признаков женщины не было видно, если не считать валявшейся среди вербейника мерзкой зеленой шляпы с вуалеткой в мушках. Мужчина с опаской подобрал ее, словно ожидая обнаружить под ней женщину. Он повертел ее в руках, поглядел с недоумением на воду, потом позвал:

— Эй?

Звук собственного голоса напугал его, он обернулся, глядя широко открытыми глазами, и Питер едва успел пригнуться, чтобы остаться незамеченным. Женщина вела отличную старую игру. Она либо сидела под водой, собираясь выскочить и напугать мужчину, либо проплыла вниз по течению и там выбралась на берег.

Когда Питер в следующий раз вытянул шею и выглянул из вербейника, мужчина подошел к самой кромке воды, и, наклонившись вперед и упираясь руками в колени, всматривался в воду. Питер охотно подошел и дал бы ему сзади хорошего пинка, вычеркнув таким образом из памяти тот первый свой подлый страх, но шелест вербейника выдал бы его прежде, чем он успел бы подойти достаточно близко.

Субъект опустился на колени, закатал рукава и запустил руку в воду. Он не ожидал, что будет так глубоко, и чуть не свалился в реку, пробурчав что-то в смятении. Но он продолжал свои подводные поиски, сначала одной рукой, потом другой. Он явно искал там женщину и так же явно не умел плавать. В глазах Питера это довершало его унижение.

Немного погодя мужчину озарила идея. Он пошарил вокруг и нашел длинную палку. Тыкая ею, он мог обследовать отвесно спускавшееся дно у берега. Дальше было так глубоко, что палки не хватало. Он встал, держа в руке палку, с которой капала вода, и позвал:

— Эй?

Его опять поразила громкость собственного голоса. Он еще два раза позвал: — Эй? — в третий раз с отчаянием. Никакого ответа. Лицо его помрачнело, губы обвисли и задрожали — если б он не был взрослым мужчиной, Питер мог бы поклясться, что он вот-вот расплачется.

Несколько минут он смотрел на реку, потом резко отшвырнул палку и бросился вверх по откосу, ломая и круша все на своем пути. В единый миг его вдруг обуяла бешеная спешка, так что когда Питер вскарабкался на гребень откоса и посмотрел ему вслед, он с грохотом шел по полю в белом свете солнца.

Только сейчас, видно, до него дошло, что женщина, вероятно, украдкой обошла его, выбралась на берег ниже по течению и убежала домой. Как может быть человек так глуп? В школе есть один парень, Герли Томас, который славится своей глупостью, но и он не такой остолоп.

Питер смотрел вслед мужчине, пока тот не скрылся из виду. Питер ждал — что если женщина не ушла, а спряталась у реки, — готовый убежать при ее появлении. Стоя на солнцепеке, он натянул рубашку, безразлично отковыривая ногтем спекшуюся грязь. Для прохлады он не стал заправлять рубашку в брюки и брел по берегу, как русский мальчик в косоворотке.

Жара менялась. Теперь она была тяжелее и не жгла кожу, а давила на легкие. Синие в течение всего дня холмы стали густо желтыми, как овощи. Надвигалась гроза.

Питер решил, что женщина ушла. Было одно-два места, где она могла вылезти на берег, пока мужчина искал ее палкой в воде. Берег был довольно крутой — надо знать, где вылезать, — иначе тебе повезет не больше, чем лягушке, пытающейся выскочить из стеклянной банки.

Питер шел по берегу, поглядывая из любопытства, не увидит ли он то место, где женщина выбралась из реки. Увидеть его легко: трава там будет примята, а сухая бурая земля — влажна от воды, стекавшей с мокрой одежды. Что стало с женщиной, его не волновало: он ненавидел и боялся ее, но ум его требовал ясности, а здесь произошло событие, которое еще не завершилось. И пока оно не закончится, он не знал, как к нему относиться, как вспоминать о нем и не лучше ли вовсе не вспоминать. Эти двое что-то сделали с рекой; он знал, что в душе ему придется настолько перестроиться, что в конце концов она уже не будет той рекой, прежней. Верно, она не такая уж отшельница; каким-то непостижимым образом она объединилась с ними, и это немножко удивляло его, как удивляется человек, обнаружив, что его старый, скромный друг предается дешевым, вульгарным развлечениям.

Все равно она лучше чьей-то чужой реки, туннель под водой принадлежал ему, только ему, и ребристые акведуки, и леса редких водорослей — тоже. Его все равно будет тянуть сюда, даже если изменится его отношение к реке.

Окинув берег взглядом, он нахмурился, как хмурится хозяин. Никаких признаков, что кто-то недавно вылезал здесь на берег — ни влажных пятен, ни заляпанной грязью травы. Может, она вышла на тот берег? Если так, мужчина непременно должен был увидеть ее, к тому же река была довольно узкая, и Питер видел, что противоположный берег был точно такой же, как этот: сухой, с истоптанной травой.

Чудно. Он взобрался на свисавшую над водой ветку ивы и из этой выгодной позиции внимательно осмотрел реку вверх и вниз по течению. В тени медленно пробегала крыса. Питер шикнул, но она и не подумала бежать быстрее. Кроме нее, единственное, что двигалось, это река и комары; листья и травы были пришпилены намертво тяжелым воздухом.

Без всякой охоты он возвратился на то место, где женщина упала в воду. Помятый вербейник уже привял и потемнел, по зеленой шляпе ползали мухи. Здесь было очень глубоко, так глубоко, что глядя со дна вверх, видишь далеко над собой смутное, бледное пятно света…

Внезапно он побежал и схватил брошенную мужчиной палку. Он бросился на колени и принялся шарить ею в воде. Дна он не доставал, но мог заметить, если там что-то плавает под водой.

Допустив эту мысль, Питер позеленел, и какая-то тяжесть оборвалась и заворочалась у него в животе. Он выпустил палку, понимая, что либо он сейчас же убежит, оставив навсегда реку с заключенным в ней ужасом, либо докажет себе, что этого ужаса не существует. Существовал единственный способ доказать это.

Он встал, борясь с первой волной страха. Знакомый вид медленно бегущей воды делал это столь смехотворным, что он содрал рубашку и брюки, яростно ухмыляясь по поводу того, что так расчувствовался.

И все-таки никогда он не был менее расположен к купанию, так что он не стал мешкать у кромки воды. Не успела рубашка, которую он бросил позади себя, опуститься на траву, как он глубоко нырнул.

Когда вода сомкнулась над ним, он сразу же успокоился и уже ни капли не верил в это. Здесь, в глубине ничего не изменилось, тот же зеленый карликовый мир, из-под его ног, от его вытянутых вперед рук струйками поднимался ил, все его тело было объято прохладой.

Настоящая река — этот миниатюрный подводный пейзаж со смутными очертаниями, оставался таким, как был. Здесь никто не мог вторгнуться в его владения, он свалял дурака, когда подумал, что люди на берегу могут что-то изменить. Что касается мужчины и женщины, то, проплывая среди тростника, он решил, что ему это безразлично, лишь бы они никогда больше не заявлялись сюда; он мог сам закончить этот неоконченный эпизод — когда его это настолько заинтересует — закончить по-своему.

Пора было идти домой, но он испытывал необходимость в том, чтобы каким-то поступком выразить свою радость от того, что река вновь принадлежала ему. Он не забыл той цели, с которой нырял, и теперь, когда страх его оказался беспочвенным, он с полным основанием мог быть доволен собой. Для формального завершения и чтобы подтвердить свою отвагу, он решил еще раз проплыть через подводный туннель.

Он вдыхал наверху тяжелый воздух, взбивая на глади реки пенное кружево. Услышал все еще доносившийся издалека гром и подумал, что бы он почувствовал, если бы по ту сторону холмов шло сражение и это была артиллерия. Он решил поиграть в это по дороге домой и нырнул в тот самый момент, когда молния лезвием рассекла небо.

Сначала Питер подумал, что она повредила ему зрение, потому что он не увидел туннеля, пока не очутился совсем рядом с ним. Темный вход, похожий на портал церкви, показался на миг, а потом неимоверным образом исчез. Лишь в момент столкновения до него дошло, что что-то находится между ним и туннелем.

Под водой ни в чем нельзя быть уверенным, пока не потрогаешь. Но и до того, как его выброшенные вперед руки принесли подтверждение, он знал, что колыхалось перед ним. Пальцы скользнули по чему-то мягкому, сила прыжка стремительно столкнула его с тяжелой массой. От толчка масса чуть отклонилась, но потом, когда он рухнул на дно, она неторопливым и ужасным движением придавила его сверху.

Питер никогда не терял сознания, никогда не испытывал сильного напряжения. Сейчас, на дне реки, он был так близок к этому, что даже зеленоватый подводный сумрак застлала тьма. Он ничего не видел и почти не соображал, что делает. Разум прекратил свои расчеты. Это его тело, засасываемое вглубь и утопающее, заставило его — в ответ на физическое ощущение тошноты — заработать, не разбирая, руками и ногами, стараясь разорвать, разодрать пелену воды. Он попал кулаком во что-то не оказавшее ему сопротивления, повернулся и принялся колотить руками и ногами, погружавшимися во что-то, как в кашу. Но «оно» подалось в сторону, Питер был свободен. Все еще рассыпая удары, все еще ничего не разбирая, он пулей вылетел на поверхность.

Над водой он услышал, словно это был кто-то другой, свое резкое, прерывистое дыхание. Не отдышавшись, он поплыл к берегу и, подтянувшись, вылез. Никогда не казалась ему земля такой бодрящей и спасительной, таким ясным — свет дня. От прикосновения к мягким, скользким предметам по коже все еще ползли мурашки, он лежал, тяжело дыша и содрогаясь.

Его разбудил гром и вспышка молнии. Он растерся ладонями и стал быстро натягивать одежду. Сама повседневность этих действий более, чем что-либо другое, успокаивала его, и к тому времени, как он завязал шнурки, он — брезгливо, но логично — был погружен в разбор метода, а не одержим результатом.

Тайна того, как женщина покинула реку, не оставив ни единого следа, разрешилась. Она и не покидала ее, а недоступная взору лежала на дне. Но обычно утопленники всплывают. Должно быть, она застряла, зацепившись, вероятно, за корень, а, может, равнодушно допустил Питер — ей защемило руку или ногу в перекрытье его туннеля. Если так, отчего она не старалась освободиться? Она могла это сделать, легко могла. Однажды у него тоже нога попала под корень — всего-то и нужно было, что крутануть посильнее, она и высвободилась.

Он осторожно подошел к вербейнику и посмотрел. Из откоса торчал шишковатый корень. Может, падая, она ударилась о него головой и потеряла сознание. А, может, ее рука или нога застряла так прочно, что она не смогла вырваться и утонула, пока они искали ее на берегу.

Питер обнаружил, что умозаключения могут вызывать чисто умственное возбуждение, более сильное, чем брезгливость. Он до того позабыл свою робость, что пробрался через вербейник и стал на то самое место, на котором в последний раз стояла женщина. Он тщательно осмотрел шишковатый корень, ища отметин, которые могли бы подтвердить его теорию. К его огорчению, сухое, твердое дерево не обнаруживало никаких следов недавних ударов. Он встал на четвереньки, чтобы поближе рассмотреть корень, и пожалел, что у него нет увеличительного стекла, как вдруг на глаза ему попалась зеленая шляпка женщины. Она по-прежнему валялась на траве, и по ней по-прежнему ползали мухи, словно прежде она была живая, а теперь умерла.

Внезапно Питер понял, что произошло. Он с трудом поднялся и с отвращением посмотрел на реку. Та понемногу подтачивала берег и уносила землю прочь, все глубже зарываясь в свое спокойное ложе отшельника. Она всегда казалась таинственной, это так и осталось, только теперь у нее была тайна, которую нужно хранить. Под водой вместе с тростником и прочными корнями будет двигаться еще что-то, что-то странное, поворачиваясь и покачиваясь медленным, вальсообразным движением.

Всю дорогу Питер бежал, но гроза настигла его прежде, чем он очутился под крышей.

Поначалу Питер время от времени думал о том, что случилось, но никогда ни с кем не говорил об этом. Было в этом что-то постыдное, и во всяком случае это его не касалось.

У него было оружие юности — способность глубоко похоронить то, о чем полезнее забыть. Через несколько дней не только само происшествие, но и место — река — начали надолго выпадать из его памяти. А ведь прежде река столько значила для него. Когда он не мог прийти сюда поплавать, он хранил ее как убежище, как место, которое принадлежит ему одному, и в редкие минуты — редкие, потому что он не имел обыкновения грезить наяву, — он вызывал ее в памяти, и она служила ему панацеей от огорчений или средством праздного времяпрепровождения.

Он едва заметил свою утрату. Точно закрыл реку крышкой. Если ее случайно поднимут, он не вспомнит ласковой, бурой воды, ее спокойного цвета, пляшущих солнечных бликов. Лишь внезапно его пронзала тревожная боль, предупреждение не будоражить память. За ней он предусмотрительно следил, крышка вновь водворялась на место, скрывая реку и все, что с ней связано.

Когда через несколько недель нашли тело женщины, в округе вспыхнули слухи, и некоторые из школьных приятелей Питера ходили посмотреть на то место в вербейнике. Когда они обсуждали это, Питер обычно нервничал и грубой шуткой или возней переводил разговор на другое. Поскольку он пользовался среди приятелей авторитетом и направлял их интересы, они вскоре последовали его примеру и больше не говорили об утонувшей женщине.

По-настоящему же его раздражали родители с их тактичностью, которую он видел насквозь. Они держались так, словно в силу своей чрезвычайности этот предмет был недоступен его знанию и пониманию. Это лишь укрепило его подозрение, что в делах взрослых нет ничего, кроме множества умышленных тайн.

Но, если мальчишки бросили эту тему, то другие нет. Однажды утром, когда Питер чистил велосипед, прибежал Герли Томас и повис на садовой калитке.

— Эй, Хьюм! Слыхал про убийство?

Питер с интересом поднял на него глаза. — Какое убийство?

— Да та женщина, которую из реки вытащили — ее убили.

Питер, с промасленной тряпкой в руке, выпрямился.

— Это кто сказал?

— Кто? — Герли Томас гикнул от возмущения. — Да это всем известно. Любой догадается. Ударили по голове и бросили в реку. А потом — поймали человека, который это сделал!

Узнать любую новость от Герли Томаса было оскорбительно для Питера, особенно такую. Ногтем большого пальца он принялся выковыривать камень из шины и виду не подавал, что она произвела на него впечатление.

— Это кузнец с Малхитской дороги, — продолжал Герли Томас, скребя башмаками по калитке. — Отец говорит его повесят, если только это не непредумышленное убийство. За непредумышленное сколько дают?

— Не знаю, — отрезал Питер.

Герли Томас поглядел поверх очков.

— Ты раньше часто ходил купаться на речку, правда. Хьюм?

— Ну и что?

— Ну, может, ты там был, когда это случилось.

— Теперь я никогда не хожу на реку, — рыкнул Питер. — Она мне не нравится. И перестань дубасить по калитке, Томас. Отец не любит, когда дубасят по калитке.

— Кто ему скажет?

— Я.

— Да, уж ты скажешь, ябеда, — согласился Герли Томас и, когда Питер кинулся к нему, бросился бежать, насвистывая довольно добродушно.

Питер вернулся к велосипеду. Он стоял, нахмурясь, н крутил педали. Это чистая правда про реку, не нравится она ему. Нет. С того дня он не бывал там и больше не пойдет. Предпочитал плавать со всеми в карьере.

Те двое что-то сделали с рекой. Он не мог там больше купаться; при мысли о бурой воде, о мягком, вязком иле у него по телу ползли мурашки. И туннель под водой — теперь он принадлежал той женщине.

Они думали, что ее убил тот мужчина. Это же неправда. Ему казалось, любой может сообразить, что это неправда. На миг его поразила эта способность взрослых к заблуждениям. Его вновь пронзила острая тревожная боль, предупреждение не вспоминать, не воскрешать того несчастного «я», что съежилось под покровом кошмара. Произошло что-то глупое и безобразное, а главное — постыдное, только он не мог понять в чем. В этом заключался сокровенный смысл тех слухов, намеков, историй, которые он часто слышал в школе и которым не то чтоб не верил, но не стремился найти подтверждения. Это не его дело, и в нем нет ничего, на что ему хотелось бы заявить свои права.

Крышка опустилась, и уже казалось, будто никакой реки никогда и не существовало. Он, насвистывая, вывел велосипед па шоссе. Он отправлялся на карьер — купаться.

Audrey Lilian Barker, 1981

Журнал «Англия» — 1982 — № 4(84)

Content

Одри Лилиан Баркер
Под водой