Брайан Маккейб

Табльдот

1. Закуски

Мария сидит напротив Эрика, не притрагиваясь к своему вину. Она подняла бокал и теперь так и держит его, чуть ли не под самым подбородком. Еще немного и она выпьет или же поставит бокал на стол. Пока же она продолжает смотреть через стол на Эрика, наблюдая за тем, как он вертит в руках свой бокал, салфетку, нож. Ему не хочется встречаться с голубыми, удивленными глазами Марии.

— Как это случилось? Скажи честно, Эрик.

Теперь рука может возобновить свои действия; наклонив бокал, она несет его ко рту. Наконец губы Марии касаются края бокала с нетерпеливостью, подхлестнутой ожиданием. Она пьет.

Эрик сидит напротив Марии, не притрагиваясь к своему вину.

Он смотрит в свой бокал. Он наклоняет бокал из стороны в сторону, отчего отражение его лица все время меняет форму. Его черты в искаженном виде гротескно маячат на фоне красного вина. Пьян был — так что ли это служилось? Он поднимает глаза и смотрит на Марию, на миг натолкнувшись на этот ее голубой открытый взгляд. Скажи честно.

— Я встретил ее. Я все время встречал ее, натыкался на нее.

Руки Эрика беспокойным, уклончивым жестом движутся над цветами, над вазочкой с цветами на ресторанном столике. Когда Мария глядит на его руки, руки начинают чувствовать себя глупо. Вцепившись друг в друга, они ретируются за цветы — но нет, там им не спрятаться. Наконец, Эрик переплетает пальцы рук и укладывает их перед собой на подставку для тарелок, где постарается их удержать в покое. Голова его опущена, и в общем и целом все это выглядит так, как будто Эрик собирается прочесть молитву перед ужином. За то, дастся нам… вот как все это случилось, с этими беспокойными руками.

— Я как-то встретил ее в гостях у Фрэнка.

Чтобы имя прозвучало, Эрик предусмотрительно делает паузу. Если б он сейчас думал вслух, он бы сказал: — Фрэнк — помнишь его, Мария? Тот, про которого ты сказала, что у него волосатые плечи. — Вместо этого он останавливается, потягивает носом, вдыхая аромат вина, отпивает, как положено воспитанному человеку, небольшой глоток, потом, запрокинув голову, осушает бокал, перевернув его кверху дном.

Мария тем временем наблюдает, как ходит его кадык. Странным образом он напоминает ей рыбу — как будто поднимаются и опускаются жабры. Когда Эрик ставит бокал, она видит его рот: губы выпячиваются, причмокивают, улыбаются. Она замечает, что обращается к зубам Эрика:

— Как давно это было?

Улыбка Эрика тускнеет, потом исчезает. Теперь губы складываются в букву О, словно готовясь к этому звуку:

— Всего несколько недель тому назад. Когда ты была в Лондоне и…

И вот Эрик нудно пересказывает события, в результате которых он и Лилиан стали любовниками. Как в тот вечер они встретились в гостях у Фрэнка, потанцевали, как выпили слишком много вина, как удалились в комнату, где были сложены пальто, покурить и поговорить… но о чем же это они говорили — об отношениях? То и дело он поглядывает на Марию, и по скептическому выражению ее глаз ему ясно, что ничего это не объясняет, как что случилось — но как тогда ему все это передать? Атмосферу желания и романтики, ощущение затаенной интимоности, скрытой за малоприятной процедурой. Особенно в ресторане, и потом… как подводит память! Потому что та ночь — это вовсе не та ночь, не та ночь, когда он и Лилиан…

Эрик прерывает повествование и начинает ковырять зубочисткой в зубах, хотя закусок даже и не приносили. Он извлекает крошку, застрявшую за завтраком, тщательно обследует ее, затем выбрасывает. Чтобы не встречаться с глазами Марии, он вперяет взор в нишу за ее спиной, где декоративные зеркала рассекают его лицо на две несоразмерные части. Чуть повертывая голову то в одну, то в другую сторону, он забавляется тем, что дробит лицо на части, потом соединяет его. Лучше не усложнять.

— Потом я пошел с ней выпить кофе. И…

Руки Эрика снова оживают: одна тянет из пачки сигарету, другая устремляется к бутылке и, подхватив ее, предлагает Марии. Рука Марии протягивает бокал, рука Эрика в это время наклоняет бутылку и наливает. Другая рука Марии зажигает зажигалку и протягивает огонь другой руке Эрика, руке с сигаретой. Когда он прикуривает, его рука успокаивает ее руку. Оба с недоверием наблюдают за своими руками — те, как ни в чем не бывало, продолжают обслуживать друг друга, сходятся, расходятся, в независимости от того, как все случилось.

Выпустив две струи голубого дыма, Мария принимается с нетерпением разглядывать свои ногти. Потом, сообразив, что у этой истории — этой повести с сюрпризом — «О том, как Эрик и Лилиан Стали Тем, Чем Они Стали» — недостает развязки, она решает подсуфлировать рассказчику:

— С ней хорошо в постели?

Ставя бокал, Эрик проливает немного вина. Он разглядывает свои руки, сигарету, красное пятно, расплывающееся на белой скатерти. Он грустно улыбается своему бокалу, не желая лгать Марии. Но нет у него и желания говорить правду. Из бокала на него глядит его одноглазое отражение, хмурая рыба. Эрик передергивает плечами.

— Да.

Мария начинает страдать.

2. Основное блюдо — по выбору

Рано или поздно кому-то из них придется что-то сказать. Закуски, хоть и оказались посредственными, были охотно поглощены. Вино тоже пришлось ко времени, и Эрик заказал уже вторую бутылку такого же. И все идет гладко, если не считать того, что к парочке за столом присоединилась тишина. С одной стороны, что-то сказать должна Мария, так как строго говоря подошла ее очередь. С другой стороны, Эрик чувствует, что ему бы следовало что-то сказать — хотя бы затем, чтоб смягчить роковое да. Нужно лишь немножечко светской болтовни, однако ни Эрик, ни Мария, видно, не способны на это. За соседним столиком складывается совершенно противоположная ситуация: юная пара, остановив свой выбор на меню a la carte [*порционный], теперь оживленно обсуждает, какие блюда им заказать. Но выбор столь огромен и, понятно, так много, о чем нужно поговорить, что молодой человек подзывает официанта и заказывает, для поддержания ситуации, бутылку шампанского. Юная леди, выражая свое восхищение, посылает молодому человеку через стол легкий поцелуй, он отвечает тем, что, взяв ее руку, пожимает ее так, как нужно пожать руку — твердо, но разумеется, нежно. Размышляя о том, что они с Фрэнком — в тот короткий, но головокружительный период совместной жизни, только один раз были в ресторане, Мария решает нарушить молчание, спросив Эрика:

— Эрик, как часто вы с Лилиан?

Но Эрик отводит глаза и обнаруживает у себя под боком официанта, предлагающего одобрить вторую поднесенную бутылку. Эрик кивает, улыбается. Затем официант начинает осторожно очищать пробку, ставит бутылку на стол и приступает к медленному ритуалу откупоривания вина.

— Все в порядке, сэр?

— Уу-гу.

Бесшумно вытащив пробку из бутылки, в тишине, которую не желали нарушить ни Эрик, ни Мария, официант приступает к наполнению бокалов. В конце-концов он ставит бутылку на стол между ними и перед тем, как удалиться, производит на столе несколько крошечных перестановок: вазочку с цветами — чуть ближе к центру, пепельницу — чуть ближе к краю, перец и соль — чуть ближе друг к другу. Он отвешивает легкий поклон, потом поворачивается и удаляется. Снова оставшись наедине, Эрик и Мария движением в унисон поднимают бокалы и пробуют вторую бутылку. Она вкуснее первой, и, одобрительно глядя в бокал, Эрик произносит:

— Спали? Не раз, довольно часто.

Он берет нож и, поставив его на палец, пытается удержать, но тот жутко наклоняется то в одну сторону, то в другую. В забывчивости он смотрит на Марию, ему жалко ее — сидит, с отвращением тянет свое вино, немножко хмурится, вертит между пальцами локон. Она выглядит, вдруг, такой заброшенной, что Эрик чувствует внутри непреодолимый прилив нежности и раскаяния. К сожалению, его нож рикошетом отлетает от стоящей сбоку тарелочки и с грохотом падает на пол. Пара за соседним столиком на миг обращает к ним взор, миг, и отводит глаза прочь. Эрик ныряет под стол, начинает поиски ножа у ног Марии. Вновь обретя нож, он на обратном пути на мгновение ошеломлен видением яркой, коралловоподобной ляжки между юбкой и верхним краем чулка.

Мария с жалостью смотрит на лысину на макушке Эрика, когда он показывается с ножом. Лицо его пылает, Эрик тяжело дышит и выглядит в этот миг старым, изможденным. Мария ловит себя на том, что предлагает ему сигарету, и, хотя она задает ему трудный вопрос, голос ее звучит тепло, успокаивающе:

— Ты влюблен в нее, Эрик?

Эрик не знает, что ответить, или не желает отвечать. Он через плечо посматривает в сторону кухни — наверняка сейчас уже недалеко до основного блюда. Он с нетерпением чешет подбородок, трет глаз, сморкается изо всех сил, но нет — блюдо так и не прибыло. Он берет нож, кладет его, потом вроде бы наугад бросает:

— Она мне симпатична. Не знаю…

Его рука тянется к бутылке, берет ее, слегка раскручивает — веселый жест, исполненный грустно. Мария подставляет свой пустой бокал; когда он наполнился, ее кисть начинает оседать под тяжестью вина.

— Ты говоришь так, словно это несчастье.

Эрик умудряется одновременно улыбнуться и нахмуриться, услышав это тонкое замечание, но вот улыбка сходит с его лица, остается хмурый вид, и горько скривив губы он отвечает:

— А разве нет?

Словно убеждая себя в том, что любовь не обязательно должна быть несчастьем, Мария бросает быстрый взгляд на соседнюю парочку. Разговор прекратился, оба поглощены своим авокадо, но каким-то образом создается впечатление, что даже молчание в чем-то объединяет их. Она поворачивается к Эрику и наблюдает, как тот курит сигарету — как он крутит даже здесь: возится с пепельницей, теребит сигарету в пальцах, стучит кончиком по губам…

— Так что же ты собираешься делать?

Губы Эрика тянутся к краю бокала. Во время глотка залпом из уголка его рта выбегает ручеек и, извиваясь, стекает по подбородку. Он прикладывает к лицу бумажную салфетку, передергивает плечами.

— Я не уверен… как поступить.

Эрик берет бумажную салфетку и начинает складывать какую-то фигуру. Получается треугольник. Вероятно, лодочка. Суетливыми движениями он возится с парусом, оттягивая его и приглаживая. Закончив лодочку, он ставит ее в маленькую гавань между ножом и вилкой. Мария смотрит, как беспечные пальцы Эрика, подталкивая лодочку, выводят ее из гавани, обогнув маяк-солонку, на просторы стола. Отведя взгляд в сторону, она видит направляющегося к столу официанта — да, наконец-то, прибыло жаркое. Дождавшись приближения официанта, она обращается к Эрику:

— Рано или поздно, тебе придется решать…

Расставляя чистые тарелки, официант еще раз осведомляется:

— Все в порядке, сэр?

— Уу-гу.

Эрик начинает страдать.

3. Сладкое или сыр

Мария очень расстроена.

Она отодвинулась от стола и теперь сидит на стуле почти боком — положив ногу на ногу, отведя их в сторону, прочь от Эрика, отвернувшись от него всем телом. Она пригубила вино, опустила бокал на колени. Когда Мария опускает голову, глядя вниз, ее тяжелые волосы нависают над лицом, скрывая профиль. Сейчас она смотрит вниз, хмуро уставясь в свое вино.

Эрик очень расстроен.

В boeuf bordelaise [*(фр.) — говядина по-бордоски.] не хватало помимо прочего, чесноку а главное — boeuf [*бык, вол; 2. говядина (игра слов, основанная на различии этих значений)], и блюдо скорее походило на ничем непримечательную тушенку. Положив нож и вилку на тарелку так, чтобы было ясно, что с блюдом покончено Эрик отодвигает тарелку и теперь принимается за поджидающий его бисквит со сливками. Он погружает ложку в крем, помешивает ею, потом наклоняется к Марии и с мольбой обращается к ее волосам:

— По крайней мере, я тебе все честно сказал.

Мария поднимает взор, но не на Эрика. Ее взгляд обращен к Идеальной Паре, приступающей теперь к бифштексам. Их разговор, теперь реже прерываемый смехом, явно перешел к более глубоким, более серьезным предметам: молодая девушка, выбирая кусочки отменнейшего филе, внимательно вслушивается в слова своего спутника. Молодой человек смотрится элегантным и искренним, и по одним только его жестам можно заключить, что он оставил далеко позади все мелкие соображения и уже проводит аналогии, направляющие их беседу к надлежащему и исключительно интересному финалу. Мария, осушив бокал, снова опускает его на колени. Она смотрит вниз, спрятавшись за волосами.

— Мария, это смешно.

На этот раз она таки бросает взгляд на Эрика, но смотрит фактически через плечо, и ее взгляд лишен всякого интереса. Она чуть приподнимает брови:

— Мм?

Когда Эрик, всплеснув руками, в отчаянии разводит ими по обе стороны десерта, его левое запястье наталкивается на бутылку. Он в изумлении наблюдает, как вино распускается на белой скатерти огромным, прекрасным, кровавым цветком. Действуя по собственной инициативе, его рука останавливает бутылку до того, как та успевает скатиться со стола.

— Черт возьми, я закажу другую.

Он выливает оставшееся на донышке вино в свой бокал, потом, перегнувшись через спинку стула, размахивает пустой бутылкой, призывая официанта. Официанта, которого там нет. Он вновь поворачивается лицом к Марии, его локоть пролетает мимо стола.

— Я хочу сказать, ну как ты сидишь Мария. Как я могу разговаривать с твоим профилем?

С неохотой Мария поворачивается лицом к нему, чуть ближе пододвигает стул, ставит на стол свой пустой бокал и начинает развертывать треугольничек камамбера, который, как оказалось, подается здесь в качестве fromage [*(фр.) — сыр.]. Ее голос стал почти сверхъестественно спокоен:

— Мы не можем позволить себе еще одну бутылку.

Удрученно собирает она грязные приборы и тарелки и опускает их на красное пятно. Они прикрывают хотя бы часть его. Опершись обоими локтями о стол, вдавив пальцы в корни волос, она шепчет:

— Ты больше не любишь меня, Эрик?

Эрик опускает свой бокал на маленькую стеклянную пепельницу. Стекло, ударившись о стекло, неприятно дребезжит, и соседняя пара, повернув головы, дружно вперяется взглядом. Эрик выдавливает извиняющуюся улыбку. Они отворачиваются, восстанавливая свое единство душ. Эрик забавляется бисквитом и, хмурясь, размышляет над этой новой загадкой.

— Мне кажется… люблю.

Едва заметная дрожь пробегает по губам и подбородку Марии, потом ее щеки сотрясает более сильная дрожь, и она крепко зажмуривает глаза. Она поднимает бокал, держит его в воздухе — под самым подбородком. Очевидно, что он пуст.

— Мария, конечно, я…

Но, конечно, это слишком поздно: она уже наклонила голову, и слезы, стремительно источаемые ее глазами, бегут вдогонку друг за другом по ее щекам, падая капелью с подбородка. Мария незаметно плачет — на скатерти там и сям появляются серые пятна.

Эрик предлагает ей — как ни странно, совершенно целехонькую — свою бумажную лодочку.

— Конечно, люблю.

Он оглядывается — не смотрит ли кто. Никто, по-видимому, не заметил, и Эрик с чувством благодарности протягивает через стол руку и похлопывает обнаженную руку Марии. Конечно, он, если встанет такой вопрос, любит ее.

Мария шмыгает носом, прикладывает к лицу скомканную яхту, потом выпрямляется и отбрасывает с лица волосы. Завидев приближающегося официанта, она подхватывает сумочку и, извинившись, удаляется.

— Кофе, сэр?

— Уу-гу, пожалуйста.

В то время как официант собирает грязные тарелки, Эрик, заикаясь, извиняется за разлившееся под ними Красное Море. Официант произносит нечто формальное и учтивое в том смысле, что это ничего, и затем удаляется. Не желая сидеть лицом к лицу со своим шизоидным двойником из ниши, Эрик отправляется в туалет.

4. Кофе

Мария потеряла уважение к себе.

Стоя перед умывальной раковиной, она в поисках его шарит в сумочке. Находит там щетку для волос, тушь для ресниц и маленькое прямоугольное зеркальце, которое, хотя и слишком мало для подобной задачи, может предложить ей ее автопортрет, менее прозаический, чем тот, что смотрит на нее из-за кранов. При всем при этом, ей совершенно ясно видно, как веки у нее покраснели и вспухли и тушь потекла по щекам. Размышляя о том, можно ли ее все еще находить привлекательной, Мария склоняется к бегущей струе и набирает пригоршню воды. Сбрызнув лицо, она приступает к маскировочным работам.

Эрик потерял уважение к себе.

Вымыв руки, он ищет его в зеркале. Принимая различные выражения лица, он рассматривает свое отражение под разными углами. Он примеряет широкую, уверенную улыбку, и немедленно его отражение ухмыляется ему в ответ. Затем — искренность: на этот раз Эрик вынужден отвести глаза от страдальческого лица, с укором взирающего на него. Он примеряет несколько безобразных гримас: гротескные, химерические рыла; косоглазое страшилище; скорбная маска Франкенштейна [*герой одноименного романа Мэри Шелли (1797–1851), создатель монстра, одержимого жаждой разрушения, над которым он утратил власть. Роман был положен в основу многих фильмов.]; злобные, демонические ухмылки. Вытирая руки мокрым полотенцем, он задается вопросом, остается ли он все еще честным гражданином.

Тем временем там, в ресторане, до этого момента все шло гладко. Воспользовавшись отсутствием Эрика и Марии, официант расчистил мусор, которым был завален весь стол… и уже принес кофе и счет. Но тут — неожиданно — нечто ужасное разворачивается за соседним столом. Молодой человек с вилкой, застывшей на пол-пути ко рту, едва может поверить, что все это действительно происходит… но нет, все действительно так: она вскочила так внезапно, что перевернула стул. По ее тону и виду всем посетителям ресторана ясно, что она без сомнения хорошо воспитанная, высоко образованная девушка, но… все это вдруг улетучилось, и она с силой ударяет кулаком по столу и кричит, действительно кричит на молодого человека:

— Ублюдок! Ах ты… свинья!

Всеобщее молчание. Затем — быть может, потому, что ругательства были произнесены так отчетливо — приглушенное хихиканье. Затем, за другим столиком, — вздох, и тихий комментарий — за третьим. Юная леди, громко расплакавшись, не желает успокаиваться, несмотря на уговоры как официанта, так и ублюдка-свиньи. Появляется еще один официант, с пальто, и, ясно, от молодого человека требуют, чтобы он убирался — предварительно рассчитавшись, конечно. Молодой человек, что-то спокойно говорит своей юной подруге, вытаскивая бумажник, но она не станет ждать ни минуты: вырвавшись из рук, которые жаждут обнять и успокоить ее, она хватает пальто и сумочку и воинственно удаляется прочь. Ублюдок-свинья оплачивает счет и следует за ней, спиной ощущая взгляды, чувствуя, как вокруг за столиками роятся теории, хотя он — и только он — может знать, что именно послужило причиной злополучной выходки.

Все это происходит так быстро, что, вернувшись из туалета за стол, Эрик и Мария остаются в неведении относительно происшедшей только что неурядицы. Больше того, их озадачивают извинения официанта. Но постепенно, по общей атмосфере и возмущенному ропоту вокруг они приходят к заключению, что за соседним столиком произошло нечто из ряда вон выходящее, хотя и не могут представить, что именно.

Эрик достает чековую книжку, повертывает счет к себе, отыскивая название ресторана. Под названием он замечает короткое, набранное курсивом обращение, которое гласит: — Надеемся, вам понравилось наше угощение. Если да, пожалуйста, не откладывайте, приходите к нам опять… и сообщите об этом всем своим друзьям! Выписывая чек, Эрик без конца зевает, в промежутках между зевотой слышатся обрывки вопроса:

— Хочешь… пойдем ко мне … или к тебе?

Уголки рта Марии опускаются с чувством искреннего отвращения. Она размешивает пену на своем кофе, гремя ложкой в чашке.

— И к тебе. И ко мне?

Сбитый на мгновение с толку Эрик отрывает глаза от незаконченной подписи. Потом, сообразив, что имеет в виду Мария, дописывает фамилию. В то время, как официант уносит счет, она добавляет:

— Или, может, ты хотел бы заскочить к Лилиан?

Эрик отрицательно качает головой и беспокойно ерзает на стуле, удивляясь, как подобное предложение могло прийти на ум, с нетерпением дожидаясь, когда можно будет отсюда уйти. И теперь, когда счет оплачен, хотя у Эрика и Марии, возможно, осталось немало, о чем поговорить, им действительно ничего другого не остается, как уйти. И ясно, им придется пойти куда-то.

Brian McCabe, 1980

Журнал «Англия» — 1983 — № 2(86)

Content

Брайан Маккейб
Табльдот