Филип Ридли

Левиафан

Мне было 14 лет, когда я впервые увидел, как плачет моя мать. Она сидела за кухонным столом. Я положил перед ней свои учебники, а она, ухватившись за мой блейзер, разрыдалась. Я заплакал вместе с ней.

Затем она вытерла глаза посудным полотенцем и велела мне умыться. Чистя картошку, она чрезмерно суетилась и жаловалась, что время летит слишком быстро, что отец через час будет дома, а в духовке все еще пусто. Когда кастрюля с овощами слегка попыхивала паром, она взглянула на меня, и увидев, что я все еще расстроен, обняла меня и прижала к себе. От нее пахло солью и зеленью, словно она была каким-то морским существом.

— Одиночество иногда словно океан, — прошептала она. — Огромная пустота внутри. Вот что такое для меня одиночество, Филикс. Ты еще слишком мал, чтобы понять это.

Позднее тем же вечером, лежа в постели, я слышал, как мама с папой разговаривали в своей комнате. Я изо всех сил пытался услышать их разговор. Мама опять плакала. Папа попытался успокоить ее. Голос его звучал низко и раскатисто, словно из-под земли.

Утром у них был ужасный вид: глаза красные и распухшие от слез. Как только папа ушел на работу, мама опять начала плакать. Я взял ее за руку и сказал, что не уйду, пока она не скажет мне, что случилось. Она стала уверять меня, что все нормально, что ничего не произошло, что я тут ни при чем. Просто ей очень одиноко. Я спросил ее, не умирает ли она. Мне это казалось единственным объяснением. Она улыбнулась и поцеловала меня.

— Я тону, Филикс, — сказала она, усмехнувшись, — а не умираю.

В школу я пошел с большой неохотой. Весь день меня преследовал ее плач. Голова отказывалась думать.

К своему удивлению после уроков я увидел, что у школы в машине меня ждет папа. Я уселся на переднее сиденье рядом с ним, и, не говоря ни слова, отец завел машину, и мы поехали. Я знал, что что-то произошло. Когда мы остановились на красный свет, он взглянул на меня.

Между твоими родителями есть кое-какие разногласия, старина, — сказал он. — Ты уже достаточно взрослый, чтобы понять меня. Ты здесь ни при чем. Она все тебя любит. Мы оба тебя любим. Все дело… все дело во мне. По крайней мере, она так говорит. — Он глубоко вздохнул. — Она любит другого мужчину, Филикс. Она уже много месяцев встречается с ним. Она должна принять решение. Вот и все. Должна решить, что она хочет.

Загорелся зеленый свет светофора, и мы повернули налево.

Я понял, что мы ехали не домой. Что-то вроде паники овладело мною. Я спросил, куда мы едем.

— На станцию, старина, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты провел несколько дней у тети Флорин. Мы уже обо всем договорились.

— А мама знает? — спросил я.

— Ну конечно знает! — закричал он. — Уж не думаешь ли ты, что я похищаю собственного сына?

Он редко повышал голос. Наши с ним отношения всегда были очень нежными, почти нервозными.

Ярость его реакции испугала меня. Папа остановил машину и обнял меня.

— Прости, старина, — пробормотал он. — Не знаю, почему я на тебе решил выместить свои чувства. Просто… просто я думал, что все тихо и мирно. Казалось, ничто не омрачало жизнь. И вот вдруг я понял, что угодил в… водоворот, фактически был в нем уже несколько лет, не осознавая этого. Понимаешь?

— Да, — ответил я. Хотя, на самом деле, ничего не понимал.

Он завел машину, и мы продолжали путь молча.

Из-за движения нам пришлось добираться до станции дольше, чем мы думали. Приехав туда, мы сразу же ринулись на платформу, чтобы не опоздать на поезд. Окно в вагоне было открыто, и папа держал меня за руку. Когда поезд тронулся, он какое-то время бежал рядом с ним. Я чувствовал, что он хочет мне что-то сказать, но не находит нужных слов. Ему не хватало воздуха, а в его глазах появился какой-то ужас.

— Скажи маме, чтобы она не уходила, — прокричал я.

Он отпустил мою руку и помахал.

Я не отрываясь смотрел в окно, следя, как он становится все меньше и меньше, пока наконец он не превратился в черную точку на фоне серой платформы.

Дорога заняла три часа, и большую часть времени я проспал. Стук колес поезда превратился в гул прибоя: звук странный и гипнотизирующий, как в утробе матери, и постепенно сон овладел мною.

Я был огромной рыбой в кристально чистом океане. Вокруг меня плавали рыбки поменьше, сияя и переливаясь разными цветами, словно миллион крошечных драгоценных камней в небесно-голубой воде. Здесь был мой дом, моя вселенная, я не чувствовал ни угрозы, ни опасности, не ощущал никакой утраты. Мимо меня проплывали акулы и дельфины; я видел, как, вращаясь, на свет появлялись маленькие киты, а кораллы дышали, пуская пузырьки, весь океан вращался по орбите вокруг меня, а я был его покоем. В то время, как я плыл от одного затонувшего корабля к другому, небольшие рыбы — щука и лосось — находили укрытие в безопасности моих плавников. Я был богом воды: огромным, непобедимым, прекрасным.

Я проснулся от того, что поезд остановился.

Посмотрев в окно, я увидел тетю Флорин. Со времени нашей последней встречи она еще больше располнела. В черной одежде она походила на валун, который невозможно сдвинуть с места. Она заглядывала в окна поезда, пытаясь найти меня, а увидев, улыбнулась, помахала мне рукой и для женщины ее размера удивительно живо подскочила к моему вагону.

— Ну скорей, Филикс, дорогой мой, — сказала она, поторопив меня с поезда и громко захлопнув дверь вагона. — Ну и ну! Ты вырос. Скорее лягушка, чем головастик! Клянусь, ты такой же длинный, как Шиллинг. Пойдем в машину. Нам еще добрый час ехать.

В пути я открыл окно и почувствовал, как прохладный соленый ветер обжигал мне лицо. Тетя жила недалеко от моря. Она приходилась отцу сестрой. На самом деле ее звали Флоренс, но все называли ее Флорин. Поэтому она окрестила своего единственного сына, моего двоюродного брата, Шиллингом*.[*До того, как британскую денежную систему перевели на десятичный принцип, флорин был монетой достоинством в два шиллинга, а в одном фунте было 20 шиллингов. Как правило, слова «флорин» и «шиллинг» не употребляются в качестве имен.] Он был на три года старше меня и мечтал стать астрономом.

— Ты ни о чем не беспокойся, — сказала тетя. — Развлекайся. Совсем неплохо отдохнуть недельку от школы. У Шиллинга новый телескоп. Через него видны все кратеры на луне. А иногда, если наведешь его на море, можно увидеть китов-лоцманов. Мне становится страшно.

Мы уже подъехали к океану: плоскому, необозримому серому пространству, которое сливалось с небом. Создавалось ощущение, что ты стоишь на краю земли и, не отрываясь, смотришь в никуда.

— Ты не должен винить свою мать, — тихо сказала тетя Флорин. — Иногда… иногда нам кажется, что долгие годы мы живем счастливо, и ничто нам не грозит. Но на самом деле это не так. Мы счастливы только потому, что больше ничего не знаем. Потом… потом что-то происходит. В жизни приходится иногда рисковать.

Когда мы добрались до теткинского коттеджа, было уже темно.

Выйдя из машины, я почувствовал, что от воздуха у меня перехватило дыхание. В небе сиял миллион звезд, холодных и красивых. Вдали, сквозь темноту, раздавался шум прибоя.

Тетя Флорин провела меня в коттедж.

На кухне дядя Шон готовил ужин. Высокими худой, он как бы являлся вытянутой копией своей жены. Он обнял и усадил меня. На ужин была моя самая любимая еда: цыпленок, чесночный хлеб и ананас со сливками. Они относились ко мне с нежностью, пониманием, как будто я болел или скорбел о чем-то. Только после того, как мы поели, я спросил, где Шиллинг.

— Он на берегу у скал, — объяснил дядя. — Он взял туда телескоп. Говорит, что там лучше видны звезды. А тебя интересуют другие планеты, Филикс?

— Не знаю, — сказал я. — Наверное, нет.

Мы пили чай с печеньем.

Потом я начал зевать.

— Ну, пора на покой, — сказала тетя Флорин.

Она показала мне, где я буду спать. В комнате Шиллинга для меня поставили раскладушку.

— Я решила, что здесь тебе будет лучше, — пояснила она. — И Шиллингу тоже. Наверняка вам есть о чем поговорить. Видит Бог — с нами-то он и словом не обмолвится. — Она поцеловала меня. — Ну, спи, Филикс Фрост.

Раздевшись, я залез в постель. Простыни были холодными и гладкими. Она была так непохожа на мою постель дома, что, несмотря на усталость, я долго не мог заснуть.

Мне снилось, что я был великолепным морским существом, огромным и серым. Тело мое, несущее шрамы времени, было облеплено морскими уточками. Кожа напоминала карту небес, а мои великолепные плавники укрывали разных рыб.

Я медленно поднялся на поверхность своего океана, и из моего тела вырвался фонтан воды. Какое-то время я дышал воздухом, а мои крошечные глазки наблюдали за падающими звездами. Надо мною, сверкая, вращались небеса: такие же огромные и полные разрушительной силы, как и океан. Мне казалось, что я застыл между двумя мирами. Затем вдали я увидел темную массу. Суша. Одно легкое движение величественного хвоста, и я уже плыл по направлению к ней.

Меня разбудил голос.

— Ты спишь?

Моргая спросонья, я открыл глаза.

— Нет, — сказал я.

Шиллинг сидел на краю матраца. Он был голым по пояс и полотенцем вытирал свои короткие, черные волосы. Сквозь окно в комнату проникал лунный свет, поблескивая на его гладком мокром теле. От него пахло ночью и прибоем, и этот сильный, заполняющий собою пространство аромат привел меня в изумление.

— Твои родители вроде бы расходятся, — сказал он, вставая.

Он был гораздо выше, чем я помнил его. Он повернулся, а я уставился на его широкую мускулистую спину, лопатки и напоминающий гусеницу позвоночник. Это было все равно, что заглянуть в другую вселенную или океан.

— Ты не переживай из-за этого, — продолжил он, снимая брюки. — Родители всегда спорят. Мои только этим и занимаются. Меня это никогда не волнует. Знаешь, что мне единственно интересно? — спросил он, стоя передо мной.

— Что? — спросил я.

Он сказал мне, чтобы я встал с постели и затем подвел меня к телескопу перед окном. Онвнимательно посмотрел в него и сфокусировал резкость. — Вот! — воскликнул он. — Посмотри!

Я приник к глазному отверстию. Молочно-белая поверхность луны казалась такой близкой, что я мог дотронуться до нее. Кратеры переливались серебристо-голубыми оттенками. Я в изумлении не отрываясь смотрел на сияющую поверхность.

— Ей до нас нет дела, — прошептал мне Шиллинг на ухо. — Другой мир. Ничто здесь не может расстроить меня, пока тот мир существует. Видишь, всегда есть другие миры.

Я посмотрел на Шиллинга.

— Я думаю, что мама меня бросит, — сказал я. Для меня было важным, чтобы он знал об этом.

— Ну и что?

С большим трудом я пытался найти ответ.

— Послушай, — сказал он, забираясь в постель. — Меня это не волнует. Что бы ни случилось, ты это переживешь. Не наводи на меня тоску своими проблемами.

Я лег в кровать и уставился на него. Мне так хотелось поговорить с ним. Его холодность лишь усилила это желание.

— Послушай…, — начал было я.

Но он уже спал.

На следующий день я направился с Шиллингом на берег к скалам. Он показал мне перевернутую гребную лодку, служившую ему укрытием. Иногда он проводил в ней ночи, чтобы смотреть на звезды и слушать море. Шиллинг сказал, что, становясь старше, ему все меньше и меньше нужно общество людей. Я сказал, что мне наоборот все больше и больше его не хватает.

— Почему? — спросил он.

— Не знаю, — сказал я.

— У тебя есть друзья?

— Нет.

— У меня тоже нет, — сказал он. — Так лучше.

Через пробоину мы заползли в лежащую вверх дном лодку.

Она была похожа на пещеру. Шиллинг зажег свечку. Я увидел спальный мешок, книги, консервные банки с едой и карту неба. Он показал мне, где расположены различные созвездия.

Я пододвинулся к нему поближе и почувствовал его дыхание на своей щеке. Инстинктивно я потянулся, чтобы коснуться его руки.

Вздрогнув, он отодвинулся, словно мои пальцы были раскаленным железом. Чтобы скрыть свое смущение, он сказал как называются все спутники Юпитера.

В тот вечер за ужином я спросил Шиллинга, нельзя ли нам остаться на ночь в лодке. Гремя тарелками, тетя посоветовала не делать этого.

— Ночью там очень холодно, и мне это быстро надоест, сказала она. Я уверил ее, что не надоест, и что меня сильно интересует луна. Она было снова собралась отказать мне в просьбе, но в этот момент зазвонил телефон. Она сняла трубку, и, что-то пробормотав, сказала, что звонят мне.

— Это отец? — спросил я, едва прошевелив губами.

Она отрицательно покачала головой. — Это твоя мать, — прошептала она.

Она протянула мне трубку.

— Здравствуй, мама, — сказал я.

— Послушай, Филикс, — сказала она. Я знал, что она плакала. — Послушай, мой дорогой. Все это так огромно, понимаешь. Так необъятно. Я не могу остаться. Ты понимаешь? У меня нет слов, чтобы выразить все это. Это бесконечно, Филикс. Этому нет конца. Мне никак не объяснить этого. До свидания. — Она положила трубку.

Я какое-то время продолжал слушать короткие гудки.

Что-то изменилось, что-то жизненно важное, но я не знал, что именно. Вся моя жизнь сошла с орбиты, и я не знал, почему.

Положив трубку, я пошел назад к столу.

— Ну, ну, — жизнерадостно сказала тетя Флорин. — На улице теплеет прямо на глазах. Собери свои вещи. Шиллинг возьмет тебя в лодку сегодня ночью.

Мы приготовили термос с кофе, бутерброды, печенье, одеяла и несколько свечей. На пути к скалам Шиллинг был довольно прохладен со мной.

Уже почти стемнело, когда мы добрались до места. Первое, что мы сделали, забравшись в лодку, это зажгли свечку и выпили горячего кофе. Несмотря на холодный воздух и сырость, я не озяб. Мне было тепло от всего того, о чем я хотел рассказать Шиллингу — миллион несказанных слов.

Попив кофе, мы вылезли из лодки и устроились рядом.

Было уже совсем темно, и над нашими головами сверкало звездное небо. Шиллинг лег на спину и улыбнулся. Он протянул мне телескоп, и я попытался отыскать некоторые из созвездий, которые он мне показал на карте. Через некоторое время я вернул ему телескоп.

Какое-то время я пристально смотрел на него.

— Неужели тебе не нужны друзья? — спросил я.

— Нет, — ответил он. — Я слишком занят, чтобы иметь друзей. — Указав на звезды, он сказал: — Вот мои друзья.

— Тебе их хватает?

— Мне хватает.

Он встал, отряхнул с себя траву и заполз в лодку.

Я последовал за ним.

Я наблюдал за тем, как он, сидя рядом со свечкой, тщательно протирал каждую линзу своего телескопа.

— Шиллинг…, — начал я.

— Что? — спросил он. — Ну что еще случилось?

Я сказал ему, что ничего не случилось, что я просто устал. Шиллинг посоветовал мне лечь спать.

Я улегся и закрыл глаза. Но уснуть не мог. В тот момент я мог думать только о Шиллинге. Из-за его безразличия я чувствовал себя потерянным и покинутым.

Я слышал, как он вылез из лодки, чтобы опять наблюдать за звездами. Через некоторое время он возвратился и задул свечку. Я почувствовал, как он свернулся калачиком рядом со мной, дрожа от прикосновения влажного одеяла к лицу.

— В школе меня бьют, — сказал я.

— Почему? — спросил Шиллинг.

— Они меня не любят.

— Почему не любят?

— Я не уверен. Думаю, из-за того, что я не принимаю участия. Я не играю с ними.

— Я тоже не играю, — сказал он.

— А тебя бьют? — спросил я.

— Нет, — последовал ответ.

— Почему?

— Я хорошо дерусь.

— Ты часто дерешься? — спросил я.

— Да, — тихо ответил он.

— А меня научишь драться? — спросил я.

— Нет, — ответил он.

— Давай… давай дружить, — сказал я.

Шиллинг затаил дыхание. Так мы и пролежали несколько минут, ожидая чего-то, не смея пошевелиться. Потом я услышал, как он что-то пробормотал.

— Что-что? — переспросил я.

Однако другой звук стал ответом на мой вопрос.

Мгновенно он заполнил все пространство. Этот звук был таким огромным и полным одиночества, что я почувствовал, как земля вращается подо мной. Во всем вдруг начала чувствоваться опасность, все вокруг казалось опустошенным.

— Что это? — прошептал я.

— Идем скорей! — крикнул Шиллинг. — Киты!

Мы оставили позади безопасность лодки. Навязчивый звук скорби стал еще громче. Казалось, рыдало само море.

— Киты! — сказал Шиллинг. — Я их и раньше слышал. Боже! Ты только послушай! — Он упал на траву. — Так печально. Будто бы… будто бы небо истекает кровью. — Он взглянул на меня. — Ну, Филикс, теперь-то ты знаешь, что такое звук одиночества.

— Да, — сказал я.

Шиллинг смотрел на море так, словно киты звали его по имени. В его взгляде были заметны смятение и изумление.

— Да, — прошептал он.

Звук эхом раскатывался вокруг нас.

Я собираюсь убежать из дома, — негромко сказал Шиллинг. — Убежать и никогда не возвращаться.

— Когда? — спросил я.

— Скоро, — сказал он.

Неотвязная песнь китов продолжала звучать: их красивый, высокий крик раздавался повсюду, доносясь, казалось, из ничего.

Посмотрев на меня, Шиллинг улыбнулся.

— С тобой все в порядке? — спросил я.

— Не знаю, — сказал он.

Я обнял его одной рукой.

— Не беспокойся, — сказал я.

— Хорошо, — сказал он.

Я слегка качнул его. Голова его покоилась у меня на плече. Мне казалось, что я стараюсь справиться с чем-то диким и смертельно-опасным. Никогда прежде я не чувствовал себя таким хозяином положения, не ощущал в себе такой силы.

— Все нормально, — сказал я. — Ты не беспокойся. Ладно? Не беспокойся.

Всю оставшуюся ночь мы проговорили.

Я почувствовал, что заново создал себя.

Утром мы вернулись домой, и тетя Флорин приготовила нам завтрак. Около полудня позвонил папа. Во второй половине дня меня отправили домой.

Когда я вернулся, мамы уже не было. Она забрала с собой одежду и личные вещи. Папа улыбался, выглядел очень жизнерадостным и сказал, что все будет в порядке.

Он спросил меня, как мы поладили с Шиллингом, и я ответил: — Прекрасно.

В тот вечер за ужином фасад жизнерадостности папы рухнул, и я впервые увидел, как он плачет. Извинившись, он быстро ушел к себе в комнату.

Я медленно убрал со стола, вымыл посуду и отправился спать. Из соседней комнаты доносилось приглушенное рыдание отца. Под эти звуки сон постепенно овладел мной.

Я был китом. Поднявшись на поверхность своего океана, я поплыл к острову, где на скале сидели два мальчика. Я спел им свою песню радости и надежды, песню о море и звездах. Песня была стара, как вселенная, и я пел ее до скончания одиночества.

Philip Ridley, 1988

Журнал «Англия» — 1991 — № 2(118)

Content

Филип Ридли
Левиафан