Артемий Ульянов

Записки санитара морга

Всем моим мертвым посвящается.

От автора

(или вступление о мате)

Мой дорогой читатель!

Книга, которую ты держишь в руках, даст тебе возможность стать очевидцем множества событий, подчас весьма неординарных, трагичных, смешных и трогательных… Почти все они происходили в действительности, с реальными людьми, около пятнадцати лет назад. Люди эти – преимущественно молодые мужчины, в меру и не в меру циничные, взращенные московскими дворами эпохи распада Советской империи, при некотором участии любящих родственников и равнодушных педагогов. Надо признать, что нецензурная лексика, а именно русский мат, является неотъемлемой частью их каждодневного обиходного языка. Есть среди них и такие, для кого разговорный русский является неотъемлемой частью каждодневной обиходной матерщины. Они крайне редко используют ее по назначению – в качестве ругательства. И с легкостью могут вести беседы на самые разные темы, употребляя в основном ненормативную лексику.

Но несмотря на реалистичность и правдивость этого повествования, которое находится в прямом родстве с документалистикой, на его страницах ты не найдешь ни единого непечатного слова. Избавленная от мата, книга обретает целый набор морально-бытовых свобод. Ее можно оставлять рядом с любопытными детьми и щепетильными стариками, не пряча в интимной темноте платяных шкафов. Заглянув на ее страницы, друзья и коллеги не заподозрят тебя в маргинальных наклонностях. Книгу можно спокойно читать в общественном транспорте, без опаски делясь ею с тем, кто запустил в нее скучающий взгляд через твое плечо. Можно дарить самым разным людям и читать вслух. А если книга пришлась по душе – нет необходимости доказывать скептикам, что в ней есть хоть что-то, кроме мата.

И главное. Отсутствие нецензурной лексики дает тебе, читатель, свободу солить и перчить эту историю по своему вкусу, становясь ее полноправным соавтором.

Кроме того, злые языки не смогут обвинить меня в погоне за третьесортной сенсационностью, которая помогает повысить тираж книги и придать ей фальшивой значимости.

И, прежде чем оставить тебя наедине с этим повествованием, честно признаюсь… Матерюсь я с самого детства. И когда ситуация позволяет (а иногда и требует), не отказываю себе в удовольствии обильно поперчить родной русский язык…

С искренней благодарностью

за вдумчивое чтение

Артемий Ульянов

Внимание!

Все нижеследующее является художественным произведением. Все герои и события вымышлены. Любые совпадения с реальными людьми и событиями случайны. Если вы вдруг узнали себя на страницах этой книги… уверяю, вам показалось.

Пролог

История, которая лежит ниже, впечатанная сотнями тысяч знаков в бумагу страниц, случилась со мной наяву, в теплые шелковистые июньские дни, каких-то пятнадцать лет назад, в 1995 году. Я был молод, упрям, силен и смел той ребяческой смелостью, в которой больше гормонов и завышенной самооценки, чем истинной отваги. Жил жадно, размашисто. В погоне за полнотой каждого дня хватал столько жизни, что частенько не мог унести все ее уроки и воспоминания. А потому старался забрать с собой самые ценные, нередко ошибаясь и набивая карманы фальшивками и ядовитым опытом. В те дни лишь двадцать лет отделяли меня от родильного дома, где я увидел первые мгновения моих земных лет, мутные и перевернутые.

Все события, намертво въевшиеся в символы и строки, которые замелькают перед тобой пульсирующим калейдоскопом дней, часов и минут, происходили в течение семи суток, на северо-востоке города-героя Москвы.

Неделя… Стандартный отрезок времени, такой скоротечный и вместительный разом. Что можно успеть за неделю? Съездить к морю, вернувшись почти без загара. Переболеть гриппом. Стать на 168 часов ближе к зарплате и ровно на столько же – к могиле. Доехать на поезде до дальних сибирских городов, получить свежий номер еженедельника, пройти пешком 315 километров. Создать мир, в конце-то концов.

А что я успел за эту неделю?

…Многое. Для себя, и для тех, кто был со мною рядом, стал частью их жизненного пути. А они – частью моего. Мы навечно отпечатались друг в друге, словно сакральные письмена, смысл которых сокрыт от беглого взгляда. Он откроется лишь тем, кто сможет взглянуть на них, закрыв глаза. Тогда они услышат их потаенные откровения, как слепцы слышат звуки, надежно спрятанные от зрячих.

И если ты, мой читатель, жаждешь этого знания, если мечтаешь сорвать завесу, что укрывает иной смысл покровом ежедневных банальных событий…

Тогда в путь! По изъеденному временем семидневному отрывку календаря моей жизни, который навсегда станет твоим, как только ты перевернешь последнюю страницу книги, прожив его вместе со мной.

Что ж, не будем медлить, ведь понедельник уже начался…

Сутки первые

Понедельник, 5 июня

– Большая неделя только началась, а я уже опаздываю. Начало не ахти, – на бегу бубнил я себе под нос, тяжело дыша. – Вот ведь умудрился. Если Борька на работе – все гудово. А если он тоже опоздает? Ой, кранты…

Представив себе такой исход сегодняшнего утра, я резво подбежал к метро, словно ужаленный перспективой скандала. Сунув в автомат два кружочка жетончиков, подумал: «Ну, давай, Хоронушка, не подведи». И стал спускаться в подземелье, словно эпический герой, которому обязательно надо вовремя успеть на работу.

На эскалаторе, на платформе и в вагонах я безошибочно определял братию опаздывающих. Дорожащие каждым метром, оставшимся позади, они нервно шныряли в толпе. Очутившись на платформе, вглядывались в зияющую дыру тоннеля, делая ритмичные движения рукой и как бы говоря всей ситуации «давай! давай!». В вагоне их тоже было хорошо заметно. Один такой ехал со мной. Офисная униформа, убогий галстук, перхоть.

– Извините, – говорил он вкрадчивым голосом, – вы сейчас выходите?

В ответ – еле заметный кивок.

– Будьте добры, спросите, те, кто впереди вас стоят, выходят? – беспокоился он, нервно двигая мимикой.

Вообще-то большинство не успевающих куда-нибудь в понедельник утром – нервничают. Они опаздывают к заказчикам штор и компьютеров, в крохотные офисы маленьких компаний, в бесчисленное число рекламных и туристических агентств. Если опаздывают сильно – начинают злиться.

Я немного беспокоюсь за начало моей Большой недели, но настроение у меня хорошее. Даже немного веселое, а в голове крутится какая-то крякающая песенка из тупого мультика про зажиточную утку. И конечно же я не злюсь. И даже не нервничаю. Это, наверное, потому, что я опаздываю на похороны.

«На похороны?! В веселом настроении, с крякающей песней в башке? Кощунство!» – сказало бы общественное мнение, которому вечно до всего есть дело.

Опаздывать в веселом расположении духа на одни конкретные похороны – хамство, согласен. Но я-то опаздываю сразу на много похорон. Как минимум на пятнадцать траурных процессий, кремаций, поминок… «Гибель одного – трагедия. Гибель миллионов – статистика», – говорил отец народов, который старался не допускать трагедий, а потому клал людей миллионами. «Когда у тебя одного много похорон – это уже не похороны, – вторя вождю, скажу я. – Это формализованный ритуальный техническо-коммерческий процесс, который дает мне хлеб насущный. С насущным маслом».

Пристроившись в энергичный фарватер крупного лысеющего опозданца, я выскочил из вагона, юркнув на лестницу.

– Что там со временем? – шепотом промямлил я, вскинув руку. – У меня семь минут. Если даже Боряна нет… Могу успеть.

Сощурившись на дорогу, я с трудом разобрал контуры безнадежно уехавшего 5-го автобуса. Если ждать следующего, то появлюсь на работе минут через сорок, когда первые ящики уже двинутся по адресам в сопровождении родственников, опечаленных и не очень.

«Такси надо брать», – с тяжелым сердцем подумал я. Денег было чертовски мало. И хотя я уже тогда заботливо лелеял в себе хиппи, внутренний голос капризно требовал поберечь наличность. Для себя любимого. «Вдруг Боряна там нет?» – мелькнуло в голове.

И тут же эту беспокойную совестливую мысль подхватил добрый десяток голосов всех тех, кого мы с Борей должны были отправить в последний путь. «Эх, ну что ж вы так, молодой человек. У меня, между прочим, в жизни единственные похороны. Это ж не свадьба, вторых-то точно не будет. И вы в такой день проспать умудрились!» – скрипел мертвый старушечий голос, заглушаемый ровным глуховатым гулом патанатомического холодильника. «Ты это, слышь, такси давай бери и живо дуй нас хоронить. Чтоб все как в аптеке было!» – басил какой-то дворовый воротила. «Мальчик! Если ты опоздаешь, образуется очередь – из нас, из автобусов, из родственников. Всю жизнь по очередям мыкалась. Неужели и здесь придется?!»

– Да все, все… Еду, еду, – пробубнил я, пристыженный покойниками, и выставил руку навстречу плотному утреннему потоку машин.

– Брад, кюда нада? – услышал я через несколько секунд. Передо мной стояла голубая «шестерка», изъеденная коричневыми веснушками ржавчины.

– Четвертая клиника, на Финишном проезде. И надо быстро.

– Нада быздра – будэт быздра. Дэсять рублэй свэрху.

– Идет, – сказал я, хлопая дверью.

И «шестерка» рванула, издавая надрывные агонистические звуки, кашляя коробкой передач и нервно дребезжа песню про белого лебедя, который на пруду качает…

Десятка была заплачена джигиту не зря. Ехали действительно резво. Один раз было очень страшно. И потом еще два раза, но уже не так.

После того как второй раз было не очень страшно, показалось здание клиники. Огромная 20-этажная башня, с небольшим городком двух и трехэтажных построек вокруг нее. Она напоминала причудливый тандем завода и дворца и довольно живописно смотрелась на фоне высотных елей и проплывающих облачков. Строили больницу гастарбайтеры из дальнего зарубежья – в кратчайшие сроки, без шума и грязи. У нас так не умеют. Оборудование, отделка, финские лифты и пальмы в кадках.

И еще одна деталь, на первый взгляд не самая важная. Главный корпус клиники был выстроен правильным крестом. Такой архитектурный подход был неслучаен. Если вдруг случится война, то крыша нашего медицинского учреждения будет спешно покрыта красной материей. И с высоты птичьего полета станет виднеться большим красным крестом. И вражеский бомбардировщик не станет бомбить нас. Ну, или станет бомбить в первую очередь. Лично я не могу себе представить такой поворот современной русской истории. Хотя… если бы у французов и монголов были бомбардировщики… Неужели красный крест остановил бы их пилотов? Вряд ли, ей-богу…

Но факт остается фактом – в форме креста. Почему? Потому, что клина наша – стратегический объект, ни много ни мало. Массивное строение и прилегающая территория, красовавшиеся на фоне елей, были лишь верхушкой айсберга. Внизу, прямо под ним, на глубине многих метров, была еще одна клиника, законсервированная на случай большой беды. Огромное бомбоубежище, операционные и палаты, вкупе с хранилищем чистой воды и сжиженного кислорода, ждут трагического часа. Но для рядовых сотрудников доступ в секретное подземное подбрюшье закрыт. И без большой беды туда не попасть.

Но куда более сильное впечатление на меня производили подземные тоннели нашего медучреждения. Серые, освещенные голубоватым дневным светом, высокие и широкие, они были такие длинные и разветвленные, что походили на подземное царство. И в одном из тысяч закоулков этого царства, изрубленного коридорами и намертво оплетенного узлами коммуникаций, есть надежно запертая дверь. За той дверью – железный сундук, закрытый на тяжелый замок. А в том сундуке, совсем как в сказке, хранится маленькая бледно-зеленая книжица, на первой странице которой аккуратно начертано мое имя. Все, что написано в ней, в миру почитается как непререкаемая истина. А написано буквально следующее: «Принят в патологоанатомическое отделение для работы санитаром в дневное время». А значит, так оно и есть.

Мало того… Сегодня, в понедельник, 7 июня, началась моя Большая неделя, что означало вынужденное погружение в Царство мертвых на целых семь суток. Я бы сравнил себя с Орфеем… Да только тот отправился в подземный мир за ненаглядной Эвридикой. Я же погружался в него по служебной необходимости.

Спешу успокоить – массового мора в те дни не произошло. Граждане, уставшие от каждодневного жития, покидали этот мир так же размеренно, как и раньше. Моя работа дневного санитара шла своим чередом. На этой неделе – шесть дней, с 7-го до 14-е. Выдачи, вскрытия, прием одежды от родственников, одевание тех, кого будут выдавать завтра. В воскресенье морг работает только на прием.

Все дело было в ночных санитарах, которые по весне имели обыкновение искать лучшей жизни, а потому увольнялись. Работенка у них весьма занятная – мечта свободного художника. Ночь на службе, три ночи дома. Дежурство начинается в пять вечера, заканчивается в восемь утра. В течение этих пятнадцати часов изредка приходится выполнять кое-какие нехитрые обязанности. Услышав истерично улюлюкающий дверной звонок, нужно открыть дверь навстречу бригаде коммерческой или государственной трупоперевозки. Принять тело и сопровождающие документы, занести информацию о вновь прибывшем в журнал, документы убрать в папку. Труп раздеть, маркером написать на плече фамилию, смочить обрезок полотенца в специальном растворе, положить на лицо подопечного, сверху одеть полиэтиленовый пакет, пристроить под шею подголовник и определить покойника на временный постой в холодильник. На двери секции, где он будет находиться, есть пластиковая табличка с номерами полок. Если гость занял, например, вторую полку, под номером 2 маркером написать фамилию постояльца.

Если звонок поступит из какого-нибудь отделения клиники, значит, кто-то из пациентов перестал болеть. Придется нанести визит в главный корпус, несмотря на неурочный час.

И вот тут важный момент, о котором в должностной инструкции ни хрена не сказано. В отделении ночного санитара встретят медсестры, нередко чуть испуганные и грустные. В этот момент надо определиться с линией поведения. Слова утешения или маска невозмутимого мачо? А может, просто слегка кивнуть, буркнув сквозь зубы «привет»? Каждый решает сам. Я бы посоветовал действовать по велению интуиции. Но если внутренний голос порекомендует с ходу рассказать тематический анекдот… Тогда трижды подумай, прежде чем начать.

Дальше – просто. Труп и историю бывшей болезни забрать и отвезти в свои пределы. И снова – записать в журнал, фамилия на плечо, формалиновая маска, подголовник…

Впрочем, чаще всего звонят из реанимации. Там все иначе. Испуганных и грустных сестер ты там не встретишь, а потому и слова утешения подбирать не придется. Скорее встретишь яркую кокетку. Или в доску своего парня женского пола. Анекдот там будет куда более уместен.

Потом, благополучно дожив до утра в обществе полусотни покойников, в качестве утренней зарядки надо будет вымыть пол в холодильнике и в прихожей перед служебным входом.

Раз в месяц ночному санитару выпадает воскресное суточное дежурство. Утром пришел, утром ушел. Прекрасная возможность отоспаться, почитать чего-нибудь… или телевизор… выпивка. Нужное подчеркнуть.

Н у, вот и все… в общих чертах. Как видно, работа не требует особых знаний и навыков. Хотя… читать и писать нужно уметь обязательно.

Да… совсем забыл сказать. Платят ночным санитарам мало. Зато романтики с избытком. И чего они все поувольнялись-то? Но – факт! Поувольнялись… А потому мне выпала та самая Большая неделя. Это значит, что я буду работать дневным санитаром (вместе с напарниками), а вдобавок еще и отрабатывать смены трех «ночников». Начну работать в понедельник в 9 утра и закончу работать в понедельник, тоже в 9. «Семь дней, семь ночей», как говорят турагенты. Семь суток смерть нон-стоп. Господь успел за это время создать мир. Мы с парнями аккуратно засеем маленькое деревенское кладбище, отправив в последний путь около ста сорока человек.

Задумавшись о грядущей непростой неделе, я очнулся, когда таксист собрался тормозить у проходной в клинику.

– Мне в морг. Следующие ворота, – коротко буркнул я.

– Э-э-э! Понял, брат! Там работаиж, да?

– Ага.

– Злюжай, говоряд, там из бамжей мило делаюд, да? – вкрадчиво поинтересовался джигит, сделав потише радио и понизив голос.

– Да, делаем, – без тени насмешки сказал я. – Хозяйственное вот делаем – из хозяев. Из детей – детское. Ты же сам понимаешь, что чушь мелешь…

– Нэ, ну я нэ вэриль, что варяд мило. Эта глюпасть, канечна… – сказал он, визгливо тормозя.

Сунув ему деньги, я рывком выскочил из машины и двинулся к воротам морга. Крупный рыжий безродный пес с классическим именем Полкан беззлобно лениво облаял меня, тут же по-хозяйски помочившись на забор. Мы с ним давно знали друг друга, ведь он жил при клинике, с несколькими другими дворнягами. Когда они были щенками, их приютила заведующая прачечной Анна Германовна. За богатырскую мужскую фигуру, огромный рост, обильные усы и сиплый прокуренный бас мои коллеги за глаза называли ее «Германович».

Войдя в ворота, окинул взглядом двор патанатомии и его окрестности, притаившиеся за внушительным железным забором. Всего шесть автобусов. «Странно, особенно для понедельника», – думал я, доставая из кармана простенький ключ от двери служебного входа, втиснутой в дальний угол приземистого двухэтажного здания. Сделав лишь один шаг внутрь отделения, тут же услышал мелодичное пыхтение своего напарника. «Слава богу, Плохиш уже на работе», – с облегчением подумал я.

Почему Плохиш? Нет, он не продавал секреты Страны Советов буржуинам за банку варенья. Секретов Боря не знал, да и к варенью был равнодушен. Все дело в его фамилии. Борис Александрович Плохотнюк – вот что было написано в Борином паспорте. Фамилия преображала его, заставляя искриться жизнь Бориса яркими красками, отраженными от окружающих его людей. Когда они слышали ее впервые, то лишь улыбались. Но со временем раскрывали для себя всю ее гоголевскую глубину, смакуя в самых разных ситуациях.

Первый смешок рождался, когда говорили «хорошо, Плохотнюк». Дальше – больше. «Плохотнюк плохо сделал домашнее задание», – говорила его первая учительница, с трудом сдерживая улыбку. А если на перемене случалась драка, то директриса школы без труда определяла зачинщика беспорядка. Им был Боря, ведь фамилия просто обязывала его быть задирой. «Плохотнюк, не нарушай порядок, я тебя по-хорошему прошу», – говорила ему классная руководительница, стараясь сохранить серьезное выражение лица. «Плохотнюк, ты хорош», – томно произносила соседка после секса, когда он подрос. И все, кто работал с ним в патанатомическом отделении, тоже не отказывали себе в удовольствии склонять его фамилию в самых разных ситуациях. Ей-богу, если бы Боря назывался каким-нибудь «Ивановым», он бы не был самим собой.

– Плохиш, ты уже на месте? Здорово, чудище!

– И ты здравствуй, Тёмыч. Опаздываешь, скотина… – беззлобно протянул он, появляясь из зоны выдачи с крышкой гроба, которую держал под мышкой. Не выпуская ее, чуть приобнял меня, неуклюже приваливаясь плечом.

– Борян, да на две минуты всего задержался-то… А что у нас с автобусами сегодня? – спросил я, направляясь в глубь отделения, где находилась уютная комната санитаров, а в ней – мой шкафчик, с хирургической пижамой цвета «светлый хаки».

– Да уехали они, – вальяжно сказал он, разминая пальцами сигарету.

– Погоди, а сколько ж ты отдал? И когда приехал?

– Отдал я двух уже. А приехал утром.

– Когда – утром?

– Да в субботу утром и приехал, – прикурил он, ехидно улыбаясь.

– Ты здесь все выходные протусил, что ли?

– Ага, – довольно ответил Плохотнюк. – Выспался, в субботу нажрался как свинья. Мылся, в бассейн ходил, в библиотеку… К Ларке в реанимацию – тоже ходил.

– Надо тебе, Борян, каким-то макаром прописку здесь справить, – предложил я ему, направляясь за журналом регистраций трупов, поступивших на вскрытие. – Бумажкин в отпуске?

– Ага, в среду появится, – зевая, ответил Плохиш.

– Боря, как у нас сегодня в секции? Много?

– Ну, че-то есть там… Тёмыч, а давай уговор. Я сегодня выдачи все беру на себя, и одевалку тоже всю. Левак – строго пополам. У меня там еще восемь похорон, до двух дня. А ты – в секцию. А то у меня синдром этот…

– Абстинентный, Борь, – подсказал я.

– Не, ну, хочешь, я тебе в секции мешать буду. А потом вместе одевать пойдем, – плавным мурлыкающим голосом пропел мой напарник.

– Ладно, я в секцию. На тебе все остальное, – согласился я, открывая «Журнал регистрации трупов». Да так и застыл, глядя в него и матерно шевеля губами.

– Что там? – давясь смехом, участливо спросил Плохиш.

– Да пошел ты, Борян! – искренне ответил я ему, не веря своим глазам.

Но поверить пришлось. Четырнадцать вскрытий! «Да, сегодня большой мясной день. И Бумажкин в отпуске… как назло. Он бы помог. Все-таки почти двадцать лет стажа у него». Выругавшись, пошел за старенькой линялой хирургической пижамой. Свою, новую, было жалко. Четырнадцать! Это конвейер, спешка, вся секция в крови, сам весь в крови, в костной крошке, вонища, толпа врачей над душой и тупые ножи в конце дня. А, да… Спина, руки и поясница – к концу дня их почти нет.

Так, звонок, причем внутренний.

– Борян, нутро!

Нутром мы прозвали внутренние звонки, которые приходят из клиники. Звонили нам менты («пост 12-й, у вас там окно на втором этаже, что ли?», «да, у нас там есть окна», «открыто, что ли, в смысле?!»); вентиляторщики («это морг?», «да», «у вас там сейчас было вот так – бубубубух?», «нет, но бух можно устроить», «ты, это… не шути, а если хлопки начнутся – сразу нам звони»). Ну, и сестры из отделений («ой, мальчики! ой, мальчики! у нас тут дедушка умер, приезжайте к нам. А это морг?». «Да, морг». «Ну, мы вас ждем». «Какое отделе… тьфу ты, дурная баба! Повесила трубку! В клинике 27 отделений, где ж я дедушку-то искать буду?!»).

– Патанатомия, слушаю. Да, да, минут пятнадцать-двадцать, – проговорил Боря в трубку. – Тё-мыч!!

– Не вздумай сказать, Борян, что в реанимации труп.

– Не, ни хрена.

– А что?

В ответ я услышал лишь какие-то булькающие вибрации. Выйдя из кладовки с мешком ветоши, увидел красного Борю, который паралитично трясся в приступе похмельного смеха.

– Да кто звонил-то?

– Из реанимации, как ты и сказал.

– Труп, значит. На вскрытие, естественно.

– Не-а, Тёмыч. Два трупа. На вскрытие. Ты у нас сегодня стахановский подвиг исполнишь. Не, честно – я помогу, как всех отдам. Может, хоть помою да зашить что-нибудь успею.

– Ты их забери – и сразу мне в секцию вези. Скоро реаниматологи заявятся, кружком у стола соберутся, пару слов на латыни скажут… Посмертный консилиум…

– Они когда так стоят, мне все время кажется, что сейчас посуду вынут, по сотке разольют, выпьют, не чокаясь, поплачут… – мечтательно сказал Плохиш, выпуская дым через ноздри. – Ладно, Тёмыч, я погнал в реанимацию.

– А я – в секцию.

Привычно проведя рукой по длинному ряду выключателей, я разбудил секционный зал, отменив кварц и врубив лампы дневного света.

Что такое секция? Кафельная комната, довольно большая. Основную площадь занимают три патанатомических стола из нержавеющего металла. В конце каждого – раковина и слив. Над столами – хирургические лампы, которыми почти никогда не пользуются. Парочка железных шкафов с остеклением – в них инструмент, банки для биопсий и… много еще чего. По углам стоят две раковины с ножным приводом. Чтобы водичка пошла, нужно ногой рычаг нажимать. Когда руки покрыты кровью так, что не видно перчаток – очень удобно. У окна стоит письменный стол, но я ни разу не видел, чтоб за ним кто-нибудь сидел. Электроточилка для ножей – незаменимая штука.

И весы. Эта вещь – моя любимица. Старорежимные стрелочные весы, громоздкие, железные, выкрашенные какой-то грязно-зеленой краской, словно готовы в любую минуту отправиться на войну. Служат для взвешивания органов. И когда в секции пустота и чистота – весы как весы. Но когда денек, вроде сегодняшнего, подходит к своему зениту, все столы заняты пустыми людскими каркасами, на полу пятна крови, везде стоят банки с кусками человечьего нутра, окровавленные тряпки то тут, то там… И в центре всего этого – санитар в хирургической пижаме, весь забрызганный красным, с розовой полоской мозга на прозрачном клеенчатом фартуке, которая ползет крупными каплями вниз, к ногам… а на брови у него присохший желтый кусочек жира, что еще недавно согревал кого-то из тех, кто на столах… В воздухе стоит кисловато-приторный запах мяса, желчи и фека… дерьма, в общем… Вот тогда весы неимоверно роднят секционный зал с рыночным прилавком в мясном ряду, в котором одновременно случился и завоз, и распродажа. Зрелище завораживающее.

Пробовал выносить весы из секции – обычная мертвецкая. Весы назад – адова лавка. Каннибалам – скидки.

А-а, совсем забыл… Каждый трудяга старается придать своему рабочему месту какой-то личный оттенок, сознательно или неосознанно. Мы с коллегами не были исключением. А потому однажды на стене в секционной появился лозунг, исполненный в лучших традициях советской пропаганды. Белыми трафаретными буквами на узкой полоске кумачовой ткани было написано: «Жить надо так, чтобы тебя не вскрывали».

Этот миниатюрный транспарант делил всех, кто его видел, на две категории. Одни замечали в этой фразе лишь шутку санитаров. Другие же сразу проникались ее глубоким смыслом, втайне задумываясь над своей жизнью.

Кроме кумачово-белого воззвания была в секционном зале нашего отделения и еще одна посторонняя вещь, не вписывающаяся в приказы и распоряжения Главного медицинского управления. Пузатый кассетный магнитофон, с выпирающими боками мощных колонок, стоял недалеко от весов. Забрызганный микроскопическими капельками мертвой крови, которые были не видны на черном пластике корпуса, он скрашивал монотонную мясную рутину то Оззи Осборном, то Моррисоном, то легкомысленным эфиром модной радиостанции.

Пока я с тобой, читатель, трепался – успел подготовить секцию к работе. Вынул ножи, иголки, банки для биопсий, ветошь, жбан с формалином. Теперь – на второй этаж, к врачам. Там тоже морг. Но та его часть, где царство науки, и правит бал высшее медицинское образование. Поднимаемся по лестнице. Открываем дверь и – другое дело… Пальмы, лианы, аккуратный журнальный столик, рекреация с кофеваркой. В открытых дверях кабинетов видны достойные люди у микроскопов и компьютеров.

По коридору – налево, вторая дверь. Ситкин Виктор Михайлович – вот кто за ней. Заведующий отделением, окружной патологоанатом Северо-Восточного округа столицы. Это должности. Если позабыть о них… А вот мы сейчас позабудем да и войдем.

– Привет, Виктор Михайлович! Как ваше драгоценное?

Кабинет хорош – мебель, аквариум… Ну, да черт с ним, с кабинетом. Из большого кожаного кресла навстречу к нам поднимается мужчина пятидесяти с небольшим лет. Не высокий, среднего роста, с усами и клиновидной бородой, с прической вождя мирового пролетариата, он и впрямь сильно смахивает на Ильича. Есть даже портретное сходство, да только Михалыч покруглей. В нем есть тонкий, просто ювелирный баланс между Лениным, каким его рисовали для детей, и галантным флибустьером с научной степенью. Голубовато-серые шерстяные брюки со стрелками, черные лакированные ботинки, всегда безупречная белая сорочка и… Широкие, массивные черные подтяжки, отделанные тонкой кожей, просвечивают из-под безупречного врачебного халата. И ведь при этом – похож на вождя! Веселый Ленинжер, да и только.

– Привет, Артёмий, привет! Спасибо за заботу, драгоценности все надежно спрятаны. А что у тебя?

(Он называл меня этим странным именем «Артёмий», которое, видимо, придумал сам.)

– У меня-то? Танец с саблями. Четырнадцать вскрытий… и два из реанимации сейчас к нам едут.

– Ух ты… Володька где?

– Бумажкин-то? В отпуске. В среду будет.

– Ну, тогда вперед, дружище. Вперед! Сегодня танцуют все. Так что в секции будет людно. Набери меня, когда реаниматологи придут. Засвидетельствую почтение. Поставщики все-таки…

– Наберу обязательно. Виктор Михалыч, можно просьбу?

– Просьбу можно. Денег нет.

– Деньги – зло, я не о них. Виктор Михалыч, а как бы нам издать какую-нибудь директиву ВКП(б), чтобы черепные коробки не трогать? Мы ж с Борькой одни сегодня. У меня – вон чего, да и у него там все плотно.

– Наука, Артёмий, не терпит компромиссов. Если Марго захочет смотреть в мозг усопшему – она его получит. Но без особой надобности вскрывать не будем, договорились. Ну а когда показания – извини. Давно бы уже научился мозг через нос вынимать, чтобы не маяться с черепами граждан.

Улыбнувшись друг другу, мы расстались.

Ситкин сказал «танцуют все». Значит, в секционном зале будут работать все патанатомы, которые в строю. И черепные коробки почивших граждан придется вскрывать по первому требованию врачей. А это значительно усложнит мою грязную и нужную работу.

Спускаясь по лестнице, наткнулся на Маргариту Порфирьевну Одашеву, одного из лучших патологоанатомов нашего отделения, которую Михалыч называл Марго. Лет шестидесяти, смешная такая тетушка. Маленькая, тощенькая. Говорит она медленно и так, будто перед ней трехлетний ребенок. Меня звала Темушкой. Одетая, как английская дама эпохи Льюиса Кэрролла, в изящном халате и старомодном зеленом клеенчатом фартуке, копаясь в органокомплексе, любила рассказывать разные милые истории про эксгумации, в которых она участвовала, когда была судмедэкспертом. Взяв на исследование все, что было только можно, Марго говорила, поправляя тонкие очочки:

– Ну, все ясно. Отчего дед помер, один Бог знает. Пойду, напишу об этом в заключении. А ты, Темушка, готовь мне следующего горемыку. Вдруг с ним больше повезет…

В тот день, увидев меня, она просияла своим детским морщинистым лицом.

– Темушка, привет! Я работаю с четырьмя гражданами, а мне ведь сегодня к зубному. Так что я тебя очень прошу – моих без очереди, первыми. Ладно?

– О чем речь, Маргарита Порфирьевна…

– А записочку с фамилиями я тебе на стол положила.

Взяв записку со стола в секционном зале, я пошел к холодильнику. Новенький красавец стоит теперь у нас на первом этаже, а не в подвале, как старый. Да и в подвал ему не по рангу. Он ведь настоящий импортный английский джентльмен. Создан инженерами британской фирмы «Leec». Восемь секций, тридцать два места. Температура и влажность в каждой секции регулируется отдельно, а все значения выводятся на жидкокристаллический мониторчик. Заметьте, 1995 год. Если открыть дверь, которая охраняет покой усопших, засунуть в холодильник башку и потянуть носом… Никаких запахов, как бы вы ни принюхивались. Циркуляция холодного воздуха обеспечивает усопшим сохранность, унося в вентиляционные патрубки тошнотворный аромат смерти.

Граждан нашей необъятной Родины, причину кончины которых будет определять сегодня Марго, зовут Ермилов, Санин, Джанидзе и Васильев. Уверен, что всем четверым глубоко плевать на диагноз. Они упиваются той абсолютной свободой, на которую не в силах повлиять незаконченные земные дела, искренние и фальшивые слезы родственников, похоронная церемония и скорбные речи. Теперь во власти живых лишь их изношенные тела. И, прежде чем зарыть останки в терпеливую землю, живые станут терзать их своими суетливыми манипуляциями, стараясь угодить медицине и религиозным обрядам.

Обряды позже. Сейчас – медицина. А значит, Ермилов, Санин, Джанидзе и Васильев попадут на секционный стол первыми, ведь Маргарите Порфирьевне сегодня к зубному. Стало быть, мне надо поторапливаться.

Итак, сперва Ермилов. Как и всем остальным, кто ляжет сегодня передо мною на зеркальную сталь секционного стола, ему предстоит классическая аутопсия по Шору, названная так в честь ее изобретателя – советского патологоанатома Шора, жившего… Точно не помню, но когда-то давно. В общем-то – ничего сложного. Моя задача состоит в том, чтобы извлечь из Ермилова органокомплекс. Конкретнее – все, чем наделила его природа, от кончика языка и до нижнего отдела прямой кишки. А если того потребует врач, то и головной мозг тоже.

Когда все внутренности лягут покойнику в ноги, врач сможет исследовать их, раскрывая длинным острым ножом орган за органом. Закончив, доктор удалится в свой кабинет, где родится «справка о смерти». Бумагу эту отдадут родственникам, а обозначенный в ней диагноз будет вписан в гербовое «Свидетельство о смерти», которое станет последним документом, выданным усопшему государством, заявляющим свои права на человека даже после его кончины. Конечно же посмертный диагноз вряд ли что-то изменит. Особенно для Ермилова. Но… Правила есть правила. Он подчинялся им при жизни, пришло время подчиниться им в последний раз.

А потому я привычным ловким движением вдеваюсь в клеенчатый фартук и беру короткий хирургический нож с острым лезвием, мерцающим на его выпуклом брюхе. Подхожу к столу, встаю на широкую деревянную подставку, возвышаясь над трупом. Его бессмертная душа витает где-то рядом, то поднимаясь над нами под самый потолок секционного зала, то опускаясь к своему бывшему пристанищу.

Голый, серо-желтого цвета, он лежит передо мной, безучастно задрав в потолок восковое лицо. Один глаз приоткрыт, синюшные губы натянуты так, что видны крупные желтые зубы. Если приглядеться, вполне может показаться, что он улыбается, исподтишка посматривая на меня.

Раньше я иногда подолгу, завороженно, смотрел в эти лица, силясь увидеть в них прежнюю жизнь. Но годы шли, настойчиво наматывая на календарь рутину множества сотен вскрытий, и со временем я перестал видеть перед собой человеков. И Ермилова, косящегося на меня с легкой улыбкой, тоже не вижу. Даже если его мертвое лицо захочет поведать мне о его судьбе – не стану слушать. Я просто возьму короткий хирургический нож с острым лезвием, мерцающим на выпуклом брюхе. И начну… ведь Маргарите Порфирьевне сегодня к зубному.

Наваливаясь своим весом на инструмент, делаю длинный продольный разрез, от горла до паха. Нож, пока еще острый, режет легко, заставляя послушную плоть разъезжаться по обе стороны от лезвия. Рассекаю брюшину, обнажая петли кишечника. Сноровистыми движениями отделяю кожу от грудины и ребер, открывая грудную клетку. Затем беру Ермилова под локоть, словно старого приятеля, несколько раз приподнимая его руку, чтобы увидеть границу ключицы, в которую я вопьюсь все тем же ножом. После чего рвану хищное лезвие вдоль тела, с глухим треском вспарывая ребра. И с другой стороны.

Освободив тело от грудины, откладываю короткий нож. Теперь в дело вступает его длинный коллега, похожий на стилет, заточенный с одной стороны. Им я отделю от Ермилова верхушку органокомплекса – гортань и язык. Сгусток запекшейся крови, которую когда-то толкало по венам и артериям неутомимое сердце, соскользнет из распаханной шеи покойного, шмякнувшись на поверхность секционного стола. Тогда потяну гортань на себя, вынимая из груди Ермилова дряблые прокуренные легкие, скрывающие под собой неподвижное сердце. Еще совсем недавно он набирал этими легкими полную грудь воздуха, чтобы укоризненно просипеть: «Люська! Да что ж ты душу-то мне мотаешь, стерва?!!» Он выдыхал из себя это, а календарь его жизни продолжал шелестеть, считая дни. Когда дней не осталось, стал отсчитывать оставшиеся вдохи. Каждый из них дарил ему возможность сказать ей: «Люся… Ты прости меня, дурака старого. А, Люсь?» Успел ли?

Протяжно режа вдоль позвоночного столба, я быстро рассекаю ткани, которые крепят к нему все органы бывшего пациента клиники. Вот и все. Осталось лишь перерезать прямую кишку, достав ее рукой из области таза. Теперь органы, лежащие в ногах у того, кому они верно служили, покуда могли, больше ему не принадлежат. Отныне это собственность министерства здравоохранения.

В проеме двери появляется Марго. В прозрачном пластиковом фартуке, в полиэтиленовом чепчике на седой кукольной голове и с историями болезни в руках, она с явным нетерпением заглядывает в секционную, мягко подгоняя меня.

– Тёмушка, товарищ готов? Так, Ермилов, – деловито говорит Маргарита Порфирьевна, доставая инструменты из железного шкафчика. – И что же это у нас произошло? – спрашивает она, обращаясь к вскрытому телу так, будто и впрямь ждет от него ответа. Ермилов молчит, уставившись в потолок.

Торопливо надевая перчатки, Марго приступает к дознанию. Ее длинный острый нож, точь-в-точь такой же, как у меня, проворно мелькает над содержимым покойника, рассекая органы вдоль и поперек и стараясь добраться до истины. А я тем временем перехожу к соседнему столу, на котором лежит Санин. Его голова повернута на бок, прочь от Ермилова, словно он боится взглянуть на своего соседа по анатомическому залу.

– Ну… смолил он, конечно, безбожно, но помер не от этого, легкие в норме, – бубнит Марго себе под нос. – Да и печень, хоть с признаками цирроза, его не убила. Не иначе как сердце. Ну-ка, Тёмушка, переверни мне это богатство… Вот так…

Я медленно, аккуратно, чтобы не забрызгать врача кровью, переворачиваю органокомплекс. Она берет сердце в руку, делает быстрый короткий надрез и одним движением вынимает его из сердечной сумки. Через несколько секунд оно уже нашинковано на тонкие лоскуты.

– Да, тут все очевидно. Обширный инфаркт, – радостно сообщает Марго, давая понять, что готова приступить к следующему и надо работать быстрее. Визит к зубному пропустить никак нельзя, и она очень надеется на мою расторопность. Марго знает, что я один из самых опытных и скоростных санитаров. На вскрытие у меня уходит около трех-четырех минут, не больше. А потому она будет у врача в назначенный час.

Секционная машина набирала обороты. Двигаясь от стола к столу, мы с Маргаритой Порфирьевной наполняли мертвецкую, облицованную бледно-серым кафелем, звенящим лязганьем инструментов, запахом потрошеной человечины и диагнозами, звучащими, словно запоздалые приговоры. Теперь мы знаем, какой именно кусок бренного мяса свел в могилу Ермилова, Санина и Джанидзе. А вот узнать причину их смерти не в нашей власти. Кто из них потерял нечто такое, ради чего тащил лямку? Для кого груз прожитого стал невыносимо тяжел? Если забыть об анатомии да взять в руки пустой бланк справки о смерти, что мы в ней напишем? «Смерть наступила в результате хронического проживания в Российской Федерации». Разве что так…

В дверях то и дело появлялись другие врачи, прознавшие про четырнадцать вскрытий: торопились занять очередь к своим пациентам, хотя обычно в жизни все бывает строго наоборот. Но сегодня смерть диктует свои правила, раз и навсегда освобождая посетителей нашего отделения от утомительных очередей.

Когда Марго поставила четвертый диагноз своему последнему страдальцу, она одним ловким движением стащила резиновые перчатки, промурлыкала «вот спасибо тебе, Темушка» и легкой девичьей походкой выпорхнула из дверей мертвецкой, на ходу освобождаясь от клеенчатого передника.

Ее сменил Петр Магомедович Магомедов, которого коллектив за глаза величал Магомедом. Крупный усатый дагестанец работал куда медленнее, чем Маргарита Порфирьевна, размеренно и без спешки изучая то, что я доставал из усопших. Когда он тщательно взвешивал каждый орган на совковых весах, то становился чертовски похож на неторопливого кавказского продавца, отчего секционная сильно смахивала на прилавок одного из московских рынков. Взвесив, Петр Магомедович чаще всего тяжело протяжно вздыхал, будто худеющая дама, ждущая от весов других результатов, и принимался записывать что-то в блокнот, подолгу замирая над историей болезни.

Обороты, набранные нами с Марго, стремительно упали, удлиняя рабочий день, который и без того обещал быть длинным. Наскоро обмыв инструменты, я решил, что вполне заслужил небольшую передышку, которая проведет невидимую границу между сделанной и оставшейся работой.

Выходя из секции, я столкнулся с Томой. Встряхнув растрепанными пергидрольными кудрями, эта молчаливая женщина средних лет стрельнула у меня сигарету. Она всегда так делает, когда мы с ней видимся. Угостив ее куревом, я пошел в кабинет номер 12, удаляясь от кропотливого медлительного Магомеда по короткому широкому коридору.

Надо сказать, что кабинет этот, скрытый от глаз пациентов клиники и их родственников, был весьма знаменит среди персонала. А ведь лишь немногие сотрудники других отделений переступали его порог. Но эти немногие непременно делились впечатлениями со многими остальными, частенько вплетая в свой рассказ самые разные слухи и домыслы, гуляющие по больнице.

Наверняка ты думаешь, читатель, что за порогом 12-го кабинета были спрятаны всякие диковинные человечьи аномалии, надежно запертые в банках с формалином. Но нет… Врачей, лаборантов и медсестер сложно удивить подобным зрелищем. Дело в том, что на двери с номер 12, что находилась на первом этаже патологоанатомического отделения, имелась скупая трафаретная надпись «комната отдыха санитаров». Казалось бы, что же тут может быть любопытного? И почему заурядное бытовое помещение стало предметом сплетен?

Разгадка проста. Двенадцатый кабинет нашего отделения был весьма незаурядным бытовым помещением, аналогов которому в клинике не было. Хочешь взглянуть? Пожалуйста… Два мягких щелчка ключом – и мы с тобой внутри.

Большая просторная комната. Куда более просторная, чем можно ожидать от комнаты отдыха санитаров. Слева от входа находятся двери двух душевых, прижатых почти вплотную друг к другу. Душевые – единственное, что роднит эту комнату со множеством подобных в других отделениях больницы. Все остальное ее убранство разъединяет их, как дальних родственников, которые никогда не поймут и не примут друг друга. Итак…

Большое сдвоенное окно занавешено широкими вертикальными жалюзи в восточном стиле, украшенными изображением летящего дракона, пышных лотосов и миниатюрных кукольных гейш. Вдоль окна вольготно устроился массивный черный кожаный диван с широкими покатыми подлокотниками. Перед ним низкий овальный столик – дерево под темным лаком, с широкими стеклянными вставками. У стены напротив – приземистая мускулистая тумбочка на колесиках, с дверцей из слегка прозрачного темного стекла. На своей крепкой спине она держит громоздкий тяжелый телевизор, уроженца Японии. А за тонированной стеклянной дверцей прячется его земляк – японский видеомагнитофон, со всех сторон зажатый кассетами с фильмами. В углу, словно подбоченясь, стоит пухлое кресло, похожее на диван, будто младший брат близнец.

В паре метров от него маленькая уютная кухонька, со шкафчиками разного калибра смелого оранжево-красного цвета, а потому отчаянно модная. В ее объятиях зажата холодная стальная раковина, в которую, изогнув длинную лебединую шею, смотрит настоящий финский кран, готовый пустить деликатно шипящую струю. В центре кухни незыблемой глыбой стоит импортная электрическая плита с аккуратными переключателями и крошечными сигнальными лампочками. Узенький участок деревянной столешницы, желающей казаться мраморной, отделяет плиту от высокого белоснежного холодильника немецкого происхождения. В его прохладном чреве всегда можно было найти какую-нибудь домашнюю стряпню. Да и деликатесы в нем тоже появлялись. Под боком у холодильника теснятся еще двое «немцев», но родившихся на азиатских конвейерах – электрический чайник и кофеварка. Завершает кухонную композицию компактный обеденный стол в компании с тремя добротными стульями.

В другой части кабинета номер 12 расположился встроенный шкаф-купе с зеркальными сдвижными дверями и внутренней подсветкой. Угол у окна занимал аквариум – на высокой деревянной подставке, с цветастыми пластмассовыми водорослями, каменистым грунтом, черноморскими ракушками и растопыренным кораллом. В этом столитровом кусочке африканского озера хозяйничала суетливая стайка полупрозрачных радужных рыбок. Из-за аквариума возвышается пальма с острыми сочными листами и стволом толщиной в руку, глядя на который становится понятно, что перед тобой настоящее дерево.

Санитарные нормы учреждения не терпели обоев и ковров, а потому в комнате отдыха их не было. При этом не было в ней и унылого бледно-голубого больничного линолеума. Вместо него пол был выложен крупной напольной плиткой, раскрашенной черно-белыми полосами, словно шкура зебры. Стены двенадцатого кабинета были белыми и оштукатуренными, как и во всей клинике. Но четыре крупные картины в аскетичных, стильных черных рамах, да несколько постеров с портретами западных рокенрольщиков, почти полностью скрывали их нагую белизну. А строгий серебристый торшер, выполненный в стиле «техноминимализма» и стоящий недалеко от входа, заливал комнату мягким пастельно-лимонным заревом, оберегая уют двенадцатого кабинета от бездушного казенного света и мерзкого монотонного жужжания люминесцентных ламп.

Да… совсем забыл… Один из шкафчиков оранжевой кухни был заперт на ключ, который хранился в укромном месте. Вместо кухонной утвари в нем прятался скромный по размерам бар, способный похвастать весьма нескромным ассортиментом породистых крепких напитков. И все это, позвольте напомнить, в 1995 году.

«Двенашка» была детищем Вовки Бумажкина и нашего санитара-ветерана Славика Ершова – он начинал свою работу в госпитале много лет назад. Но именно Вовка, которому было весьма за сорок и который слыл обстоятельным и домовитым мужчиной, стал обустраивать наш второй дом в складчину с двумя другими санитарами. Добротная мебель и стильный дизайн 12-го кабинета были его заслугой.

Конечно же доктора и сестры клиники тоже старались украсить свои ординаторские штрихами домашнего уюта. Занавески, пуфик, плед, старенькая фиалка на подоконнике… Впрочем, иногда эти милые семейные вещицы лишь подчеркивали холодную ничейность служебных помещений. По сравнению с нашей двенадцатой…

Да нет, глупо даже пытаться сравнивать! Двенадцатая (которую между собой мы называли «двенашкой») совершенно не старалась походить на дом. Ведь она была самым настоящим домом. И не для десятков малознакомых людей, а всего-то для нескольких человек, которые знали друг друга не один год и были крепко связаны общим непростым и суровым делом. И несли общую ответственность за него, хотя каждый понимал ее по-своему.

За долгие годы «двенашка» повидала разного. Бурные служебные романы ночных санитаров, состоявшиеся и не состоявшиеся разводы, вечеринки по поводу и без него. Она была временным пристанищем для тех, кому отчего-то некуда было идти. Радушно принимала она и тех, кого ждали дома, но идти им туда не хотелось. Здесь можно было пережить самую разрушительную фазу квартирного ремонта. Или просто остаться наедине с собой и своими мыслями.

Разговоры о комфортном быте санитаров анатомички, иногда звучащие в стенах клиники, были рождены чувством зависти. Казалось бы, все просто и очевидно. Но очевидность эта обманчива.

Я тоже не сразу понял, что зависть коллег по клинике, работающих в 20-этажной башне главного корпуса, имеет двойное дно. Истинная причина ее не имела никакого отношения к материальной стороне вопроса. Вполне возможно, что многие завистники и сами не понимали, отчего же им не дает покоя эта комната номер 12, втиснутая в коренастый корпус патанатомии. И если кто-то из них читает эти строки, то пускай поправят меня, если я надумал чего-то лишнего.

Итак, пока я наливаю себе опасно крепкий кофе, стоя в той самой комнате отдыха, мы аккуратно и решительно препарируем неблаговидные чувства коллег.

Слой первый, поверхностный. Носит чисто материальный характер, является осознанным психическим процессом, хотя многие пытаются убедить себя и всех вокруг, что он им не знаком. Одним словом – зависть элементарная. Как бы то ни было, ясно одно – серьезное конфликтное противостояние на такой примитивной страстишке не построишь. Вспыхнет и погаснет. За ней должно стоять куда более масштабное чувство.

Слой второй, внутренний. Носит глубокий психологический характер. В его основе: комплекс недооцененности, несправедливо заниженной оценки. «Я врач, с высшим медицинским образованием. День за днем помогаю людям, некоторым жизни спасаю. На мне лежит колоссальная ответственность, а значит – большие психические нагрузки. А они… Кто они? Санитары. Необразованные мясники, алкоголики, аутсайдеры, от которых по большому счету ни хрена не зависит. И что в итоге?» А вот это уже четкая аргументированная позиция. Вот она способна сформировать стойкое отношение к какому-то явлению или группе людей. А если дело дойдет до открытого конфликта, то она будет управлять сознанием. Если один человек выстроил осознанную аргументированную позицию, то другой ее своими контраргументами сможет разрушить. И примеров тому немало.

Слой третий, глубинный. Вот мы и добрались до подсознательного. Это человек контролировать не способен, словно тектонические процессы. Сознание тут бессильно. Как бы ты ни жонглировал своими позициями и аргументами, подсознательное будет гнуть свою линию, формируя ваши эмоции. Как они зарождаются? С помощью природного инстинкта, призывающего человека держаться подальше от всего, что связано со смертью. И от тех, кто знает, как ты, человек, будешь смотреться в секционном зале…

Кстати, меня там давно уже ждут. И живые, и мертвые.

Интересно, кому из них я больше нужен?

Проведя два часа в секционном зале, понял, что нужен всем. Врачи торопили, заставляя метаться между столами, попутно убирая банки с биопсиями и ставя новые, натачивая ножи и взвешивая видавшую виды циррозную печень.

Не успел я распрощаться с Магомедом и его молчаливыми пациентами, как в секционной показалась каталка, которую толкал Плохотнюк.

– Жив еще, мясничок? – подмигнул он.

– Ага. Это местный?

– Да, из реанимации. Врачи будут через пятнадцать минут. Шеф придет, будет сам работать.

– Понял. Плохиш, сделай-ка доброе дело для стахановского передовика. Забери с этого стола в холодильник.

– О чем речь, дружище? – картинно развел руками Плохотнюк. Исполнив просьбу, он скрылся вместе с отработанным покойником в широком проеме двери, из которого была видна нервозно мигающая лампа дневного света.

Спустя пятнадцать минут я был застигнут врасплох представительной делегацией отутюженных глянцевых врачей, реаниматологов и терапевтов во главе с флибустьером Ситкиным.

– Прошу, коллеги. Аутопсия – самая надежная диагностика на свете. Хотя и печальная, – урчал шеф бархатным баритоном, проходя в секционную.

Врачи, двое мужчин и пухлая кукольная блондинка, уверенно следовавшие за шефом патанатомии, на мгновение замерли в дверях мертвецкой, словно споткнулись о порог. Анатомичка в разгар большой пахоты хлестко и без предупреждения ударила их по зрению и обонянию. Залитые кровью столы, выпотрошенный каркас одного из четырнадцати несчастных, грязный фартук Магомеда, лежащий прямо на письменном столе (он вечно забывал его там)… Но более остального – влажная удушливая вонь, и я, выглядящий так, будто только что вальсировал с расчлененным трупом.

Мужчины, глядя под ноги и переступая подсохшие капли крови, осторожно двинулись к столу, где лежал их бывший пациент. Блондинка медлила, обводя взглядом секционный зал и с трудом сдерживая гримасу отвращения. Сразу было видно, что она много бы дала за возможность немедленно вернуться к себе в отделение. Мельком глянув на нее, Ситкин ухмыльнулся одними глазами.

– Извините нас с Артёмием за рабочий беспорядок, коллеги. День сегодня выдался сложный, – без тени иронии сказал он.

Блондинка все-таки пересилила себя и двинулась в глубь секционной, неловко задирая ноги в черных лаковых туфлях. Михалыч и реаниматологи встали полукругом у стола с телом мужчины почтенных лет, на котором были видны следы врачебной работы. Свежие операционные швы на его груди, из которых торчали дренажные трубки, были обильно залиты зеленкой. Из подключичной артерии и локтевой вены торчали катетеры. Обойдя его с другой стороны, я встал на подставку и вопросительно глянул на шефа.

– Приступай, голубчик, приступай… – ласково сказал мне Ситкин, скосив острый прищуренный взгляд на своих гостей.

И я приступил. Аккуратно обходя швы, освободил брюшную полость и грудную клетку от прочной человечьей шкуры. Лица врачей были напряжены, а блондинка из терапии даже прижала к лицу бледно-розовый платочек.

– Тут оставь пока, – вполголоса сказал шеф, указывая на подключичную артерию. «Ставлю на Ситкина», – подумал я. И не ошибся. Михалыч уже накинул фартук и натягивал перчатки.

– Артёмий, повремени, – сказал шеф, и я отошел от стола. – Коллеги, мы обязательно вскроем грудную клетку, но сперва я хотел бы обратить ваше внимание вот на что, – елейным голосом произнес он, отгибая кожный покров в том месте, откуда торчал подключичный катетер.

Один из врачей заметно помрачнел.

Потом я предельно аккуратно вскрыл грудную клетку, скрепленную металлическими скобками. И пошел к соседнему столу – зашивать. Быстро затягивая мелкие стежки, из-за которых санитары прозвали меня «белошвейком», вслушивался в негромкий разговор Ситкина и реаниматологов.

– Внутренние швы в норме, хотя ткани и… – доносилось до меня.

– Я не вижу, что бы здесь могло… – сказала блондинка сквозь платочек, прижатый к лицу.

Заканчивая шов, я ждал главной фразы шефа.

– Ну, что ж, все очевидно, – наконец-то добродушно сказал Михалыч, снимая фартук и перчатки. – Да вы и сами видели, так ведь?

Врачи отвечали Ситкину глухой тишиной.

– А мог бы он сейчас кефирчик пить, – продолжал шеф, ни к кому не обращаясь.

– Виктор Михайлович, но ведь старческое одряхление тканей… – несмело возразил ему один из гостей.

– А как же вы хотите, товарищ уж не молод. Откуда ж ему взять упругие юношеские ткани? – хохотнул Михалыч, перебив неуверенного оппонента.

В ответ на его смешок врачи неловко улыбнулись, словно их улыбки были тайным знаком заговорщиков.

– Да только с таким одряхлением ваш дедуля еще лет десять мог бы с бабулей кадриль крутить, – вдруг добавил Ситкин слегка похолодевшим голосом. – А вот с кровотечением из порванной подключичной артерии он быстро спекся, – стальным баритоном отчеканил Михалыч, направляясь к выходу. Врачи торопливо двинулись за ним.

– В заключении, я считаю, будет правильно указать старческое одряхление, – сказал кто-то из врачей, фальшиво кашлянув.

– Давайте хоть старческое одряхление подключичной артерии напишем. Так честнее будет, – доносился из коридора удаляющийся голос Ситкина.

«Ну, вот… Кладбище имени подключичной артерии стало на одну могилку больше, – думал я, отправляясь за следующей жертвой аутопсии. – Если так дело пойдет, оно скоро в некрополь превратится».

Я и вправду видел так много этих порванных артерий, что со временем перестал переживать, как раньше. А вот когда впервые увидел в открытой грудной клетке плотные густые сгустки запекшейся крови, то не на шутку разволновался, побежал звать Михалыча. А он тогда сказал мне:

– Да не пойду я с тобой, Артёмий, на это безобразие смотреть. Сил моих нет больше. Вот если бы патанатомы главврачу не подчинялись… Были бы мы, например, как в Штатах – независимой службой… Вот тогда сейчас кто-нибудь непременно бы сел. Глядишь, и перестали бы артерии дырявить, – устало сказал он, тяжело вздохнув. – Кстати… У них там, в мире чистогана, подключичный катетер исключительно хирурги ставят, – добавил он. И потянулся за сигаретой.

Но мир чистогана был далеко, где-то за океаном. А вот артерии и неопытные медсестры – рядом. И все повторялось. Неловкое движение, разрыв, кровь сочится в грудную клетку, отчего сердцу и легким становится тесно, и они решают, что с них, пожалуй, хватит. И… милости прошу ко мне на стол!

Держа перед собой патанатомическое заключение, поникшие от горя родственники старательно вчитываются в научное нагромождение медицинских терминов. А ведь вместо сложных диагнозов там должно быть написано всего несколько простых слов: «Убит медсестрой Клавой».

Впрочем, те, кого Клава отправила на тот свет, неловко дернув иглой и тихонько сказав «ой, блин», знают, как было дело. И однажды ночью медсестра вдруг неожиданно проснется в своей постели, чтобы в кромешной тьме услышать скрипучее: «Почто ж ты меня, деточка, иголкой своей убила? Украла годки мои… Украла – так отдавай. Чай, они мне не лишние».

И вот наконец-то долгожданный момент наступил. Я грезил о нем с самого утра, с того момента, когда передо мною возникла цифра 14. Я даже чувствовал подушечкой пальца гладкую пластмассовую белизну выключателя. Нажав его в 16.50, залил секционный зал синими вонючими кварцевыми лучами.

Вскрытия позади, но рабочий день еще не закончен. Плохотнюк говорил, что у него выдача в пять часов вечера. Родственники повезут хоронить своего мертвеца куда-то далеко, потому и забирают так поздно. Заскочив в «двенашку», я пошарил в холодильнике, добыл одинокий пряник и пошел в зону выдачи, где работал Плохотнюк.

Зона выдачи – звучит основательно, даже технологично. В действительности все скромнее.

Эта самая зона представляет собой две смежные комнаты. Одна – большая и квадратная. В ней стоят подкат для гроба, шкаф с косметикой, ветошью и всякими ритуальными принадлежностями вроде бумажных белых тапочек и дешевых пластиковых венков. Рядом заурядный стол – обычная рабочая поверхность, на которой разложены расчески, пинцеты, корнцанги, бритвы, тоналка, румяна, помада… Здесь мы готовим к последнему выходу в свет то, что осталось от человека. В соответствии с официально оформленным заказом, укладываем покойного в гроб, устраняем посмертные дефекты лица, гримируем, причесываем, закрываем гроб покрывалом. Делаем «ритуальное оформление» – вкладывая иконки и свечки в руки покойников. Закончив, продвигаем подкат с гробом вперед, через проем двустворчатой двери.

Теперь от вечного покоя усопшего отделяет блок приемки.

Это маленькое узкое помещеньице скорее похоже на коридор, чем на комнату. Оно – святая святых Царства мертвых 4-й клиники. Именно здесь один из родственников усопшего (далее цинично именуемый Заказчиком) впервые видит его в гробу. И если со стороны Заказчика нет каких-либо нареканий или пожеланий, санитар приглашает его в небольшую комнатенку, вырастающую вбок из коридорчика. Ее аскетичное убранство состоит из задрипанного письменного стола, стула, старого коренастого сейфа и проигрывателя грампластинок, рожденного еще в Стране Советов, чьи провода тянутся к колонкам, скрытно вмонтированным в потолке траурного зала. Здесь представитель родни подписывает корешок счета-заказа, одобряя нашу работу вместо того, кто лежит в ящике и права голоса уже не имеет (впрочем, как и самого голоса).

Сколько раз в тот момент, когда дешевая шариковая ручка нервно выводила неровный автограф, мне чудилось, что мертвец, чуть приподнимаясь на локте, недовольно бубнит, глядя на Заказчика: «Да ты посмотри только, как они меня причесали! Что за дурацкий пробор? Я ж на себя не похож!» Потом прерывисто вздыхает, морщится, пытаясь на свой лад поправить прическу. После, недовольно отмахнувшись, будто говоря «ладно, плевать», смиренно ложится в тесные объятия древесины, такой же мертвой, как и он сам.

Заказчик расписался, и наш ритуал вступает в свою заключительную стадию. Мы вывозим гроб с телом в ритуальный зал, богато отделанный кремовым мрамором, ставим его на постамент… И исчезаем… Дежурная фраза «примите мои соболезнования» из уст санитара звучит неправдоподобно, становясь неуместно пошлой, а потому мы не произносим ее. Как и следует настоящим профессионалам, мы уважительно не участвуем в чужом горе, ведь рядом с покойным и без того немало лишних равнодушных людей. Мы не черствы и не бессердечны. Мы равнодушны чисто профессионально. Это вынужденное равнодушие копится в нас годами, незаметно достигая критической массы, чтобы затем переродиться. Иногда в черствость, иногда в показной цинизм. Реже – в неосознанное чувство вины, изредка терзающее плаксивой нервозностью и необъяснимой тоской того, кто носит его внутри.

И вот очередной рутинный эпизод каждодневной работы затихает, уступая место мрачной симфонии последнего свидания. Она усыпана цветами, тяжкими искренними всхлипами, фальшивыми рыданиями, вежливыми вздохами и скрытным поглядыванием на циферблаты часов. Ее мелодия доносится до нас сквозь деликатно закрытые створчатые двери, за которыми мы сноровисто готовим к похоронам следующего клиента.

Я знаю эту партитуру наизусть, с первой и до последней ноты, со всеми возможными нюансами исполнения. Я слышу ее, но не слушаю. Слышу лишь для того, чтобы не пропустить ее окончание. Когда она смолкнет, утонув последними аккордами в звуке отъезжающего катафалка, я тихо появлюсь среди кремового мрамора со шваброй в руках. Размашистыми широкими движениями смету следы произошедшего здесь ритуала: поломанный нервными пальцами стебель гвоздички, оброненную заплаканную салфетку, потерянную пуговицу, за которой точно никто не вернется.

Освободив зал для следующего горя, выйду из его высоких черных дверей, остановившись на массивных ступенях крыльца. Враз смолкнув, толпа обнажит тишину обнесенного забором двора, в которой станет отчетливо слышно хрипловатое урчание автобусов с табличкой «ритуал» за лобовым стеклом, будто уточняющей конечный пункт назначения.

Десятки глаз тех, кто ждет своего мертвого, молча взметнутся на меня. В них будут вопросы, что задают обычно работникам сферы обслуживания населения: «уже готово?», «сейчас наша очередь, да?», «надеюсь, там все нормально?», «нельзя ли чуть побыстрее?».

Но иногда среди них бывают такие глаза, которые ни о чем не спрашивают. Они неистово умоляют, безмолвно крича осипшим шепотом: «Заклинаю! Скажи, что он жив!!! Произошла нелепая ошибка, кто-то что-то напутал… Ведь может такое быть?! Бывает же, да?! Ну!!! Просто скажи это!!!» Смотря поверх голов, чтобы не встретиться взглядом с кричащим, я не вижу его, но знаю, кто он такой. Он тот, в ком беснуется жестокий фантом упрямой, бессмысленной надежды, которая внезапно поднимается в нем наперекор разуму, словно могучая волна посреди притихшей водной глади. И вот тогда мне становится жутко. Столько лет прошло, а я все никак не привыкну…

И чтобы не слышать этого вопля, произношу равнодушным лицом следующую фамилию из сегодняшнего списка. И добавляю: «Только заказчик, с документами». И рывком погружаюсь в техническое обеспечение похоронного процесса, торопливо опустив перед собой тяжелую надежную занавесь безучастности.

Итак, вернемся в 7 июня, понедельник. Простенькие пластиковые настенные часы показывают ровно пять. Боря Плохотнюк отступает на пару шагов от обитого шелком гроба, стоящего на подкате. Пристально смотрит требовательным взглядом на свою работу, затем подходит и аккуратным движением поправляет редкие седые волосы старика изумрудно-зеленой расческой, будто художник, оставляющий автограф на законченном полотне. Поднимает глаза на меня, кивая на результат труда.

– Тёмыч, глянь-ка… Порядок?

– Вполне, – устало отвечаю ему, вскользь оглядывая покойника. По всему видно, что Плохиш ждал куда более весомой похвалы.

– А ты чего это такой чистый? Неужели все четырнадцать душ зарезал? – спрашивает он, сбрызгивая изголовье гроба польским парфюмом с грассирующим французским названием.

– Пятнадцать, Боря, пятнадцать. Было бы шестнадцать, да родственники одного, который из клиники, заявление на «без вскрытия» написали.

– Ну, ты и машина! Я бы до ночи провозился.

– Будет у тебя такая возможность, повозишься еще… Время пять, отдавать пора, – напоминаю я. – Еще ведь назавтра одевать, так что… ты не затягивай.

– Все-все, уже отдаю, отдаю, – скороговоркой выстреливает он, продвигая подкат в комнату-коридорчик.

В общем-то, я ему не нужен. Он прекрасно справится сам, несмотря на то, что работает дневным санитаром совсем недолго и не успел накопить достаточно опыта. Я было решил отправиться отдохнуть в уютную тишину «двенашки», но почему-то остался. Наверное, интуиция…

Устроившись за столом в комнате с сейфом и проигрывателем, приготовился выдать заказчику квитанцию на ритуальные услуги. Вскоре он появился, проходя к гробу вслед за Плохотнюком. Крупный коренастый мужчина, в строгом черном костюме, курчавый, со слегка одутловатым мясистым лицом. Остановившись перед телом, он несколько секунд смотрел на плоды Бориных стараний, после чего тихо пробормотал «да, вот оно как».

– У вас есть какие-нибудь претензии или пожелания? – спросил Плохотнюк мягким приглушенным голосом, как и учили старшие опытные коллеги.

– Что? – растерянно переспросил заказчик. – А, нет-нет, все в порядке, – тут же ответил он, поняв, о чем идет речь.

– Тогда нам нужно оформить документы. Прошу сюда, – жестом указал на меня Боря. Заказчик немного робко прошел в комнатку, где я выписал ему квитанцию. Поставив свою подпись на ней, мужчина вдруг переменился в лице.

– От ведь, чуть было не забыл! Дядя Миша, – кивнул он на гроб и нервно сглотнул, – говорил, что когда мы будем прощаться с ним здесь, у вас… чтобы играла органная музыка. Он орган очень просил, очень… Это можно?

– Конечно, как скажете, – ответил я, вставая из-за стола и подходя к проигрывателю.

– Это не я, это дядя Миша так сказал, – немного испуганно сказал заказчик, будто бы представив тот день, когда придет черед выполнять его собственную просьбу. – Сколько я вам за это должен?

– Вы ничего нам не должны. Музыку я включу. Фуги Баха, ничего другого из органа у нас нет, – произнес я, вынимая пластинку.

– Да-да, конечно, фуги, да… – согласно закивал он, зачем-то оглянувшись на дядю Мишу.

Поставив гроб на постамент, мы, как и всегда, тихо исчезли за дверями ритуального зала, что отделяли парадную скорбь мрамора от кафеля и линолеума нашего рабочего пространства. Но на этот раз мне пришлось незримо участвовать в прощании, выполняя последнюю волю усопшего.

Подождав, когда стихнут шаги и глухие причитания дядь-Мишиной родни, наполняющей собой зал, я включил проигрыватель, который между собой санитары называли «граммофончиком». Еле различимое шипение опустилось сверху на стоявших у гроба. Резво пробежавшись по краю пластинки, игла ткнулась острым жалом в звуковую дорожку. И спустя секунду обрушила на собравшихся первые глубокие аккорды, которые много лет назад властно взял в стенах Московской консерватории какой-то известный органист. За ними зазвучали и другие, низвергая на дядю Мишу и его родственников масштабные возвышенные гармонии, струящиеся в ритуальный зал сквозь сотни лет, отделяющие нас от великого Иоганна.

«Как же это все-таки сильно… и мощно, – подумал я, вслушиваясь в музыку. – Странно, что так редко просят включить. На моей памяти всего пятый раз я граммофончик завожу. И почему?»

Не прошло и нескольких мгновений, как я получил исчерпывающий ответ на свой вопрос. Органную гармонию Баха вспорол жуткий женский вой. Я вздрогнул. Вязкие секунды медленно сменяли друг друга, а вой все не прекращался. Захлебываясь в судорожных стонах и рыданиях, он то стремительно взлетал вверх, звеня в гулких мраморных стенах, то снова утопал в истеричном плаче, падая вниз к гробу.

– Вот черт, а… – озабоченно сказал я, открывая ящик стола, где ждали своего часа сердечные капли. – Ну, денек…

Раньше, чем успел дотронуться до пузырька с пахучим лекарством, дверь ритуального зала громыхнула, лязгнув ручкой. В проеме показался высокий молодой парень, бледный и перепуганный.

– Выключите это, скорее!!! – сдавленным шепотом выпалил он, вплотную подскочив ко мне и озираясь по сторонам. Я тут же подхватил иглу, разом оборвав известного органиста. – Не включайте, а то маме плохо.

– Понял, – кивнул я, пытаясь предложить сердечные капли, но родственник покойного стремительно скрылся за дверьми зала. Рыдающий женский вой стал затихать, рассыпавшись на причитания.

«Сильно, конечно… и мощно… тяжеловато только», – подумал я. Едва перевел дух, как дверь тут же отворилась вновь.

Теперь передо мной стоял уже знакомый заказчик. В отличие от бледного высокого парня он был пунцового цвета, с гневно выпученными глазами.

– Молодой человек, я же вас просил! – властно сказал он, обильно выдыхая всей грудью. – Воля покойного должна быть исполнена!

– Но только что мне сказали, чтобы… – начал я, но курчавый здоровяк прервал мои оправдания:

– Заказчик я! И я решаю… Ставьте!

Аргумент был весомый, и я вновь погрузил иглу в концерт Баха, надеясь, что больше не услышу того страшного женского крика. Вместе с первыми органными аккордами заказчик вернулся в зал. И тут же вопль грянул с новой силой, быстро раскручивая маховик истерики.

– С ним… с ним вместе уйду!!! – доносились из зала обрывки отчаяния, отраженные от звонких мраморных стен. Стоны и выкрики наслаивались на бессмертные фуги, рождая жуткую импровизацию, страшную и диковинную одновременно. Рука потянулась к игле против моей воли, готовая нарушить последний наказ дяди Миши. «Ничего, сейчас они ее уведут в машину, и все закончится», – успокаивал я себя, чувствуя, как большая капля пота заструилась между лопатками.

Но… Все только начиналось.

Когда дверь открылась в третий раз, я увидел полную женщину средних лет, с копной рыжих волос, рвущихся наружу из-под черной кружевной косынки.

– Я прошу, выключите! Выключите! Вы что, не слышите – женщине плохо! – с гневным напором начала она. И хотела еще что-то добавить, но позади нее появился заказчик.

– Мария, прекрати немедленно! – зашипел он на нее вполголоса, прикрывая дверь в зал. – Это же было его желание!

– Так ты видишь, что творится с тетей Полей?! Юра, хватит уже!! – зашипела она в ответ, решительно уперев в бок руку, унизанную массивным золотом с крупными искрами бриллиантов. – Выключайте сейчас же, я вам говорю! – решительно сказала она, обращаясь ко мне и к заказчику разом.

– Мария, я тебе повторяю! Это воля покойного! О ней все знают! И я ее исполню! Дядя хотел орган – и орган будет!!! – яростным полушепотом продолжал здоровяк, коротко поглядывая на меня, будто ища поддержки.

Больше всего на свете хотелось оставить эту парочку наедине с дядей Мишей, его последним желанием и творчеством Иоганна Себастьяна Баха. Но в этой непростой ситуации я не мог ретироваться. Казалось, что если предоставить их самим себе, непременно случится драка за граммофончик.

– Дядя хотел орган! – с нажимом повторял заказчик, словно погребальное заклинание.

– Если орган будет и дальше, то у нас скоро не будет тети!! Ее же сейчас удар хватит! Ты этого хочешь, идиот?!

Тем временем фуги набирали обороты, источая эпический трагизм каждой нотой. Вопли и стенания не отставали от органных пассажей, выплескивая на полированный пол траурного зала бесконечные тонны горя. Мой неосознанный животный страх крепчал с каждой минутой, будто питался этим воем.

– Маша, успокойся, я тебя умоляю, – с примирительной интонацией отвечал курчавый крепыш Юра, одним правильным шагом встав между мной и Марией, отрезав ей путь к граммофончику.

– Да при чем здесь я?! Что с тетей Полей-то будет, ты об этом…

– Тетя Поля хоронит мужа, если ты заметила! Она очень переживает, и ее можно понять! Если человек убивается у гроба – это нормально, это похороны! – с трудом сдерживался заказчик, лицо которого багровело прямо на глазах.

– Ее твой орган доконает, тупой ты придурок!! Ты думаешь, дядя Миша этого хотел?

– Не мой орган, Маша, а дядин! Дядин орган!! И дядя этого хотел!! И просил меня об этом, при свидетелях! А я ему дал слово, понимаешь?! И слово это…

– Выключай, скотина бездушная! Ты что, не слышишь, что с ней творится?! – тыча толстыми сверкающими пальцами в дверь зала, шепотом кричала она, размашисто утирая с лица обильный пот. – Если с ней будет сердечный приступ, я тебя собственными руками…

– Мария, опомнись! Мы все должны пережить эту боль! И этот… – он яростно замельтешил перед ней рукой, судя по всему, забыв слово «орган». – Эта музыка – самое малое, что мы должны сделать для него! Не перебивай меня! Обязаны сделать ради его памяти! Все мы, и тетя Поля тоже! Даже если ей очень тяжело!

– Ты что, кретин, думаешь, если бы дядя знал, что сделает с его женой эта музычка, он бы стал о таком просить?! Да он бы первый прекратил этот… этот…

Она закрыла лицо руками и принялась мелко беззвучно вздрагивать, отчего бриллианты на ее пальцах игриво засверкали на все лады. Заказчик нервно взъерошил курчавую шевелюру, тяжело, прерывисто вздохнул и так неуклюже погладил Марию по плечу, как будто хотел отряхнуть, а не успокоить.

– Дядя Миша жил с тетей Полей сорок пять лет… – убавив злобы в голосе, тихонько сказал заказчик под аккомпанемент тетиных воплей и Баха. Говоря это, он почему-то выразительно смотрел на меня. – Видит Бог – он знал ее даже лучше, чем она сама себя знает. У них было на это время. И ты прости меня, Маша… Я тут ни при чем, спрашивай с дяди, если теперь он тебе ответит… Когда он умирал, прожив со своей женой сорок пять лет, он хотел, чтоб у его гроба звучал орган. А зачем – он не пояснил. Но это – факт! И чтобы мы чтили его последнюю волю – он тоже хотел… Это, в конце концов, его похороны, и они пройдут так, как он хотел… А тетя Поля… У тети Поли свои похороны будут.

– Сволочь! – с чувством процедила Мария, всхлипывая сквозь ювелирные пальцы.

– И ее завещание будет исполнено, – твердо сказал Юра, пристально взглянув на Марию и не обращая внимания на ее реплику. И еле слышно добавил: – Даже если она фокстрот потребует.

Наскоро утерев заплаканное лицо скомканным платком, Мария презрительно взглянула на заказчика и вышла в зал. Когда она открывала дверь, орган Баха вперемежку с тетиными рыданиями обдал нас с головы до ног. Юра поморщился, чуть согнувшись, будто его несильно ткнули под дых.

– Есть сердечные капли, – предложил я ему, облегченно выдохнув. В ответ он лишь не глядя отмахнулся.

– Ладно… выключай, – медленно произнес он. – Я свое слово сдержал. Был орган.

Хищная игла перестала жалить виниловые канавки, отчего Бах исчез посреди аккорда. Подойдя к двери в зал, заказчик замер, повернулся и спросил, глядя куда-то далеко сквозь меня:

– И зачем он ему понадобился, орган этот?

Затем недоверчиво прищурился, словно прислушиваясь к какой-то мысли.

– А может, и впрямь, а? – тихонько пробурчал он себе под нос, горько хмыкнул, покачав головой, и, аккуратно открыв дверь траурного зала, исчез среди родственников дяди Миши.

«Вот вам, Иоганн Себастьянович, и сила искусства. Неужели, действительно… – думал я, вспоминая последнюю фразу заказчика и убирая пластинку в потрепанную бумажную обложку, – …неужели дядя Миша и впрямь просил орган, зная, как он подействует на тетю Полю?»

Плохотнюк сдержал слово, данное мне сегодня с утра. Признав мой секционный подвиг, на который сам не был способен, он самостоятельно одел девять постояльцев нашего холодильника, подготовив их к завтрашним выдачам.

– Ну, как там? Отдал, все гладенько? – спросил он, появившись в комнате отдыха и заваривая свой любимый фруктовый чай, отчаянно смердящий каким-то фальшивым химическим фруктом.

– Отдал, конечно… Нормально все. Дуэль небольшую наблюдал.

– Чего? Какую дуэль? Кто с кем? – напряженно замер Плохиш, перестав помешивать красноватое пойло.

– Кто с кем? Живые с мертвыми, если я правильно все понял, – задумчиво ответил я.

– В смысле?

– Живые и мертвые против живых и живых.

– Слушай, Тёмыч, хватит мне в мозги гадить! Скажи нормально, что было-то?

– Да родственники чуть поспорили. Все нормально, мы здесь ни при чем, – улыбнулся я, глядя на встревоженного Борьку.

– Ну, слава богу. Значит, так… Я на завтра всех одел. Первая выдача в 9.15, так что ты не опаздывай.

– Так я теперь не скоро опоздать смогу, даже при всем желании. У меня ж Большая неделя.

– Вот и чудненько, – обрадованно сказал Боря. – Раз такое дело… Может, я тогда завтра опоздаю, а? Я ж Плохотнюк, а веду себя примерно, словно паинька. Аж самому противно.

– Э, нет, брат… Свою чудную фамилию оправдывать будешь в свободное от работы время. Чай посоли, соседям глазок замажь, по телефону нахами кому-нибудь. В общем, все, что душе угодно. Только в лифте не ссы. Поймают – на работу напишут, стыда с тобой потом не оберемся.

– Эх, Тёмыч, ну что за идеи?! Никакой фантазии, ей-богу… Лучше я соседку в гости позову. Матушка пирог с капустой и яйцами сделать обещала. Вот я ее на пирог и позову.

– Благородный позитивный поступок, Борян. Плохотнюку как-то даже не к лицу, – хохотнул я. – В чем прикол-то?

– Да соседка у меня уж третий год диетами себя изводит, все похудеть пытается. А пироги любит – больше жизни. Она когда рядом с пирогом… зрелище очень занятное. Борьба духа с чревоугодием, и наоборот.

– В кого ж ты такой вредный, Боря? – с усмешкой поинтересовался я.

– Как в кого? В батю, в деда, в прадеда. У меня ж по отцовской линии все Плохотнюками были. Брат старший – и тот Плохотнюк. В общем, полный набор Плохотнюков. Когда вместе собираемся – самим страшно! Вот так-то… Ладно, пойду я переоденусь – и домой… – подытожил Боря, смакуя сладкий зевок, такой заразный, что и я невольно зевнул.

Между тем домой собирался не только мой напарник. Торопливые шаги лаборантов и врачей спешили к двери служебного выхода, изящно стуча каблучками женских туфель, тяжело бухая каблуками мужских ботинок, шурша легкими баретками и стоптанными кроссовками. Они упорно стремились к очагу. Кто к своему, а кто и к чужому, чтобы на время сделать его и своим тоже. Блаженно жмурясь от предчувствия домашнего уюта, сотрудники отделения громко хлопали невзрачной дверью служебного входа, стараясь скорее оставить ее позади.

Обитатели кабинетов и кабинетиков так резво покидали свои рабочие места, что вскоре коллектив патанатомии совершенно иссяк, оставив меня в заложниках в Царстве мертвых. Смерть ничего не знает о нормированном рабочем дне, о тридцати календарных днях отпуска и выходных. Да и на государственные праздники ей совершенно наплевать. И уж если она заявится с визитом, в компании парочки своих, еще теплых, неофитов – кто-то из живых должен ее радушно встретить. И в ближайшие семь дней этим живым буду я.

Я знал это и никуда не спешил. Не то чтобы не хотел домой. Напротив. Очень хотел. Но, в отличие от моих коллег, был в привилегированном положении. Мне не надо добираться до дома, ведь он был рядом со мной, весь день послушно дожидаясь, пока я закончу свою тяжелую грязную работенку. А когда закрылась дверь за последним уходящим, комната номер 12 раскинула мне свои объятия. Словно извиняясь за мое вынужденное затворничество, она старалась разом стать Родиной, семьей и домом.

Сперва проверив, закрыты ли все двери в отделении, я навел ревизию в холодильнике и плюхнулся на диван, включив телевизор в ожидании выпуска новостей. На часах было почти семь вечера.

Как только ко мне подкралась заслуженная нега – раздался телефонный звонок. Что было сил ненавидя его, поднял трубку, привычно сказав «патанатомия, слушаю вас».

– Добрый вечер. Есть кто живой? – раздался обстоятельный вопрос.

– Ух ты, какие люди в эфире! – улыбнулся я. Звонил Филя, мой старый приятель, все реже и реже появляющийся в моей жизни.

– Тёмыч, у меня вопрос. Ты ценными бумагами не интересуешься ли, часом?

– Я? Ценными бумагами? Дружище, это Тёмыч. Ты меня ни с кем не путаешь?

– Нет вроде. Я в морг не так часто звоню. И только тебе.

– Все правильно. Я, Филя, санитар, а не брокер. Если честно, я, конечно, представляю в общих чертах, что такое ценные бумаги… Но мы с ними очень далеки друг от друга.

– А если подумать головой, а не жопой? – не унимался Филя, в голосе которого появились признаки раздраженного нетерпения.

– Думаю, погоди.

– Точно, головой думаешь? Я тогда подожду.

Было понятно, что мой непутевый приятель, без определенного рода занятий и с определенным прошлым, пытается мне что-то сообщить в иносказательной форме. А вот если он действительно про акции с облигациями речь ведет – тогда беда. Значит, наконец-то свихнулся.

– А что, очень ценные бумаги? – спросил я, пытаясь нащупать ключ к шифру.

– С моей точки зрения, они сильно недооценены. Я уверен, что это хорошее вложение капитала.

– А-а, вот оно что, – протянул я. Ключ был найден. Филя в своем уме, это приятно. «Вложить капитал» означало приобрести что-то запретное. Осталось разобраться с «бумагами».

– Да, я бы приобрел одну акцию. Я несколько поиздержался, и одной акции мне будет вполне достаточно.

– Я буду у тебя минут через сорок. Может, раньше.

– Очень жду.

Повесив трубку, я сел на диван, озадаченно и удивленно оглянувшись. И хотя вокруг меня ровным счетом ничего не изменилось, я был искренне удивлен тому, как сильно повлиял на меня этот дурацкий разговор про фондовый рынок, к которому я еще минуту назад решительно не хотел иметь никакого отношения. Конечно же на ценные бумаги мне и сейчас было глубоко наплевать. Но истинный смысл сказанного взволновал меня каким-то особым, странным, волнением. Было очень сложно понять, радостное оно или нет. От неги не осталось и следа, руки покрылись нервной влагой, нарастающий аппетит разом пропал. Состояние, слишком спокойное для паники и слишком тревожное для радости.

Я вспомнил, как я испытывал подобное чувство, когда пару лет назад, в Крыму, мы с другом решили покорить одну из живописных скал, нависающую над потасканным курортным поселком. Подножье коварной вершины разочаровало нас. Туристические тропы, на которых паслась группа пионеров с парочкой вожатых, не обещали трудного восхождения. Но мы все-таки пошли, решив, что если славы альпинистов и не добудем, то хотя бы добудем фотографии здравницы с высоты птичьего полета. Лесистая часть все не кончалась и не кончалась, и штурм вершины напоминал прогулку в парке, но с небольшим уклоном. Тут мы окончательно перестали чувствовать себя альпинистами, дружно решив, что зря не отправились на пляж. И были раздосадованы.

Спустя час мы снова решили, что зря не пошли на пляж. На этот раз были охвачены тем самым волнением, которое было сродни тому, что настигло меня после звонка Фили…

Лесистая часть наконец-то закончилась, и мы продолжали двигаться вперед по каменистому телу скалы, поросшему хилой травкой. И вот тут… Мы даже не заметили, как туристическая тропа превратилась в непростой маршрут. Спустя несколько минут нам стало ясно, что мы можем подниматься только наверх. Любые попытки спуска вдруг стали смертельно опасными. Спустя еще какое-то время мы признались себе, что вниз по-прежнему нельзя, да и вверх – очень сложно. Тут уже волнение прошло, разом уступив место страху. Так сильно на пляж не хотелось никогда.

Нам тогда повезло. Очень. Как выяснилось позже, последнюю часть пути мы поднимались по маршруту, на котором альпинисты сдают норматив на звание кандидата в мастера спорта.

И хотя, сидя на мягком диване в уютной «двенашке», страха я не испытывал, крымское приключение так и стояло перед глазами. «Мандраж – вот как это называется», – вспомнил я.

– Каждый раз как в первый раз. Очень верно подмечено, – пробубнил я, глядя на часы. До визита моего непутевого приятеля оставалось каких-то 20–30 минут. Одинаково сильно хотелось, чтобы он приехал сейчас же и чтобы он не приехал вовсе. Признаюсь, я нервничал все сильнее.

И было от чего.

Я предвидел события, знакомые и при этом всегда разные, которые грянут вслед за Филиным визитом. Казалось бы, скоротечные, они позволят мне возвращаться к ним вновь и вновь, словно листая фотоальбом из другой жизни, что есть сил надеясь, что жизнь эта существует где-то там, слева и сверху. А потом, присматриваясь к стремительно прошедшим часам, заходиться в тоске от одной мысли о том, что вся эта магия может оказаться искусной иллюзией.

Впрочем, расскажу обо всем честно, без утайки. Но только о том, о чем стоит рассказывать. А вот всякие смачные и яркие побочные подробности описывать не стану, чтобы не обвинили в растлении умов и открытой пропаганде.

Итак… Землеройка. Кто? Ты. Ты – землеройка. Маленький зверек, в основном живущий в норах под землей и роющий ходы из одной норы в другую. Нелегкие земляные работы и инстинкт размножения полностью занимают твое существование. Вернее, они и есть твое существование в огромном ярком мире, который переливается красками и стихиями. Влажное, сухое, серое, черное, твердое, коричневое, бежевое. Жизнь твоя богата событиями и возможностями. Вовремя распознавая опасность, раз за разом эффективно выживаешь. Знания, навыки и усердие приносят наглядные результаты. Ты долго рыл и оттаскивал грунт. И вырыл. Искал, нашел и съел, чтобы были силы рыть дальше. Спарился. Роешь с удвоенной силой, расширяешь территорию и пестуешь потомство, надеясь на то, что они будут рыть лучше тебя. И все это не зря. Объективно говоря, ты совсем не хуже других землероек, и даже лучше некоторых. Но пиком твоего развития, самым ценным моментом твоей жизни, была и остается экспансия. Тебе случается опрометью перебегать от одной норы в другую, прячась в узкую промоину, оставленную хилым ручейком. Запахи, звуки, движение воздуха говорят о том, что над тобой что-то огромное и опасное, словно первородный хаос. Страх, риск, внезапные смертельные угрозы, инстинктивная отвага наполняют канавку отчаянного рывка доверху. А преодоление дарит твоим утомительным будням высший смысл. И тогда – счастье. Ты – счастливая землеройка.

И вот как-то раз… ты очертя голову снова несешься по земляному желобку к заветной цели. Вдруг, на середине дистанции, тебе начинает казаться, будто что-то идет сильно не так. Стараясь не обращать внимания на эти пустые страхи, неистово рвешься вперед, веря, что добежишь, как это бывало раньше. Но беспричинная тревога все нарастает и нарастает, словно из ниоткуда. В последний момент ты отчетливо чуешь – что-то движется на тебя сверху. Вкладывая все силы в запоздалый рывок, понимаешь, что не успеть. Цепкие когти впиваются в жесткую шкурку, но…

Нет, не для того, чтобы разорвать, а для того, чтобы надежнее держать тебя. Толчок, свист, качка… И…

И землеройка взмывает над землей, зажатая в крепких когтях сапсана. Через считаные секунды, забравшись метров на триста, она уже парит над холмистой грядой, которая сползает в могучее бесконечное море, качающее тонкую невесомую яхту. Ослепительно голубое небо, край которого затянут грозовыми тучами цвета графита. И простор такой, осознать который так же невозможно, как бесконечность вселенной.

Все. Никогда землеройка не будет прежней.

Ни-ког-да!!!

И дело не в небесах, яхтах и морских просторах. Бедная зверушка, разом взмывшая выше своего понимания, не знает, что это такое. Ее откровения куда проще, а потому куда масштабнее. Синий! Голубой! Зеленый! Вот что станет для землеройки базовым потрясением. И простор… Простор раскроет перед ней истинный масштаб сущего. И масштаб ее собственный.

Но пройдет время, совсем немного, и сапсан деловито вскинет левую лапу, кинув ртутный взгляд на часы. Время откровений истекло. Заложив крутой левый вираж, высотная птица швырнет очумевшего зверька обратно в канаву, рядом с норой. Землеройка, повинуясь многолетней привычке, юркнет в свое темное убежище. И замрет там, зная, что такое синий, голубой и зеленый. Инерция прежней жизни закрутит ее в водовороте ежедневных хлопот.

А потом она начнет задавать себе вопросы. Что это было? Нет, не так… Это было? Предположим, было. Значит, есть синий. И зеленый. Черт с ним, с зеленым. С синим бы разобраться… Итак, синий есть. Но там, где я – его нет, не было и не будет. Значит, я в том месте, где нет синего. Но где-то он есть, так? Я же видела! И там я была такая маленькая-маленькая землероечка. Да и была-то я там только благодаря орлу. А где его нет – я большая. Получается, что… Что? Что есть маленький мир, где все понятно, и другой, огромный, бездонный, где – синий и полная беспомощность. Кстати, зеленый тоже там. И зачем нужен синий в норе? И что мне с того, что я знаю про синий, если я в норе?

Вопросы эти множатся, приобретая множественные смыслы и сплетаясь в куски, иногда доводя бедную зверуху до отчаяния, а иногда даря ей надежду на понимание. И если землеройка никак не может забыть синий… Если вспоминая простор, она не тупеет от ужаса… Тогда, рано или поздно, наступит переломный момент. Вслед за вопросом «зачем мне синий в норе?» приходит другой вопрос: «Зачем я в норе, если знаю, что синий есть?»

«Ну, и что потом?» – спросишь ты. Потом землеройка начинает вести себя странно. Странно с точки зрения других землероек. Часами она терпеливо медленно ходит по краю канавы. Превозмогая собственную анатомию и адскую боль, пытается задрать в небо не приспособленную для этого морду. Нет, синий здесь ни при чем. Она ждет орла.

В тот вечер, 7 июня, орел был так любезен, что позвонил мне и предупредил о своем визите за сорок минут, как порядочная птица.

Подходя к двери служебного входа, я почему-то ярко представил Филю в индейском костюме орла. Ухмыльнувшись, дважды щелкнул ключом и открыл дверь.

Да, все тот же Филька, но стал солидней смотреться благодаря бороде и усам. Обнявшись, мы принялись врать друг другу все то, что врут воспитанные люди, не видевшиеся полгода. Закончив с враньем, расположились на диване в «двенашке», напротив бубнящего телевизора.

– Вот, держи. Чтоб знал, как настоящие ценные бумаги выглядят, – сказал Филя, чуть улыбаясь одними глазами и протягивая мне целлофановый пакетик от сигаретной пачки. В нем лежал маленький белый кусочек бумаги.

– Странная какая-то облигация, – протянул я, отдавая ему пару купюр и разглядывая приобретение.

– Ага, без рисунка. Но качество обещаю.

– Тебе – верю. Это люся, да?

– Не знаю, молодой человек, что вы называете «люсей», – важно ответил Филя, поправляя несуществующие очки. – То, что вы держите в руках, в научных кругах известно, как диэтиламид лизергиновой кислоты. Или ЛСД.

– И сколько тут?

– Около 600 микрограмм. Где-то десять часов действия.

– Изрядно, – нервно сглотнул я.

– Я надеюсь, ты не станешь принимать это один, ночью, да еще и в морге?

– Если честно – собирался.

– Лично я рекомендую на природе и с близкими друзьями. Но… Дело ваше, сударь, дело ваше.

– Мне завтра в девять утра надо быть обычным заурядным санитаром, – с какой-то жалобной интонацией сказал я.

– Сейчас 19.30, – констатировал Филя, вскинув руку с часами. – Ну, если ты полон решимости, тянуть не стоит.

– Ага, не будем тянуть, – согласился я и отправил бумажку в рот.

– А, вот еще просьба. Ночью мне не звонить. Все восторги при встрече.

– Обещаю. Да и на хрена ты мне сдался? У меня тут полный госпиталь круглосуточных работников. Рота милиции, служба газа, дежурный терапевт…

– Дежурный психиатр есть?

– Вот чего нет того нет.

– Досадно. Через часок вы бы с ним быстро общий язык нашли.

– А через три?

– Ну! Через три тебе с ним скучно будет.

Диалоги наши стремительно пустели. Филя сделал несколько звонков, успев поругаться с какой-то девкой.

– Это не баба, а какое-то необходимое зло, – резюмировал он разговор и принялся прощаться.

– Буду ждать ваших отзывов, сударь, – сказал Филя, стоя в дверях служебного входа.

– Всенепременно сообщу, – ответил я ему в том же стиле.

Закрыв за ним дверь, я вернулся в 12-ю комнату и плюхнулся в кресло – ждать момента, когда цепкие когти вопьются в меня и потащат вверх, туда, где зеленый и синий. А в синем колышется яхта, подставив стихиям послушные паруса. Мысли затеяли суетный хоровод, мелькая беспорядочными картинками прожитого.

…Вдруг вспомнился Николай Васильевич, дед моего одноклассника Олежки. Рослый, широкоплечий, с размашистым русским лицом, назло времени сохранивший безупречную осанку и ясную голову. Ушел на фронт, когда ему было 19. Пройдя пехотинцем всю кровавую Великую Отечественную, он редко говорил о тех временах, хотя мы частенько просили об этом. Лишь выпив чуть большего обычного, он иногда раскрывал перед нами тяжелую книгу своей памяти. И тогда яркие, объемные картинки вставали во весь рост в гостиной Олежкиной квартиры, роняя тугие кровавые капли на новый ковер.

В день 13-летия моего друга, когда все гости убрались восвояси, мы, дождавшись удобного момента, стали наперебой упрашивать Васильича показать нам один из кусочков той жуткой войны. Отказать родному имениннику он не смог, на что мы и надеялись. Усевшись на край дивана, дед глянул на нас с прищуром… И начал.

– Значит, про войну, сорванцы, хотите…

– Деда, а расскажи про самый-самый жестокий бой. Ну, пожалуйста! – заговорщически, почти шепотом, попросил Олег, косясь на закрытую дверь гостиной, за которой были слышны голоса его родителей, не одобрявших кровавых подробностей военных историй Николая Васильевича.

– Да немало их было, таких, – ответил он, стремительно превращаясь из старика, в домашнем спортивном костюме и потрепанных тапочках, в солдата.

– А самый-самый помнишь? – не унимался внук.

– Самый-самый… Это… под Ржевом дело было, в 42-м. Немцев уж тогда из города-то выбили, отступали они. Народу там полегло немерено. Из тех, кто Ржев брал, почти и не осталось никого. Наш полк из резерва тогда на передовую бросили. Дали нам приказ немцев с высоты выбить. Они, гниды фашистские, крепко за нее зацепились. Пулеметные гнезда поставили, бетоном укрепленные, доты называются. Мы у них как на ладони были. Рота наша в окопах засела, которые гады эти оставили. А дальше – никак. Пулеметчики их головы нам поднять не давали. А кто поднимал, так сразу замертво и ложился. Дважды мы в атаку ходили – только народ угробили. Я тогда чудом выжил, а вот кореш мой Димка Ефимов там и остался. Ну, думаю, если в третий раз пойдем – закончатся мои мучения. Уж подыхать приготовился, крестик нательный сжал покрепче и молюсь, как умею. Вот тут-то меня Боженька и услышал.

Сказав это, Васильич шумно сглотнул и наскоро перекрестился.

– Услышал? Как это? – нетерпеливо спросил я.

– Как? Ротный наш, Сан Саныч Макаров, он недалеко от меня был, все по рации помощи просил, да только без толку. Танки на другом направлении наступали. Не нашлось для нас ни брони, ни самолетов.

– А пушки? – выпалил взволнованный Лешка.

– Артиллерия… Если б и была невдалеке, так одна ошибка, и нас бы самих положила. Лежим мы мордами вниз, кто раненый стонет, кто в дерьме своем плачет, кто молится – приказа атаковать ждем, будто смертники. И вдруг ротный отступать скомандовал.

– Отступать? – хором переспросили мы, разочарованные таким не геройским поворотом истории.

– Так точно, отступать. Те, кто прикрывать отходящих остался, почти все и полегли. А мы, словно зайцы петляя, за полесок бросились. Там и засели, – тяжело вздохнул он и замолчал, отвернувшись и пряча от нас влажные глаза.

– А дальше, деда? Выбили вы фашистов?

– Выбили, внучек. Да только не мы. Минут десять прошло после отступления… Гляжу, к полеску, где мы попрятались, грузовики едут. Пальба стоит, грохот… А из машин тех гармонь надрывается, да песню хором кто-то горланит.

– Военную? – уточнил Олежка.

– Не… «Яблочко». Эх, яблочко, куда ты котишься, эх да пропадешь, не воротишься, – так лихо пропел Лехин дед надтреснутым хриплым голосом, что аж мороз по коже. – Только машины затормозили, как из кузовов матросня посыпалась. В бушлатах черных, пулеметными лентами перепоясанные, бескозырки на затылок заломлены, тельняшки торчат… кто в крови, кто перевязанный. Пьяные, небритые, рожи бешеные, глаза шальные, навыкате, гранатами жонглируют. Хохочут, песни орут, аж пританцовывают… будто в клуб на танцы пожаловали, девок щупать, а не под пулеметы немецкие. Чисто черти, ей-богу! Аж страшно стало. И мат такой зверский стоит, какого я отродясь и не слыхивал. Нас увидали, гогочут… Ну, что, мол, колхознички, обосрались? Кричат «в погреба, к бабам своим под юбки убирайтесь, а мы пока немца бить станем!». Страшно, мол, за Родину сдохнуть? Так мы сейчас вам покажем, как это матросы-балтийцы делают. А один из них, помню, сказал «вот фашистов положим, а уж после и с вами, дезертирами, разберемся». Ствол на нас наставил и ржет так заливисто, остановиться не может. Потом они фляжки достали, водки тяпнули, да как под гармонь грянут «Вставай, страна огромная!». И вперед…

– И что? – ошарашенно спросил Леха.

– Получаса не прошло, как пулеметы немецкие замолчали. Потом нам приказ дали на высоте укрепиться. Двинулись мы из полеска, глянули, а высота от бушлатов вся черная, матросиками завалена. Вот тогда-то я впервые поверил, что победа наша будет. Пока солдат русский смерти в рожу плюет да посмеивается, нет таких армий на свете, что его одолеть смогут.

Яркие, выпуклые иллюстрации к рассказу Николая Васильича, который услышал я много лет назад, проплывали в воображении, наполняя «двенашку» сиплым хохотом и матом балтийцев-смертников, заглушающим грохот канонады, и надрывным голосом гармони, разухабисто приправляющей «Яблочком» их демоническое предсмертное веселье. Они толпились у меня перед глазами, словно восставшие на мгновение из братской могилы недалеко от Ржева. Казалось, что если я не перестану думать о них, кто-нибудь из матросов попросит у меня огоньку и, глубоко затянувшись, спросит: «Что, страшно за Родину сдохнуть?»

Знобливые мурашки резво вскарабкались по мне, будто стая проворных муравьев. Лицо покрылось холодной испариной, и я передернул плечами. Взмахи могучих орлиных крыльев уже слышались над головой. ЛСД потихоньку начинал действовать, неотвратимо приближая к рывку вверх, который выхватит меня из вязких объятий обыденности.

– Так, надо переключиться! – вслух приказал я себе. – А не то всю ночь с мертвыми матросами проведу…

Стараясь отвлечься на какую-нибудь легковесную чепуху, я поджал ноги, обхватив колени руками и поежившись в уютном кожаном кресле. Знакомое маетное ощущение, похожее на начинающуюся простуду, стало постепенно нарастать. Цвета стали немного ярче, еле уловимо подсветив интерьер «двенашки». Сердце заколотилось быстрее, гулко стучась в грудину. Я прикрыл отяжелевшие веки. И тут же мысленным взором увидел себя, сидящего в кресле. Хирургической пижамы на мне не было, только штаны. А от горла до лобка тянулся аккуратный убористый секционный шов, точь-в-точь такой, какой обычно делаю я, за что получил от коллег шутливое прозвище «белошвейк». Картина эта нисколько не пугала. Наоборот, я вдруг почувствовал, как откуда-то из глубины моего «я» поднимается волна задорного идиотского смеха. Губы растянулись в искренней улыбке, и я открыл глаза. Чувствуя, что орел уже на подлете, встал и протяжно потянулся, всем существом ощущая волны озноба, колышущиеся внутри. Неожиданно хохотнув, заметил, что окружающие предметы стали излучать свет, будто в их нутро вмонтированы лампочки.

– Ага, уже скоро, – пробубнил я, снова энергично зевнув. И решил пройтись, прислушиваясь к ощущениям.

Спустя несколько секунд я уже был в коротком широком коридоре, который упирался во входную дверь отделения. Не успел сделать и нескольких шагов по его пузатому чреву, как он разом преобразился. Мягко колыхнувшись, будто от легкого настойчивого толчка, помещение стало чуть заметно пульсировать в такт моему сердцебиению.

– О, как… – тихонько сказал я вместе с протяжным выдохом. Тут же бледно-голубые стены и серый пол коридора наполнились крошечными пузырьками, будто закипающая вода. В следующее мгновение они подернулись причудливым струящимся узором. Это было похоже на пшеничное поле, двигающее миллионами колосков в такт порывам предгрозового ветра. Лампа дневного освещения залила ожившие стены глубоким лазурным светом, в лучах которого были отчетливо различимы стремительно несущиеся фотоны. «Да, 600 микрограмм – это круто», – мелькнуло у меня в голове. Шаг за шагом я приближался к двери, осторожно погружая ноги в мягкий податливый пол и не замечая струйки пота, обильно заливающего лицо.

– Однако, глючит, – чужим голосом произнес я, остановившись перед служебным входом. Чтобы понять, в каком положении находятся, например, пальцы рук, мне нужно было взглянуть на них, ведь тела своего я уже почти совсем не чувствовал. Занавес был поднят, дав начало двенадцатичасового представления. Но долгожданного рывка все не было. Орел не спешил дарить полет землеройке, словно нарочно испытывая ее терпение.

– Птичка, где ты? – протянул я, состроив жалобную рожу.

Подойдя вплотную к железной двери, что была покрыта темно-синей краской, уставился в нее, словно в окно. В нем был виден просторный синий зал с величавыми колоннами, массивными хрустальными люстрами и узорчатым паркетом. В дальнем конце его возвышался балкон, вмещающий камерный оркестр, пискляво настраивающий инструменты. Внезапно фигура дирижера взмахнула руками и зазвучала музыка. Классика, что-то очень знакомое, летящее и легкое. Опустив взгляд вниз, я увидел пары, кружащиеся в танце. Ритмично вальсируя, они двигали паркет, узоры которого переливались в такт их движениям.

– Ладно, дамы и господа, веселитесь… не буду вас смущать, – сказал я, сделав шаг назад. Крашеная поверхность двери тут же подернулась струящимся вниз орнаментом, скрывшим за собой картину бала. Лишь отголоски музыки доносились до меня, напоминая о танцующих.

– Птичка-а-а-а! – позвал я орла и непроизвольно хихикнул. – Где ж тебя носит-то?

После мой взгляд упал на ключ, торчащий из замочной скважины служебного входа. Ключ, позволяющий мне входить в Царство мертвых и выходить оттуда живым. Издав протяжный прерывистый вздох, потянулся к нему. Коснувшись бесчувственными пальцами его прохладного металла, я каким-то шестым чувством успел ощутить позади себя молниеносное движение.

А потом был рывок.

Дурашливое недомогание, полное смешков, ужимок и примитивных визуальных эффектов, разом вытеснила психостимуляция грандиозного масштаба, заставившая меня замереть на месте. Собственное сознание раскручивалось внутри моего жалкого существа, будто могучий ураган, даря захватывающее чувство полета, которое ощущалось физически. События и явления, в сути которых я пытался разобраться, вплотную уткнувшись в них носом, быстро удалялись, оставаясь далеко внизу. Набирая высоту, я видел их тонкие причудливые взаимосвязи, охватывая взором всю картину происходящего. Я был похож на шахматиста, который пытался сыграть партию, упершись взглядом в черную лакированную поверхность единственной пешки, и, наконец, увидел всю доску разом.

Мой разум трещал по швам, силясь превозмочь пределы своей эластичности.

Долго это продолжаться не могло. Прошло какое-то время – и я вынырнул, наполненный до краев. Пошатнувшись, привалился к стене, коротко выматерился, беззвучно шевеля губами, и сполз вниз, с размаху усевшись на пол и медленно подтянув к себе ноги. В перегруженном сознании громко звучала мелодия из детского мультфильма, в котором садист заяц весело калечит колоритного простака волка. Двигаться не хотелось, да и само тело казалось чем-то таким незначительным, что попросту не заслуживало внимания. Стремительный набор высоты прекратился. Крепко держа меня когтями, орел тихо планировал, оперевшись на воздушный поток неподвижными крыльями.

Время шло, и психика сбрасывала скорость. Мелодия из мультика стихла, приглушенно звуча откуда-то сзади. Через несколько минут, которые я провел, молча сидя на полу, в сознании появилось место словам, которые стали понемногу просачиваться в него. Вскоре появилась потребность поделиться случившимся вслух, хотя бы и с самим собой. Осторожно кашлянув, словно пытаясь привлечь чье-то внимание, я сказал:

– Да-а-а-а… Орел нынче в ударе. Так быстро и так высоко мы с ним еще ни разу не забирались.

Скосив глаза на синюю поверхность двери, которая была от меня в нескольких сантиметрах, я увидел в ней несколько пузатых бородатых коротышек, играющих в баскетбол. Резво чеканя двумя руками излишне большой для них мяч, они натужно пытались загнать его в кольцо, неуклюже подпрыгивая на коротких кривых ногах. Услышав мою реплику, они бросили игру и дружно недоуменно уставились на меня.

– Какой орел? – писклявым фальцетом спросил один из них, деловито почесывая окладистую бороду.

– Да ну вас на хрен, – ответил я, бессильно махнув рукой и отвернувшись.

– Сам пошел, – послышалось из двери.

– Вот хамы, – с трудом произнес я. И подумал: «Все случилось, когда я дотронулся до ключа. Как будто он катализатор какой-то». Глянув на ключ, не решился взяться за него, чтобы проверить свое предположение. – Может, потом… попозже, – пробормотал шепотом.

– Чего потом? – услышал я знакомый фальцет баскетболиста, но вступать в разговор не стал.

Не ощущая свою физическую оболочку, с силой ощупал себя руками. «Надо бы встать. Пойду-ка, лягу на диван», – решил я, несмело поднимаясь на ноги. Пол коридора закрывал слой воды, глубиной в пару сантиметров. Она стекала с правой стены, забираясь на левую. Не обращая внимания на галлюцинации, я медленно пошел к «двенашке», беззвучно наступая в теплую воду.

Зайдя в комнату отдыха, мельком заглянул в зеркало, проходя мимо него по дороге к дивану. «Рожа белая, потная, губы серые, глаза в пол-лица. Все нормально», – констатировал я увиденное. И плюхнулся на диван.

Немного придя в себя, вдруг представил, что будет, если прямо сейчас в отделение заявится бригада трупоперевозки с человечьими останками. От этой мысли стало не по себе. И дело было даже не в моем внешнем виде. Посторонние люди (а в этот момент для меня все люди на свете были посторонними), вторгшиеся в мое пространство, принесут с собой сто тонн болезненного дискомфорта. Как это повлияет на мое состояние, мне было не известно.

– Надо бы поставить записку на дверь, – внятно произнес я. Поднявшись с дивана, принялся искать бумагу и ручку.

Поясню… К наружной стороне двери служебного входа была прикручена небольшая пластиковая рамка, куда санитары совали записку, если уходили за свежим покойником в одно из отделений клиники. «Ушел в главный корпус. Буду через 20 минут. Просьба подождать» – обычно гласила она. Прочтя послание, бригада перевозки покорно ждала возвращения дежурного по Царству мертвых. Как-то раз, желая пошутить, я поставил на дверь бумажку, на которой было написано «Санитар спит. Просьба подождать». Дело было под утро, а потому я был уверен, что первым записку увидит кто-нибудь из дневных санитаров. Но… Как назло, в то утро первым на работу пришел заведующий Ситкин. Ознакомившись с текстом на двери, он нажал на звонок. Когда я, заспанный и опухший, впустил его, растерянно сказав «ой, здрасьте», то сразу понял, что шутку шеф не оценил.

– Сдается мне, коллега, что вы слишком высоко цените свой покой, – холодно процедил он, проходя в отделение. – А раз так, чтоб вас никто не тревожил, рекомендую заняться надомной работой по разнарядке Всероссийского общества слепых – розетки собирать, конверты склеивать. Вы зрячий, будете три нормы делать, – добавил заведующий, удаляясь по коридору. И, обернувшись на повороте, резюмировал: – На первый раз прощаю. А записку приказываю сожрать, чтоб впредь неповадно было.

– Слушаюсь, Виктор Михалыч, – облегченно ответил я, торопливо засовывая бумажку в рот.

«И что мне на этот раз написать? – думал я, держа в руках листок и ручку и вспоминая тот случай. – Санитара унес орел. Вернет к утру. Просьба подождать», – всплыло в мозгу, от чего я залился пародийным крякающим смехом.

Кое-как уняв веселье, по-детски высунув язык и пыхтя, начертал старательными печатными буквами стандартное: «Ушел в отделение. Буду через 20 минут. Просьба подождать». Подумав, мелко приписал внизу «санитар».

«Если будут звонить, а звонить они будут, даже если записку прочтут… Двадцать минут мне хватит, чтобы прийти в себя. Соберусь, сделаю морду кирпичом, схвачу документы и пойду журнал оформлять. Глядишь, и обойдется», – решил я, сильно сомневаясь в том, что эти двадцать минут что-нибудь изменят.

Вся эта суета вдруг показалась такой мелочной и унизительной, что стало противно. «Вот в таком мельтешении вся жизнь и пройдет, – размышлял я, брезгливо морщась. – Интересно, а способна ли землеройка отрастить крылья?»

И в тот самый момент, когда передо мною возникла землеройка, горделиво парящая с ошарашенным орлом в лапах, пронзительная судорога впилась в тело, отдаваясь болезненным электрическим разрядом в каждой клетке. А следом за ней – еще одна, и еще, и еще. Вдруг холодный пот окатил с ног до головы, укутав в мерзкую липкую пленку. И все потому, что кто-то уверенно жал на кнопку звонка служебного входа.

Звонок стих. С трудом повернувшись по направлению к служебному входу, я медленно пошел к нему, комкая в руках записку и продолжая с силой чеканить слова.

– Доза большая, от этого паника на ровном месте! Это перевозка. Скажешь, что весь день с похмелья. Они поверят. Все!!! Успокойся!!!

Добравшись до двери на непослушных чужих ногах, дрожащей рукой взялся за ключ, торчавший из замка. Его сталь показалась мне пронзительно ледяной, и холод этот струился по пальцам звенящим пульсирующим потоком, стремясь забраться в самую сердцевину моего сознания. Секунду-другую помедлив, глубоко вдохнул, и рывком натянув на лицо тугую маску усталого равнодушия, стал открывать дверь, отделявшую мой сказочный уютный мирок от остального человечества. Щелчок, еще один, и вот я уже толкаю ее вперед. Необъяснимо медленно, с тоненьким сочувственным скрипом, она отделяется от косяка, торжественно отверзая проход в Царство мертвых.

Стоя перед дверным проемом, я смотрел на крыльцо отделения, пытаясь унять страх, переплетенный с щемящим душу восторгом. Наверное, что-то подобное чувствовал космонавт Леонов, впервые выходя за пределы корабля. Любой посторонний наблюдатель, взглянувший на эту банальную ситуацию со стороны, увидел бы лишь двух крепких мужиков в синих рабочих комбинезонах. Но если бы он мог попасть в мою шкуру, то никогда не забыл бы этого величественного зрелища.

Передо мною предстали две огромные, плавно вибрирующие лазурные фигуры, сильно напоминавшие земных обитателей. Замысловатые узоры, наполненные неведанным мне сакральным смыслом, стремительно стекали с них вниз, обрушиваясь им под ноги и тут же превращаясь в серый вязкий туман, стелящийся по крыльцу отделения. Обрамленные мягким пастельным сиянием уходящего вечернего солнца, эти двое лучились потусторонним свечением, заливая темный коридор патанатомии глубоким теплом. Лица их переливались, беспрерывно меняясь… От сурового удивления к сочувствию, веселой беспечности, внимательному любопытству, к скрытой иронии и обратно. Мало того, от них исходило могучее, хоть и еле слышное, пение, напоминавшее звук летавров и таящее в себе почти неуловимую мелодию, гармонично сплетающуюся с сиянием и бегущими узорами. И резкий, дурманящий аромат свежей июньской клубники, наступающий на меня плотной тяжелой волной, был частью той музыки. А когда он откатывался назад, то перерождался в затухающий запах подгоревшего омлета, чтобы спустя мгновение вновь кинуть клубничную волну…

Это масштабное магическое явление, втиснутое в дверной проем служебного входа, обрушилось на санитара Антонова за какую-то долю секунды, которая будто застыла на месте, дав мне время вкусить это зрелище. Чуть приоткрыв рот, я уперся в него застывшими глазами, которыми мог разом видеть, слышать, обонять…

Но вдруг эта доля секунды стала быстро таять, словно спохватившись, что задержалась со мною дольше обычного. Второпях скомкав потрясающее зрелище, она уступила место другому времени, что терпеливо дожидалось своей очереди. И тогда магия момента рухнула, разом сменив мистических визитеров на Гену и Юрку – фельдшера и водителя-санитара бригады городской подстанции трупоперевозки. С ними была и Клавдия Васильевна Иванова. Замотанная в простыни, она лежала в кузове старенького облезлого «рафика».

– Здорово, трудяга, – делая шаг вперед, устало бросил дородный круглолицый Генка, алея непроходящим детским румянцем. Немногословный мрачный Юрка, получивший среди санитаров кличку «Немой», как обычно, лишь только кивнул мне.

– Здрасьте, – почему-то смущенно пробормотал я, словно подросток, застуканный с сигаретой в зубах.

– Держи документики, – сказал фельдшер, сунув мне в руку медицинскую карту покойницы и сопроводительный талон-наряд. – На вскрытие, – добавил он. «Секция раз», – прозвучал чей-то посторонний голос у меня в голове.

Кивнув, я с облегчением пошел за журналом регистрации трупов, унося подальше от своих непрошеных гостей потную бледную рожу с огромными зрачками. «Вроде не заметил», – подумал я, стараясь твердо ступать по колыхающемуся коридору. «Только бы сейчас орел не пожаловал».

«Странно, что он внимания не обратил», – размышлял я, беззвучно шевеля губами и аккуратно, по буквам записывая фамилию Клавдии Васильевны в графу журнала. «А ничего странного», – отвечал я самому себе. «Когда человек в таком состоянии, когда что-то такое значительное происходит, он как бы не здесь, а где-то далеко. Вот его остальные и не замечают. Оболочку физическую видят, а самое главное – нет. Ниндзя японские могли так на людей влиять, что на них внимания не обращали, словно их и нет вовсе», – галопировало мое сознание, захлебываясь догадками и предположениями, которые моментально превращались в волнительные открытия. «И если я сейчас под потолок взмою и полечу у Генки на глазах, он меня тоже не заметит. «Наверное, Бог специально так устроил, чтобы в такие важные моменты никто не мешал. А ниндзя это дело, значит, раскусили и в своих интересах применяли. Хитрые япошки», – с трудом поспевал я за мыслями, выводя фамилию. Закончив заполнять журнал, присмотрелся к графе в журнале и вдруг обнаружил, что вместо «Иванова» написал «Ивановшта». А вместо обозначения «вскр» (означавшее, что труп поступил к нам для вскрытия), вышло «всшткр». «Всшткрытие – значит «вскрытие, одна штука», – с трудом сдерживая внезапно нахлынувший приступ нездорового веселья. «Да и хрен с ним, с этим журналом. Потом поправлю», – решил я. И уже хотел закрыть журнал, но почему-то вновь поднес его к глазам, всматриваясь в надпись. На этот раз ошибки не было.

Осторожно положив журнал на место, замер, прислушиваясь. Соприкоснувшись с каталкой, тело Клавдии Васильевны издало глухой стук. Он означал, что парни закончили свою нехитрую работу, и вот-вот уедут. Если только не задержатся, чтобы позвонить… или сходить в туалет. Но мне повезло. «Все, Тёмыч, мы погнали», – вскоре услышал я. Надо было что-то ответить, иначе они бы могли начать искать меня в отделении, чего мне совершенно не хотелось. Казалось бы, чего проще крикнуть «пока». Или «счастливо», «до скорого», «увидимся». «Ага, давайте» тоже бы вполне сгодилось. Но тут-то я и попался. Секунды шли, а я никак не мог выбрать какой-то один из этих вариантов, вертя их в голове, словно в поисках единственно верного ответа. Поняв, что тянуть больше нельзя, сипло выкрикнул неожиданно литературное «всего доброго!». И сам себе удивился.

– Ты бы еще «до новых встреч» добавил! – проскрипел я сквозь заливистый смех, когда хлопнула входная дверь. Хорошенько проржавшись, я пошел закрывать дверь, смакуя сладкое облегчение. – Фху-у-у-у, пронесло, слава богу, – прошептал я у поворота к служебному входу. А когда повернул, озадаченно остановился, изумленно глядя на каталку.

Такого от Клавдии Васильевны я не ожидал. Она была не просто мертвой пожилой дамой. А очень большой мертвой пожилой дамой.

Я тут же вспомнил, как совсем недавно, стоя в вагоне метро позади огромного грузного дядьки, подумал: «И как же такого двигать-то, если ты ночью один в отделении?» Разглядывать под таким углом живого человека было конечно же форменным свинством. Это произошло скорее машинально – во мне сработал санитар. Тогда я глядел на неповторимое творение Божье, как грузчик, стоящий перед «Моной Лизой» и прикидывающий, пройдет ли она в дверь стандартной «хрущевки». Стоя перед телом Клавдии Васильевны, я вдруг понял, как это было оскорбительно. По отношению к Богу, к дядьке, к таинству смерти и к себе самому. Внезапно едкое чувство вины стало подниматься откуда-то снизу, пока не затопило меня целиком, отчего защипало глаза. Утерев едва выступившие слезы, я тихонько пробормотал:

– Это тебе, Антонов, наказание за хамство, – и стыдливо опустил глаза, словно и Клавдия Васильевна знала об этом моем проступке.

Клятвенно пообещав себе и Богу впредь никогда не смотреть на живых, как на мертвых, взялся за обрезиненные ручки каталки, чтобы отвезти Иванову в холодильник. Прижатая немалым весом, старенькая мертвецкая повозка не слушалась меня, вихляя разболтанными от непосильных трудов колесами и норовясь уйти влево. Кое-как справившись с упрямицей, я вкатил Иванову в зал холодильника.

– Вы, Клавдия Васильевна, не переживайте. Я вас не уроню, справлюсь, – вежливо произнес я, стремясь искупить вину перед тем, кого я мерил взглядом в метро. «Тогда смотрел на живого, как на мертвого. Теперь буду смотреть на мертвую, как на живую», – подумал я. И медленно перекрестившись, вслух добавил: – Так что ты, Господи, уж прости меня, идиота. И помоги нам с Клавдией Васильевной, пожалуйста. Если б еще кто из живых рядом был, я бы не стал просить. Но ведь мы с ней здесь только вдвоем…

Излишне аккуратно развязав узлы выцветшего покрывала, крепко завязанные у головы и ног покойницы, откинул материю. Оглядев тело, сосредоточенно представил, как тремя мощными и плавными движениями, отработанными за три года ритуальных трудов, перетяну его на подъемник. Но…

Как только эта картина возникла в моем мозгу, я тут же почувствовал обжигающий холод в солнечном сплетении. Мгновение спустя, невесть откуда взявшийся орел вцепился мне в плечи, и мы взмыли ввысь.

Ввысь над Клавдией Васильевной Ивановой. Глядя на нее с высоты этого полета, я видел всю ее земную жизнь, вытянутую в прямую линию лет, от самого рождения и до нашей встречи. Вот она лежит на пеленальном столе, на ветхих раскинутых пеленках. Рядом с ней пожилой седой врач, в маленьких круглых очках и белом хирургическом халате, подносит к ней фениндоскоп. А она, наморщив щекастое кукольное личико, протягивает к нему ручку с крошечными растопыренными пальцами. А вот она уже дома, в обшарпанном бараке, освещенном тусклой лампочкой. Мать с отцом, укрывшись за рыжей занавеской, натянутой между стеной и платяным шкафом, счастливым шепотом спорят о том, какое имя ей дать. И в следующий миг – она уже смышленая девчушка, лет десяти от роду, в вязаном свитерочке и в длинной ситцевой юбке до пят, рыдает вместе с матерью над отцовской похоронкой. Ее задорный смех на школьных переменах, первая любовь, бедная, но шумная и счастливая свадьба. Вагончик в казахской степи, где они вместе с мужем Сережкой топят неказистую буржуйку. Первые мучительные роды, во время которых она чуть не погибла, даря миру сына, Павла Сергеевича. И несмотря на увещевания врачей, отважилась на второго, родив дочку Настю. Первые месяцы вдовства, тяжелые и беспросветные. Спустя многие годы – второй брак, о котором она так горько жалела остаток жизни, все реже и реже роняя слезы в компании своей лучшей подруги Иринки. Свадьбы детей, подаривших ей новый смысл жизни – очаровательных внуков, сделавших ее «бабой Клавой». Пенсия и безрадостный долгожданный покой, отписанный ей государством. Старость, настырные болячки, беспощадно сжимающие ее. Тяжелое больничное забытье, гибель советской империи, в которую она никак не могла поверить. И вот… Угасание и последнее летнее утро. То самое, когда я спешил на работу, опаздывая и умоляя Плохиша быть на работе вовремя. Кольнуло сердце, да так сильно, что Клавдия Васильевна вскрикнула, нащупывая непослушными пальцами простенький латунный нательный крестик, тайком подаренный матушкой. Ее последний, сбивчивый молитвенный шепот. Последний покаянный взгляд на иконку Божьей Матери, висящей под потолком, в углу кухни. Все, я больше не вижу ее… И себя, стоящего перед ней в зале холодильника, не вижу тоже. Лишь чувствую, как орел, планируя вниз, разжимает когти, прицельно роняя меня обратно, в Царство мертвых на Финишном проезде.

С трудом стряхнув с себя остатки диковинного наваждения, я глядел на Клаву Иванову другими глазами. И с каждой секундой все больше и больше узнавал в ней то крошечного младенца, то школьницу, то молодую мать. Оцепеневший, я боялся верить, что заглянул в прошлое Клавдии Васильевны. И чем сильнее боялся, тем сильнее хотел поверить. Сама мысль об этом была так невероятно притягательна, что через каких-то несколько минут я уже наотрез отказывался принять все случившееся со мной за галлюцинации.

Наконец оторвав свой взгляд от лица покойницы, я собрался с духом, вновь попросил помощи у высших сил, и принялся за дело. То ли Бог услышал меня, то ли мне просто повезло, но через пару минут Иванова уже заняла свое место в гудящей холодной металлической коробке. Как только я написал ее фамилию на двери холодильника, так услышал телефонный звонок, далекий, но настойчивый. Звонили из госпиталя. Смачно выругавшись, нарочито медленно поплелся к телефону, умоляя судьбу, чтобы на другом конце был кто-нибудь из службы вентиляции со своими дурацкими вопросами про поведение их капризного оборудования. На этот раз я не стал просить Бога о помощи, чтобы не злоупотреблять его расположением. А сняв трубку, горько пожалел о своей скромности.

– Алло, морг? – выпалил взволнованный девичий голосок.

– Да, морг, – с тоской ответил я. Поездка за трупом на другой конец клиники казалась мне почти невыполнимой задачей.

– Это вам из второй терапии звонят. Дедушка у нас умер, – добавила девушка дрогнувшим голосом. – Мы вас очень ждем, приезжайте только поскорее. А то мы его соседей по палате в столовой держим, свободных мест-то у нас в отделении нет. А дядечки все больные, им переживать нельзя. Вы уж, молодой человек, поторопитесь, пожалуйста. Ладно?

– Я вас понял. Ждите, – постарался сказать я как можно четче и сдержаннее. Получилось равнодушно и грубовато, как и полагалось в таких случаях черствым и циничным санитарам патанатомии.

Несмотря на срочность, о которой говорила медсестра терапии, я все же посидел пару минут у телефона. Был совершенно неподвижен, стараясь собраться с силами. Поняв, что ни черта у меня не выходит, досчитал до десяти и решительно встал, отчего тут же покрылся холодным потом. Пытаясь не думать о том, что будет, если орел спикирует на меня, когда я буду в терапии, решительно двинулся по отделению в кладовку, что была напротив зоны выдачи. Взяв журнал госпитальных поступлений «кроватофалк» (так мы с парнями прозвали специальную каталку в форме обычной больничной кровати на колесах, под откидным верхом которой находился стальной поддон для трупа), я выкатил его к лифту, закрыв за собой отделение. Сунув ключ в карман, вызвал лифт. Закатив в него псевдокровать, изобретенную для того, чтобы не шокировать пациентов видом мертвого соседа по отделению, нажал кнопку с цифрой ноль. Комфортная финская кабина мелодично тренькнула, дав сигнал к отправлению, и стала спускаться в подвал. Там меня ждал широкий ветвистый бетонный коридор, главная магистраль которого вела в центральный корпус клиники.

Но… в тот вечер он не был для меня обычным коридором. А я для него – обычным санитаром.

Выкатив из лифта «кроватофалк», я пересек порог огромных, тяжелых распахнутых дверей, на одной из которых висела табличка с надписью. «Патологоанатомическое отделение» гласили жирные черные буквы, обозначая границу Царства мертвых. «А ведь должно быть написано «оставь надежды, всяк сюда входящий». Отделения – это для больных. Для тех, кто выздороветь надеется. А уж если в эти двери въехал – надеяться не на что», – думал я, круто поворачивая направо, к бетонному жерлу, ведущему в главный корпус. Чуть двинув каталку вперед, я остановился, зачарованно уставившись на то, что для остальных сотрудников клиники было лишь коридором.

Люминесцентные лампы освещали лежавший передо мною путь. Некоторые из них мигали, и каждая – в своем причудливом ритме. Одна монотонно вспыхивала, словно береговой маяк, другие отбивали сложные джазовые синкопы. Вместе они рождали мерцающее зарево, похожее на всполохи грозового неба. Потрескивали и гудели, словно мириады цикад, складывая сложнейшую симфонию, объединяющую в себе множество разных мелодий, сливающихся и перетекающих из одной в другую. Тусклые бежевые стены больничного подвала струились вверх, колышась, словно туман над остывающей водой. А темно-серый каменный пол плавно двигался, подернутый мелкой рябью, и был неотличим от воды. Поглощенный этим зрелищем, я вдруг пронзительно осознал, что коридора, по которому я мог дойти до покойника, для меня больше нет.

Передо мною лежал Стикс, река забвения. Ее воды приведут меня, Харона, к тому, кто должен переступить порог Царства мертвых, на котором по ошибке написано «патологоанатомическое отделение». И я доставлю его по назначению, усадив в лодку, которая лишь слегка похожа на больничную кровать.

Прерывисто выдохнув, я толкнул «кроватофалк» вперед. Рассекая бегущую навстречу рябь реки, двинулся в мир живых. Там меня уже ждал тот, кто был нужен мне и кому был нужен я. Легко скользя по глубокой темной воде, лодка, с каждой секундой все меньше похожая на кровать, стремительно приближала нашу встречу.

«Харон не опаздывает. Всегда появляется точно в назначенный час. Санитар – тот да, может и задержаться», – думал я, жадно втягивая влажный аромат Стикса, сырой и пряный, какой бывает у речных цветов. «К тому же живые Харона и увидеть-то не могут. Он им санитаром кажется. А Стикс – коридором. «Кроватофалк» у них вместо лодки. А вот мертвец, который во второй терапии, все увидит. И никакие снадобья ему для этого не нужны. Помер – и прозрел».

Вскоре воды госпитального Стикса принесли меня и мою лодку к просторному лифтовому холлу центрального корпуса. Нажав кнопку вызова, я задумался, глядя на узорчатые серые стены клиники, то вспыхивающие слабым свечением, то мягко тускнеющие. «Почему я здесь? Что привело меня сюда и зачем? Случайное течение жизни? Или я родился, чтобы стать санитаром? Пожалуй, санитаром можно стать и по стечению обстоятельств. А вот Хароном – навряд ли. Санитар – он кто? Технической работник, в табеле о рангах где-то рядом с дворником. Харон – проводник, ведущий человека в последний путь. Романтично, черт побери! Возвышенно… – чуть усмехнулся я над собой. – На санитара морга нигде не учат, им может стать каждый, кто закончит восьмилетку и сдюжит такую работенку. Да и Харонам дипломы не выдают. Но каждый ли может им стать?»

Загнав лодку, вновь ставшую «кроватофалком», в кабину лифта, я отправился на десятый этаж. «А ведь еще тогда, в детстве… – вспомнил я матушкины рассказы. – Совпадение?»

Лифт поднимался, мягкими щелчками пересчитывая этажи. Мои детские годы поплыли передо мною, очерченные рассказами родителей и раскрашенные моими мутными цветастыми воспоминаниями…

…Мама уверяет, что я был чудным ребенком. Для мам их ребенки всегда чудные. Откинув родительскую необъективность, можно сказать, что я был довольно странным карапузом. Мог днями напролет играть в одиночестве, не капризничая и не требуя внимания взрослых. В квартире меня почти не было слышно. Разве что затарахтит игрушечный грузовик, или тявкнет плюшевая собака. Таким я был с самого младенчества. Перебравшись из роддома в свою первую квартиру на улицу Карла Либкнехта, совершенно не плакал, к радости родителей и соседей. Изгадив пеленку, я просыпался и, радостно улыбаясь, тихо ждал положенной мне заботы. Почти молча ел, спал, гадил, улыбался. Перепуганная матушка даже обращалась к педиатрам, подозревая в моем спокойствии что-то неладное. Но они успокоили ее, заверив, что им с отцом несказанно повезло.

Годам к двум с половиной, когда я пустил первые ростки примитивного интеллекта, во мне проснулась тяга к познанию устройства. Неважно, чего… Подаренная машинка тут же с усердием разбиралась на составные части. И эта участь постигала любую вещь, которая была мне доступна и недостаточна крепка. Вскоре родители поняли, что игрушки их сына должны быть монолитными и прочными, как танк. Жертвой моей любознательности становились авторучки, пудреницы, наборы пуговиц, губная помада и даже радиоприемник. Когда меня спрашивали, зачем я уничтожил очередную вещь, как мог объяснял, что исключительно в исследовательских целях – хотел узнать, что внутри.

В три с половиной года я тяжело заболел – воспаление легких. И так случилось, что это событие позволило моей страсти к познанию выйти на новую орбиту…

Приехав со мной в детскую городскую больницу, куда меня определил участковый педиатр, матушка пришла в ужас. Сквозняки, надрывный ребенкин плач, нехватка медикаментов, равнодушные врачи… Схватив меня в охапку, она бросилась к своему знакомому, выдающемуся хирургу Николаю Герасимовичу Шабаеву, о котором писала статью в центральной областной партийной газете. Шабаев заведовал отделением кардиохирургии, был другом главного врача. Сжалившись над родительницей, руководство больницы определило меня в палату к нескольким заботливым бабушкам, сделав меня сыном полка кардиохирургического отделения.

Лишь только я оклемался, как тут же с энтузиазмом принялся изучать новый для меня больничный мир. Ходил по коридорам медленной шаркающей походкой, держась за сердце, как делали это многие пациенты Николая Герасимовича. Изучал конструкцию капельниц, каким-то чудом не одну из них не испортив. И даже влюбился в молоденькую медсестру Галю, которая нянчилась со мною больше остальных. Чувства мои были серьезны, а потому я пообещал ей жениться, дарил кусочки принесенных мамой домашних котлет и утянутые из столовой салфетки.

Но больше всего меня манил и завораживал оперблок. Его створчатые белые двери находились в самом конце отделения. Я подолгу стоял невдалеке от операционных, делая вид, что любуюсь хилой пальмой в деревянной кадке. Когда мимо меня проезжали каталки с больными, скрываясь в дверях оперблока, я со священным любопытством смотрел им вслед. Ведь в три с половиной года я уже знал, что тетю или дядю, накрытых простынкой, будут резать. А значит, будет видно, что у них внутри. С тех пор, как я начал нести свою вахту рядом с пальмой, начинка игрушечных машинок и капельниц больше не интересовала меня, ведь передо мной открылись новые горизонты. Теперь меня интересовала только начинка человека. На меньшее я был не согласен.

В моем ежедневном больничном существовании появился высший смысл – взглянуть в операционную рану. Хоть краешком глаза увидеть людские колесики и шестеренки! Если бы я был немного постарше, то сразу бы понял, что цель моя недостижима. Но в три с половиной я как-то не додумался до этого. И принялся двигаться к намеченной цели.

Первым моим желанием было хорошенько разогнаться и с разбегу ворваться в оперблок. Но как следует поразмыслив над этим планом, я отверг его. Во-первых, я не знал, что именно находится за белыми дверями и где именно режут людей. Во-вторых, у меня не было маски. Моя возлюбленная Галя как-то сказала мне, что без маски в операционную не пускают. Кроме того, я понимал, что если в результате моего отчаянного броска меня вышвырнут прочь из больницы, разрезанных людей мне не видать как своих ушей.

Силовое решение вопроса было бесперспективным. Ничего другого не оставалось, как сделать ставку на долгосрочную стратегию и дипломатию. К тому же все козыри были у меня на руках. Самый главный доктор, который сам… это ж даже трудно себе представить!.. сам режет людей, был маминым другом. Да и медперсонал отделения любил меня. Даже из других отделений приходили посмотреть на то, как я шаркаю и держусь за сердце, печально прерывисто вздыхая. А медсестра Галя и вовсе вскоре должна была стать моей женой, и вполне могла бы помочь дотянуться до человеческих шестеренок. Поняв, что у меня вполне приличные шансы, я вспыхнул надеждой.

И стал прощупывать обстановку. В те моменты, когда медсестры тискали меня и водили за руку по отделению, я издалека заводил разговоры на медицинскую тематику, щеголяя такими словами, как «скальпель», «наркоз», «антибиотики» и «оперблок». Девчонки, конечно, умилялись, сюсюкались, гладили по башке. Но стоило мне лишь упомянуть о моей мечте, стоило только произнести «посмотреть на операцию», как они снисходительно улыбались, не принимая мои слова всерьез. И только невеста Галя терпеливо объяснила мне, что сначала я «должен вырасти, потом стать врачом, и только тогда…» я смогу посмотреть на разрезанного человека. После слов «должен вырасти» я уже не слушал ее.

Спустя пару дней я с ужасом обнаружил, что почти все мои козыри ни черта не стоят. И даже дружба мамули с Самим Шабаевым не спасала положение. В операционную она не собиралась, и уж меня бы точно не пустила. В свои планы я ее не посвящал, опасаясь, что материнская забота окончательно загубит проект.

Вскоре я окончательно понял, что у меня остался лишь единственный шанс. Нужно было вербовать Шабаева. Этот крупный, грубоватый дядька, с размашистым шагом и отрывистыми фразами, иногда говорил мне «привет, херувим», проходя мимо меня по отделению. А иногда и вовсе не замечал. Нужно было срочно менять ситуацию. К тому же мама сказала, что лежать в больнице мне осталось недолго. Видно, хотела меня порадовать. Услышав это, я серьезно заволновался, боясь что не успею завладеть своей мечтой, надежно скрытой от меня за дверями оперблока. Было решено срочно брать Шабаева в разработку.

Задача была непростая, но выполнимая. Я знал, когда он приходит в отделение и когда уходит домой. Это была первая точка контакта. Знал, что он регулярно бодро заходит в операционную и устало выходит из нее. Ежедневный утренний обход в расчет я не принимал. Вокруг моего объекта было много народа, все они были какие-то хмурые, и шаркать, держась за сердце, перед ними было бесполезно. Но была у меня и еще одна информация, на которую я возлагал главные свои надежды. Я знал, где у Николая Герасимовича кабинет. Проторчав напротив двери Шабаева целых два дня, я увидел, как он подолгу сидит на диване совершенно один и молчит. И даже без газеты, от которой было весьма непросто оторвать многих взрослых.

Выработав нехитрую тактику, я принялся воплощать ее в жизнь. И страстно верил в ее успех. (Вот только время беспокоило меня, а потому я стал симулировать, старательно кашляя. Услышав от Гали «рановато тебя выписывать», я немного успокоился, убавив громкость и частоту кашля.) Утром я первым выскакивал из постели, наскоро надевал свою пижамку и занимал позицию у входа в отделение. Когда в дверях появлялся Шабаев, я говорил «доброе утро, Николай Герасимович». И чтобы он не мог наскоро ответить, добавлял «вы мою маму не видели?». «Маму?» – удивлялся зав. отделением. «А разве она не вечером к тебе приходит?» – удивленно спрашивал он. Я обязательно отвечал что-нибудь трогательное, вроде «я просто по ней соскучился». Так между нами происходил диалог, который, как известно, и есть основа продуктивного общения.

Наскоро позавтракав, я спешил к дверям оперблока, подолгу ошиваясь у пальмы. Когда Шабаев шел оперировать, я решительно подходил к нему с самым ангельским видом, на который был способен, и спрашивал: «Николай Герасимович, а вы куда?» «На операцию», – по инерции отвечал врач. «А-а-а», – понимающе кивал я.

Пока Герасимыч резал, запросто спасая жизни сердечников, я слонялся по коридору в компании с плюшевым тигром, непринужденно флиртовал с Галей, при этом не выпуская из виду оперблок. Как только двери его открывались, я как бы невзначай направлялся к кабинету Шабаева. Здесь я говорил ему что-нибудь вроде «уже все?» или просто «здрасьте». Он недоуменно смотрел на меня и говорил что-нибудь нейтральное, типа «ага». Наш перманентный диалог продолжался и вечером, когда хирург уходил домой. Так, без лишней спешки, я потихоньку внедрялся в руководство городской клинической больницы. И понемногу покашливал, особенно когда рядом появлялась Галя.

На третий день удача, впечатленная настырностью маленького человека, улыбнулась мне. Проходя мимо кабинета заведующего отделением, я увидел открытую настежь дверь, в проеме которой виднелся Шабаев, бессильно сидящий на диване. Ни на секунду не задумываясь, зашел в кабинет. Просмотровая лампа для рентгеновских снимков заливало его мягким лимонным сиянием, отчего Николай Герасимович казался еще более вымотанным. С искренним сочувствием посмотрев на него, спросил:

– Вы устали?

– Как собака, – буркнул он в ответ. – А ты чего пришел? Болит что-нибудь?

– Я к вам, – честно признался я.

– В гости, значит? – риторически уточнил Шабаев. – Ну, садись тогда. Будем вместе отдыхать, – кивнул он. Видно, что слова давались ему с трудом. Все свои силы, которые он принес в отделение утром, были оставлены в оперблоке.

Не растерявшись, я сказал «спасибо» и проворно залез на диван, усевшись рядом с кардиологом. Тот приподнял руку, чтобы мне было удобнее, а опустив ее, слегка приобнял меня. Я затаил дыхание. Так близко к тому, кто каждый день видит, что внутри у человека, я не был еще никогда.

– Конфету хочешь? – понуро спросил Герасимыч.

– Нет, спасибо, не буду, – почему-то отказался я.

– А чего так? – автоматически спросил тот.

– Чтобы зубы не болели.

– Умно, – кивнул врач, вздохнув. И вдруг спросил: – Как там твой кашель?

– Хорошо, – уклончиво ответил я.

– А чего ты только в палате кашляешь? – почти равнодушно поинтересовался хирург. – А когда у оперблока торчишь – забываешь, да?

Пристыженный, я не знал что сказать, заливаясь нервным румянцем.

– Ты не забывай. У пальмы тоже кашляй, – на одной ноте сказал он. Ни на выговор, ни даже на нотку осуждения сил у него не было.

Мы помолчали, сидя в обнимку на диване.

– А кто самый главный на свете врач? – вдруг спросил он спустя пару минут, словно очнувшись.

– Хирург, – сказал я не задумываясь.

– А не зубник?

– Хирург, – настойчиво повторил я.

– Ты мой ангел, – все так же равнодушно пробубнил Герасимыч. – А почему хирург?

– Он видит, что у людей внутри. И знает лучше всех про болезни.

– Не, про болезни лучше знает патологоанатом. Эти – лучшие диагносты. Да толку-то… – к моему немалому удивлению, возразил Шабаев.

– Патолатам? Это кто? – оживился я, задрав башку и глядя на доктора из-под его руки.

– Па-то-ло-го-ана-том, – медленно произнес Николай Герасимович. – Это такой врач. Когда человек умирает, он мертвеца берет, разрезает и смотрит, что там с ним такое произошло. И так постоянно, каждый день. Почти, как у нас. Только у нас живые. А поэтому нервы…

– Понятно, – кивнул я, впечатленный его ответом, и поближе прижался к нему.

– Может, ты яблоко хочешь?

– Нет, большое спасибо.

– А чего ж ты хочешь, чудо мое? – спросил он.

Собираясь сказать «ничего», я вдруг понял, что сама судьба протягивает мне руку помощи. Сглотнув от неожиданности, я, как бы между прочим, сказал:

– На операцию посмотреть хочу.

– Да? – рассеянно промямлил Шабаев. – Ну, как-нибудь… возьму.

– Когда? – восторженно пискнул я, дернувшись всем телом.

– Посмотрим, – ответил Герасимыч сквозь протяжный зевок. – Беги, давай, к себе в палату. Тебе уже кашлять пора, – усмехнулся он, легонько шлепнув меня по заднице рукой, спасшей сегодня чью-то жизнь.

– Спасибо! – почти выкрикнул я и выскочил из кабинета словно ошпаренный. Чувство стремительно добытой победы, знакомое лишь великим триумфаторам, пьянило меня. Сообразив, что одного «спасибо» за все мое нежданное счастье Шабаеву будет мало, я опрометью бросился назад. Высунув голову из-за двери, выпалил «спасибо, Николай Герасимович». И добавив еще одну благодарность вздрогнувшему от неожиданности Шабаеву, стремглав бросился в палату.

В тот вечер я уснул раньше обычного, что нередко бывает с детьми от переизбытка чувств. Утром, второпях запихнув в себя завтрак, вприпрыжку кинулся к дверям оперблока, словно меня там уже ждал Герасимов и кто-нибудь из первых лиц государства. Пару часов промаявшись томительным ожиданием, все-таки дождался каталку с больным, увидев которую обмер от предвкушения. Но сестры, везущие ее, даже не взглянули на меня. Когда появился Шабаев, моя надежда воспряла с новой силой.

– Николай Герасимович, уже идти? – спросил я дрожащим голосом.

– Куда? – удивился тот, не сбавляя шага.

– На операцию, – понуро сказал я, понимая, что сегодня в оперблок я не попаду.

– Потом, потом, – отмахнулся хирург.

И скрылся за неприступными дверями.

Я, конечно, расстроился, но веры в благополучный исход не потерял. «Это потому, что я кашлял и обманывал его. Вот он и обиделся». Неприкаянно пошатавшись по отделению, ближе к вечеру вновь атаковал Герасимыча.

– Николай Гераси… – начал было я.

– Возьму я тебя, возьму, – опередил меня врач.

– А когда?

Но Шабаев не ответил, скрывшись в своем кабинете. С этого момента вечер превратился для меня в ожидание завтрашнего дня.

На следующий день ситуация повторилась почти в точности, обронив в меня семя тяжелого сомнения. Я даже чуток всплакнул, но увидев невесту Галю, взял себя в руки. И снова стал ждать утра. Новый день не отличался от предыдущего. Шабаев отмахивался от меня, и никто, кроме него, не знал, что вопрос о моем присутствии в операционной был уже решен самым положительным образом. Сомнение мое грозилось превратиться в отчаяние. Но я все никак не желал верить, что не увижу то, что внутри людей. Сидя на своей кровати, обхватив голову руками, думал, что мне делать. Когда вечером пришла мама, старался выглядеть веселым. Когда она ушла, вновь погрузился в раздумья. И лишь когда стали слипаться глаза, принял решение. Оно было смелым, рискованным и единственно возможным. День выписки стремительно надвигался на меня с тех пор, как я перестал кашлять, чтобы не навлечь на себя гнев Шабаева. Медлить больше было нельзя.

Поутру я уже поджидал заведующего у входа в отделение.

– Николай Герасимович, – смиренно начал я елейным голосом. И так же смиренно добавил: – Нехорошо обманывать.

– Доброе утро, юноша, – ответил доктор, остановившись. – Что случилось?

– Вы сказали, что возьмете меня на операцию. И не берете, – пояснил, опустив глаза. – Обманываете, – обвиняюще взглянул я на него исподлобья.

– Ах ты, ангел бесстыжий, – усмехнулся Шабаев. – Ладно, пойдем со мной, не отставай только.

Не чувствуя под собой ног, я бросился за ним, стараясь не обгонять. Предчувствие одного из самых значимых и необычных моментов жизни кипело во мне, заставляя тихонько дрыгать ногами. До операции было еще далеко, но я уже понимал, что мне дадут маску, колпак и халат, какие носят настоящие врачи. При этом я знал слово «скальпель» и почти ничем не отличался от настоящего хирурга. Разве что ростом.

Не успел я толком посмаковать скорое появление хирургических атрибутов, как на меня сменилось новое открытие. Я вдруг явственно понял, что скорее всего являюсь единственным четырехлетним жителем Земли, который будет присутствовать на операции наравне с докторами, а не лежа на хирургическом столе. Единственным! Осознать это было непросто. Все мои жизненные ориентиры пошатнулись. Незыблемыми оставались лишь родители да квартира на Карла Либкнехта.

Следующий час, а может, и больше, я провел в кабинете Шабаева, всеми силами стараясь скрыть небывалое волнение. Оно то разливалось внутри холодной волной, заставляя замирать каждой клеткой детского тельца, то кололо раскаленным жалом, отчего я вскакивал с дивана, переминаясь с ноги на ногу. Время тянулось неимоверно медленно, закручивая пружину ожидания того величественного момента, когда я, вместе с настоящим хирургом, смогу заглянуть в глубь человеческого естества.

Николай Герасимович то входил, то выходил из кабинета, возвращаясь с другими врачами, отрывисто говорил по телефону, углублялся в больничную историю болезни… И совершенно не обращал на меня внимания. Наконец-то, дважды крутанув диск аппарата, сказал: «Пусть Маринка зайдет».

Вскоре появилась Марина, толстая медсестра, при встрече называвшая меня «пупсиком».

– Мариша, одень-ка ангела нашего, он у нас в операционную пойдет, – между делом сказал ей Шабаев, просматривая рентгеновские снимки.

– Николай Герасимович? – удивленно вскинула она брови.

– Ну, найдите там ему чего-нибудь… Может, врачом будет.

– Ладно, – растерянно согласилась сестра. – Пойдем, пупсик.

Взяв в пухлую теплую ладонь мою влажную от волнения руку, она повела меня к оперблоку, перед закрытыми дверями которого я провел столько часов. Теперь же они растворились передо мной, пропуская в запретное для посторонних царство, где Николай Герасимович Шабаев дарил жизни своими большими уверенными руками. Я увидел санитарный отсек, с раковинами, стопками алюминиевых биксов и тележками с инструментами, накрытыми материей, рыжей от частой стерилизации. Усадив меня на крутящуюся табуретку, она велела мне ждать. Вцепившись непослушными пальцами в края круглого сиденья, впился взглядом в створку следующей двери, за которой меня ждал стерильный мир операционной. Сердце мое колотилось все сильнее и сильнее, но страха я не чувствовал. Лишь запредельный восторг и чувство гордости за свою победу…

Помню, как мимо меня проходили врачи и сестры. Некоторые из них замечали ребенка, бросая изумленный взгляд. Не дожидаясь их вопросов, я, твердо проговаривая слова, сразу сообщал, что «мне Николай Герасимович разрешил». «Тогда ладно, коллега», – ответил один из них, усмехнувшись. Из операционной доносился гул голосов, накрытый гудением аппаратуры, а потом появилась и каталка с больным, которую везла одна из сестер. Когда она скрылась в операционной, я забеспокоился. По всему было понятно, что операция вот-вот начнется. И, судя по всему, без меня. Но опасения мои были напрасны. Через несколько минут ко мне подошла Марина.

– Ну, пупсик, давай-ка, снимай свою пижаму и носки снимай, – улыбнулась она, поставив на стол стальной бикс. Вскочив, я пулей разделся, оставшись в одних трусах. Вынув из блестящего цилиндра стерильный халат, сестра ловко закутала меня в него, обмотав завязки вокруг туловища. Фактически она завернула меня в халат, словно в смирительную рубашку, тоже сделав и с бахилами. Потом закрыла мне лицо марлевой маской, крепко завязав тесемки, и водрузила на голову колпак, возвышавшийся над моей головой и сползавший на глаза. Серьезно оглядев меня, вдруг хохотнула и закрепила головной убор, сильно стянув тесемки.

– Не страшно тебе? – весело спросила она сквозь маску.

– Нет! – выпалил я. И на всякий случай добавил: – Мне Николай Герасимович разрешил.

– Да знаю, знаю, – кивнула Марина.

Взяв меня на руки, чтоб не упал, запутавшись в полах халата, тянущихся за мной, словно мантия, она двинулась в секционную, толкнув плечом разошедшиеся перед нами двери. Шумно сглотнув, я затаил дыхание.

Белоснежный кафельный зал с двумя операционными столами показался мне огромным. Я вцепился взглядом в тот, вокруг которого стояла операционная бригада во главе с Шабаевым. Опустив меня в нескольких метрах от него, Марина шепотом сказала:

– Вот, пупсик. Это у нас тут идет операция на сердце. Сердце у дяди больное, а мы его сейчас полечим.

– А дядя спит? Наркоз? – срывающимся от восторгам голосом спросил я.

– Да, правильно. Ведь все знает… – ответила она, вновь подхватив меня на руки. Обойдя операционный стол справа, она показала мне дыхательный аппарат, трубка которого торчала изо рта пациента. Рядом с ним стоял анестезиолог, равнодушно поглядывающий на большие синие баллоны.

– И ты здесь! Сын полка… – произнес он, почесав нос сквозь маску.

– Вы наркоз делаете? – прошептал я.

– Ага, делаю. Даю то есть. Правильно говорить «даю наркоз», – серьезно ответил он, то и дело поглядывая на кардиомонитор.

Подержав меня немного на руках, Марина вновь отнесла меня на исходную позицию, опустив на пол. С высоты моего роста само операционное поле я не видел, жадно вглядываясь в работу Шабаева, которому ассистировала высокая сестра, подавая тому блестящие хищные инструменты в ответ на загадочные непонятные слова, которые тот говорил ей. Не чувствуя времени, я, словно заговоренный, ловил каждое движение хирурга. И вдруг красная струя с силой выстрелила из раны, залив халат и маску Николая Герасимовича. Его команды зазвучали быстрее, сноровисто замелькали инструменты. Через некоторое время это повторилось снова, будто говоря мне «человека уже разрезали, всем им видно, что у него внутри, а тебе нет». А ведь мне обязательно нужно было посмотреть, во что бы то ни стало…

Оглянувшись, Марины в операционной я не увидел. Она бы вполне могла поднять меня, поднеся поближе к столу, раз уж я здесь. Минуты шли, а медсестра все никак не появлялась. Тогда я вдруг понял, что, войдя в операционную, она запросто может подхватить меня на руки и отнести обратно, справедливо решив, что ребенок уже и так достаточно видел.

Эта догадка настолько испугала меня, что я решил немедленно действовать. Подобрав халат, осторожно двинулся к анестезиологу, который показался мне самым высоким из всех. И если бы он только согласился поднять меня на руки, то я бы точно смог все увидеть. Подойдя к врачу, задрал голову, с надеждой глядя на него. Но он будто не видел меня, погруженный в данные кардиомонитора. Сосчитав до трех, я набрался смелости и дотронулся до него.

– Что такое? – негромко сказал он, глянув на меня снизу вверх.

– Дяденька, – зашипел я, – поднимите меня посмотреть, пожалуйста. Только на секундочку, и все.

– Посмотреть? – немного нерешительно переспросил он, присаживаясь ко мне на корточки.

– Мне Николай Герасимович разрешил, – прошептал я заветный пароль.

– Ладно, давай, – согласился врач. И я рывком взмыл вверх, зажатый в его сильных руках.

В следующее мгновение у меня перехватило дыхание. Или просто забыл, что надо дышать… Передо мною была операционная рана. Открытая грудная клетка, застеленная окровавленной материей, зияла темно-красным комком сердца, опутанного тонкой сеткой сизых сосудов. В ярком свете лампы я видел его так отчетливо, что казалось – оно совсем рядом. Куда ближе, чем нутро всех игрушек, сломанных за недолгие годы моей сознательной жизни. Изо всех сил вытянув шею, я жадно всматривался в него, позабыв обо всем на свете. Белый кафель операционного зала, фигуры врачей, крепкие руки анестезиолога, звуки, запахи и даже собственное тело, зависшее над столом, – все растаяло в тот момент, перестав существовать. В моей вселенной, возникшей четыре года назад, были лишь я и чье-то сердце, встречи с которым я так отчаянно ждал. Мы смотрели друг на друга в упор.

Ни страх, ни отвращение, ни любопытство, ни восторг не касались меня в те долгие секунды. Я был на вершине познания. Все остальное было внизу.

Когда я вновь оказался на кафельном полу, открытая грудная клетка незнакомого мужчины все еще стояла перед моим взором. Уставившись в белое полотно халата анестезиолога, я ясно видел ее. И не мог отвести взгляда, боясь, что потеряю ее из виду.

Как вышел из операционной – не помню. Очнулся уже тогда, когда Марина раздевала меня в санитарном блоке. На память об этом дне она подарила мне марлевую хирургическую маску. Ее тесемки торчали из маленького кармашка детской пижамы. Медсестра вела меня в палату, а я все оборачивался на белые двери, за которыми нашел ту вершину, навсегда оставшуюся со мной.

– Ну что, понравилось тебе на операции? – спрашивала Марина.

– Да, – все еще шепотом отвечал я, украдкой щупая свое сердце, быстрее обычного колотившееся под пижамой.

«У всех такое же… у мамы, у папы… у всех, – думал я, сидя на кровати и рассеянно глядя перед собой. – Я знаю, что внутри у всех людей».

…Вечером ко мне пришла мама. Взглянув на меня, испуганно бросилась к своему сынишке. На щеках у него пылал алый адреналиновый румянец, а синие глазищи, казалось, были в пол-лица.

– Сыночек, ты как себя чувствуешь? Температура, что ли? – беспокойно спрашивала она, трогая губами мой лоб.

– Я хорошо себя чувствую, – честно отвечал ей ребенок, не спеша делиться произошедшим.

Маме все рассказали тетушки, лежавшие со мною в палате. И хотя все они были обязаны Шабаеву жизнью и боготворили его как гениального хирурга, одна из них неожиданно сказала:

– Знаете, Наденька… А наш Николай Герасимович-то дураком оказался. Ведь кто бы мог подумать…

– В смысле? Что вы имеете в виду? – спросила матушка, чуя неладное.

– Он же нашего Темочку на операцию сводил посмотреть.

– Как это… на операцию… – бессильно опустилась она на кровать, нервно приглаживая волосы.

– Мамочка, это я его уговорил, – пытался я защищать своего благодетеля. – И мне совсем не страшно было. Нисколечко!

…Спустя несколько дней меня выписали. Попав домой, первым делом прооперировал всех своих плюшевых зверей. Под бдительным маминым руководством сделал им аккуратные разрезы в области сердца, после чего, сосредоточенно пыхтя, ковырялся в вате, заставляя матушку подавать мне вилки и фломастеры, бывшие отныне моими хирургическими инструментами. А после того, как мама старательно зашивала рану, бережно мазал шов зеленкой. Надо ли говорить, что во время этих домашних операций на лице у меня была та самая марлевая маска, а перед глазами – настоящее сердце. То самое, которое есть внутри у каждого.

Некоторое время спустя, в один из субботних дней, в гости к родителям пришли их коллеги, журналисты из местной партийной газеты. Как и было заведено, они дружно обступили меня, а одна из маминых подруг начала хорошо знакомый опрос.

– Привет, Темочка! – елейно тянула она, гладя меня по голове.

– Здравствуйте, – с достоинством отвечал я.

– А сколько тебе лет?

– Четыре.

– Какой молодец! – восторгалась она так, будто дожить до такого возраста было большой заслугой. – А кем ты станешь, когда вырастешь большой.

– Па-то-ло-го-ана-томом, – четко ответил я, стараясь не ошибиться. Тетка ойкнула, отпрянув. По скоплению гостей пробежал недоуменный шелест. – Потому, что они самые лучшие врачи, – пояснил я. И гордый произведенным впечатлением, удалился в детскую. Точнее, в послеоперационную палату, где выздоравливали плюшевые пациенты.

Патологоанатомом я не стал. Но… Шестнадцать лет спустя все же поднимался в лифте в терапевтическое отделение четвертой клиники, в компании с каталкой и журналом регистрации трупов. Кстати, моим личным лечащим врачом в те дни действительно был патанатом, заведующий нашим отделением Виктор Михайлович Ситкин. Если случалось мне чуток приболеть, обращался за советом только к нему. И на собственном опыте убедился в правоте слов Шабаева. Лучшие эскулапы – именно они, патологоанатомы.

Выкатив «кроватофалк» из лифта, остановившегося на десятом этаже центрального корпуса, я подошел к закрытым дверям отделения. Нажал на мягкую кнопку звонка, который отозвался из глубины отделения тихим урчащим переливом. Торопливо зашаркали приближающиеся шаги, дважды щелкнул замок.

– Привет, – буркнул я, пряча расширенные зрачки глаз от веснушчатой медсестры, походившей на подростка.

– Ой, здрасьте, – ответила она, торопливо открывая двери настежь. – Последняя палата, по левой стороне.

Молча кивнув, протянул ей журнал, сказав «заполняйте пока», и двинул псевдокровать вперед. Зарулив в указанную палату, взглянул на очередного постояльца. Высушенный «тяжелой и продолжительной болезнью» старик полусидел в кровати, уронив крупную голову на грудь. На тумбочке рядом с ним стояла кружка с остатками чая, рядом с которой лежали несколько конфет в ярких праздничных обертках. Одна из них была развернута и чуть надкушена. На мгновение застыв, я смотрел на него, будто ждал, что он вернется к недоеденному лакомству. Казалось, что если подожду всего пару секунд – так и случится. Но нет… Дежурный врач уже констатировал смерть, диагноз был окончательным и обжалованию не подлежал. Откинув фальшивый уютный верх, обнаживший под собой холодное металлическое полотно, я упер каталку в кровать, и двумя отработанными движениями перетащил нового постояльца в лодку, которая понесет его в последний путь по глади Стикса.

– Все, пока, – равнодушно сказал я сестре, забирая журнал и выезжая из дверей отделения к лифту.

– А страшно там работать? – вдруг спросила она.

– У вас страшнее.

– Это почему?

– У нас-то не умирают.

– А, ну да, – спохватилась сестра, закрывая за мной дверь.

…Спустившись в подвал, Стикса я в нем не обнаружил. Лишь коридор, хоть и весьма причудливый. Подергивая бетонными стенами, он исторгал из себя торжественную симфонию. Правда, оркестр, взявшийся за эту партитуру, то и дело пытался сорваться в разухабистую плясовую, наплевав на скорбный момент.

Добравшись до родных стен патанатомии, почувствовал себя совершенно обессиленным, словно Большая неделя подходила к концу. Проклятая кислота забирала у меня силы, растягивая минуты в часы, полные мыслей и переживаний. Выход у меня был только один – немедленно нейтрализовать отраву.

– Ударим здоровым алкоголизмом по хилой наркомании, – пробормотал я, определив бывшего пациента терапии в холодильник. Зайдя в «двенашку», открыл бар, выудив из его недр бутылку «Столичной». На рюмки размениваться не стал, достав обычную чайную кружку. Налив грамм 150 огненной воды, подумав, добавил еще немного. Недолго смотрел на нее в нерешительности, после чего закрыл глаза и сделал большой глоток. Он оказался неожиданно легким, будто в кружке была вода. Удивленно понюхав жидкость, убедился, что нет – водка. И быстро допил, закусив подвядшим яблоком, найденным в холодильнике.

Спустя полчаса хрупкая магия ЛСД осыпалась куда-то вниз, уступив место усталой сонливости. Постелив на диване, я плюхнулся в его объятия, включив телик. Выпуск криминальных новостей наполнил «двенашку» омерзительными новостями. Люди воровали и стреляли друг в друга, как будто у них в запасе было еще несколько жизней.

– Да что ж вы все такие злые-то? – спросил я у телевизора, тихонько прикрыв глаза. И стал просить у высших сил хотя бы несколько часов спокойного сна. Просить всю ночь было бессмысленно. Я точно знал, что мертвецы еще не раз разбудят с помощью живых, которые станут звонить в телефоны и входные двери. Но пару часов… Их я очень хотел.

«Только бы звонки услышать… Только бы услышать», – мысленно заклинал я себя, проваливаясь в пелену сна. Сквозь закрытые веки видел чье-то алеющее сердце. Чье именно – я не знал.

Ведь оно есть у каждого…

Сутки вторые

Вторник, 6 июня

Вторник пинком разбудил меня, полоснув яркими летними лучами и задорным птичьим щебетом. Спросонья неразборчиво выругавшись, рывком вскочил с дивана, быстро натянул штаны и двинулся в комнату с журналами. Перелистав разлинованные страницы «Журнала регистрации трупов», что походил на миниатюрную копию кладбища, я испуганно захлопнул его. И двинулся в холодильник. Осмотрев секции, беспомощно постоял рядом с ними, чтобы спустя минуту вернуться в «двенашку», к исходному дивану.

Пришло время признать сухой очевидный факт. С тех пор, как я заснул на диване в «двенашке», в отделение не поступило ни одного трупа. Почему? Есть два варианта – теоретически допустимый и вероятный.

В теории существует возможность того, что за все то время, что я спал, перевозки в патанатомии не было. Хотя на практике это невозможно. С тех пор, как морг одной из районных больниц закрылся на ремонт, объем работы у нас значительно увеличился. Как минимум пять-шесть визитов за ночь были гарантированы.

Вероятный вариант прост – я попросту сладко спал в «двенашке». А в это время бригады трупоперевозки безрезультатно звонили в дверь. И если это действительно так…

Тогда прошлой ночью был исполнен классический балет вокруг закрытой мертвецкой. Дают его нечасто, я лишь однажды был свидетелем. Либретто ниже.

Итак, первый акт. Бригада перевозки, уставшая жать на затертую кнопку звонка, едет к центральной проходной, чтобы оттуда звонить дежурному терапевту. Спросив его, какого хрена закрыт морг, возвращаются к надежно закрытым дверям патанатомического отделения. Дежурный врач тоже направляется в морг, но через подвал. И тоже встречает запертые двери. Он настойчиво трезвонит, слушая монотонную трель фальшивого механического соловья.

Звонки ментам, стук в окна – следующее действие этого административно-технического балета. Итак, все тщетно – морг будто вымер. Значит, пришло время появиться техническому дежурному.

Неспешно добравшись с другого конца обширной территории госпиталя, он важно достанет из кармана дубликаты ключей. Казалось бы, финал. Ан нет! Уверенные в том, что теперь попадут в морг, технарь и терапевт находят машину перевозки, что притаилась за углом прачечной. Находят, хоть и не без труда, и начальственным тоном выговаривают водителю и санитару за незаметную парковку. А те в ответ вежливо посылают их забористым матом.

Когда они все вместе возвращаются к приемным воротам во внутреннем дворе, то уже звенит третий звонок, а зал почти полон. Впереди второй акт, в самом начале которого все действующие лица обнаруживают, что в замках повернуты ключи – попасть внутрь не удастся. Технический дежурный посрамлен дежурным терапевтом, водителем и санитаром перевозки.

На сцене появляются эпизодические персонажи – скучающие менты. Они деловито проясняют обстановку, хотя и не собираются участвовать в развитии сюжета. Им просто очень интересно, но вскоре они удаляются. Терапевт и технарь решают позвать на помощь мифические силы, а именно – дежурного слесаря. Персонаж известный, воспетый ЖЭКами, однако встречается редко, потому что всегда на вызове. Дежурные терапевт и технарь не теряют надежды и отправляются на поиски слесаря. Водитель и санитар перевозки ворчливо, но беззлобно матерят их вслед.

Дело близится к финальному занавесу, остался только третий акт. Дежурные находят слесаря и ответственно сопровождают его к месту предполагаемой развязки. На полпути троих героев подстерегает новая напасть – забыт фонарик. Все возвращаются за ним и – снова в путь.

Те же и слесарь вновь появляются у дверей морга. Слесарь колдует над замком, за ним пристально наблюдают дежурные. Замыкает композицию бригада перевозки, матеря дежурных вполголоса, чтоб не мешать работать слесарю. Развязка уж близка, и публика на взводе. Все ждут финальный танец слесаря. Он наконец-то важно сообщает всем, что дверь надо демонтировать, а это только утром, ведь требуется разрешение.

Заключительная сцена. Дежурные и слесарь матерят друг друга. Над ними ржет бригада перевозки. На заднем плане топчется кордебалет из любопытных ментов. Бригада перевозки покидает сцену. Цветы, поклоны, крики «автора».

Утром на сцене появляется главный герой сего действа – ночной санитар, который спал, уехал по неотложным делам или крутил роман с молоденькой хорошенькой сестричкой в главном корпусе. Все, кто способен материться, матерят его, но руки не поднимают. Занавес.

Признаюсь, я был абсолютно уверен, что именно такой сценарий и разыгрался прошедшей ночью. Он сулил мне мрачные перспективы, на переднем плане которых отчетливо виднелось позорное увольнение. А уж потом из него вырастали угрызения совести, безденежье, поиски работы… Тяжелая тоска, питавшаяся злобой на самого себя, плотно прижала мое сознание, не давая вздохнуть. Живописные картины, изобилующие унизительными подробностями, поплыли перед глазами, словно вырастая друг из друга. Склизкое предчувствие позора застилало воспоминания о Стиксе. «Может, соврать что-нибудь этакое… А что?» – беспомощно подумал я. И стало еще противнее.

Не вникая в детали, почти рефлекторно вымыл полы, тихо бубня проклятия в свой адрес, иногда громко отрывисто ругаясь. Зачем-то снова дошел до «Журнала регистрации трупов», тщательно перелистал, надеясь найти несуществующие записи. Присев на край стола, обхватил голову руками, стараясь отыскать хоть слабый лучик надежды на благополучный исход.

«А вдруг… вдруг и впрямь не было никого?! Случилось такое чудо – и все тут», – уговаривал я себя и ситуацию. Но упрямый жестокий внутренний голос твердил, что это совершенно невозможно. – «Да, на моей памяти не было такого. Может, было раньше? Вполне возможно. Возможно! – вяло возражал я ему. И сам себе не верил. – Но почему тогда все так тихо? И дежурный терапевт не звонит… Да он просто занят – строчит докладную записку главному врачу. Приговор мне пишет, одним словом», – продолжался внутренний диалог.

Очнувшись от дверного звонка, я вздрогнул. По дороге ко входу решил, что не стану ничего рассказывать пришедшим коллегам и поживу еще чуток без этого позора.

Открыв отделение, увидел заспанного Плохиша, от которого терпко разило только что выкуренной сигаретой.

– Здорово, трудяга, – слегка невнятно произнес он. Проходя в отделение, внимательно глянул на меня и спросил: – Ты чего это?

– Привет, Борь. В смысле? – ответил я, стараясь казаться невозмутимым.

– На тебе лица нет. Вернее, есть, но странное оно какое-то. Случилось чего, что ли?

– Не, все в порядке. Просто что-то не очень хорошо себя чувствую.

– А-а-а, понятно. Ну, очень хорошо и не надо. Просто хорошо – вполне достаточно, – ответил Плохотнюк, недоверчиво всматриваясь в меня.

«Вот стыдоба-то! – сокрушенно прозвучало в голове, когда напарник пошел переодеваться. – С минуты на минуту начнется», – мрачно подумал я и украдкой тихонько вздохнул.

– Ну, чего к нам ночью приехало? – поинтересовался Боря, натягивая хирургическую пижаму.

Я ждал этого вопроса. Сглотнув, приглушенно ответил:

– Да вечером только двое. И один из клиники. А вот ночью – ничего.

– Как это – ничего? – недоверчиво уточнил Плохиш.

– Так это! – чуть раздраженно буркнул я.

– Что, из города за всю ночь не было никого?

– Я же сказал – тишина полная. Трое только, вечером.

– Ни-и хре-е-на себе! – удивленно и радостно протянул Плохотнюк, театрально всплеснув руками. – Просто фантастика какая-то…

– Да почему фантастика? – фальшиво парировал я, хотя был полностью с ним согласен.

– Не помню такого, Тёмыч, ей-богу. Ну, что ж… А ты, часом, никуда не отлучался?

– Нет, на месте был, – честно ответил я, облизав пересохшие от волнения губы и спрятав глаза.

– Прям очевидное невероятное какое-то, – восхищенно произнес Боря. – Войдет в историю отделения. И ты тоже – как очевидец такого чуда.

«Ага, войду… это точно. Как позор коллектива. Вот я дебил! Редкий, просто коллекционный», – мысленно сплюнул я, ненавидя себя за вчерашнее дежурство.

И жизнь патанатомии потекла дальше. Дверь служебного входа принялась лязгать все чаще и чаще, впуская в утробу мертвецкой ее сотрудников – лаборантов и врачей. Все они спешили скорее начать наступивший вторник лишь для того, чтобы скорее его закончить. И все они, особенно врачи, задавали санитарам один и тот же вопрос, который наотмашь бил мне по нервам. «Что там у нас сегодня, а?» – доносилось на разные лады.

Чтобы не слышать этого, отправился в холодильник, изучая список сегодняшних выдач. Он был выстроен на картонке в ровную стопочку аккуратным детским почерком Плохиша: фамилия, время. Смотря на него, я понимал, что вряд ли смогу принять участие в сегодняшних похоронах – буду занят. Краснея, стану писать объяснительную записку, извиняться, неумело оправдываться, притворно недоумевая, как это так произошло. А после долгих унизительных административных процедур начнется процедура моего увольнения. Правда, по собственному желанию, ведь нести сор из избы начальство не станет. «А ведь еще и шефу из-за меня влетит», – думал я, горько качая головой.

Тем временем Боря готовил сектор выдачи к работе, щелкая выключателями, хлопая дверцами шкафов и раскладывая инструмент. Попутно он отвечал на вопросы приходящих врачей. «Да не может быть!», «Что, трое всего? А город как же?» – доносились обрывки удивленных возгласов. «А вдруг – может, может быть!» – вполголоса бубнил я, словно споря с ними.

Услышав отголосок бархатистого баритона заведующего Ситкина, тяжело вздохнул. «Вот сейчас и начнется весь этот кошмар. Какой же я идиот!» Заведующий появился в дверях помещения с холодильником, глядя на меня с недоуменным прищуром.

– Привет, Виктор Михалыч, – нарочито бодро поприветствовал я шефа.

– И тебе привет, Артёмий. Неужели всего трое за смену?

– Сам удивляюсь, но факт.

– Я надеюсь, ты горькой не баловался?

– Нет, Виктор Михалыч, что вы…

– И с красавицами местными амуры не крутил? На посту был?

– Конечно, на посту.

– Ну, что ж, ладно… – задумчиво произнес он, поворачиваясь к дверному проему.

«Вот сейчас придет в кабинет, тут-то ему и позвонят», – пронеслось у меня в голове, отчего бросило в липкий потный озноб.

– Тёмыч, там машины первые две пришли, – послышался со стороны коридора требовательный голос напарника.

– Да, сейчас, – отозвался я, с силой приглаживая волосы, будто стараясь соскрести мерзкое предчувствие беды. Я все еще в деле, а потому надо работать. Восемнадцать выдач – достойная нагрузка для последнего рабочего дня. К тому же двенадцать из них были утренними, то есть должны были произойти между 9.15 и 12 часами. Темп похорон предстоял нешуточный.

Выйдя в сектор выдач, готовый к работе, я через силу подмигнул Борьке.

– Пойдем уже, – сказал он, направляясь в траурный зал и кивком приглашая меня за собой.

С глухим лязгом открыв запоры массивных двустворчатых металлических дверей, мы шагнули на крыльцо. Два красных «пазика» с зарешеченными окнами уже ждали нас. Рядом с каждым толпились родственники наших постояльцев, вполголоса переговариваясь между собой. Увидев нас, они разом замерли, вцепившись взглядом в санитаров, словно боясь пропустить старт скорбного действа.

– Здравствуйте, – сухо сказал я. – Прошу подойти заказчиков.

– Заказчики, заказчики, заказчики… пусть подойдут, – подхватила толпа, будто эхо. Спустя пару секунд двое немолодых мужчин поспешно отделились от остальных, направляясь к нам с документами в руках. Водители ритуального транспорта, зная ход процедуры поминутно, вылезли из кабин.

– Гробы в катафалках? – спросил я их.

– В катафалках? – немного растерянно переспросили они, почти хором. – А, да-да, в автобусе, – сообразил один из них. Второй закивал ему в такт.

– Заносите гробы вот в эту дверь, – показал я на служебный вход. – Как фамилия?

– Моя? – взволнованно переспросил один из них.

– Нет, покойного.

– Ан-никеева, – ответил он, запнувшись.

– Зарицын, – скорбно произнес другой.

Толпа у автобусов всколыхнулась, придя в движение. Но водители успокоили их, деловито и ловко открыв квадратные люки, расположенные над задними бамперами их «пазиков». Аккуратно вынув деревянные одежды Аникеевой и Зарицына, обитые красно-черной материей, они с помощью пары родственников понесли их к служебному входу, дверь которого уже открывал Плохотнюк.

– Аникеева – в 9.20. Зарицын – в 9.40, – обратился я к заказчикам. – Мы вызовем сначала только вас, оформим документы. Потом пригласим остальных.

Мужчины понимающе закивали. В толпе послышались негромкие женские всхлипы – несмелые прелюдии рыданий, что спустя несколько минут будут витать над гробом, отражаясь от гулких мраморных стен траурного зала.

– Так, ты готовь Аникееву. Я – Зарицына, – сказал я Борьке, когда двери в отделение были закрыты, пряча таинство ритуальных манипуляций от посторонних глаз.

Но ты, читатель, остаешься с нами, а потому от тебя ничего не утаится. Вместе с тобой мы отправим в последний путь Аникееву и Зарицына, которые дожидаются своего часа в гудящей коробке патанатомического холодильника. Как знать, может, и тебе по старому русскому обычаю спишут несколько грехов. Даже если ты, всего лишь навсего, наблюдатель.

Итак, первые сегодняшние похороны начинаются, когда Боря говорит «ага», соглашаясь со мной, и энергичным упругим шагом отправляется к холодильнику за постояльцами, которые скоро покинут эти стены. Я же, изо всех сил стараясь не думать о предстоящем увольнении, готовлю гробы к работе.

Гроб гражданки Аникеевой, чей последний выход в свет начнется в 9.20, ставлю на первый подкат, стоящий наготове в зоне выдачи. Ящик небольшой, легкий. Он обит красным и черным химическим шелком. Так же отделана и крышка с медным распятием сверху. Внутри имеется шелковая обивка, что вместе со встроенной подушкой, набитой опилками, называется «постелью».

Лишь только поставив его на подкат, представляющий из себя невысокую прямоугольную коробку на деликатных бесшумных резиновых колесах, я сразу же делаю нечто такое, что приведет тебя, читатель, в замешательство. А именно – аккуратным быстрым движением руки отрываю нижний край подушки, прибитый стальными скобками к днищу гроба. В большинстве случаев приходится так поступать, ведь опилок в подушке мало, отчего она полупустая. И если голова гражданки Аникеевой ляжет на нее, то непременно порвет своей тяжестью вбитую в гроб подушку. А потому я привычными движениями быстро набиваю подушку скомканными газетами, страницы которых пестрят крикливыми рекламными объявлениями для живых, но сейчас будут полезнее для мертвой Аникеевой. Все, подушка готова. Осталась лишь самая малость – два прозрачных полиэтиленовых пакета. Внутри них ритуальные принадлежности и то, что родственники пожелали отправить с покойницей в последний путь – иконки, венчик с молитвами, церковные свечи. И записка с фамилией. Вынимая из пакета содержимое, кладу его на подкат.

То же самое я делаю и с гробом Зарицына, родня которого примет скорбную эстафету в 9.40. Этот ящик куда скромнее – обит дешевым ситцем и выложен изнутри простой грубой материей. Я ставлю его на подкат, который прячется в кладовой. Ее открытые двери расположены прямо напротив зоны выдачи. Когда станут оплакивать Аникееву и место освободится, надо будет только продвинуть его на три-четыре метра вперед, словно на конвейере.

Манипуляции с гробами заняли у меня буквально меньше минуты. Я выполнял их почти автоматически, не думая над намертво заученной последовательностью действий. К тому же думать было о чем. «Что ж так долго Ситкин меня не вызывает, а? Ведь ему уже должны вовсю звонить. А вдруг пронесет? Вдруг?» – неслись в голове кругами одни и те же мысли, будто заклинание.

Их истеричный галоп прервал Плохотнюк, появившийся из холодильника в раскрытых дверях зоны выдачи. Хотя правильнее будет сказать, что сначала появился подъемник с гражданкой Аникеевой, лежащей на поддоне из нержавеющей стали. А уж следом показался и Боря, толкающий его перед собой. Повинуясь его точным движениям, подъемник заезжает в свободную половину комнаты по единственно верной, четко выверенной траектории, занимая свое место. Спустя полминуты Плохиш привозит на втором подъемнике Зарицына, размещая его впритык к Аникеевой.

Теперь они лежат рядом. Ритуальный комбинат свел этих людей, незнакомых раньше. Смерть представила их, бесцеремонно столкнув отжившие оболочки в тесноте мертвецкой. Аникеева, худая бабулька с копной чуть желтоватых седых волос, с мелкими острыми чертами лица, обтянутыми серой умершей кожей. Она одета в строгое черное шерстяное платье с белыми кружевными манжетами, из которых торчат скрюченные пальцы, изуродованные артритом. На ногах – грубые плотные коричневые колготки, не гармонирующие с ее обликом. Впрочем, они не испортят последней встречи с родней, ведь их не будет видно под ритуальным покрывалом.

Зарицын – крупный мужчина, чуть младше шестидесяти, с массивным телосложением и одутловатым, бледно-розовым лицом. Когда его привезли к нам, оно был лилово-синего цвета. Но маска со специальным раствором сделала свое дело, изменив цвет кожи. Седые волосы с залысинами на лбу и длинная густая щетина с рыжеватым оттенком. На нем темно-серый костюм и белая рубашка – ношеная, хоть и тщательно постиранная. Шею обхватывает тонкий черный галстук с маленьким куцым узлом, из тех, что не повязываются, а крепятся на резинке. Широкие серые ладони с короткими массивными пальцами безжизненно торчат из рукавов пиджака. Белизна манжетов подчеркивает их восковой цвет.

В ногах у обоих лежат полиэтиленовые пакеты. В них носовые платки, расчески, одеколон. И – самое главное. Небольшие одинаковые бумажки, на которых внятными печатными буквами записано, какие именно услуги заказали родственники. У Аникеевой: «деф.», «грим», «рит», «одек вн». Взглянув на записку, Боря поймет, что он должен: устранить посмертные дефекты лица; наложить грим, скрыв мертвенный цвет кожи; обеспечить ритуальное оформление гроба и подушить покойницу именно тем парфюмом, который лежит в пакете. У нас же с гражданином Зарицыным следующие задачи: «деф.», «брит все», «грим», «рит». А это значит: посмертные дефекты, бритье всего лица (нередко бороду и усы просят оставить), гримировка и ритуальное оформление. А вот одеколон для усопшего я могу выбрать сам. Благо за годы работы в отделении накопилась внушительная коллекция ароматов на любой вкус. Одна из полок шкафа, стоящего в зоне выдачи, под завязку забита самыми разными флаконами.

Не теряя драгоценного времени, поделенного между восемнадцатью автобусами, полными горя, мы с Борей принялись за работу.

Начали с того, что отрегулировали высоту подъемников так, чтобы можно было работать с прямой спиной. (Если этого не сделать, то 18 выдач гарантируют нам ноющие боли в пояснице, отдающиеся вдоль всего позвоночника.) Затем тщательно протерли лица и руки покойников куском вафельного полотенца, смоченного в слабом спиртовом растворе. После чего Плохотнюк осторожно расчесал Аникеевой волосы, а я принялся за бритье.

Боря закончил работу на подъемнике. Все остальные манипуляции он будет производить лишь после того, как бабушка окажется в гробу.

Я же осторожно работаю старомодной разборной бритвой «Нева», в которую вставил новое острое лезвие. Плавные, ровные и короткие движения станком обнажают розовые щеки, подбородок и шею Зарицына. Этот самый ответственный этап подготовки я закончил довольно быстро, не оставив ни единого пореза. А ведь ни разу в жизни не брил никого из живых – кроме себя, разумеется. Но спустя несколько лет регулярных тренировок из меня получился неплохой посмертный цирюльник.

Пока я занимался бритьем, Плохиш расстелил на подушке гроба наволочку, а поверх нее – сложенный треугольником платок. Подкатив подъемник с телом вплотную к гробу, опустил его вровень с ящиком. Зайдя со стороны гроба, наклонился и взял покойницу особым образом за руку и за ногу. Разгибаясь, плавно потянул на себя сначала ноги, занеся их в гроб, а затем и руку, перемещая весь корпус Аникеевой в последнее пристанище. Выкатив подъемник за порог комнаты, продолжил работу. Взяв тело за подбородок, подтянул его вверх, аккуратно разместив голову в центре подушки. Обул покойницу в белые картонные ритуальные тапочки.

Теперь пришло время «дефектовки». Рот Аникеевой был надежно закрыт, когда она только поступила к нам, а потому Борьке оставалось закрыть лишь глаза, хотя на первый взгляд они казались закрытыми. На самом же деле веки были приставлены друг к другу, как у живого человека. Но если во время похорон гроб тряхнут, или кто-то из родни станет целовать покойницу (что нередко случается)… Вот тогда веки могут разойтись, явив живым страшный пустой взгляд, пророчащий им такой же конец. Чтобы этого не произошло, Боря берет тонкие хирургические щипцы с хищным названием «корнцанг». Пальцем отводит наверх верхнее веко, впивается корнцангом в край нижнего и тянет его вверх, закрывая им глазное яблоко. Несколько секунд держит в таком положении, и, отпустив, тем же корнцангом опускает верхнее веко вниз, накрывая им нижнее. Все, теперь Аникеева не омрачит родне ритуал, ни к месту приоткрыв глаза. Дальше – грим.

Обложив голову трупа белой марлей, чтоб ненароком не запачкать косметикой одежду или постель, Плохиш открывает тюбик с тональным кремом американской компании «Макс фактор». Не знаю уж как там с голливудскими звездами, но на мертвую кожу эта косметика ложилась куда лучше других. Она не раз выручала нас в трудных ситуациях, за что мы звали ее просто Максом, коротко и по-дружески. (К тому же в 1995 году санитары могли только догадываться о существовании специальной косметики для моргов.) Быстрыми постукивающими движениями пальцев Боря наносит грим. Отстранившись, придирчиво смотрит на результат и берет светло-телесную пудру, чтобы с помощью губки нанести ее тонким слоем. Сменив пудру на бледно-розовую, тычет в нее ватной палочкой и обозначает линию губ, чуть касаясь их. Оставшись довольным работой, убирает марлю. Вновь расчесав волосы, ловко складывает платок и, придерживая узел пальцем, скрепляет его булавкой-невидимкой.

Теперь он выполнил всю необходимую работу, осталось ритуальное оформление гроба. Это дело нескольких секунд. Надо положить бумажный венчик с молитвами на лоб, убрав его края под платок. Сложить руки, втиснуть в них платочек, свечку и иконку. Под пятку – кулечек с землей, переданный родственниками. Накрыть тело ритуальным церковным покрывалом, отогнув его красивой складкой так, чтобы оно заканчивалось чуть ниже ключиц.

– Аникееву можно отдавать, – выпалил Плохиш, довольный своей работой.

На настенных электронных часах 9.17, а значит – мы работаем четко в графике. Во всяком случае, пока. Так бы я подумал в любой другой день, но не сегодня. Сегодня 9 часов 17 минут значили для меня куда больше! Цифры эти говорили мне, что с того момента, как Ситкин зашел к себе в кабинет, прошло уже около двадцати с лишним минут. А ведь его, сверкающего колючими возмущенными глазами, до сих пор нет передо мной.

«Тут два варианта, – размышлял я, не сводя взгляда с жидкокристаллических цифр. – Первый – главврач до сих пор песочит шефа по телефону. Или вызвал к себе в кабинет и втаптывает в ковер. Ну, и второй… Никто ему не звонил. А почему? Потому, что ночью в отделение действительно не поступило ни одного трупа, кроме тех, вечерних. Тогда я спасен. Осталось понять, какой вариант реальнее».

Вытерев мокрые от нервов ладони о хирургическую пижаму, я с трудом заставил себя признать, что только время может окончательно расставить все по местам. «Ждать. Еще минут тридцать – сорок. Тогда будет понятно», – решил я. И постарался переключиться на работу.

– Отдавать, говорю, можно! – с деловитым напором повторил Боря, помахав передо мною рукой, как бы призывая очнуться.

– Да? Все сделал? – спросил я его. Я уже давно закончил брить Зарицына, и даже закрыл ему рот, приподняв челюсть с помощью тряпичного тампона. Последнюю пару минут я вполглаза наблюдал за работой Плохотнюка, думая о грозящей мне беде.

– Все. Пойду крышку в зал вынесу и заказчика позову, а ты пока в бокс выкатывай.

– Не, братан, не могу, – спокойно ответил я.

Поняв, что на ровном месте я такого не ляпну, Боря помрачнел.

– Так, а чё такое? – бормотал он себе под нос, приподнимая покрывало и осматривая тело.

– Ты бумажку-то возьми, – посоветовал я ему.

Схватив листок, лежащий на подкате, он так близко поднес его к лицу, будто собирался съесть.

– Блин, да… – досадливо протянул Плохиш и метнулся к черному пластиковому пакету, лежащему на полу, рядом с подкатом. – Забыл просто… – процедил он, как бы извиняясь не то перед Аникеевой, не то перед ее родственниками, не то перед самим собой. Вынув из пакета флакон с туалетной водой, он отогнул покрывало, сбрызнул покойницу и снова бережно накрыл ее.

– Отдавай, – равнодушно сказал я, не отрываясь от часов, которые утверждали, что прошла всего-то минута. Продвинув гроб с телом гражданки Аникеевой вперед в бокс, закрыл его двустворчатую дверь. Несколько секунд постоял, тупо уставившись на Зарицына, глубоко прерывисто вздохнул и строго приказал себе работать.

Когда готовил к выдаче Зарицына, стараясь не смотреть на часы, появился Плохотнюк. Сообщив, что во дворе отделения появились еще три автобуса, вдруг добавил:

– Да Аникеевой-то на парфюм этот уже плевать. Это только родственникам до него дело есть.

И принялся мыть руки, ведь на выдачах мы трудились без перчаток – класть грим в них было практически невозможно.

«Да, Боря, ты абсолютно прав, – беззвучно согласился я, глянув, как он торопливо смывает обильную пену. – И если еще не понял главного, то когда-нибудь, может, и поймешь, как я однажды. Все, что мы делаем здесь, делается не для мертвых, а для живых. Ты, Боренька, лишь частичка древнего ритуала, который затрагивает каждого землянина. Правда, не каждый это понимает, но участвуют-то все. И когда хоронят они, и когда хоронят их. И мы с тобой не исключение, – думал я, направляясь к шкафу с коллекцией ароматов, чтобы выбрать один из них для Зарицына. Вернее, как справедливо заметил Плохотнюк, для его родни. – Есть у нас, правда, одна привилегия. С нашего места этот загадочный процесс куда лучше видно, чем с любого другого. Надо только захотеть увидеть».

По мере того как прибывали автобусы с зашторенными окнами и безнадежной надписью «ритуал», водоворот похоронного процесса закручивался все сильнее и сильнее, стремясь переродиться в девятибалльный цейтнот. Шаповалов, Петров, Синицын, Гейдман, Воронцова, Данидзе, Макарова, Конев… Толпа родственников перед отделением становилась все больше. Она была главным признаком того, что мы с Борей весьма серьезно выбились из графика. Плохотнюк заметно нервничал. Он очень старался успеть, отчего стал совершать много лишних движений, еще больше опаздывая. Но основная ответственность лежала на мне, как на более опытном санитаре.

Проблемы наши начались примерно в 10.15. Ситуацию серьезно осложнили многочисленные родственники Петрова. Столпившись в ритуальном зале перед гробом, они говорили долгие речи. А когда я крайне деликатно поинтересовался, как долго будет продолжаться гражданская панихида… Тогда-то и выяснилось, что все они ждут кого-то очень важного, но тот опаздывает и будет с минуты на минуту. А когда он появился – тоже стал говорить. Автобусы все прибывали и прибывали, а их пассажиры вели себя все агрессивнее. Мы принимали гробы и готовили покойников, но ритуальный зал был занят.

Назревал серьезный скандал. И хотя санитары, по сути, были ни в чем не виноваты, вскоре в наш адрес стали раздаваться угрозы. Оно и понятно. Угрожать двум молодым парням куда проще и спокойнее, чем большому количеству Петровых, среди которых было немало крепких мужиков весьма грозного вида. Да к тому же, будто назло, в 7-й терапии отдал Богу душу какой-то бедолага, и сестры отделения названивали нам каждые пять минут, истерично требуя забрать труп. Дело стало принимать рискованный оборот. Самое время было просить помощи у шефа. Но только я собрался звонить ему, как злополучные Петровы стремительно покинули траурный зал. И мы тут же бросились отдавать Синицына, Гейдман, Воронцову, Данидзе, Макарову, Коневу…

В какой-то момент я вынырнул из нервозного круговорота и бросил взгляд на часы. Циферблат уверял, что возможная беда миновала. Ведь в 11.20 меня так никто и не обвинил в ночном саботаже. Невероятное облегчение затопило санитара Антонова по самую макушку, поднимаясь откуда-то снизу и отупляя.

– Да, все, пронесло. Боже, спасибо Тебе, огромное спасибо! Клянусь, больше не повторится! – тихонько бормотал я себе под нос, рывком вытягивая из холодильника на подъемник холодный поддон с Макаровой. Мрачные перспективы, такие неотвратимые еще пару часов назад, превратились в груду безопасных пустых страхов.

Где-то в другом конце коридора верещал внутренний телефон.

– Тёмыч, нутро! – орал мой напарник, заканчивающий готовить к выдаче Данидзе.

– Да хрен с ним! Забей! Это терапия, не до них сейчас, – отвечал я, на всем ходу лихо вкатывая подъемник в зону выдач.

– А если они шефу позвонят?! – продолжал полемику Боря, который никак не мог справиться с густой щетиной на впалых щеках покойного грузина.

– А если Коневы главврачу позвонят?! А? У них через час кремация в Николо-Архангельском! Давай я доделаю, а ты Макарову готовь. Там без косметики, – говорил я, отбирая у Борьки бритву.

– Через час? Успеют! – уверенно заявлял Плохиш, бросаясь к Макаровой и между делом матеря сестер 7-го терапевтического отделения.

И хотя водоворот уже давно превратился в самый настоящий цейтнот, рвущий нас на части, внутренне я был спокоен. Самое страшное для меня было позади. А ведь утром я круто перенервничал…

…Сильнее я нервничал на работе только однажды, в самом начале своей ритуальной карьеры. Мне не было еще и восемнадцати, когда я временно работал в одном старом потрепанном московском морге, который не первый год собирались закрыть. Надо заметить, работал незаконно, ведь патологоанатомия является вредным производством, и несовершеннолетним закон туда даже носа совать не велит. Позже обязательно расскажу эту историю подробно, сейчас же ограничусь лишь эпизодом.

Персонал моей первой анатомички был немногочисленным. Заведующий отделением, она же единственный врач патологоанатом, она же лаборант. И санитар, то есть я. Квалификация моя в ту пору была не то чтобы низкая. Она практически отсутствовала. Благо объемы были шуточные. С одеванием я справлялся сносно. Однако иногда бывали и вскрытия. А вот вскрывал – как психопат-потрошитель. А после того как перегорел точильный станок и я остался с тупыми ножами и иглами, аутопсии стали напоминать какой-то кровавый обряд. Зашить как следует тоже не получалось. Каждый прокол, который я пытался сделать тупой иглой, давался с огромным трудом, а потому стяжки были слишком широкими.

Такое положение вещей сулило неминуемую беду. И она произошла, вероломно подкравшись ко мне теплым июньским днем.

Очередное мучительное вскрытие, жертвой которого стал крупный широкоплечий мужчина лет пятидесяти от роду, скончался в больнице от обширного инфаркта. В тот же день в отделение пожаловали родственники покойного – две круглые кудрявые тетки, увешанные аляповатым массивным золотом. Сперва они долго разговаривали с заведующей. А потом и со мной, но уже не так обстоятельно. Отдав одежду усопшего, сказали, что похороны завтра, сунули мне немалую сумму «за труды» и распрощались.

На следующий день я пришел в пропахшую потрепанную мертвецкую ни свет ни заря и принялся за работу. Тщательно одев и загримировав с трудом зашитое вчера тело, я оставил его на каталке и принялся ждать родню, которая должна была привезти гроб.

Спустя пару часов к обшарпанному зданию морга подъехали два больших автобуса, до отказа забитых скорбящими. Я вышел к заказчикам за гробом. Теток видно не было. Вместо них ко мне подошли трое квадратных мужиков в малиновых пиджаках, с крайне недружелюбными выражениями на широких лицах, которые росли прямо из плеч. Со вчерашними тетками их роднили только сотни граммов золота. Надменно и брезгливо оглядев меня, словно обнюхав, они очень доходчиво и хамовато объяснили, что все должно быть в лучшем виде. Бить не стали, что было даже немного странно.

Отдав мне гроб, подушку и покрывало, сказали, что у меня 15 минут, после чего они заберут Палыча. Уходя со двора в отделение, я увидел, как из автобуса вылезали еще несколько малиновых пиджаков.

Не скрою, заказчики произвели на меня немалое впечатление. При этом я оставался почти спокойным, ведь все было готово. Оставалось лишь уложить Палыча в гроб, накрыть покрывалом и поскорее избавиться от тревожных визитеров.

Подкатив каталку к ящику, который стоял на деревянном постаменте, покрытом облупившейся красной краской, я стал аккуратно перекладывать тело. Задача была непростой. Нерегулируемая каталка значительно выше уровня ящика, а Палыч – тяжелый габаритный мужчина, вес которого превосходил мой минимум раза в два. Просить о помощи заказчиков было рискованно, а потому я благоразумно решил, что мы с Палычем как-нибудь сами.

Спустя несколько минут рискованных манипуляций, Высшие Силы сжалились то ли надо мною, то ли над Палычем, но усопший все-таки оказался в гробу. Оставалось лишь немного подтянуть покойного. После укладки в ящик задача показалась мне пустяшной. Собрав остаток сил, я взялся за дело.

И вот тогда…

Тогда из секционного шва, где-то чуть ниже гортани, толчком хлынула порция черной сукровицы, стремительно заливая голубую рубашку.

Впервые в жизни я потерял чувство времени, остолбенев и выпав из реальности. Бурое пятно, медленно расползающееся чуть ниже галстучного узла, ослепило меня. Потеряв ориентацию в происходящих событиях, я замер, стоя над телом. А после – разом очнулся. И тут же ясно увидел свое короткое будущее, в финале которого маячило малиновое сукно пиджаков. Ситуация шокировала безвыходностью.

Но не прошло и секунды, как в дело вступил инстинкт выживания. Минуя логические построения, он выдал единственно верный рецепт спасения. Метнувшись к шкафчику, в котором, кроме прочего хлама, валялись старые канцелярские ножницы, я схватил их и одним махом отрезал у Палыча манжет рубашки, которого не было видно из-под длинных рукавов пиджака. Следующим движением с мясом оторвал накладной карман со своего хирургического халата. Сложив материю вдвое, закрыл ею пятно, а сверху пристроил манжет, заправив его под узел галстука.

Маскировка получилась идеальной. Спустя пять минут малиновые пиджаки уже тащили Палыча в катафалк. А я, сидя на постаменте, старался унять нервную дрожь. Ножницы, манжет, оторванный карман – все было в тумане…

Спустя пару месяцев после этого случая одна юная особа, падкая на дешевую романтику, томно спросила:

– Страшно работать в морге?

– Да, очень, – искренне ответил я, не заботясь об имидже.

К середине дня череда похоронных процессий, берущая начало в нашем траурном зале, стала иссякать. Переведя дух, я отправился в 7-ю терапию, толкая перед собой обычную госпитальную кровать на колесах, застеленную одеялом. И через двадцать минут уже вез ее обратно, но отяжелевшую. Между собой мы называли эту каталку «кроватофалком». Лишь немногие в госпитале знали, что прикрытая матрасом и одеялом верхняя часть, застеленная больничным бельем, легко откидывалась в сторону. А под ней – вместительная ниша, в которую можно было что-нибудь спрятать. Драгоценности, картины, грязное белье, контрабанду или мертвеца. Мы прятали мертвецов.

Вернувшись в отделение, оформил жертву терапевтов на временное пребывание в холодильнике. И направился в «двенашку». Плохотнюк возился с последней выдачей, а вскрытий сегодня не было. Больше не надо испуганно ждать позорного увольнения, проклинать себя, метаться между покойниками в зоне выдачи и ругаться с сестрами из терапии.

Плюхнувшись на диван, я почувствовал, как образовавшийся вакуум заполняют размытые воспоминания о вчерашнем вечере. Они толкались, отпихивая друг друга, словно старались попасть в объектив моего разума. Тяжелые воды Стикса плескались передо мною, призывая быть их Хароном, а не обычным затюканным санитаром.

Стряхнув с себя картинки вчерашнего вечера, я вновь погрузился в похоронную рутину, воссоединившись с Плохотнюком. Он уже ждал меня в холодильнике, упаковывая грязную ветошь в тюки. Нам с ним предстояла небывало скромная «одежка». К завтрашним выдачам надо было одеть всего семерых, что мы и сделали играючи.

Обед уже давно миновал, а к вскрытиям мы так и не приступали. До того момента, как нагрянут родственники троих вчерашних покойников, оставалось чуть меньше двух часов. Врачи уже давно ждали своей порции работы, а потому надо было бежать в секционную. Ситкин уже пару раз звонил нам, подгоняя суровым тоном. Правда, родня вчерашнего постояльца, которого я забирал из терапии, написала заявление с отказом от аутопсии. Так что на повестке секционного дня стояли двое – Серегин и Клавдия Васильевна Иванова, чья жизнь мелькала вчера у меня перед глазами.

Признаюсь честно, после того, что произошло вчера, Клавдию Васильевну вскрывать не хотелось. А потому я пытался придумать, как бы так устроить, чтобы ею занялся Борька. И удача снова улыбнулась мне. Как только мы открыли секционный зал, в его дверях появился Магомед.

– Ну, наконец-то, – ворчливо сказал он, недовольно поправляя очки. – Серегина – с головой. Иванову – без. И поскорее, парни, поскорее…

В ответ мы виновато закивали.

– Давай Серегина я сделаю, чтоб ты с черепом не возился. А ты Иванову бери, – предложил я Плохишу.

– Идет, – коротко согласился он, готовя инструменты к работе.

Спустя пару минут мы приступили. Закончив с органокомплексом, я принялся, говоря правильным медицинским языком, за эвисцерацию (то есть извлечение) головного мозга товарища Серегина. Процедура эта требует от санитара крайне аккуратного подхода. Ведь если что-то пойдет не так, можно невзначай поранить лицо покойного, которого предстоит выдавать на следующий день. А это чревато скандалом с родственниками, что в нашем деле – главная неприятность. Итак, положив голову усопшего в выемку подголовника, я уверенно протянул разрез, взявший начало за левым ухом и закончившийся за правым. Отделив скальп от кости, осторожно завернул его вперед, к лицу Серегина, обнажив череп до линии бровей. Дальше мне нужно отделить затылочную часть, чтобы потом, вооружившись дрелью с зубастой циркулярной насадкой, пропилить две линии. Соединив их, я смогу снять крышку черепа и извлечь мозг, положив его на кусок полотенца и отдав врачу для исследования.

…Каждый раз, когда розовато-белое сплетение оказывалось у меня в руках, я с неизменным трепетом разглядывал этот венец Творения. И каждый раз мне чертовски тяжело было поверить, что это и есть самая большая загадка на свете, до сих пор почти не изученная человечеством. И сколько бы врачи всех мастей ни шинковали его, они могут обнаружить в нем лишь причину смерти – опухоль, кровоизлияние, отек. Но никогда и никому не удавалось обнаружить в нем причину людского разума, создавшего полотна эпохи Возрождения, поэзию серебряного века, орбитальную космическую станцию… Немало зная о его строении, функциях и нейронных связях, не удавалось понять, отчего одни, обладая им, ищут вокруг себя высшую гармонию. А другие, обладая точь-в-точь таким же, не способны на это. Держа его в ладонях, я преклонялся перед величием этого диковинного инструмента, несущего в себе загадочное божественное начало. Бережно положив его на полотенца, часто возвращался к нему взглядом, не в силах отвести глаз от этого великого чуда, так обыденно лежащего на секционном столе.

Но тогда, посреди вторника моей Большой недели, мне не довелось подержать его в руках. Решив поправить голову Серегина, я вдруг почувствовал, как мои пальцы, упершиеся в левую часть мертвого затылка, чуть сдвинулись вперед, уходя в глубь черепа. От неожиданности я отдернул руку, непроизвольно сказав «ой, блин».

– Чего такое? – поинтересовался Плохотнюк, почти закончивший вскрытие Клавдии Васильевны.

– Что-то не то, – неопределенно ответил я. Аккуратно потянув на себя скальп вниз и влево, чуть провел между кожей и костью лезвием пузатого ножа. И тут же увидел черную запекшуюся кровь. Это был край гематомы. А под ней – небольшой круглый фрагмент выломанных костей, который я нащупал до этого пальцами.

– Тёмыч, ты чего? – подошел ко мне Плохотнюк, прервав работу.

– Давай-ка, Боря, дуй бегом за Ситкиным, – ответил я, отложив нож в сторону. – Вскрытие закончено. Товарищ Серегин не по адресу приехал. Ему в «судебку» надо.

– Да ладно? Точно?

– А это уж пускай судмедэксперт решает. Зови Михалыча.

– Понял, – кивнул Боря, снимая грязные перчатки и фартук. – Я мигом.

Не прошло и минуты, как он вернулся с шефом.

– Показывай, Артёмий, свою находку, – с порога сказал тот, подходя к столу.

– Вот, гляньте-ка, Виктор Михалыч, – приподнял я голову Серегина. – Похоже на удар по голове.

– И судя по гематоме – удар-то прижизненный, – протянул шеф. – Молодец, что заметил. Значит, так… Что достал – клади назад и зашивай. На голову пакет надень, да изолентой зафиксируй. А я сейчас перевозку вызову – будем в судебку отправлять. Как родственники объявятся – мне позвони, я сам с ними переговорю, – распорядился он. И добавил, выходя из секции: – Да, Артёмий, испортил ты родной милиции статистику…

Случайные криминальные трупы были большой редкостью в патанатомических моргах. На моей памяти такое случилось впервые. Спустя полчаса все отделение уже говорило об этом происшествии. Я же был очень рад, что шеф избавил меня от разговора с Серегиными. Я и без того немало понервничал сегодня.

Выполнив все наставления Ситкина, мы переложили убиенного постояльца на каталку, дождались, пока Магомед не торопясь закончит с Ивановой, и убрались в секции. Не знаю, как у Борьки, а у меня сил совсем не осталось. Включив в «мясном цехе» кварцевые лампы, я запер дверь и поплелся в «двенашку», мечтая поскорее обняться с мягким уютом дивана.

Комната отдыха санитаров встретила меня ароматом домашнего уюта. Плохиш уже заваривал чай с химическими фруктами, благоухающий точной копией лимона и аналогом клубники.

– Да, денек сегодня, – устало протянул он, купая чайный пакетик в огромной кружке, украшенной размашистыми неряшливыми цветами. – Серегин этот криминальный… А если бы Петровы чуть дольше задержались… Нас бы линчевали, как последних негров.

– Не исключено, – согласился я. – Обошлось, слава богу.

– А еще говорят, что у нас работа спокойная. Мол, пациенты тихие, не скандалят, начальству не жалуются…

– Да и не умирают.

– Да, здесь мы впереди всех. Не, серьезно… По смертности наше отделение самое благополучное в клинике, это факт, – с наигранной гордостью заявил Боря.

– Зато за каждым тихим покойником десяток живых стоит. А вот эти и скандалят, и начальству жалуются. За всех мертвых разом.

– А в «судебке», кстати, куда тревожнее. Они ж там бандитов хоронят, ну и родня соответствующая. В прошлом году во «втором» вон чего вышло.

– Это когда санитаров порезали?

– Да, троих. Слава богу, больница рядом. Говорят, они какого-то цыганского наркобарона выдавали. Табор заявление накатал, чтоб не вскрывали. Это в судебку-то, где в секционной десять столов стоит и режут всех, – усмехнулся Плохотнюк. – Ну, им барона, само собой, потрошеного отдали. Вот и результат.

– Бандитов выдавать – не самое страшное. Они ведь еще и детей хоронят. Вот где ужас-то. Представляешь, в каком состоянии родня? С ними рядом пару минут постоишь – на всю жизнь горем пропитаешься. Гробики эти маленькие… Жуть, в общем.

– Да они ж там привыкшие уже, – возразил Плохиш, прихлебывая чай.

– Э, нет, Борь. К такому привыкнуть невозможно. Я когда только начинал, еще недели не проработал… Девчонка восемнадцатилетняя на вскрытие поступила из больницы. Мне тогда семнадцать было, на год ее младше. И то помню, как будто только зашил.

– Тёмыч, как же ты в семнадцать лет в морг устроился? Блат в больнице был? – поинтересовался Боря.

– Вообще никакого, гадом буду. Мне кажется, что потому и устроился, что слишком наивно действовал.

– Это как? – Боря наклонил голову чуть влево, будто любопытный щенок.

– Семнадцать лет – романтическая пора. Вот меня и накрыло. Решил, что буду в морге работать, чтоб все готы от зависти сдохли. И чего ты думаешь? Взял телефонный справочник города Москвы, стал обзванивать анатомички. «Здрасьте, хочу санитаром у вас работать». Чего только мне не отвечали. «Мальчик, прекрати баловаться», «мест нет и не будет никогда». А один мужик, я уж не помню, из какого морга, честно и прямо сказал: «У тебя денег не хватит, чтоб сюда устроиться». Одним словом, послали меня по всем фронтам. Тут бы мне и обломаться, но я продолжал звонить по справочнику, только уже не в морги, а в больницы. Полдня звонил – и ничего, ровный ноль. Уже решил плюнуть на эту затею. Дай, думаю, позвоню в последнюю больницу – и все… Там у патанатомического отделения даже телефон отдельный был. Заведующая трубку взяла. И я ей сразу, с лета: мол, так и так – работать у вас хочу. И жду, как она меня пошлет – литературно или позабористее. А она вдруг и говорит человеческим голосом… «У нас санитар в отпуск уходит на три месяца, по состоянию здоровья. Нужна замена. Приезжайте завтра».

– Ты, поди, не поверил ей. Все ржут и посылают…

– Да, было дело – не поверил. Я даже потом перезванивал. Думал, что не туда попал, что пошутили надо мною. Приехал на следующий день по адресу. Калитка в заборчике, за ним дворик метров десять и крылечко замызганное. Вонь стоит уже за калиткой. Крылечко – это вход в траурный зал, который был похож на склад для лопат, в котором стоит два ряда стульев из старого кинотеатра… А в центре – какая-то деревянная коробка, на ящик для снарядов смахивала. Так вот, это – постамент. Я там три месяца отработал и ни разу не видел, чтоб кто-нибудь в траурном зале прощался. Гроб схватят – и бежать. Само здание в жутком состоянии. Штукатурка пузырями, окна в трещинках. Плитка на полу и стенах вся побитая. И горячей воды нет. Да еще и воняет весьма ощутимо, особенно на первом этаже.

– Ну, ты молодец, что не убежал, – уважительно произнес Борька.

– Так я думал, что все морги такие, я ж других-то не видел. Ну вот… Встретила меня заведующая отделением. Она там вообще одна работала, если не считать санитаров. Я ей честно сразу сказал, что опыта ноль и что мне всего семнадцать лет. Думал, что на этом все и закончится. А она сказала, что семнадцать это не так плохо, как пятнадцать. И что местный санитар меня всему научит. Выдала мне халатик хирургический – и вперед.

– Ну, и как?

– Познакомился с санитаром Петей. Редкий экземпляр, сейчас таких уж нет. Ископаемое, в общем. Сильно похож на Шарикова. Сипатый, говорит в нос, половины зубов нет, глаза желтые. Одет как бомж, но сверху все это прикрыто халатом докторским, на пуговицах. И была у него какая-то уникальная стадия алкоголизма, наукой пока не изученная. Он пил каждые тридцать минут, по стопке. А в конце рабочего дня – три. Не запивал и не закусывал. То есть не пьянствовал, а поддерживал концентрацию зелья в крови, будто анестезиолог какой-нибудь. Ну, конечно, воняло от него изрядно. Да тремор такой, что сигарету из пачки с трудом доставал. Он мне сразу сказал, чтоб я все внимательно запоминал и сразу всему учился, потому что он будет на работе сегодня и завтра. Завтра, правда, полдня. И стал он меня учить.

– Толково учил-то?

– Выдачу более или менее показал. А вот вскрытие… То ли он на меня впечатление произвести хотел, то ли испугать. В общем, одним тупым ампутационным ножом бабку сухонькую впопыхах зарезал, практически без комментариев. А, да… И без перчаток.

– Зачем? Не было перчаток, что ли? – изумился Боря, поморщившись.

– Да нет, были. Стиль такой… А вот холодильник он мне до последнего не показывал. И правильно делал. То есть я видел толстую металлическую дверь, которая на прижимной рычаг закрывается. Но что там внутри – не знал. Петя этот понимал, что если сразу меня в холодильник потащит – в обморок грохнусь.

– Холодильник, наверное, комнатный? Как в мясном отделе магазина…

– Да, Борь. Есть, правда, одна деталь. Со сломанным испарителем. Температура внутри была где-то градусов 16. Дальше рассказывать?

– Валяй, я ж профессионал все-таки, – нарочито гордо ответил Плохиш.

– У Пети в холодильнике слой воды был, сантиметров пять, может, семь. С охладителей текло. Но это не самое страшное. Когда-то давно, за пару лет до моего появления, образовалась у него пара «безродников». Он их в дальний угол закинул, а документы на госзахоронение все никак оформить не мог. Это ж надо в ЗАГС ехать, спецмашину заказывать. Вот он и откладывал это дело пару лет, да при температуре 16 градусов. В итоге – два «тутанхамона» в стадии мумификации, вонища, опарыши, мухи. В холодильник без респиратора зайти было сложно. На второй день моего, так сказать, обучения Петя свалил, как и обещал. На прощание строго-настрого наказал взяток не брать. Сам он альтруист был редкий. Из всех земных благ и платежных средств признавал только водку… Вот так, Боря, я и начинал свою практику в ритуальной отрасли.

– Теперь тебя, Тёмыч, хрен испугаешь. После такого старта тебе везде санаторий.

– Ну, это как посмотреть. Нормально вскрывать я только здесь научился.

– Так научился же…

Течение беседы принесло нас к окончанию рабочего дня. Вернее, он закончился для Бори, а для меня тут же начался следующий. Ночное дежурство обещало быть спокойным, ведь по сравнению с тем, что было вчера, спокойным покажется любое.

– Завтра старшой выходит, – напомнил мне Плохиш, имея в виду Вовку Бумажкина.

– Наконец-то, – облегченно сказал я. С появлением Вовки в стенах патанатомии с меня автоматически снимались негласное звание старшего санитара и лишняя ответственность.

Часы снова показывали долгожданную цифру пять. И снова, как и вчера, обитатели отделения спешили вон из его пределов, стремясь успеть по разным адресам, где их ждали. Некоторых – семьи, других – животные, кого-то – тоскливое одиночество, а кого-то – преданная бутылка яда. Под аккомпанемент перестука тяжелых каблуков и изящных каблучков вновь захлопали двери, прощаясь с теми, кто уже завтра утром переступит их пороги. Вскоре от беглецов остались лишь белые халаты, будто это были их тени, навсегда запертые в Царстве мертвых.

Итак, здание патанатомии окончательно опустело, готовое ненадолго стать для меня домом. И последним земным пристанищем для моих смирных соседей, рассованных по секциям мерно гудящего холодильника. Его надежные стены служили мне крепостью и, самую малость, темницей.

Оставшись один в вечерней тишине морга, я решил наконец-то поесть. Сидя за столом в 12-й комнате, любовался изящной простотой предстоящей трапезы, предвкушая каждое ее мгновение. Вареная картошка, политая подсолнечным маслом и присыпанная мелким лучком, перекликалась с ароматом тонких ломтиков ветчины, малосольных огурцов и белоснежного ромбика брынзы. Чуть в стороне от них, на маленьком чайном блюдце, расположились кругляшки салями, каждый из которых был наполовину прикрыт шапочкой плавленого сыра, а наполовину – крошечными веточками укропа. В центре стола важно покоилась крупная домашняя котлета со шпиком, которую притащил из дома Плохиш. А сразу за ней – ломтики поджаренного бородинского хлеба, в меру натертого чесноком. Позицию на левом фланге занимали половинки одинокого вареного яйца, украшенные кокетливым завитком майонеза. На правом царствовала бутылка холодного пива, покрытая испариной, словно бутон утренней росой. На заднем плане, словно в резерве, ждал своего часа породистый тульский пряник, порезанный маленькими кусочками, ведь его будут смаковать, а не есть.

Я гордился своим нехитрым ужином, который обещал мне куда больше истинной плотской радости, чем блюда высокой кухни, чьи изысканные сложные гармонии сродни замысловатым пассажам виртуоза, которые требуют осмысленного восхищения. Моя же гастрономия, напротив – потакала едоку, обещая ему яркое пиршество богатых кричащих вкусов, во время которого ему не придется напряженно улавливать сочетание еле заметных оттенков, позабыв о своем драгоценном чревоугодии.

Собрав на одной вилке салями с сыром, картошку и кусочек малосольного огурца, я понес этот ароматный набор ко рту, предвосхищая удовольствие, словно безнадежный гедонист. Когда вилка уже готова была скрыться во рту, отвратительная булькающая трель залила все закоулки отделения. Мысленно чертыхнувшись, я все-таки отправил снедь в рот, наслаждаясь ею и стараясь не замечать настырного дверного звонка. Лишь тщательно вкусив частичку ужина, нехотя встал, бросил тоскливый взгляд на стол и, сказав «они меня караулили, что ли?», пошел открывать.

На крыльце стояла бригада городской подстанции трупоперевозки. Рослый рыжий водитель и круглый приземистый фельдшер, похожий на Карлсона, были одеты в одинаковые синие комбезы с надписью «скорая помощь» на спине. Фельдшер держал в руке документы, водитель – сигарету. Внешний облик, роднящий их с настоящими «скористами», был изрядно разбавлен неторопливым цинизмом гробовщиков, который отпечатался на лицах.

– Привет! – буркнули они хором, в то время как фельдшер протягивал документы.

– И вам такой же. Что притащили?

– Двоих, оба на вскрытие, – бросил фельдшер через плечо, стремительно следуя в туалет размашистым шагом человека, которому дорога каждая секунда.

Я зафиксировал новых жильцов в журнале, а парни выгрузили их на каталки, стоящие в коридоре служебного входа. Шутя наказав им больше сегодня не появляться, бросился назад к столу. Усевшись, открыл пиво, сделал несколько глотков прямо из горлышка и продолжил ужин.

На этот раз успел съесть кусок котлеты и немного брынзы, прежде чем снова сморщиться от звука звонка.

– Не, это уже какая-то диверсия! – пробормотал я, приправив фразу сдержанным, но выразительным матом.

Теперь у служебного входа стояла перевозка коммерческая, у которой было мало общего со «скорой». Фургон марки «УАЗ» (известный в народе как «батон»), с рыжей полосой на борту и двусмысленной надписью «аварийная», возил только тех покойников, причина смерти которых была очевидна, а потому вскрытие не требовалось. Бригада – водитель и санитар, без признаков медицинского образования, были одеты в заурядную одежду, выбранную по их усмотрению. Но, в отличие от государственной службы, они были здесь своими. В стенах нашего отделения, совершенно официально и законно, находился кабинет агентов ритуальной фирмы «Мосритуал», которой и принадлежал «батон» трупоперевозки. Сотрудники «Мосритуала» работали здесь уже не первый год, став полноправными членами нашего коллектива. Сами они, правда, утверждали, что это мы являемся частью их компании. Но эта полемика была шуточной.

Санитар Сашка Промакашкин оскалился в радушной улыбке, собрав на щеках обильные складки и блеснув зубным золотом.

– Здорово, Тёмыч. Тебя из дома, что ли, выгнали? Как ни приедем, ты всегда тут.

– Нет, Саш. Мне клиника квартиру в отделении выделила. А с вас теперь – место на кладбище.

– Типун тебе на язык! Принимай троих граждан, почивших с миром, – пробасил Сашка, протягивая мне квитанции.

– Если с миром – это хорошо, – рассеянно протянул я, мечтая вернуться к столу.

Спустя несколько минут я предпринял еще одну попытку поужинать. Третий подход был удачнее первых двух, но не намного. Не добравшись даже до середины трапезы, снова матерился под аккомпанемент звонка. «Скорпомощной» «рафик» городской подстанции привез еще двоих постояльцев, причину смерти которых предстояло выяснить нашим врачам.

Сев за стол в четвертый раз, замер, словно боялся спугнуть тишину, которая стала важнейшей приправой к ужину. На этот раз я почти доел его. Не доел, а почти доел. Когда потянулся за половинкой вареного яйца, «нутро» встрепенулось плаксивым пиликаньем.

– Патанатомия, слушаю, – отрывисто рявкнул я в трубку.

– Привет, – кокетливо произнес веселый женский голос.

Сразу стало понятно, что звонят из реанимации. Когда нам звонят сестры из других отделений – чуть ли не плачут. Каждый труп – трагедия. А у реаниматологов смертность такая высокая, что они ее почти не замечают.

Пообещав кокетке скоро быть, я вернулся к «столу» без особой надежды на ужин. Прикончив его остатки без всякого настроения, я вооружился конспиративной кроватью-катафалком и собирался отправиться в реанимацию, но в дверь опять позвонили.

– Парни, у вас что сегодня, соцсоревнование? – спросил я у фельдшера, который совал мне документы на двух покойников.

Конвейер смерти, неожиданно притихший вчера, снова стал набирать обороты, словно пытаясь наверстать упущенное. «Да что ж так повалило?» – недоумевал я, вернувшись из реанимации и тут же получив звонок из кардиологии. Надеждам о тихом диванном вечере в объятиях «двенашки» не суждено было сбыться. А ведь так хотелось…

Вернувшись из госпиталя, я протер пол и в охотку убрался на том самом столе, где лежали подголовники. Заглянув в черные пакеты на каталке, я увидел старенькую тощенькую старушку и крепко сбитого мужчину с лиловым лицом, большим пузом и капризной оттопыренной нижней губой. Бирка утверждала, что он Кузнецов.

– Ледиз фёст, – учтиво сказал я, задвинув старушку в секцию холодильника. И прежде чем заняться Кузнецовым, решил приготовить для его лилового лица большую формалиновую маску.

Что такое маска? Как-то любопытная рябая кокетка из неврологии спросила Плохотнюка «а это зачем?», показывая на ведро с нашим фирменным раствором для масок. «Очень хорошо для цвета лица помогает», – честно ответил Борян. «Да?!» – вздернула она ресницами и попыталась разузнать состав, да вовремя осеклась. Всласть проржавшись, мы проводили ее до лифта.

– Как почуешь, что тебе скоро эта маска понадобится – звони. Я тебе рецептик продиктую, – деловито напутствовал ее Плохиш, в полной мере оправдывая свою фамилию.

Признаю… Тогда мы повели себя грубо и по-жлобски. Спешу исправиться и подарить всем мертвым дамам рецепт маски для лица.

Слабый раствор формалина, около 2 % (3 литра).

Спирт (любой, водку лучше не добавлять), 70–96 % (300 мл).

Одеколон (можно любой, хоть «Шанель») (200 мл).

Масло пихтовое (20 мл).

Глицерин медицинский (150 мл).

Способ применения: достаточный кусок байкового полотенца обильно смочить в растворе, затем положить на лицо. Сверху на голову одеть полиэтиленовый пакет, плотно обмотав его вокруг шеи. Сменить спустя сутки. Рекомендуется использовать подголовник.

Опуская полотенце в ведерко с раствором, как и сказано в рецепте, я вспомнил эту историю и даже слегка приглушенно хихикнул.

Усевшись перед телевизором, ненадолго вздремнул, прикрыв глаза во время рекламного блока, настырно соблазнявшего зрителей самыми разными товарами и услугами. Очнулся от настойчивого телефонного звонка. Приготовившись к очередному походу в центральный корпус, буркнул себе под нос «еще одного насмерть залечили» и поднял трубку.

– Неужели это санитар Антонов? – послышался из нее хорошо знакомый голос.

– Костя? – риторически спросил я, широко улыбаясь.

– Я вроде как… Чем занимаешься?

– Для тебя, дружище, я всегда свободен.

– Готовь закусь, скоро буду, – коротко пояснил тот, оставив вместо себя короткие гудки.

Мой добрый приятель, хирург Костя Иволгин, вернулся в клинику! Это было событием, ведь я не видел и не слышал его уже больше полугода. Толком ничего не объяснив, он неожиданно канул прошлой осенью. И вот на тебе – «скоро буду».

Мы познакомились с ним при весьма болезненных обстоятельствах. И в этом не было ничего удивительного. Знакомства с хирургами частенько сопряжены с болью.

У нас с Иволгиным это случилось так. Спустя пару месяцев после моего трудоустройства в клинику, когда я еще работал ночным санитаром, во время очередной ночной смены приключилась со мной неприятность. Раздевая одного из весьма габаритных постояльцев, прибывших к нам из города, я решил разрезать старый кардиган, что был на усопшем. Чтобы не надрываться. Взяв туповатый ампутационный нож, принялся за дело. И уже было почти справился с задачей, как инструмент сорвался, угодив мне прямо в руку. Ранение было экзотическим. Острие ножа попало аккурат внутрь ладони, ювелирно войдя в перемычку между оттопыренным большим пальцем и кулаком. Входящая часть раны выглядела совсем маленькой, но раневой канал, спрятанный под нетронутой кожей, тянулся через всю ладонь, сантиметров на шесть, не меньше. Вынув нож из руки, я поначалу не ощутил сильной боли. Крови было много, но пальцы двигались нормально, и я решил, что обойдусь без врачей. К тому же на тот момент я уже имел диплом о среднем специальном медицинском образовании. Короче, был фельдшером. Смазав рану йодом и перевязав руку по всем правилам, я кое-как управился в холодильнике и отправился в «двенашку». Время шло, а боль все не утихала, набирая обороты. Через пару часов я уже беспрерывно тихо поскуливал, баюкая зарезанную руку. Спустя еще час я снял повязку. Рука серьезно опухла, была красной и горячей, к тому же болела с каждой минутой сильнее. Понимая, что мог занести инфекцию внутрь глубокой закрытой раны, я не на шутку забеспокоился. С одной стороны, маяться без медицинской помощи в одной из крупнейших клиник города – смешно. С другой, я знал, что если обращусь к дежурному терапевту, он составит рапорт о производственной травме. А значит, на следующий день какой-нибудь руководящий сыч позвонит шефу и станет пенять ему на неподготовленных сотрудников. Этого мне совсем не хотелось. В конце-то концов, я же не пальцы себе отрубил.

Помаявшись, решил позвонить знакомой сестре Машке, дежурившей в ту ночь в реанимации, чтобы попросить у нее анальгетиков, да посильнее. А когда заявился к ней за таблетками, она в ультимативной форме потребовала снять окровавленную повязку. Увидев руку, обозвала меня терпеливым придурком и стала звонить знакомому в хирургию. Через десять минут я и Маша уже сидели в процедурном кабинете, в компании с дежурным врачом хирургического отделения, Костей Иволгиным.

Врач Иволгин был высоким статным брюнетом, лет тридцати, с интеллигентным лицом потомственного врача и неторопливыми повадками уверенного в себе человека. Многие врачи на его месте стали бы сыпать терминами и названиями препаратов, описывая возможные страшные последствия и тут же разом планируя операцию и последующее лечение. Но Иволгин был не такой. Он сразу вызвал у меня искреннее доверие, ведь в моем представлении крутые врачи должны были вести себя именно так…

«Костя», – представился хирург, протянув мне руку и украдкой позевывая. И приглашающим жестом указал в сторону процедурки. «Что, не спится?» – с неподдельным интересом спросил он, усаживая меня на стул перед кушеткой. Я лишь кивнул, стараясь не гримасничать от боли. «Это потому, что больно, наверное», – без намека на юмор предположил врач. «Ну, показывай, чего принес», – плавно, с усмешкой в глазах сказал Костя. Я размотал повязку, показав рану, из которой тут же засочилась кровь. «Смотрится красиво», – удовлетворенно кивнул хирург, будто любуясь рукой. «И давно это у тебя?» «Да уже часа четыре!» – возмущенно ответила за меня Машка. «А ты, смотрю, парень крепкий. Ну что, еще так походишь?» – спросил Иволгин, заглядывая мне в глаза. И добавил: «Боль терпеть полезно – волю закаляет». «Да не, натерпелся уже. Она чего-то распухать стала», – жалобно процедил я, с надеждой глядя на врача. «Ну, тогда давай лечиться, что ли?» – риторически спросил он. «Ага», – кивнул я. «А как?» «Да простенько все будет, честно скажу. Рану я тебе вычищу, антисептиком промою и зашью. Повязку потом еще наложу, с полезной мазью какой-нибудь. Потерпишь?» «В смысле?» – удивленно сказал я, будучи уверенным, что все это будет сделано под местной анестезией. «На живую делать будем», – беззлобно пояснил он. «Как на живую?» – не поверил я своим ушам. «Понимаешь, дружище… Если я тебя сейчас лидокаином обкалывать начну, то мне придется тебе вот в эту рану четыре укола сделать. И не просто иглу воткнуть, а еще и раствор вогнать. И первые несколько минут тебе будет так больно, что ты или сознание потеряешь, или обоссышься. А вероятнее всего – и то и другое. А если на живую – раз, два и готово. Чуток потерпишь – и свободен. Не, мне лидокаина-то для своих людей не жалко, ты сам смотри». «Ладно, понял. Тебе виднее», – согласился я, покрывшись тонкой пленкой холодного пота. «Вот и лады», – довольно сказал Костя, открывая стеклянный шкаф и доставая инструменты. «А Машка тебе руку подержит, чтоб ты не дернулся. Так, на всякий случай». Машка кивнула, нервно сглотнув.

Не прошло и полминуты, как Иволгин был готов. Обильно обработав мою руку перекисью, он протянул мне запечатанную пачку бинта. «На вот, закуси, только без фанатизма, а то зубы сломаешь. И думай о чем-нибудь приятном. Про Машку вон думай», – озорно подмигнул он мне. Вцепившись зубами в бинт, я глубоко вдохнул.

Когда он ввел внутрь раны хирургический зонд, чтобы вычистить из нее запекшуюся кровь, звезды брызнули у меня из глаз, обильно искрясь на фоне белой стены процедурного кабинета. Хрипло взвыв сквозь бинт, я сжал все мышцы, которые были мне подвластны, стараясь забыть про кисть левой руки. Потом были швы, повязка и пригоршня анальгетиков.

Несколько дней спустя я пришел к нему в отделение, неся в пакете бутылку достойного коньяка. Открыв ее, мы разговорились. И как-то сразу пришлись друг другу по душе, несмотря на десятилетнюю разницу в возрасте. Наши встречи, полные неспешных разговоров о каждодневных событиях и о высоких материях, которые мы обязательно сдабривали ехидным юморком, стали повторяться все чаще, сделав нас добрыми приятелями. Так продолжалось бы и дальше, если бы Костя не уволился из госпиталя, на прощание клятвенно пообещав вернуться.

И слово сдержал, спустя семь месяцев появившись передо мною в патанатомии. Тепло обнявшись, мы расположились в «двенашке».

– И куда же вы, товарищ доктор, запропастились? Ни звонков, ни открыток.

– Я ж сказал, что вернусь. Ездил, Тёмыч, за длинным рублем.

– На Север, что ли? – догадался я.

– Не, скорее на Запад, – уклончиво ответил Иволгин, открывая странную бутылку без этикетки.

– На Запад? В Европу или в Америку? – продолжал я допрос.

– Не, у буржуев наши дипломы не котируются. Там делать нечего.

– Все, сдаюсь. Больше гадать не буду.

– Правильно, не надо. Все равно не угадаешь. Сам скажу, но только строго между нами. Понял?

– Понял, конечно. Слово пацана.

– Сербска Краина, – многозначительно сказал Костя, глянув на меня с прищуром.

– В Сербию, что ли? – удивился я.

– Ага, именно туда.

– Погоди… там же стреляют вроде.

– Не без этого. А где стреляют, там врачи нужны.

– Так ты военным врачом поехал? Ну, дела… В госпиталь?

– В полевой госпиталь, если уж быть точным.

– В смысле, на линии фронта.

– Рядом, скажем так. Совсем рядом. На втором рубеже медпомощи.

– То есть если ногу оторвало в бою, жгут наложили, наркоту вкололи – и сразу к тебе. Так?

– Понимаешь вопрос.

– У них своих хирургов нет, что ли?

– Есть, почему нет… Но от хороших профиков не отказываются. Там только три специальности по-настоящему ценятся. Летчики, опытные штабные офицеры да врачи. Хирурги, конечно. Стоматологам там делать нечего.

– Да, дела… Ну, и как?

– Совсем другая работа, конечно. Скорость, специфика. Там не до консилиумов. Сам увидел, сам все решил, сам быстро сделал. Про историю болезни с анамнезом можно забыть. Ну, и ответственность. Мясорубка, одним словом. Врачей не хватает, особенно середняка.

– Сестер, в смысле?

– Ну, сестер там нет почти. Война все-таки. Фельдшеры есть, фронтовые. Эти очень ценятся. Дай-ка посуду, я тебя знатным гостинцем угощу, – сказал он, скосив глаза на бутылку без опознавательных знаков.

– Что это ты за раствор приволок? – поинтересовался я, доставая простецкие граненые стаканы, вполне приличествующие случаю.

– Грушовица домашняя, весьма отменная, – пояснил Костя, открывая бутылку и блаженно потянув носом из горлышка. Разлив напиток, он чокнулся со мною, сказав: – Ну, за то, что встретились, живые невредимые.

Выпили, закусив подвядшим виноградом, который оказался неожиданно хорош с грушевой самогонкой.

– И как это… на войне?

– Да я в окопах-то под огнем не бегал… Странное дело, Тёмыч. Война там локальная, стычками. И при этом ожесточенная такая…

– Гражданская война – всегда такая.

– Да эта еще и религиозная. И вот ведь чего интересно… Грызутся мусульмане с христианами, каждые за свою веру. Убивают друг друга без разбора, вешают, насилуют. А ведь у христиан – не убий. Да и в исламе, если убил человека – нет тебе прощения, самый страшный грех. Получается, они вроде против своей веры воюют, а не за нее.

– За землю они воюют, за будущее своих детей, а не за религию, – возразил я.

– Это да, но началось-то все хрен знает сколько лет назад, из-за веры. Во всяком случае, она всегда была на знаменах.

Задумавшись над его словами, я замолчал. И вдруг посмотрел на него другими глазами. Прежний Костя Иволгин навсегда неуловимо изменился, зная и чувствуя такую жизнь, о которой я только слышал. Жизнь, полную ненависти и готовности уничтожать других. Сам Иволгин не испытывал этого чувства, но оно словно впиталось в него.

– Ты, Костя, как туда попал-то?

– Да случайно познакомился с одним рекрутером. Друзья, афганцы бывшие, о нем неплохо отзывались. Загранпаспорт, виза, билет до Белграда. Там в аэропорту встретили – и в расположение части. Поначалу тихо было, а вот потом пахота началась. Столы не простаивали. Осколочные, стреляные, взрывные, ампутации. Ладно, будет об этом. Давай еще оформим, – потянулся он к бутылке. – Ну, а ты чего, все хоронишь?

– Да у нас-то все по-старому. Морг в двадцатой больнице на ремонте, объемы приличные. Да и из госпиталя подкидывают.

Наша беседа круто сменила русло, обратясь к легкой трепотне о том о сем. Я еще много чего спросил бы у Кости о войне, но отчетливо чувствовал, что он не хочет этих вопросов. И правдивых искренних ответов я от него не услышу. А других мне было не надо.

Больше часа нашей беседы пролетели совсем незаметно. Иволгин стал прощаться первым, сетуя на домашние хлопоты и на то, что у него завтра первое после полугода отсутствия суточное дежурство. Пообещав друг другу непременно повторить, мы обнялись, и хирург Костя пропал за дверью лифта.

Лишь только он ушел, волной накатила обычная ночная рутина. Гостеприимно приняв новых постояльцев из рук нескольких бригад перевозки, я решил лечь поспать. Глаза слипались, зевалось, а интуиция говорила, что мертвые гости не побеспокоят меня еще несколько часов. Расстелив на диване, я рывком разделся и плюхнулся в постель. И через минуту уже спал.

Когда проснулся от какого-то странного ворчащего звука, то показалось, что я лег полчаса назад. За окном было темно. Я сел в кровати, протер лицо руками. И вновь услышал это.

«Авкрыл», – как будто сказал кто-то. И раздалось невнятное шуршание, потом зашуршало опять. «Мырвк», – снова донеслось из коридора.

В следующую секунду я застыл, парализованный догадкой. Странные звуки явно исходили от человека, а шуршание было немощным шарканьем. Вырвав себя из оцепенения, вскочил на ноги, метнувшись к выключателю. В ужасе посмотрев на приоткрытую дверь «двенашки», увидел, как в проеме показалось человеческое плечо и голова в формалиновой маске. Сипло вскрикнув что-то полушепотом, я прыгнул в глубь комнаты. Меня мелко трясло, и в башке ничего, кроме паники, не было.

Минуту спустя мне стало понятно, что в коридоре шатается не только тот, край кого я видел. Их было несколько. Дойдя на трясущихся ногах до кухонного стола, я схватил большой нож, боясь даже подойти к двери. И вот тогда… Тогда я посмотрел в зеркало и вместо своего отражения увидел в нем какое-то невнятное пятно. Я стал подходить ближе, когда от зеркала по стене пошли плавные круги, словно мой взгляд был камнем, пустившим рябь по воде. С колоссальным облегчением я понял, что это сон. Да и нож, что я крепко сжимал в руке, вдруг куда-то делся. «Сон, точно сон», – пробормотал я и направился в коридор, борясь с остатками страха.

То, что я увидел, заворожило меня. Человек пятнадцать покойников, в формалиновых масках и с размашисто написанными на руках фамилиями, некоторые с секционными швами от горла до паха, вздыхая и покачиваясь, бродили по коридору, иногда натыкаясь друг на друга. То один, то другой, они издавали гулкие нечленораздельные звуки, пытаясь что-то сказать через пакет.

«Ну, раз я сплю, надо бы подойти поближе, посмотреть. Может, маску с кого-нибудь снять?» – думал я, двинувшись вперед. Подойдя к щуплому невысокому мужчине, ухватил его за пакет и дернул вверх. Поморгав мутными мертвыми глазами, он проскрипел:

– Покорно благодарю, молодой человек. Не подскажете, где я нахожусь?

– Ни хера себе… – протянул я, изумленно глядя на живой труп. – Вы в морге клиники номер 4.

– И что я тут, позвольте спросить, делаю? – ничуть не испугавшись, спросил он.

– Вы тут похорон дожидаетесь. А умерли дома, судя по надписи, – ответил я, читая его руку.

– Умер? И почему же меня никто не предупредил заранее? У меня же столько дел… Ремонт на даче, огородом заниматься надо, крышу на бане латать – надо, и калитка просела, у жены-покойницы, царствие ей небесное, оградку на могилке покрасить собирался, – стал он озабоченно загибать пальцы. – Как же я теперь?.. – прерывисто вздохнул он, сжав в кулак пять неотложных дел. Потрясая им над головой, недовольно затянул: – Я жаловаться буду на такое безобразие! Неужели сложно было хотя бы за месяц предупредить?! Я ж не знал, ведь толком и не болел вовсе!

– А кому жаловаться будете? – поинтересовался я, все глубже окунаясь в фантасмагорию сна.

– Как кому? Начальству вашему!

– И какому именно? Ситкину?

– Что за Ситкин? Да вы начальства своего не знаете! Совсем распустились! – негодовал он, гневно пуча белесые глаза. – Я Аиду жаловаться буду, богу мертвых! – добавил старик с угрозой и выпятил нижнюю губу, будто капризный ребенок.

– Ага, значит, все, кто тут с вами болтается, все смерти не почуяли? – догадался я.

– Да, и у всех, прошу заметить, дела! Про других судить не возьмусь, а у меня вот очень важные!

– Аиду… И как, в какой форме?

– Да в письменной. Так и напишу, что безобразие, сорванные планы, неуважительное отношение к усопшему! Мало вам не покажется!

– Да я-то тут при чем? – попытался было возразить я, но старик внезапно исчез.

– Интересно, если головой об стену удариться, я проснусь? А вдруг проснусь, а башка пробита, – весело хихикнул я. И с размаху боднул серую поверхность стены. Но боли не было, и сон все никак не отпускал меня из своих путаных объятий. Покойников в коридоре становилось все больше. Вскоре они уже напирали на меня со всех сторон, и где-то позади, за их спинами изредка мелькал дед без пакета на голове, тыкающий в меня пальцем, словно указывая остальным цель. Хотя и понимал, что сплю, липкий страх начал возвращаться, отчего стало душно. Задрав голову вверх, я жадно хватал воздух, подпрыгивая на мысках, будто стараясь выбраться из воды за спасительным кислородом. Раз за разом вдох получался все меньше и меньше, а удушье все нарастало. Когда я снова с трудом вздохнул, то разом проснулся, обнаружив себя лежащим на диване и уткнувшимся лицом в край подушки.

– Тьфу ты, черт! Фу! – выдохнул я, поднимаясь с кровати. Коридор был пуст. Постояльцы, смирно лежащие на своих местах в холодильнике, не возмущались и жаловаться не собирались. Ни Ситкину, ни Аиду.

До старта похоронных суток оставалось чуть больше двух часов. Некоторые сотрудники патанатомии уже поднялись, собираясь на работу. А большинство из тех, кто окажется в холодильнике в эту среду, еще были живы. Живые и мертвые, пока не знающие друг друга, двигались навстречу сквозь тающее время. Скоро они ненадолго столкнутся, но так и не познакомятся. Живые, если в здравом уме, не станут говорить с мертвыми.

А если бы и заговорили, то мертвые не смогли бы им ответить.

Сутки третьи

Среда, 7 июня

Резко открыв глаза, я зажмурился от яркого летнего солнца, сующего мне в лицо свои настырные утренние лучи. Скорчив недовольную гримасу, нехотя и тяжело приподнялся, усевшись на диване. Началась среда Большой недели, с высоты которой уже виднелся экватор моей семидневной вахты. Просыпаясь в другие среды других Больших недель, думал, что прошел почти половину пути. «Сил еще полно, а уже вот-вот покажется финиш, – частенько говорил я себе. – Два дня пролетят, будто их и не было, а там уже и пятница».

Разобравшись с полами, я выгреб из-за холодильника грязные простыни и пакеты, смастерив из них большой тугой узел и бросив его у двери холодильника, которая вела на внутренний двор клиники. Проверив журнал регистрации трупов, убедился, что там все в порядке – все записаны, сопроводительные документы на месте. Осталось лишь вынести на помойку тюк с грязными тряпками да открыть двери в отделение.

Выйдя на крыльцо холодильника с огромным тяжелым узлом, чем-то напоминающим гигантский пельмень, я зажмурился на щедрое летнее солнце. Из хилого городского полеска, край которого был виден из-за забора клиники, доносился хаотичный шквал птичьих голосов. Он отражался от бетонной глыбы больницы и прилегающих к ней корпусов, наполняя собою двор, залитый ярким светом. Свет находил вторую жизнь в изумрудном сиянии сочного травяного газона, аккуратно обритого работящими дворниками. Редкие деревья, чьи стволы были выкрашены снизу белым, словно одеты в нарядные гольфы, чуть покачивали обильной листвой, отзываясь на деликатное ухаживание легкого теплого ветра. И даже функциональное серое полотно асфальта, окруженное этим звучным и цветастым великолепием, казалось не таким унылым. В редких его трещинах проглядывались желтые головки одуванчиков, будто оно тоже стремилось стать частью природы.

Владимир Андреевич Бумажкин. Вот кому я буду вечно благодарен, хотя он этого и не знает. Старший санитар нашего отделения, он появился в дверях служебного входа, став моим избавителем. Мне особенно повезло еще и потому, что лишь только открыв дверь в Царство мертвых четвертой клиники, он тут же улыбнулся в седые усы, сказав:

– Здорово, Тёмыч.

– Володя, привет, дорогой! – постарался сказать как можно сдержаннее. И чуть было не пустил слезу. Пожав мою протянутую руку, Вовка бросил на меня короткий внимательный взгляд.

– Бухал вчера, что ли? – прямо спросил он, проходя в «двенашку» неторопливым вальяжным шагом. На нем был свежий средиземноморский загар, привезенный буквально вчера с юга Испании. Поверх него – легкий элегантный льняной костюм, рубашка в тон и в меру пижонские светло-кремовые туфли.

– Да не, приболел пару дней назад, да вроде оклемался уже, – бесстыдно соврал я на одном дыхании.

– Это хорошо, что оклемался. Выглядишь, правда, как несвежее дерьмо, уж прости за прямоту. Чем болел-то?

– Да траванулся, кажись.

– Лучше б нажрался.

– Да чего про меня-то… Ты лучше расскажи, как съездил-то?

– Съездил я, Тёмыч, отлично. Да потом… Это ж каким надо быть мудаком, чтобы в Испанию, к морю теплому, да в хороший отель, да с любимой женой плохо съездить?!

– Согласен, – рассмеялся я в ответ. Смех вышел каким-то хилым и нервным, хотя и был искренним.

– Все потом расскажу, фотки покажу. Вискаря вам с Борькой привез, – сказал он. И тут же спросил: – Как вы тут вдвоем? Справились с хозяйством?

– Ну, тут, конечно, не Испания… Но с хозяйством справились. За время несения службы чрезвычайных происшествий не произошло, – вытянувшись во фрунт, отрапортовал я.

– Объем был? – почти равнодушно поинтересовался Вовка.

– Да, и немалый. Сейчас журнал покажу.

Вернувшись из дальней комнаты с журналом регистрации, я застал Вовку в зоне выдачи уже в хирургической пижаме цвета «морской волны», которая была последним писком моды среди госпитальной братии.

– Так, что тут у нас сегодня… – листая журнал, спрашивал у страниц Бумажкин. – Восемь выдач и три вскрытия. На троих – просто разминка. Когда первые?

– Сегодня карусель в 9.30 начинается.

– Как наш Плохиш?

– Я бы сказал, что прогресс налицо. Вот только когда не успевает, суетиться начинает, нервничает.

– Ну, это вопрос опыта. Придет со временем, – с нотками отеческой интонации заметил Вовка. – Все через это прошли, и я тоже. Давай-ка ты сегодня в секции поработаешь, а мы с Борькой выдачи возьмем. Заодно и гляну на него, в боевых условиях.

– Идет. Пойду секционную готовить, – охотно согласился я. И украдкой облегченно выдохнул. И выдох этот был неспроста.

Сегодняшние выдачи были для Боряна экзаменом. Видимо, так решил Бумажкин, отправив меня в секцию. Я же буду монотонно резать, поставляя Магомеду пищу для его врачебных заключений.

Впрочем, оставим ненадолго в покое суетную среду Большой недели. Я расскажу тебе, читатель, о Вовке Бумажкине. Пока я занят аутопсией и механически орудую инструментами, у меня есть такая возможность.

Что представляют из себя санитары патологоанатомических отделений? Кто они? Подавляющее большинство граждан с ходу заявляют, что в моргах работают исключительно маргинальные элементы, необразованные алкоголики, бывшие зэки. И изредка студенты медицинских институтов, но только ради изучения анатомии. Есть ли среди них люди с высшим образованием? Или с ученой степенью? Доктора наук, например. Или бывшие руководящие сотрудники ведущих НИИ. Нет конечно же! Да и откуда им там взяться, ведь эта профессия в современном табеле о рангах приравнена к разнорабочим. А может, среди них можно встретить человека, занимавшего некогда крупный правительственный пост? Да что вы, это же просто смешно…

Так вот… Высшее образование, докторская степень, почетное членство в ученом совете НИИ, должность замминистра – все это было у Владимира Бумажкина в ту пору, когда он носил гордое звание советского человека. Служебная «Волга» (непременно черная), государственная дача, солидный оклад, признание среди профессионалов, загранкомандировки, продуктовые заказы и чеки магазина «Березка»… Парень из семьи простых московских интеллигентов, он всего добился сам. Если бы в природе существовало понятие «советская мечта», он бы мог стать ее пропагандистским символом. Он честно служил стране в эпоху развитого социализма.

Но время неумолимо шло вперед, оставляя после себя смятые календарные листки. Сначала закончилась эпоха, а затем и сама страна. Институты прошлой жизни рушились, увлекая за собой тех, кого они взрастили. И их семьи. Среди них был и Вова Бумажкин, оставшийся без министерства с его благами и даже без НИИ. Но никакие глобальные потрясения не могли отнять у него главных богатств – крепкий мужской стержень и любовь к своей семье. Как и во времена советского достатка, стабильность и безопасность жены и сына были главным смыслом его жизни.

В тот самый момент, когда благополучие семьи Бумажкиных стало давать трещину, один приятель предложил бывшему заместителю министра место санитара в морге. В те дни это был единственный вариант, и он вцепился в него мертвой хваткой. А несколько лет спустя жизнь свела меня с ним в стенах патанатомического отделения четвертой клиники. Именно Вовка Бумажкин сделал из начинающего санитара Антонова квалифицированного патанатотехника.

Ну что ж, нам пора возвращаться обратно. Перелистав покорный календарь на пятнадцать лет назад, мы вновь окажемся там. Там, где нет сотовых телефонов, компакт-дисков и спутникового телевидения; где пожилые женщины продают у метро сигареты и водку, выставив весь свой ассортимент на перевернутых деревянных ящиках из-под овощей. Где солидные мужчины в спортивных костюмах с сомнительным прошлым являются образцом для подражания; проституция считается престижной профессией, сидеть на игле – модно, а учиться в институте – нет…

Итак, мы снова в июне 1995 года, где двадцатилетний я (гражданин РФ Артём Антонов) идет по коридору Царства мертвых, спрятанного под вывеской Министерства здравоохранения. Следующие пять дней и ночей мы будем следовать за ним неотступно, добравшись до эпилога к утру понедельника.

Да-да, все верно. Я шел по коридору патологоанатомического отделения, который вел меня к дверям в зал холодильника, за очередной жертвой Минздрава. В этой белой кафельной комнате, каждый сантиметр которой я знал наизусть, через мои руки прошли многие сотни бывших людей. За каждым стояла уникальная человеческая жизнь, исполненная в одном экземпляре и полная надежд, разочарований, страхов, любви и злобы. Сегодня мне предстояли еще несколько встреч с постояльцами, причину смерти которых зачем-то понадобилось знать государству.

Вдыхая пряный запах кварцевых ламп, я привычно снарядил патанатомическую мясорубку, подготовив инструменты для себя и врачей и выставив банки для биопсии.

– Привет, Артёмий! – завибрировал его баритон в кафельной коробке секционной.

Вздрогнув, я очнулся, вырвавшись из диковинного мира, который совсем недавно стоял передо мною во весь рост.

– Добрый день, Виктор Михалыч! – постарался наладить беззаботное лицо.

– Сегодня всех четверых делает Магомед, – распорядился он.

– Так у нас же вроде трое. Олейников, Холодова и Бородулин, – удивленно переспросил я.

– Уж ты мне поверь, Артёмий, еще и четвертый есть. Кузнецов его фамилия. Они его хоронить в Белгороде будут. Сначала хотели в пятницу забирать, потом все переиграли. Звонят мне и говорят – сегодня заберем. Так что этого Кузнецова – в первую очередь.

– Как скажете, Виктор Михалыч. Сделаем первого, – заверил я шефа, враз покрывшись мерзкой испариной.

Спустя десять минут труп гражданина Кузнецова уже лежал на столе, готовый к встрече с инструментами. Надевая клеенчатый фартук, украдкой посматривал на него, словно боясь, что он заговорит, грозясь жаловаться Аиду и сделав мой ночной сон явью. Магомеда в секционной еще не было. Но через пару минут он заглянул, сказав свое обычное «минут через десять буду». Что означало: «через десять минут ты должен закончить первое вскрытие».

– Что ж, сударь, начнем, – пробубнил я и поставил реберный нож чуть ниже гортани Кузнецова. Чуть помедлив, подался вперед, надавив на лезвие, и потащил его к лобковой кости…

Через несколько минут все было готово. И я стал зашивать бедолагу, спешно работая иглой, словно проворная швея. Стежок, еще один, еще, нитку с иголкой от себя и вверх, затягивая шов. И вдруг… почувствовал легкое жжение в пальце, к которому сразу присоединилась и теплая ноющая пульсация. Еще до того, как посмотрел на руку, я уже знал, что произошло. Такое случалось со мною не впервые. В спешке игла сорвалась, насквозь проткнув мягкие ткани указательного пальца, чуть ниже первой фаланги. Подняв руку и осмотрев, понял, что не ошибся. Сказав несколько очень плохих слов, принялся аккуратно снимать перчатку, чтобы вымыть руку и выдернуть иглу. Но следующие пару-тройку секунд стоял не двигаясь, зачарованно глядя на небывалое зрелище, что было сродни сакральным ритуалам. Крупные алые пятна крови, одна за одной, торопливо срывались с моей руки в незашитое горло Кузнецова, словно играли в догонялки. Падая в тело, теплая живая кровь растекалась по мертвым черно-вишневым сгусткам, проворно сползая в грудную клетку, как будто стремилась добраться до сердца. Казалось, она хочет породнить меня с Кузнецовым, отдав ему частичку моей жизни.

Промыв ранку, наскоро замотал палец пластырем и закончил работу. Теперь ДНК, несущая мои гены, навсегда стала частью Кузнецова, образовав с ним одно целое. А через пару дней, где-то в Белгороде, случатся его похороны, которые будут и моими похоронами тоже. Все, кто любил покойного, поплачут и надо мной, и прочтут молитвы. Цветы, которые лягут на свежие комья земли, когда ящик зароют, будут самую малость моими. Так что теперь Кузнецов без меня – никуда.

Когда заканчивал второе вскрытие, в секционном зале появился Бумажкин, да не один, а с деловито-озабоченным лицом.

– Тёмыч, бросай все как есть, ты мне нужен, – сказал он, разминая пальцами сигарету.

– Чего такое?

– Надо по адресу смотаться. Есть для тебя работа.

– Адрес-то хоть московский? – поинтересовался я.

– Хоть московский. Рядом тут, в Лианозово. Переодевайся и на выдачу подходи.

Спустя несколько минут я был в зоне выдачи, где шла неспешная работа над двумя постояльцами. Склонившись над массивным гробом, Вовка гримировал дородную даму, ловким постукиванием пальцев нанося тоналку. Работал так быстро и уверенно, что казалось, может делать это даже во сне. Не прекращая гримировать, он иногда кидал на Плохотнюка цепкий взгляд, чуть поворачивая голову в его сторону. Боря тем временем был занят сложной процедурой. Он брил мужчину, заросшего плотной седой бородой, большая часть которой находилась на проваленных впалых щеках. При этом так старался, что даже высунул кончик языка, словно ребенок, пишущий прописи. Поздоровавшись с Плохишом, я подошел к Вовке.

– Ну, рассказывай, – напомнил я Бумажкину. – Куда меня заслать собираешься?

– Смотри, дело такое, – поднял на меня глаза Вова. – В Лианозово на квартире дедулька, которого в какие-то горы повезут. Так что заказчику нужна месячная бальзамировка и справка на нее. Бланк «Мосритуала» я тебе дам. Правда, они его зачем-то одели – придется раздевать. Бальзамировка, дефектовка, одевание, маску и в ящик положить. Мои друзья для каких-то своих знакомых попросили.

– А что с бритьем?

– Брить не надо. А, вот еще что. Если скажут на пайку с ними съездить – поезжай.

– Без проблем… Вот только зачем я им на пайке?

– Говорят, у них мужиков маловато. А ящик-то цинковый, тяжелый. Да и мужик вроде габаритный. Люди там нормальные, привезут, отвезут, заплатят хорошо. Один из них уже к нам едет, за тобой. Рюкзак в кладовке, только раствор проверь.

– Все сделаем в лучшем виде, – пообещал я Вовке и пошел наводить инспекцию в рюкзаке с набором для бальзамации. Проверив инструмент, взял с собой заготовку для бальзамировочного раствора, которую осталось лишь развести водой уже там, на месте. Через пять минут был готов, но заказчик еще не появился.

Устроившись на диванчике в «двенашке», я включил телик и принялся ждать. Через пару минут компанию мне составил Плохотнюк, закончивший свои выдачи. Он был в пасмурном настроении и так молчаливо и сосредоточенно заваривал свой вонючий чай, словно снаряжал фугас.

– Ты, Борька, чего в таком миноре сегодня? – поинтересовался я на правах приятеля и коллеги.

– Да вот жизнь свою менять собрался, – мрачно ответил Плохиш, выдержав тяжелую паузу.

– На что менять? Да брось ты, лучше себе оставь. Чего случилось-то?

– Да, Верка… кровь пьет, – тяжело вздохнул Борян, шумно отхлебнув чай с запахом вишневого дезодоранта.

– Как вампир?

– Да не, как лошадь – ведрами. И ведь исключительно мою предпочитает.

– А чью же? Ты ж на ней жениться собирался. Чью ж ей еще пить-то? – сказал я.

– Э, нет, не скажи, Тёмыч… У нее большая семья – папа, мама, брат, сестра, даже бабушка есть. Нет бы там поживиться! Ни хрена! Она перед ними эталон сестры и дочери из себя ломает. Наша Верочка, говорят, просто ангел. Как тебе, Боря, охрененно повезло! А Боря, только и знай себе, сдает, как почетный донор, – смешно негодовал Плохотнюк.

– Прям все так плохо? Может, ей внимания не хватает?

– Тёмыч, гад, и ты туда же?! Мозгов ей не хватает, а не внимания. Верочке то, Верочке это! А потом и то, и это сразу! А чего в итоге? – не выдержав эмоционального порыва, Плохиш рывком вскочил с кресла, перед этим бережно поставив на стол вонючую вишневую кружку.

– И чего в итоге? – живо поинтересовался я.

– Ладно, вот тебе свежий пример, еще жабрами дышит. Пришел с работы, сижу дома. Даже посуду помыл, на кой-то хрен… Жду ее из института. Звонок. Открываю дверь… Братуха, я тебе клянусь, как ее увидел – постарел недели на две. Стоит зареванная, тушь, слезы, сопли. Я все беды мира представил. Убили, изнасиловали, бабушка сковырнулась, брат в ментовке, колготки итальянские порвала… Все перебрал.

– И что было-то, Борь?

– Ага, интересно? А ты мое состояние представь! Я ее кое-как успокоил, на диван посадил. И она вибрирующим голосом заявляет: Борис, нам надо с тобой поговорить. И пауза, как по Станиславскому. Я думаю, если она мне сейчас скажет, что уходит к какому-нибудь там… Думаю, прям сразу с балкона ее выкину, водки вмажу и пойду сдаваться. Она опять: Борис, ты только не ври мне. Сижу спокойно, седину приглаживаю, жду конца света. Я ей: врать не буду, давай поговорим уже скорее, пока меня кондратий не обнял. Она еще носом чуток посопливела и задвигает вот такую тему, да еще дрожащим голосом, – Плохиш схватил со стола чашку и сделал пару глотков. – Ты, говорит, Боря, когда в морг на работу устроился, стал мне очень часто розы дарить. Нормальное начало? И опять пауза. Я вообще потерялся, Тёмыч! Думаю, куда она после этого выкружит?!

– Да куда угодно может, она же дама все-таки, – заметил я, с трудом сдерживая смех.

– Вот хрен ты угадаешь! Есть варианты какие-нибудь? Ну? – требовал Плохотнюк.

– Есть такая бабская примета… Если цветы дарит, значит – налево гуляет. По-моему, только это подходит.

– Да?! Только этот? А вот те хрен, дядя, не угадал! – торжествующе рассмеялся Борян и хлопнул себя по ляжке. Со стороны можно было подумать, что он гордится Вериной изобретательностью. – Так вот… Говорит, часто розы дарить стал. А у нее в институте подружка есть, Ритка, у которой вся семья врачами напичкана – мама, папа, тетя… И Верочка мне и заявляет. Мне Рита, мол, сказала, если санитар морга розы дарит, то все понятно… – Борян замолчал, испытующе глядя на меня. – Все понятно, он эти розы из венков выдергивает!

– Да, Борь, финал трагичный, – согласился я сквозь смех. – И что ты ответил?

– Да я слова все позабывал. Честно… Сижу, как дебил… Думаю, может, я сплю? А Верка на меня смотрит и так несмело, правда, но спрашивает… Боря, это же не так? И опять вот это «ты только не ври мне».

– Ну, и к чему пришли-то?

– К чему? Да я слова потом вспомнил… сказал их все… Так что розы, Тёмыч, идут теперь на хер. Буду ей сразу венки дарить.

– Ленту в «Мосритуале» закажи, от любящего Плохотнюка.

– Кстати, идея… Не, я решил серьезно.

– Уходить будешь?

– Не, я ей отомщу, правда. В подъезде глаза луком натру, приду зареванный и тоже какую-нибудь херню отморожу.

– Плохиш, да вы там весело живете, прекрати жаловаться!

– Временами, Тёмыч, веселуха крайне сомнительная, ей-богу.

Нашу дискуссию о вопросах психологии семейных отношений нарушила санитарка Катя, спустившаяся к нам со второго этажа, из мира высшего образования, пальм и микроскопов. Она внесла себя в «двенашку» чуть неуклюжей тяжелой походкой.

– Привет! – сказала она в своем фирменном стиле. Голос взрослой усталой женщины, интонации – пятилетнего ребенка.

Мы сказали «привет, Катюша» почти хором.

– Слушайте, мальчишки… Вы представляете, какая новость? Люсечка родила! Вы не знаете?

– Это не я, – тут же нашелся Борян.

– Отец ребенка в курсе? – стало мне интересно.

– Ну, вам только б ржать… А мы так все переживали…

– Кать, прости, – попытался я разделить ее радость, – но я Люсю не знаю.

– Не знаешь??! – изумилась Катька. – Люська из пищеблока, ты что?

– Ну, ты, Тёмыч, вообще, не в теме, – комично перешел на сторону Кати Борян. – Люсю из пищеблока каждый знает, вот она потому и рожает.

– Мальчик? Девочка? – задал я классический вопрос.

– Ой, все есть! – с гордостью ответила Катя.

– Вот повезло кому-то… Так на пищеблоке отметиться! – хохотнул Борян. – Сразу двоих, комплект! Крутая Люсечка.

– А че это двоих-то? Семь! Четыре мальчика, три девочки.

– Ну ясно, Тёмыч! Люсечка – это собака, – пояснил Плохотнюк. И добавил: – Но все равно, дети – не мои.

– Сам ты собака, Боря! Люсечка – это киска. Она сейчас малышей кормит, конечно. Они же крошечные… Но мы уже скоро начнем котятам хозяев искать… – радостно лепетала Катька. – Если хотите… Боря, возьми, будете с Верочкой его нянчить, заботиться! – щебетала Катька.

– Эх, Катька, обо мне бы кто позаботился! – отмахнулся от предложения Плохиш.

– Тёмыч! Приехали они, – услышал голос Бумажкина. Взяв рюкзак, сказал, что к пяти буду по-любому.

По пути в коридоре мне встретилась Тома. Она стояла, прислонившись к дверному проему зоны выдачи. Зная, чего она хочет, я вынул из кармана джинсов помятую пачку курева, на ходу протягивая ей ароматную отраву. Угостив Тому сигаретой, я щелкнул ключом и покинул отделение, на ходу смакуя бесценную возможность переступить порог своими ногами.

На крыльце отделения стоял низкорослый пузатый мужик, дорого одетый, в остроносых туфлях с декоративными вставками, с большим носом, который был сломан, наверное, раз десять. Волосы на голове у него были короче, чем на лице, хотя лысым он не был. Стоя полубоком ко мне, он курил. А, да… Он был кавказцем. Рафинированным. С одной стороны, он выглядел комично, но при этом сразу было понятно, что говорить ему об этом опасно – может откусить голову. В первые секунды очень хотелось включить заднюю. Но подвести Вовку я не мог.

– Здравствуйте, – сказал я. Мужик развернулся, выкинул сигарету. Сделав шаг вперед, протянул мне руку.

– Здравствуйте. Вы Артем, да? – сказал он с каким-то странным акцентом, который не резал ухо. И улыбнулся, моментально преобразившись. От опасной суровости не осталось и следа, будто улыбка растопила ее, сделав его лицо смешновато-добрым, с мультипликационным оттенком.

– Да, это я.

– Очень приятно, дорогой! А меня – Азамат. Едем?

– Да, конечно.

Мы пошли к воротам, за которыми я только сейчас разглядел кузов 124-го купе, как позже выяснилось, пятилитровый.

– Артём, это значит Тёма. А меня как только не зовут. Выбирай: Аза, Азам, Зама. Ну, и Азамат тоже, но это полное имя. Это мама когда ругает, только Азамат называет.

– Это все мамы так, – усмехнулся я. – А по имени-отчеству вас, простите…

– Азамат Асланович. Но когда меня так зовут, я чувствую, как старый становлюсь. А тебя по батюшке?

– Артём Анатольевич я, но мне двадцать всего.

– Эх, двадцать! Тебя-то еще можно по отчеству… – с искренней завистью остроумно заметил он.

Усевшись в машину, мы аккуратно объехали клинику, выбравшись на дорогу, после чего Азамат утопил педаль, пытаясь развить хотя бы первую космическую скорость.

– А у нас, Тема, вот горе в семье. Дядя Руслан умер.

– Сочувствую вам. Это надо пережить.

– Он мне дядя троюродный. Очень сильный человек. Очень! Я сильнее не видел человека. И все это признавали. Его сын нас встречать будет, Сулейман. Эх, дядя Русик… – сокрушенно покачал он головой.

– А он в Москве жил? – спросил я, чтоб как-то поддержать разговор.

– И в Москве тоже жил… и в Урус-Мартане, в Америке, и в Праге. Он был глава такой семьи, которая в себе пять семей собрала. Очень сильный был… очень, – горестно покачал он головой. И вдруг спросил, повернувшись ко мне мультяшным детским лицом: – Брат, ты план куришь?

– Да, бывало… – уклончиво сказал я, будто и сам толком не был уверен в ответе.

– У меня тако-о-ой есть, – протянул чеченец, восхищенно покачивая массивной бородатой головой. – Две затяжки делаю, третью боюсь, веришь? Сам растил – себе, друзьям…

– Ну, тогда понятно. Домашнее – оно всегда лучше.

– Да, прям зверь вырос, – довольно ухмыльнулся он. Чуть помолчав на светофоре, продолжил, нетерпеливо рванув с места, не дождавшись зеленого: – Дядя Руслан, да прибудет с ним Аллах, меня за курево со школы гонял, да только я упрямый. А вот теперь и нет того, кто бы мне мог погрозить кулаком, как он это делал, – горестно сказал Азамат, и голос его чуть дрогнул, разделяя с ним утрату. – А вот сейчас бы разрешил, точно знаю.

– А почему сейчас… – хотел было я спросить, но мой новый знакомый уже отвечал:

– Он ведь смерть свою учуял, клянусь, за месяц… И нас с Сулейманом, сыном его, тогда и просил, чтобы мы только один день его оплакали. А уж потом, говорит, полной жизнью живите… Чтобы мне на том свете спокойно было – каждому дню радуйтесь, так и сказал. И жену свою, Фатиму, от траура освободил. Один день тоже плакать ей велел, да только она и слушать его не стала, ведь очень любила… Теперь от горя совсем не своя…

Подрезав испуганно шарахнувшуюся «девятку», Азамат сердито пробормотал «ты не видишь, ишак слепой, я доктора везу», словно на бортах его «Мерседеса» были нарисованы цифры «03». И бесстрашно вдавил в пол педаль газа. Не прошло и пары минут, как мы уже были в Лианозово.

Присвистнув резиной на повороте, «Мерседес» влетел в узкий тесный двор. Редкие деревья, покосившиеся от времени лавочки и изношенная детская площадка, были зажаты между двумя рыжими кирпичными четырехэтажками. Как-то однажды, случайно заскочив к бывшему однокласснику, я гостил в таком доме, которых в столице было немного. Приятель и рассказал мне, что добротные здания возвели пленные солдаты вермахта, все-таки попавшие в Москву, как они того и хотели. Строили аккуратно и качественно, а потому это трофейное жилье почти пятьдесят лет исправно служило победителям и их потомкам.

– Приехали, дорогой, вот наш дом, – радушно произнес Азамат с хозяйской интонацией, блеснувшей в его словах. И хотя она была и не явной, по одной этой фразе становилось понятно, что гостем в Москве этот горец себя не чувствует.

Выйдя из небрежно припаркованной машины, чеченец хлопнул массивной дверцей 124-го. Тот отозвался ему, мигнув фарами и крякнув сигнализацией. В ответ Азамат дотронулся до запылившегося зеркала заднего вида, будто погладил преданное ручное животное.

– Там Руслан нас ждет, – пояснил он, указывая на крайний подъезд.

Дверь подъезда всхлипнула усталым протяжным скрипом, отделяя нас с провожатым от двора, залитого солнцем и птичьими голосами. Прохладный подъезд, вымощенный полвека назад повергнутыми немцами, издавал запах сырости и нехитрой снеди, скворчащей на плите какой-то из квартир. Поднимаясь по лестничным пролетам, густо покрытым хамоватым народным фольклором, я пытался представить, что ждет меня в квартире, рядом с которой остановится тяжело пыхтящий Азамат.

«Сделаю все быстро и аккуратно. Впрочем, как и всегда. Только сегодня еще аккуратнее, ведь если что не так… Чеченцы меня самого забальзамируют», – молча говорил я себе, не спеша пролистывая вниз грязные ступени, уходящие из-под неуклюжей поступи племянника покойного. «Интересно, а родня этого Руслана вообще-то представляет, как бальзамировка делается? – вдруг вспыхнул в моей голове беспокойный вопрос. – Что ж я раньше-то об этом не подумал? Это ведь надо было сразу оговорить… Хотя Бумажкин наверняка прояснил им этот момент. Хорошо бы, если так… Ислам – дело непростое».

Беспокоился я не напрасно. Чтобы надежно законсервировать тело главы чеченского рода, мне было совершенно необходимо сделать разрез на внутренней стороне бедра Руслана, да и прокол в районе солнечного сплетения тоже был нужен. Что скажет на это семья? По их обычаю, резать покойника абсолютно недопустимо. Именно поэтому у приемной главного врача клиники временами выстраивались очереди из мусульман, в письменной форме решительно требующих отменить назначенное вскрытие. «Но и без бальзамировки они никак не обойдутся, это понятно».

Еще до того, как я увидел тело, уже стремительно вырисовывались очертания возможной проблемы. Причем весьма серьезной.

Остановившись на площадке третьего этажа, взмокший Азамат, шумно отдуваясь, коротко бросил через плечо «все, пришли». Вынув из кармана штанов смятый носовой платок, вытер лицо, одним движением запихнул влажную ткань обратно и только потом нажал на кнопку звонка. Мерзко, отрывисто взвизгнув, звонок привел в движение неизвестность, поджидающую меня за блекло-бордовой, выцветшей дерматиновой дверью. Послышались приглушенные голоса и еще какие-то звуки, из которых вынырнули торопливые шаги. Дважды щелкнул замок, отперев квартиру, где ждал меня дядя Руслан.

Так я познакомился с Сулейманом, которого больше никогда не видел после того дня, но прекрасно помню и пятнадцать лет спустя, будто частенько общался с ним все эти годы.

Довольно высокий, белокожий и сероглазый чеченец, с короткой модельной стрижкой, на вид около тридцати. Густая недельная щетина, стремящаяся вскоре стать бородой, придавала весомости его красивому правильному лицу, на котором были видны черты горя, тщательно скрытого за сосредоточенной деловитостью. Одетый в дорогой классический черный костюм и нежно-кремовую сорочку с золотыми запонками, он стоял на пороге квартиры в цветастых домашних тапочках. Они были явно малы ему, а их яркие краски были здесь будто не к месту. В руках он сжимал белую молельную шапочку, искусно расшитую такими же белыми узорами, отчего они деликатно таяли на ней, словно призраки. Сделав шаг назад, он сухо произнес «здравствуйте, проходите», коротким рубящим жестом приглашая внутрь.

Поздоровавшись, я прошел в узкий коридор, обернутый изнутри мягким бордовым пенепленом. В тусклом свете единственной слабенькой лампочки внимательно пригляделся к заказчику, пытаясь понять, как он отреагирует на неизбежные разрезы, которые вскоре должны появиться на теле его отца.

Надо сказать, что Сулейман весьма сильно отличался от Азамата. Его чеченские корни брали свое начало в Урус-Мартане, там же, где заботливыми женскими руками была расшита белая молельная шапочка. Но корни эти с трудом угадывались за фасадом человека, взращенного европейской цивилизацией и повидавшего немало мировых столиц. И дело было даже не во внешности, нет. Другой взгляд, другая мимика, да и речь, в которой совершенно не было слышно акцента. А если даже и можно было его уловить, то он был московским. Видно, наш город давно и цепко сомкнул на нем свои объятия, опутав течением столичной жизни, сплетенным из сиюминутной каждодневной деловой суеты, цель у которой всегда одна – чтобы завтра было больше, чем вчера. Больше связей, денег, удовольствий, признания, значимости и перспектив, изо дня в день обещающих одно и то же… Что завтра будет больше.

Это наблюдение немного успокоило меня. Как оказалось – не напрасно.

– Значит, ты и есть Артём, бальзамировщик, так? – спросил сын покойного, протягивая мне руку.

– Да, все верно, – ответил я, обменявшись с ним рукопожатием.

– Давай на «ты», идет? – предложил Сулейман, которому я собирался говорить «вы».

– Если это удобно, – вежливо согласился я.

– Удобно, – кивнул тот.

– А вы… то есть ты, – поправился я. – Ты будешь заказчиком?

– Да, я… – устало вздохнул он, потерев ладонями лицо. – Плачу за работу я, все решаю я. Остальных не слушай, понял?

– Как скажешь, – ответил, разуваясь.

– Вот, держи эти, – сказал Сулейман, показывая на пляжные резиновые тапочки. Обуваясь, я заметил, что слово «адидас» написано на них с грамматической ошибкой.

Подхватив рюкзак с инструментами и раствором для Руслана, по узкому коридору двинулся за заказчиком в глубь квартиры.

С некоторым удивлением я заметил, что жилище главы чеченского клана не пестрело роскошью, а было скорее заурядным и походило на обычную московскую квартиру людей среднего достатка. И все же она отличалась от обычного малогабаритного жилья. Как отличается каждая квартира, таящая в своей глубине мертвеца, словно болезненную опухоль, от которой она стремится избавиться. Эта «двушка», спрятанная в тихом дворе в районе Лианозово, также несла на себе вязкую тяжелую печать горя. Но в отличие от остальных, что видел я раньше во время бальзамировок, здесь горе было спрятано от моего чуткого нюха, будто прижато в дальнем углу. Его отголоски сочились из-под дверей комнат прерывистым перешептыванием тех, кого я пока не видел. Не было слышно слез и причитаний, отчего горе походило на затаившегося зверя, ждущего возможности рывком вырваться на свободу. Помню, что от этого страшного реалистического ощущения мне постоянно хотелось обернуться. Лишь для того, чтобы не быть застигнутым врасплох, когда зверь станет метаться по скудным квадратным метрам, отражаясь от стен стонами и криками отчаяния. Но больше всего хотелось, чтобы это произошло после того, как я навсегда попрощаюсь с Сулейманом и его отцом.

– Я тебя сейчас познакомлю с братом отца, дядей моим. Его зовут Аслан Даутович, он хотел тебя видеть, – шепотом сказал заказчик, кивая в сторону кухни.

«Зачем это он меня видеть хотел?» – не без опаски подумал я, гоня от себя дурные предчувствия.

– Похоронами распоряжаюсь я, но дядя Аслан сейчас старший мужчина в доме. Хочет тебя видеть, – добавил Сулейман, словно отвечая на молчаливый вопрос, явно читающийся в моих глазах. Кивнув в ответ, хотя моего согласия никто и не спрашивал, пошел вслед за ним на кухню.

В центре ее обыденного банального интерьера стояла старомодная громоздкая табуретка, упершаяся грубыми квадратными ногами в бежевый линолеум, пытающийся выдавать себя за дерево. На ней сидел тот, кто хотел меня видеть. Он был пожилым сухощавым чеченцем, с белоснежной сединой коротко стриженных волос и такой же белой окладистой бородой. Его продолговатое серое лицо казалось безучастно равнодушным, словно он спал с открытыми глазами. На нем был мешковатый черный костюм и белая рубашка с расстегнутым воротом, на котором безжизненно болтался ослабленный галстук, на время потерявший хватку. В руках Аслан Даутович держал четки.

– Здравствуйте, – еле слышно поздоровался я, зайдя в тесную небольшую кухню. В первые мгновения старик будто не заметил меня, продолжая сидеть неподвижно, уперев взгляд куда-то далеко вперед. Секунду спустя он словно очнулся от тяжелого забытья, посмотрев сперва на меня, а затем на Сулеймана.

– Дядя Аслан, это Артём. Он будет делать для папы бальзамировку, – представил меня заказчик.

– А, понятно, – протянул тот, глядя на меня с внимательным прищуром. Акцент его был куда грубее, чем у Азамата. – Артём? – так переспросил он у самого себя, будто ждал Дмитрия или Алексея, но никак не Артёма. – Здравствуй, внучек, – неожиданно тепло поздоровался Аслан Даутович, и мне вдруг стало нестерпимо жалко его. – Все, что тебе будет нужно для работы, спрашивай у Сулеймана. Все получишь. Все, что надо.

– Спасибо, понял, – сдержанно ответил я, надеясь, что на этом наше знакомство закончится. Но спустя несколько секунд Аслан заговорил.

– Сделай все, как полагается, чтоб с Русланом ничего плохого уже не случилось, – попросил он меня, блеснув влажными от горя глазами.

– Да, конечно, – поторопился заверить я его. А старик продолжал, будто не слышал меня.

– Но резать Руслана нельзя! Ты меня понимаешь? – вдруг грозно спросил дед, моментально сменив тон. В его глазах заплясали холодные отблески власти.

– Да, я понял, – с готовностью согласился с этим невозможным ультиматумом, похолодев всем нутром. «Ну, вот и началось! Чего и боялся…» – угрожающе прозвучало в башке. Растерянно и беспомощно посмотрев на Сулеймана, я что есть сил старался понять, как он отреагирует на реплику своего дядьки.

– Дядя Аслан, не беспокойтесь, я сам за всем прослежу, – ответил тот, делая ситуацию еще более безнадежной.

– Хорошо, Сулейман, – со вздохом ответил глава семьи и добавил какую-то короткую фразу на чеченском. И племянник ответил ему на родном языке.

«О чем это они?! – испуганно подумал я, чувствуя, как мокнут ладони от выброса адреналина. – Дед ему, поди, сказал, что если что не так – пристрели этого сопляка у помойки. А тот ему в ответ, мол, у помойки нельзя, придется в лес везти».

– Пойдем, времени не так много, – спокойно произнес Сулейман, открывая дверь кухни. Когда мы вышли, он взял меня под руку, увлекая подальше от ушей Аслана Даутовича.

– Слушай, Сулейман, ты понимаешь, что… – начал было я вполголоса, но он тут же перебил меня.

– Да все понимаю, братан, – перешел он на доверительный шепот. – Знаю… знаю, что нельзя без разреза. Но Аслану этого не объяснить.

После этой фразы мое сознание болезненно сжалось, будто пятясь внутрь меня перед лицом безысходности. Я вдруг отчетливо понял, что не смогу отказаться от этой работы, которая по воле дяди Аслана стала невыполнимой. Животный страх, терзавший меня вчера ночью, показался сущей ерундой по сравнению со страхом за физическую безопасность, который медленно поднимался откуда-то сзади, накрывая меня своей ледяной тенью.

– Ты, главное, не нервничай. Я же сразу сказал – я твой заказчик, никого не слушай. Значит, так оно и есть! Делай все, как надо, – шептал Сулейман, успокаивая меня. Мой испуг был для него очевиден.

– Как надо? – недоверчиво уточнил я. – А если Аслан Даутович поймет, что я разрезы сделал?! Он же меня в паркет закопает!!

– Да брось! Пока работаешь, он к тебе не полезет. Я же не зря сказал, что прослежу. Даже и думать забудь, это моя забота. Обещаю, ничего с тобой не случится, понял? Слово даю! – твердо добавил он, со значением заглянув мне в глаза.

– Ну, если слово, тогда… Тогда я бы уже взглянул на тело, – облегченно сказал я, стараясь убедить себя в безопасности тревожного заказа.

– Молодчина! – искренне похвалил меня Сулейман. Мне показалось, что у него тоже отлегло от сердца. – Но сначала я тебе вот чего дам, – добавил он, запустив руку во внутренний карман пиджака. – Мне сказали цену, сколько такая работа стоит. Вот здесь две цены. Сделай все на высшем уровне, как в «кремлевке». Сможешь?

– Лучше, чем в «кремлевке», сделаю, – пообещал я.

– Когда закончишь – получишь еще две, – сказал он, как бы извиняясь за ситуацию с дядей Асланом, которая не на шутку испугала меня.

– Ну, это уже лишнее, – промямлил нетвердо. Даже попытаться отказаться от такого внушительного заработка, и то было довольно тяжело. Но совесть настырно требовала успокоения.

– Как я сказал, так и будет, – отрезал заказчик, слегка нахмурившись. – Что тебе надо для работы?

– Большая кастрюля, обязательно с крышкой. И большая пластиковая бутылка с обычной холодной водой, – привычно ответил я.

Сказав «будет кастрюля», заказчик скрылся в одной из комнат, лишь слегка приоткрыв дверь и проскользнув в нее боком. Я успел мельком увидеть двух пожилых женщин в черном. Зазвучала чужая речь. Говорили на чеченском. И хотя понять я ничего не мог, но ясно услышал, как Сулейман резко одернул кого-то, заметно повысив голос.

– Пойдем к отцу. Кастрюлю тебе туда принесу, – хмуро произнес он, выйдя от женщин.

Мы зашли в соседнюю комнату, стены и пол которой были сплошь покрыты коврами с восточными узорами. Из мебели в ней были только старое массивное кресло, толстоногий табурет (в точности такой же, как на кухне) и небольшая кровать, на которой лежал отец Сулеймана. Бумажкин не ошибся – мертвец был полностью одет к похоронам, даже в ботинках.

– Ну… вот… – тихо и немного растерянно сказал сын покойника.

Подойдя к телу, я внимательно осмотрел его. Труп был сильно похож на того, с кем я познакомился на кухне, ведь они были родными братьями. Пролежав при комнатной температуре около суток, Руслан пока был не тронут тленом, который толком не успел уцепиться за его худое обезвоженное тело. «Тут все будет гладко, если только артерия не забита», – остался я доволен увиденным.

– Сулейман, я сначала его раздену, потом забальзамирую и снова одену. Это в общих чертах, – пояснил заказчику, который смотрел на меня с такой надеждой, будто я собирался воскресить его отца, а не забальзамировать. – Сколько у меня времени?

– Гроб привезут через час, – вскинул он руку с массивными породистыми часами.

– Этого более чем достаточно.

– Работай спокойно. Кроме меня, к тебе никто не зайдет, – напомнил Сулейман. Затем подошел к отцу, дотронулся до его серой костлявой ладони, на мгновение застыв лицом. Повернувшись, направился к двери, но, уже взявшись за ручку, остановился.

– И я тебя очень прошу, – произнес он дрогнувшим голосом, не поднимая на меня взгляда. – Сделай эти… разрезы… как можно меньше.

И быстро вышел из комнаты, словно спасаясь бегством.

Глубоко вздохнув, я перевел дух, несколько секунд молча и неподвижно стоя рядом с Русланом. «Вроде бы обошлось», – постановил я, упиваясь чувством облегчения. И принялся за работу.

Быстро раздев мертвеца, аккуратно развесил его одежду на кресле. Придвинув табурет к кровати, разложил на нем инструменты. Два неизменных ножа: короткий и пузатый – реберный, длинный и тонкий – ампутационный, похожий на стилет. Зажим, полное хирургическое имя которого было «корнцанг», такой же хищный и колючий, как и его тонкая цепкая пасть. Катетеры, большой стеклянный шприц, игла и нитки, ветошь. Вынув из рюкзака большой отрез плотного полиэтилена, я расправил его и засунул под ноги и поясницу покойника. На всякий случай, чтобы не испачкать кровать.

Когда мои приготовления были закончены, в комнату вошел Сулейман, держа в руках кастрюлю с крышкой и большую пластиковую бутылку с пестрой этикеткой, полную воды. Беспомощно прижав их к себе, замер, не в силах отвести взгляд от того, что когда-то было его отцом. Казалось, он только сейчас осознал, что того действительно больше нет среди живых. И чтобы хоть немного побыть с ним рядом, ему отныне придется снова и снова мучительно воскрешать его в воспоминаниях.

Я часто видел подобные озарения. К кому-то оно приходит, когда родной человек предстает перед ним в тесном деревянном костюме. К другим, когда заколачивают крышку гроба, словно распяв их последнюю надежду на библейское чудо, в которое они бессознательно верят, потому что неспособны разом принять тяжесть утраты. А к некоторым – спустя многие месяцы и годы после похорон. Но самая страшная участь ждет тех, кому это озарение так и не явилось. Они становятся заложниками своих мертвецов. Не найдя сил отпустить их, медленно заживо разлагаются, погребенные вместе с ними под не пережитым горем. И хотя таких немного, их я тоже видел.

Видел и, казалось бы, должен привыкнуть… Но смотреть на Сулеймана мне было больно. А потому я забрал у него кастрюлю и бутылку с водой, выведя из ступора. Очнувшись, он отвел глаза от отца и так посмотрел на меня, словно силился вспомнить, кто же я такой.

– Так… пойду, – сказал он, шумно сглотнув посреди фразы и нервно кашлянув. – Ты только разрезы поменьше, ладно?

Когда Сулейман вышел, мы снова остались с Русланом вдвоем. Тщательно закрыв глаза и рот покойнику, приготовил в кастрюле раствор и натянул новенькие перчатки, скользнув по тальку, обильно засыпанному в их резиновое нутро. Взяв пузатый реберный нож, сделал маленький разрез на внутренней стороне бедра, сантиметров на пятнадцать ниже паха. Разведя его края в стороны с помощью зажимов, аккуратными легкими движениями ножа разрезал бедренную мышцу. Просунув в посмертную рану Руслана два пальца, без труда нащупал бедренную артерию, пропустив под нее указательный палец и захватив, словно крючком. Осторожно потянув вверх, вынул из дяди Руслана согнутый палец, в объятиях которого был зажат белесо-серый жгут артерии. Наложил на нее корнцанг, крепко перевязал ниткой с той стороны, которая уходила к стопе. Перерезав бывшую кровяную магистраль пополам, перехватил ее маленьким сосудистым зажимом.

Все, осталось лишь ввести в артерию простенький катетер, сделанный из обычной капельницы. После этого я смогу закачать в мертвую кровеносную систему несколько литров раствора. Под давлением он станет проникать в ткани и органы Руслана, безжалостно выжигая бактерии, которые стремятся сожрать его, превратив в раздутую зловонную массу. Я не позволю им этого сделать. Но… Только в том случае, если артерия не закупорена тромбами. А если закупорена?

«Только не сегодня!» – несколько раз повторил я, словно заклинание, прежде чем двинуть вперед катетер. Сантиметр, два, три… Отрезок капельницы послушно исчезал в артерии… И вдруг уперся, наткнувшись на препятствие.

– Вот черт!!! – вскрикнул я сдавленным шепотом и машинально обернулся на дверь. – Да почему именно сейчас-то?!

Попытавшись успокоиться, плавно посчитал до десяти. Спокойнее не стало. Вынув катетер, снова вставил его, но результат был тем же. Повторив процедуру несколько раз, стал с силой втыкать катетер в артерию, надеясь разрушить преграду. При этом серьезно рискуя просто порвать сосуд. В другой ситуации я бы сразу попробовал вскрыть другую ногу, чтобы попытать счастья с другой артерией. Но сегодня не мог этого сделать, ведь это дополнительный разрез. Мне казалось, что я и сам уперся в тупик вместе с катетером, не понимая, что же делать.

«Но резать Руслана нельзя! Ты меня понимаешь?!» – раскатисто грохотал в ушах акцент Аслана. – Стоп! Паниковать не будем. Будем искать варианты», – приказал я себе, пытаясь собрать в кулак весь профессиональный опыт.

Но время шло, а решение все никак не появлялось, предав меня в самый ответственный момент. Оцепенев, я тупо стоял над телом, заливаясь до краев отчаянным бессилием.

И вот тогда почуял, как нечто крохотное заворочалось внутри, где-то чуть ниже сердца. Словно какой-то инородный паразит, который одновременно был и частью меня. Вскарабкавшись вверх по позвоночнику, он проворно влез под черепную коробку.

«Профессиональный опыт – это правильно. Для Плохотнюка, для Бумажкина – они же санитары. А ты вроде как Харон, я не ошибаюсь? Так на кой ляд тебе этот опыт, а? Проси!!! Проси помощи у Аида! Вот ведь дурень-то…»

Снова прислушавшись к этим словам, немного помешкал, вглядываясь в сумасшествие этой затеи. «Да, пусть я буду сумасшедшим санитаром. А Хароном буду вполне нормальным», – подумал я, решив действовать.

Наклонившись вплотную к серому безжизненному лицу Руслана, стал вглядываться в него, пытаясь отыскать частичку Бога мертвых. И потом с силой прошептал, вложив в произнесенное все внутренние резервы:

– Аид, помоги мне! Помоги своему Харону! Прямо сейчас! – Поняв, что просьба больше смахивает на наглое требование, добавил: – Мне очень надо, правда! Ну, пожалуйста…

Подождав несколько секунд, в который раз взял в руки катетер, введя его в бедренную артерию. И стал просовывать его в дядю Руслана, затаив дыхание от масштаба ставок, словно патологический игрок. Пройдя несколько сантиметров, проклятая трубка вновь уткнулась в невидимый барьер.

Но… Стоило мне только чуть сильнее нажать на нее, как бывшая капельница легко скользнула в кровеносную систему мертвеца. «Аид, я твой должник! Спасибо!» – мысленно повторял я, закрепляя катетер в артерии.

Спустя некоторое время я закончил бальзамировку и принялся одевать дядю Руслана. Когда все было готово, не спеша собрал инструмент, упаковав его в рюкзак. В комнату заглянул Сулейман.

– Все, закончил, сейчас выпишу справку. Гроб еще не привезли? – спросил я.

– С минуты на минуту, – ответил чеченец, лишь мельком глянув в сторону отца. Он хотел мне еще что-то сказать, но его прервал хриплый телефонный звонок. Как выяснилось, привезли цинковый ящик, в который надо было положить тело. Через несколько минут трое красных от натуги грузчиков в синих комбинезонах вносили гроб в комнату. Попросив поставить его на пол рядом с кроватью, двумя ловкими отработанными движениями определил Руслана в его последнюю обновку. Вместе с грузчиками поставил ящик с покойным на табуретки, в центре комнаты. Немного бесцельно потоптавшись рядом с ним, синие комбинезоны получили от Сулеймана финансовую благодарность и были таковы.

Чтобы закончить самую нервную и невероятную бальзамировку в моей практике, оставалось сделать какую-то малость – сложить покойнику руки, причесать взъерошенные волосы и бороду да накрыть гроб покрывалом. Занятый этими последними приготовлениями, я услышал неясный отдаленный гул, разливающийся где-то сзади, в другом конце квартиры. «Так, родня приехала прощаться, а его еще причесать надо!» – сообразил я, быстро расчесывая Руслана. Одна непослушная прядка волос торчала недалеко от макушки, никак не желая подчиняться нам с расческой. А гул тем временем набирал обороты, становясь все громче и отчетливее. Он словно подбирался ко мне, как неотвратимая стихия. В нем уже можно было различить отдельные голоса, которые подвывали на разные лады, выводя причудливую какофонию, подчинявшуюся единому началу.

И только тогда понял, что за стихия рождала этот гул. То самое горе, все это время зажатое в одном из тесных углов квартиры, вдруг разом вырвалось из заточения, словно разъяренный зверь. Закончи я свою работу всего минутой раньше, мог бы укрыться. Но было поздно. Сейчас я стоял прямо у него на пути, не зная, с чем столкнусь в следующий момент.

Дверь в комнату отворилась, заставив меня резко обернуться. Весь дверной проем был забит женщинами в черном, средних лет и старше. Их было человек семь или восемь. На мгновение застыв, они глядели сквозь меня невидящими глазами. Нет, они не были слепыми, но были ослеплены. Их лица искажали гримасы невыносимого горя. И горе это было таким огромным, что казалось, будто оно разрывает их изнутри. Я лишь успел шарахнуться в сторону от гроба, как в следующую секунду жуткое действо началось.

Заламывая руки, женщины падали на колени, чтобы запрокинув головы вверх выдохнуть в небеса яростные и безнадежные стоны, срывающиеся в отчаянные крики. Упав, ползли вперед, к гробу, захлебываясь спазматическими рыданиями, болезненно вскрикивая и колотя себя кулаками по голове. Добравшись до цинкового ящика, в котором равнодушно лежал Руслан, облепили его со всех сторон, то целуя гроб, то взрываясь нечеловеческим воплем. Одна из них, резко вскочив на ноги, вновь рухнула на колени, оскалилась каким-то животным криком и, растопырив пальцы, стала полосовать лицо, оставляя на нем яркие кровавые царапины. Ее кровь будто подхватила всех остальных, вознеся общую истерику на новую высоту, граничащую с экстазом. Тут же двое других стали рвать на себе волосы, выбившиеся из-под аскетичных платков. Женщина лет сорока, хрупкого телосложения, принялась биться головой об угол гроба, страшно гортанно вскрикивая при каждом ударе и протягивая вытянутые руки к покойнику. Другая, отпрянув от гроба, с размаху рухнула на пол, вцепившись зубами в сжатый кулак и захлебываясь конвульсиями, возводя рыдания в какую-то жуткую степень.

Не в силах оторваться от зрелища, источавшего энергетику немыслимой силы, омерзительную и притягательную одновременно, я застыл в углу комнаты, словно парализованный. Внезапно кто-то схватил меня за руку, просто вырвав из этой колдовской западни. Конечно же это был Сулейман.

– Ты чего? Нельзя там тебе быть! – вскрикнул он, отволакивая меня к кухне. Странно, но зла в его голосе не чувствовалось.

– Прости, я… да я просто охренел, прям до ступора, прости, – извинялся я, продолжая всматриваться в страшные картины. Они стояли перед глазами, будто отпечатавшись раскаленным клеймом на зрительном нерве.

– Ладно, все нормально. Это ж я виноват. Отвлекся, да и не уследил за тобой. И ты тоже хорош – встал там и стоишь. Пойдем-ка лучше на улицу, покурим.

– Да, пойдем, – виновато и растерянно согласился я.

– Азамат вон молодец. Только их увидел – сразу на двор, – нервно улыбнувшись, сказал Сулейман, когда мы спускались по лестнице.

– То есть… это… – не решался спросить я.

– Да это кошмар, вообще! Я этих баб очень боюсь и ни хрена этого не стесняюсь.

– Это же не родственники, – утвердительно сказал я.

– Ты что? Какие родственники? Упаси Аллах от такой родни!

– Сулейман, неужели это…

– Да плакальщицы, конечно… – отмахнулся он, прикуривая. – Это все баба Зуля, сестра моей родной бабки, по матери. Если похороны, так чтоб как триста лет назад!

– Те самые плакальщицы, которых нанимают? Я только слышал об этом, но чтобы своими глазами…

– Как говорится, лучше один раз увидеть… Да, Артёмка? – спросил он, глянув на меня с прищуром. – Забудь ты про них, еще приснятся, чего доброго. Слушай, скоро уже машина приедет, которая нас в цех повезет. А оттуда в аэропорт. Вот, держи свой гонорар, – протянул он мне деньги. – И я тебя очень прошу, помоги нам с Азаматом. В машине только водила, а грузчиков я не хочу нанимать, чтоб они руками даже гроб отца не трогали. На запайку съезди с нами, а в аэропорт я с другом поеду и с братом его. В долгу не останусь…

– Сулейман, о чем речь… конечно поеду.

– Спасибо, брат. Правда, спасибо…

Минут двадцать спустя я все еще сидел во дворе, на низенькой, покосившейся облупленной лавочке. Изъеденная суровым северным климатом, она была свидетельницей бесчисленного множества людских историй. Глупые, занятные, пустые, горестные, тайные… пропитывали ее, отчего лавка тяжелела, год за годом уходя все глубже и глубже в землю. Но я молчал, от меня она не услышала ни слова.

Тяжелое хрипатое урчание грузовика спугнуло стайку суетливых воробьев, облюбовавших куст рядом с детской площадкой. Это был «ЗИЛ-131», дорожный монстр советской эпохи, выкрашенный в защитный цвет, чтобы не привлекать внимание потенциального противника. Подъехав к краю четырехэтажки, он нерешительно остановился, будто пытался понять, сможет ли тесный двор вместить его тушу. Пару раз угрожающе рыкнув, все же двинулся вперед, подмяв узкое полотно асфальтовой дорожки, тянущейся вдоль дома. И, кашлянув уставшим движком, остановился у дальнего подъезда, в котором еще вчера утром жил Руслан.

«А вот это и есть наш катафалк», – понял я, поднимаясь с лавки. Закинув рюкзак на плечо, двинулся к могучей машине. «Мерседес» Азамата, стоящий невдалеке, на ее фоне походил на легковесного пижона. Дверца «ЗИЛа» открылась, пискляво скрипнув. Из грузовика показалась крепкая мужская фигура, чем-то похожая на сам автомобиль. Их роднила массивность, неторопливость и готовность к тяжелой работе. Риторически постучав по переднему колесу ногой, водитель закурил.

– Привет, – сказал я, подойдя к нему. – Ты, наверное, за покойником приехал?

– Здорово, – отозвался он, выпуская носом сизую табачную пелену. – Наверное… У меня адреса только. А уж вы туда чего угодно кладите. Этот и не такое повидал, – ухмыльнулся он, кивая на 131-й.

– Да, видать, бывалый, – согласился я.

– Эт да… Четыре года в Афгане оттрубил, – с нотками гордости поделился водитель. – Под Кандагаром.

– Радиостанция? – поинтересовался я.

– Да не, санитарка.

– Тогда и впрямь – повидал. Такого ничем не испугаешь.

– Ну, чего… можно грузиться да ехать, – сказал шофер, деликатно поторопив Руслана к далекой могиле, что ждала его на родине. – Где заказчик-то?

– Сейчас будет заказчик. А вот его торопить не советую, – предупредил я. Ничего не ответив, водила равнодушно сплюнул, словно поставив точку в разговоре.

Спустя минуту появился Сулейман. Перекинувшись парой фраз с наездником «ЗИЛа», сунул ему небрежно смятые банковские билеты.

– Пойдем, Артёмка, пора, – обернулся ко мне он. – Втроем-то справимся?

– Да и вдвоем можно. Вот только на лестничных пролетах, где поворот… там поднимать придется. По-другому не пройдет.

– Значит, будем поднимать, – задумчиво вздохнул Сулейман.

Поначалу решили нести ящик втроем с Азаматом. Хотя я заранее знал, что он будет только мешать. И действительно, его массивное телосложение никак не помещалось на узкой лестнице. Но оставить нас с Сулейманом без помощи он никак не мог, всячески пытаясь подержаться за тяжелый цинковый ящик.

– Так-так, нет… вот, давай так… ага щас, ага, – бормотал он себе в усы, стараясь хоть как-нибудь пристроить свою искреннюю помощь. Но уже на втором этаже он оставил эти попытки, и дело пошло проще.

«Повезло, что в ящике не Азамат лежит», – думал я, плавным толчком поднимая изголовье гроба на очередном тесном развороте лестничного пролета. Вспомнилось, как однажды также выносил какого-то прославленного штангиста с пятого этажа «хрущевки». Разница в весовых категориях была очень существенной. Тогда нас было трое, и мы чудом справились. А когда поставили ящик в автобус, вдруг заметил, что действительность вокруг помутнела, словно превратившись в акварельный этюд. От нагрузки у меня просто отошла сетчатка. Но самую малость, без последствий, будто всего лишь хотела напомнить, чем рискую.

Когда мы с Русланом вышли из подъезда, кузов грузовика уже ждал нас, распахнув дверцы. Когда гроб был внутри, водила собирался закрыть кунг, но Сулейман жестом остановил его.

– С отцом поеду, – пояснил он шоферу. И, взглянув на меня, добавил: – Не так долго нам вместе осталось.

– Я с тобой, – сказал я, неожиданно для самого себя. Сулейман согласно кивнул. В тот момент я толком не понял, зачем мне эта поездка. В «Мерседесе» Азамата было бы куда удобнее. Но какое-то неосознанное чувство толкало в грязно-бежевое нутро грузовика.

– Только это… там трясти будет, так что вы там держитесь, – предупредил водитель.

– Покурим, – ни к кому не обращаясь, произнес Сулейман, пропустив слова шофера мимо ушей. И быстро прикончил сигарету, жадно втягивая отраву. Потом вынул из внутреннего кармана заботливо сложенную молельную шапочку, аккуратно расправил ее и надел, произнеся что-то на чеченском.

– Ладно, пора. Азамат, держись за нами, – сказал он. И ловко залез в грузовик. А следом и я.

– Давай крышкой не будем закрывать, – предложил я. – Если она от тряски слетит, то может задеть Руслана Даутовича.

– Да, ты прав, не будем, – согласился Сулейман.

Закрыв за нами двери кузова, шофер будто отсек меня от остального мира. Санитарный грузовик афганской войны стал на время крошечной вселенной, в которой нас было всего трое. Кроме нас, в ней находился небольшой ржавый железный чемоданчик, стоящий в дальнем углу, да массивная фанерная коробка, приткнувшаяся к левой стенке. Усевшись на нее, Сулейман чуть поправил шапочку. Примостившись с ним рядом, я перекрестился. Поскрежетав зажиганием, «ЗИЛ» завелся со второй попытки, крякнул коробкой передач и стал осторожно пятиться назад, выезжая из двора. И хотя со стороны могло показаться, что он едет плавно, в кузове нас ощутимо качало. Так, словно пьяный приятель по-дружески толкал в плечо каждый раз, когда машина притормаживала.

Вездесущее июньское солнце пыталось заглянуть к нам, тычась лучами в узкие овальные световые оконца, прорезанные в стенах кузова, под самой его крышей. Они были занавешены плотной ярко-желтой материей, а потому утробу грузовика наполнял тусклый теплый свет. И неуловимо изменял пространство кузова, будто был специально подобран талантливым сюрреалистом. Обволакивая все, до чего мог дотянуться, сглаживал резкие контуры, незаметно, будто тайком, перерождал краски. Подсвечивал редкие пылинки, выхватывая их из душных кубометров воздуха, как будто пытался доказать, что мир намного сложнее того, что мы видим. Обыденная реальная Москва стала таять, словно вся осталась в том дворе, где Сулейман потерял отца. Потерял среди живых, чтобы найти среди мертвых. И чем дальше мы отъезжали от дома, выстроенного пленными солдатами Гитлера, тем сильнее ширилась черная бездонная пропасть, отделявшая Руслана от тех, кого он любил, уважал, жалел, ненавидел, презирал. И только мы двое были рядом с ним, сопровождая на пути в Царство мертвых. Сулейман – повинуясь сыновней любви. А я – исполняя долг Харона. Бальзамировщик бы не поехал. Харон был просто обязан.

Выехав из двора на дорогу, водитель пришпорил старого трудягу, щедро сбрызнутого кровью афганской бойни. Мотать стало куда сильнее. Схватившись рукой за край того, на чем мы сидели, я с беспокойством посмотрел на покойника. Тяжелый гроб был неподвижен, а сам дядя Руслан чуть покачивал головой, будто собирался нам что-то сказать. Блики желтого света, ожившие от набранной скорости, плясали на его лице, не желая верить в смерть и пытаясь разбудить главу чеченского клана. Я завороженно смотрел на этот танец, погружаясь в магию нереальности происходящего.

И все-таки суетливая каждодневная действительность, обтекающая кузов «ЗИЛа» снаружи, настойчиво напоминала о себе. Она то и дело касалась сознания – то гудком автомобильного сигнала, то громыханием проезжающего рядом трамвая. Словно боялась потерять нас.

И все же потеряла, когда внезапно случилось то, чего я совершенно не ожидал. Сулейман, символически омыв руками лицо, как это принято у мусульман, чуть дотронулся до расшитой шапочки на его голове. И мгновение спустя… Запел.

Он пел сунны святого Корана. Громко, глубоким чистым голосом, то звонко взлетая вверх, то плавно и гортанно спускаясь вниз. В его пении была скрыта какая-то высшая красота, которую смертные могут лишь почувствовать, но понять ее им не дано. Ноты светлой печали перемежались с нотами живительной надежды, рождая простые, но необычные для меня мелодии. Они заполняли собой всю нашу временную вселенную, спрятанную от посторонних глаз в кузове неприметного грузовика. Колыхали ее, то вспыхивая, то потухая. Когда одна сунна затихала, за ней рождалась другая, подхватывая молитву Сулеймана. Мне чудилось, что все это локальное мироздание, запертое в грузовике, дышит в унисон с его пением. И дядя Руслан, который был центром мироздания, дирижировал этим дыханием, слегка покачивая головой. Казалось, что, купаясь в желтых солнечных бликах, его лицо вновь обрело мимику, и теперь он слегка улыбался, довольный и умиротворенный. Где-то далеко, на самом краю моего сознания, звучали приглушенные стоны раненых русских солдат, которые впитал в себя кузов «санитарки». Они словно вторили чеченцу, вместе с ним оплакивая его отца.

Сулейман пел. Его лицо заметно изменилось, приобретя особые проникновенные черты. С каждым звуком молитвы город, окружающий нас, исчезал в секундах и минутах, утекающих в прошлое. Он рушился, рассыпаясь в космическую пыль, из которой был когда-то создан. Казалось, что мы втроем дрейфуем в изначальной пустоте, запертые в кузове «ЗИЛа». И, кроме нас, более ничего не существует, нет даже самой машины и водителя. Мы абсолютно одни в нашей крошечной вселенной. Да и вселенная эта – тоже одна, но в другой вселенной. И та, в свою очередь, совершенно одинока в следующей, которая тоже…

Минуты сменялись, передавая друг другу эстафету. Теплое чувство идеального спокойствия наливалось во мне крупными гроздьями эйфории. Глаза замерли, охватывая всю картинку разом и не желая шнырять по ней в поисках отдельных деталей. Время исчезло, замерев на половине шага. Я начинал впадать в транс, пока лишь дотронувшись до него. А чуть позже уже отчетливо чувствовал, как временное мироздание, втиснутое в бывшую санитарную машину, растет, раздвигая стены своего заточения. И уже стало таким большим, что сунны отдаются в нем мягким эхом. Потом начал все слабее ощущать свое тело, погружаясь в баюкающую невесомость. На какое-то время я блаженно позабыл обо всем, прикрыв глаза. Не знаю, как долго это длилось.

Но… закончилось вероломно, одним махом и без предупреждения. Ровно в тот момент, когда затихли вибрации двигателя, тянущего свою лямку под капотом «ЗИЛа». Тут же окружающая реальность набросилась на наше убежище, спеша заявить свои права на тех, кто ненадолго сбежал от нее, скрывшись в кузове грузовика. Теперь она бесцеремонно ломилась к нам стуком отбойного молотка… лаем, которым бездомная дворняга приветствовала проезжие машины… гулом голосов миллионов людей… Хотела подчинить себе, смешав с броуновским мельтешением жизни, наполненным множеством событий. Всю дорогу для нас, скрывшихся от власти будней, было только одно событие, единственное в нашей вселенной – похороны Руслана. И теперь реальность мечтала взять реванш, без остатка растворив его среди прочих. Во что бы то ни стало вернуть нас в стадо. Мы были нужны ей, как и миллиарды других, чтобы двигать эволюцию человеческого рода вперед. Впрочем, как делает это все живое на планете…

– Приехали, – выдохнул Сулейман.

Вынырнув из теплой отупляющей гармонии, в первое мгновение я не был уверен в том, что за дверями кузова Москва. Но когда они открылись, впустив город во всех его красках, радужных и безобразных, то смирился, пряча в глубине души облегчение. Одного Аида, который ждал меня вечером в морге, было выше крыши. Если бы можно было разделить то невероятное, что происходило со мной, на все население огромной страны… Каждому бы досталось как минимум по очень странному случаю.

Сдав гроб с покойником в цех, мы молча курили у машины Азамата. Я был больше не нужен Руслану, да и его сыну тоже. Дальше они пойдут вдвоем.

– С похорон приеду – найду тебя обязательно, тем же путем, что и сегодня, – сказал он, когда обнимались на прощание, привалившись друг на друга плечами. В другой ситуации из уст чеченца это могло звучать угрожающе. Но тогда был не тот случай.

– Давай, Сулейман, держись. И чтоб все ровно прошло, – напутствовал я его. – Вернешься – увидимся.

– Береги себя, Артёмка. Азамат тебя отвезет, – кивнул он на 124-й кузов.

И пошел к цеху. С тех пор мы не виделись. Но я почему-то верю, что когда-нибудь услышу его пение.

Обратная дорога прошла за плавными, иногда вздыхающими разговорами, напоминавшими увертюру в реминоре. Больше говорил Азамат, я лишь поддерживал беседу, временами теряя ее смысл. Крохотная вселенная, нашедшая меня в кузове «ЗИЛа», все никак не хотела отпускать меня. Тянула вслед за мной руки, в надежде вернуть в свое чрево.

Вскоре 124-й прикатил меня к воротам морга. На прощание Азамат сказал мне много добрых слов, пообещал обязательно найти, как и Сулейман, а потом вдруг порылся во внутреннем кармане, после чего с просветленной физиономией достал из него крупный кусок смятой бумажной салфетки, слегка несвежего вида. Довольно протягивая его мне, сказал:

– Это тебе гостинчик, от нас с Суликом, – и по-ребячески подмигнул.

– Спасибо, парни… только это многовато… – благодарно принимая салфетку, ответил я.

– В Москву вернусь – погуляем, Артемка! Будь в порядке, дорогой…

– И ты тоже себя береги. И Сулеймана…

Хлопнув дверцей «Мерседеса», я пошел к воротам. Стекло с водительской стороны опустилось, еле слышно жужжа. Высунувшись всем плечом из окна, Азамат с хитрым прищуром произнес мне вслед:

– Ты, братишка, это… смотри, осторожнее там с ним…

– Спасибо! Я постараюсь.

Я знал, что Азамат говорит о подаренной траве. Но отвечая ему, думал про Царство мертвых и Харона, с трудовой книжкой и должностью «санитар для работы в дневное время».

Переступив порог Царства мертвых, практично расположившегося в стенах клиники № 4, я попал в конец рабочего дня, с запахом чистых полов, вымытых пенящимся средством, мягким запахом съестного…

– Как прошло?

– Прошло? Да нормально… Прошло, в общем. Вот что главное.

– На «мерина» такого же хватает? – серьезно поинтересовался Борян.

– Велосипед неплохой можно купить, – предельно прямо ответил я. – Плакальщиц видел, за работой, так сказать… Настоящих, Борь… Прям из шестнадцатого века…

– Че, правда? Как впечатление?

– Как? Да я внезапно на них нарвался, не знал ничего… Сразу скажу – можно обделаться. Жуть, честно.

Мы зашли в кладовку, где я стал разбирать рюкзак с инструментом.

– Прям в истерике и головой об пол? – требовал подробностей Плохиш.

– Круче, Боря. Прям лицо ногтями в кровь, волосы кусками рвут…

– Д-а-а, серьезно… Вижу, Тёмыч, тебе понравилось.

И, приняв водевильную позу, Боря добавил, стараясь походить на нечто «гоголевское»:

– Ты ж адреналинчик-то уважаешь, признайся, брат! Есть страстишка?!

– Знаешь, поостыл что-то в последнее время, – думая о своем, ответил я.

– Да брось, дружище! Ты, кстати, падал в этом сезоне? Что-то не слышно от тебя ни хрена…

– Не, Плохиш, ни разу пока. Я ж говорю – не тот стал, не тот… – усмехнулся я, картинно прихватив себя за бок.

– Да-а-а, стал я уже не тот, – глубоким басом выразительно вывел Плохотнюк. Опустив подбородок и нахмурив брови, он изображал заслуженного театрального актера в летах.

– Годы берут свое, – наскоро прошептал я за суфлера, притаившегося в будке.

– Годы берут свое, – эхом повторил он в той же манере.

– Медленно встает, – вновь прошипел суфлер.

Боря вопросительно округлил глаза, недоверчиво вглядываясь в суфлерскую будку.

– Медленно встает, – недовольным шепотом настойчиво повторил я.

– Г-хм… – важно кашлянул Боря, одернув воображаемый сюртук. И задумчиво произнес: – И встает что-то медленно…

Разыграв один из наших любимых анекдотов, мы гоготнули. Плохиш – искренне, а я – скорее за компанию.

Переодевшись, зашел в «двенашку».

Вовка Бумажкин, сидящий с газетой в руках и чашкой кофе, стоящей на столе, сказал, оторвавшись от прессы:

– Пока ты трусы менял, Борька сказал, что ты молодец. Как отработал?

– Гладко, – соврал я.

– Заслужил чаю с пряниками, – одобрительно сказал Вовка, опуская лицо в газетные столбцы. – Только вскипел… Тебя, поди, ждал.

– Да не, лучше минералочки, – открыл я дверь холодильника, где пряталась прохладная бутылка.

– Слушай, а может, упасть разочек, чисто ради тусовки? Потом шашлычок, винишка красненького, – заговорщически произнес Плохиш.

Тут надо бы пояснить… «Падать» означало прыгать с парашютом. В нашем с Борей случае – с 800 метров, на плохо управляемом учебном куполе. Никаких тренировок, упражнений, нормативов, соревнований… Час инструктажа перед первым прыжком. И – вперед, за адреналином. Эта дисциплина парашютного спорта называлась «прыгнул – выжил – молодец». Пару лет назад меня приобщили к ней знакомые моего дворового друга, найдя лишнее место в машине. Через три с небольшим часа я уже сидел в самолете, с парашютом, который крепко вцепился в тело лямками и замками подвесной системы. Мне потом говорили, что я был бледненький, с огромными зрачками, а на лице читался страх, кое-как задрапированный туповато-равнодушной рожей. Сам же на всю жизнь запомню, как стук сердца сливался в резвую трель, когда я стоял в проеме открытой двери «Антона», глядя в расчерченную дорогами «карту». Вернувшись домой, между делом сказал маме:

– Я сегодня выпрыгнул из самолета с высоты восемьсот метров.

Реакция мамы на мои слова стала семейным анекдотом. Заинтересованно поправив очки, она абсолютно искренне спросила:

– С парашютом?

Восторг от первого прыжка, наполненный чувством преодоления, был настолько велик, что он без труда организовал мне затяжную серию таких же, которая продолжалась добрых четыре месяца. Серьезно заниматься парашютным спортом было некогда и сложно. Но главное – дюже недешево. А вот «падать» было доступно, хоть и далековато от Москвы. И я самозабвенно «падал» по выходным, говоря после приземления «двадцать третий», «сорок седьмой»», «пятьдесят шестой». И чувствуя себя настоящим экстремалом.

В самом конце прошлого сезона за мной увязался Плохотнюк, хлебнувший яда моих рассказов. Прыгнув свой первый раз, не на шутку загорелся. Но в итоге трех «падений» ему вполне хватило. Однако хоть и не часто, но регулярно Боря поднимал парашютный вопрос, и каждый раз в сопровождении шашлыков и красненького. Чего из этого он хотел больше? Судить не возьмусь, но лично я ставлю на красненькое.

– Боря, дай я сперва неделю свою отработаю, а там посмотрим, – устало заметил я, думая о предстоящей ночи.

– Заметано! Пойман на слове, – звонко отозвался Боря, будто пятиклассник.

– Уважаемые коллеги! – официально обратился к нам Бумажкин. – А не пора ли вам уделить внимание одежке? Там сегодня весьма сытно…

Несведущий посторонний мог бы решить, что Вова предлагает нам заняться торговлей одеждой и отдельно обращает внимание на значительные финансовые перспективы этого дела. На самом же деле старший санитар просто сказал, что пора начинать одевать покойников для завтрашних выдач, ведь их сегодня много.

– Сколько там? – бросил я Плохишу, вставая.

– До хера там, – ответил за него Бумажкин. – Двадцать два, если точно. Хватит вам? – усмехнулся он. И добавил: – Прорвало прям…

Секунду спустя звонок служебного входа залился скандальной трелью, подтверждая правоту Вовкиных слов. Пожаловала коммерческая перевозка «Мосритуала», с тремя постояльцами в кузове. Сегодня была смена Лешки Промакашкина, корифея московского ритуального бизнеса. Он впрягся в похоронную лямку совсем молодым, сейчас же ему было далеко за пятьдесят. Конопатый, пузатый и золоторотый Лешка работал еще в те времена, когда слово «бизнес» было чуждым для советского человека. Промакашкин дружил с Бумажкиным. Будучи разом и друзьями, и собутыльниками, они прекрасно совмещали два этих глубоких понятия.

Нет, я не пытаюсь впихнуть в эту страницу дешевый юморок. Фамилии подлинные. Когда я впервые познакомился с Лешкой, рядом со мной стоял Бумажкин.

– Леха, – коротко представился он, протягивая мне руку. И добавил: – Промакашкин.

По всему получалось, что передо мною стояли Бумажкин и Промакашкин, будто сошедшие со страниц примитивного фельетона. «Интересно, мужик хамит или просто так шутит?» – подумал я, не подав виду. В тот момент я был уверен, что Леха просто глумится над молодым ночным санитаром. Когда же выяснил, что это его настоящая фамилия и что с Бумажкиным их связывают годы дружбы… Признал данную ситуацию коллекционной и каждый раз внутренне любовался ею, когда видел Леху и Вовку вместе.

Поручкавшись с Промакашкиным, вразвалку выходящим из коридора, пошел в холодильник, где предстоял большой показ одежды сезона «вечное лето», ведь мертвецы никогда не мерзнут. Десять мужских костюмов классического фасона и двенадцать женских нарядов, в диапазоне от домашнего халата до элегантных костюмов с юбкой и кружевными манжетами. В коллекции преобладали сдержанный выходной стиль и цвета холодных оттенков. Главной проблемой показа было то, что модели не могли самостоятельно надеть наряды. А потому вся надежда была на нас с Плохотнюком.

Если вдуматься, то парное одевание трупов вполне могло бы стать олимпийской дисциплиной. Двое живых вместе и одновременно одевают одного мертвого, действуя по четкому алгоритму. Точность действий, их скорость и слаженность, физические нагрузки, взаимопонимание с партнером – все спортивные параметры налицо. Мне это очень напоминало парашютные прыжки на построение формаций.

Мы с Боряном довольно давно одевали вместе и вполне могли претендовать на высшие награды чемпионата по парному одеванию мертвых, если бы такой существовал. В нашем арсенале было всего два основных алгоритма работы – для мужчин и для женщин. И отдельная техника для тех, кто страдал ожирением. Вызубрив и основательно закрепив все приемы и последовательность действий, стали думать о таких высоких материях, как скорость, ритм и оптимизация. Из этих трех понятий прижилось только одно – ритм. Со временем мы поняли, что наши движения должны быть быстрыми и вместе с тем плавными. Судорожное желание «быстрее, быстрее, быстрее» вредило качеству работы. И, что самое смешное, снижало темп.

Сегодняшняя большая одежка стала отличной возможностью проверить себя на длинной дистанции. Встав по обе стороны от подъемника, на котором лежал первый из двадцати двух, мы по традиции хором сказали «поехали». И принялись за дело, запустив конвейер парного одевания.

Боря работал отлично, словно японский робот на линии сборки. Я же ошибался, тормозя нас обоих. Высокий темп работы требовал максимальной собранности, а вот как раз с этим у меня в тот день было плохо. То носок уроню, то мертвая рука запутается в рукаве пиджака.

Афанасьев, Сорокин, Гвоздин, Хренов, Киржач, Задойский, Карпель, Бурмистрова, Ванин, Разулин, Смелкина, Величко, Зубарева, Невинская… Один за одним, они уходили от нас одетыми, словно из рук ловких портных. Завтра утром у всех двадцати двух важное событие. Как и день рождения, день похорон уникален и сразу пишется начисто. Свадьбы, разводы, юбилеи, цветы первой учительнице, выпускной вечер, диплом о высшем, или о довольно высоком, ученые степени, награждения, назначения… Все это можно отменить и сменить, переиграть, взять вторую попытку, третью, пятую. Рождение и смерть – вот незыблемые вехи, с двух сторон стискивающие короткую и хрупкую людскую жизнь. Вашу личную и жизни всех тех, кто вам дорог. Это несущие опоры, передвинуть которые человеку не под силу (самоубийцы не в счет, они особая каста). Рождение и смерть удерживают на себе все здание человечьей судьбы. Их следы есть в любом, даже пустяшном событии, мелькнувшем на вашем пути.

Одежный марафон подошел к финишу, когда Плохиш затянул галстук на шее 22-го постояльца, ворчливо бубня под нос «ну, наконец-то!». И добавил:

– Эх, сейчас бы на природу, да на ее просторах пивка бы холодненького навернуть. Ничего, в воскресенье на дачу поеду…

Услышав про дачу, я усмехнулся, вглядываясь в недавнюю историю, случившуюся со мною на той самой даче у Плохиша. Приехав субботним вечером в фамильное Борино имение, занимавшее двенадцать соток нашей Родины в пятидесяти километрах от столицы, мы кинули вещи и взялись за шашлык. Пока я насаживал почившую маринованную свинину на шампуры, Борька зачем-то накидал сырых дров в мангал, кое-как разведя огонь. Увидев слегка горящие палки, понял, что шашлык будет готов не скоро. Страшно хотелось пожрать и выпить, а потому я начал было вынимать дымящие влажные дрова. Увидев это, Боря подскочил ко мне, выдав скороговоркой:

– Ты что, клади обратно, других-то дров на участке нет!

Чертыхнувшись, я смирился. До углей было еще далеко, а потому голодный Плохиш скрылся в доме, откуда вскоре вернулся с банкой соленых помидоров, куском хлеба и огрызком засохшего российского сыра, завернутым в газету. В другой руке он держал литровую бутылку виски, подаренную нам одним из родственников.

– Так, сейчас по маленькой и закусим. А там и шашлык созреет! – оптимистично произнес он, ставя бутылку на старый покосившийся стол, стоявший возле мангала.

Как и было решено, выпили и закусили. Еще раз и еще. Мы уже начинали потихоньку пьянеть, а шашлык был все так же далек, как и прежде. Разделив остатки закуси, выпили опять. Голод прошел, уступая место мягкой алкогольной поволоке, которую дарил нам недорогой шотландский самогон. На этом бы нам с Борей остановиться, терпеливо дожидаясь углей. Но нет, не вышло.

Когда угли наконец-то были готовы, я нетвердой рукой положил на мангал шампуры, уронив один из них на землю. Весело обругав меня последними словами, Плохотнюк неумолимо налил еще, достав откуда-то резервное яблоко…

Заговорившись о вечном и сиюминутном, мы забыли про мясо. А когда вспомнили, то оно было уже изрядно подгоревшим. От души потешаясь над своей оплошностью, мы отколупали от свинины обуглившиеся куски, и с энтузиазмом продолжили знакомство с далекой, но такой родной Шотландией…

С утра было тяжело. При каждом движении голова упрекала нас в «чрезмерном употреблении», словно Минздрав. Пересохшие глотки требовали воды, все тело ныло похмельной истомой, грозясь пробудить притаившуюся тошноту. Выйдя на кухню, мы уселись за столом у холодильника. Жадно выпив сырой воды, с отвращением косились на тарелку с обугленными остатками вчерашней трапезы. Тоскливо оглядев кухню, я спросил Боряна:

– Ремонт, что ли?

– Да батя все перестроить собирается. Приедет, покопается, скажет «как бы не рухнуло нам все это на башку», и до следующего раза, – пояснил Плохотнюк, кивая на стоящие строительные леса, закрытые досками, и разнообразные стройматериалы и инструменты, лежащие по углам в ожидании Бориного папы.

Выпив еще воды и свесив голову на грудь, я уронил взгляд себе под ноги. Под столом увидел что-то серое, округлое, довольно большое, явно твердое. Приглядевшись, понял, что загадочный объект похож на половину ботинка, грубоватого и схематичного. «Что за ахинея?» – подумал я, снова присматриваясь. «Не, ну точно – ботинок. И какой-то знакомый. Где-то я его видел», – с трудом ворочал я мутными мозгами. Обсудить находку с Боряном я не мог, тот вышел по нужде. Задрав голову вверх, увидел лишь доски на строительных лесах, висевшие над головой. Болезненно вздохнув, наклонился под стол. Второй ноги видно не было. Но под столешницей было нечто толстое и волнистое, такое же серое и такое же знакомое. «Чертовщина какая-то», – подумал я, с силой протерев лицо руками.

Когда Боря вернулся из отхожего места, я первым делом ткнул пальцем под стол, спросив:

– Плохиш, что там за хрень такая?

– Где? – недоуменно ответил тот.

– Да вот, под столом. Вроде ботинок, что ли…

– А, это, – протянул Борян, любуясь моим непониманием. – Это да, ботинок.

– Правда? – удивился я. – Какой ботинок?

– Мужской, – серьезно ответил Плохотнюк, пряча смешок, проступающий в его взгляде.

– Мужской, – эхом повторил я, кивнув. – А на хрена он тут?

– Чтоб Ильич босой не стоял. А вот на хрена здесь Ильич – это сложный вопрос, – философски произнес Боря.

– Какой Ильич?

– Вождь мирового пролетариата, Владимир Ильич Ленин. Неужели не проходил в школе? – сквозь смех сказал Плохиш.

– То есть здесь кусок памятника, что ли?

– Почему кусок? Весь он тут, кормилец, – заверил он. И торжествующе посмотрев на меня, залез на табуретку, дотянулся до пары досок, лежащих на лесах, и потянул их на себя. Сбросив их на пол, задрал глаза вверх, сказав:

– Доброе утро, товарищ Ленин.

Поднявшись со стула, я подошел к узкому проему в лесах. Заглянув в него, я обомлел, разинув рот. Надо мною возвышалась могучая плечистая фигура вождя, упершегося головой в свод чердака. Стоя в классической призывной позе, левой рукой он держался за жилетку, а правую протягивал открытой ладонью вперед. Зажатый ярусами строительных лесов, он был похож на Гулливера, плененного отважными лилипутами. Или на языческого идола, спрятанного до лучших времен. И был он огромен. Но главное – он был необъясним.

Опустив на Борю изумленную физиономию, я молча требовал объяснений этому психоделическому зрелищу.

– Что, впечатляет?

– Не то слово, Борь. Но… зачем? Как?

– Точно ответить может только дедушка Ваня. Это его дача. Он ее еще в конце семидесятых получил, от союза скульпторов. За вклад в пролетарское искусство. Он всю жизнь этих Лениных делал. Больших, поменьше, огромных. В основном стоячих, но и сидячие тоже были. Их в парках ставили, в скверах, на площадях у горкомов.

– А этого он на память принес? – спросил я, разглядывая исполина.

– Тёмыч, подумай хорошенько. Посмотри на двери. Это сюда внести невозможно. Если только дом разбирать. Тут все сложнее, – Боря важно поднял вверх палец. Отхлебнув из кружки холодной заварки, поморщился и продолжил: – Перед тем как дед Ваня дом задумал строить, он эту статую забрал… то ли для каких-то переделок, то ли еще для чего. И решил, что работать над вождем будет на даче. Достал где-то тягач с краном, привез, установил. Обнес лесами, закрыл досками. И вскоре стал дом строить. И только тогда понял, что Ильич стоит на месте дома. И если дом переносить, то вся планировка участка на хрен. Колодец не на месте, ворота не у дороги… В общем, облажался дедушка. И стали с братом дом строить вокруг Ленина. Дед потом всех убеждал, что это такое архитектурное решение. Вот он тут с тех пор и стоит, замаскированный.

– Это навсегда, – заметил я, давя слабый похмельный смех.

– Думаю, да. Зато ни у кого больше дома такого Ленина нет. Кстати, на руку ему можно белье вешать. А на саму ладошку – трусы стиранные. Он тогда трусы так забавно протягивает, как будто толкнуть их недорого хочет, – хихикал Плохотнюк.

– Твой дед его спас, можно сказать. Почти всех Лениных уже посносили, а этот скрывается, как в подполье.

– Это точно, здесь его рыночные демократы не найдут. И вот останется он когда-нибудь единственным в стране, и потянутся к нему уставшие от капитализма рабочие и крестьяне. Будут ему цветы нести… тайные сходки вокруг устраивать, – мечтательно бухтел Боря.

– …И возникнет у тебя на кухне новый рабочий интернационал, – подхватил я. – Не дай бог, конечно…

С тех пор, каждый раз, когда доводилось мне увидеть скульптуру Ильича, до которого еще не добралось беспощадное новое время капиталистов, я видел в нем близкого родственника того Ленина, что встретился мне похмельным утром на даче у Плохиша.

Закончив бесконечную «одевалку», мы с Плохишом отправились в «двенашку». Морг энергично хлопал дверью служебного входа, выпуская из своего чрева сотрудников. Рабочий день был закончен. Да и Бумажкин уже переоделся, сменив хирургическую пижаму на свой стильный светлый прикид, от которого так и веяло свежим морским бризом испанских берегов.

– Ну, что-то вы совсем там закопались, орлы, – хмыкнул он, глянув на изящные пунктуальные стрелки, живущие на его руке в тонких часах желтого металла.

– Это я притормаживал. Что-то устал сегодня, – признался я, доставая чайную кружку. От нервов ощутимо сушило пасть.

– Да, от работы иногда устают, бывает такое, – без признаков юмора глубокомысленно заметил Вовка. – Сейчас все свалят, вот и отдохнешь. Может, из неврологии кто заглянет…

– Кто-нибудь, еще теплый, – сострил Борька.

– Не, я про тех, кто говорить может, кроме того, что теплые, – уточнил Бумажкин, продолжая шутку Плохиша. – Как там Верка с Маринкой поживают?

– Эти вряд ли зайдут, – сказал я.

– Да уж, Верка на огонек теперь не скоро заскочит, – согласился Борька, хохотнув.

– Что такое? Они ж у нас на романтику падкие… – удивился Вовка.

– Было тут между нами кое-какое недопонимание, пару недель назад, – признался я. – Вот с тех пор они и охладели.

– Все, не бывать свадьбе? – уточнил Бумажкин, скроив из лица театрально разочарованную мину. – А суть конфликта?

– Просто пошутили мы с Тёмычем, – весело сказал Плохиш и сложил отблески этой истории в улыбку.

– Ну, и? – подтолкнул меня старший товарищ.

– Борька в ночь работал, а я с ним задержался… Так, пропустить пару капель, – начал я. – Закусон разложили, вмазали чуток, вот душа женского общества и запросила. Позвонили в неврологию, Верке с Маринкой. Они через часок появились. При параде, на шпильках, халатики укороченные…

– Ага, духами потом еще пару дней в «двенашке» воняло, – вмешался в мой рассказ Борян.

– Воняло? – спросил Бумажкин.

– Не, весьма приятно пахло, – возразил я. – Уселись. Мы им шампанского, как джентльмены. Сидим, выпиваем, все романтично так… Ну, по ходу пьесы мы с Плохишом еще накатили, и черт нас дернул…

– Отчебучили чего-то, – вздохнул Вовка, с фальшивой укоризной покачав головой.

– Да так, самую малость, – протянул Борька, словно недоумевая, с чего весь сыр-бор.

– Борина мама ему с собой котлеток положила, печеночных… Они у нас в тот вечер главной закуской были.

– Знаю-знаю такие, пробовал, во рту тают, – кивнул Бумажкин.

– Так вот… Мы с Плохишом перемигнулись – и сидим, ждем, – продолжил я. – А Верку с Маринкой просить-то долго не надо, сам знаешь… В общем, съели они по одной и еще взяли. Только в рот засунули, меня Борька под столом ногой тронул. Типа, пора… Я котлетку подцепил, куснул, пожевал…

– И тут Тёмыч, так натурально, будто во МХАТе… – вставил Плохотнюк, которого распирало от воспоминаний.

– Ну да, постарался. Театральный кружок вспомнил. Жую и Боряна спрашиваю, весьма озабоченно. Мол, ты где печень на котлеты брал? А он мне – как где? У Иванова… А что?

– Вот гады, – улыбнулся Бумажкин, приподняв края усов.

– А я Борьке в ответ: на хрена, я ж тебе говорил, что у него цирроз в начальной стадии. У Петрова, мол, надо было брать, у Петрова. Они дернулись, побелели, а во рту-то у них – котлетки. По второй уж кушают.

Плохотнюк заливисто заржал, упиваясь картинками двухнедельной давности.

– Эх, подонки, – нараспев произнес Вовка, смеясь не то над доверчивыми сестрами, не то над ржущим Борькой.

– Верка, та поспокойнее перенесла. А вот подружка ее, Маринка эта… К раковине одним прыжком ломанулась, потом в сортир.

– Мы с Тёмычем клялись, что это шутка, да Верка и сама понимала, конечно… Маринку из сортира достала, кое-как успокоила, – говорил Боря, давясь хохотом.

– Но шутку девчонки не оценили. Сказали, что мы козлы, психи сраные, ну и всякое такое, в том же роде… В общем, наговорили нам злобных бабских банальностей – и свалили. А пузырь шампанского, кстати, с собой захватили, – подытожил я.

– Да, парни… С таким тонким юмором вас амуры избегать будут. Об вас, циников, только стрелы зря тупить. Таких мамзелей упустили! – весело пожурил нас Бумажкин.

– Ой, да и ладно, хрен с ними. На черта они сдались, если шуток не понимают, – ответил Плохотнюк.

– Это вы еще легко отделались. Я вам, парни, вот что скажу… Розыгрыши – это, конечно, здорово. Но в нашем деле – рискованно, – назидательно сказал Вовка, улыбаясь одними глазами. – И есть примеры. Я рассказывал, как над ночником здесь однажды пошутили?

– Нет вроде. А чего было-то? – живо поинтересовался Боря за нас обоих.

– Чего было-то? – риторически переспросил старший. – Да так, ничего особенного. Юморок. Когда морг наш только открыли, пару недель буквально, работали здесь сперва два дневных санитара да ночной один. И стала клиника ночников нанимать, – начал он свой рассказ. – Прислали из отдела кадров мальчишку молодого, только восемнадцать ему стукнуло. Пришел он ближе к вечеру с должностными обязанностями ознакомиться. А парни в тот день втроем выпивали слегка. Только им повеселело, как новичок заявился. И решили они его подколоть. Один из них, дневной санитар, в тот момент в другой конец отделения отлучился, по телефону трепался. Ночной принялся парню нашу кухню показывать, чего да как. А дневной напарника своего стал подговаривать. В общем, новенькому все показали, рассказали. Он до того момента ни одного покойника в глаза свои не видел, но держался молодцом. Ну вот… Они ему и говорят, мол, теперь ты все знаешь, парень ты не робкий, все отлично, ждем тебя на работу. А один из дневных напоследок попросил. Сходи, говорит, братуха, в секционную. Там у нас труп на столе лежит, у него бирка на руке. Мол, глянь, как фамилия. Ну, тот конечно же отказаться не мог, да и зачем… Пошел в секционную. А другой санитар, которого малой вообще не видел, заранее в секцию пошел. Разделся там, одежку спрятал, лег на стол, водой себя окатил, подголовник под голову. В общем, все, как полагается. Пацан тот новенький в секцию зашел, стал бирку с фамилией искать, как и просили. А ее и нет. Ну, он спиной к столу поворачивается и в открытую дверь громко так рапортует. Мол, нет бирки на трупе. В этот самый момент санитар, который трупом прикидывался, как схватит его сзади за жопу, да еще и гаркнул чего-то…

– Вот его вставило-то, поди! – восхищенно сказал Плохотнюк, вглядываясь в свое воображение.

– Вот именно, что вставило. Эти пьяные идиоты ржут, по плечу его хлопают, типа с боевым крещением поздравляют. А тот серого цвета, в ответ и сказать-то ничего не может. Они ему «все, расслабься, пошутили мы, давай выпьем», а он в ответ затрясся весь, за сердце схватился и – брык с копыт. Шутники эти, ясное дело, перепугались – стали пытаться его в чувство привести, да ни хрена не выходит. Пульс еле слышно, дыхание поверхностное. И чего с ним дальше будет – не понятно. Вот так-то…

– И чего с ним дальше было? – спросил я.

– Откачали? – так встревоженно сказал Борька, словно был главным виновником той давнишней ситуации.

– Слава богу, дурни эти сообразили, что делать. Двое парня на каталку швырнули и – бегом с ним в кардиологию. А третий кардиологам звонить стал, чтоб встречали. Те его в чувство привели, конечно… Оказывается, его сердечный жахнул. А вроде все не со зла было. Просто разыграть его хотели, да перестарались мальца… Вот такая история.

– История поучительная, ничего не скажешь, – согласился я.

– Он работать потом пришел? – спросил Плохотнюк.

– Да брось, какой там… Никто его с тех пор и не видел. Он даже за трудовой в отдел кадров не зашел. Канул просто, и все…

– Все, никаких больше приколов, – торжественно поклялся Борян, отдавая пионерский салют. – Хотя моя история куда круче будет, ей-богу…

– Твоя, Борь, другая. Тут нельзя сравнивать, – возразил Бумажкин, глянув на часы. – Что-то мы с тобой, Плохиш, засиделись. Отделение уж пустое… Тёмычу спешить некуда, а мы-то чего?

– Да, пора валить, – кивнул Боря. – Сейчас мигом переоденусь – и вместе поедем.

– Жду две минуты, – строго сказал Вовка вслед Плохотнюку, убегающему в раздевалку.

Спустя пару минут он появился на пороге «двенашки» переодетый, в камуфляжных штанах, высоких ботинках и черной майке. «Anarchy» было написано на ней рваными разнокалиберными буквами.

– Ладно, двинули мы, – сказал Бумажкин, направляясь к выходу. Я пошел следом, чтобы закрыть за ними дверь служебного входа. – Завтра у нас непростой день. Двадцать две выдачи, уже четыре вскрытия есть, – со вздохом напомнил нам Вовка, которому все еще чудился шум средиземноморского прибоя, смешанный с манящим ароматом паэльи и раскрашенный нотками красного вина.

Они были последними, кого в тот вечер отпустило Царство мертвых. Остальные работники патанатомии опередили их, уже спеша по адресам, разбросанным по огромному городу. Сквозь километры автодорог и линий метро они стремились к табличкам с названиями улиц и номерами домов, которые сегодня будут их финишной чертой лишь для того, чтобы завтра утром стать для них линией старта. В конце этой дистанции всех ждала известная им награда. Некоторых – желанная, других – опостылевшая.

…Закрыв за ними дверь отделения, я проводил санитаров мысленным взором до ворот, вспоминая ту самую историю, произошедшую с Плохотнюком несколько месяцев назад.

А случилось с Борей вот что. Спустя пару месяцев после того, как он начал нести ночную вахту в нашем отделении, будучи «ночником», на одном из дежурств Плохотнюк получил звонок из реанимации. По его собственному признанию, был он тогда в состоянии сильнейшего похмелья, что нещадно терзало его в отместку за выпитое накануне. Телефонная трубка голосом дежурной сестры отделения просила забрать у них труп горемыки, недавно отдавшего Богу душу. Так как дело было глубокой ночью, Боря поленился доставать больничный «кроватофалк» и, нарушив инструкции, выдвинулся в реанимацию с подъемником, на котором усопшего ждала холодная сталь поддона. Забрав у реаниматологов еще теплого мужчину, где-то пятидесяти с небольшим лет от роду, он накрыл его хирургическим покрывалом горчичного цвета и отправился назад.

Пока Плохиш спускался на лифте в подвал, соединяющий главный корпус клиники с моргом, ему показалось, что покойник выглядит как-то странно. Подумав, что это почудилось ему с похмелья, Боря повез в морг бывшего пациента реанимации сквозь изогнутое тело подземелья. Дело было зимой, и в подвале было чертовски холодно. По старой пижонской традиции, бытовавшей среди ночных санитаров, он положил руки мертвецу на шею, забирая у него немного людского тепла, которое тому больше не понадобится. Въезжая в поворот, ведущий к подвальным дверям морга, он вдруг почувствовал под пальцем еле ощутимый толчок. Настолько слабый, что Плохотнюк решил – показалось. Поднявшись наверх в отделение, Боря записал мертвеца в журнал постояльцев и принялся укладывать в холодильник. Сняв с покойника казенную больничную ночнушку в мелкий синий цветочек, он взял фломастер и крупно размашисто вывел у него на плече фамилию «Хрельников». И название отделения. А затем снабдил нового постояльца подголовником. В тот момент, когда ему оставалось одеть на труп формалиновую маску, что-то остановило его. Боря клялся, что так и не понял, почему он тогда помедлил. Стоя рядом с бездыханным телом, он тупо смотрел на него, борясь с похмельем. Наконец-то очухавшись, Плохиш накинул покойнику на лицо кусок вафельного полотенца, смоченного в растворе. И взял труп снизу за шею, чтобы приподнять голову и надеть полиэтиленовый пакет. А когда взял, снова почувствовал под пальцами что-то такое… Не веря себе, Боря задержал руку. Но так больше ничего и не нащупал. «Это ж надо было так нажраться… Мерещится черт знает что», – подумал он. И уже собирался одеть пакет… Как вдруг, за долю секунды до того, как убрать ладонь с тела, Плохиш ощутил под пальцами вялый, но явный «тук». Инстинктивно испугавшись, отдернул руку. Но пересилив себя, положил ее обратно, теперь ровно на сонную артерию. И невероятный «тук» повторился. А потом и еще раз…

Вынырнув из оцепенения, Борька ринулся к радиотелефону, лежавшему неподалеку от него, на подсобном столе. С трудом набрав непослушными пальцами номер реанимации, услышал неторопливые и равнодушные длинные гудки. Когда же трубку наконец-то сняли, он заорал в нее срывающимся голосом:

– Это санитар! Я к вам! К вам, прям сейчас, готовьте там все! Вы мне живого отдали!!!

И, бросив трубку, одним рывком развернул подъемник с еще живым пациентом клиники в сторону лифта.

Спустившись в подвал, он бегом бросился к главному корпусу, толкая впереди себя того, кто в ту ночь должен был стать нашим постояльцем. Затеяв гонки со смертью, главным призом которых была жизнь Хрельникова, Боря лихо влетал в изгибы подвального коридора в раллийной манере. И ворвался к лифтам в тот момент, когда один из них открылся. Навстречу Плохотнюку из него вывалились бледные врачи, вооруженные полным реанимационным набором и специальной каталкой. Одним рывком закинув на нее Хрельникова, они скрылись в лифте, на ходу готовя шприц для внутрисердечной инъекции.

Боря потом рассказывал, что, оставшись в подвале один, он довольно долго стоял молча, не в силах ни говорить, ни двигаться. А после разом пришел в себя, нещадно матерясь следующие полчаса. Говорит, что реаниматологов не крыл. Просто ругался, тасуя туда и обратно колоду отборного мата.

Хрельников выжил, так и не узнав о своем спасителе.

Такого скандала главный врач допустить не мог. А потому шеф нашего отделения настоятельно попросил Борю держать язык за зубами. Занятно, что параллельно с интенсивной терапией, которую обрушили врачи на жизнелюбивого Хрельникова, сестры из реанимации усердно стирали с его руки фамилию, которую успел написать Плохотнюк.

Спустя пару месяцев пациент вышел из ворот клиники на своих ногах, отправившись в объятия любящих родственников, которые так ничего и не узнали о случившемся. Одним хмурым зимним утром лечащий врач должен был сообщить им о том, что у них разом больше нет отца, мужа, брата. Но Боря опередил его, подарив Хрельникову спасение.

Стоит ли говорить, что на самого Плохотнюка эта история произвела неизгладимое впечатление, намертво и глубоко вонзившись в его душу. Нет, он не гордился тем, что спас человека, ведь во многом это была случайность. Его ужасало то, что если бы он успел нахлобучить на Хрельникова формалиновую маску… Только одно это решило бы исход событий, сделав из Бори самого настоящего убийцу, хоть и живущего в неведении.

– Нет, Тёмыч, ты себе только представь это, – делился он со мной спустя неделю после случившегося. – Двинул я кони и предстаю перед Всевышним. Говорю, что грешен, конечно же, но все больше по мелочам, ничего серьезного. Да и в том покаялся, а потому надеюсь на снисхождение. И тогда он мне в ответ: «А как же Хрельников? А, мил друг? Это же убийство, хоть и непреднамеренное! А потому тебе, Боря, к чертям дорога». А я-то вроде и ни при чем. А с другой стороны – убил мужика собственными руками…

…Зайдя в «двенашку», открыл дверцу холодильника, окинув взглядом скудный провиант, который должен был стать моим ужином. Увиденное не вселяло гастрономический оптимизм. И я решил добежать до ближайшего магазина, что примыкал к жилому дому через дорогу от клиники, словно растущий из него полип. Напялив кроссовки на босу ногу, переодеваться не стал, оставшись в хирургической пижаме. Взяв немного наличных и записку, гласящую «ушел в клинику, буду через 15 минут», я вышел из отделения, оставив наших постояльцев совсем одних. Поставив записку на дверь, быстрым шагом двинулся к воротам Царства мертвых. За ними меня ждало теплое ласковое московское лето. Запертый в стенах патанатомии, я искренне скучал по стремительно уходящим теплым дням, с их пикниками на подмосковных прудах, обильно заросших ряской, красотой поздних закатов и буйной зеленью, теснящей бетон и асфальт в городской черте. Казалось, что летний город тоже был рад мне. Припекающее солнце заставляло жмуриться, подставляя лицо тихому теплому ветерку. Воробьи, барахтающиеся в луже, оставшейся от ночного ливня, разом повернулись ко мне, будто хотели поздороваться, напоминая, что я есть часть великой природы. И если бы не ритуальная вахта, тоже мог бы весело порезвиться с ними. Кивнув им, как старым знакомым, я сбавил шаг, нежась в объятиях летнего дня и смакуя недолгие минуты за пределами Царства мертвых.

Войдя в гастроном, я привычным шагом двинулся к мясному отделу, попутно скользнув взглядом по длинному ряду пивных бутылок винно-водочного прилавка. Мое любимое «Адмиралтейское» в пузатой фигурной бутылке было на месте. Решив непременно приобрести парочку, встал в очередь к дородному бородатому мяснику, степенно взвешивающему гроздь пузатых сосисок для полной дамы средних лет. Уткнувшись в витрину, я принялся планировать покупки, мысленно рисуя свою одинокую вечернюю трапезу, центром которой станут две бутылки пива. Переводя взгляд с грудинки на охотничьи колбаски, вдруг услышал «внучек, миленький, а почем же это колбаса вон та?». Это бабулька, стоявшая передо мною в очереди, просила помочь ей разобрать ценник. «Совсем ничего не вижу, старая», – добавила она, тяжело вздохнув. Услышав от меня цену килограмма докторской, она печально покачала головой, сетуя на дороговизну мясного отдела.

В тот момент я вдруг понял, что в свое время, раньше или позже, увижу ее в стенах отделения, ведь бабушка явно жила где-то рядом. А значит, когда отдаст Богу душу, бригада городской перевозки привезет ее к нам, замотанную в ветхую простыню, с клеенчатой биркой на руке. И когда я стану готовить ее к последней встрече с родней, буду отчетливо слышать, как она жалуется слабым дребезжащим старческим голоском на тяжелую короткую жизнь, нерадивого мужа, равнодушных детей, одинокую беспросветную старость… И на дороговизну мясного отдела. Внезапно мне стало так жалко эту незнакомую старую женщину, что даже перехватило горло, и сочувственная влага выступила на глазах. Сглотнув, я сказал:

– Вы не смотрите на цену… Берите, что хочется, а я оплачу.

– Да что ты, миленький! Зачем же это? – смущенно запричитала она, утирая глаза морщинистой рукой.

– Берите, берите! Даже и не думайте, – твердо повторил я, борясь с настойчивыми слезами.

Когда я протянул ей пакет с сосисками и куском докторской колбасы, она еще долго благодарила, путаясь в словах. Потом перекрестила меня, спросив: «Как звать-то тебя, внучек?» «Артём», – ответил я. «Помолюсь за тебя Богородице, радость моя», – сказала бабулька и, прижав к груди пакет, поковыляла к выходу.

– Слушаю, – взглянул на меня мясник.

– Сардельки охотничьи, грамм пятьсот, будьте добры.

Взвесив мой сегодняшний ужин, он назвал цену. А когда я протянул ему деньги, сказал, отсчитывая сдачу:

– Правильный поступок, красивый. В морге работаешь?

– Ага, – удивленно кивнул я. – А что, заметно?

– Так у тебя ж на груди написано, – пояснил он, ткнув пальцем в штамп, поставленный в прачечной клиники. Отдав мне пакет с сардельками, вдруг тихо добавил, не глядя на меня: – Смерть по-разному людей меняет. Хороших лучше делает, плохих – еще хуже.

– Да просто так жалко ее стало, – ответил я, забирая покупку.

– У меня вот брат на Ярославском кладбище лет двадцать уже работает. Он вот на такое не способен, – все также негромко произнес он, взглянув мне в глаза. – Спасибо за покупки, – свернул он разговор, глядя на следующего покупателя.

– И вам спасибо, – ответил я, отходя от прилавка.

Купив пива, хлеба и сыра, поспешил назад в отделение. Пятнадцать минут, обозначенные в записке, уже давно истекли, а потому я основательно прибавил шаг. «А ведь не зря сказал «спасибо за покупки». За обе покупки то есть. И с чего это он вдруг со мной заговорил-то? Наверное, потому, что брат у него на кладбище работает. Вот и думается ему об этом», – размышлял я по дороге в Царство мертвых. «Если разобраться – три совершенно незнакомых друг другу человека. Я, старушка эта и мясник. И на ровном месте между нами такая тонкая связь образовалась. Вроде сиюминутная, а такая глубокая. Бабка за меня теперь молиться станет. А мясник, тот вообще со мной очень личным поделился. Признался, что не может назвать хорошим человеком своего брата. Такое не каждому близкому скажешь. А что нас троих вдруг так соприкоснуло? Смерть, вот что. Как только я старушкины похороны представил, все и началось. А если б я про колбасу думал? Ничего бы этого и не произошло».

Когда я подходил к воротам морга, увидел «рафик» городской трупоперевозки, терпеливо дожидавшийся меня у служебного входа. Рядом с ним курили двое в синих комбинезонах.

– Так ты в клинику за жратвой ходил? – с насмешкой спросил меня толстый фельдшер Ваня, получивший от нас кличку Пузо за большой выпирающий живот, с трудом помещающийся в форменном комбинезоне.

– Считай, что так, – согласился я. – Давно стоите?

– Да не, минут пять всего, – сказал его напарник Славик, блеснув стоматологическим золотом.

– Значит, у меня еще целых десять минут в запасе, – заметил я, открывая отделение.

– Так через десять минут мы уже уедем, – заверил меня Пузо, жадно докуривая сигарету. – Правда, потом вернемся. У нас наряд на Широкой, – добавил он, открывая кузов машины.

– Да вы особо не торопитесь. Я хоть пожру спокойно.

– У тебя ж вся ночь впереди. Успеешь пожрать-то…

Выгрузив два трупа, парни отдали мне сопроводительные документы и отправились по очередному адресу, где их ждали живые люди, собравшиеся вокруг мертвеца. Послезавтра я тоже увижу их, когда назову фамилию покойника, стоя на крыльце траурного зала. И у нас с Ваней появятся новые общие знакомые. Вскоре их имена и лица сотрутся из нашей памяти, уступив место другим именам и лицам. Но те, кто ждет сейчас перевозку на улице Широкая, навсегда запомнят нас. Смерть, заглянувшая этим летним днем в их жизнь, не даст им забыть. Снова и снова переживая горе утраты, они будут воскрешать тяжелые мрачные картинки похорон. И наши с Ваней лица тоже окажутся среди них.

Загрузив поступивших в холодильник, я навсегда внес их имена в историю Царства мертвых, записав аккуратными печатными буквами в «Журнале регистрации трупов». Запив сосиски и сыр любимым «Адмиралтейским» прямо из горлышка необычно пузатой бутылки, уселся перед телевизором в ожидании постояльца с улицы Широкая. И всех остальных, с которыми мне суждено увидеться этой ночью.

…Весь вечер бригады перевозки то и дело трезвонили в звонок служебного входа, нарушая мое одиночество, спрятанное за стенами патанатомии. Около полуночи наступило затишье. Интуиция, отточенная сотнями ночных дежурств, клятвенно обещала мне несколько спокойных часов. С каждой минутой спать хотелось все сильнее и сильнее. Оставив немытые полы и беспорядок в холодильнике, я быстро принял душ и, захватив с собой оставшуюся бутылку прохладного «Адмиралтейского», устроился на диване в «двенашке». Включив телевизор, я бессмысленно тасовал каналы, прихлебывая пиво. А лишь только допил, как сразу же незаметно уснул, в компании с бубнящим теликом, освещавшим комнату отдыха голубоватым заревом.

И приснился мне сон. Надо сказать, что в середине Большой недели мой уставший разум нередко рождал очень реалистичные видения. И работа снилась довольно часто. Сумбурные фрагменты выдач и вскрытий, переложенные лицами и репликами моих коллег, мельтешили цветастым калейдоскопом перед моими спящими глазами. Проснувшись, я часто не мог толком вспомнить подробности этих сновидений, укрытых туманом от моего сознания. Но то, что явилось мне той ночью, я буду помнить всю свою жизнь. И даже спустя пятнадцать лет я постоянно вспоминаю тот сон, старательно перебирая его в памяти, будто листая страницы книги. Я снова и снова вглядываюсь в него под разными углами, то издалека, то упершись вплотную в его картинки. И кажется мне, что не буду делать это все оставшиеся земные годы.

Итак, мне снилось патанатомическое отделение четвертой клиники, во второй половине напряженного рабочего дня, когда вскрытия уже позади, но поздние послеобеденные выдачи еще не закончены, а родственники наших постояльцев уже ждут нас, держа в руках пакеты с одеждой усопших и заплаканные носовые платки. Стоя посреди коридора, я услышал настойчивый дверной звонок.

– Родня пожаловала, – бросил на ходу Борька, торопливо везущий куда-то подъемник с пустым поддоном.

– Тёмыч, открой! – услышал я голос Вовки Бумажкина, доносившийся из зоны выдачи. – Скажи, чтоб подождали минут десять. Сейчас отдам и приму у них вещи.

– Ага, понял, – отозвался я, направляясь на зов звонка. Щелкнув ключом, открыл дверь, приготовившись сказать то, что велел Вовка.

И тогда увидел ее. На пороге отделения стояла худощавая поджарая старушка, невысокая, с коротко остриженными кудрявыми волосами, выкрашенными в ядовито-рыжий цвет, не встречающийся в естественной природе. Ее выразительное скуластое лицо, с большим высоким лбом и огромными, совсем молодыми черными глазами, притягивало к себе взгляд. Одета она была в фиолетовую потрепанную вязаную кофту и длинную цветастую юбку, из-под которой виднелись черно-белые, видавшие виды, кеды. Пальцы ее правой руки, которой она упиралась на красный старомодный зонт, были унизаны множеством перстней с крупными разноцветными камнями. В левой она сжимала измятую потухшую папиросу, воняющую дешевым куревом. Странно, но пакета с вещами при ней не было. Она внимательно всматривалась в меня, будто силясь узнать давно забытого знакомого.

– Здравствуйте, – начал я.

– И вам долгие лета, молодой человек, – неожиданно ответила она.

– Вы по поводу похорон? – спросил я, разглядывая колоритную бабульку.

– Можно и так сказать. Это как посмотреть, – сказала она, удивив меня еще сильнее.

– Как фамилия вашего покойного? – продолжал я стандартный диалог.

– Если я тебе, голубчик, всех своих мертвых перечислять стану, тебе и десяти жизней не хватит, чтоб выслушать, – с усмешкой произнесла старуха, засунув в рот папиросу.

– Что, простите? – недоуменно переспросил я. «Это явно сумасшедшая бабка», – понял я, раздумывая, как бы мне аккуратно выпроводить ее из морга.

– На слух жалуетесь? Или на сообразительность? – с участием поинтересовалась она, подавшись вперед.

– Извините, я вас не совсем понимаю. Вы к нам по какому вопросу?

– По самым разным, солнце мое, – уклончиво произнесла сумасшедшая гостья. – Это тебе лучше знать, по каким, – добавила она, хитро подмигнув мне.

– Извините, а вас как зовут? – спросил я лишь для того, чтобы потянуть время, и решить, что же мне с ней делать. Я вдруг понял, что просто так выпроводить ее не удастся.

– Меня-то? Да кто как… Греки вот Танатосом звали.

– А фамилия? По паспорту…

– Так откуда же у меня паспорт-то? Нету у меня его, да и не было никогда.

«Бабка совсем свихнулась. На бомжиху вроде не похожа. Надо ее тихонько из отделения вывести», – подумал я, делая полшага вперед.

– Вы извините, давайте с вами в холле пообщаемся. А то сюда посторонним нельзя, – как можно мягче сказал я.

– А я тут и не посторонняя вовсе. Мне можно, – возразила старуха, лихо сдвинув сигарету из одного уголка рта в другой, как это делают заправские курильщики.

– Женщина, я вам повторяю, здесь только сотрудники могут, – добавил я твердости в голосе. А про себя решил, что пора звать Бумажкина. Он с такими визитерами не церемонился, мигом выставляя за пределы отделения.

– Да что ж ты так бабку-то напугался, соколик? – насмешливо произнесла она. – Неужто я страшная такая?

– Вы меня просто поймите, вам здесь быть не… – снова начал я, готовый закричать в глубь отделения «Вова, подойди на минутку».

– И чего ты Вовку-то звать надумал? От работы его отвлекать, – внезапно сказала она, заставив меня застыть от неожиданности. Толком не успев ничего сообразить, я услышал: – Я ж ненадолго, только поболтать. Ты ж сам этого хотел, разве нет?

– Я? С вами? – пролепетал я, стремительно наполняясь страхом.

– Ну, да. Танатосом меня греки звали. А русские меня Смертью величают. Смерть я, милок, вот что… – обстоятельно пояснила она.

– Смерть? – сдавленным эхом повторил я. – Моя?

– Общая. И твоя тоже. Я ж одна на всех, такая… Но еще раз ты меня очень не скоро увидишь. По людским меркам. Говорю ж, я поболтать только…

Преодолев сковывающий ледяной ступор и все еще надеясь, что бабка просто тяжело больна и пугает меня, я попятился назад в отделение, сиплым нетвердым голосом крикнув «Вова! Вова, сюда!». Но ответа не услышал.

Как не услышал и других звуков, совершенно никаких. В отделении стояла звенящая вакуумная тишина. Старуха стояла уже в середине коридора и с любопытством смотрела на мое лицо, которое превращал в гримасу запредельный ужас.

– А что нам Вова? А Боря? На что они нам? Ведь я ж не к ним пришла, а к тебе. Эти двое меня всего один раз в жизни увидят, и сталкиваться мне с ними не с руки.

– Хватит… бредить! – сиплым шепотом бросил я ей в лицо и метнулся к Вовке, в зону выдач. Но там его не оказалось. Морг был совершенно пуст и предоставлен в полное распоряжение страшной старухи со мною в придачу.

Осторожно выглянув в коридор, я вздрогнул, снова увидев ее, и инстинктивно нырнул за угол.

– Да брось ты уже, Артюша… – с теплой добротой в голосе говорила она, шагая ко мне по коридору. – Ничего дурного с тобой не станется. Ты только не паникуй, а пользуйся моментом. Мало меня кто среди смертных дважды видел.

Голос ее звучал завораживающе и потихоньку, с каждой фразой выталкивал из меня ужас. Страшно было, конечно, очень, но орать и бежать без оглядки уже не хотелось.

– Ты выходи давай, чего ты там сидишь? Смерти боишься? Ну, так зови меня бабой Зиной или бабой Люсей, коли тебе так легче будет, – чуть-чуть враскачку говорила она. Слушая ее, я стремительно успокаивался. Теперь я был перепуган скорее логически, а вот психовать сил у меня не было. Она еще цепляла какие-то фразы, одну за другую, когда я вышел в коридор, зачарованно разглядывая ее. Что ни говори, а передо мною была абсолютно обычная бабка с папиросой в зубах и с зонтиком. Звали ее, правда, немного необычно… Хотя можно было Люсей или Зиной.

– Ну, слава Создателю, подействовали мои уговоры, – всплеснула она руками. – Ты ж сам сколько обо мне думал! Вот недавно совсем, когда фуги Баха включал, чтоб далеко не ходить. Я поначалу слушала тебя, а потом думаю, э, нет, мать, к этому и заявиться не грех.

– А Вовка где? Где они все? – с трудом выдавил я, облизав пересохшие губы.

– Здесь, рядом. Да только время у них не то, что у нас с тобой. Смекаешь?

– Нет, какое время?

– Вот ты думаешь время твое земное как двигается? Из одного места в другое, от понедельника к пятнице, да?

– Да, вроде, – растерянно кивнул я.

– То есть вот так? – старуха начертила передо мною в воздухе горизонтальную прямую.

Я вновь кивнул.

– Тут ты прав, Артемка. Именно так все для тебя и устроено. Да только окромя того, время еще вот так течет, – провела она сверху вниз вертикальную линию, перекрестив ее с горизонтальной. – И вот так еще – тоже, – продолжила она, старушечьей рукой проложив прямую от себя ко мне, через перекрестие первых двух. – И вот этак, – провела она косой отрезок, сверху вниз и слева направо пересекающий воображаемую систему координат. – И вот как еще, и вот еще как, – резко двигала она рукой, прокладывая новые временные маршруты.

– И что? – прервал ее я. – Мы-то где?

– Когда ты дверь открывал, был в своем обычном времени. Там и остался, стоишь там, перед дверью. То есть ты там как бы видим. А сам ты во время иное попал, вместе со мною. Я тебя туда вытащила. И верну обратно, перед дверью. Ты ее откроешь, а там кто-то из живых, из людей. Ну а пока – объявляю перерыв в работе, Артюша. Не против?

– Ладно, – бессильно выдохнул я, соглашаясь. – Ты, значит, смерть… Но ведь ты ж обычная женщина…

– А ты хотел, чтоб я к тебе с косой и в черной накидке пришла? Это все маскарад, к тому же он меня дурнит.

– А, тогда понятно… Значит, ты смерть… с зонтиком и с папиросой…

– Да от табака проклятущего никак избавиться не могу, – с досадой сказала бабка, вынув изо рта бычок и глядя на него с презрением. – Да, с зонтиком и курящая.

– То есть ты… – замялся я, не в силах подобрать слов.

– А есть часть Божественного устройства, этап великого круговорота и инструмент священного перерожденья, – торжественно молвила она. – Врата в потусторонний мир – тоже я, – добавила старуха, кокетливо подмигнув.

– И ты… ты приходишь ко всему живому?

– Нет, только к людям. Животные меня не интересуют.

– Ты некий дух, да?

– Я выше духа, как вы, люди, понимаете духов. Я так тебе скажу… – Она немного задумалась, чуть склонив голову влево. – Я не только персонаж. Я больше функция, но со своим лицом. Ну, наконец вкурил?

– Вкурил? – удивленно откликнулся я. Жаргона от бабки я не ожидал.

– Чего, чего-то неправильно сказала? – озабоченно поинтересовалась она. – Вкурил, еще въехал говорят. Эт я точно знаю!

– Да нет, просто странно. Значит, ты, получается, всех людей на свете на тот свет отправляешь?

– Смело же ты со Смертью на ты переходишь! – ехидно протянула она.

– Вы, извините, – тут же поправился я.

– Да ничего, можно и на ты. Я тебя настолько старше, что это уже все равно… Смерть дарить смертным – да, главная моя забота. А кроме нее, еще и остальные.

– И какие еще? – спросил я, когда она замолчала, взяв паузу, словно о чем-то задумавшись.

– Да будто сам не знаешь? Я, голубчик, сея смерть, на живых влияю. Вспомни хотя бы похороны дяди. Ну, ту историю с органом. Как много тогда рядом со смертью-то произошло у этих двух, а?

– Да, согласен. Немало…

– А что с тобой сегодня в магазине приключилось? Забыл уже? Да не только с тобою, а с вами тремя.

– Я думал об этом, вы правы.

– Так вроде ж на «ты» перешли?

– Нет, я уж лучше «вы» говорить буду.

– Ну, как знаешь. Так что мясник был прав, но только отчасти. Он ведь сказал тебе… что?

– Что смерть делает хороших людей лучше.

– А дурных – хуже. Бывает, что совсем наоборот. Дурного человека могу облагородить, забрав его родных. Вот так…

– А Бог? Что ты о Боге скажешь? – задал я наконец самый главный свой вопрос.

– А что о нем сказать-то? То же скажу, что и ты, если истинно веруешь. Бог над всеми нами и властвует безраздельно. Он за каждым поворотом бытия… – ответила старуха, разведя руками.

– Значит, он во всем, что нас окружает? – по-другому спросил я.

– Он есть тело и кровь всего сущего. Оттого и причастие… Ясно?

– Ага, – кивнул я. – Скажите, – немного помедлил я, – но мне иногда кажется, что я Харон.

– Ну, раз ты это понимаешь, а значит, так и есть. Тут все зависит от того, как ты на это смотришь. И если узнаешь в себе Харона – тогда Харон, конечно.

– А кто тогда такой Аид, Бог мертвых?

– По сути – я. Но сам Аид – ваши людские вымыслы. Им ведь надо было как-то меня объяснить. Отсюда все эти легенды. Немногие знают истину.

– А я, получается, знаю, да?

– А то ж… Ты только, умоляю тебя, не начни на каждом углу с людьми этой истиной делиться. В дурдоме окажешься, – назидательно сказала она, слегка улыбнувшись.

– Да, это понятно. Как такое расскажешь. Вот только как я после нашей встречи со всем этим жить-то буду? – тихонько пробормотал я сам себе.

– А я думаешь об этом не позаботилась? Будет у тебя возможность все это принять за сон.

– Так я что, сплю, что ли?

– В своем обычном времени – да, спишь. Еще в одном – стоишь у двери. А уж в третьем – со мною разговариваешь. Тебе это непросто понять, лучше не ломай голову, а то треснет. Прими на веру – лучшее решение, поверь мне.

– И я могу проснуться в любой момент, и просто окажусь на диване, в «двенашке»?

– Сначала к двери подойти нужно, чтобы вернуться туда, где ты у двери стоишь. А уж потом и проснуться можно.

– Понятно, – кивнул я. – А что там, после смерти?

– У каждого – свое. Какие-то странные вопросы ты задаешь. Ты разве в Бога не веришь?

– Верю. Но я же ничего не знаю о другом мире…

– А знать не надо. Верить надо, – погрозила мне пальцем старуха.

– Хотелось бы знать, во что верить.

– Экий ты богохульник, право… А ведь еще православный… – покачала головой старуха.

– А что, католики как-то по-другому верят?

– Да нет. У православных просто таких больше, у кого вера яркая, как огонь. Среди католиков тоже есть, конечно. Но у православных больше.

– А мусульмане? – спохватился я.

– А что они? Бог-то у всех один.

– Но все его по-разному видят, ведь так?

– Да, верно. Вот потому всех по ту сторону разное ждет. Понял?

– Пытаюсь, – честно ответил я.

– Ладно, мил друг. Спасибо за любопытную встречу, конечно… да мне пора. И тебе тоже. Пойдем-ка с тобой назад, к двери.

– Да, уже?

– А ты чего-то еще спросить хотел?

– Да, – несмело сказал я, нерешительно замолчав.

Внимательно взглянув на меня, старуха сказала:

– А вот про это тебе знать ни к чему! Придет пора – почуешь. Да что тебе за печаль об этом, в твои-то годы. Понимаю, старик бы спрашивал, от жизни устав… Пошли, давай, к двери. Пора мне уже…

И она двинулась в конец отделения, где виднелась открытая дверь, ведущая в зал ожидания для родственников.

– Значит, мы еще увидимся? – как-то по-детски спросил я.

– А как же… Обязательно! – откликнулась бабка.

– А сейчас чего? – произнес я, когда мы подошли к двери.

– Сейчас давай прощаться, Артюша. Ну, всех тебе благ в этой жизни, голубчик.

– Спасибо, и вам тоже, – вежливо ответил я.

Обернувшись на пороге двери, она сказала с усмешкой:

– А мне-то каких? Мой удел – вечность. Ну, все, привет горячий, – бросила она через плечо и перешагнула порог, закрыв за собой дверь.

И тут же раздался звонок. Замерев от любопытства, я сначала хотел открыть. Но потом вдруг понял, что куда интереснее не открывать, пойти на Бумажкина с Борей посмотреть. «Я же сейчас во сне нахожусь, так ведь получается?» – думал я, направляясь к зоне выдач и всматриваясь в абсолютно реальную обстановку отделения. «Посмотрим, что дальше будет».

– Ну, чего там? Как фамилия? – вполне ожидаемо спросил Вовка.

– Да не знаю, – спокойно ответил я, глядя на его реакцию.

– В смысле? Дверью ошиблись, что ли? – вздернул брови Бумажкин.

– Да я не стал открывать. Пошли они все к черту, надоели.

Дальше старший санитар должен был забористым матом выказать мне свое негодование. Но ничего подобного не произошло. Вместо этого Вовка стал зычно распевать «Спят усталые игрушки, книжки спят».

«Да, права была бабка. Это сон», – облегченно вздохнул я. И не долго думая, что было сил ударился головой об стену. Но боли почти не почувствовал. Не удержавшись на ногах после удара, стал падать… Падать в «двенашку», где лежа на диване санитар Антонов пробуждался ото сна.

Открыв глаза, я увидел комнату, залитую синим предрассветным сиянием, обещавшим скорое утро. На часах было 4.15 утра. Поднявшись, я сел в кресло, обхватив голову руками. «Такого мне еще никогда не снилось», – прошептал я. «Значит, время имеет много направлений. А я имею отличную возможность считать все это сном. Или не считать, если хватит сил», – думал я, тихонько сидя в кресле и поджав колени к подбородку. «Как бы там ни было, а надо бы попить чего-нибудь седативное», – прошептал я себе.

Уснуть я больше не смог, как ни старался. Снова и снова прокручивая встречу со старухой, которую не решался назвать по имени, я ворочался на диване, иногда произнося что-нибудь вроде «это ж надо» или «ни хрена себе». Через полчаса я встал, оделся, убрался в зале холодильника, помыл оставшуюся с вечера посуду и принялся драить Царство мертвых. Монотонный ритмичный танец скользящей по полу тряпки успокаивал меня, не спеша склоняя к мысли, что человеческий мозг еще и не на то способен. «Просто в этом сне я сам на себя свои догадки выплеснул, прям на оголенные мозги. Вот и результат», – уговаривал я себя, бултыхая тряпкой в ведре. Для верности решил пройтись еще разок по уже чистым полам. И так увлекся, что даже вымыл траурный зал.

И сам не заметил, как птичий гомон и яркое настырное солнце дали старт четвергу.

Сутки четвертые

Четверг, 8 июня

Четверг начался разом из всех орудий. Перевозка пожаловала одновременно с первыми обитателями патанатомии. Приняв покойника, исполнил нехитрую процедуру прописки. Несмотря на то что спал совсем мало, чувствовал себя отлично, словно только с курорта.

Еще несколько торопливых минут – и Царство мертвых станет оживать вполную, наполняясь живыми, отдавая холодных гостей веренице автобусов, ставя диагнозы, делая анализы и производя на свет ворохи врачебных заключений. Сейчас же его жизнь только набирала обороты, не спеша раскручиваясь, словно разгоняя ночное затишье.

«Неужели мне все это… просто приснилось?» – терзал я себя в ожидании напарников. «Или сон лишь удобная упаковка того, что со мною было?» Не найдя ответа, поплелся в секционный зал. Подготавливая секцию к кровавым трудовым будням, услышал, как хлопнула дверь служебного входа.

– Тёмыч! – зычно позвал меня Бумажкин.

– Иду, иду, – отозвался я себе поднос, выходя из глубины отделения.

– Утро у нас сегодня доброе? – своеобразно поздоровался Вовка, интересуясь масштабом поступлений.

– Утро доброе, – ответил я, протягивая старшему санитару руку. – Не было почти ничего… Вот только недавно одного на вскрытие привезли.

– Ага, пять вскрытий и двадцать две выдачи, – подвел итог Бумажкин, натягивая форменную пижаму цвета морской волны. – Секция подождет, главное сейчас – всех быстро отдать. Плохиш опять опаздывает?

– Да скоро будет, – уверенно ответил я, выгораживая приятеля.

– Ну-ну, – хмуро кивнул Вовка.

И действительно, спустя несколько минут в дверях отделения появился Борька. Бубня на ходу «черт, опоздал», он бросил на нас извиняющийся взгляд. И поторопился в раздевалку.

Со двора послышалось мерное тарахтение первого катафалка. Как выяснилось, он приехал за гражданкой Киржач, которая дала старт похоронной гонке, став первой из двадцати двух ее участников.

Бумажкин неторопливо размял ароматную сигарету, вальяжно сунув курево в рот. Прикурив, с толком глубоко затянулся, глядя, как я сноровисто управляюсь с небольшим гробом, ставя его на подкат в зоне выдач. Средиземноморская нега все еще жила в Вовкиных глазах, а потому предстоящая работа явно тяготила его. Но вскоре и он с головой окунулся в вереницу отработанных движений, с трудом поспевая за ритмом ритуальных автобусов, бойко сменяющих друг друга. Калейдоскоп чужих похорон замелькал перед нами, потихоньку наращивая темп. Однообразный мотив ритуального процесса иногда прерывался телефонными и дверными звонками, отвлекая нас троих от конвейера и тем самым понемногу загоняя в цейтнот.

Мертвые лица цвета упаковочного картона скользили мимо меня, одно за другим покидая врата Царства мертвых. Отдав очередного покойника равнодушной родне, сразу же принялся за следующего. Побрив и уложив в массивный гроб крупного старика в бесформенном черном костюме, закрыл его приоткрытые веки, обул и сложил руки, аккуратно поместив в них платочек, иконку и тонкую церковную свечку. Теперь осталось лишь причесать мертвеца да накрыть его покрывалом. Оглянувшись, не увидел простецкой дешевой расчески из зеленой пластмассы, которой работал уже пару недель кряду. Не было ее и на столике с инструментами, и на подкате.

– Что, опять? – увидев мое замешательство, сипло спросил Бумажкин, подражая мультяшному волку с голосом Джигарханяна.

– Да не, здесь где-то, – неуверенно возразил я, понимая, что да, опять…

– Не тормози, другую бери, – сказал Вовка, ухмыльнувшись.

Опыт подсказывал, что искать удобную привычную расческу бесполезно. Пару секунд спустя в моих руках окажется другая. Но именно эту я никогда больше не увижу. Как не увижу всех тех, кто день за днем покидает патанатомию в объятиях деревянных ящиков, ведь с того света не возвращаются.

Да, в то утро я снова похоронил расческу.

Это случалось со мною уже не раз, рождая беззлобные шутки коллег по цеху.

– Живьем закопал зубастую, садист! – с бутафорской укоризной произнес Борька, коротко заржав.

– Да, с концами, – согласился я.

– Надо будет вечерком помянуть несчастную, – поддержал его Бумажкин, ухмыльнувшись.

– Выпьем, не чокаясь, всплакнем чуток, – не унимался Плохотнюк.

– Да ладно, не корнцанг же, – пробубнил я в ответ.

Справедливости ради скажу, что соратникам моим тоже случалось отправлять наши рабочие инструменты в мир иной, под звуки похоронного марша и слезы родни. Просто я хоронил их чаще других. А происходило это обычно так. Закончив работать расческой (или пинцетом), я тут же торопливо хватался за что-нибудь еще, машинально кладя несчастную в гроб, в ноги к покойнику, где и забывал, погруженный в нервный галоп ритуального аврала. После накрывал гроб покрывалом и спешно отдавал родственникам. С этого момента инвентарь был обречен, ведь спасти его прямо во время прощания не было никакой возможности.

Вот и в тот день, плотно набитый выдачами, моя любимая расческа разделила последний путь с гражданином Хреновым. Беспомощно лежа у его левой ноги, прикрытая брючиной, она с ужасом вслушивалась в происходящее, еще надеясь на чудесное спасение. «Нет, не надо, стойте! Я здесь, я живая!!!» – в панике беззвучно верещала расческа, напрасно стараясь перекричать скорбные речи гражданской панихиды. «Тёмыч! Боря!! Коллеги, спасите!!! Я буду лучшей расческой, клянусь! Ведь сколько вместе работали – и ни одного нарекания!» – умоляла, когда близкие Хренова загружали ее в чрево катафалка. «Нет, не хочу! Только не это!!» – истошно голосила пластмассовая правнучка костяного гребня, выезжая из ворот морга. Всю недолгую дорогу до кладбища бедняга изо всех сил верила, что кто-нибудь полезет под покрывало, чтобы положить кулек с землей под пятку мертвеца. И тогда наткнется на нее, вытащив на свет божий и подарив второе рождение. Эта пустая надежда еще теплилась в ее пластиковой душе до того момента, когда она услышала звук точных ударов молотка, вгоняющих гвозди в крышку гроба. Обезумев от ужаса, терзающего зубастое зеленое тельце, задыхаясь в аромате дешевого одеколона, моя расческа неслышно выла, не в силах смириться со своей жуткой судьбой. А когда сверху застучали прощальные комья земли… стала умирать, навсегда покидая этот мир вместе с Хреновым. И наконец, поняв, что никогда больше не ощутит тепло людских рук, испустила дух в холодной темноте чужого гроба.

Но на ее место уже давно встала другая труженица. Зажатая в пальцах санитара, она проворно ровняла пробор следующему мертвецу, ничего не зная о страшной участи своей предшественницы, которая ждет и ее. Рано или поздно.

Настенные часы в зоне выдачи, внимательно наблюдавшие за нашей работой, показывали половину второго дня. Впереди была двадцать вторая выдача, последняя на сегодня. Вовка поручил ее Плохишу, отправившись принимать вещи у родственников, чьи близкие окажутся на гранитном постаменте завтра. Я же направился в секцию. В ее кафельное нутро то и дело нетерпеливо заглядывали патологоанатомы, не желавшие задерживаться на работе.

– Ой, как поздно мы сегодня! – недовольно посетовала Маргарита Порфирьевна, строго глядя на меня сквозь близорукие стекла маленьких изящных очков.

– Так ведь двадцать две выдачи было, – спокойно ответил я, перетаскивая на стол ее подопечного.

– Выдачами Вовка с Борей пусть занимаются, а ты нам тут нужен, – продолжала ворчать она, исчезая в дверях врачебного кабинета, что был напротив секционной.

– Сейчас все мигом сделаю, – почти ласково сказал я ей вслед, спешно надевая прозрачный полиэтиленовый фартук.

– Жду-у-у, – протяжно отозвалась Марго.

И работа закипела, наполняя секционной зал звуками льющейся воды и металлическим клацаньем инструментов, над которыми катились тугие гитарные рифы Курта Кобейна. Кстати, тоже покойного.

Когда я закончил вскрытие и Марго второпях принялась за дело, в широком проеме двустворчатой двери появилась санитарка Катя. Лишь мельком глянув на нее, я сразу же понял, что где-то рядом случилась беда. Бледная и перепуганная, в съехавшей набок косынке, она отрывисто всплеснула руками, выдохнув дрогнувшим голосом:

– Мама у Пашки умерла!

И бросилась бежать по коридору, звонко шлепая резиновыми тапками.

– У Пашки? – встревоженно переспросила Марго, перестав нарезать ломтями легкое.

– Черт! – вполголоса выругался я, снимая перчатки и фартук. Бросив через плечо «я недолго», вышел из секции, оставив врача наедине с органокомплексом.

«Вот только не это», – думал по пути к «двенашке», внутренне сжавшись от предчувствия скорого столкновения с Пашкиным горем. Мы не были с ним большими друзьями, но человек все-таки не чужой.

Работая в «Мосритуале» бальзамировщиком, Пашка Фомкин частенько захаживал к нам в отделение, ближе к концу рабочего дня. То за какой-нибудь мелочью, вроде куска капельницы, то просто пообщаться. Большой знаток анекдотов и смешных тостов, он был занятным юморным парнем лет тридцати, любимцем женщин и культурным пьяницей, считавшим, что понятие «алкоголизм» придумали наркологи, чтобы иметь стабильный заработок.

Невысокий, с щуплой подростковой фигурой, очень заботился об имидже, стараясь выглядеть человеком, у которого «все в порядке». Всегда в безупречном деловом костюме, модных ботинках «инспектор» и дорогих тонких часах, идеально побритый и причесанный, сильно пахнущий польским одеколоном с французским именем, Фомкин походил бы на банковского клерка, если бы не излишне массивный кожаный чемоданчик, который роднил его с успешным коммивояжером.

С чемоданчиком этим он не расставался, ведь в нем находился набор бальзамировщика. Получив сообщение на жужжащий пейджер, гордо висевший у него на брючном ремне, Пашка важно смотрел в него, сперва обязательно выдержав паузу, чтобы все вокруг непременно обратили внимание на это событие. Прочитав послание от диспетчера «Мосритуала», он степенно вставал, говоря «извините, дамы и господа, срочные дела», и уезжал по адресу, где его ждала очередная бальзамировка. Фомкин консервировал усопших граждан Северо-Восточного округа столицы уже более десяти лет и считался высококлассным профессионалом. Пару лет назад он за несколько месяцев проводил в мир иной четырех стариков из одной семьи, живших на попечении родных где-то в Бибирево. Этот факт делал его редким ритуальным работником, имевшим постоянных клиентов, чем Пашка очень гордился.

Со временем я понял, что Фомкин относился к породе жуликоватых циников, которых в похоронном деле было весьма немало. Его массивная цепочка и увесистый браслет из стоматологического золота наглядно подтверждали это. Драгоценный металл он добывал в недрах ртов клиентов, втихаря от родни.

Несмотря на приличные заработки и высокий спрос среди дам разных калибров, Паша жил с мамой, которую очень любил, о чем трогательно сообщал каждый раз, будучи во хмелю. Я помнил об этом, и потому каждый метр коридора, ведущего к «двенашке», давался с трудом.

«Что сейчас ему скажу? И как? – думал с тоской, приближаясь к сочувственному гулу коллег. – Скажу… Пашка, держись, братан. Это надо пережить. Хотя – нет… Просто – Пашка, держись, братан. Да, так будет правильно», – решил за пару шагов до эпицентра внезапного горя.

Зайдя в комнату отдыха, я присоединился к Вовке Бумажкину, дежурным агентам из «Мосритуала», лаборанткам и санитаркам патанатомии. Собранные по тревоге сердобольной Катей, они стояли полукругом у кресла, в котором сидел Паша. И Паша этот лишь в общих чертах напоминал того прежнего Фомкина, которого я знал. Его живая колоритная мимика безвольно повисла на опухшем лице, а пустые глаза безжизненно смотрели сквозь утешающих. Непричесанный, он был одет в затрапезный мятый спортивный костюм с большой дурацкой надписью «sport», протянувшейся по рукавам. На одном из них часть буквы «о» спряталась в складку, образовав слово «спирт». Из-под широких штанов торчали фрагменты бесформенных заношенных замшевых кроссовок, похожих на те, что добрые люди аккуратно ставят у помоек. Единственное, что было в нем от привычного Фомкина, так это пейджер, который он держал в руке.

– Вот, пей, Пашенька, пей, – дрожащим голосом говорила агентша Ирка, протягивая ему стакан воды, сильно воняющий сердечными каплями.

– Надо же что-то делать, что-то делать! – шепотом причитала Катька, нервно теребя в руке косынку.

– Ты успокойся, Паш, – доверительным баритоном вздохнул Бумажкин, тронув бедолагу за плечо.

– Мама, – отрешенно проговорил тот, приподняв глаза на Вовку и заполнив комнату свежим спиртяжным духом.

– Пашенька, может, тебе водочки налить, а? – неуверенно спросил кто-то.

В ответ Фомкин отрицательно качнул головой, тяжело прерывисто вздохнув. И повторил:

– Мама…

– Ты сейчас только главное скажи. Где? Когда? Что случилось? – участливо продолжал Бумажкин, для верности присев перед Фомкиным на корточки.

– Я домой… п-пришел, – чуть заикаясь, невнятно начал он, но не договорил, в отчаянии закрыв лицо руками и тихонько застонав. «Двенашка» наполнилась женским шепотом, в котором слышалось «боже, ужас какой, бедненький».

– Паш, домой пришел, а с мамой что? – вкрадчиво спросил Вовка, чуть похлопывая Фомкина по плечу.

– Пришел, а она… она… – силился справиться с собой Павел, обхватив голову руками.

– Капли тут не помогут, надо таблетки какие-нибудь, – со знанием дела вполголоса сказала Катька.

Занятые Пашкиным горем, собравшиеся не заметили, как в «двенашке» появился Плохотнюк, который по праву считался главным собутыльником Фомкина, ведь тот даже иногда называл его младшим братом.

– Чего случилось-то? – испуганно спросил Борян, нервно сглотнув. Народ расступился, пропуская его вперед.

– Говорит, что мама… это… – ответил я, борясь с подступающими слезами. Собравшиеся согласно закивали.

– Паш, ты чего? – грубовато сказал Плохиш с легким оттенком угрозы. И встряхнул приятеля за плечо.

– Боря, с ума сошел?! – возмущенно вскипела агентша Ирка. – Как ты можешь, это же…

– Водки дайте-ка, – коротко отрезал Плохотнюк, не обращая на нее внимания.

– Предлагали – отказывается, – сказал кто-то сбоку.

– Давайте, давайте, два по сто пятьдесят, – недовольно повторил Борян, внимательно глядя на Фомкина.

Спустя несколько секунд в его руке были два стакана с изрядной дозой топлива в каждом.

– Павка, братуха, а ну-ка… грянем-ка! – задорно сказал Плохотнюк, протягивая стакан собутыльнику. Тот неожиданно взял его и чокнулся с Борей.

– За Бог с нами и за хер с ними, – отчеканил Плохиш и подмигнул Павлику.

– Ага, – ответил тот и разом прикончил «белую», трижды шумно глотнув. Борька сделал лишь маленький глоточек, после чего ловко убрал стакан за кресло. Протяжно занюхав кулаком, Фомкин внимательно посмотрел на собутыльника и громко икнул.

– Давай, Павлуня… Как брату младшему… Лады? – похлопал его по плечу Борян.

– Плохиш, ты братан мой, – начал тот нараспев и снова икнул, стремительно пьянея и заливаясь пятнистым румянцем. – Братан, – продолжил он, чуть покачнувшись и картинно ударив себя кулаком по лбу. – Брат! Домой прихожу, а мама… Мама…

Все замерли в ожидании страшной новости. В тишине этой было слышно потрескивание лампы дневного света, доносящееся из коридора.

– Мама… мне и говорит, что… – горестно держась за голову, сказал Паша.

– Говорит… то есть? – кто-то недоуменно повторил за ним.

– Что тебе мама говорит? – требовательно спросил Плохиш, глянув на обескураженные лица сочувствующих.

– Мама… говорит, мол, спасла я тебя, сынок. Спасла, дурака! Мент, говорит, приходил к нам, в фуражке. Мусор, в форме заявился, – злобно сжав кулаки, уточнил Фомкин. И опять схватился за голову.

– И че? – командным голосом продолжал допрос Боря, ткнув Пашку в бок.

– Че?!! Слушай д-дальше, бра-атан. Мама его в глазок увидала… Думала, он ко мне. Она мне все говорила, ох, тебя посадят, Павлик, и я тогда умру от горя… Ну, вот… Мама и говорит менту через дверь, типа, подождите, вот оденусь и открою. А сама в комнату ко мне, сыночка спасать. Банку мою со шкафа взяла… и… чтоб меня, значит, не посадили – в унитаз ее. А? Эффектно?

– Эту ту самую банку твою? – изумленно переспросил Бумажкин, вытянувшись лицом.

– А какую? Ту, ту самую, литровую банку, полную… полную, четыре года собирал! И в унитаз! Смыла еще пару раз, чтоб надежнее. Дверь потом открыла… А там! – рассказчик трижды тщательно постучал себя кулаком по голове. – Там – участковый, сука… урод… Опрос жителей устроил, сволочь мусорская… Типа, видели подозрительных ли… личностей? Нет? Ладно, я пошел, типа. И свалил. Все, занавес! Хлопаем все, хлопаем! – весело обратился он к аудитории, истерично аплодируя.

– Что за банка-то? – раздраженно спросила Катя, оставшаяся без большой общей трагедии, которая стала бы главным событием ее одинокой жизни, хотя бы на ближайшее время.

– Ба-аночка, обычная, так себе, – живо откликнулся Фомкин, с трудом пытаясь встать с кресла. – Литровая, стеклянная… Полная голдятины зубной, девятая проба, чтоб он сдох! В своей фуражке… урод, – горько юродиво улыбаясь, объяснил Пашка. – Не, ну мама, конечно, хороша!! Тут ничего не скажешь, тут я пас… Хотя понять можно, испугалась за меня… Но этот-то, сволочь ментовская… Ведь четыре года собирал! Я, может, их в детский дом хотел…

Толпа сердобольных коллег стала расходиться. «Литровая банка, с золотом… Это сколько ж там было? Да, бывает же… Как пришло, так ушло… Нашел, где хранить, дурак», – звучали в коридоре затихающие голоса.

– Да плюнь ты, Паш, – говорил Плохиш, старательно давя в себе хохот. – Зато с мамой все в порядке. Вон как тебя оберегает… Ты за ней как за каменной стеной! Понимаешь?

– Согласен, Фомкин, – кивнул Вовка Бумажкин. – Мама у тебя – просто золото, – добавил он, выходя из «двенашки».

– Мама – да! – согласился Павел, бессильно падая обратно в кресло. – Тёмыч, можно я тут… отдохну пока, а?

– Спи, конечно, – ответил я. И хотел сказать еще что-то, но не успел. Истощенный трагедией, Фомкин уже спал, сжимая в руке пейджер.

Вернувшись в секционную и продолжив монотонно резать наших постояльцев, я впал в нирвану однообразных механических действий. Перестав замечать окружающее, провалился в себя, словно уперся закатившимися глазами в собственное сознание. В ушах у меня звучали слова старухи о том, что мертвые меняют живых. Двигаясь по тропе этой мысли, уткнулся в события трехлетней давности. Я вспомнил случай, произошедший со мной в те дни, когда я, зеленый семнадцатилетний пацан, работал в потрепанном вонючем морге 59-й больницы. В одном из ее отделений приказала долго жить гражданка Клигман, Лиля Исааковна. И в тот же день, после обеда, ко мне пришли ее родственницы – родные сестры Клигман, Зоя и Софья Исааковны. Крупные, немолодые, скорее бесформенные, чем толстые, дамы, они были очень похожи друг на друга. И даже одеты почти одинаково – в черные кружевные косынки и в черные же осенние плащи, несмотря на теплое лето.

Обычно родственники ждали санитара внизу, у входа в траурный зал. В траурном зале я и принимал у них вещи, ведь приглашать родню дальше было небезопасно – воняло. Но сестры Клигман ждать не стали, принявшись смело искать меня в коридорах морга. Не встретив никого на первом этаже, они обнаружили лестницу на второй, где и застали меня, выходящего от заведующей. Поняв, что я и есть тот самый санитар, они решительно подошли ко мне, обступив с двух сторон.

– Здравствуйте, вам кого? – спросил я у них.

– Нам нужен санитар. Мы правильно пришли?

– Да, я санитар. Как фамилия вашего покойного?

– Клигман. А мы Лилечкины сестры – Зоя и Софья. Я Зоя, а она – Софья, – пояснила одна из них, тыкая пальцем в себя и сестру.

– Меня зовут Артём. Я буду готовить выдачу. Вы принесли вещи?

– Нет, конечно. Нам нужно от вас знать, что именно нести. А как иначе?

– Верхнюю одежду, нижнее белье, обувь. Все, в чем покойная будет в гробу. А так же ее духи и полотенце.

Лишь только я сказал это, как сестры покойницы обрушили на меня шквал вопросов. Они задавали их хором, не дожидаясь ответов, словно боялись забыть, о чем они хотят спросить. Их интересовало буквально все. А можно ли принести брюки или положено хоронить обязательно в юбке? Буду ли я разрезать блузку и пиджак? Какого цвета должны быть колготки? Я как мог спокойно объяснял им, что им виднее, как госпожа Клигман должна выглядеть в гробу. Внезапно забыв про эти вопросы, одна сказала другой:

– Он так говорит – «Клигман в гробу», а я только и думаю, лучше б я вместо Лилечки здесь оказалась, – всхлипывая, нараспев запричитала она в конце фразы.

– Ты что такое говоришь? Каждому свой час, – пыталась успокоить ее сестра.

– Нет, я должна была первой уйти! Кто у меня? Только сестры, а у Лили ведь дети, – не унималась та, заливаясь слезами.

Подумав, что будет правильно оставить их вдвоем, я попытался было пойти на первый этаж – одевать. Но они вцепились в меня мертвой хваткой, требуя новых ответов.

– Скажите, молодой человек, а где сейчас наша Лиля?

– В холодильнике, на первом этаже, – ответил я, ожидая, что опять услышу о том, что лучше бы они обе были в холодильнике, чем их любимая сестра.

– И что, она там одна? – обеспокоенно продолжали дамы.

– Нет, конечно. Холодильник в морге один на всех.

– И как она там лежит?

– На каталке, – коротко отвечал я, стараясь не давать пищу для новых вопросов.

– А она надежно закрыта? – выпалила одна из них, поставив в меня в тупик. Казалось, что она переживает, как бы сестра Лиля не сбежала с собственных похорон.

– Надежно, а почему вы спрашиваете?

– А как я могу не спрашивать, если это моя сестра? – возмущенно парировала Клигман. И тут же поинтересовалась, сколько в холодильнике градусов и не случится ли чего дурного с их сестрой.

Время шло, а я продолжал отвечать на странные вопросы сестер Клигман, вместо того, чтобы начать одевать для завтрашних похорон. С каждой минутой я все больше нервничал, стараясь не подавать виду. Пару раз пытался обрывать их на полуслове, но безуспешно. Они явно доминировали надо мною, вытягивая один вопрос из другого. А когда я уже еле сдерживал себя, то вдруг смирился. Вдруг увидел, как эти две немолодые женщины изо всех сил стараются отдать мертвой сестре ту заботу, которую не отдали при жизни. Покойнице она была уже не нужна, но была нужна им. Они заботились о ней ради собственного успокоения. И я смирился, не став отнимать у них эту возможность. Лишь когда они наконец-то иссякли, я снова терпеливо повторил им, что нужно принести для похорон. Уходя, они взяли у меня телефон отделения, сказав, что, возможно, позвонят мне, если у них возникнут какие-нибудь затруднения. Заверив, что буду ждать звонка, я попрощался с сестрами. И навсегда запомнил их запоздалую заботу.

Около трех часов дня я незаметно одолел кровавую секционную рутину. Теперь Государству Российскому было доподлинно известно, что именно свело в могилу пятерых его граждан. А мне оставалось лишь вымыть мертвецкую. И тогда те, кто сегодня еще живы, уже завтра смогут лечь на чистые опрятные столы.

Вооружившись весьма ядовитым средством с романтическим названием «Альбатрос 7» и усердием образцовой хозяйки, я обрушил на секционный зал всю мощь активного хлора и еще какой-то отравы. Спустя двадцать минут столы, шкафы, раковины и инструменты были в шаге от стерильности. Осталось «отальбатросить» пол, после чего на фоне секционной ваша домашняя кухня покажется выгребной ямой. Да и слава богу!

Напомню, что патологоанатомия является вредным производством. Проработав в нашем дружном коллективе пять лет, вам запишут почти восемь лет стажа. И будут давать молоко, надбавку к зарплате и льготный санаторий. А почему? Потому, что там противные и страшные покойники? Чушь! Молоко, стаж и санаторий дают за близкое знакомство с формалином и «Альбатросом», которые изо дня в день будут разрушать ваши легкие, почки, печень, провоцировать лейкемию, рак и еще… Там длинный список. Зато хвори от микробов вам не грозят. С таким набором хронических заболеваний кишечное расстройство вы просто не заметите. Но в тот четверг, когда я щедро смочил ядом половую тряпку, мне было-то всего двадцать лет, а потому был уверен, что легкие и почки никогда не закончатся.

Я мыл пол размашистыми, четкими, отработанными движениями. За эти годы я вымыл тысячи гектаров полов. Для наглядности скажу, что отдраил Владимирскую область, походя прихватив приграничные деревеньки.

У дверей «двенашки» я столкнулся с Вовкой Бумажкиным. Вместо пижамы на нем был светлый пижонский костюм, в руках тонкая кожаная папка.

– Тёмыч, я в Ритуал уехал, – деловито сказал он, глядя на часы.

– Бумажки повез? – так серьезно спросил я, будто и не знал его фамилии.

– Надо разгружаться. Один раз главврач на шефа уже наехал. Второго раза точно не надо.

– Надо – разгрузимся. Вов, что там у нас?

– Одевалка не страшная, двенадцать всего. Да, слушай… вещи родня привезет сегодня около пяти. Фамилия, кажется, Макарова… или Маркова, – с сомнением сказал Бумажкин и так сморщился, будто пытался выдавить из головы верную фамилию.

– Ну, или Марикова, – предложил я.

– В общем, кто в пять вещи привезет, у того фамилию и спросишь, – отмахнулся от шутки Вовка. – Ты родне скажи, чтоб решали, чего делать. Лицо в плохом состоянии. Не синее, не гниль, но там… Глянешь – сам все поймешь.

– Ясно. Вещи примем, бабку глянем, сами все поймем. А когда разгружаться-то будем?

– Да чем быстрее, тем лучше. Буду стараться машину выбить на ближайшие дни. Все, погнал я, а то время уже… – торопливо сказал он, сунул крепкую руку и заторопился к двери служебного входа.

Послышался тихий шелест лифта, поднимающегося из подвала. Я тут же живо представил, как там, в подземелье, тихонько плещется Стикс. Из лифта вышел Плохиш.

– Вовка уехал в…

– Знаю, Боря, – перебил я Плохиша.

– Думаешь, сделает он нам машину?

– Сделает, конечно. Вопрос, когда?

– Бумажкин про бабульку говорил, у которой с лицом там чего-то, – перевел я тему.

– Ага, Маркина, – кивнул Борька. – Страшная она такая, как ведьма из сказки. Родня скоро вещи привезет.

– Надо бы глянуть, что ж там такого страшного-то, – сказал я, скользя взглядом по фамилиям на дверях секций холодильника.

Вытянув из гудящего прохладного агрегата поддон с гражданкой Маркиной, увидел щуплую маленькую старушку, иссохшую от прожитого. Сняв с нее маску, понял, о чем говорил Вовка. Разложение не коснулось лица покойницы, но ситуация и впрямь была непростая. Хищный крупный нос был свернут на бок, на лбу и щеках чернели крупные пятна, съежившееся верхнее веко обнажало мутный невидящий глаз, перекошенный беззубый рот был открыт и складывал черты покойницы в пугающую гримасу. Но больше всего поражала редкая седая длинная борода, которая делала ее больше похожей на дедушку.

– Все понятно… Посмотрим, что родственники скажут, – подытожил я осмотр, возвращая на место формалиновую маску и подголовник.

– Тут или делать, или гроб закрытый, – вынес вердикт Плохиш.

– Это уж как родня захочет, – ответил я, задвигая поддон на место. – К пяти появятся?

– Обещали вроде.

– Ну, пока давай-ка одевать начнем, а то родственники нагрянут – будешь один тут возиться, – сказал напарнику, и мы взялись за дело.

Настенные часы неутомимо отсчитывали секунды, сливая их в минуты, чтобы вовремя добраться до отметки «пять». И тогда я примерю на себя другую роль санитара, самую тяжелую из всех.

Обычно этот груз тащит Бумажкин, самый опытный из нас. Но сегодня и мне досталось немного от этой ноши, за которую давненько не брался. Скоро я буду принимать вещи у родственников, оформляя заказ на ритуальные услуги. Казалось бы, сущая ерунда по сравнению с вскрытием, например… На самом же деле встретиться лицом к лицу с теми, кто буквально вчера потерял близкого, и есть самая сложная и тяжелая работа на ритуальном конвейере.

Чаще всего перед тобой оказываются оглушенные, потерянные и испуганные люди. В каждом их движении чувствуются какая-то нескладность, неуверенность… будто не совсем понимают, зачем здесь. Боязливо заходя в небольшой кабинет, что находится рядом с залом ожидания для родственников, они с порога растерянно суют в руки санитара пакет с вещами, наскоро перечисляя все, что внутри. Бывает, что медлят отдать его, не выпуская собранную одежду из рук, словно стараясь оттянуть скорые похороны. Потом осторожно садятся на самый край больничной банкетки, урывками заглядывая в глаза санитару. Иногда в их взглядах видны вопросы, бессмысленные и не ждущие ответов. «Вы видели мою маму? Это… вы будете ее одевать? Где она сейчас? Там, в этом… в холодильнике? С ней все нормально?» – беззвучно спрашивают они, то и дело отводя глаза. «А мне… мне тоже вот так принесут вещи, да? И какой-нибудь пацан будет их принимать у моих детей… Значит, так все и будет?» – недоуменно вглядываются они в происходящее.

И тогда неуловимо меняются, как любой из нас, смотрящий сквозь могилу родного человека на собственную смерть. Каждое мгновение нашей встречи становится мрачным предсказанием их неминуемого конца. В этот момент неизбежная кончина встает перед ними во весь рост, такая банальная и повседневная, в компании с уставшим санитаром в хирургической пижаме и нудным зудом неоновой лампы. Быть может, думают, с чем подошел к последней черте родной им человек. И с чем подойдут к ней они.

Так или иначе… примеривая на себя завтрашние похороны, сидящие напротив меня становятся трудными собеседниками. Сердечные капли, валидол и нашатырь всегда у меня под рукой, хотя каждый раз очень надеюсь, что лекарства не пригодятся.

Но несмотря ни на что, мне необходимо выяснить у родственников самые разные подробности. Время, на которое назначено погребение, будет ли отпевание в церкви, брить покойника или нет, нужен ли грим… А потому сразу стараюсь взять ситуацию в свои руки. Только поздоровавшись, начинаю задавать все эти вопросы, такие неуместные перед лицом их горя. Отвечая, они нередко путаются или не могут вспомнить что-нибудь важное. А когда разговор касается платных услуг (вроде бальзамировки и устранения посмертных дефектов лица), часто просто говорят «сделайте все, как надо», не найдя сил услышать подробности.

Но иногда бывает по-другому. Когда порог кабинета с табличкой «прием вещей» переступают пожилые дамы, похоронившие с десяток-другой друзей и близких, знающие все нюансы скорбной процедуры и привыкшие к ней. Эти держатся уверенно, задают много вопросов, частенько отвечая себе еще до того, как я успею что-нибудь сказать. Для них очередные похороны становятся важным ярким событием их стариковской жизни, печальным, но не трагическим. Они изо всех сил стараются, чтобы все прошло идеально, видя в этом свой долг перед ушедшим. Порой кажется, что такие заказчики смогли бы и сами справиться со всеми нашими обязанностями. Когда я вижу их, то испытываю немалое облегчение и готов сколько угодно обсуждать закрывание рта и всякие другие ритуальные тонкости. Только бы не видеть в глазах родных бессмысленных вопросов, на которые у меня нет ответов…

Но с родственниками Маркиной все было не так. Без чего-то пять, когда визгливый дверной звонок сообщил об их визите, я взял изгрызанную дешевую шариковую ручку и бланк заказа ритуальных услуг и двинулся к залу ожидания. Открыв дверь, немного оторопел.

На пороге стояли пятеро крупных парней, лет около тридцати. Одетые в однотипные темные спортивные костюмы и кепки, с массивными золотыми цепями на коротких коренастых шеях, они были похожи между собой, как дети одних родителей. При этом сильно напоминали бойцовских псов – хищной невозмутимостью лиц и надменным холодным взглядом. В руках у них были модные пухлые борсетки, а у одного еще и ключи от машины. Сбитые костяшки пальцев, отметины шрамов на массивных бритых черепах. Было очевидно, что визитеры принадлежат к людям той профессии, за успехи в которой можно надолго оказаться взаперти.

– Ты санитар? – с хрипловатой угрозой в голосе спросил один из них, сделав шаг вперед.

– Да, – ответил я, кожей чувствуя опасность.

– Старшего позови, – пренебрежительно процедил бандит.

«Вот гад Бумажкин, нашел когда в «Ритуал» свалить», – думал я, стараясь сообразить, как помягче объяснить браткам, что на данный момент я и есть старший.

– Старший болеет, я за него, – ответил как можно спокойнее.

– Чё-то не тянешь ты на старшего, – сказал гость, брезгливо осмотрев меня.

– Заболел он. Сегодня я вещи принимаю… – опять повторил я, стараясь не смотреть заказчику в глаза.

– Ладно, верю, – нехотя согласился он, недовольно хмыкнув.

– Как фамилия вашего ро… – начал было я.

– Маркина, Анастасия Васильевна, – прервал меня браток, раскатисто хрустнув пальцами. – Она бабка одного кента, близкого нашего, – добавил он.

– Заказчиком вы будете? – поинтересовался я, от волнения дав петуха. Совсем недавно моего соседа с седьмого этажа Митьку, качка и любителя спортивной одежды, поставили на колени в палисаднике рядом с домом, случайно приняв за бойца конкурирующей бригады. И уже уперли ствол в лоб, да поняли, что обознались. Одним словом, Митька спасся чудом. Я понимал – пойди что не так, нечто подобное вполне может произойти и со мной…

– Ну, я типа.

– Тогда прошу сюда, – указал я на дверь.

– Лёнчик, давай пакет из тачки, – буркнул он через плечо, заходя в кабинет. Вместе с ним вошли и трое его дружков.

– Располагайтесь, пожалуйста, – кивнул я на банкетку, сев за стол и положив перед собой бланк заказа. Тот, кто говорил, вдруг уселся на край стола и подался вперед. Теперь главный бандит нависал надо мною, подчеркивая свое превосходство. Через ткань спортивного костюма стали отчетливо выпирать огнестрельные очертания предмета, затаившегося чуть выше ребер. Я инстинктивно немного отклонился назад. Лицо вдруг залил нервный румянец, заставив пылать уши.

– Ты, пацан, слушай и впитывай. Базар у меня к тебе простой. Бабку надо сделать в лучшем виде, чтоб круче Ленина в Мавзолее. Заберем завтра, в три часа. Въехал?

– Да, конечно. Мне для этого надо… – начал я, но договорить не успел.

– Ты, слышь… не грузи, малой. Я чё, не внятно объяснил, а? – положил он тяжелую руку мне на плечо.

– Нет, понятно все. Сделаем, конечно… в лучшем виде.

– Почем работа?

– Ну, это смотря что вы закажете по прейскуранту…

– Я те че, доктор? Похож, что ли, на доктора?

– Но мне надо принять заказ…

– Слышь, я тебя спросил! Че, похож? – повторил он, сипло понизив голос.

– Нет, не похож… на доктора, – промямлил я, нервно сглотнув посреди фразы.

– Вот и ништяк. А не похож потому, что не доктор. И с какого хрена я знаю, что там надо?

– Хорошо, сделаем, – поспешно согласился я, на всякий случай спрятав бланк заказа в карман.

В кабинет вошел Лёнчик с пакетом в руках.

– Соображаешь… И почем работа? – поинтересовался браток. И уточнил: – В зеленых.

– Работа… – замялся я, пытаясь суммировать цифры прейскуранта в непослушной перепуганной голове. – В рублях это будет… В долларах триста где-то выйдет, – наконец-то ответил я.

Запустив руку в карман спортивных штанов, он вынул толстую пачку американских денег, ловко лишив ее нескольких купюр.

– Вот, держи. Здесь семь сотен. И чтоб все сделали, как для себя, усек? Без очереди там… и чтоб бабка как живая была.

Я молча кивнул.

– Завтра сюда серьезные люди подтянутся. Меня вот мамка добрым воспитала. Но у нас не все такие… Облажаетесь – рядом с бабой Настей положат, понял? – наклонился он надо мной, жестко хлопнув по плечу.

– Ага, – снова кивнул я, принимая из рук Лёнчика пакет.

– Да ты не ссы, пацан… Отработаете как надо – и все дела. Ящик и венки братва завтра привезет.

– Ясно.

– Ну, вот и добро. Глянем, как тебе ясно. Все, братва, поехали, – сказал бригадир, вставая со стола.

– Всего доброго, – произнес я вслед уходящим представителям российской организованной преступности. И облегченно вздохнул.

Посидел еще немного, переводя дух и стараясь успокоиться, взял пакет с вещами и вернулся в служебную часть отделения. По коридору навстречу мне уже спешил Плохотнюк.

– Тёмыч, это Маркиной родня, что ли, была?! – нетерпеливо спросил он с каким-то детским восторгом на лице.

– Ну да, вроде того…

– Конкретные в натуре мужчины! На «шестисотом», все, как положено, – важно протянул Борян. – И чего за заказ?

– Да вот, глянь, – протянул я Плохишу пустой бланк.

– Это… в смысле, чего? – удивленно спросил он, покрутив в руках бумажку.

– Это в смысле заказ, Боря. Сказали, чтоб все было в лучшем виде. Завтра к трем приедут. Мы даже фамилию заказчика не знаем.

– Да, прикол… Тёмыч, а как оформлять-то будем, без фамилии?

– А это пусть Вовка думает, как оформлять, – устало отмахнулся от вопроса. – У нас с тобой другая забота. Клиент изволил хотеть, чтоб бабка Маркина была как живая.

– Так не вопрос, сделаем живую! – заверил меня Плохиш. – Если чего – Бумажкин поможет.

– Сделаем, конечно, по-любому. Сказали, если облажаемся – рядом положат. Так что у нас другого выхода-то и нет, Боря.

– Так прям и сказали? – озабоченно переспросил он.

– Ага, прям так.

– Да сделаем, в первый раз, что ли, – уверенно заявил Плохотнюк, пряча легкий испуг за бравой маской бывалого санитара.

– Слава богу, хоть денег с лихвой сунули, – сказал я, показывая Борьке семь портретов пожилого мужчины в парике.

– Ну, круто! – обрадовался тот. – Отдадим Маркину, бабло поделим – и гульнем. Да, Тёмыч?

– Ты одевать закончил? – спросил я его вместо ответа.

– Да немного осталось.

– Давай-давай… Я пойду на Маркину взгляну еще разок… Чтоб как живая, значит… Ну-ну, – тяжело вздохнул, и мы пошли в холодильник.

– Тёмыч, а кто такие были-то? Что за бригада? – не унимался Боря.

– Да откуда мне знать?! Удостоверения не показывали, – раздраженно буркнул я. – И потом, Боря… Какая к чертям собачьим разница, солнцевские они или таганские?

– Ну, так… Интересно все-таки… – немного обиженно ответил Плохиш.

– Интересно ему, блин… Мне вот вообще по хрену, веришь?

– Да чего, спросить, что ли, нельзя, – надулся Борян и принялся одевать оставшихся постояльцев.

Компанию ему я не составил, предоставив Плохишу возможность исполнить работу соло. Выдвинув наполовину поддон с Маркиной, снял с нее маску, по-новому взглянув на ее лицо, раздавленное грузом глубокой болезненной старости.

– Да-а-а, Анастасия Васильевна… – тихонько протянул я, присматриваясь к предстоящей работе. – Знаете, а внучок-то ваш с дурной компанией связался. Вот так-то…

Через некоторое время я снова оказался за столом комнаты приема вещей, но теперь передо мной на банкетке сидели припоздавшие родные гражданина Ванина, 1924 года рождения. А именно – его дочь с мужем. Заплаканная женщина, в чем-то черном и бесформенном, была на грани нервного срыва. Но от сердечных средств она отказалась, хоть я и настаивал. Супруг, грузный краснолицый мужчина с признаками хронической гипертонии, старался успокоить ее, монотонно повторяя одни и те же слова – «все образуется, солнышко, все образуется». Услышав это заклинание, дочь покойного зашлась в рыданиях. Тогда муж погладил ее по голове трясущейся рукой, неловко пытаясь прижать к себе, снова и снова повторяя «все образуется, солнышко», отчего слез становилось все больше. Время шло, но я все никак не мог пробиться через толщу их горя, чтобы оформить заказ. Решив разорвать этот замкнутый круг, аккуратно выпроводил даму за дверь и попытался решить все вопросы с мужем. Невпопад отвечая на несложные вопросы, он то и дело замолкал на полуслове, косясь на дверь, из-за которой доносились прерывистые всхлипы, и, еле шевеля губами, почти беззвучно говорил «все образуется».

Кое-как заполнив бланк, отпустил его, посоветовав дать жене что-нибудь успокоительное. Сказав мне «спасибо, доктор», он скрылся за дверью, после чего рыдания, зазвучавшие с новой силой, стали удаляться, пока не стихли, отрезанные от меня дверями отделения.

Я облегченно вздохнул, закончив самую тяжелую часть санитарской службы. Часы показывали почти шесть вечера, беспристрастно сообщая, что мой рабочий день давно закончился. Закончился лишь для того, чтобы дать старт рабочей ночи.

Встав решительным рывком, взял бланк заказа и вещи Ванина, щедро омытые слезами его дочери. Прошептав себе под нос, «завтра уже пятница», вернулся в отделение.

Торопливые шаги последних задержавшихся сотрудников патанатомии перемежались с хлопками двери служебного входа. Сбегая из казенных стен отделения под покров своих частных мирков, шаги эти звучали для меня, словно обратный отсчет. Цок, цок, цок, цок – хлоп. Топ, топ, топ, топ – хлоп. Цок, цок, цок, цок – хлоп. Врачи, лаборанты и санитарки дружно освобождали пределы отделения, чтобы оставить Харона в одиночестве.

В половине шестого вечера в морге было тихо. Все, кто мог ходить, ушли. Остальные остались со мной, но тишины никто из них не нарушал. Повернув в замках дверей зубастые ключи, неподкупно охраняющие мои ночные часы, устало присел на подкат для гробов буквально на минутку. Да так и остался сидеть, наслаждаясь покоем и вспоминая свой вчерашний сон. Моя загадочная гостья стояла перед глазами, словно только что покинула меня. Я хотел верить в ее существование и боялся, и оба эти чувства сплетались во мне, с каждой минутой все туже и туже обвивая друг друга. Чем сильнее хотел, тем сильнее боялся.

Не помню, чтоб о чем-то думал тогда. Разве что несколько каких-нибудь сиюсекундных мыслишек, рожденных лишь для того, чтобы сразу сдохнуть. Думать глубже не хотелось, да и не моглось. Просто сидел, совершенно неподвижно застыв в одной позе, словно ангел недеяния обратил на меня свой взор.

Да и само отделение замерло. Не было слышно привычного потрескивания реек подвесного потолка, угомонилась занудная неоновая лампа, трещащая где-то в конце коридора. Мертвецкая 4-й клиники походила на безмолвный гранитный монолит, глухой и обездвиженный. Время шло, а необычная тишина все никак не выпускала из рук власть над двумя этажами кабинетов и санитаром. Казалось, еще немного, буквально какие-то минуты, и она пройдет точку невозвращения, после которой ни в патанатомии, ни в моей жизни уже никогда ничего не произойдет.

Но… магия таких моментов хрупка. И как бы величественны они ни были, их с легкостью рушит какая-нибудь бытовая ерунда, банальная и неуместная. В тот вечер это был телефонный звонок.

Когда край звуковой волны, летящий по отделению быстрее коммерческого авиарейса, коснулся меня, я вздрогнул всем телом, как это бывает во сне, шепотом вскрикнув «ой, блин». Нехотя встав, пошел к внутреннему телефону, приговаривая «хоть бы пару минут еще».

– Патанатомия, слушаю…

– Д-д-д-о-о-брый вече-е-е-р, – сказала трубка женским голосом, сильно заикаясь.

– Добрый, – оптимистично согласился я.

– П-п-риезжайт-те к на-ам, первое т-т-терапевтическо-о-о-е отделение.

– Приеду, конечно. Минут через 20 ждите.

– Д-двадцать? Так до-олго?

– Погодите, у вас ведь труп?

– Да, т-труп, да…

– Мертвый человек то есть… А зачем тогда спешить? Все уже…

– В-вот имен-н-н-но – ме-ертвый. Это же ужа-а-ас-но…

– А, в этом смысле… Если ужасно, тогда буду через 15.

«Вот она – разница восприятия, – подумал я, кладя трубку. – Беда с этой терапией. Как ни придешь, среди сестер траур такой, что вместе с ними поплакать хочется».

– Ну, поехали забирать… Труп, если мертвый, это не ужасно. Вот когда живой – другое дело… – тихонько бубнил, закатывая «кроватофалк» в лифт.

Через пятнадцать минут, как и обещал, нажал на звонок служебной двери 1-й терапии. Сперва за ней послышалась взволнованная перекличка женских голосов, а затем и торопливые шаги. В широком проеме раскрытой двустворчатой двери, готовой впустить в терапию скорбную кровать на колесах, стояла толстенькая сестра, в белом халате, гольфах и синих резиновых тапках. Щекастая, рябая, с двумя косичками, она сильно походила на первоклашку, отчего ее истинный возраст ускользал от беглого взгляда.

– Да, да, проходите, – немного растерянно затараторила она. – В смысле, проезжайте…

– Привет, – кивнул я, въезжая фальшивой кроватью на чистый блестящий линолеум отделения. – Показывайте, где ваш ужасный труп…

– Почему это ужасный? Не ужасный, нет, такой классный был дядечка, Сергей Валентинович… Все нам какие-то конфеты пихал, комплименты говорил… – ответила она, дрогнув голосом на «конфетах». И мы поехали мимо врачебных и процедурных кабинетов в дальнюю карантинную палату.

– А кто мне звонил? Девушка очень сильно заикалась…

– А, так это Нинка. Недавно у нас, новенькая. Обычно она совсем чуть-чуть заикается, даже и не заметно почти.

– Не сказал бы…

– Так это от волнения. У нее первый раз покойник… Хорошая девчонка, но трусиха немного. Она в морг даже звонить боялась.

– А зачем тогда звонила-то? Больше некому было?

– Да мы ее заставили – чтоб страх преодолеть.

– Ну и как? Преодолела?

– Не знаю, наверное… Это у нее пройдет, – уверенно сказала медсестра, наслаждаясь ролью старшего наставника. – Вот сюда, – показала она на дверь палаты.

Там, лежа на кровати, меня ждал высокий худой мужчина с большой лысой головой, крупными чертами лица и сильно выраженными надбровными дугами. Его массивный подбородок был задран вверх и подвязан бинтом, словно у него болели зубы. Сестры частенько делали нашим госпитальным постояльцам такие повязки. Как они объясняли, «чтобы рот не открылся».

– Девушки, милые, вот не надо это делать, ведь сколько раз просили… – с ласковой укоризной сказал я, снимая с головы Сергея Валентиновича Фролова бинт. – Следы же остаются…

– Ой, извините, – живо откликнулась сестра. – Не будем.

– Верю, – соврал я, откидывая ненастоящий кроватный верх настоящего катафалка и перекладывая тело в его утробу. Коряво расписавшись в журнале терапевтов, который сестра держала на весу кукольной толстой ручкой, двинулся в обратный путь.

Въехав в гулкое подземелье клиники, мы с Сергеем Валентиновичем наполнили его механическим шелестом резиновых колес, на все лады отражавшимся от сотен метров бетонных стен, полов и подвесных потолков. Проехав метров пятьдесят, не больше, «кроватофалк» дернулся, накренившись вниз и влево.

– Твою мать, колесо накрылось, – сказал я, осмотрев каталку. Попытался тащить ее, но сломанное колесо с мерзким зубным звуком вгрызалось в бетонный пол, отчего «кроватофалк» разворачивало в сторону. До отделения было далеко, метров триста коридора, не меньше. Озадаченно выругавшись, я принялся обдумывать, каким образом доставить бывшего пациента клиники на полку холодильника. Выход был вроде бы очевиден. Привести любую другую каталку или подъемник с поддоном, переложить труп, отвезти его в отделение, а потом вернуться за сломанным «кроватофалком». Но… При таком раскладе каталка с трупом будет некоторое время стоять посреди коридора. И если, не дай бог, на нее наткнется какой-нибудь дежурный терапевт или мент… Будет скандал. Руководство клиники с явной прохладой относилось к коллективу патанатомии и наверняка раздуло бы из мухи слона. Или даже чего побольше.

Покрутив в голове разные варианты, я вдруг понял, что выбора у меня нет. А потому решительно откинув фальшивую кровать, взял труп за руки и потянул на себя. Покойник сел, сказав «кхры-ы-ы» и уронив голову на грудь. Приноровившись, я неуклюже взвалил его на плечо. И ритмично пыхтя быстро потащил труп в отделение. «Если меня сейчас дежурный врач увидит, он, поди, и сказать-то ничего не сможет», – ухмыльнулся я, представив себя со стороны. Усопший мотался в такт моим шагам, издавая гортанные звуки, словно сетуя на неудобства.

С большим трудом, но я все-таки донес его до отделения. С минуту отдышавшись, пошел за сломанным инвентарем. Доперев его в родные пинаты, запер поломку в кладовку. «Работа – дело святое. Но на руках покойников я еще никогда не носил», – подумал я, ухмыльнувшись.

Не успел я толком перевести дух, как внутренний телефон обдал отделение нервозной трелью. Подняв трубку, я собирался произнести дежурное приветствие, но не успел даже начать.

– Ой, Тёмыч, привет! – беспокойно заверещала из телефона Галька, обаятельная толстуха из первой терапии, приятельница Бумажкина, веселая баба и просто хороший парень. – У нас тут такое дело, ты нам очень нужен! Очень!

– Так у вас труп, что ли? – не понял я.

– Нет, не дай бог, ты что? – запричитала она. – Но что бы ни было – приходи скорее. Я знаю, ты нам поможешь. Дедулька тут один, совсем плох, – сказала Галька, вдруг перейдя на громкий шепот.

Пару лет назад я получил квалификацию хирургического фельдшера. Узнав об этом, Галя почему-то решила, что я прекрасный специалист, которому все по плечу.

– Галя, погоди… Ты понимаешь, что в морг звонишь? Если дедулька в опасности, звони скорее в реанимацию. Мне-то зачем?

– Надо, раз звоню, – нетерпеливо прошипела она. – Я знаю – у тебя рука легкая. У него тромбоз, а надо срочно капельницу ставить! Мы уже все перепробовали, гепарина море извели.

– И никак? – устало спросил я.

– Совсем! Вен почти нет, катетер с таким трудом ставим! На две минуты всего хватает. И гепарин без толку. У нас сегодня на сутках Мария Сергеевна дежурит. Она тоже не смогла. И хирург, ее знакомый, приходил… – продолжала Галя пугать меня неудачами членов импровизированного консилиума.

– Самое время в реанимацию обращаться. Подключичную ему сделают, да и все, – пытался образумить я ее.

– Сашка Бажова приходила уже. Поставила так же, как и мы, – на минуту. Пока его кололи, вены совсем попрятались. Тёмка, давай бегом к нам, я тебя просто умоляю. А то мы уже даже в вену попасть не можем.

– Так, может, надо было не Бажову звать, а в реанимацию его сдавать. А, Галь?

– Сдадим, – вдруг подозрительно легко согласилась Галя. – Вот ты сначала попробуешь, а уж если не выйдет, тогда… Так что давай уже бегом, я очень жду.

– Ладно, сейчас буду, – пообещал я, тяжело плюхнувшись на стул рядом с телефоном. Я чувствовал себя каким-то легким, совершенно опустошенным, словно кто-то сноровисто избавил меня от органокомплекса, опустошив каркас. Гальке отказать я не мог, а потому надел белый докторский халат, готовый идти в терапию.

Поднявшись на пятый этаж, свернул в синий коридор, попав в первое терапевтическое отделение. Галька уже ждала меня, сидя на посту.

– Ну, наконец-то! – всплеснула она руками, проворно двигаясь навстречу. Решительно схватив меня под руку, поволокла в другой конец отделения, шепча: – Тёмыч, тут ситуация непростая. Рядом с этим дедулей его мать сидит. Она очень против реанимации. Боится ее как огня.

– Ну, может, и не зря, – сказал я, вспоминая случай с Плохотнюком.

– Боится, что если их с сыном разлучат, то он тут же умрет без ее ухода. А в реанимацию вместе с ним она не попадет, нельзя ведь, – быстро шипела Галя, иногда заглядывая мне в глаза. – Так она сидит с ним рядом, ему капельницу ставить надо, а мы уже больше двух часов дырявим – и без толку. В общем, она переживает очень, ей уже хуже, чем сыну. Ты наша последняя надежда, Тёмыч. Ты только не ляпни, что из морга, понял? – предупредила она у входа в палату, вовремя спохватившись. – Павел Сергеевич его зовут, – напутствовала меня Галя, тайком крестя вслед.

Признаюсь, я шел к Павлу Сергеевичу Уткину с тяжелым сердцем. Он ждал меня, ведь ему была очень нужна капельница, а я еще не пробовал тыкать в бедолагу иголками. И теперь меня ждала и нервотрепка, круто замешанная на чувстве ответственности перед чужим живым человеком и его мамой. Они будут смотреть на санитара патанатомии так, как на нас никто никогда не смотрит. Как на спасителя. Они готовы увидеть его в любом, на кого им укажут. И мне придется тащить эту ношу, полную горя и рискованных надежд.

– Добрый вечер, – поздоровался я, заходя в двухместную палату, насквозь проплаканную и по-казенному уютную.

На одной из хирургических кроватей лежал мужчина неопределенного возраста, с серым обвисшим лицом, чуть живыми глазами и тонкими, беспомощными руками. Они были украшены застаревшими синяками от бесконечных внутривенных вливаний, удачных и не удачных. Рядом на стуле сидела древняя старушка. Она держала его за руку. Увидев меня, поднялась, но руки сына так и не отпустила. С другой стороны от больного сидела Галькина напарница, которую я не знал. Вслед за мной в палату протиснулась и Галька.

– Вот, Раиса Митрофановна, это один из лучших специалистов в клинике, – приглушенно затараторила она.

– Я вас очень прошу, – задрожала плачущим голосом старушка, но не смогла закончить, бессильно закрыв лицо руками и опустившись на стул.

– Сейчас посмотрим, что там, – постарался я ответить уверенным голосом.

Получилось неубедительно. Из моих слов выходило, что посмотреть готов, но ничего другого не обещаю. Галькина напарница разложила на вафельном полотенце жгут, катетер капельницы и ватку, так обильно смоченную спиртом, будто вся надежда была именно на спирт. Старушка продолжала плакать, тихонько спазматично всхлипывая. «Так ничего у меня не выйдет, – понял я, решив действовать твердо. – Раз я такой офигенный специалист… значит, мне можно». А вслух сказал:

– Так, попрошу всех, кроме медсестры, выйти из палаты.

Старушка опустила руки, подняв на меня испуганное лицо, залитое слезами.

– Я жду, – твердо произнес я. На помощь пришла Галка. Лепеча что-то успокаивающее, вывела Раису Митрофановну за порог.

– Ну, тут делать нечего, – вынес я приговор, глядя на синяки Уткина, разлитые по внутренним сторонам рук. Аккуратно перетянув жгутом ногу пациента чуть выше стопы, немного подождал. – Так, и тут бесполезно, – признался, тяжело вздыхая. В палату вернулась Галка, сдав бабульку в надежные руки.

– И чего скажешь? – спросила с надрывом в голосе.

– Есть только один вариант. Может, и получится. Но не факт, – честно признался я.

– Куда? – почти хором спросили медсестры.

– По английской традиции.

– Тёмыч, это как? – не унималась Галка.

– Да вот как, – сказал я, накладывая жгут на десять – двенадцать сантиметров выше кисти больного.

– Павел Сергеевич, поработайте кулачком, пожалуйста, – попросила его Галя. Он сделал несколько вялых движений кистью и расслабил руку. Но я уже и без его помощи видел вену. Она прекрасно прощупывалась, хоть и была еле заметна. Смазав место инъекции обильно сочащейся спиртовой ваткой, мысленно перекрестился.

– Павел Сергеевич, сейчас сильно сожмите кулак и держите, – громко и даже немного агрессивно попросил я пациента. Похлопав по вене рукой, прижал ее сверху большим пальцем, не глядя, взял из рук сестры иглу внутривенного катетера и, положив на вену срезом вверх, плавным движением вогнал ее внутрь. Сняв колпачок с катетера, увидел, как из него засочилась темная венозная кровь, сбегая жирной каплей по руке больного. Закрыв катетер колпачком и надежно закрепив его пластырем, облегченно вздохнул, утерев пот со лба.

– Поздравляю всех, мы в вене, – осторожно произнес я, боясь сглазить удачу.

Пока все шло просто идеально. Но главный результат был впереди. Как долго будет капать раствор? Или вена затромбуется через минуту, как это было раньше?

– Позвоните мне, скажете, как идет, – попросил сестер, выходя из палаты. И обреченно добавил: – Если чего – опять приду.

Выслушав полный парадный набор Галкиных восторгов, поспешил убраться в Царство мертвых, ведь перевозка могла заявиться в любую минуту.

По подвальному коридору бежал почти бегом, а потому до отделения добрался мигом. Перевозки у дверей не было, и я завалился на диван перед телевизором, думая, как там дела у Павла Сергеевича. «Зря я опять прийти пообещал. Если у него и в кисти катетер затромбуется, я уже вряд ли чем-нибудь помогу. И кто меня за язык дернул», – вяло ругал я себя, щелкая каналами.

А час спустя моя гордость обрела второе дыхание. Звонила Галка в состоянии восторженного припадка. Сказала, что за три с лишним часа никаких тромбов, капельницы работают, и мужику этому легче. «Темка, ты волшебник, ей-богу!» – восхищенно тараторила она в трубку. «Ведь никто же не смог, а ты взял – да сделал! С первого раза!» Скромно сказав, что мне просто повезло, я кое-как прервал ее восторги, наврав, что ко мне приехала перевозка. Положив трубку, я, весьма довольный собой, вернулся в «двенашку». Чувствуя, как вязкая дремота подкрадывается ко мне, гадал, что же приснится мне сегодня. И снова возвращался к вчерашней ночи, подарившей мне необъяснимую встречу с загадочной старухой. Вспоминая детали нашего диалога, пытался понять, мог ли я сам зачать все это в своем уставшем мозгу. «Взять хотя бы ее речь», – шептал я, глядя сквозь телевизор. «Она ведь очень странно говорила. Неужели ее речь я придумал? – спрашивал я себя. – Или бабка создана вне меня. И действительно существует, хоть и не в физическом виде?»

Так и не найдя ответа, вдруг стремительно заснул, даже не выключив свет и телевизор. Одним махом провалившись в безмолвную темноту, я несся сквозь часы и минуты навстречу новому дню моей Большой недели. Завтра я решительно перешагну его, расширив свое семидневное кладбище еще на несколько могил.

А после вцеплюсь в горло субботы, обрекая Большую неделю на неминуемый конец.

Сутки пятые

Пятница, 9 июня

Фельдшер бригады трупоперевозки грубо вспорол мой хрупкий беспокойный сон, давя на кнопку дверного звонка. Вскочив с дивана раньше, чем проснулся, пошатнулся и по инерции выругался, вспомнив ничейную абстрактную маму. Неуклюже ловя босыми ногами кожаные тапки, глянул на часы.

– Ни хрена себе! – прошипел я, по дороге к двери натягивая верх от хирургической пижамы. Лаконичный черно-белый циферблат равнодушно сообщил, что в городе-герое Москве без двадцати восемь. Стало быть, я проспал. «Полы-то не вымыл… Лишь бы это не кто-нибудь из наших спозаранку заявился», – подумал я, стряхивая с себя липкие остатки сна.

Увидев в глазке синеву форменных комбинезонов 46-й подстанции, обмяк всем нутром. Подгоняемый очередной нетерпеливой пронзительной трелью, щелкнул ключом в замке, открывая дверь. За ней, на крыльце служебного входа, стоял и улыбался мой кудрявый тощий тезка, с неудобной для русского человека фамилией Вагин. Высокий, угловатый, с немного несуразными чертами лица, он был украшен изрядным количеством седины. Хотя ему не было еще и двадцати пяти, она щедро побелила его кудри, особенно тщательно потрудившись над висками и непослушной вихрастой челкой. Я знал Артема Вагина достаточно давно, ведь он был именно тем, кто привез первый труп на моем первом дежурстве в морге 4-й клиники. И если бы мы виделись с ним чаще, то наши отношения вполне можно было назвать приятельскими. Рядом с ним стоял незнакомый водитель, скорее всего новенький.

– Здорово, засоня! – опередил Вагин мое приветствие, протягивая мне острую худую руку с длинными музыкальными пальцами.

– Привет, тезка! Ты чего-то давно не появлялся… Вон как поседеть успел, – откликнулся я, пошутив.

– Да вот… решил отпуск отгулять, а то чего-то до хрена деньков накопилось. Как сам? – спросил он, проходя внутрь отделения.

– Пашу, дружище… И днем, и ночью. Как отпуск, где был?

– Да у своих, в деревне. Дом отцу чинить помогал, ну и отдыхал немного…

– Дом – дело хорошее, – протянул я, зевнув и принимая из рук фельдшера сопроводительные документы. – Ого, не слабо!

– Так ведь давно не виделись, – хохотнул он. – Вот я и решил тебе сразу пятерых привезти. Всю ночь по району собирал, специально для тебя.

– Вот спасибо-то. На вскрытие?

– Только один, остальные на «сохранку».

Открыв подсобку, я выкатил из нее три дополнительные каталки. Одна из них была давно списана, потому как слушалась очень неохотно, постоянно норовя взять правее, накреняясь в сторону сломанного хромого колеса. К тому же нещадно скрипела.

Стоя на крыльце, слушал рассказ Артема о починке деревенского дома, пересыпанный изящным беззлобным матом. И глядел, как он с напарником сноровисто выгружает наших новых постояльцев. Вскоре каталки с мертвым грузом заполнили предбанник служебного входа специфическим запахом старых изношенных простыней, прижизненного угасания и недавней смерти. Перекинувшись с Вагиным парой прощальных фраз, я закрыл за бригадой дверь и откатил пять новых поступлений в холодильник.

Кое-как наскоро вымыв полы, я бросил снятую со швабры тряпку ровно в тот момент, когда в отделении стали появляться первые сотрудники. Хлопая дверью, они на ходу говорили мне «здрасьте» и «привет-привет». И спешили в свои кабинеты, желая поскорее начать эту пятницу. Не из трудолюбия, а лишь для того чтобы она поскорее закончилась, похоронив под собой очередную ритуальную пятидневку и открыв им дорогу к двум суткам личной жизни, что сделают их ровно на два дня ближе к собственным похоронам, дата которых уже назначена где-то там… Там, где я был прошлой ночью.

Около половины девятого появился Плохиш, а вслед за ним и Бумажкин. Переодевшись, Вовка появился в зоне выдачи, где уже начались приготовления к веренице сегодняшних похорон. Подойдя к нам, он сказал:

– Так, парни…

А потом произнес три слова, сильно изменивших рабочий распорядок сегодняшнего дня:

– Машина будет сегодня.

– И когда? – поинтересовался я.

– В час обещались, – ответил Вовка, разминая модную вишневую сигарету.

– Успеем, – удовлетворенно сказал Плохотнюк, имея в виду предстоящую выдачу гражданки Маркиной, тесно связанной семейными узами с представителями московского криминалитета. Она была назначена на три, и мы успевали.

– Маркину в три забирают, – пояснил я Вовке. – Родня – бандиты конкретные. Там дефектовка лица сложная, час точно на работу нужен.

– Ну, тогда придется немного энергичнее двигать ягодицами, – резюмировал Бумажкин. – Дуй-ка ты, Тёмыч, в секционную, а мы отдавать начнем. Первых зарежешь – и сразу к нам в помощь. Потом остальных. Лады, коллеги?

– Все, ушел, – коротко кивнул я и отправился в секционный зал.

– И врачей там поторопи! – крикнул мне вслед Вовка.

Уже спустя несколько минут я проворно жонглировал набором секционных действий, складывая из них одну аутопсию за другой. Но прежде чем начать, воткнул кассету в пузатый пластмассовый магнитофон. Чуть пошипев, словно для разминки, он взревел граненым гитарным рифом. Metallica, Justice for all. И работа пошла. Подкаты с постояльцами, инструменты, формалиновый раствор, баночки для биопсий, ветошь, нитки, с ходу вдеваемые в ушко хищной иглы, шелестящий шум воды… Протяжные продольные разрезы, треск вспоротых ребер – и первый органокомплекс в ногах хозяина, гражданина Черепенина О. В. Больше Олег Владимирович не будет жаловаться на то, что «здесь как-то тянет, а вот там – колет». Все болезни внутренних органов теперь позади, ведь самих внутренних органов у Черепенина больше нет. И хотя у него уже ничего не болит, история его болезни еще не закончена. Спустя час-другой точку в ней поставит Света Петрова, наш патанатом. Сегодня она прима «мясного цеха», ведь четыре из пяти вскрытий – ее.

Фактурная симпатичная русская женщина средних лет, с теплой улыбкой и хулиганским прищуром глаз, она колдует над окровавленным спрутом органокомплекса, пытаясь понять, что свело в могилу Черепенина. То, что тянуло, или то, что кололо? Она обязана дать четкий ответ, сотканный из замысловатых терминов и зафиксированный в справке о смерти. Вот тогда летопись хворей Олега Владимировича будет закончена. Эту справку еще живые Черепенины отнесут в ЗАГС. Там скупой черной-белый врачебный бланк переродится, словно невзрачная гусеница в красавицу бабочку, в гербовое Свидетельство о смерти, испещренное защитной микропечатью и скрытными водяными знаками. Оно-то и откроет Олегу Владимировичу дорогу на погост. Иначе никак. Без Свидетельства государство никогда не признает в Черепенине покойника, даже если увидит его, зияющего пустым каркасом на стальном столе. А раз не признает, то и не похоронит. Возродив из мертвых, станет слать ему поздравления с праздниками из мэрии, наградит памятной медалью к годовщине Победы, будет своевременно рассчитывать квартплату по льготному тарифу и оформлять документы на бесплатный проезд, приковав административной заботой к миру живых. И неупокоенная душа его будет неприкаянно бродить по дворикам Северо-Восточного округа столицы, не в силах взмыть над ними и мечтая лишь об одном… О гербовом Свидетельстве о смерти.

Но… Света Петрова уже нашла причину, орудуя острым ампутационным ножом. Протянув «ну, так я и думала», она запишет что-то в блокнот. А значит, будет у Черепенина Свидетельство, дающее право уйти без проволочек туда, где ему не понадобится халявный проездной и надбавка к пенсии. А если б не Светка?

До двенадцати я метался между скорбным мраморным парадным фасадом Царства мертвых и его «мясным цехом», скрытым от посторонних глаз. То снимая, то натягивая окровавленный фартук, проворно шнырял между шестернями ритуально-медицинского механизма, в глубине которого привычно зрел очередной цейтнот. Формула «машина в час, Маркина в три» с каждой минутой все больше тревожила меня. В час мы должны закончить резать и отдавать. Машина частенько опаздывала, но в ту пятницу это было бы совсем некстати. Начнем в половине второго – закончим около половины третьего. Полчаса на Маркину – слишком мало. И если, не дай бог, что-нибудь пойдет не так, угрюмые вооруженные родственники не станут жаловаться заведующему и главврачу. Не их стиль.

Драгоценные минуты сочились сквозь пальцы, тая на глазах. Если бы вместо Бумажкина с нами работал еще один Плохотнюк или Антонов, мы бы не успели. Но Вовкин темп работы, выкованный многолетним опытом, спас ситуацию. В 13.00 мы были готовы. А вот машина в назначенный час не появилась. Должна была вот-вот, с минуту на минуту… Но ее не было.

– Может, начнем бабульку готовить? – беспокойно переминался Плохиш, поглядывая на часы.

– Сейчас приедут, не ссы, – уверенно сказал Вовка, держащий в руках старорежимную картонную «папку для бумаг» с замызганными тесемочками.

– Вов, ты Маркину видел? – как бы между прочим спросил я.

– Ага. С носом там беда, остальное не проблема.

– Да, нос надо на место ставить, – кивнул я.

– Ставьте, хлопцы, ставьте. Только смотрите, чтоб он не отвалился. Запасного носа-то у нас нет.

– А мы аккуратненько, – умоляющим тоном сказал Борька.

– Вы уж постарайтесь, – ухмыльнулся Бумажкин, четко дав понять, что если и вмешается в эту выдачу, то только в крайнем случае.

В десять минут второго машины у внутреннего крыльца отделения не было. «Боря прав, надо начинать», – решил я.

Переложив миниатюрную Маркину на резервную каталку, снял с нее маску. За два часа до выдачи ее лицо выглядело куда большей проблемой, чем вчера. «Боженька, выручай своего Харона!!! – мысленно взмолился я. – С бальзамировкой у чеченцев мне помог и с капельницей тоже. Только бы сейчас не оставил», – думал я, уставившись на старуху, напоминавшую ведьму из страшных немецких сказок. – Не паникуй, Вовка поможет. В этой ситуации он может куда полезнее Всевышнего оказаться».

– За час управимся, по-любому. Да, Тёмыч? – оптимистично сказал Борян, подошедший сзади. – Нам главное – с носом не облажаться…

– Делал такое? – спросил я, зная Борькин ответ.

– Не-а…

– Значит, это мне главное с носом не облажаться.

– Тёмыч, попроси Вовку, ей-богу… Он-то точно сделает.

– Попрошу, если придется, – буркнул я.

– Когда придется – поздно будет. На хрена так рисковать-то?

Я хотел что-то ответить, но звук уставшего от бесконечных дорог грузовика прервал нас. На часах было 13.15. Лучше, чем двадцать, но хуже, чем десять. Время росло в цене с каждой минутой.

Старый «ЗИЛ» с надписью «Хлеб» на бортах еще неуклюже разворачивался, сдавая задом к крыльцу, а мы уже распахнули тяжелые двустворчатые двери, нетерпеливо стоя с каталками наготове. Когда машина наконец-то причалила к отделению, из нее не торопясь вылезли двое. В родстве они не состояли, но были похожи друг на друга больше, чем некоторые родственники. Обритые головы, мятые спортивные костюмы, стоптанные мокасины, телосложение, стремящееся к квадрату, массивное золото на коренастых коротких шеях, неприлично мощный запах польского одеколона с французским названием. Но более всего их роднило выражение лиц, излучавших надменное превосходство, замешанное на туповатом равнодушии ко всему, что не сулило выгоды.

– Мужики, давайте-ка пошустрее, – твердо сказал Бумажкин, обменявшись рукопожатиями с гостями и протягивая им папку.

– Шустрее, говоришь? А че, пожар? – вальяжно поинтересовался старший. Судя по борсетке и пейджеру, которые тот демонстративно держал в руках, словно царские символы власти, это был он.

– А что, пожар нужен? – недовольно ответил Вовка.

– Ага, огненная вода. Дезинфекция, сам знаешь… – хмыкнул владелец пейджера, выжидательно глядя на Бумажкина.

– Загрузимся – выдам. Все, до грамма…

– Лады, – кивнул тот, утробно прокашлялся и принялся все также плавно открывать двери кузова. И работа закипела.

А пока двадцатилетние Антонов с Плохотнюком стремглав разгружают содержимое потрепанного «ЗИЛа», тревожно поглядывая на часы в июне 95-го… Я расскажу, откуда взялся хлебный фургон у дверей Царства мертвых 4-й клиники. Спешить нам некуда, ведь Маркину похоронили пятнадцать лет назад…

Итак, Вовка Бумажкин ездил вчера куда-то, пообещав «выбить» машину, чтобы «разгрузиться». И ездил не один, а в компании с комплектом недурных напитков. После чего у морга появился грузовик с надписью «Хлеб» на бортах кузова… Ахинея какая-то…

Все эти события, странные для непосвященного наблюдателя, лишь верхушка айсберга. Его основание находится внизу, как и положено. В подвале, слева от лифта, напротив двери, за которой плещется русло Стикса, есть и другая дверь. Неприметная, без таблички. И если открыть ее… Нет, даже и открывать необязательно. Достаточно лишь прислонить к ней ухо и прислушаться.

То, что ты услышишь, сразу поставит все на свои места. Не узнать этот звук сложно. Сперва он кажется монотонным и безликим, но со временем в нем становятся различимы отдельные партии, будто обрывки фраз, вырвавшиеся из гула толпы. Их становится все больше, из них складываются целые партитуры, выверенные и гармоничные. Низкая трубная нота, достойная Вагнера, перекликается со звенящим джазовым потрескиванием и еще каким-то индустриальным бульканьем, за которым чуть слышно колышется затухающий мотив, отголоски которого напоминают горловое пение северных народностей. Я не знаю, песня это, молитва или просто дыхание. Но знаю точно – так звучит холодильник.

Холодильник, запертый в подвале, слева от лифта. Старая модель, с не изолированными секциями и примитивной регулировкой температуры. «Estola», финского производства. Корпус из полированного металла делает его похожим на огромное зеркало. На дверях секций нет удобных пластиковых табличек, на которых можно написать фамилию постояльца. И чтобы найти труп Иванова, придется класть под подголовник записку и каждый раз искать ее, хлопая дверями и заглядывая внутрь.

Когда-то этот финский стальной гигант был единственным холодильником клиники. Но пару лет назад уступил свое место английскому дэнди марки «Leec», оставшись стоять в кафельной пещере подвала. Теперь люди лишь изредка навещают его, щелкая выключателем неонового света. И тогда все становится точь-в-точь как в те годы, когда он был незаменим. Правда, его компрессоры уже не те, что были раньше, отчего скачет температура… То и дело отказывает какой-нибудь датчик… Однако он до сих пор работает, замолкая всего пару раз в год, во время ремонтов и санитарных мероприятий. Старому дряхлеющему отшельнику все-таки нашлось подходящее применение.

Теперь во всеми забытый холодильник кладут всеми забытых людей. Бомжи? Нет, санитары называют их «безродниками». Так гораздо правильнее. И гораздо страшнее.

Согласитесь, что не иметь определенного места жительства не так страшно, как не иметь родных людей. Заметьте, не родственников, а именно родных людей. Отдав похоронному делу семь лет жизни, я не раз видел, как соседи по лестничной клетке хоронили одиноких стариков, при этом не претендуя на их жилые метры. Хоронили в открытом гробу, а на дешевом церковном покрывале даже лежали цветы. И я точно знаю, что в пятницу, 11 июня 95-го, в чреве финского холодильника лежали несколько «безродников», кровная родня которых жила своей жизнью. Племянницу одного из них (кажется, его фамилия была Быковец) я видел собственными глазами. Так что… родственники у Быковца были. При этом он был «безродником» в самом глубоком смысле этого слова, ведь родных людей у него не было.

Впрочем, видел я «безродников» и среди мертвецов, которых провожают в последний путь члены их семьи. Тогда из траурного зала доносится стук молотка. Это санитар заколачивает гроб. По просьбе родственников. Веками гвозди вгонялись в крышку только перед тем, как опустить гроб в могилу. Именно в этот момент человек переступает свою последнюю земную черту, навсегда покидая мир живых, мелочный и суетливый. Именно тогда настает его час… А те, кто просит санитара о таком пустяшном одолжении, спешат похоронить своего мертвеца раньше срока. Он им больше не нужен. Пятиминутного прощания в траурном зале для них вполне достаточно, чтобы чувствовать себя людьми, приличными во всех отношениях.

Выходит, чтобы стать настоящим «безродником», совсем необязательно сдохнуть под забором. Конечно же таких случаев не так уж и много. Но… молоток и гвозди были у нас всегда под рукой.

Ну что ж, нам пора назад, туда, на экватор девяностых, где уголовники рулят страной вместе с политиками. Туда, где убили Листьева, коммунистическая партия выиграла выборы в Государственную Думу, стихия сравняла с землей Нефтегорск, Центробанк ввел в обращение купюру достоинством сто тысяч рублей, а русский космонавт Поляков ни черта не весил целых 438 суток, поставив абсолютный рекорд пребывания на орбите.

Туда, где Антонов и Плохотнюк второпях выгружают из хлебного фургона продолговатые ящики без крышек, и в каждом лежит кусок толстого мутного полиэтилена, вроде того, которым укрывают теплицы. Они грузят ящики на каталки и подкаты, чтобы лифтом опустить в подвал. А в подвале их уже ждут.

– Погоди, Иваныч, так сколько у тебя ящиков-то? – спросил Бумажкин того, что был с пейджером, когда они выходили из «двенашки», где разбирались с документами.

– Сколько у тебя «жмуров», столько у меня и ящиков. Двадцать четыре, значит, – ворчливо ответил тот.

– И ампутяк, – добавил Вовка.

– Ага, два ящика, – кивнул владелец пейджера.

– Два?! Четыре же должно быть!

– С чего это?

– Всегда четыре ящика было.

– Хрен его знает, что там всегда было… Я заказ сдал, тару получил. Всего двадцать шесть.

– Да не хватит двух! От, твою мать… – картинно сплюнул Бумажкин.

– Нашел проблему! Каждому «безроднику» – по запасной ноге! – выдвинул лозунг Иваныч, неумело подражая Жириновскому. – Не гунди, Володя! Распихаем мы твои ноги!

– Свои распихивай, мои не трогай, – не то в шутку, не то всерьез сказал Вовка.

– Суровый ты какой! – ответил Иваныч с комедийным испугом.

Я столкнулся с ними у лифта, куда закатывал очередной подкат с тарой.

– Тёмыч, вы ящики считаете? – спросил меня старший, притормозив в лифтовом холле.

– Нет. А надо?

– Оказывается, надо…

– Не вопрос, посчитаем, – заверил я его, нажимая на кнопку нулевого этажа.

Почти все немалое пространство лифтового холла было заставлено ящиками. Взгромоздившись друг на друга, они немного напоминали баррикады. Выгрузив свои, поспешил обратно, за новой партией, начисто позабыв пересчитать их.

У двери лифта стоял Плохиш с подъемником, на котором возвышались три ящика.

– Все, это последние, – выпалил он, вскинув руку с часами.

– Вовка ящики просил пересчитать, – сказал я Плохишу. – Займись этим сложным и почетным заданием, лады? А я пока за одежкой сгоняю.

– И мазь не забудь! – напомнил Борян сквозь узкую щель закрывающегося лифта. Взяв ключ от резервной секционной, предназначенной для вскрытия инфекционных трупов, которую мы называли «бациллой», мельком взглянул на настенные часы. До похорон бабушки уголовника оставалось чуть больше 80 минут. Бегом проскочив небольшой коридор, я почти физически ощущал, как стремительно съеживается время, отведенное на мадам Маркину.

«Ничего, Вовка поможет. Или Аид. Ну, кто-нибудь из них – точно».

Влетев в «бациллу», рывком выхватил из шкафчика три комплекта пластиковой спецодежды и уже почти выскочил за дверь, но вспомнил про мазь. Матеря свои дырявые мозги, дернулся обратно, достал тюбик из шкафчика и бросился вон.

Спустившись в подвал, услышал раскатистый грязный мат Бумажкина еще до того, как открылись двери лифта. Вова и Боря стояли перед нагромождением ящиков. Вова матерился, а Боря, чуть заметно тыча пальцем в тару, беззвучно шевелил губами.

– Вова, здесь ровно 22 ящика, – так значительно сказал Плохотнюк, как будто решил уравнение невиданной сложности.

– В третий раз можно было не считать, Борь, – старший скривил язвительную рожу.

– Ты ж сам сказал «точно двадцать два? не ошибся?» – обиженно передразнил Вовку Плохиш.

– Да пусть их хоть Лобачевский считает, в двадцать два мы наше добро ну никак не впихнем. В двадцать шесть – еще туда-сюда…

– Дорогие коллеги, через час с небольшим бандюганы забирают Маркину, – сказал я, протягивая пластиковые комбинезоны, дурацкие чепчики из того же материала и толстые марлевые маски, выпущенные еще советской промышленностью. – А мы тут ящики считаем.

– Тёмыч, у тебя же есть балкон? – деловито спросил Вова, влезая в мутновато-прозрачный скафандр.

– Дома-то? Ну да…

– Отлично! В понедельник утром домой пойдешь, не забудь ноги захватить, хотя бы штук пять. Закинешь их за лыжи, или какое ты там говно складируешь. Сначала повоняют немного, а потом мумифицируются.

– Ну и какую-нибудь небольшую бабульку еще зацепи, – ржал Плохиш. – В палисадничке на скамеечку ее посадишь втихаря, никто и не заметит. Сидит себе бабка и сидит. Чего ей еще на пенсии-то делать? А потом она мумифицируется, – не унимался Плохиш, вторя Бумажкину.

– По балконам много не распихаешь, – возразил я, затягивая шнурки на рукавах комбинезона и надевая перчатки. – Вот у Боряна дача есть. Тридцать соток, сам видел. Сейчас в хлебовозку загрузимся – и сразу туда. Забацаем там миниатюрный некрополь, с аллеями, дорожками… А потом начнем соседям места продавать.

– Вы сперва Маркину отдайте, а потом и планы на будущее можно строить. А то пока чего-то рановато, – мрачно пошутил Вовка, протягивая мне тюбик с ментоловой мазью.

Обильно смазав верхнюю губу, я тут же потерял обоняние. Нацепив на башку потешный чепчик, а на морду – хирургическую маску, я был готов к самой вонючей работе на свете.

– Жопу тоже надо бы смазать – работа быстрей пойдет, – сказал Плохиш, подходя с ключами в руке к двери, за которой нас ждала «Эстола», набитая ненужными, всеми забытыми людьми.

Наклонясь к двери вплотную, Борян, который еще не нанес мазь, шумно принюхался.

– Да не, нормально там все. Когда три компрессора разом сдохли, от двери уже серьезно несло, – со знанием дела сказал Плохиш. И открыл дверь.

Включив свет, мы с Борькой стали затаскивать ящики внутрь, расстилая в них большие куски полиэтилена. А Вовка отправился к термометру.

– Девять градусов, – вернувшись к нам, глухо сообщил он сквозь маску. – Ты, Боря, теперь понял, почему надо всех «безродников» бальзамировать? – задал он риторический вопрос Плохотнюку. – Потому, что девять! Девять градусов, вместо положенных трех. Если бы мы этого не сделали, здесь бы сейчас биологический Чернобыль случился. А так – вроде ничего… – неуверенно закончил он.

Первая партия ящиков была готова принять тех, кто сегодня же будет сожжен в печи Николо-Архангельского крематория. Задача перед нами стояла несложная. Берем подъемники и начинаем методично вынимать поддоны с ненужными людьми. Каждого кладем в ящик и плотно кутаем в полиэтилен, заворачивая особым способом. На поддонах лежат картонки с фамилиями, которые надо положить туда же. И продублировать фамилию на самом ящике фломастером.

Когда с трупами будет закончено, останется только забрать ампутационные отходы. Или ампутяк. Или окорока. Или просто ноги. Ноги, отсеченные у граждан хирургами нашей клиники. Для этого необходимо вынуть все поддоны одной секции, отчего образуется проход в стальное тело «Эстолы». И вот тут – ответственный момент. Взяв фонарик, надо зайти внутрь. А там испарения, концентрация… Мерзость, одним словом. Входить желательно на вдохе и, задержав дыхание, как Кусто, осмотреть «Эстолу». Если холодильник пуст – миссия завершена. Если нет – миссию нужно завершить. Только и всего.

Главный вопрос – что внутри (по десятибалльной системе). Один – можно работать без защиты, воняет слегка. Пять-шесть – при незащищенном дыхании первый же вдох закончится моментальной рвотой, возможна потеря сознания, отравление трупным ядом. Полный букет всяких палочек – это не считается. Десять – надо вызывать МЧС.

Стоя перед холодильником, мы надеялись на три. Но были готовы к четырем. Когда у «Эстолы» отказали компрессоры, было очень похоже на семь баллов. Не вдаваясь в подробности, скажу, что когда этот кошмар закончился, металл холодильника (поддоны, например) был обработан какими-то жуткими химикатами, замочен в хлоре и еще в чем-то таком, что уже давно запрещено использовать. После всех этих мытарств… На расстоянии двух-трех метров от поддона отчетливо пахло тухлой человечиной.

Взявшись за подъемники, мы с Борей задрали их наверх, скрипя ножными гидравлическими педалями.

– Делаем все очень быстро. Очень! – напомнил Вовка сквозь слои марли, хотя в этом напоминании не было надобности. Синхронно кивнув, мы приготовились освободить двадцать четыре всеми забытых мертвецов из заточения. Приготовились породниться с «безродниками», ненадолго став для них самыми близкими людьми, которые проводят в последний путь. Правда, так и не оплакав.

Распахнув двери холодильника, мы наполнили помещение тяжелым удушающим смрадом. Его темная зловещая утроба словно вглядывалась в нас, пытаясь понять, можно ли нам доверить похороны ее обитателей. Извлекая под холодные лучи ламп стальные поддоны, я старался не смотреть на взбухшие черно-синие тела, безжалостно изъеденные гниением и человеческим равнодушием. Просто швырял их в казенные ящики, одного за другим, обматывая мутным полиэтиленовым саваном. Сверху ложились официальные документы, обещавшие долгожданное погребение за счет государства на задворках Николо-Архангельского кладбища.

Дорога до кладбища, кремация, погребение – все как у людей… Не будет на этих похоронах лишь самого главного – слез. Великая огромная страна не найдет для них даже крошечной слезинки. А ведь вполне хватило бы одной на всех… Но нет, они ее не дождутся. Не предусмотрено действующим законодательством, да и в бюджете не заложено.

Спустя некоторое время вся тара была под завязку заполнена неупокоенными россиянами, готовыми получить от государства последнюю порцию казенной заботы. Те, чьи габариты были меньше, чем у остальных, делили ящик со случайными незнакомцами, уложенные валетом. Вместе с мертвецами в ящиках лежали и ампутационные отходы – фрагменты тех, кто, возможно, еще жил в московских бетонных джунглях, не зная, что сегодня будет частично похоронен вместе с двадцатью четырьмя «безродниками». В стальном зловонном чреве «Эстолы» остался лишь один-единственный мертвец, которому не хватило места в выделенных нам ящиках.

– Так, этого в пленку – и наверх, – распорядился Бумажкин, тоскливо глядя на крупного коренастого бородатого мужика, на бирке которого значилось «Свиридов О. В.». – С нами останется, до следующей машины.

– В тот холодильник? – удивленно спросил Боря, тыча пальцем в потолок.

– У нас другой, что ли, есть? – раздраженно спросил его Вовка. И добавил: – Пока здесь побудет, потом заберем.

Пожав плечами, Плохотнюк тщательно замотал покойника, оставив его на подъемнике. Решение определить именно этот труп в наш фешенебельный английский агрегат было на первый взгляд странным. Но единственно верным. Нижний холодильник должен быть свободным. Пройдя суровую ядовитую обработку, он будет предъявлен старшему эпидемиологу клиники и главврачу. Тогда к нашему отделению (а конкретно – к шефу патанатомии) у руководства не будет претензий.

Свиридов оказался в компании ненужных людей относительно недавно, а потому тлен не успел как следует похозяйничать в нем. Облачив его сразу в два «эмчеэсовских» мешка для трупов, которые хозяйственный Вовка берег как раз для подобного случая, мы спрячем мертвеца в дальнюю секцию нашего основного холодильника до следующего раза. Возмущаться он не станет, покорно дожидаясь хлебовозку следующие несколько месяцев.

– Ну, теперь бегом! – сказал Вовка, собираясь открыть дверь кафельного убежища.

Согласно кивнув, мы с Борькой приготовились к яростному спринту. «Безродники» должны попасть в оцинкованный кузов грузовика как можно быстрее, не успев пропитать все вокруг своим смрадом. Потом мы будем тщательно протирать дезинфицирующим раствором все, до чего сможем добраться. Но лаборанты и врачи отделения, толком не знающие этой вони, все равно будут ругаться, принюхиваясь в лифтах к ее затухающим остаткам. И только бывший судмедэксперт Светка Петрова, изрядно повидавшая за свою карьеру, оставит это без комментариев.

Лифт. Один держит двери, двое грузят ящики, кнопка второго этажа – и через зал холодильника пулей к машине. И новая ходка, после которой будет другая, потом еще одна…

В пятнадцать минут третьего Леня закрыл кузов «ЗИЛа», спросив, брезгливо морщась:

– Ну, и где обещанное?

– Да будет тебе спирт, будет! – успокоил его Бумажкин. – Дай хоть переодеться-то…

Сняв с себя пластиковые костюмы, мы сложили их в специально приготовленный бак, надежно закрыв герметичную крышку.

– Тёмыч, а до Маркиной-то меньше часа осталось, – обеспокоенно заметил Плохотнюк.

– Сильно меньше часа, – поправил я его. – Уже вот-вот гроб с венками привезут…

Через минуту мы с Плохишом были уже в зоне выдачи вместе с Маркиной. Обложив ее тряпками, чтобы не запачкать косметикой одежду, я, не таясь, перекрестился, сказав «ну, с Богом». И принялся за работу.

Поначалу нам с Борей казалось, что оживить бабульку было бы куда проще, чем придать ей божеский вид. Но дело потихоньку двигалось. Старательно высунув кончик языка, словно прилежный школяр за чистописанием, я аккуратно сводил на нет все то, что делало ее похожей на ведьму. Первое успокоение пришло ко мне, когда нос Маркиной худо-бедно, но все-таки стал походить на человеческий. Боря стоял рядом, подавая мне инструменты и косметику еще раньше, чем я успевал попросить. Ассистируя мне, он участливо приговаривал «так, ага, так, вот». И регулярно сообщал, сколько минут осталось до того момента, когда двор морга заполнится российским криминалитетом.

Когда маленькая стрелка настенных часов уперлась в цифру три, старушка уже с трудом напоминала себя прежнюю. Без бороды, с гладким отштукатуренным лицом, на котором еле виднелся легкий румянец, она была почти готова предстать перед внуком и его подельниками. Но их все еще не было в отделении, как и гроба с венками.

– Фх-у-у! Надо же, успели, – облегченно выдохнул я, отступая на шаг назад и оглядывая Маркину, как смотрит требовательный художник на свой очередной шедевр. – А ты говорил «Вовку попроси».

– Да, удалась на славу, – согласился Плохиш, рассматривая результат. – Прям даже отдавать жалко красоту такую, – серьезно добавил он. И хотел еще что-то сказать, но дверной звонок оборвал его.

– А вот и братва пожаловала, – произнес я, стараясь скрыть нервы. Хотя работа и была завершена, от этих заказчиков можно было ждать чего угодно. – Борь, прими у них ящик, лады?

– Иду уже, – отозвался он, выходя из зоны выдачи. А через минуту уже заносил через служебный вход небольшой гроб, богато отделанный шелковой обивкой.

– Ну, как тебе клиенты? – поинтересовался я, бережно перекладывая покойницу в ее последнее земное пристанище.

– Очень серьезные парни, надо сказать. На очень серьезных «Мерседесах», – ответил он. – В общем-то – ничего страшного…

– Дай бог, дай бог… Гроб-то принять – оно, конечно, впечатление не производит. Слабо отдать? – спросил я, вроде как не всерьез.

– Да чего слабо-то? Отдам, без проблем.

– Ну, как скажешь, – кивнул я. – Квитанцию выписываешь, деньги уже у нас. Разговоров минимум, понял? – напутствовал его, вкатывая Маркину в бокс перед траурным залом. – И впрямь – душевно сделано. Бумажкин бы гордился. Кстати, чего-то его не видно…

– Да он «безродника» прячет, поди, – догадался Борян. – Ну, я за заказчиком пошел.

– Осторожней там… И за базаром следи, – сказал ему вслед, когда он выходил в сдержанную мраморную роскошь траурного зала. И закрыл за Плохишом дверь бокса, оставшись один в комнате подготовки.

Моя в раковине инструменты, я слышал, как лязгнула высокая массивная металлическая дверь. Потом было еле различимое «заказчика прошу ко мне», за которым послышались тяжелые размеренные шаги, поспевающие за чуть слышным шарканьем Плохотнюка. Бросив убираться, замер, вслушиваясь в происходящее сквозь шум струящейся воды. И уже хотел было закрыть кран, но ситуация опередила меня.

Все произошло молниеносно. Сперва послышалась негромкая, но очень злобная нецензурщина, которая доходчиво сообщила, что у нас серьезные проблемы. Но я не мог понять – какие? Маркина была в идеальном состоянии, да и Плохотнюк не был похож на самоубийцу, чтобы ляпнуть чего-нибудь лишнего.

«Вовка! Менты!» – вспыхнуло у меня в мозгу, обдав волной нервного пота, вслед за которой пришел нездоровый пятнистый румянец. Схватив трубку радиотелефона, лежащую на столе с инструментами, услышал за дверями бокса какую-то возню, сквозь зубы приправленную руганью. Голоса Плохотнюка слышно не было, отчего стало еще страшнее. Я вдруг отчетливо представил его, сползающего по стене и зажимающего рукой ножевое ранение в области живота. Ноги враз ослабли, мерзко завибрировав волнами паники. Плохотнюка надо было срочно спасать, открыв дверь бокса и оказавшись лицом к лицу… с чем-то очень опасным.

Время пошло медленнее, растягивая по циферблату вялую удушливую секунду. Набирая трехзначный внутренний номер дежурного поста милиции, я сделал пару неровных шагов в сторону бокса, с трудом представляя, как я открою ее. И что потом скажу Бориной маме, если вообще смогу что-нибудь сказать после этой проклятой выдачи. «Боже! Спаси нас!» – молниеносно юркнуло у меня в мозгу.

Опередив меня, одна из створок двери рывком открылась, выплюнув в меня Плохотнюка. Живого, без признаков насилия. Правда, лицо его было серо-белым и до того испуганным, что Боря лишь отдаленно напоминал себя. Вырвавшись из тисков нервного отупения, я сам не понял, как схватил ампутационный нож, лежащий на краю рабочего стола с инструментами.

Странно, но кроме гроба с Маркиной, в боксе больше никого не было.

– Они говорят, это не их бабка, – сиплым шепотом выпалил Плохотнюк, тараща на меня безумные глаза.

– Что??!! – также шепотом вскрикнул я.

Прежде чем Боря успел что-либо ответить, сзади меня раздался голос Бумажкина.

– Проблемы? – отрывисто и почти утвердительно спросил он.

– Говорят, это не их бабка!!! – хором выдохнули мы, умоляюще глядя на Вовку, как на единственный шанс спастись от этого кошмара.

– Дали две минуты, потом зароют, – тихонько добавил Плохиш нетвердым голосом.

Вмиг оказавшись в боксе, Бумажкин одним рывком втащил подкат с гробом обратно в комнату подготовки.

– Охламоны! – прошипел он сквозь зубы, глядя на результат наших трудов. – На хрена брили-то ее?! Бирка где??? На месте… – выдернул он из-под рукава платья неровный огрызок клеенки с написанной фамилией.

Конечно же это была Маркина, ошибки быть не могло.

Не успел я ответить, как он схватил широкий обрывок вафельного полотенца, щедро плеснув на него первым попавшимся дешевым одеколоном, стоявшим на столе. Признаюсь, от испуга я не сразу понял, что он собирается делать.

– Да они ее не узнали просто! – зло пробормотал старший санитар, широким движением с силой стирая косметику, которую я так долго и кропотливо наносил на лицо старухи. Через несколько секунд от моей работы не осталось и следа. На мгновение замерев, Бумажкин впился взглядом в ее лицо, после чего одним решительным, но аккуратным движением свернул старухе нос. Быстро поправив платок, он двинул подкат с гробом в бокс, коротко отрывисто рявкнув:

– Быстро в «двенашку»! И закрывайтесь!

Не глядя на нас, добавил «я сам». И исчез в траурном зале.

Сначала мы было дернули в сторону комнаты отдыха, послушно выполняя Вовкин приказ, ведь больше всего на свете нам хотелось оказаться за закрытой дверью. Но… остановившись на пороге зоны выдачи, переглянулись и, не сказав ни слова, метнулись обратно к дверям бокса. Оставить Вовку в такой ситуации одного было бы последним предательством, после которого я бы не смог смотреть ему в глаза. Да и себе тоже. Тут я вдруг вспомнил, что держу в руках телефонную трубку, и поднес ее к уху.

– Алло! Говорите! Дежурный пост милиции, говорите!! Алло! – услышал требовательный голос.

– Срочно в морг!!! У нас проблема… с бандитами! – понизив голос, заполошно пролепетал я.

– Понял, высылаю наряд! – ответил мент.

– Срочно!!! – отчаянно повторил я, но трубку уже положили.

Тем временем Борян метнулся к нижнему отделению шкафа, где мы хранили всякую ритуальную всячину и, немного порывшись в нем, вытащил из-за пакетов с покрывалами и бумажными тапочками маленький железный топорик, ручка которого заканчивалась гвоздодером. Сжав его в руке до белых костяшек, он умоляюще вопросительно смотрел на меня, всем своим видом беззвучно вопя «что делать-то?». В эту секунду в траурном зале послышались шаги. А мгновение спустя спокойный Вовкин голос:

– Конечно, она. И бирка на месте. Посмотрите.

– Да, в натуре – она… – ответил кто-то немного растерянно. – Только без бороды…

– Вот здесь распишитесь, – невозмутимо сказал Бумажкин. И вскоре выкатил подкат с гробом в зал, к мраморному постаменту. Теплая волна облегчения накрыла меня с головой.

– Нормально вроде, – прошептал Плохотнюк, не выпуская топорик.

– Ага, – вяло сказал я, стоя с ножом в руках.

Опять замерев, мы вслушивались в происходящее за дверью. Спустя полминуты входная дверь траурного зала лязгнула задвижкой, поставив точку в самых опасных похоронах в моей жизни. И только когда заурчал движок катафалка, с облегчением понял, что все позади.

– Ого, какие вы страшные! – язвительно сказал вышедший из бокса Вовка, недобро ухмыльнувшись. – Я вам чего сказал делать?!

– Ну, мы… решили… – попытался я что-то объяснить, но не смог, виновато заткнувшись.

– Да мы ж все нормально сделали! – ответил Боря, несмело оправдываясь.

– То есть у вас нормально выдача прошла? Маркину без проблем отдали, да? А чего ты, Тёмыч, нож-то в руках держишь?

– Откуда ж я знал, что они такие идиоты? – ответил я, кладя нож на стол. Глядя на меня, Плохотнюк подошел к шкафу, вернув топорик на место.

– А откуда знал, что бабку брить надо? Ты это вчера с братвой обсуждал, а?

– Да нет… но они ж сказали, чтоб в лучшем виде… – начал было Боря.

– Типа, чтоб как живая была… – добавил я.

– Как живая? А борода у нее после смерти, что ли, выросла? Она живая была – с бородой, работнички вы мои. Это обсуждать все надо, когда вещи принимаешь!

– Да нереально с ними было обсуждать! – возмущенно возразил я. – Делай, чтоб все круто – и весь разговор. Попытался заказ нормально оформить, так они меня на хер послали. Главный их так и сказал – что я, доктор, что ли? Типа, тебе виднее, делай!

– Да класть свысока на то, что они сказали! Надо было хотя бы основные моменты обсудить. А ты зассал. Результат? Все обошлось, слава богу! А если б меня не было?! Вас бы тут грохнули по-тихому… Или инвалидами оставили. Что, не слышали про такие случаи? – грозно спросил Бумажкин. – И потом… Если я сказал – в «двенашку», значит, надо нести свои жопы в «двенашку», а не с ножами да с гвоздодерами тут стоять… Это на будущее, понятно?

– Не надо нам больше такого будущего, – искренне сказал Борька.

– Значит, так. Это, Тёмыч, твоя вина… – ткнул в меня пальцем Вовка.

– Согласен, моя, – уныло кивнул я.

– Делай выводы. Даже если заказчик страшный, как упырь, надо обговаривать основные моменты. А если б Борьку отметелили? Или порезали?

– Я б не пережил, – испуганно глянул я на старшего, с ужасом представляя такой расклад.

– Не пережил бы… Вот Борька – тот да, мог бы не пережить! – резко сказал Вовка. И после недолгой, но тяжелой паузы добавил: – Очень плохо, товарищ Антонов. И тянет это «плохо» на строгий выговор. Брадобрей, твою мать… Визажист, блин… С тебя две бутылки коньяка – мне и Боряну.

– Конечно, без вопросов… – промямлил я, опустив глаза.

– Приличного коньяка, – сурово уточнил Бумажкин, выходя из зоны выдачи.

– Ага, – ответил я ему вслед.

– Да, моя лажа… – виновато сказал я, глядя на Боряна.

– Да забудь ты, – произнес тот успокаивающим тоном. – Но про коньяк не забывай, – нервно хохотнул он, щелкая себя пальцами по горлу.

Двадцать минут спустя все втроем мы сидели в «двенашке». Мы с Борей потягивали крепкий черный чай и пытались справиться с отголосками стресса. Вовка читал газету, не обращая на нас никакого внимания. «Пронесло… Аид помог? Да нет, какой, на хрен, Аид… Вовка помог, – думал я, прихлебывая из массивной глиняной кружки. – Налажали, конечно, конкретно. Зато денег подняли… Ну их на хрен, такие заработки…»

Размышляя над возможными последствиями похорон Маркиной, которые вполне могли совпасть с моими собственными, я не услышал, как дверь со стороны лифтов открылась, пропустив сквозь себя неторопливые тяжелые мужские шаги. Секунду спустя в проеме двери появились трое стражей госпитального порядка – грузный усатый лейтенант и двое зеленых бойцов, тощих и взволнованных. Надежно экипированные бронежилетами и касками, они держали в руках автоматы, вопросительно глядя на нас. Готовности броситься на нашу защиту в их лицах я не заметил. Может, плохо смотрел…

– Здорово, мясники, – сказал лейтенант, переступая порог «двенашки». – Чего у вас тут за бандиты? – спросил он, не спеша оглядывая комнату отдыха санитаров.

– Это я вызывал, – признался я, вставая и протягивая менту руку. – Сейчас уже все в порядке.

– Ты вызывал? – с интересом уточнил Вовка, откладывая газету. – Когда?

– Ну, когда ты отдавать пошел… Тогда.

– То есть почти двадцать пять минут назад, да? – переспросил он.

– Ага, а что?

– И про бандитов сказал, как я понял, – утвердительно произнес Бумажкин. Я лишь кивнул в ответ. Поняв, куда клонит Вовка, мент помрачнел.

– Значит, это был срочный вызов, – задумчиво произнес старший санитар, огладив усы. – А вы, получается, патруль быстрого реагирования, так?

– Ты лучше скажи, чего было-то? – постарался свернуть с темы лейтенант.

– Что было – уже все прошло. А было опасно. А вы через двадцать пять минут почти появляетесь, не спеша так. А кстати, зачем?

– Что «зачем»? – недоуменно спросил мент. – Вызывали же…

– Зачем вы через двадцать пять минут приперлись? Чтоб наши трупы мелком обвести? И фотки сделать?

– Мне передали – я сразу выдвинулся…

– Ползком крался, что ли? – набирал обороты Бумажкин, глядя на ментов с ухмылкой. – Эффект неожиданности хотел обеспечить? Так пока вы добирались, вооруженные граждане уголовного вида уже давно уехали. Хороши защитнички, хороши, – протянул он нараспев.

– А ты чего такой наглый-то? – с нотками угрозы ответил лейтенант.

– А ты чего обосрался-то? Где был со своими бойцами? Тут же меньше минуты до поста, если бегом.

– Ты, это… выбирай выражение, а то за оскорбления достоинства сотрудника, да при исполнении…

– Сотрудника? Да какой ты сотрудник?! – вскипел Вовка. – Недоразумение, вот и все. Пошел вон отсюда! – неожиданно громко рявкнул он.

– Смотри, договоришься! – ответил мент, пятясь назад и берясь за рацию.

– Смотри, доходишься! – парировал Бумажкин. – Мусора медленного реагирования, – добавил он, с чувством матернувшись вслед. И повторил: – Проваливай, говорю! Я ведь могу и командиру роты набрать!

– Да пошел ты… – буркнул мент, выходя из «двенашки».

– Зря ты им про бандитов ляпнул, – сказал Вова, вновь опуская глаза в газету. – Они у нас те еще вояки.

Зазвонил внутренний телефон. Взяв трубку, Бумажкин сказал «да, сейчас буду» и отложил прессу.

– Я к шефу пойду, вызывает. Неужели прознал про Маркину? – недоуменно спросил он, поднимаясь из-за стола. – Вроде не было тут никого со второго этажа… – пробубнил Вовка себе под нос, уходя к Михалычу.

– Через пару часов уж домой пора, – довольно сказал Плохиш, глянув на часы. – Надо бы одевать начинать. Там сегодня немного совсем.

– Ну, пойдем тогда – закроем эту тему, – согласился я, допивая чай крупными жгучими глотками.

Быстро облачив вместе с Борькой завтрашних постояльцев к последней встрече с родственниками, пошел мыть секционную. Монотонно вальсируя ядовитой тряпкой, я незаметно терял из виду контуры ежедневной рутинной жизни, словно шаман, зачарованный причудливым танцем. Простое мытье полов приподнимало меня над похоронной гонкой, будто какое-то эзотерическое учение. Я отчетливо видел ее, но с другого ракурса. Суетливая цепочка подробностей (перевозка-вскрытие-справка-вещи от родни-одевание-выдача-уборка) исчезала, уступая место Харону, плывущему по водам Стикса, чтобы прикоснуться к человеку в самый загадочный и сокровенный момент его существования. А прикоснувшись, стать ближе к высшим непознанным ценностям, скрытым от большинства людских душ. Жадно всматриваясь в иное толкование моей грязной непрестижной работы, я чувствовал, как санитар тает во мне с каждым движением швабры. На смену ему приходил свидетель Великого Таинства. И хотя свидетель этот был почти слепым, он видел куда больше санитара.

С трудом разрушив чары тряпки и швабры, я усилием воли перестал мыть полы. Стряхнув с себя невидимый эзотерический туман, закрыл секцию и вновь бросился в объятия похоронного комбината, такого понятного и нужного людям. По дороге в «двенашку» я столкнулся в коридоре с Томой. Странно, но на этот раз она не стала стрелять сигарету, всего лишь улыбнувшись мне тихой печальной улыбкой. Улыбнувшись ей в ответ, зашел в комнату отдыха. Не успел поставить чайник, как на пороге появился Бумажкин с важным выражением на лице.

– Я тут у шефа был, – начал он, подходя ко мне.

– Узнал все-таки? – встревоженно спросил я.

– Да нет, все нормально. Если бы узнал, он бы нам всем навставлял для профилактики, – беззлобно сказал Вовка. – Тут другое дело. Завтра какую-то большую шишку привезут, часов в 11–12. Одеть и отдать надо, я сам буду заниматься.

– Кто такой?

– Понятия не имею. Родственник чей-то, – сказал Бумажкин, показывая пальцем на потолок. – Главврач шефа попросил. Но дело не в этом. Сегодня вечером, часов в восемь, а может, и позже, ящик привезут.

– Пусть везут, я только в клинику отлучаюсь изредка…

– Я тебя вот чего прошу. Пока гроб не приедет – никаких отделений, даже если там полбольницы преставится.

– Как скажешь, Вов…

– Ящик в ближнюю кладовку на подкат старый поставишь, дверь на ключ и не открывать. Ящик не простой. Ты такого, поди, и не видел раньше.

– Круглый, что ли? – заинтересованно спросил я.

– Не, круче. Американский, с откидным верхом.

– И всего-то? Да были у нас такие, совсем недавно вот…

– Таких – не было. Там климат-контроль, радиосвязь, ароматизатор… и еще куча всякой фигни…

– Радиосвязь? Это на случай летаргического сна, что ли?

– Ага, но главное – он из какого-то элитного дерева, покрытого каким-то ценным лаком, ручки чуть ли не из золота. В общем, делается под заказ и стоит… Стоит, как однокомнатная квартира в приличном районе.

– Ог-о-о! – удивился я. – Это сколько же?

– Ну, где-то тысяч пятьдесят баксов. Ну, или около того. Очень до хрена, одним словом, да еще и сам главврач шефа просит. Так что, Тёмыч, важный момент. Спать с ним рядом не надо, конечно. Но встретить и разместить – в лучшем виде.

– Не вижу проблем, если честно…

– Я тоже, – кивнул Вовка. – Главное, чтоб мы и завтра утром проблем с ним не видели. Чтоб не как с Маркиной, лады? Там поначалу тоже проблем не было. А чем закончилось? Чудом пронесло, – напомнил мне Вовка.

– Обещаю, все будет нормально.

– Верю, – кивнул он. – И вот еще что, Тёмыч… Я когда вас с ножами и гвоздодерами увидел… Скажу честно – был очень тронут. Это, конечно, поступок. Дурной, но благородный.

– Почему это дурной? – спросил я, немного смутившись от неожиданного Вовкиного признания.

– Ну, сам подумай… Если б вы, парни, с кулаками на бандюков выскочили – дали б вам по роже, да и все. А если б ты с ножом полез – схлопотал бы пулю. И нож бы тебе потом в задницу засунули, в лучшем случае. А то и в печень. Но… все равно – спасибо.

– Да это ж мы искренне…

– Я и говорю – спасибо. Чтоб вы не подумали, будто я не оценил. Но зарубите себе на лбу – я сказал, вы делаете. Точно так, как я сказал. Договорились?

– Договорились, – коротко пообещал я, довольно улыбнувшись.

Остаток рабочего дня мы с Плохишом драили лифт, борясь с запахом «безродников», который мгновенно въелся в стены, пол и потолок, укрылся в щелях между кнопками, цепляясь за любую поверхность каждой молекулой. Казалось, что даже зеркало воняло мертвечиной. Вгрызаясь в обоняние, он словно обвинял всех и каждого в судьбе тех двадцати четырех, беспомощных и лишенных человеческого сострадания.

Закончив с лифтом, отправились в «двенашку», неся в себе усталость, за которой тянулся шлейф сегодняшней нервотрепки. Вовка тоже был там. Уже переодетый и с неизменной газетой в руках, он курил дорогую вишневую сигарету, наполняя комнату мягким пряным ароматом.

– Свиридов этот в крайней секции, у окна, на нижней полке, – предупредил нас Бумажкин. – Я его упаковал железобетонно, так что ничего страшного…

– Ну и денек сегодня, – устало протянул Борька. – Маркинская родня бешеная… «Безродников» отдавали-отдавали, так и не отдали до конца.

– Главное, что ампутяк вывезли, – сказал Вовка.

– Да лучше б ноги остались, чем целый Свиридов. Ноги куда-нибудь выкинуть можно, – несерьезно возразил Плохотнюк.

– Выкинуть? Был такой случай, – вспомнил я. – Петя, санитар из морга 59-й городской, где я работать начинал, так и сделал… Алкаш безумный.

– Да ну? Прям выкинул? – удивился Плохотнюк.

– Ага, клянусь. На заре перестройки дело было, мне заведующая рассказывала. Он только ампутяк отдал, и тут ему из хирургии свежую конечность принесли. Не знаю, что на него нашло, не иначе в дым пьяный был. В общем, взял он эту ногу, чуть выше стопы ампутированную, в старые газеты завернул и на ближайшую помойку выкинул.

– Смелое решение, – хохотнул Плохиш. – А мы тут машины заказываем…

– Так это только начало. На следующий день, ранним летним утром, молодая мамаша с ребенком маленьким шла куда-то по улице Достоевского, где дом-музей Федора Михалыча. Солнышко, птички поют – красота. И навстречу ей по тротуару бежит большая дворняга. А в зубах у нее – человеческая нога.

– Ни хрена себе картинка! – сказал Борька.

– Прям как в фильмах Куросавы, – заметил Бумажкин, заинтересованно отложив газету.

– Да, прям так. У мамаши, естественно, шок, паника, ребенок рыдает. Ну, она в милицию давай звонить. А потом и другие граждане сообщать стали, которым на глаза эта собачка попалась. Животное голодное, а тут такой кусок мяса, свежий, да на кости, на помойке валяется. Весь отдел местный на уши подняли, собаку разыскивали. Думали – убийство, расчлененка, какой-то псих орудует… В целом – недалеко от истины, Петя и впрямь малость не в себе был. В итоге докопались до истины, в морг пришли. Татьяну Петровну, заведующую, чуть инфаркт не хватил, бедную…

– А с Петей этим чего? – поинтересовался Плохиш.

– А чего с него взять? Он ни черта не помнил. Даже того, что ему эту ногу из хирургии принесли. Дали ему по шее, уволили. Потом, правда, обратно взяли. Там отделение в такой разрухе было – с довоенных лет без ремонта. Да и объемов не было, ведь морг только больницу обслуживал. Поэтому на Петино место никто работать не шел.

– Да, история занятная, – согласился Вовка. – Давай-ка ты, Боря, дуй переодеваться. Время уж без пяти, пора.

– Все, я мигом, – отозвался Плохиш, скрывшись за порогом.

– Про ящик помнишь? – строго спросил меня Бумажкин.

– А как же… Кондиционер, радиосвязь, ароматизатор, подсветка, запас кислорода. Я в нем сегодня спать буду.

– Я тебе дам! Спать он будет… – погрозил он мне кулаком, улыбаясь. – Береги его как социалистическую собственность, понял? Если что – хватай нож, гвоздодер – и мочи злоумышленника, – ехидно напутствовал меня старший санитар.

В самом начале шестого мои напарники покинули отделение, как и остальные коллеги, спешившие оставить меня наедине с Царством мертвых. Большую часть из них ждали два дня вдали от микроскопов, диагнозов, изношенных людских останков и запаха полов, которые санитарка Катя так щедро натирала дезинфицирующим раствором, будто старалась добиться стерильности. Целых два дня вокруг них будут только живые, а мертвые станут покорно дожидаться встречи, назначенной на утро понедельника.

И только немногочисленная дежурная субботняя смена придет сюда завтра к девяти, чтобы до трех нести ритуальную вахту, завидовать остальным и считать минуты, частенько поглядывая на часы.

Я же останусь здесь, в Царстве мертвых, зажатым в его стенах. Став Хароном, буду прятать в себе санитара, и наоборот, секунда за секундой пропуская сквозь душу оставшиеся шестьдесят четыре часа моей Большой недели.

Последним отделение покинул заведующий Ситкин, около половины шестого. Пожелав мне спокойного дежурства, он спросил:

– Пятые сутки работаешь?

– Ага, пятые, – кивнул я.

– Все-таки живучий народ, эти санитары! – сказал шеф, рассмеявшись.

– Так ведь постоянно с мертвецами… У нас к смерти иммунитет выработался.

– Молодость – вот твой иммунитет, – вздохнул он. – Я в твои годы тоже жил, будто у меня заводной механизм в заднице имелся. И ведь был уверен, что всегда так будет.

– А разве нет? – пошутил я с серьезным видом.

– Скоро узнаешь. Лет двадцать-то всего осталось…

– А Бумажкин? Ему уже давно за сорок, а вон какой живчик.

– Вовка, конечно, молодец. Но… если этого живчика в такую неделю запрячь, он к среде поломается. А все потому, что вы, молодые, на количество событий живете, а мы – на качество. Ладно, Артёмий, пойду я. Отдыхай по возможности.

– Постараюсь, Виктор Михалыч.

Остановившись на пороге служебного входа, шеф обернулся ко мне, сказав:

– Сегодня, товарищ круглосуточный санитар, разрешаю вам откушать горькой и приглашать дев младых, но только после того, как гроб привезут для Варапаева. В кладовку его, а ключ убрать подальше и до утра не трогать. Как понял?

– Есть откушать с девами! Но после того, как гроб доставят.

– Молодца! – подмигнул шеф и скрылся за дверью.

И отделение замерло, будто выдохнув после трудового дня.

Все началось в начале десятого. Звонок в дверь служебного входа преподнес мне бригаду перевозки с двумя постояльцами в кузове. Спустя несколько минут ситуация повторилась, только на этот раз их было трое. Пополнив нутро холодильника пятью трупами, я продолжал ждать диковинный ящик, сработанный на заказ из какого-то элитного дерева.

Без чего-то десять звонок раздался снова. У служебного входа стоял большой белый фургон, а на крыльце – крепкий парень в сером рабочем комбинезоне. Сухо сказав, что привез гроб для Варапаева, он звонко свистнул, заложив два пальца в рот. Из машины вылезли его соратники, открыли кузов, в темной глубине которого виднелось что-то бесформенное и совсем не похожее на гроб. Как выяснилось позже, это был специальный защитный чехол, оберегающий драгоценный ящик от неожиданных случайностей. Открыв дверь кладовки, я показал парням на подкат. Выгрузив последнее пристанище Варапаева, они установили его на указанное место, расстегнули какие-то незаметные замочки и освободили достижение западной ритуальной продукции.

Ящик выглядел действительно роскошно, отливая темно-вишневым лаком и нижней хрустальной окантовкой. Классическая западная конструкция с откидывающейся крышкой. Весь его облик, гармонично выстроенный из сглаженных граней, будто говорил мне: «Ты представляешь, Тёмыч, как надо жить, чтобы так сдохнуть?»

Правда, с ценой вещицы Бумажкин ошибся. Два с небольшим квадратных метра его площади стоили так же, как 30 с лишним метров стандартной «однушки». А значит, квадратный метр этого ящика стоил примерно в пятнадцать раз дороже, чем метр московской жилплощади. Закапывать в землю такую ценность было как минимум жалко. К тому же Варапаев все равно не мог оценить всю эту роскошь, если только гроб не подарили ему еще при жизни. «Наверняка большую часть земного срока среди ДСП обитал, как все мы. А в конце – вон какая вещица», – подумал, разглядывая ящик.

Потом были новые звонки в дверь служебного входа, всегда гостеприимно открытого для мертвых и их живых поводырей в синих комбинезонах. С каждой минутой бесконечная пятница становилась все утомительнее, давя на плечи. Когда раздалась очередная трель, я устало вздохнул что-то нецензурное, нарочито медленно направляясь ко входу. Будучи уверенным, что это перевозка, открыл дверь, даже не глянув в глазок.

Но я ошибся. Перевозки на крыльце не было. Передо мною стоял мужчина средних лет, с опухшим болезненным лицом и неопрятно прилизанными волосами. Одетый в тусклый серый спортивный костюм, он смотрел на меня, словно на тень от человека. Видел меня, но не осознавал. Пару секунд мы глядели друг на друга, разделенные порогом отделения. Этих мгновений мне хватило, чтобы понять – мой гость не в себе. В этом меня убедили его глаза, замершие под припухшими веками. Они несли в себе такую тяжелую безысходность, погружаясь в которую человек перестает беспокоиться о своей судьбе, да и о судьбе остального мира. Все, что раньше наполняло собою жизнь, теряет смысл. Даже элементарный инстинкт безопасности, чуткий и беспокойный, как сторожевой пес, и тот нередко отказывается нести службу. Люди с такими глазами будто остаются одни во вселенной. Они опасны. В первую очередь – для себя. А потому и для остальных.

Я и раньше видел такое. Но на этот раз был лицом к лицу с этим непредсказуемым явлением. И совершенно один. Признаюсь, невидящий пустой взгляд этого, с виду безобидного, человека пугал меня не меньше, чем бригада бандитов, не узнавших свою бабушку.

– Я к отцу, – ровно, без эмоций сказал мужчина.

– Морг закрыт. Дождитесь похорон, – жестко сказал я, готовясь рывком закрыть дверь.

– Я сын его, Пименов, – все так же равнодушно произнес тот.

– Завтра, в девять часов утра приходите, – обрубил я. В ответ услышал:

– Он меня сегодня ждет.

– Похороны у вас завтра, – сказал я казенным тоном. Вспомнив Пименова, которого мы одевали сегодня, я понял, как сильно похож на него сын, стоявший на крыльце Царства мертвых.

– Завтра будет поздно. Нам поговорить надо.

Сказав это, он едва заметно сжался. Не успев ничего понять, я интуитивно почувствовал угрозу. И резко толкнул дверь вперед, пытаясь закрыть отделение. В то же мгновение Пименов бросился на нее с обратной стороны. С перепугу у меня прибавилось сил, и я навалился на дверь, вложив в это противостояние все свои ресурсы, оставшиеся к вечеру пятницы.

– Папа! Папа!! – совсем по-детски звал он своего покойного отца, со стоном упираясь в дверь. – Я здесь! Я тебе сейчас все объясню! Папа! Она не знала, что будет…

Одержав верх в стремительной схватке за врата Царства мертвых, разделявших Пименовых, я захлопнул дверь, молниеносно крутанув ключом в замке. В ответ посетитель обрушил град мощных ударов на служебный вход отделения.

– Открой! – хрипло орал он, молотя руками и ногами. – Я всего два слова ему скажу!! Мне больше ничего не надо!! – сорвался Пименов на стон.

«Надо ментам звонить, а то он себя об дверь покалечит», – решил я, метнувшись в глубь отделения за трубкой радиотелефона. Схватив ее, немного помедлил со звонком, прислушиваясь. Удары прекратились. Подойдя к двери, я посмотрел в глазок. На крыльце никого не было. «Убежал, – решил я. – Или совсем, или за болгаркой, чтоб дверь пилить». Облегченно вздохнув, я тут же услышал невнятные завывания, в которых трудно было различить человеческую речь. Пименов сидел на крыльце, вплотную к краю двери. На секунду притихнув, он вновь начинал выть, бессильно постукивая по двери кулаком. Некоторые слова прорывались сквозь безутешный вой. «Все забирайте, все», «сказать только», «открыть надо» – доносилось до меня с той стороны. «Откройте!!! Скоты бездушные! – вдруг яростно заорал он. – Ради детей ваших!!!»

Прильнув к глазку, я увидел трех госпитальных милиционеров, вальяжно идущих через двор патанатомии к нарушителю. Они были в громоздких касках, бронежилетах и с автоматами наперевес, словно только с передовой. Увидев ментов, Пименов вскочил и бросился к ним. «Товарищи, помогите мне дверь открыть!!» – умолял он, истошно выкрикивая отдельные слова. «Срочно! Там мой отец, Пименов Сергей Дмитриевич! Если он не… если я не скажу ему… Вы что??!!» – зашелся он в страхе и негодовании, когда больничные вояки поволокли его, упирающегося, вон с территории клиники.

Наблюдая за этой сценой в дверной глазок, я всем нутром жалел того, кто всего минуту назад так напугал меня. Набрав телефон центрального поста милиции, представился и сказал, стараясь звучать весомо:

– Вы сейчас человека забрали, со двора патанатомии. Быстро вызывайте ему «скорую». У него тяжелый психический срыв. Это очень опасно.

– Ага, понятно, – вяло согласился дежурный. – Сообщу. Это санитар морговский, да?

– Да, Антонов моя фамилия.

– А откуда ты знаешь, что срыв? Ты доктор, что ли?

Опешив от такого поворота, я пару секунд помолчал.

– Откуда знаю? – вскипел я, сжимая трубку до белых костяшек. – Это понятно даже тупому мусору, вроде тебя! «Скорую» вызывайте, говорю!

– Ты похами еще, трупорез! Рапорт подам, тебя ж уволят, дурака!

– А если мужик этот чего-нибудь выкинет, тебя посадят! Чувствуешь разницу? Как фамилия дежурного по роте? – грозно рявкнул я. Видно, вопрос попал в слабую точку милиционера, отчего он тут же бросил трубку. – Где они таких уродов набирают?! – сказал я сквозь зубы. – По конкурсу, что ли…

Бессильно ругаясь, я поплелся в комнату отдыха. Плюхнувшись в кресло, по привычке потянулся за пультом от телика. Взяв его в руки, включать ящик не стал, решив просто посидеть в тишине, без ненужных мне новостей, пустых споров, прогнозов погоды и красочных призывов купить. Происшествие с Пименовым выбило меня из колеи.

Сперва все для меня в нем было очевидно. Мужчина, задавленный грузом горя, в неадекватном состоянии, пытался увидеть труп отца. Я ему этого не позволил. И поступил совершенно правильно. Неизвестно, как бы он отреагировал на такое зрелище. Мог бы совсем спятить, навредить себе, мне и каждому, кто попался бы под руку. Более того, когда его задержала наша родная милиция, я сообщил в органы о необходимости обеспечить задержанному медицинскую помощь. Ситуация ясная, спорить здесь не о чем. Вроде как…

Сидя в «двенашке», в тишине телевизионного вакуума, с каждой минутой я все сильнее сомневался в том, что сомневаться не в чем. Сначала неотчетливо, потом резче передо мною проступала совсем другая картина произошедшего. Наверное, ее можно было бы увидеть с другой стороны служебного входа, стоя на крыльце, где стоял мужчина в тусклом сером спортивном костюме. Потихоньку она наливалась красками, обретая реалистичность и право на жизнь. Очевидность ситуации, которая еще недавно была «ясной», таяла на глазах.

– А если так… – вполголоса бубнил я. – Пименов этот нес в себе какую-то огромную вину перед отцом. И собирался каким-то образом снять ее с себя, а может, и со всей семьи, рассказав что-то папе. Да не успел – папа помер. И он уверен, что если поговорит с отцом, пока тот еще не в гробу, то все разрешится. Или разрешится хотя бы для него. И так это важно для Пименова, что является одним из главных событий жизни. Или нет, не событий… линий жизни. Что в такой ситуации будет делать человек? Идти к цели. Делать для этого все возможное. И он пошел – в морг, к отцу. А там его встретил какой-то санитаришка, который про беду Пименова ни черта не знает. И объяснить ему вряд ли удастся. И говорит он бедолаге, что морг закрыт. А отец-то всего в нескольких метрах. Тот в отчаянии пытается прорваться, ничего у него не выходит… потом менты… И жизнь Пименова потекла по другому сценарию, которого он не хочет, боится. Или такой поворот для него просто невозможен. А все почему? Потому что посторонним в морг – не положено. И Пименов проживет всю жизнь, зная, что не смог справиться с такой малостью. С каким-то юнцом санитаром, вставшим между ним и отцом. Ничего вариант, а? – спросил я себя, задумчиво поднимаясь из кресла. – А ведь я бы мог поступить по-другому. Выкатить тело на подъемнике к служебному входу, например. Это, конечно, стрёмно, опасно… не по правилам. Могут быть неприятности. И вот он, тут как тут! То, что самое страшное в жизни – выбор. Свои собственные неприятности и риски против трагедии Пименова. Трагедия, это, конечно, ужасно. Но неприятности-то свои, все-таки…

Еще раз пристально взглянув на все сказанное, я вновь стал уговаривать себя, что поступил верно. Только так и можно было поступить. А другая история – череда неправдоподобных натяжек. Опять ожили слова «очевидная ситуация». Вот только никак не удавалось избавиться от ощущения, что я убежденно вру себе. А ведь любой разумный человек согласился бы, что показать Пименову труп отца – просто безумие на грани с преступлением. Вроде как…

Потом я долго пытался уснуть, гоня от себя то одну, то другую картину, главным персонажем которой являлся Пименов. Но они никак не желали уходить. Наверное, оттого, что главным персонажем был все-таки я. История Пименова родила для меня свою собственную, в которой решающий выбор был за мной. Мужчина в тусклом сером костюме скоро растворится в толщине календаря. Санитар Антонов, сделавший то, что сделал, будет рядом до конца. То правый, то виноватый, этот двадцатилетний парень в хирургической пижаме, не пустивший Пименова в отделение патанатомии, навсегда останется крохотной частичкой меня. Я постарею, еще много чего пережив… И неизвестно, какой увижу я эту историю в старости. Оправдаю себя или нет? Может, найду третий смысл… Вечно молодой санитар Антонов, застрявший в июне 1995 года, раз за разом будет верен себе, преграждая Пименову путь в отделение. Он неподкупен, безжалостен, непреклонен и тверд. Он необратимая часть меня, намертво схваченная временем. Я не властен над ним. Он же будет незаметно менять стареющего Антонова, заставляя снова и снова возвращаться к тем минутам, когда захлопнулась дверь между отцом и сыном.

«Мертвые наставляют живых», – вспомнил я слова старухи, с зонтиком и папиросой в зубах. «Пожил бы Пименов-старший еще немного – и ничего бы этого не случилось», – ворочался я в кровати, вспоминая мольбы человека в сером спортивном костюме, воющего у двери служебного входа. Вспоминал себя, поступившего здраво и принявшего вой за часть нервного срыва.

Спустя какое-то время местный Морфей районного значения сжалился надо мною, снабдив вязкой тяжелой дремотой, незаметно обернувшейся сном. Раскинув руки, я провалился в него, словно в спасительную бездну, лежащую между пятницей и субботой. Перемахнув через нее, окажусь на стартовой линии выходных. И если очень сильно постараться, стоя на ней, можно увидеть утро следующей недели, такой далекой и неотвратимой.

Сутки шестые

Суббота, 10 июня

Субботнее утро было ко мне не милостивым, сдернув с дивана ни свет ни заря скандалом дверного звонка. Это была перевозка, причем сразу обе бригады – коммерческая и с городской подстанции. Такое случалось не так уж часто, и за их отстраненной вежливостью было забавно понаблюдать, даже спросонья.

Дело в том, что парни с коммерческой перевозки получали фиксированную оплату с каждого привезенного трупа, тогда как государственные бригады нередко имели щедрые чаевые к зарплате. Переносно выражаясь, паслись они на одной поляне: триста мертвецов, за сутки уходящие в мир иной в пределах Москвы, были одни на всех. К тому же парни из ритуального агентства считали морг четвертой клиники родным домом. Одним словом, причиной сухих рукопожатий и натянутых приветствий была конкуренция. Хотя, если попадался особо габаритный клиент, они могли даже помочь друг другу. Но искренности в этом не было, скорее расчет на ответную помощь, не дай бог чего.

– Вставай, братуха, – загудел один из водителей. – Уж седьмой час утра.

– И сколько седьмого? – спросил я, заторможенно протирая глаза.

– Шесть пятнадцать, если быть точным.

– Вот изверги. Чего привезли-то?

Как выяснилось, утренний урожай был добрым. В общей сложности семь новых постояльцев дожидались своей очереди, чтобы занять место в нашем холодильнике. Перевозка стала разгружаться, и скоро все каталки и подъемники с поддонами были заняты. Сдав документы на покойников, они оправились, вымыли руки и, слегка наследив, скрылись за дверями служебного входа.

Мои диковинные сны и случай с Пименовым пробудили во мне ожидание чего-то большего, чем просто финал Большой недели. Оно засело где-то глубоко внутри меня, между душой и потрохами, постоянно напоминая о себе, не желая оставлять в покое санитара Антонова. Пока я убирался в отделении, ожидая начала субботнего рабочего дня, интуиция, улучив удобный момент, то и дело задавала настойчивые вопросы. «Это похоже на случайность? Почему раньше не было таких случайностей? Какая случайность будет следующей?» Стараясь не обращать на нее внимания, я ждал той минуты, когда первые из субботнеобязанных коллег появятся в отделении. Только тогда начнутся шестые сутки, подхватив меня в круговороте ритуально-медицинского комбината.

Первым в отделении появилась санитарка Катя, сказав:

– Привет, герой соцтруда! Держись, недолго осталось. В воскресенье отоспишься.

– Да уж, надеюсь, – согласился я, сперва поздоровавшись.

После пришла лаборантка Юля, а вслед за ней и дежурный врач Светка Петрова.

– Ну, Тёмыч, что у нас сегодня? – озабоченно спросила она, видно, гадая, удастся ли ей сбежать сегодня домой пораньше, ухватив большую часть беззаботной субботы.

– Четверо, Света, – ответил я. – Один из клиники, трое городских.

– Хоть не семь, как на прошлом моем дежурстве было, – подбодрила она. – Сделаем быстро? – задала Петрова свой коронный риторический вопрос.

– Сегодня выдач немного. Если с Плохишом в секцию попадем – быстро сделаем, – заверил я ее.

– Вот и здорово. Тащи мне истории болезни пока, – деловито распорядилась Петрова, отправляясь в свой кабинет.

Не успел я отнести патанатому документы, как пришел Бумажкин.

– Привезли? – первым делом поинтересовался Вовка.

– Да, четверо только на вскрытие, – ответил я, сразу не поняв, о чем он.

– Хрен с ними, со вскрытиями! Ящик привезли? – доходчиво пояснил Вовка.

– А, да, конечно. В кладовке.

– Понял, – оживился он. Спустя минуту он уже стоял рядом с бесценным грузом, открыв его и внимательно осматривая.

– Ладно, скоро и самого виновника привезут. Отдам, вещи приму – и домой. Управитесь вдвоем-то?

– Да куда ж мы денемся, – кивнул я.

Как только начал готовить зону выдачи к работе, появился Борька. И появился очень вовремя. Ведь не успел он переодеться, как городские бригады перевозки стали прибывать к нам одна за другой. Плохиш метался между ними, принимая груз и документы, совсем не участвуя в выдачах.

И началось. Городской телефон отделения разрывался, сменяя в трубке голоса родственников, которые задавали одни и те же вопросы о предстоящих похоронах. Мы все трое заученно отвечали на них, прижав телефон к уху плечом и не прекращая хоронить тех, кто был в очереди. А Петрова уже настойчиво требовала приступать к вскрытиям. Света очень хотела, чтобы ее рабочая суббота скорее стала полноценным выходным. И ее можно было понять.

– Там у Гаюнова в мочевом пузыре камень большой. Три с половиной на полтора сантиметра, так в карте написано, – заглянув в секционную, предупредила меня Света, когда я впрягся в заботы «мясного цеха». – Так что аккуратнее с мочевым…

Кивнув, принялся за работу. Налегая на нож выверенными движениями, я резал и шил людскую плоть, выкладывая перед врачом предмет исследования. И сам не заметил, как добрался до Гаюнова, который был последним, кого я вскрою в рамках Большой недели.

– Так, а вот, значит, и он, – протянула Петрова, когда органокомплекс оказался в ногах у покойника. – Что ж, посмотрим, что там за камень.

И действительно, когда она закончила, на столе, на огрызке тряпки, лежал крупный камень, идеально правильной овальной формы, отливающий всеми оттенками синего и фиолетового.

– Ух ты! Никогда такого не видел, – оторвался я от работы, рассматривая дивную находку, сделанную патанатомом внутри Гаюнова.

– Да, редкость, – согласилась Петрова. – Будет у нас в музее храниться.

– Музей – как раз самое для него место. Пока в шкаф положу, – бережно взял я камень, пристроив его на полку рядом с биопсийными банками.

Быстро разобравшись в смерти Гаюнова, причиной которой был вовсе не камень, Светка облегченно вздохнула, сказав «все наконец-то», и отправилась писать заключения. Я же остался зашивать страдальца и его соседа по фамилии Быков, лежащего на другом столе. Как только взялся за иголку с ниткой, приготовясь портняжничать, услышал в дальнем конце отделения сначала громкие голоса. Один из них принадлежал Плохотнюку, другой был незнакомым. И между ними явно зрел конфликт. Не прошло и пары секунд, как неразборчивая перебранка окрепла, перейдя в крик.

– Куда?! Стойте немедленно! – заорал Борька. – Куда, вы что?

– Нет, я должен! Должен видеть его, должен! – стонал кто-то в голос.

– Стойте, нельзя туда! – беспомощно продолжал Борька.

– Отпустите, не трогайте! – истерично взвизгнул незнакомец. – Где мой отец, я спрашиваю? Где, отвечайте!

– Быков, стоять, я милицию вызову! – пытался спасти ситуацию Плохиш.

«Так это Быков!» – разом понял я. Сын того самого Быкова, что лежит на одном из столов секционной, зияя пустым каркасом, а в ногах у него – потроха.

Я замер не больше чем на секунду. Но этого мне хватило, чтобы стремительно подумать множество мыслей, завязанных в тугой клубок. Я будто разом охватил их сознанием, не распутывая и не разделяя.

Но была среди них главная, оставшаяся в моей голове спустя долгие годы.

«Это похоже на версию вчерашней истории с Пименовым. Чисто теоретически такое совпадение возможно. А если честно – это продолжение диалога, который кто-то затеял со мной в понедельник вечером. Совпадения – это для любителей лотереи. Здесь ему не место».

Сбросив мгновенное замешательство, я решил, что надо закрыть секционную. Да не оценил скорости, с которой Быков-младший рвался вперед. Зачем-то стал снимать окровавленный пластиковый фартук, замешкался… И когда подходил к открытой двери, прямо на пороге «мясного цеха» столкнулся с ним…

Застыв, он смотрел сквозь меня в секцию. Глаза его, с расширенными зрачками, незаметно округлились, а остальная мимика сползла вниз, вытянув лицо в гримасе ужаса и горя, что были в равных правах.

И тогда я решительно пошел на него, выталкивая в коридор, ведь ничего другого не оставалось.

– А-а-а-а-а!!! – выкрикнул он, побелел и осыпался на руки подоспевшему сзади Плохотнюку. Подхватив его, вдвоем поволокли в зону для родственников, в кабинет к агентам, где был нашатырь, капли и прочие снадобья.

Затащив приходящего в себя Быкова в кабинет, я обеспечил ему успокоительных медикаментов в такой дозировке, что хватило бы на толпу убитых горем родственников.

– Давай побольше, побольше, – испуганно приговаривал Плохиш, глядя на срывающиеся в стакан капли. – Чтоб наверняка…

Быков с трудом справился с пахучим зельем, которое я влил ему в рот, жадно запив его несколькими глотками воды… Подействовало почти сразу. И наверняка, как и хотел того Плохотнюк. Спустя минуту пациент сидел, понуро уставившись в точку и неслышно шевеля губами.

– Так, Боря, узнай у агентов телефоны других Быковых. Пускай едут заказ оформлять и этого забирать. Как же ты его упустил-то, Боренька?! – укоризненно съязвил я.

– Да он в отделение трезвонил, я открыл, а он – как ломанется! Схватил его, он визжать давай… – ошарашенно оправдывался Боря, впервые столкнувшийся с такой формой похоронного аффекта.

– Ковбой из тебя никудышный, Плохиш, – сказал я, представив его на родео, чему способствовала подходящая фамилия несчастного Быкова.

– Обошлось, слава богу, – виновато промямлил Плохотнюк, опустив глаза на буйного родственника, размазанного ровным слоем по кушетке.

– Кажись, мы ему до хрена дали, как ты просил… Звони родне и за ним присматривай. Если что, сразу ко мне.

– А Вовка где? – спросил Борька.

– Вовка с родственниками, его не трогай. Потом расскажем.

– Ладно, давай, – вздохнул Плохотнюк.

Возвращаясь в секционную, с облегчением перевел дух. Коллеги рассказывали о таких случаях, когда обезумевшие родственники вынимали покойников из гробов, рвались в секционные и к печам крематория. Но лично я за все время работы видел такое лишь пару раз. Вчера и сегодня. И был в этом какой-то определенный смысл. «Давай так подумаем», – вел я с собой мысленную беседу, вдевая грубую бечевку в ушко кривой острой иглы. «Представим, что происшествие с Быковым было кем-то намеренно создано. И это аксиома. Тогда вот наш главный вопрос. Что этим хотел сказать тот самый кто-то? Если помнить про Пименова, конечно… Может, это пример? Для сравнения. Вот у Быкова, мол, нервы. Пустите-пустите поорал, добежал, увидел – и с копыт. Капелек выпил, потух. А с Пименовым все совсем не так было. Главное – он с отцом поговорить хотел, и немедленно. И даже что-то выкрикивать пытался. Вот тебе наглядная наука, санитар Антонов». Подготовив две иглы, я взял шмоток вафельного полотенца, которым я зажму тонкую, скользкую и очень острую иглу. «А если этот пример толковать ровно наоборот, что получится?» – спрашивал я себя, проворно втыкая штопающее жало в края секционного разреза Гаюнова. «Получится что-то вроде «вот что было бы, если б ты Пименову отца показал. Не стал бы он с ним разговаривать. Заорал бы «а-а-а-!!!» и в обморок бы грохнулся. В обморок – это в лучшем случае. А мог бы и в агрессивный аффект впасть. Быкова-то Плохиш не удержал, а он ведь парень крепкий. Осталось понять, какой пример нам ближе… А как понять, какой верный?» Это был вопрос другого порядка, на который могут уйти годы. Признавшись себе в этом, я продолжил порхать иглой над залитыми кровью пустыми телами, словно усердный портной, починяющий рваный наряд.

Работа монотонная, однообразная, почти механическая. Так что можно чуток отвлечься. Пока санитар Антонов будет зашивать останки Гаюнова и Быкова да мыть секционную, я расскажу тебе, мой дорогой читатель, о тех днях, которые лихо прошлись по мне меньше года назад, подарив мне внушительную коллекцию картинок про человеческие похороны, страшных и смешных одновременно. Среди них были такие, которым вся эта чехарда с Быковым и в подметки не годится.

Итак, судьба сложилась так, что я почти четыре месяца отработал санитаром в бригаде коммерческой трупоперевозки, в небольшом ритуальном агентстве, пасущемся на севере столицы. Временная работа ночным санитаром в клинике затянулась, как все временное. И я решил покинуть дружный коллектив Царства мертвых, благо подвернулся интересный вариант. Шесть рабочих дней, по 12, а то и 14 часов. Потом трое суток выходных. Суть работы – транспортировка покойников, имеющих справки о смерти и не подлежащих вскрытию, из дома в морг. Плюс доставка гробов и венков из цеха в тот адрес, из которого покойник уходит в мир иной. К тому же изредка случались и бальзамировки, приносящие ощутимый побочный доход. Заказы приходят на пейджер с 9 утра до 9 вечера. Дежуришь вдвоем с напарником, который выступает в роли водителя-грузчика. Все остальное – документы, оплата, квитанции и сам процесс перевозки – на санитаре. Стало быть, на мне.

Уяснив эти основные моменты, я вышел на работу, с ходу окунувшись в другую похоронную реальность. Она начиналась с моего напарника, как театр с вешалки. Ему было 46, а мне 19. Угрюмый, рассудительный, бородатый в таком стиле, что сильно похож на первопечатника, а волосы, аккуратно обрезанные под горшок, только усугубляли это сходство. Звали его Колей. В мешковатом форменном зеленом комбинезоне он казался щуплым.

«Как же я с ним грузы-то таскать буду?» – думал я, пожимая ему руку.

Посмотрев на нас со стороны отстраненным взглядом, понял, что и вместе мы не кажемся силой.

– Давно работаешь? – деловито поинтересовался Коля, когда мы шли к машине.

– Минут пять уже, – честно сказал я. И добавил: – Правда, в морге пару лет отработал.

– Это лучше, – скупо кивнул напарник. И снова спросил: – В пролете работаешь?

– В хрущевке-то? – со знанием дела уточнил я. – Работаю.

И не соврал. Опыт перемещения носилок с покойником в тесных лестничных пространствах у меня был.

– Так, – удовлетворенно протянул Николай, украдкой недоверчиво оглядывая меня. – А в лифте?

– С носилками?

– С носилками, конечно…

– Возил пару раз, чего там сложного-то…

– Ну, ладно, раз так. А вот и наш «батон», – кивнул он на медицинский фургон марки «УАЗ», выкрашенный в смачный яркий зеленый цвет, с фонарем на лбу, на стекле которого был от руки намалеван слегка неровный красный крест.

– Санитарка, но переделанная, – сказал Коля с такой обстоятельной гордостью, словно хвастал передо мной новеньким «Мазератти». – Между кузовом и кабиной все наглухо перекрыто, и теплоизоляция стоит. Летом, если жара, кусок сухого льда кладешь – и ведь держит температуру-то, держит… – воспевал он старый «уазик», который на долгие месяцы станет мне вторым домом. И хотя на дворе был октябрь, отдельно Николай упомянул, что в кабине имеются два вентилятора.

И потекли трудовые будни, полные адресов, где нас давно уже ждали. Ждали не только мертвые, но и живые. Давя на кнопку звонка очередной квартиры, сжимая в руках санитарные носилки военного образца, веревки и внушительный отрез брезента, я не знал, что ждет меня внутри. Запущенные, грязные квартиры с лежачими стариками, смердящие и полные тараканов, на пороге которых возникали тени, оставшиеся от когда-то молодых и сильных людей. Они сменялись вылизанными упакованными жилищами среднего класса, хозяева которых бывали вежливы, а бывали и надменны. И в тех, и в других адресах мне встречались люди, раздавленные горем, и люди, не чувствующие утраты. Или видящие в ней избавление.

Пожилые родители, пережившие взрослых детей, были самыми тяжелыми клиентами. Их непросто было даже видеть, а ведь приходилось говорить, оформлять заказ, брать деньги и выписывать квитанции. Над всем этим стоял удушливый запах сердечных капель, день за днем въедавшийся в мое существование.

Спустя пару месяцев я уже по-другому видел бетонные массивы, стоящие в зоне нашей ответственности. Короткой фразой «здравствуйте, перевозка» я отпирал их фасады, словно универсальным ключом. И видел за ними разное. Сумасшедшего родственника, читающего Есенина у кровати мертвой матери, пьяного пацана, лет от силы двенадцати, интеллигентную пару, устроившую при нас грызню из-за денег на похороны.

Девятидневные недели (шесть работаем, три отдыхаем) размеренно шли мимо. Тесные «хрущевки» без лифта были отдельным испытанием, если мертвец имел внушительные габариты. Бывало, от нагрузок темнело в глазах. В такие минуты Хрущев казался мне совершенно бездарной исторической фигурой.

А как-то раз, помню, попали мы с Колей в интересную историю. Вынося из очередной квартиры крепкого мужчину, укутанного в брезент и прижатого к носилкам веревками на уровне груди и колен, вызвали лифт, вертикально поставили в него носилки (грузового лифта в доме не было) и поехали на первый этаж. По дороге лифт остановился. В открывшие двери уверенно вошла модная девушка лет семнадцати, со сложным залакированным начесом на голове и в наушниках. Конечно, мы встретили ее стандартной фразой, «дождитесь следующего», но поглощенная ритмами диско, она нас просто не услышала. Втиснувшись в крошечный пятачок свободного пространства, девчонка отправилась с нами на первый этаж, упершись взглядом в пол. И черт ее дернул поднять глаза… Вздрогнув, она побледнела, закрыла глаза и еле слышно спросила:

– Это что, труп?

– Нет, пианино, – постарался успокоить ее Коля.

То ли от наглядной близости смерти, то ли от неожиданности девчонка резво развернулась к кнопкам и с криком «выпустите, а-а-а-а!» начала хаотично колотить по ним, требуя остановки. И у нее получилось – мы действительно остановились, намертво застряв на третьем этаже.

Тут-то с бедолагой и случилась истерика. Она стала визгливо нести околесицу, зовя маму и грязно матерясь, да так громко, что мы с диспетчером не слышали друг друга. Кое-как заткнув миловидное создание, удалость вызвать ремонтников. Следующие двадцать минут показались нам адом.

– Ой, я не могу, он сзади, сзади, ой, нет, уберите его!!! – блажила юная леди, стуча миниатюрными ручками в стену лифта.

– Да успокойся ты, дура, – строго басил Николай.

И только мертвый пассажир не придавал этому инциденту никакого значения, медленно сползая с носилок.

Одним словом, эти несколько месяцев, проведенные с Колей в санитарном «уазике», обработали меня, словно грубый напильник, притупив чувство страха перед человеческим горем. И когда через четыре месяца в морге появилась вакансия дневного санитара, я вернулся туда уже немного не тем Тёмычем, которого знало патанатомическое отделение 4-й клиники.

Ну что ж… Вернемся в июнь 1995-го, ведь я уже почти закончил мыть секционную. Включив вонючую синеву кварца, закрыл «мясной цех» на ключ и решил направиться к своим напарникам. Но Боря опередил меня, спеша навстречу по коридору.

– Слушай, Тёмыч, тут такое дело. Родственники Гаюнова, который сейчас на вскрытии у Петровой был, требуют какой-то камень.

– Камень? Серьезно, что ли? – искренне удивился я.

– Да я сам ничего не пойму. Там парнишка малахольный да старуха рыдающая. Говорят, у него внутри камень какой-то был. И хотят его забрать. И на хрена он им?

– Камень есть, он в секции в шкафу с банками лежит. Светка хотела его в музей определить…

– Не, боюсь, не выйдет. Гаюновым он самим нужен.

– Понять можно – вещь красивая. В мочевом пузыре у него была, семейной реликвией станет, – без тени иронии сказал я. – Ну, если нужен им камень – так выдай. Держи, – протянул я ему ключи от секционной.

Спустя полчаса после того, как самоцвет Гаюнова был передан законным наследникам, настало время большой важной выдачи. Вовка занимался ей сам, с большой осторожностью и без ненужных помощников.

Решив выкурить редкую сигарету, я вышел на крыльцо служебного входа. Двор перед траурным залом был заставлен дорогими машинами, а место примитивного сельского «пазика» занял настоящий американский катафалк, который можно было частенько увидеть в «ихнем» кино. Народу было полно. Хорошо одетая публика, скорбящая по Варапаеву, утопила двор в цветах и венках. Моя хирургическая пижама выглядела на этом фоне неуместно, нарушая атмосферу дороговизны происходящего.

– Так, сейчас главный врач придет. И шеф вдобавок спустится, – обеспокоенно сказал Вовка. – Сидите-ка вы с Плохишом в «двенашке», от греха подальше.

– Ладно, не будем упрощать происходящее своим присутствием, – насмешливо согласился я, покидая зону выдачи.

Встретившись с Борей в комнате отдыха, я выяснил, что Быков больше не буянил, а его родственники уже на пути к нам.

– Но это так, пустяки, – добавил он. – Перевозка-то сегодня как с цепи сорвалась. Ты знаешь, сколько выдач на понедельник? – торжественно замер Плохиш, дожидаясь, когда я с тревогой спрошу «сколько?».

– Не тяни, Борян! Мне не страшно, извини…

– Тридцать две!

– Ого! Это вы вдвоем не вытяните, – предупредил я.

– Вовка сказал, что Павлика вызвонит.

– Павлика? А он вообще-то живой?

– Вовка говорит – живой. Он с ним недавно говорил. Сашка даже обелиск свой грозился забрать.

– Год уже грозится… Надо бы покататься, что ли? А то и впрямь заберет.

Павликом мы называли между собой Сашу Павлова, бывшего дневного санитара, потерпевшего окончательное поражение в многолетней битве с «зеленым змием». Когда я только появился в стенах 4-й клиники, он был напарником Бумажкина. Маленький, белобрысый, похожий на веселого тролля, Саша был санитаром старой формации. Циничным, вороватым, хамоватым, с вечным запахом, который был неотделим от его существования. Экономный по мелочам, он бережно стирал полиэтиленовые пакеты из-под бутербродов, что собирала ему на работу ворчливая жена. При этом большую часть заработка он самым маргинальным образом пропивал со случайными собутыльниками. Носил часы «Комета», изношенные ветхие рубашки и засаленные синие брюки со стрелками, похожие на школьную форму неопрятного двоечника.

Наше знакомство с Павликом состоялось в первое же ночное субботнее дежурство, которое выпало на мою долю согласно графику. Отделение дружно праздновало чей-то юбилей, и когда я появился, гулянка была в самом разгаре. Песни, хохот, тосты на скорую руку и общее решительное веселье были подернуты густой завесой табачного дыма. Меня, нового ночного санитара, тут же потащили к щедрому столу, накрытому в «двенашке». Выпив за знакомство, костяк компании потянулся покурить на свежем воздухе, а я остался наедине с Павловым.

– Тут у нас все просто, – разъяснял он заплетающимся языком. – Ты если мужик нормальный, с понятиями – и к тебе, как к человеку, тоже будут, – с трудом сформулировал Саша. – Шеф – золото! За нас всех горой стоит. А потому тут все должно быть – чтоб в лучшем виде. Чтоб никакая сволочь ни-ни! – продолжал он, доверительно заглядывая мне в глаза. – П-понял?

– Да, конечно, – вежливо отвечал я.

– Я смотрю, ты толковый малый, Андрей! Сработаемся, – по-отечески хлопнул он меня по плечу.

– Я Артем.

– Артем?! – радостно воскликнул он. – Тогда тем более! Давай-ка мы с тобой за это дело по рюмахе оформим, – протянул мне посуду Павлов. – Твое здоровье! Милости просим в нашу похоронку!

Взяв водку, я приметил, чем запить и заесть, и опрокинул «полтинник». В ту же секунду что-то жгучее ударило в нос, обжигая язык и щеки. Рот намертво связало, словно от тонны неспелой хурмы, отчего он стремительно заполнился слюной. Рывком выплюнув отраву на пол, я выкатил слезящиеся глаза на Павлова. А тот, глядя на меня с негодованием, заорал в глубину коридора, обращаясь к Бумажкину:

– Вова!! Вова! Молодой продукт плюнул!

Оказалось, что продукт представлял из себя не что иное, как чистый спирт, который Павлов очень ценил за его целебные свойства. И продукт этот был кощунственно выплюнут на пол, отвергнутый прямо на глазах своего почитателя.

– Прекрати нормальным людям спирт свой пихать! – весело отозвался Бумажкин откуда-то из коридора. А позже доверительно сказал мне: – Ты на Сашу внимания не обращай… Но – уважительно!

Надо сказать, что про Павлика в коллективе ходили разные истории. Выхваченные из богатой палитры его приключений, все они были с оттенком маргинальной клоунады. Будучи пьяным, он всегда охотно подтверждал их. С похмелья обиженно говорил «брехня все это!». Но лишь стоило ему принять положенное, как он тут же признавался во всех похождениях, нередко добавляя щекотливых подробностей в и без того неприглядные сюжеты.

По мере того как Сашин алкоголизм уверенно одерживал верх, Павлов стал все чаще озорничать, подолгу задерживаясь на работе с бутылкой. В такие моменты в отделении появлялись посторонние лица бомжеватого вида, которых гостеприимный Павлик называл «старыми друзьями», даже если видел впервые. Уходя, «друзья» оставляли после себя объедки, окурки, пустую тару и мычащего горизонтального Павлова. Асоциальная Сашина болезнь неотвратимо прогрессировала, а потому из отделения стали пропадать комплекты казенного постельного белья, одеколоны, расчески и прочая мелочовка. К тому же Павлик все чаще был не в состоянии общаться с родственниками, особенно по утрам, когда выглядел и благоухал куда хуже любого покойника. И в конце концов стал совершать опасные ошибки, недопустимые в работе отлаженного похоронного механизма. Иметь такого напарника было рискованно, и Бумажкин понимал это. И все же старался оттянуть момент Сашиного увольнения. Из жалости.

Но он все-таки настал, внезапно и однозначно. Очередная безумная история поставила жирный крест на службе Павлика в 4-й клинике. Я расскажу ее лишь вкратце, придерживаясь основной сюжетной канвы и опустив разнузданные подробности.

А дело было так… Санитар Павлов, на почве употребления напитков, завел знакомство с родственниками покойного, людьми необразованными и недалекими. И пригласил семью усопшего (супругов средних лет и их двадцатилетнюю умственно отсталую дочь) в отделение после окончания своего рабочего дня. На поминки. Во время распития нетрезвая мать умственно отсталой девушки решила посоветоваться с санитаром Павловым (которого искренне считала врачом) по поводу здоровья дочери, страдающей эрозией шейки матки. Саша, как и подобает настоящему врачу, живо откликнулся на просьбу о помощи, пообещав «посмотреть».

Когда поминки были в самом разгаре, пестря разухабистыми тостами «за дам», анекдотами и творчеством группы «Комбинация», Павлов вспомнил об обещании. Заведя девушку в раздевалку ночных санитаров, он наскоро провел гинекологический осмотр методом ручной пальпации, вполне справившись без кресла, инструментов и высшего медицинского образования. Особое внимание Саша уделил стерильности, проведя осмотр в грязных резиновых перчатках, которые он сохранил после напряженного секционного дня.

Все это превратилось бы в очередную дурацкую байку, если бы во время «врачебной консультации» в раздевалку случайно не зашла дежурная сестра отделения Зинаида Викторовна, задержавшаяся на работе. Но она зашла, решительно прервав диагностику. А заодно и трудовой договор санитара Павлова.

Втихаря полюбовавшись сюжетом этой истории, заведующий Ситкин уволил Павлика «по собственному желанию», с неформальной формулировкой «ты, Саша, что-то совсем охренел, даже страшно за тебя».

Пару недель спустя мать бедной девушки приезжала в отделение, пытаясь разыскать доктора Павлова, который обещал помочь с лечением. Бумажкин сказал ей, что доктор больше не практикует, и посоветовал обратиться в женскую консультацию по месту жительства. Правду он ей не открыл. «Язык не повернулся», – признался потом Вовка.

Покинув отделение, Павлик все же оставил после себя добрую память. Тот самый «обелиск», который он грозился забрать, уже много месяцев стоял во дворе патанатомии. Что за обелиск?

Как-то раз, завязав на некоторое время с выпивкой, он купил красную иномарку – украинскую «Таврию», гордо пришедшую на смену народному «Запорожцу». И даже ездил на ней на работу. Ровно до той поры, пока снова не запил. Будучи постоянно подшофе, никак не мог отогнать иномарку домой. Уткнувшаяся мордой в дальний угол внутреннего двора отделения, она, никому не нужная, сиротливо дожидалась своего нерадивого хозяина. Приходя с утра на работу, Павлов каждый раз хмуро сообщал:

– Сегодня не пью – тачку забрать надо.

Но вскоре после обеда глаза его уже влажно блестели, и «Таврия» оставалось на своем месте, словно памятник Сашкиному пьянству и безалаберности. Отчего вскоре была прозвана «обелиском».

Неудивительно, что именно красная «Таврия» стала первой машиной, на которой я тронулся с места под чутким руководством нетрезвого Вовки, сидящего рядом. Постигая азы вождения, иногда возил Бумажкина по нехитрому вечернему маршруту «клиника – магазин – клиника». Без прав, без доверенности, да и вообще – без каких-либо документов. Несколько раз повторял эти рискованные вылазки вместе с Плохотнюком, бесцельно колеся после работы по окрестным дворам, со смехом вспоминая историю про загубленную гинекологическую практику Павлова.

Сидя в «двенашке» и воскрешая небылицы про Сашку, мы с Борей и не заметили, как Варапаев покинул отделение, прекратив лебезящую административную возню вокруг своих пышных похорон. Бумажкин, мечтавший уйти домой сразу же после ответственной выдачи, продолжал принимать вещи и оформлять заказы на понедельник.

– Тридцать два одевания, Боря. Это ведь надолго, – хмуро сказал я, представляя себе этот фэшн-марафон.

– Как назло! – сердито отозвался Плохиш, хлопнув ладонью по столу. – К матери сестра приезжает, тетка моя родная. Проездом, всего один вечер-то у нас и будет. Черт меня дернул мамке пообещать, что в четыре приду! И ведь ждать будут, за стол не сядут…

– Давай, Боря, начнем. А в три домой поедешь. Мне-то здесь еще почти двое суток кантоваться. Что останется – в воскресенье одену не спеша.

– Спасибо, Тёмыч! – расплылся в улыбке растроганный Плохотнюк.

– Да на кой хрен мне твое спасибо? Следующий подвиг – твой, – строго постановил я.

– Само собой, о чем речь? – согласно закивал Борька.

– Вдруг у меня тоже родня проездом нагрянет. Вот тогда я все на тебя брошу…

– Без проблем, дружище, в любой момент, – искренне заверил меня Плохотнюк.

Сноровисто взявшись за работу, в ту субботу мы были далеки от собственных высоких стандартов слаженности. И, как ни странно, виноват в этом был Плохиш. Стараясь одеть как можно больше постояльцев, чтобы сократить объем моей воскресной работы, он излишне налегал на темп. А потому ошибался, матерясь себе под нос и тормозя процесс.

– Да не спеши ты, – осаживал я его, словно ретивого скакуна.

– Ага, да, – послушно кивал Боря, спустя минуту опять прибавляя обороты.

В начале четвертого, когда 16 из 32 покойников были одеты, я беззлобно сказал Борьке:

– Вали давай к тетке…

– Уже бегу, – с готовностью отозвался он и бросился переодеваться. Поняв, что продолжать одному нет сил, я направился вслед за ним в «двенашку».

– Дурной денек какой-то, – вздохнул Бумажкин, усаживаясь на диван и открывая свежую газету. – И еще родня должна вещи привезти, – устало добавил он.

– Как Варапаева отдал? – поинтересовался я.

– Отдал нормально. И знаешь чего, Тёмыч?

– Чего?

– Представляешь, привезли этого Варапаева из областного морга… и что ты думаешь? У него кроме крутого гроба, в котором связь и кислород на случай летаргии, еще и шов секционный был. И на хрена, спрашивается, Варапаеву в ящике рация, если у него внутри все органы вперемежку? И смех, и грех, ей-богу…

– Купили самый дорогой, который смогли найти. Чтоб не хуже, чем у других…

– Не, с подсветкой смотрелось эффектно, ничего не скажешь… Венками и цветами весь постамент завалили. Красиво, как в Колонном зале, когда члена политбюро хоронят. Караула только не хватало. Но сам факт, что он вскрытый был… – усмехнулся Вовка, возвращаясь к газетным столбцам.

– Творчеством Зощенко отдает, – сказал я, представив, как вскрытый Варапаев звонит родне из элитного ящика.

Забежав попрощаться, Плохиш хлопнул дверью служебного входа, вырвавшись из похоронной круговерти до следующей недели.

– Вов, может, я в понедельник с утра останусь, отдать вам помогу? – предложил я свою помощь.

– Даже думать забудь, – отрезал Бумажкин, не отрываясь от газеты. – Неделю пашешь, и по тебе это видно, – бросил он на меня короткий взгляд, будто хотел убедиться, что выгляжу не лучшим образом. – Справимся.

– Точно? – переспросил я, стараясь скрыть облегчение. Мысль о том, что моя Большая неделя затянется еще на несколько напряженных часов ритуального цейтнота, отчего-то пугала.

Телефон, заливающийся, будто заклинивший механический соловей, требовал к себе внимания. Недовольно ворча, Вовка отложил газету, потянувшись к трубке.

– Да, Виктор Михайлович. Кто? К нам, сейчас? Так мы уже ведь все законч… а, тогда ясно. И что от нас надо? Сделаем.

Жалобно поморщившись, Бумажкин небрежно бросил трубку телефона на диван. Такое с ним случалось в двух случаях. Или он был изрядно пьян, или весьма недоволен.

– Чего шефу надо? – спросил я после долгой паузы, во время которой старший санитар не проронил ни слова.

– Да отдел кадров развлекается. Подгорный, оказывается, пригласил к нам на экскурсию студентов Первого меда.

– К нам в морг? – не поверил я своим ушам.

– В клинику. А морг – ее часть. Так что скоро они припрутся.

– А чего в субботу? И к концу дня?

– Да откуда я знаю, Тёмыч?! – раздраженно ответил Бумажкин. – Инициатива кадровиков. Вроде как будущие кадры заманивают. Мы ж суперсовременный больничный комплекс, как же без экскурсий-то.

– Походят и уйдут?

– Сами они разве походят… Поводить надо. Холодильник, зона выдач, секция. Потом им шеф второй этаж покажет. И чего их к нам понесло? Эх, пропала моя суббота, – сокрушался заядлый дачник Бумажкин.

Спустя полчаса в лифтовой послышалось мелодичное треньканье, говорящее, что кто-то пожаловал к нам, поднявшись из подвала. А вслед за ним зашелестела модными нейлоновыми халатами кучка будущих врачей.

Бумажкин встретил их радушно, собрав в кулак последние моральные силы. Я был в зале холодильника, раскладывая подголовники, когда там появилась студенческая процессия, возглавляемая начальником отдела кадров Подгорным и Вовкой. Сдержанно поздоровавшись, я мельком оглядел наших внезапных субботних гостей. Мои ровесники, или чуть младше. Девчонок было больше, чем парней, что свойственно для российской медицины. Выглядели студенты степенно, даже солидно. Почти на всех было натянуто важное выражение лица. Со стороны могло показаться, что группа инвесторов принимает объект у подрядчика. Важно осматривая холодильник, они слушали рассказ старшего санитара про гордость отделения – английский агрегат. Вова говорил спокойно, ровно, понятно, как и положено человеку с двумя высшими образованиями и кандидатской степенью.

Еще до того, как они двинулись дальше, я с головой нырнул в воспоминания о моем медицинском студенчестве, длившимся три года. Не решившись на шесть лет медицинского вуза, я не смог отказать себе в дипломе фельдшера. И без труда поступил в медицинское училище, спрятанное во дворах напротив метро «ВДНХ». Мне только что исполнилось пятнадцать, а я уже твердо стоял на рельсах взрослой жизни, получая «среднее специальное медицинское».

Первое открытие, сделанное мною в стенах «альма матер», немного озадачило меня. Дело было в том, что я всегда считал медицину сначала призванием, а уж потом профессией. А медиков – благородным сословием, спасающим людей. День за днем, без лишней показухи и романтики. Но пообщавшись со своими однокурсниками, вдруг обнаружил, что большинство из них оказались здесь случайно. Конечно же у каждого была своя мотивация, но к медицине и прочим благородным стремлениям она не имела никакого отношения. Некоторые поступили сюда, не поступив в другие учебные заведения. Другие выбрали эту профессию совершенно сознательно, ведь от подъезда их дома до крыльца училища было метров пятьдесят, не больше. Среди малочисленной мужской популяции будущих фельдшеров были и такие, кто мечтал учиться в группе из 40 человек, в которой максимум 4 мальчика. Воображая, что попадут в сказочный малинник, они быстро разочаровались в своих фантазиях, поближе разглядев резковатых девочек с лицами некрасивых мальчиков, большинство из которых жили в бедных неблагополучных семьях. А от некоторых дам вполне можно было основательно получить по морде за неудачный флирт. Продолжая изучать студенческое братство, я выяснил, что в стенах училища очень много тех, кто выбрал эту непростую профессию за компанию, вместе с бывшими одноклассниками. Этот детский, невесомый подход к жизни восхищал меня своей нелепостью и безответственностью. Их клятва Гиппократа начиналась бы так: «Заодно с корешами моими, Серегой и Димоном, клянусь Аполлоном-врачом…» Остальные студенты, бывшие в подавляющем меньшинстве, осознанно хотели связать свою жизнь с медициной. Эти редкие экземпляры делились на две группы. Первая состояла из тех, кто собирался после окончания училища поступать в мединститут, сразу на третий курс. И наконец другие, почти незаметные на фоне прочих, искренне хотели стать фельдшерами, работать по специальности и нести нелегкую ношу ответственности за жизни абсолютно чужих людей. Таких романтиков было-то всего несколько человек на все учебное заведение. И я среди них. Преподаватели любили этих идейных учеников. Сокурсники с любопытством пытались понять, что их так привлекает в работе фельдшера. Услышав однажды от молодого реаниматолога, что спасение человека приводит к сильнейшей моральной эйфории, большинство моих сокурсников сделали прямой и правильный вывод из этих слов. Подойдя ко мне на перемене, мой приятель Кирюха потрепал меня по плечу, сказав с усмешкой:

– Так я и знал, что все это медицинское благородство – чушь, да и только. Доктор ясно сказал – ради кайфа.

– Но кайф-то благородный, – попытался спорить я.

– Какой, благородный? – недоверчиво протянул он. – Кайф может быть только ради самого кайфа, запомни это, Тёмыч. Все остальное – просто прикрытие.

– Ну, далеко не всегда. А опий? Это кайф ради обезболивания. Скольких людей он от шока спас!

– А если боль вдруг без наркоты пройдет, то кайф ее сам организует, чтоб был повод.

– Какая-то странная тема для спора, ей-богу. Я здесь потому, что хочу быть медиком. Не вижу в этом ничего героического. А кайф – понятие абстрактное, – возражал я ушастому коренастому Кирюхе.

– Ага, абстрактное, – кивал тот, вроде бы соглашаясь со мной. – Пока конкретную форму не приобретет, – добавил он, бережно вынимая из внутреннего кармана куртки сморщенный косяк. – Такую, например.

– Тебе виднее, Кирюха, – согласился я, махнув рукой на бессмысленную полемику. Мой приятель был большим экспертом по кайфу, и его авторитет в этом вопросе не давал мне шансов отстоять свою позицию.

Впрочем, таких экспертов в училище было немало. Это я понял сразу, на первой же перемене. Лишь только густая толпа студентов высыпала на крыльцо, как вокруг нее тут же появлялся аромат жженой веревки. Будущие врачеватели и спасители буднично передавали друг другу косяки, не делая из этого особого культа. По окончании пятнадцатиминутного перерыва изрядная часть учеников отправлялась на лекции совершенно счастливыми. Правда, как-то раз одна из первокурсниц, желая быстро стать взрослой, отважно приложилась к вонючему символу хипповской свободы, что гулял по рукам старших товарищей. Добравшись до аудитории без приключений, какое-то время она внимательно слушала лекцию. Но вдруг поднялась, не обращая внимания на сокурсников и препода, и стала так быстро раздеваться, будто очень куда-то опаздывала. Свидетели этого представления пытались остановить ее, но получили яростный отпор. Выскочив из класса, несчастная жертва ранней свободы, почти голая, молча кинулась по коридорам, шлепая босыми ногами. Забег был недолгим. Попав в стальную хватку дюжего преподавателя по акушерству и гинекологии, который привык иметь дело с голыми бабами, безумная одалиска была спасена от самых разных последствий. После этого случая завуч по хирургии Вера Степановна специально собрала учеников второго и третьего курса. Пообещав всем скорую тюрьму и как следует прооравшись, она немного помолчала, окинув взглядом напряженный притихший актовый зал, и с чувством произнесла:

– Товарищи студенты! Я вас очень про… нет, я вас просто заклинаю, будьте вы людьми! Не давайте первокурсникам то говно, которое вы там курите. Оно для них слишком крепкое, как вы не понимаете?

Пожалев любимого завуча, студенты пообещали не делиться с первокурсниками. А потому тем пришлось носить на занятия свою собственную отраву.

А вот алкоголь в ту пору среди прогрессивной молодежи был не в чести. Банальный портвейн был уделом неудачников. И мог лишь завистливо поглядывать на популярность разнообразных кайфов, которых с каждым днем становилось все больше и больше. За наркоту, как и раньше, сажали в тюрьму, что было весомым аргументом в пользу традиционного «змия». Но почему-то у многих она была, а сидеть никто не сидел. Почему? Авторитетно объяснить не могу. Хотя знаю один универсальный ответ: 1991–1992 годы.

Три года обучения, сотканные из сонных утренних лекций, моей любимой хирургии и утомительной фармакологии, захватывающей практики в больницах и сессий, прошли быстрее, чем я думал. Учебный процесс, приправленный студенческими гулянками и поисками своего неповторимого я, впитался весь без остатка в небольшую книжицу диплома, которую вручила мне директриса училища, вытирая ежегодно выступающие слезы. Много лет спустя я уже почти забыл большинство терминов, названия многих лекарств и болезней. Но зато отлично помню многие яркие моменты, лежавшие между первокурсником Темой и фельдшером Антоновым. И кое-что до сих пор остается для меня загадкой. Например…

…Почему самым главным предметом в училище считалась физкультура? Терапию можно было пересдавать десятки раз, но если случались проблемы с физвоспитанием, студент рисковал отчислением. Пока я нашел лишь одно объяснение этому – физкультурник был любовником директрисы.

…Почему преподаватель по терапии, учившая нас делать уколы в задницу, говорила вместо «ягодицы» – ягодки? Она стеснялась? Или у резиновых тренировочных задниц был неподходящий размер?

…Сколько есть толкований у фразы, сказанной нашим гинекологом: «Яичники – это лицо женщины»?

…Как правильно дословно перевести с латыни Recepe per os?

…Почему мои сокурсники, которые всю практику падали в обморок от вида крови, получили такие же дипломы, как у меня? Если они фельдшеры, кто тогда я?

…Почему из всех выпускников моего курса по специальности пошли работать только трое? Неужели все остальные сто с лишним рыл (в том числе и я) были для этих троих группой поддержки? И помогла ли она им в учебе?

Те временем рабочий день стремительно съеживался под аккомпанемент шагов субботней смены, спешно покидающей Царство мертвых. Хлопая дверью служебного входа, они переворачивали страницу этого дачного июньского дня, украденного мертвецами. Но следующая летняя суббота будет полностью в их власти, ведь мертвецы украдут ее у другой смены. А пока…

Впереди их ждет скоротечное воскресенье, пророчащее начало новой рабочей недели. Все они проживут его по-разному. Но все, до единого, уткнутся в понедельник, мечтая хотя бы о среде. Потом будет оптимистичный четверг, с высоты которого видна пятница. В пятницу очередная рутинная трудовая пятидневка, обильно усыпанная свежими могилами, затеряется между страниц календаря, безликая и не достойная воспоминаний. Они забудут о ней уже в субботу, ведь живые не ценят время, не зная, сколько еще его осталось.

Но для тех, кто ляжет в квадратную утробу холодильника между понедельником и пятницей, земной календарь навсегда оборвется на дате похорон, разом отменив все дни недели, кроме прошедших. Следующий понедельник, с которого так удобно начинать новую жизнь, станет недосягаемым. Умерев вместе с ними, их время изменит вектор, больше не желая подчиняться людской хронометрии.

Но нам, живым, суждено решительно перелистывать неудачные дни, подгоняя время в ожидании лучшей жизни. И хотя календарь последней недели уже рассчитан для каждого из нас, мы расточительно ждем следующей пятницы, слепо уверенные в том, что она обязательно настанет.

Да и как иначе? Ведь на пятницу у всех у нас важные планы…

Проводив последних сотрудников отделения, я запер двери, дав старт субботней ночи в четыре часа дня. Начавшись так рано, она обещала длинное тягучее одиночество, ведь ни одна живая душа (кроме парней с перевозки) не появится здесь раньше понедельника. Вялый голод, еле ощутимый на фоне уже привычного вечернего беспокойства, предлагал порыться в холодильнике. Дойдя до «двенашки», принялся за продовольственную ревизию. Разогрев в микроволновке увесистый кусок моей любимой «краковской» колбасы, стремительно насытился, не осилив даже половину. Приняв тугой горячий душ, проторчав в душевой дольше обычного, насухо вытерся свежим полотенцем и надел припасенную чистую хирургическую пижаму, пахнущую прачечной. Допив остатки холодной минералки, уставился в телевизор. Быстро устав от его болтовни, выключил звук, сделав немыми дикторов и корреспондентов.

Я слушал тишину отделения. Она была наполнена множеством звуков, сливающихся и тонущих друг в друге. Но я, как и любой другой ночной санитар, различал их голоса по отдельности.

Вот так звучит потрескивание подвесных потолков, это несложно. Куда сложнее услышать низкое шуршание, исходящее от вибрации этих же потолков. Дребезжание неоновой лампы старается быть похожим на далекий гул холодильника, доносящийся через закрытые двери. Но тщетно. Этот голос я не спутаю ни с каким другим, как бы тихо он ни звучал.

Изящный шелест вентиляционной системы – один из самых коварных. Призрачно-тихий, он то усиливается, то затухает, меняя тональность и окраску тембра. Именно он способен испугать новичка, коротающего свои первые дежурства. Звук вентиляции весьма причудливо преломляется в изгибах гулких коридоров, рождая пугающие акустические иллюзии. В паре метрах от порога «двенашки» частенько можно услышать, как двое неизвестных идут прямо к тебе по дальнему коридору, мягко шаркая тапками и что-то обсуждая. Их шаги становятся все отчетливее, приближаясь к зоне выдачи. Но стоит только пойти им навстречу, как они тут же стихнут.

По-своему звучит электрический щиток, гнусаво ноя на высоких нотах. А если вдруг отчетливо слышно пульсирующее шуршание, неоднородное и непредсказуемое, как джазовая импровизация… Это колышется под сквозняком разлапистая Катина пальма, обитающая на втором этаже.

Живет в этой тишине и еще один звук, разузнать о котором решится не каждый. Если устроиться на ночь на кресле-кровати в дальней комнате, где стоит городской телефон, то есть приличные шансы услышать неразборчивую человеческую речь. И хотя слов не слышно, интонации и паузы не оставляют сомнений, что говорят люди. Этому явлению сотрудники патанатомии посвятили целую легенду, особенно популярную среди молоденьких впечатлительных медсестер клиники. Она гласит, что в магнитном поле земли собираются голоса мертвых, которые общаются после смерти. Находясь в нем в виде еле уловимых вибраций, они улавливаются полыми костями черепа, резонируя в слуховой нерв. А так как мертвых в морге до хрена, то голоса эти лучше всего слышны именно здесь.

Мы с Борей даже придумали название этому феномену – «мертвая болтовня». Еще немного – и выступили бы с научной гипотезой. Да вот беда – каждый сотрудник отделения прекрасно знал, что это за голоса. Действительно – людская речь. И впрямь – слышна она не всегда. Чертовски обидно, но эти потусторонние разговоры мог отчетливо слушать любой, включив «Радио России». Иногда агенты «Мосритуала», сидящие в отдельном кабинете, что был в зале ожидания для родственников, забывали выключить обычное проводное радио. И вот тогда оно, отделенное от кресла-кровати несколькими дверями, пугало новичков, боявшихся признаться, что слышат голоса ночью в морге.

Снова сделав телевизор немым, я замер, сканируя разноголосую тишину отделения. Так и не услышав ничего необычного, решил прекратить эти унизительные потуги. Наплевав на нервное ожидание, просто спокойно проживать минуту за минутой, двигаясь навстречу событиям своей жизни.

Мне настолько понравился этот план действий, что я даже заглянул в бар, выбирая, чего бы мне отхлебнуть от общих санитарских запасов. Хотелось немудреного – сладенького, крепенького, пошленького… Был выбран какой-то ягодный финский ликер тридцатиградусной крепости. Плеснув тягучую красную струю в широкий стеклянный бокал, снова плюхнулся перед телевизором. Сделав большой глоток, устроился поудобнее, взявшись за пульт. Помелькав каналами, хлебнул еще. Фальшивое алкогольное тепло набирало силу где-то за грудиной, чтобы оттуда потечь по телу. Стало клонить в сон. Отведав еще финских ягод, почувствовал себя значительно лучше. До воскресенья было рукой подать. Оно сулило скорую встречу с домашним уютом, от которого я уже порядком отвык за прошедшие дни. Оказавшись в своей квартире, буду по инерции говорить «патанатомия, слушаю», снимая телефонную трубку. И ждать бригаду перевозки, услышав дверной звонок.

Несколько часов спустя, когда за окнами стал сгущаться июньский вечер, служебный вход заверещал звонком. И был он каким-то странным, прерывистым и неуверенным. Перевозка так не звонила. «Кто бы это мог быть?» – недоуменно подумал я, направляясь на зов. Глянув в глазок, с удивлением увидел в нем молодую незнакомую брюнетку. Она была одета исключительно в черное, а потому я подумал, что пожаловал кто-то из родственников. Открыв дверь, сразу понял, что девушка весьма молода и изрядно пьяна. Но горя в ее лице я не увидел, тут же насторожившись. Да и ее черная одежда, которую я сперва принял за траурную, явно таковой не была. Обтягивающая блузка, короткая юбка, из которой торчали толстые ноги в сетчатых чулках, обутые в модные тяжелые ботинки армейского образца. На руках у нее были черные велосипедные перчатки с массивными металлическими заклепками и массивные шипованные браслеты. Обильные черные тени, щедро наложенные вокруг маленьких глаз и жирная черная помада были скорее похожи на сценический грим, нежели на повседневную косметику, пусть и экстравагантную.

– Здравствуйте, – холодно сказал я, стоя на пороге и разглядывая ее.

– Добрый вечер, – нетвердо произнесла она, чуть пошатнувшись и немного наклонившись влево, с жадным любопытством вглядываясь мимо меня в глубину отделения. – А вы… вы санитар? – спросила гостья, с надеждой глядя мне в глаза.

– Да, санитар. А вы, собственно, по какому вопросу?

– Вы здесь работаете? Ночью? – с отчетливым восторгом продолжала она, не услышав моего вопроса.

– А что надо-то? – настойчиво поинтересовался я.

– Вы знаете, – произнесла она, загадочно закатив глаза. – Я просто мечтаю тут работать, в морге.

– То есть? – переспросил я, поняв, в чем дело. Передо мною стояла нетрезвая поклонница тяжелого рока. А именно тех групп, которые эксплуатируют тему смерти. Для привлечения таких вот малолетних подростков, трясущих немытыми волосами и скупающим альбомы в стиле «дэт металл», с протухшими зомби на обложках. – Вакансий у нас нет. Всего доброго, – поспешил я свернуть разговор. И стал закрывать перед ней дверь.

– Пожалуйста, а можно мне… – успел услышать я, прежде чем щелкнул ключом в замке. Но звонок тут же раздался снова.

– Вот черт, – раздраженно пробормотал я. И, решив не обращать внимания на юную некроманку, двинулся в отделение. Но та явно не собиралась так просто отступиться от своей мечты, упорно давя на кнопку звонка. «Как же ее спровадить-то?» – думал я через пару минут трелей, открывая дверь.

– Чего непонятного?! – стараясь сдерживать злобу, процедил сквозь зубы, стараясь унять злость.

– Пожалуйста, можно мне п-посмотреть хоть! – взмолилась она, сделав полшага вперед.

– На что посмотреть? – преградил я ей путь в отделение.

– На морг, конечно… Это так круто! – воскликнула она, умоляюще глядя на меня.

– Круто? Мертвые люди – это круто? Ты в своем уме, девочка?! – повысил я голос, не выдержав.

– Да, круто! Ваще очень! – настаивала она. – Я только погляжу немного, прям пять минут, ну, пожалуйста, – канючила она, разом превратившись в капризного ребенка. – Чего тебе, сложно, что ли? Никто ж не увидит…

– Хочешь в морге побывать?

– Ага! Можно, да? – обрадовалась она, опять подавшись вперед.

– Ладно, давай так… Тебя как зовут? Ты где живешь? – спокойно спросил я, словно для исполнения ее мечты мне были необходимы анкетные данные металлистки.

– Элис, – представилась она, откинув длинную челку черных волос.

– Зовут тебя как? – повторил я, дав понять, что ее кликуха меня не интересует.

– Ну… – замялась она. – Ира.

– Так, Ира… И живешь ты где?

– Здесь, недалеко, на Академика Павлова.

– На Павлова? Понятно. С родителями?

– Ага. Еще с братом и бабкой, – добавила она, вытянув шею и всем нутром стремясь попасть за порог морга.

– Тогда, Ира, я тебя обрадую. Ты у нас в морге обязательно побываешь. И не один раз. Попозже только.

– Когда… попозже? – не поняла она, куда я клоню.

– Точные даты не скажу. Но точно побываешь. Сначала когда бабушка твоя умрет и здесь окажется. Потом – когда мама, и еще раз – когда папа. И еще разок обязательно, если из района не уедешь и здесь окочуришься. Поняла?

Поначалу, когда я принялся перечислять череду семейных похорон, которые предстоят ей, она лишь глуповато улыбалась. Потом улыбка разом съехала куда-то вниз, уступив место растерянному испугу.

– Ну как, круто будет? А? – прикрикнул я на нее, скроив злую рожу.

– Да пошел ты, дурак, – сказала она, попятившись назад. И вытянула в мою сторону однозначный американский жест, такой популярный в те годы.

– Я пойду, и ты иди отсюда. До встречи! – бросил я ей, закрывая дверь. Звонков больше не было.

– Да, молодежь, мать их, – по-стариковски посетовал я, возвращаясь в «двенашку». – Круто ей на смерть полюбоваться. На себя примерь сначала…

И плюхнулся в кресло. Примерить на себя… Сколько таких примерок видел я! Самых разных. Калейдоскоп людских реакций мелькал передо мной уже три года. Картинки эти были сотканы из самой сущности осиротевших людей и их отношений с покойным. И нередко рассказывали обычному санитару куда больше, чем ему нужно знать о посторонних людях, которых он больше никогда не увидит. Но я не тяготился этими знаниями. Теряя в памяти однообразные рутинные эпизоды человеческого горя, бережно хранил самые яркие из них, время от времени оживляя их перед мысленным взором.

Быстрее всего калейдоскоп вращался в те короткие, насыщенные месяцы, когда работал на перевозке. Я нередко вспоминал их, и эти прожитые моменты воскресали, точные, словно кадры кинохроники. Вот и тогда, сидя в кресле, залитый теплыми отблесками расцветающего за окном вечернего заката, я нырнул в то прошлое, которое останется со мной навсегда…

…Пасмурное осеннее утро очередного рабочего дня санитара трупоперевозки Антонова началось с мерзкого дребезжания пейджера. На экране высветился адрес, где-то в северном Медведково. Вскоре мы с моим напарником Колей уже звонили в очередную дряхлую потертую дерматиновую дверь. Как только она открылась, сразу понял, что без впечатлений отсюда не уйду. Вонь, грязь, липкие полы, вальяжные тараканы, горы какого-то хлама, покрытые плесенью стены… Я работал уже два месяца, а потому жуткими квартирами меня было не удивить. Жуткие хозяева этих квартир – другое дело. От них можно было ждать чего угодно, а потому короткий охотничий нож всегда был со мной, прячась в потайном кармане рабочего комбинезона.

На пороге стоял некто мужского пола, неопределенного возраста, с серым опухшим лицом и длинными сальными седыми волосами, свисающими с крупных залысин. Одет он был в женский банный халат, настолько старый и грязный, что казалось, он уже успел побывать половой тряпкой, по чьей-то прихоти снова став халатом. На груди хозяина квартиры висел большой алюминиевый крест, безнадежно запутавшийся в длинных редких волосах. Вместо цепочки – шнурок от ботинка.

– Здорово, братва! – весело гаркнул он, обдав нас удушливым недельным перегаром и радушным жестом приглашая внутрь зловонного жилища. Попав внутрь, Коля тут же оценил обстановку, сказав, что подождет меня у порога, а когда все будет готово, тогда и вынесем вместе носилки. Работа с телом, родственниками и документами не входила в его обязанности, а потому он имел полное моральное право сделать так, как сделал.

– Значит, такое дело, – пояснил заказчик, приглашая на кухню. – Мать моя дала Богу душу. Ваш агент приезжал, все оформил. Так что забирайте. Но сначала, – доверительно взял он меня под локоть, – надо помянуть. А то как-то не по-людски…

С ходу соврав, что я водитель, мне удалось избежать самой дешевой водки, которую протягивал сын покойной, налитую в грязную чайную кружку с отбитой ручкой.

Поминальное веселье, втиснутое в тесную загаженную кухню, было в самом разгаре. Ископаемый транзисторный приемник дребезжал на волне какого-то попсового радио, двое пьяных мужчин страстно спорили о чем-то в стиле глагольного примитивизма (то есть в их речи были только основные глаголы русского языка, промежутки между которыми были заполнены примитивным матом). Рядом с ними за столом сидела изрядно нетрезвая дама средних лет. Не обращая внимания на спорщиков, она фальшиво подпевала приемнику, при этом пытаясь накрасить губы, глядя в зеркальце пустой пудреницы и старательно прищуривая один глаз, чтобы не двоилось.

– Пойдемте, я посмотрю на тело. Там и документы оформим, – твердо сказал заказчику, жадно глотавшему водку, от которой я отказался. Оказавшись в дальней комнате, разделенной надвое допотопным шкафом, стал стремительно оформлять документы, даже не взглянув на тело. Документы были важнее, ведь заказчика в любой момент могло закружить в хмельном вихре поминок.

– Вот она, мать моя, – сказал он, ткнув пальцем на старый топчан, где лежало накрытое с головой тело. Из его нетвердых хмельных уст фраза эта звучал двусмысленно.

Кое-как справившись с формальностями, я остался в комнате один, отправив хозяина к безутешным гостям. Сняв с покойницы одеяло, взял ее за руки и потянул на себя, перетаскивая на носилки, стоящие рядом с кроватью.

То, что произошло дальше, по-настоящему напугало меня, впервые за пару лет ритуальной службы. Приоткрыв глаза, труп старушки отчетливо прокряхтел:

– Одеяла нету.

Вздрогнув судорожным рывком, пронзившим весь организм и воткнувшимся в позвонки, я испуганно выпалил «ты че?», все еще обращаясь к трупу, а не к живой старухе. И выскочил из комнаты, оставив бабку лежать поперек кровати.

Ворвавшись на кухню, я остановился как вкопанный, не понимая, с чего начать. Если у них был агент, значит, у бабули есть справка о смерти, выданная врачом. Если у нее есть справка, на кой ляд ей сдалось одеяло? И потом… Родня, хоть и была в состоянии социально-алкогольной нирваны, вряд ли пыталась похоронить живую маму хозяина.

– Бабушка ваша… – уверенно начал я. Потом немного помедлил и спросил (спросить в этой ситуации было куда правильнее, чем что-либо утверждать): – …живая, что ли?

– Охренел, сволочь?! – угрожающе поднялся из-за стола сын покойницы.

– Ты глянь иди! – ответил я, забыв про уважительное отношение к заказчику.

– У людей горе, а вы, между прочим, медик, – укоризненно произнесла заплетающимся языком дама с пудреницей.

– А в морду не изволите схлопотать?! – театрально произнес ее ухажер, картинно засучивая рукава и сшибая облезлые чашки, стоящие на столе.

– Так! Двое со мной, живо! – рявкнул я. – Если гражданка мертва, будете мне морду бить!

Все разом вскочили и, задевая углы тесной кухни, бросились в комнату.

«Если бабуля преставилась, пока я на кухню ходил – придется нож вынимать, а то ведь покалечат», – мельком подумал я. Да и Коля, ждущий в коридоре, как назло, вышел покурить на лестницу.

Спустя несколько секунд все мы, вместе с дамой, считавшей меня медиком, стояли перед кроватью гражданки РФ, имеющей справку о смерти. Признаков жизни она не подавала, а потому все боязливо сгрудились подальше от кровати, опасаясь, что труп снова заговорит.

– Ты, это… может, пощупать там чего, – не отрывая глаз от матушки, сказал мне заказчик. И я решительно шагнул к кровати, подгоняемый профессиональным долгом.

– Врач у вас был? – задал я риторический вопрос, положив пальцы на сонную артерию старухи.

– Ну, ясный красный, что был, раз у нас справка есть, – ответил кто-то у меня за спиной.

– А чего ж она у вас живая-то? – торжествующе сказал я, ясно чувствуя слабый пульс.

– Да не, что за ёперный театр?! – возмущенно спросил сын воскресшей гражданки. – Нинка-то ясно ж сказала, что мать, значит, того… отмучилась… И поехала в деревню, место на кладбище хлопотать…

– Нинка – это сеструха его, – пояснила мне нетрезвая дама, щедро накрашенная в акварельной манере. И доверительно добавила, выставив вверх большой палец: – Вот такая баба!

– Гена, ты это точно помнишь? – спросил один из собутыльников. В голосе его звучала тревога за дальнейшую судьбу поминок, которые вот-вот могли прекратиться.

– Да вы что??! – обиженно пробасил хозяин. – Как такое-то перепутать! Нинка ж ведь так мне и сказала! Вот слово в слово помню! Гена, слушай меня, алкаш дерьмовый, – сосредоточенно воспроизводил он слова сестры, – горе у нас. Я говорю, «чего мелешь»? А она в ответ… – задумчиво замолчал он. Пауза затягивалась, заставляя приглашенных на поминки участливо вытягивать шеи в ожидании развязки. – А она в ответ, – громче повторил Гена, стараясь придать своим словам твердости, – сказала, что померла… мать… – съежил он конец фразы.

И добавил, поставив окончательный диагноз всей этой истории:

– Вроде как…

– Надо Нинке звонить, – резюмировала дама, после чего сказала матом.

– Не надо Нинке! – грозно отреагировал заказчик. Было понятно, что звонить непьющей сестре и спрашивать «слышь, мать, так кто у нас помер-то?», Геннадий боялся даже во хмелю.

– Звонить надо, но аккуратно, – постановил кавалер пьяной дамы. – Сначала о том о сем… Да, Светуль?

– О чем, о том? – уперев руки в боки, ответила прекрасная половина поминальной компании. – Она ж в деревне! Звонить-то соседям надо!

Любуясь этой жутковатой и занятной картинкой, я, как и все собравшиеся, не мог найти того рационального зерна, из которого выросла вся эта история.

– Так! Все заткнитесь на хрен! – торопливо выдохнул Гена, пронзенный тенью мысли и боявшийся потерять ее. Оглядев присутствующих, к которым присоединился недоуменный Коля, он отвернулся и собрал брови, сверля мутным спиртным взглядом ромашку на занавеске.

– Чтоб меня! – прошептал он. – Гребаный мой нос!! – продолжил во весь голос. Повернувшись к нам, Гена схватился за голову, всем своим видом крича «эврика». – Батя! Батя! Его ж две недели назад из больницы-то привезли! Батя помер! – гордо сообщил он, обрадованный догадкой.

И, слегка пошатываясь, нырнул за шкаф, на другую половину комнаты. Там действительно стояла узкая кровать, точь-в-точь также закрытая одеялом. И тому, кого оно укрывало, было совершенно плевать на него. Он был мертв.

Ошибка вскрылась. Поминки были спасены. В квартире снова звучала легкомысленная волна транзистора, из-под которой слышалось сиплое «какой человек был Михал Ильич!». «Михал Палыч он был», – поправлял кто-то. «Главное – человек какой был!», настаивал сиплый. Хлопали двери, кто-то матерился, вслух читая правительственную газету.

Немыслимое, мерзкое и смешное уравнение, недостойное человеческого бытия, было наконец-то решено. Гена, живущий в запойной поволоке, толком не услышал слова сестры. Но немного собрался, от самого факта смерти родителя. И его сестра поручила ему вызвать участкового врача из поликлиники. И он вызвал, да не тому. Там посмотрели в карту очень старой бабушки и отправили доктора. Тот, а скорее всего та, то есть немолодая уже женщина, пришла в квартиру. Молодец, если зашла в комнату – не забыла клятву Гиппократа. В комнату, очень пахнущую предсмертным человечьим дерьмом. И – бегом оттуда. Участковый мент связался с врачом, узнав, что да как… Заочно написал протокол.

И вот еще какая мелочь. Бабуля, больная, забытая и совсем выжившая из ума, вечно мерзла. И накрывалась одеялом с головой, потому как была уверена, что так теплей.

Когда мы с Колей позвонили агенту, она нас послала, сказав, что шутка глупая и кощунственная. С трудом убедил ее, что говорю правду – клялся страшными клятвами.

Вечером того же дня мы снова были в жуткой квартире, приехав за папой Гены. Сестры Нины дома не было, а потому разудалые поминки лихо закручивались в тугой угарный клубок. В нем исчезали и появлялись лица… важные слова теряли смысл, который вдруг появлялся черт знает в чем… друзья и враги деградировали до знакомых, а знакомый, подкинувший на бутылку, становился родней… И бабушка, с головой закрытая одеялом, тоже была в нем. Живая, несмотря на справку.

Когда я, Коля и Генин папа покидали квартиру, заказчик стоял в коридоре, опершись о стену, и тяжело дышал. Бессмысленно посмотрев сквозь носилки с трупом отца, он поднял на нас мутные глаза и произнес:

– Помянуть бы надо… А то как-то не по-людски…

Когда трескучий киносеанс погас в моей голове, в который раз ухмыльнулся, всматриваясь сквозь время в эту историю. «Не приведи Господь так одичать», – думал я, вставая с дивана и направляясь к шкафчику бара. «А ведь дети – продукт их родителей. Что выросло, то выросло», – вспомнил я любимую присказку моей матушки. К этому ее выражению я и по сей день питаю смешанные чувства. С одной стороны – не люблю, когда она так говорит. Ведь это значит, что я ее чем-то расстроил, неприятно удивил, не оправдав ожиданий. А маму расстраивать я терпеть не могу, хотя изредка случается и по сей день. Но с другой… Эта фраза, такая простая и ясная, рождена святым материнским всепрощением. И готовностью принять и разделить все, что выросло под сенью ее заботы. И хорошее, и плохое. Победы, поражения, удачи и ошибки – они и ее тоже. Они на двоих.

– Что выросло, то выросло, – повторил я вслух. – Прекрасная эпитафия, кстати, – заметил я, представив эти слова на кладбищенском граните.

Неожиданно нервно тренькнул телефон, заставив чуть вздрогнуть. Судя по длинным протяжным трелям, звонили из города. «Кто бы это мог быть, вечером-то?» – гадал я, торопливо направляясь к телефону.

– Патанатомия, слушаю, – привычно сказал я, взяв трубку.

– Тёмыч, ты как там? – раздался в ней голос Бумажкина.

– Спасибо, неплохо. Без новостей, – отозвался я, пытаясь угадать, о чем пойдет речь. Набрать номер отделения без повода Вовка не мог. Порядком уставший за долгие годы от ежедневной ритуальной суеты, он ценил каждую минуту вне отделения. «Достала эта похоронка, хуже пьяного соседа. Пора от нее домой бежать, да не оглядываться», – частенько говорил он во второй половине рабочего дня, когда его окончание уже виднелось из-под текущей мимо рутины. И вдруг – такой звонок.

– Ну, тогда у меня для тебя новость, – так произнес он, будто был уверен, что новость эта мне понравится.

– Правда? – риторически удивился я, присаживаясь на стул.

– Ага… В общем, тут на завтра выдача обрисовалась. «Мосритуал» подбросил. Надо заняться.

(Воскресенье – единственный выходной ритуального комбината. Каждый седьмой день недели наш Стикс, несущий в своих водах нескончаемую череду похорон, замирает, взяв заслуженную передышку. Но иногда все же приходится нарушать порядок вещей. Случается это редко. Но завтра это случится.)

– Займусь, раз надо, – без особого энтузиазма согласился я, поняв, что грядущее беззаботное воскресенье будет беззаботным лишь отчасти. – А фамилия?

– Первенцев. Они его через пару часов привезут. Дачник, из Рязани едет, – пояснил Вовка. – А хоронят в Воронеже. Забирать будут в двенадцать. Делай по полной. Лады?

– Понял. Первенцев, на двенадцать.

– И еще отпевание у них будет. Отец Василий приедет. Помнишь его?

– Да, виделись однажды.

– Ну и молодца. Все, не проспи, трудяга.

– Постараюсь, – уныло кивнул я в трубку.

– Стараться не надо, надо не проспать. Агент у них Нинка, очень просила, чтоб все в лучшем виде.

– Она, по-моему, всегда это говорит, нет? Стандартная формулировка, так сказать.

– Не, в этот раз она как-то очень проникновенно это сказала.

– Не парься, Вова. Не опозорю. Отдыхай, давай.

– И ты тоже, – довольно буркнул в ответ Бумажкин. – Ну, выспись, в смысле, – спохватился он, укравший у меня тихий покой финального дня Большой недели.

– И высплюсь, и не просплю. Обещаю! – звонко отрапортовал я. И мы попрощались.

Агенты «Мосритуала», идя навстречу клиентам, отменили мое безмятежное воскресенье. На этот раз некто гражданин Первенцев, с которым мы пока не знакомы, отправится в последний путь из нашего траурного зала. Вовка назвал его «дачником», а значит, тот умер на даче. Или в рязанской больнице. Не важно. Родня, друзья и соратники отдадут ему последние почести в стенах четвертой клиники. И повезут его на родину, в какую-нибудь воронежскую деревню, где и придадут Первенцева земле на фамильном погосте, как он и хотел. Бумажкин велел «делать по полной». То есть все ритуальные услуги, на которые способен санитар Антонов, уже оплачены в кассе «Мосритуала». И я должен сделать с телом все, что посчитает нужным мой профессиональный опыт. Одеть, побрить, причесать, уложить в гроб, устранить посмертные дефекты лица, наложить грим, если потребуется. Плюс ритуальное оформление гроба (церковное покрывало, распятие и свечку в сложенные замком руки, венчик на лоб и венок в изголовье). Когда закончу, на деликатном тихом подкате вывезу Первенцева в траурный зал и вместе с кем-то из родни установлю его на постамент.

Потом отец Василий, похожий на Чехова, интеллигентный моложавый батюшка пенсионного возраста, отпоет его прямо у нас, в траурном зале. В те годы отпевания в больничном морге случались довольно редко. За три с лишним года, что я хоронил великий русский народ, я лишь пару-тройку раз видел этот красивый певучий обряд. Точнее сказать – слышал из-за закрытых дверей зала прощаний. (Сейчас это обычная практика, и у нынешних санитаров такое бывает иногда по нескольку раз в день.) Через пару минут после отпевания послышится ворчание отъезжающего катафалка, и Царство мертвых вновь вернется к своему обычному воскресному режиму: «всех впускать, никого не выпускать». Сонный санитар будет нехотя открывать дверь бригадам перевозки. И если Аид будет к нему благосклонен, таких визитов случится немного.

– Надо же, отпевание, – протянул я, возвращаясь к мягкому уюту «двенашки». – Давненько не было.

Раздумывая о том, когда лучше попросить благословления у отца Василия, до обряда или после, вспомнил, как впервые столкнулся с отпеванием в морге. Это случилось буквально через пару недель после того, как я стал полноправным членом команды дневных санитаров нашей клиники. В конце дня, когда мы закончили одевать постояльцев, Бумажкин сказал, устало вздохнув:

– Завтра первая выдача в восемь пятнадцать.

– Утра? – зачем-то спросил я.

– А чего же? Утра, конечно. В восемь жду тебя.

– Ага, – кивнул я. И поинтересовался: – А чего так рано-то?

– Да у них отпевание, и кремация ранняя. Здесь отпевание, – досадливо поморщился Вовка, явно недовольный таким поворотом завтрашнего дня.

– А кто отпевать будет?

– Отец Василий.

– Он священник?

– Странный вопрос, Тёмыч. Устал, что ли? – почти заботливо произнес старший санитар.

– Не, ну понятно, конечно, что священник, – торопливо ответил я. – Давно он здесь отпевает?

– С год уже, наверное. Да было-то несколько раз всего. Раньше другой был, отец Даниил, – лаконично ответил Бумажкин, когда мы выходили из холодильника. И добавил: – Но недолго. Теперь вот Василий отпевает.

– Почему недолго?

– Да чего-то не сработались мы с ним, – буднично ответил Вова, словно речь шла об очередном ночном санитаре.

– То есть – не сработались? – переспросил я, с удивлением задрав брови. Не сработаться можно с нерадивым санитаром, с неопытным ритуальным агентом, придирчивой старшей сестрой отделения. С патологоанатомом, на крайний случай. Но со священником-то как? Ты все сделал, он отпел. Попрощались и разошлись до следующего раза. Да и поссориться с батюшкой – нужен серьезный повод.

– Почему? – настойчиво повторил я, когда Бумажкин принялся мыть руки пахучим глицериновым мылом, так и не ответив.

– Почему? Слишком религиозный был, – серьезно ответил Вовка, широкими движениями смывая пену.

– ??! – скроил я вопросительную мину. С таким понятием, как «слишком религиозный священник», я еще не сталкивался. – Бывают не очень религиозные?

– Я в том смысле, что все не спеша, степенно, со значительными паузами. Как отпоет – слово пастве скажет, родню утешит. Не, правильно все делал, я-то только «за»… если это последняя выдача, днем уже. А когда с утра все двенадцать, а то и больше… Мы себе такой духовности позволить не можем, сам понимаешь. Итак впритык успеваем, а батюшка нам весь график рушил. Родня негодует, во все двери трезвонят, жалобами в Кремль грозятся. А как его поторопишь, когда он у гроба уже? Мы ему, грешным делом, объяснить это пытались. Он нас не понял. Покивал, конечно, вежливо. Но служить продолжал на совесть. Хороший батюшка был, между нами говоря. С ним бы в храме встретиться… А вот хоронить – увольте. Как отпевание – так нервотрепка.

– Конфликт между мирским и духовным, – констатировал я с интонацией врача, объявляющего неутешительный диагноз.

– Можно и так сказать, – рассудительно протянул он, снимая хирургическую пижаму. – А с Василием у нас проблем пока не было, слава богу. Понимает ситуацию. На вокал только налегает. Аж в подвале слышно. Но поет, правда, красиво, – заметил Бумажкин, стоя в одних трусах с брюками в руке.

– Раз петь умеет – тогда не страшно, – согласился я.

Через несколько недель после этого разговора я познакомился с отцом Василием. Но услышать его пения мне не довелось – вкалывал в секционной. Но завтра у меня точно будет такая возможность. Счет «Мосритуала» оплачен, час определен. Завтра в полдень батюшка будет отпевать Первенцева, в окружении родных и друзей покойного. Я же услышу его заупокойные молитвы, приглушенные дверями траурного зала, наводя порядок в зоне выдачи.

Но это будет завтра. А пока мне предстоит рабочая ночь. Глубокий сон в объятиях заботливого мягкого дивана, который будет обязательно прерван противным чириканьем дверного звонка, или взволнованным голоском сестрички из какого-нибудь отделения, в котором стало на одного пациента меньше. Тогда я буду тяжело подниматься, тереть заспанное лицо, натягивая хирургическую пижаму и беззлобно бормоча что-то вроде «да что ж вам не спится-то?». И буду искренне рад ночным гостям только в одном случае – если побудка избавит меня от кошмарного сна.

Наскоро перекусив, я решил выпить что-нибудь, в качестве дижестива. До еды не хотелось, но стоило мне сполоснуть за собой грязную тарелку, как желание явилось без приглашения. Заглянув в бар, я не спеша проинспектировал его содержимое, ставя на стол вынутые из его чрева бутылки. Когда водки, виски, ликеры и джины были выстроены по росту, будто бравые вояки, готовые прийти мне на помощь, в дальнем углу бара еще что-то оставалось. Это была маленькая фляжка коричневого стекла, укутанная в тонкий полиэтиленовый пакет, который скрывал этикетку. Пробубнив «так, это еще что за дефицит такой?», я извлек неизвестный напиток, с любопытством освободив его от липкого пакета. Кривовато наклеенная этикетка заявляла, что это «коньяк ставропольский». Но я не поверил ей. Даже через темное стекло бутылки было понятно, что она врет. Решив понюхать находку, стал откручивать жестяной колпачок со схематичной виноградной лозой. Он поддался не сразу, а когда стал подниматься вверх по короткому нарезному горлышку, я сразу все понял, причем без помощи обоняния. Из колпачка посыпались мелкие темные сахарные крошки, которые и приклеили его к посуде.

– Ба, какая встреча! Не ожидал… – обрадовался я, с наслаждением нюхая содержимое фляжки. – Вовкина заначка, не иначе.

Да, это была она – живая легенда нашего отделения, знакомая большинству сотрудников клиники лишь понаслышке. «Аква вита» патанатомии, которую воспевал каждый, кому доводилось откушать хотя бы рюмку этого нектара. И санитар Антонов не был исключением. Стоило мне однажды вкусить плотной, черно-рубиновой жидкости, по виду напоминавшей венозную кровь, чтобы впредь решительно отказываться от любых дорогих и благородных напитков, если за столом был этот. Бумажкин, водивший знакомство с одним из видных профессиональных дегустаторов, клялся, что тот, отведав фирменного дижестива, был в полном восторге и целых полчаса сыпал в адрес зелья витиеватыми определениями. Говорил про округлую гармоничность букета, глубину и объем аромата, про мягкие бархатные нотки и еще что-то такое, что Вовка даже и повторить не смог. Одним словом, чах, словно Кощей над элитным коллекционным арманьяком. И я с ним согласен, хотя и не могу различить всех замысловатых нюансов. Впрочем, и без них сразу было понятно главное – напиток прекрасен. Прекрасен и еще раз прекрасен.

Я уверен, мой читатель, что ты уже догадался. Да-да, я говорю о «самоделе». То есть – о настойке домашнего приготовления. Мы называли ее «наша» – просто, лаконично и с любовью. Во время праздничных застолий, проходивших в канун традиционных советских праздников, частенько можно было услышать примерно такой разговор: «Может, по виски? Очень хорош…» – предлагал кто-нибудь, разглядывая этикетку модного пойла. «Не, я лучше нашей», – уверенно отвечал ему коллега. «И то верно, давай нашей», – соглашался тот, убирая виски в сторонку, чтоб не мешал. Детальный рецепт настойки не разглашался, хранимый лишь несколькими посвященными из числа лаборантов и врачей отделения. Могу описать состав только в общих чертах.

Итак… Настойка спиртовая, крепость может варьироваться от 30–35 до 50–55 градусов. (Первый вариант лично мне нравится больше.) Сырье. Точно знаю, что оно включала в себя скорлупу кедровых орехов, корицу, разные ягоды, лепестки чайной розы, жареные кофейные зерна, вроде какие-то сухофрукты и жженый сахар. И еще что-то… А, да – мята тоже была необходима. И даже если бы я точно знал все компоненты, то не смог бы сделать «нашу». В лучшем случае – что-нибудь отдаленно похожее. Настойка была с секретом. Даже с двумя. Первый знали все. Основой для приготовления являлся особый медицинский спирт, который бывает разный. Этот был «биопсийный», и использовался для подготовки гистологических исследований. А потому – чистейший, как слеза херувима. Минимум примесей. Отсюда тонкое, изящное спиртовое тепло, качественный комфортный дурман и щадящее утро. Но… тайну рецепта надежно охранял второй секрет. Массовому потребителю он был неизвестен. И если кто-нибудь из посвященных и разболтал бы его во хмелю за столом, то с ходу запомнить бы не получилось. А записать не дали бы. Второй секрет представлял из себя строгие аптечные рекомендации по составу сырья и пропорциям. Однако и этого знания было мало для создания напитка. Все компоненты настаивались на спирту не вместе, а по очереди, на разных этапах приготовления. Какие-то лежали в «огненной воде» много дней, другие – всего несколько часов. Процесс настаивания был долгим, кропотливым и занимал несколько месяцев. К тому же в определенный момент настойку надо было аккуратно подогреть. И только если весь этот шаманский ритуал был неукоснительно соблюден… Только тогда, процедив полученное сквозь марлю, можно было приобщиться к легендарной «нашей». Я уверен, что особую уникальную нотку этой настойке придавали немалое терпение, ювелирная точность и труд, вложенные в ее производство.

И вот – она в моих руках. Немного, грамм 170. Впрочем, больше и не надо. Решительно взяв из шкафа прозрачный тюльпан коньячного бокала, я плеснул в него немного, долго нюхал, причмокивая, качал головой и, закончив восхищаться, торжественно запрокинул посуду, сделав небольшой глоток. Замерев, прислушался, смакуя встречу с прекрасным. После – немедленно повторил…

Вскоре «нашей» не стало. Говоря языком некролога, она скоропостижно скончалась, оставив после себя добрую память и безутешного санитара Антонова, тоскующего об утрате. Захоронив ее бренное стеклянное тело в глубине бара, я вернул на место нарядные импортные бутылки. Почтив память безвременно ушедшей настойки молчанием, решил принять горизонтальное положение. Особенно этого хотела уставшая за день спина, которая уже довольно давно ныла про заслуженный отдых. Стянув пижаму, я признался себе, что на душ сил нет, и, кое-как постелив белье, бухнулся на диван. Протяжно потянувшись, издал прерывистый крякающий стон, промямлил «все, завтра воскресенье» и принялся чередовать каналы в поисках вечерних новостей. Спать я пока не собирался, ведь скоро должны были привезти Первенцева. Решив дождаться воскресного клиента, стал старательно таращиться в телевизор, чтобы не уснуть. Сперва все шло нормально, но вскоре Морфей заметил мои усилия и решил избавить меня от напрасной борьбы, послав уставшему Харону коварный внезапный сон.

Скрывшись в его темной теплой пучине, я вскоре оказался посреди очень яркого, подробного и абсолютно реального утреннего цейтнота, вместе с Борей и Вовкой. Мы втроем метались между родственниками, гробами, трупами, дверными и телефонными звонками, инструментами, квитанциями, подъемниками британской фирмы «Leec», пластмассовыми венками и церковными покрывалами. Плохиш ругался сквозь зубы, Вовка жестко подгонял нас, а у меня, как назло, все валилось из рук. То подголовник упадет на ногу, то бритву потеряю, а она в кармане пижамы. Кроме того, я подолгу стоял перед дверями холодильника, силясь найти на пластиковых табличках нужного мертвеца, чья родня уже опаздывает на кремацию. Понимая, что выдача на грани срыва, я нервничал, ожесточенно вглядываясь в буквы, потом забывал фамилию, бежал к Вовке, виновато спрашивал, кого хоронить, и забывал ее снова, еще перед тем, как попасть назад в холодильник. Не понимая, что со мной происходит, я старался взять себя в руки, сосредоточиться и начать наматывать круги похоронного алгоритма. И когда начинал справляться со странной беспомощностью, понимал, что опять не знаю фамилию постояльца, которого должен отдать родне. И снова к Вовке, от него в холодильник, постоянно повторяя «Ремизов, Ремизов, Ремизов». Проверив каждую из 32 полок холодильника, понимал, что Ремизова здесь нет. Ошарашенный, замирал напротив гудящего агрегата, слыша, как Вовка орет из зоны выдачи «Тёмыч, где Ремизов? срочно, давай! уснул, что ли, твою мать? они кремацию пропустят!!!». Преодолев липкий страх, я бегом срывался в зону выдачи, чтобы пролепетать в лицо старшему санитару: «Его нет в холодильнике! Честно, я все проверил!» «Кого нет?» – грозно спрашивает Бумажкин, округляя глаза. И тут я… да, в очередной раз напрочь забываю проклятую фамилию. «Того, кто на кремацию опаздывает», – пытаюсь выкрутиться я. «Да сегодня у всех почти кремация, и все опаздывают», – шипит Вовка, багровея и сжимая кулаки. «Как фамилия, спрашиваю?!» На этот вопрос я не могу ответить. Помню только, что буква Р в ней точно была. «Ремнев», – говорю я наугад. «И чего? Нет Ремнева?!» – с трудом сдерживается Бумажкин. «Нет! Да честно, все по три раза проверил», – жалобно тяну я. «Так, иди за мной», – бросает старший санитар через плечо, почти бегом направляясь в холодильник. Я несусь за ним, задеваю какой-то гроб, с грохотом падающий на пол. И оказавшись у дверей холодильника, ясно вижу надпись «Ремнев», в которую тыкает пальцем Бумажкин, матеря меня, что есть сил. «Ремнев фамилия! Да, Ремнев!!!» – ликую я, бросаясь доставать труп. Обливаясь потом от нервов, на предельной скорости тащу бедолагу в зону выдачи, брею, укладываю в гроб, закрываю глаза и рот, впопыхах заканчиваю подготовку и выкатываю к закрытым дверям ритуального зала. «Быстро! Быстро отдавай Ремизова!» – командует Бумажкин. «Да, все готово, отдаю!» – хочу успокоить я его. И обмираю, заливаясь пунцовой краской. Теперь все ровно наоборот. Я прекрасно помню фамилию того, кого привез из холодильника. Он Ремнев. Бумажкин же твердит про какого-то Ремизова. Надеясь, что он просто оговорился в суматохе, поправляю: «Ремнев, а не Ремизов». «Что??» – бледнеет Бумажкин. «Фамилия у этого Ремнев, а ты говоришь – Ремизов», – объясняю я, кивая на гроб с постояльцем, опаздывающим на кремацию. «Так, стоп!» – вполголоса говорит старший, на секунду закрывая глаза. Открыв, двумя широкими шагами подходит к крышке гроба, который я собираюсь отдать родне Ремнева. Срывает с нее квитанцию, пришпиленную булавкой к обивке, молча смотрит на бумажку, вдруг роняя ее. И матерясь на глубоком вздохе, хватается за голову. Я поднимаю квиток, на котором крупно написано «Ремизов». С трудом справляясь с мерзким ледяным параличом, достаю бирку из-под манжета мертвеца. «Ремнев» написано на ней. «Чего стоишь-то??!!» – рявкает на меня Вовка. «Давай сюда Ремизова, пулей!!» «Его нет в холодильнике», – неуверенно говорю я. «Ты че, бредишь?? Он в последней секции, у окна! Бегом!» – отвечает старший и скрывается в боксе перед траурным залом вместе с очередным заказчиком. Не чувствуя ватных ног, я бегу в холодильник, к последней двери, где, как сказал Вовка, должен лежать тот, в чей гроб я положил этого… которого Бумажкин нашел… как его, мать его… этот, на Р… нет, на В начинается. «Веденев, что ли? Нет здесь такого!!». Внезапно подкатывает тошнота, толкая снизу в горло. «Спокойно!!!» – мысленно ору я на себя. «Ты должен одного из ящика вынуть, а другого положить! В ящике не тот труп! Так?? Да, так! Достать надо… что Вовка говорил, когда пальцем в табличку тыкал? Вспомни, просто вспомни!!!» – умолял я себя, впившись пальцами сжатых кулаков в ладони. И в панике шарил глазами по пластиковым табличкам, из последних сил надеясь, что наткнусь на верную фамилию. «Бегом к гробу! У него ж на руке бирка! Вспомнишь одного – вспомнишь другого», – еле слышно шептал я на бегу, влетая в зону выдачи. Рывком к гробу. Но… тот пуст. Подушка, церковное покрывало и бумажные белые тапочки лежат внутри. Постояльца нет! «Главное – не он, а тот, чей это ящик. Где квитанция, где?» – шарю я взглядом по полу, где Бумажкин уронил квиток, снятый с крышки. Его нет. Пол пустой, сияюще чистый, аж отливает. Отливает? Значит, его только что помыл кто-то из санитарок! Хватаясь за спасительную догадку, я открываю ведро, сначала роясь в нем, а потом просто переворачивая на пол. И… Вот она! Квитанция! Мятая, но целая. Крепко зажав ее в руке, опрометью бросаюсь в холодильник, к последней секции, что у окна. Осторожно расправляю квиток, измятый в потном кулаке, и облегченно читаю фамилию. Действительно, Вовка был прав, нужный труп здесь. «Все, сейчас мигом отдам! Успеют они на кремацию, успеют!» – заклинаю я себя, выдергивая из холодильника стальной поддон с трупом, который мягко заезжает на резиновые роликовые рельсы подъемника. И в ту же секунду – нокаут! Труп на поддоне не одет. И другого пола. Истерично хихикая, опускаю глаза в квитанцию. Все сходится. В квитанции Смолина, на двери она и на поддоне тоже, вот и бирка имеется. Но на кремацию опаздывает мужчина. И это единственное, в чем я уверен. «Нашел не ту квитанцию», – бессильно понимаю я, закрыв руками лицо.

Я сломлен, раздавлен и не способен снова тащить эту кошмарную головоломку сквозь проклятое утро. Готов сам лечь в проклятый ящик, нацепив на себя бирку с любой фамилией, только бы выбраться из этого вязкого помутнения, беспричинного и необъяснимого. Хочется зайтись надрывными слезами, но только мелко вибрирую, с трудом сдерживая нездоровый смех. «Я неадекватен», – ухают в голове тяжелые гудящие мысли. «И все это началось когда? Когда забывать фамилии начал. А когда выдачи только начинались – все было нормально. Не успевали слегка, но без катастроф! Что же произошло? Что?!» Услышав шаги Бумажкина, идущего в холодильник, я вздрогнул, дернув ослабшими ногами. Присмотревшись, понял, что старший санитар совершенно спокоен. И даже как будто чем-то доволен. «Тёмыч, бросай эту бабку», – как ни в чем не бывало сказал он. «На выдаче ящик стоит, и клиент на поддоне. Отдай его по-быстренькому. Последний на сегодня». Молча кивнув, я вышел из холодильника, нетвердо ставя непослушные вибрирующие ноги. «Господи, что происходит?» – снова и снова спрашиваю я у Всевышнего, не надеясь на ответ. Стараясь стряхнуть липкое наваждение, захожу в зону выдачи. И там действительно стоит подъемник, на поддоне которого лежит труп. И пустой гроб на подкате. Пугающая фантасмагория пятится назад, потихоньку отступая перед этой обыденной картиной. Медленно глубоко вздохнув, пытаюсь успокоиться. И вдруг…

Замечаю рубашку, надетую на покойника. Красную, в широкую жирную синюю клетку, в шотландском стиле. «У меня такая же есть», – понимаю я, подходя к телу. Протягивая руку и стаскиваю с головы трупа формалиновую маску, закрывающую лицо…

Сипло вскрикиваю, отшатнувшись. Крепко зажмуриваюсь, не найдя в себе сил поверить в увиденное. Заполошно молюсь, путая обрывки молитвы с жалобными ругательствами. Спустя какое-то время, не то секунды, не то минуты, медленно открываю глаза, боясь опустить взгляд на мертвеца. Собрав последние остатки воли, смотрю на него. И замираю…

На поддоне лежит санитар Антонов. Всматриваясь в свое собственное лицо, застывшее в тисках смерти, понимаю, что должен обслужить собственные похороны, выдав себя безутешной родне. Всего-то надо: быстро пройтись бритвой, убрав редкую щетину, уложить в гроб, закрыть глаза, чуть припудрить, скрыв следы трупных пятен. Причесать слабые мертвые волосы несколькими движениями зубастой расчески. Платок в руки, пристроить на подушку пластмассовую гирлянду из крупных алых цветов, обрамив ею голову. И наконец, церковное покрывало, покрытое словами заупокойной молитвы. Всего несколько минут привычной работы, и я буду готов выкатить себя в траурный зал. Потом открою массивные высокие черные двери и, сделав шаг на крыльцо, громко скажу: «Антонов, заказчик». «Кто подойдет ко мне? Кого я увижу?!» – подумал я, задыхаясь от ужаса. Возможно, я смогу подготовить Артёма Антонова к выдаче. Возможно… Но встретиться лицом к лицу с горем любимых близких людей. Это было выше моих сил.

Судорожно прокашлявшись, я хриплым надтреснутым шепотом позвал Бумажкина. Я всегда так делал, если возникали какие-то серьезные проблемы. Сейчас был именно такой случай. Надо мною склонилась самая серьезная, неразрешимая и масштабная проблема в жизни – собственные похороны. «Во-ва!!!» – что было сил выдавил я, побагровев от напряжения. Но ответа не было…

«Постойте… минуточку, минуточку. Допустим, это и впрямь я», – с содроганием вглядывался я в свое мертвое лицо. «Если это я, Антонов… я же… я же совсем молодой… Как же это я попал к нам в отделение, а?! Двадцатилетнего парня точно отправили бы в судебный морг. Без вариантов! Только в судебку, и никак иначе! Значит… все это бред, какой-то дурной сон! Сон? Сон!!! Я сплю, просто сплю!!!» – мысленно вопил я, умоляя эту догадку быть правдой. «Надо себя ущипнуть. И я проснусь. Нет, лучше с размаху башкой об стену, так будет надежней!» – решил я. И уже собрался исполнить задуманное, сделав шаг к стене. Как вдруг услышал хохот и аплодисменты, обрушившиеся на меня сзади. А когда обернулся, передо мною стояли Бумажкин и Плохотнюк, заливающиеся задорным смехом.

«Ну, молодец, красавец! Сознание не потерял, и даже не обосрался», – смеялись они, хлопая меня по плечу. «Силен, братуха!» – уважительно протянул Борян. «С тебя бутылка и закусь», – сказал он Вовке, довольно потирая руки. «Я ж говорил, что сдюжит! А ты не верил! Мы тут немного поспорили…» – глядя на меня, пояснил он с извиняющимся видом.

Нелепо улыбаясь, я повернулся к поддону. Мертвеца Антонова на нем больше не было. «А этот… где?» – спросил я, через силу выговаривая слова. «Этот? Ты, что ли? Да у тебя внутри, в башке! Это твой страх смерти, он у каждого есть», – ответил Вовка, прикуривая. «Я сплю. Это сон, да?» «Ну, слава богу, допер», – ухмыльнулся старший санитар, выпуская дым из ноздрей. «И мы с Боряном тоже спим. И всем нам троим работа снится. Редкое совпадение. Грех было не воспользоваться, уж прости. Больно любопытно было на твою реакцию глянуть. Да еще Борька со своим спором…» «Уроды вы! – зло произнес я, бессильно присаживаясь на край пустого поддона. И добавил: – Суки!» «А мы-то чего? Ты, между прочим, сам виноват», – немного обиженно возразил Плохотнюк. «Я?» – «Конечно! Если бы в твоем подсознании этой истории с собственными похоронами не было, как бы мы тебя разыграли, а? Ну, сам подумай!» «Все, хватит!» – выпалил я. «Дал бы я тебе, Борян, в морду! Но не стану, если скажешь, как проснуться. Понял?» – угрожающе добавил я. «Да ладно тебе, ладно… – примирительно развел тот руками. – Проснуться, говоришь? А ты, Тёмыч, часом, ссать не хочешь ли?» «Хочу вроде», – кивнул я, прислушиваясь к ноющей тяжести внизу живота. «Тогда вставай, а то постель намочишь», – хохотнул Плохиш. И хитро подмигнул.

В следующее мгновение картинка потускнела, с шипением разваливаясь на части. И я открыл глаза, все еще смертельно обиженный на своих напарников.

Вернувшись из туалета, я посмотрел на часы, показывающие половину девятого. Первенцевы со своим покойником до сих пор не появились, а значит, должны быть с минуты на минуту. Похлебав воды из крана, я включил телевизор, стараясь отвлечься от фрагментов жуткого сна, которые настырно лезли в голову. Лишь только я начал перебирать каналы, усевшись у кресле, как раздался протяжный звонок, доносившийся со стороны служебного входа. Буркнув себе под нос «так, вот и они», я пошел открывать дверь.

На пороге стояли двое хорошо одетых мужчин среднего возраста. Один из них держал в руках черный полиэтиленовый пакет. Они были немного похожи друг на друга и выглядели подавленно, что было неудивительно в этой ситуации. «Наверное, сыновья покойного», – решил я, окинув их опытным взглядом. Но ошибся.

– Здравствуйте, – произнес я.

– Здравствуйте, – ответил один из них, крепкий коренастый брюнет с волевым лицом и легкой сединой на висках. – Мы… – как-то неуверенно начал он, шумно сглотнув. Потом кивнул на старенький японский микроавтобус, стоявший у ворот морга, и сказал: – Привезли…

– Первенцев? – уточнил я.

– Да. Мы завтра забирать будем, – сказал другой.

– Я знаю. Сейчас вывезу каталку, а вы машину к крыльцу подгоните пока, – озвучил я порядок действий. – Это вещи?

– Одежда, да, – произнес родственник, тяжело прерывисто вздохнув и протягивая мне пакет. В глазах его блеснули слезы.

Взяв у него одежду, я пошел в зал холодильника за каталкой. Поставив пакет на стол, на котором мы раскладывали вещи постояльцев перед одеванием, я решил сперва глянуть на его содержимое. На всякий случай. Вдруг родственники забыли положить какую-нибудь важную мелочь, вроде носок? Опрокинув пакет, одним движением вытряхнул одежду на поверхность стола, застеленного коричневой медицинской клеенкой.

– Твою мать, – с чувством протянул я, взявшись за голову. – Ну, Бумажкин! Ну, ты… – не став обзывать Вовку, в сердцах сплюнул. И принялся перебирать вещи, в которых Первенцев отправится в последний путь.

Передо мной лежал обычный набор, почти такой же, как и все те, что я день за днем доставал из бесчисленного множества пакетов. Трусы, майка, носки, рубашка, пиджак, брюки, ботинки, мыло, полотенце, одеколон… Почти, почти такой же. И все же он отличался от остальных. Отличался болезненно, тоскливо взывая к состраданию, атрофированному от тысяч казенных похорон, которые несут в себе работу, а не трагедию. Глядя на темно-синий вельветовый пиджак, я отчетливо понимал, что завтра в этих стенах трагедии будет больше, чем работы.

Пиджак как пиджак. Но… Размер. Судя по размеру, тому, кого я одену в него, было лет десять или около того. Штаны, рубашка и ботинки были детскими. И потерянные лица мужчин, говоривших со мною минуту назад, подтверждали неизбежное. Мне предстояло работать с ребенком. А когда все будет готово к похоронам – отдавать его людям, чья жизнь разом рухнула в пропасть такого горя, из которого им не выбраться уже никогда. Оно не отпустит их, делая каждый новый день еще более бессмысленным и гнетущим, чем предыдущий. Невообразимое горе, масштаб которого невозможно представить, не испытав, наполнит завтра двор отделения и траурный зал. Его частичка останется в журнале регистрации трупов, в зале холодильника, на подкате… И будет еще долго напоминать о себе, неожиданно возникая среди обрывков непрошеных воспоминаний.

Обреченно постояв над детскими вещами, я вернулся к служебному входу, толкая перед собой старенькую больничную каталку советского образца. Машина уже стояла у крыльца, распахнув задние двери. В темной утробе кузова виднелся сверток из простыней, пугающий своими небольшими размерами. «Господи, – подумал я, – ну за что мне это, а? Когда же я так успел нагрешить?»

Рядом с микроавтобусом стоял один из мужчин, нервно пожирая сигарету глубокими протяжными затяжками. Глянув на меня, он выкинул окурок и молча забрался в кузов. Бережно взяв спеленатое тело на руки, так осторожно вылез из машины, будто боялся разбудить маленького Первенцева. Поднявшись по ступеням на крыльцо, куда я поставил каталку, аккуратно положил на нее сверток. Посмотрев на него несколько секунд, смахнул с глаз выступившие капли горя.

– Забирать будем завтра, в двенадцать.

– Понятно. Мне нужны документы, чтобы оформить поступление, – сказал я, стараясь не смотреть ему в глаза.

– Да, конечно, вот, – спохватился мужчина, протягивая мне гербовое свидетельство о смерти и несколько листков, прихваченных скрепкой. Взглянув на них, я понял, что это заключение судебного эксперта, выданное в рязанском судебном морге.

– Я их вам завтра отдам, – объяснил я, забирая бумаги.

– Сделайте все, как надо, – тихо произнес он, вынимая из внутреннего кармана лохматый ворох смятых купюр.

– Не надо, вы уже все оплатили, – твердо сказал я, жестом останавливая его. – Не беспокойтесь, все будет как нужно.

– Как скажете, – безразлично согласился он. Потерев ладонями лицо, вдруг спохватился: – Гроб мы завтра привезем, часов в десять. Нормально?

– Да, вполне.

– Ну… тогда все. Вас как зовут? – запоздало спросил он.

– Артем.

– А меня Андрей, – протянул он мне руку. Потом еще немного постоял, словно никак не мог решиться что-то сказать. Подняв на меня пустые глаза, произнес «завтра, в двенадцать» и, закурив, пошел к машине, освобожденной от страшного груза. Несколько секунд спустя двор был пуст.

Как я узнал из заключения судмедэксперта, Ваня Первенцев погиб от асфиксии. Его завалило песком, когда он играл со сверстниками в песчаном карьере. Такая нелепая смерть настигла Ваню в 9 с половиной лет. И обрекла на мучительное существование его родителей. И завтра я лицом к лицу столкнусь с этим неистовым горем, которое первым зайдет в траурный зал и покинет его последним.

Но это будет завтра. Впереди меня ждала ночь, полная затаившейся тревоги и тяжкого ожидания. С каждой уходящей минутой она давалась мне все труднее и труднее, словно незнакомый мальчишка, спрятанный в холодной гудящей утробе холодильника, становился все ближе, навсегда оставляя следы своих сандалий в моей жизни.

Сутки седьмые

Воскресенье, 11 июня

С трудом уснув лишь в третьем часу ночи, я вскочил в седьмом часу утра, разбуженный визитом перевозки. Загрузив двух новых постояльцев в холодильник, так и не смог уснуть, думая о Ваниных похоронах. Сперва бесцельно слонялся по отделению, заходя в «двенашку», то и дело включал и выключал телевизор. Потом взялся мыть полы, метр за метром стараясь успокоить себя монотонной работой. Но чем дальше я продвигался по коридорам отделения со шваброй и тряпкой, тем ярче представлял предстоящую выдачу.

За два часа до назначенного времени решил, что пора. Собравшись с духом, зашел в холодильник. Снова перебрал одежду ребенка, оттягивая тот момент, когда достану его тело из холодильника. «Ну и чего ты так завелся-то? Горе, конечно… Но ведь парнишка уже в лучшем из миров, и ему там хорошо», – пытался уговаривать я себя, в который раз аккуратно раскладывая маленькую рубашку. «Ты что, истерик на похоронах не видел? Видел. Быстро отдашь – и все», – шептал себе под нос, словно заклинание.

Наконец, собравшись с духом, глубоко вздохнул, словно перед затяжным опасным нырком, и решительно взялся за ручку подъемника, покатив его к той двери, на которой размашистыми печатными буквами было написано «Первенцев». Подкатив подъемник с телом к столу, стал быстро одевать, стараясь не смотреть на убористый секционный шов и голубовато-серое лицо мальчика. «Боже, какой он легкий», – подумал я, передернув плечами. Непривычно невесомое тело, словно избавленное от грехов непрожитой взрослой жизни, было непривычно послушным. Казалось, что в морге четвертой клиники происходит что-то такое, что противно человеческой природе.

Закончив одевать, я критическим взглядом осмотрел свою работу. Убедившись, что все безупречно, убрал тело назад в холодильник, и отправился в зону выдачи. Зайдя в ритуальную комнату, включил свет, нарушив глухую тишину пустого помещения жужжанием и потрескиванием люминесцентных ламп. Очнувшийся от ночной дремоты траурный зал сиял кремовым мрамором. Через час с небольшим он наполнится стонами и рыданиями, став местом короткой остановки Вани Первенцева на пути в вечность.

Разложив на гримировочном столе косметику, я брал тюбик за тюбиком. Нанося немного тонального крема на тыльную сторону ладони, пытался подобрать правильный оттенок, чтобы создать иллюзию жизни на Ванином лице. Так толком и не определившись, открыл шкаф, на верхней полке которого мы хранили лучшую парфюмерию. Выбрать запах было еще сложнее, ведь от ребенка не может пахнуть, как от взрослого мужчины. Аромат должен быть естественным, будто мальчишка только вернулся с летнего луга, где носился с соседской ребятней, и при этом стойким, чтобы отбить едкую кисловатую вонь формалина, щедро влитого в тело санитарами судебки. Прокопавшись минут пятнадцать, наконец нашел небольшой флакончик с неизвестным мне французским названием. Сперва понюхав пробку, брызнул немного на ватку, выждал с минуту и помахал перед лицом. Мягкий нежный запах сладкой выпечки. «Этот, точно», – буркнул я, поставив парфюм на стол, рядом с косметикой. Вспомнив тонкие гладкие веки мальчика, понял, что закрывать их пинцетом нельзя – не дай бог повредить. И вынул специальный медицинский клей, который надежно и деликатно схватит веки, не нарушая естественных очертаний.

Погрузившись в подготовку к работе, которую очень хотелось сделать идеально, я немного отвлекся от гнетущего предчувствия, что не отпускало меня с того самого момента, как я вытряхнул из пакета маленький пиджачок. Оно вернулось рывком, вместе с трелью звонка служебного входа. Тот же фургончик, что и вчера, привез гроб. Двое незнакомых мужчин, поздоровавшись кивком, выгрузили его, поставив на подкат, который я выкатил к дверям. Так же сухо попрощавшись, они исчезли за дверью отделения.

Закатив подкат в ритуальную комнату, я разглядывал гроб. До этого дня я видел такие только в кино. Сейчас же он стоял передо мною – непривычно маленький, утопающий в пышных сборках и кружевах синего и голубого шелка, с маленьким веночком из белых ненастоящих цветов на крышке, скорее похожий на роскошную елочную игрушку. Было в нем что-то притягательное и отталкивающее одновременно. И это странное сочетание завораживало. Но когда я бережно и аккуратно поместил в него Ваню, сквозь шелк, кружева и цветы проступило истинное назначение деревянного ящика.

Закончив с дефектовкой и гримом, я отступил на пару шагов назад, чтобы оценить свои усилия. Если покойник был сделан на достойном уровне, Бумажкин обычно говорил «хорошо смотрится». Глядя на Первенцева, я не мог так сказать. Десятилетний ребенок не мог хорошо выглядеть в гробу, даже если работа санитара была проделана безупречно. Дитя, символ продолжения жизни, символ будущего, зажатый в шелковых тисках смерти – зрелище, противное самой природе человека. И чем дольше я смотрел на подкат с гробом, тем больше в этом убеждался.

Без пятнадцати двенадцать двор морга начал заполняться людьми в черной одежде, с охапками цветов и с серыми опустошенными лицами. Некоторых поддерживали под руки близкие, кому-то из старшего поколения семьи Первенцевых стало плохо еще до того, как распахнулись двери траурного зала. Крепкий статный мужчина лет пятидесяти рыдал, закрыв лицо руками. Асфальтированное пространство двора заполнялось отчаянием и беспомощностью перед лицом потери. Стены Царства мертвых четвертой клиники видели немало горя за прошедшие годы. Но это горе было особенным. Оно было сильнее людей.

Оформив документы, я выкатил гроб в траурный зал и установил его на постамент вместе с мрачным худощавым мужчиной из числа дальних родственников. Расставив венки, я распахнул двери зала, отчего двор взвыл стонами десятков голосов, над которыми пронзительно пульсировали страшные вскрики Ваниной матери. Женщина не плакала и не причитала. Она конвульсивно кричала, будто обреченное животное, загнанное в угол безжалостной жизнью. Лишь мельком взглянув на нее, я сразу понял – ее жизнь на исходе. И не важно, сколько ей отведено. Она умрет вместе с сыном, как только маленький гроб коснется дна могилы. Мертвая станет ходить по этой земле еще много лет, растворившись в толпе живых. И вернется к жизни лишь тогда, когда ляжет рядом с сыном, обретя его по ту сторону бытия.

Плотно закрыв три пары широких массивных дверей, отделяющих траурный зал и зону выдачи от отделения, замер у чуть приоткрытой двери служебного входа. Глядя на катафалк сквозь узкую щель дверного проема, я подсматривал за чужим горем, не в силах оторваться от этого страшного зрелища, словно ребенок, пробравшийся к месту казни.

Она была в самом разгаре. Крики матери, взлетающие над рыданиями остальных, вспыхивали запредельной болью, вырываясь во двор сквозь тяжелые двери траурного зала. Я старался не слышать их, но они врезались в душу, оставляя глубокие болезненные отпечатки, которые всегда будут со мной. Сознание против моей воли рисовало картинки последних минут жизни мальчишки, играющего с друзьями в песчаном карьере. Обратный отсчет его жизни тикал у меня в мозгу, словно безжалостный часовой механизм бомбы, что стерла с лица земли семью Первенцевых, лишив их общего счастья. Превратив в горстку опустошенных родственников, разом погребенных под тоннами песка.

Не знаю, сколько все это продолжалось. Пять минут, десять, двадцать? В тот теплый тихий воскресный день время потеряло значение для мертвых Первенцевых, оставшихся среди живых. И я, затихший у приоткрытой двери служебного входа, тоже не чувствовал его, не сводя глаз с неказистого «пазика». Но вдруг наваждение рухнуло, рассыпавшись от утробного хриплого урчания заводящегося автобуса. Четверо мужчин с заплаканными серыми лицами бережно вынесли маленький невесомый гроб. Когда он скрылся в чреве автобуса, по ступеням крыльца траурного зала потекла плотная толпа, одетая в черное и обсыпанная яркими пятнами похоронных букетов. В центре нее шла мать Вани, зажатая со всех сторон бессильным сочувствием. Сойдя со ступеней, она внезапно обмякла, потеряв сознание и скрывшись под склонившимися над ней людьми. Подхватив ее на руки, они понесли ее к «пазику», как несколько секунд назад несли к нему гроб с тем, что осталось от ее сына.

Вскоре звук автобуса стих, унося от ворот Царства мертвых самые страшные похороны, выпавшие на долю санитара Антонова. Оставшись один, я с силой хлопнул дверью. Дважды повернув ключ в замке, надежно закрыл ее, будто боялся, что остатки горя Первенцевых, еще витавшие во дворе морга, проберутся ко мне. «Надо бы закрыть зал», – подумал я. Но не стал этого делать, отложив на потом. Боялся, что увижу в его прохладных мраморных стенах тени Первенцевых, рыдающих у постамента. А потому поспешил убраться подальше в глубь отделения. Рухнув на диван в «двенашке», посидел с пару минут. Очень хотелось, чтобы прямо сейчас заявилась бригада перевозки. Разухабистые брутальные парни, в форменных костюмах «скорой помощи», они бы заставили меня надеть циничную маску профессионального санитара, не знающего сочувствия в стенах патанатомии. Обменявшись с ними парой шуток, стал бы оформлять документы, слушая смачные байки, полные «черного юмора». Это наверняка бы помогло…

«Просто я очень устал, очень», – оправдывался дежурный Харон четвертой клиники, проведя рукой по влажным глазам. «Все от этого. Может, выпить? Приму-ка, пожалуй, лучше капель». Со вздохом поднялся, вынул из кармана хирургической пижамы капли, которые достал из аптечки перед выдачей. Как чувствовал, что они обязательно пригодятся кому-то из родни. И они пригодились. Накапав в рюмку изрядную дозу, помедлил и добавил еще столько же. Разведя водой, разом опрокинул в себя спасительное пахучее снадобье. Спустя несколько минут горе Первенцевых стало затихать во мне, уступая место мягкой дремоте, навалившейся на веки. Вытянувшись на диване, я сгреб в объятиях казенную подушку, одетую в наволочку со штампом прачечной в виде размытого от частых стирок слова «морг». Закрыв глаза, стал ждать вязкого медикаментозного сна, который топтался где-то совсем рядом, но никак не желал подойти вплотную.

«Ты, Антонов, столько народу похоронил… И все они были тебе чужими», – плавно текли в моей голове заторможенные мысли. «А с другой стороны и не был никогда. Вот и пытаешься на себя примерить». Я был поздним ребенком, а потому был еще совсем маленьким, когда бабушки и дедушки ушли в иной мир. К тому же я почти их не знал, ведь жили они на другом конце нашей огромной страны. Это горе прошло мимо, лишь слегка коснувшись меня родительскими слезами, которых я очень боялся. И лишь однажды я безутешно рыдал над телом, держа его в крошечных ладошках.

Мне было года три с половиной, не больше. Шумным весенним днем, гуляя с матушкой во дворе приземистой «хрущевки», я нашел в траве птенца воробья. Совсем маленький, он лежал на спинке, немощно трепыхая крыльями и вытягивая тоненькие розовые лапки. Пернатых родителей поблизости не было. Да и гнезда мы не нашли, как ни старались. И решили попытаться спасти несчастного, забрав его домой. «Сейчас покормим его, а завтра отнесем к доктору», – сказала мама, когда я аккуратно нес птицу, задыхаясь от эмоций. Устроив птенца в почтовой фанерной коробке, устланной ватой, я бросился во двор, чтобы притащить ему одного из дождевых червяков, выбравшихся на асфальтные дорожки после обильного утреннего дождя. Вернувшись с добычей, пытался кормить пищащего птенца, поднося угощение к клюву и на все лады уговаривая его поесть. Но тот, несмотря на все мои старания, не обращал на еду никакого внимания. Я был в отчаянии, но сдаваться не собирался, требуя от родителей помощи. Тогда мама растолкла в молоке вареный яичный желток. Взяв умирающую птицу в руку, она поднесла к нему ложку с питательной смесью, тихонько ткнув птенца в нее клювом. Затаив дыхание, я ждал развязки, от волнения заливаясь пунцовым румянцем. Спустя несколько бесконечных секунд, полных детской жалости и надежды, пернатый чуть дернул головой и… запустил клюв в ложку! Приоткрывая клюв, он высовывал тонкий язычок, запуская его в ложку. Я ликовал! «Ура! Ура!! Мы спасли воробышка, ура!» – радостно лепетал я, глядя на то, как пустеет ложка. «Да, сынок, спасли», – соглашалась со мною мама, стараясь спрятать свою неуверенность. А когда полчаса спустя воробей кое-как поднялся на ноги, покачиваясь на слабых когтистых лапках, я был совершенно счастлив. До позднего вечера не отходил я от коробки, изредка осторожно гладя по голове нахохлившуюся птицу, забившуюся в угол коробки. «Потерпи до завтра! – уговаривал я его. – Завтра мы тебя с мамой к врачу отнесем. И будешь ты тогда совсем здоровым!» Когда пришла пора ложиться спать, родители с трудом оттащили меня от спасенного воробья. Погладив его по грязным лохматым перьям, я пожелал ему спокойной ночи, попрощавшись до утра и еще раз напомнив про врача.

Проснувшись ни свет ни заря, я вскочил с кровати и бросился в родительскую комнату, где на подоконнике стояла коробка с птенцом. Схватив свой любимый маленький стульчик, подтащил его к окну и, взобравшись на него, заглянул в коробку. Воробей лежал на боку, вытянув окоченевшие сомкнутые лапы. Птица была мертва.

В то утро родители проснулись от пронзительного детского крика. Мама говорит, что не могла успокоить меня несколько часов, пока я сам не уснул, совершенно вымотанный изнурительными рыданиями. Так я не плакал никогда в жизни, ни до, ни после этого дня. А проснувшись, несчастный и опухший, я снова принялся оплакивать птицу. Да так отчаянно, что родители даже решили дать мне валерьянки. Трехлетний Тёма Антонов окончательно справился со своим горем лишь неделю спустя. Но даже спустя многие месяцы мог пустить слезу, увидев на улице шумную воробьиную стаю, напомнившую о моем мертвеце, которого я так неистово оплакивал.

«Один мертвый воробей против сотен людских похорон», – мелькнуло у меня в голове перед тем, как я растворился в объятиях сна, тяжело пахнущего сердечными каплями. Поначалу передо мною была лишь черная молчаливая пустота. Но вдруг колыхнувшись, она стала наполняться проступающими очертаниями сновидения, ставшего продолжением истории с воробьем, случившейся в далеком детстве.

Фантасмагория этого сна началась с совершенно обыденной и реальной картины. Я подметал траурный зал, сгребая обрывки цветов, частички тополиного пуха и грязь с обуви родственников, накопившуюся после череды утренних выдач. Закончив уборку, одним движением задвинул кучку мусора в совок, опрокинув его в пластмассовое ведро, неприметно стоящее в дальнем углу зала. Закончив, открыл боковую дверь, ведущую в зал ожидания для родственников… И удивленно замер, не веря своим глаза.

Знакомого мне помещения, с серыми больничными банкетками и бесплатным таксофоном, за дверью не было. Передо мною зияло огромное, совершенно пустое пространство, сложенное из черного камня. Вдалеке виднелись полукруглые арки проемов, из которых шел тусклый, беловато-молочный свет. «Что… за… бред такой», – растерянно прошептал я, вытянув шею и вглядываясь в проем двери. «Этого просто быть не может!», – снова прошептал я осипшим от волнения голосом. Взявшись нетвердой рукой за ручку двери, я закрыл ее и, выждав несколько секунд, вновь открыл, надеясь увидеть зал для родни. Но нет! Загадочное огромное сооружение упрямо смотрело на меня, словно бросало вызов моему безверию. Пересилив испуг, я сделал пару шагов вперед, оставив позади двери траурного зала. Оглядевшись, понял, что насколько огромно это чуждое пространство, непонятно как поместившееся в скромном метраже зала для родственников. До ближайшей стены, в которой сияла арка, было метров пятьдесят, не меньше. Задрав голову, потолка я не увидел. Вместо него надо мною возвышалась бездонная черная пустота. «Так, надо срочно назад!», – запоздало вспыхнуло у меня в голове. Рывком развернувшись, вскрикнул от неожиданности. Двери траурного зала за мною больше не было – лишь глухая черная стена, твердая, холодная и… очень страшная. Паника стала стремительно наполнять меня, тугой струей заливая меня с головы до ног. «Боря!!! Вовка!!!», – закричал я, вибрируя непослушным голосом. В ответ – лишь слабое эхо. Разом закружилась голова, а грудь сдавило так, что каждый вдох давался мне с трудом. Бессмысленно постучав кулаками по стене, будто стараясь достучаться до привычной реальности, вдруг почувствовал, как внутри меня просыпается инстинкт самосохранения, требующий искать выход. «Или я потерял сознание и все это мне просто кажется… Или должен быть выход. Выход обратно! Боже, умоляю, помоги мне!» – взвыл я, заполошно перекрестившись.

Кое-как притушив панику, колотящуюся где-то в районе солнечного сплетения, я кинулся к первой попавшейся арке. За ней был узкий коридор, залитый этим странным белым светом, который, казалось, лился из серых стен. Ловя ртом воздух, я бегом бросился вперед. И вскоре выскочил из коридора в тот же самый зал. Нервно хохотнув, я с силой протер руками лицо, сильно зажмурив глаза. Затравленно озираясь и матерясь, я бросился к другому коридору, лелея надежду на спасение. И побежал между его тесных стен, тихонько причитая и подвывая от страха, словно герой малобюджетного фильма ужасов. И снова оказался на исходной позиции. Заикаясь от страха, приказал себе прекратить обсираться и искать выход. Еще раз перекрестившись, прося защиты у Господа, добежал на непослушных трясущихся ногах до дальних арок. Заглянув в них, понял, что из зловещей черноты зала отходят несколько лестниц. Направо и вверх. Просто направо. Направо и вниз, налево и вниз. И еще был длинный коридор прямо. Прошло немало времени, прежде чем я побывал во всех, неизменно возвращаясь в зал без потолка, откуда начинал свой путь.

– Должен быть выход! Он есть! И я его найду! – шептал я себе, продолжая метаться по ловушкам коридоров, усыпанных поворотами. То и дело принимался орать, зовя на помощь то Бога, то Пташкина с Плохотнюком. Спустя пару часов, вновь сидя на исходной точке, я добрался до высшей точки отчаяния, сковывающего и отупляющего. Ко мне вдруг незаметно подступила жажда. Пересохшая горящая глотка отчетливо нарисовала мне, как буду подыхать, если не найду выход, ведь никаких признаков воды я за это время не обнаружил. «Наверное, слишком быстро шел, – решил я тогда. – Есть в этих коридорах какой-то выход… Может, тайная дверь, или крошечная ниша… Что-то есть, а я просто не заметил».

Перекрестившись и пообещав Всевышнему быть паинькой до концам своих дней, если только выберусь отсюда, заново принялся обходить коридоры. Но спустя какое-то время бросил эту затею. Нет, я не сломался, не сдался, ведь пить и жить хотелось с каждой минутой все сильнее. Почему ж тогда бросил?

Объясню. Прислушавшись к интуиции, я начал с длинного коридора. И точно помнил, что прямая метров в сто с лишним заканчивалась поворотом налево. Но когда вошел в него во второй раз, поворот был направо. И после него был еще один правый поворот, а ведь раньше был еще один левый. Потом меня ждал спуск вниз, которого вообще в первый раз не было. Со всеми остальными ходами было то же самое. Их конфигурация не имела ничего общего с той, в которой я плутал до этого. Каждый раз она была новой.

Не желая верить в очевидную истину, затеял эксперимент. Зашел в один из коридоров, сделал ровно четыре поворота и тут же вернулся обратно – чтобы снова зайти. Да-да, он был уже другим… Выскочив обратно в зал, всласть попаниковал пару минут, но чудом успокоился. Холодно признавшись себе, что коридоры эти никогда и никуда не приведут, вдруг очень сильно захотел выжить. Любой ценой.

«Что там надо делать при обезвоживании-то? Мочу свою пить вроде», – вспомнил я, после чего схватился за голову, решив взять «тайм-аут». И, что было сил, постарался ни о чем не думать, чтобы начать головоломку с нового листа. Получалось хреново.

Улегшись на прохладный каменный пол зала, я закрыл глаза, строго-настрого приказав себе не двигаться и не разговаривать, чтобы не терять влагу. Немного помолившись про себя, мысленно с чувством перекрестился и… Долго не мог понять, с чего же начать. И размышлял примерно так: «Вся эта беготня по закоулкам ничего не даст. Теперь это понятно. Крепко ты вляпался, товарищ Харон», – думалось мне с нездоровой нервозной веселостью. У меня это с детства. В школе еще… в предчувствии скорой драки хихикать начинал. «Здесь такие лобовые действия не помогут. Надо ключ искать».

Решив так, принялся шерстить тонны невероятных вариантов, стараясь отыскать среди них что-то такое, что даст хотя бы намек на зацепку. Не найдя ничего разумного, применимого к этой невероятной ситуации, вдруг ухватился за воспоминание о погибшем воробье. Я был уверен, что думал о нем совсем недавно, до того, как потеряться в огромном другом измерении, вольготно расположившемся за дверями траурного зала. Но почему я его вспомнил и при каких обстоятельствах? Этого я не знал. «Значит так… Воробей этот являлся ко мне перед тем, как все это началось. Что, если именно он ключ к разгадке? Ключ, который открыл передо мною дверь в это пространство. И может открыть дверь обратно», – хватался я за призрачную догадку, сулящую надежду на спасение.

Наткнувшись на эту мысль, я похолодел и замер, сжавшись в комок. Потом рывком сел, наплевав на экономию сил и прислушиваясь к себе. «Так! Почему же я раньше-то о нем не вспомнил?»

– Во-ро-бей!!! – восторженно произнес я по слогам, вскочив на ноги.

«И как его теперь найти??? Позвать, что ли, как-то?».

Но звать не пришлось. Спустя пару мгновений после того, как я вслух произнес «воробей!», я уже слышал далекое, еле слышное чириканье. Такое спасительное, оно с каждой секундой набирало силу, многократно отражаясь от мрачных сводов, которые только что были моей могилой. Расцветало, крепло, словно сама жизнь, уверенно заявляющая свои права на будущие годы санитара Антонова. Стремясь ко мне на крошечных воробьиных крыльях, пробудило надежду, стремительно переросшую в уверенность, из которой мгновение спустя родилась вера. Вера в спасение.

Кое-как судорожно перекрестившись, я прошептал пересохшими губами «Господи, спасибо!» и схватился за нательный крест, сжав его до боли в пальцах. Звук летящей птицы все приближался. Он нес с собой отзвуки спасения. В лучах его восхода виднелось мамино лицо и отрывной календарь моей предстоящей жизни. Тогда, в двадцать с небольшим, он казался огромным. Но… спустя пятнадцать лет, он стал уже не так тяжел и бесконечен, теряя вес прожитых дней, часов и минут.

Внезапно звук стих, захлестнув меня животным неосознанным ужасом. Я толком не успел осознать эту воскресшую зловещую тишину, которую не готов был принять, как откуда-то сверху, из-под свода, к моим ногам бесшумно спорхнул птенец. Совсем крошечный, невзрачный воробышек, он приземлился всего в паре метров, вот так запросто явив обыкновенное, заурядное чудо.

– Ну, привет, спаситель, – прошептал я ему, утирая внезапно брызнувшие слезы. – Ведь ты спаситель?..

В ответ он задрал вверх маленькую головку. Вместо черных бусинок птичьих глаз на меня смотрели два пустых черных провала. Сомнений не было – он тот самый мертвый, который поможет мне вернуться к живым. Мой самый оплаканный мертвый.

– Фьють-чрик-рик, – ответил птенец. И подошел поближе, вприпрыжку перебирая когтистыми лапками. Опустившись на корточки, я плавно протянул ему руку. Он уверенно поскакал к ней, чуть вздрагивая крыльями. Сквозь редкие пушистые перья на грудке проступали тонкие белесые кости.

– Не смогли мы тогда с мамой тебя выходить, – сказал я. – А если б спасли? Кто б меня сейчас отсюда вытащил? – добавил, будто оправдываясь.

– Фьють-фьют-чрик, – ответил птаха, дернув головкой, словно говоря «ты все правильно понимаешь». Быть может, он имел в виду что-нибудь другое, но так хотелось верить именно в этот ответ.

Резко взлетев прямо перед лицом, воробей пролетел вокруг головы, и вновь приземлился рядом. Пронзительно чирикнув, обернулся и, легко взмыв на пару метров от земли, полетел вперед, в глубь зала. Я тут же бросился за ним.

И он повел меня, юркнув в узкий длинный коридор, который еще несколько часов назад отнял надежду. Перед глазами вспыхнула жуткая картина, ярко исполненная жирными красками страха. Я вдруг представил, как, поплутав по заколдованному лабиринту, птица снова приведет меня в этот зал. Поверить в это я был не способен, да и не пришлось. Теперь коридор немного поднимался наверх, словно спасительная дорога, ведущая из глубин Царства мертвых в родное патанатомическое отделение, где меня ждет такой долгожданный понедельник. С трудом поспевая за шустрым провожатым, на полном ходу сворачивал в крутые незнакомые закоулки, отталкиваясь от их острых углов. А через несколько минут этой гонки, задыхаясь и не обращая внимание на тупую боль в боку, мы выскочили на широкую финишную прямую, в конце которой виднелся мягкий мерцающий свет. Он исходил из открытой двери траурного зала. Заорав от восторга, я, что было сил, рванул вперед, боясь, что путь к спасению может исчезнуть в любую секунду.

Ворвавшись в мраморные объятия траурного зала, где меня ждала оставленная щетка и синий пластмассовый совок, я рухнул на колени перед деревянным крестом, висевшим на стене. Путая слова молитвы, принялся благодарить Бога за свое спасение.

И был абсолютно уверен, что мертвый воробей был ангелом, посланным для моего спасения.

Мою молитву прервал громкий настойчивый звонок, доносящийся со стороны служебного входа. Дернувшись всем телом, я проснулся. Мокрый от пота, рывком вскочил с постели, пошатнувшись и с трудом удержавшись на ногах. За окном светало, ведь на часах было начало пятого. Последние часы моей Большой недели стремительно таяли, струясь песчинками минут и секунд.

Звонок служебного входа действительно верещал в отделении. И чем-то напоминал воробьиное чириканье…

С трудом стряхнув с себя ошметки жуткого сна, я поспешил к служебному входу. За его дверями меня ждали трое мужчин. Двое живых и один мертвый. Они поставят жирную точку в этой Большой неделе. Спустя три с небольшим часа ворота Царства мертвых, притаившегося в стенах морга четвертой клиники, распахнутся, чтобы выпустить своего добровольного затворника. И санитар Антонов отправится в мир живых.

Эпилог

…К тому моменту, когда первые работники ритуально-медицинского комбината пересекали порог сонного служебного входа, я уже давно управился с привычной рутиной, автоматически бездумно вымыв пол и убравшись в «двенашке». После, быстро приняв душ, заварил себе крепкий сладкий кофе. К 8.45, когда появится хмурый сосредоточенный Бумажкин, все постояльцы холодильника будут готовы ринуться в круговерть похоронного процесса, который спустя несколько часов намотает на свой маховик фальшивые слезы и искреннее горе, тяжелые слова поминальных речей, нервы и силы санитаров, скорбные даты десятков семей… И запах смерти, приглаженный одеколоном.

Увидев мою помятую рожу, Вовка риторически спросил:

– Видать, крепко вчера повеселился. Есть такое дело?

– Было слегка, – честно признался я, тяжело вздохнув.

– Сначала отпахать шесть суток кряду, а потом еще и нажраться… Эх, молодость, – мечтательно сказал старший санитар, лично не знавший Аида. – Дуй, давай-ка, домой, Тёмыч. Пивка выпей и спать ложись.

– Тотчас будет исполнено, – заверил его я. И пошел переодеваться.

Надел гражданское барахло, от которого я порядком отвык, за семь суток сроднившись с хирургической пижамой. Решив причесаться, заглянул в зеркало. В нем был все тот же Тёмыч Антонов, что и неделю назад, только слегка потрепанный. Забрав из рабочего сейфа кровно заработанные, ровно в 9.00 я попрощался с Бумажкиным и, закрыв за собой дверь служебного входа, вышел на залитый солнцем двор морга. У крыльца траурного зала уже стояли три клонированных красных «пазика». В ворота с озабоченным видом вбегал опаздывающий Плохотнюк.

– Здорово, Тёмыч, – бросил он мне, на ходу подавая руку. – Отлично выглядишь! – серьезно сказал он, прежде чем скрыться в дверях отделения.

Впереди было три выходных дня. Уже в четверг я снова выйду на работу. И снова впрягусь в грязную похоронную лямку, изредка тайком задавая себе все те же вопросы. Кто я? Рядовой санитар, неквалифицированный работяга, чья должность болтается в самом низу штатного расписания? Или Харон в Царстве мертвых, тянущий лямку своего высшего предназначения, которое скрыто от беглого поверхностного взгляда живых и очевидно лишь для мертвых?

Но это будет в четверг. А тогда, утром июньского понедельника, я оставил за спиной ворота морга, коротко обернувшись на здание, в котором еще несколько часов назад звал мертвого воробья, заливаясь во сне слезами.

Зайдя в вагон метро, поданный на платформу станции «Медведково», я встал, прислонившись к раздвижной двери, которая, как честная барышня, просила «не прислоняться». Бросив туповатый бессмысленный взгляд на пассажиров, увидел цветасто одетую бабульку, с немыслимым сиреневым кандебобером на голове, сидевшую на диванчике напротив меня.

– Осторожно, двери закрываются, – с чувством сказал женский голос, объявив следующую станцию.

Лишь только состав тронулся с места, как старушка проворно вскочила и решительно подошла к вертикальному поручную, встав совсем рядом со мной.

– Ну, что, гад бесстыжий?! Ты где ж шатался, дармоед чертов? – визгливо накинулась она на кого-то, кто стоял прямо перед ней и кого решительно не было в вагоне. – С Колькой, что ли, опять надрался? Что – «я трезвый»? Ты себя видел, паршивец? Ведь из дома родного несешь, сволочь! Из род-но-го до-ма! – чеканила она по слогам, потрясая кулаком. – Полгода уж как помер, а все не просыхаешь! Жизни ж не даешь, алкаш проклятый! Что помирал, что не помирал – один хрен, вечно пьяный!

Услышав эти слова, я застыл, пораженный. Помню, подумал тогда: «Или бабулька страшно рехнулась, или знает те самые тайные законы живых и мертвых, которые и мне не дают покоя».

С точки зрения санитара все было предельно ясно. Но Харон, поселившийся во мне, не мог однозначно сказать, что же на самом деле происходит с бабулькой. «Мертвые наставляют живых» крутилось у меня в мозгу под аккомпанемент ее ссоры с мертвым мужем, которого она шерстила на чем свет стоит, обвиняя во всех смертных грехах, но главным образом в пьянстве.

Слова эти проехали со мной от «Медведково» до «ВДНХ» и все никак не желали отпускать, добравшись до самого дома, что на улице Аргуновская, в Останкино. А когда я уселся за кухонный стол, машинально поедая заботливый мамин завтрак…

Тогда живые и мертвые лица, прошедшие мимо санитара Антонова за минувшие семь суток, заскользили перед мысленным взором Харона, тускло отражаясь в полировке кухонного стола. Следом спешили затухающие обрывки их разговоров, не услышанные мною в цейтноте похоронных будней.

А три дня спустя, Смерть, с папиросой и с зонтиком, снова встретит меня в дверях патологоанатомического отделения на Финишном проезде. И будет щедро дарить живым их друзей и близких, которым нанесла свой единственный визит. А я стану усердно хоронить их, наполняя новыми именами московские кладбища и колумбарии. В награду за это мне спишутся грехи, достанется хлеб насущный и ежедневное молоко, выданное государством за заботу о мертвецах.

И лишь изредка, прерывая плотный рабочий график дневного санитара, буду пристально всматриваться в себя.

Буду искать в себе Харона.

Москва, Останкино, ноябрь 2011 года.

Отдельно хотелось бы поблагодарить всех тех, кто зримо и незримо был со мною, поддерживая и вдохновляя меня во время работы над романом «Санитар. Молоко за мертвых». А именно:

Надежду Автамонову

Ольгу Сидорову

Ирину Горюнову

Владимира Старостина

Владимира Пташкина

Александра Кузнецова

Виктора Титкина

Светлану Петрову

Романа Скворцова

Бориса Плохотнюка

Владимира Андрейцева

Игоря Ружейников

Влада Анциферова

Тамару Сигалову

Анатолия Корнеева

Людмилу Москаленко

Татьяну Калашникову

Французского бульдога Марусю

Алексея Островского

Шарля Бодлера

Бориса Корнилова

Сержа Танкяна

Джона Майкла Осборна

Аида, бога мертвых

Content

Артемий Ульянов
Записки санитара морга

От автора (или вступление о мате)

Пролог

Сутки первые Понедельник, 5 июня

Сутки вторые Вторник, 6 июня

Сутки третьи Среда, 7 июня

Сутки четвертые Четверг, 8 июня

Сутки пятые Пятница, 9 июня

Сутки шестые Суббота, 10 июня

Сутки седьмые Воскресенье, 11 июня

Эпилог