Малколм Брэдбери

Класс обучения взрослых

Всю зиму, каждую неделю по вторникам профессор английской литературы Стюарт Трис, покинув университет, отправлялся исполнять свою миссию: он вел вечерние занятия в Учебном центре для взрослых, огромном, покрытом копотью здании, расположенном, в отличие от университета, не на городской окраине, а в самом центре этого провинциального города. Построено оно было в подражание готическому стилю, с башнями из красного кирпича и стрельчатыми окнами; в классы, забитые до отказа реликвиями викторианской эпохи, стекались наиболее неспокойные жители района: каждый вечер его порог переступали поборники вегетарианства, мрачные проповедники Апокалипсиса, закаленные участники движения протеста с отпечатками Трафальгарской площади на джинсах, одержимые мыслью о святом долге молодые учителя и надеющиеся получить облегчение в результате освоения техники быстрого чтения секретарши. На сей раз, когда Трис, пристроив на багажнике сумку с книгами, взгромоздился на свой мопед и по опустевшим улицам двинулся навстречу своей миссии, вечер выдался сырой и холодный: ветер так и свистел в ушах, от холода застило глаза. Но само здание было теплое — одна из главных причин его привлекательности — сущий рай. Трис вошел и мимо книжной витрины «ВСЕ ЭТО ВЫ МОЖЕТЕ ПОЛУЧИТЬ ДЛЯ ЧТЕНИЯ В ЗИМНЕМ СЕМЕСТРЕ» проследовал по коридору к своему первому пункту назначения, мужскому туалету. Здесь он снял клеенчатый костюм, предназначенный для езды на велосипеде, смыл под краном с рук пыль от книг, с которыми проработал весь день, и, присев на край раковины, быстро пробежал страничку записей: его заметки к занятию — и в полной боевой готовности двинулся по мрачным коридорам.

Заглянув в холл, он обнаружил там камин, свежий номер «Нью-Стейтсмена» [*Литературно-политический еженедельник] и пожилую даму в шляпе, одну из студенток его группы, занимавшейся вопросами современной поэзии.

— Какую приятную книгу можно подарить на рождество, профессор? — спросила она, отрываясь от вязания. Вы уж знаете все о книгах.

— О, я никогда не читаю приятных книг, ответил Трис, — только скверные. А не будет это вернее — дать денег на книгу?

— Ах боже, — сказала пожилая дама и, убрав вязание, проследовала за ним по коридору в комнату, где собиралась его группа, — по-моему, это так безвкусно и безлично. Я дарю книги, потому что в них чувствуется личность. Поэтому я и сюда хожу.

— Верно, — сказал Трис, входя в комнату, где стоял только длинный стол, да не отличавшиеся удобством стулья. Они явились первыми. На доске со вчерашнего дня сохранилось изображение, представлявшее, как с некоторым опозданием догадался Трис, женские половые органы; он принялся стирать с доски, класс начал заполняться, все рассаживались по местам. В группе было человек пятнадцать: толстые матроны, которые вели счет пуловерам Триса и беспокоились о нем, маленькие мужчины с усиками, торговцы мебелью, автобусные контролеры, владельцы газетных киосков; две монахини, несколько бородачей из местной богемы, куривших в соответствии с модой этого радикального времени черные сигареты, и лысоватый, неизменно кивающий в знак согласия головой и улыбающийся Луис Бейтс, странный человек, один из университетских студентов Триса. Группа, которую ему предстояло зажечь, собралась; он обернулся к классу и поздоровался.

— Как по-вашему, подойдет это для софы? — спросила одна милая дама, усаживаясь у стола и извлекая из хозяйственной сумки, которая была при ней, кусок яркой, цветастой декоративной ткани. Трис посмотрел на нее, послушно потрогав ее пальцами.

— Да, мне нравится, — ответил он.

— Слушайте-ка, а вы видели в воскресенье рецензию этого черта Коннолли?[*Известный критик] — поинтересовался один из представителей богемы. — Я им про нее написал. В который раз.

Человек, владевший ныне книжной лавкой, но упорно по старинке именовавший себя каменщиком — в группе он был «рабочим» — начал продавать номера маленького литературного журнала «Хулиган», который издается в Лидском Университете. Придвинув стулья к длинному столу, все расселись вокруг и стали ждать, что будет дальше.

— Все в сборе? — спросил Трис, усаживаясь во главе стола. Староста группы расставляла в списке галочки.

— Нет мистера Смарта, — сказала одна из пожилых дам. — Я думаю, для него погода слишком холодная.

— Да, наверняка, — сказала староста. — Но он упорный, он исправит посещаемость. Он только не переносит холодов.

— Ну ладно, — сказал Трис, — пора начинать. Сегодня я хочу закончить вовремя.

— Значит идете куда-то, профессор Трис? — спросила одна из дам.

— Да, я иду в гости.

— Чудесно, — сказала дама. — Когда дети были маленькие, — промолвила одна из домохозяек, — мы устраивали дивные праздники, — воздушные шары, пряничные фигурки, все, все.

— Доктор Макэлви устраивал вечера для группы, — вставил один из студентов, сотрудник страхового агентства. — Когда мы собирались перед рождеством, он притаскивал целый воз булочек. Каждый что-нибудь приносил, пирожные там и всякое такое.

— Конечно, мы не должны забывать, что профессор Трис не женат, как доктор Макэлви, — сказала одна из домохозяек. — У него была такая хорошенькая жена. Она часто приходила и выступала.

Тень доктора Макэлви, предшественника Триса, постоянно витала над классом. Работал он еще со времен Рабочей ассоциации просвещения и был стойким поборником культуры рабочего класса и анализа газетных объявлений. Домохозяйки из среднего класса находили его восхитительным. Теперь его перевели в какие-то высшие сферы, и он вел занятия по гуманитарным дисциплинам в колледже усовершенствованной технологии; хотя они никогда не встречались, Трис знал о нем все. Знал, какие галстуки он носит и как всегда терял ключи от шкафчика с книгами, как ненавидит Джеймса [*Генри Джеймс (1843–1916 — американский романист] и Пруста [*Марсель Пруст (1871–1922) — французский романист] и как они вечно сцеплялись с мистером Смартом из-за Первой мировой войны. Некоторые помнили даже предшественников Макэлви. Трису казалось, что все они страдают одной и той же болезнью: их не устраивало одно мнение — им необходимо было и другое, и третье. И вот они из года в год приходили сюда, чтобы сравнить Д.Г. Лоуренса Макэлви и Поттера с Д.Г. Лоуренсом Триса, с удовольствием отмечая совпадения и недоверчиво встречая любые расхождения, возводя гигантские построения вокруг единственной книги, которую они перечитывали снова и снова. Случалось, Трис спрашивал себя, зачем они приходят сюда на самом деле. Одна за другой пролетали недели, и у него закралось подозрение, что в сущности им непонятно то, что он хотел им сказать, когда толковал про «Четыре квартета», [*Самая, пожалуй, известная поэма Т.С.Элиота (1888–1965), английского поэта американского происхождения] жонглируя тонкостями различных интерпретаций и вычленяя несколько стадий визионерского видения. Странно было то, что ни один не перестал посещать занятий, кроме одного отъявленного прогульщика, возражавшего против включения Элиота в программу по политическим мотивам — в группе его недолюбливали. С другой стороны, то, что говорили они, как будто не имело никакого отношения к тому, что говорил он. Зачастую казалось, что, сидя с трех сторон этого длинного стола, они в промежутках между его рассуждениями понемногу давали ход собственным мыслям.

Стюарт Трис веровал в просвещение; несмотря ни на что он был убежден в его великой полезности. Но когда он приходил сюда после университета, его мучила какая-то тревога, уверенность исчезала. Дело было, разумеется, ясное: единственный, кто поспевал за ним, это Луис Бейтс. Бейтс был одним из его университетских студентов-новичков, чудаковатый и упрямый первокурсник, он был постарше своих сокурсников. Трису иногда действительно казалось, (а также, думал он, и Бэйтсу), что он был единственный первокурсник в университете. Основательница секты христианской науки миссис Мэри Бейкер Эдди предупредила как-то своих последователей, что им воспрещается осаждать ее дом и дорожку, ведущую к дому; Трис чувствовал, что необходимо внушить это и Бейтсу. Ибо Бейтс преследовал его с поразительным упорством, возникая в самых неожиданных местах: на встречах иностранных студентов во время уикэнда, на коктейлях преподавательского состава, в книжной лавке, на пороге жилищ многих факультетских сотрудников. Когда он появился на первом занятии этой группы, Трис сказал Бейтсу, что у него хватает работы и по университетскому курсу, без занятий учебного курса для взрослых. «Ну, — ответил Бейтс, задумчиво облизывая губы, — мне кажется, в курсе на диплом с отличием мы не уделяем должного внимания современным писателям, которые, как бы то ни было, переводят современный опыт — а для нас это первичный опыт — на язык литературы. Это просто одно из моих убеждений». Трис вынужден был признать известную справедливость этих слов, так что Бейтс внес плату за обучение и стал посещать занятия, неделя за неделей с серьезным видом просиживая часы, одобрительно кивая головой с высоким лбом при наиболее удачных наблюдениях и злясь на своих более слабых собратьев. Остальная часть группы не вполне разделяла его взгляды относительно первичного опыта. Им было интересно, но впечатление создавалось такое, словно писатели скорее раздражали их, а критики — и того больше, и, хотя они с уважением относились ко всему, что говорил Трис, ему временами казалось, что уважали они его главным образом за две вещи: за то, что свою чашку чая — его подавали ровно в середине двухчасового занятия — он получал бесплатно, тогда как остальные платили по четыре пенса, и за то, что он действительно мог зарабатывать на жизнь подобным делом.

В результате такого анализа группы, на последних занятиях Трис несколько изменил свою методику. Вместо того, чтобы работать с каким-нибудь из крупнейших произведений, анализируя его строка за строкой, академически ссылаясь на Донна [*Джон Донн (1573–1631) — английский поэт] и Джесси Уэстон [*Джесси Уэстон (1870–1928) — автор научных комментариев о мифе короля Артура], он обуздал ученый пыл и попытался прибегнуть к тому, что не без претензии называл сократическим методом. Означало это то, что он читал в классе стихотворения или отрывки из прозаических произведений, а потом задавал вопросы. Сегодня он начал со стихотворения Одена [*У.Х.Оден (1907–1973) — английский поэт] «Пройтись я как-то вышел». Вытащив из портфеля рулон отпечатанных на ротапринте копий стихотворения, он пододвинул их к сидевшим ближе к нему студентам.

— Передайте их, пожалуйста, по всему столу, — попросил он.

Поднялась возня: все хватали листки и в зачарованном оцепенении разглядывали их; они неизменно извлекали максимум удовольствия из учебных пособий, а когда он писал на доске такие слова, как «свободный стих», по классу проносился ропот благоговейного восторга.

— Хотите, чтобы я прочел это вслух? — спросил он.

— Да, — ответила сидевшая ближе к нему домохозяйка, — а я буду делать разметку карандашом.

— Я ведь раздал вам этот текст на прошлой неделе, не так ли? — спросил Трис.

— Разве он раздавал? — спросила одна из дам.

— Да, по-моему, вы раздавали, — сказал страховой агент.

— Вы просили прочесть его к этому занятию, — произнес один из представителей богемы.

— И вы прочли? — спросил Трис.

— Да, — сказал представитель богемы.

— Нет, — ответили остальные.

— Я собственно тоже, — сказал представитель богемы.

— Ну, думаю после Элиота оно покажется вам довольно легким и простым. Так что просто послушайте, а потом скажите мне, какова цель этого стихотворения, что в нем говорится и почему говорится так, а не иначе. Следите за интонацией, языком и стихотворной формой.

Затем Трис прочел стихотворение. Последовало молчание.

— Ну, что вы об этом думаете? — спросил Трис.

— Я бы так сказал, — произнес через минуту один, учитель, — он настоящий поэт.

— Почему? — спросил Трис.

— Мастер, превосходный мастер стиха, — ответил учитель, — он в точности знает, что он делает, как расставить слова и так далее.

— Так. Хорошо. Ну, а что, по-вашему, оно значит? Насколько ясно выражен его смысл?

— А вы можете сказать, что значит то или иное стихотворение, — ввернул представитель богемы. — Кто это сказал, что стихотворение вообще не должно ничего значить, оно должно быть?

— Маклиш, [*А. Маклиш (1892-) — американский поэт] — ответил Трис, — но из этого вовсе не следует, что оно не имеет никакого смысла, который можно было бы выразить словами.

— Мне оно не понравилось, — сказала одна из дам.

— Почему же?

— Оно жестокое, — ответила дама, — и нечестное.

— А почему бы ему не быть жестоким? И по отношению к кому оно жестоко?

— Я в точности не знаю, — сказала дама, — просто оно звучит жестоко.

— Оно должно быть жестоко по отношению к кому-то.

— Ну, тогда мне кажется, — ко всем. По-моему, он обвиняет меня в том, что я зря потратила жизнь, а людям такое не говорят.

— Но ведь в определенном смысле, разумеется, почти вся литература говорит это? Арнольд [*Мэтью Арнольд (1822–1888) — английский поэт и критик.] как-то заметил, в своей основе поэзия есть критика жизни, и мы, конечно, ждем от литературы чего-то большего, нежели развлечения. Мы полагаем, что она должна отражать природу и обязанности человека, не так ли? И что она затронет нас где-то на очень глубоком уровне нашего опыта? Создание и чтение литературы — форма высокоразвитой цивилизации, и вся великая литература — это свидетельство ценности человека и критика отклонений от высших форм бытия.

— Но что ни говори, писатели тоже — всего лишь люди, — продолжала дама.

— Но люди очень тонкие и преданные своему делу, которых по-настоящему волнует вопрос качества, — сказал Трис, начиная распаляться. — Для чего вы живете? Что вы хотите от жизни?

— Это вы мне? — спросила дама.

— Нет, — поспешно ответил Трис. — Я хочу сказать, эти вопросы задает нам литература.

— Разумеется, — сказал Бейтс, — некоторые просто проживают свою жизнь. — Трис рассмеялся. Вид Бейтса показывал, что он очень доволен собой.

— Но. Но! — воскликнул один из страховых агентов. — Поэзия вообще не обязана говорить о жизни, разве не так?

— Как же она может этого избежать? — спросил Трис.

— Ну, — продолжал тот, — в некоторых лучших поэтических творениях в мире говорится о птицах, о цветах, о ветре. Возьмите Китса [*Джон Китс (1795–1821) — английский поэт]. Вот вам, пожалуйста, поэт. Я бы сказал, что у него это была чистая поэзия. Китс в этом понимал толк.

— Но разве вопрос не в том, как относился Китс ко всем этим вещам?

— Нет, конечно, нет, — твердо возразил страхагент.

— Ну, ваши слова меня крайне удручают. Я потому и преподаю литературу, что верю: поэзия отвечает всем этим задачам, она обладает таким качеством и интересом. А разве для вас она ничего не значит? — Трис обвел взглядом комнату, неожиданно почувствовав себя в замешательстве — да он совсем их не знает; то, что он говорил им, было для него столь привычно, что ему казалось странно, что здесь могут быть люди, которые в глубине души думают совсем не так, как он. В этом вопросе он упорно цеплялся за свой наивный взгляд, а теперь понял, как бывал вынужден понять и в других случаях, что здесь существовали представления, не разделявшиеся всеми.

— Что ж, конечно, в каком-то смысле литература говорит о жизни, — сказала одна из домохозяек, — но она должна доставлять удовольствие и развлечение, разве нет? Иначе в ней нет ничего интересного. Что хорошего читать какую-нибудь печальную, мрачную книжку, вроде всех этих современных, когда ты всю жизнь только и стараешься избежать этих вещей? Не знаю насчет вас, а у меня своих забот хватает, чтоб еще про чужие читать.

Внезапно раздался голос с дальнего конца стола.

— Вы меня, люди, удивляете, — громогласно произнес голос, принадлежавший Луису Бейтсу. — Перед вами человек, который вам объясняет, о чем на самом деле говорит литература, пытается поднять вас, а вы слышать не желаете, о чем он вам толкует. — Поначалу Трису было не совсем ясно, о ком говорит Бейтс: имеет он в виду Одена или его самого, он надеялся, что Одена. Но потом, когда Бейтс продолжал клеймить неблагодарность группы, он с чувством неловкости сообразил, что сей хвалебный пеан адресован ему. Когда это до него дошло, первой его реакцией была ярость. Он готов был поверить, что все эти разглагольствования были чистой лестью со стороны Бейтса, намеревавшегося тем самым улучшить свое положение в качестве студента. Но потом он понял, что в действительности это не так; по блеску глаз и брызгам слетавшей с губ слюны было очевидно, что то, что было сказано, глубоко задевало Бэйтса, что у него были абсолютно те же самые ценности, что и у Триса, хотя и выраженные в экстравагантной форме. Следующей реакцией Триса был стыд — стыд за своего защитника, который своим смехотворным поведением, своим нарушением приличий по существу выставил на посмешище все, что пытался здесь утвердить и отстоять Трис. Недостаточно, чтобы кто-то произносил правильные вещи, нужно, чтобы они произносились соответствующими людьми и по соответствующим причинам. И, когда он понял это, Триса вновь охватил стыд, но уже иного рода: ему стало стыдно, что он устыдился за своего защитника; оба эти стыда существовали одновременно и составляли единое чувство. Бейтс продолжал, одновременно возвышая, и губя позицию Триса; он развивал его точку зрения, пародировал ее и довел до абсурда. Говорил он минут пять, и вместо убежденности Триса точка зрения стала выражением неприкаянности Бейтса. — Перед вами человек, который может научить вас сделать свою жизнь глубже, — говорил Бейтс. — Вам выпало счастье прочесть эти вещи вместе с ним.

Трис знал, что Бейтса необходимо остановить или рухнет весь его курс; чтобы сохранить то, что отстаивает Бейтс, нужно принести его в жертву. И Трис произнес:

— Довольно, Бейтс. Это не ваш, а мой курс. И боюсь, ни мне, ни вам никого не убедить подобной риторикой.

Круглые глаза Бейтса расширились и налились печалью, он оборвал предложение на середине. Трис ждал, что дальше он пойдет извиняться — он выслушал немало таких извинений от Бейтса, — но тот поник головой и ничего не сказал. Группа, которая и так сидела с неловким видом, почувствовала еще большую неловкость. Для них все это походило на личную ссору. Чтобы восстановить атмосферу, Трис сказал, что прочтет стихотворение еще раз. И так и сделал. Когда он закончил, уже выступавшая похожая на домохозяйку дама опять взяла слово.

— Ну, я все равно его не понимаю, — сказала она. — И раньше не понимала, и теперь не понимаю. Я бы хотела, чтоб мне кто-нибудь объяснил. Но мне оно не кажется очень поэтичным.

— Что ж, давайте поговорим об этом, — предложил Трис. — Что такое поэтичное стихотворение? Или — говоря иными словами — все ли стихотворения поэтичны?

— О, нет, — сказала домохозяйка.

— Ну, тогда, — продолжал Трис, — что же делает Оден с языком, что создает у вас ощущение непоэтичности?

— Ну, это вроде того, как все говорят, — сказала дама.

— Да, в известной мере так. Чем же оно отличается?

— Ну, некоторыми словами.

— Отыщите их, — сказал Трис.

— А разве не все слова должны быть поэтичными? — спросила дама.

— Ну а как слова становятся поэтичными? Разве не должен поэт пользоваться языком своего времени? Возвышать его, оттачивать, делать более емким?

— Чтобы лучше выразить, — сказала дама.

— Да, отчасти, — сказал Трис.

— Так вот, я хочу сказать, что это стихотворение для меня ничего не выражает.

— А для кого-нибудь выражает? — спросил Трис.

— Ну, — произнес банковский служащий, — это ведь Д.Х. Одена стихи, так?

— Да, У.X.Одена.

— Так вот; что я хотел сказать, это что Оден ведь пытался пользоваться языком простых людей?

— Да, правильно, мистер Хоуп, — сказал Трис, — до известной степени это так.

Вся группа ликовала по поводу победы одного из своих членов; теперь они почувствовали, что все это куда-то идет. Мужчина улыбнулся.

— Да, так вот, раз это язык простых людей, тогда почему оно ничего не выражает для миссис Уилкинс? Вот в чем вся загвоздка, не так ли? — С этим Трис согласился. — Так вот, — продолжал тот, — если мне позволительно кое-что сказать, так, по-моему, это потому что простому человеку не нужна поэзия на его языке.

— Чушь собачья, — произнес грубого вида человек на другом конце стола.

— Мистер Тинкер, прошу вас, — сказал Трис. В классе тотчас же поднялась суматоха; одна старушка двинула блокнотом мистера Тинкера. Разгадав направление мыслей Триса, мистер Хоуп снискал всеобщую любовь. Мистер Тинкер, у которого пахло под мышками, не вызвал никакого восхищения. Заметив, что он остался в одиночестве, мистер Тинкер, преисполненный гордости, встал.

— Леди и джентльмены, я хочу принести всем вам извинения за временное нарушение приличий. Страсть вынудила меня прибегнуть к словам, которых в обычных условиях я никогда б не произнес в вашем присутствии. Но я вот что хотел сказать: я считаю, наш друг недооценивает значения всего рабочего движения, начиная с Французской революции. Поэты и критики слишком долго затемняли ценность языка простых людей. Даже в поэзии.

Мистер Тинкер сел.

— Продолжайте, мистер Хоуп, развейте вашу мысль, — сказал Трис.

— Так вот, профессор Трис, что я собирался сказать, когда тут влез мистер Тинкер, это что поэзия должна еще доставлять нам удовольствие. Теперь, что говорит здесь Д.Х.Оден, понять не трудно. По-моему, он говорит, что время побеждает нас всех и не дает нам осуществить наши юношеские мечты. Но он говорит это не для того, чтобы доставить нам удовольствие.

— Прекрасно, — сказала миссис Уилкинс. Потом Трис заметил размахивающую над головами руку: она принадлежала Бейтсу.

— Можно мне сказать? — спросил Бейтс. Вся группа обернулась, желая посмотреть, какая новая неожиданность их ожидает.

— Давайте, Бейтс, — сказал Трис.

— Ну, я хотел бы прочесть почти идентичное стихотворение, т. е. стихотворение на почти идентичную тему. Однако я не скажу, чье оно. Если вы догадаетесь, кто его автор, не говорите вслух. Когда я закончу, я хотел бы, если вы не возражаете, профессор Трис, задать группе и мистеру Хоупу пару вопросов. — Трис с новым изумлением посмотрел на этого несокрушимого человека. — Это имеет прямое отношение к занятию, — сказал Бейтс.

— Хорошо, — согласился Трис.

Бейтс просиял и, закрыв заглавие своей громадной ручищей, прочел из большого тома песню из «Цимбелина» [*драма Шекспира.] «Для тебя не страшен зной». Окончив чтение, Бейтс. повернулся к мистеру Хоупу и спросил, считает ли он, что это стихотворение доставило ему больше удовольствия, чем оденовское.

— Да, — с твердостью произнес мистер Хоуп.

— Почему? — вопросил Бейтс. Трис видел, как группа ускользает из его рук, и усталой рукой дернул ремни на портфеле.

— Потому что оно более поэтично, — ответил мистер Хоуп.

— Ну, тогда я бы сказал, что причина не в том, что стихотворение не удалось Одену, а в том, что он бьет в самую точку.

— Вот это верно, — подхватил мистер Тинкер.

— Оно прямо касается вашей жизни; поэт описывает ваше существование, — говорил Бейтс.

— Так-то, друзья, — сказал мистер Тинкер. — В вашем буфете гремят обвалы. Это вас занесло в страну мертвецов. Это он вас пригвоздил, не так ли?

Вновь поднялась суматоха.

— Я думаю, что это ужасно, — сказала миссис Уилкинс.

Мистер Тинкер опять вскочил и закричал:

— Молодец, парень! Молодец!

— По-моему, мистер Тинкер пьян, — сказала старушка.

— Сядьте, пожалуйста, мистер Тинкер, — сказал Трис, — и, пожалуйста, послушайте меня.

Класс замолк. Тогда Трис, пресекая все дальнейшие комментарии Бейтса, который уже вполне изготовился к ним, перешел к другому стихотворению.

— Может, оно покажется вам более поэтичным, — сказал он. Это было стихотворение Дилана Томаса [*Дилан Томас (1914–1953) — английский поэт] «Плач». Трис читал его медленно, чтобы дать улечься страстям. — Ну, — спросил он, окончив, — это для вас предпочтительнее?

— Да, — ответил мистер Тинкер.

— Почему? — спросил Трис. Мистер Тинкер предпочитал его потому, что оно о сексе.

— Давайте займемся сексом после чая, — устало предложил Трис. Мистер Тинкер понял это не совсем правильно и сказал, что, по его мнению, этим лучше заниматься во второй половине дня и, если можно, на открытом воздухе.

— Я считаю, что мистера Тинкера нужно исключить, — сказала пожилая дама.

Прибыл чай, а с ним отчасти восстановился и порядок. Две монахини, сидевшие все это время с довольно несчастным видом, оживились. После чая разбор стихотворения Дилана Томаса прошел более организованно, и Трису удалось выудить из нескольких членов группы соображения относительно его смысла и структуры. Когда в девять часов Трис наконец прекратил занятие, встал мистер Хоуп и произнес:

— Так вот, я не знаю, что думают другие, а я считаю, что сегодняшнее занятие было чрезвычайно поучительным. По крайней мере, я считаю, оно доказало одно: а именно — требуете вы от поэзии того же, чего хотят эти леди, или вы хотите, чтобы она говорила о жизни, Китc все равно стоит превыше всего.

Все повставали и начали надевать пальто.

— Не забудьте воспользоваться запасами книжного шкафа, — воскликнула староста группы, миссис Таббингтон, — и не забудьте, пожалуйста, сдать деньги за чай, или мне, или в блюдечко у выхода.

Монахини вытащили свои кошельки.

— Мы платим каждая за себя, — сказала одна из них Трису и прыснула. Постепенно народ рассеивался, за исключением нескольких человек, которые неизменно задерживались, задавали ему вопросы личного характера, советовали жениться, обсуждали отдельные моменты дискуссии.

— Я не хотела говорить, — заявила пожилая дама, — но я считаю, что мистеру Тинкеру надо запретить посещать занятия группы. Некоторые уже поставили подписи под заявлением. Он всем портит занятия.

— Ха! — гаркнул мистер Тинкер, который, почесываясь, надевал пальто посреди класса. — У нас свободная страна. Вы не можете взять и вышвырнуть человека. Все вы только и можете, что завидовать человеку, у которого в жилах течет хоть капля настоящей крови.

— Мистер Тинкер прав, — сказал Трис. — Но я надеюсь, мистер Тинкер, вы будете следить за вашим языком. У нас в группе есть монахини.

— Видел я их, — ответил мистер Тинкер.

Еще несколько вопросов, и остался один лишь Луис Бейтс, крупная фигура которого маячила у дверей.

— Я вот думал, не в одну ли нам сторону, — сказал он.

— Я и сам об этом думал, — ответил Трис, закладывая бумаги в портфель. — Вы понимаете, что вы сорвали занятие?

— Многие говорили, что это лучшее занятие из всех, какие у них только были, — заметил Бейтс. Уж мы точно заставили их думать, правда?

— Мы? — переспросил Трис.

— Ну да, вы, да я, да мистер Тинкер, — сказал Бейтс.

— Я считаю, что вы вели себя довольно скверно, — ответил Трис. — У вас явно склонность к драматическим жестам, правда?

— Полагаю, что я вел себя не важно, — задумчиво сказал Бейтс.

— Да, — твердо произнес Трис. Вид у Бейтса был такой, точно ему страшно польстили; любое внимание он принимал за комплимент.

— Может, мы могли бы поговорить об этом, — сказал он. — Может, я как-нибудь вечером зашел бы к вам.

— Здесь больше не о чем говорить, — ответил Трис, — за исключением того, что я рассчитываю, что, либо вы будете вести себя с полной ответственностью, либо в дальнейшем прекратите посещать эти занятия.

Бейтс опечалился.

— Но для меня это самые плодотворные занятия за всю неделю, — сказал он. — Это единственное время, когда я могу послушать вас со всеми тонкостями. Должен же кто-то сказать вам, что как преподаватель вы очень много даете.

Но, надевая в туалете спортивный костюм, Трис испытывал лишь глубокое ощущение неудачи. Ему казалось, что единственный человек, которого он способен здесь убедить, который разделяет его самые существенные убеждения, — отъявленный безумец. И с этим-то человеком он скован одной цепью. Это была вторая половина его «я», и ему казалось, что он ничего не может сделать, чтобы освободиться от него. Трис наблюдал за шагавшим впереди него по улице Бейтсом, выступавшим своим странным, широким шагом, и ему чудилось, будто и башмаки его ступают по тем же следам. «Я думал, не в одну ли нам сторону», — сказал тогда Бейтс. «Может, и в одну, — размышлял теперь Трис, залезая на свой мопед и держа путь через этот провинциальный город. — В конце концов, может быть, и в одну».

Malcolm Bradbury, 1976.

Из журнала «Англия» 1978_04_№ 68

Content

Малколм Брэдбери
Класс обучения взрослых