Пенелопи Гиллиатт

Отличный кусок дерева

— Я не прочь немножко поработать, — сказал Вилли, демобилизовавшийся сержант, столяр в свободное от сидения за телевизором время, — хобби у него такое. Когда заканчиваются телепередачи, на него часто нападает желание поработать. У верстака, в саду, стоит его жена, Дорис, держит фонарь. Не может он столярничать без напарника ни в какой день, ни в какой час, хотя в рабочие дни ей нужно вставать в шесть утра и отправляться на работу, убирать квартиры.

— Уж ночь совсем, — сказала в эту субботу Дорис. — Ты своим стуком всех соседей разбудишь. Людям хочется подольше отдохнуть, а ты, если сейчас примешься, до рассвета не угомонишься.

— Да это пустяк по сравнению с рок-энд-роллом в соседнем доме или с хором, что упражняется через дорогу.

Дорис и Вилли живут в небольшом лондонском доме, неподалеку от Элефант-энд-Кастл.[*Слон и Замок (англ.) — район в юговосточной масти центрального Лондона, получивший название от некогда стоявшей здесь таверны «Infanta di Castilia» (инфанта Кастилии — исп.)] Гостиная оклеена обоями — наклеивал сам Вилли, когда был покрепче. Обои темно-кремового цвета, мелкие пятнышки по гладкому полю; поверху и понизу идет широкий бордюр с цветочным орнаментом, чтобы скрыть огрехи в нарезке кусков. Мебель расставлена так, чтобы заслонить пузыри на обоях. Пол застлан ковром с узором. Стоит горка с баром, набитая хрусталем, но бутылок не видать, кроме сладкого хереса и бренди, припасенного из медицинских соображений. Сидя в кресле за телевизором, Вилли по большей части потягивает пиво. Дорис любит красный портвейн, но теперь стала — перед тем, как выпить, — вынимать два своих вставных зуба, потому что Вилли, намереваясь обратить дело в шутку, заявил, что он не в силах прельститься женщиной с малиновыми зубами. Комната завалена кусками всевозможных досок и багета. Вилли только что закончил угловой шкафчик для раковин и сувениров в подарок своему сыну, который преуспел в жизни и женился на библиотекарше. Ежемесячные визиты к родственникам мужа по воскресеньям нагоняют на библиотекаршу тихую скуку.

Самая красивая вещь в гостиной — мраморные часы над камином. Камин пуст — эту часть Лондона превратили теперь в бездымную зону, а электрокамин слишком велик и не влезает в отверстие. Как-то Вилли вымерил, сколько нужно вынуть стены, чтобы разместить его в камине, и просверлил дрелью стены, — посмотреть, есть ли среди них капитальная. Оказалось, что одна. Можно будет сложить подпорку и перенести на нее тяжесть, говорит Вилли, но это дело, вместе со множеством других, он пока что отложил. Мраморные часы Вилли купил за 25 копеек на дешевом благотворительном базаре. Через боковые стеклянные стенки видно их внутреннее устройство: внушительное сооружение из медных зубцов, колесиков и винтиков, как в первых паровых двигателях. Когда Вилли их купил, часы не ходили. Ежели он сам не справится, решил он, тогда отнесет их к часовщику. Он разобрал это хитрое устройство и разложил части на газете «Дэйли миррор» [*популярная ежедневная газета] на кухонном столе, оставив записку «Ничего не трогать».

— Мне негде раскатывать тесто, — говорила Дорис, — и не один раз.

— В таких делах соображать надо, — говорил Вилли — и не один раз. — Красивые мраморные часы — это тебе не какой-нибудь тостер, их так, сходу не соберешь.

Разобранный тостер тоже имеется; дожидается в саду, в садовом сарайчике своего часа, когда дойдет до него очередь ремонтироваться. Однажды в сочельник Вилли уселся перед разложенными на «Дэйли миррор» деталями и старательно собрал часы. Ходят они идеально. Две детали механизма остались для него загадкой. Завернутые в газету, они хранятся в сарайчике, в баночке из-под меда с надписью: «Детали мраморных часов, неиспользованные».

Первые два метра их расположенного за домом сада занимает розарий, потесненный угольным бункером, предоставленным им властями во время второй мировой войны; бункер этот всегда был чересчур мал. Вилли соорудил себе другой: замечательный большой бункер со скатом, по всем правилам, и откидной крышкой над отверстием для загрузки (его собственного изобретения), но дождевая вода просачивалась сквозь пазы петель на уголь. До того, как район превратили в бездымную зону, люди хранили уголь в бункере, потому что считали это сухим местом. Отверстия обоих пустующих ныне бункеров достаточно велики, чтобы туда можно было засунуть остатки досок, которые Вилли никогда не выбрасывал, нуждающиеся в чистке чайные подносы, руль от старого, трехколесного велосипеда сына, три колеса от детской коляски (четвертое, таинственным образом обнаружить не удалось), украденные Вилли с выброшенного хитроумного сооружения, вроде самоходной тележки, которое состояло из ящика из-под апельсинов и колес и которое он нашел на мусорной куче, и ржавую клетку, где сохранился в целости лишь загнутый кверху пластмассовый край днища, который не давал зернышкам высыпаться.

Его мастерская расположилась в садовом сарайчике, в дальнем углу небольшой бетонной площадки. На противоположной от входа стене тянутся полки, уставленные банками из-под джема, банками из-под огурцов и коробочками из-под бульонных кубиков, где хранятся шурупы и гвозди. На каждой написано: «дюйм с одн. восьм.», «дюйм с одн. десят.», «гвозди с плоской головкой», «панельные штыри», «двухдюймовые гвозди» или «шурупы с потайной головкой». Банки запечатаны клейкой лентой, по мнению Вилли это предохраняет гвозди от ржавчины. Ему не нравится, что в саду сыро, хотя это полезно для роз. Над входом в сарайчик он укрепил кусок смоленого брезента. Шесть месяцев обдумывал: каким образом прикрепить брезент, чтобы он не порвался на ветру и не портил вид роз. В сарайчике, тоже на задней стене, прибита вешалка, на которой в соответствии с размером развешаны пилы, стамески, обернутые в промасленные тряпки, клещи, плоскогубцы, отвертки (простые и для шурупов с крестообразной насечкой на головке), а также молотки, висящие строго по размеру, напоминая ксилофон. В баночках поменьше хранятся гаечки, шайбочки и сапожные гвозди для обуви. Его верстак, формально говоря, стоит под всеми этими полезными вещами, но по-настоящему работать на нем невозможно, хотя теоретически устроен он идеально, из-за того, что вокруг него все завалено, а сам он укреплен там намертво. Сделан он из тяжелой старой двери, которую нельзя сдвинуть с места — Вилли немало потрудился, чтобы как следует прикрепить его к задней стенке. Передние ножки сделаны из деревянных брусков толщиной два дюйма на четыре. Работать на нем невозможно из-за отсутствия места, подступы к нему закрывают развалившиеся шезлонги, сохранившие, по убеждению Вилли, еще какие-то признаки жизни, и два велосипеда, на которых его сын катался еще мальчишкой. Они очень дороги родителям и те не решаются их выбросить. Еще там стоит старый комод, с которым Вилли ни за что не хочет расстаться. «В случае чего, пригодится, когда свалятся, как снег на голову», — говорит он, мрачно намекая на то, что невестка с детьми может переехать к ним, когда угодно. Первый мопед их взрослого сына, который больше на нем не катается, хранится на улице, под пленкой.

Так что верстаком Вилли служит крышка маленького бункера. Он переворачивает крышку обратной стороной, ручкой внутрь, получается ровная поверхность. Даже при этом, надо сказать, не очень-то удобно: крышка идет наклонно. Он пользуется маленьким бункером, а не большим, который соорудил сам, потому что на первом, бетонном, прибивать удобнее, а еще потому, что откидную крышку его собственного изобретения нельзя перевернуть обратной стороной и освободиться от ручки. Бункер, на котором он работает, стоит перед голубятней, которую он соорудил в подарок жене в десятую годовщину их свадьбы, завесив окно в кухне старой занавеской, которой пользовались для затемнения, чтобы Дорис не могла увидеть, чем он там занимается; на сей раз, чтобы сделать ей сюрприз, обошелся без помощника. Работает он, стоя на куске ковра, который Дорис отыскала и постелила, чтобы у него не мерзли ноги. Надевает длинное коричневое пальто, карманы которого набиты сигаретами, гвоздями и линейками, потому что с бункера все сваливается. Рядом с ним — козлы, но все, кроме самой пилки, приходится делать на бункере. Правильность плоскостей и углов он проверяет на бетонном полу с помощью спиртового ватерпаса. Однажды, Вилли сделал прекрасный буфет, который, он жизнью клянется, точно выверил. Но в доме он начал качаться, как только Вилли стал нарезать на нем воскресный окорок, забрызгав жиром обои, на которых пятна расползлись как на промокашке.

— Полы в доме неровные, — горько сетовал Вилли. Пришлось Дорис подрезать две пробки от бутылок с уксусом, да подложить под ножки.

— Это прямо оскорбление, эти пробки, — сказал ей Вилли в этот уикэнд. — На бетонном полу я все проверил, тютелька в тютельку. Видела, как я старался. И перед тем, как начать, я проверил, ровно ли положен бетон; положил под газету доски и проверил.

Он стоял, держась сзади за поясницу.

— Что-то у тебя не в порядке, — произнесла с осторожностью Дорис: Вилли до смерти боялся докторов.

— Имею виды на твои банки для специй, — сказал Вилли. — О них сразу и не подумаешь, но они прекрасно подошли бы для обойных гвоздиков, про которые я как раз думал.

— К чаю приедут внуки. Мне нужен для пирога тмин, что в баночке из-под тимьяна.

— К черту пирог.

— Это ты о собственных-то внуках? К тому же и твоя невестка любит тмин.

— Высокомерная сука.

— Ничего она не высокомерная, просто начитанная. — Дорис посмотрела на устилавший всю комнату, от стены до стены, ковер, покрытый сверху дорожкой — это портило вид, зато защищало от грязи, подумала что было бы неплохо, если бы и она больше читала. — Я бы могла больше читать, будь у меня время, — сказала она чуть слышно.

— Где тебе с твоей готовкой и возней в огороде. Да я еще. Надеюсь, дело не во мне.

— Конечно, нет, дорогой.

— Уверен, что все твоя зелень тебя доводит. Вечно ты всем раздаешь черенки. — Останется Билли завтра на ночь?

— Мэрион нужно возвращаться, — сказала Дорис, — Билли по понедельникам начинает поздно, а ей надо быть на работе в девять.

Вилли фыркнул.

— Библиотекарша!

— Это не только из-за работы, из-за детей тоже. Конечно, это важно. Ее работа, то есть.

— Билли все же мог бы остаться, если ему предложить, правда? Как в прежние времена.

— Время идет вперед, Вилли, — сказала Дорис.

— Ты могла б испечь для него свой рыбный пирог.

— Тебе нравится, когда Билли ночует у нас, а?

— Конечно. Он же мой сын.

— Он наш общий сын, и твой и мой, так что, естественно, чтоб и мне хотелось, чтоб он остался, так ведь?

— Мужчина — сын своего отца.

— Тебе нравится, потому что тогда у тебя есть предлог отдать свою половину кровати детям и спать внизу — здесь теплее.

— Из-за кухни теплее. В спальнях просто ледяной холод. От этого, думаю, и приключился мой недуг. Ежели он действительно приключился, в чем я сомневаюсь. С докторами все в порядке, а вот больничному персоналу я не доверяю. Пойду, пожалуй, да немножко поработаю, как я сказал.

— Сядь, да посмотри интеллектуальную программу по Би-би-си. У них сегодня специальная программа.

— Что-то Би-би-си не вызывает у меня сегодня особого интереса, — высокопарно ответил Вилли. — А где мой шест для подпорки веревки с бельем?

— Редкий случай — подпирает веревку с бельем. Как ему и положено.

— Ты же знаешь, что он нужен мне для работы.

— А ты не можешь достать себе другой шест?

— Шесты на дереве не растут, — сказал Вилли с глубокомысленным видом.

Дорис хотела было сказать, что зато их делают из дерева, но решила, что такое замечание может напомнить ему Мэрион, и, раз уж все равно не ложиться, отправилась делать пирог, с тмином, занимаясь им в промежутках меж долгими периодами, когда нужно было стоять в темноте рядом с Вилли, пока он возился со своей новой затеей: книжным шкафом, предназначавшимся в подарок их лучшим друзьям по случаю золотой свадьбы. Во время работы Вилли всегда был нужен напарник: кто не влезал бы с советами, но подбадривал бы его.

Когда назавтра приехали внуки, которых он обожал, он измерил им волосы с помощью одной из своих складных линеек. Они заливались смехом, прижимая ручки ко рту: дети были в том возрасте, когда их больше всего занимали зубы. Один из них посмотрел на стайку фарфоровых уток на стене.

— А у уток есть зубки? — спросил малыш, пришепетывая из-за отсутствия передних зубов.

— Нет, — сказал Вилли.

— Может раньше, — сказала Дорис, — может, давно-давно, когда мы все были бронтозаврами и амебами.

— Нет, — сказала Мэрион, — у амебы никогда не было зубов.

— Может, жена и права. Как можно быть уверенным в отношении тех, которые исчезли? — сказал Вилли. — Останешься на ночь Билли?

— В моей прежней комнате такой холод.

— Мать поставила в холле новый керосиновый нагреватель, чтоб наверху было потеплее.

— В остальном мать не очень-то преуспела, — сказала о себе Дорис, чтобы приободрить Мэрион насчет уток. Мэрион ела пирог, согнув мизинец.

— В каком смысле — не преуспела? — спросила Мэрион.

— Потому что вчера я стирала, а это значит, пришлось открыть дренажный люк, иначе вода не уходит как следует, так что Вилли не смог продолжать сегодня свою работу.

— Настоящее болото, — сказал Вилли. — Мать всегда затевает стирку, когда мне нужно работать. Вокруг инструментов хлопают мокрые полотенца, и шест занят. Дети, посмотрите-ка, что я для вас сделал, несмотря на вашу бабку.

Он дал детям довольно уродливые, но прекрасно выполненные шкатулки с их инициалами, вырезанными на крышке.

— Чудесные ручки, — сказала Мэрион. Наступило молчание. Вилли встал и, достав из углового буфета одного из принадлежавших жене фарфоровых Бемби, сказал:

— Мать нашла их, идя на работу.

— А одна не подходит, — заметил наблюдательный четырехлетний малыш.

— Это мы поправим, — сказал Вилли.

— Не важно. Мне и так нравится, — сказал малыш.

— Это — временная, — сказал Вилли.

— А что вы теперь сооружаете? — сказала Мэрион, изображая интерес.

— Он делает книжный шкаф на золотую свадьбу наших друзей, — ответила Дорис.

— Шкатулки нужно покрасить, — сказал Вилли. — Я этим займусь, когда раздобуду подходящую морилку. С такими вещами нельзя спешить. Да еще полировка. Я думал, шкатулка подойдет мальчику в будущем для запонок.

— Ты, отец, ничего не доводить до конца, — сказал Билли.

— Нет, почему же, — сказала Дорис.

— А вон та планка, что он так и не покрасил на кухне? — спросил Билли.

— Он увлекся другим, — ответила Дорис.

— Телевизором, — сказала Мэрион.

— Так вот подарок друзьям на золотую свадьбу, — сказал Вилли, не обращая на нее внимания. — Сейчас такое корявое дерево, просто отвратительно.

— А как насчет той метровой доски что стояла у тебя в холле? Она все эти годы была в прекрасном состоянии, — сказал Билли.

— Мне была нужна доска чуть больше, — сказал Вилли.

— Ну и что? — сказала Мэрион.

Последовало молчание.

— И что? — сказала Мэрион.

— Ваша свекровь на велосипеде повезла ее распилить. Она была привязана к велосипеду. Ничего трудного. А полки у нас в бункере были. Хорошо еще, что я их сохранил. Столько лет, а ничуть не покоробились. В сырую погоду мы вносим их в дом, — сказал Вилли.

Дорис вышла приготовить чаю.

— Не говорите ей, — сказал Вилли, — но у меня есть еще один отличный кусок дерева, чтобы расставить фарфор в этой нише. Сюрприз! Без единого изъяна.

— А размер? — спросил Билли. — Доморощенные столяры уверены, что их собственное дерево никогда не коробится. Он не покоробился?

— Если немного отодвинуть горку и гарнитур из трех предметов, ниша получится большая.

— Полагаю, она поэтому их и отодвинула, — сказал Билли.

— Она все время все переставляет. Женщины всегда так, — сказал Вилли. — Я увидел, что она взяла шест для белья, а он подпирал вещь, которую я только что склеил.

— А на чем она гладит, когда вы раскладываете на гладильной доске свои инструменты? — спросила Мэрион.

— На обеденном столе. Чтоб его не испортить, она подкладывает восемь одеял, да старую простыню. Не скажешь, чтоб она была неаккуратная. Все продумывает.

Вошла Дорис с чаем.

— Мы говорили про глажку, дорогая, — сказал Вилли. Ради меня она часто пользуется чугунным утюгом, не хочет, чтоб он заржавел. Никогда не знаешь, когда тут останешься без электричества. Помните, когда не было света в Нью-Йорке. Помните, сколько это причинило несчастья.

— Вы не должны позволять, чтобы ваша жена и готовила, и работала, да еще добывала для вас материал, — сказала Мэрион.

— Странным образом в женщинах уживается что-то отжившее вместе с анархизмом и тягой к новому, — сказал Билли.

Вилли сурово посмотрел на него и сказал:

— Не смей так говорить со своей матерью.

— Отец тоскует по своей мастерской, — сказала Дорис.

— Садовому сарайчику.

— Если это — садовый сарайчик, то это моя вина. Я сохранила лозы, которыми он зарос.

— Гордится, — сказал Билли, обращаясь к Вилли. — И правильно.

— Они застят свет, — сказал Вилли.

— Да там окна — квадратик шестнадцать на шестнадцать. Да к тому же стекла матовые, — сказал Билли. — Нечего удивляться, что не видно.

— Восемнадцать на восемнадцать, — поправил Вилли. — Ты помогал мне мальчишкой вставлять их. Лет десять тебе было. Странно, отчего ты не помнишь размеров.

— Дорогой мой, это было так давно, — сказала Дорис. — У него не такая память, как у тебя.

— Зато он никогда не забывал поливать твои кактуса, — сказал Вилли.

— Кактусы, — сказала Мэрион. Зазвонил телефон. Мэрион сняла трубку.

— Конечно, она привыкла к телефону, раз она библиотекарша, — сказал Вилли.

— Никак не могу к нему привыкнуть, — сказала Дорис.

— Это один из ее джентльменов поставил, — продолжал Вилли.

— Я всегда говорил, что от него только лишний расход, но ее джентльмен заявил, что он ему нужен, чтобы с ней связываться.

— Это из больницы, — сказала Мэрион Вилли, — Вас спрашивают.

— Повесь трубку. — Наступила тишина, он топнул ногой и хватанул на кухне пива. — Никто не обязан отвечать на звонки, если он не желает.

— А чем же ваш муж целый день занимается? — спросил в четверг на следующей неделе у Дорис один из ее «хозяев», обеспокоенный тем, что шестидесятивосьмилетняя женщина должна работать, чтобы содержать своего уставшего шестидесятичетырехлетнего мужа. Хозяин (самый давний и самый любимый из всех, у кого работала Дорис) был высокий, сутуловатый мужчина; звали его Роджер Бортуик и работал он на бирже.

— Он столяр, это его хобби, — с гордостью сказала Дорис, прикрывая зубы. Она усмехнулась и сказала: — Прошу прощения за зубы.

— Вам нужно их подлечить, — сказал м-р Бортуик.

— У меня все в порядке, — ответила Дорис. Она приходила каждую неделю убирать его квартиру и, уходя, оставляла ему записочки на старых квитанциях из прачечной, где говорила, что со здоровьем у нее все обстоит прекрасно и что она надеется, что ее записка застанет и его в таком же добром здравии, в каком сейчас пребывает она.

— На будущей неделе мы опять идем к дантисту насчет новых хороших протезов. Тогда вы меня не узнаете, — сказала Дорис, продолжая чистить серебро.

— Когда мой дед уходил на пенсию, ему подарили красивый серебряный поднос. А Вилли на работе ничего не подарили, потому что он ушел по болезни.

— Не знал, что он был болен. Думал, его только зубы беспокоят.

— Что-то с ним неладно, м-р Бортуик, только он не любит об этом распространяться. Говорю вам, затащить его к доктору — это все равно, что засадить кошку в таз с водой. — Наверное, придется мне усыпить его наркозом, чтоб доставить в больницу, вот как. Хорошо еще, что все его зубы вырвали за раз. Дантист его сразу раскусил. В понедельник он и говорит мне, тихонечко так: «Намучились, пока притащили его сюда?» Умные люди, эти дантисты. Он такой человек, который внушает доверие. Я отвела его в сторонку и говорю: «Будь я на вашем месте, я бы все их повыдрала за один присест, коли вы уж за это взялись, потому что еще раз мне его ни за что затащить». Потом подумала про себя, да и говорю: «Можете выдрать заодно и те, что остались у меня, это его подбодрит». Он так удивленно посмотрел на меня, а потом глянул на Вилли, который сидел в зубоврачебном кресле, вцепившись мертвой хваткой в поручни, словно боялся, что кресло вот-вот опрокинется. Осмотрел мне рот и сказал, что он считает, что это неплохая идея. Вилли хотел, чтобы я осталась с ним в кабинете, и дантист разрешил мне остаться, чтоб его успокоить.

— А потом и вам вырвали. И никто не присутствовал, я полагаю.

— Ну, женщинам легче. Вилли приходил в себя.

— И помимо всего вы еще выводите его гулять, чтобы оторвать от телевизора, даже когда вы, наверное, просто валитесь с ног от работы.

— Он не может ходить один. Он даже на почту один не ходит, хотя выбегает, если я забуду, принести пива и курева. Он действительно счастлив только тогда, когда занят своим столярным делом.

— Он сделал мне прекрасную шкатулку для заколок.

— Я говорила ему, что как у холостого мужчины у вас нет заколок, но он заявил, что ее можно использовать для запонок. Он твердо решил сделать для вас что-то изящное, но его настоящее призвание — большие вещи. — Она широко повела в воздухе рукой, с тряпкой, которой она чистила серебро. — Изголовья кроватей, горки, бары, в таком роде. — Она опустила тряпку, обмакнула зубную щетку в блюдечко с порошком и принялась чистить вазу для цветов георгианских времен. — Должна признаться, я жду не дождусь того дня, когда снова стану пользоваться такой штукой. Зубной щеткой. — Дорис снова засмеялась, прикрыв рот рукой. Дантист сказал мне не смеяться, потому что морщины становятся заметнее. Заметны у меня морщины?

— Мне бы хотелось, чтобы вы не работали так много, — сказал м-р Бортуик. — Каждый четверг вся кватрира просто блестит.

— Вы самый аккуратный человек, какого я знаю. Здесь и делать нечего: почистить серебро, да бронзу, да прибрать постель. Извините, что я об этом говорю, но я знаю, когда здесь бывает ваша девушка. Она не знает, что бахрома на покрывале, которым покрыта постель, должна быть в ногах.

— Вы все-таки слишком много работаете, если посмотреть, сколько вы делаете, да еще ухаживаете за Вилли.

— По правде говоря, он сам не свой с тех пор, как у него началась эта кутерьма с зубами, а так обычно с ним мало хлопот.

— Но ведь вам обоим вырвали их в одно и то же время, и вы же не устраиваете никакого шума.

— Я даю ему прекрасное картофельное пюре и протертую кашу. Ничего такого, что нужно было б жевать. — Дорис подняла одну руку к лицу, другую — к своему только что сделанному перманенту, и застенчиво усмехнулась. — Вот мы говорили о морщинах. У него рот совсем ввалился.

— А у вас ничего такого не заметно. Особенно в этой новой шляпе.

— Знаете, м-р Бортуик, Вилли сказал мне: «Ради Бога, пойди и купи себе шляпу с вуалью, и сделай перманент, покуда Министерство здравоохранения раскачается. А я вижу, как у него вваливается рот, и беспокоюсь, что он никогда не встанет на место; но он не из тех, которые смотрятся в зеркало, так что он не волнуется.

— Вы не разрешите мне направить вас к моему зубному?

— Как, нас обоих? — у Дорис был испуганный вид — Только одно может сравниться с платным доктором, это — платный дантист. Не хотела б я, чтобы ваш дантист увидел меня в таком виде. И потом, деньги не растут на деревьях.

— Если бы вы не возражали, я бы записал это на свой счет.

— Это было бы неудобно.

— Вилли должен был бы зарабатывать, как и вы, Дорис. Ему следовало бы работать.

— Он увлекается телевизором. Я бужу его утром, даю ему хорошую чашечку чаю, и обычно он так и сидит в гостиной, пока я не вернусь с работы. Потом мы идем гулять. И еще у него столярное дело.

— Но вы ведь старше его.

— Да, зато ему приходится тут больше таскать. — Дорис похлопала себя по животу. — Он завидует моим брюшным мышцам. Говорит, что его испортились от чаю, который он дует весь день. Доктор сказал пить по чашке каждые два часа для промывания почек. — Ее руки невольно потянулись за спину и она выпрямилась, воображая, каково быть на месте Вилли.

— Дело не в почках, дело в вечном сидении перед телевизором. Так нельзя. Вы выполняете в день три работы, а потом еще должны водить его на прогулку, когда вернетесь, — сказал м-р Бортуик.

— Доктор сказал, что необходимость постоянного сидения вредит его здоровью.

— Он и не должен сидеть. А для вас вредно, столько ходить.

— У него все лицо ввалилось, — Дорис поднесла ко рту посудное полотенце и снова засмеялась. — Простите меня, но у людей такой смешной вид, когда отойдет заморозка. Похоже на велосипедную шину, из которой вышел весь воздух. К счастью, я сама себя не видала. Дантист сказал, лучше не смотреть.

— Не пора вам поставить новые протезы? Не сжимаются без них челюсти?

В следующий четверг она в семь утра позвонила м-ру Бортуику:

— Я очень прошу простить меня, но стряслась неприятность. Нет, не со мной, с Вилли. Но мы все же получили новые зубы. Нужно всегда уметь видеть приятное. Я зайду попозже, если смогу.

Вернувшись в тот вечер с биржи, м-р Бортуик застал Дорис, которая со слезами чистила серебро.

— Надеюсь, вы не удивляетесь, что видите меня, м-р Бортуик, сказала она.

— Что случилось?

— Чего и следовало ожидать. Не успели мы получить свои зубы, как Вилли должен был отправиться в больницу в срочном порядке. Рано, когда развозят молоко, явился человек на велосипеде. Мне приходило в голову, что, может, все, что Вилли толкует, как он не может пошевелиться, это — «психокологическое», ну, как это? Я хочу сказать, он все это воображает, потому что ему кажется, что у него не такие хорошие зубы, как у меня. Но срочный порядок есть срочный порядок, и человек на велосипеде приехал, с письмом, где все черным по белому. Там говорилось, опасность внутреннего кровоизлияния. «А я не пойду, — заявляет он. Вы же знаете, какой он насчет больницы. А нет ли у тебя, мать, пустой банки? — говорит. — Хорошей большой банки, потому что я купил полтора фунта отличных новеньких панельных гвоздичков и они все высыпаются из кулька и рассыпаются по всему сараю». Достала я ему его банку. Из-под огурцов. И он поплелся в сад, а к тому времени, как он вернулся, я уже сложила его чемодан и говорю: «Все готово». «Я не пойду, — сказал он; уселся перед теликом и принялся подгонять пазы, орудуя молотком и стамеской. Отличный был кусок дерева, хотя весь наш прекрасный, чистый ковер был засыпан стружками. «Все твои вещи собраны», — говорю я, мы отправляемся». «Мне нужно закончить мою работу, — говорит. — И потом, ты не почистила мои зубы».

— Вы еще, кроме всего прочего, и зубы за него чистите?

— Он говорит, чистка — это моя сильная сторона. Я чищу оба протеза. Я положила их на ночь в воду, а рано утром отдала ему, но его это не устраивало. Он сказал, что не пойдет в больницу, пока у него зубы забиты остатками завтрака: Я только что их вычистила, но по части этикета он ужасно строгий. Так или иначе, я ему говорю, что, раз он идет в больницу, он и не получит никакого завтрака. Там не любят, когда больные являются с полным желудком.

— Вы целый день убираете, а потом еще должны чистить двое протезов?

— Проблема была в том, как сдвинуть его с места. Во всяком случае я снова почистила его зубы и свои тоже, на счастье, — и мы прибыли в больницу. Из-за опасности кровоизлияния я несла его чемодан, и говорю: «Он явился в срочном порядке». В регистратуре уставились на него, а я принесла ему воды. А леди-регистратор говорит: «Вы не получили нашей телеграммы, где говорилось, что в анализах вышла ошибка? Мы боялись, говорит она, что, может, и не получили, и послали письмо с подтверждением». — Вилли побледнел как простыня, и сказал очень быстро и решительно, точно снова вернулся в армию: «Никаких телеграмм и никакого письма не получали». А потом быстро говорит мне: «Пойдем-ка, лучше отсюда». А леди, она не знает, как трудно его туда притащить, говорит, что это совсем неплохо, потому что у них забастовка в палате и все санитары ушли. Вилли всего скрючило. «У него боли?» — спросила леди. — Мы вызовем одного из дежурных». Мы все ждали и ждали, и Вилли никак не соглашался, чтоб его осматривали без меня. Он сказал, уж если на то пошло, я его жена. Так вот один милый молодой человек, очень опрятный, только, я бы сказала, очень измученный, долго стучал Вилли по пояснице, а Вилли вопил и говорил, что у него и с зубами хлопот не оберешься, только почек ему еще не хватало, а доктор сказал, что, по его мнению, может, это просто напряжение, и Вилли его ударил. Тогда этот милый молодой человек проводил нас оттуда, а Вилли извинился, и когда мы ехали в автобусе домой, мы толковали с ним насчет того, как быть с его банками для гвоздей. Он говорил, что ему не хватает банок и все это прекрасно, но профессионально работать невозможно, если у тебя нет таких банок, каких тебе нужно, и столько, сколько нужно.

Когда Дорис вернулась домой с работы, ни письмо, ни телеграмма еще не приходили. Зато явился полицейский на велосипеде. Он снял перчатки и стоял в гостиной в резиновом макинтоше — голос у него звучал встревоженно.

— Вам в нем не жарко? Может, стаканчик пива? — спросила Дорис.

— Вашего мужа вызывают в больницу, — сказал полицейский.

— Мы только что оттуда, — твердо сказал Вилли.

— Они пытались дозвониться после того, как вы ушли, — сказал полицейский, — набросив достаточно времени на дорогу, но говорят, наверно ваш телефон не работает. Они сказали, что сообщат об этом.

— Как они узнали номер? — спросил Вилли. — Я не пойду.

— В больнице сказали, что это срочно; просили расписаться.

— Это не может быть срочно, — сказала Дорис со слезами, наливая из бутылки пиво для полицейского. — В бланке сказано — в пятидневный срок.

— Срочные дела делаются медленно. Благодарю, но на работе я не пью, — сказал полицейский.

— Какая это работа, — сказал Вилли. — Так, увеселительная прогулка, покуда тебя самого не прихватит. Вот моя жена понимает. Говорят, срочно! Пять дней!

— Далеко не увеселительная прогулка под таким дождем, — сказал полицейский.

— Да, пожалуй, — сказал Вилли.

— Вы насквозь промокли. Если так ходить на пустой желудок, того и гляди помрешь, — сказала Дорис полицейскому — тот взял кусок пирога с тмином. Потом он удалился, заполучив, вместо Вилли, подпись Дорис. Вилли попытался уйти от беды, отправившись в Паб, и, вернувшись, с торжеством объявил Дорис, что нет ничего удивительного в том, что они не получили телеграммы, потому что сам он видел, как разносчик телеграмм сжигал на заднем дворе кипы желтых телеграфных бланков. «Чтоб согреться, — сказал он», — пояснил Вилли.

— Только что звонили по телефону из больницы, чтобы подтвердить, — сказала Дорис.

— А зачем ты подошла к телефону?

— Потому что могло быть что-нибудь важное. Так и вышло.

— Опять срочно, я полагаю, — в испуге яростно проговорил Вилли.

— Они узнали, что наш телефон работает. Они и так сердились, что полицейскому пришлось зря ездить. Я им сказала, что это не может быть так уж срочно, если тебе нужно явиться к ним через пять дней, а доктор рассмеялся и сказал, чтобы ты попробовал прикладывать теплое. Сегодня будешь спать внизу, в тепле.

— Это почки. Ничего нового они не смогут сказать про мои почки. Как они у меня разладились на войне, так и тянется.

— Я бы сказала, это от работы на холоде, там у бункера, — сказала Дорис.

— Клевещешь на мой бункер.

— Да я не про твой бункер. Я про маленький, который они нам предоставили во время войны. Будешь спать на диване, с хорошенькой грелочкой.

— А ты где ляжешь?

— Я буду спать в твоем телевизионном кресле. Если я крепко засну, я сверху тебя не услышу.

— Кресло для сна не годится.

— Я возьму одеяла, на которых глажу, будет вполне удобно. Я могу принести их из шкафа, где они проветриваются.

Несколько часов спустя, и за два часа до того, как ей идти на работу, он со вздохом проснулся. Через минуту она стояла, наклонившись над ним со стаканом теплой воды и таблеткой аспирина. Потом она позвонила в больницу, водя пальцами по резной коробочке для лекарств, которую смастерил для нее Вилли, хотя принимать таблетки она не особенно любила. «Подойдет для твоих шляпных булавок», — сказал он. Смешно, за все эти годы совместной жизни он не заметил, что она не носит шляпных булавок.

— Доктор, он стонет, и, кажется, тепло не очень ему помогает.

— Вы ему дали грелку? — спросил сотрудник больницы, усталый как собака.

— Я сейчас сменю воду. Господи, сколько же вы работаете, — сказала Дорис в трубку.

— Каждые два часа можете давать ему чашку чая.

— Беда в том, что мне скоро идти на работу.

— А он сам не может это сделать?

— Он мало движется в мое отсутствие.

— А что он любит?

— Телевизор.

— Что еще?

— Мне кажется, ему довольно-таки нравится, когда я возвращаюсь домой.

— Сколько часов в день вы работаете?

— Девять — десять, да еще автобус.

— Ему надо больше двигаться, больше бывать на улице. Иначе его почки откажут.

Она принялась нажимать на петлю виллиной коробочки, пытаясь открыть ее и вдруг проговорила:

— Ох, простите, доктор. Я сломала его петлю.

— Что?

— Его петлю. Он очень хороший столяр, но он не любит торопиться. Лучше я побегу и отнесу коробочку в мастерскую за углом, пока он не заметил.

— Скажите ему, чтобы явился ко мне на прием.

— Он не пойдет, доктор. Вчера, когда они все перепутали насчет его приема у врача, он взял такси от автобусной остановки до дому. Я не помню, чтоб он когда-нибудь ездил на такси.

— Говорите, тепло не помогает.

— Зря он не канючит доктор. Я знаю. Ему действительно худо.

— Если тепло не помогает, попробуйте лед.

Немного погодя в дверь постучал второй полицейский. Дорис пошла открывать. Вилли встал и выглянул за тюлевую занавеску.

— Не впускай, — сказал он, но было уже слишком поздно.

— Не хотите чашечку чаю? — предложила Дорис в холле. Вилли попытался преградить путь в гостиную. Дорис вошла, с силой толкнув дверь, на которую он навалился.

— Он явился насчет моих почек.

— Нет, не их. У тебя просто была ужасная простуда.

— Говорю тебе, это из больницы.

— Впусти его.

Молоденький полицейский стоял и крутил в руках свою каску.

— Мы ведем непрерывное расследование по поводу пропажи двухсот пятидесяти писем, таинственно исчезнувших в вашем квартале, — сказал он.

— Ничего из того, что предназначалось нам, не пропало, — сказал Вилли.

— Было письмо из больницы. Мы его так и не получили, — сказала Дорис. — Они говорили, что отправили.

— Ага, — сказал полицейский.

Вилли отправился в кухню. Следом отправилась Дорис.

— Он только выполняет свою работу, — сказала она.

— Сначала телеграммы, теперь письма. А если б у меня был аппендицит?

— Мне б не удалось тебя туда довезти.

— А если б у меня были жуткие боли?

Дорис снова пошла в гостиную; через пять минут, когда полицейский ушел, она снова вернулась к Вилли. Села на кухонный стол.

— Я собираюсь начать пораньше, — сказал Вилли, изобразив спешку. — Расселась тут, поосторожней с ручной дрелью. — Знаешь, на следующий день после того, как я видел, как разносчик сжигал телеграммы, я выходил за куревом и наскочил на почтальона, который жег свою сумку, грея руки над печкой для сжигания мусора: он сказал — потому, что не чувствует расположения к доставке. Ленивый, вот и все. И к тому же немолодой. Моего возраста. Дорис, ты слишком много работаешь. Я вот подумал. Это неправильно; ты целый день работаешь за всех этих молодых, а я смотрю телевизор.

— Ты столярничаешь. Интересно, что было в том письме. Конечно, все больницы теперь «психокологические».

— Что им остается, когда люди, на работе, начинают жечь письма и телеграммы, в которых, может, есть что-то срочное.

В тот вечер, когда Вилли сидел перед телевизором, хрипя от боли, пока его любимая коммерческая станция заканчивала свою передачу, Дорис набила грелку снегом, который намерз в верхней части старенького холодильника, казалось, постоянно нуждавшегося в размораживании.

— А это что? — спросил Вилли, когда она протянула ему грелку. — Она холодная.

— Доктор сказал, что если тепло не помогает, попробовать лед.

Вилли запустил грелку в кухонную дверь и предложил ей посмотреть с ним позднюю передачу Би-би-си по искусству, надеясь угодить ее вкусу, который, как он втайне считал, был лучше, чем у него.

— Про итальянское кино, — сказал он. — Тебе ведь понравились «Три монетки в фонтане».

Penelope Gilliatt,1977.

Журнал «Англия» — 1979 — № 4(72)

Content

Пенелопи Гиллиатт
Отличный кусок дерева